В ЦЕЛЯХ ОЗНАКОМЛЕНИЯ! ПЕРЕВОД СДЕЛАН НЕ В КОММЕРЧЕСКИХ ЦЕЛЯХ! НЕ ДЛЯ ПРОДАЖИ!

В этом варианте книги не добавлены картинки, сгенерированные нейросетью, но есть второй вариант книги — с картинками.

Книга 18+

Автор: Элизабет Штольц

Книга: Проклятие Любви

Серия: Трилогия Шэдоуборн (книга 1)

Перевод и редакция: ПЕРЕВОД lenam.books (https://t.me/translationlenambooks)

— Я расстаюсь с тобой, Шей.

Предательство Эрика повисает в затхлом воздухе булочной, словно неожиданная ложка корицы, и я чихаю так сильно, что сотрясается все тело.

Восхитительно, Шэдоу. Еще бы не переигрывать.

Я шарю в поисках салфетки в своей кожаной сумке, а Эрик пьет меня взглядом своих желто-зеленых глаз, и я чувствую себя графином с вином, выжатым прямиком из виноградников его напыщенного отца. Совершенно не похоже, что он хочет со мной расстаться. Напротив, его взгляд словно масляная кисть, скользящая по моей коже. Раньше я нежилась в этой его ласке, будто в лучах солнца с зазубренными краями, позволяя им окутывать меня шелковистым теплом, пока я не наполнялась светом. По сути, Эрик был моим кислородом, моей спасительной нитью. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

— Шей, ты в порядке? — Эрик мягко склоняет голову набок. Не дождавшись ответа, он перегибается через шаткий столик и переплетает свои пальцы с моими. Меня не ускользает, что для человека, который меня бросает, его хватка до оскорбительного крепкая.

— Шей? — повторяет он. На этот раз его голос звучит где-то далеко, будто улетел над безбрежным морем. — Ты вообще слушаешь? Мой мир расплывается. Глаза горят. Копна золотистых волос Эрика и веснушки, усыпавшие его лицо, начинают исчезать из моего поля зрения.

— Я в порядке. — Боже ты мой, как же я хочу, чтобы в ушах перестало звенеть. Я выдергиваю руки из его влажной хватки и шевелю пальцами, пытаясь вернуть кровообращение. — Должно быть, я ослышалась, — выдавливаю из себя. — Потому что мне послышалось, будто ты сказал, что расстаешься со мной. А это не имеет никакого смысла…

Эрик перегибается через стол, доверяя этому шаткому куску рассохшегося дуба куда больше, чем тот заслуживает. Он открывает рот, но затем запинается, прикусывая нижнюю губу. Морщинки вокруг его глаз начинают разглаживаться, будто он перебирает в памяти далекое воспоминание. Возможно, одно из моих любимых: как мы устроили пикник под звездами в Теневом Лесу, а стайка спрайтов пришла украсть наш сыр. Он прогнал их кривой веткой, а потом мы смеялись до самого заката. В тот момент я почти поверила, что мы — возлюбленные, которым суждено быть вместе. Но правда была далека от этого.

Вспышка тьмы возвращает Эрика к реальности.

— Я расстаюсь с тобой. У меня нет выбора, — говорит он.

— Я не понимаю. Сегодня утром ты казался вполне довольным.

Пока я бормочу эти слова, я замечаю отражение своих вороновых волос в пустой серебряной тарелке — они спадают на спину спутанными локонами. Шикарные волосы, которые я, предположительно, унаследовала от матери, если бы когда-нибудь ее знала. И это возвращает меня к тому, почему я не могу потерять Эрика. Без него я остаюсь одна на этом огромном континенте, а быть одной — очень опасное положение. Особенно учитывая мое затруднительное положение. Почему мне кажется, что горло внезапно сдавливает?

Эрик роется в кожаном саквояже. С торжественным видом он извлекает лист плотного бледного пергамента с золотой восковой печатью в форме двух половинок одного сердца. Это письмо, подписанное и скрепленное печатью самой королевы Авроры, Богини Любви.

— Ты видела это? — спрашивает мой мучительно красивый, зеленоглазый, бывший парень.

— Конечно, видела. — Ложь. Понятия не имею, что написано в этом пергаменте, но мое самолюбие слишком уязвлено, чтобы признаться. Это действительно полностью моя вина. Плывя по течению любви Эрика, я заглушала боль дорогими бокалами шампанского и носила шелковые платья, которым самое место на чужом теле — на чьем-то гораздо более достойном. Выходит, я действительно заслужила эту участь.

— Тогда ты должна понять, почему у меня нет выбора, — говорит Эрик, его глаза встречаются с моими в тревожном танце, пока он разглаживает складки на пергаменте, выглядя так, будто хочет прыгнуть внутрь страницы, чтобы избавиться от этой ситуации. — Раз Богиня Любви постановила, что все старше восемнадцати должны пожениться к концу этой недели, выходит, я обязан взять в жены… — Его голос срывается на октаву выше, словно его ударили промеж ног. — И мой отец запретил мне жениться на тебе.

Его слова такие тяжелые, такие грузные, что на их фоне даже насыщенные бархатистые кексы в стеклянной витрине булочной кажутся легкими. Конечно, он женится на ком-то еще. Брак со мной был бы полнейшим идиотизмом. Женщина без магии, без наследства, без семьи, без приданого — разве что с язвительным характером и капелькой безумия, — выходит замуж за их единственного сына? Это было бы святотатством. Более того, если подумать, я удивлена, что наши отношения вообще продлились так долго.

— Секунду. — Должно быть, я действительно слушала недостаточно внимательно. — Богиня Любви постановила что? — Я выхватываю у него из рук пергамент, тот самый, на котором красивым каллиграфическим почерком выведена моя судьба. Прочитав, я рву его в клочья. Но даже после того, как он уничтожен, слова выжигаются в моей памяти.

Письмо от Ее Величества, Богини Любви:

Всем негодяям и язычникам, в том числе тем, кто меня сильно раздражает, и редким счастливчикам, находящимся в моей милости. Сим днем повелеваю всем смертным старше восемнадцати лет объединиться в священном браке к концу недели. Те, кто не внемлет моему божественному указу, будут обвинены в измене и лишены головы. Пусть любовь и удача, коими я пропитала сей мир, направляют ваши непостоянные сердца, ныне и во веки веков. Счастливой свадьбы!

— Ты добьешься того, что тебя убьют. — Эрик не мигая смотрит на мою кучку самодельного конфетти, мускул на его точеной челюсти подергивается. — Слово королевы — закон, и этот закон нельзя презирать или разрывать на куски. Тысячи людей гниют за решеткой за гораздо меньшие проступки, чем то, что ты только что совершила. — Пока его голос стихает до шепота, я оглядываю булочную, чтобы убедиться, что никто не подслушивает наш разговор.

Мы совершенно одни, если не считать столик пожилых дам в углу комнаты, хихикающих над содержимым книги, которая выглядит умопомрачительно, судя по иллюстрации целующейся пары на обложке. Они делят между собой персиковый кобблер¹ и запрокидывают головы в беззаботном смехе, вызывая в моем сердце зависть. Я бы без колебаний обменяла Эрика на пару подруг.

— Словно мне есть ради чего жить, — замечаю я, чувствуя, как соль сыплется на разверстые раны моего сердца. — Если честно, я бы предпочла, чтобы боги оставались на небесах, где им и место.

Мои слова — измена. Я знаю это, и Эрик тоже знает, поэтому убирает влажные руки на колени, чтобы они ненароком не зажали мне рот.

Но вместо того чтобы извиниться за то, что своим языком подвергаю его опасности, я хватаю забытую лепешку с его тарелки и вгрызаюсь в нее, прежде чем он успевает возразить.

— Должна признаться, я удивлена, — цежу сквозь жвачку. — Я никогда не думала, что ты вышвырнешь меня на улицу, как никчемную шлюху…

Он молча смотрит на меня, явно ошарашенный моей внезапной резкостью. Хотя я с трудом понимаю, чему тут удивляться. Ему уже пора было привыкнуть.

— Я любил тебя, Шей. Я все еще люблю тебя… — говорит он.

Я облизываю пальцы, наслаждаясь вновь обретенной апатичной пустотой своего сердца.

— Любовь не меняет того факта, что ты выйдешь из этой булочной с высоко поднятой головой, при своей магии, при своих деньгах и незапятнанным статусом. Тогда как я уйду отсюда с пустыми руками. — И нищей. Я делаю еще один укус его нежного лакомства со сливочной начинкой и наблюдаю, как по его щекам текут слезы.

Приятно.

— Все должно было быть иначе. Мой отец уже приказал слугам упаковать твои вещи из поместья, — говорит он. Его глаза блестят, как влажные шарики, что довольно мило. Но слезы не спасут меня от жизни в вынужденной нищете.

— Конечно, приказал. — Я издаю пустой смех из глубин горла и дожевываю остатки лепешки. — У тебя никогда не хватало смелости перечить ему. — Я вытираю перепачканный рот рукавом, затем тяжело вздыхаю и принимаю новую реальность. Которая, если честно, выглядит довольно мрачно.

— Шей, не надо так. Мой отец просто делает то, что считает лучшим для меня. — Эрик садится прямее. — Если это может тебя утешить, знай: я буду думать о тебе каждый день. От одной мысли о том, как я буду по тебе скучать, сердце уходит в пятки. Я ненавижу мысль о женитьбе на другой, но отец довольно уверен, что моя помолвка сильно порадует богов. Видимо, она — Флаво-кузнец. — Когда его последние слова раздаются над столом, мне кажется, что меня ударили по лицу. Флаво-Кузнец, из всех возможных вариантов. Человек, который доводит еду до буквального… гребаного… совершенства. Человек с меткой в виде ложки, маленькой золотой татуировкой на запястье, которая позволяет им использовать магию, как и всем остальным в этом проклятом месте. Всем, кроме меня.

Эрик опускает плечи, будто сбрасывает весь груз моих секретов на пол. И учитывая, как я обвила щупальцами его сердце и вцепилась в него, словно пиявка, делая все возможное, чтобы заставить его влюбиться в меня, он, должно быть, чувствует огромное облегчение.

Спору нет, я делала то, что было необходимо для выживания, точно так же, как богатые родители Эрика делали все возможное, чтобы раскрыть мои секреты. Но я была слишком умна, чтобы попасться, а они были слишком благочестивы, чтобы меня поймать. А Эрик… что ж, он не смел открыть рот, чтобы выдать меня, — разве что для греховных дел этим ртом.

Мне следовало бы быть благодарной, что он так долго хранил мой секрет. Семь лет, если быть точной. Семь долгих лет, проведенных в безопасной сети его привилегий, — и вот моя сеть безопасности исчезла.

Я заставляю себя улыбнуться, обнажая зубы, хотя внутри все переворачивается.

— Уверена, она очень красивая. Наслаждайся своей новой жизнью, — говорю я, покачиваясь, когда встаю, пьяная от сожаления и пустых обещаний. Мой стул скрежещет по полу, и Эрик встает рядом со мной.

— Что ты теперь будешь делать? — между его бровей залегает складка беспокойства.

— Какое тебе дело? Я больше не твоя девушка, помнишь?

— Мне есть дело, потому что я люблю тебя, Шей. Я всегда буду любить тебя. Ты самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал.

— О да, конечно. Возможно, стоит рассказать это своей новой жене. — Я перекидываю свою кожаную сумку через плечо и начинаю обходить столики, направляясь к двери.

— Мадам? — Владелец булочной заслоняет меня своим огромным телом. Его непомерно большая рука сжимает мою в завуалированной угрозе, как раз в тот момент, когда столик матрон в шелковых и шифоновых платьях поворачивается, чтобы уставиться на нас. Ну что же, мои планы подружиться с ними провалились.

До этого момента я ожидала, что Эрик оплатит счет. Но сейчас? По моему горлу поднимается пустота, похожая на огромный каньон, который вот-вот проглотит меня целиком.

Хозяин магазина протягивает руку, и между его бровей залегает постоянная складка.

— Это будет одна унция Виталис. Как вы желаете оплатить? — спрашивает он. К сожалению, он ужасно состарится, если будет продолжать хмуриться. — У вас есть пузырек с магией, или мне принести Иглу?

Я смотрю на него в немом ошеломлении целую минуту. О боги, как я вообще смогу позволить себе поесть?

— За мой счет. — Эрик хватает меня за локоть и сжимает. Рефлекторно я оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с целой россыпью веснушек. У наших будущих детей могли бы быть точно такие же веснушки на щеках, возможно, расположенные иначе, у каждого свое созвездие чуда. Но увы, теперь я никогда этого не узнаю, потому что их не будет.

Хозяин булочной оглядывает Эрика, и недовольство в его диком взгляде постепенно сменяется подобострастным поклоном.

— Лорд Грейвс! — лепечет он, разбрызгивая слюну во все стороны. — Мои извинения. Я вас не узнал. Осмелюсь заметить, вы выросли! Вы уже на голову выше своего отца.

Эрик хлопает растерянного хозяина по плечу и разражается звучным смехом.

— Я виноват, что редко захожу в ваше прекрасное заведение, Лео. А теперь, если вы извинитесь перед моей леди, мы будем квиты.

Лео поворачивается ко мне и отвешивает такой низкий поклон, что я боюсь, как бы у него не сломалась спина от тяжести вины.

— Приношу свои извинения, леди Грейвс, за то, что принял вас за простолюдинку. Больше этого не повторится.

Простолюдинка. Мои легкие внезапно становятся невесомыми, словно заключенными в перья вместо ребер. Я прокручиваю его слова в голове трижды. Вверх. Вниз. Наискосок. Леди Грейвс. Имя, которым мне никогда не обладать, имя, которое скоро присвоит себе другая женщина.

— Ничего страшного. — Я складываю руки перед юбкой, стараясь сохранить самообладание. К счастью для меня, семь лет, проведенных под крылом Эрика, научили меня искусно притворяться любезной. — Все мы ошибаемся.

Лео, все еще краснея, с облегчением кивает. Затем он распахивает дверь и желает нам доброго пути в прохладный вечер, где меня внезапно сбивает с ног душераздирающее осознание. Отныне мне придется платить за все. В отличие от лордов и леди королевства, освобожденных от таких мелочей, как обмен каплями магии крови на тающие во рту пирожные, мне придется истекать кровью до последней капли, чтобы выжить.

Когда-то человек мог упасть на колени и молиться богам о чуде. Но теперь чудеса приходят только к тем, кто проливает свою кровь в местных Хранилищах Виталиса, зарабатывая такие титулы, как лорд и леди, герцог и герцогиня, — прозвища, заставляющие относиться к ним как к ложным богам, только потому что их кровь более густая и живая, чем у всех остальных.

Но не такой вязкой, как у богов. Ни у кого нет столько кровной магии, сколько у богов.

Прохладный поток послеполуденного воздуха ничуть не унимает тошноту, бурлящую внутри меня. Он проникает в сухожилия, заставляя их ныть от ледяного ветра, и мурашки бегут по коже. Ветер воет в ушах, пока я представляю свою одежду, разбросанную по двору Эрика в мешках, словно осенние листья в сезон сбора урожая. Я вижу норковую шубу, которую он купил мне на рынке прошлой зимой. Вижу платье с бирюзовым бисером, привезенное из Эйрроры после деловой поездки, слишком колючее на мой вкус. Я думаю о всех своих блузах с длинными рукавами, которыми я так часто скрываю Кровное Заклинание. Вещи, с которыми я точно не могу расстаться.

— Что ты собираешься делать с.… — дыхание Эрика тяжело, когда он догоняет меня.

— С чем, Эрик? — Я разворачиваюсь. — С жилищными условиями? Полагаю, мне придется вырыть яму и умереть в ней.

Он хватает меня за талию, и движения его продиктованы откровенной наглостью.

— Ты знала, что когда ты упрямишься, твои глаза становятся цвета хмурого неба?

— Сделай одолжение, перестань заботиться. — Я сжимаю кулаки, отталкиваю его и ускоряю шаг. Правда в том, что у меня нет плана, кроме как найти теплое место. Но где и на какие деньги? Все что-то стоит. Унция Виталиса — прямо из вен. Флакон Виталиса — на сей раз из костного мозга. Этот мир высосал бы меня досуха, если бы у меня вообще была хоть капля магии крови, чтобы ему предложить.

— А что насчет… — Эрик забегает вперед и упирается ногами в брусчатку, заставляя меня остановиться на полушаге. Я чуть не влетаю ему в грудь. — Ну, ты знаешь, — выдыхает он, осекаясь.

Я поднимаю бровь.

— Что я делаю со своей жизнью отныне, тебя не касается. А теперь, если позволишь, я пойду.

— Подожди. — Он проводит рукой по растрепанным волосам. Затем роется в кожаном саквояже и достает крошечный флакончик размером с мой мизинец, наполненный золотистой жидкостью, и вкладывает его в мою раскрытую ладонь. — Я не могу отпустить тебя, не зная, что ты справишься. Ты была для меня всем. Если бы не Богиня Любви, если бы не мой отец, я бы встал на одно колено и…

Эрик продолжает болтать о том, что могло бы быть, но я не слушаю. Мне наплевать на его грызущее сожаление и всепоглощающее отчаяние, пока я жадно запихиваю маленький флакончик в сумку, слюнявясь от его красоты. Этой магии крови хватит, чтобы заплатить за ужин и несколько ночей в гостинице. Этого хватит, чтобы продержаться до…

До чего?

— Уйди с дороги. — Я плечом отталкиваю его, оставляя заикаться у меня за спиной.

— Никому не рассказывай о призраках! — кричит он мне в спину.

— Никому не рассказывать, что я вижу свою мертвую сестру, а не то сожгут меня как ведьму, которой я и являюсь. Поняла. Спасибо за совет! — выкрикиваю я в ответ, и сарказм капает с моего языка, словно яд. Я закатываю глаза и сворачиваю налево на развилке, стараясь оказаться как можно дальше от него, в основном из страха, что я расплавлюсь в лужицу и утеку в городскую ливневку, если проведу с ним еще секунду.

Он действительно был для меня всем. И теперь он ушел. Как и моя сестра.

Я врезаюсь в парад. Еще вчера этот квартал был бесцветной грудой домов, похожих на коробки для спичек, с железными перилами на балконах и дверями, вырезанными из призрачного дерева. Разительный контраст с роскошными особняками и вопиющими поместьями, принадлежащими почтенным лордам и леди Виндспайра и его окрестностей. Этот квартал принадлежит простым смертным. Простолюдинам. Тем, кто вынужден работать на скудных работах, чтобы сводить концы с концами. Тем, у кого нет излишков магии крови, чтобы жертвовать богам. Те из них, кому повезло, находят работу в шахтах, добывая кровавое железо от зари до заката, покрываясь сажей и ржавчиной, пока солнце едва ли узнает их. Другие находят надежную работу, куя мечи из кровавого железа для Бога Войны, который, как говорят, платит в четыре раза больше дневной нормы Виталиса за один меч.

Сегодня квартал сияет знаменами из тончайшего шелка с бело-золотым флагом королевы и ее Армии Божеств — две половинки разбитого сердца. Надо мной гирлянды из лепестков роз вплетаются в балконы и высокие деревья, покрывая все блестками, которые сыплются вниз дождевыми струями. Парадные платформы скрипят и гудят вдоль улиц, словно отряд древних деревьев, и на них стоят странные люди в еще более странных звериных маскарадных костюмах. Неожиданное перевозбуждение почти заглушает мою сердечную боль.

Почти, но не до конца.

Я огибаю целующуюся парочку, ныряю под лотком торговца с жареным миндалем и затем резко останавливаюсь в конце квартала, где слово «королева» порхает в толпе быстрее, чем рой светлячков вокруг фонарного столба. Вокруг меня раздаются вздохи, когда море пальцев указывает на проезжающую платформу в форме небесной звезды, украшенную невероятным количеством бриллиантов.

Облаченная в турмалиновое платье, с кожей светлее снежного поля, Богиня Любви сияет, как первый зимний иней. Она машет своим зрителям с выдержкой обученной принцессы, ее корона сверкает в лучах заходящего солнца, и острые края выглядят достаточно опасными, чтобы пронзить кого-нибудь. Пухлые губы складываются в жемчужную улыбку, которая не достигает ее золотисто-крапчатых глаз, давая мне понять, что она предпочла бы быть где угодно, только не здесь. Что ж, если так, возможно, ей стоит вернуться в облака. Боги знают, что она достаточно бледна, чтобы слиться с ними.

— Королева, это действительно она! — кричит кто-то.

— Скорее старая плесневелая ведьма. — Я шепчу свое изменническое ругательство про себя, вспоминая всеобъемлющий брачный указ королевы — ту самую причину, по которой Эрик бросил меня, оставив на произвол судьбы.

— Я так понимаю, вы не впечатлены? — Голос незнакомца окутывает меня, словно плащ-невидимка, заставляя резко обернуться и заметить мужчину, скрывающегося в тени. Моя кровь мгновенно стынет в жилах.

— Мне не нравится, когда меня подслушивают, — говорю я.

— Я не мог не подслушать. У вас слишком громкий рот. — Незнакомец обнажает кинжал из-под плаща и рассеянно крутит его рукоять между пальцев. Лезвие сверкает в мерцающем солнечном свете, открывая пятна запекшейся крови на зазубренном крае. Судя по его внешнему виду и тому, как уверенно он орудует этим оружием, я предполагаю, что тот, чья это была кровь, уже давно мертв.

— Возможно, — выдавливаю я. — Но мой рот вряд ли больше, чем твое раздутое эго.

— Раздутое эго? — Его губы изгибаются в улыбке, когда он выходит из тени. Его тело возвышается надо мной, плечи широкие и рельефные. Его темная одежда, кажется, отражает свет, а не поглощает его, весь его ансамбль в унисон с его ультра-темными волосами, которые вьются вокруг его бородатой челюсти великолепными волнами. Он — ходячая тень, очень красивая ходячая тень. Но люди одеваются так только тогда, когда им есть что скрывать, например, наемники, которые контрабандой провозят запрещенные товары и продают их на черном рынке по самой высокой цене. — Это не то, что мне говорили прошлой ночью, — вспоминает он с удовольствием, снимая капюшон.

Внезапно меня пронзает мимолетный образ, вонзающийся мне в ребра. Это видение того, как он подхватывает меня на руки под ливнем грозы. Ощущение его голой кожи, прижатой к моей, когда он вносит меня в пещеру, украшенную мерцающими огнями, где он согревает мое замерзшее тело о свою массивную, мрачную, обнаженную фигуру. Я отгоняю навязчивую мысль.

Я что, теряю свой чертов, долбаный рассудок?

— Тогда она, должно быть, солгала, чтобы добраться до ваших кошельков, — цежу я, бросив взгляд на его сапоги из очень дорогой, очень запретной кожи. Я представляю, что он из тех опасных мужчин, которые носят флаконы магии крови так же небрежно, как дышат, заменяя их, когда требуется свежая партия. Не из своих вен, а из вен своих жертв.

Кто он вообще такой?

Кроме того, что он явно кто-то важный.

Он фыркает, смеясь надо мной.

— Забавно, учитывая, что я не заметил, чтобы она заглядывалась на мои кошельки. Казалось, ее гораздо больше интересовали другие… ценности.

Я скрещиваю руки на груди, прежде чем его дерзкие глаза успеют отправиться в рискованное путешествие на юг.

— Вы всегда так разговариваете с женщинами? — спрашиваю я.

Он склоняет голову, словно искренне размышляя над этим.

— Я вообще обычно не разговариваю с женщинами, — наконец отвечает он.

— Отлично, — цежу я. — Так и не начинайте, ради всех нас. — С этими словами я резко отворачиваюсь обратно к параду, молясь, чтобы яркий водоворот красок и звуков омыл меня, словно ливень, избавив от его присутствия. Боги, как же он раздражает.

— Вы уже выбрали себе мужа? — спрашивает он, пока мимо проходит стайка женщин. Они делят между собой пакет карамели и смеются до хрипоты. Мое сердце сжимается при виде них.

Подруги… я бы хотела иметь подруг.

— Простите? — Я разворачиваюсь обратно, когда женщины скрываются из зоны слышимости, награждая мужчину диким взглядом, который, я молюсь, вырвет ему сердце. Но вместо этого он подбрасывает кинжал в воздух и ловит его с легкостью, словно спрашивает о моем любимом цвете… или времени года.

Ответами были бы черный и весна.

Его выражение меняется с осознанием.

— Подождите. Вы не собираетесь следовать брачному указу, установленному Богиней Любви? — Он указывает на меня тупым острием кинжала, его глаза полны веселья. — Я знал, что вы мне нравитесь.

Я не удостаиваю его ответом, в основном потому, что слишком отвлечена двумя светящимися сферами золотого света, смотрящими на меня с его захватывающего полотна тьмы. Эти янтарные омуты пьют меня, пока он шагает ко мне, тянется к моему предплечью и отдергивает мой рукав. Долгую, мучительно неподвижную секунду он смотрит на воронью метку, вписанную в мою кожу. Затем он приподнимает мой подбородок ладонью, направляя мой взгляд обратно навстречу его взгляду. Когда мир отпадает, и шум парада затихает, все веселье исчезает с его лица быстрее, чем умирающая звезда.

— Никогда не показывайте эту метку никому. Вы меня поняли? — шепчет он.

Ярость бурлит во мне, как шторм, рвущийся на свободу.

Большинство меток — смелые, яркие, золотые и красивые, как у Богини Любви. Это благословения богов, высеченные на предплечьях благословенных младенцев в момент их первого вздоха. Точка входа в тело, где магия просачивается в вены, становясь единым целым с кровью, пока смертный не умрет от старости или пока не истечет кровью перед Хранилищами Виталис от слишком большого количества донаций крови.

Что наступит раньше, в общем-то.

Моя метка — это дефект. Тот, что пнул меня под зад в утро моего восемнадцатилетия, изгнав из тенистого убежища, которое я когда-то называла домом, на улицы, где я должна была выживать сама, имея при себе лишь флягу мутной воды и маленький мешок заплесневелого хлеба. Тот приют был моим убежищем.

Пока не перестал им быть.

Где-то в промежутке этой временной линии прячется романтическая история о том, как я умело обвела Эрика вокруг пальца, заставив его влюбиться в меня по уши, несмотря на то, что я безмагическое чудовище. Но сейчас? Ну, он бесполезен, как гноящаяся рана, которая отказывается заживать… как и моя метка.

— Отпустите меня, — рычу я незнакомцу.

— Ваше желание для меня — закон, — с легкостью отвечает он, но его острый взгляд остается прикованным к моей руке еще долго после того, как он разжимает хватку. Я может и полностью одета, но чувствую себя голой, уязвимой, разоблаченной. Как он узнал, что скрывается под моим рукавом?

— Кто вы? — говорю я, пытаясь не дать голосу дрожать. — Кроме того, кто считает, что манипулировать рукавами незнакомок, чтобы заглянуть на их Кровное Заклинание, — абсолютно приемлемое поведение?

Он чуть не смеется до хрипоты.

Я встряхиваю руку и поправляю рукав, и в животе закипает тепло. Отвращение. Вот что я чувствую, безусловно. Этот человек вызывает у меня отвращение.

— Не беспокойтесь обо мне, — говорит он, склоняя голову с почтением. — У вас есть дела и поважнее. Например, брачный указ королевы. Надеюсь, вы знаете, что заслуживаете гораздо большего, чем то, что могут предложить мужчины этого мира.

Его голос проникает в мои разбитые осколки, пока я пытаюсь, и безнадежно проваливаюсь, игнорировать очевидное напоминание о предательстве Эрика. У меня уже был бы муж, если бы мой парень семи лет не бросил меня только что.

— Я скорее привяжу себе к сапогам якоря и дам утопить себя на дне морском, чем позволю втянуть себя в какой-то принудительный брак с такими, как вы, — рычу я. Затем я ныряю обратно в толпу, подальше от мужчины, который вызывает у меня кровоизлияние в мозг, раздражая меня не меньше, чем развлекая.

Блестки и конфетти. Только это я и вижу. Они стекают с парадных платформ и взлетают вверх по улицам, словно причудливые пыльные грезы, оседают в уголках моих глаз и заполняют воздух, которым я дышу, заставляя меня чихать. Я никогда не знала, что нечто столь прекрасное может быть до чертиков раздражающим. Возможно, именно так Эрик представляет меня.

Локоть соседа по параду вонзается мне в ребра. Я сгибаюсь от раздирающей боли в животе, когда желудок подскакивает к грудной клетке. У меня звезды в глазах, или мир вокруг действительно тускнеет?

Я поднимаю взгляд и вижу, как на улицы выходят артисты в огненных костюмах, облаченные в яркие чешуйчатые доспехи и спиральные ленты оттенков роскошного алого и изумрудного. Их тканые крылья стянуты самодельными веревками, а металлические латные рукавицы ослепительно сверкают. В паре с рогатыми масками и тяжело ступающими сапогами артисты подражают мощи истребленных чудовищ из детских сказок.

Драконы.

Ныне всего лишь существа из легенд, драконы когда-то были монстрами-людоедами, которые закусывали человеческими потрохами, словно гоблины, разграбляющие казну королей. С размахом крыльев в сотню футов, пожиравших облака и топивших целые города, их жажда власти переросла в ненасытное желание крови и заключенной в ней магии. Эта жажда в конце концов предопределила их участь, спровоцировав схождение богов с Небес в войне, названной Войной Врайтов. И хотя обе стороны понесли огромные потери, боги угасили кровожадность драконов, уничтожив всю их расу.

Или так гласит легенда.

Но, опять же, здесь вообще никто не говорит правду.

Бутафорская кровь хлещет в сточную канаву у моих ног, когда артисты-драконы распластываются по булыжнику, зарезанные своими богоподобными противниками, убитые в драматической манере поддельными мечами из раскрашенного дерева. Аплодисменты наполняют мою голову глухим гулом, который кажется далеким и пустым.

Обидно, что драконы вымерли. Увидеть одного во всей его красе было бы захватывающим дух зрелищем, даже если бы это было последним, что я увижу.

Прекрасный способ умереть, если честно.

Еще один локоть, на этот раз в лицо, отбрасывает меня на несколько шагов назад, а из чаш, которые несут счастливые зрители, расплескивается алкоголь. Ой. Отшатнувшись от боли, я прижимаю раскрытую ладонь к пылающей щеке и замечаю трех солдат Армии Божеств, возвышающихся над толпой в позолоченных доспехах. Их шлемы скрывают лица целиком, за исключением нечеловеческих желтых глаз. Это солдаты королевской армии, только они никогда не спят. И, подобно другим порождениям нежити, они питаются слабыми. Нервное ощущение царапает мое горло изнутри, когда я пробиваюсь сквозь толпу, полная решимости ускользнуть от их цепких взглядов.

Я видела, как они прижимают людей к земле и высасывают их досуха.

Бесчисленное количество раз.

Как в тот раз, когда пожилого милого джентльмена поймали на том, что он стащил буханку коричного хлеба с лотка торговца, не заплатив. Двое солдат стали свидетелями его проделки, схватили его за шиворот и потащили вверх по деревянным ступеням скрипучей сцены на площади.

К моему ужасу, они потребовали, чтобы мужчина заплатил втройне за свое преступление, или же понесет роковые последствия. Но он не мог заплатить. Он не мог позволить себе потерять ни капли. В этом и заключается коварство магии крови. У одних она течет по венам, как река. У других сочится, словно маленький ручеек, и быстро пересыхает, не восполняясь до следующего утра.

Этот человек явно использовал свою магию, чтобы согреться в лютую зимнюю стужу. Это было заметно по его пальцам рук и ног, которые еще не почернели от обморожения. Его кожа была неестественно румяной, хотя тело представляло собой мешок с костями, а на нем не было приличного плаща. Обжигающий розовый цвет его щек становился лишь более кроваво-красным, пока солдаты делали из него показательный пример. Он был Пламя-Ткачом — его тело было фитилем, а магия — спичкой, способной всех нас сжечь.

Если бы у него оставалась хоть какая-то магия, конечно.

Тогда я впервые увидела Иглу — орудие из ночных кошмаров, от которого у меня до сих пор выворачивает желудок. Острее клыка саблезубого тигра, выкованная из холодного, безжалостного металла, Игла с невероятно тонким кончиком способна пронзать плоть с хищной точностью. Кто-то говорит, что это похоже на укол. Другие утверждают, что она проникает до самого костного мозга, оставляя жертву высушенной и обессиленной на недели. Большинство людей вообще ничего не говорят, потому что умирают через мгновение после того, как Игла пронзает их кожу, слишком мертвые, чтобы сформировать мнение.

В тот день я видела, как угасал свет в глазах того человека. А затем я смотрела, как утаскивают высохшую оболочку его тела, чтобы сделать с ней что-то еще, уже в более уединенном месте, вероятно, чтобы прикончить остатки его плоти. В тот миг я поклялась себе никогда не встретить такой участи.

Я чуть не спотыкаюсь о трещину в булыжнике, и это заставляет меня вновь сосредоточиться на том, что меня окружает. Если память мне не изменяет, за этим поворотом есть тупик с гостиницами. За рядами мусорных баков, полных битых бутылок, и вереницей покосившихся зданий, напоминающих ящики с черствым овсом, словно они собирают пыль в задней части кладовой. Паутина свисает с их щербатых дверных косяков, а доски из призрачного дерева заколачивают хрупкую обшивку.

Я замечаю ее в считаные секунды — самую дешевую гостиницу в Виндспайре. Здание настолько оскорбительное для глаз, что его невозможно не заметить. Его разбитые фонари бесконтрольно мерцают над входной дверью, покрытой толстым слоем пыли. Кто-то может назвать это зданием, но для меня это не более чем развалившийся кусок дерева.

Под порывом ветра распахивающаяся дверь хлопает меня сзади, будто напоминая, что я достигла дна. Словно я могла об этом забыть.

Мрак гостиницы освещает лишь единственный факел на стене. Под ним — список цен, приколотый к доске, который я изучаю. Одна ночь стоит пять унций Виталиса. В более приличной гостинице стоило бы восемь. Тяжело вздохнув, я достаю из сумки флакон с жидким золотом — он переливается в моей побелевшей от напряжения руке. Я провожу большим пальцем по его изящным насечкам, отсчитывая их до десяти. Трудно осознавать, что после оплаты комнаты у меня останется всего пять унций Виталиса. Но еще труднее осознавать, что это все, что оставил мне Эрик.

Неудивительно, что люди истекают кровью от отчаяния. Если бы я могла воткнуть Иглу в свою руку и выцедить из себя кровную магию, чтобы наполнить эту крошечную бутылочку золотого эликсира для завтрашних приключений, я бы позволила своей крови течь рекой, пока мое тело не остынет. А затем позволила бы ей течь еще немного.

Но моя кровь не золотая. Она серебряная.

Я осторожно наклоняю флакон и смотрю, как пять унций драгоценного Виталиса стекают в стеклянную колбу на стойке со сколом на горлышке. Пока магия утекает, словно потраченное впустую дыхание, трактирщик проходит мимо, снимает с захламленной доски за его спиной ключ от комнаты и начинает им раскачивать над моей головой. Ключ качается, словно маятник, а он скалится на меня кривыми желтыми зубами.

— Ну, разве ты не прелестная малышка? — говорит он. — Полагаю, тебе нужна комната?

Я затыкаю пробкой горлышко флакона и прячу его в кошель, чтобы сохранить, а затем вскидываю голову и замечаю, что пот под мышками пропитал его выцветшую на солнце тунику.

— Да, — кисло отвечаю я.

— А где твой парень? — спрашивает он, его глаза-бусинки загораются любопытством, пока он нависает надо мной.

— Он уже в пути, и он очень большой.

Меня внезапно переполняет запах его пота, который куда отвратительнее, чем его дыхание. Возможно, его дыхание и пот столкнулись в едином танце внутри его организма, прежде чем решили, что его органы слишком негостеприимны, и просочились наружу одновременно. Осмелюсь сказать, даже пот на его яйцах не выносил его самого.

Наглый тип наклоняется ближе, облизывая потрескавшиеся губы.

— Нет у тебя никакого парня. Я за версту чую врунов. Ты не слышала про новый брачный закон королевы? У тебя семь дней, чтобы найти мужа, или тебя обвинят в измене. — Он делает паузу для драматического эффекта, а затем добавляет: — Знаешь, что происходит с теми, кого обвиняют в измене?

Я пялюсь на него.

Он подносит палец к своей шее и проводит по горизонтали.

— Они лишаются голов. — Затем он высовывает язык и закрывает глаза, притворяясь мертвым.

Я думаю, он выглядит довольно хорошо в таком состоянии — мертвым.

— Брачный закон королевы не уточняет, что я должна вступить в брак именно с мужчиной, — напоминаю я ему. К сожалению, мой остроумный выпад срывается с языка прежде, чем я успеваю его прикусить. Дерьмо. Только что я дала ему веревку, чтобы вздернуть меня на виселицу.

Его глаза расширяются, как надувающийся шар.

— Значит, твой сверхъестественно большой парень не настоящий, — говорит он. Он сжимает край искореженной стойки регистрации свободной рукой и взвизгивает. Не теряя ни секунды, он выковыривает маленькую щепку из того места, где она застряла у него в коже, и швыряет ее в меня.

— Если выйдешь за меня, сможешь жить здесь бесплатно до конца своей милой маленькой жизни, — говорит он с усмешкой.

— Я скорее воткну эту щепку себе прямо в глаз, — отвечаю я, дергая подбородком в сторону щепки на полу. Мой взгляд скользит выше, где ключ от комнаты в его потной руке свободно раскачивается над моей головой. Если бы ему как-нибудь удалось засадить еще щепок в обе руки, возможно, тогда он был бы вынужден его уронить.

— Я отдам тебе этот ключ, если ты скажешь мне, какой магией владеешь. — Его глаза сверкают самодовольством, будто он только что предложил честную сделку — информацию в обмен на комнату, которую я уже оплатила.

Должно быть, сегодня мой счастливый день.

— Я вижу, у тебя гниют зубы, как и твой мозг. Надеюсь, это не заразно, — говорю я.

Он издает бешеный смешок.

— По крайней мере, моя кровь не гнилая. Говорят, именно это случается с теми, у кого нет магии. Плесень захватывает их тела, пока мозги не начинают вытекать из глаз.

Мое горло сжимается.

— Понятия не имею, о чем ты, — говорю я, стараясь сохранять ровный тон, хотя внутри все переворачивается.

Он наклоняется ближе.

— Уверена? — спрашивает он. Его обвинительное дыхание клубится вокруг меня, словно зловонный смог, но я игнорирую его и наблюдаю, как дрожит его рука над головой — явный признак того, что его выносливость на исходе. Сейчас он уронит этот проклятый ключ. Более того, судя по его потному виду и неизменной любви к выпечке и элем, я удивлюсь, если он продержится хотя бы полминуты. И я говорю не о том предмете, что у него в руке.

— Да. — Я выдыхаю.

— Докажи. Как выглядит твоя метка? — спрашивает он, его глаза буквально вылезают из орбит.

— Это не твое дело, — говорю я, скрещивая руки на груди.

Он запрокидывает голову и разражается громким смехом.

— Ты не прочитала всю доску объявлений, не так ли? Это прямо там, внизу, в списке правил.

Что? Мое сердце скачет в груди.

Он указывает большим пальцем на доску за своей спиной, довольная улыбка расползается по его губам. И действительно, в нижней части доски, маленьким курсивом написаны слова: «Метки должны демонстрироваться по запросу. Без исключений».

— Нет, — качаю я головой, мои слова выходят скупо. — Нет. Я хочу вернуть свои деньги.

Его смех перерастает в грубые вопли.

— Возврата нет, — говорит он, снова указывая большим пальцем на правила.

Никакого возврата? Что это за место?

— Послушай, — говорю я сквозь стиснутые зубы, над верхней губой выступает капелька пота. — Я действительно пытаюсь быть незаметной, если это еще не очевидно. — Я проглатываю ком страха и достаю из кошеля флакон с Виталисом, протягивая его как дар мира. Мои руки дрожат, когда я спрашиваю: — Сколько еще я должна заплатить, чтобы ты забыл о моем существовании?

Трактирщик опускает руку и цепляет мой ключ от комнаты на поясную петлю. Затем он похлопывает себя по животу.

— Еще три унции Виталиса должны сработать. — Он равнодушно пожимает плечами, затем снимает колбу со стойки и протягивает ее, чтобы я налила еще магии крови.

Я смотрю на золотистую жидкость, кружащуюся в моем красивом флаконе, словно на давно потерянного возлюбленного, пока Виталис переливается под теплым светом гостиницы. Как бы мне ни ненавистно было тратить то, что осталось, я не вижу другого выхода из этой ситуации. Другие гостиницы я не могу себе позволить, особенно сейчас, после того как уже столько заплатила. И я не могу просто выцедить магию из собственной крови. Нет. У меня только один выбор. Я отливаю еще три унции магии в колбу и подавляю крик, стараясь не думать о мрачном будущем, которое меня ждет.

— Благодарю за твой вклад, — говорит он, облизывая потрескавшиеся губы и отцепляя мой ключ от ремня.

Он протягивает его мне. Я тянусь за ним, а он отдергивает руку.

— Ты уверена, что не хочешь сначала побороться за него? — спрашивает он.

Я замечаю нож на противоположной стороне стойки и представляю, как вскрываю им его внутренности. Я могла бы даже повесить их, как праздничный венок, на входную дверь. Знаете, немного приукрасить это место. Но, к сожалению, такой поступок лишь даст Армии Божеств повод опорожнить мои вены и посмотреть, какого цвета моя кровь.

— Если уж тебе так интересно, — говорю я, выхватывая у него ключ, — я Флорамаг, что означает, что я управляю растениями. Теми, у которых есть шипы, которыми я часто обвиваю шеи ничего не подозревающих мужчин.

Ложь. Но забавная.

Трактирщик усмехается.

— На ужине мне покажешь.

— Ужин? — Я бледнею, пока мой вероломный желудок довольно воет.

— Ужин предоставляется всем гостям бесплатно. Это одно из наших удобств. Ты не захочешь его пропустить. Салли готовит отличную тушенку с говядиной.

— Да, конечно… — Я замолкаю, решив, что его мозг такой маленький, что он уже забудет об этом разговоре к вечеру.

Гребаный мудак.

Салли определенно готовит отличное рагу из говядины. Нежное мясо тает во рту и согревает меня изнутри. Я проглатываю все варево и осушаю свой бокал с элем, прежде чем остальные посетители успевают даже рта раскрыть.

— Ты и правда проголодалась, бедняжка! — Салли появляется надо мной, цокая языком, словно наседка. — Ты здешняя? — Она наполняет мою миску еще парным мясом и улыбается с такой искренней теплотой, что мое сердце невольно смягчается. Полагаю, я так привыкла быть придатком Эрика, который был придатком своего отца, который был придатком богов, что все потенциальные друзья всегда держались на расстоянии, разговаривая со мной лишь с напускной любезностью. А до Эрика… ну, это уже другая история.

Я откладываю ложку и оглядываюсь. Похоже, никто не подслушивает наш разговор, вероятно, потому что я выбрала неприметный столик в темном углу, подальше от цепких глаз трактирщика.

— Я была здешней, — признаюсь я, разрывая на куски свою буханку хлеба.

— Что случилось? — Салли ахает, и в ее глазах мелькает то, что я принимаю за мысли о трагедиях: пожары, наводнения, нашествия тараканов.

— Мой парень вышвырнул меня. — Я запихиваю кусок хлеба в рот.

Салли садится, ее стул с душераздирающим скрипом царапает пол. Если она еще не была полностью сосредоточена на мне, то сейчас — точно. — У нас открыта вакансия старшей горничной, — открывает она, и ее глаза сияют так же ярко, как сирень, вышитая на ее фартуке, который, я уверена, она сплела сама. — Работа с проживанием и питанием. К тому же, мне бы очень хотелось иметь подругу. Ну знаешь, кого-то, с кем можно поговорить, кроме метел. — Она хихикает.

Я обдумываю эту возможность. Как было бы замечательно иметь стабильный доход и место, которое можно назвать своим. Но есть одно «но».

— Эта работа, — говорю я гипотетически, — она потребует подтверждения магии крови?

Фу. Ненавижу это словосочетание. Подтверждение крови². Оно словно ударило по лицу, переворачивающий весь мой мир вверх дном и разбрасывающий мои надежды и мечты по всей вселенной. Потому что правда в том, что, как бы сильно я ни хотела принять условия Салли, как бы отчаянно я в них ни нуждалась, я не могу даже улыбнуться. Потому что я не могу доказать, что по моим венам течет магия, чтобы получить работу.

— Если тебя тошнит от Иглы, я тебя понимаю, — говорит Салли, крутя большие пальцы. — К сожалению, подтверждение магии — это закон, установленный самими богами. С другой стороны, это всего лишь укол! И как только все закончится, у тебя будет работа, жилье и хорошее жалованье. — Она смахивает обеспокоенную гримасу вежливым смешком и разглаживает свой безупречно отутюженный фартук коренастыми пальцами. Мое внимание падает на ее безымянный палец, на котором, что примечательно, нет кольца.

Салли тоже не замужем. Она, должно быть, сейчас в полной панике.

— Да. Конечно. Я понимаю. — Я поднимаю пустой бокал, словно произнося тост. — В конце концов, мы должны воздавать почести богам и благодарить их за возможность трудоустройства. — И выкорчевывать всех этих надоедливых немагов.

— Это уж точно! — Салли сияет. — Если бы не боги, драконы сожрали бы нас всех еще много веков назад.

Я молча проглатываю последний кусок хлеба, мой желудок почти трещит по швам. Проходит целая вечность, прежде чем я снова заговариваю, и тепло в моем голосе рассыпается в прах решимости. — Спасибо за доброту, Салли. Я обдумаю твое предложение и дам ответ к утру.

— Если твоя нерешительность насчет работы здесь из-за Фрэнка… — Салли замолкает, переходя на шепот. — Просто знай, он не такой уж плохой, когда привыкнешь. — Ее взгляд пересекает таверну, устремляясь к мерзкому трактирщику, который сжимает по две пинты пива в каждой руке и рыгает громче огров, принявших бомбу с магией крови за закуску.

— Да, он просто прелесть, — замечаю я.

— Сначала он меня донимал, — продолжает Салли, — но в конце концов ему надоело, и он переключился на кого-то другого. Теперь он почти не смотрит на меня.

— Донимал? — Я вскидываю бровь. Бедная Салли. Я знала, что должна была проткнуть этого жабьего подлипалу прямо в живот, как только мы встретились. Я бы разбросала его внутренности среди сорняков на заднем дворе, чтобы стервятники поклевали.

— Такие мужчины, как он, отвратительны, — торопливо объясняет Салли, забирая мою пустую тарелку. Я слежу за ее встревоженным взглядом, устремленным на Фрэнка, который теперь лавирует между стульями и столами, топая в нашу сторону. Выражение его лица настолько нетипично радостное, что я гадаю, не нагадил ли он золотом или чем-то еще. Салли убегает прочь, словно на кухне пожар, оставляя меня одну наедине с пожаром, бушующим во мне.

— Я как раз уходила, — говорю я, вставая.

Но Фрэнк плюхается на стул, вытягивает конечности, притворно зевает, а затем роется в карманах, извлекая скомканный лист пергамента, который он бросает на стол передо мной. Я замираю, мгновенно узнав эмблему королевы на бланке — две половинки золотого сердца.

— Если это то, о чем я думаю, ответ — нет. Я не собираюсь выходить за тебя замуж. Тебе придется найти кого-то другого. — Я хмурюсь. И отстать от Салли, черт возьми. Я закатываю глаза и собираюсь уйти в свою комнату, но идиотская ухмылка Фрэнка становится шире, захватывая мое любопытство в удушающий захват. Не в силах сдержаться, я сажусь обратно и хватаю лист со стола.

Суть документа — брачный закон королевы, только что с печатного станка, с которым я уже слишком хорошо знакома. Но костяк, оборотная сторона — это совсем другая история. Это ручной набросок женщины с огромными серыми глазами и длинными темными волосами, которая выглядит точно как я. Черт, она и есть я. Подожди. Это не часть оригинального документа. Он был изменен.

— Это что? — Я шлепаю лист обратно на стол, между моими бровями залегает подозрение.

— Похоже, у твоего парня есть слабость к вормовым³каплям. — Фрэнк выхватывает лист обратно, выглядя так, будто вот-вот лопнет от восхитительного секрета, который он хранил. Я молча смотрю на его весьма бьющееся лицо, все еще не понимая, какое отношение пристрастие моего воображаемого парня к экзотическим наркотикам имеет к этому жутко похожему на меня рисунку.

Фрэнк сует зубочистку в рот и беспечно крутит ее.

— Ты ведь помнишь сына лорда Грейвса? — спрашивает он меня.

— Эрика? — выпаливаю я.

Улыбка Фрэнка становится шире, чем ущелье, которое сейчас разрывает мою израненную душу.

— Ага, того самого. — Он рыгает, и его дыхание воняет прокисшим элем. — Твой старый добрый приятель Эрик покупал у меня вормовы капли последние несколько месяцев. — Он достает из заднего кармана маленький мешочек — прозрачный куль, в котором лежит горстка шариков, покрытых сиропообразным желе с переливающимся блеском. Шарики, от которых пользователь взлетает выше пера, подхваченного порывом ветра над Морем Левиафан.

Фрэнк серьезно приперся сюда только для того, чтобы похвастаться, что продавал Эрику драконье дерьмо? Он шутит?

— Какое мне дело до этого мешка с дерьмом? — спрашиваю я, сдерживая желание запихнуть его прямиком Фрэнку в глотку и послушать, как он булькает в предсмертном крике. К черту его секреты. Смотреть, как он давится драконьим дерьмом, было бы куда приятнее.

Фрэнк прячет подозрительный мешочек с его тошнотворным содержимым обратно в карман.

— Это имеет к тебе прямое отношение. — Еще один поворот зубочистки. Еще одна небрежная, злобная ухмылка. — После того как твой парень не смог заплатить в последний раз, ну… — он на полуслове взгромождает ноги на стол, — нам пришлось прийти к иного рода… соглашению.

— Не то чтобы это мое дело… — Я замолкаю, прищурившись. — Но семья Эрика богата. Он мог бы нырнуть в бездну магии крови и никогда не достигнуть дна. Что ты имеешь в виду, говоря, что он не смог заплатить?

— Похоже, его старый добрый папаша отрезал ему финансирование, — вспоминает Фрэнк.

Я представляю, как отец Эрика застает сына с наркотиками, и мои кулаки непроизвольно сжимаются от этой мысли. Как я могла не заметить того, что происходило прямо у меня под носом? Почему он не признался мне раньше? Если бы он боролся с зависимостью, возможно, я могла бы чем-то помочь. Поэтому его отец заставил его расстаться со мной? Он решил, что это все моих рук дело? Но это не имеет смысла… Эрик никогда не был под кайфом в моем присутствии. Я бы заметила.

Фрэнк использует набросанный портрет меня, чтобы обмахивать вспотевшее лицо.

— К счастью для Рыжика, я принимаю и другие формы оплаты, — говорит он, и злобная усмешка расползается по его лицу.

Мой позвоночник напрягается, как натянутая тетива.

— Какие еще способы оплаты?

Фрэнк вынимает зубочистку и кладет ее на стол, его взгляд скользит к рисунку, а затем возвращается ко мне.

— Я знал, что это ты, как только увидел тебя. У твоего парня неплохой талант к рисованию. — Он делает паузу, чтобы с удовлетворением оценить мою реакцию. — Ты не знала, что он умеет рисовать?

— Похоже, я вообще мало что о нем знала, — признаю я сквозь стиснутые зубы. Наступившую тишину приятно смягчает теплый аромат медовухи с кленовым сиропом. Однако на этом приятное заканчивается. Если бы Фрэнк уже перешел к делу, возможно, я могла бы высвободить это предвкушающее беспокойство, сжигающее меня изнутри.

— Награда за сообщение о Вороне короне составляет галлон Виталис, — раскрывает Фрэнк, тыча в мою сторону мясистым пальцем. — Целое ведро кровной магии. Эрик знал. Поэтому он предложил обменять информацию о твоем местонахождении в качестве оплаты.

Мир уходит из-под моих ног, пока Фрэнк продолжает свою бесконечную болтовню, разбрызгивая слюну во все стороны.

— Это действительно беспроигрышный вариант для всех, — продолжает он. — Теперь он расплатился с долгами в четырехкратном размере, а я буду в милости у королевы. Хотя должен признаться, я нахожу увлекательным, что Ворон не имеет магии. Как такое возможно? В общем, Эрик сказал, что если мне нужно будет подтвердить твою личность, все, что мне нужно сделать, это…

Я не слышу остальную часть его предложения. Мрачные стены приюта мерцают в моем сознании — стены, которые когда-то так неустанно работали, чтобы удерживать меня внутри. Да, то место было темным и унылым. Но оно также было моим убежищем.

Пока не перестало им быть.

Они увидели меня такой, какая я есть на самом деле.

Чудовище.

— Хватит. — Я стучу кулаком по столу, в ушах звенит так, будто туда запихнули камертон. Должно быть, в глубине души я всегда знала, что так и случится. И все же я до сих пор не могу поверить, что Эрик продал меня за дерьмо. — Я не Ворон, — цежу я сквозь зубы, и от осознания предательства Эрика, как удушливый туман, перехватывает дыхание.

Возможно, я и не Ворон.

Но я дура.

Дура, которая верила, что, спрятавшись в роскошном поместье Эрика и доверив ему свои секреты, смогу получить нормальную жизнь. Дура, которая думала, что он вообще когда-либо любил меня.

— Не то что я слышал, — хмыкает Фрэнк. К моему полному ужасу, он вцепляется в мой рукав грязным ногтем и зловеще улыбается. — И я могу это доказать. Прямо здесь, под этим.

— Отпусти меня! — кричу я.

— С какой стати? — спрашивает Фрэнк.

— Похоже, эта леди только что отдала тебе прямой приказ, — раздается из дверного проема басовитый голос.

Фрэнк переводит взгляд на посетителя, скрывающегося в тени.

— Ты кто? — выкрикивает он.

— Сейчас узнаешь, — говорит таинственный мужчина.

— Пошел на хер, — бормочет Фрэнк себе под нос.

Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, Фрэнк переворачивает весь стол, разбивая стекло вдребезги. Затем он подхватывает меня на руки и взваливает на плечо с мокрым хрюканьем. Я пинаюсь и кричу вверх ногами, любуясь затоптанным грязным полом, чувствуя себя особенно глупо от того, что не прикончила его раньше.

— Не дергайся! — ворчит на меня Фрэнк, пробираясь между мебелью на пути к двери и выкрикивая: — Дорогу! У меня посылка для королевы!

Хамство. Я не посылка, я леди.

Где-то на пути я слышу, как вынимают клинок, пение сладкого металла, встречающего воздух, и хлюпанье разрываемой кожи. А затем Фрэнк роняет меня.

Я приземляюсь на спину с глухим стуком, сотрясающим меня до костей. Фрэнк падает рядом со мной неподвижной грудой. Надо мной темный силуэт вытирает кровь с кинжала рукавом, его лицо внезапно становится видимым в тусклом освещении. Подожди. Я узнаю эту самодовольную усмешку откуда-то.

— Ты следовал за мной сюда? — спрашиваю я, приковав к нему взгляд, пока перекатываюсь и встаю, встряхивая боль в лопатке, которая подкосилась при ударе. Когда мужчина не отвечает, я перевожу взгляд обратно на Фрэнка, только чтобы понять, что он лежит в луже собственной золотой крови. Мертв.

— Стой. Ты убил его? — спрашиваю я. Чего я не говорю, так это того, что немного расстроена, что не сделала этого первой. Теперь я выгляжу просто жалко.

— Ты просила его убрать, — пожимает плечами мужчина с парада.

— Нет, я велела ему опустить меня, — стону я.

— Должно быть, я неправильно понял, — говорит незнакомец, подхватывая пинту пенистого эля с соседнего стола и делая огромный глоток. И тут я замечаю, что остальные посетители таверны уставились на нас в ошеломленном молчании.

Тем временем мой взгляд мечется между трупом на полу и прекрасным, бесячим идиотом, стоящим передо мной.

— Ты с ума сошел? Ты понимаешь, что теперь с тобой сделает Армия Божеств? — шиплю я.

Незнакомец прислоняется к стойке и вскидывает бровь, словно это я преувеличиваю.

— Не притворяйся, что сама не думала об этом, — тянет он. — Я видел по твоей хорошенькой мордашке, что ты хотела его смерти. — Он опускает пинту и пожимает плечами. — Я оказал тебе услугу. Не благодари.

Я сжимаю кулаки.

— Тебе нужно убираться отсюда к чертям, пока Армия Божеств не выпустила из тебя всю кровь.

— Разве ты не хотела сказать: нам нужно убираться отсюда, учитывая, что теперь ты соучастница убийства? — спрашивает он, срывая с соседней тарелки недоеденную булочку и вгрызаясь в нее.

Я упираюсь каблуками в землю.

— Ты шутишь? Я не имею к этому никакого отношения!

— Да ну? — спрашивает он. — Скажи это им. — Он кивает в сторону посетителей таверны, которые тем временем собрались в тени с метафорическими вилами и пылкими обвинениями, выглядя так, будто горят желанием вздернуть нас на бельевой веревке на заднем дворе. Но никто из них не наступает — как бы сильно они этого ни хотели, — вероятно, потому, что их пугают масштаб и размер мужчины, стоящего передо мной, который сам того не зная стал моей личной, колючей защитной стеной.

Как раз когда я собираюсь высказать ему все, что думаю… краем глаза я замечаю Салли. Она выглядывает из кухни и смотрит на меня с раскрытым ртом. Ее взгляд скользит по мертвому телу Фрэнка и расширяется. Проходит мгновение тишины, прежде чем она снова поднимает на меня взгляд, и ее выражение смягчается до облегчения.

— Спасибо, — беззвучно шепчет она, слегка кивая мне в знак признательности.

Я киваю в ответ, прикусывая нижнюю губу. Признаюсь, как бы мне ни хотелось приписать себе заслуги… это был не я.

Это был он.

— Кто ты? — спрашиваю я мужчину сквозь стиснутые зубы, когда Салли исчезает обратно на кухню. — И зачем ты разрушаешь мою жизнь?

— Я только что спас тебе жизнь, — парирует он между глотками. — Могла бы хотя бы дать мне насладиться этим восхитительным угощением.

Я провожу рукой по затылку, и от раздражения волосы встают дыбом.

— Ты ничего не изменил в моей судьбе, кроме того, что гарантировал, что моя смерть наступит от рук Армии Божеств, — напоминаю я ему.

Он останавливается, чтобы ухмыльнуться мне.

— Для этого им нужно сначала нас поймать.

— Куда ты направляешься? — Я следую за незнакомцем под проливной дождь, игнорируя тот факт, что моя одежда промокла насквозь, в сапогах хлюпает вода, а волосы прилипли к спине.

— Мы не можем здесь оставаться, — бросает он через плечо, когда мы огибаем угол гостиницы и направляемся к прогалине среди деревьев. Он выглядит гораздо лучше меня, учитывая наши обстоятельства. Он скинул свой плащ с момента нашей последней встречи, и теперь его рубашка облепила тело, словно соткана из заново собравшегося дождя, обрисовывая каждый дюйм перекатывающихся мышц на его животе. Боги, он огромен. И шаги у него такие же.

— И чья же это вина? — Я плетусь далеко позади него, пробираясь сквозь заросли кишащих насекомыми сорняков и лужи грязи такие глубокие, что мои сапоги почти застревают. Несколько раз. Он оглядывается через плечо и усмехается мне. Но как раз когда я собираюсь бросить ему в спину очередное оскорбление, мы натыкаемся на лошадь, привязанную к дереву.

— Он великолепен, — выдыхаю я. Темная лошадь приветственно ржет. Одним плавным движением мужчина вскакивает на нее. При таких габаритах его движения исполнены хищной грации. В паре с сияющими глазами, в которых таится тихая уверенность, и кинжалами в ножнах, пристегнутых к штанине, вся его повадка кричит о том, что он опасен. И все же по какой-то причине я не могу отвести взгляд. Он магнетический и пугающий, но самое главное — он мой билет отсюда.

— Великолепен? — Его бровь приподнимается в насмешке. — Ты обо мне говоришь или о Аиде?

Дрожа под потоками дождя, я скрещиваю руки на груди.

— Ты серьезно назвал свою лошадь в честь короля Ада?

— Конечно. — Он с нежностью похлопывает лошадь по морде. — И он грозный зверь, правда, Аид?

— Осто… осторожнее, — заикаюсь я, холод проникает в кости и вгрызается в меня, будто у него есть зубы. — Судя по тому, как ты сюсюкаешься с этой лошадью, можно подумать, что у тебя есть сердце.

— Не распускай слухи. — Он протягивает руку в знак примирения, поманив меня гибким движением пальца, приглашая забраться в седло рядом с ним.

Порыв ветра пробирает меня до костей, смущая меня почти больше, чем выражение его лица.

— Боюсь, у меня строгое правило против поездок на лошадях с незнакомыми мужчинами, — сообщаю я ему сквозь покалывающие, прихваченные морозом губы.

Словно у меня есть куда еще идти.

— Я Августин, — говорит незнакомец, его рука все еще протянута, а на меня обращен недоверчивый взгляд. — Вот. Теперь мы больше не чужие. Забирайся в седло, принцесса.

Я вызывающе вздергиваю подбородок.

— Ты не собираешься спросить, кто я?

— Ты та, кто подхватит воспаление легких, если немедленно не найдет укрытие от этой бури, — замечает он, поманив меня закованными в перчатки пальцами, пока я не издаю вздох и не вкладываю свою руку в его, а затем и ногу в стремя. — Впереди меня, а не сзади, — говорит он под кашлем, в котором слышится смешок, похлопывая по седлу рядом со своим пахом.

Я отстраняюсь от него.

— Что? Почему?

— Если ты сядешь впереди, я смогу укрыть тебя от бури своим телом. Если сядешь сзади, твоя спина будет полностью открыта дождю. Если, конечно, ты не хочешь замерзнуть насмерть. Ты и так уже почти на грани, и кто я такой, чтобы вмешиваться в судьбу?

Он протягивает руку и проводит затянутым в перчатку пальцем по моим губам, отпуская замечание о том, как они посинели. Я отмахиваюсь от его руки.

— Ты всегда можешь вернуться в гостиницу, — предлагает он. — Уверен, ты будешь пользоваться огромной популярностью у завсегдатаев бара.

Из моего горла вырывается рык.

— Так что выбираешь? — спрашивает он, его яркие глаза сверкают от удовольствия.

Он наслаждается моими страданиями, да? Черт бы его побрал с его огромным торсом и широкими плечами, под рукавами которых вздуваются перекаты тугих мышц. Он прав. Я никогда не верну чувствительность в пальцы, если не воспользуюсь теплом его тела.

— Я видела, что ты сделал с тем трактирщиком, — рычу я, взгромоздясь на лошадь. — С чего мне верить, что ты не пырнешь и меня?

Августин обхватывает своими массивными руками мою дрожащую фигуру, и в ответ по моему телу разливается тепло. Мурашки на шее отступают с облегчением, а пальцы наполняются чувствительностью.

— Я никогда не стану закалывать врага со спины, — тянет он, сжимая поводья в толстых кожаных перчатках. — Как иначе я увижу, как гаснет свет в их глазах?

Мой рот раскрывается от удивления. Он посмеивается над моей реакцией, затем хлопает мощными бедрами по бокам лошади, и черный жеребец галопом уносится в еще более черный лес.

— Ты так и не сказал, куда мы направляемся, и не спросил, как меня зовут, — ворчу я примерно через час, когда над нами начинает кружить стая ворон. Клювастые создания проносятся сквозь клочья тумана и затем приземляются на ветви деревьев, вытягивая шеи в нашу сторону. Их присутствие указывает на то, что я совершенно не ориентируюсь в этом темном и мрачном месте, что не только тревожно, но и смертельно опасно. О чем я только думала, соглашаясь составить компанию этому убийце-незнакомцу? Или Августину, видимо. Раз у убийцы-незнакомца есть имя.

Августин не отвечает на мою маленькую вспышку, поэтому я пробую снова, на этот раз с большим энтузиазмом.

— Ты ведешь меня в глубь леса, чтобы убить? Ты собираешься сбросить меня с седла и скормить стае кровожадных волков? Потому что если так, мои друзья будут очень злы, — говорю я с уведомлением.

Это, похоже, привлекает его внимание.

— Если бы я хотел тебя убить, я бы сделал это много миль назад. Еще до того, как ты начала свою бесконечную болтовню, — рычит он. — Однако, поскольку это не входит в мои намерения, твои друзья могут не волноваться.

— Не делай вид, что удивлен их существованием, — говорю я, играя со своей ложью, пока она не оборачивается вокруг меня, словно удавка. Правда в том, что у меня никогда не было друзей. Если не считать моей сестры, которая по праву крови обязана терпеть меня и появляется только в самые неподходящие моменты… в основном потому, что она призрак.

Грудь Августина вздымается и опускается у моей спины.

— О, напротив. Я ничуть не удивлен, узнав о твоих дружеских связях, учитывая, какая ты покладистая и приятная в общении.

— Кто-то завидует. — Я расправляю плечи у его спины. — Что случилось? У тебя нет своих друзей, которыми можно похвастаться?

— Я вполне доволен одиночеством, — замечает он.

— Если это так, то зачем ты пригласил меня на свою лошадь?

— Потому что ты выглядела как мокрая птица, попавшая в бурю.

— Мне не нужна твоя жалость или твои оскорбления. Разворачивай эту лошадь сейчас же.

— И куда именно мне тебя доставить? — спрашивает он, сдерживая вздох.

— В Виндспайр, туда, где ты меня нашел.

— И куда в Виндспайре ты можешь пойти? — мрачно усмехается он.

Так… блядь…

— Сначала ты следишь за мной до гостиницы, а затем подслушиваешь мои разговоры? — визжу я, как птица, которой он меня назвал, вспоминая свой разговор с Салли и то, как я призналась ей, что бездомна. Неужели этот невыносимый мужчина действительно все слышал?

Он сжимает поводья крепче в толстых перчатках и говорит:

— Успокойся, Птичка. Я не подслушивал. Я просто пытался переждать бурю и спокойно поесть. И мне бы это удалось, если бы ты не испортила мой тихий вечер. К твоему сведению, твой голос разносится как у проклятой гарпии.

— Почему ты ведешь себя так, будто это я во всем виновата? Это ты кого-то зарезал, а потом сделал меня соучастницей убийства! — Мой голос взлетает так высоко, что деревья шумят в ответ.

— Ты ведешь себя так, будто у меня был другой выбор, — спокойно говорит он.

— Всегда есть другой выбор!

— Ты права. — Он натягивает поводья, пока прекрасное животное не замедляется до остановки. — У тебя есть выбор — пешком вернуться в Виндспайр. Если начнешь сейчас, доберешься к утру. Если, конечно, волки не сожрут тебя ночью. Говорят, в это время года они особенно опасны. — Он встряхивает свои влажные волосы, пока Аид топает копытами в знак согласия. — С другой стороны, у меня есть выбор — вышвырнуть тебя из седла, если ты не прекратишь ныть. Что выберешь?

У меня пересыхает во рту.

— Ты невыносим, ты это понимаешь?

— А ты разве нет? — парирует он.

— Уф! — Я не делаю ни единого движения, чтобы спешиться, и Августин не делает попыток сбросить меня с седла. Похоже, мы достигли молчаливого согласия. Оно ведет нас глубже в сердце леса, где деревья образуют над головой густой полог. К счастью, листва здесь так переплетена, что дождь не может проникнуть сквозь нее. Это приятная передышка от стихии, даже если я застряла с ним на некоторое время.

— Ты должна знать, — шепчет он, его дыхание — горячий шепот у моего уха. — Я не видел, чтобы кто-то из твоих друзей пытался спасти тебя от того безумца. Который, между прочим, перекинул тебя через плечо, как мешок.

— Ты преувеличиваешь, — фыркаю я.

— Да ну? — спрашивает он, и каждый мускул его тела напрягается за моей спиной. — Насколько я помню, если бы я не вмешался, тот человек доставил бы тебя прямо к королеве. И что бы тогда с тобой стало, Ворон… — Он замолкает.

Мое застывшее дыхание сталкивается с его излучаемым теплом, создавая ощущение пара, поднимающегося между нашими телами.

— Меня зовут Шэдоу. Шей, для краткости.

— Как скажешь, — отвечает он.

— Это не то, что ты думаешь, — цежу я, двигая челюстью. — Мое Кровное Заклинание ничего не значит.

— Думаю, королева бы с этим не согласилась, — парирует он.

— Ты говоришь так, будто знаешь ее лично, — замечаю я.

Его руки сжимаются вокруг меня.

— Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы понимать: она не остановится ни перед чем, чтобы найти Ворона. Твое Кровное Заклинание — это мишень, осознаешь ты это или нет. Фрэнк не единственный, кто сдаст тебя богам в обмен на награду. Ты не можешь никому доверять в Авроре.

— Это был твой план с самого начала? — спрашиваю я. — Сдать меня богам? — Я стараюсь сохранять ровный тон, но когда последний слог разносится над деревьями, мой голос срывается, рассыпаясь на осколки.

Августин, кажется, размышляет над этим молча, прежде чем ответить.

— Ты слишком высокого мнения обо мне, Шей. Если это твое настоящее имя. Нет, я не собираюсь сдавать тебя богам. На самом деле, я намерен спрятать тебя от королевы просто чтобы досадить ей. — С этими словами он резко дергает поводья влево, направляя Аида к небольшой прогалине у дороги, где вьющиеся розы в шипах цветут среди переплетенных деревьев, а аромат влажных листьев плывет в приветствии.

Он спешивается и протягивает руку.

— Мне не нужна твоя помощь, — протестую я, соскальзывая с седла и падая лицом в лужу грязи.

— У тебя координация голубя в ураган, — замечает он, даже не пытаясь сохранять самообладание, пока роется в своей сумке и достает свернутую куртку. Он швыряет ее в меня, безумно смеясь.

Я ловлю ее, гнев пронзает меня, пока я вытираю лицо ее рукавом.

— Если ты еще раз так меня назовешь, я выклюю тебе глаза. Зачем мы остановились?

— Мне было бы очень приятно, если бы меня заклевала насмерть красивая женщина. — Его улыбка становится шире, будто он наслаждается этой бессмысленной болтовней. — Что касается того, почему мы остановились, Аиду нужно отдохнуть на ночь.

Аид одобрительно фыркает.

— Отдохнуть на ночь? — спрашиваю я, окидывая его взглядом. — Если ты намекаешь, что ожидаешь, что я буду спать рядом с тобой, то тебя ждет жестокое разочарование.

Он вскидывает бровь. Я пристально изучаю его, притворяясь, что мысль о том, что его большое, мускулистое тело лежит рядом с моим, заставляет мои бескровные губы скривиться в отвращении. Хотя его тепло могло бы поднять мою температуру.

Он бормочет что-то невнятное через плечо и исчезает в зарослях, оставляя меня наедине с его лошадью. Я смотрю в огромные карие глаза животного, пытаясь понять, честен ли его хозяин в своих намерениях.

С одной стороны, Августин похож на того, кто рассмеется богам в лицо и спрячет то, что они ищут. С другой стороны, судя по тому, что я узнала, слепо доверять «кому бы то ни было» было бы глупо, независимо от их красоты. Особенно учитывая денежное вознаграждение за мою поимку. К тому же он до сих пор не сказал, куда мы направляемся, что кажется мне подозрительным.

Я смотрю на узкую тропинку леса. Неровная местность смотрит на меня в ответ. Я могла бы украсть его лошадь и сбежать обратно в Виндспайр. В конце концов, у меня все еще есть моя сумка и полпузырька Виталис Эрика, а значит, у меня достаточно денег, чтобы продержаться до…

До чего? У меня нет работы и никаких перспектив на нее. Мне некуда возвращаться, и нет друзей, в которых можно было бы найти утешение. Боги знают, что у меня нет семьи. А Эрик, наверное, уже в объятиях другой женщины, нюхает драконье дерьмо и смеется над тем, как он меня предал. Я совершенно одна.

Августин появляется из деревьев, берет уздечку Аида и дергает головой, приглашая меня следовать за ним. Я уступаю, но только после того, как перекидываю его куртку, покрытую грязью, через плечо, и мои шаги превращаются в тяжелую поступь, пока я осыпаю его спину потоком изобретательных проклятий.

Он ведет нас глубже в сердце леса, где под осколками серебряного лунного света маячит темная гладь воды. Буря над головой, возможно, уступила место ночи, но она все еще бушует в моем грохочущем сердце.

Бум, бум, бум.

Я наблюдаю за ним сквозь прищуренные глаза, пока он привязывает Аида к дереву. Я, кажется, забываю дышать, когда он срывает с себя доспехи, а затем стягивает влажную тунику под ними. Он медленно выжимает ее, обнажая широкую, темную грудь с четко очерченными мышцами, блестящими от влаги. Боги, он выглядит точно так же, как в моем видении, — с рядами золотых Кровных Заклинаний, спускающихся по обеим рукам в виде полумесяцев, рассыпанных созвездий и разбитых звезд. При виде этого я прикусываю нижнюю губу. Я никогда не встречала никого с более чем одним Кровным Заклинанием, не говоря уже о шести. Словно он собрал все потерянные Кровные Заклинания мира и выжег их на своей плоти, чтобы присвоить все магическое богатство себе. Может быть, туда и ушла вся моя магия.

— Хочешь присоединиться? — окликает он через плечо.

Я скрещиваю руки в негодовании и прислоняюсь к ближайшему дереву, притворяясь беззаботной, несмотря на дрожь.

— С чего ты взял эту глупую идею? — кричу я в ответ.

— О, не знаю, — говорит он, — с того, что ты пялишься?

Я чувствую, как щеки заливаются румянцем.

— Я просто жду, когда ты уйдешь с дороги, чтобы я могла напиться. Впечатляет, право, как один человек может занимать весь берег реки.

Он ухмыляется мне.

Я заставляю себя отвести взгляд от его больших, накачанных бицепсов и еще дальше от сверкающих созвездий полумесяцев и звезд, текущих по его коже, которые пульсируют сырой энергией и силой. Хотя, клянусь, если бы я не знала лучше…

Нет, это невозможно.

Боги никогда не заходят так далеко.

Он роется в своей бездонной сумке и достает флягу, наполняет ее до краев свежей водой и бросает мне.

— Твой напиток, мадам, раз на этом берегу, видимо, нет места для нас троих.

Аид одобрительно ржет, когда фляга с глухим стуком падает к моим ногам.

— Я не знала, что ты умеешь считать до трех! — кричу я в знак благодарности, делая большой глоток прохладной жидкости, и мое пересохшее горло поет от восторга.

Августин вешает выжатую рубашку на ближайшую ветку, игнорируя мою маленькую колкость.

— Тебе было бы гораздо теплее, если бы ты сняла одежду, — беспечно говорит он, и на правой щеке появляется озорная ямочка. — Тепло тела работает лучше всего. Контакт кожа к коже. Мокрая одежда здесь — смертный приговор, особенно когда ночной холод проникает в кости. Я правила не устанавливаю.

— Я лучше умру от переохлаждения, — отвечаю я, прижимая его грязную куртку к груди и делая еще один глоток из прохладной фляги, тело мое трясется, как осиновый лист.

— Как хочешь. — Он пожимает плечами, прежде чем снова исчезнуть в лесу. На этот раз он возвращается с охапкой дров, которые бросает к моим ногам. — Почему бы тебе хотя бы не быть полезной и не найти нам что-нибудь поесть, пока я собираю еще дрова? — предлагает он, протягивая мне холодную рукоять своего кинжала в знак примирения. Я смотрю на лезвие долгий, томительный миг, прежде чем замечаю, что на нем все еще есть пятна крови Фрэнка. — Движение сохранит твою кровь в тонусе, пока я не разведу огонь, — добавляет он. — Даже если ты ничего не поймаешь, советую погоняться за кроликами. С энтузиазмом, замечу, иначе нам придется ампутировать. — Он берет мою руку и сжимает мои синеватые пальцы. Я не чувствую ничего, но ощущаю все сразу — только в других местах.

— Где ты взял эти дрова? — спрашиваю я.

— Разве у тебя нет дел поважнее? — Он машет кинжалом, предлагая мне взять его. — Например, сохранить свои пальцы в целости?

Неохотно я хватаюсь за рукоять его клинка.

— А как насчет того, чтобы закопать труп? Это потребует достаточного движения, чтобы удовлетворить тебя? — шиплю я.

Теоретически я могла бы вонзить этот кинжал прямо ему в сердце, а затем сбежать со всеми его вещами и лошадью. Кстати, интересно, сколько Виталиса он носит с собой. Судя по его оружию и доспехам, а также по этим великолепным Кровным Заклинаниям, покрывающим его тело, думаю, что много. С его магией крови, чтобы финансировать мои первоначальные расходы, я могла бы стать лесной разбойницей и грабить ничего не подозревающих прохожих до конца своего жалкого существования. Возможно, барды слагали бы песни о моих трагедиях.

Его дыхание теплое, когда он наклоняется ко мне в предупреждении.

— Если ты намереваешься копать могилу, Птичка, советую вырыть достаточно большую для нас двоих. Потому что волки обглодают твои кости, как только меня не будет рядом, чтобы защитить тебя. — Его взгляд падает на кинжал в моей руке, словно он видит мой блеф. Он прав. У меня не хватит смелости убить его хладнокровно.

Вздохнув, я углубляюсь в листву, стараясь оказаться как можно дальше от невыносимого мужчины, который, похоже, находит удовольствие в моих мучениях. Я использую его кинжал, чтобы расчищать листву на своем пути, и одновременно обдумываю все способы, которыми он меня бесит. Он эгоистичен, саркастичен, дерзок и не думает, прежде чем говорить. Он само воплощение уверенности, что, полагаю, хорошо. Пока я перечисляю его самые невыносимые качества на своих замерзших пальцах, я почти спотыкаюсь о упавшую ветку и приземляюсь лицом в лужу грязи. В конце концов я нахожу равновесие, только чтобы стать жертвой осуждающего взгляда уханья совы.

— Ладно, — говорю я сове, которая моргает на меня парой мудрых золотых глаз. — Полагаю, я не самое грациозное существо на этой планете. За этот факт можешь винить моих родителей. — Я размахиваю кинжалом для убедительности, садясь на ближайший камень и натягивая куртку плотнее на плечи, прокашливаясь. — Не то чтобы я помнила своих родителей, — добавляю я задним числом. — Они оставили меня на пороге приюта задолго до того, как я научилась ползать. — Сова наклоняет голову, изучая меня. — Ты тоже была бы озлоблена, если бы твои родители могли позволить себе тебя, но не захотели. — Сова ухает с жалостью. — Слушай, тебе повезло, что ты так высоко, иначе я бы превратила тебя в похлебку.

Что-то шуршит поблизости, и я поднимаю кинжал в защитной стойке.

— Что ты делаешь? — Голос раздается из кустов, заставляя меня подпрыгнуть с камня, подвернуть лодыжку и упасть. Прижавшись лицом к слою гниющих листьев, я поднимаю взгляд на нарушительницу и вижу свою сестру, смотрящую на меня. Ее длинные волосы окутывают тело, как плащ, каскад темноты обрамляет ее сердцевидное лицо. Она всегда была красивее.

Я вытираю грязь со щеки ладонью, сдерживая желание закричать на нее и велеть ей уйти. В детстве мы с Соларой были неразлучны. Мы просыпались под звон колоколов и следовали друг за другом по лабиринтам коридоров приюта по пути на занятия. Мы морщили носы на надзирателей во время арифметики, а затем помогали друг другу жульничать против соперников во время тренировок. Наконец, мы засыпали под одеялами, прижавшись друг к другу для тепла, только после того, как наблюдали за закатом солнца и обсуждали, какой была бы жизнь на другой планете среди звезд. Иногда мы даже подшучивали над усами в перцем магистра Гримвелла или над бесконечным морем вечных морщин на его лбу.

Но все изменилось в тот день, когда Солара рассказала, что демон преследует ее во снах. Она уснула, крепко сжимая мои руки в своих, словно боялась, что сон — это место, которое может забрать ее от меня навсегда.

И она оказалась права. Я проснулась и обнаружила, что ее нет. Она исчезла в воздухе. Пропала без следа. Отпечаток ее тела на матрасе — единственное доказательство ее эфемерного существования.

Я сообщила о ее исчезновении надзирателям, те доложили магистру Гримвеллу, который в ответ улыбнулся.

— Возможно, теперь Шэдоу поймет, что ее воображаемый друг никогда не существовал.

В коридоре для прислуги, прижавшись к каменной стене, прильнув правым глазом к выдолбленному отверстию в стене, я засунула свой крошечный кулак в рот и издала беззвучный, леденящий кровь крик.

С того момента я считала, что моя сестра потеряна навсегда, унесена теневым демоном с изогнутыми рогами и перепончатыми крыльями. Я даже начала гадать, не придет ли этот теневой демон за мной.

Каждое утро я молилась четырем Матерям о безопасном возвращении сестры. И каждую ночь я писала вымышленному демону личное письмо, умоляя его вернуть мне Солара. И по какому-то чуду он услышал. Солару часто возвращалась ко мне, взрослея вместе со мной, хотя никто другой не мог ее видеть — хотя никто другой не верил мне. Но ее возвращение не сделало ее целой. Вместо этого ее тело состояло из тумана и дыма.

— Ты страдаешь психозом, — сказал мне надзиратель. — Тебе место в сумасшедшем доме.

Из страха быть отправленной в место еще более холодное и безжалостное, чем мое темное убежище, я держала рот на замке, прекрасно осознавая, что прятаться в стенах приюта как девочка без магии гораздо безопаснее, чем страдать в мире в одиночку.

Солара кивает на клинок, ее испепеляющий взгляд возвращает меня к реальности.

— Я думала, ты поклялась больше никогда не брать в руки оружие? — спрашивает она, слегка склонив голову, в глазах осуждение.

— Видимо, я солгала. — Я отрываюсь от земли, и стыд обрушивается на меня, словно удар по голове. Посмотрите на меня — покрытую грязью, промокшую до костей, бредущую по лесу и пытающуюся калечить все вокруг. Вчерашняя версия меня, та, что еще встречалась с Эриком, была бы в полном унижении. — Зачем ты здесь, Солара? — спрашиваю я.

— Я пришла помочь тебе, — объясняет она, переведя взгляд на сову. — Ты сдаешь, Шей.

— Конечно, я сдаю, — фыркаю я. — Вся моя жизнь разваливается на части. Такими темпами у меня только два варианта — стать наемницей или пиратом, и ни к тому, ни к другому у меня нет таланта, как бы заманчиво это ни звучало.

— Ты сдаешь, потому что перестала искать меня, — поправляет меня Солара. Ее мягкий голос разматывает напряжение, прожигающее мое измученное сердце, заставляя мои побелевшие кулаки разжаться на клинке, а дыхание выровняться.

Она права. Я перестала искать ее. Я отказалась от поисков в то утро, когда меня вышвырнули из приюта на улицу, сосредоточившись полностью на выживании, а не на поисках ее во вселенной. Сколько времени прошло с тех пор? Семь лет?

— Эрик был прав, — признаю я с легким пожатием плеч, и чувство вины свободно течет по моим венам. — Ты даже не настоящая. Ты — мираж моего разума. — Словно чтобы доказать свою правоту, я отмахиваюсь от нее, как от облака пыли.

Солара хмурится, а затем материализуется вновь.

— Это серьезно, Шэдоу. Ты должна найти старую женщину с разными глазами — один черный, один белый.

— Я искала эту старую каргу годами, — фыркаю я, — и ничего не вышло. Ее, наверное, вообще не существует. Она призрак, греза, фантазия. Как и ты. Ты разрушила мои отношения с Эриком.

— Эрик разрушил твои отношения с Эриком, — говорит Солара.

— Ну, моему делу точно не помогло то, что Эрик считал, будто я разговариваю с призраками, — возражаю я, с треском вонзая кинжал Августина в ствол ближайшего дерева. Воспоминание о предательстве моего бывшего возлюбленного пронзает мое сердце. — Зачем ты на самом деле здесь, Солару? Кроме того, чтобы сказать мне, какая я неудачница?

— Старая женщина послала меня. — Радужки Солар меняются с серо-голубых на ледниково-серые. — Она клянется, что если ты найдешь ее, она исполнит одно твое желание. Ты могла бы пожелать, чтобы мы снова были вместе.

Я съеживаюсь. Правда в том, что я отдала бы все, чтобы снова быть с сестрой в ее физической форме. Все. Несмотря на то, насколько невозможным это кажется. Солара, должно быть, чувствует то же самое, потому что она берет мою руку в свою и прижимает мою ладонь к своему лицу. Ее прохладная кожа напоминает мне о дождливом облаке. Временная, словно одно неверное дыхание может отправить ее в плавание.

— Доверься Августину, — шепчет она. — Он приведет тебя к старой женщине. Она предвидела это.

Но прежде чем я успеваю задать какие-либо дополнительные вопросы, моя сестра исчезает в мерцающем облаке пыли и испаряется. Я абсолютно ненавижу, когда она так делает, будто ее выдули из реальности чихом.

— Кто учил тебя охотиться? — Глубокий голос окутывает меня. Я кружусь, морщась от резкого поворота подвернутой лодыжки, когда взгляд Августина падает на клинок, который я вонзила в дерево.

— Никто, — взвизгиваю я от боли.

— Очевидно. — Августин быстро достигает меня. Слишком быстро. Его теплые руки находят мою талию прежде, чем я успеваю снова споткнуться о больную лодыжку, и я дрожу совсем по другой причине. Боги, до чего же он красив.

Я хлопаю ресницами. О боги, я никогда никому не хлопаю ресницами. Я провожу руками по лицу и стону. Как будто я еще недостаточно себя скомпрометировала.

Когда я стою твердо, его руки скользят с моей талии. Он выдергивает клинок из ствола и вкладывает его в ножны, затем спрашивает:

— С кем ты только что разговаривала?

— С собой, — быстро отвечаю я.

Он бросает на меня недоверчивый взгляд. Затем уходит прочь.

Я смотрю на его исчезающий силуэт, размышляя о том, чтобы побежать в противоположную сторону, но просьба Солара доверять ему эхом звучит в моей голове.

Тьфу. Ладно.

— Прости, я что-то сказала, что оскорбило тебя? — Я хромаю, чтобы догнать его, и чуть не спотыкаюсь о покрытый мхом камень.

— Тебе нужно отдохнуть. Ты бредишь и с каждой секундой становишься все неуклюжее, — говорит он, раздвигая руками заросли сорняков. Он держит их раздвинутыми, как двери, несмотря на то, что шипы, вероятно, впиваются ему в ладони, и жестом приглашает меня пройти по тропинке впереди него. Я скрещиваю руки на груди и упираюсь ногами вместо этого.

— Ты мне не нужен, — замечаю я.

— Меня не проведешь, — отвечает он.

Я запрокидываю голову к небу, к тому, что от него видно сквозь заросли, и вздыхаю.

— Подожди-ка. Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я, резко поворачиваясь к нему.

— Делаю что? — Наши глаза встречаются с его вопросом.

— Помогаешь мне, — говорю я, и мои губы покалывают от того, как он на меня смотрит.

Он вскидывает бровь, словно мой вопрос его смутил.

— Ты убил Фрэнка, — напоминаю я ему.

Он пожимает плечами.

— Он был мудаком.

— И ты знал о моем Кровном Заклинании Ворона, хотя в мире всего три человека знают о нем. Я, магистр Гримвелл и Эрик, — говорю я, загибая пальцы. — И Фрэнк. Но он не считается. — Мои глаза сужаются в подозрении. — Кто-то рассказал тебе обо мне, и я доберусь до сути. — Я указываю на него.

Августин морщится. Думаю, шипы уже начинают причинять боль его рукам, что объясняет, почему его голос звучит отрывисто и сбивчиво.

— Ты не против? — выдыхает он, кивая на тропинку и приглашая меня двигаться.

— Ладно, — говорю я, врываясь на протоптанную тропу обратно к лагерю, гнев поднимается в груди. — Но чтобы ты знал, если ты что-то замышляешь, ты об этом пожалеешь.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, — говорит Августин.

— Конечно, не знаешь, — бросаю я через плечо, игнорируя боль, пронзающую мою лодыжку. Уф. Я клянусь всеми богами, если бы Солара не сказала мне доверять ему, я была бы уже на полпути обратно в Виндспайр. Даже с больной лодыжкой, которая меня замедляет.

Как только мы возвращаемся в лагерь, он указывает на трещащий костер на берегу реки, рядом с которым лежит один спальный мешок. Я чувствую его тепло, проникающее в мою кожу уже отсюда.

— Ложись, — говорит он.

— Прости? — Я выдыхаю упрямый вздох, в груди собирается колючая боль. — Где ты, черт возьми, нашел этот спальный мешок? На самом деле, это сейчас не важно, — поправляю я себя небрежным взмахом руки, сгибаясь, чтобы хватить воздух. — Важно то, чтобы ты понял: я не собираюсь делить этот спальный мешок с таким, как ты. Так что можешь забыть об этой своей маленькой мечте прямо сейчас.

Его голос тверд и точен, почти как заслуженный удар по голове.

— Я этого и не ожидал.

Я открываю рот, чтобы возразить, и тут же захлопываю его обратно. Честно говоря, я почти ожидала, что буду с ним спорить. Но это? Это гораздо хуже. Потому что теперь я вынуждена представлять этого здоровенного мужчину, спящего на холодной, твердой земле, после того как он пожертвовал костром и собственным спальным мешком, чтобы я могла согреться. Или еще хуже: его обезглавливают за то, что он не подчинился брачному указу, и все потому, что я отказываюсь падать в обморок в ответ на его рыцарство. Что-то в моем сердце сжимается от этой мысли. Это грызущее ощущение, очень похожее на… чувство вины.

— А ты? Где будешь спать ты? — спрашиваю я неохотно.

— Я буду в порядке, — говорит он. — Я привык спать на листьях под звездами. А ты… — Его взгляд скользит по моему дрожащему, непокорному телу. — Тебе нужен сон. Сейчас. — Он кивает в сторону спального мешка, и по поляне разносится тревожный вой.

— Ну, это не звучит обнадеживающе… — бормочу я, и жуткий звук разбивает тишину, в которой бьется мое хрупкое сердце. — Что, если здесь спать небезопасно?

Глаза Августина вспыхивают чем-то свирепым.

— Я защищу тебя, — говорит он. И по какой-то нелогичной причине я ему верю.

На мне платье, сшитое из лепестков гортензии, я стою во дворе, увитом белыми глициниями, которые вьются по плющевым шпалерам. Передо мной простирается церемониальная дорожка, усыпанная жемчугом и цветами гардении, вся в прохладной тени развевающегося балдахина. Есть что-то такое в этой грации и красоте в таком месте, и в том, как их может испортить одна-единственная плесень, растущая бесконтрольно внутри.

В данном случае плесень прорастает из жениха, стоящего у алтаря, чья отступающая линия волос уступает место лысине, усыпанной волосатыми родинками. Швы его костюма и галстука отчаянно цепляются за его округлый живот, в карманах которого припрятаны различные сорта сыра и раздавленные оливки. Выглядит так, будто от него разит кислым молоком и гнилыми яблочными семечками. И все же по какой-то причине у него на голове корона. Но это не может быть правдой, если только он не пра-пра-прадед короля, а эта корона — символ его долголетия.

Но если он стоит там, а я стою здесь, это значит…

Он жених, а я невеста.

Должно быть, это лихорадочный сон. Иначе быть не может. Потому что если бы это было реальностью, кто-нибудь из гостей, сидящих передо мной, непременно протестовал бы против столь вопиющей разницы в возрасте. Так ведь?

В углу начинает играть струнный квартет, исполняя свадебный марш, привлекая внимание прихожан ко мне — невесте в конце прохода. Я сжимаю букет роз так крепко, что один из шипов впивается в мою ладонь, заставляя меня поморщиться от боли. Слуги прекращают обслуживать гостей, чтобы уставиться на меня, словно надеясь, что я уроню немного своей удачи вдоль дорожки, чтобы они могли зачерпнуть ее в ладони. Мало ли они знают, что моя удача на самом деле пропитана ядом.

Я не хочу этого.

Я совсем этого не хочу.

Я делаю два шага по проходу и останавливаюсь, сердцебиение пульсирует в ушах. Это не просто сон, это извращенный кошмар. Тот, где хранители склепов воруют короны и заставляют молодых женщин выходить за них замуж, нанимая аудиторию зрителей, готовых подыграть.

— Здесь все неправильно… — шепчу я себе под нос, когда чья-то рука мягко подталкивает меня вперед. Эта рука принадлежит женщине в серых одеждах с диадемой на капюшоне плаща.

— Ради Скалдратии, — говорит она. — Ради твоего народа. Ты должна.

Я облизываю потрескавшиеся губы, отталкиваю жрицу, расталкиваю шаферов и бегу в противоположном направлении, прочь от прохода. Прихожане ревут от негодования, возмущенные тем, что я посмела отвергнуть союз с этим сморщенным мешком с яйцами, который обосновался у алтаря, и, что еще важнее, с красивой короной на его блестящей лысине.

Когда я прорываюсь сквозь развевающиеся занавеси, чья-то рука хватает шлейф моего платья. Пальцы вцепляются в мои руки, пытаясь схватить меня. Я вырываюсь из их ледяной хватки, затем бегу вниз по склону так быстро, как только могу, мой взгляд прикован к бурлящему речному берегу, окруженному извилистыми терниями и скалистыми обрывами.

Я срываю с себя стеклянные туфли и бегу быстрее, затем срываю фату. Я бегу, пока пятки не начинают кровоточить о колючие сорняки и острые камни. Они впиваются в мою кожу, словно кричат, чтобы я замедлилась. Но я не слушаю. Пока не врезаюсь лицом в стену из стали. Прямо в грудь мужчины, который обхватывает меня руками для защиты. Мужчины, который смотрит на меня так, будто я каким-то образом принадлежу ему. Запах мужчины, который проводит слишком много времени в лесу среди сосновых иголок и углей. Лицо мужчины, который выглядит так, будто никогда не хочет потерять меня снова. Мужчины, которого я узнаю…

Августин.

Я просыпаюсь от рыбы, плавающей у моего лица.

— Фу! Какого черта? — Я выпрыгиваю из спального мешка и швыряю от себя обезглавленную, очищенную от чешуи рыбу, наблюдая, как она шлепается в лужу грязи. От хлюпанья ее мертвого тела, упавшего на лесную подстилку, содержимое моего желудка поднимается к пищеводу. Августин вздыхает с недовольством с той стороны костра, но я замечаю лишь то, что его рубашка снова на нем.

Хорошо. По моему животу разливается тепло. Облегчение — именно так должно называться это странное, чуждое ощущение. Облегчение от того, что мне не придется весь день смотреть на его точеный пресс, пока он будет хвастаться тем, что защищает меня от стаи волков, которые, похоже, не существуют.

— Я идеально ее приготовил, — говорит он, косясь на меня, а затем бросает разочарованный взгляд обратно на рыбу. — Тебя что, под камнем растили?

Я стараюсь сохранять бесстрастное выражение лица, хотя мои сны грозят проделать дыры в моей реальности и пролиться в этот самый разговор, пробуждая чувства, которых у меня точно нет к нему. Почему он должен преследовать меня повсюду, даже когда я сплю?

— Если уж тебе так интересно… — Я плюхаюсь на пень у костра и вздыхаю. — Меня растили в стенах теневой обители, с высокими каменными стенами, чтобы я не сбежала.

— Похоже на тюрьму, — говорит он, направляясь к ручью в поисках другой рыбы для насаживания на вертел.

— Не совсем. — Я морщусь, растирая ноющую лодыжку. — Меня растили в приюте.

— А. — Он насаживает другую рыбу на заостренную палку. — И в этом прекрасном заведении тебя не кормили рыбой, я так понимаю? — Когда он кладет свою свежую добычу над трещащим костром между нами, я не могу не заметить, что когда солнечный свет попадает в его глаза под правильным углом, они приобретают редкий оттенок червонного золота, идентичный свечению раннего утра.

— Рыбой меня кормили, — вспоминаю я с фырканьем. — Скользкой, холодной рыбой. Которую я часто выбрасывала в окно на головы ничего не подозревающих слуг. — Ухмылка играет на моих губах при этом приятном воспоминании.

— Слуг? — Он поворачивает рыбу на вертеле с интересом, и пламя потрескивает, словно маленькие кнуты. — В довольно шикарном приюте ты жила. — Он тихо свистит. — Неудивительно, что ты так и не научилась охотиться как следует, Принцесса. Теперь все встает на свои места.

Из моего горла вырывается рык. Мало ли он знает, что если бы я захотела правильно целиться из оружия, я могла бы, и с закрытыми глазами. На самом деле я неизменно занимала первые места в своем классе по оружейной подготовке, но я не собираюсь ему этого рассказывать. Мне нужно, чтобы он считал меня глупой принцессой без чувства ловкости, если я хочу застать его врасплох. Особенно если мне понадобится ударить его в спину позже, когда он не будет смотреть.

— Охота не приносит такого же удовлетворения, как видеть выражение лица человека, в которого попала летящая рыба, — замечаю я.

Он снимает обугленный кусок рыбы с палки, шлепает его на деревянную доску и пододвигает ко мне.

— Ешь, — бурчит он. — Тебе нужны силы.

— Я лучше умру с голоду, — говорю я прямо.

— Хочешь, открою тебе один маленький секрет? — спрашивает он, наклоняясь вперед, глаза сверкают.

Я качаю головой, не понимая, что он имеет в виду.

— Никогда не раскрывай свои страхи бесплатно, — отвечает он.

— О чем ты болтаешь? — смеюсь я.

— Ты не просто не любишь рыбу, — говорит он, бросая на меня лукавую маленькую улыбку, словно извиняясь за то, что собирается сделать. — Ты боишься рыбы. — Не говоря больше ни слова, он снимает рыбу с доски и кладет прямо мне на колени. Я визжу, как банши⁴, и падаю с пня.

— Видишь? Боится рыбы, — делает он невинный вывод.

— Ты шишкоголовый, недоумок! — визжу я на него. Одной рукой зажимая ноздри, другой я швыряю рыбу в лес. Затем я подхватываю первую рыбу и тоже швыряю ее в лес. Что-то рычит в кустах, а может, это рычание исходит из моего горла, когда я говорю: — До этого докатилась моя жизнь? Застрять с таким, как ты?

По-видимому, невозмутимый Августин заливает костер остатками воды из фляги.

— Ты хотя бы скажешь, куда мы направляемся? — спрашиваю я, садясь обратно на пень.

— Мы едем день на север, — открывает он.

— Не хочешь рассказать, зачем мы едем так далеко? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы.

— Мне нужно кое-что сделать недалеко Райверхолла.

— И ты берешь меня с собой, почему?

— Ты бы предпочла, чтобы я оставил тебя здесь?

— Нет?

— Отлично, — говорит он. — Значит, решено. Ты едешь со мной.

Он залезает в сумку и достает два яблока — одно для Аида и одно для меня.

— Для девушки, которая боится рыбы, — говорит он, вкладывая зеленое яблоко в мою ладонь. — Из тебя вышел бы ужасный пират. Возможно, тебе стоит отказаться от этой маленькой мечты.

Я закрываю глаза и с жадностью проглатываю сочное, восхитительное угощение, которое на вкус божественно. Между укусами я говорю:

— Из меня вышел бы отличный пират, если уж тебе так интересно. Но вместо того чтобы есть рыбу, я бы ела сердца мужчин. Ты был бы моей первой жертвой.

— Мое сердце слишком холодное, чтобы ты могла его съесть. — Он усмехается. — В конце концов, ты довольно привередлива.

— Скажи мне, что ты делал в Виндспайре прошлой ночью, и, возможно, я пощажу твое сердце, — предлагаю я, пока облизываю пальцы, любопытство берет надо мной верх. — Это маленький город. Я знаю всех местных, а ты к ним не относишься. — Я доедаю яблоко и бросаю огрызок в лес, прежде чем добавить: — И ты не похож на того, кто отправляется в фермерские городки ради туризма.

Что-то шуршит в кустах, но я не придаю этому значения. Мое внимание слишком сосредоточено на нем, когда он фыркает:

— Да ну? И за кого ты меня принимаешь?

Тишина падает между нами, пока я размышляю, прикусив язык.

— За того, кто торгует на черном рынке, если быть совершенно честной. Селезенками невинных, возможно? — Он разражается смехом, а я закатываю глаза. — Мои шутки довели тебя до слез? Я была вполне серьезна.

— Ты задаешь слишком много вопросов для того, у кого самой так много секретов, — говорит он.

— Секретов? — В моем голосе звучит истерика. — Как у меня вообще могут быть секреты от тебя, если ты так часто подслушиваешь мои разговоры? — Я наблюдаю за ним сквозь прищуренные глаза. — Ты подслушал мой разговор о том, чтобы стать пиратом, да? Значит, ты следил за мной там, не так ли?

— Это не моя вина, что ты так громко разговариваешь сама с собой, — указывает он, останавливаясь только для того, чтобы заметить яростный взгляд, который я бросаю в его сторону. Нужно было действительно швырнуть яблоко ему в голову. — Ладно, — добавляет он, поднимая руки в знак капитуляции. — Я обещаю перестать подслушивать твои разговоры, если ты пообещаешь позволить и мне немного конфиденциальности. Мы договорились?

Почему его глаза красивее всех звезд на небе? Это так чертовски отвлекает.

— Нет, — говорю я, плотно скрещивая руки на груди. — Более того, раз уж мы заговорили о прозрачности, должна признаться, нахожу несколько удобным, что ты наткнулся на даму в беде именно в тот день, когда королева объявила, что все должны жениться или столкнуться со смертной казнью. Хочешь знать, что я думаю?

— Уверен, ты сейчас скажешь, — заключает он, опуская руки по бокам.

Рыча, я встаю и направляюсь к нему, втыкая палец в его широкую, мощную грудь.

— Я думаю, ты помогаешь мне, потому что намереваешься жениться на мне. Ты действительно верил, что теплый костер и немного еды в животе заставят меня так охотно согласиться?

В его глазах вспыхивает веселье, как раз в тот момент, когда искра вылетает из потушенного костра.

— Я похож на того, кто подчиняется богам или их нелепым законам? — Он отступает назад, руки все еще подняты в знак капитуляции, затаптывая пламя каблуком сапога.

— Нет, — признаю я. — Поэтому мне так странно, что ты не дал мне ни одного правдивого ответа о том, куда мы направляемся или почему предлагаешь взять меня с собой.

Он проводит рукой по волосам.

— Что, если я скажу тебе довериться мне?

Я закрываю глаза и думаю о том, что сказала Солара, о том, что я должна доверять этому грубому мужчине, как бы сильно я его ни ненавидела. Нет. Абсолютно нет. Я не могу этого сделать. Особенно если это связано с замужеством с ним.

— Где дорога обратно в Виндспайр? — спрашиваю я. — Я не против идти пешком.

Самодовольный ублюдок указывает налево. Аид согласным взмахом хвоста сгоняет муху.

Язычники. Оба.

Я ухожу, оставляя грязную поляну далеко позади, залитую янтарным солнечным светом и изрезанную ручьем с пресной водой, заросшим рогозом и тростником. Честно говоря, кажется, будто целый огромный океан очень страшной рыбы заполняет пространство между нами, учитывая, что я ничего не знаю об этом бесячем ублюдке, кроме того, что он таинственно согласился помочь мне. Но я не наивна. Никто ничего не делает бесплатно.

— Наслаждайся, когда тебя съедят волки, — кричит Августин.

— Я начинаю думать, что они не существуют! — бросаю я через плечо.

Как дура, я исчезаю в деревьях, хотя бы для того, чтобы доказать ему обратное. Полог над головой сгущается, опутывая меня спутанными растениями, которые обвивают мои ноги колючими лианами, словно уговаривая остаться ненадолго. Возможно, навсегда. Но чем больше я рублю листву кинжалом Августина, тем сильнее она разрастается в ответ. Словно лес пытается похоронить меня заживо, клянусь всеми богами.

— Я думала, я велела тебе доверять ему, а не воровать у него, — говорит Солара с укоризной, материализуясь рядом со мной. На ней платье из аметистового шифона, струящееся от шеи до щиколоток, отчего она похожа на призрачную орхидею среди этого моря живых сорняков. Сорняков, которые, кстати, сейчас пытаются меня задушить. Я отсекаю еще несколько, с досадой выдыхая. Тем временем взгляд Солары падает на кинжал в моей руке, и она хмурится. — Я не знала, что ты воровка, Сестра, — замечает она.

— Он это заслужил, — замечаю я, вспоминая, как стащила кинжал Августина с запекшейся кровью прошлой ночью, когда он уже провалился в сон. Признаться, я до сих пор чувствую себя вполне достигшей цели, учитывая, что он сегодня утром даже не заметил пропажи.

— Он всего лишь пытается тебе помочь. — Солара тычет пальцем мне в щеку, и от этого на коже остается ледяной отпечаток. — А теперь возвращайся к большому мужчине и извинись за то, что вела себя как стерва.

— Вот еще, — говорю я, используя кинжал, чтобы рассечь еще одну толстую лиану на своем пути. — Если я вернусь к нему сейчас, он будет весь день издеваться над моей непригодностью к пиратству, а я не вынесу этой мысли. К тому же, пират никогда не признается в воровстве, не так ли? — Я вырываюсь из последнего сорняка и иду по грязной тропинке, уводящей меня глубже в лес, оставляя Солару позади.

— Ты можешь стать пиратом позже, когда будешь в безопасности! — кричит Солара. — Но сейчас ты не выберешься из этого леса живой без него. Более того, совершенно очевидно, что ты уже заблудилась.

— Я не заблудилась, — фыркаю я, прекрасно понимая, что я совершенно потерялась. — Он ничего не рассказывает мне о себе и о том, куда мы направляемся. Тебя это не кажется странным? — спрашиваю я через плечо, вскрикивая, когда острая ветка царапает мою щеку, пуская кровь. Благодарю всех богов, что никто не видит, как жидкость стекает по моему подбородку богатыми серебряными струйками, иначе они бы заковали меня в цепи и потащили к богам за то, что я чудовище.

Солара спешит догнать меня, вставая прямо на моем пути. От ее движения я прохожу сквозь нее, словно ударившись о ледяную стену из ледяной крупы или о прихваченное морозом облако с зубами. Черт. Это было странно.

— Мне нужно, чтобы ты выслушала меня, Шей, — умоляет она. — Это важно. Ты должна развернуться и найти Августина.

Я проглатываю слюну с примесью крови и киваю, чувствуя себя в бреду, чуть не прокусив кончик языка. Нельзя просто пройти сквозь призрак сестры и уйти, чувствуя себя… нормально.

— Старую женщину зовут Мать Хаоса, — говорит Солара, проявляя куда больше терпения ко мне, чем я, вероятно, заслуживаю. — Она явилась ко мне во сне, поклявшись, что если ты освободишь ее, она воссоединит нас во вселенной. Но ничего из этого не будет возможно, если ты умрешь в этом лесу.

Я обдумываю ее слова.

— Освободить ее от чего, точно?

— Она не объяснила, — с сожалением признает Солара, бросая на меня косой взгляд. — Все, что она сказала, — что за тобой придет коренастый мужчина и приведет тебя прямо к ней.

Мои губы кривятся от презрения.

— Ты слышала это?

Солара таращится на меня.

— Конечно, я слышала это из первых уст. Во сне. Ты вообще когда-нибудь слушаешь, что я говорю?

— Нет, — говорю я ей чистосердечно. — Я спрашивала, слышала ли ты это. — Я протягиваю руку, призывая ее замолчать, когда что-то шуршит в листве рядом.

Сначала появляются два желтых глаза, затем массивное черное тело. Существо крадется ко мне, и я внезапно оказываюсь лицом к лицу со смертью, а также с еще более худшим признанием: я ошиблась. Волки, о которых предупреждал меня Августин, вовсе не волки. Это демоны из Ада, облаченные в гладкий черный мех, с зубами такими острыми, что они могут пронзить кость быстрее, чем ветер рассеивает смог. Я прижимаю к груди свой совершенно бесполезный кинжал, как вдруг появляется еще один зверь, за ним третий, и вскоре меня окружает целая стая, каждый из которых выглядит голоднее и грознее предыдущего.

Боль пронзает мою грудь и скручивается, ощущаясь как раскаленный добела нож, вонзающийся в сердце. Все это время я думала, что Августин — самое опасное существо в этом лесу, но я ошибалась. Так ошибалась. Мои руки трясутся, как крылья испуганной птицы, заставляя украденный кинжал выпасть из моей руки. Но я не делаю попыток поднять его. Я вообще не смею двигаться.

Нет смысла пытаться с ними сражаться. У меня не было бы шансов против одного, не говоря уже о всех двенадцати. Мой желудок скручивает в назойливый узел, который я не могу распутать, как бы ни извивалась, пока суровая реальность разрывает меня изнутри.

Вот как закончится моя жизнь. Это значит, что все мое детство, проведенное за стенами этой теневой обители — места, которое больше походило на тюремный срок, чем на приют, — только для того, чтобы в восемнадцать лет оказаться на улице и выживать в одиночку, все было напрасно. Не говоря уже о семи годах, потраченных на мужчину, которого я так отчаянно хотела любить, только чтобы быть выброшенной, как только между нами все стало серьезно. Дело в том, что у меня никогда не было шанса стать чем-то стоящим. Я была и всегда останусь такой же незначительной, как облупившаяся краска на стене. Никто не будет скучать по мне, кроме моей сестры, которая, вероятно, вообще не существует.

Существо крадется ближе сквозь груды спутанных сорняков, останавливаясь прямо передо мной. Боги, от его дыхания разит сернистыми ямами Ада. Я сдерживаю желание опорожнить содержимое своего желудка на его передние лапы, пока он оценивает меня, вероятно, решая, стою ли я того, чтобы тратить дыхание, разрывая мои сухожилия на кусочки и пожирая их.

— Не кричи, — шепчет Солара. — Крик только даст им повод убить тебя быстрее, только чтобы прекратить этот раздирающий уши звук.

— Спасибо за совет, — выдавливаю я.

— И не двигайся. — Голос Солары поднимается на октаву. — Просто представь, что ты во сне. В котором много дождя и грома. Я справлюсь с этим.

— Хорошо? — По моей щеке скатывается одинокая слеза, когда горе приковывает меня к шипам, более острым, чем сорняки. Я представляю, как мое тело становится удобрением для этих агрессивных растений, давая им жизнь после того, как они не смогли спасти меня.

Солара исчезает, и морда волка оказывается в дюйме от моего лица, его зловонное дыхание проникает в мой рот и наполняет легкие. Я задыхаюсь и кашляю, задерживаю дыхание и пытаюсь сосчитать до ста, чтобы отвлечься. Волк наклоняется и с любопытством обнюхивает меня, его желтые глаза встречаются с моими в тревожном танце. Я готовлюсь к удару, полностью ожидая, что его острые зубы разорвут мое горло, и я истеку кровью на лесной подстилке. Но вместо этого он моргает. Затем он засовывает морду мне под мышку и слегка подталкивает меня, выпуская клубы гнилостного жара, пока я не соглашаюсь провести пальцами по его мягкому меху и.… погладить его?

— Солара? — Я в панике оглядываюсь. — Солара, куда ты ушла?

Солара не отвечает. Вместо этого дождь начинает окатывать меня ледяной крупой и градом, быстро превращаясь в метель, которая хлещет меня по щекам и распускает мою косу.

— Солара! — стучу я зубами, мой восторг прорывается сквозь ветер. — Что бы ты ни делала, это работает! — Над головой вспыхивает молния, и волк одобрительно трется о мою руку.

— Я так и знал. — Хриплый голос Августина пронзает поляну, врезаясь в мои виски и мгновенно провоцируя пульсирующую головную боль. — Ты им нравишься. Вероятно, потому что ты накормила их рыбой. — Он пристально изучает меня, пока ветер стихает, а дождь рассеивается туманом. — Вместе с огрызком яблока, — добавляет он, делая шаг ближе. — Ты довольно неряшлива, Ворон.

— Меня зовут Шэдоу, — бормочу я с недовольством, оглядываясь через плечо, все еще ища Солару. — А насчет того, что я их кормила рыбой, я понятия не имею, о чем ты.

Он тихо смеется про себя.

— На поляне ты бросила рыбу в заросли. Две рыбы, если быть точным. — Он поднимает два пальца и машет ими, улыбка скользит по его губам. — И как раз так случилось, что все в лесу принадлежит волкам. То, что для тебя мусор, для них — сокровище.

Это заставляет меня хмыкнуть.

— А как же ты? Ты тоже принадлежишь волкам?

Что-то темное и зловещее мелькает в его глазах, будто я все поняла неправильно, и волки принадлежат ему.

Я закатываю глаза и продолжаю чесать зверя за ухом, боясь, что если остановлюсь, ему надоест мое общество и он разорвет меня на части.

— И где ты все это взял? — спрашиваю я, дернув подбородком в сторону оружия Августина, которое умножилось с нашей последней встречи. На нем две перевязи, по одной с каждой стороны торса, перекрещенные, каждая с мечом. Также на спине у него новый колчан с луком и стрелами. И вдобавок ко всему, кинжалы все еще пристегнуты к ножнам на бедре.

Не считая того, который я украла.

Он смотрит на свое снаряжение и пожимает плечами.

— Сегодня утром была акция «два по цене одного» на смертоносное оружие, — говорит он. — И учитывая, что мой любимый кинжал таинственным образом исчез, — добавляет он, его взгляд падает на украденный кинжал, валяющийся в куче листьев у моих ног, — я подумал, что заслуживаю маленькое угощение.

Да. Насчет этого.

К моему равному удивлению и неверию, зверь сбрасывает мою руку и медленно приближается к Августину, с интересом обнюхивая его новые перевязи. Я задерживаю дыхание и жду, когда он съест его, почти в восторге от этой мысли. Но сначала я быстро подхватываю кинжал на случай, если зверь обратится ко мне следующей. И затем — погодите-ка. Когда я снова смотрю на них, зверь издает тихий скулеж у ног Августина и довольно виляет хвостом.

— Привет, Войд⁵, — говорит Августин, почесывая зверя за ухом. — Твоя новая подруга была с тобой любезна?

— Конечно, была любезна! — говорю я, мое сердце хаотично колотится, пока я оглядываюсь на других волков. Все они наблюдают за мной из тени, молчаливые и оценивающие, словно ждут, что я брошу им еще рыбы… или ждут, чтобы съесть меня. Трудно сказать.

Августин фыркает.

— Мне довольно трудно в это поверить. Воровство — это нехорошо, а ты стоишь здесь, выглядишь так, будто собираешься пырнуть меня моим же кинжалом. — Он окидывает меня взглядом, задерживаясь на клинке в моей руке. — Знаешь, у тебя нет подходящего снаряжения, чтобы носить эту штуку. Возможно, тебе стоит вернуть его мне, прежде чем ты кому-нибудь выколешь глаз.

Я смотрю на кинжал и хмурюсь. Последнее, чего мне хочется, — это отдавать этому мужчине его оружие, особенно учитывая, что у него его и так много, а я без него беззащитна.

Я сжимаю его крепче и рычу.

— Врать тебе тоже нехорошо, Августин. И все же ты ни разу не упомянул, что эти волки — твои знакомые. Или что ты знаешь их имена.

— Я не врал, — говорит Августин, прежде чем издать резкий свист. — Я просто не сказал всей правды.

Я замираю, когда он свистит снова.

— Что ты делаешь?

— Зову твоего скакуна. Чем еще я могу заниматься? — спрашивает он, и его глаза искрятся озорством. Клянусь, этот мужчина пытается довести меня до инфаркта.

— Моего кого?

Один из волков прорывается через поляну и прыгает к нему, останавливаясь только когда достигает его бока. Она ростом до его плеча, ее шерсть цвета бледного лунного света, глаза вспыхивают индиго и фиолетовым. Ее красота погружает меня в катарсис вымышленных грез, заставляя почти потерять связь с реальностью.

Этого не может быть.

— Если ты волнуешься за Аида, с ним все будет в порядке, — говорит Августин, глядя в лес. — Я часто оставляю его здесь. Похоже, ему нравится покой и тишина. К тому же остальные волки защитят его. — Он кивает в сторону стаи. — Ну что, готова? — Он смотрит на меня с ожиданием, словно я сейчас не пытаюсь переварить поток информации.

— З… значит, мы никогда не были в опасности, — выдавливаю я, мои слова застревают в горле. — Когда… когда ты говорил, что защитишь меня, пока я сплю…

— Ни капли. Теперь забирайся, — говорит он, кивая на волчицу.

— Я должна ехать на ней? — спрашиваю я, глядя на зверя, который сейчас тяжело дышит под расслабленной рукой Августина. Августин кивает.

— Фира — самая грациозная волчица в стае, — объясняет он, проводя рукой по ее мягкой шерсти. — Она также моя самая быстрая бегунья, не считая Войда, который мой. И я не меняюсь, так что даже не думай просить. — Он кивает через плечо на вожака, стоящего позади него, того самого, который первым приветствовал меня.

— Твой? — выдыхаю я. — Эти волки действительно твои?

Августин пожимает плечами.

— Я не могу… — хриплю я, слова подводят меня.

— Ты серьезно скажешь Фире «нет»? — спрашивает он.

— Конечно, серьезно, — протестую я, мои легкие чувствуют себя пустыми и полыми. Более того, если я простою еще секунду, я могу просто взлететь. — Ты буквально создал впечатление, что они без колебаний обглодают мясо с моих костей! — напоминаю я ему. — Зачем мне по доброй воле ехать на одной из них? — Белая волчица по имени Фира моргает на меня, и я поднимаю руки, чтобы добавить: — Без обид.

Августин дарит мне легкую, дразнящую улыбку — такую милую, что мне хочется вырвать ему горло, чтобы он никогда так больше не делал.

— Я никогда не утверждал, что все они обглодают мясо с твоих костей, — говорит он, беря свои слова обратно. — Некоторым из них может понравиться твоя склонность бросать рыбу. В конце концов, у тебя это неплохо получается. — Он протягивает руку и шевелит пальцами. — Но сначала отдай мне кинжал, чтобы ты случайно не поранила Фиру.

Я размышляю над тем, что он просит, долгую секунду, каждый мускул в моем теле напрягается при мысли о том, чтобы отдать оружие. Но он прав. Если я собираюсь ехать на этом прекрасном создании, я не могу рисковать причинить ей вред. И я не могу сказать «нет». Не если я хочу найти Солару. Которая, кстати, снова исчезла.

— Ладно, — уступаю я, протягивая ему кинжал. Он выхватывает его из моей руки и убирает в одни из ножен.

Затем он вскакивает на Войда одним мощным взмахом ноги, удобно устраиваясь на спине зверя, и говорит:

— Ну? Ты идешь? Или собираешься устроить истерику, как в прошлый раз при встрече с Аидом?

Я заикаюсь. Я проклинаю все на свете. Я вцепляюсь в мягкий мех Фиры, когда страх сворачивается в моем животе.

Что, если эта волчица съест меня заживо?

К моему полному неверию, Фира лишь моргает на меня своими лавандовыми глазами, издает тихий скулеж и затем опускается на лесную подстилку у моих ног. Я ослабляю вздох и забираюсь ей на спину, только чтобы понять, что ее густой мех ощущается таким же знакомым, как любимое одеяло из детства, прижатое к моей пылающей щеке. Я знаю это создание откуда-то, не так ли?

Когда я устраиваюсь и готова, Августин одобрительно кивает мне.

— Хорошо. Теперь просто два коротких свистка, чтобы показать Фире, что ты готова ехать.

— Я не умею свистеть. — Я сжимаю губы в знак доказательства.

— Что ж, это довольно прискорбно. Ты не сможешь управлять волками, не научившись свистеть. — Августин запрокидывает голову к небу и вздыхает, словно подводя итог еще одному моему недостатку. Затем он издает резкий свист за меня, и наши волки срываются с места.

Окруженные деревьями со всех сторон, мы путешествуем на спинах волков, пока я прокручиваю в голове заявление Августина о том, что у него есть дела недалеко от Райверхолла. Я никогда не была в Райверхолле, но благодаря уроку картографии, который великий магистр Гримвелл когда-то заставил меня вытерпеть, я уже могу представить фирменные акведуки города, вьющиеся через покрытые мхом кварталы, и туманные фьорды, прорезающие скалистые горы. В конце концов, сверкающие водоемы текут на запад, где впадают в черное как смоль море, которое омывает Аврору, словно полотно тьмы, — Левиафан.

Где-то за поворотом я молюсь, чтобы там оказался коттедж, укрытый под куполом шепчущих деревьев, пахнущий корицей, пряностями и ноткой мяты. Слезы облегчения защиплют глаза, когда я узнаю, что это место, где живет старая ведьма с разными глазами, та самая, которую Солара велела мне найти. В моем воображении она предложит перенести меня к сестре через вселенную, но только после того, как я найду способ поблагодарить Августина за его щедрость. Хотя, если честно, я с трудом могу представить, как благодарю этого напыщенного придурка за что-либо. В основном потому, что он бы никогда не перестал надо мной насмехаться.

— Откуда ты узнал о моем Кровном Заклинании? — спрашиваю я, вцепившись в шею Фиры крепче, когда она огибает колючий куст и перепрыгивает через поваленное бревно. Езда на спине гигантского волка немного сложнее, чем на лошади, учитывая, что не за что держаться, кроме шерсти. С другой стороны, по крайней мере Фира двигается медленнее своего собрата Войда, хотя могла бы легко догнать его, если бы захотела. Войд постоянно вырывается вперед с Августином на спине, словно поддразнивая Фиру. Он останавливается только после того, как понимает, что она не собирается с ним играть, и возвращается рядом с нами, где недовольно фыркает.

— Когда мы впервые встретились… — говорю я Августину, пока Войд касается носом уха Фиры, заставляя ее предупреждающе рычать на него. — Когда ты задрал мой рукав. Откуда ты узнал, что мое Кровное Заклинание — ворон?

— Помни, что я говорил о конфиденциальности, Птичка, — отвечает Августин, выглядя невозмутимо, несмотря на то, что мой ответный взгляд испепеляет. Хотела бы я, чтобы он хоть раз проявил толику беспокойства или хотя бы стер эту довольную усмешку со своего гребаного лица. Она делает его только еще более интригующим, что бесит, потому что все его существование вызывает во мне ярость. — Я полагал, что конфиденциальность распространяется и на меньшее количество вопросов с твоей стороны, — добавляет он самодовольно.

— И все же ты не проявил ко мне ни капли конфиденциальности, когда заглядывал на мое Кровное Заклинание, — горячо напоминаю я ему, прижимаясь лицом к шерсти Фиры и крепко зажмуриваясь, когда мы ныряем под большой спутанный клубок ветвей плакучих ив. — Я просто хочу знать, почему мое Кровное Заклинание вызвало у тебя такой интерес. — Я приоткрываю один глаз, чтобы оценить его выражение, прежде чем добавить: — Какие секреты ты скрываешь?

Августин не отвечает. Вместо этого он устремляет взгляд к горизонту, где деревья превращаются в бескрайние поля подсолнухов и стебли кукурузы в несколько раз выше нас обоих, открывая вид красивее, чем я себе представляю рай.

— Я упомянул твое Кровное Заклинание только для того, чтобы предупредить тебя, — отвечает он, и его слова слетают с языка и застревают в горле, как это часто бывает с ложью. — Ты в смертельной опасности.

Насколько глупым он меня считает?

— Мне не нужно было предупреждение, — говорю я, открывая оба глаза, чтобы уставиться на него. — Я прекрасно осознавала опасность, в которой нахожусь, еще до твоего появления. На протяжении всей моей жизни, на самом деле, я осознавала. Не было ни одного момента, когда я не осознавала.

— Да, ну, — говорит Августин, — я не хотел, чтобы ты забыла.

Это не отвечает на мой вопрос.

Запрокинув голову, я наслаждаюсь солнечным светом, заливающим небо, когда мы покидаем лес, и его лучи рисуют сумрачный мираж на горизонте. Когда деревья исчезают, перед нами материализуется гигантское сооружение. Погодите-ка. Я вскидываю голову и таращусь на ослепительно яркие, оракульские врата, возвышающиеся перед нами, словно две ледяные колонны. Они выглядят как шедевры, вырезанные руками, создавшими вселенную, — Матери Времени. Стоя между горами, уходящими вершинами в облака, их скалистые обрывы выглядят такими же угрожающими, как и их массивные силуэты, а это может означать только одно…

— Это не Райверхолл, — говорю я, вытягивая шею, чтобы лучше рассмотреть ледяные стены в неверии. Я получала отличные оценки на уроках картографии, поэтому знаю, что Райверхолл — это город, плавающий в бирюзовых лагунах с медленными гондолами, дом белых лебедей и золотых тростников. Он воздушный и открытый, с башенными домами и бесконечными водопадами, шипящими паром. Эта ледяная тундра — полная противоположность Райверхоллу.

— Я сказал, что мне нужно кое-что сделать недалеко от Райверхолла, — поправляет Августин, когда мы приближаемся к сооружению.

— Эйррора находится вовсе не рядом с Райверхоллом, — парирую я.

Он пожимает плечами.

— Весь этот континент кажется близким, если смотреть на него относительно, тебе не кажется?

Я смотрю на наполненные звездным светом врата Эйрроры, и мой желудок оскорбляет мою селезенку.

— О боги. Ты сдаешь меня богам, чтобы получить награду, да? — спрашиваю я, награждая его испепеляющим взглядом, прежде чем добавить: — Похоже, обильное количество рыбы, которое ты потреблял, повлияло на твою способность быть хорошим человеком… потому что это низко. Даже для тебя. — Я бросаю взгляд обратно на лес, пульс стучит в ушах. Тем временем уши Фиры прижимаются к голове, словно она расстроена тем, что родители ссорятся.

— Я не сдаю тебя ради награды, — отвечает Августин.

— Тогда какого бога ради мы стоим перед двумя стенами льда? — требую я. Справедливости ради, материал, из которого состоят эти стены высотой в четыреста футов, на самом деле не лед, это люмицит — сильнейшее вещество во всем королевстве.

Августин спешивается с Войда и говорит:

— Помнишь, я говорил ранее, что мне нужно, чтобы ты мне доверилась? — Как по часам, врата со скрипом открываются, открывая гарнизон солдат-нежити, чьи глаза с презрением сужаются на нас. — Сейчас мне нужно, чтобы ты это сделала.

— Фира, разворачивайся сейчас же. Я больше не желаю иметь ничего общего с этим воплощением зла, — приказываю я своей волчице, которая равнодушно виляет хвостом.

— Я же говорил тебе научиться свистеть, — хмурится Августин. — У тебя был целый день, чтобы разобраться. Но ты не научилась, не так ли? И теперь Фира не будет слушать ни слова, которое ты скажешь. — Он заканчивает свою фразу долгим, протяжным свистом. И к моему полному ужасу, Фира подчиняется его команде и опускается на землю, позволяя ему легко добраться до моей талии.

— Фира, не слушай этого куска вормового дерьма! — кричу я, пока Августин хватает меня за бедра и перекидывает через плечо. Свободной рукой он засовывает два пальца в рот и издает еще один резкий свист над поляной. Оба волка трусцой направляются в лес, чтобы присоединиться к остальной стае.

— И ты называешь себя мужчиной? — кричу я на двуличного предателя, извиваясь в его хватке, пытаясь вырваться из захвата, который он создал вокруг моего тела своими сильными руками. — От… пусти… меня! — Возможно, я не умею свистеть, но я точно умею плеваться в глаза. Ему повезло, что сейчас я перекинута через его плечо, иначе я бы плюнула ему прямо в лицо.

— Прости, Принцесса. — Августин усмехается, будто это какой-то романтический флирт, а не захват заложников. — Скоро увидимся.

— Скоро увидимся? Я никогда больше не хочу тебя видеть, ты придонный морской еж! — Только тогда я замечаю, что колчан на его спине находится в пределах моей досягаемости. Теоретически я могла бы выдернуть оттуда стрелу, использовать эту стрелу, чтобы пырнуть его в горло, и затем — УФФ. Он роняет меня на холодную землю прямо перед группой солдат с мертвыми глазами.

— ЭЙ, КАКОГО ХРЕНА?

Стражи окружают меня. Я смотрю на эмблемы разбитого сердца, выгравированные на их полированных золотых нагрудниках, затем сканирую их огромные шлемы в поисках признаков человечности, не находя ни одного. Их доспехи выглядят дорогими и ухоженными, но это не значит, что под ними не гниет плоть. Я буквально чувствую вкус темной магии, исходящей от них отсюда. Той самой темной магии, которая, как говорят, оставляет на их коже неизгладимые уродства и рубцы, наполняя их бездушные желтые глаза презрением ко всему живому. Точно как в той леденящей кровь колыбельной.

«Ешь овощи, а не то стражи-нежить придут со своими желтыми глазами. Слушайся родителей и не балуйся, не то Армия Божеств снимет шлемы и покажет свои лица».

Дрожь пробегает по моему позвоночнику от этих тревожных строк из детства, которые надзиратели пели нам каждый вечер перед сном. Сначала я думала, что это сказка, чтобы держать нас в узде, но теперь я знаю лучше. Это было предупреждение — любой ценой избегать Стражей-Нежити.

«Они восстали из могил, чтобы защитить королеву от хаоса. Ты будешь подчиняться, иначе Игла украдет твой последний вздох. Желтые глаза, желтые глаза — глаза мертвецов».

— Отведите эту в Атриум, — слышу я голос Августина откуда-то позади.

— Иди ты в задницу, — парирую я, как раз когда двое стражей хватают меня за руки. Еще один стражник надевает на мои запястья наручники и тащит меня вперед, прочь от Августина. Когда меня подхватывают и тащат через ворота, я бросаю на него испепеляющий взгляд через плечо.

Только чтобы обнаружить, что его глаза смотрят куда угодно, но не на меня. Гребаный ублюдок даже не может встретиться лицом к лицу с реальностью того, что он натворил. Надеюсь, в него ударит молния.

— Если я когда-нибудь снова тебя увижу, я проткну твою селезенку твоим же кинжалом! — говорю я ему. — А затем я отрежу твою любимую конечность.

— С нетерпением жду, — говорит Августин, его глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими, легкая улыбка появляется на его губах. Я уже собираюсь проклясть все его семейное древо, но затем ворота закрываются, надежно изолируя его от моего взгляда.

— Блядь!

Стражи обмениваются безмолвным взглядом веселья.

— На что вы, блядь, смотрите? — кричу я на них.

Один из них ворчит. Другой выглядит так, будто хочет рассмеяться, но единственный звук, который вырывается из его горла, — влажное хлюпанье. В колыбельных у Стражей Нежити не было органов, что действительно совпадает с их поведением сейчас, учитывая, что они не могут смеяться, если у них нет легких.

Блядь.

Мне не следовало отдавать Августину его кинжал. Я могла бы использовать его, чтобы выбраться из этой передряги. Но теперь все, что я могу делать, — это вспоминать воспоминания из детства и диссоциироваться от того факта, что меня уносят против моей воли, прямо к Замку Четырех Богов, который сверкает, как бриллиант на горе.

По словам моего преподавателя картографии, после того как боги вошли в этот мир, они пропитали все серебром и миррой, воздвигнув дворец настолько величественный, что сами Небеса обозлились и ударили в него молнией. Ударная волна создала бронзовую часовую башню, которая теперь возвышается в центре, и говорят, что ее маленькие циферблаты тикают назад, а не вперед. Я всегда хотела увидеть ее великолепие в реальной жизни, но желательно не в качестве заложницы.

Один из стражей вскрикивает от боли, когда я втыкаю локоть в его печень. Или, по крайней мере, я думаю, что это его печень, хотя я не совсем уверена, что у него вообще есть печень. Я представляю, что его органы — это перепутанная куча спагетти, запиханная под ребра, учитывая, что его выдернули из земли, как корневую гниль, и превратили в солдата с помощью темной магии.

Вкуснотища.

Не добившись большого прогресса в своем плане побега, я издаю яростный вздох разочарования и запрокидываю голову назад. Я замечаю, что сам замок разделен на четыре четкие секции, западное крыло из которых посвящено королеве, более известной как Богиня Любви. Ее часть замка поддерживается витыми колоннами из слоновой кости и величественными стенами из розового турмалина, которые ведут к небольшому внутреннему дворику, усыпанному опавшими лепестками роз и высушенными веточками лаванды. Изваяния красоты богини возвышаются, как мраморные фонтаны, каждые двадцать футов, извергая воду в мелкий отражательный бассейн в форме двух целующихся женщин. Зрелище потрясающее издалека, но я чувствую, как его холод проникает в мои кости уже отсюда.

Прекрасное место, чтобы умереть, без шуток.

Еще больше тяжелых шагов эхом отдается в моих ушах, когда стражи перехватывают мои дергающиеся конечности. Полагаю, если меня тащат на смерть, я могу хотя бы насладиться видом. Так я и нахожу себя любующейся южным крылом замка, посвященным Богу Мудрости. Богу, который, как говорят, проводит большую часть своих дней взаперти в Зале Хроник, следя за тем, чтобы его назначенные писцы изображали историю в выгодном для него свете. Внутри этих стен его защищают стены, построенные для хранения секретов мира, его библиотеки. Северное и восточное крылья не видны из-за направления, в котором я нахожусь, но я представляю, что у Бога Войны и Бога Снов дворы еще более зловещие, чем у их собратьев.

Признаюсь, я так увлекаюсь осмотром достопримечательностей, что почти пропускаю приближающуюся карету. Это резной ящик из полированной березы со стеклянными окнами, украшенными множеством филиграни. К тому же ее тянут жеребцы настолько красивые, что я все больше убеждаюсь, что они вылупились из мраморных яиц. Вопреки моим возражениям, меня заталкивают в кабину головой вперед затянутые в перчатки руки стражей, где я проклинаю день рождения Августина.

Предательский ублюдок.

Еще один страж забирается в кабину следом за мной, и я прижимаюсь спиной к сиденью и выдыхаю.

— О нет, не надо, приятель. Это место занято. Серьезно, вылезай. Сейчас же. — Я выставляю ногу, чтобы он не подбирался слишком близко. К счастью, эта карета достаточно просторна, чтобы между нами было приличное расстояние на скамье, и он не касался меня. — Я серьезно. Вылезай сейчас же, или я ударю тебя в пах. Это вообще причинит боль или у тебя нет яиц? — Я делаю паузу, размышляя, и затем пожимаю плечами в нерешительности. — Полагаю, нет?

Страж закрывает за собой дверцу кареты. Однако, прежде чем я успеваю возразить, карета трогается, и я смотрю в окно, как остальные стражи превращаются в точки пыли на горизонте. Скатертью дорога.

— Ладно, как насчет того, что я сосчитаю до трех, — предлагаю я с фальшивой улыбкой. — И если ты не выйдешь из кареты к тому времени, я начну размахивать ногами, как банши. Также должна предупредить, что я кусаюсь. Раз… два…

Страж молча смотрит на меня.

— ТРИ.

Я бросаюсь на него всем телом, пытаясь выбить дверцу кареты ногой, но она не поддается. Я даже пытаюсь повозиться с замком кончиком сапога, но кажется, что он намертво заклинило. Стражник хватает меня за руки и отшвыривает обратно на сиденье, но перед этим я успеваю ударить его в пах в отместку. Он сгибается и кашляет. Ха. Сладкая победа. Слабое место в его броне, оказывается, яйца у него все-таки есть. По крайней мере… я думаю.

Карета грохочет по холмистой поляне, когда я падаю обратно на сиденье, ударяясь головой о потолок, что, должно быть, вправляет мне мозги. Потому что, когда моя улыбка победы угасает, я вспоминаю, что все эти украшения и безделушки — просто фасад, чтобы удерживать меня в заточении. Эта карета — передвижная камера, а я ее узница.

— Ну и тип этот Августин, да? — говорю я, прижимаясь лицом к запотевшему стеклу. — Не могу поверить, что я попалась на его обаяние. Ты его знаешь, или ты тоже впервые его видишь? — Я смотрю на стражника, который смотрит на меня своими желтыми немигающими глазами, но молчит. — Точно, — бормочу я. — Конечно, нет. Он, наверное, какой-то наемник, который хочет угодить королеве в обмен на кровную магию. А я была его мирным даром.

Сквозь оконное стекло, теперь заляпанное слезами, простирается город Эйррора под силуэтом замка. Он усеян золотыми домами и яркими рынками, а также навесами ярче солнца. Я представляю, что под всеми этими навесами торговцы раздают секреты в обмен на бутилированную печаль и покрытые звездной пылью грехи. Я даже заставляю себя поверить, что эмоции в таком месте запрещены под страхом смерти — правило, созданное самой Богиней Любви. Эйррора, в конце концов, город богов. А боги ненавидят непостоянные смертные эмоции и претенциозные вещи вроде любви. Так что не было бы большим преувеличением представить это так.

— Итак, как тебя зовут? — спрашиваю я стражника, когда карета объезжает периметр города и наконец выезжает на извилистые дороги, ведущие вверх по склону горы. Замок становится все больше с каждой минутой, почти ослепляя меня своей яркостью. Стражник смотрит на меня, но молчит. — Мне просто интересно, — добавляю я, закусывая губу, — на случай, если мне удастся раздобыть оружие и убить тебя им во сне. Без имени, полагаю, нам придется довольствоваться безымянной могилой. Ты знаком с могилами, не так ли? — Я приподнимаю бровь. Он смотрит на меня в ответ в молчании.

Карета подпрыгивает на ухабе и затем огибает поворот на обрыве. С нашей точки обзора я вижу Море Левиафан, бьющееся о берег, где острые скалы ждут прилива. Интересно, сколько людей бросились с обрыва, чтобы избежать гнева королевы. Или, что еще хуже, сколько людей она сбросила просто для развлечения.

— Мне жаль, что с тобой случилось, — говорю я стражу, когда карета останавливается перед главным входом в замок. — Не могу представить, как умереть, только чтобы какая-то злая королева вытащила тебя из земли и играла с тобой, как с марионеткой. Это должно быть ужасно.

Страж моргает. Я никогда не видела, чтобы страж моргал. Но как раз когда я думаю, что между нами вот-вот произойдет момент — и, возможно, он осознает, что ошибается, и откроет мои наручники и отпустит меня, — он открывает дверцу и вытаскивает меня из кареты.

Мои ноги касаются земли, и я издаю сбивчивый вздох. Я так много лет провела, пытаясь избежать именно этой ситуации, и вот я здесь, собираюсь встретиться лицом к лицу с женщиной, которая бессмысленно охотилась на меня всю мою жизнь без всякой причины.

Я умру в этом месте. Я чувствую это.

Страж тащит меня по каменным ступеням к главной двери замка. Вырезанная из архаичного дерева и украшенная небесными символами, дверь светится так, будто пытается заговорить. Возможно, она пытается предупредить меня, чтобы я развернулась и избавила себя от бойни, скрывающейся в замковых залах. Но сейчас уже слишком поздно, учитывая, что я только что попыталась развернуться, и страж дернул меня назад за волосы.

— БЛЯДЬ, КАК БОЛЬНО!

Я набрасываюсь сжатыми кулаками на грудь стража. Он отступает назад. К несчастью для меня, его быстро заменяет второй страж, который хватает мое брыкающееся тело и волочит меня через главную дверь. Я пинаю его по голеням. Он машет другому стражу, чтобы тот помог, и тот подхватывает мои брыкающиеся ноги и рычит, пока я не перестаю дергаться.

Зажатая между двумя существами, которые вообще не должны дышать, я смотрю на высокий сводчатый потолок, усеянный мерцающими канделябрами и широкими мозаиками павших на поле боя. Маленькие изображения их безжизненных тел заставляют меня гадать, как произойдет мой собственный конец. В нем не будет чести. Я стану просто еще одним мешком с костями среди кучи трупов, моему праху суждено быть погребенным под обломками, и никто, кроме Солары, не попрощается со мной, когда я отправлюсь к пылающим вратам Ада.

Потому что давайте смотреть правде в глаза — именно туда я и направляюсь.

Я пинаюсь и кричу сквозь стиснутые зубы все три лестничных пролета и бесконечные извилистые коридоры, пока в конце концов стражи не бросают меня, словно мертвый груз, перед двустворчатыми дверями высотой не менее тридцати футов. Я готовлюсь к их открытию, ожидая встречи лицом к лицу с самими богами. Я даже представляю их сидящими на усыпанных бриллиантами тронах, облаченными в плащи из мерцающего золота, жаждущими вынести приговор моей никчемности — что, честно говоря, может занять некоторое время.

Но когда дверь распахивается, я смотрю на нечто совершенно иное.

— Где я? И какого хрена ты такая?

Женщина, стоящая надо мной, одета в платье, которое одновременно мягкое и нежное, резко контрастируя с ее суровыми чертами лица, но сливаясь с ее розоватой кожей. Ее фиолетовые глаза напоминают мне Тенецвет — ядовитое растение, которое гипнотизирует жертв перед тем, как убить, — что объясняет, почему встреча с ее взглядом кажется такой завораживающей. Она протягивает руку, чтобы коснуться меня, и ее светлые волосы, пронизанные розовыми прядями, беспорядочно спадают на плечи. Я инстинктивно отшатываюсь. Она снова хватает меня своей холодной рукой, на этот раз сжимая мои связанные запястья и рывком поднимает на ноги. Не теряя ни секунды, она достает из кармана маленький ключ и отпирает мои наручники. Я быстро оглядываюсь через плечо на стражей, но замечаю, что они уже исчезли в коридоре, оставив меня с ней.

— Подожди. Вернись, — пищу я.

— Нейтрализаторы, — объясняет она скучающим тоном, швыряя кандалы через комнату. Они с грохотом падают на мягкий розовый ковер позади нее. — Они подавляют магию. В идеале их должны использовать для самых опасных преступников, коей ты явно не являешься. — Она окидывает меня неодобрительным взглядом, прежде чем добавить: — Ты выглядишь ужасно. Ты что, валялась в грязи по пути сюда?

Я бросаю быстрый взгляд на свою мрачную одежду и морщусь от воспоминания.

— Я споткнулась. Несколько раз. Еще в лесу.

— Значит, ты неуклюжая, — делает она вывод, явно запоминая эту мою особенность на будущее.

— Нет, это не… — выпаливаю я.

Боги, она даже страшнее стражей.

— У тебя есть имя, я полагаю? — перебивает она меня.

— Шэдоу, — отвечаю я в растерянности. — Но можешь называть меня Шей для краткости. Кто эта женщина и почему она хочет знать мое имя?

— Шэдоу. Хм. Твоя мать дала тебе это имя? — спрашивает она, ее брови сходятся в стальном осуждении.

— У меня никогда не было матери. — Я потираю покрасневшую кожу на запястьях.

Проходит мгновение тишины, словно она обдумывает это. Затем она говорит:

— У нейтрализаторов есть кислотные свойства. Лед помогает. По крайней мере, мне помогал.

— Подожди, правда?

Она смотрит на меня так, будто я глупа.

— Да, правда. — Затем она протягивает свои запястья в качестве доказательства, привлекая мое внимание к розовым полосам сыпи, окружающим их. — Кислотные свойства разъедают кожу. Потребуется несколько дней, чтобы зажило. Может быть, неделя. Меня зовут Лили, кстати. Добро пожаловать в замковый Атриум.

— Приятно познакомиться, Лили, — говорю я, и моя ложь застревает в горле. Правда в том, что в знакомстве с ней нет ничего приятного. Мое единственное спасение в том, что Лили явно не Богиня Любви, иначе она уже отрубила бы мне голову. Хотя должна признать, она выглядит на эту роль.

— Как ты нашла ключ, чтобы открыть нейтрализаторы? — спрашиваю я.

— Один из слуг уронил его в коридоре. — Лили пожимает плечами. — Думаю, он сделал это нарочно, учитывая, что они до сих пор не пришли его искать. Возможно, они слишком боялись сами снять с меня кандалы. Не то чтобы я могла их винить. Уверена, они слышали, на что я способна.

Мой желудок скручивается в двойной узел.

Конечно, они боялись снять с Лили нейтрализаторы. У нее, наверное, достаточно магии крови, чтобы испепелить их всех одним прикосновением. Что еще она могла бы делать в этом великолепном замке, расхаживая так, будто она здесь хозяйка? Боги, должно быть, хотят от нее чего-то. Ее крови, возможно?

— Ну, — выдыхаю я с фырканьем, — по крайней мере тебе не откажешь в уверенности.

Или внешности. Серьезно, некоторым людям просто везет.

Ответная улыбка Лили — бархатная лента с зубами. Красивая, но не для прикосновений. Как и ее платье из нежного шифона, украшенное замысловатой вышивкой из сирени, которая вместе подчеркивает ее пышное декольте.

— Насколько я поняла, — говорит она вполголоса, — мы здесь гости, а не заключенные. Кандалы — просто стратегический ход, чтобы мы добрались до Атриума целыми и невредимыми, никого не убив по пути. Необходимая предосторожность, учитывая, что армия королевы в последнее время сокращается.

Я молча смотрю на нее. Ее фиолетовые глаза смотрят на меня в ответ.

— Я подслушала, как слуги болтали через стены, — добавляет она. — Судя по их разговорам, меня выбрала Богиня Любви. — Она выходит из моего прямого поля зрения, вставая сбоку, чтобы дать мне лучше рассмотреть Атриум позади нее. — Осмотрись сама, если не веришь.

Я оглядываю комнату, которая вовсе не комната, а лабиринт. Это просторное помещение такое же высокое, как и широкое, с арочными потолками и бесконечными стенами, образующими лабиринт, который делит комнату на четыре угла, как и сам замок. Это не тюремная камера. Это гостевой дом.

Августин, зачем ты притащил меня сюда?

В ближайшем углу этой части комнаты с хрустальных люстр свисают лианы пассифлоры над кроваво-розовой кроватью, на которую Лили опускается, ухмыляясь, как чеширский кот.

— Лично я думаю, что нас выбрали боги для определенной цели. — Она берет с ближайшего серебряного подноса клубнику в шоколаде и отправляет ее в рот, бормоча между укусами: — И у меня такое чувство, что какова бы ни была эта цель, нам больше никогда не придется беспокоиться о том, чтобы тратить нашу магию крови на пустяки.

— Ты уверена, что нас привели сюда не для того, чтобы задобрить? — шепчу я в ужасе, оглядываясь на все эти искрящиеся залежи шампанского. — Как свиней перед забоем?

Лили соскальзывает с кровати и направляется к зеркалу, усыпанному бриллиантами, в углу комнаты, кружась в своем платье. Спустя долгое мгновение она бросает взгляд через плечо и ухмыляется.

— У тебя мало веры, Шэдоу. Боги решили оказать нам честь, потому что мы особенные. И уже давно пора. Я уже начала гадать, заметят ли они вообще, сколько магии крови у меня есть.

Я смотрю на свои руки, лишенные магии, и сглатываю. Лили снова кружится. На этот раз золотая искра привлекает мое внимание, и мой взгляд падает на Кровное Заклинание, покрывающее ее правую руку. Это золотое дерево с корнями, переплетающимися по каждому из ее пальцев, и лиственными ветвями, обвивающими предплечье. Она следит за моим взглядом и останавливается, улыбка расцветает на ее губах.

— Тебе нравится мое Кровное Заклинание, — говорит она с мягким наклоном головы, поворачивая предплечье туда-сюда, чтобы дать мне рассмотреть его поближе.

Я киваю. Говорят, что Древо Жизни связывает все энергетические поля мира и является источником, из которого происходят все ауры. От него Лили получила силу Сердце-Ткача — человека, управляющего эмоциями и чувствами. Согласно легенде, Сердце-Ткачи обладают врожденной способностью превращать друзей во врагов, а врагов в возлюбленных. И, по словам городского глашатая, Сердце-Ткачи устраивали всякий переполох в местных тавернах, побуждая мужчин вонзать своим же друзьям ножи для масла в животы.

Магия Сердце-Ткача заключается в том, чтобы извлекать эмоции, которые уже существуют в сердце человека, и усиливать их в непреодолимую волну, которую невозможно игнорировать. Что, естественно, часто приводит к тому, что люди убивают друг друга. К счастью, как и вся смертная магия, силы Сердце-Ткачей мимолетны и ограничены. Их сила полностью зависит от того, насколько густа их магия крови и не истощили ли они ее недавно. Хотя почему Кровное Заклинание Сердце-Ткача — Древо Жизни, я еще не поняла. Возможно, потому что они чувствуют ауры — источник всех эмоций, — и Древо Жизни присваивает эти ауры при появлении человека в мире.

Лили протягивает руку и хватает мою. Я проглатываю вкус страха.

— Я чувствую, что ты… другая, — говорит она, закрывая глаза и глубоко вдыхая. — Темная сила окружает тебя защитной сетью. Возможно, поэтому тебя выбрали боги. — Она отпускает мою руку и отступает, словно боится, что моя внутренняя тьма может просочиться в ее прекрасное платье и разрушить его. — Как выглядит твоя метка? — спрашивает она, звуча искренне заинтересованной.

Вспышка воспоминания проносится в моем сознании. Это видение сурового предупреждения Августина и ужаса, застывшего в его диких глазах. «Никогда не показывай свою метку никому, ты меня поняла?» Это воспоминание исчезает, уступая место другому. На этот раз это великий магистр Гримвелл, который чуть не поскользнулся на камне, пересекая свой кабинет, чтобы схватить меня за плечи и яростно встряхнуть. «Спрячь метку. Никогда не позволяй ни единой душе ее увидеть. Ты должна немедленно уйти отсюда».

Сначала я справлялась со своим изгнанием, убеждая себя, что гениальный человек впал в старческий маразм, и это работало довольно долго. По крайней мере, пока я не нашла стопку королевских указов в ящике Эрика, в которых требовалось: «Жители Авроры. Доставьте мне Ворону в обмен на галлон кровной магии. Судьба нашего мира в ваших руках». После этого я решила, что великий магистр Гримвелл был не так уж и глуп.

— Оставь ее в покое, Лили, — раздается чей-то голос. Я следую за источником звука за угол и натыкаюсь на металлическую зону. Вихрь серебряных гирлянд свисает с хромированных книжных полок, и женщина сидит на серебряном кресле с тяжелой книгой на коленях. Я почти пропускаю ее, учитывая, что ее платье серебристое и матовое, как и окружающая обстановка. Ее синие волосы убраны назад от глаз, их цвет отражается в металлических вазах справа от нее. Ее кожа холодного белого оттенка, с голубыми венами, проглядывающими под руками. В ней все ледяное и стальное, кроме глаз. Они теплые и карие, обрамленные парой причудливых очков, которые она случайно сбивает с лица, когда слегка улыбается мне.

— Шэдоу, кажется? — спрашивает она, ожидая, пока я кивну, прежде чем продолжить. — Приятно познакомиться. Я Белла, и мне жаль, что ты впуталась в этот беспредел. Правда, это худшая ситуация, в которой ты могла бы оказаться. — Она поправляет очки на переносице и убирает выбившуюся прядь обратно в косу.

— Белла — единственная Хранительница Памяти в мире, — поспешно вставляет Лили, выхватывая кусочек засахаренной конфеты из ближайшей миски и отправляя в рот. — Хотя это не самое полезное качество в бою, не так ли? — громко добавляет она, бросая на Беллу осуждающий взгляд. — Тем не менее, я уверена, что у Бога Мудрости есть свои причины выбрать ее. Покажи ей свою метку, Белла.

Белла поднимает руку, открывая крошечную золотую метку в форме книги. Метка настолько мала, что почти теряется в величии комнаты.

— Красиво, — выдыхаю я.

— Оно приносит много боли и мучений, — равнодушно отвечает Белла.

Мой желудок сжимается в ответ.

— Мне жаль это слышать.

Белла кивает, ее темные глаза выдают мудрую и в то же время упрямую душу. У меня такое чувство, что мы могли бы стать подругами, если бы не были заперты в этом замке.

— О, этот разговор слишком скучный, — говорит Лили с досадой, с звоном опуская конфету обратно в миску. — Я хотела бы вернуться к размышлениям о том, почему боги выбрали нас. В конце концов, это величайшая честь во всей земле — быть… — Лили продолжает болтать, но ее голос заглушается стуком моего сердца в ушах. Если боги действительно выбрали этих женщин из-за их обильных запасов кровной магии, то что они сделают со мной, когда поймут, что я безмагическая? Засунут мою голову в гильотину? Повесят на виселице? Обезглавят в тронном зале? Это хотел сделать Августин?

Конечно, хотел. Это был его план с самого начала, глупая.

Еще один голос врывается в разговор, на этот раз более чувственный, чем остальные.

— Не волнуйтесь, леди, наше присутствие здесь, вероятно, связано с тем надоедливым брачным указом, который королева разослала несколько дней назад.

Императрица в багряном платье появляется из-за угла, с темно-коричневой кожей и пышными волнами густых темных волос. Ее платье сшито из волн шифона, его струящиеся складки закреплены бронзовыми пластинами доспехов, облегающими ее торс и плечи. Она приближается к нам с молчаливой уверенностью, и ее свирепое выражение не требует объяснений. Если ее выбрал какой-то бог, то это был несомненно Бог Войны.

— Полагаю, ты слышала о брачном указе, не так ли? — спрашивает она, останавливаясь под аркой. Ее украшения золотые, и ее великолепный взгляд встречается с моим в игре в кошки-мышки.

Жар приливает к моим щекам, в основном потому, что я чувствую себя мокрой молью по сравнению с ее красотой.

— Конечно, я слышала о брачном указе, — выпаливаю я.

Но это не значит, что я собираюсь ему следовать.

— И ты действительно веришь, что королева издала бы такой указ без причины? — спрашивает она, пронзая своим вопросом мое сердце.

— Полагаю, нет, — неохотно отвечаю я, ковыряя ноготь в раздумьях. — Более того, раз ты упомянула, я рискну предположить, что королева никогда ничего не делает без скрытого мотива.

— Именно, — говорит она с одобрением, перекидывая длинные волосы через плечо. Ее взгляд скользит по моему телу с откровенным осуждением, словно она тоже заметила, что я вся в грязи. — В конце концов, она богиня.

— Куда ты клонишь, Максин? — встревает Лили, бросая на воительницу взгляд, полный презрения, словно они заклятые враги.

Широкая, тщательная улыбка расползается по губам Максин.

— Это довольно просто, на самом деле. Я считаю, что боги намереваются выдать нас замуж. Всех нас. Включая тебя. — Она склоняет голову ко мне и приподнимает бровь, добавляя: — Как, ты сказала, тебя зовут?

— Шэдоу… э… Шей, — отвечаю я, и в моем желудке закипает жар. На самом деле я хочу сказать, что единственная причина, по которой я вообще оказалась в этой гребаной передряге, — Августин. Но прежде чем я успеваю объяснить, меня увлекает вперед Максин, которая хватает мои больные запястья и тащит меня за другой угол, туда, где в стеклянных витринах вдоль кроваво-красных стен загромождено оружие, а по разным столикам разбросаны боевые журналы. Сундук с багажом стоит в ногах королевско-красной кровати, усеянной потрепанными картами Авроры. Но что выделяется больше всего — это неопровержимая огненная искра в глазах Максин, а также отсутствие сыпи на запястьях, что заставляет меня поверить, что ее не пришлось тащить сюда в кандалах.

Она пришла сюда добровольно.

Она снимает маленький кинжал с его закаленного стекла на стене и вкладывает его в ножны на бедре, прежде чем повернуться ко мне.

— Скажи мне, Шей, ты уже поняла, какой бог выбрал тебя? — Между нами повисает тишина. Когда я не отвечаю, она указывает на северное крыло зала, которое напоминает далекий сон. — Говорят, что Бог Снов — свирепый защитник-демон. Быть выбранной им было бы равносильно благосклонности, но и злой судьбе.

Я не помню, как пересекла комнату. Но внезапно мои кончики пальцев касаются ткани полупрозрачного балдахина, и мое тело погружается в гору прозрачных одеял, которые кажутся мягче лунных облаков на моей спине. Туман застилает зеркала на потолке над головой, размывая мое отражение… этого не может быть.

— Кхм. — Раздается низкий ворчливый звук.

Я рывком выпрямляюсь и оглядываюсь по сторонам, как раз когда стены, разделявшие наши комнаты, начинают опускаться в пол, со скрипом и стоном, словно они на механических петлях. С опущенными стенами Атриум превращается в одно большое открытое пространство с четырьмя кроватями по углам, по одной на каждую из нас. Тогда я замечаю дворецкого, стоящего в дверях без дела, который выглядит довольно довольным собой.

— Всем привет, меня зовут Регент, — говорит он с небольшой сердечной волной, оглядывая всех нас. — Мне поручено сегодня провести вам экскурсию по замку. — Он делает паузу, чтобы окинуть нас всех взглядом, как бокал вина, пока не останавливается на мне. Затем он начинает задыхаться, будто подавился. — О боже, кто пустил вас сюда в таком виде? — Его золотые очки соскальзывают с переносицы, пока он смотрит на мою порванную, испачканную грязью одежду.

Наконец-то кто-то понимает, что я не достойна.

Он заглядывает обратно в коридор, откуда пришел, и начинает безумно щелкать пальцами.

— Немедленно выкупайте и переоденьте ее, у нас нет времени! — Его голос эхом разносится резко.

Как по часам, меня внезапно окружает толпа горничных, врывающихся в комнату с быстрой поспешностью, их юбки нервно шуршат. На этот раз я не сопротивляюсь, когда меня утаскивают.

Меня ведут по коридору и через другую распашную дверь, которая выводит меня прямо в купальню с большим эркером, выходящим на Море Левиафан. В месте, где лучи солнца обвивают мои волосы, полные веток, и согревают мои перепачканные грязью щеки.

— Боже, вы просто катастрофа! — причитает первая служанка, ее мягкие светлые локоны подпрыгивают, когда она говорит. Россыпь веснушек на ее носу сморщивается вместе с ее расстроенным выражением лица. Она выглядит примерно моего возраста, может быть, чуть старше, но ее голос наполнен мудростью, которой мне недостает. — Королеве это не понравится, ни капельки, — продолжает она, подводя меня к фарфоровой ванне в углу комнаты, где жестом предлагает мне раздеться. — Давайте быстро искупаем вас и никогда больше не будем вспоминать об этом. Договорились?

— Как вы так испачкались? — выпаливает вторая служанка, ее большие овальные глаза того же оттенка, что и морозные бриллианты, волосы и кожа такие же бледные, как снег. Когда она краснеет, ее круглые щеки наливаются цветом, чтобы снова стать фарфоровыми.

— Сестра, думаю, нашей гостье не помешала бы некоторая конфиденциальность, — говорит первая горничная с укоризной.

— Все в порядке, — говорю я им обеим, глядя на свою унылую одежду. — Обычно я не выгляжу такой грязной. Просто… там был мужчина в лесу.

— Мужчина в лесу? — ахает третья служанка, чья теплая коричневая кожа дополняет ее яркие янтарные глаза. Ее черные волосы коротко острижены чуть ниже ушей, украшенных тяжелыми серьгами, которые позвякивают, когда она склоняет голову с беспокойством. — Какого бога вы делали в лесу? — спрашивает она, и ее успокаивающий голос — долгожданное утешение.

Я сжимаю руки и обдумываю, как ответить.

— Ну, все началось с указа королевы о том, что все смертные должны пожениться к концу недели. Вы слышали об этом?

Три служанки медленно кивают, давая понять, что внимательно слушают. Я глубоко вдыхаю и продолжаю.

— Да. Ну, сначала мой парень бросил меня ради другой женщины. А потом был парад в честь королевы. Там я встретила мужчину — высокого, темноволосого и красивого, и он последовал за мной.

— Он последовал за вами? — пикает первая служанка.

— Ага. В гостиницу. Он зарезал трактирщика, чтобы защитить меня. А потом я вроде как последовала за ним в лес, чтобы сбежать от Армии Божеств.

Все трое перестают кивать, их улыбки мгновенно исчезают.

— Вы пошли в лес с незнакомцем? — спрашивает вторая служанка.

— Да, — устало признаю я, понимая, как глупо это звучит. — Он готовил мне рыбу, — добавляю я, словно это как-то оправдывает мою историю. — О, и он позволил мне ехать на спине его волка. Он был идеален… пока не перестал им быть. — Я опускаю плечи. — В общем, я могу раздеться сама. Если вы все просто… — Я указываю пальцем, чтобы они повернулись. Они делают, как я прошу, занимаясь тем, что расставляют разноцветные баночки на туалетном столике под окном и шепчутся.

О, Небеса…

Я вздыхаю, погружаясь в воду. Ванна наполнена жемчужной пеной и водой настолько горячей, что жидкость проникает в мои ноющие, напряженные мышцы, мгновенно расслабляя их. Я наслаждаюсь ощущением невесомости и безопасности и выдыхаю, прежде чем полностью погрузиться. Ты сойдешь с ума, когда узнаешь, что со мной случилось, Солара. Августин предал меня. Что ты говорила о том, что я должна ему доверять?

— Мы уже можем повернуться? — спрашивает одна из них.

Я смотрю вниз, чтобы убедиться, что пена закрывает все мои интимные места, и говорю:

— Да, — хотя бы для того, чтобы они перестали в восемнадцатый раз переставлять салфетки на туалетном столике.

Они собираются вокруг ванны, чтобы помочь мне, первая служанка трет под моими ногтями. Вторая промывает мои темные волосы, хотя я бурно протестую, что могу помыть их сама. Третья смотрит на открытое Кровное Заклинание в виде ворона на моем предплечье, и ее глаза расширяются от неверия.

— Ворон, — шепчет она, привлекая внимание двух других.

Первая служанка роняет кусок мыла, когда ее взгляд падает на мое Кровное Заклинание.

— Великая Мать, пощади нас, — выдыхает она.

— Что? Нет! Это не… — визжу я, погружая руку под пену в неудачной попытке скрыть улики. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Я была так измотана путешествием, так очарована мыльной пеной, что совершенно забыла о своей метке.

Неосторожные ошибки стоят тебе жизни, Шей.

Глаза первой горничной расширяются, словно она внезапно видит меня в новом свете. Мне хочется выскочить из ванны и бежать, но для этого нужно полотенце, а я не знаю, где они его прячут. И я не могу убежать голой. Это только привлекло бы внимание всего замка к моей метке… и не только.

— Тсс, все в порядке, — шепчет горничная, наклоняясь над бортиком ванны и призывая меня замолчать. — Твой секрет в безопасности.

Поскольку я совершенно не готова к этому разговору, единственное, что вырывается из моего рта, — это обрывок фразы, сопровождаемый глотком.

— Вы не доложите обо мне королеве? О боги, это плохо. Очень, очень плохо.

Глаза третьей служанки смягчаются.

— Мы служим тебе, Ворона. Ни перед кем другим.

— Что? — Я ошеломленно смотрю на них всех, чувствуя себя уязвимой и обнаженной в местах под кожей, куда вода не может добраться. За мою голову назначена награда. Щедрая награда, к тому же назначенная королевой. Так почему же они не бегут к двери, чтобы выдать мой самый большой секрет?

— Почему вы назвали меня… Вороном? — спрашиваю я, медленно моргая. — Я имею в виду, помимо очевидной причины. — Я поднимаю руку и дергаю подбородком в сторону моего Кровного Заклинания. — Вы говорите так, будто это мое имя или что-то в этом роде.

Забавно, потому что Августин делал то же самое.

Третья служанка находит свежее полотенце и протягивает его у края ванны.

— Пророчествуют, что Ворону суждено спасти всех нас от богов, — говорит она.

О боги. Все становится только хуже и хуже…

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, несмотря на всю теплую воду, проникающую в мышцы.

— И вы действительно верите во всю эту чушь? — спрашиваю я, прекрасно зная, что пророчества — это сказки, призванные вызвать приступы безумия. Однако все трое, кажется, не разделяют моих мыслей, потому что кивают так, будто слова пророчества — закон.

Я выдыхаю.

— Ну, по крайней мере, теперь я понимаю, почему королева хочет мою голову. Она думает, что какая-то милая, но коварная птичка уничтожит ее. — Я фыркаю. — Как нелепо.

Без лишних слов я как можно грациознее выхожу из ванны, дрожа до костей, пока мои тяжелые мокрые волосы хлещут по спине. То, что ощущается как клочок облачного пуха, касается моей гусиной кожи, когда третья служанка мгновенно заворачивает меня в свежее полотенце.

— Спасибо… — говорю я ей, затем останавливаюсь. — Подожди. Как вас зовут?

— Слугам королевы не разрешается иметь имена, — говорит первая служанка. Я прижимаю полотенце ближе к телу, и от ее слов я морщу нос в неверии. Я знала много слуг за эти годы, большинство из них встретила, когда жила с сыном лорда Грейвса, и многие из них мне очень нравились. У всех у них были имена, личности и даже семьи. Все они получали очень достойную плату. Чем эти трое отличаются?

— Королева не такая теплокровная, какой хочет казаться, — объясняет вторая служанка, заметив мое озадаченное выражение лица. При этом она берет с туалетного столика маленькую баночку с серебряной краской и начинает украшать мои ногти на ногах. Ее голос понижается до печального эха, которое вырезает кусок моего сердца, оставляя зияющую дыру. — Даже если бы мы захотели использовать имена, данные нам при рождении, королева давно лишила нас воспоминаний. Мы не смогли бы их вспомнить, даже если бы попытались.

— Она забрала ваши воспоминания? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Это правда, — вмешивается третья служанка. — Когда у меня появляются мысли покинуть это место, я вспоминаю, что не могу припомнить дороги наружу.

— Вы пленницы здесь? — спрашиваю я, и мой голос срывается в горле. Я удивлена, что оконные стекла не треснули от тяжести наступившей тишины, учитывая, какая она чертовски тяжелая. — Это неприемлемо. Вам нужны имена. Я буду называть тебя Саншайн, — говорю я первой служанке, выдавливая из себя слабую улыбку в тщетной попытке выхватить кусочек тепла из этого холодного мира и вернуть его ей. — Потому что твои волосы напоминают мне поле подсолнухов. Я всегда восхищалась подсолнухами в детстве, и я… — Я замолкаю, пытаясь вспомнить эту часть своего детства, но по какой-то причине не могу.

Глаза Саншайн сверкают в свете, и маска беспокойства спадает с ее лица.

— Для меня честь получить имя от той, кому суждено спасти всех нас от богов, — говорит она.

— Не знаю, стала бы я заходить так далеко, — фыркаю я, и в воздухе снова повисает тишина. На этот раз тишина похожа на измельченное стекло. Такая осязаемая и острая, что я клянусь, что могла бы зачерпнуть ее ладонями, сковать вместе в шахтах Малгрейва и использовать против врагов как оружие.

Саншайн прочищает горло, разрывая неловкую тишину:

— Мы должны спешить, пока Регент не заподозрил неладное.

— Подожди. — Я поднимаю руку, когда меня осеняет. — Почему у дворецкого есть имя, а у вас троих нет?

— Дворецкий — личный фаворит королевы, — объясняет третья служанка, и ее янтарные глаза впиваются в мои. — Он заслужил титул Регента, предав своих родных, большинство из которых теперь мертвы.

— Мертвы? — выдавливаю я.

— Ворона не хочет слышать эти мрачные истории, Сестра, — замечает вторая служанка, показывая темно-бордовое платье, сложенное на руке. — Если Регент приказал нам спешить, значит, королева приказала нам спешить. Если мы будем медлить, он доложит ей о нашем непослушном поведении, и она накажет нас соответственно.

Я выхватываю платье из ее рук с намерением быстро надеть его.

— Подожди, — вмешивается третья служанка, чуть не сбивая меня с ног. — Тебе нужно платье с рукавами, чтобы скрыть твое Кровное Заклинание. Вот. — Одним плавным движением она выхватывает у меня бордовое платье и заменяет его чем-то гораздо более великолепным. Это платье из шелка и полуночи, с рукавами цвета обсидиана и подолом, расшитым миллионом маленьких страз. Помимо того, что оно маслянисто-гладкое, платье имеет смелый вырез на спине, открывающий ямочки над поясницей, словно ткани не хватило.

— Спасибо, — говорю я ей. Она кивает, ее янтарные глаза блестят от надежды. — Эмбер, — шепчу я в момент осознания. — Так я буду тебя называть. Потому что у тебя самые красивые глаза во вселенной. Глаза, которые кажутся такими знакомыми…

Эмбер кивает, смотрит на других и затем подводит меня к высокому зеркалу в другой части комнаты. В зеркале я замечаю, что платье оставляет мою обнаженную спину прикрытой лишь влажными волосами, которые так блестят от всего кондиционера, что я боюсь, они растекаются лужей позади меня.

— Ты выглядишь потрясающе, — говорит Эмбер, ее глаза расширяются, словно она запоминает мое великолепное платье.

Прежде чем я успеваю поблагодарить, остальные горничные приходят в движение, становясь вихрем движений вокруг меня. Они размазывают по моим векам жидкий огонь. Красят мои губы краской из лепестков роз. Наносят на щеки бронзатор и румяна.

— Сноу, — говорю я последней служанке, запечатлевая в памяти ее пронзительные глаза и бледные белые волосы. — Твои глаза такие суровые, что могут обморозить. Напомни мне никогда не переходить тебе дорогу.

Сноу смеется над этим, а затем сообщает мне, что она Алхимик, а значит, может управлять химическими соединениями и превращать что угодно в косметику. Я спрашиваю, может ли она превратить бутилированную пыльцу в сухой шампунь, и она подтверждает, что да, может. Хотя не может обещать, что у пользователя не будет побочных эффектов.

Эмбер сушит мои волосы взмахом запястья, затем заплетает их в косу на спине ловкими пальцами и с точностью эксперта, показывая, что она Шепчущая Ветер. Саншайн не использует свою магию, но судя по золотому мотку пряжи, вырезанному на ее руке, я могу лишь предположить, что это она сшила платье, которое на мне. Должно быть, она Ткач Одежд. Неудивительно, что королева стерла их воспоминания. Эти женщины слишком незаменимы, чтобы иметь мечты или амбиции, которые могли бы заставить их сердца блуждать за пределами этих стен. Только поистине злой человек мог бы запереть их в клетке.

— Как только я найду способ сбежать из этого места, я поклянусь забрать всех троих с собой, — клянусь я им.

— Мне жаль разочаровывать тебя, Ворона. — Встревоженный голос Сноу струится по моей коже, как свежие осадки. — Но никто не может свободно входить или выходить из этого замка без согласия королевы. Это значит, что ты теперь тоже здесь заключенная.

Ветер вырывается из меня так быстро, что я на мгновение задумываюсь, не выкачала ли Эмбер весь воздух из моих легких. Известно, что Шепчущие Ветер иногда крадут дыхание, хотя она кажется слишком милой для такого…

Нет, решаю я, этот украденный вздох, должно быть, моя собственная вина.

— Что ты имеешь в виду, я тоже здесь узница? — спрашиваю я.

Улыбка Эмбер сжата от сожаления.

— Что значит, я теперь тоже здесь заключенная? — спрашиваю я.

Улыбка Эмбер полна сожаления.

— Она хочет сказать, что как только человек ступает в этот замок, он принадлежит королеве. И, к сожалению, единственный способ по-настоящему освободиться — это…

Саншайн затыкает колпачок губной помады и прочищает горло.

— Ты не должна произносить такие изменнические вещи вслух, Сестра. Ты знаешь риск. — Ее взгляд устремляется на меня, и она хмурится. — Мы должны идти сейчас, Ворона. Нет времени. Я обещаю, что мы сделаем все возможное, чтобы защитить тебя, как мы всегда это делали.

— Меня зовут не Ворона, — отвечаю я.

В ответ она дарит мне слабую улыбку, словно не совсем верит мне.

Меня уводят обратно по коридору мягкие руки, туда, где уже стоят Регент и остальные. Он окидывает меня взглядом, когда я приближаюсь, и его садистская ухмылка становится шире от одобрения.

— Гораздо лучше. Бог Снов будет очень доволен.

— Отлично, — бурчу я, слова служанок эхом звучат в моей голове еще долго после того, как они сами скрылись в тенях. «Для меня честь получить имя от той, кому суждено спасти всех нас от богов». Что это, блядь, вообще значит?

Может, они съели слишком много Тенецвета — фрукта, похожего на сливу, чей ядовитый сок часто вызывает бред. Да, должно быть, так и есть. Это также объяснило бы, почему они кажутся такими знакомыми. Эффект Тенецвета исходит от них и просачивается в мой мозг.

— Теперь я понимаю, почему выбрали тебя, — говорит Максин с опасной улыбкой, ее великолепное платье сверкает, как полированные доспехи, под светом мерцающих канделябров.

— Раньше не понимала? — спрашиваю я.

— Нет, — признается она с пожиманием плеч.

Боги, она будет у меня бельмом на глазу. Я уже чувствую.

Регент поправляет бабочку и жестом приглашает нас следовать за ним по коридору.

— Сюда, леди, за мной! — говорит он. — Знайте, что, проходя по этим блистательным залам, каждый элемент декора, который вы здесь видите, отражает историю богов. — Он указывает на серию портретов над собой, его глаза сверкают от волнения. — Эта иллюстрация изображает момент, когда вселенная взорвалась, событие, породившее старых богинь в их чистейших формах. Обратите внимание, как все мазки разлетаются в разные стороны. Это было написано знаменитым художником Веспером Фростквиллом, Провидцем с божественным даром видеть сквозь пространство и время. К счастью для нас, он запечатлел свои видения на этих холстах до своей смерти.

Лили издает одобрительный воркующий звук, пока мы все следуем за Регентом за угол, ускоряя шаг, чтобы не заблудиться в бескрайнем коридоре.

— Эта иллюстрация изображает старых богинь после их создания, — продолжает он, неопределенно махнув рукой. — Их называют Мать Судьбы, Мать Времени, Мать Жизни и Мать Хаоса. Те самые божества, которые распутали пространство и время, придав им форму по своей воле и создав то, что мы теперь знаем как жизнь.

Мои легкие наполняются кислородом. Я очень мало слышала о старых богинях, вероятно, потому что новые боги стерли их из наших учебников истории и колыбельных, что объясняет мою внезапную трудность в осмыслении новости о настоящей личности Матери Хаоса.

— Старую женщину зовут Мать Хаоса, — поклялась Солара, а я была настолько глупа, что не спросила, кто она такая. Похоже, я ищу не ведьму, чтобы воссоединить меня и Солару во вселенной. Я ищу богиню. И не просто богиню. Одну из тех, кто создал вселенную.

И что хуже, ее имя — Хаос.

Новый план, Солара. К черту это.

Лили выглядит в восторге. Максин — так, будто сдерживает зевоту. А Белла последние пять минут бормочет что-то невнятное себе под нос, так что я не совсем уверена, что о ней думать.

Регент с любовью разглядывает следующую картину, такую же белую и величественную, как его волосы.

— После того как старые боги создали вселенную, они почувствовали одиночество. — Его голос дрожит, почти как у одинокого человека. — Их душевная боль породила смертных. А от смертных они узнали о силе любви. Со смертными они произвели детей, которых мы сегодня знаем как новых богов — результат союза старых богов и людей в симфонии переплетенных тел и трепетных сердец. Их были сотни, но большинство были уничтожены во время Войны Врайтов. — Он резко поворачивается к нам, прищурившись. — Кто здесь знает, какие новые боги живы сегодня?

Лили поднимает руку и выпаливает:

— Богиня Любви, Бог Войны, Бог Мудрости и Бог Снов.

— Очень хорошо, Лили! — Регент покачивается на пятках, словно нетерпеливый буй. — Кто-нибудь знает их настоящие имена?

Лили захлопывает рот.

— Кто-нибудь? — Регент вскидывает бровь.

Максин медленно поднимает руку.

— Белла знает все об истории королевства, включая то, что мой прадедушка ел на завтрак в утро своего сто восьмого дня рождения — а это были коричные гречневые лепешки с поджаренными абрикосами, кстати. Она рассказала мне это сегодня утром, когда лунатила, без всякой просьбы. Она также сказала…

— Белла? — Регент перебивает Максин. — Это правда?

Бледные щеки Беллы расцветают вишнево-розовым.

— Ну, это замечательная новость! — Регент хлопает в ладоши в приподнятом настроении. — У нас не было Хранительницы Памяти уже более двухсот лет. О, это нечто грандиозное. Будем надеяться, что самые неуловимые секреты мира ты хранишь в надежном месте?

Белла сглатывает и кивает. Внезапно меня осеняет, что Бог Мудрости выбрал ее по очень конкретной причине: чтобы его драгоценные секреты не были раскрыты без его явного согласия.

— Фантастика! — восклицает Регент, и предвкушающая улыбка расплывается по его лицу. — Не могли бы вы назвать нам имена новых богов? Тех, кто жив и здоров?

Белла прочищает горло и загибает пальцы, перечисляя первое имя.

— Богиню Любви зовут Армона Годсенд, ей одна тысяча одиннадцать лет.

Регент возбужденно кивает, поощряя ее продолжать.

— Бога Войны зовут Разиэль Годсенд, ему одна тысяча восемь.

— Видите? — говорит Максин с досадой, когда мы все снова начинаем двигаться. — Я же говорила, она книжный червь.

— Лучше быть книжным червем, чем ходячей спичкой, — огрызается Белла через плечо.

Я смотрю на Кровное Заклинание, вьющееся по предплечью Максин, — голодное пламя, готовое вырваться из ее кожи. О боже. Похоже, Максин — Пламя-Ткач. Почему ее Кровное Заклинание не может быть чем-то более обычным, как у Эрика? Он мог призывать предметы по команде, но только если находился с ними в одной комнате. Его Кровное Заклинание было в виде красивого пера на запястье, наверное, потому что он постоянно терял свои вещи. Единственный раз, когда его сила доставила мне неудобства, был случай, когда он призвал метлу и случайно стукнул меня по голове. Более того, сейчас я понимаю, что он был довольно заурядным во всех отношениях.

— Продолжай, Белла, — говорит Регент, его глаза сверкают, как у гордого деда.

— Бога Мудрости зовут Талмос Годсенд, — говорит Белла со вздохом презрения. — Ему одна тысяча четыре года. Богу Снов одна тысяча… — Голос Беллы затихает, когда она сворачивает за угол вместе с Регентом, и я теряю ее из виду. Я вздрагиваю и подбираю подол платья, радуясь, что пропустила конец этого разговора. Ни за что на свете какой-то многовековой бог, который когда-то сражался в давно забытой войне, не захочет на мне жениться. А если и захочет, я не буду отвечать на эти чувства. Я не хочу знать его имя, потому что меня вообще не должно быть в этой ситуации.

Спасибо большое, Августин, блядь.

Мы вчетвером следуем за Регентом по винтовой лестнице и через маленький служебный коридор, где на железных крюках висят метлы, а в самодельных нишах вдоль стен стоят ведра с мылом. Служанки снуют вокруг нас, балансируя с подносами, полными засахаренных лимонов и глазированной выпечки. Некоторые останавливаются, чтобы поглазеть, но большинство продолжают идти, будто мы невидимки. Я замечаю, как Саншайн проскальзывает в распашную дверь и через плечо тепло кивает мне, прежде чем исчезнуть. Когда мы проходим мимо кухни, Регент проводит нас через другую дверь в кабинет, освещенный канделябрами, украшенный фиолетовыми орхидеями, восковыми вазами и дюжиной портретов королевы в разнообразных платьях невероятной роскоши.

Когда мы все забиваемся внутрь, его голос приобретает зловещий тон.

— Старые боги создали вселенную, проливая свою магию крови дождевыми потоками. Их магия крови лилась на вселенную и создала наш планетарный дом, просачиваясь в рощи и долины, заползая в овраги и на вершины и, наконец, создавая смертных, которые росли числом и силой. — Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, и этим мгновением передышки пользуется, чтобы жестом пригласить нас сесть. Лили опускается на бархатную кушетку и скрещивает ноги, но остальные остаются стоять. — Боги отдали свою кровь, чтобы создать нас, поэтому сегодня мы возвращаем ее через донации крови, — добавляет Регент, делая паузу для драматического эффекта. — Чтобы выразить нашу благодарность. — Как раз когда я думаю, что он закончил свое пространное объяснение, он облизывает губы и говорит: — Но, конечно, из того потока магии, низвергнутого с облаков, возникло нечто иное, что боги не предусматривали. Драконы.

Лили прижимает руку ко рту и издает писк. Максин выхватывает кинжал из ножен и начинает им подпиливать ногти, выглядя совершенно невозмутимой. Я отталкиваю ее от себя, потому что, честно говоря, это лезвие слишком близко для комфорта. Тем временем Белла хмурит брови, словно сомневаясь в хронологии этой истории.

Регент указывает на картину в натуральную величину, висящую над тем местом, где сидит Лили. Я изучаю каракули черной масляной краски в ее центре и не могу игнорировать, как эти призрачные пятна, кажется, пожирают и богов, и драконов на поле боя.

Что это за существа?

— А, вы спрашиваете о врайтах, — продолжает Регент доблестно. — Говорят, это падшие ангелы, свалившиеся с неба, проклятые навсегда стать демонами. Они искали силы против драконов и богов, ни одна из сторон не уступала, и так началась Война Врайтов. — Он тянет за корешок книги, и весь стеллаж со скрипом и стоном открывается, открывая маленький коридор, ведущий к секретному входу.

— Следуйте за мной, — говорит он.

Люк выбрасывает нас в причудливую оранжерею, словно сошедшую со страниц сказки. Листья плюща струятся по стеклянным куполам, а герань заполняет пол цветочной волной. Мое сердце бьется слишком быстро, чтобы ценить красоту всего этого, учитывая, что я все еще представляю тот портрет в кабинете. Те черные пятна были такими жуткими, такими тревожными. Почему ни у кого другого не побежали мурашки, как у меня? Как все могут вести себя так невозмутимо после всего этого?

Дворецкий с солеными волосами останавливается посреди усыпанной галькой дорожки, у подножия мраморной статуи, изображающей старую женщину. Там он кладет руку на ее слоновую кость и в молчании созерцает ее эфемерную красоту.

— Чтобы закончить войну, Мать Хаоса наложила Проклятие Любви, — говорит он, останавливаясь, чтобы понюхать розы, стараясь не уколоть свою стареющую кожу о шипы. — Это дьявольское маленькое заклинание отправило врайтов в Ад, драконов в Чистилище и прокляло новых богов, заставив их заслужить любовь смертного. — Его улыбка угасает в хмуром выражении, и он начинает цокать языком под нос. — Так вышло, что седьмой день этой недели — крайний срок. — Его глаза наполняются тревогой. — Если боги не найдут любовь, их изгонят из этого мира… навсегда.

— О боже. Какая жалость, — шепчу я.

— Видите? Я знала, что наш вызов сюда связан с этим надоедливым брачным указом, — шепчет в ответ Максин, изящно крутя свой блестящий клинок. — Если королеву заставляют искать любовь, то все остальные должны страдать от последствий.

— Прекрасно. — Я издаю неопределенный ворчливый звук.

— Эй, девочки, — говорит Лили, указывая на приоткрытую дверь на противоположной стороне оранжереи, частично скрытую за можжевеловым кустом с игольчатыми колючками и серебристой листвой. — Регент только что ушел без нас.

Мы спешим догнать его, только чтобы выйти во внутренний двор из стекла. Здесь дождь сочится из морозных облаков и кристаллизуется в снежные фракталы, осыпая мои щеки и покрывая бетон солью. Балюстрады из сосулек обрамляют меня с обеих сторон, извиваясь, как переплетенные зубы зверя. Максин снова обнажает кинжал, словно размышляя, как бы ей добавить немного цвета жизни в это место, которое, похоже, не видело настоящего солнечного света неделями. Я отступаю от нее, прямо в единственный солнечный луч, способный выдержать эту гниющую трясину. Призматические лучи пробиваются сквозь туман, как раскаленные палки.

Регент повышает голос против ледяного ветра.

— Как вы знаете, магию нельзя уничтожить или создать. Когда что-то умирает, его магия уходит в Небеса, а затем проливается на королевство, словно измельченная звездная пыль, рассеиваясь равномерно. — Он останавливается перед прозрачным колодцем желаний и наклоняется через его край, глядя в зияющую бездну внизу. Я впитываю плакучие ивы, фантомные тени и окружающий свет, пробирающий до костей, и внезапно понимаю, что этот внутренний двор принадлежит Богу Снов. Среди скопления надгробий я уверена, что это должна быть роковая ошибка.

Регент прочищает горло и продолжает:

— Хотя есть исключение из правила. Что-то в истории доказало, что посмертную магию можно перенаправить. Пожалуйста, следуйте за мной. Сюда! — Он направляется к огромной статуе ключа в нескольких десятках ярдов по лунной дорожке, размахивая руками. — Ключ-Страж — это объект-проводник, способный высасывать магию непосредственно из умершего и передавать ее другому живому существу. Это объект, за который веками боролись.

Я приближаюсь к статуе ключа с осторожностью. Рядом со мной Максин подбрасывает кинжал в воздух и ловит его за рукоять, и каждый вращение заставляет Беллу вздрагивать и отодвигаться от нее.

— Война была названа Войной Врайтов, потому что врайты отчаянно хотели заполучить ключ и использовать его, чтобы снять свое проклятие, — говорит Регент с мрачным видом. — Драконы и боги, однако, не хотели отдавать им его. Никто не хотел.

Лили обхватывает себя руками, дрожа от холода.

— Они когда-нибудь снова стали ангелами? Врайты?

Регент качает головой.

— Нет. И я не уверен, что они когда-нибудь станут. Ходят слухи, что Ключ-Страж разбит на дне какого-то озера и его больше никогда не увидят. — С этими словами он ныряет под ветвь кедра и кричит: — Эта тропа приведет нас обратно через служебный путь, который выводит в обеденный зал. Вскоре у вас будет возможность встретить богов, которые вас выбрали.

Моя кожа покрывается мурашками от этой мысли, будто меня разодрали стеклом и искололи шипами роз. Меня в жизни никто никогда не выбирал.

Стены обеденного зала выкрашены в глубокий оттенок сочащейся крови, напоминающий вековую запекшуюся кровь. Они окружают каменный стол-плиту, занимающий центр комнаты, где канделябры отбрасывают жуткие тени на стены. Я сижу за столом перед металлическим блюдом с едой, достаточно большим, чтобы накормить целую семью, и прячу руки на коленях. Рядом со мной сидит Солара, которая снова пришла меня преследовать.

— Ты как никогда близка к тому, чтобы найти ее, — говорит она. Я делаю вид, что не слушаю. Вместо этого я смотрю вперед, краем глаза наблюдая, как Белла, Лили и Максин занимают свои места напротив меня. Белла уставилась на жука, снующего по столу. Лили наслаждается бокалом шампанского, словно рыба, лишенная воды. А Максин разглядывает свое отражение в тарелке, любуясь тем, что смотрит на нее в ответ.

— Ты не должна терять надежду, — настаивает Солара, ее взгляд так непоколебим, что он даже горячее моей обжигающей тарелки с едой. — Я скучаю по тебе так же, как ты по мне, — добавляет она, как часто делает. — Перестань ковырять пальцы. Ты знаешь, как они кровоточат.

Мне так много хочется ей сказать, но я не могу. Поэтому вместо этого я сжимаю губы и сижу на руках.

— Ты расстроена, потому что этот мрачный мужчина предал тебя, — тихо замечает она. — Это была необходимая сделка, которая привела тебя в замок. Теперь ты свободна, чтобы найти Мать Хаоса и воссоединить нас во вселенной.

Я усмехаюсь. Максин косится на меня. Белла бросает на меня странный взгляд. Правда в том, что я отдала бы все, чтобы снова быть с сестрой, включая продажу души Матери Хаоса, если бы это потребовалось. Но если быть реалистичной, идея найти древнюю богиню, скрывающуюся в этих стенах и ждущую освобождения, нелепа. Мой единственный шанс на выживание — бежать. Потому что как только Богиня Любви узнает о моем Кровном Заклинании, она превратит меня в потрошеного голубя.

Слезы застилают глаза, когда тело Солары испаряется, сливаясь с дымом, клубящимся вокруг меня. Похоже, Белла задула свечу, погружая комнату в еще более глубокую тьму.

— У меня день рождения, — сухо говорит она, глядя на безжизненный воск. — Сегодня мне исполнилось двадцать пять.

— С днем рождения, Белла! — провозглашает Регент, приветствуя нас во главе стола с сияющей улыбкой. — И, боже, какой у меня для тебя сюрприз! Боги уже в пути, и они горят желанием встретить каждую из вас.

— Произошла ошибка, — выпаливаю я, мои слова вырываются изо рта, как рвота снарядом. Бог Снов выбрал не меня. Вы перепутали. Но прежде чем кто-либо успевает спросить, что я имею в виду, дверь с грохотом распахивается, заставляя мое сердце выпрыгнуть из груди. Она врывается внутрь, ее платье облегает изгибы тела, словно овеществленный грех, окунутый в звездный свет, ее кожа сияет такой алебастровой белизной и яркостью, что кажется, будто ее наполнили священным огнем. Остроконечная корона, покоящаяся на ее голове, выглядит так, будто ее окунули в какой-то яд, ее суровость резко контрастирует с океаном золотых локонов, струящихся по спине. Она оглядывает комнату, ее пронзительный взгляд сталкивается с моим в танце смерти. Ее глаза прищуриваются, и я задерживаю дыхание. Почему она так на меня смотрит?

К моему облегчению, ее взгляд смещается, словно ей снова стало скучно. Она скользит взглядом по Белле, Лили и Максин, прежде чем остановиться на загорелом мужчине справа от нее, который стоит такой же высокий, как и непоколебимый, с волосами, сбритыми до самой кожи головы, и венами, похожими на лианы, на лбу, которые вздуваются всякий раз, когда он смотрит на нас своими свирепыми глазами цвета топаза. Если бы солнце воплотилось в человека, это был бы он.

— Всем привет, — мурлычет женщина. — Я Богиня Любви, Армона Годсенд. А это мой брат, Разиэль Годсенд, Бог Войны.

Гладковыбритый военачальник садится во главе стола и начинает вгрызаться в свои свиные отбивные так, будто боролся со свиньями с незапамятных времен. Глаза королевы темнеют в ответ, когда она смотрит на него, ее радужки приобретают гневный алый оттенок, сочетающийся с бриллиантовым ожерельем, сжимающим ее горло, словно тиски.

— Приношу извинения за своего брата. Похоже, он забыл, как пользоваться вилкой, — тихо говорит она. Разиэль поднимает глаза и рычит на нее.

Дверь снова с грохотом открывается, на этот раз являя плотного мужчину, облаченного в серебряные мантии, расшитые звездами, который гораздо мягче по краям и шире в талии, чем его братья и сестра. Его светлая борода с рыжеватым отливом, кожа бледна, как алебастр, а голова — водоворот золотистых кудрей. Его орлиные глаза обрамлены парой серебряных очков, которые он снимает, чтобы осмотреть нас. После долгого, мучительно неловкого мгновения он опускается на стул, раскрывает книгу и продолжает вести себя так, будто мы тут не сидим.

Прелестно.

— А это Талмос, Бог Мудрости. — Королева покусывает нижнюю губу зубами. — Приношу извинения за отсутствие манер со стороны обоих моих братьев, — добавляет она, ее голос напряжен, словно разговор с нами причиняет ей огромную боль. — Похоже, наше время правления этим огромным континентом заставило их забыть, как общаться.

Бог Мудрости перелистывает следующую страницу своей книги и вздыхает, его локоны падают в глаза. Напротив него Бог Войны небрежно макает кусок своего рибая в миску с подливкой. Королева бросает на обоих раздраженный взгляд, и Бог Войны усмехается между укусами. Разиэль и Талмос, пытаюсь запомнить их имена.

— Как вы все, конечно, знаете, — продолжает объяснять королева, ее голос скользит на грани безумия, — я издала указ о том, что каждый взрослый в королевстве должен быть женат к закату седьмого дня недели. На данный момент осталось шесть дней до заката на востоке. — Она берет со стола бокал с игристым шампанским и делает глоток. — Вас порадует, что мое требование о браке распространяется не только на смертных, но и на богов. — Она делает паузу, чтобы изобразить на губах резкую, неестественную улыбку. Максин пинает меня под столом по голени, бросая взгляд, который говорит: «Я же говорила». — Поэтому мы вызвали каждую из вас, — продолжает королева, — чтобы вы привязали нас к королевству своими сердцами и удержали нас в реальности.

Прошу прощения?

Ее взгляд переходит на Лили, когда она добавляет:

— Это величайшая честь, которую может получить смертный, — быть выбранной для этого благородного квеста — влюбиться.

Лили выпрямляется на стуле, выглядя взволнованной такой возможностью.

— Вообще-то, Сестра, у нас осталось пять дней и одиннадцать часов до того, как проклятие отправит нас в Чистилище, — говорит Талмос. Я узнаю его покрытые звездами мантии и овальные очки из книг, которые читала в детстве. Он бог, ответственный за историю королевства или ее отсутствие. Его истории превратились в колыбельные и фольклор, вселяя страх в сердца детей и служа для настройки капризов мужчин. Его тщательно продуманные идеологии породили подтверждение магии, тот самый метод, который гарантировал, что я никогда не смогу зарабатывать на жизнь, заставляя меня питаться от Эрика, как какая-то пиявка. Гребаный придурок.

Я сжимаю кулаки под столом и рычу на него. Он не обращает на меня внимания, в основном потому, что его внимание уже вернулось к его глупой книге. Что он вообще читает? Я наклоняю голову и читаю корешок, только чтобы увидеть название: «Реинкарнация, история сквозь время».

— Спасибо, Талмос, — королева замолкает с глубоким вздохом. — В связи с серьезностью этой ситуации, — добавляет она, переводя взгляд на каждую из нас, — я добавила небольшой стимул. Вы увидите, что если вы влюбитесь в своего назначенного бога до заката седьмого дня недели, каждая из вас получит подарок.

Лили ерзает на стуле. Максин наклоняется вперед, подхватывает ложку и отправляет в рот порцию картофеля. Белла скребет вилкой по тарелке, издавая пронзительный скрип.

— Какой подарок? — спрашиваю я.

Если королева и шокирована моей резкостью, она не подает виду. Вместо этого она кивает Регенту, который выпрямляется где-то у задней стены и нажимает кнопку во мраке. Стена сдвигается, словно она из шатающихся винтов и деформированного металла, и наконец из ее недр появляется стеклянная витрина.

Я перестаю дышать. Потому что на этой сверкающей стеклянной витрине рядами лежат свежеограненные бриллианты — драгоценности, которые я видела только в описаниях книг, которые читала в детстве. Мы с Соларой всегда спорили из-за одной книги в особенности, с матовой черной обложкой и витиеватым серебряным названием: «Драгоценные камни Авроры всех форм и размеров».

Некоторые бриллианты в витрине укреплены на лучших розовых золотых кольцах в королевстве. Другие купаются в золотой звездной пыли или переливаются алыми оттенками. Есть кольца с ободьями из расплавленной меди и кровавого железа, добытого прямо из шахт Малгрейва. Черные ободья из обсидиана лежат на нижних полках, как лужицы мерцающих чернил, и, на мой взгляд, они самые пьянящие. И дорогие. Одно такое кольцо могло бы полностью изменить мою жизнь. Мне больше никогда не пришлось бы беспокоиться о том, чтобы полагаться на мужчину или на магию крови. Я была бы богаче даже отца Эрика, печально известного лорда Грейвса.

Рот Лили открывается. Максин вцепляется в стол побелевшими пальцами. Лицо Беллы бледнеет, когда богиня поворачивает голову в мою сторону.

— Это кольцо, которое никогда не снимается, — произносит королева, ее голос зловещ.

— Прости меня, Сестра, — говорит Разиэль между укусами, его горло подпрыгивает при каждом глотке. — Но бриллиант не такой уж и подарок, если его нельзя снять. Это всего лишь блестящий камень. — Озорной блеск в его глазах говорит мне, что его извинения были фарсом. Он пытается разозлить свою сестру, и у него это получается.

Сначала королева выглядит так, будто собирается вырвать его сердце и съесть его голыми руками. Но вместо этого она постукивает своими слишком длинными ногтями по столу, глубоко вдыхает и отвечает:

— Это потому, что кольцо — не подарок из-за его денежной ценности, Брат. Скорее, это подарок из-за его огромной внутренней ценности. Ибо если эти смертные полюбят своего избранного бога к установленному сроку, они станут консортами божественного. Они станут незаменимыми, ибо их бьющиеся сердца будут тем, что привяжет нас к этой вселенной. — Ее огненный взгляд снова окидывает нас всех, затем она садится и вонзает вилку в копченую оленину. — Я предлагаю каждой из вас дар политической власти и пожизненной защиты. Для вас магия крови станет такой же незначительной, как устаревшая умирающая звезда. Вы получите все, что пожелает ваше сердце, и даже больше. — Она вонзается в мясо, и кровь растекается по всей тарелке.

Лили буквально тает от восторга.

Даже Максин улыбается при этой мысли.

— А что, если мы неспособны влюбиться? — выпаливаю я. Проклятье, я действительно хотела, чтобы эта мысль осталась в моей голове. Видимо, ошеломляющее ощущение того, что моя жизнь ускользает из рук, развязало мне язык. Что, в свою очередь, заставило богов смотреть на меня, как на закуску, а я очень старалась избежать этого.

Королева встает со стула, скользит по комнате и незаметно наклоняется к моему уху. Напротив меня глаза Беллы расширяются от ужаса.

— Ты влюбишься в своего избранного бога к концу недели, — тихо рычит она, — иначе ты понесешь наказание смертью. Как и все остальные смертные, не внявшие моему брачному указу. Не недооценивай меня, Зверюшка, ибо я намерена отрубить много конечностей, как только это гребаное проклятие закончится. Меня не отправят в Чистилище из-за твоего непослушания. Запомни мои слова. — Она проводит пальцами по моему затылку и замирает, словно ее что-то испугало.

— Привет, Шэдоу, — раздается хриплый голос. Мое внимание переключается с грубых ногтей королевы на стоящего в дверях мужчину в доспехах, отделанных кожей, с самыми свирепыми глазами, которые я когда-либо видела. Два шара золотой молнии пронзают мою душу так, будто они, блядь, знают меня. Я роняю булочку с маслом на колени, как раз когда королева отскакивает обратно на свое место.

Августин.

— Как обычно, опаздываешь, Брат, — фыркает Талмос, закрывая книгу.

Брат?

Августин входит в обеденный зал с насмешливой усмешкой на своем невыносимо красивом лице, ни разу не отводя от меня взгляда. Но ему каким-то образом удается стащить со стола булочку с маслом, не привлекая внимания.

— С каких это пор Бог Снов приходит вовремя? — тихо бормочет Разиэль между укусами стейка. — Если бы роли поменялись, наша дорогая сестра уже оторвала бы мне голову и закопала бы ее в дюне к югу от Малгрейва.

Он только что назвал Августина Богом Снов?

— Это ошибка, — говорю я, на этот раз с гораздо меньшей энергией.

— Ты смеешь так разговаривать с богом? — повышает голос Разиэль.

— Я… — Мое сердцебиение сбивается.

Мощный кулак Разиэля обрушивается на стол, оставляя после себя кратероподобную вмятину. Остальные вскакивают с мест, но Августин не вздрагивает. Вместо этого его глаза сверкают весельем, когда он опирается на спинку ближайшего стула и говорит:

— Возможно, наша сестра ценила бы тебя больше, Разиэль, если бы ты проявил хоть каплю самообладания. Ты всегда должен что-то ломать? Это что, восьмой стол на этой неделе? — Он задумчиво откусывает от своей булочки, и лицо Разиэля багровеет от ярости.

Боги продолжают спорить между собой, но я слишком отвлечена, чтобы обращать внимание на то, что они говорят, слишком занята тем, что смотрю на Августина так, будто мы единственные два человека в комнате, слишком занята тем, что задерживаю дыхание, пока все не тает, как вощеная бумага и нежные сны.

— Ты клялся мне, что не попросишь моей руки, — шепчу я. — Ты дал обещание и солгал.

Должно быть, я сказала это слишком громко, потому что боги замолкают. Даже королева смотрит на меня.

— Я не лгал тебе, Птичка, — мягко отвечает Августин, его взгляд скользит к моей руке, и выражение лица заметно расслабляется, когда он убеждается, что мое Кровное Заклинание хорошо скрыто под тканью рукава. — И я не ожидаю, что ты выйдешь за меня против своей воли. Мое единственное условие — чтобы твое сердце продолжало биться. Это бы очень меня порадовало.

Я так сильно покусываю нижнюю губу, что чувствую, будто ушибла ее. Мне хочется плюнуть ему в напиток. Мне хочется обхватить руками его толстую шею и выдавить из него жизнь. Но вместо этого я сажусь обратно на руки и рычу:

— Ты всего лишь ожидаешь, что я буду существовать? Правда?

Поэтому я заперта в стенах этого замка с твоей сумасшедшей семьей?

Он испытующе смотрит на меня.

— Да, — быстро заключает он. — Это мое самое заветное желание.

— Ха! С каких это пор ты делал что-то по доброте душевной? — гремит Разиэль, и его мощь оставляет отпечаток в тишине комнаты, пока он указывает своим мясистым пальцем в сторону Августина. — Ты что-то замышляешь, Сновидец. Я хорошо знаю эту дьявольскую усмешку. Ты нашел лекарство от проклятия, угрожающего нашему существованию? И если да, то почему не поделишься с нами?

Из раздутых ноздрей королевы буквально валит пар, что неудивительно, учитывая, что она молчала неловко долгое время. Я представляю, что ей не нравится терять свое место в центре внимания или чувствовать себя такой неуправляемой. Она вскакивает со стула, словно одержимая, вонзая взгляд в Августина. Затем она говорит:

— Как смеешь ты говорить смертной, что она не обязана следовать закону, который я установила! Ты лучше всех знаешь, что все в природе должно иметь баланс. Поэтому наша мать и наложила проклятие, чтобы защитить нас от врайтов в обмен на готовность смертных влюбляться!

— Думаешь, так все и было? — вмешивается Разиэль между зубочисткой и усмешкой, разрушая эмоциональный момент взрывом громкого смеха. — Наша дорогая мать наложила Проклятие Любви, чтобы наказать нас за резню драконов. Разве это не очевидно?

Армона поворачивается к нему, рыча, как бешеная собака. Все ее мягкие черты застывают льдом, когда губы оттягиваются назад, обнажая ряд острых жемчужно-белых зубов.

— Скажи мне, Разиэль, что ты знаешь о Проклятии Любви?

Разиэль макает кусок стейка в подливку и игнорирует ее.

— Ничего. — Армона сама отвечает на свой вопрос. — Ты ничего не знаешь, кроме того, как пронзать врагов и есть их почки сырыми, ты некультурная свинья! Я должна вырвать твой позвоночник, как у куклы-марионетки, и заставить твой скелет танцевать за это маленькое замечание. Возможно, это послужит примером для других, кто открыто бросил мне вызов.

Разиэль бросает кусок стейка, встает и обнажает клинок, который поет, как предупреждение, навстречу игольчато-тонкому мечу, который Армона обнажает в ответ.

— Довольно, — тихо говорит Августин. Он не обнажает оружие, но его одного внушительного присутствия достаточно, чтобы заставить их обоих замереть.

Армона вкладывает меч в ножны и указывает на него.

— Мое слово — закон, Брат, и должны быть последствия за его нарушение. Внемли моему предупреждению. Когда Проклятие Любви придет за твоей душой и утащит тебя в Чистилище за нарушение его ограничений, а оно придет, я позабочусь, чтобы твоя смертная отправилась с тобой. — Она указывает в мою сторону и проводит пальцем по горлу в предупреждении.

Чистилище с Августином навечно?

Я лучше предпочту вечные муки в Аду.

— Ты не допускала мысли, что проклятие не настоящее, Сестра? — спрашивает Августин, отталкиваясь от спинки стула. — Подумай, — говорит он, обнажая свой заржавленный кинжал и рассматривая его в тусклом свете свечей. — За что наша мать наиболее известна? За то, что сеет хаос. Так ведь? — Он обходит вокруг стола, и все взгляды устремлены на него. — Было бы действительно так невероятно представить, что она солгала о Проклятии Любви, чтобы вызвать именно это?

Армона визжит, как врайт, и несется к нему, ее стремительные движения заставляют всех слуг в панике бежать по коридору.

— Не пытайся обмануть меня, Сновидец, — говорит она, останавливаясь, чтобы схватить меня за волосы. Боги прокляты, я не знаю, как оказалась в центре их спора, но мне не нравится все это. Августин перестает двигаться и застывает, словно одно неверное движение его сестры, одна царапина на моей коже заставит его перевернуть весь стол… или сжечь весь мир дотла, судя по выражению его лица.

Он выглядит по-настоящему устрашающе.

Армона проводит острым пальцем по моей щеке, другой рукой глубже запутываясь в моих волосах и дергая. Ой. Как же больно.

— Я знаю, что проклятие реально, — тихо говорит она, словно дразнит его. — Я чувствую его магию в костях и в самой сердцевине моего мозга. — Ее яростное шипение заставляет оставшиеся свечи погаснуть, погружая нас в полную тьму.

Августин погружается в эту тьму, как врайт, словно он принадлежит ей.

— Отойди от моей смертной, — рычит он, его голос глубже и мощнее, чем я когда-либо слышала. — Ты помнишь наш договор.

— Твоей смертной? — хриплю я.

После долгого мгновения невыносимой тишины королева разжимает хватку на моих волосах. Затем она щелкает пальцами, одним махом зажигая все канделябры.

— Я думаю, нам стоит устроить бал, — говорит она, и в ее голосе появляется неожиданно веселая нотка. Я потираю макушку, где волосы были натянуты, и хмурюсь в ее сторону.

— Ты в порядке? — одними губами спрашивает Белла. Даже Максин выглядит в ужасе от этой сцены.

Я киваю.

— Бал? Это действительно необходимо, Сестра? — спрашивает Разиэль с драматической закаткой глаз. Тем временем Талмос убирает тяжелую книгу под мышку и со вздохом отходит от стола.

— Бал всегда необходим, — говорит Армона, и внезапно обеденный зал превращается в сверкающий бальный зал.

Стол и стулья исчезают, и я приземляюсь прямо на задницу, взвизгнув от удара копчиком об пол. Белла морщится рядом, а Лили издает поток проклятий себе под нос, некоторые из которых адресованы моей матери. Максин помогает нам подняться на ноги, но не прежде, чем похвастаться своим умным решением вовремя отойти от стола.

Я отряхиваюсь, разворачиваюсь и ахаю при виде открывшегося зрелища. Стены бального зала переливаются калейдоскопом цветов, сменяя жемчужно-белый на морскую пену, на персиково-розовый и обратно. Атласные драпировки вздымаются и струятся, словно эфемерные морские волны, по потолку, ниспадая вокруг букетов цветов, их струящиеся складки напоминают мне облака. Они собираются у основания стеклянной башни с часами из сверкающего стекла, чья единственная стрелка застыла чуть ниже шести. Шесть. Осталось меньше шести дней до того, как Проклятие Любви вступит в силу, а боги будут изгнаны в Чистилище. Я уже чувствую, как мои тревоги тают, словно вечерний закат, размягчаясь, как масло на горизонте. Если мне удастся остаться в живых еще шесть дней, я наконец-то навсегда избавлюсь от богов.

Если, конечно, другие девушки не снимут проклятие.

Тогда, полагаю, мне конец.

Королева щелкает пальцами, и мимо нас в отточенном вальсе проплывает море людей в строгих костюмах и сверкающих платьях. Следом материализуются десятки слуг. Они вьются сквозь толпу, словно рой пчел, балансируя с подносами, полными искрящихся ликеров и жареных орехов. Я наблюдаю, как слуга останавливается перед королевой и низко кланяется, протягивая ей хрустальный кубок с ромом. Королева делает глоток, неодобрительно морщится и машет нам рукой.

— Ну, давайте. Танцуйте!

Никто не шевелится.

Она с такой силой ставит расплескивающийся кубок обратно на поднос, что бедный слуга чуть не проваливается сквозь пол. Но вместо того чтобы успокоить его или извиниться, ее прекрасные черты искажает болезненное выражение.

— Ты понимаешь, как заставить кого-то чувствовать себя любимым, не так ли? — спрашивает она. Щеки слуги вспыхивают вишнево-розовым, и он сглатывает, предположительно, потому что думает, что она обращается напрямую к нему. Разиэль и Талмос переглядываются. Августин смотрит на меня. Слуга, похоже, понимает, что она говорила со своими братьями, и убегает.

Словно желая доказать свою правоту, королева в величественном жесте привязанности берет руку Лили. Лили с радостью принимает ее жест, и пара порхает по комнате, двигаясь быстрее бабочек, кружащихся у меня в животе.

Пожалуйста, Лили…

Пожалуйста, не влюбляйся в это чудовище, усыпанное блестками.

Неохотно Талмос поворачивается к Белле, чьи карие глаза совершенно лишены эмоций. Он кладет указательный палец ей под подбородок, направляя ее взгляд вверх, чтобы встретиться с ним. Затем он наклоняется и шепчет что-то невнятное ей на ухо, отчего ее тело заметно напрягается. Рядом с ними Разиэль хватает Максин за талию и увлекает ее, не давая ей шанса возразить. Хотя она и не выглядит так, будто хочет возражать. На самом деле она, кажется, в полном восторге. Отлично. Чудесно. Они все влюбятся в своих богов, а меня убьют за неподчинение.

Вполне справедливо.

Августин появляется рядом со мной. Я на мгновение задумываюсь о том, чтобы влюбиться в него или хотя бы дать браку шанс. Но затем я вспоминаю, что это из-за него я вообще оказалась в этой ситуации… так что, думаю, я лучше умру.

— Мне уже снился этот кошмар, — бурчу я ему.

— Тот, где ты вызываешь гнев трех разных богов? — спрашивает Августин с тихим смешком. — Мне часто снится этот сон, хотя я бы не назвал его кошмаром.

— Нет. Это сон, где я застряла с тобой на танцполе, — говорю я, отталкивая его.

— Он заканчивается тем, что ты признаешься в своей непреходящей любви? — спрашивает он, отступая назад с восхитительной усмешкой, будто не может насытиться моими муками.

— Отстань, Августин, — шиплю я на него.

Он прислоняется к колонне под сенью теней, выглядя как тогда.

— И упустить возможность насладиться негодованием моих братьев и сестры? Исключено.

— Каким негодованием? О чем ты болтаешь? — спрашиваю я, направляясь в тени, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Я намереваюсь наступить ему на носок сапога, но вместо этого обнаруживаю, что смотрю на него снизу вверх, понимая, что за то время, что мы не виделись, я забыла, какой он высокий. Этот мужчина — как сорняк, и я не до конца уверена, что он перестал расти. Тот, кто, кажется, решил найти все мои разбитые осколки и пробраться сквозь них.

— Честность — не лучшая политика, когда дело касается моих братьев и сестры, — говорит он так близко, что я чувствую, как его дыхание касается моих ключиц. — Возможно, ты выиграла битву, но не войну. Моя сестра запомнит твою маленькую оплошность и накажет тебя за нее.

— От тебя пахнет волком, — отвечаю я с хмурым взглядом. Если честно, от него пахнет свежей сосной и дождем. Но ему не нужно этого знать.

— Тебе стоит радоваться, что ты вообще можешь что-то чувствовать, — отвечает он, и его пронзительные глаза проникают в самую глубь моей проклятой души, а его идеальные губы складываются в гримасу, которая почти похожа на беспокойство о моем благополучии. Но это не может быть правдой, потому что для этого у него должно быть сердце. А я уже решила, что его нет.

— В будущем, — добавляет он, его задумчивый взгляд устремляется за мое плечо и останавливается на чем-то позади, — я настоятельно рекомендую дождаться моего присутствия, прежде чем злить мою сестру. Известно, что она вырезает носы ради забавы.

Я представляю безносое чудовище, бредущее по замку, и от шока у меня приоткрывается рот. Но прежде чем я успеваю задать вопросы о деталях этого, мимо проносится слуга с подносом, полным фруктов на шпажках.

— Не желаешь ли кебаб? — спрашивает он, протягивая палочку с сочными фруктами. Я смотрю на яркие ананасы и манго, представляя, что если я их съем, то смогу использовать шпажку, чтобы проткнуть Августину глаз. Убью двух зайцев одним выстрелом.

— Нет, спасибо, — говорю я и снова перевожу взгляд на Августина. Как бы мне ни хотелось нанести ему какую-нибудь травму — например, воткнуть кебаб в яремную вену, — пока он единственный бог, который не угрожал меня убить. Это значит, что, как бы сильно я его ни ненавидела, мне нужно держать его рядом, пока я не пойму, как выбраться отсюда невредимой.

Слуга кланяется и исчезает в толпе, но перед этим Августин успевает схватить кебаб для себя и отправить в рот кусочек ананаса.

— Ты когда-нибудь не голоден? — спрашиваю я его из любопытства.

— Нет, — прямо отвечает он между укусами. — На самом деле, сегодня вечером ты выглядишь абсолютно восхитительно.

— Иди в…, — хмурюсь я.

— Здесь? В этом бальном зале? Заманчивое предложение, но не думаешь ли, что нам стоит сначала найти место поукромнее? — Он облизывает пальцы. Я пытаюсь выхватить у него шашлык, но он слишком быстрый. Он поднимает его над головой и тихо свистит. — Ты правда ожидаешь, что я отдам такой острый предмет, когда ты выглядишь так, будто хочешь меня убить? Насколько глупым ты меня считаешь?

Мои ноздри раздуваются, и я снова тянусь за ним.

— Я считаю тебя невероятно глупым.

Его улыбка заразительна.

— Не так быстро, — говорит он, поглядывая на палочку. — Возможно, я мог бы заинтересовать тебя сыром вместо этого? Чем-то, с чем немного сложнее убить человека? — Его тон мог бы навести любого на мысль, что он пытается быть полезным. Но я знаю эту самодовольную усмешку как свои пять пальцев. Он дразнит. — Там есть поднос. Мой личный фаворит — Пеппер Джек⁶.

— От Пеппер Джека у меня болит живот, — парирую я, наблюдая за ним с притворным безразличием, пока он снова откусывает сочный кусочек ананаса.

— Есть ли в этом мире что-то, что тебе нравится? — серьезно спрашивает он меня.

— Нет, — быстро отвечаю я, хотя маленькая часть меня хочет видеть его тело, покрытое ананасовым соком. Я думаю, мне бы это очень понравилось, особенно если бы у него была бумажная царапина.

Он откусывает кусочек манго, затем выбрасывает палочку в стоящую рядом мусорную корзину.

— У тебя такой солнечный характер, Ворона. Всегда такая жизнерадостная.

— Почему ты продолжаешь так меня называть? — огрызаюсь я.

— Называть как?

— Ворона.

Он вскидывает бровь.

— А, я и не заметил.

Я скрещиваю руки и надуваюсь.

— Меня зовут Шэдоу.

— Ну да, конечно.

Боги. Этот невыносимый человек даже не может запомнить мое имя. Я зажимаю переносицу и глубоко выдыхаю.

— Ты привел меня сюда только чтобы мучить? — спрашиваю я. — В смысле, не останавливайся на мне. У тебя пока отлично получается. Я чувствую себя абсолютно замученной — разумом, телом и душой. Хотя не могу не задаться вопросом, есть ли у тебя скрытый мотив, чтобы запереть меня в своем замке. В смысле, почему я? Почему не кто-то друг…

Он движется, как тень, сжимая мои воспаленные запястья, обрывая меня на полуслове.

— Ты всегда должна раздирать меня вопросами, Птичка? — спрашивает он, и его голос понижается до опасного шепота у моего уха.

— Мне бы не пришлось раздирать тебя вопросами, если бы ты отвечал с первого раза, — напоминаю я ему. Я выдергиваю запястья, но замечаю, что краснота исчезла, а кожа больше не розовая. Мои губы приоткрываются от изумления. — Ты только что меня исцелил?

Он бросает на меня многозначительный взгляд.

— Меньше беспокойся о моей магии и больше о насущных делах, например, о стратегическом искусстве держать язык за зубами.

— Я ненавижу тебя, — говорю я ему.

Его выражение лица меняется на что-то, очень похожее на… боль? Любовь? Страдание? Или, возможно, он проглотил жука? Трудно сказать, если честно.

После мгновения мучительной тишины — из-за которой я жалею, что не взяла шпажку, когда был шанс, — он наконец говорит:

— Я серьезно насчет моей сестры. Она может заточить тебя без еды и воды, отправить через Море Левиафан и сбросить в клетку с гадюками. Пока она не нанесет тебе смертельной раны, она не нарушит наш маленький договор. Ты должна быть осторожнее, когда она рядом.

К сожалению, боюсь, что мое дыхание больше не соответствует ожиданиям легких. Потому что мои следующие слова выходят хриплым шепотом.

— Какой договор?

Рот Августина открывается, словно он попал в ловушку. Он выглядит так, будто хочет объяснить, но не может.

— Говорят, сыр здесь божественный. Ты уверена, что не хочешь попробовать? — спрашивает он.

— Нет, я не хочу его пробовать, — отрезаю я.

— Ты выглядишь расстроенной, — говорит он, и суровость его взгляда заставляет весь танцпол исчезнуть, пока не остаются только я, он и наши силуэты, которые сталкиваются в горячем споре.

— Расстроена? Я? — Я прижимаю руку к своему измученному сердцу, делаю шаг назад и случайно наступаю на урну с конфетными цветами. Он ловит урну до того, как она опрокидывается, затем протягивает руку, чтобы поддержать меня. — С чего бы мне быть расстроенной? — продолжаю я, мой голос хриплый. — Это ведь не ты предал меня и запер в этом замке или что-то в этом роде. На самом деле, я обожаю быть пленницей против своей воли. Это чертовски захватывающе!

— Я не держу тебя в плену, — настаивает он, неохотно отпуская мою талию. — Ты свободна уйти в любой момент. Я просто предупреждаю, что моя сестра никогда не упускала возможности погони. Она последует за тобой до края вселенной, если потребуется.

— И кто, по-твоему, втянул меня в эту ситуацию? Ты, ты жалкая репа!

Он ошеломленно смотрит на меня.

Я закатываю глаза.

— Самое меньшее, что ты можешь сделать, — объяснить, почему ты выбрал меня! Почему не кого-то другого?

Его губы сжимаются в тонкую линию. Молчание.

— Нет? Ну, тогда пошло все к черту, — бормочу я.

Он вскидывает бровь.

— Даже не… — Я ткнула палец в его крепкую грудь, — думай об этом. Но когда я ухожу, у меня возникает чувство, что он уже подумал.

— Можно пригласить вас на танец? — Тощий мужчина в остром смокинге хватает меня за руку. Обычно я бы отмахнулась от такого ухаживания, но сейчас я в игривом настроении. Без слов я хватаю незнакомца за руку и позволяю ему вытащить меня на середину танцпола, где он наклоняет меня, кружит и притягивает ближе к своему телу. По пути я чуть не спотыкаюсь о собственные ноги дважды.

— Боже мой, вы потрясающая. Неуклюжая, но потрясающая. Как вас зовут? — задыхаясь, спрашивает он.

— Шэдоу? — отвечаю я вопросом, внезапно отвлекаясь на пару очень грозных глаз, наблюдающих за мной из теней.

— Это ненастоящее имя, — смеется незнакомец, и музыка замолкает.

— Да? А как вас зовут? — спрашиваю я, замечая Лили, кружащуюся на танцполе рядом с нами. Она икает, затем с хихиканьем сталкивается в объятия королевы.

О боже, сколько же она выпила?

— Я лорд Квиддлтон, герцог Малгрейва. Но можешь называть меня Кью, — гордо говорит мужчина, выпячивая грудь. Музыка начинается снова, на этот раз медленнее. Я окидываю Кью взглядом, замечая, что его глаза цвета сумерек на бронзовом горизонте, и в нем есть жизнерадостность, которую я хотела бы забрать себе. Но все остальное в нем скучное и заурядное, что прискорбно, потому что я была готова уехать с ним в Малгрейв, если он вытащит меня из этой передряги. Вместо этого я говорю:

— Ну, это тоже не настоящее имя, не так ли… Кью?

Кью разражается громким смехом.

— Полагаю, нет, — признается он. Он снова кружит меня, на этот раз медленнее, что дает мне возможность рассмотреть Максин и Разиэля, танцующих на другой стороне бального зала. Максин, кажется, полностью сосредоточена на том, куда поставить ногу, а Разиэль, кажется, полностью отвлечен на других женщин, кружащихся вокруг него. Хотя я едва могу понять, почему. Максин выглядит великолепно. Как бронзовый ангел, потерявший крылья и упавший с неба.

— Должен признаться, ты довольно странная для принцессы, — заключает Кью, снова наклоняя меня. — Пожалуйста, не обижайся! Это довольно освежающе. — В момент, когда я наклонена и вся кровь приливает к голове, он спрашивает: — Ты ищешь мужа?

Я выпрямляюсь.

— С чего ты взял? — К сожалению, я была так отвлечена событиями вечера, что почти забыла о всеобъемлющем брачном указе и последствиях для смертных, которые ему не подчинятся. Если королева все еще будет здесь к седьмому закату, убиты будут не только я. Незамужние люди вроде Кью тоже заплатят цену. Я сглатываю.

Кью нежно шепчет мне на ухо:

— Я надеялся… — Он выдает несколько сбивчивых мыслей, прежде чем добавить: — Конечно, мы бы не… нам не пришлось бы быть влюбленными. Это был бы просто стратегический брак для выживания. Хотя, если бы любовь появилась… ну, я бы не… я бы не расстроился, — сбивчиво бормочет он.

Та, кем я была когда-то, воспользовалась бы этой возможностью и побежала. Я бы приняла предложение лорда Квиддлтона в мгновение ока. Я бы позволила ему увезти меня в выжженные земли Малгрейва, где, по легендам, раскаленный песок горит под солнцем. Я бы спряталась в его особняке из глины — потому что я представляю, что его особняк именно из глины, — и притворялась бы счастливой. Но больше нет. Та девушка ушла.

— Уйди, — рычит Августин. Бедный лорд Квиддлтон бросает один взгляд на лицо Августина, синеет от ужаса и почти падает в обморок.

— Что ты делаешь? — протестую я с топотом, когда лорд Квиддлтон убегает. — Он был моим спутником на балу.

— Я твой спутник на балу, — говорит Августин.

— Я думала, ты сказал, что я не должна выходить за тебя. Или ты забыл об этом? — Я ухожу.

— Ты не должна выходить за меня, — говорит он, догоняя меня в несколько легких шагов. — Но ты также не выйдешь ни за кого другого.

Я разворачиваюсь к нему лицом.

— Знаешь, есть такая штука, как свобода воли. Вы, боги, вообще о ней слышали?

Он хмурится, его выражение меняется, словно я сказала что-то не то.

— Ты правда предпочла бы выйти за этого невыносимого мужчину, чем за меня?

— У герцога Малгрейва больше богатства, чем я могу себе представить, — признаю я. — И самое главное, он не запер бы меня в замке со своей психопатической сестрой.

— Ты удивишься, — фыркает Августин. — Эта семейка — сборище чудаков.

— Даже если так, по крайней мере он не врал бы о своих намерениях, — настаиваю я.

Августин сжимает пальцы по бокам.

— Я никогда тебе не лгал.

— Но и правды не сказал. А теперь, если позволишь, мне нужно смыть вкус этого разговора, напившись до бесчувствия.

Я ношусь по бальному залу, словно ураган, мои стеклянные туфельки звенят при каждом шаге. У стены стоит фуршетный стол, уставленный бокалами и тем, что пахнет как пунш с добавками. Отлично. Я наливаю себе две чашки студенистой на вид жидкости, поочередно поднося их к губам в честь этого дерьмового положения.

Одну — мне, вторую — мне.

Боги, эта дрянь крепкая.

Пока я топлю свои печали и занимаюсь своими гребаными делами, кто-то врезается в меня. Я оборачиваюсь и вижу женщину в платье с перьями, от которой разит солеными духами, тянущуюся за пуншем. Я хмурюсь на нее, но тут меня отодвигает мужчина, у которого вообще нет чувства личного пространства. Он тянется через мое плечо, чтобы налить себе выпить. Я отодвигаюсь от него, но врезаюсь в пожилую даму в огромной кринолиновой юбке, которая ахает так, будто я создаю проблемы.

Я ныряю под фуршетный стол, чтобы сбежать от них, по пути случайно ударившись головой. Ой. Ну, по крайней мере, у меня есть эта бордовая скатерть для компании и два бокала алкогольного пунша, чтобы притупить реальность. Возможно, если я закрою глаза и залпом осушаю оба бокала, я смогу притвориться, что меня здесь нет.

Августин никогда меня не найдет.

— Возвращайтесь к танцам, все вы, — гремит угрожающий голос. — Моему брату и мне нужно переговорить наедине. — О нет. Это звучало как Талмос, Бог Мудрости. Мои уши навостряются из-под стола.

— Мой брат хотел сказать, что у вас три секунды, чтобы разбежаться, или я лично вырву вам позвоночники через горло и буду хлестать вас ими, — раздается другой голос. Это определенно Разиэль, Бог Войны.

— У нас проблема, — говорит Талмос после того, как шум шагов стихает.

— Какая проблема? — беспечно спрашивает Разиэль, будто он только что не угрожал убить всех в своем радиусе.

— Похоже, драконы вернулись, и у них появился новый король, — доносится встревоженный голос Талмоса.

— О? — Я слышу, как Разиэль останавливается на полуслове. Судя по его раздраженному вздоху, я представляю, как вены на его голове пульсируют. — И как, врата Ада, драконы сбежали из Чистилища?

Музыка стихает, когда Талмос сглатывает. Это слышный глоток, эхом разносящийся, словно камень, упавший в бездну каньона.

— Я не уверен, — признается он хрипло.

— Это невозможно, — рычит Разиэль. — Из Чистилища нет выхода.

— Не должно быть возможно, и все же… — Талмос замолкает.

— Кто тебе об этом сказал? — рявкает Разиэль, когда оркестр снова набирает обороты. Талмос переводит дыхание, его ноги переступают под скатертью. Я сжимаю свои бокалы крепче и стараюсь не двигаться, хотя внутри все переворачивается.

— Мы получили послание, подписанное и скрепленное печатью самого короля Скалдратии, — наконец признается Талмос. — Наши писцы уже подтвердили его подлинность.

Разиэль постукивает пальцем по столу. Я представляю, как струйки нетерпения должны веять из его ноздрей. Скоро он может превратиться в дракона и перейти на другую сторону.

— Скажи мне, Брат. Как зовут этого мнимого короля? — осведомляется он.

— Они называют его Сайлас Скорнборн, Разрушитель Покрова.

— И что было в его послании?

— Что наши питомцы — цели.

Мои руки дрожат, я случайно опрокидываю один из бокалов и проливаю сок на платье. Проклятье, теперь от меня пахнет кислой вишней и ромом. Как будто этот день не может стать хуже.

— Пусть приходит, — смело заявляет Разиэль. — Я бы хотел встретиться с этим самозваным драконьим королем лично. К тому же, ты знаешь, как я жажду войны, Брат. Это может быть забавно.

— Мы не готовы к войне сейчас, — напоминает ему Талмос приглушенным голосом. — Не с проклятием, которое ослабляет нас.

— Тем более причина найти способ снять проклятие! Мы оба знаем, что наши питомцы не способны влюбиться. Единственный выход из этой передряги — сжульничать.

Погодите-ка. Почему звучит так, будто мы — те самые питомцы, которым угрожает не такой уж и мертвый драконий король?

Нет. Это невозможно. Потому что если бы это было правдой, это означало бы, что Августин, выбрав меня в качестве своего питомца для выполнения условий проклятия, по незнанию нацепил на мою спину несколько мишеней.

Мать Жемчужина, кажется, меня сейчас вырвет.

Когда их голоса затихают в горячем споре, я выползаю из-под стола, мое прекрасное платье теперь пропитано пуншем. Пока я ищу женскую комнату, мимо проносится копна желтых волос в сопровождении веснушчатых щек, которые заполняют все дыры в моем разбитом сердце. Саншайн протягивает руку и сжимает мою, словно напоминая, что я не одна в этом мире. Затем она так же быстро исчезает, заставляя меня онеметь, потому что мое платье внезапно снова безупречно. Она самый талантливый Ткач Одежд, которого я когда-либо встречала.

— Шэдоу! — шипит кто-то.

Я оборачиваюсь и вижу Солар, машущую мне рукой.

— Я же говорила тебе, что угрюмый бог приведет тебя прямо к Матери Хаоса, не так ли? — говорит она, когда я подхожу. — Ты никогда не поверишь, но она прямо за этой дверью. — Она указывает на резную дверь позади себя, украшенную крошечными деревянными завитками и освещенную одним факелом. — Скорее. Пока кто-нибудь не заметил, что тебя нет.

Дверь приводит меня обратно в Оранжерею, теперь наполненную тишиной сна. Совы сидят на опорных балках под звездным небом, а сверчки стрекочут в зарослях амброзии. Окруженная гроздьями роз и петуний, статуя старой женщины смотрит на меня в ответ. Я разглядываю ее аккуратно изогнутые брови, острые скулы, завораживающую улыбку. Признаться, я ожидала, что великая Мать будет сидеть на скамье, ожидая моего прихода. А не смотреть на меня этими холодными, безжизненными глазами. Сказать, что я разочарована, — ничего не сказать.

— Ты осознаешь, что отправила меня сюда разговаривать с куском камня? — кричу я Солар через дверь, но мой голос падает в пустоту. Ее внезапное отсутствие заставляет я фыркнуть. Она всегда исчезает в самые неподходящие моменты, возвращаясь позже с заявлениями, что ее призрачный пруд преждевременно пересох. Мне нравится представлять, что она живет в стране, переполненной магией. Что она затопляет овраги и вливается в трещины и щели ее дома. Я даже представляю, что она каждое утро вычерпывает эту магию ведром и использует ее, чтобы привлечь внимание своего воображаемого красивого соседа.

По крайней мере, я надеюсь, что именно так выглядит жизнь Солары, потому что альтернативу было бы слишком трудно принять. Мне тяжело думать о ней, сидящей рядом с пересохшим прудом и умоляющей небо пролиться дождем. Это злит меня. Возмущает, что кто-то забрал мою сестру и отказывается вернуть ее мне. Бесит, что я до сих пор не выяснила, у кого хватило власти на такое. Ярость от того, что я не видела этого раньше, пока информация не оказалась у меня на ладони, покрывая их потом. Тот, кто украл у меня Солару, был богом. Иначе быть не могло.

— Тебе обязательно было впутывать нас, смертных, в свое тупое Проклятие Любви, да? — Я в исступлении указываю обвиняющим пальцем на статую, будто кусок вихрящегося гранита может меня слышать. Затем я поднимаю камень с дорожки и швыряю его не думая. — Ты хоть понимаешь, насколько нелюбимы твои дети? — Мой камень попадает в цель, сбивая угол уха статуи прямо на землю.

— Прости, я не хотела… — Я бросаюсь на землю в поисках упавшего уха, прекрасно понимая, что если я не прикреплю его обратно, Регент придет искать меня, а я не вынесу разъяренного дворецкого, охотящегося за мной, пока я отчаянно пытаюсь сбежать.

— Что ты здесь делаешь? — Глубокий голос окутывает меня теплой оболочкой. Я кружусь, мой пульс учащается, когда я вижу перед собой бога. Моего бога. Тьфу. Мне обязательно было быть на коленях в этот момент, да?

— Я могла бы спросить тебя о том же, — парирую я, переглядываясь между ним и кустом, который, я клянусь, только что проглотил ухо статуи. Если бы только он мог его выплюнуть.

Августин смотрит на напиток в своей руке и ставит его на ближайшую скамью.

— Мне нужно было уйти от бдительного ока сестры, — говорит он с горечью в голосе. — Она, кажется, была довольно обеспокоена тем, что ты меня бросила. Ты что-то потеряла, кстати? — спрашивает он, наклоняя голову.

— Пустяки, — бормочу я, продолжая шарить в кусте безрезультатно. — Просто серьга. Боги, я уже чувствую, как жар поднимается к моим щекам под тяжестью его безжалостного взгляда.

— Сегодня вечером на тебе не было серег, — вспоминает он, его тело отбрасывает темную тень своей огромной фигурой.

— Именно, — киваю я, ища свое самообладание где-то среди сорняков. — Поэтому я их и потеряла.

— Как насчет того, чтобы завтра я купил тебе две пары новых серег? — предлагает он с бесстрастным лицом. Хотя, учитывая, что я, по-видимому, его питомец и все такое, он, наверное, тайно прикидывает, как научить меня лаять.

— Звучит отлично, — цежу я сквозь зубы, челюсть сжимается под натиском моей гордости. Надеюсь, он не заметит, что у меня даже не проколоты уши, иначе мне никогда не будет от этого покоя.

— Что касается статуи… — говорит он, и его присутствие, как проклятый ураган, высасывает весь воздух из моих легких. — Оставь заботы о ее ремонте мне.

Черт. Он видел, как я сломала статую?

Мой желудок падает в свободное падение.

— Я не хотела.

— Ты уже говорила. — Он протягивает руку. Я беру ее. Не потому, что хочу, а потому что я умудрилась застрять частью тела под этим колючим кустом в своей неудачной попытке найти недостающий кусок уха, и я не уверена, что смогу выбраться. К тому же, быть на коленях перед ним может вложить ему в голову идеи, а мне этого совсем не нужно.

Когда я встаю, Августин переводит взгляд на статую, его выражение меняется на заинтригованное.

— Говорят, что если раскрыть Матери Хаоса свою самую глубокую, самую темную, самую сокрушительную тайну, она освободится.

— Что? — беззвучно шепчу я.

Он засовывает руку в карман и достает оттуда разбитое ухо, которое небрежно перебирает пальцем.

Я таращусь на раскрошенные кусочки уха.

— Подожди, где ты его нашел?

Клянусь, я искала целых пять минут!

— Хотя не любой секрет подойдет, — продолжает он, словно не слышал меня. — Это должен быть секрет, похороненный глубоко в недрах души. Секрет, давно утерянный во времени.

Мои вены пульсируют горячей кровью, и зрение затуманивается. Внезапно меня поражает душераздирающая вероятность того, что это не статуя, а сама Мать Хаоса, закованная в камень, и я только что разбила ей мочку уха. Я смотрю на груду раскрошенного камня в руке Августина, и мои глаза расширяются от ужаса.

— Как мы ее починим? — спрашиваю я, сглатывая.

Августин смотрит на меня так, будто я потеряла рассудок.

— Что?

— Чтобы я могла освободить ее, — уточняю я. Тем временем я уже строю план, который включает раскрытие всех моих секретов Матери Хаоса в надежде, что она приведет меня к моей сестре через вселенную. Единственная проблема в том, что если я освобожу ее сейчас, она, скорее всего, возненавидит меня за отсутствующую мочку уха. А учитывая, что она древнее божество и все такое, я бы хотела остаться в ее хороших отношениях.

— Ужасная идея, — говорит Августин.

— Тогда зачем ты рассказал мне об этом?

Он расправляет плечи и глубоко выдыхает.

— Это была досадная оплошность.

— А что, если я все же сделаю это? — предполагаю я. — Освобожу ее сама? Ты убьешь меня?

Вспышка боли мелькает в его глазах. Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но захлопываю его, мои слова кажутся притупленными от сердечной боли, исходящей от него.

Что? Я сказала что-то не то?

— Я скорее брошусь в огненные ямы Ада. — Его взгляд становится пронзительным.

Мое дыхание сбивается. Ну, это было немного мелодраматично.

Я собираюсь с мыслями и пробую снова, на этот раз избегая зрительного контакта, чтобы он не мог случайно повлиять на мои эмоции.

— Ладно, — говорю я. — Давай представим, что мне не интересно ее освобождать. Ты все равно починишь ей ухо?

Его брови поднимаются.

— Видишь ли… — Я прочищаю горло и продолжаю. — Регент будет очень недоволен, когда узнает, что я сломала ей ухо, так как он, кажется, неравнодушен к этому куску камня. И если честно, он очень устрашающий. — Ха. Ложь, если когда-либо существовала. Регент страшен примерно как жаба. — И да, я понимаю, что тебе, наверное, сейчас не до таких глупостей, как ухо, — продолжаю я, вытирая капельку пота со лба. — И я уверена, что ты очень зол на свою мать за то, что она наложила проклятие. Так что, конечно, для тебя сломанное ухо — не что иное, как карма. Но если я хоть что-то значу для тебя, хотя бы чуть-чуть, ты починишь его для меня. Договорились?

Августин моргает на меня.

— С максимальной осторожностью, — быстро добавляю я.

Он прячет разбитые кусочки уха обратно в карман и вздыхает.

— Я не злюсь на мать за то, что она наложила Проклятие Любви. Мои братья и сестра забрали у этой вселенной гораздо больше, чем когда-либо отдадут. Они заслуживают изгнания, и я вместе с ними. — Он делает паузу, чтобы изучить меня, его глаза такие пронзительно красивые, что я почти гипнотизирована и готова согласиться с чем угодно. — Ты должна знать, что когда она обретет свободу, гнев моей матери будет неописуем, — медленно продолжает он. — Она будет искать мести тому, кто заточил ее в камне. Она сожжет этот мир, чтобы найти их. Она уничтожит всех нас.

— Да, это звучит довольно трагично, — киваю я. — С другой стороны, она вознаградит того, кто освободит ее, в десять раз больше. Не так ли?

То есть… она поможет мне найти мою сестру через вселенную.

Августин смотрит на меня в ошеломленном молчании.

— Кто тебе это сказал?

— Ты очень похож на человека для бога, Сновидец, — говорю я, пробуя новое прозвище на языке. — Твои эмоции так ощутимы, что я буквально чувствую их вкус. Ты боишься ее, не так ли?

Он открывает рот, но я поднимаю руку, заставляя его замолчать.

— Я тоже боюсь, знаешь, — отмахиваюсь я. — Не ее, а Регента. Понимаешь, я скорее встречусь лицом к лицу с божеством, создавшим этот мир, чем столкнусь с гневом этого проклятого дворецкого. — Я тыкаю большим пальцем в сторону двери.

Августин делает шаг ближе, обхватывая мою талию руками.

— Поэтому у тебя дрожит нижняя губа? — спрашивает он.

Я прикусываю нижнюю губу, чтобы успокоить ее.

Если честно, я не выношу мысли о том, чтобы застрять в этом проклятом мире еще на один день, так что если мне нужно освободить древнее божество и навлечь на себя Судный день, я сделаю это. Как бы страшна ни была эта мысль и как бы ужасна ни была идея высвободить гнев Матери. Я сделаю все, чтобы найти мою сестру через вселенную, и ничто меня не остановит. Даже конец света.

Я никогда не утверждала, что я хороший человек.

— Сколько времени тебе понадобится, чтобы починить ее? — тихо спрашиваю я.

— День, — предполагает он хриплым голосом.

— Шэдоу? — Голос Лили пронзает воздух вокруг нас, заставляя всех сов, сидящих на сводчатом потолке, встряхнуть хвостовыми перьями и проснуться от глубокого сна. — Регент послал меня за тобой. Время спать. — Ее взгляд падает на руки Августина, все еще интимно лежащие на моей талии. Она сглатывает.

— Да, — говорю я, стряхивая его руки. Однако, отступая назад, мой взгляд падает на его карман брюк, и я знаю, что там лежит — пыль от уха. Боги, что со мной не так? Я должна быть благодарна за возможность уйти от него, а не стоять здесь, как неуклюжая идиотка, и пялиться в общем направлении его нижней части, которая, честно говоря, выглядит довольно внушительно. Лили переминается с ног на ногу в дверях и прочищает горло.

— Шэдоу, ты идешь?

— Уже иду, — вздыхаю я, следуя за ней, и мой мир сузился до точки.

— Смотрите-ка, кто здесь. Любимый питомец богов, — мурлычет Максин, когда я вхожу в Атриум. Она развалилась на кроваво-красном стеганом одеяле, подпиливая ногти, в атласной ночной сорочке, которая выглядит так, будто сделана из жидкой латуни. — А я-то думала, ты останешься ночевать в покоях Сновидца, — дразнит она, хлопая своими накладными ресницами в мою сторону. — Он был так к тебе внимателен. Он даже знал твое имя. Расскажи, как так вышло?

— Оставь ее, Максин, — вздыхает Белла, массируя виски, будто страдает от головной боли. Ее растрепанные волосы падают на подушку, когда она укрывается одеялом, ее правильные черты приобретают вид разбитой фарфоровой куклы — той, что видела слишком много за свою короткую жизнь. Полагаю, такова участь Хранительницы Памяти. Ее собственный разум, должно быть, пожирает ее заживо.

— Это была очень утомительная ночь, Белла, — сообщает Максин. — Я танцевала с Разиэлем целый час без перерыва, и он ни разу не спросил, как меня зовут. — Она откладывает пилочку и бросает на меня испепеляющий взгляд. — А бог Шэдоу точно знал, кто она, как только увидел ее. Я просто хочу знать почему. Разве девушке не позволено проявлять любопытство в этом месте?

— Нет, — говорит Белла, награждая Максин диким взглядом, прежде чем натянуть маску для сна на лицо. — Вопросы и любопытство в этом замке стоят жизни.

— Максин права, — вмешивается Лили, роясь в шкафу в поисках пижамы. — Вы двое весь вечер смотрели друг на друга влюбленными глазами. Ты знала его до прибытия в замок или что?

— Я бы не назвала это влюбленностью, — говорю я, направляясь в свой угол Атриума, где бледный лунный свет проникает в мою кожу и подчеркивает блестки в волосах. Я представляю, что выгляжу как сердитый ангел, когда начинаю распутывать косу и пытаюсь расслабиться. — Августин — тот, кто привел меня сюда против моей воли, — открываю я, хмурясь от воспоминания.

— Правда? — Максин опирается на локоть, словно я только что поделилась крошкой вкусного секрета, и она хочет еще. Прожорлива, если честно, будто ее аппетит к драмам ненасытен. — Если он привел тебя сюда, то почему ты выглядела такой шокированной, увидев его за ужином? — Ее золотисто-крапчатые глаза блестят, как сокровища на дне моря.

— Потому что он солгал о том, кто он. — Я заканчиваю распутывать косу и начинаю искать, чем заменить это безжалостное платье и его удушающий корсет. — Он притворился странствующим путником, а я оказалась дамой в беде. Так он заманил меня на свою лошадь. О, и еще он сделал меня соучастницей убийства. Но я не хочу вдаваться в подробности.

— Убийства? — шепчет Лили.

— Боги, становится все интереснее и интереснее, — говорит Максин, ее вишневые губы приоткрываются от изумления. — Твой бог лично привел тебя сюда по своей воле?

Я нахожу ночную рубашку, которая выглядит достаточно удобной, и раздеваюсь в тени.

— А твой нет? — спрашиваю я, натягивая ее через голову.

— Нет. — Максин качает головой. — Я пришла сюда после тяжелого расставания в поисках спасения. Регент случайно нашел меня во дворе и сразу начал тараторить о том, как Бог Войны будет мной восхищаться. — Она укрывается одеялом и задувает свечу, отчего звездный свет, проникающий сквозь стеклянный потолок, оживает. — Хотя могу с уверенностью сказать, что он ошибался. Я не до конца уверена, что Разиэль вообще способен влюбиться. Конечно, он любит рассматривать блестящие вещи издалека, но у него нет желания к чему-то большему. Ты видела его сегодня? Его глаза бродили по другим женщинам на танцполе, будто меня не существовало. Это было ужасно. — Она теребит свое ожерелье-талисман, затем добавляет: — Лично я думаю, что Мать Хаоса знала, что ни один смертный не полюбит ее детей, и проклятие было ее способом доказать это. Они просто слишком нелюбимы. Хотя… — Она делает паузу для драматического эффекта, указывая на меня с кровати. — Если бы меня выбрал Бог Снов, я бы не жаловалась. Тебе стоило бы радоваться, подруга.

— Радоваться. Конечно, — цежу я. Поскольку я скрыта тьмой, Максин не замечает, как я буквально давясь от мысли о таком, как он.

На другом конце Атриума Лили натягивает пушистые носки в тон своим цветочным пижамам, затем скользит под простыни, мечтательно вздыхая.

— Максин права, Шей. Как бы мне ни хотелось стать супругой божества, мне довольно трудно испытывать что-то к Богине Любви. Она такая холодная и безжизненная. Даже руки у нее ледяные. Мысль о браке с ней непостижима, но я также не могу вернуться к своей прежней жизни. — Она скрещивает руки на груди, будто обнимает себя.

— Слава богу, — вырывается у меня.

Лили кривит губы.

— Прости?

— Слава богу, что ты не влюбляешься по уши в это чудовище, — проясняю я с кашлем. — В смысле… любить богов было бы ужасным существованием. Они заботятся только о себе…

Лили хихикает.

— Ты говоришь так, будто у меня есть выбор.

— Выбор есть всегда. — Я сглатываю.

— О, Шей. — Лили качает головой, выглядя печальной. — Если бы ты только знала, откуда я родом, или какие ужасы я видела, ты бы поняла, что страдания от рук богов бледнеют по сравнению с тем, что я пережила от рук мужчин.

Максин открывает рот, будто хочет спросить подробности, но Лили поднимает руку, заставляя ее замолчать.

— Не то чтобы это вообще имело значение, — продолжает она. — Вы слышали королеву. Если мы все не влюбимся в назначенное нам божество к концу недели, мы мертвы. Единственный способ выбраться из этой ситуации живыми… это притворяться. Разве вы не видите? Если мы не можем любить их искренне, мы должны делать вид.

В комнате воцаряется ужасающая тишина.

— Возможно, есть другой путь… — шепчет Белла.

— О чем ты? — спрашиваю я, поворачивая к ней голову.

— Если мы вчетвером откажемся влюбляться, — предполагает она, покусывая нижнюю губу, — то боги будут отправлены в Чистилище. — Она поднимает на меня взгляд и моргает. — Никто не должен умирать. Мы все будем свободны.

— Это звучит как неплохая идея, — соглашается Максин. — Если только, конечно, одна из нас тайно не влюбится и не скажет остальным. Тогда что?

Мы вчетвером обмениваемся нервными взглядами, словно гадая, кто станет предателем.

Все наши взгляды падают на Лили.

— Леди? — раздается низкий голос из коридора, звучащий ужасно похоже на Регента. Дверь приоткрывается, и он говорит: — Завтра у вас большой день! Сладких снов!

Вздыхая, я устраиваюсь под одеялами и пытаюсь заснуть, из-за чего в итоге ворочаюсь под лунным светом, проникающим сквозь стеклянный потолок. Свет такой чертовски яркий, все маленькие драгоценные камни, пришитые к балдахину моей кровати, сверкают, как звездная пыль и разбитые мечты. Постепенно сверкание становится ярче, словно луна удвоилась в размерах. Словно она проглотила все звезды и украла их свет. Внезапно я стою на широком балконе, с которого открывается вид на лес вечнозеленых деревьев, с парой холмов, множеством башенных домов и дымкой из дымящихся труб.

Странно. Я заснула не здесь.

— Моя королева, — раздается голос позади меня. Я чувствую, как поворачиваюсь, мое фиолетовое тюлевое платье кружится вместе со мной.

Подожди, откуда у меня это великолепное платье?

В дверях стоит страж. Настоящий страж, к тому же. Не какое-то обезображенное создание, которое королева выкопала из земли, а мужчина с румяными щеками и копной непослушных волос. В руках он держит бархатную подушку. А на этой подушке лежит предмет, источающий тепло.

Вот откуда идет весь этот свет.

Страж преклоняет передо мной колени и склоняет голову. Я смотрю на этот приметный маленький предмет, и мои глаза расширяются.

— Подожди, это Ключ-Страж? — выдыхаю я. Только вчера Регент упоминал, что Ключ-Страж лежит разбитый на дне бесконечного озера где-то там, чтобы его больше никогда не видели. И вот он здесь, сверкает, как звезда, наполненная ядром вселенной. Этого не может быть.

— Это твоя судьба, Ваше Величество, — говорит мужчина, снова поднося ко мне подушку. Я отступаю от нее. В присутствии ключа есть что-то отталкивающее. Почти как будто из него исходит некая невидимая злая сила, готовая вонзить зубы в мою кожу.

— Я не могу. — Я качаю головой. — Я не могу это принять.

— Он прав, знаешь ли, — раздается другой голос, принадлежащий мужчине, стоящему у подножия лестницы балкона, который смотрит на меня с загадочной усмешкой.

— Опять ты, — шиплю я на него с узнаванием. — Зачем ты здесь?

Конечно, он здесь. Он всегда здесь. И сейчас он смотрит на меня. Приближается. Поднимается по лестнице с этой самодовольной усмешкой на лице. Он берет мои холодные руки в свои, пока его взгляд скользит по моему телу, его глаза пожирают каждый дюйм моей кожи, впитывая меня.

— Ты должна взять его, — говорит он, его голос понижается до разбитого шепота. — Никто другой не может.

— Я… — Мой рот открывается, когда он наклоняется для поцелуя.

Его губы мягкие, как невесомые облака, но твердые, как основа моего сердца. Ощущение легкости заливает мои мышцы, когда его руки скользят по моему позвоночнику и запутываются в моих волосах. Я даже не пытаюсь его оттолкнуть. Вместо этого я делаю нечто совершенно нехарактерное.

Я встаю на цыпочки, чтобы встретиться с ним на полпути, позволяя его поцелую углубиться в мой в желании.

В жажде.

После долгого мгновения, проведенного в его объятиях, его блуждающие руки находят мою талию и крепко сжимают, словно он боится, что я могу улететь в звездное небо.

Августин.

Я просыпаюсь в постели, капли пота стекают по лбу. Моим глазам требуется мгновение, чтобы привыкнуть к дневному свету, льющемуся через потолок, и еще больше, чтобы вспомнить, где я. Присев, я оглядываюсь, ожидая увидеть своих новых подруг, лежащих в своих углах Атриума, все еще крепко спящих. Но вместо этого я вижу только воздушную, пустую четырехкомнатную комнату, сверкающую чистотой. Горничные, должно быть, пришли после того, как все остальные ушли на завтрак. Без меня. Я, наверное, спала так крепко, что они не хотели меня беспокоить.

И тут мой сон обрушивается на реальность, словно симфония взрывающихся метеоритов. Почти как будто он управляет этим… погодите. Конечно, он управляет этим. Он же Бог Снов, в конце концов. Этот ублюдок делает это нарочно. Он заставляет меня думать о нем каждый раз, когда я проваливаюсь в царство снов, создавая сценарии, где я жажду поцеловать его. Где я целую его. Он не мог бы быть более самовлюбленным, правда.

Или мог?

Я разжимаю кулак и нахожу в нем что-то странное. Скомканная записка, зажатая в моей руке, сверкающая, будто у нее есть душа. Я разворачиваю ее и читаю, только чтобы узнать, что почерк этого придурка безупречен. Обидно, что записка рассыпается в прах до того, как я успеваю разорвать ее на куски, потому что я получила бы огромное удовольствие, разорвав ее собственноручно.

Снова снился я?

— Иди к черту, Августин, — бормочу я себе под нос, выкатываясь из спутанных простыней и с глухим стуком падая на пол. Один взгляд в зеркало напоминает мне, что на мне не то платье, которое было на мне прошлым вечером. Прекрасное платье цвета обсидиана теперь лежит лужей у подножия кровати, замененное ночной рубашкой из лепестков цветов. Я ковыляю к шкафу, чтобы одеться, в основном потому, что меня ни за что не увидят в такой тонкой ночной рубашке.

Мое сердце замирает, когда я понимаю, что платья все подобраны по цвету, с длинными рукавами и сшиты по моей фигуре, что приятно отвлекает от ярости, бурлящей у меня в животе. Море ткани в левой части шкафа заполнено прозрачными катушками золотого шелка, пайетками, завышенной талией и удушающими корсетами. Мои пальцы касаются платья-русалки, расшитого жемчугом, затем скользят вправо, перебирая глубокие оттенки океанской зелени, индиго, мертвенного угля и аквамарина. Я задерживаюсь на алом платье с глубоким декольте. Но раздумывая о том, чтобы надеть эту соблазнительницу в кружевах, я решаю, что оно слишком ограничивает движения, когда я попытаюсь сбежать из этого места. Меньше всего мне нужно носить клетку.

Тут я натыкаюсь на особый предмет гардероба, спрятанный в углу, который отличается от всех остальных. Это черный комбинезон из кожи с поясом для оружия. И в нем записка.

«НАДЕНЬ МЕНЯ СЕГОДНЯ».

Я срываю записку, мои глаза расширяются от неверия.

Саншайн, ты превзошла сама себя.

Закончив переодеваться, я выхожу в коридор и врезаюсь в стражника, стоящего у моей двери.

— Прошу прощения, — бормочу я и опускаю голову, стараясь соответствовать своему имени. Я действительно выгляжу как тень, одетая так.

Стражник следует за мной.

— Куда вы направляетесь сегодня утром, миледи? — спрашивает он. Его вопрос заставляет меня замереть. В основном потому, что его голос не похож на скрежещущий голос смерти, в отличие от других солдат Армии Божеств. Он звучит… приятно. Я медленно поднимаю на него взгляд, мои глаза сужаются в подозрении, пока я рассматриваю его громоздкие позолоченные металлические доспехи и объективно уродливый шлем. Он выглядит так, будто принадлежит армии нежити, но глаза, смотрящие на меня сквозь металлические прорези в его шлеме, недостаточно змеиные. На самом деле, они зеленые, как весенние поля.

— Ты человек, — замечаю я как можно спокойнее. — Я никогда не встречала человеческого солдата.

Кроме как во снах.

Солдат заикается. Возможно, я слишком долго смотрю ему в глаза. У меня такая привычка. Или дело в том, что я выгляжу чертовски горячо в этом комбинезоне. Но если Саншайн действительно хотела, чтобы я его надела — достаточно, чтобы прикрепить к нему записку, — то кто я такая, чтобы отказываться?

Я решаю милосердно отвести взгляд, только чтобы понять, что я заблудилась. Эти картины не похожи на те, что Регент показывал нам во время вчерашней экскурсии. Они темнее, мрачнее.

— Я планировала встретиться со всеми за завтраком, — говорю я. — Когда этот коридор изменился? — Я разворачиваюсь на каблуках и тычу обвиняющим пальцем ему в лицо. Прощай, попытка заставить его чувствовать себя спокойнее. — И кто ты?

— У меня нет имени, миледи. — Стражник отступает назад с поднятыми руками, словно я направила на него оружие. — Меня наняли, чтобы защищать вас.

Мои глаза расширяются еще больше.

— Еще один безымянный слуга. Ну, это просто фантастика. Защищать меня от чего, если не секрет?

— От любой угрозы, врага или друга, внутри замка или снаружи, — говорит стражник, поправляя ворот под доспехами.

— Кто тебя нанял? — спрашиваю я. — Королева?

Потому что если так, я не хочу, чтобы ты был рядом со мной.

— Бог Снов, миледи, — говорит он.

Мои щеки заливаются жаром.

— Августин нанял тебя шпионить за мной?

— Нет, миледи. Он нанял меня, чтобы защищать вас. Я не шпион. Я рыцарь.

— Рыцарь, говоришь? — смеюсь я. — Сними шлем, и я решу, рыцарь ты или нет. — Он делает, как велено, и снимает шлем, открывая веснушчатое лицо парня не старше меня. Его глуповатая улыбка и сияющие глаза напоминают мне Эрика, только добрее.

— Ладно, — выдыхаю я в неверии. — Пожалуй, ты выглядишь как рыцарь. Ты можешь следовать за мной, но только если согласишься передать Августину, чтобы он отвалил от моего имени.

Громадный кадык рыцаря дергается.

— Я не могу этого сделать, миледи. Он… — Он проводит пальцем по горлу.

Я закатываю глаза и ухожу.

— Он едва ли угроза.

— Он опасен, миледи. Все знают это. Особенно он. — Рыцарь спешит догнать меня.

Я останавливаюсь и задумчиво вскидываю бровь.

— Опасен? Ерунда.

— Я бы не говорил так, миледи. — Лицо рыцаря бледнеет. — Не следует искушать гнев богов.

— Ты слышал какие-нибудь новости о статуе? — спрашиваю я, меняя тему, втайне надеясь услышать, что статую уже починили. Потому что если так, к черту завтрак. Я направляюсь прямо в Оранжерею и выкладываю все свои темные секреты этому куску камня, надеясь, что Мать Хаоса перенесет меня через вселенную к моей сестре.

— Какая статуя, миледи? — Глаза рыцаря расширяются от недоумения.

— Пожалуйста, зови меня Шей. Я больше не выношу формальностей, и мне нужен друг. Ты пока сгодишься.

Грудь рыцаря расширяется, когда он принимает эту новую, хоть и обременительную задачу.

— Да, миледи. В смысле, Шей.

— Ты проводишь меня в обеденный зал? — спрашиваю я. — Полагаю, остальные уже завтракают.

— Остальные уже на тренировочном поле, миледи.

Я глубоко вдыхаю, и воздух обжигает легкие, словно лед.

— И почему меня оставили?

— Потому что Бог Снов приказал позволить вам спать столько, сколько вы захотите.

— Да ну? — смеюсь я высокомерно, сжимая кулаки и сдерживая желание закричать. Конечно, он хотел, чтобы я спала. Как иначе он мог бы проникнуть в мой разум? — План меняется. Проведи меня в Оранжерею, — говорю я.

Рыцарь моргает на меня, ошеломленный.

— Пожалуйста, — добавляю я для убедительности.

— Но как же завтрак, миледи? — спрашивает он.

— Я больше не голодна, — говорю я ему.

Неохотно рыцарь ведет меня за угол, вниз по узкому коридору с суровыми базальтовыми стенами и черным гранитным полом. Здесь безжизненные статуи смотрят на нас холодными, пустыми глазами. Я представляю, что это памятники богам, погибшим во время Войны Врайтов, судя по их декоративным боевым доспехам и бессмертному оружию, зажатому в железных кулаках. Мое любопытство, должно быть, перевешивает страх, потому что, не думая, я протягиваю руку и касаюсь нагрудника одной из них, и меня встречает шепот потерянной души, щекочущий затылок. Это место проклято. Я чувствую это в костях.

— Где мы? — спрашиваю я, когда очередная дрожь пробегает по позвоночнику.

— Мы в Зале Павших Героев, миледи, — говорит рыцарь.

— Это не тот путь в Оранжерею, — вспоминаю я, думая о маршруте, который Регент проложил нам вчера. — На самом деле путь в Оранжерею лежит через кабинет. Там есть потайной люк за книжным шкафом и… — Я замолкаю, когда рыцарь приближается к двери.

Железный гигант двери такой же толстой, как и широкой, с дверной ручкой в виде змеи, сворачивающейся в ядовитую змею с изумрудными глазами.

— Замок меняется каждый день, миледи, — говорит рыцарь, положив руку на рукоять клинка, его взгляд мечется между мной и дверной ручкой.

— Что значит, замок меняется каждый день? — спрашиваю я.

— Он живой, миледи. — Рыцарь глубоко выдыхает. Нерешительно он протягивает руку к дверной ручке и вздыхает с облегчением, обнаружив, что она сделана из серебряной стали, а не из злой змеи. — Лабиринт, если хотите, — добавляет он. — Двери здесь как шестерни в механизме. Они меняются каждый вечер, приводимые в движение какой-то темной злой силой, над которой даже сама королева потеряла контроль. Неразумно бродить по коридорам одной, миледи.

— Королева потеряла контроль над замком? — хриплю я.

Рыцарь оглядывается, убеждаясь, что никто не подслушивает. Затем он шепчет:

— Иногда я слышу ее голос, ранним утром, визжащий о том, что все снова изменилось. Я полагаю, что замок больше не подчиняется ее приказам, но это все, что мне известно.

— Я не понимаю. — Я качаю головой. — Если планировка замка так часто меняется, и даже королева не может ее контролировать, то как вообще можно знать, как добраться из пункта А в пункт Б?

Рыцарь выпрямляется, размышляя над этим.

— Те, кто не знает пути, часто теряются, бродят по коридорам, пока их скелеты, украшенные паутиной, не находят. — Он делает паузу, с кряхтением открывая тяжелую дверь. — А те, кто знает путь, прокляты вечно бродить по этим залам. — Он дарит мне слабую улыбку, его глаза лишены надежды. — К счастью, королева была достаточно милостива, чтобы дать каждому слуге волшебную карту замка для сохранности. — Он постукивает пальцем в перчатке по виску, показывая, что карта замка запечатлена прямо в его сознании. — Когда замок меняется, карта меняется вместе с ним. Это гарантирует, что ни один слуга не заблудится и не станет скелетом в паутине, как другие несчастные души, посещавшие это место. Например, вы, миледи. Держитесь рядом.

Липкое, мятное чувство проникает в мои легкие.

— Она… заменила твои воспоминания в обмен на этот план? — размышляю я вслух.

Брови рыцаря сходятся.

Все, я решила. Когда я выберусь отсюда, я возьму его с собой.

Оранжерея тиха, как снег. Бледно-розовое утреннее сияние исходит от купольного потолка, стекая на зверьков, дремлющих в кронах, и на растения, блестящие от конденсата. Статуя исчезла. Каждый ее кусок был сметен множеством рук, не оставив следа.

— Вы в порядке, миледи? — спрашивает рыцарь из дверного проема позади меня.

— Ты мне очень нравишься, господин Рыцарь, — говорю я, — но если ты еще раз назовешь меня миледи, я ударю тебя по голове. А что касается того, в порядке ли я, — шепчу я, словно забывая, что у меня есть ноги, — я в порядке. — Я опускаюсь на землю, как крендель, прямо на то место, где когда-то стояла статуя.

Что этот ублюдок с ней сделал?

— Вы не выглядите в порядке, миледи, — говорит рыцарь. — Хотите, я провожу вас обратно в вашу комнату?

Когда я не отвечаю, он спешит ко мне и кладет прохладную руку мне на лоб. Я смотрю на него и сдерживаю слезы.

— Я хочу покинуть это место, — говорю я, моя нижняя губа дрожит. — Я не хочу выходить замуж за Бога Снов… но я также не хочу умирать.

— Дело не в этом, — говорит он, вздыхая с презрением, садясь рядом со мной. — Если честно, я часть этого замка, как пешка — часть шахматной доски. Брачный закон не распространяется на меня, потому что мне не позволено влюбляться. Как бы я ни хотел знать, что такое любовь, миледи, я не могу вспомнить ни одного момента из своей жизни до этого.

Чувствую, как глаза наполняются слезами.

— Тебе нужно имя, — говорю я.

— Мне не разрешено иметь имя, миледи. Я еще не заслужил столь смелого титула от королевы.

— Я буду звать тебя сэр Валиант, — решаю я. — Ты благородный человек, и ты заслуживаешь благородного титула. Это будет нашим маленьким секретом.

Сэр Валиант встает и протягивает руку, легкая улыбка скользит по его губам.

— Я с достоинством приму ваше предложение. А теперь позвольте мне помочь вам найти ваших подруг.

— Когда мы найдем моих подруг, ты уйдешь с нами? — спрашиваю я, глядя на него снизу вверх, мой голос мягкий, но решительный. — Мы найдем путь в ближайший город, а затем… А затем что? Королева будет охотиться на нас до краев мира, пока не найдет.

Сэр Валиант поднимает меня на ноги.

— К сожалению, миледи, выхода нет. Я ищу выход с того дня, как королева так милостиво дала мне план. Похоже, эта крепость — темница, замаскированная красивыми вещами, чтобы заставить нас забыть. Боюсь, даже вы не можете уйти. Простите.

Мне требуется вся сила, чтобы снова не упасть на колени.

— Отведи меня к остальным. Я должна их предупредить.

— Как пожелаете, миледи.

Как и обещано, я бью его по голове.

Нежно.

Лили падает лицом в кровать. Белла прислоняется к книжному шкафу и притягивает колени к груди. Максин садится на ковер и начинает возиться с катушкой пряжи в тщетной попытке сплести из нее браслет. Тем временем я смотрю на балдахин из разноцветных страз, мерцающих над моей головой. Они впитывают отражения света, а затем выплевывают их в танце сияния.

Подожди. Как я сюда попала?

Последнее, что я помню, — я парила.

Нет. Я падала.

Стремительно падала на землю в центробежном движении.

Приземлилась в идеально очерченных, мускулистых руках.

В его руках.

— Доброе утро, соня! — говорит Максин, едва удостоив меня взглядом. Ее голос эхом разносится по четырехугольной комнате, как сирена моря, заставляя помещение гудеть, будто оно живое. Это какофония звука и вибрации, напоминающая нервы, гудящие в моем теле. Ощущение, которое заставляет меня зарываться в глубину одеяла и еще глубже в свою душу, пытаясь восстановить то, что произошло ранее, насколько это возможно.

— Теперь я понимаю, почему Бог Снов выбрал тебя, — добавляет она без паузы. — Ты всегда прячешься в каком-то уголке снов, не так ли? Не то чтобы я осуждаю. Я завидую, правда. Думаю, такое существование было бы довольно мирным. Хотя, возможно, в следующий раз постарайся не засыпать, когда перегибаешься через перила?

Лили бессвязно бормочет что-то с другого конца комнаты, уткнувшись лицом в подушку.

— Простите Лили, — вздыхает Максин с театральностью. — Она все еще переживает из-за того, что кто-то сегодня днем пытался ее отравить и остался безнаказанным.

Лили кричит в подушку.

Я думаю о служанках, и мое сердце сжимается в груди.

— Что… что случилось? — Я сажусь и плотнее закутываюсь в шелковое одеяло. Я чувствую сильное головокружение. Если бы не четыре подушки, подложенные вокруг меня со всех сторон, я бы, наверное, свалилась с кровати. Так же, как я свалилась с того балкона и приземлилась в объятия…

— Августин… — шепчу я, проводя пальцами по щеке, когда все возвращается ко мне. То, как он прижался губами к моему уху, нежный поцелуй, который он запечатлел на моем лбу. Как он провел большим пальцем по моей щеке, неся меня в безопасность моей спальни и укрывая простынями, создавая вокруг меня крепость из подушек.

— Да. Удачный улов, если спросишь меня, — говорит Максин, нанизывая еще одну бусину на нить, которую она теперь держит между зубами.

— На самом деле, он поймал ее, если уж быть совсем точным, — поправляет Лили. — Как раз вовремя, кстати. Я уже начала думать, что ее внутренности размажутся по всему двору. — Она садится, взбивает подушку и снова прижимается к ней лицом. — Птичья лепешка. Я думала, она станет птичьей лепешкой, — невнятно бормочет она.

— Ого, спасибо, — фыркаю я.

Она ворчит в ответ.

— Знаешь, — говорит Максин, откладывая браслет и опираясь на ладонь. — Тебе повезло, что боги появились вовремя. И, боже, как они разозлились. Я была уверена, что королева прибьет Регента на месте после того, как он позволил мастеру Флинту так отравить нас. Думаю, после сегодняшнего происшествия Регента превратят в поджаренный тост. Интересно, он предпочитает ржаной или пшеничный?

— Ты серьезно сравниваешь Регента с дрожжами в такой момент? — спрашивает Лили, ее голос намеренно ровный.

— Я просто пользуюсь моментом, — фыркает Максин, склоняя голову и нанизывая еще одну бусину на натянутую нитку. — Как еще мы должны справиться с тем фактом, что мы все только что видели, как Шэдоу чуть не разбилась насмерть? Есть еще вопрос о том, как королева распластала мастера Флинта прямо у нас на глазах. Но мы все согласны притворяться, что этого не было, да?

— Королева сделала что? — пищу я.

— Она убила Флинта, — говорит Белла сквозь сжатые губы, ее голос едва слышен. — Высосала всю его магию крови во флакон и унесла обратно в замок. Оставила его тело во дворе на растерзание птицам.

— Да, весьма трагично. В любом случае, вернемся к моему первоначальному вопросу, — говорит Максин с бодрым взмахом руки. — Если королева решит не превращать Регента в тост, возможно, она превратит его в кекс. Может, даже окунет его в бокал с вином в наказание. Как думаешь, он умеет плавать? — Она садится прямее, ее спина хрустит так громко, что я морщусь. — Как думаете, она позволит нам посмотреть, как он пытается плавать?

Белла бросает на нее неодобрительный взгляд.

— Что? Ты видела его? Он по форме как пень, — заключает Максин. — На самом деле, я готова поспорить, что он уйдет прямо на дно. И если мы действительно застряли в этом замке на обозримое будущее, самое меньшее, что она могла бы сделать, — это обеспечить нам немного развлечения. — Она мечтательно замолкает, нанизывая еще одну бусину на пряжу.

— Ты делаешь нам браслеты дружбы, Максин? — хрипло спрашиваю я, пытаясь звучать искренне заинтересованной, хотя у меня внутри все переворачивается. Я представляю внутренности Флинта, разбросанные по двору, что обидно, потому что я представляла себе совсем другую кончину для него. Например, что я сама его прикончу.

Теперь мой план разрушен.

— Разве не очевидно? — Максин награждает меня вызывающим взглядом. — Я делаю маленькие петли. По одной для каждой из вас на случай, если вы меня предадите.

— О, как… мило, — выдавливаю я.

— Кто-то сегодня утром пытался меня отравить и остался безнаказанным. Может, вернемся к обсуждению этого? — выпаливает Лили. — Самое безумное то, что я даже не влюблена в свою богиню. И все же, судя по всему, драконий король считает, что ключ к отправке ее в Чистилище — убить меня.

— Служанки сбежали? — спрашиваю я, выбираясь из одеял. Я думала, что придумала ту часть, где они сбежали. На самом деле, я думала, что придумала все это.

— Мы все были такими же обдолбанными, как и ты, когда это случилось, — говорит Максин, отрывая взгляд от упрямой фиолетовой бусины и устремляя его на меня. — Но я представляю, что они сбежали через ту зачарованную дверь в стене двора. Ну, знаешь, ту, что раскрылась, будто живая.

Мое дыхание перехватывает. Сэр Валиант был прав. Замок — живое существо со своим разумом.

— И волки, — добавляю я для убедительности, — они тоже сбежали?

— Не знаю, назвала бы я их так, — возмущенно говорит Максин. — Я все еще уверена, что это был коллективный галлюцинаторный психоз. — Она возвращается к возне с ниткой.

Я смотрю на нее пустым взглядом.

— Максин хочет сказать, — вмешивается Белла серьезным тоном, — что галлюциногенные свойства этих ядов не следует недооценивать. Однако… — Она делает паузу, ее взгляд устремлен на меня. — Практически невозможно, чтобы мы все одновременно галлюцинировали одно и то же. И судя по тому, как разозлилась королева, я рискну предположить, что да, волки действительно были там. И да, они все благополучно сбежали. Теперь остается только вопрос: почему они там оказались? И на чьей стороне сам замок?

Я ошеломленно смотрю на нее, обдумывая это. Но тишину быстро нарушает звук открывающейся двери.

Вспышка изумрудного цвета заполняет дверной проем, когда в комнату вплывает женщина. Воздух вокруг нее так же бурен, как и ее глаза, которые колеблются между скромностью и непокорностью вселенной. Ее глаза напоминают мне два бирюзовых камня в золотых ореолах, их смелость смягчена ее заплетенными рыжими локонами, подпрыгивающими на плечах при каждом движении. Я представляю, что если бы не боги, она была бы королевой Авроры, и мы бы кланялись ей. В ней есть что-то особенное в том, как она держится под этими тонкими шелковыми одеждами, и как эта диадема идеально сидит на ее голове.

— Садись, — резко приказывает она, грозя пальцем Лили. — Идите сюда, — подзывает она остальных, указывая на маленький столик в углу комнаты. Я делаю, как она говорит, только потому, что альтернатива кажется ужасающей.

— Кто ты, блядь, такая? — требует Максин, морща нос, будто женщина — это материализовавшийся неприятный запах.

— Я жрица Серафина, — говорит женщина, улыбаясь нам так, будто у нее на губах кислый сахар, и у нее нет выбора, кроме как их кривить. — И меня послала сюда королева, чтобы убедиться, что вы все поедите.

Я кашляю. Максин беззвучно шепчет мне что-то, что очень похоже на: «Она шпионка». Затем она завязывает узел на конце нити, чтобы надежно закрепить бусины, прежде чем надеть готовый браслет на запястье для сохранности.

— Королева приносит извинения за сегодняшнее происшествие во дворе, — говорит жрица Серафина с грациозным жестом руки. — Она шлет вам свои самые теплые пожелания. В виде выпечки!

— А? — спрашиваю я.

Как по команде, в комнату вбегают слуги с серебряными подносами, уставленными выпечкой всех форм и цветов. Здесь и малиновые мадлен, посыпанные сахарной пудрой, и макаруны всех цветов радуги, и имбирные пряники, покрытые посыпкой, и лимонные меренги, которые кисло пахнут издалека. Еще слуги несут кувшины с вином и графины с апельсиновым соком, а другие раздвигают стол, чтобы разместить всех пятерых. Не то чтобы кто-то из нас двигался к столу. Вместо этого мы с тревожным любопытством наблюдаем за происходящим.

Жрица переводит взгляд между нами и столом.

— Ну… садитесь, — говорит она тоном, который не оставляет выбора. — Нельзя дать труду повара пропасть зря. — Она делает паузу, чтобы задумчиво оглядеть каждую из нас, когда мы занимаем свои места, и ее бирюзовый рукав скользит по предплечью, когда она тянется за выпечкой. Я замечаю на ее запястье Кровное Заклинание в виде маленькой золотой иглы. Символ Хранительницы Жизненной Силы — управляющей магией крови и всем, что связано с валютой.

— Я слышала, что у вас четверых был довольно тяжелый день во дворе, — говорит она.

Остальные кивают. Я тоже киваю, мой разум уносится к тому времени на уроке истории, когда я узнала, что жрицы зарабатывают свои диадемы, посвящая всю свою жизнь богам. Их единственная работа — защищать и управлять Хранилищами Виталиса, чтобы у богов всегда был резерв магии крови в случае войны. По этой причине жрицы в некотором роде приравниваются к военачальникам, возможно, даже важнее. Поэтому убийство жрицы — высшее преступление из всех. Магистр Гримвелл говорил, что убить жрицу хладнокровно — значит навлечь смерть на весь свой род… и на всех своих друзей.

Я сглатываю.

— Угощайтесь, — настаивает жрица, протягивая руку к печенью и кладя его на мою тарелку. Я смотрю на выпечку. Она пахнет восхитительно, но мне интересно, не отравлена ли она. Жрица, кажется, читает мои мысли, потому что она откусывает кусочек от этого печенья, а затем промокает губы салфеткой. Мой желудок урчит, когда я смотрю, как она доедает остальное.

— Ты понимаешь, что мы способны есть без присмотра? — говорит Максин, с тихим звоном опуская недоделанные браслеты на стол. — Или королева боится, что мы подавимся? — продолжает она, бросая взгляд в мою сторону. — Думаю, это имеет смысл, учитывая, что наша Шэдоу часто давится… только не тем, что ты ожидаешь.

О, это просто уморительно.

Мой убийственный взгляд только заставляет Максин кашлять от смеха. Лили фыркает рядом с ней, а Белла бросает на меня усталый взгляд.

— Конечно, вы способны есть без присмотра, — говорит жрица. — Но я должна быть с вами честна. — Она устало вздыхает, складывает салфетку и кладет ее на колени. — Я пришла сюда не только чтобы накормить вас. Я также пришла, чтобы помочь вам с вашей магией, чтобы вы могли защитить себя от Драконьей Крови, которая охотится за вашими головами. — Она пододвигает ко мне стакан сока. Я проглатываю его залпом, просто потому что не знаю, что еще делать со своими дрожащими руками.

Она здесь, чтобы помочь с нашей магией? Это плохо, очень плохо.

— Хм, — размышляет Максин, крутя свои браслеты на стеклянном столе. — Разве не для этого нанимали мастера Флинта? Помочь нам защититься от драконов? Для него это так хорошо кончилось, не правда ли?

— Я здесь не для того, чтобы травить вас без разрешения королевы, — поправляет жрица Серафина, четко выговаривая каждый слог, словно вопрос Максин задел ее за живое. — Как же вам, наверное, было страшно. Я слышала, наша Шэдоу сегодня здорово упала. — Она смотрит на меня.

— Я в порядке, — заявляю я.

— Чудесно. — Она сияет, внезапно хлопая в ладоши. — Тогда давайте приступим к вашей магии, хорошо? Кто хочет первой? Лили?

— Мне не нужна помощь, — выпаливает Лили.

— Да ну? — воркует жрица Серафина, и ее ответная улыбка — фальшивка. — Тогда, возможно, ты попробуешь свою магию на мне, чтобы проверить эту теорию?

Суровое выражение лица Лили размягчается до консистенции лужицы.

— Ты уверена? Я бы не хотела причинять вред жрице.

— Не беспокойся, — говорит жрица, стряхивая крошки с бирюзовых одежд и протягивая руку Лили. — Возьми меня за руки. Не сдерживайся.

Лили колеблется мгновение.

— Но что, если…

— Делай, — мрачно говорит жрица. Неохотно Лили сжимает руки жрицы. Она выдыхает дрожащий вздох, закрывает глаза и выпускает из пальцев маленькую золотую нить магии, которая обвивается вокруг ее Кровного Заклинания, как светлячок в жару, прежде чем рассеяться. Сначала ничего не происходит. А затем, наконец, нос жрицы Серафины морщится. Ее губы кривятся. Она высовывает язык и давится.

— Фу! Что за отвратительный запах? — спрашивает она, ее глаза распахиваются в поисках источника зловонного аромата, но она ничего не находит. Она указывает на Лили, выглядя впечатленной. — А. Ты заставила меня почувствовать отвращение. Очень хорошо! А теперь… вызови то же чувство отвращения снова, только на этот раз сразу у всех.

— Самое большее, что я делала, — это троих, — говорит Лили, и ее голос срывается. — И это забрало всю мою магию крови до капли. Я чуть не упала в обморок.

Жрица бросает на нее многозначительный взгляд. Затем она опускает пальцы в свою бархатную сумку и извлекает оттуда Иглу. Мы четверо вздрагиваем при виде этого демонического предмета, известного лишь одной вещью — высасыванием жизненной силы из жертвы.

— Не бойтесь, — говорит она всем нам, ее голос легкий и воздушный. — Я принесла Иглу не для того, чтобы выкачивать из вас магию крови. Я принесла ее совсем для другой цели, которая, я уверена, вас всех очень порадует. — Свободной рукой она достает из мешочка маленький золотой флакон и держит его перед нами. — Магия крови — это жизненная сила королевства, — продолжает она объяснять. — Ее можно дать, и ее можно отнять. В этом маленьком флаконе — твоя кровь, Лили. — Она аккуратно набирает золотую жидкость Иглой, затем добавляет: — Ты сдала ее в свой шестнадцатый день рождения, по традиции, и она хранилась в Хранилище Виталиса с тех пор. Уверена, ты помнишь это приятное событие?

Лили кивает. Белла и Максин тоже кивают. Я предполагаю, что они тоже впервые сдали магию крови в шестнадцать лет. Не то чтобы я знала. Магистр Гримвелл дал мне ясно понять, что моя серебряная кровь проклята.

— Я хочу, чтобы ты теперь забрала ее обратно, — говорит жрица Серафина.

Лили неловко прочищает горло.

— Я… мне всегда говорили, что введение магии крови обратно в вены будет иметь нежелательные последствия…

— Ага, например, самоуничтожение, — вмешивается Максин, сцепляя руки и подаваясь вперед, почти ожидая, что случится что-то ужасное.

Жрица запрокидывает голову и заливается смехом.

— Хотя это правда, что организм регулярно восстанавливает магию крови, также правда, что введение дополнительной магии крови лишь усилит твои способности и сделает тебя сильнее. Ты не самоуничтожишься, моя дорогая. Обещаю. Пока я здесь. А теперь дай мне руку.

Лили делает, как она просит, хотя и неохотно. Жрица находит Кровное Заклинание Лили и вводит сверкающую золотую магию крови прямо в ее вены. Лили морщится, но лишь на мгновение. Затем она сжимает кулак, встряхивает руку и вздыхает с облегчением.

— Это было не так уж плохо, — признает она. — Я все еще цела.

— Именно, — соглашается жрица, ее глаза цвета бирюзы расширяются. — А теперь попробуй свою магию снова. Насладись всей этой новой магией крови, заставляя нас всех чувствовать разные степени отвращения одновременно.

Казалось бы, неуверенная в себе, Лили закрывает глаза и протягивает руки, выпуская из пальцев мерцающую волну магии крови. Она направляет эту магию прямо в потолок, который взрывается фейерверком над нашими головами, и его остатки обрушиваются на нас, как золотой дождь. Максин первой высовывает язык и давится, будто только что почувствовала запах мокрого пердежа. Белла прячет нос в рубашку, словно борется со смесью эмоций. Жрица Серафина выглядит так, будто пытается сдержать рвоту.

А затем меня накрывает, как взрывающаяся звезда.

Как ни странно, меня не атакует запах гниения, как я ожидала. Меня не переполняет ощущение дыхания тролля. Меня бомбардирует запах первого дождя после войны, когда кровавое поле боя смыто. Запах матери, истекающей кровью на полу тронного зала, со слезой, стекающей по ее лицу. Я буквально чувствую вкус острых металлических прутьев тюремной камеры после того, как отца утащили на смерть. Все это обрушивается на меня, как ураган, заставляя мои легкие сжиматься. Боль. Я чувствую боль.

— Прекрати, — хриплю я. — Пожалуйста.

— Так. Достаточно, Лили, — говорит жрица между сбивчивыми вздохами, все еще приходя в себя от эмоций, которые Лили заставила ее пережить. Лили аккуратно складывает руки на коленях и пожимает плечами. Ее сверкающая золотая магия крови немедленно угасает.

— Белла, теперь ты, — хрипит жрица.

Белла замирает, будто в замешательстве.

— Но я Хранительница Памяти, — говорит она. — Моя магия не влияет ни на кого другого. По крайней мере, не так.

— О, вот где ты ошибаешься, Белла, — говорит жрица, откладывая Иглу и наклоняясь вперед, ее глаза расширяются. — Возьми Шэдоу за руки и убедись сама.

— Обязательно? — Белла поникает.

— Да, — говорит жрица. — Ты должна знать свою силу, если хочешь иметь шанс в бою. Потому что не только твоя память податлива, но и память тех, кто вокруг тебя. Их воспоминания просто глубже, скрыты дальше под поверхностью, ожидая, чтобы их раскрыли. А теперь вызови воспоминание у своей подруги и попробуй сама.

— Ладно, — выдыхает Белла. Затем она поворачивается ко мне и протягивает руки. — Шей?

— Предупреждаю, — кривлюсь я, — единственные воспоминания, которые ты там найдешь, — из приюта, где я выросла, и, возможно, какие-то видения Эрика в компрометирующих позах.

— В компрометирующих положениях? — выкашливает Максин.

— Твои воспоминания не могут быть хуже моих, — говорит мне Белла. Я смотрю на нее безмолвно, когда она зажмуривается.

Какие воспоминания она хранит, причиняющие ей столько страданий?

— Я не могу, — стонет она через несколько минут, разжимая хватку на моих руках.

— Можешь, — подбадривает ее жрица Серафина. — Попробуй снова.

— Не получится, — раздражается Белла. — Стены воспоминаний Шэдоу слишком плотные. Это как пытаться прорвать плотину каплей воды.

Брови жрицы хмурятся.

— Попробуй с кем-то другим.

Белла берет за руки Максин, которая тихо бормочет что-то о том, что Белла — чернильное пятно на земле. Они сидят вместе в тишине, сверкающий свет обвивает их сцепленные руки, и только глаза Беллы распахиваются, когда она ловит воздух.

— Что ты увидела? — спрашивает жрица, подаваясь вперед.

— Все, — выдавливает Белла, делая глоток сока. — Я видела все. Включая момент, когда Максин потеряла…

— Не надо. — Максин стучит кулаком по столу. — Это между мной и Галиеном. Тебя не приглашали.

— Да, — Белла трет глаза, словно жалея, что не видела этого.

Губы жрицы изгибаются в улыбку.

— Прекрасно, Белла, а теперь выбери воспоминание и измени его.

— Что? — выдыхает Белла.

— Что? — рычит Максин.

Жрица слегка машет им рукой.

— О, не нужно выбирать что-то важное. Просто выбери воспоминание, которое кажется бессмысленным, и слегка измени его.

— Как она узнает, какое воспоминание незначительное? — Голос Максин поднимается на октаву, ее глаза расширяются от паники. — Она не может попробовать на Лили? — Она указывает на Лили. — Ее мозг все равно что мешок картошки. Измени одну картошку, остальные не заметят.

Лили втыкает нож в круассан Максин.

— Ребята, прекратите ссориться, — бормочу я без особого энтузиазма, хотя мне наполовину любопытно, что произойдет, если они продолжат.

— Все в порядке. Я сомневаюсь, что смогу манипулировать чьими-то воспоминаниями, — вздыхает Белла. — Это пустая трата времени.

— Ты никогда не узнаешь, если не попробуешь. — Глаза жрицы сверкают от удовольствия.

Белла вздыхает, затем смотрит на Максин.

— Ты помнишь тот момент, когда он разбил твое сердце под дождем? Настоящую причину, по которой ты пришла в замок?

Максин сжимает кулаки.

— Да, — шепчет она.

— Я могу изменить это, — шепчет Белла.

Понятия не имею, о чем они говорят, но предполагаю, что это связано с тем конкретным воспоминанием, в которое Белла только что вторглась.

Максин сжимает руки Беллы, когда слеза катится по ее щеке.

— Сделай свое черное дело, — шепчет она в ответ. Золотая нить вырывается из пальцев Беллы и обвивается вокруг руки Максин, и в ответ слезы Максин прекращаются, а ее губы изгибаются в улыбке.

— Его больше нет, — говорит Белла, похлопывая ее по руке. Максин смотрит на нее в замешательстве, затем убирает руки на колени.

— Прекрасно, Белла! — восклицает жрица с одобрительным кивком. — А теперь представь, что ты могла бы сделать с врагами с такой силой.

— Подожди, почему это не сработало с Шэдоу? — выпаливает Лили, превращая горько-сладкий момент в нечто резкое и колкое. Взгляд жрицы Серафины устремляется на меня через стол, ее голова поворачивается так быстро, будто она оценивает собственные причины неудачи заклинания памяти.

— Шэдоу, теперь твоя очередь, — говорит она, вскидывая брови. — Расскажи нам, какой силой ты обладаешь?

Я засовываю в рот лепешку, обдумывая, как выкрутиться из этой ситуации. Когда это не помогает, я говорю:

— Почему бы Максин не пойти первой?

Максин без колебаний раскрывает ладонь и выпускает сноп пламени, которым зажигает ближайший подсвечник. Но сначала она поджигает свои браслеты и начинает кружить ими, как огненным лассо.

— Ты хочешь сжечь весь этот гребаный замок дотла? — упрекает ее Лили.

— Ну… вроде того, — замечает Максин, возвращая браслеты на стол и наблюдая, как их угли угасают, только чтобы маленькие язычки пламени подожгли скатерть. Лили пытается сбить их платком, но терпит неудачу.

— Очень хорошо, Максин, — говорит жрица Серафина, подхватывая стакан воды и выливая его на огонь, мгновенно его затушив. — Но, к сожалению, мисс Лейбе права. Лучше воздержаться от поджога замка. Шэдоу, твоя очередь.

Я в замешательстве смотрю на нее.

— Закрой глаза и протяни руки, — говорит Солара, материализуясь откуда-то позади меня. — Делай сейчас, — шипит она, заставляя меня встрепенуться. Сбитая с толку, я подчиняюсь ее приказу. И с потолка начинают падать капли дождя, ударяя по чашкам и впитываясь в выпечку, делая все мокрым, кроме надкушенной лепешки в моей руке. Каким-то образом Солара умудрилась испортить наш сахарный обед и погасить свечу, которую только что зажгла Максин, даже не вспотев.

— Ты Призывающая Бурю, — говорит жрица, глядя на меня в неверии. — Твоя метка должна быть в виде капли дождя. Можно мне взглянуть?

Солара коротко кивает мне и исчезает в тумане. К счастью, мне не нужно притворяться с ответом жрице, потому что дверь снова распахивается, на этот раз отправляя мое колотящееся сердце прямо в яму желудка, где оно разбивается о мои жизненно важные органы и вышибает дыхание из груди.

Идеальное время.

В дверях стоит Регент с широкой улыбкой на лице — такой широкой, что она кажется ненастоящей.

— У меня чудесные новости! — восклицает он. Приглядевшись, я замечаю, что его глаза опухшие и красные, будто он плакал. — Я веду вас всех на Золотой Базар по приказу Ее Величества королевы. Попрощайтесь с жрицей Серафиной и следуйте за мной. — Из него вырывается маленькая икота, затем всхлип, и он сморкается в платок.

Жрица одаривает Регента испепеляющим взглядом.

— Мы здесь не закончили.

— Планы изменились, — парирует Регент, пряча платок в карман и похлопывая по нему.

Жрица подозрительно смотрит на него, ее взгляд скользит по его руке.

— Я думала, меня отправили отвлекать их, пока тебя наказывают? Или она уже закончила отрезать тебе конечности?

Регент поднимает руку. Все ахают… даже я.

Потому что трех его пальцев нет.

— Она закончила, — подтверждает Регент с очередным всхлипом. — Пока что, — добавляет он пискляво.

— Понятно… — отвечает жрица, и в ее голосе нет ни капли сочувствия. — Что ж, когда я закончу с ними, можешь забирать.

Регент прячет руку обратно в карман.

— Королева просит вашего присутствия немедленно, жрица Серафина. Это вопрос крайней срочности. Мне поручено отвести этих прекрасных леди на рынок, пока вы занимаетесь… другими делами.

Глаза жрицы сужаются от недоверия.

— И она уточнила, почему?

— Произошел еще один взрыв, — быстро говорит Регент, понижая голос. — В Малгрейвском Хранилище. Ваша помощь требуется немедленно.

Еще один взрыв?

Жрица, кажется, обдумывает это, и затем ее лицо начинает смягчаться. Она выглядит на годы моложе, когда отпускает свою постоянную хмурую гримасу.

— Вы слышали дворецкого. На рынок, — говорит она, цокая под нос и жестом приглашая нас покинуть комнату. — Помните, чему я вас учила. — Она хватает Лили за руку. — Особенно ты.

Лили сглатывает.

Жрица Серафина отпускает ее, и Лили бросается к двери. Остальные выливаются из-за стола и следуют за ней, оставляя жрицу хмуриться в кресле. Не то чтобы мне особенно хотелось идти куда-то с Регентом. Но, с другой стороны, учитывая, что Золотой Базар находится в Райверхолле, далеко от этого замка, было бы упущением не последовать за ним.

— Вы все выглядите ужасно растрепанными, — цокает Регент, когда мы следуем за ним через арочный дверной проем и вниз по коридору.

— Мы бы не выглядели такими растрепанными, если бы Шэдоу не намочила нас, — говорит Лили, бросая на меня сердитый взгляд. — Она использовала свои секретные силы Призывающей Бурю, чтобы испортить наш обед.

— Это трагично, Лили, — отвечает Регент, ведя нас по другому извилистому коридору. Этот украшен самодельными парусниками, домоткаными флагами, сшитыми рыболовными сетями и сверкающими окнами в форме полумесяцев. Мы следуем за ним в усталом молчании, пока не доходим до тупика, где он разворачивается и объявляет:

— Но не волнуйтесь. Думаю, я знаю, что вас развеселит!

— Дай пять? — комментирует Максин, протягивая руку, чтобы Регент хлопнул по ней. — Или погоди…

— Максин! — ахает Лили, ее щеки заливаются румянцем.

— Все в порядке, — говорит Регент, его плечи поникают от стыда. — Я поступил неправильно, позволив мастеру Флинту делать то, что он делал. Я понимаю это и заслуживаю наказания, которое получил. — Он смотрит на свою руку и морщится. — Если хотите знать, я думал, что защищаю вас всех, но я глубоко ошибался.

— Защищал, позволяя нас отравить? — спрашиваю я.

Регент нервно переминается с ноги на ногу.

— Мастер Флинт убедил меня, что воздействие этих паров сделает вас невосприимчивыми к токсинам, но я уже знаю, что это неправда. Королева… она… — Он замолкает, зажмурившись. — Она была очень зла на меня за то, что я ему поверил. — Наступает тишина. Регент выдыхает и продолжает без паузы: — В любом случае, давайте перейдем к хорошим новостям, хорошо? Когда мы доберемся до Золотого Базара, каждая из вас сможет выбрать одно платье, которое вы наденете на завтрашнее свидание со своим божеством!

Улыбка Лили расплывается по лицу.

— Свидание? — шепчу я, мой голос падает.

— Именно! — объявляет Регент. Он достает из кармана флакон магии крови и внимательно рассматривает его, постукивая по стеклянной стенке, отчего его содержимое переливается, как закупоренная звездная пыль. — Ну, кто готов идти за покупками?

Лили энергично кивает за всех нас четверых.

Регент прячет флакон магии крови обратно в карман и говорит:

— Боги передают свои глубочайшие сожаления, что не устроили свидание раньше, но возникли кое-какие дела. К счастью, они поклялись, что все уладится к завтрашнему вечеру, так что у каждой из вас будет достаточно времени, чтобы найти красивое платье для этого случая.

Когда он поворачивается обратно к двери, Максин кладет руку мне на плечо и шепчет на ухо:

— Есть шанс, что ты захочешь обменяться свиданиями?

— Не особенно, — бурчу я, стряхивая ее. Хотя теперь, когда я думаю об этом, мысль о том, что меня заставят быть в тесном контакте с любым богом, не говоря уже о таком отвратительном монстре, как Августин, заставляет меня хотеть что-то сломать, даже разбить. Гораздо легче представить, как я вырываю его сердце прямо из груди и сжимаю его, пока его золотая кровь не зальет мне руки, чем представить свидание с ним.

Но свидание с Богом Войны было бы намного хуже.

— Я знала, что он тебе нравится! — шепчет Максин, тыкая меня в ребра.

— Это неправда, — возражаю я с хмурым видом. — Я просто ненавижу твоего бога еще больше.

Ее усмешка мгновенно исчезает.

— Не могли бы вы двое прекратить ссориться? — шипит Белла, возвращая наше внимание к настоящему моменту — где Регент, кажется, спорит с Лили о ее лимите расходов, и, боже, она задает ему трепку.

Сейчас наш шанс сбежать, — кажется, говорят глаза Беллы.

Я встаю по стойке «смирно», мое сердце бешено колотится.

— …Я просто не понимаю, почему вообще есть лимит, учитывая все обстоятельства, — жалуется Лили.

— Лимит установлен, чтобы вы не забрали с собой весь рынок, — говорит Регент, хватая дверную ручку и слегка поворачивая ее. — Итак, портал в Райверхолл прямо за этой дверью. Следуйте за мной, все!

Портал? Я не знала, что в замке есть порталы.

На полпути Максин выпаливает:

— Вы уверены, что по ту сторону не будет волков?

— Только лагуны и водопады, боюсь, — отвечает Регент с паузой, выглядя страдальчески.

Я всегда представляла, что порталы — это что-то из сказок. Я видела их иллюстрации в десятках книг на верхней полке приютской библиотеки — всегда изображаемые как сверкающие серебряные проходы, позволяющие быстро перемещаться между далекими землями. Но увидеть их воочию? Мало того, шагнуть прямо сквозь него? Мурашки. Буквально. Я зажмуриваюсь, когда прохладный туман скользит по моей коже и проникает в горло, наполняя легкие ледяным ощущением — похожим на ощущение прохождения сквозь Солару. Порталы и астральные проекции, должно быть, используют один и тот же тип магии, оба используют звездную пыль, чтобы перемещать пользователя через миры.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что стою в заброшенном переулке на окраине Райверхолла — грязном, темном, полном снующих крыс и мусорных баков.

— Нет, нет, нет! Мне это не понравилось! — визжит Максин, вываливаясь в переулок позади меня. — Нет. Спасибо, не надо. Никогда больше не буду этого делать.

Белла выходит следом за ней.

— Это было… невероятно.

— Я не согласна! — отрезает Максин. — Никто не предупредил меня, что порталы ощущаются как ловушка в паутине. А я ненавижу пауков. Так что Регент должен был меня предупредить. — Она что-то снимает с языка, затем начинает расчесывать пальцами волосы, сверля Регента взглядом, будто это его вина, что она застряла с распутыванием невидимых нитей. — Как долго проходит это жуткое ощущение ползающих мурашек? — спрашивает она, ее глаза расширены от ужаса. Тем временем дверь выплевывает Лили.

— Последствия перемещения через портал длятся всего несколько минут, — успокаивает ее Регент.

— …НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! — визжит Лили, падая на землю. Ее руки ударяются о булыжник, и она смотрит на нас, капелька пота выступает на ее лбу. — Я, эм… — Она замолкает, ее щеки заливаются румянцем. — Кажется, я немного переборщила.

— Немного? — Белла смотрит на нее мертвым взглядом.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ей встать. Она берет ее.

— Ну да. Было ощущение, что я свободно падаю сквозь время и пространство, — продолжает она, отряхиваясь. — Я увидела эту большую зияющую черную дыру и подумала, что это мой конец. Понимаешь? Но затем она проглотила меня и выплюнула обратно сюда… с вами. Довольно странный поворот событий. — Она опирается рукой о дверной проем, но ее ладонь ударяется о кирпичную стену. — Постойте. Что случилось с волшебной дверью? — спрашивает она, поворачиваясь и ища ее. — Она только что была здесь. — Она снова хлопает по стене, будто пытается заставить дверь появиться. — Это не смешно. Как мы вернемся в замок, если дверь пропала? Почему никто больше не паникует?

Я смотрю в темный переулок и пожимаю плечами.

Потому что мы свободны, Дурочка.

— Двери замка, должно быть, снова изменились, — решает Регент, скрежеща зубами. — Но не волнуйтесь. Один из богов придет за нами, когда мы закончим нашу маленькую прогулку по рынку! Я почти уверен в этом. А теперь следуйте за мной. Сюда, леди! — кричит он через плечо, удаляясь. Мы устремляемся за ним, и в ушах ревет шум воды, доносящийся откуда-то из-за угла.

Соседняя улица вымощена не булыжником, а каналами. Гондолы всех оттенков канареечно-желтого и вызывающе-розового заполняют волнистые реки, словно павлины в ванне, перевозя людей по извилистым водным путям города, многие из которых одеты в безупречные костюмы и домотканые платья. Я останавливаюсь у перил, чтобы впитать все это, и меня внезапно захлестывает волна эмоций. Черт возьми. Я свободна. Я могу слиться с рекой, которая течет параллельно мне. Я могу превратиться в морскую русалку. Я наконец могу научиться быть пиратом и освоить искусство морских песен. Возможности безграничны, но все еще кажутся такими далекими.

— Не забывай, Птичка, королева выследит тебя и найдет на краю вселенной… — Я практически слышу голос Августина, эхом раздающийся в моей голове, гасящий мое возбуждение.

— Идем, Шей, — говорит Белла. Она хватает меня за запястье и тянет за остальными. Я даже не заметила, как отстала. Вероятно, потому что слишком любовалась розовеющим небом, расписанным чайками, и вереницей коттеджей на скалах, каждый такой же яркий и веселый, как сахарная слива. Это место именно такое, как я себе представляла.

Регент замедляет шаг у моста из переливающегося камня, который перекинут через ближайший канал, словно парящая балка, соединяющая тонкие пешеходные тропинки города астральной нитью. На нем толпы людей снуют туда-сюда, некоторые останавливаются, чтобы перегнуться через перила, будто пытаясь разглядеть черную точку на горизонте.

— Ворона! — кричит женщина. Она немедленно падает на колени и начинает умолять далекую птицу о благословении, что провоцирует толпу. Когда черная птица проносится мимо, бородатый мужчина чуть не выбрасывается за перила, пытаясь поймать ее. Третий бродяга трясет свою клетку, как безумный, ее металлические прутья гремят и звенят при каждом движении.

— Эй, вернись! — кричит он ей.

— Что они делают? — спрашиваю я, щурясь на них.

— Они ищут Ворону, — объясняет Регент. — С тех пор как королева назначила денежное вознаграждение тому, кто доставит ей птицу, некоторые совсем обезумели в поисках. Совсем недавно в тронный зал принесли сорок семь ворон, все в клетках. — Его брови медленно приподнимаются от воспоминания. Мимо проходят несколько человек, бросая быстрые взгляды в нашу сторону. Регент понижает голос, чтобы они не подслушали. — Королева всех их отослала. Приказала выпустить во дворе. Птицы были в восторге. Люди, которые ехали несколько дней на лошадях, чтобы доставить их ей? Не очень.

— Какую именно Ворону? — спрашиваю я, и у меня пересыхает в горле.

Регент опирается на перила и смотрит на проплывающий корабль.

— Понятия не имею. К тому времени, как это проклятие закончится, она увидит каждую птицу от сюда до Моря Левиафан, и все равно не будет удовлетворена, думаю. — Его глаза расширяются, будто он внезапно понял, что плохо отозвался о ней. Не то чтобы я могла его винить. Я тоже плохо отзывалась бы о том, кто отрезал мне пальцы, заслуженно или нет.

— Мы можем идти? — спрашивает Лили, вставая на цыпочки, чтобы лучше видеть, что происходит дальше по мосту. — Я умираю с голоду, и моя одежда влажная. Мне нужно переодеться и перекусить, живо.

— Как только толпа расступится, мы сможем пройти, — говорит Регент, указывая на поток людей, собравшихся вокруг птицы и ее друзей. Я насчитываю шесть ворон, все они кружат над мостом и каркают, словно дразнят зевак нарочно.

— Как хочешь, — пожимает плечами Лили, отходя от перил и беззаботно убегая по мосту, оставляя нас позади. Я наблюдаю, как она проскальзывает между двумя мужчинами, затем огибает женщину. Несколько человек толкают ее локтями, замедляя, и она останавливается, чтобы выругаться на них. В какой-то момент она перелезает через клетку и перепрыгивает через плечи мужчины, чтобы пройти. Но она, кажется, продвигается. Быстрее, чем мы, в любом случае.

— Шэдоу, ты в порядке? — спрашивает Белла.

Я киваю ей, хотя внутри все переворачивается.

— Да, просто боюсь высоты, — говорю я. Белла улыбается мне, выглядя удовлетворенной этим ответом, хотя это далеко от правды. Правда в том, что я отдала бы все, чтобы лететь рядом с этими воронами, которые уже унеслись к коттеджам на скалах, увеличивая расстояние между собой и людьми на мосту. Толпа рассеивается.

— Полагаю, нам стоит найти Лили, — вздыхает Максин, просовывая руки под наши с Беллой локти и проталкивая нас сквозь разрыв в толпе. — Если, конечно, следующей не прилетит настоящая Ворона. Я слышала что-то об этом пророчестве. Вроде как о какой-то прославленной вороне, которая прилетит выклевывать всем глаза или что-то в этом роде?

— Придержи язык, если не хочешь, чтобы его украли, — говорит Регент позади нас.

Рот Максин открывается.

— Прости?

— Этот проход в Райверхолл — опасный, — говорит Регент, когда мы догоняем Лили, которая уже прекратила путь к рынку, чтобы поспорить с кем-то о том, что наступили на ее сапог. Агрессор достает нож, и глаза Лили расширяются. — Люди здесь не примут доброжелательно, если вы будете насмехаться над их драгоценной птицей, — быстро добавляет Регент, подбегая к мужчине и всовывая ему в руку флакон магии крови, чтобы тот ушел. Это срабатывает. Но он выглядит недовольным.

— Ты это видела? — ахает Лили, когда мужчина исчезает в толпе. — Он пытался меня убить!

— Как я уже сказал, — констатирует Регент, переводя взгляд между нами четырьмя, — держитесь вместе и смотрите под ноги. Больше никаких побегов. Это приказ, мисс Лейбе. — Он скрещивает руки и бросает на Лили укоризненный взгляд. Ее щеки розовеют.

— Если этот переход такой опасный, то где все стражи? — спрашивает Максин, ее выражение лица искажается, когда мы проходим мимо грязного мужчины, который, кажется, точит меч вилами. Регент открывает рот, чтобы ответить, но отвлекается на торговца жареными орехами на подносе, который выглядит так, будто вырезан из окаменелых костей. Интересно, чьи это кости. Они выглядят свежевыкопанными и промытыми речной водой. Но что более важно, они выглядят… человеческими.

— Я слышала, что в последнее время число стражей сокращается, — бормочет Белла себе под нос. — Не хочешь объяснить, что происходит, Регент?

Регент уворачивается от шахтера по пути домой, затем обходит стайку женщин в алых платьях с пышными рукавами и кринолиновыми юбками — некоторые из них останавливаются, чтобы посплетничать о нас. Он переступает через трубадура, развалившегося на обочине, который бренчит на расстроенной укулеле, и, при ближайшем рассмотрении, постоянно подставляет прохожим подножку, если они не оставляют ему чаевых.

— Регент? — настаиваю я, мой тон резкий.

— Прошу прощения, леди, нет времени на пустые разговоры! — Регент театрально размахивает руками, но останавливается, глядя на свои отсутствующие пальцы. — Мы должны добраться до Золотого Базара до закрытия ворот. Поторопитесь, сюда. — Он машет нам следовать за ним и прячет руки обратно в карман.

Вокруг нас звенят безделушки в карманах, и в воздухе витает запах табака. Экзотические духи ударяют в ноздри, когда я прохожу мимо мужчины с металлическими зубами, который ухмыляется мне так, будто только что проглотил звезду. Впереди начинается драка: костлявый мужчина хватает противника за горло, и толпа разбегается в разные стороны.

— Это не просто какая-то ворона, дурак, — плюет он в лицо противнику, тряся беднягу, словно яичную скорлупу, которую пытается расколоть. — В пророчестве сказано, что Ворона прибудет в пасти волков, значит, нам нужно найти стаю псов и осмотреть их пасти.

— Заткнись, Джо, — дородная женщина отталкивает Джо от его более мелкого противника, вставляя свое мощное тело между мужчинами. — В пророчестве сказано, что Ворона прибудет на спинах волков. Ничего не говорится об их пастях. — Она щелкает его по лбу и добавляет: — Ты, балбес.

Ворона прибудет на спинах волков?

Я так сильно прикусываю щеку изнутри, что меня пронзает боль.

— Именно! Я то же самое сказал. — Джо поднимает грязный палец в задумчивости. — Мы ищем волков, а не птиц. Значит, нам нужно отправиться в лес и приманить их твоим брачным зовом. Как там было? — Он пытается свистнуть, но у него получается лишь пернуть языком.

— Смотрите, кого мы здесь имеем, парни! — кричит третий бродяга, который выглядит злее всех остальных вместе взятых. Он ставит свою клетку на землю и указывает в нашу сторону. — Свежее мясо, — рычит он злобными глазами. Остальные останавливаются и смотрят на нас, а Лили останавливается рядом с Регентом и сжимает кулаки.

— Регент, пожалуйста, объясни этим еретикам, что мы гости богов. Скажи им убраться с дороги, или я переломаю им коленные чашечки. Я умоляю тебя.

— Боюсь, это только подстегнет их, — отвечает Регент с сожалением.

— Тогда какого черта мы вообще сюда пришли? — требует Максин. — Неужели нет другого входа в Райверхолл, который был бы немного… безопаснее?

— К сожалению, бандиты перекрыли большинство главных дорог, так что этот мост — единственный путь в город, — отвечает Регент с сухим выдохом, выглядя расстроенным всей этой ситуацией. Он не говорит, что королева и ее армия, должно быть, сокращаются в численности. Что они терпят неудачу. Что они не могут даже обезопасить обычный мост. Что плохо, очень плохо. По крайней мере, для нее. Для этих бандитов — не очень.

Один из негодяев снимает капюшон своего испачканного грязью плаща и выплевывает:

— Я первый на красотку.

— На какую красотку? — рычит его сообщник.

— На ту, с темными волосами, — уточняет он.

— На какую с темными волосами? — кашляет кто-то еще.

— Любую. Мне обе нравятся, — решает он с пожиманием плеч.

— Их трое с темными волосами, ты, гребаный дегенерат, — замечает злой мужчина с вечной гримасой. — Научись считать.

— У нее волосы не темные! — говорит другой, указывая на Беллу. Белла замирает рядом со мной.

— Которая, по-твоему, больше всех шумит? — вступает кто-то еще.

— У меня другая идея, — предлагает женщина-бандит, доставая Иглу из своей заплатанной сумки и размахивая ею в воздухе. — Высосем их досуха! Похоже, они любимчики богов. Не думаете? Они будут полны магии крови и готовы к сбору! Один дьявол знает, что нам не помешало бы пополнить запасы. Следующий ужин за мной, парни!

Я вздрагиваю при виде Иглы в ее руке — острой настолько, чтобы пронзить плоть, но достаточно незаметной, чтобы не оставить следа. Мысль о том, чтобы быть пронзенной этим предметом, о том, как он высасывает саму суть моего существа и выкачивает кровь, вызывает кошмары.

— Что мастер Флинт говорил о движущихся мишенях? — спрашивает Максин ни к кому конкретно, доставая сверкающий кинжал из ножен на сапоге и размахивая им, как маньяк, ухмыляясь от уха до уха.

— Ты не умеешь целиться! — напоминает ей Лили, бросаясь за клинком. — Помнишь свою маленькую выходку во дворе, когда ты чуть не прикончила меня утренней звездой? Ты случайно убьешь кого-то из нас!

Пока они препираются, мое сердце жадно стучит в груди, занимая место, где должны расширяться легкие. У меня нет магии, чтобы отразить этих бандитов, как и оружия. Конечно, ржавый гаечный ключ, переделанный в дубинку, мог бы сгодиться, как и тот вопящий лом и куски металла в виде зазубренных украшений в ушах женщины-бандита. Но дело в том, что мне нужно украсть один из этих предметов, чтобы использовать его. И я не представляю, как это сделать, особенно в таком меньшинстве.

— Я отлично умею целиться, — говорит Максин, бросая кинжал прямо в Джо в доказательство. Он вонзается ему в грудь, и он падает на землю. Мертв. — Видите? — говорит она.

Рот Лили открывается.

— Так ты напала на меня во дворе нарочно? Сука.

Максин щурится на солнце, прикрывая глаза рукой.

— О, перестань, ты, избалованная выскочка, — смеется она. — Ты же не умерла, в отличие от бедного Джо. Возможно, я думала, что, напугав тебя до полусмерти, выбью из тебя эту гигантскую палку из задницы.

Лили задыхается, кашляет, а затем поворачивается ко мне, будто ожидая, что я вмешаюсь. Позади нее наши верные враги, похоже, развлекаются над трупом Джо, визжа и клянясь отомстить.

Я развожу руками и пожимаю плечами.

— Уф! — фыркает Лили, поворачиваясь обратно к Максин. — Помоги мне, боги, когда мы сойдем с этого проклятого моста, я вытащу палку из своей задницы и выбью из тебя все дерьмо ею же.

— Может, вытащишь ее сейчас? — спрашиваю я, внезапно понимая, что разъяренная толпа растет с каждой минутой. — Нам бы пригодилось еще одно оружие для защиты.

— Нам не нужно оружие, — говорит Белла, и ее зрачки поглощают белки глаз. — Мы будем использовать магию в бою, как советовала жрица.

Мужчина приближается справа, тот, что с ломом. Он замахивается на Беллу, но останавливается с рукой, застывшей в воздухе, словно его остановила невидимая удавка на шее.

— Мама… — выдыхает он, его губы синеют. — Мама… ей нужна картошка… — Он ковыляет по мосту в обратном направлении, не оглядываясь.

Максин ставит руки на бедра и бросает на Беллу многозначительный взгляд.

— Ты вложила ему в голову список покупок? Серьезно?

— Меня вдохновило, — пожимает плечами Белла, и ее зрачки сужаются до нормального размера.

Еще двое мужчин движутся в атаку. На этот раз я наблюдаю в замедленной съемке, как Лили подкрадывается к ним сзади, хватает каждого за руку и начинает хохотать, как бес, когда они складываются, как постиранное белье, под воздействием ее магии. Они оба немедленно начинают истерически рыдать, будто их сердца внезапно разбиты. Вот так. Мои подруги действительно ужасны.

— Держи, — кричит Солара, материализуясь рядом со мной и протягивая рукоять кинжала из груди Джо. Я выхватываю его из ее хватки.

— Как ты умудрилась его стащить? — спрашиваю я, переводя взгляд на трех мужчин, приближающихся слева.

— Нет времени на вопросы, — говорит Солара, подталкивая меня вперед. — Быстро. Покончи с этим, пока они не покончили с нами.

— С нами?

Один из мужчин бросается, чтобы схватить меня. Мое лезвие вонзается в его плоть, и мой мир останавливается с содроганием. Меня поглощает ведро чернильной тьмы, и все становится черным.

Августин берет меня за руку, и я клянусь, что между нами проскакивают ощутимые искры.

— Где я? И где ты был? — спрашиваю я, когда мост исчезает у меня из-под ног. Внезапно я стою на покрытой мхом тропинке под густым пологом листвы, чувствуя, будто только что ступила в совершенно другую вселенную, без всякого воспоминания о том, как сюда попала. Проклятье, это опять сон?

— Рядом, — отвечает Августин.

— Рядом? — говорю я, морща нос. — Ты запер меня в своем замке со своей психопатичной сестрой — которая, между прочим, полна решимости меня убить, — и это единственное объяснение, которое у тебя есть? Что ты был РЯДОМ?

Он, кажется, молча обдумывает это, а затем кивает.

— Стой, вернись! Куда это ты собрался? — Я бросаюсь за ним, когда он заходит в ручей по щиколотку, полная решимости утопить его на дне ручья и выбить из него объяснение.

Почему он выбрал меня для исполнения Проклятия Любви?

Почему не кого-то другого?

И что важнее… почему он зажигает огонь в моем сердце, а затем уходит?

Должно быть, он чувствует мое приближение, потому что поворачивается в последний момент и протягивает руку, чтобы остановить меня. Ха! Как будто меня вообще можно остановить такой нелепой вещью, как протянутая рука.

Я толкаю его прямо в воду. Или, по крайней мере, пытаюсь толкнуть его в воду. Но он слишком крепкий и не двигается с места. Раздраженная, я глубже вдавливаю сапоги в сырую почву и сверлю его враждебным взглядом.

— Скажи мне, что случилось с мостом и моими друзьями, или, клянусь, я выколю тебе глаза.

— Мучай меня сколько хочешь, Принцесса, — воодушевленно кашляет он. — Не то чтобы мне нужны были глаза, чтобы любоваться твоей красотой, учитывая, что твое лицо навечно впечаталось в мой разум.

Наши взгляды сталкиваются, и мой пульс взлетает до небес.

— Тогда, возможно, лоботомия — ЭЙ, ОПУСТИ МЕНЯ! — кричу я. К моему ужасу, он хватает меня за талию и переносит через ручей, будто я совершенно неспособна идти сама. Затем он ставит меня на мох у валуна размером с монолит, где шум воды почти заглушает мои сумбурные эмоции.

— Что ты делаешь? — шиплю я.

— Рыба, — говорит он, дергая головой в сторону течения. Несколько сверкающих рыб проплывают мимо, хлестая хвостами с молниеносной скоростью. — Я не хотел, чтобы ты случайно наступила на одну, учитывая, как ты была в восторге при последней встрече с ними. Как видишь, я пытаюсь избежать нежелательного внимания, а твои пронзительные крики, кажется, дают прямо противоположный эффект. — Несколько птиц вылетают из дерева позади него.

Мой следующий вздох дрожит между губ, но ни звука не вырывается. Уф. Почему я одновременно хочу размозжить его о землю и сорвать с него всю одежду? Это ведь нездорово, да? Я стону и утыкаюсь лицом в ладони. Он мой похититель. Я его пленница. Я не должна ничего к нему чувствовать. И все же…

Он такой чертовски красивый, когда так усмехается.

Он делает внушительный шаг назад, его усмешка продолжает расти.

— Если хочешь знать, — откровенно говорит он, — я привел тебя сюда, чтобы уберечь от моей сестры. — Его яркие глаза сверкают золотыми искрами, и у меня перехватывает дыхание.

— Что ты имеешь в виду? — хриплю я, и мой гнев рассеивается.

Он выходит на лесную тропу и манит меня следовать за ним. Я спешу за ним, вооружившись множеством выразительных жестов и потоком проклятий на случай, если гнев вернется.

— Напомнить тебе, что в прошлый раз, когда ты утверждал, что делаешь мне одолжение, — говорю я, ускоряясь, чтобы не отставать от его огромных шагов, — ты затащил меня в свой проклятый замок и сделал своей пленницей, фактически поместив меня в непосредственной близости от своей сестры. Так что извини, но сейчас я не очень-то тебе доверяю.

Он ведет нас глубже в пелену белого туманного облака, где спирали смога закручиваются к небу. Даже деревья, кажется, шевелятся вокруг нас, словно наблюдение за ссорой двух влюбленных пробуждает их от глубокого сна.

— Мне жаль, — тихо говорит он, и ветка хрустит под ногой.

— Жаль? — выдавливаю я, но меня перебивает вкус сладкого дождя, ромашек и свежей земли. Эта часть леса покрыта изумрудно-зеленой листвой, пронизанной тусклым прозрачным светом. — Справа лес переливается оттенками бледно-зеленого, нежно-розового и бледно-лилового. Дикие плетистые розы и прекрасные шиповники опутывают стволы деревьев занавесом из колючих лиан, но их заглушают жимолость и колокольчики, которые вызывающе цветут вокруг них. Цикады стрекочут, сверчки гудят, и птицы беззаботно чирикают, создавая устойчивый ритм, от которого мое сердце бьется о ребра. Или, возможно, это просто бьющееся сердце леса. Животные поют.

Бззз. Бззз. Бззз.

Августин замедляет шаг у клумбы, где срывает бархатец с корня и рассматривает его.

— Под цвет твоих глаз, — говорит он, протягивая руку и закладывая цветок мне за ухо.

— Мои глаза серые, не золотые, — поправляю я.

— Они горят золотом, когда ты злишься на меня.

— Тебя действительно стоит распять, знаешь, — парирую я, хотя, признаться, мое настроение гораздо менее мрачное, чем раньше.

— Почему бы не сказать мне, что ты на самом деле чувствуешь? — усмехается он.

Сосредоточься, Шэдоу. Он всего лишь пытается завоевать твою любовь, чтобы снять это проклятие.

— Как насчет четвертования? Повешения на городской площади? — предлагаю я. — Или, по крайней мере, я бы хотела запустить в тебя парочкой помидоров. Может, стукнуть тебя по голове капустой. У тебя случайно нет запасного требушета⁷? Я бы хотела запустить целую армию капустных снарядов в твой дурацкий замок.

Он смотрит вверх на деревья и говорит:

— Капустный ливень определенно расстроил бы мою сестру. Она бы никогда этого не ожидала.

Я следую за его взглядом вверх и вижу ряд горящих фонарей, мерцающих вдоль ветвей над головой, все они освещают путь к двери, вырезанной в стволе дерева, которая, кажется, терпеливо ждет нас в конце тропы.

— Ты сказал, что привел меня сюда, чтобы уберечь от нее? — спрашиваю я, но Августин не отвечает. Вместо этого он берет меня за руку и тянет вперед, но наши шаги прерываются звуком, доносящимся из зарослей.

Сначала я думаю, что это тень или призрак тьмы, пришедший выгнать нас из леса. Но это женщина. Ее черты трудно различить под полуночными одеждами и черным капюшоном. Но ее глаза определенно видимы, они горят янтарным ярче любой смолы в лесу.

— Диер хейст якки сар ас⁸, — говорит она, снимая капюшон, открывая корону, сотканную из сосновых шишек, окунутых в блестки, и лепестков первобытного примула, которая покоится на горе густых каштановых волос. Она должна быть каким-то божеством, возможно, низшим демоном, судя по ее шелковисто-гладкому голосу и этим интенсивным глазам, которыми она меня изучает. По крайней мере, она точно не человек. И все же ее голос кажется таким знакомым.

Августин не вздрагивает. По крайней мере, не так, как я. Он выглядит привыкшим к тому, что странные женщины материализуются из ниоткуда. Я же почти спотыкаюсь о корень от страха, или споткнулась бы, если бы он не схватил меня за талию и не прижал к реальности, сжав мои бедра. Жар заливает мои щеки.

К первой присоединяется еще одна незваная гостья, когда я отталкиваю его. Она такая же загадочная, как и ее сообщница, прекрасный призрак в темных развевающихся одеждах с глазами холодными, как снег. На ее голове корона из замерзших фракталов, скрепленная кружащимися серебряными лепестками, запертыми во льду, их края острые, чтобы перерезать горло.

— Сжи ун, эскути аскари мар тасунни⁹, — мягко говорит она нам, позволяя ветру унести свои слова.

— Хейя сар нак сели¹⁰, — отвечает Августин с королевским кивком. Мое сердце почти перестает биться от звука его баритона и того, как эти слова так легко слетают с его языка. Мне следовало бы впечатлиться тем, что он знает другой язык, но правда в том, что я больше думаю о том, что еще может делать его язык.

Прекрати, Шэдоу. Он монстр, помнишь?

Женщины уходят в деревья, только чтобы появиться снова через мгновение, ведя за собой третью женщину, чья корона сплетена прямо из неба. Ее ободок слоится из облачного пуха и покрыт замерзшими каплями дождя, переливающимися авроровым светом. И еще ее волосы напоминают мне поле солнечных цветов весной.

— Что происходит? — спрашиваю я, скрещивая руки на груди. Потому что даже в этом проклятом теплом лесу мои кости умудряются дрожать, когда я нервничаю.

— Шэдоу, познакомься с Королевами Урожая, — говорит Августин, указывая на незнакомок. Женщины кивают. — Они поклялись кровным договором защищать тебя, а в обмен я поклялся защищать их лес и все, что в нем обитает.

— Защищать меня от королевы? — Я смотрю на них в благоговейной тишине, каждая молекула моего тела гудит, будто меня подпитывают огнем и бензином. Если бы я хоть немного понимала, о чем, черт возьми, он говорит, возможно, я бы перестала дрожать.

Его глаза мягкие, как тающие ледники, с серебряными прожилками слез. Вид его так душераздирающе, мучительно красив и даже немного извиняюсь, что мой страх рассеивается, как ветер.

— Мне жаль, что я поставил тебя в такое положение, — говорит он, опуская голову в стыде. — Мне следовало держаться подальше. Мне следовало остаться в стороне.

Я сдерживаю желание растаять в его объятиях, в его голосе, в тепле, исходящем от его тела. В этом месте есть что-то такое знакомое, такое вневременное, такое манящее, что у меня начинает кружиться голова от эйфории.

— Ну, по крайней мере, ты способен на чувство вины, — шепчу я.

Он протягивает руку и снимает рубиновое кольцо с моего безымянного пальца и рассматривает его.

Подождите, почему я носила кольцо?

Я не соглашалась ни за кого выходить замуж.

— Ты должна слиться с окружением, если хочешь остаться здесь незамеченной, — говорит он.

— Оставаться здесь? — спрашиваю я, моргая на сверкающий драгоценный камень в его руке. — Оставаться здесь насколько долго? Подожди, ты говоришь, что намереваешься оставить меня здесь с… ними? — Я указываю на трех закутанных в плащи женщин, все еще стоящих через поляну, которые наблюдают за нами, как безмолвные статуи.

— Они не такие острые на вид, как кажутся, — отвечает Августин, рассеянно проводя пальцем по острым зубцам кольца. Мой рот открывается в протесте, когда он кладет кольцо обратно мне в руку. Я смотрю на маленькие драгоценные камни, вставленные в каждое ребро, замечая, что каждый из них глубже и пропитан кровью больше, чем предыдущий. Все камни соединяются в центральный, который сияет так, будто его украли прямо из ядра вселенной.

— Это было кольцо твоей матери, — говорит он.

— Моей матери? — выдавливаю я.

Он кивает.

— Боюсь, моя сестра может отслеживать этот предмет. Для дополнительной безопасности лучше, чтобы ты положила его. Лес пока сохранит его. — Он кладет руки мне на плечи и добавляет: — Я обещаю, что верну его тебе, когда все это закончится. Клянусь своей жизнью. — Его дыхание касается моих губ.

Кольцо моей матери?

Я медленно кладу кольцо на землю, только потому, что он так на меня смотрит. Затем я молча наблюдаю, как ближайшая лиана отрывается от почвы и обвивается вокруг кольца, утаскивая его под землю.

Августин внимательно смотрит на меня, будто ожидал, что я расплачусь над этим куском ювелирки или что-то в этом роде. Когда я этого не делаю, он вздыхает с облегчением.

— Я тоже не хочу расставаться с тобой, знаешь, — шепчет он, проводя подушечкой большого пальца по моей нижней губе. — Но я уже перебрал все возможные сценарии, и это единственный, где ты не умираешь.

— Умираю? — хриплю я.

— Йиски трис йирее деа ту?¹¹ — вмешивается одна из Королев Урожая.

— Трис блак терар¹², — отвечает Августин, делая шаг назад от меня.

Я не скрываю стона презрения.

— О чем вы сейчас говорите? — спрашиваю я. — О моей неминуемой гибели, возможно?

— Она говорит, что от тебя пахнет драконом, и хочет знать, когда ты в последний раз мылась, — сообщает мне Августин, каким-то образом сохраняя серьезное лицо.

— Что? — шиплю я. — Что ты ей сказал?

— Десять лун назад, — говорит он с игривым блеском в глазах.

Мой рот открывается.

— Это неправда! Я моюсь кажду… — Женщина морщит нос, вероятно, показывая, что не одобряет мою гигиену или ее отсутствие. Но прежде чем я успеваю защитить свою честь, она хватает меня за руку и увлекает в деревья.

— Подожди. Ты не идешь с нами? — кричу я Августину через плечо.

Его ответ пронзает мое сердце.

— Защитные чары не сработают, если я буду рядом. Прощай, Ворона. Мы скоро встретимся.

— Шей, просыпайся.

Я моргаю, прогоняя сонную одурь, застрявшую в веках, и смотрю на стратосферу над головой. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что моя спина прижата к прохладной плите бетона, и еще больше времени, чтобы осознать, что мои друзья окружили меня на мосту с обеспокоенными лицами.

Это был всего лишь сон. Это было не по-настоящему.

Похоже, толпа на мосту рассеялась, потому что он совершенно пуст, если не считать моих друзей, склонившихся надо мной с тревожными взглядами. Брови Лили сведены так плотно, что это портит ее безупречную кожу. Максин складывается в крендель позади меня, поддерживая мою верхнюю часть тела руками. Белла расхаживает взад-вперед со сцепленными за спиной руками, чуть не врезаясь в Регента, который стоит на внешнем краю моста, прямо там, где он переходит в лужок.

— Ч… что случилось? — спрашиваю я.

— Боги вмешались за вас, — говорит Регент, отступая с пути Беллы и вставая прямо перед солнцем, его силуэт отбрасывает на нас тень в форме дворецкого. — Разве это не чудесно?

— Клянусь всеми богами, если он снова скажет «чудесно», я лично засуну ему в глотку стекло и заставлю его жевать, — бормочет Максин под нос.

— Что ты имеешь в виду, «боги вмешались за нас»? — спрашиваю я.

Регент поправляет воротник рубашки и сглатывает, словно не уверен, как на это ответить.

— Вспыхнула молния, и все бандиты, которые преследовали нас, превратились в пепел, — говорит Белла. Она перестает расхаживать и останавливается. Она внимательно изучает меня, затем указывает на кучу разбитого стекла слева от себя, окруженную завитками кружащегося пепла, который взлетает на крыльях ветра. Ворона взлетает над головой, позволяя ветру нести ее над рекой, не взмахивая крыльями. Это была бы красивая сцена, если бы не была такой жуткой.

— Стой, — выдыхаю я, садясь немного прямее. — Ты говоришь, что эта куча пепла — кремированные останки наших нападавших? — Я указываю на кружащуюся пыль.

Белла резко кивает. Максин и Лили медленно кивают вместе с ней. Даже Регент кивает, скрипя зубами, словно все еще переживает то, чему стал свидетелем.

— Должно быть, это были боги, — говорит он, словно убеждая себя. — В королевстве нет смертной магии, способной на такое. Даже Призывающая Бурю не может испепелить столько людей за раз. Это невозможно.

Мои три подруги смотрят на меня, их глаза расширяются, словно они только что вспомнили, как назвала меня жрица Серафина. Призывающая Бурю.

— Да… — слабо говорю я, думая о своей сестре, и у меня пересыхает в горле. — Должно быть, это были боги.

Мы вчетвером следуем за Регентом с моста и поднимаемся по склону невысокого холма, поднимающегося к Небесам. Я смутно помню этот гребень утеса по карте с уроков картографии, только потому что он ведет к лучшему рынку во всей земле — Золотому Базару. Хотя, признаться, я не понимаю, почему его назвали Золотым Базаром, учитывая, какой он бирюзовый.

Рынок расположен на изумрудно-зеленой террасе, усеянной статуями богов, все они окружают стеклянно-бирюзовый павильон в форме гигантской звезды. Под павильоном находятся сотни торговых столов, уставленных самодельными шкатулками, древними брошами, восковыми пуговицами и изделиями из селадоновой¹³ керамики в виде драконов. Здесь же браслеты, ожерелья и красивые серьги, а также фантастические картины и туфли, инкрустированные бриллиантами. Все это сверкает на меня оттенками циана и аквамарина, почти так, будто другие цвета — красный, оранжевый и розовый — в этом месте не существуют.

Лили снимает ожерелье с торгового стола.

— Красиво, — говорит она, коротко кивая продавщице. Продавщица кивает в ответ, древняя и мрачная, почти так, будто ожидает, что Лили украдет его и сбежит. Через несколько столов меня окутывают ароматные специи, от которых слезятся глаза, а также запах свежеиспеченного коричного хлеба, медовых яблочных пирожков и какого-то пушистого пудинга, от всего этого мой желудок воет.

— Посмотрите на это! — кричит Лили, ее сверкающие глаза замечают сиреневое платье из прозрачного шифона, развевающееся на ветру рядом с прилавком в форме сундука с сокровищами. Она хватает Регента за руку и тащит его в сторону маленькой лавки, где втягивает его в глубокий разговор с швеей, которая выглядит очень довольной.

Тем временем Белла тянет меня в противоположную сторону.

— Я уже ходила этим путем с папой, — шепчет она, опустив голову и держа меня под руку. — Валенория всего в нескольких милях к востоку. Если мы сможем добраться туда пешком, никто не заметит нашего отсутствия, мы сможем найти убежище с валенорианцами под землей. Легенда гласит, что они построили целые города под стволами древних деревьев, зарываясь так глубоко в лесную подстилку, что просыпаются и целуют ядро планеты каждое утро. — Она протаскивает меня мимо прилавка со странными тарелками, а затем за угол, не сбавляя шага, пока мы не скрываемся из виду Регента. — Говорят, валенорианцев невозможно найти, если они не хотят, чтобы их нашли. Похоже, даже боги не могут определить их местонахождение.

— Валенория? — спрашиваю я, узнавая это название откуда-то.

Белла кивает.

— Валенорианцы — это миф, — вмешивается голос незнакомки, принадлежащей красивой женщине с копной длинных косичек, которая смотрит на нас дикими, необузданными глазами.

Белла хмурится и останавливается перед лавкой, разглядывая разложенные перед нами товары.

— Откуда вам это известно?

— Легко, — женщина пожимает плечами. — Истории о валенорианцах были созданы давно, чтобы заманивать детей на улицу, но многие терялись в лесу и больше их не видели. — Она постукивает длинными пальцами по столу, делая паузу, чтобы что-то пожевать. Возможно, щеку. — Поэтому эти истории давно убрали из детских книг, — добавляет она, доставая с прилавка книгу и перелистывая страницы. — Если не верите, посмотрите сами. Историй о валенорианцах больше нет. — Она всовывает толстую книгу в руки Беллы. Белла немедленно начинает листать пыльные страницы, между бровей залегает глубокая складка.

— Что, если валенорианцы намеренно убрали себя из сказок? — предполагает Белла, проводя пальцем по каждой странице и хмурясь. — Думаю, они устали от того, что люди пытаются их найти, поэтому полностью стерли себя из истории.

— Хм, — размышляет продавщица, теребя кольцо на пальце. Оно едва сдвигается, будто маловато. — Это безусловно интересная теория, хоть и ложная. Валенорианцы — всего лишь выдумка сказки. Их не существует. И никогда не существовало.

— Валенорианцы существуют, — утверждает Белла с низким рычанием.

Продавщица скрещивает руки на груди и хмурится. Я смотрю на драгоценный камень на ее пальце. Это кольцо с вечным ореолом из бриллиантов и ободком из розового золота по бокам. То самое кольцо, что стоит на верхней полке замковой витрины, нежный драгоценный камень, символизирующий Богиню Любви. Его присутствие заставляет дрожь пробежать по моему позвоночнику. Что, если королева наблюдает за нами через его отражение? Что, если она шпионит за нами? Так она охотится на людей по всей вселенной в свободное время?

— Где вы его взяли? — вздрагиваю я, указывая на кольцо.

Продавщица вздрагивает, ее щеки заливаются глубоким оттенком влюбленного красного.

— Мой жених получил это кольцо в Виндспайре от незнакомца в темном плаще. Это благословение богов, — говорит она.

Я рассматриваю кольцо ближе, пока оно не начинает жечь внешние края моих глаз.

— Вы можете его снять? — спрашиваю я.

Она прикрывает его рукой.

— Я никогда бы так не поступила с моим милым Сэмом. Слава богам за него, иначе я бы осталась у разбитого корыта с этим новым брачным законом. — Она бросает быстрый взгляд через обрыв на извилистые реки внизу. Я следую за ее взглядом, представляя, как меня сбрасывает с обрыва сама королева. После еще одного неловкого мгновения молчания продавщица переводит взгляд на мою руку, и ее глаза расширяются. — Вы незамужем, — говорит она, глубоко вдыхая, будто сдерживает желание упрекнуть меня в нерешительности.

— Вы пытались снять кольцо? — продолжаю я допытываться.

— Конечно нет, — хмурится она, выглядя озадаченной. — Зачем мне это делать?

— Потому что королева объявила, что ее драгоценные кольца — это постоянные украшения, и мне интересно, имела она в виду фигурально или буквально, — говорю я ей.

Продавщица смотрит на свое новое кольцо, размышляя.

— Я не против идеи носить его вечно. На самом деле, я нахожу это даже романтичным.

Романтичным.

От этого слова у меня плывет перед глазами. Сцена меняется, и я внезапно стою на краю обрыва. Он проводит пальцем по моей челюсти, его золотые глаза впиваются в мои. Позади нас ревет водопад, а по небу разбросаны звезды.

— Тебе обязательно быть таким романтичным? — хихикаю я, когда он нежно кладет мне в руки розу.

— Только когда я с тобой, — отвечает он.

— О Августин… — шепчу я, целуя его в щеку.

Белла захлопывает книгу, возвращая меня в настоящий момент и покрывая себя толстым слоем пыли.

— А как насчет вашей магии? — настаивает она, отмахиваясь от оставшейся пыли, будто она уже не забилась ей в легкие.

Тем временем я моргаю дважды, пытаясь осмыслить навязчивую мысль.

Что, блядь, это было?

— Моей магии? — смеется продавщица. — А что насчет нее?

— Вы можете пользоваться ей с кольцом? — кашляет Белла и кладет книгу на прилавок.

— Конечно, могу, — фыркает продавщица, но ее дыхание внезапно замирает, будто она только что что-то поняла. — Вообще-то, — она поднимает палец в задумчивости, — не могу сказать, что пробовала. Я Восстановитель, но за всю неделю мне не попадалось ничего сломанного. У вас случайно нет в кармане сломанных безделушек? Или зияющих ран, которые нужно зашить?

— Уверена, у моих подруг есть бесчисленное количество глубоких внутренних ран, вероятно, из детства, которые вы можете залечить, — вмешивается Максин.

— Кто тебя звал в этот разговор? — спрашиваю я, внезапно понимая, что Максин материализовалась рядом с нами.

— Слушайте, — продолжает Максин, игнорируя мой комментарий и сосредотачиваясь на продавщице, — если вам действительно нужна рана, я с радостью ее создам. — Прежде чем кто-либо успевает возразить, Максин выхватывает кинжал из скрытого отделения сапога и балансирует его в руке. Затем она наносит смертельный удар клинком в общем направлении моей руки, промахиваясь на дюйм и пронзая случайную картофелину.

— Ты сошла с ума? — возмущаюсь я, едва представляя хаос, который последовал бы, если бы они узнали, что моя кровь серебряная, а не золотая. Секрет, который я унесу с собой в могилу, если смогу.

— Да, — говорит Максин, глядя мне прямо в глаза и улыбаясь.

— Это подойдет! — встревает продавщица, подхватывая покалеченную картофелину и прижимая ее к себе, как младенца. Мы трое с любопытством смотрим на нее. — Странно, — бормочет она через мгновение. — Обычно мои руки светятся, как звездная пыль, когда я держу что-то сломанное. Но ничего не происходит.

Максин тычет пальцем в пронзенную картофелину.

— Либо ваша магия иссякла, либо Белла права… это кольцо подавляет ваши силы. Если, конечно, вы не ужасный Восстановитель. Это тоже возможно.

Румянец медленно сползает со щек продавщицы, и паника поселяется в ее взгляде, распространяясь, как злостный сорняк.

— Я одна из лучших Восстановителей в Райверхолле, — уверяет она, но ее голос рассыпается вдребезги.

— Я знала, что этот проклятый брачный закон — фарс, — шепчет Белла под нос. — Его появление было слишком удобным.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Если богам не удастся завоевать сердце смертного к седьмому закату недели, их сошлют в Чистилище, — вспоминает Белла. — Но это не все.

— Нет? — спрашиваю я, затаив дыхание. — Что еще может быть?

— Прошлой ночью после бала, когда ты спала… — Белла замолкает. — Мне стало любопытно, и я решила побродить по замку.

— Одна? — пищу я. Белла кивает. — Ты знаешь, как это опасно… — начинаю я, но меня перебивает Максин, которая поднимает руку, призывая Беллу закончить рассказ.

— Одна из дверей вывела меня в библиотеку королевы, — открывает Белла, понижая голос. — Тогда я подслушала, как она совещалась с жрицей о краже магии королевства. С ее помощью она намерена остановить действие проклятия. — Ее глаза обводят всех нас, останавливаясь на мне.

— Она видела тебя? — шепчу я. — В своей библиотеке?

Белла качает головой.

— Я пряталась в тенях и выскользнула до того, как она заметила меня. Но я думала об этом с тех пор. Украсть магию мира? — Она делает паузу, чтобы выдохнуть. — Это блестящая стратегия, на самом деле, скрытая в красивых безделушках и нежных струнах сердец, чтобы никто не заподозрил, что у акта любви есть зубы.

— Как она собирается это сделать? — спрашивает продавщица.

Белла указывает на кольцо на ее пальце. Лицо бедной женщины становится бледным. Она пытается снять кольцо, но тщетно.

— Кольцо — паразит, — понимаю я.

— По крайней мере, красивый паразит, я права? — замечает Максин, криво улыбаясь продавщице. — Что? — добавляет она. — Я пытаюсь увидеть в вещах светлую сторону хоть раз. Вы все перестанете так на меня смотреть?

Продавщица давится рыданиями, и ее глаза наливаются розовым. Но я не слышу остальной части разговора. Он превращается в неразборчивую мешанину, падающую в бездну моего разума, внезапно затмеваемую сверхмассивным силуэтом зверя, заполняющего все небо.

Белый дракон появляется из облаков, хлопая парой крепких, покрытых инеем крыльев. Его тень окутывает весь сонный город, когда он издает душераздирающий крик.

Какого хрена.

Время перестает существовать, открывая вырезанное пространство пустоты только для меня. Непривычный холод пускает корни в моем кровотоке, разъедая, как ледяной шар шипящей энергии. Опустошенность тысячи зим врезается в мое сердцебиение, когда зверь выпускает дыхание арктического воздуха оттенком катастрофического, мироубийственного, обжигающе-синего цвета. Лагуны превращаются в лед, а теплый воздух сменяется морозным белым оттенком.

Ледяной дракон.

Серебряный дракон приземляется с гулким стуком в центре рынка, поднимая пыль, как дым, над шумом и ослепляя нас.

Когда пыль оседает и крики проникают в сознание, мои друзья начинают паниковать. Я остаюсь неподвижной, впитывая его переливающуюся чешую, как кристаллизованный дождь, вычерпнутый прямо из ледяных озер Чистилища. Три рога вырастают из его морды, как зазубренные края смертоносного клинка, и три зубца закручиваются из его белого хвоста. Но не это причина, по которой я не могу отвести взгляд.

Глаза дракона вырезаны из обморожения, как оледеневшие слезы, давно забытые временем. Они такие проникновенные, такие вселенские, что я представляю, как художник однажды вырвал бьющееся сердце дракона, нарисовал его на странице, а затем вдохнул жизнь обратно в его тело своей необузданной душевной болью.

Зверь раскрывает крылья и оглядывается. Он издает пронзительный крик над поляной, затем разбивает торговую стойку вдребезги небрежным взмахом хвоста. Вид всего разбитого стекла под бледным послеполуденным светом почти так же леденит кровь, как и земля под его ногами, кристаллизующаяся, как испаряющийся лед.

Боги, спасите нас.

— Дракон! — Когда-то организованная толпа превращается в паническое безумие, люди разбегаются по узкому склону холма, пытаясь спастись. Я с ужасом наблюдаю, как их охваченные паникой тела падают с обрыва и разбиваются о раздвоенные реки внизу, каждое приземление с отвратительным хрустом. Другие вспыхивают ледяным пламенем, становясь жертвами огней синего холода, пожирающих красивые прилавки и вышитые навесы рынка.

Ну, прощай идиллический вид.

Где-то в хаосе что-то возвращает мне ясность. Возможно, это то, как дракон фыркает, выпуская клубы дыма над павильоном. Или тот факт, что Регента нигде нет, словно присутствие дракона заставило его бежать из города. Зверь издает еще один ледяной смешок, пока я ищу Лили в хаосе, и паника проникает в мои кости, когда я понимаю, что мы потеряли и ее.

Этого не может быть, блядь, прямо сейчас.

Дракон выкорчевывает все на торговой улице, обнюхивая под навесами и разрывая тенты. Он опрокидывает столы с фарфоровыми тарелками, и стекло разлетается вдребезги, как град. Он срывает крыши с башенных домов, затем взрывает их внутренности льдом, почти так, будто что-то ищет.

Или кого-то.

И тут его стальные глаза встречаются с моими.

— Здесь гребаный дракон, вы это видите? Алло? Нам нужно уходить, СЕЙЧАС. — Голос Лили звенит откуда-то позади нас. Я почти не замечаю воссоединения, происходящего краем глаза, когда Белла и Максин манят ее. Проходит мгновение, и Лили хватает меня за плечи и трясет, воссоединяясь с нашей группой словами: — ШЕЙ! НАМ НУЖНО УХОДИТЬ.

Почему этот дракон смотрит на меня?

— Лили права, — вмешивается Белла, хватая меня за запястье. — Бежим, Шей.

Дракон прерывает зрительный контакт, когда мы сливаемся с толпой, направляясь прямо к склону, ведущему из города, который забит людьми.

— Чья это была блестящая идея — создать только один выход? — рявкает Максин. — Я бы хотела лично познакомиться с этим архитектором и сбросить его с обрыва.

— Смотрите! — кричит Белла, указывая на разрушающуюся статую на противоположном конце рынка, похожую на сломанный лепесток цветка среди моря плотоядного чертополоха. Я представляю, что когда-то эта статуя была феей, прежде чем время уничтожило ее. — Кто-нибудь против того, чтобы зацепиться за пару шипов?

— Пару шипов? — Лили таращится на сорняки. — Ты шутишь? Все эти сорняки испортят мое новое платье… и… ну, я не совсем за него заплатила. Регент ушел до того, как я успела…

Максин прижимается к векам и вздыхает.

— Клянусь всеми богами на небесах, Лили. Если этот дракон превратит нас в шашлык из-за проклятого платья, я подам тебя на серебряном подносе, уже поджаренную.

Дракон выпускает еще одну ледяную струю густого дыма над павильоном, и в ответ мы срываемся с места и бежим к забытому участку обрыва, заросшему сорняками.

Склон крутой и переходит в море подсолнухов, окружающих журчащий ручей. Не так уж плохо, если не считать шипов, которые умудряются впиться в каждую складку нашей одежды, что объясняет, почему так много людей предпочли броситься с обрыва, чем быть пронзенными чем-то колючим.

Я взвизгиваю. Я подпрыгиваю. Я кричу. Я отчаянно желаю, чтобы у меня был клинок, чтобы отомстить этому колючему шиповнику, который сейчас тычет меня в задницу. Этот склон пройти труднее, чем перелезть через кованый забор, который впивается, застревает и колет на каждом повороте. Чудо, что я еще не истекаю кровью.

— Кто-нибудь видел Регента? — спрашиваю я между болезненными вздохами, выдергивая чертополох из подмышки и морщась.

— Это самое странное! — ахает Лили, перепрыгивая через ветку с крапивой. — Он оставил меня оплачивать платье самой, сказав что-то о том, что нужно связаться с королевой. Так я и оказалась в ситуации, когда пообещала продавщице, что в конце концов заплачу. Но затем появился дракон и…

— Значит, ты украла это платье, маленькая воровка, — говорит Максин с быстрой улыбкой через плечо.

— Я не крала! — визжит Лили, прижимая сиреневое платье крепче к груди, словно это драгоценность, с которой она не может расстаться. — Я уверена, что Регент намеревается заплатить за него. Он обещал…

— Почему ты ведешь себя так, будто его уже не сожрали драконьи зубы? — говорит Максин, затем быстро добавляет: — Что? Немного желаемого — ничего плохого.

— Лес прямо внизу этого холма, — говорит Белла, выковыривая еще один сорняк из сапога. — Сейчас наш шанс сбежать.

— Сбежать куда, если не секрет? — спрашивает Максин с отчетливым фырканьем. — Все знают, что этот угол Теневого Леса кишит больными хищниками. Хотя, теперь, когда я упомянула об этом, Лили отлично вписалась бы.

Лили бьет ее по голове сапогом, покрытым шипами.

— Я знаю одно место, — говорит Белла, и ее глаза светятся надеждой. — Следуйте за мной.

Еще один сорняк тычет меня в задницу, на этот раз за ним следует колючий шип, запутывающийся в моих волосах. Моим подругам не лучше. Максин взвизгивает, ковыляет, снимает сапог и ничего не находит — кроме жгучего желания кого-то убить, по ее словам. Лили вскрикивает, когда чертополох застревает в подоле ее нового платья и рвет ткань, которую она так отчаянно пыталась защитить.

В конце концов мы спускаемся с адского холма. И наконец нас окутывает поле желтых ромашек, которое впадает прямо в ручей. Оно ведет нас прямо к самой северной окраине Теневого Леса… Валенория.

Место, где люди исчезают.

Теперь я вспоминаю, почему узнала это название.

— Все еще целы? — окликает Белла через плечо. Не то чтобы я действительно слушала. Признаться, мое внимание больше сосредоточено на том, что меня окружает. Например, на этом пузырящемся ручье, впадающем в журчащий поток, который огибает скопления животворящих деревьев, вызывая у меня удушающее ощущение. Клянусь, я уже видела этот сиреневый фонарь, свисающий с той самой ветки над головой. Это первый из многих фонарей, все они зажигаются, образуя узкую тропинку, которая вьется глубже в сердце леса.

Мой преподаватель картографии называл этот участок Теневого Леса Валенорией — ярким пятном листвы, простирающимся на пять миль вдоль северо-западной окраины леса и выглядящим относительно неприметно на картах. И все же никто никогда не проходил через него напрямую. Люди здесь имеют обыкновение исчезать, их пропажи порождают сказки о вымышленных ядовитых существах и людоедских чертополохах, которые вызывают кошмарные колыбельные для детей. Мы с Соларой строили теории о черной дыре, скрывающейся внутри, которая засасывает все в свои глубины. А если не черная дыра, то, возможно, некий ужас в стиле Лавкрафта, крадущийся в тени и нетерпеливо поджидающий ничего не подозревающих прохожих, чтобы напасть, когда они не смотрят. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, и я быстро оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что мое воображение просто играет со мной шутки.

— Все целы и в сборе, — весело чирикает Максин, небрежно смахивая насекомое со спутанных волос и махая мне рукой. — Хотя есть проблема с отсутствующими клетками мозга Лили. Не то чтобы мы могли винить в этом шипы.

— Тьфу! Почему ты всегда такая… — Лили разражается, затевая с Максин спор, который, я уверена, довольно занимателен. Хотя у меня появляется подозрение, что птицам это не нравится, учитывая, как далеко разносится голос Лили.

Кстати о птицах: на бесконечных рядах извивающихся лиан сидят синие птицы и воробьи, колибри порхают возле цветущей жимолости, а розовые пионы пропитаны звездным светом. Малиновки вьют гнезда на тонких ветвях глициний рядом с вздувающимися от сока плодами. Но именно попугаи, кажется, действительно раздражены шумными голосами, учитывая, как они топорщат свои кроваво-красные перья и кричат на сучковатых ветвях, словно пуритане. Не то чтобы я могла их винить. Лили орет так громко, будто наложница, запертая в чайной чашке.

— С тобой все хорошо, Шей? — спрашивает Белла, когда Максин и Лили убегают вперед.

— Как никогда, — улыбаюсь я, притворяясь, что не страдаю от приступа дежавю. Этот участок леса выглядит ужасно знакомым, вплоть до замшелых корней деревьев и этих конфетных зарослей папоротников. Даже молодые деревца склоняются в мою сторону, словно узнают меня откуда-то.

— Я спрашивала не о шипе в твоем сапоге, — Белла улыбается без тени веселья. — Что случилось?

— Ничего не случилось. — Я выдергиваю шип, и сверчок рядом недовольно стрекочет. Белла бросает на меня строгий взгляд, давая понять, что не верит мне. Я громко вздыхаю. Я не знаю, что именно ищу. Маленький город, приютившийся в изгибах деревьев? Маленькие дети, выглядывающие из окон, чтобы получше разглядеть нас, их глаза яркие и пронзительные, как переливающиеся полосы солнечного света, проникающие сквозь полог? Что угодно, что предупредило бы меня, что там, впереди, не прячется какая-нибудь большая, жирная черная дыра, готовая засосать нас внутрь, как в тех колыбельных? Что-то, что могло бы освежить мою память, почему это место кажется таким знакомым?

Но я нахожу совсем не это. Вместо этого я нахожу единственную дверь, вырезанную в стволе дерева. Дверь, из которой выходит мужчина, из всех возможных вещей. На мужчине нет рубашки. Не то чтобы она ему нужна. Единственная его одежда — свободные брюки, низко сидящие на талии, окрашенные в пастельно-розовый цвет. Его уши гордо торчат из-под волос, которые аккуратно заплетены в две косы, спадающие на спину прядями лавандового и серебряного. О, и еще его великолепные зеленые глаза, напоминающие мне клевер весной. Как ему удалось заполучить глаза такого качества, выходит за пределы моего понимания.

— Это будет звучать безумно, — бормочу я, пристально изучая мужчину, когда он приближается. Его босые ноги хрустят по лесной подстилке, а его жемчужно-белая кожа переливается на фоне леса, как ледяной дождь. — Но я думаю, что была здесь раньше. Во снах.

Белла с беспокойством приподнимает бровь.

— Сджи ухн¹⁴, — говорит мужчина с наклоном головы, его зеленые глаза изучают меня с особой мягкостью, в которой можно утонуть. Вот оно. Его зрачки, должно быть, работают в тандеме с лесом, создавая ту самую печально известную черную дыру, которая засасывает людей в пучину и на смерть. Он собирается убить нас своей красотой, не так ли?

— Эскути аскари мар тасунни¹⁵, — говорит он, срывая ближайшую розу с колючего куста и протягивая ее мне в знак мирного дара.

Я беру розу, и мое дыхание перехватывает в горле.

Внезапно мир тает, и я смотрю на него.

— Августин, — шепчу я, когда он закладывает розу мне за ухо. — Тебя здесь не должно быть.

Августин оглядывается на незнакомый двор, где ярко-розовые и кружащиеся пурпурные цветы цветут под утренним солнцем. Некоторые из них блестят от росы после вчерашнего дождя, почти такие же красивые, как скворцы, чирикающие на деревьях. Я чувствую, что мы совершенно одни, не считая стража, стоящего у входа в замок, чей взгляд прикован к горизонту. Он еще не заметил, что Августин здесь. По крайней мере, пока. Но как только он заметит, начнется ад. Я чувствую это.

— Почему нет? — спрашивает Августин, скользя рукой по моей талии и притягивая меня ближе.

— Ты прекрасно знаешь почему. — Я глубоко выдыхаю, когда его рука медленно скользит под мою рубашку и удобно ложится на мою поясницу. Все напряжение в моем теле исчезает, когда я смотрю на него и моргаю, почти забывая, о чем говорила.

— Это против правил, — выдавливаю я еще один вздох, желая, чтобы он остался навсегда.

— А. Я никогда не был силен в правилах, — шепчет он.

— Война. — Мой желудок покалывает от тепла, исходящего от его пальцев. Он прижимается лбом к моему лбу, пока я продолжаю: — Мы по разные стороны. Уже одно это должно быть достаточным сдерживающим фактором. Что, если кто-то застанет нас здесь?

— Единственная сторона, которую я вижу, — это та, где мы с тобой свободны, — отвечает он, притягивая меня для поцелуя, полного страсти и желания.

— Шэдоу? — говорит Белла, щелкая пальцами у моего лица.

Я трясу головой, позволяя глазам привыкнуть к настоящему моменту.

— Прости, — говорю я, и мои губы покалывают от того, насколько реальным был этот поцелуй.

Какого хрена со мной происходит?

Мужчина слегка улыбается и указывает на большое дерево позади себя.

— Танесиа виен¹⁶.

— Думаю, он хочет, чтобы мы последовали за ним в большое дерево, — объясняет Белла, переводя взгляд между мной и крошечной розой в моих руках. Розой, которая, клянусь, мерцает бледно-голубыми и нежно-белыми оттенками, пока я не моргаю, и она снова становится красной.

— Следовать за ним в дерево? Только через мой труп, — фыркает Лили, останавливаясь под гигантским зубастым цветком, который лениво свешивается из куста. Цветок вздрагивает, вытягивается выше и нависает над ее головой. Максин отталкивает ее за мгновение до того, как он наносит удар, и они обе падают на лесную подстилку, в ужасе визжа, когда цветок беспомощно щелкает в том месте, где они только что стояли.

— Значит, истории правдивы! — кричит Лили, отталкивая Максин и вскакивая на ноги. — Эта часть леса действительно пожирает людей заживо!

Максин остается лежать на спине, задыхаясь и хватая ртом воздух.

— «Спасибо» было бы достаточно. Но да, конечно.

Лили протягивает руку, помогая Максин встать, бормоча что-то вроде: — Спасибо, что не толкнула меня в цветок, Максин. Как это мило с твоей стороны. Хотя, учитывая, как сильно ты меня ненавидишь, я немного шокирована таким поворотом событий.

Максин берет ее руку и поднимается, отряхиваясь, и говорит:

— Ненависть — это последнее, что я к тебе чувствую, Лили. Если только ты не учитываешь, как сильно Шей, по ее словам, ненавидит Бога Снов, тогда, полагаю, я ненавижу тебя безмерно.

— Меня? — Я указываю пальцем на себя.

— Не смей впутывать сюда Шей, — говорит Лили, сворачивая свое дырявое платье и засовывая его под мышку. — Это между мной и тобой, Макси. Скажи мне, что ты на самом деле чувствуешь ко мне, и покончим с этим. Давай. Ты знаешь, что хочешь.

— Ты первая, — замечает Максин, ее ноздри раздуваются.

Белла прочищает горло и делает осторожный шаг вперед. Остальные поворачиваются и смотрят.

— Ас йири ту ниа аскараи мар та?¹⁷ — спрашивает она незнакомца, ее голос возвышается над какофонией леса с идеальным, отточенным акцентом. Все это так неожиданно, что я роняю розу из рук. Она падает на землю.

Глаза новоприбывшего широко раскрываются, его любопытное выражение медленно переходит в улыбку.

— Ларки йиски¹⁸, — отвечает он Белле. — Аскари мар та сиелле ун аллитери эстелла десимионс.

— Подожди, — говорит Максин с поднятой рукой, переводя взгляд между ними. — Ты говоришь на его языке, Белла?

Белла коротко кивает, а затем погружается в разговор с незнакомцем, будто они давно потерянные друзья. Тем временем Лили продолжает свою пространную тираду о том, как сильно Максин ее ненавидит, на что Максин упрекает Лили в том, как ее голос режет слух. Пока они все заняты, эм… этим, я наклоняюсь, чтобы рассмотреть маленькую розу, и обнаруживаю, что ее цвет уже изменился. Теперь она красивого лавандового небесного оттенка, который становится ледяным в тот момент, когда рев дракона разрывает поляну.

Дракон.

— Танессиа¹⁹! — кричит мужчина, отрывая взгляд от Беллы и жестом приглашая нас всех поспешить через дверь, вырезанную в стволе дерева. Я подбираю ледяную розу и делаю именно то, что он просит, только потому, что мое сердце колотится в грудной клетке.

Он вернулся.

Дракон. Настоящий, плотоядный дракон. С серебряными шпилями вместо рогов и глазами, сверкающими, как заледеневший лед, а также с очень большим животом, идеально приспособленным для переваривания человеческих внутренностей, и ртом, достаточно большим, чтобы проглотить нас всех за один укус. Я не думаю, что когда-либо бегала так быстро в своей жизни. И да, я учитываю тот факт, что следовать за незнакомцем в дерево — в части леса, известной тем, что люди в ней исчезают, — не совсем разумно. Но учитывая, что дракон сейчас низко кружит над лесом, я проношусь сквозь дверь и влетаю внутрь.

Дверь с тяжелым стуком запечатывается за нами, и на долгое мгновение единственный звук, который я слышу, — это наше коллективное дыхание. Стены здесь пропитаны мягким золотым светом, а потолок украшен спутанными гроздьями лиан глицинии. Пространство, прямо скажем, не большое, но и не клаустрофобное. Оно достаточно велико, чтобы вместить крошечную лестницу, вырезанную в полу, скользкую от мха и растущих грибов — лестницу, в которую исчезает мужчина, его силуэт растворяется во тьме.

— Не могу поверить, что драконы существуют, — говорит Лили, практически вырывая слова из моего рта. Она прислоняется к стволу дерева, пытаясь перевести дыхание, и добавляет: — Как это вообще возможно?

Белла выдыхает задержанное дыхание, выглядя такой же потерянной, как и я сейчас.

— Этого не должно быть на самом деле, — предполагает она. — Если только…

— Если только? — спрашивает Максин.

— Если только одна из Великих Матерей не поспособствовал их возвращению из Чистилища, — отвечает она, и ее брови медленно поднимаются. — Что может означать только одно. — Она оглядывается на каждую из нас, сжимая губы в беспокойстве. — Грядет война.

С этими словами она хватается за перила и спускается по ступеням по две за раз, погружаясь в темноту за мужчиной, пока остальные обмениваются нервными взглядами.

— Полагаю, нам стоит последовать за ней, — предлагаю я напряженным голосом. Как по команде, дракон издает еще один кристально чистый рев над поляной, который на этот раз звучит еще ближе.

— Похоже, это наш единственный вариант, — соглашается Максин, кивая. — Знаешь, прежде чем дракон заморозит это дерево в куски. Давай, Лили. — Она поднимает Лили с земли взмахом руки и подталкивает ее к лестнице.

Но Лили буквально тает на верхней ступеньке.

— Вы обе не боитесь, что это ловушка? — спрашивает она, царапая зудящую сыпь, распускающуюся на ее шее.

Я делаю вдох, потому что это вполне может быть ловушкой.

— Боюсь, что наши варианты сейчас довольно ограничены, — говорит Максин, глядя на свой сапог. Она похлопывает по ноге и улыбается, что, кажется, указывает на то, что ее верный кинжал при ней. Должно быть, она снова забрала его, пока мы были на мосту. — Не бойся, Лили. Мужчин легко разделывать, когда вспарываешь их по средней линии. С драконами, с другой стороны… — Она восхищенно выдыхает. — Я слышала, их чешуя как броня. И, к сожалению, мой клинок недостаточно силен, чтобы пробить их шкуру. А теперь вниз по ступеням, да?

Дракон снова ревет, и воздух вокруг нас холодеет.

— Сегодня было бы замечательно, — добавляет Максин, слегка подталкивая Лили.

— Ладно, хорошо. Хороооошо. Я иду! — говорит Лили. — Но только потому, что ты попросила, Шей. — Она делает сердечко руками, направленное на меня, а затем показывает Максин средний палец, начиная быстро спускаться по длинной лестнице.

Когда она исчезает в темноте, Максин жестикулирует ей вслед.

— Ты видишь, насколько она отвратительна? — спрашивает она.

— Я бы сказала, что это взаимно, — фыркаю я.

После того, что кажется милями ходьбы по лестнице, тьма, которая сначала вплелась в мои глаза, взрывается светом.

— Сджи ухн, неймаморе, Валенория, — говорит мужчина, указывая через плечо на светящийся город, лежащий за окном позади него.

— Добро пожаловать в Валенорию. Город десяти тысяч душ, — переводит Белла.

— Ого… — говорит Максин, бросаясь к окну, чтобы рассмотреть поближе. — Вы это видите? — Я присоединяюсь к ней у окна и прижимаюсь лицом к стеклу. Сначала кажется, что свет исходит от самого города, который сверкает, как коронованный драгоценный камень под сияющей полной луной. Но здесь нет ни лунного света, ни солнечного. Вместо этого это обширная пещера, уходящая на мили вглубь земли, с гигантским деревом прямо в центре.

Дерево не только гигантское, но и перевернутое, будто его протащили сквозь потолок головой вниз, а затем затянули в глубины этой рукотворной утопии. Толстые узловатые корни образуют верхнюю часть дерева, скручиваясь в десятки спиральных лестниц, ведущих к поверхности. Средняя часть дерева опутана веревочными мостами, цветущими грибами и сочными плодами, прикрепленными к лианам, как украшения, все это разветвляется на роскошные террасы, украшенные феерическими огнями. Нижняя часть дерева состоит из золотистых лиственных ветвей, которые используются как барьеры, разделяющие город на четыре сектора, каждый из которых представляет определенное время года: Весна, Лето, Осень и Зима. Сам город стоит прямо, казалось бы, довольный существованием под тенью этого подвешенного перевернутого дерева, которое, как я представляю, должно весить тысячи тонн… если оно упадет, то есть.

Мужчина откашливается, затем направляется в соседний туннель. Белла спешит следом, переводя по мере того, как он говорит.

— Здесь, в Валенории, — сообщает она нам через плечо, — вы найдете разные фракции людей, в зависимости от того, из какого сектора города они родом. Руну принадлежит к Фракции Весны, отсюда и пастельные штаны. — Она указывает на Руну, который кивает нам через плечо. — Руну, это мои подруги, Максин, Лили и Шей. А я Белла.

Руну замедляет шаг на перекрестке туннелей, давая нам время догнать его. Он оглядывает каждую из нас и говорит:

— Хар ду асканти²⁰, — что, как я полагаю, означает рад познакомиться.

Лили бросает на нее укоризненный взгляд.

— Это все, что ты вынесла из этого? Ни слова о волшебном городе или светящемся дереве в его центре?

— Я просто в восторге, что это не ловушка, — огрызается Максин. — И пока мы здесь, я решила, что Руну мог бы тебя развлечь, чтобы ты перестала ко мне придираться по каждому поводу. Белла, скажи Руну, что Лили хочет выучить его язык. Она лучше всего усваивает при обучении языком в язык.

— Максин! — визжит Лили. Я разражаюсь смехом.

— Руну женат, — сообщает Белла, сдерживая улыбку и указывая на оплетенное лианами кольцо на пальце Руну. — Более того, он предложил проводить нас к себе домой на угощение, где, как я полагаю, мы познакомимся с его женой.

Максин открывает рот, чтобы возразить, но Лили зажимает ей рот рукой.

— Мы с нетерпением ждем встречи с женой Руну, — говорит Лили. — Уверена, она прекрасна. Ты не согласна, Максин?

Максин бормочет что-то невнятное в руку Лили, пока Руну продолжает идти вперед, и мы вчетвером следуем за ним через гигантскую открытую арку.

Мы проходим мимо толп людей, облаченных в одежды из паучьего шелка, сшитые окаменевшими листьями. Их головные уборы, кажется, состоят из семян, замерзших капель воды и осколков стекла, сверкающих, как утренняя роса над оврагом. Цвет их волос и глаз различается: от розовых оттенков до ярких серебряных и мерцающих бронзовых. Неудивительно, что Руну занят. Женщины здесь — просто загляденье.

— Асагар фактитион, — говорит Руну, указывая на группу людей в декоративных меховых плащах и одеждах, сшитых из пеньки, их шеи украшены ожерельями из звериных зубов, свисающими, как лианы, вокруг горла.

— Можно определить, к какой фракции принадлежит человек, по стилю его одежды, — переводит Белла. — Те мужчины, например, все принадлежат к Фракции Осени. — Она указывает на группу мужчин в толстых меховых плащах, которые остановились и смотрят. Несколько женщин порхают вокруг них, двигаясь грациозно, как текущая вода, их одежды из струящихся шелковых юбок и огромных лепестков цветов. — А те женщины родом из Фракции Лета, — добавляет Белла. Одна из женщин останавливается и одаривает нас кокетливой улыбкой. Румянец заливает мои щеки, когда я машу в ответ.

Белла тянет меня за собой. Мы проходим мимо людей из Фракции Зимы, их руки мозолистые и жесткие, как и их серебристые глаза и общая атмосфера вокруг них, такая холодная, что у меня чуть не случается обморожение.

— Они все такие красивые, — шепчу я, и мое сердце сжимается в горле. Я могу мало знать об этом месте, но одно ясно точно. Валенорианцы могут жить в лесу, но лес живет внутри них.

— Люди Валенории когда-то жили на поверхности, — сообщает Белла, когда мы доходим до очередного перекрестка в системе туннелей. На этот раз мы остановились в месте, где стены усеяны бесконечным морем дверей, которые, как я предполагаю, ведут в те здания. — То есть до тех пор, пока на их землю не пало проклятие. Проклятие, которое выпустило на свободу чудовище настолько ужасное, что валенорианцы были вынуждены зарыться глубоко в почву, чтобы избавиться от него. Спустя столетия валенорианцы остаются здесь, боясь подняться на поверхность из страха, что монстр, охотящийся на них, может вернуться.

— Что за монстр? — спрашиваю я.

Белла смотрит на Руну, который качает головой. Между ними повисает мгновение молчания, и ее лицо бледнеет. Затем она серьезно смотрит на меня.

— Валенорианцы не осмеливаются произносить имя монстра, — ее голос становится мрачным и серьезным.

— Если валенорианцы так боятся возвращаться на поверхность, то почему Руну спас нас от того дракона? — спрашиваю я.

Лили скептически косится на Руну, выглядя так, будто все еще убеждена, что он может отрастить крылья и превратиться в демона.

Ответ Руну быстр, и Белла так же быстро передает его сообщение.

— Руну получил указание от Королев Урожая подняться на поверхность сегодня.

— Королевы Урожая? — спрашивает Максин, когда мы поворачиваем за следующий угол. — Кто они?

— Королевы Урожая — это Сестра Осени, Сестра Зимы и Сестра Весны, — сообщает Белла через плечо. — Великая Мать Солнца должна быть их летом, но она отсутствует уже более столетия.

Мы проходим мимо группы людей, которые все выглядят так, будто вырезаны из Фракции Осени, некоторые из них вооружены острыми копьями, другие несут корзины на сгибах рук.

— Королевы Урожая жизненно важны для жизни здесь, — продолжает Белла, добавляя: — они питают магию дерева. Но даже они не могут победить монстра, угрожающего их существованию. Поэтому им нужны мы, якобы. Для какого-то благородного квеста.

— Мы? — выдавливаю я. — Какое это имеет отношение к нам?

Мы проходим мимо женщины в платье из тигровой лилии, которая тащит за собой троих маленьких детей, ее глаза горят так красиво, что напоминают мне о глубокой охре и бархатцах летом. Кстати о лете, я вспоминаю что-то срочное. Что-то знакомое. Это грызущий кусочек информации, который просачивается сквозь швы моего подсознания и срывается с языка прежде, чем я успеваю его поймать.

— Ты упомянула Великую Мать Солнца, — шепчу я Белле под нос. — Почему это имя кажется таким знакомым?

— Она была великим и грозным драконом, — быстро отвечает Белла, когда мы проходим мимо пары в струящихся зеленых одеждах. — Сегодня говорят на ее языке в ее честь, надеясь, что она услышит и вернется.

Я скрещиваю руки на груди и вздыхаю.

Это не отвечает на мой вопрос.

Мы замедляем шаг в конце туннеля, где Руну плечом открывает ближайшую дверь. Он проводит нас внутрь дома, вырезанного в стене, где женщина развалилась на кожаной софе и вяжет крючком одеяло на коленях. Рядом с ней в белой плетеной корзине спит ребенок. Над ними на каминной полке стоят три маленькие статуэтки женщин в черных одеждах с коронами на головах. Изображения Сестры Осени, Сестры Зимы и Сестры Весны, как я полагаю. Не хватает только статуэтки Великой Матери Солнца, которая, по-видимому, была драконом.

— Суер ас туал! БРАСКИЕР?²¹ — говорит женщина, как только дверь закрывается за нами. Она бросает крючок и указывает пальцем на Руну, ее лицо искажается, будто она сыта по горло его дерьмом. Судя по тому, как она на него смотрит, ему повезло, что она бросила крючок, а не решила использовать его как оружие. Руну, должно быть, думает о том же, потому что он поднимает руки в знак капитуляции и начинает паниковать.

— Ю рас галмам анух. Сеа вал!²² — морщится он.

— Жена Руну хотела бы знать, почему он снова привел домой женщин, — быстро переводит для нас Белла.

— Жена Руну хотела бы знать, почему он снова привел домой больше женщин, — быстро переводит для нас Белла.

«Снова?» — шепчет Максин, глядя на них обоих с неверием.

Руну выдал еще одну серию невнятных слов, и в ответ его жена практически бросается ему на горло. Она пересекает комнату и хватает его за волосы, дергая его голову вниз, чтобы встретиться с ней взглядом на уровне глаз.

— Ама салдруа сиенд га мар, — рычит она ему в лицо. — Дитдит бра. — Она поднимает глаза на нас. — Миенда нилле га Расги. Парнай дуах га лайзе²³, — добавляет она, пока Руну морщится под тяжестью ее хватки.

— Жена Руну говорит, что мы должны чувствовать себя как дома. Хотя если она решит убить Руну, мы должны сохранить ее секрет, — неловко объявляет Белла, обходя пару и направляясь к маленькой кухонной нише в углу комнаты. — Ее зовут Расги, кстати.

Максин плюхается на гигантский застывший гриб и выхватывает кинжал из ножен, вонзая его в кусок забытого сыра, который выглядит так, будто лежит там уже несколько недель.

— Скажи Расги, что я полностью за то, чтобы девушки поддерживали девушек. Вот, она даже может воспользоваться моим кинжалом. — Она с глухим стуком кладет кинжал на стол.

— Максин! — визжит Лили, бросаясь через комнату, чтобы быстро конфисковать острый предмет. — Ты не можешь просто так раздавать наше единственное оружие… — Она замолкает и оглядывается на них. Руну и его жена, кажется, не замечают всей этой суеты, учитывая, что они немного заняты своими делами. Похоже, их излишне пылкий спор перерос в шепот, в страсть и пыл, и немного танца языков в придачу.

— Я не думаю, что они собираются кого-то убивать, — делаю я вывод, скрещивая руки на груди и с интересом наклоняя голову, когда они начинают страстно целоваться. — Как думаешь, Белла? Валенорианские женщины часто целуют свою жертву перед тем, как нанести смертельный удар?

Белла делает задумчивый глоток из своего стакана с водой, который, кажется, материализовался из ниоткуда.

— Думаю, она, скорее всего, прямо сейчас планирует гибель Руну, — говорит она, и легкая улыбка скользит по ее губам.

— В таком случае, — говорит Максин, смахивая крошку со стола и выглядя мрачной от того, что ее драгоценный кинжал конфисковали, — Лили, будь душкой и верни мне кинжал, хорошо? Если только ты не хочешь защищать нас всех, если из двери вылезет монстр.

— Ладно, — шипит Лили, возвращая кинжал Максин, только чтобы та воткнула его в другой кусок сыра, несмотря на яростные протесты Лили не… трогать… ничего.

Пока пара снова начинает спорить, я прохожу через комнату, чтобы украдкой выглянуть в окно. Похоже, после всей нашей прогулки по туннелям мы попали в Весеннюю Фракцию города. В частности, мы, кажется, застряли в маленьком здании, окруженном крепостью из золотых листьев и окруженном множеством других зданий, идентичных нашему. Кирпичные и каменные плиты буквально вырастают из земли вокруг дерева, каждое прекраснее другого. Их круглые крыши покрыты мхом, а двери увешаны цветами сакуры.

— Я могла бы предложить поджарить им всем маршмеллоу… — говорит Максин позади меня, заставляя меня гадать, как она вообще вышла на тему маршмеллоу. С другой стороны, по крайней мере, они с Лили перестали спорить.

— Откуда взялось перевернутое дерево? — вмешиваюсь я.

— Эйат Сирси Лифе²⁴, — отвечает Расги, и ее задумчивый взгляд впивается в меня. Легкий румянец заливает мои щеки, когда я понимаю, что привлекла ее внимание с другой стороны комнаты, что не входило в мои намерения. Моим намерением было приставать к Белле с вопросами, чтобы Белла могла спросить Расги за меня. Но Расги продолжает смотреть на меня, обнимая Руну, его подбородок покоится на ее макушке. — Или на вашем языке, — добавляет Расги, переходя на родной язык, — я полагаю, это называется Великим и Грозным Древом Жизни.

Мое дыхание сбивается, когда я понимаю, что она говорит на двух языках.

— Говорят, оно было подарено нам Великой Матерью Солнца столетие назад, — продолжает Расги. — Оно не только поддерживает наш образ жизни, но и из него проистекают все ауры. Это проводник, который перемещает души в загробную жизнь и обратно, и поэтому его необходимо защищать любой ценой. Именно поэтому Королевы Урожая так осторожны с теми, кого мы впускаем в наш мир. — Она делает паузу и добавляет: — Мой муж утверждает, что завтра утром, после шестого удара часов в небе, вы встретитесь с ними. Это большая честь, надеюсь, вы понимаете.

Белла тихо крутит свой стакан с кристально чистой водой.

— Зефир, — выпаливает Максин. — Мы должны внести вклад в их экосистему и доказать, что мы полезны. Я хотела бы предложить свои услуги по поджариванию маршмеллоу для народа Валенории. Уверена, им будет интересно. Теперь мне нужны только ингредиенты и…

— Возможно, мы могли бы начать доказывать свою полезность с того, что не будем есть еду Расги без разрешения, — шипит в ответ Лили. Максин с глухим стуком роняет последний кусок сыра и горячо смотрит на Лили, выглядя почти оскорбленной ее интерпретацией событий.

— Гастари парнай. Ней нарбу, — говорит Руну, обнимая жену за плечо и усмехаясь над нами. — Сар далу ребал сулфирс.²⁵

— Руну говорит, что они с Расги не против, если мы разделим с ними еду, — переводит за него Белла. — Он также хочет сообщить, что, хотя это не обязательное условие нашего пребывания, валенорианцы всегда ищут новобранцев для борьбы за свое дело. — Она переводит взгляд между Руну, Расги и остальными из нас, и ее глаза расширяются, когда Руну говорит снова. — Повстанцы собираются в полночь в Летней Фракции, — продолжает переводить она. — Руну говорит, что мы более чем приглашены. Они неустанно планируют взорвать военные лагеря королевы с намерением уничтожить ничего не подозревающую Армию Божеств изнутри.

— Что? — шепчу я, и весь воздух выходит из легких.

— Примем мы это предложение или нет, нам выдадут еду, жилье, и мы также сможем выбрать фракцию, к которой хотим присоединиться, в зависимости от наших климатических предпочтений, — заканчивает она.

— Ты только что сказала, что они намерены уничтожить армию королевы изнутри? — спрашиваю я.

Руну и Расги оба кивают, выглядя весьма довольными собой.

— Мне нравится этот план, — громко объявляет Максин. — Хотя если мы к ним присоединимся, нам, конечно, нужно будет предупредить всех о неспособности Лили целиться, прежде чем давать ей оружие. Как мера безопасности, учитывая, что она может случайно кому-нибудь отрубить голову.

— Спасибо, что пригласили нас, Руну и Расги! — быстро вмешиваюсь я, прежде чем Лили успевает опрокинуть весь стол на голову Максин. Пока они смотрят друг на друга, я внезапно понимаю, что это, должно быть, та самая черная дыра, которую я представляла в детстве — рай под землей, предлагающий нам больше, чем вся Аврора вместе взятая. Где люди могут получить работу, не беспокоясь о том, чтобы сдавать кровь или сначала доказывать свою ценность. Место, где можно спрятаться от монстров, прячущихся на поверхности. В тот момент я решаю, что бы ни хотели от нас Королевы Урожая, это не может быть хуже богов.

— Возможно, она могла бы ухаживать за Великим Древом Жизни? — предлагает Белла, взглянув на Лили. — Учитывая ее метку?

Руну и Расги смотрят через комнату на метку Лили, их глаза расширяются. Грудь Лили раздувается от гордости.

Максин с громким стуком вонзает кинжал в еще один кусок сыра и нарушает тишину словами:

— Это вы взорвали Хранилище Малгрейва? Потому что я большой поклонник вашей работы. Вы должны были видеть лицо Регента, когда он передавал новости жрице.

— Ладно, ты, маленькая пироманка²⁶, — ворчит Лили, бросая на Максин взгляд полного неверия.

Белла отрывает стакан от губ, и ее рот открывается от изумления. Остальные обмениваются растерянными взглядами и ждут, пока она переведет.

— Расги утверждает, что бомбы делают, впрыскивая слишком много магии крови в вены, — сообщает она.

Наступает мгновение тишины, в течение которого Лили выпрыгивает из кресла, будто оно сделано из огня, а не из гигантского гриба, и визжит:

— Я думала, жрица Серафина сказала, что это неправда! — Она начинает ощупывать дыры в своем сиреневом платье и просовывать в них пальцы, как червяки. — Она сказала прямо, что слишком много магии, введенной в вены, не вызовет никаких негативных последствий. Она сказала, что это безопасно. Она даже ввела лишнюю магию крови в меня.

— Нельзя доверять жрице, — шипит Расги с сильным акцентом. — Избыток магии крови можно вводить только в вены наших врагов, учитывая, как легко это может вызвать взрыв. Она подвергла тебя смертельной опасности.

— Ничего удивительного, — вмешивается Максин, крутя рукоять кинжала и поглядывая на кусок обугленного мяса.

— Ты говоришь, что вы превращаете своих врагов в бомбы? — хриплю я, доставая ледяную розу из кармана, чтобы полюбоваться ею. Единственная проблема в том, что она становится вялой в моих руках. Расги кивает. Поэтому я спрашиваю: — И кто же эти враги?

— Хайст асканти тик туи ас аскари мар тасунни²⁷, — говорит Расги, отстраняясь от объятий Руну и глядя прямо на меня.

Белла поворачивает голову в мою сторону.

— Расги говорит, что любой, кто враждует с Великой Матерью Солнца, — враг валенорианцев.

— Прости? — выдыхаю я.

Белла закусывает нижнюю губу, будто внезапно понимает то же, что и я.

— Великая Мать Солнца… которая является драконом, — медленно говорит она, и кажется, теперь говорит за себя, а не переводит. — Ее враги — также враги валенорианцев.

— Но разве мы не враги драконов? — пикает Лили, прижимая платье к щеке, будто это любимое дырявое одеяло. — Учитывая награды за наши головы?

Максин смотрит на нас с пустым выражением лица, будто она тоже пришла к этому выводу.

— Эй, Белла? — выпаливает Максин. — Случайно, на каком языке ты говорила?

— Таннериан, — говорит Белла, бормоча что-то себе под нос.

— И что это за язык? — спрашивает Максин, когда роза рассыпается в моих руках.

— Язык драконов, — сообщает Белла. — О боги, я даже не поняла… — Она прижимает руку ко рту, сдерживая писк. Тем временем Максин прячет кинжал в ножны и направляется к двери. Но перед этим она выхватывает стакан Беллы и выливает его содержимое в раковину, останавливаясь только чтобы поблагодарить Расги быстрым кивком.

— Теперь я понимаю, почему они весь вечер смотрели на нас, как на шоколадные шишки, окунутые в магию крови, — говорит Максин, хватая Лили за руку. — Королевы Урожая намерены утром передать нас драконьему королю, который намерен нас убить. Наша смерть — единственный способ окончательно уничтожить богов. Это ловушка.

— Я ГОВОРИЛА… — выпаливает Лили, но Максин зажимает ей рот рукой.

— Уведи нас отсюда, Белла, — рычит Максин.

— Дир кнар джи!²⁸ — говорит Белла приглушенным и взволнованным голосом, бросаясь к выходу и махая Расги и Руну на прощание через плечо. Все вместе мы бежим по венам туннеля и сливаемся с плотным потоком людей, быстро, пока Расги не успела схватить нас своими сильными руками и впрыснуть магию крови в наши вены.

— Мне так жаль, все, — говорит Белла по пути, выглядя уничтоженной. — Это полностью моя вина. Мне не следовало предполагать, что это безопасное место. — Она качает головой, не обращая внимания на потасовку между Лили и Максин, которые спорят, в какой туннель идти. — Мне следовало соединить точки раньше, — продолжает Белла, опуская голову в стыде. — И теперь…

— Мы заблудились! — кричит Лили, когда мы останавливаемся на перекрестке. — Тьфу! Этот день не может стать хуже! — Она сжимает платье и кричит в него.

— Ты забываешь, что Белла — ходячее хранилище памяти, — напоминаю я ей, ободряюще кивая Белле. — Она выведет нас отсюда, несомненно.

— Это хорошая мысль, — соглашается Максин. — Уверена, Белла запомнила каждую какашку жука на всем нашем пути и теперь использует их как хлебные крошки, чтобы найти выход. Более того, я готова поспорить, что она дала каждой из них имя. Видите? Эта какашка жука — Ларри.

Белла машет нам за угол, и мы следуем за ней по лестнице.

Лес окутан тьмой и скрыт тенями, напоминая сон. И вот опять мое бешено бьющееся сердце не может выкинуть его из головы. Августин. Вся причина, по которой я вообще оказалась в этой передряге. Дьявол во плоти, который так беззаботно врывается в жизнь женщин, вырывает их из дома и бросает в своем замке, где держит их в плену вечно — как мою сестру, которую забросили среди звезд. Он монстр. Самое проклятие моего существования. Одурманивающий наркотик, который быстро распространился по моей крови, пока не достиг сердца, зажигая внутри меня шипящую бурю, которая становится все более дикой каждый раз, когда его образ всплывает в памяти. Ты не можешь влюбиться в него, Шей, как бы твое бьющееся, грохочущее сердце ни жаждало его прикосновения. Ты дала обещание своим подругам, но что важнее… обещание себе. Ты должна сопротивляться.

— И, пожалуйста, не говори, что это из какой-то книги, которую ты прочитала своим огромным мозгом, — говорит Максин, приставив кинжал к горлу Беллы. — Твой акцент звучал слишком отточенно, будто ты сама через это прошла.

Белла зажмуривается и медленно поднимает руки.

— Что происходит? — выпаливаю я, хватая Максин за руку и насильно опуская ее клинок от горла Беллы.

— Белла — шпионка врага, вот что происходит, — отрезает Максин, дергая подбородком в сторону Беллы. — Она завела нас прямо в их ловушку. Скажи ей, Белла. Скажи, что это все было частью твоего злого плана.

— О, не будь смешной, — выдавливаю я смех. — Белла — единственная причина, по которой мы сейчас не заперты в какой-нибудь застывшей тюремной камере. Ты прекрасно знаешь, что никто из нас не нашел бы выход без нее. Правда, Белла? — Я резко поворачиваю голову к ней, внезапно чувствуя нервное беспокойство, что, возможно, я ошибаюсь.

Белла благодарно кивает мне, и облегчение разливается по моему сердцу.

— Но она знала их язык! — пищит Лили, прижимая платье к телу.

— И я уверена, что для этого есть совершенно логичное объяснение, — решаю я сквозь стиснутые зубы. — Объяснение, которое не требует клинка у горла. Более того, — я вырываю кинжал из рук Максин и держу его вне ее досягаемости, — я забираю это.

— Эй! Верни! — ворчит она.

— Только если пообещаешь больше не направлять его на Беллу, — парирую я.

— Ладно! — сдается Максин, сжимая пальцы по бокам, словно чешется от желания вернуть клинок. — Я клянусь никогда больше не направлять кинжал на горло никому из моих подруг, даже если они пытаются меня убить. А теперь отдай.

Пока я внутренне борюсь с решением, отдавать ли ей клинок, Белла приседает на корточки, чтобы изучить следы на тропинке, слабо светящиеся в свете серебряной луны. Она проводит пальцами по изгибам на земле и говорит:

— Я выучила Таннериан по запрещенным книгам, зарытым в винном погребе моей семьи. — Она делает паузу, чтобы стряхнуть грязь с рук. — Я бы показала вам книги, но, к сожалению, их конфисковали боги. — Она поднимается на ноги и смотрит на каждую из нас, задерживая взгляд на мне. — Я сделала глупость, нечто непоправимое. Я…

Ее ноги подкашиваются, будто она пытается держаться, но не справляется.

— Что случилось? — спрашиваю я, роняя клинок и бросаясь поддержать ее до того, как она упадет. Максин подхватывает кинжал и танцует победный танец за моей спиной.

Белла выдыхает мне в шею, опираясь всем весом на меня.

— Я взяла один из запрещенных томов моего деда в Гренору, чтобы почитать его у моего любимого фонтана, — говорит она, и в голосе звучит истерика. — Но когда я пришла, он выпал из моей сумки, и кто-то его заметил. Они донесли на меня богам в обмен на магию крови, и…

— И боги пришли, чтобы конфисковать его, — догадываюсь я, помогая ей найти камень, чтобы сесть.

Белла кивает, пока я осторожно опускаю ее на камень.

— Это был Бог Мудрости, — говорит она, и слеза скатывается по ее щеке. — Он появился у нашего дома. Мои родители сделали все, чтобы спрятать меня. — Она притягивает колени к груди и начинает раскачиваться взад-вперед. — Он так хотел эту книгу, но они не выдали мое местонахождение, поэтому он убил… он убил… их.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику.

— Он… ЧТО?

— Боги прокляты, Белла, — ахает Максин, останавливая свой победный танец и падая рядом с Беллой на камень. — Талмос убил твоих родителей? — Она вкладывает кинжал в ножны, проводит руками по лицу и выдыхает, добавляя: — Прости, что назвала тебя шпионкой. Я не хотела…

— Все в порядке, — говорит Белла, ее плечи вздрагивают, словно ее знобит. — Я не виню тебя за то, что ты так подумала. Никто больше не знает Таннериан. Это мертвый язык. Или, по крайней мере, он был мертвым языком. Полагаю, теперь он возродился.

— Как ты оказалась в замке? — спрашивает Лили, накидывая свое дырявое платье на плечи Беллы, словно одеяло. — Ты была первой, кто пришел.

— Прежде чем их тела даже остыли… — Белла смотрит прямо перед собой пустым взглядом. — Ну… он… он заставил меня пообещать никогда никому не рассказывать о том, что я узнала из книг. Я была связана клятвой молчания о драконах, о валенорианцах, о Проклятии Любви. Обо всем. Пока я жива. Иначе он бы… — Она дарит нам слабую улыбку, но не заканчивает предложение.

— Иначе он бы убил и тебя, — понимаю я, и листья шелестят над головой.

Белла кивает.

— Думаю, единственная причина, по которой он не убил меня той ночью, — он увидел мою метку. — Она смотрит на свою руку и задирает рукав, рассматривая метку с морщинкой на носу, будто сдерживает новый поток слез… и безнадежно проваливается. — Он, должно быть, решил, что моя магия Хранительницы Памяти может принести ему какую-то пользу. Что запереть меня и заставить полюбить его — лучшее решение, чем рыть мне могилу. Потому что в следующий момент я просыпаюсь в замке, и Регент говорит мне, что у меня есть семь дней, чтобы влюбиться в того самого монстра, который убил мою семью.

— Регент на месте преступления, — фыркает Максин. — Типично.

— Неужели Талмос настолько глуп, чтобы думать, что ты когда-нибудь полюбишь его после этого? — спрашиваю я, и мой голос затихает с ветром. — Он Бог Мудрости. Можно было бы подумать, он понимает… — Наступает мгновение тишины, пока мы обдумываем это.

Максин двигает челюстью, будто пытается осмыслить этот факт.

— Он думал, что страх заставит тебя подчиниться браку?

Белла медленно кивает, ее глаза блестят от слез.

— Думаю, да, — шепчет она, опуская рукав обратно. — Мало ли он знает, — продолжает она, — я скорее умру, чем выйду за него. Ему следовало убить меня вместе с моей семьей, когда был шанс. Потому что теперь я сделаю все, чтобы он страдал вечность в Чистилище. Даже если мне придется пожертвовать собой в конце. С клинком королевы в моей шее, я позабочусь, чтобы он отправился туда вместе со мной.

Образ, который описывает Белла, заставляет дрожь пробежать по моему позвоночнику.

— Нам нужно где-то спрятаться, — говорю я, впиваясь ногтями в ладони. — Здесь, на открытом месте, небезопасно. Кто знает, что скрывается в лесу.

Как волки.

— Куда ты предлагаешь пойти? — хрипит Белла. — Я надеялась, что валенорианцы предоставят нам убежище, но вместо… — Ей не нужно заканчивать мысль, мы и так знаем, что она имеет в виду.

Вместо этого кажется, что все против нас.

— У меня есть идея, — говорит Максин, вскакивая. — Поместье моей семьи в Мунгроуве. Моя демоница-мать даже не заметит, что вы все там. А мой отец? Ну, он практически живет в борделе через город, появляясь дома только чтобы помыться и поесть. Вы можете спрятаться в моей спальне, если хотите. Это, конечно, временное решение, до седьмого дня недели, когда боги будут сосланы в Чистилище вслед за проклятием. Так мы отомстим за семью Беллы. Мы откажемся влюбляться в этих монстров. Мы спрячемся от них, чтобы избежать их гнева. А затем позволим им гнить в их собственном величии и жестокости, пока их не изгонят. Это гениально.

Мы откажемся влюбляться.

Верно.

Я тяжело сглатываю, думая об Августине.

— Ценю твой жест, — Белла трет лицо руками и вздыхает, — но королева не остановится ни перед чем, чтобы выследить нас. Она сделает с твоей семьей то же, что Талмос сделал с моей. Единственное безопасное место было в Валенории. А теперь?

— Мы могли бы попробовать отправиться в мой дом, — вмешивается Лили. — Он заброшен. Так что худшее, что может случиться, — боги найдут нас и потащат обратно в замок.

— Твой дом заброшен, Лили? — спрашиваю я.

Лили кивает.

— Моя бабушка умерла зимой, — говорит она, выдавливая улыбку. — Моя мать умерла весной. Это все, что у меня осталось, пока я не встретила вас троих. — Она подходит к Максин и берет ее за руку. — Что бы ни случилось, у нас хотя бы есть друг у друга. Даже ты, Макси…

Что-то шуршит в листьях.

— Тсс… — говорю я, поднимая руку, чтобы всех заставить замолчать.

Я слышу их раньше, чем вижу. Четыре черные лошади галопом несутся по изгибу реки, будто огонь лижет их копыта, на них четверо солдат Армии Божеств. Их темная энергия душит лес, как густой саван, высасывая весь кислород из моих легких и заставляя меня сжиматься внутрь себя, глубоко в глубину моей души, в место, где процветает отчаяние. Дрожа, я представляю искривленные пальцы стражей, полностью лишенные кожи, или как бы выглядели их лица, если бы они сняли шлемы.

— Армия Нежити, — выдыхаю я. — Они отправили по стражу на каждую из нас.

— О чем ты говоришь? — спрашивает Максин, выхватывая кинжал и кружась. — Я не вижу… — Она резко останавливается. Четыре всадника появляются из деревьев, как врайты, вырвавшиеся из Ада, их крики заглушают звездное небо и погружают лес в чернильно-черный кошмар вечной тьмы, пока это чувство отчаяния не угрожает поглотить меня целиком.

— Ну и блядь! — визжит Лили, срывая свое дырявое платье с плеч Беллы и прижимая его к груди. — Они не сопроводили нас в целости на рынок, но у них нет никаких сомнений, чтобы прийти сюда за нами после того, как дракон пронесся по городу!

— Нам нужно разделиться, — кричит Белла. — Если они поймают нас, они потащат нас обратно в замок, и мы вернемся туда, откуда начали…

В ловушку.

Лили сворачивает резко влево. Белла идет прямо. Максин бежит направо. Я тоже поворачиваю, чтобы бежать, но что-то заставляет меня остановиться. Рука на моем затылке, с толстыми венами и полупрозрачной кожей. Выпученные глаза, торчащие из-под темного плаща, который пахнет так, будто его пропитали неразбавленным ладаном. Старая карга материализуется, казалось бы, из ниоткуда и с силой толкает меня своей тростью вперед, отправляя прямо в заросли кустов, где меня пронзают новые шипы и скрывают листья.

Что… за… черт… возьми.

— Сиди смирно, — приказывает она хрипло. Я делаю, как она просит, в основном потому, что боюсь ее гораздо больше, чем тех солдат-нежити в темноте. Лошади проносятся мимо, и я слышу крик где-то вдалеке. Похоже на Максин, но трудно сказать точно. Это может быть любая из моих подруг.

— Я должна помочь… — Я поднимаюсь, но крючковатая трость обвивается вокруг моего запястья и дергает меня обратно в подлесок. Я смотрю на пожилую женщину, у которой слишком много силы для человека ее роста и комплекции. Ей следовало бы сидеть дома и вязать одеяло, а не нависать надо мной с выпученными глазами. Откуда она вообще взялась? И почему она такая командная?

— Что? — Я грызу ноготь. — Я не могу просто бросить их. Они мои подруги.

— И как именно ты намереваешься помочь своим друзьям? — каркает старая карга. — Пронзив тех стражей своими обгрызенными ногтями? — Она хватает меня за локоть и дергает вперед. — С твоими друзьями все будет в порядке. Боги приказали вернуть их в замок, а не убивать. Ты, с другой стороны… — Она оглядывает меня с ног до головы, ее взгляд падает на мои пальцы, ее рот издает цокающий звук, когда она качает головой. — Ты должна пойти со мной, сейчас.

Я киваю, хотя мой разум на грани безумия, а мое разорванное сердце грызет мой угасающий здравый смысл. Мой мозг превращается в обрывки, которые каким-то образом убеждают меня, что следовать за ней — приемлемый план. Я заставляю себя дышать медленно, пока она ведет меня через лес, будто родилась в деревьях, ее проворные шаги ведут меня прямо к кривой хижине на краю излучины реки, где меня мгновенно накрывает облако вишневых духов, от которых я начинаю сильно кашлять. Так что, скрыть свое учащенное дыхание тебе не удалось.

Стая ловцов снов трепещет на низких балках потолка, их ловушки украшены крутящейся пряжей, бусинами из сандалового дерева и высушенными веточками лаванды. На древней плите стоят причудливой формы чайники, издающие пронзительные, наполненные паром гармонии, будто никто не слушает. В центре всего этого хаоса стоит шаткий обеденный стол с множеством странных карт, украшенных еще более странными лицами.

— Дыши, девочка. — Дряхлая старуха снимает чайник с плиты и достает две керамические кружки из ближайшего скрипучего шкафа, наполняя их до краев кипящей жидкостью и жестом приглашая меня сесть. Глубоко и громко выдыхая, я разглядываю ее при тусклом свете. Ее быстрые глаза налиты кровью, а тело древнее, как древнейшие гробницы. Ее ногти и зубы бледно-белые, будто ее кератин и эмаль давно собрались и единогласно решили умереть.

— Меня зовут Трисда. — Она дарит мне кривую улыбку, обнажая мясистые десны и кривые зубы, словно ее рот — монументальное место интриг. — Пожалуйста, присаживайся.

Я остаюсь стоять. В основном потому, что слишком занята изучением стульев и стола, сделанных из костей, как и все остальное в этой маленькой мрачной хижине. Эта сцена возвращает мой здравый смысл к жизни, сотрясая сами основы моего разума, крича мне выйти наружу и встретиться лицом к лицу с тем драконом, вместо того чтобы пить чай с этой выцветшей реликвией женщины.

Трисда, кажется, читает мое выражение, когда делает глоток обжигающего чая, ее серебряные волосы ниспадают на плечи бусинами.

— Я, возможно, так выгляжу, но я не кусаюсь, — каркает она.

Да, потому что для этого тебе нужны реалистичные зубы.

— Я уже была здесь, — вспоминаю я, замечая ложку в форме кости в миске с кашей на плите. — Во снах. — Я рассматриваю ее архаичное лицо поближе. У нее нет разных глаз, как утверждала Солара о Матери Хаоса, но, возможно, история о ее разных глазах — метафорическая — один глаз видит прошлое, а другой — будущее. — Ты Мать Хаоса, не так ли? — спрашиваю я.

Пожалуйста, будь ею, — кричит мой разум в пустоту, которая дала жизнь этой хаотичной вселенной. Пожалуйста, будь той женщиной, которая приведет меня к моей сестре.

Дракон издает первобытный рев над небом, словно эхом соглашаясь, заставляя стены сотрясаться с такой силой, что занавески из пальцевых костей гремят, как колокольчики ветра.

— Я не та, кого ты ищешь, хотя знаю ее лично. — Трисда складывает руки на столе, ее загадочные глаза сверкают, когда она переворачивает свою колоду карт рубашкой вверх. — Что думаешь о моих картах судьбы, дитя? — спрашивает она меня прямо.

— О, эм… Думаю, они прекрасны. — Моя поза обмякает. Похоже, мои надежды и мечты превращаются лишь в хрупкое стекло и разбитые грезы. Если это не Мать Хаоса, то где она?

— Эта карта — моя любимая, — воркует Трисда, указывая на одну карту в частности. На иллюстрации изображена поразительная женщина в платье из тончайшего шелка, чьи волосы — гобелен из алого. — Это Богиня Шепотов, — добавляет она, наклоняясь над столом и улыбаясь. — Она была грозной богиней, такой же, как и вода, всегда несущая рябь правды в своих словах и каскад инсинуаций в заднем кармане. Она взращивала сплетни, словно разжигала огонь, пока весь город не оказывался охвачен ее секретами и ложью.

Я закатываю глаза.

— Что бы это ни значило.

— Это значит, дитя… — Трисда постукивает пальцами по столу. — Богиня Шепотов затаскивала горожан в свое логово под глубинами океана, где она пировала на их трупах.

— Значит, она сирена? — сглатываю я.

— Она была сиреной. Пока не умерла… то есть, — отвечает Трисда.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спрашиваю я, разглядывая карту поближе. Платье богини выглядит как часть океана, а по ее рукам звенят браслеты.

— Потому что она вернулась. — Трисда улыбается.

Я тереблю потрепанную нитку скатерти, пальцы покалывает.

— Какого хрена ты имеешь в виду, она вернулась?

Трисда откидывается на спинку стула, но перед этим берет кусочек замороженного мармелада из блюда в центре стола и отправляет его в рот.

— Ее видели в Греноре сегодня утром.

— Как это возможно? Боги не могут возвращаться из мертвых, — говорю я, подаваясь к краю стула.

Могут?

Трисда сильнее сосет свой замороженный напиток из фруктов и сахарной воды.

— Ты слышала о пророчестве, дитя?

— О каком пророчестве? — спрашиваю я. Трисда продолжает молча смотреть на меня, пока я пытаюсь вспомнить пророчество с моста. — Ладно, — сдаюсь я, уже не одобряя направление этого разговора. — Я слышала о нем вскользь.

Трисда отодвигает карты и тянется к моим рукам. Ее руки сухие, потрескавшиеся и грубые на ощупь. Когда она говорит, это нехарактерным голосом, воздушным и легким, словно она перерисовывает в уме старую сказку.

— Ворона прибудет на спинах волков, неся серебряную кровь врайтов. Во сне Мать Хаоса она откроет, начиная войну между богами, демонами и драконами…

Я вырываю руки из ее хватки, и над небом снова разносится рев.

— Какое это пророчество имеет к возвращению богини из мертвых?

Взгляд Трисды становится острым.

— Конец дней близок, дитя. Завеса между Небом и Адом падает. Боги, драконы и врайты прибывают на волне неминуемого гнева Судного дня, готовясь ко второму расчету. — Она изучает меня с такой уничтожающей интенсивностью, что я боюсь, ее пепельный взгляд прожжет дыру в моем сердце. — Ворона грядет, — добавляет она, будто это факт. — Я верю, что она уже здесь, ходит среди нас, неприметная, как тень на стене, не подозревая, кто она. Говорят, Богиня Шепотов вернулась в преддверии войны.

Между нами повисает тишина. Она проглатывает мои вопросы прежде, чем я успеваю их задать. Что, если Трисда — это Богиня Шепотов под прикрытием? Что, если она кормит меня своей ложью, чтобы набить мой разум, а потом съесть меня в своем логове под водой?

— Мне, наверное, стоит вернуться в замок, — говорю я, проглатывая то, что ощущается как осколки стекла, раздирающие пищевод. — Мои подруги, должно быть, волнуются.

— Они празднуют твой побег прямо сейчас. — Ее голос как предзнаменование, разбавленное сном, будто она изо всех сил пытается найти в себе силы заботиться о таких мелочах, как дружба и верность.

— Откуда ты знаешь? — требую я.

— Я Провидица, дитя. — Она отмахивается от меня. — Я многое знаю.

— Но…

— Ты скоро снова увидишь их, не беспокойся.

Я хочу спросить ее когда я увижу своих подруг снова и где, но что-то гораздо более тяжелое давит на мой разум, оставляя пустую пустоту в груди, где когда-то было мое сердце.

Ворона грядет…

Или, возможно, она уже здесь…

Не подозревая о том, кто она есть…

— Неся серебряную кровь врайтов, — вспоминаю я из пророчества. — Что это вообще значит? — Я сжимаю пальцы в ладони, когда отчаяние вонзается в меня, цепляясь за возможности кто… я… такая. Чудовище, возможно? Катализатор конца света? Или просто обычная девушка, подхваченная потоком бессмыслицы? Последнее было бы самым логичным.

Трисда встает. Она снимает с плиты кастрюлю с похлебкой в перчатках для духовки и ставит ее на стол между нами. Я молча смотрю, как ее пенистый пар поднимается клубами, донося до моих ноздрей нотки розмарина и тимьяна.

— Твой желудок рычит громче, чем дракон снаружи, — замечает она. — Ты должна поесть, чтобы сохранить силы.

Я смотрю на плещущуюся жидкость и гадаю, не отравлена ли она. Тем временем Трисда пододвигает ко мне пустую миску и наполняет ее похлебкой.

— Ты спрашивала о серебряной крови врайтов, — продолжает она. — Ах да, давай посмотрим… — Ее взгляд задерживается на потолке. — Когда-то был грозный король врайтов по имени король Хадзиэль Шэдоуборн, Владыка Теневых Чертогов. Он правил Адом, врайтами и всем демоническим. Он был тираном, любимым своим народом, пока не совершил нечто предосудительное. Он влюбился. Не в кого-то, а в саму королеву драконов, королеву Эбсинт из Скалдратии, которая забеременела. — Она задумчиво отпивает чай. — Дитя-врайт родилось от серебряной крови и огненной магии, рожденное от отца тьмы и матери света. Она выросла и стала известна как Королева Ворон, женщина, владевшая Ключом-Стражем во время Войны Врайтов. Она бы привела драконов к победе, если бы не выбрала любовь вместо этого, как и ее отец. — Она бормочет что-то невнятное под нос и добавляет: — И в конце концов, она встретила свою смерть.

Я закусываю нижнюю губу.

— Звучит трагично.

Трисда приподнимает редкую бровь, ее глаза впервые сверкают с нашей встречи.

— Ты бы знала все о серебряной крови, не так ли, Шэдоу?

Инстинктивно я тянусь к запястью, чтобы скрыть свою метку, но понимаю, что она уже скрыта рукавом.

— Ешь, — напоминает она мне, и ее глаза темнеют, как у енота. — Ты должна сохранить силы. Однажды тебе предстоит выбор. Присоединиться к тьме или остаться в свете. То, что ты решишь, изменит мир.

Я выплевываю суп.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Трисда наклоняется вперед.

— Ты та самая Ворона, которую они ищут, не так ли? — Ее взгляд падает на мое предплечье, будто она видит сквозь рукав.

— Я никто, кроме тени, — протестую я.

— Ты недооцениваешь силу теней, девочка. — Она мрачно смотрит на мою миску с супом, затем идет мыть свою в раковине. Кран звучит как пронзительный церковный орган, но это все же лучше, чем ее голос, когда она поет: — Из бесконечного озера она извлечет ключ возрождения и разрушения. С ним она остановит неминуемый гнев Судного дня, или королевство падет в вечную тьму.

Я стучу кулаками по столу.

— Слушай, я не знаю, что ты думаешь, что знаешь обо мне, но я пришла сюда, чтобы найти Мать Хаоса. А не чтобы меня увлекло какое-то нелепое пророчество о Судном дне. Это была ошибка.

— Твоя величайшая правда таится глубоко внутри тебя, ожидая, чтобы ее открыли. — Глаза Трисды превращаются в туманные овалы, когда она поворачивает голову в мою сторону. — Но будь осторожна, дитя, открытие Матери Хаоса сдвинет пески судьбы и времени, и из этого пророчество выйдет на свет.

— Спасибо за еду. — Мой желудок сжимается, когда я встаю и поворачиваюсь, чтобы уйти. Я могу вынести лишь определенное количество пророческих писаний, прежде чем взорвусь на куски.

Трисда возвращается к столу, упаковывает колоду карт в красивый бархатный мешочек с рюшами и застегивает его.

— Дракон ушел. Но он идет, — предупреждает она, откладывая мешочек.

— Кто идет?

— Дракон превратился в человека, — быстро объясняет она. — И в этих стенах человек представляет для тебя гораздо большую угрозу, чем дракон. Ты должна немедленно покинуть это место. — Она тянется под стол и обнажает изящный меч.

Я молча смотрю на оружие, обращая особое внимание на его красивую рукоять, обернутую черной, богатой кожей, которая почти так же великолепна, как и изящный изгиб его стали. Он невесом, но смертоносен, как жуткий шепот смерти.

— Я не боец, — хриплю я, хотя каждый атом в моем теле гудит в знак протеста.

— Что-то подсказывает мне, что это ложь, — говорит Трисда, слишком сильно наклоняя голову вправо.

— Ладно, — цежу я. — Когда-то я была бойцом, но с тех пор поклялась никогда больше не брать в руки оружие. — Мое дыхание замирает, когда оружие снова призывает меня. Трисда, должно быть, чувствует мое влечение к нему, потому что она улыбается, обходит стол и разжимает мой сжатый кулак. Затем она отгибает мои пальцы один за другим и вкладывает рукоять меча в мою ладонь. При ближайшем рассмотрении я замечаю фразу, выгравированную на клинке.

Эскути аскари мар тасунни²⁹. Что бы это ни значило.

— Ты не была брошена, как думаешь, Птичка, — говорит она, устало поглядывая на меня. — Тебя отпустили, чтобы ты взлетела.

Я в шоке смотрю на меч, огромная тяжесть ее слов скатывается с моих плеч и оседает в моих руках.

— Как ты меня только что назвала?

— Ты — Ворона, — говорит она, снова засовывая руку под стол и на этот раз доставая ножны. Она помогает надеть ножны мне на спину и добавляет: — Борьба у тебя в крови. А теперь ты должна идти, прежде чем он придет. — Она кивает в сторону двери, показывая, что разговор окончен.

— Прежде чем кто придет? — спрашиваю я, вкладывая новый меч в ножны на спине, как раз когда дверь распахивается. Визжащий порыв ветра проносится по хижине. Трисда убегает в темный угол, когда врывается захватчик, его тело настолько огромно, что оно перекрывает ветер, завывающий на нас.

Я прикрываю глаза и смотрю на него с открытым ртом. Он облачен в белые кожаные доспехи, похожий на выцветшего ангела, лишенного цвета, кроме этих задумчиво-голубых глаз и перевязи из драконьей шкуры через широкую грудь, усеянной оружием. Он кивает в мою сторону, захлопывая дверь, его голос такой же глубокий и угрожающий, как рев дракона снаружи.

— Ты. — Один слог, но слова ощущаются как миллион метеоритов, врезающихся в мое сердце.

Я? Я беспомощно смотрю на Трисду, которая не делает ни движения, чтобы вмешаться. Полагаю, единственная помощь, которую эта сумасшедшая старуха могла бы мне предложить, — это выплеснуть остатки своего теплого супа в объективно красивое лицо незваного гостя.

— Ты идешь со мной, — говорит он, пересекая комнату, его волосы — лавина льда, обрамляющая пару очень узких, очень пронзительных глаз. Я смотрю на рунные камни, загромождающие подоконники, и представляю, как Трисда использует один из них, чтобы огреть его по голове — только чтобы обнаружить, что задняя дверь приоткрыта, и она исчезла.

Эта трусливая девка.

— Мне не положено разговаривать с незнакомцами, — говорю я, обнажая новый клинок, который чувствуется правильным в моей руке, будто я отрастила еще одну конечность. — Я уже объясняла это всем мужчинам, которые так на меня смотрели, и некоторые из них, кстати, уже не живы.

— Ты часто убиваешь ничего не подозревающих мужчин после того, как соблазняешь их? — спрашивает незваный гость прямо. Трудно осознать, что всего мгновение назад он был грозным, дышащим огнем драконом с крыльями.

— Я тебя соблазняю? — спрашиваю я, сарказм капает с моего языка. Возможно, если я поцелую его, он будет настолько опьянен ядом в моем голосе, что упадет замертво. Тогда я смогла бы сказать, что убила дракона.

Незнакомец делает шаг вперед.

— Я здесь по королевскому указу моего отца, короля Сайласа Скорнборна, Разрушителя Покрова, первого из его имени, вождя Ледяного Клана и правителя Скалдратии. Ты пойдешь со мной добровольно, или заставишь меня взять тебя в заложницы?

Мои глаза сужаются, когда я сжимаю рукоять меча крепче.

— Я думала, драконы должны быть мертвы.

— Мы никогда не были мертвы. — Он прижимает кончики пальцев к векам в разочаровании, словно уже объяснял этот факт трижды. — Мы были просто перемещены.

— Значит, ты признаешь, что вы сбежали из Чистилища, — говорю я. — Как?

Он серьезно смотрит на меня. Я держу стойку. Если драконы действительно были сосланы в Чистилище, как утверждает Регент, то им пришлось бы пройти через бесцветную захолустную лачугу под названием загробная жизнь, которая находится где-то по ту сторону завесы, только чтобы вернуться невредимыми.

Невозможно.

— Это история для другого дня, — говорит он.

— Отлично. — Я легче вздыхаю. — Я пойду у тебя на поводу. Допустим, вы были перемещены, а теперь нет. Полагаю, эта теория определенно менее нелепа, чем объяснение старой карги о бессмертных нежити, восставших из могил. Ты случайно не слышал о Богине Шепотов? — Я скрещиваю руки на груди, с мечом в руке. Принц драконов медленно качает головой, не решаясь прервать зрительный контакт.

— Не очень-то ты полезен, да? — говорю я. — Можешь хотя бы быть душкой и переместиться куда-нибудь еще? Я очень стараюсь найти своих подруг, и меньше всего мне сейчас нужен какой-то драконий принц, который пришел собирать награду за мою голову.

Он делает еще один шаг вперед, его тело затмевает мое серебряным и белым затмением. Его взгляд скользит по изгибам моих бедер и груди, когда я сильнее упираюсь ногами, отказываясь доставить ему удовольствие сделать шаг назад от страха.

— Я ожидал от тебя больше… огня, — тянет он. — Но все, что я вижу, — маленькая искорка с крошечной палкой.

— Ты бы много знал о крошечных палках, не так ли? — Я замахиваюсь своим новым клинком на его горло, промахиваясь на дюймы. Он отшатывается назад, поднимая руки в знак сдачи.

— Убирайся с моего пути, — говорю я, — или я проткну тебя этой моей крошечной палкой. Несколько раз. В нескольких местах. Пока ты не истечешь кровью из всех отверстий и твой труп не ссохнется от обезвоживания.

Его глаза расширяются от веселья.

— У тебя довольно богатое воображение для питомца бога.

— Не называй меня так.

С усмешкой, играющей на его губах, он обнажает свой толстый меч, который выглядит так, будто выкован драконьим огнем и усилен кровавым железом. Он замахивается на меня, его клинок встречается с моим в смертельном танце. Металл звенит о металл, потолок вибрирует над нами, колокольчики ветра гремят в такт нашим шагам.

— Почему нет? — спрашивает он.

— Потому что я ничей питомец, — цежу я, оттесняя новоприбывшего весом моего оружия, и сила пульсирует в моих венах. Я почти забыла, каково это — держать в руках такую мощную вещь. Держать чью-то судьбу в своих руках. Я могла бы убить его сейчас, и мир бы ничего не узнал.

— Докажи. — Он роняет меч, и тот с грохотом падает на пол. — Покинь Аврору сейчас же. Покинь своего бога. Поехали со мной в Скалдратию, где драконы будут защищать тебя вечно. — Он протягивает руку в белой перчатке в знак примирения, и его глаза смягчаются до чего-то, что выглядит как… капитуляция?

— Ты хочешь защитить меня? — спрашиваю я, смеясь над абсурдностью всего этого, моя кожа блестит от пота в местах, куда не проникает свет. — Это ты называешь защитой, когда назначаешь награду за чью-то голову?

— Награда требует, чтобы тебя доставили к моему отцу живой, — уточняет незваный гость, и огонек в его глазах выдает, что он говорит правду.

— Зачем? — Я прижимаю клинок к его шее. Еще один дюйм — и я перережу его артерию. Я знаю это, и он тоже знает. Но его губы изгибаются в хитрой улыбке, будто он какой-то мазохист-маньяк. Я осторожно вытягиваю крошечную каплю золотой магии крови из его шеи, завороженно наблюдая, как она стекает по его коже. — Ты действительно думал, что я так легко поверю в твою ложь? — шепчу я ему. — Что если ты просто уронишь оружие, я с радостью отправлюсь с тобой за море? Я не дура, Принц. Я знаю, почему ты ищешь мою голову. Чтобы отправить Бога Снов обратно в Чистилище, где ему место. Но угадай что? Я не влюблена в него, так что убийство меня не принесет никакой пользы.

— Возможно, огонь внутри тебя все-таки есть. — Улыбка принца становится все шире, хотя его голос колеблется под моим клинком. — К сожалению для тебя, если ты убьешь меня сейчас, ты никогда не узнаешь настоящую причину, по которой я здесь. И эта причина не имеет ничего общего с твоим паразитическим богом.

Я держу стойку. Всего одно смертельное касание отделяет меня от того, чтобы разрезать его и пролить галлон магии крови по всей хижине ведьмы. Не то чтобы она жаловалась. Она бы разбогатела.

И в этом смысле, возможно, я пощажу его.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я.

Его голос отрывистый и сдавленный, но огонь в его глазах не угасает.

— Драконы стремятся освободить Мать Хаоса, чтобы уничтожить богов. Ты с нами? — спрашивает он.

Все кости в моем теле превращаются в пыль, когда я отвожу меч, оставляя его шататься и тереть рукой изгиб шеи.

— Задел за живое, а? — выдыхает он, его голос — цепкий хрип, лишенный кислорода.

— Расскажи мне, что ты знаешь о Матери Хаоса, — требую я. — Или я превращу твою шею в зияющий овраг.

Он смеется надо мной.

— Согласно легенде, Вороне суждено освободить Мать Хаоса из ее каменной формы. Ты знакома с историей о Вороне?

— Нет. — Я кручу клинок и прячу его в ножны. Но это не мешает мне представлять, как я размазываю его кровь по полу.

Его глаза раздражающе ярко сверкают, словно подпитываются моим замешательством. Два удара сердца. Именно столько времени требуется ему, чтобы добраться до меня и задрать мой рукав. Именно столько времени требуется его великолепному лицу, чтобы разрушиться, будто каждый момент его жизни привел к этому. Он смотрит на метку Вороны на моем предплечье, а затем в мои глаза, глядя на меня с такой врожденной тоской, будто знал меня всю свою жизнь. Словно мы встретились на клеточном уровне, когда были звездной пылью, кружащейся в космосе, ожидая дня, когда встретимся в физической форме. Не то чтобы я верила в такие вещи, конечно.

— Уверена, Маленькая Искра? — шепчет он.

— Ты хватаешься за дым, — цежу я сквозь зубы, глядя на его хватку на моем запястье.

— Да ну? — Он отпускает меня, его голос — хриплое наслаждение, разрывающее мои нежные сердечные струны. — Потому что определенно чувствуется, что я хватаюсь за гораздо… гораздо большее.

Глаза у меня горят от слез, но вместо того чтобы дать им волю, я осыпаю проклятиями Августина, затем его мать, а затем и мать его матери. Я ненавижу то, как он зажигает хаотичную бурю в моем пульсе, когда он рядом, или как он преследует каждую мою мысль. Как он проникает в мои сны и запечатлевает поцелуи на моих губах — поцелуи, которые кажутся пропитанными наркотиками и звездной пылью. Но больше всего… я ненавижу то, как он всегда уходит.

Что еще ему остается делать?

Остаться? Утешить меня? Обнять меня навсегда?

Влюбиться?

Глупые игры приносят глупые призы, Шей.

Единственный способ закончить это — чтобы его сослали в Чистилище.

Или чтобы головы твоих подруг оказались на пике королевы.

— БЛЯДЬ.

Я бью ногой по двери чулана, а затем сворачиваюсь в клубок ругательств. Так я быстро понимаю, что раскрыть свой величайший секрет гораздо сложнее, когда даже не знаешь, что это за секрет.

— Я хочу покинуть это королевство навсегда, — говорю я статуе, всхлипывая между вдохами, но ничего не происходит. — Я ненавижу все здесь, особенно этого дьявола, которого они называют Сновидцем. Он абсолютный кошмар.

Статуя смотрит на меня пустым взглядом. Я пододвигаюсь к ней, игнорируя пульсирующую боль в пальце ноги в сапоге.

— Я хочу найти свою сестру, которая живет за морем из звезд. Ты поможешь мне?

Еще одно молчаливое созерцание, любезно предоставленное статуей, заставляющее меня задуматься, не является ли все это просто уловкой. Статуя, вероятно, просто кусок резного мрамора, а моя сестра — всего лишь плод моего воображения. Эрик был прав. Она даже не насто…

— Ты действительно думала, что это будет так просто? — спрашивает Солара, ее голос врывается в комнату, как гребаный ураган, разбивая мои следующие мысли на куски.

Идеальный момент, Сестра.

— Где тебя, черт возьми, носило? — Я поворачиваюсь к ней, вспоминая, как она бросила меня на том мосту.

Лицо Солары становится непроницаемым.

— Я хотела остаться, ты должна мне верить…

— И все же?

— И все же… — Она театрально выдыхает. — Моя магия иссякла, как антипод приливной волны. Ты не представляешь, как больно быть разорванной сквозь пространство и время. У меня даже синяк на ноге в доказательство. Видишь? — Она отодвигает полог своего платья — сверкающего, как панель из ледяной ткани — и показывает синяк размером с абрикос, проступающий под ее фарфоровой кожей.

— Похоже, больно, — замечаю я, и злой пар вырывается из моих губ, превращаясь во что-то гораздо менее злое.

— Да, ну… — Солара замолкает, ее глаза расширяются, как у голубя. — Полагаю, это мне за то, что я пыталась бороться с магическим течением, которое было полно решимости утащить мою душу домой. — Она проворно перебирает пальцами свои темные волосы и начинает плести косу.

Домой. Да. За море из звезд.

— Ты видела, что случилось на мосту? — спрашиваю я, не совсем уверенная, что ожидаю услышать, но надеясь на ясность — учитывая, что люди не должны волшебным образом превращаться в пепел.

— Я не знаю, о чем ты, — пожимает она плечами.

Коса. Коса. Коса.

Я понижаю голос.

— В один момент я собиралась напасть на банду воров, а в следующий…

— Я превратила их всех в пыль. — Солара задумчиво вздыхает, опуская руки на талию, ее красивые косы свободно спадают на спину, как волнистые волны. — А затем ты упала в обморок от шока. Это отвечает на твой вопрос?

— Ты… сделала… что? — задыхаюсь я.

Конечно, я думала об этом. Но по какой-то причине я не ожидала, что она действительно признается. Однако Солара не дает мне ни мгновения, чтобы насладиться моим ужасом. Вместо этого она быстро берет мои дрожащие руки и говорит:

— Давай вернемся к важному. Ты должна раскрыть свой самый глубокий, самый темный и самый страшный секрет, чтобы освободить Мать Хаоса. И тогда мы наконец сможем быть вместе. Ты так близка.

— Да, — говорю я, мое дыхание сбивается. — Эм… ну… Эрик разбил мое сердце. Он полностью раздавил меня. — Я смотрю на статую и пытаюсь притвориться, что меня не выбило из колеи убийственное признание Солары. Я даже не понимаю, что задерживаю дыхание, пока волна головокружения не начинает меня накрывать. — Честно говоря, я бы вышла за него, если бы у меня был шанс. — Я задыхаюсь, хватая ртом воздух. Но ничего не происходит. Статуя не шевелится. Поэтому я пробую снова. — Я воровала деньги у надзирателей, чтобы покупать леденцы на рынке. Эти маленькие сахарные бомбочки были как наркотик на моем языке. — Я закусываю нижнюю губу, ожидая, что это сработает, но ничего. — Я обижена на то, что мои родители бросили меня, когда я была младенцем. Кто вообще отдает своего ребенка в руки магистра Гримвелла? — Статуя неподвижна. Поэтому я выбираю новый подход, переводя взгляд на сестру. — Иногда я боюсь, что ты мертва, и что я разговариваю с твоим призраком. — Слеза скатывается по моей щеке, но единственное, что двигается, — это я, когда я падаю в ледяные объятия моей сестры. — Я не знаю, какой у меня самый глубокий секрет, — всхлипываю я в ее плечо, которое ощущается как ледяная тундра на моей коже.

— Продолжай пытаться, — подбадривает она, прижимаясь губами к моей макушке. — Ты не должна сдаваться.

Я сжимаю и разжимаю кулаки, затем разворачиваюсь к статуе, будто готовясь нанести удар.

— У меня нет магии. Тебя это радует? Всех остальных поцеловала сила старых богов, но их магия обошла меня стороной. У меня нет ничего, кроме отчаянного желания покинуть эту галактику. Ты, пожалуйста, поможешь мне? — Время тянется медленно, каждое сердцебиение тянется, как сломанный колокол, пока я жду, когда Мать Хаоса появится передо мной. Чтобы отбросить свою каменную форму и превратиться в тело прекрасной, вселенской богини. Но чем дольше я жду, тем больше понимаю, что она не придет.

— Шэдоу? — Знакомый голос прерывает мое состояние траура, и в дверях появляется голова с блондинисто-фиолетовыми волосами, за ней — пятно синих, а затем море темных локонов.

— Да? — бормочу я своим подругам сквозь сопли и слезы, и вид их заставляет мое сердце сжаться от облегчения.

— Мы думали, ты сбежала. — Белла приседает, чтобы осмотреть меня, убирая прядь волос с моего лица. — Что ты здесь делаешь?

— Она вернулась изгонять демонов, очевидно, — говорит Максин, щелкая Лили по лбу. — И как раз вовремя, у меня тут один для тебя есть.

Лили отмахивается от ее руки.

Я поднимаюсь на ноющие ноги и понимаю, что мои конечности внезапно стали тяжелыми и вялыми.

— Который час? — спрашиваю я, потирая затуманенные слезами глаза.

— Полночь, — говорит Белла со вздохом. — Это значит, у нас официально осталось четыре дня до того, как время Проклятия Любви истечет.

— Мы были так близки к свободе, что я чувствовала ее вкус, — вмешивается Максин. — И все же каким-то образом мы снова оказались в замке. Так что, прощай наш план побега.

— Возможно, тебе стоило бежать быстрее, — говорит Лили, щелкая ее по лбу в ответ.

— Что случилось с тобой в лесу, Шей? — спрашивает Белла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что она обращается ко мне.

— О… — Я замолкаю, вспоминая хижину Трисды и то, как драконий король предлагал увезти меня в свое королевство. Или как Августин заставил мое сердце колотиться в груди так сильно, что я до сих пор в смятении. Но я лишь выдыхаю и говорю: — Ничего.

Белла бросает на меня взгляд, который говорит, что она не верит мне.

— Жаль, — вздыхает Лили. — Мы думали, ты сбежала. На самом деле, мы поднялись сюда, чтобы отпраздновать. — Она достает из-за спины бутылку игристого ликера и протягивает ее мне. — Мы не взяли бокалы. Да, я знаю. Мы просто звери. Понимаешь, мы планировали пить прямо из горлышка.

Максин вырывает бутылку из ее рук. Лили выхватывает ее обратно.

— То есть, — говорю я, поднимая руку. — Вы трое поднялись сюда, чтобы напиться и смотреть на звезды в мою честь? — спрашиваю я. Они перестают бороться и смотрят на меня.

— Отчасти, — пожимает плечами Лили.

— Что значит «отчасти»?

— В основном мы поднялись сюда, чтобы спрятаться от богов, — морщится Максин. — У них военный совет, и они потребовали нашего присутствия.

— Военный совет? — Я вздрагиваю от неверия. — В полночь? Ты серьезно?

— О, она совершенно серьезна, — вздыхает Белла с сожалением. — Ты бы видела Регента.

Максин фыркает.

— Он буквально хлестал нас по ногам, пытаясь поторопить. Он хотел лично сопроводить нас на совет, но мы послали его.

— Ну, вообще-то, — уточняет Лили, — мы сказали ему, что нам нужно в уборную и что мы скоро вернемся. Было совпадением, что в стене появился потайной люк.

— Представляю, Регент все еще стоит в коридоре, ожидая нашего возвращения, — хихикает Максин.

— А где вы нашли шампанское? — спрашиваю я, внезапно заинтересовавшись.

— В служебном коридоре по пути сюда. — Лили сияет, выглядя довольной собой. — Оно стояло на мраморной стойке, будто материализовалось специально для этого случая. Кстати о мраморе, что эта штука делает здесь? — Она расплывчато указывает на статую позади меня, вскидывая брови.

Я перевожу взгляд на статую, как тяжеловесный маятник, и ее присутствие разбивает мое сердце вместе с моей решимостью. Именно тогда я понимаю, что мой единственный план побега свелся к простым обрывкам моего воображения, полностью безнадежным. У меня нет секрета, чтобы отдать статуе. Мои секреты все иссякли.

— Ни по какой причине, — шепчу я. — Совсем ни по какой.

— Смотреть на нее не значит освободить ее, — тихо говорит мне Солара, ее контур размазывается по стене, как призрачное видение. — Ты должна заглянуть глубже в свое сердце, за все слои боли. Вспомни, кто ты.

— В этом и проблема, не так ли? — выдавливаю я. — Я не знаю, кто я. На самом деле. — Моя сестра косится на меня. Я представляю все способы, которыми могла бы выбросить ее в окно, чтобы избавиться от нее. Но она делает это за меня, мерцая и исчезая, ее силуэт так же мимолетен, как капля дождя. Когда она исчезает, моя надежда застывает во что-то тяжелое и пустое. Бремя, настолько трудное для снятия, что я почти роняю его сквозь пол.

Вспомни, кто ты.

Что это, черт возьми, вообще значит?

— Шей, ты уверена, что с тобой все в порядке? — Белла машет пальцами у моего лица. — Ты выглядишь больной.

— Она всегда так выглядит, — замечает Максин. — Бледная, как привидение.

— Знаешь, раз уж ты упомянула, мой живот чувствует себя не очень хорошо, — сглатываю я. — Наверное, я пойду спать.

— К сожалению, королева ясно дала понять, что наше присутствие на этом собрании обязательно, — стонет Лили. — Поэтому мы все здесь и прячемся. Если ты вернешься в кровать, Регент найдет тебя и…

— Возможно, в следующий раз вам стоит выбрать более укромное место, — раздается из дверного проема приторно-сладкий голос. Мое сердце падает в желудок при этом знакомом голосе, когда жрица Серафина вплывает в комнату, ее взгляд скользит по каждой из нас, останавливаясь на Лили. — Ты пьешь?

Лили смотрит на неоткрытую бутылку шампанского и протягивает ее ей.

— Хочешь? — спрашивает она.

Губы жрицы сжимаются, и ее взгляд устремляется на меня.

— Я предпочла бы иметь ясную голову во время сегодняшнего военного совета. Но если ты чувствуешь себя обязанной, тогда, ради всего святого, пей. — Она жестом предлагает Лили сделать глоток. Нить подозрения пронизывает брови Лили, когда она ставит бутылку на пол с тихим звоном.

— Ты портишь все веселье, — ворчит она.

Максин тянется к бутылке, но Лили отмахивается от ее руки.

— Веселье не испорчено, — говорит жрица Серафина. — Оно просто соответствует моим стандартам. Итак, все готовы? — Она снова смотрит на меня, задерживаясь. — Я рада видеть, что ты вернулась, Шей. Я знаю, что Бог Снов был очень обеспокоен твоим исчезновением. — С этими словами она выходит в коридор, и мои губы приоткрываются от шока.

— Я люблю Регента больше, чем ее, и это о многом говорит, — бормочет Максин под нос, и мы вчетвером неохотно следуем за жрицей через дверной проем.

Тронный зал сверкает, как внутренность хрустальной люстры. Его стеклянные полы переливаются, как бутылки игристого шампанского, пропитанные вечной мерзлотой. Его зеркальные стены обнажают перед нами сеть молний снаружи, которые бьют над огромным балконом, окутывающим верхнюю часть зала ореолом льда. На этом балконе сотни зрителей носят обручальные кольца в различных орнаментальных дизайнах. Они перегибаются через перила, чтобы лучше видеть стеклянный помост внизу… нет… чтобы лучше видеть нас — четырех женщин, стоящих перед этим помостом, выглядящих крошечными по сравнению с богами. Это тот кошмар, который я представляла, прежде чем ступила в этот замок. Так я умру.

— Твой бог опаздывает, — говорит королева, вставая с трона, и ее глаза сталкиваются с моими. Волна ее гнева привлекает внимание других богов, которые все поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, будто я имею какое-то отношение к вечному отсутствию пунктуальности Августина. Вздыхая, я оглядываю помост. Здесь шесть стеклянных тронов, каждый с резной высокой спинкой, с металлическими деталями, переплетенными, как изогнутые мечи. Сами троны расположены по кругу, с Разиэлем и Талмосом по обе стороны от королевы, и пустым троном, зарезервированным для Августина.

Но это не все. Есть еще два трона, сверкающих, как лед, заполняющих остаток круга, каждый занят богом и богиней, которых я не узнаю. Или узнаю? Женщина с ярко-рыжими волосами справа выглядит знакомо. Я видела ее где-то раньше, не так ли? Подождите-ка… карты Трисды. Это Богиня Шепотов, та, что затаскивает смертных в свое логово под водой и пирует на их трупах. Та самая богиня, которую Трисда утверждала, что воскресили из мертвых.

Что она здесь делает?

— Садитесь, — командует королева, указывая на маленькие металлические стулья, стратегически расставленные между тронами. Мои друзья спешат вверх по ступеням, но я остаюсь на месте.

— Не заставляй королеву ждать, — шепчет жрица Серафина позади меня, слегка подталкивая меня в спину. — Опоздания приводят ее в ярость.

— Да, — выдыхаю я, наблюдая, как Лили опускается на стул рядом с королевой, ее пальцы подергиваются от тревоги. Тем временем Белла валится на стул рядом с Богом Мудрости, ее лицо белое, как у призрака, а Максин падает рядом с Богом Войны, ободряюще кивая мне. Я опускаюсь на последний свободный стул, замечая, что трон рядом со мной, на самом деле, пуст.

Ну, это кажется несправедливым.

Если Августину не обязательно быть здесь, то почему я должна?

— Ваша одежда ужасна, — заявляет королева, переводя взгляд между Лили, Беллой, Максин и мной. — Вы не переоделись с поездки на рынок?

— Они не переоделись, Ваше Величество, — вежливо вмешивается жрица Серафина, низко приседая в реверансе на ступени, и ее голос разносится по тронному залу. — Горничная, отвечающая за их наряды…

— Довольно. — Королева поднимает руку, заставляя жрицу замолчать. — Мы не будем говорить об этих предателях на этом собрании.

Предатели? Они говорят о Саншайн, Эмбер и Сноу?

— Да, Ваше Высочество. — Жрица снова кланяется, прежде чем исчезнуть в тенях. Мое сердце сжимается от зависти при виде того, как она уходит.

— Регент? Объяснись! Почему мои питомцы не одеты в более подобающие наряды? — Крик королевы разносится, как крик вороны, но Регент не отвечает на ее зов. На самом деле, его нигде нет. Вместо этого вокруг нас воцаряется тишина, пока королева пытается скрыть свое презрение к отсутствию ответа дворецкого за кривой улыбкой.

— Что ж, тогда, полагаю, я сделаю это сама, — сладко говорит она. Величественным взмахом руки она указывает на Беллу, чей испачканный грязью комбинезон превращается в платье, струящееся серебряными лепестками цветов, стекающими по ее телу, в сочетании с искрящимся ожерельем, ниспадающим на выемку ее горла. Теперь еще более заметно, когда она проглатывает свой страх.

Наряд Максин преображается следующим, в кроваво-красное платье с кожаным корсетом, с острыми металлическими вставками, выступающими из наплечников и скользящими по ее рукам. Она выглядит как ходячее оружие, что уместно, учитывая ее любовь к острым кускам металла. Я представляю, что одним правильно поставленным ударом локтя в лицо она могла бы убить кого-то. Завершает ее наряд толстый золотой ободок на голове, украшенный символами мертвых. Еще более уместно. Изображения ее павших врагов. Она выглядит абсолютно потрясающе.

Комбинезон Лили быстро заменяется ее драгоценным сиреневым платьем с рынка, которое теперь вернулось в свою первоначальную форму — без дырок. Ее губы изгибаются в облегченной улыбке, когда она проводит пальцем по своим розово-золотым волосам, теперь уложенным в нежные локоны. Она выглядит как принцесса.

Все они выглядят как принцессы.

Закончив свою работу, королева встает, намеренно оставляя меня в моем потном черном комбинезоне страдать, но перед этим награждает меня дикой улыбкой.

Ладно, эта стерва действительно злая.

— Боги высшего порядка, — объявляет она, широко раскинув руки, — собравшиеся здесь под моей властью, я созвала этот военный совет, чтобы сообщить вам новости. Века назад мы вели войну против драконов и победили. Под моим мощным кулаком их замок пал в руины. Их города были разрушены, а их кланы осквернены. С тех пор мы построили целую империю, не имеющую себе равных по силе. — Она делает паузу для драматического эффекта, ее слова проникают в мою покрытую мурашками кожу. — До сегодняшнего дня! Сегодня драконы вернулись из мертвых. Они не только прорвались сквозь завесу и сбежали из Чистилища, но и пересекли Море Левиафан, чтобы проникнуть в наши города. Они украли нашу магию и объединились с мятежниками прямо у нас под носом. Их действия — это призыв к войне, на который мы должны ответить хладнокровной местью.

Восстание? Она говорит о валенорианцах?

— Как захватывающе, — говорит бог на дальнем конце, чьи суровые глаза смягчены водоворотом серебряных кудрей. Я не узнаю его загадочную полуулыбку, которая пересекает правую половину его лица, как боевая рана. Другая половина его лица скрыта маской. Он похож на бога, облаченного в магические одежды, которые представляют собой кричащее сочетание бархата, шелка и звезд.

Кто, черт возьми, это?

Рядом с ним Богиня Шепотов притворно зевает, ее платье напоминает мне вулканическое стекло. Она выглядит одновременно эфемерной и жестокой, откидываясь на трон, ее занавес алых волос и загадочных глаз заставляет волосы на моих руках встать дыбом.

Разиэль хрустит костяшками и гремит:

— Я хочу, чтобы они ушли. — Он указывает на новоприбывших и скрещивает руки на груди.

А, похоже, мы впервые на одной волне.

Серебряноволосый бог одаривает Разиэля скользкой улыбкой, небрежно сжимая рукоять своей сверкающей трости.

— Смерть мне не к лицу, Брат. Она слишком тиха и скучна. Я предпочитаю вместо этого всю жизнь тебя раздражать.

Кулаки Разиэля сжимаются.

— Наши братья и сестры вернулись из своего запустения, чтобы предложить нам помощь, — вмешивается королева. — Уместно, что они присутствуют на этом собрании, так как мы должны отпраздновать их прибытие. Ты не согласен?

Разиэль поднимается ей навстречу, его мощный голос захватывает весь тронный зал в удушающую хватку.

— В этой вселенной нет магии, способной воскресить божество из мертвых. Даже несанкционированная темная магия. Объяснись, Сестра. Как они вернулись?

— Это была не темная магия, воскресившая их, ты, тупой орех. Завеса между нашим королевством и загробной жизнью ослабевает. Они просто вырвались из нее. Как и драконы.

Глаза Разиэля наливаются кровью.

— Мертвые возвращаются в наш мир, и ты не подумала предупредить меня об этом раньше? — спрашивает он.

Мой желудок скручивается, когда я задаюсь вопросом, что еще может просачиваться сквозь завесу в эту самую минуту.

Монстры с любовью к убийству мужчин?

Блаженное выражение королевы искажается в презрении.

— Как я могла? Ты был слишком занят, разрабатывая план, как отдать мою смертную прямо драконьему королю, как только узнал о награде за ее голову. Не отрицай, Брат. — Она поднимает палец на Разиэля. — Ты намеревался позволить драконам убить Лили вместо тебя, чтобы меня отправили в Чистилище по прихоти проклятия, а ты остался бы править после.

Мы с Максин обмениваемся нервными взглядами.

— Ты думал, что ты такой умный, нашел лазейку в нашем договоре, — продолжает королева. — Но я должна предупредить тебя, Брат, в следующий раз, когда будешь планировать захватить мой трон, советую говорить тише, а не как какой-нибудь орущий трубадур. — Она наступает на Разиэля, как гадюка на свежую кровь, ее губы оттягиваются в безумной усмешке. — Ты планировал мою гибель. И Талмос тоже. Я не дура.

Талмос скрежещет зубами, явно не в восторге от того, что его так небрежно назвали. Тем временем взгляд Лили устремляется в пол, и восторг от возрождения ее платья быстро угасает. Не то чтобы я могла ее винить. Я была бы в отчаянии, узнав, что Разиэль и Талмос обсуждали, как отдать меня драконам на серебряном блюде в обмен на голову королевы. На самом деле, она переносит новости довольно достойно, если подумать.

— Теперь, если вы закончили пытаться убить мою смертную, у нас есть другие дела, — резко говорит королева. — Наши братья и сестра оба поклялись в верности нашим военным усилиям. Поэтому я наградила Джаспера городом Райверхолл, а Бриэль — городом Гренора. — Она указывает на серебряноволосого бога и Богиню Шепотов, которых, как я понимаю, зовут Джаспер и Бриэль.

На этот раз встает Талмос. Он отбрасывает свой трон, и тот трескается о стеклянный пол, как ледниковая трещина. Затем он говорит:

— Ты смеешь менять границы без нашего согласия?

Границы? Какие границы?

Королева пересекает помост в два шага, чтобы встретиться с ним. Ее выражение самодовольное, будто она только что вытянула туз из колоды карт.

— Не драматизируй, Талмос. Границы были установлены много веков назад, задолго до того, как Джаспер и Бриэль вернулись. Справедливо будет переопределить их теперь, когда они вернулись. — Она бросает взгляд на упавший трон Талмоса с неестественно спокойным наклоном головы, выглядя так, будто хотела бы разобрать его самостоятельно.

Талмос выпрямляется.

— Я требую, чтобы ты немедленно вернула мне Райверхолл и обещанную магию. Или я буду вынужден принести свою верность драконьему лорду. — Воздух сгущается с чем-то едко-кислым, как тертая горчица, запятнавшая его удобное положение при дворе.

Королева запрокидывает голову и издает притворный вой смеха.

— Если хочешь умереть в том же огненном пламени, которое я приготовила для драконьего лорда, то, ради всего святого, Брат! Присоединяйся к их стороне!

Талмос с презрением поправляет очки и затем чинит свой трон.

— Прекрасно. Теперь, когда это улажено, есть ли у наших питомцев что-то, что они хотели бы добавить к этому разговору? — Королева барабанит пальцами по стеклянному подлокотнику, затем добавляет: — Признание в любви, возможно?

Жрица Серафина снова появляется, держа на игольнице четыре бриллиантовых кольца. Одно из колец нежного пастельно-розового оттенка, напоминающего бледный свет зимнего утра. Второе — грубое, металлическое. Третье — вихрь алого и кровавого железа. Последнее — черный обсидиан. По одному кольцу для каждой из нас.

— Есть что сказать? — говорит королева. — Или вы довольны тем, что вы просто красивые украшения, обреченные на обезглавливание?

Лили глубоко вдыхает.

— У меня есть кое-что сказать.

Фальшивая улыбка Беллы меркнет. Максин вздрагивает от вздоха. Мурашки ползут по моему позвоночнику, пока я сдерживаю желание крикнуть: «Не делай этого, Лили. Кольца — это ловушка». Но слишком поздно. Одинокая слеза скатывается по щеке Лили, сопровождаемая хором скрежещущих слогов, раздающихся по тронному залу, показывая, что ее эмоции больше не привязаны к ее телу.

— Я выйду за тебя, если ты примешь меня.

О боги, мы не предупредили ее.

На рынке она была так занята, рассматривая платья с Регентом…

А затем появился дракон…

— Конечно, я приму! — визжит королева. Одним плавным движением она берет розовое кольцо с подушечки и держит его для всеобщего обозрения. Под переливающимся светом оно мерцает, будто его окунули в плавящиеся рассветы и… злобу.

— Это кольцо представляет фракцию Любви, — провозглашает жрица, ее голос сжат от серьезности. — Оно представляет любовь, которая связывает тебя с твоей богиней навечно, и конец многовекового проклятия. Оно представляет соединение двух сердец в одно. Согласна ли ты заключить брак с королевой Армону, Лили Лейбе?

— Лили… — шепчу я, мой голос струится в бездну тронного зала под хор возгласов, раздающихся с балкона. Трудно осознать, что зрители празднуют этот подвиг, блаженно не подозревая, что это кольцо навсегда лишит Лили магии крови — как их кольца лишили их.

Лили не влюблена. Королева должна знать правду.

Что может означать только одно.

Все это — уловка, чтобы заставить Лили надеть кольцо. То же кольцо, которое украдет магию крови Лили и направит ее к королеве, тем самым давая ей достаточно силы, чтобы снять проклятие и спасти себя от Чистилища.

И в конце?

Лили все равно могут обезглавить за то, что она не смогла влюбиться.

Королева надевает кольцо на палец Лили, ее глаза расширяются от восторга. Они обнимаются в поцелуе истинной любви, но я боюсь, что мое зрение слишком сужается, чтобы я могла видеть. Это не спасет тебя, Лили.

После того как аплодисменты стихают и Лили снова садится на место, королева по какой-то проклятой причине обращается ко мне, ее дикое выражение вытягивает воздух из моих легких.

— А что насчет тебя? — рычит она. — Ты уже влюбилась в своего бога? — Прежде чем я успеваю ответить, она хватает четвертое кольцо с игольницы — кольцо такое же темное и коварное, как обсидиановая сталь, с бриллиантами, шепчущими, как дьявольские грехи, и черной магматической шелковой нитью. Его пьянящий блеск притягивает меня, заставляя чувствовать, что я задыхаюсь от нехватки кислорода.

— Дыши… — Глубокий, леденящий голос окутывает меня до костей, вырывая мое сердце обратно в реальность. Я оглядываюсь через плечо и вижу не кого иного, как Бога Снов, смотрящего на меня, будто он только что очнулся от лунного сна, от которого его глаза стали каким-то образом невозможнее ярче. Он здесь. Слава всем богам, он здесь.

И тут я вспоминаю, что он бросил меня в Обсерватории.

— Где тебя носило? — шиплю я на него.

— Я был рядом. — Он одаривает меня таким обжигающим взглядом, что я клянусь, он сплел молнии в небе голыми руками и теперь использует свое тело как проводник. Возможно, он подожжет это место следующим. Но вместо этого он жестом показывает мне повернуться и обратить внимание на его сестру. Я делаю, как он советует, и мои щеки горят жарче огненных ям Ада.

— Ну? — Королева сверлит меня взглядом, который, кажется, намекает, что она намерена превратить мою голову в трофей, когда это проклятие закончится. Или она обдумывает все способы, которыми собирается убить Августина во сне. — Ты влюбилась в него или нет? — резко спрашивает она.

— У меня есть еще четыре дня, — слабо напоминаю я ей. Черное кольцо сверкает в ответ, будто оно больше всего хочет окутать меня в неземную, всепоглощающую вуаль. Я зажмуриваюсь и игнорирую его гравитационное притяжение изо всех сил, понимая, что оно должно быть пропитано каким-то ядом. — К тому же, я устала, — добавляю я, хотя бы для того, чтобы сократить этот разговор и убрать от себя этот одержимый предмет. — Смертным нужен сон. Ты когда-нибудь слышала о таком? — Когда мои слова срываются с языка, я бросаю взгляд через плечо на Августина.

Ты бы много знал о сне, ты дерзкий, коварный, никудышный…

Августин отвечает глазами. Если бы они могли говорить, я представляю, они бы сказали что-то вроде: «Помнишь, что я говорил о злости моей сестры?»

Королева проводит по моей щеке острием своего острого ногтя. Предупреждение проходит по моему позвоночнику и проникает в мою душу.

— Ты должна знать, если бы не мой брат, я бы погрузила тебя в вечный сон прямо сейчас, — шепчет она, взглянув на Августина и хмурясь. — Как бы то ни было, твоя жизнь зависит от того, влюбишься ли ты. Тебе стоит помнить об этом. Ты не сможешь вечно прятаться от моего гнева, питомец. Ты заплатишь цену, если не наденешь кольцо. Это обещание.

И тут меня осеняет.

Боги распределяют магическое богатство королевства между собой, устанавливая границы и назначая города, чтобы определить, с каких смертных они намерены выкачивать магию крови. Мы всего лишь бензин в огне, который они собираются разжечь против драконов. Мы не питомцы, мы скот. Им не нужны наши сердца, они просто хотят, чтобы мы надели кольца, чтобы они могли украсть нашу магию крови и снять проклятие силой.

Вот почему они выбрали моих друзей, — внезапно понимаю я. Они самые могущественные смертные в мире, а значит, их магия крови должна быть ценнее, чем у всех остальных.

Стены гудят, окна разбиваются, а пол дрожит под нашими ногами.

— Ваше Величество! — Регент врывается в зал, его священный костюм дворецкого разорван в клочья. Он спотыкается, карабкаясь по ступеням помоста, останавливаясь только у ног королевы, его голос дрожит. — Взрыв… там был взрыв!

Искра раздражения вспыхивает в воздухе, наполняя комнату напряженной энергией, когда королева наклоняется, чтобы встретиться с ним на уровне глаз. Хотя должна признаться, я благодарна, что внимание переключилось с меня.

— Где? — шипит она.

— В… в Обсерватории… — заикается Регент, прижимая руку к покрытой шрамами щеке, начиная рыдать. — Ее нет. Ее… все исчезло.

Выражение королевы быстро меняется. Сначала оно сжато от раздражения. Затем оно дикое от шока. Наконец, оно заливается белоснежной яростью, когда она понимает, что ее драгоценный замок был взорван.

Она проносится по помосту, ее платье кружится, как лепесток цветка, падающий на поле битвы, покрытое кровью ее врагов.

— Среди нас есть предатель, — говорит она. — Тот, кто докладывал о наших передвижениях врагу. Я подозревала это некоторое время. Но сегодня, кажется, мои подозрения подтвердились. — Ее прищуренный взгляд устремляется на жрицу, которая жмется к стене. — Отведите питомцев в убежище, — рычит она. — Никому не говорите, где они. За нами следят.

— Да, Ваше Высочество. — Жрица склоняется в глубоком поклоне, затем бежит по ступеням помоста, чтобы схватить меня за руку. — Мы должны идти. Ты слышала королеву, — настаивает она в мое ухо. — Сейчас.

— Возможно, это был один из них, — лениво говорит Богиня Шепотов, дергая головой в сторону Талмоса и Разиэля. — Они ведь пытались убить твоего драгоценного питомца, да?

Талмос и Разиэль начинают лепетать в свою защиту. Серебряноволосый бог расплывается в улыбке. Ноздри королевы раздуваются, когда она бросает свирепый взгляд на обоих своих тупоголовых братьев и говорит:

— Хотя это правда, что мои братья пытались предать меня, факт, который я никогда не забуду, они также не представляют реальной угрозы.

Оба перестают лепетать и закрывают рты, позволяя ее словам осесть.

Королева поднимает подбородок в заявлении.

— Это предательство было совершено кем-то более расчетливым и красноречивым, — говорит она. — Кем-то, у кого есть доступ к излишним запасам магии крови, о которых я не знаю. Кем-то, кто месяцами безжалостно уничтожал моих солдат, но не оставлял после себя никаких следов. Поэтому мы собираемся раз и навсегда уничтожить эту неприятность. Сейчас. Ибо я скорее встречусь лицом к лицу с целым легионом драконов, чем буду иметь дело с еще одной из этих невыносимых бомб. — Ее свернутая ярость снова обращается к Талмосу и Разиэлю, когда она добавляет: — А вы двое…

Оба начинают усиленно кивать, пот выступает на их лбах.

— Вы знаете, что поставлено на карту, если вы хотя бы подумаете о том, чтобы предать меня снова, — рычит она.

— Шэдоу? — говорит жрица, слегка дергая меня за локоть. Я поднимаю глаза и вижу, что мои подруги собрались у выхода и ждут меня. Ради них я подчиняюсь и следую за жрицей вниз по ступеням, но перед этим бросаю еще один взгляд через плечо на Августина, который был тих до этого момента.

Я изучаю его красивые черты в поисках какого-либо намека на удивление, но понимаю, что он нисколько не обеспокоен этой катастрофой с бомбой. На самом деле, он выглядит совершенно невозмутимым тем фактом, что его замок разрушается. Он даже доходит до того, что небрежно проводит рукой по своим волосам, и его любопытный взгляд встречается с моим. На мгновение его глаза смягчаются по краям, и его губы приоткрываются, будто он хочет что-то сказать. Но затем наш безмолвный обмен прерывается жрицей, утаскивающей меня прочь.

Мы следуем за жрицей Серафиной вниз по незаметной лестнице, которая выводит нас в пещеру наступающей тени, кажущейся высотой в миллион миль и шириной в триллион миль.

— Добро пожаловать в Кристальные Катакомбы, — говорит она, и ее чопорный голос эхом разносится по стенам. — Здесь богов предают божественному покою.

Я оглядываюсь и вижу тысячи ниш, вырезанных в известняке, каждая из которых в своих глубинах удерживает вертикальный саркофаг. Их каменные лица обращены к нам, с мрачными вырезанными выражениями.

— Ах да, — мечтательно вздыхает Максин. — Ничто так не говорит об убежище, как вопящее эхо нежити. Мне выбрать гробницу, чтобы залезть, или они уже заранее распределены?

— Пожалуйста, воздержитесь от своих язвительных замечаний, пока мы не доберемся до убежища, Максин, — отрезает жрица. — Это серьезное предприятие, которое потребует вашего полного внимания. А теперь следуйте за мной, все, и смотрите под ноги.

Я заглядываю через край в зияющую пропасть, гниющую внизу, на мили, где фиолетовые кристаллы светятся под зазубренными сталактитами, которые пронизывают горы камня и скал. Я представляю, что падение с края обеспечит быструю смерть. И если этого недостаточно, то, возможно, смерть от удушья, учитывая, что цепкие корни странных и ужасающих растений пробиваются сквозь щели в скале, их цветочные бутоны гниют, прежде чем у них есть шанс дать зеленые побеги. Мертвые, прежде чем смогут расцвести, как моя статуя.

Взорвана. Осквернена. Превращена в пепел и пыль. Ничего не осталось. Вся надежда потеряна.

— Убежище построено в гробнице? — спрашивает Белла.

— Это верно, — говорит жрица, прижимаясь спиной к стене и продвигаясь вперед по краю, отправляя несколько камней в пропасть. — Это самое безопасное место во всем королевстве, — продолжает она, добавляя: — не считая того, что лежит в этих глубинах. Вы увидите, что само убежище укреплено люмицитом с титановым покрытием, что делает его практически бомбоустойчивым. Это место зарезервировано только для самых ценных вещей королевы, таких как вы. — Она добирается до конца узкой тропы и затем перепрыгивает на более широкую дорожку, выглядя облегченной, что наконец может встать. Остальные двигаются следом, кроме Лили, которая жмется к стене, застыв на месте.

Высота. Лили, должно быть, боится высоты.

— Здесь были похоронены Джаспер и Бриэль? — спрашиваю я жрицу, пока Максин произносит ободряющую речь Лили позади меня. Я не совсем слышу, что они говорят, но представляю, что Максин, должно быть, ставит Лили перед ультиматумом, учитывая, как она театрально указывает на лестницу, по которой мы спустились, и затем делает взрывное движение руками. Лили морщится и шепчет что-то в ответ.

Жрица наблюдает за ними с холодной расчетливостью, ее руки скрещены под рукавами одеяний.

— Это верно, — отвечает она, поворачивая голову обратно ко мне. — Их гробы вон там. — Она указывает на два белых саркофага справа от меня, которые висят открытыми на петлях.

Паук пробегает по одному из них, вызывая визг Максин.

— Я ошиблась. Разворачивайтесь! — говорит Максин, слегка подталкивая Лили в противоположном направлении. Лили спешит восстановить равновесие и начинает пятиться обратно по краю в сторону лестницы.

— Остановитесь обе, — говорит жрица, и ее голос достаточно тверд, чтобы заставить их обеих замереть, — пока одна из вас не свалилась с обрыва.

— Слушай, если мне придется выбирать между пауками и бомбами… — начинает Максин.

— Тебе не придется выбирать ни то, ни другое, если ты свалишься насмерть, — перебивает ее жрица, выпячивая подбородок. Максин и Лили переглядываются, вздыхают в унисон и затем осторожно пробираются обратно к нам, обе бормочут проклятия под нос.

— Очень хорошо, — говорит жрица, когда они присоединяются к нам на более широкой тропе. — Убежище как раз за этим поворотом. Следуйте за мной, леди. И остерегайтесь светящихся жуков. Они кусаются. — Она уходит вперед, тихо напевая себе под нос. Остальные плетутся далеко позади, волоча ноги и время от времени останавливаясь, чтобы осмотреть тропу. Не то чтобы мы видели каких-либо светящихся насекомых, но нельзя быть слишком осторожными.

— Шей, ты в порядке? — спрашивает Белла, скептически глядя на меня.

— Богиня Шепотов… — говорю я, качая головой. — И другой, менее важный. Мужчина.

— Бог Насмешек, — поправляет Белла.

Я оглядываюсь через плечо на открытые саркофаги и говорю:

— Да, он.

Белла с интересом вскидывает бровь.

— Трисда сказала, что они вернулись к жизни из-за пророчества, — продолжаю я, и мое сердце переходит на более быстрый, более резкий ритм. — То же пророчество с моста. Оно связано с Вороной.

— Некоторые вещи лучше оставить королеве, — вмешивается Лили, касаясь рукой моей руки, когда идет рядом со мной. — Тебе не нужно беспокоиться об их возвращении. Будь уверена, королева позаботится об этом. Она всегда заботится. — Она дарит мне быструю улыбку, но, как я ни стараюсь, я не могу ответить тем же. Вероятно, потому что ощущение ее кольца, касающегося моего пальца, заставляет узел закручиваться в моем желудке, и мне требуется вся моя энергия, чтобы не закричать.

— Почему ты это сделала? — выдавливаю я, полностью осознавая, что эта влажная, эхо-наполненная пещера, вероятно, не лучшее время и место для этого разговора. Но мне все равно. — Почему ты согласилась выйти за нее?

Взгляд Лили устремляется к углу стены, где огромная ниша вмещает по меньшей мере двенадцать гробов, покрытых пылью. Ее выражение искажено болью, словно она обдумывает, не забраться ли в один из них и не увянуть там.

— Если честно, — говорит она, — я шокирована, что остальные не сделали этого. — Она рассеянно крутит кольцо на пальце, добавляя: — Я думала, что, возможно… если я смогу убедить королеву, что влюбилась…

Тишина заливает расщелины пещеры. То есть до тех пор, пока Максин не пинает ближайшую стену, заставляя куски рыхлого гравия и пыли падать вокруг нас.

— Тогда что? — визжит она на Лили, слезы наполняют ее глаза. — Ты правда думала, что она не убьет тебя, когда солнце сядет на седьмой день? Что она не увидит свою гибель? Она знает, что ты не влюблена в нее, Лили! Она не дура!

— Но… — отвечает Лили, звуча гораздо менее уверенно сейчас.

— Как ты могла это сделать? — продолжает Максин.

— Я не понимаю, почему ты так расстроена, — говорит Лили, ее взгляд устремляется к жрице Серафине, которая все еще далеко впереди и вне пределов слышимости.

— Расстроена? — визжит Максин, закрывая лицо руками. — Я не расстроена… я… убита горем. Мы забыли тебя предупредить. Это полностью наша вина!

— Предупредить о чем? — Лили резко останавливается.

Максин сверлит Беллу взглядом. Белла смотрит на меня в поисках ответа. Я кладу руку на плечо Лили, готовя ее к удару.

— Лили, — говорю я, — кольца — это уловка, организованная богами. Они высасывают магию крови своего носителя, как пиявки, а затем перенаправляют эту магию крови обратно к богам. Мы считаем, что королева крадет магию крови, чтобы противодействовать Проклятию Любви. И если это правда, то ей вообще не нужна твоя любовь. Это значит, что она все еще может убить тебя в конце недели… просто ради забавы.

— Что? — Лили сдерживает рыдание, стряхивая мою руку с плеча.

— Я не хочу прерывать этот восхитительный разговор… — пронзительный голос жрицы Серафины поднимается по стенам. Я оборачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с ней. Мое сердце падает в горло, потому что я думала, она была дальше по тропе. Как она добралась так быстро и без нашего ведома? — Но мы почти у убежища, — продолжает она, указывая позади себя. — Оно как раз за этим поворотом.

Мы четверо обмениваемся нервными взглядами. Черт. Я не понимала, что она была достаточно близко, чтобы слышать нас. Возможности того, что она может сделать с информацией, которую получила из нашего разговора, безграничны.

Убить нас, возможно?

Жрица огибает поворот, и мы быстро следуем за ней. Она останавливается перед каскадным стальным сводом, поднимающимся из глубин пещеры, как сонный титан.

— Это убежище было скреплено люмицитом после начала Войны Врайтов, — объясняет она, и ее беззаботное поведение, кажется, указывает на то, что она все-таки не подслушала нас… слава всем богам. — Оно было намеренно построено без окон, чтобы выдержать любую силу, природную или магическую. В этих стенах вы будете защищены от бойни наверху.

— Я не пойду туда, — Максин упирается пятками в землю.

— Ты должна, — настаивает жрица. — Я могу засвидетельствовать, что внутри этого убежища вы найдете оазис величия. Я знаю это, потому что сама его украшала. — Она сбрасывает свою кожаную сумку и высыпает содержимое на землю. Оттуда выкатывается маленький фонарь, который она держит в руках.

— Это что? — спрашивает Лили, таращась на фонарь.

— Это Похититель Душ, — объясняет жрица, притворяясь терпеливой, хотя и не очень хорошо. — Его нужно зажечь, чтобы открыть дверь убежища. Пламя-Ткач, не могли бы вы зажечь его для меня? — Она поднимает глаза на Максин, ожидая.

Максин вскидывает бровь.

— И чью душу он собирается украсть, если не секрет? У нашей Шей вообще нет души, так что она не подходит.

Я щипаю ее за локоть. Она визжит.

— Похититель Душ не крадет души живых, — объясняет жрица, когда мимо пролетает пещерная моль. — Он был создан для одной цели… красть души, потерянные в этом мире, те, что свободно блуждают в пустоте. Души, которые хотят прорваться сквозь завесу и перейти в загробную жизнь. — Она указывает на все гробы и добавляет: — Фонарь направляет их энергию как источник силы, который можно использовать для открытия дверей. Другого пути внутрь убежища нет, боюсь. Отсутствие дверных ручек — еще один уровень защиты.

— Ладно, — закатывает глаза Максин. — Но клянусь всеми богами, если мы откроем эту дверь и найдем внутри пещерного тролля, я засуну тебя в этот фонарь, а затем запихну его прямо в задницу троллю.

Лицо жрицы падает, будто она визуализирует это. Максин делает шаг вперед, ее кончики пальцев загораются искрами, когда она тянется к фитилю фонаря.

— Вам всем стоит сделать шаг назад, — предупреждает жрица остальных. — Кража душ может быть довольно колючей, в зависимости от того, чья душа появится.

Нам не нужно повторять дважды. Белла, Лили и я собираемся у стены, когда из гроба появляется призрак. И внезапно я понимаю, что имела в виду жрица Серафина, когда предупреждала нас о светящихся жуках. Призрак проносится над нашими головами, заставляя нас пригнуться, затем бросается в мерцающий фонарь, как мотылек на пламя, где начинает издавать булькающие звуки, будто умирает. Или, скорее, умирает снова. Искры звучат как свирепый рев, когда душа рассыпается в пепел. И пахнет это чем-то ужасным… серой?

— Ну, это было отвратительно, — говорю я, сглатывая привкус желчи.

Жрица зачерпывает горсть пепла, собравшегося на дне фонаря. Она проводит пальцем, все еще покрытым пеплом, по двери с руническим тиснением. Та со скрипом открывается, окутывая нас теплом и открывая вестибюль, залитый золотым светом.

— Входите, — подбадривает она, жестом приглашая нас войти. — Исследуйте свой временный дом.

— Как мы выберемся, если здесь нет дверной ручки? — спрашивает Белла, осматривая дверь.

— Королева придет за вами, когда опасность минует, — говорит жрица, — не волнуйтесь.

— Я лучше съем гвозди, чем войду туда, — ворчит Максин.

Я киваю в знак согласия.

Жрица окидывает нас всех хмурым взглядом.

— Тогда давайте вернемся на поверхность, хорошо? Если вы все переживете бомбы, я обязательно сообщу королеве о том маленьком разговоре, который подслушала там. Интересно, что она почувствует, узнав, что ее питомцы подозревают ее в краже магии крови. Хотите узнать?

Лили проскальзывает мимо жрицы и входит в убежище. Белла, Максин и я обмениваемся нервными взглядами.

— Ты не посмеешь, — говорит Максин.

— О, — рычит жрица, глядя мне прямо в глаза, — посмею.

Максин врывается в дверь, задевая жрицу плечом по пути.

Голос Лили раздается через несколько мгновений:

— Девочки! Это место невероятно! Золото. Еда. Это как будто звезда умерла внутри и оставила свои сверкающие внутренности в бесконечных кубках с ликером. К тому же, здесь нет мужчин! Заприте меня здесь навсегда, мне уже все равно. Я упоминала, что здесь нет мужчин? Это мечта!

Жрица бросает на меня и Беллу взгляд, который означает: «Я же говорила».

— И мех! — продолжает Лили, ее голос полон страсти. — Ради всего святого, вы не поверите своим глазам! Здесь пушистые ковры, пряное вино, теплые полотенца и перины из перьев. Я первая на самую большую спальню!

— Эта моя! — рявкает Максин.

Я глубоко выдыхаю. Очевидно, это плохая идея, но какой у нас есть выбор?

— Я должна попрощаться с вами, — говорит жрица, быстро подталкивая меня и Беллу к двери. — Кстати, среди вас есть предатель, — тихо добавляет она мне на ухо, а затем захлопывает дверь перед моим лицом.

Предатель среди нас?

Что это должно значить?

Я глубоко вдыхаю и оглядываюсь. Убежище залито таким количеством золота и великолепия, что оно сочится из стен и струится по полу, пропитывая вазы с мерцающими безделушками миррой и погружая груды украшений в роскошь.

Неудивительно, что к тому времени, когда мы с Беллой добираемся до столовой, Максин и Лили уже поглощают всевозможные деликатесы: крабов, устриц и икру. Я оставляю морепродукты им, предпочитая пересесть к десертному столу, чтобы проверить шоколадный фонтан, окруженный блюдом с засахаренными мятными конфетами. Белла зависает у пасты, где представлены соусы всех видов, чесночные палочки, курица с перцем и паста всех форм и размеров. Мой желудок воет при виде этого. Я не помню, когда в последний раз нормально ела. Суп Трисды, может быть? Который я не уверена, что можно назвать съедобным.

Белла, должно быть, читает мои мысли, потому что протягивает мне миску, и мы обе начинаем поглощать все, что видим. Огромная порция пасты альфредо, две обжаренные на сковороде индейки, все еще парящие, и несколько долек апельсина в качестве гарнира — которые напоминают мне, что от апельсинов у Эрика начинается зуд. Я беру еще одну дольку апельсина просто так. Затем я сажусь за огромный деревянный стол в столовой — который выглядит так, будто ему место на Небесах с самими Великими Матерями — и начинаю уничтожать все на своей тарелке, пока мой желудок не начинает трещать по швам. Остальные садятся напротив меня и сразу же набрасываются на свои блюда.

Среди вас есть предатель.

Но кто это?

— Который час, как думаешь? — спрашиваю я, с звоном откладывая вилку. Белла протягивает мне стакан воды, и я с благодарностью проглатываю его.

— Два часа ночи, может быть? — предполагает она, и ее брови сходятся. — Трудно сказать. Здесь нет часов.

— Кому какое дело до времени? — спрашивает Лили, промокая губы салфеткой. — Это место великолепно. Мы можем делать все, что захотим! Например, читать часами без перерыва. Ты видела книжные шкафы вдоль стен в вестибюле? Я могла бы потеряться в них на дни. — Она берет хлебную палочку и откусывает сочный кусок, добавляя: — Боги практически вручили нам убежище на серебряном блюде. Значит, мы в безопасности, пока…

— Королева не вернется, — заканчиваю я ее мысль.

Она проглатывает кусок хлебной палочки и затем роняет остаток на тарелку.

— Это была ловушка, — тихо добавляю я.

— Полагаю, это лучше, чем быть разорванным на куски бомбами, — замечает Максин, накручивая пасту на вилку. — Кстати… что с нами будет, как думаете, если валенорианцам удастся уничтожить богов? Учитывая, что отсюда нет выхода, если только не появится королева?

— Жрица Серафина обязательно придет за нами, — говорит Лили, и звучит так, будто она успокаивает себя больше, чем остальных. Остальные смотрят на нее с пустым выражением лиц. — А если нет… по крайней мере, еда сама восполняется? — добавляет она с надеждой. — Так что мы не умрем с голоду?

Я провожу руками по лицу.

— Это была ужасная ошибка.

— Не то чтобы у нас был большой выбор, — тихо шепчет Белла. — Жрица была готова рассказать королеве о том, что мы знаем о кольцах. — Она смотрит на кольцо Лили, которое переливается, как бриллиант цвета румянца.

Лили убирает прядь волос с глаза, и кольцо сверкает в такт ее движению.

— Я, например, хотела бы отдохнуть. Я вымоталась. — Она потягивается и зевает. — Мы можем обсудить мое кольцо утром, хорошо?

— Лили права. Я устала. И та кровать в конце коридора была с моим именем, — соглашается Максин, вставая из-за стола и забирая свою тарелку, которую ставит в кухонную раковину через арочный проем. — Спокойной ночи всем. Встретимся утром! — бросает она через плечо.

— Согласна, сон нам всем не помешает, — вздыхает Белла, глядя на свои сложенные руки. Она украдкой смотрит на меня и добавляет: — Отдохни, Шей. Мы обыщем это место утром в поисках выхода. Обещаю. Мы никому не нужны, если мы вымотаны. — Она сжимает мою руку, прежде чем последовать за Максин и Лили через дверной проем.

Как бы мне ни хотелось признавать это, меня тоже внезапно накрывает волна усталости. Кровать… мне нужна кровать. Сейчас. Поддавшись мыслям о шелке и мехе, которые, как я представляю, ждут меня в соседней комнате, я бреду по коридору в поисках свободной спальни, надеясь, что мои подруги не заняли все.

Я прохожу мимо трех комнат, каждая занята, пока не останавливаюсь перед последней комнатой в конце коридора. Она идеальна. Я снимаю меч и ножны, кладу их на прикроватный столик и падаю, как сломанная кукла. Мягкость кровати манит меня, как песня сирены, увлекая в глубины моей души, в место, где мои сны такие чертовски яркие, что заставляют мои веки смыкаться.

Бог Снов соткан из ночи и экстаза, с темными кудрями, спадающими в идеальном беспорядке вокруг его невозможных светящихся глаз. Его руки скользят по моей покрытой мурашками коже под блузкой, когда он мягко прижимает меня к стене, поклоняясь мне своим сбившимся дыханием, мягкими губами и блуждающим взглядом. Лунный свет струится сквозь колышущиеся шторы — что странно, потому что я могла бы поклясться, что в убежище нет окон — золотя его бородатую челюсть.

Боги, он прекрасен.

— Ты моя, Ворона Шэдоуборн. Ныне и навсегда, — говорит он, и его губы встречаются с моими в бешенстве огня, пока тяжесть его доспехов тает, словно растворяясь в ничто. Я снимаю с него нагрудник, кольчугу и кожаные доспехи, обнажая живот с перекатывающимися мышцами, вырезанными безумными золотыми метками. Он великолепен. Он непокорен вселенной. Он — сила богов в человеческом обличье. — Я никогда больше не отпущу тебя, — клянется он, углубляя поцелуй в мой язык. — Я буду следовать за тобой через каждую жизнь, пока ты не вспомнишь, кто ты. Хозяйка моего сердца.

Я скольжу руками в его мягкие волосы.

— Они накажут нас за это, — выдыхаю я между запретными поцелуями, мой голос кажется чужим на моем языке. Каждое нервное окончание в моем теле чувствует себя набухшим, чувствительным, жаждущим его прикосновения.

Они накажут нас за что?

— Пусть попробуют, — рычит он в ответ, и его губы скользят по моей шее. Его руки ласкают мою грудь поверх платья, движения мягкие и нежные, именно такие, как я представляла с момента нашей встречи. Я задерживаю дыхание, потому что вдруг чувствую каждый дюйм его между моих ног. Я жажду его, тоскую по нему, умоляю его. Все мое тело вибрирует против его, отчаянно желая почувствовать, как он погружается в мои глубины.

— Они попытаются убить тебя, — возражаю я между восторженными вздохами, мое горячее дыхание дрожит под его нетерпеливыми прикосновениями. — Они ненавидят богов почти так же сильно, как ненавидят тех монстров. Твое присутствие не будет приветствоваться при дворе Скалдратии. Они отрубят тебе голову.

Я схожу с ума?

В ответ его руки опускаются ниже… ниже… ниже… туда, где мой разум разворачивается в ленты желания и потребности. Я понятия не имею, о чем говорю… но это нормально. Это нормально. На самом деле, это более чем нормально. Пожалуйста, блядь. Не останавливайся.

— Я не боюсь Драконьей Крови, — стонет он, опускаясь передо мной на колени. Я слышу, как где-то рвется шов, за которым следуют движения его жадных рук. Наконец, он приветствует мой обнаженный живот теплом своих губ и начинает опускаться ниже, останавливаясь у моего лобка. Он срывает мои кружевные трусики взмахом руки и стонет: — И я не боюсь гнева богов. — Он проводит языком по моему клитору.

Я сгибаюсь от удара.

Он начинает бешено сосать и лизать, высвобождая волну жидкости из моих складок, его движения смывают путаницу, затуманивающую мои мысли, когда он затем сгибает пальцы внутри меня, попадая в ту точку, от которой мой таз извивается у его руки.

— О боги, — выдыхаю я.

Он протягивает другую руку к моей талии, чтобы поддержать мое дрожащее тело, и стонет:

— Чего я боюсь, так это жизни без тебя. — Он увлекает меня в неожиданную волну экстаза, когда его пальцы проникают глубже в мое нутро. Затем он возвращается к поцелуям, проводя языком по моему чувствительному месту, пока я не оказываюсь на грани оргазма. — Я спасу тебя от этой участи, клянусь, — добавляет он, останавливаясь, чтобы посмотреть на меня, его щеки раскраснелись. — Я принесу тебе Ключ-Страж, моя дорогая. С ним мы уничтожим их всех.

Уничтожим кого, если не секрет?

Подожди. Блядь. Вернись к тому, что ты делал.

Но вместо того чтобы уничтожить их, я просыпаюсь в луже собственной слюны и понимаю, что прокусила нижнюю губу до крови, а мои трусики промокли насквозь. Боги, блядь, Августин. Я сажусь и вздрагиваю, понимая, что это был просто сон. Августин снаружи, воюет с валенорианцами вместе со своими братьями и сестрами. К тому же, наш разговор был бессмысленным. Поэтому логично, что я придумала его сама.

Ты не можешь влюбиться в него, Шэдоу.

Боги, я такая идиотка.

К счастью, мое унижение длится недолго. Его искажает откровенное неверие, когда я замечаю, что Лили нависает надо мной. Ее сухожилия на шее напряжены, глаза налиты красным. Ее попытка надеть кольцо на мой палец проваливается, когда я отшатываюсь, ударяясь головой о спинку кровати. Пульсирующая боль охватывает всю мою затылочную долю, и я кричу от боли.

— Какого хрена!

— Ты должна понять, — голос Лили пропитан таким безумием, что ее зрачки расширяются. — Если я не надену это кольцо на твой палец к концу вечера, она поклялась отрубить им головы. Им всего лишь шесть. — Слеза скатывается по ее щеке, врезаясь в мою память навечно.

— О чем, блядь, ты говоришь? — Я задыхаюсь под тяжестью ее тела, когда она прижимает мои руки к груди своими костлявыми коленями. На мгновение я задаюсь вопросом, не попала ли я в еще один осознанный сон, на этот раз с Лили, теряющей свой гребаный рассудок на мне.

— Королева угрожала убить моих младших братьев, — кричит Лили, вцепившись в мои запястья, ее слова разбрызгивают слюну мне в глаза. — Я должна пожертвовать собой, чтобы спасти их. Ты должна понять! — Когда она пытается разжать мои сжатые кулаки, чтобы получить доступ к моему пальцу, я бью ее головой в лоб, отправляя ее на пол с глухим стуком.

— У тебя нет младших братьев, — вспоминаю я, садясь и потирая лоб в агонии. — Ты жила одна со своей бабушкой, которая умерла весной. Твой дом заброшен. Это значит, что твой разум отравлен этим проклятым кольцом.

— Ты ничего обо мне не знаешь! — визжит Лили, бросаясь на мои ноги. Она впивается зубами в мою икру, отправляя волну боли по моему сухожилию, когда я падаю на пол рядом с ней, пытаясь вырвать ее зубы из моей мышцы.

— Я знаю о тебе все, — стону я от боли. — Ты не перестаешь болтать о себе с того дня, как мы встретились. Кольцо искажает твои воспоминания!

— Перестань притворяться, что ты моя подруга! — Лили отпускает укус, чтобы сказать это. Быстро она переплетает свои конечности с моими, дергая мою руку так сильно, что что-то хрустит под ее весом. — Я единственная, кто соблюдал законы богов, — добавляет она, и ее дыхание сбивается. — Я единственная, кто выполнил требования Проклятия Любви. И все же королева может наказать меня за твои поступки. Ты должна надеть кольцо, Шэдоу. Я умоляю тебя.

Боль. Ошеломляющая, выворачивающая спину, разрывающая сердце боль. Она течет по моим венам и подавляет чувства, заставляя меня содрогаться от предательства.

Стоная сквозь сломанный вздох, я использую вес ног и адреналин, чтобы сбросить ее тело с себя. Тогда я вспоминаю о своем мече, который все еще лежит в ножнах на столике, достаточно острый, чтобы очень быстро прекратить этот разговор. Я игнорирую жжение, разрывающее мою лопатку, и пульсирующую боль в икре, перекатываясь в стойку. Затем я подхватываю меч и обнажаю его. Он поет в воздухе, прежде чем встретиться с ее шеей, вытягивая каплю золотой крови из ее кожи, крошечную, как бумажная царапина.

— Шах и мат, — говорю я.

Лили замирает под моим клинком.

Так-то лучше. Возможно, теперь у нее будут манеры.

Мышцы на ее челюсти подергиваются.

— Вы были бы идеальной парой, знаешь ли, — говорит она, игнорируя каплю золотой крови, стекающую по ее шее.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.

Лили отводит голову от клинка.

— Разве это не очевидно? — шепчет она.

— Что не очевидно? — Я непроизвольно ослабляю хватку на рукояти клинка.

— Он любит тебя.

Ее слова застают меня врасплох, и я оказываюсь неподготовленной к подсечке, которую она наносит следующей, отправляя мое тело на пол, а мой меч с грохотом вылетает из рук. Глухой стук. Воспользовавшись моим замешательством, она набрасывается на мою спину и берет меня в гильотину³⁰.

— Признай, что ты любишь его в ответ! — кричит она.

Я сбрасываю ее с себя толчком бедер, затем бросаюсь к ее рукам, прижимая их над головой, чтобы она не напала на меня снова. Наконец почувствовав некоторый контроль над ситуацией, я бросаю на нее взгляд, рожденный необузданной душевной болью, и говорю:

— Это говоришь не ты, Лили. Это кольцо.

— Ты должна надеть его, — ноет она, ее безнадежность пробивает черную дыру прямо в моем холодном сердце. — Чтобы спасти моих братьев.

— У… тебя… нет… братьев, — произношу я по слогам.

— Да, есть. Их зовут… — Она замолкает, будто забыла.

Я собираюсь встряхнуть ее, чтобы вернуть ей чувства, пока ощущение апатии не дергает меня за поясницу. Оно проникает глубоко в мои конечности и делает меня невесомой, расслабляя мышцы и ослабляя бедра. Чувство горя настолько сильное, что я падаю на землю, где черные пятна заливают мои глаза, и меня бомбардируют пронзительные крики женского голоса.

— Ворона, возьми ключ! Ты должна сражаться!

— Мама!

Лили дарит мне твердую улыбку, возвращая меня в реальность.

— Однажды я надеюсь, что ты сможешь меня простить.

— Как у тебя… есть магия с кольцом? Сдавленный стон вырывается из моего горла, когда Лили смотрит на свои руки, сверкающие золотыми искрами. К сожалению для меня, я не учла возможности этого, что кажется довольно идиотским упущением, когда моя голова с мучительным стуком ударяется о пол.

Почему кольцо не лишает ее сил?

Что происходит?

— Ну, ну, ну… что мы здесь имеем? — Голос Солары разбивает комнату. Я поднимаю голову из лужи слюны и вижу, как моя сестра склоняет голову из угла комнаты, разглядывая Лили, как грязного таракана, которого она намерена уничтожить.

— Не… убивай… ее, — стону я. — Она моя… подруга.

— Не убивай кого? — спрашивает Лили, наклоняясь, чтобы рассмотреть меня поближе. — О чем ты говоришь?

Солара направляется к нам с плетеной корзиной темных плодов и вынимает один из них.

— Ты знала, что Тенецвет растет на древних деревьях? — спрашивает она, любуясь плодом в своей руке. — Говорят, он пропитывается лунным светом перед созреванием, приобретая вкус, от которого можно умереть… буквально. Большая часть населения почему-то не может переварить маленьких дьяволов. — Она подбрасывает сочный плод в воздух и ловит его. — Он проникает в кровоток, как болезнь, делая жертву уязвимой для контроля сознания. Слишком много? И он останавливает сердцебиение.

Я царапаю ее. Она отступает.

— Ты права, — вздыхает она, стыдливо качая головой. — У Лили нет братьев. Я проверила ее семейную историю в архивах. Она родилась единственным ребенком и осиротела в десять лет. Ее оставили жить с бабушкой, которая недавно умерла от отравления Тенецветом.

— Что… ты… хочешь… сказать… — выдыхаю я.

— Я спрашиваю, что ты хочешь сказать, — отвечает Лили, недоуменно моргая на меня.

— Королева отравляла ее некоторое время, и ее бедная бабушка, должно быть, попала под перекрестный огонь, — продолжает Солара. — Посмотри на фиолетовые прожилки в ее волосах и фиолетовые круги вокруг глаз. Все признаки налицо, если присмотреться. Но, к сожалению, отравления Тенецветом не существует. Во всяком случае, не такого, которое было бы легко доступно смертным.

— Шей, я не причинила тебе вреда? — спрашивает Лили, и ее глаза мелькают от страха. — Я просто хотела перестать сражаться и чтобы ты надела кольцо. Я не хотела…

— Быстрая и милосердная смерть — самое лучшее, что ты можешь ей сейчас дать, — сообщает мне Солара, задумчиво жуя кусочек плода в своей руке. — Как ее подруга, конечно. — Я смотрю, как сок стекает по ее подбородку индиговыми лентами, и она продолжает: — Королева не дала бы своей лучшей ученице настоящее кольцо. Как иначе она могла бы использовать ее магию крови, чтобы напасть на тебя? Боюсь, она будет продолжать нападать на тебя, пока ты не положишь конец ее страданиям. Возьми свой меч, Шэдоу.

— Н-нет… — выдыхаю я.

— Это займет всего секунду, — говорит Лили, бросаясь к моей руке.

Солара встает между нами и обрушивает на Лили порыв ветра, отправляя ее прямо в стену с больным стуком, который выбивает ее из сознания, кольцо все еще зажато в ее руке. В тот момент, когда она падает, все мои нервные окончания снова оживают. Я протягиваю руку и скольжу пальцами по рукояти клинка, сжимая его, как спасательный круг.

— Я не могу убить ее, — говорю я, мой голос тяжел, как гранит, — и ты тоже не сможешь.

Солара рычит, явно оскорбленная моим непослушанием. Ее очертания исчезают, как грязное пятно, когда я подхожу к бессознательному телу Лили.

Струйка золотой магии крови сочится из затылка Лили. Это не достаточно, чтобы причинить реальный ущерб, но достаточно, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой. Я приседаю и проверяю ее сердцевидное лицо, замечая, как ее черты смягчаются, когда она уносится в сонное приключение. Ее бледная кожа светится фиолетовым оттенком, как и утверждала Солара — побочный эффект яда, пульсирующего в ее венах.

Королева отравляла ее.

Она не предательница по своей воле.

Ее разум скомпрометирован.

Мой меч с грохотом падает на пол, на этот раз по моей собственной воле. Я обнимаю неподвижное тело Лили и издаю душераздирающий вопль. Бедная девушка никогда не имела шанса. Она была обречена с самого начала.

— Что происходит? — Белла вбегает в комнату, ее одолженные тапочки хлюпают при каждом шаге. — Я слышала грохот… — Один взгляд на кровь, стекающую по лицу Лили, заставляет ее замереть. — Что ты сделала, Шей?

В дверях появляется Максин, осматривая разрушения между глотками чая. Она выплевывает его и говорит:

— Святое дерьмо. Что здесь произошло?

— Это сложно… — Я провожу рукой по затылку, пытаясь… и безуспешно… придумать какое-нибудь объяснение, которое имело бы смысл.

— Можешь объяснить попроще, — говорит Максин, все еще держа чашку в руке.

— Лили съела слишком много фруктов, — первое, что срывается с моего языка.

Брови Максин сходятся в замешательстве.

— Прости?

— Тенецвет, — узнает Белла, бросаясь к Лили и внимательно осматривая ее.

— Какого черта она ела Тенецвет? — спрашивает Максин, делая еще один глоток горячего чая, и ее взгляд прикован к Лили.

— Королева, — говорю я, проводя рукой по лицу. — Лили была убеждена, что у нее есть младшие братья, и что королева убьет их, если она не подчинится. Она даже пыталась заставить меня надеть кольцо, крича, что это ее единственный выбор. — Я указываю на кольцо, лежащее на раскрытой ладони Лили. Мы втроем смотрим на него в тишине, как на ядовитую черную вдову, которой оно и является.

— У нее есть младшие братья? — шепчет Максин, ища ответ у Беллы.

Белла качает головой.

— Я не уверена.

Они обе смотрят на меня. Я ищу Солару, которая, как и следовало ожидать, исчезла.

— Она не могла вспомнить их имена, — передаю я. — Королева… она ужасно обращается с именами. Если она внедрила ложные воспоминания в разум Лили, неудивительно, что она забыла эту маленькую деталь.

— Можешь проверить, Белла? — спрашивает Максин. — Узнать, настоящие ли воспоминания Лили?

— Я могу попробовать… — Белла замолкает, закусывая губу, и протягивает руки к вискам Лили, закрывая глаза. Маленькие золотые завитки магии поднимаются с ее пальцев и обвиваются вокруг лица Лили, как клубы дыма. Мгновение спустя ее глаза распахиваются, и она отшатывается в ужасе. — Боги, — задыхается она, хватаясь за горло, будто давится волосами. — Боги.

— Что ты увидела? — спрашиваю я, хватая ее за руки и помогая встать.

— Я увидела… — Белла замолкает, прислоняясь к стене. — Я увидела темную магию… и монстров. И младших братьев, о которых она говорила.

— И? — спрашивает Максин.

— Это были демоны. Они ненастоящие, — продолжает Белла, задыхаясь. — Королева последние три месяца посылала Лили черничные пироги с любовными записками, чтобы завоевать ее расположение, заменяя чернику на Тенецвет. Так она убедила ее надеть кольцо, которое, кстати, кишит демонической магией.

— Блядь, — говорит Максин, чуть не роняя чашку с чаем. — Блядь! — Ее взгляд устремляется на кольцо в руке Лили, и она добавляет: — Нам нужно избавиться от обоих колец. И быстро, пока она не очнулась. — Она делает паузу, переводя взгляд на меня. — Она очнется, да?

— Думаю, да… — шепчу я, и мое сердце трепещет.

— Нет. Нам не следует трогать их, — говорит Белла, буквально подпрыгивая на месте. — Кольцо на пальце Лили все равно не сдвинется, а другое… — Она качает головой, будто прикосновение к нему вызовет что-то невообразимое. — Риск не оправдан.

— Тогда что ты предлагаешь? — спрашивает Максин, выглядя безнадежно.

Я прочищаю горло.

— Мы оставим ее как есть, выскользнем из комнаты, забаррикадируем дверь за собой и найдем выход из этого места, прежде чем… — Я замолкаю, как раз когда что-то острое и металлическое разрезает мою ногу, и теплая кровь хлещет повсюду.

— Шей! — кричит Белла. Я падаю вперед, и мой мир темнеет. Стекло разбивается, за ним следуют крики, проклятия и всякая суматоха.

— Ты, маленькая стервятница! — визжит Максин. — Отойди от нее!

Лили с грохотом роняет мой меч. Белла отбрасывает его подальше.

Я смотрю, как сверкающий клинок скользит по полу, теперь покрытому серебряной кровью. Очень серебряной кровью. Никто не двигается, кроме Максин, которая бежит по битому стеклу, хватает одеяло со спинки ближайшей кушетки, отрывает несколько дюймов от подола и обматывает им мою рану, чтобы остановить поток крови из ноги.

— Ты та Ворона, которую она ищет, — выдыхает Лили, доставая маленький медальон из-под воротника рубашки и рассеянно потирая его большим пальцем.

— Я никто, кроме человека, которому отчаянно нужно что-то, чтобы притупить боль, благодаря тому, что ты разрезала меня, как кусок хлеба, — цежу я. Как и ожидалось, ошеломляющая боль прибывает вслед за агонией и сердечной болью, когда я сгибаюсь. Это намного хуже, чем вывих лопатки или укус в ногу. Ощущение, будто в мою кожу вонзили раскаленный шип. Или хуже, будто огненный дух с зубами зарылся глубоко внутри меня. Воздух в комнате замирает, пропитанный влажной медью и затаенными дыханиями. Затем Максин сжимает кулаки, будто собирается ударить Лили.

— Пожалуйста, не деритесь, — хриплю я. — Не ради меня.

— Что мешает ей сделать это снова, в следующий раз прямо в сердце? — спрашивает Максин, ее кулаки готовы к бою, глаза полны слез. — Эта предательская сука заслуживает смерти. — Ее голос срывается, и что-то мелькает в ее глазах. Я чувствую, что она не это имела в виду. Она так же убита горем, как и я.

— Я никогда не убью Ворону, — выпаливает Лили, поднимаясь на ноги.

Ее новообретенное прозрение не мешает Максин подхватить мой меч, покрытый кровью, и рассмотреть его сквозь прищуренные глаза. Это также не мешает Белле отступить назад, давая Максин достаточно места для атаки.

— Расскажи нам все, что знаешь о королеве, — говорит Максин, поднимая кончик клинка к щеке Лили, будто представляет, как вырезает на ее коже какое-то грязное ругательство. Глаза Лили расширяются, и она медленно поднимает руки.

— Отпусти ее, — говорю я между сбивчивыми вздохами. — Не калеча. — Я смотрю на шею Лили, затем на ее голову, комок паники застревает в горле при виде ее сочащейся золотой крови.

— Почему? — Взгляд Максин сталкивается с моим.

— Потому что она наша подруга, — выдавливаю я. — И это не ее вина.

— Ты уверена, Шей? — нерешительно спрашивает Белла откуда-то позади меня, и после ее голоса наступает тишина, прежде чем она добавляет: — Мне жаль это признавать, но Максин права. Яд Тенецвета может быть очень убедительным. Лили может убить нас всех в мгновение ока, друг она или нет.

— Да, я уверена. — Оттенок безумия просачивается в мой голос. — Отпусти ее, и мы разберемся с этим мирно. — Я бросаю угрожающий взгляд на Лили, которая нерешительно кивает в знак согласия.

— Ладно. — Максин отходит от Лили и протягивает мне меч. — Но не заставляй меня жалеть об этом.

— Да, — вздыхаю я, глядя на покрытое серебром лезвие. — Королева, — говорю я, направляя следующие слова к Лили. — Она велела тебе сделать это?

— Велела сделать что? — спрашивает Лили.

— Это, — говорю я, указывая на рану на ноге, игнорируя оживленный взгляд, который Максин бросает на меня краем глаза. Лили сжимает губы в тонкой тишине, а затем медленно кивает.

— А после? — добавляю я.

— Что значит «после»? — спрашивает Лили, выглядя потерянной.

Она притворяется глупой, да?

— Я предполагаю, что королева дала тебе какой-то путь к отступлению, — предполагаю я. — Способ выбраться из этой передряги после того, как ты покалечила меня? — уточняю я, оглядываясь в надежде, что где-то здесь прячется секретный проход. Секретные проходы всегда спрятаны за книжными шкафами, и учитывая, что в этом месте их бесчисленное множество, шансы найти один высоки, если поискать.

Лили только качает головой в ответ.

— Нет. Она не дала.

Я провожу руками по лицу.

— Она действительно ожидала, что ты останешься запертой здесь с нами… после того, что ты сделала?

Лили, кажется, обдумывает это, а затем медленно кивает.

— Ну, это неловко, — вмешивается Максин, — учитывая, что наш единственный выход из этой передряги — пожертвовать кем-то. И прежде чем ты снова скажешь «нет», — добавляет она, направляя следующие слова на меня, — помни… мы не можем открыть дверь, если кто-то не умрет. И в идеале этим кем-то будет Лили. — Она поднимает палец на Лили.

Лили нервно потирает медальон на шее.

Я хватаю Беллу за рукав и притягиваю к себе, шепча под нос:

— Неужели нет ничего другого, что мы можем сделать, чтобы сбежать? Ну, знаешь, без убийства? Секретный проход за книжным шкафом?

— Я не думаю, что это разумно, — возражает Белла шепотом, оглядываясь через плечо на Максин и твердо кивая ей. Рядом с ней Лили продолжает тереть ожерелье и закусывать нижнюю губу, почти не обращая на нас внимания. — Ее разум явно скомпрометирован ядом Тенецвета. Она больше не Лили. Посмотри на ее глаза. Она может убить любую из нас, если захочет.

— Что она делает? — спрашивает Максин, и ее лицо бледнеет.

— Кто? — спрашиваю я.

Мы с Беллой обмениваемся растерянными взглядами. Но к тому времени, как мы понимаем, что происходит, Лили уже выскользнула из комнаты.

— Блядь! — говорит Максин, и мы втроем бросаемся за ней. Но слишком поздно. В коридоре Лили окунает палец в содержимое медальона, а затем проводит порошком по двери, втирая его в трещины магических рун, пока они не загораются энергией.

Дверь открывается.

— Ты лгунья! — кричу я, бросаясь, чтобы поймать дверь до того, как она закроется. — Ты сказала, что у тебя нет выхода!

Но Лили только проскальзывает в дверь, даже не попрощавшись, и закрывает ее за собой с тихим стуком — прямо перед моим лицом.

Белле и Максин требуется почти вся их совместная сила, чтобы оттащить меня обратно в спальню, обе они причитают о том, что моя рана протекает через повязку, и что мне нужно успокоиться. Но мои уши слишком заняты звоном, чтобы слышать их.

«Среди вас есть предатель», голос жрицы Серафины эхом разносится в моей голове.

Предательницей была Лили.

Проклятье.

— Ты хочешь сказать, что у нее все это время была принесенная в жертву душа, привязанная к горлу? — вздыхает Максин, как только дверь захлопывается. — Как грубо. — Она снимает крышку с бутылки ликера и отпивает с такой грациозной плавностью, что я внезапно вспоминаю, почему ее выбрал бог, — доказательство заключается в ее способности быть ошеломляюще, беззастенчиво, мучительно находчивой.

— Полагаю, это был один из способов избавиться от нее… — Белла замолкает, останавливаясь, чтобы переспросить: — Где ты это взяла?

— Взяла что? — спрашивает Максин, глядя на бутылку. — Это?

— Да. Что случилось с твоим чаем? — спрашивает Белла.

— Он разбился во всей этой суматохе, — объявляет Максин из кресла. — Кстати, смотрите под ноги, если соберетесь в тот угол комнаты. Не хватало еще, чтобы кто-то серьезно пострадал от битого стекла и всего такого. Кстати о ранениях, я подумала, что нам всем не помешает немного освежиться, учитывая, что Лили только что проткнула Шей ногу ее же мечом. Извините за импровизированную повязку, кстати, — добавляет она, кивая мне. — Это не моя лучшая работа. — Она наклоняется вперед и протягивает бутылку. Я с благодарностью беру ее и делаю глоток, только чтобы закашляться от горечи. Тем временем Белла тихо бормочет себе под нос и начинает рыться в ящиках.

— Что ты делаешь? — спрашивает ее Максин, забирая бутылку обратно, когда я заканчиваю.

— Ищу медикаменты. Ну знаешь… нормальный бинт, — ворчит Белла. — Наверняка жрица оставила здесь аптечку на случай, если… а, вот и она. — Она достает маленькую белую коробочку из ящика и спешит ко мне. — Это должно помочь. Хотя может немного болеть. Заранее извиняюсь.

Я уверенно киваю в знак понимания, и она начинает перевязывать мою рану стерильной повязкой и бинтом, при этом бормоча указания под нос, чтобы я не двигалась. Что трудно.

— Блядь, как больно… — стону я. Нет, «больно» — это слабо сказано. Это хуже, чем если бы мне ткнули в зрачок раскаленным железным прутом.

— Максин, отвлеки ее или что-нибудь, — говорит Белла сквозь зубы, явно сосредоточенная на своей задаче, которая должна быть сложной из-за того, как сильно я извиваюсь.

— Хорошо, — вздыхает Максин, закидывая ноги на подлокотник своей кушетки и поворачивая голову в мою сторону. Она со звоном ставит бутылку ликера на ближайший столик и говорит: — У меня есть несколько очень важных вопросов, которые требуют ответов.

— Важных вопросов. Для меня? — спрашиваю я, задерживая дыхание и готовясь к удару, когда Белла приклеивает последний кусок пластыря к повязке, закрепляя новую перевязку.

— Да, — говорит Максин. — Почему ты не сказала нам раньше, что ты Ворона?

Белла замирает, будто она тоже хотела бы знать ответ.

— По той же причине, по которой ты молчала о том, как оказалась в замке вместе с нами, — отвечаю я, и моя свежая рана пульсирует под импровизированной повязкой, когда Белла похлопывает меня, давая понять, что закончила. — Некоторые вещи слишком личные, — добавляю я с гримасой.

— Ты мне нравишься. Прямо в точку, как стрела в живот, — смеется Максин, и ее мечтательные глаза устремляются к потолку. — Если хочешь знать, как я оказалась в замке, можешь винить Галиена. У него упрямые глаза и копна непослушных волос. Это из-за него я сбежала. Хотя, полагаю, моя мать тоже сыграла свою роль.

— Ты любила его? — спрашивает Белла, откладывая медикаменты и садясь напротив нас, пытаясь стереть мою серебряную кровь с платья.

— Вы правда хотите узнать всю историю? — спрашивает Максин. — Это довольно унизительно.

— Тем более причин рассказать, — говорю я, меняя положение ноги, чтобы устроиться поудобнее, и сдерживаю крик.

Максин выглядит встревоженной.

— Вы не будете смеяться надо мной?

— Конечно, нет. А теперь выкладывай все, или Шэдоу выложит их твоим же новым клинком, — произносит Белла с каменным лицом. — Кстати, Шэдоу, где ты раздобыла такое красивое оружие?

Я смотрю на меч, который лежит безмолвно, как могила, в луже серебряной крови по ту сторону комнаты.

— Я бы не хотела вдаваться в подробности, — бормочу я.

Лицо Беллы искажается беспокойством.

— Ладно, хорошо. Хорошо. Я расскажу вам все, — выпаливает Максин. — Но вы должны пообещать хранить это в секрете. Я серьезно. То, что я собираюсь вам рассказать, никогда не должно покинуть эту комнату.

— Обещаю на мизинце, — говорю я, поднимая мизинец и помахивая им.

Белла вздыхает, затем тоже поднимает мизинец.

— Ладно. Клянусь мизинцем.

Максин ухмыляется, и ее ощутимое воодушевление вызывает теплое, бурлящее чувство в моем животе. Слава всем богам за подруг, которые отвлекаются от насущной проблемы, чтобы поговорить о романтических приключениях и красивых мужчинах, потому что меньше всего мне сейчас хочется говорить о цвете моей крови, о мече, который мне подарили, или о зияющей ране на ноге — которая все еще болит, как сука.

— Буря налетела из ниоткуда, — вспоминает Максин. — Я попала под ливень, когда загоняла кур на нашей семейной ферме. Обычно эта задача была для конюхов, но они уже ушли на вечер. И вот, представьте, Гейл появился с бродячей курицей под мышкой, заявив, что от меня пахнет мокрым навозом и грязью. Как будто от него не пахло, — фыркает она от воспоминания. — От него ужасно воняло. Так что, конечно, учитывая ситуацию, меньше всего я ожидала, что он достанет самое красивое кольцо, которое я когда-либо видела. Но именно это и произошло.

Я сажусь и ахаю, и боль пронзает меня до самых пальцев ног.

— Он сделал тебе предложение с курицей под мышкой?

Улыбка Максин полна меланхолии.

— Да. Мне так хотелось сказать «да» на его предложение. Но вместо этого мой мозг как-то дал сбой. Поэтому я собрала вещи и сбежала сюда со всем своим багажом. И, конечно, остальное уже история. — Она закусывает нижнюю губу. — Регент нашел меня во дворе. Сказал, что у него есть для меня работа. Я думала, это будет настоящая работа, знаешь? С зарплатой. И что более важно, я думала, это хотя бы отвлечет меня, пока я буду принимать решение о Гейле. Но вместо…

— Вместо этого ты встретила нас, — шепчу я с пониманием.

— Да, — кивает Максин. — Технически я встретила Беллу первой. Хотя мы особо не разговаривали. Она была так уткнута в книгу, что я решила, будто она пожирает свой мозг. И, конечно, я не собиралась связываться с пожирающей мозг амебой, когда у меня и так было полно дел.

Белла тихо усмехается.

— А затем появилась Лили, — продолжает Максин, и ее глаза затуманиваются. — И начался ад, как вы можете себе представить. Она рассказала нам свою теорию о том, что боги хотят на нас жениться, и оказалась права. До некоторой степени, конечно. Мне следовало бы раньше спросить, как она узнала подробности. Но, оглядываясь назад, думаю, я была наивна, поверив, что она услышала все от слуг через стены, как она утверждала. Не то чтобы я когда-либо слышала, как слуги разговаривают. Они умеют держать язык за зубами.

Я думаю о Саншайн, Сноу и Эмбер, и мое сердце сжимается.

— Я до сих пор не могу поверить, что он сделал тебе предложение с курицей под мышкой, — хихикает Белла.

— О, да ладно тебе, — рычит Максин. — Как будто ни одна из вас никогда не была влюблена. — Ее слова вырывают глубокую пропасть в моем сердце, когда она добавляет: — Потому что если бы вы были, вы бы знали, что иногда любовь заставляет вас поступать нелогично, например, делать предложение людям, держа скотину под дождем.

— Или убегать в далекий замок, полный богов, и невольно становиться их пленницей, — добавляю я с легким пожиманием плеч. — Да, я понимаю.

Взгляд Максин встречается с моим, и она буквально тает.

— Да. Именно так. — Она изучает меня еще мгновение, затем спрашивает: — Ты когда-нибудь была влюблена, Шей?

— Нет, — быстро отвечаю я с кашлем. — Нет, не была.

— Хм… Я не верю тебе, — решает Максин, склоняя голову. — На самом деле, я думаю, что ты влюблена прямо сейчас. Я вижу это в твоих глазах. И я никогда не ошибаюсь. Жаль, что Лили здесь нет, чтобы подтвердить. Она может чувствовать эмоции людей своей магией, знаешь.

Я думаю о горе, которое она заставила меня пережить ранее, и сглатываю.

— Не глупи, — говорит Белла, вскакивая и протягивая руку к бутылке ликера на столе. — Уверена, Шэдоу слишком занята, будучи Вороной, чтобы заботиться о таких пустяках, как любовь. — Она делает непривычный глоток, и икота поднимается по ее горлу, когда она поворачивается обратно ко мне и добавляет: — Прости, Шей. Я знаю, ты не хочешь говорить об этом. У меня тоже есть много вопросов.

— Эй! Я первая начала ее допрашивать! — вмешивается Максин. — Например, как, черт возьми, человек может быть птицей?

— Она не птица, — вмешивается Белла, садясь обратно. — Она явно человек. Не так ли, Шей?

— Неизвестно, — вздыхаю я.

— Почему они называют тебя Вороной, если ты не птица? — Глаза Максин сужаются в подозрении.

— Боже ты мой, Максин, — Белла трет виски. — В пророчестве говорится, что Ворона будет нести серебряную кровь врайтов. Ты знаешь кого-то еще с серебряной кровью?

— Эм, нет… — признает Максин с легким пожиманием плеч. — Но я не хожу и не потрошу людей, чтобы проверить цвет их крови. — Ее выражение становится сожалеющим, будто она только что поняла, что упускает возможность.

Белла делает еще один глоток из бутылки, на этот раз более обдуманный.

— Неважно, кто такая Шэдоу, — наконец говорит она. — По крайней мере, если судить по истории. Важно то, что она все еще может изменить пророчество, гарантируя, что оно никогда не сбудется, тем самым уничтожив значение Вороны. О, не смотрите на меня так. Вы знаете, как я люблю читать исторические архивы, — добавляет она, поджимая губы к Максин.

— Смотреть на тебя как? — притворно обижается Максин.

— Как на сочного червяка, которого ты хочешь скормить своим курам.

— Знаешь… теперь, когда ты упомянула…

— Подожди, можешь повторить все это? — выпаливаю я, не в силах сдержать нервную дрожь.

— Повторить что? Ту часть, где Белла сказала, что похожа на жука? — спрашивает Максин. — Я определенно вижу сходство.

Белла бросает на нее злой взгляд.

— Нет… до этого, — говорю я.

— Ту часть, где я сказала, что пророчества имеют свойство меняться и изменяться с ветром? — переспрашивает Белла. — Полностью поддаваясь свободной воле людей? Или в твоем случае, женщины, — добавляет она ободряюще. — Тебе не стоит придавать этому пророчеству больше веса, чем песчинке.

— Я не понимаю, — качаю я головой.

— Да, прости. Я не всегда умею хорошо объяснять, — вздыхает Белла. — Я пытаюсь сказать, что теоретически ты могла бы предотвратить гнев Судного дня, сделав что-то совершенно неожиданное.

Максин полезно вмешивается:

— Например, выпить сопли тролля из котла.

— Это не то, что я имела в виду, — давится Белла.

Максин хихикает.

Мои глаза расширяются.

— Гнев Судного дня? Что ты имеешь в виду, «гнев Судного дня»?

Белла устало смотрит на меня.

— Ты не слышала вторую часть пророчества?

Я качаю головой, смутно вспоминая, как Трисда упоминала что-то о Судном дне в своей хижине.

Максин подается вперед, будто это тоже новость для нее.

Белла закусывает внутреннюю щеку.

— Ну, первая часть пророчества звучит так: «Ворона прибудет на волках, неся серебряную кровь врайтов. Во сне она откроет Мать Хаоса, начиная войну между богами, демонами и драконами». — Она грызет ноготь и добавляет: — А вторая часть звучит так: «Сердце матери, согретое в огне, душа отца, обреченная на костер. Дарованный ключ, два трона и гнев возлюбленного. Чтобы привести к концу богов или к концу света».

Я перестаю дышать.

Что она только что сказала?

— О боже, — икает Максин. — Это звучит серьезно.

Белла продолжает грызть ноготь.

— Но я могу контролировать исход пророчества, да? — говорю я с осознанием, поднимаясь на ноги, только чтобы рухнуть обратно, когда приступ боли разрывает мою ногу и вгрызается в нее.

— Тебе нужно отдыхать! — упрекает меня Белла. Она внимательно осматривает мою ногу, затем ждет, пока я снова устроюсь поудобнее, и добавляет: — И, эм… да. По сути, когда Провидица раскрывает пророчество, она делает предсказание. Но свобода воли всегда будет преобладать над ним. Теоретически ты могла бы выбрать не открывать Мать Хаоса, и тогда остальная часть пророчества, например, часть о конце света… распадется.

— Концовка пророчества, — говорю я, пытаясь вспомнить, как именно оно звучало, — там было два варианта, да? Я либо приведу к концу света, либо к концу богов?

Глаза Беллы загораются интенсивностью, когда она тоже обдумывает это.

— Вероятно, не стоит проверять ни один из вариантов, — наконец говорит она. — Учитывая риск.

— Итак, насчет этих соплей тролля, — вмешивается Максин, и ее улыбка медленно расплывается по лицу. — Я предлагаю, чтобы Шей пошла за ними, учитывая, что у нее теперь есть крылья. — Она переводит взгляд на меня и игриво поднимает брови. — Это значит, ты можешь летать по всей стране? Ну, знаешь, когда заживет нога? — Она смотрит на меня так, будто я должна распушить перья или что-то в этом роде.

— Конечно, она не умеет летать, — говорит Белла, качая головой и пристально глядя на меня. — К тому же, все знают, что тролли вымерли много веков назад.

Когда их взгляды тяжело ложатся на мое сердце, я задираю рукав и обнажаю свою метку — черную ворону с желтыми глазами.

— Красиво, — шепчет Белла.

— Забудь о соплях тролля, — воркует Максин в неверии. — Не могу поверить, что все это время ты скрывала свою истинную личность.

Подожди. Моя истинная личность. Вот именно. Ты должна заглянуть глубже в себя, мимо всех слоев боли и страданий. Вспомни, кто ты. Я — Ворона. Это должна быть моя самая глубокая, самая темная тайна. Как я не видела этого раньше?

Мы проводим три часа в поисках выхода, большую часть которых Максин и Белла обыскивают убежище сверху донизу, пока я наблюдаю. По их словам, я на строгом постельном режиме и не должна вставать. Не от недостатка попыток. Каждый раз, когда я поднимаюсь, они усаживают меня обратно. Хотя я заверила их бесчисленное количество раз, что боль начинает утихать, особенно теперь, когда она закреплена повязкой.

Только на четвертой попытке встать, когда Максин спешит ко мне, причитая, чтобы я села, и протягивая печенье в качестве поощрения, из коридора доносится грохот.

— Что это было? — спрашиваю я.

Белла и Максин переглядываются.

Однако, прежде чем они успевают выяснить источник звука, она появляется в дверном проеме. Богиня Любви — видение в белом, облаченная в платье из стеклянных перьев, которые дополняют набор кристаллизованных, нечеловеческих глаз. И она смотрит на нас так, будто хочет перерезать нам глотки. На ее голове корона из черных роз с колючими шипами, достаточно острыми, чтобы содрать плоть с наших костей. В одной руке она держит отрубленную голову стража, чья жертва, должно быть, позволила ей открыть дверь. В другой руке она сжимает спутанный узел розово-светлых волос Лили. Она толкает бедную девушку вперед. Лили врезается в книжный шкаф, опрокидывая его и разбрасывая книги вокруг себя.

— Лили! — кричат Максин и Белла, бросаясь ей на помощь. Я пытаюсь встать, но взгляд королевы пригвождает меня к месту. Ее глаза холодны, как камень, сидящий у меня в груди, когда она с глухим стуком кладет окровавленную голову на журнальный столик передо мной, рядом с подносом из античной латуни и засахаренных апельсинов, и бутылкой ликера, который мы потягивали.

— Я слышала, мой питомец нашла Ворону, — говорит она, и ее пронзительный взгляд посылает дрожь по моему позвоночнику. Я с трудом поднимаюсь на ноги, тишина клубится вокруг нас, и боль в ноге кажется тяжелее, чем когда-либо.

Блядь, похоже, ей не становится лучше. И вдобавок у меня все еще болит плечо после того, как Лили вывихнула его.

— Ты смотришь прямо на нее. — Я поднимаю обнаженное предплечье, моя рука дрожит.

Пристальный взгляд королевы приковывается к моей метке. Ее голос пронзает воздух, как туманность из наполненных атомами звезд, разрывая мою вселенную на части.

— Я знала, что Ворона будет одной из вас, — говорит она с голодным, змеиным облизыванием зубов. — Мои тщеславные братья всегда тянулись к власти, поэтому я велела каждому из них выбрать по одному смертному на свой вкус. Однако только недавно я поняла, что один из них схватил Ворону. Я чувствовала огромную силу, пульсирующую вокруг моего обеденного зала. Я просто не могла понять, от кого она исходит. — Она протягивает длинный ноготь и проводит им по моей щеке. — Похоже, у Августина изысканный вкус в женщинах.

— Чего ты хочешь? — резко спрашиваю я, встречая ее горячий взгляд своим, собирая всю храбрость из глубин моего сердца.

Которой не так много, но на данный момент достаточно.

— Я хотела бы знать, почему ты отказываешься надеть мое кольцо. — Она протягивает руку, показывая кольцо-черную вдову. Но по тому, как меняется комната, она могла бы открыть портал в Ад.

Я сжимаю кулаки и проглатываю растущий ком в горле, отказываясь даже взглянуть на этот демонический кусок ювелирного изделия.

— Почему?

Она делает шаг вперед, словно парит по воздуху.

— Думаю, ты уже знаешь почему. — Ее взгляд скользит по Лили, которую поднимают на ноги Белла и Максин, затем возвращается ко мне. — Мне нужен доступ к твоей силе.

Мои щеки горят от жгучего презрения, когда я понимаю, что Лили, должно быть, рассказала ей все, пока ее не было.

— Моя подруга не ведет себя рационально из-за яда Тенецвета, текущего в ее венах. Ты случайно ничего об этом не знаешь? — спрашиваю я.

Ноздри королевы раздуваются.

— Вылечи ее сейчас же, — говорю я. — Ты богиня, я знаю, ты можешь.

Она хватает меня за щеки холодной рукой.

— Ты смеешь мне указывать?

Я сохраняю зрительный контакт, мои пальцы ног подгибаются от страха в сапогах.

— Ты не можешь надеть это кольцо мне на палец сама, не так ли? — спрашиваю я, вырывая лицо из ее хватки и дергая подбородком в сторону кольца-черной вдовы в ее руках. — Заклинание требует, чтобы смертный сделал это добровольно. Иначе ты бы уже это сделала. Поэтому ты отравила мою подругу. Чтобы контролировать ее и заставить надеть кольцо на меня. Это единственное, что имеет смысл.

Глаза королевы прищуриваются, когда она изучает меня, выглядя почти… впечатленной. Но момент быстро проходит, когда она поворачивается к моим друзьям и говорит:

— Вы трое должны убедиться, что Ворона наденет это кольцо.

Они останавливаются и смотрят на нее.

— Или же, — продолжает она, постукивая по медальону на шее, похожему на тот, с которым Лили сбежала ранее, но другого цвета, — я лично засыплю ваш прах в мое ожерелье. У вас есть время до завтра, чтобы принять решение. У вас два выбора: надеть это кольцо на палец вашей подруги или смерть. Выбирайте с умом. — С этими словами она опускает тяжелое черное кольцо в дрожащую руку Лили, затем направляется по коридору и открывает дверь, захлопывая ее за собой на выходе.

— Меня не волнуют угрозы смерти, — вздыхает Максин, убирая руку от Лили. — Но ей действительно нужно было оставлять голову стража? Теперь нам придется терпеть вонь гниющего мяса неизвестно сколько.

Я смотрю на голову на журнальном столике и морщусь.

Лили бросается ко мне, сжимая кольцо в руке.

— Вы все слышали королеву, — говорит она. — Мы должны заставить Ворону надеть кольцо, или нас ждет гибель.

Я отступаю назад, боль в ноге воет.

Максин первой встает между нами.

— Я сделаю это.

— Что? — спрашивает Лили с паузой.

— Что? — задыхаюсь я, мое сердце падает в желудок.

— Наденьте кольцо на меня вместо Вороны. Уверена, королеве все равно, с кого из нас качать магию, — предлагает Максин, переводя взгляд между мной и Лили, ее губы сжаты в решимости.

— Нет, Максин. — Мой голос срывается. — Я не могу просить тебя об этом.

— Благородное предложение, но оно не сработает, — кашляет Лили, и ее губы становятся фиолетовыми от действия яда. — Королеву всегда заботила только одна вещь. Власть. И она считает, что сила Вороны равна силе бога. Когда она овладеет силой Вороны, она намерена снять Проклятие Любви. А после этого, — она издает горячий рык из глубины горла, — она намерена уничтожить драконов раз и навсегда.

— Она хочет использовать мою силу? — фыркаю я.

Какую силу?

Лили делает шаг ко мне, но Максин кладет руку ей на плечо, останавливая ее. Я смотрю на свой меч, мысленно прикидывая, сколько шагов потребуется, чтобы добраться до него.

— Она убьет всех нас, если ты не подчинишься, Шей, — говорит Лили, пытаясь оттолкнуть Максин, но безуспешно. — Надеть это кольцо на палец — наш единственный шанс на выживание.

— Я начинаю думать, что она намерена убить всех нас, независимо от того, что мы сделаем, — бормочет Белла трагическим голосом. — Влюбиться, надеть кольцо, подчиняться каждому ее капризу. Позволить ей украсть всю нашу магию крови, пока мы не упадем замертво. В этой игре нет выигрыша.

— Уйди с дороги, — рычит Лили.

Максин остается на месте.

— Тебе придется сначала пройти через меня.

— Как пожелаешь. — Садистская ухмылка расползается по губам Лили.

— Хватит! — кричу я. Но слишком поздно. Максин уже валит Лили на землю и прижимает ее. В ответ руки Лили загораются страстным фейерверком искр, когда она готовится ударить Максин в лицо.

— Немедленно прекратите, обе! — кричу я изо всех сил.

— Разве ты не видишь? — спрашивает Солара, скрещивая руки и прислоняясь к ближайшему книжному шкафу, ее темный силуэт мерцает, как умирающая звезда. — Это то, что боги делают лучше всего. Они сеют хаос. Именно поэтому ты должна освободить Мать Хаоса, чтобы она могла заставить своих детей вести себя и наказать их соответственно.

Мои зубы чуть не пронзают язык, когда я чувствую теплый прилив меди, исходящий от них.

— Статуи больше нет, — напоминаю я ей, выплевывая каплю серебряной крови. — Она была уничтожена взрывом. Чего ты хочешь?

— Ты действительно так думаешь? — спрашивает Солара, и ее глаза расширяются. Тем временем Лили тянется к моему мечу и бросается на Максин. Белла забирается на упавший книжный шкаф и прыгает прямо на плечи Лили, сбивая ее с криком.

— Говорят, что когда Тенецвет употребляют в высокотоксичных дозах, он позволяет жертве видеть, — говорит мне Солара. — Как глаз урагана перед тем, как свирепые ветры вернутся, его токсины дарят жертве последний момент передышки.

— О чем, блядь, ты говоришь? — рявкаю я, спотыкаясь к ним, чтобы разнять драку, но двигаясь медленнее, чем хотелось бы.

Солара просто исчезает, как раз когда Белла достает сочный плод из своей руки и выжимает его сок в рот Лили. Лили роняет мой меч и начинает шататься, как пьяный капитан, потерянный в море, отступая от Максин.

— Мне так жаль, Лили, — хрипит Белла, и слезы текут по ее щекам, когда она соскальзывает со спины Лили. — Но я не буду стоять и смотреть, как ты убиваешь мою подругу. — Она смотрит на Максин, чьи глаза расширяются от ужаса.

Мы все беспомощно наблюдаем, как глаза Лили закатываются вверх, а ее лицо становится болезненно-индиговым и лиловым, когда Тенецвет захватывает ее тело. Я протягиваю к ней руки, мое сердце колотится в груди. Когда она падает в мои объятия, ее глаза распахиваются, выпученные из орбит, когда завеса над ее разумом временно спадает. Ее взгляд встречается с моим, и в замедленной съемке она надевает кольцо-черную вдову на свой средний палец вместо моего — катастрофический неожиданный поворот судьбы, который может навсегда изменить весь ход истории…

— Нет! — выдавливаю я. — Ты умрешь, если она выкачает твою магию крови через оба кольца, Лили. Ты не можешь…

— Все в порядке, Шэдоу, — шепчет Лили, протягивая слабую руку, показывая, как кольцо идеально сидит на ней. — Я уже мертва.

Дверь распахивается.

Наша свобода ощущается тяжелой, как кандалы из воздуха. Эти кандалы обвиваются вокруг моего горла, когда полосы переливающегося света просачиваются в коридор. Пещера мерцает передо мной, как известняковые сны и бродячие души. Она кишит мостами, похожими на нити, сотканные из самого Ада, ныряющими и вздымающимися над бездонными кратерами и бесконечными вершинами, служа суровым напоминанием о том, что жертва Лили открыла дверь.

Жертва Лили открыла дверь.

О боги, Лили мертва.

Я ожидаю, что королева скоро прибудет, вероятно, с колючими шипами своей короны, намереваясь пролить нашу кровь повсюду. Однако мне плевать, придет она или нет. На самом деле, я наслаждаюсь мыслью о битве с ней насмерть. Она заслуживает смерти после того, что сделала. Она заслуживает того, чтобы ее повесили вниз головой с вершины ее часовой башни на всеобщее обозрение. Она заслуживает… о боги, тело Лили уже холодеет.

О боги, Лили мертва.

Нет… нет… нет…

Дрожащим вздохом я закрываю веки Лили. Заросли невидимых шипов колют мою кожу, пронзая меня осознанием того, что в свои последние мгновения Лили надела это кольцо на палец не просто так. Чтобы гарантировать, что я никогда не смогу этого сделать. Потому что даже в смерти оно не желает сдвигаться. Тишина просачивается сквозь убежище. И на мгновение все, что мы можем сделать, — это смотреть друг на друга.

— Она действительно мертва? — спрашивает Максин, разрушая тишину градом слов. Я пытаюсь ответить, попытаться дать ей какое-то подтверждение, но мои слова застревают в горле. Все, что я могу сделать, — это плакать у лба Лили. Как я должна подобрать правильные слова для этого?

— Думаю, да, — милосердно вмешивается Белла, ее голос теряет силу, прежде чем начинается, его мелодия напоминает мрачный гимн. — Хотя трудно сказать, — мягко добавляет она, проводя пальцем по запястью Лили. — Действие яда может сильно варьироваться в зависимости от метаболизма жертвы… — Она проверяет пульс Лили, и ее брови сходятся. — Я не думаю, что ее сердце бьется.

— О боги, — Максин застывает, всхлипывает и вздрагивает. — Я не хотела, чтобы она умирала. Я просто хотела, чтобы она перестала пытаться нас убить.

Белла опускает голову, ее взгляд устремляется в пол.

— Это моя вина. Я вложила Тенецвет ей в рот, зная, что произойдет. Я просто пыталась защитить тебя…

— Это не твоя вина, — выдавливает Максин, и слеза скатывается по ее щеке. — Я знаю, почему ты это сделала. Просто жаль, знаешь? Она мне правда нравилась. — Ее затуманенный взгляд остается прикованным к телу Лили еще мгновение, слеза скользит по ее подбородку и застывает там. Она переводит взгляд на открытую дверь и говорит: — По крайней мере, теперь мы можем сбежать. — Ее тон нехарактерно тих. — Знаешь, пока дверь снова не закрылась.

Белла и я молча смотрим на нее.

— Это то, чего бы хотела Лили, да? — утверждает она.

— Мы не можем просто оставить ее здесь, — отвечаю я.

— Тогда, полагаю, нам придется нести… — начинает Максин, но ее слова прерывает топот шагов, эхом раздающийся из коридора.

— У нас гости, — говорит Белла, ее голос встревоженный и срочный. — Прячьтесь!

Я быстро прислоняю тело Лили к стене и затем ковыляю в ближайший чулан, игнорируя боль, разрывающую мою ногу, когда я забиваюсь в маленькое пространство. Белла пересекает комнату и прячется за упавшим книжным шкафом, а Максин скользит за кушетку. Все это время мое сердцебиение стучит в ребрах, когда я готовлюсь встретить солдат Армии Божеств.

Или хуже… королеву.

Как вообще убить богиню?

Должен быть какой-то секрет.

— А я-то думал, дверь будет трудно открыть, — гремит мужской голос из коридора. — Похоже, ты снова ошибся, Мотылек. Ты должен мне чан Камней Душ и черничный кекс.

Таннериан.

Он говорит на Таннериане.

Подожди. Как я его понимаю?

Я выглядываю в щель двери чулана и вижу мужчину с рыжими кудрями и дикими, яркими, как лесной жимолость, глазами, стоящего под аркой комнаты, татуировка дракона на его предплечье.

Интересно. Я никогда не видела такой метки.

— Я тебе ничего не должен, — возражает второй мужчина, толкая первого вперед, с рваным шрамом на правой брови. — Тебе повезло, что я вообще согласен дышать с тобой одним воздухом, учитывая, как легко было бы столкнуть тебя с обрыва. — Он сверлит взглядом своего сообщника из-под крючковатого носа, и его сумеречные волосы падают на глаза.

— Тогда сделай два черничных кекса и добавь… — начинает первый мужчина, но его голос внезапно обрывается, когда он замечает что-то краем глаза. — Ты это видишь? — спрашивает он, указывая на кушетку, из-за которой торчит кусочек ткани. — Эй, босс, — кричит он через плечо. — Это та красивая девушка, которую ты ищешь?

Блядь.

Двое мужчин быстро хватают Максин из укрытия, поднимая ее под руки.

— Отпустите меня, личинками зараженные слизни! — кричит она им. — У вас нет чувства приличия? Хотя бы представьтесь сначала! Блядь!

Третий мужчина врывается в комнату, устремляя взгляд на Максин. Он такой же высокий, широкоплечий и упрямый, как и первые двое, с прядью белоснежных волос за острыми ушами и кожей белой, как снег. Он также такого же роста и телосложения, как и остальные, все они в одинаковой чешуйчатой броне, только разных цветов. Я представляю, что они либо лучшие друзья, либо все братья, судя по тому, как они смотрят друг на друга.

Блядь. Только не он снова…

— Я ищу кое-кого более… упрямого… — Сайлас замолкает, и его глаза сужаются в решимости, когда он разглядывает Максин. — Ты ее видела?

— Она кажется мне достаточно упрямой, — замечает первый мужчина.

Максин резко отводит локоть назад, попадая ему прямо в пах. Он сгибается. Она улыбается. Я смеюсь. Сайлас замирает. О, блядь. Я зажимаю рот рукой, чтобы заглушить свой вздох, но слишком поздно. Я привлекла его внимание. Сайлас делает двенадцать длинных шагов в мою сторону — и да, я считаю каждый — и затем с грохотом распахивает дверцу чулана. Двойное блядь. Его глаза сканируют мое лицо, затем немедленно фиксируются на импровизированной повязке, обмотанной вокруг моей раны, которая сочится кровью с каждым моим шагом, когда я пытаюсь отойти от него.

— Ради всех богов, что случилось с твоей ногой? — спрашивает он, легко догоняя меня.

— Укус летучей мыши, — цежу я, направляясь к двери. — Можешь оглядываться, когда будешь уходить отсюда. Слышала, они неравнодушны к крови грубиянов…

— Похоже, они неравнодушны к красивым женщинам, потому что этот укус изуродовал твою ногу, — замечает он, вставая между мной и дверью.

— Отвали, Сайлас. — Я отталкиваю его, и мое плечо пронзает боль.

— Правда? Вот такая благодарность за то, что я проделал весь этот путь, чтобы спасти тебя? — спрашивает он.

Я разворачиваюсь и вонзаю в него взгляд, острый как кинжал, прямо между глаз.

— Мне не нужна помощь, — парирую я.

Он прижимает руку к нагруднику, прямо над сердцем, его взгляд перескакивает на отрубленную голову на стойке, а затем на упавшее тело Лили.

— Определенно. Похоже, у тебя здесь все под контролем. Ну что ж, парни, думаю, нам пора. Вы слышали леди. Наши услуги не нужны. — Он кивает в сторону тела Лили и добавляет: — Аксель, возьми ее, хорошо?

Мужчина с крючковатым носом мгновенно подхватывает Лили на свои сильные руки, как сломанный лепесток цветка.

Подожди. Что, если он сломает ее?

— Опусти ее! — визжу я, мои слова путаются в горле. — Ты не имеешь права даже прикасаться к ней!

— О, прости. — Сайлас отступает от имени своего друга. — Я был впечатлен, что ты хочешь, чтобы мы спасли ее. Но, возможно, я ошибался. Ты слышала леди, Аксель. Опусти ее.

Аксель закатывает глаза и ставит Лили обратно на землю.

— Что значит «спасти ее»? — требую я.

— Ну, это неловко. — Сайлас сверкает мне красивой улыбкой, выглядя весьма довольным собой. — Ты думала, она мертва?

— Конечно, думала, — выпаливаю я.

— Действие яда, — пожимает плечами Сайлас. — Если только ты не хочешь, чтобы она умерла? Я могу это устроить.

— Нет! — вздрагиваю я, переводя взгляд между телом Лили и дверью.

Если Лили не мертва… то как дверь открылась сама собой?

Она застряла в каком-то промежуточном состоянии между жизнью и смертью?

— Прекрасно. Попробуем снова? — Сайлас машет пальцем Акселю, который снова взваливает Лили на плечо, его терпение истощается с громким ворчанием. — Не волнуйся, — добавляет Сайлас. — Мы отвезем ее домой и вылечим.

— И где именно «дом»? — спрашиваю я, мурашки бегут по спине при мысли о том, что Лили отправится куда-то с ними одними. — Дом? — Я смотрю на ее руку, свободно свисающую со спины Акселя, кольцо черной вдовы высасывает жизнь из ее пальца.

— В Скалдратию, конечно, — говорит Сайлас с превосходством, вскидывая бровь. — Меньше чем через два дня твоя подруга умрет. Если, конечно, мои целители не смогут обратить действие яда. Тогда, полагаю, ты будешь вечно благодарна мне за услугу и почувствуешь, что должна мне что-то в обмен на мою помощь. Предложение, которое я, возможно, приму в какой-то момент. Но мы обсудим детали позже.

Мой мир теряет цвет, пока не остается только серый.

Два дня?

У нас есть два дня, чтобы спасти Лили?

Значит, она все-таки не мертва?

— Я вижу, ты тронута моим жестом, — добавляет Сайлас с манерой легкой беседы. — Ты можешь присоединиться к нам, знаешь. Хотя боюсь, мне придется нести тебя через катакомбы… учитывая твое состояние. — Он смотрит на мою ногу и хмурится. — Особенно с этими надоедливыми летучими мышами на свободе.

— Я прекрасно могу идти сама, — фыркаю я, наклоняясь, чтобы поднять меч и закрепить его на спине. Сайлас бросает на меня сомнительный взгляд.

— Я тоже иду! — вмешивается Максин, просовывая руку под руку Бронка.

Его щеки становятся свекольно-красными.

— Кто вы все? — спрашивает Белла, выползая из-за книжного шкафа и отряхивая платье. — И почему вы предлагаете нам помощь?

Самодовольный взгляд Сайласа мгновенно трезвеет, и он переводит взгляд между мной и ею.

— Ты не рассказала своим подругам обо мне? — спрашивает он, звуча почти обиженно.

— Рассказала что? — спрашивает Максин, и ее лицо бледнеет.

— Мы с Шэдоу мило побеседовали в лесу сегодня, — объясняет Сайлас, проводя рукой по затылку. — Я действительно думал, что мы поладили, но, видимо, это даже не стоило упоминания…

Я закатываю глаза на него.

— Вот куда ты исчезла раньше? — спрашивает Белла, ее взгляд перебегает между мной и ним, останавливаясь, чтобы оглядеть его с подозрением. — Ты пряталась с каким-то наемником? Пиратом? Кто ты, вообще? — спрашивает она, рассматривая его броню поближе. — Кроме того, у кого есть лекарство от отравления Тенецветом. Которое, кстати, я считала неслыханным.

— Я Сайлас Скорнборн, — говорит Сайлас, протягивая руку в знак примирения. Она не берет ее. Он тихо смеется. — Итак, мы идем? Прежде чем появится королева? — спрашивает он, оглядывая остальных. — В конце концов, время идет! Не хочу, чтобы она отрубила нам головы. Это был бы беспорядок. Спросите его. — Он указывает на окровавленную голову на столе.

— Я не доверяю тебе, — говорит Белла, скалясь на него. — Но я понимаю твою мысль. Просто знай: одно неверное движение, и, запомни мои слова, я переключу твой мозг. Ты меня понял? — Она поднимает руки, и ее пальцы загораются золотой магией.

— Кристально ясно, — ворчит он с недовольством.

— Хорошо, — говорит Белла, следуя за Максин к выходу.

Когда они все исчезают в пещере, Сайлас прижимает пальцы к бровям и глубоко вдыхает.

— У тебя есть еще друзья, прячущиеся в закоулках этого скромного жилища? Или мы идем? — тихо спрашивает он меня.

— Только призрак моего сожаления, — бормочу я, ковыляя за ним через дверь.

— Ты уверена, что тебе не нужна помощь? — спрашивает Сайлас несколько мгновений спустя, когда мы идем по пещере за остальными.

— Я прекрасно справляюсь, — ворчу я, несмотря на то, что морщусь при каждом шаге.

— По тебе не скажешь, — замечает он.

Я потираю руки, чтобы согреться. Полагаю, этот пронизывающий холод — обычное дело для такого пустого и безжизненного места, но с перераспределением крови к ноге мне кажется еще холоднее… будто я ступила в чан со льдом, и он грызет мои кости. Остальные, кажется, чувствуют себя прекрасно. Максин прилипла к бедру Бронка примерно в тридцати ярдах впереди, сгибаясь от смеха над чем-то, что он сказал. Белла следует за Акселем, ее взгляд прикован к Лили, вероятно, чтобы убедиться, что она не соскользнет с его плеча или не случится чего-то трагического. Иногда она оглядывается на меня, и ее брови хмурятся от беспокойства. Интересно, поняла ли она уже, что они драконы. Надеюсь, что да, потому что я начинаю чувствовать себя виноватой, что не предупредила ее.

— Это не будет проблемой, — говорит Сайлас, возвращая мое внимание к себе.

— Что не будет проблемой? — спрашиваю я.

— Нести тебя, — указывает он.

Я сдерживаю смех. Не потому, что считаю Сайласа особенно обаятельным или забавным, а потому что Августин даже бровью не повел бы на такой глупый вопрос. Он бы уже подхватил меня и перекинул через плечо, несмотря на мои бурные протесты, и понес бы в безопасное место. Или, возможно, он бы уже исцелил меня своими волшебными божественными руками — не то чтобы я действительно знала, на что способны эти руки. Но Сайлас — не Августин. Он Король Драконов. И он смотрит прямо на меня.

Блядь, скажи что-нибудь.

— Зачем ты пришел? — спрашиваю я, морщась от следующего шага.

Выражение лица Сайласа беззаботно, как и подобает высшему хищнику, озабоченному только одной вещью.

Мной.

— Вообще-то… — Я останавливаюсь, вставая на тропе. — Как ты вообще узнал, что мы здесь?

Он молча смотрит на меня.

— Кто-то в тронном зале должен был тебе сказать, — делаю я вывод, перебирая в голове варианты. — Но кто?

Он моргает.

Ладно. Похоже, я не получу от него объяснений в ближайшее время. Сжав губы, я бреду вперед в пепельном молчании, несмотря на пульсирующую боль в ноге. Это молчание проникает до самой моей бедренной кости, нарушаемое только образом рук Лили, свисающих с плеча Акселя, как у сломанной куклы-марионетки, покачивающихся при каждом его шаге.

Он лучше сможет ее спасти.

— Эй, — говорит Белла, когда я догоняю ее. — Ты в порядке?

— Как никогда, — лгу я с выдохом. — А ты?

Белла глубоко вдыхает.

— Я как раз думала о том, что они сказали, о лекарстве от отравления Тенецветом. — Она пинает камень с тропы, и он падает с обрыва. Я так и не слышу, как он достигает дна. — Насколько я знала, Сыворотка правды не действует на такое заболевание.

— Что ты хочешь сказать? — шиплю я, бросая взгляд через плечо на Сайласа. Он на несколько шагов позади, идет с такой грациозной плавностью, что я представляю, он проходил здесь тысячу раз раньше.

— Я хочу сказать, — закусывает губу Белла, — что только драконы имеют доступ к такой магии. Цветочные Драконы, если быть точной. Когда-то они могли создавать растения с определенными свойствами, которые противодействовали бы яду Тенецвета, эффективно обращая его действие. Конечно, когда их заперли в Чистилище, мир потерял доступ к этому конкретному растению. Не знаю, почему я не поняла этого раньше…

— Они драконы, — отвечаю я на ее вопрос. — Да, это так.

Белла бледнеет.

— Я подозревала это, судя по их броне и меткам. Но мне все еще трудно осознать, что они вернулись. К тому же, я думала, они хотят нас убить? — шепчет она, подозрительно оглядывая их всех. Бронк и Аксель на несколько ярдов впереди, болтают с Максин совершенно нормально. Они не выглядят так, будто хотят ее убить. На самом деле, они, кажется, в восторге от того, что она говорит. Кроме того, Аксель, кажется, очень осторожен, чтобы Лили не соскользнула с его плеча. Я снова бросаю взгляд на Сайласа, который все еще далеко позади, и его глаза теперь устремлены на меня. Блядь. Я немедленно отвожу взгляд, чувствуя себя потрясенной тем, как он на меня смотрел.

— Не думаю, что они пришли убивать нас, если ты об этом, — горячо бормочу я.

— О, Великая Мать, они наверняка чего-то хотят. Но чего? — спрашивает Белла, качая головой.

Великая Мать. Мать Хаоса. Вот оно.

Я хватаю Беллу за руку, чтобы не споткнуться, внезапно вспоминая, как Солара упоминала о статуе и о том, что она все еще цела. Из-за всей этой суматохи это почти вылетело у меня из головы. Но все еще есть способ выбраться из этой передряги, способ победить богов и найти Солару.

— Я должна вернуться в замок, — говорю я. — Я забыла кое-что.

— Что? Ты с ума сошла? — Белла морщится, будто съела кислую конфету. — Какого дьявола тебе это нужно?

— Это сложно объяснить.

— Позволь мне, — вмешивается Сайлас, и его внезапное появление заставляет волосы на моей шее встать дыбом. — Шэдоу ищет статую Матери Хаоса, так как она намерена освободить ее, чтобы получить желание. Я правильно понял, Принцесса?

Максин заходится смехом в нескольких ярдах впереди, игриво шлепая Бронка по бицепсу с меткой. Я не вижу его лица, но я точно знаю, что этот ублюдок, должно быть, ухмыляется от уха до уха.

— О чем он говорит, Шей? — спрашивает Белла, и ее глаза расширяются.

Мой рот открывается, но ни звука не выходит.

— Ты намерена освободить Мать Хаоса и исполнить пророчество? — спрашивает она, и ее рот открывается, глаза полны жидкого шока.

— Нет! Это не…

— Именно это она и намерена сделать, — отвечает Сайлас за меня.

Как, блядь, он это знает?

— Это не так, — выдавливаю я.

— А как? — Белла скрещивает руки.

— Это… сложно. — Я качаю головой, слишком взволнованная, чтобы продолжать этот разговор дольше. — Я не хочу утомлять тебя подробностями.

Или заставлять паниковать, как ты сейчас.

Белла пронзает меня взглядом, который болит гораздо сильнее, чем моя ноющая нога.

— И только подумать, — цедит она, — я была под впечатлением, что ты хочешь избежать этого пути. Ну знаешь, того, что ведет нас прямо к концу света? Гнев Судного дня, помнишь? Ничего не напоминает?

— Ты сама сказала… пророчество — это чушь собачья, — напоминаю я ей.

— Да, — говорит Белла с досадой. — Если только ты не следуешь ему слово в слово! Тогда оно обязательно сбудется! — С этими словами она убегает, чтобы догнать Максин, оставляя мое сердце сжимающимся в груди.

— Я ненавижу тебя, — говорю я достаточно громко, чтобы Сайлас услышал. — Если ты думаешь, что я все еще пойду с тобой после этой маленькой выходки, ты глубоко ошибаешься.

— Ты не найдешь ее, знаешь. — Сайлас ухмыляется, словно смакуя каждое слово.

— О чем ты?

— Статуя. Она не там, где ты ожидаешь.

— И почему же? — хмурюсь я, собирая самый зловещий взгляд, на который способна.

— Потому что она в моей крепости в Скалдратии.

— Прости?

— Она у меня, — дразнит он, наклоняясь так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее, — в моей скалдратийской крепости. Ну, технически в Святилище, если быть точным.

Я закрываю глаза в агонии.

— И как тебе это удалось?

Сайлас не вздрагивает.

— Воспользуйся воображением.

— Мы на месте, босс, — объявляет Аксель впереди, осторожно опуская Лили на ближайший камень.

— На месте? — спрашиваю я.

Сайлас указывает на зияющую дыру в потолке пещеры.

— Я не понимаю… — Я замолкаю, когда треск разносится впереди.

Плоть Акселя превращается в чешуйчатую броню, сверкающую в лучах титана и полуночной серости. Его зубы удлиняются в клыки. Его лопатки взрываются крыльями, размах которых составляет не менее ста футов, и они хлопают с чудовищной интенсивностью, создавая бурю из обломков, от которой я кашляю. Я поднимаю руку, чтобы защитить глаза, и наблюдаю, как его превращение из человека в дракона завершается. Он подхватывает безжизненное тело Лили в свои когти и взмывает к отверстию в потолке, которое идеально подходит для дракона… почти так, будто его вырезал дракон.

Подожди. Они прорвали потолок пещеры, чтобы найти нас?

— Только подожди, пока увидишь Бронка. — Сайлас усмехается про себя. — Его чешуя соблазнительного красно-оранжевого оттенка. Твоей подруге он понравится.

Как по команде, Максин бежит по склону обрыва, крича, чтобы Бронк убирался от нее подальше. Бронк — или, скорее, огненный зверь, который теперь является гигантским красно-оранжевым драконом — взмывает в воздух и приземляется на край обрыва, выпуская клубы дыма, полные нетерпения, и разбрасывая камни повсюду.

— Ты должна забраться на его спину и оседлать его, — говорит Сайлас, качая головой в разочаровании. — Обе. — Он указывает на Беллу, чьи глаза полны неверия.

— Боюсь, эта поездка слишком рискованна, тебе не кажется?! — визжит Максин, чуть не врезаясь в меня. Запыхавшись, она становится где-то позади меня, как живой щит. — Какого черта! Кто собирался сказать мне, что они драконы!

Белла и я обмениваемся взглядом.

Сайлас проводит рукой по лицу.

— Если ты не хочешь ехать на нем добровольно, тогда, полагаю, Бронку придется оставить тебя здесь для королевы. Уверен, она будет просто в восторге, увидев тебя. На самом деле, не позволяй нам стоять у тебя на пути. — Он прикладывает руки ко рту и направляет свои следующие слова Бронку. — Ты слышал леди, Бронк! Она хочет, чтобы мы оставили ее здесь, чтобы безумная королева ее кремировала!

— Твой парень думает, что он милый, да? — горячо бормочет Максин мне на ухо.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что Сайлас не мой парень, но Бронк решает воспользоваться этим моментом, чтобы опустить свое огромное тело на край обрыва, заставляя куски камней падать вокруг нас с грохотом. Он громко фыркает, как бы говоря Максин запрыгивать, и его дыхание выпускает клубы дыма повсюду.

— Время идет! — кричит Сайлас Максин сквозь дым.

Максин проклинает мать Сайласа, обходит меня и направляется к Бронку на вершине обрыва. Нерешительно она хватается за его кожаную чешую и забирается ему на спину. Затем она протягивает руку, чтобы помочь Белле забраться следом.

Когда обе девушки устраиваются и готовы, Бронк поднимается высоко в воздух, держа спину прямо, а взмахи крыльев ровными. Максин кричит так громко, что куски стены откалываются и дождем падают на саркофаги, некоторые из них падают в кратеры внизу, где их поглощает бездонная тьма. Наконец, Бронк исчезает в отверстии в потолке за Акселем и Лили, оставляя меня наедине с ним.

— Наша очередь, — говорит Сайлас с довольной усмешкой.

Я прячу руки под мышки и мрачно смотрю на него.

— Возможно, Августин был прав. Ты заслуживаешь кастрации.

Рот Сайласа открывается, и он выпаливает:

— Кажется, это я угрожал кастрировать его.

— Моя мысль все еще в силе, — фыркаю я.

— Слушай, мне нужно, чтобы ты мне доверилась, — говорит он, и его усмешка исчезает. — Я знаю, что ты любишь его, но сейчас мне нужно, чтобы ты забыла об этом. Это важно.

Я сжимаю губы, но каким-то образом мне удается громко выдохнуть.

— Я не люблю его.

— Конечно, не любишь. — Он бросает на меня многозначительный взгляд, словно не совсем верит мне, и затем направляется вверх по склону, чтобы увеличить расстояние между нас.

— Я не люблю его! — кричу я, наблюдая, как его силуэт становится меньше.

— Продолжай убеждать себя в этом! — кричит он в ответ. Его тень взрывается в размерах через несколько секунд, когда он превращается в самое красивое существо, которое я когда-либо видела, с покрытой снегом чешуей, перепончатыми крыльями и покрытыми инеем рогами, которые замораживают мое сердце в льду. Я насчитываю три серебряных шипа на его голове, два на ушах и один на морде, каждый из которых напоминает заостренный шпиль зимней стеклянной крепости. Он опускает свое тело на скалистый край обрыва, как это делал Бронк, затем наклоняет голову в мою сторону, как бы приглашая меня забраться к нему на спину. Я смотрю в его огромные голубые глаза на секунду дольше, чем хотелось бы признавать, и мое сердце падает в груди. Между нами не произносится ни слова в этот момент, но ощущение, будто целый разговор разносится в оглушительной тишине пещеры, длится вечность.

Я знаю, что ты любишь его.

Но мне нужно, чтобы ты доверилась мне.

Я готовлюсь к подъему, сначала встряхивая руками, затем сдерживая гримасу, когда плечо пронзает боль. Я медленно приближаюсь к нему, волоча ногу с каждым шагом, и боль теперь достигла такого уровня, который я считала невообразимым ранее. Хотя, полагаю, могло быть и хуже. Например, что, если я упаду с его спины, когда мы будем парить в облаках? Что, если он сбросит меня в пасть морскому ворму нарочно?

Что, если…

Что, если…

Что, если…

Мои мысли продолжаются безжалостно, когда я хватаюсь за толстый кусок его твердой чешуи, которая ощущается как гладкая броня под моими пальцами, когда я забираюсь на его спину.

Или, по крайней мере, пытаюсь залезть. То есть до тех пор, пока боль не взрывается в моей ноге — ослепительная белая боль, которую я больше не могу игнорировать, заставляя меня потерять равновесие и поскользнуться. В этот миг я вижу свою смерть. Она на дне этой мрачной пещеры, где летучие мыши будут вечность клевать мою плоть. Ужас пронизывает меня от осознания того, что лицо Сайласа будет последним, что я увижу, и я стану не чем иным, как призрачным воспоминанием.

Как и Солара.

В падении серебряное крыло подхватывает меня, словно одеяло, ловящее сломанную голубку. Этим крылом Сайлас осторожно подталкивает меня вверх по своему боку, и я наконец вспоминаю, что моим легким нужен кислород.

— Спасибо, — выдыхаю я, устраиваясь поудобнее. В ответ он выпускает клубы пара и затем взмывает в небо, унося с собой мое сердце.

Мой преподаватель картографии говорил, что на паруснике требуется три дня, чтобы пересечь Море Левиафан и добраться до берегов Скалдратии, если, конечно, повезет выжить в этом путешествии. Однако сегодня я узнала, что это путешествие занимает всего час, если лететь на спине дракона. И вид открывается потрясающий, особенно когда ветер развевает мои волосы.

Внизу Море Левиафан простирается от одного континента к другому, как призрак смерти, пожирая все на своем пути, за исключением нескольких разбросанных, но удачливых парусников и чудовищ, которых оно укрывает в своих глубинах. Морские вормы — существа с шипастыми хвостами и могучими бивнями длиной с взрослого кита, способные одним своим брачным криком вызывать целые бури. Поймать детеныша морского ворма — мечта любого человека, но большинство, кто пытается совершить такой подвиг, становятся добычей океанских глубин, и о них больше никогда не слышат.

Мои уроки картографии не заходят дальше этого места, где черные волны проглатывают паруса рыбаков, а их крики растворяются во тьме. Они замирают где-то у береговой линии Скалдратии, оставляя моему воображению дорисовывать остальное.

Но мое воображение никогда не могло представить ничего подобного.

— Добро пожаловать в Скалдратию, Принцесса. — Голос царапает внутренности моего разума, когда огромные крылья Сайласа прижимаются к его бокам. — Держись крепче. — Он ныряет. Я замечаю краем глаза красного дракона и черного дракона. Черный дракон держит в когтях Лили, а красный дракон несет на спине Беллу и Максин. Я думаю, Максин кричит, но трудно сказать, учитывая, как сильно ветер свистит у меня в ушах.

Вместе мы парим над сельской местностью, озаренной бледным сиянием лавандового рассвета, с катящимися пастбищами, врезающимися в подножие горы, имеющей форму скопления драконьих рогов. Под пастью горы лежит огромный каньон, в котором покоится великий город, сотканный из самого неба. Там здания вырублены из древнего камня, словно они вылились из чрева колоссального метеорита. Мы снова падаем в свободном падении, на этот раз мой желудок подпрыгивает при каждом почти столкновении с острыми скалами горы. В какой-то момент я открываю рот, чтобы проклясть имя Сайласа, только чтобы сильный порыв ветра наполнил мои легкие, лишая меня дыхания.

Я лечу на спине дракона.

Это действительно происходит.

О боги, меня сейчас вырвет.

Мы проносимся мимо башен из слоновой кости из драконьей кости и арок, сверкающих, как жемчуг. Там виноградники, усыпанные огненными цветами и изумрудными лозами, их листва развевается, как дым. Под бесконечными зарослями тенистых деревьев я замечаю людей в металлической одежде. Если быть точнее, они одеты в драконью чешую и титановые шипы, которые сверкают в лучах раннего утреннего солнца. Дети танцуют с обожженными фруктами и причудливыми огненными искрами, которые трещат и шипят в такт их смеху.

В конце концов Сайлас приземляется у подножия крепости с черными стенами, увенчанной шпилями, которые достигают кульминации где-то среди лавандовых облаков.

— Добро пожаловать, Шэдоу, в Люцерианский Бастион, крепость, выкованную из крови, костей и огня моих предков. — Голос в моей голове борется с моим сердцем, звучит зловеще похоже на его. Подожди. Он говорит в мой разум каким-то образом? Но как это возможно?

Аксель опускает Лили у подножия замковых ступеней и затем превращается обратно в человеческую форму. В очень обнаженную человеческую форму, добавлю я. Мой рот открывается от чистого объема его мускулистой фигуры, покрытой различными боевыми шрамами на его загорелой груди. Драконья метка перекинута через его плечо, проходит по ребрам и заканчивается где-то у тазовой кости. Мои глаза следят за ней, устремляются на юг и затем расширяются…

— Мой господин? — Слуга склоняется у ног Акселя и протягивает ему одежду из шелка. Аксель берет ее и одевается, а слуга вручает ему его толстый меч. Он вкладывает его в толстые ножны из драконьей кости. И, боги, это не единственная толстая вещь, которой этот мужчина обладает. Максин, должно быть, думает о том же, потому что она только что соскользнула со спины Бронка и теперь прикрывает рот рукой, сдерживая смех.

— Шэдоу? Ты идешь? — спрашивает Белла, отряхиваясь. Бронк превращается в человека позади нее, и смех Максин вырывается наружу в неудержимом хохоте. Потому что Бронк тоже теперь голый.

Прежде чем я успеваю ответить, Сайлас осторожно подталкивает меня вниз по своему гладкому боку ледяным крылом, отпуская меня только после того, как мои ноги касаются земли. Боль в моей ране возвращается с новой силой, когда я падаю на землю, и мне кажется, будто меня ударили раскаленной чугунной сковородой. Звезды заливают мои глаза.

— Извини за то, что было раньше, — говорит Белла, протягивая мне руку, когда я пытаюсь найти опору. — Что бы ты ни должна была сделать, я поддержу тебя. Даже если это значит, что ты призовешь статую. Я могу не понимать твоих мотивов в этом безумии, но я решила довериться процессу. Довериться тебе, — бормочет она.

— Что вызвало такую перемену в сердце? — спрашиваю я, мое любопытство перерастает во что-то осязаемое, что-то заряженное, когда Сайлас превращается обратно в человека на периферии моего зрения. Очень голого человека, чье обнаженное тело невозможно игнорировать, омраченное лишь отчетливой линией, идущей параллельно его сердцу. Шрам такой бледный, что сверкает, как серебряная лента.

— Шэдоу? — Бровь Беллы приподнимается. — Ты слышала, что я только что сказала?

— Похоже, разум Шэдоу был смещен гораздо большими делами на повестке дня, — замечает Максин, ее глаза сверкают в сторону Сайласа, который занят застегиванием верхней пуговицы своих кожаных штанов. Бронк одевается рядом с ним.

— Прости, что ты сказала? — спрашиваю я.

Белла устало смотрит на меня.

— Я пережила близкую смерть, которая заставила меня переосмыслить все.

— Близкую смерть? — спрашиваю я, и мои глаза расширяются. — Когда?

Белла бросает на Бронка взгляд, словно он — позорное пятно на земле. Затем она говорит:

— Во время нашего путешествия Бронк, кажется, забыл, что мы у него на спине. Прямо над Морем Левиафан он сделал мертвую петлю, и я соскользнула, — объясняет она, закусывая внутреннюю щеку.

— Но я поймал тебя, — вмешивается Бронк, натягивая алую рубашку через голову.

— Да. Но что, если бы ты не поймал? — парирует Белла.

Максин, кажется, обдумывает это, и ее лицо светится радостью.

— Тогда ты сейчас была бы в животе морского ворма.

— Я рада, что с тобой все в порядке, Белла, — говорю я, похлопывая ее по плечу. Я хочу уделить ей все свое внимание, правда хочу. Но мой взгляд постоянно возвращается к Сайласу. Словно невидимая удавка сжимает мое горло, заставляя меня изучать его и его царственную осанку под этой белой кожаной броней, или переосмысливать, как он выглядел без одежды. Что еще хуже, его свирепый взгляд теперь устремлен на меня, и его глаза становятся все более острыми.

— Как твоя нога? — спрашивает Белла, и ее лицо искажено беспокойством.

— Нормально, — хриплю я. — Эм, нет, на самом деле. Вы меня извините. Я сама не своя. — Я прижимаю руку ко лбу, проверяя, нет ли у меня жара.

Позади нас Аксель подхватывает Лили, словно она — ложка мороженого.

— Я отнесу эту в лазарет, — ворчит он.

— Мы должны пойти с тобой, — настаивает Белла.

— Вам не нужно беспокоиться о своей подруге, — говорит Сайлас, надевая свою красивую металлическую корону на голову. — О ней позаботятся, пока она не поправится. А пока вы можете присоединиться к нам на ужин.

— Ужин? — Я чуть не проглатываю язык.

Он кивает.

— Уверен, вы все проголодались после путешествия, не так ли? — Его слова могут звучать как открытое приглашение для всех присоединиться, но по тому, как он наклоняет голову в мою сторону, у меня возникает подозрение, что он что-то скрывает.

— А как же зияющая рана на ноге Шэдоу? — спрашивает Белла, вставая между нами. — Разве ее не нужно тоже отправить в лазарет?

— Ах, да. Боюсь, мои целители не смогут ей помочь, — холодно отвечает Сайлас, его взгляд лениво скользит по моей пропитанной серебром повязке, а затем снова поднимается к моим глазам. — Есть только один способ исцелить рану, нанесенную таким мечом.

Я вздрагиваю.

— Каким мечом?

— Мечом, выкованным в безднах Ада. Призывателем Врайтов.

— Призывателем кого? — выпаливает Максин.

Сердце колотится в груди, я вынимаю меч и рассматриваю его, и воздух вокруг меня сгущается. Клинок покрыт серебряной кровью, моей серебряной кровью, которая давно высохла и затвердела на его кончике. Вид моей собственной крови заставляет мою рану пульсировать от воспоминаний. Но там есть и что-то еще. То, что я изначально упустила. Скрываясь под этим слоем крови, весь клинок, кажется, поет, словно яд, скрытый внутри, пытается вырваться из плена и освободиться.

— Ты так и не ответила на мой вопрос, — шепчет Белла, внимательно глядя на меня. — Где ты нашла эту штуку?

— Неважно, где она ее нашла, — вмешивается Сайлас. — Важно то, что у меня есть противоядие от его яда в моих покоях. Оно досталось мне дорогой ценой.

— Называй свою цену, — морщусь я.

— Твое присутствие на ужине сегодня вечером, — ухмыляется он.

— Согласны! — отвечает за меня Максин. — Что? Это чертовски выгодная сделка, — быстро добавляет она, заметив раздраженное выражение на моем лице.

Ужин? С Королем Драконов? Ты, блядь, шутишь, что ли?

— Отлично. Решено, — говорит Сайлас, хлопая в ладоши. — Увидимся сегодня вечером. А пока Бронк проводит вас в ваши покои. Пожалуйста, располагайтесь.

Я вкладываю Призыватель Врайтов в ножны и вздыхаю, стараясь избегать зрительного контакта с Беллой, которая подозрительно смотрит на меня краем глаза. Тем временем Бронк открывает титановую дверь своим огромным плечом и жестом приглашает нас войти в вестибюль замка.

Вестибюль вырезан из драконьего камня и наполнен десятками роскошных ваз из драконьей кости. Они переполнены оранжевыми огненными лилиями и серебряными ледяными искрами, словно огонь и лед. Вьющиеся зеленые и розовые лианы ползут по стенам, исчезая под мозаичным потолком, расписанным драконами всех видов.

— Цветочные Драконы, Ледяные драконы, Ветряные драконы, Огненные драконы… — Бронк замолкает, перечисляя всех драконов, изображенных наверху. Он продолжает, но, к сожалению, мое сердце слишком громко стучит в ушах, чтобы я могла его слышать.

— Я не знаю, кто ваш декоратор, но сколько бы вы ему ни платили, удвойте это, — Максин с восторгом разглядывает все вокруг, кружась на месте.

— У нас нет декоратора, — пожимает плечами Бронк, позволяя двери бесшумно закрыться за нами, когда мы все оказываемся внутри вестибюля. — Но если хочешь, — добавляет он, указывая на Максин рукой, — ты можешь взять на себя эту сложную задачу. — Он игриво поднимает брови, и Белла давится.

— Ты шутишь? — визжит Максин, поворачиваясь к нему. — В смысле, это было бы неплохо… наверное, — поправляется она, ее каблуки касаются земли, когда она мгновенно возвращает себе холодное самообладание. — В смысле, как хочешь. — Ее щеки заливаются румянцем.

Бронк ухмыляется, затем жестом приглашает нас следовать за ним за угол.

— Отлично! Твоей первой задачей будет украсить свои спальни по своему вкусу. Ты увидишь, они очень скучные. Дело в том, что у нас давно не было женщин. Никто не оставался на ночь, во всяком случае.

Когда Бронк, Максин и Белла оказываются достаточно далеко, чтобы не слышать, я разворачиваюсь, и мое дыхание становится горячее всего драконьего огня в Скалдратии.

— Где статуя? — шиплю я под нос Сайласу, который все это время тихо крался позади меня, дыша мне в затылок, как гребаный врайт.

— Раз уж я сегодня в щедром настроении, я покажу тебе ее после ужина, — с легкостью отвечает он.

— И я полагаю, ты ожидаешь чего-то взамен за свою щедрость? — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Твое счастье — все, чего я желаю, — отвечает он с убийственно серьезным лицом.

— Морской еж, — бормочу я под нос, направляясь за своими подругами.

Что за привычка у мужчин запирать меня в своих замках?

Бронк провожает нас в наши комнаты — ряд соединенных между собой покоев, ответвляющихся от южного коридора замка, соединенных древними дверями, украшенными рунами. Он непринужденно прислоняется к дверному косяку и делает глоток эля, его огненная драконья метка переливается на мускулистой руке, покачиваясь в такт его движениям, будто танцует.

— За этой дверью ваши жилые покои, — говорит он, благодаря слугу, принесшего ему напиток. — Если вам что-нибудь понадобится… что угодно, дерните этот серебряный колокольчик, и один из слуг придет к вам.

— А если мы предпочтем дернуть за что-то другое? — невинно спрашивает Максин.

Бронк чуть не роняет свою драгоценную пинту эля. Я разражаюсь смехом.

— Великая Мать, спаси меня, — бормочет Белла. — Идите в свою комнату, вы двое.

— Похоже, у меня уже есть одна, — пожимает плечами Максин, указывая на дверь за спиной Бронка. — Я просто хотела узнать, чем скалдратийцы занимаются в свободное время, вот и все. Они дергают за вещи? Играют с вещами? Сосут вещи? И если да, то какие?

Щеки Бронка заливаются румянцем.

— Скалдратийцы — драконы, Максин, — говорит Белла сквозь стиснутые зубы. — Они, наверное, весь день практикуются в выдыхании огня или что-то в этом роде.

— Выдыхании. Именно. — Максин расплывается в хитрой улыбке.

Бронк прочищает горло, отпивает свой напиток и снова прочищает горло.

— Эм. Полагаю, если тебе станет скучно, — говорит он, его глаза ярко горят под копной огненных волос, — ты всегда можешь позвонить в колокольчик несколько раз. Три раза подряд, если быть точным. Уверен, я смогу найти тебе кое-что для… выдыхания.

Максин хлопает своими пушистыми ресницами.

— Это обещание?

— Ты всегда такой паршивый гид? — резко спрашивает Белла.

Я сдерживаю смех, но он просачивается сквозь губы и вырывается хриплым смешком.

Бронк делает долгий глоток из своего сосуда, обдумывая вопрос Беллы. Затем ставит пустой стакан на столик под колокольчиком.

— Честно говоря, я не знаю, почему Сайлас предложил мне проводить вас в комнаты, учитывая, что я не обучен этому навыку. Моя специальность — поле боя. — Его взгляд снова устремляется к Максин, и он добавляет: — И постель.

Максин кашляет, пытаясь скрыть смех. Я прислоняюсь к ее плечу и прячу лицо в ее волосах, чтобы скрыть свое фырканье.

— Забавно. Я была под впечатлением, что твоя единственная специальность — напиваться и флиртовать с женщинами, которые тебе не по зубам, — замечает Белла.

— Не забывай сбрасывать ничего не подозревающих пассажиров со спины над Морем Левиафан, — добавляю я с хриплым смешком, почти забывая о боли в ноге от того, как сильно смеюсь.

Хмурый взгляд Беллы становится глубже.

— Питье не требует специальности, моя дорогая, — объясняет Бронк. — А убедить красивых женщин лечь со мной в постель? Ну, это просто удача. — Он отлипает от стены, его взгляд устремляется на Максин, словно она — птица, зажатая у него в зубах. Затем добавляет: — Ужин будет подан ровно на закате. — Его горячий взгляд устремляется на меня и мгновенно трезвеет. — Если ты действительно хочешь получить противоядие, советую прийти вовремя. Сайлас может быть мелочным ублюдком. Если тебя не будет, он может вылить противоядие в вино лорда Фига. — Он отвешивает небрежный поклон и направляется обратно к главному коридору, бросая последний взгляд в сторону Максин.

— Подожди. А как же Лили? — кричит Максин его исчезающей фигуре.

Он останавливается, чтобы обдумать это.

— С вашей подругой все будет в порядке. Я даже приведу вас навестить ее завтра, если хотите.

— С нетерпением жду этого, — говорит она, ее лицо смягчается.

Бронк кивает, выглядя так, будто хотел бы остаться. Но затем он, должно быть, вспоминает, что у него есть другие обязанности, потому что он сворачивает за угол и исчезает в тенях без лишних слов.

Когда он уходит, Максин открывает дверь спальни.

— Это место божественно, — восторгается она, падая лицом вниз на кровать.

Белла оглядывает белоснежную комнату с подозрением.

— Да. Почти как будто мы ступили в райские врата, — ворчит она в ответ.

Бронк был прав, этому месту не помешало бы немного оживления. Комната полностью лишена цвета, а стены голые, как кости без плоти. Даже мебель отполирована в различных оттенках призрачной бледности, нетронутая женским теплом.

— Лично я считаю это великолепным, — мечтательно вздыхает Максин. — Это как чистый холст! Вы когда-нибудь рисовали? У меня возникает это покалывающее чувство перед тем, как нанести первый мазок, волнение от всех возможностей того, чем он может стать. Например, я думаю, что добавлю несколько всплесков сирени и роз на эти стены, возможно, королевский синий ковер у подножия кровати. Что думаешь, Шей?

— Что я думаю? — заикаюсь я, не понимая, почему она внезапно решила, что мои навыки декоратора соответствуют ее стандартам.

— Я думаю, нам не стоит слишком привыкать к этому месту, — вмешивается Белла.

— Почему? Потому что король драконов положил глаз на Шэдоу? — смеется Максин, и моя улыбка мгновенно исчезает. — О, не притворяйся, что не заметила. — Она отмахивается от меня. — Он буквально пожирал тебя глазами там, во дворе.

Я вытираю вспотевшие руки о штаны.

— Что случилось? — спрашивает Максин, и ее лицо наполняется беспокойством, когда она пристально смотрит на меня. — Мы наконец-то свободны, как ты и хотела. Я думала, вы обе будете в восторге. — Ее глаза мечутся между мной и Беллой, и она хмурится.

— Мы далеки от свободы, — говорит Белла, качая головой.

— Что ты имеешь в виду? — фыркает Максин. — Мы сбежали из замка, перелетели через полмира, и теперь нас охраняет целый легион сногсшибательных драконов. Которые, как выяснилось, вовсе не хотят нас убивать. Это лучше, чем я могла себе представить.

— Боги не сдадутся просто потому, что мы на другом конце света, — говорит Белла. — Разве ты не понимаешь? Как только они поймут, что их питомцы пропали…

Максин выдергивает перо лебедя из перины и подбрасывает его в воздух, сдувая, пока оно кружится и падает на кровать.

— О, я уверена, Разиэль когда-нибудь придет за мной. — Она опирается на локоть, будто только что осознала что-то глубокое. — И по его прибытии я скажу ему, что Проклятие Любви — фарс. Он будет так взбешен предательством сестры, что полностью забудет о моем существовании. К тому же, его так запугают масштабы и размеры драконов, что он уйдет без лишнего шума. Я буду жить долго и счастливо. О! Возможно, я даже стану королевой Скалдратии. Не бойтесь, мои верные подданные, все уладится. — Она дарит нам королевский кивок.

— Ты действительно думаешь, что Разиэль купится на эту историю? — упрекает ее Белла. — Что он просто так это оставит, потому что ты вежливо попросила? Мы говорим о Боге Войны…

Выражение лица Максин — маска веселья.

— Ты его встречала? У него остроумие как у кучи листьев.

Это заставляет меня хихикнуть.

Белла утыкается лицом в ладони и вздыхает.

— Как только королева поймет, что ее драгоценная Ворона сбежала, а ее статуя пропала, она притащит сюда всю свою армию, чтобы найти нас. И Разиэль будет более чем рад сопровождать ее, вместе с Талмосом. — Ее глаза — зеркало горя, когда она добавляет: — Будет война.

— Не если я найду Мать Хаоса первой, — шепчу я.

Белла ободряюще кивает, будто тоже это осознала.

Максин садится прямо, ее глаза полны удивления и ужаса.

— Воу, воу, воу. Помедленнее. Разве возвращение Матери Хаоса не является катализатором Судного дня или чего-то такого? Это то, что ты говорила раньше, Белла, не так ли? — Ее глаза мечутся между мной и Беллой, и она добавляет: — Вы обе сошли с ума?

— Возможно, — говорит Белла, направляясь к нетронутой кушетке из слоновой кости, где она, кажется, погружается в размышления. — Но понимаешь, когда я падала на смерть над Морем Левиафан, у меня было озарение. — Она делает паузу, чтобы посмотреть на меня, ее глаза блестят. — Возможно, Шэдоу что-то задумала. И, возможно, только возможно… Мать Хаоса все же может спасти нас от богов.

Брови Максин хмурятся в откровенном неверии.

— Ты понимаешь, что говоришь об освобождении древнего божества из камня, способного уничтожить весь мир?

— Или уничтожить богов, — указываю я.

Тишина наполняет комнату теплом. Или, возможно, это тепло исходит от платья, которое только что материализовалось из ниоткуда, выделяясь, как золотая искра на ледяном фоне, свисая с шкафа в другом конце комнаты. Я ковыляю к нему и беру его в руки, просто чтобы убедиться, что оно реально, а не плод моего воображения из-за боли в ноге.

— Записка, — выдыхает Белла, когда из рукава платья выпадает листок бумаги. Она поднимает смятую записку и протягивает мне, добавляя: — Похоже, Максин была права. У определенного короля драконов действительно есть на тебя виды.

Твое сердце может быть темным, но ты озаряешь мой мир светом.

— Отлично, — бормочу я.

— Он прав, знаешь ли, — говорит Максин, потягиваясь и грациозно скатываясь с кровати. — Твое сердце темное. Это объясняет, почему ты такая маленькая комок ненависти все время.

Я бросаю на нее убийственный взгляд.

— Как я и сказала… — продолжает она, кажется, блаженно не обращая внимания на мои хмурые взгляды. — Сайлас буквально раздевал тебя глазами там. Самое меньшее, что он мог сделать, — это подарить тебе великолепное платье для этого случая, учитывая его серьезную конкуренцию и все такое.

— Конкуренцию? — спрашиваю я. — О чем ты говоришь?

— О Боге Снов, глупышка! — смеется она, проскальзывая в дверь соседней уборной, ее голос остается далеко позади. — Боги знают, он будет первым, кто ворвется в дверь, как только поймет, что ты здесь. Особенно когда узнает, что ты пытаешься уничтожить весь гребаный мир.

Коридор, ведущий в обеденный зал, поднимается спиралью к небесам. Он переполнен растениями с янтарными лепестками, которые собираются вместе, создавая навесы, нависающие над нашими головами. Но несмотря на его суровую красоту, тьма внутри все же окутывает нас тенями, которые сочатся из стен, чтобы поглотить нас целиком, лишь затем отступая перед сверкающим подолом моего звездного платья, будто боятся, что ткань их укусит.

Рядом со мной Белла — порхание меланхолии, закутанное в шоколадный бархат, платье, которое она стащила с края своей выбеленной кровати и натянула через голову в упрямом молчании. Максин — ее полная противоположность, облаченная в фиолетовый и кашемир, похожая на мягкое облако, с искрящейся улыбкой.

Они просовывают свои руки под мои, чтобы помочь мне перенести вес с ноги.

— Мы почти пришли, — успокаивает меня Максин, замедляя шаг, чтобы идти в ногу со мной. — Скоро у тебя будет противоядие, и твоя нога почувствует себя лучше. Я уверена.

— Будем надеяться, — вздыхаю я, запрокидывая голову к потолку, который сияет в яркой мозаике, выстроенной в идеальной гармонии, чтобы явить женщину, смотрящую на нас. Огненно-рыжие косы спадают по ее спине, дополняя огненное платье, струящееся по изгибам ее тела, как жидкая магия. Она выглядит знакомой.

Я знаю ее?

— Это Великая Мать Солнца, — шепчет Белла мне на ухо. Прежде чем я успеваю задать ей вопросы, ближайший страж открывает дверь и проводит нас в великолепный пиршественный зал.

Все в обеденном зале кажется настоящим, построенным живой рукой, а не скрепленным магией. Мудрость источается от стола в изобилии, словно память о древнем дереве, которым он когда-то был, все еще эхом отдается в его текстуре. Камин зовет меня, его мерцающие языки пламени бушуют, будто рождены из чрева дракона. И еще есть напряжение, исходящее от знати, сидящей за столом, их лица полны изумления, когда они смотрят в мою сторону.

Бронк разрывает напряжение, вставая и приветствуя нас, быстро направляя нас к пустым стульям рядом с ним. Один расположен справа от него, и Максин занимает его. Другой зажат между ним и Акселем, и Белла занимает его. Третий находится на противоположной стороне от него, перпендикулярно главе стола. Прямо рядом с королем.

Блядь. Фантастика.

Сайлас поднимает голову, наблюдая за мной с диким любопытством, когда я подбираю подол своего золотого платья и ковыляю к своему месту. Его взгляд такой пронзительный, что я бы с удовольствием стерла его с его лица, если бы мне не было наплевать на последствия. К сожалению, он держит в заложниках мою драгоценную статую. И только его целители могут вылечить Лили. Поэтому я воздерживаюсь от действий.

Он встает, поднимает свой бокал и произносит тост за стол с улыбкой, достойной короля.

— Благодарю всех за то, что пришли, — объявляет он.

Головы кивают. Красивые головы, полные надежды и ожидания, включая женщину на несколько мест дальше, облаченную в четкие бледные одежды с меткой белого дракона. Ее глаза напоминают мне лунное эхо, так свирепо-голубое. Пожилой джентльмен в сером плаще сидит рядом с ней, эмблема Ветряного дракона прикреплена к его нагруднику, как боевая медаль. Я насчитываю шесть дворян. Девять, если считать Сайласа, Акселя и Бронка. Но кто они и какова их значимость при этом дворе, я не уверена. Все, что я поняла до сих пор, — они обожают своего короля. В основном потому, что их глаза сверкают восхищением каждый раз, когда он говорит.

Тьфу. Отвратительно.

— Как ваш король, я созвал этот пир в честь нашей удачи, — говорит Сайлас, его взгляд устремлен на гостей. Он пододвигает в мою сторону стакан с пенистой желтой жидкостью, которую я могу только предположить, является противоядием. Мое сердце замирает. — Как вы все знаете, с тех пор как мы вернулись через Покров, я неустанно искал Мать Хаоса в надежде, что она сможет защитить нас от Новых Богов.

Раздаются шепотки. Сайлас обращается к каждому лорду и леди по фамилии. Но мой разум слишком занят, чтобы обращать внимание на то, что они говорят. В какой-то момент Бронк шлепает стейк на мою тарелку и затем разрезает его для меня, будто я неспособная дурочка. Я должна поблагодарить его, потому что он ворчит: «Пожалуйста».

Только через мгновение я понимаю, зачем Бронк отвлекает меня… чтобы дать Сайласу преимущество, когда он переплетает свои пальцы с моими, застигая меня врасплох. Я пытаюсь вырваться, но его хватка — как гребаные тиски. Боюсь, единственный способ выбраться из этой ситуации — наступить ему на ногу под столом или пнуть его в пах. Но, к сожалению, все смотрят на нас, и я не могу устроить скандал. Пока нет.

Голос Сайласа поднимается, как приливная волна объявления, когда он снова обращается к гостям.

— Я пригласил вас сегодня не только для того, чтобы объявить, что нашел Мать Хаоса, запертую в камне, но и чтобы сообщить, что нашел того самого человека, которому суждено освободить ее. — Его глаза устремляются на меня, и он добавляет: — Ворону. — Он сжимает мою руку, и я морщусь.

Тишина.

Откровенная тишина.

Тишина, встречающаяся шепотом, а затем взглядами.

— Но это еще не все! — Сайлас сжимает мою руку крепче, словно боится, что даже малейшее ослабление хватки заставит меня улететь, как птица, которой я являюсь. — Ворона — моя пламенная половинка.

Шепот начинает кружиться, взлетая на ветру, просачивающемся сквозь треснувшие окна, когда он добавляет:

— Ее существование предназначено для укрепления моей магии и обеспечения мне бессмертия.

Подожди. Что, блядь, он только что сказал?

— К счастью, — продолжает он, нежно склоняя голову в мою сторону, — она полностью согласна на брак. Наша свадьба назначена на следующее солнечное затмение. Событие, которое случается лишь раз в жизни.

Я так не думаю.

Единственная причина, по которой я не выхожу прямо за дверь и не бью его по голове его же тарелкой, — все в обеденном зале смотрят прямо на меня. Их глаза полны предвкушения и надежды, будто я — важная шахматная фигура на поле битвы хаоса. Или хуже, будто я — какая-то пророческая избранная.

Что ж, у меня для вас всех сокрушительные новости.

Женщина рыдает в ладони и устремляет взгляд к небу. Мужчина падает на колени и бормочет неразборчивую фразу, которую я не удосуживаюсь расшифровывать. Я устремляю взгляд на уродливую рану в моей ноге, молясь, чтобы боль притупила это чувство. Потому что оно все больше начинает походить на ответственность. И мне это не нравится.

Максин показывает Сайласу средний палец под столом. Белла насаживает мясо на своей тарелке ножом для стейка, будто представляет, что это его мясо она пронзает. Я одариваю их обеих слабой улыбкой, мой пульс стучит в ушах.

Это неправильно.

Я скорее вынесу всю жизнь боли и страданий, чем прибегну к этому.

Остаток ужина проходит в туманной дымке, когда различные лорды и леди произносят тосты за мое имя. Они пируют десертами, такими как пряные грушевые пирожные и лимонные меренги, а также основными блюдами, такими как запеченные устрицы и куски копченого лосося. Среди разговоров я узнаю, что леди Ларк из Леса Медоуларк и является лидером Цветочного Клана, а лорд Фиг — ее муж. Лорд Грей из Дымных Болот является лидером Ветряного Клана. Остальные правители кланов сливаются воедино, их имена и титулы жужжат в воздухе, как рой мотыльков. Одна из них — леди с гор Сириде, другой — лорд с Огненных Островов. Есть огненные лорды, водяные лорды, растительные лорды, каменные лорды… каждый элемент, который можно вообразить. О, как же я хочу, чтобы они не смотрели на меня так… будто я их последняя надежда. Это плохо кончится для всех них.

— Выпей, — говорит Сайлас, пододвигая противоядие ближе к моей тарелке. Я вдыхаю запах его отвратительного содержимого и сдерживаю рвотный рефлекс.

— Предпочту смерть.

— Я предполагал, что ты будешь злиться на меня, — бормочет он под нос. — Но не волнуйся. Эта злость исчезнет, как только ты поймешь, что твои силы на кону. Мы вдвое сильнее вместе, чем порознь, знаешь ли. Вместе мы можем жить вечно. Такова глубокая сила пламенной половинки.

Я вырезаю маленькую птичку на столе ногтем, мой разум гудит от этой мысли. Жить вечно? С тобой? Кто, черт возьми, захочет этого?

— Вот что забавно, король, — отвечаю я, мое сердцебиение бьется о грудь. — У меня нет никаких сил. Так что эта твоя маленькая теория, какой бы милой она ни была, — полная чушь.

— Он никогда не говорил тебе, — осознает Сайлас, и его глаза расширяются.

— Кто никогда не говорил мне чего?

Он наклоняется вперед.

— Выпей противоядие, и взамен я расскажу тебе все, — быстро обещает он.

Закатывая глаза, я делаю глоток. В основном потому, что моя нога, блядь, пульсирует. Уф. Противоядие на вкус как смесь мокрого мха и горькой мочи ворма. Это настолько отвратительно, что мои губы сжимаются, а глаза щурятся. На середине глотка Бронк протягивает мне напиток с шоколадными вишнями, который, как я предполагаю, является закуской. Я проглатываю и его, и мой рот сжимается по совершенно новой причине. Боги, это было неожиданно кисло. Я вытираю губы рукавом, и внезапно раздирающая боль в ноге прекращается. Ее быстро сменяет теплое, блаженное, бурлящее ощущение, когда моя кожа сшивается.

— Ты чувствуешь себя лучше, — замечает Сайлас, и удовлетворение исходит от него волнами. — Я раздобыл это маленькое противоядие, как только почувствовал запах твоего меча в хижине Трисды. Это было нелегко.

Притворяясь, что не впечатлена, я кривлю губы.

— Что в нем?

— Ты не хочешь знать, — отвечает Бронк за Сайласа, игриво толкая меня в плечо. — Но он чуть не погубил нас всех в процессе его получения. Настоящая любовь и все такое.

Я отталкиваю пустой сосуд и давлюсь. Затем сдерживаю непреодолимое желание ударить кулаком по столу и потребовать возмездия. О, как бы я хотела бросить нож в стену, как дротик, в знак защиты своего сердца.

Я отказываюсь выходить замуж за этого самодовольного ублюдка, простите, что разбиваю вам всем сердца.

Я наблюдаю в гневном молчании, как Бронк погружается в приятные разговоры с Максин.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спрашивает меня Сайлас, низко наклоняя голову, чтобы сохранить наш разговор приватным.

— Я чувствую раздражение, — признаю я с легким ворчанием, обнаруживая, что смотрю на голую доску дуба, которая весит меньше, чем мое тяжелое, ноющее сердце.

— Что-нибудь необычное? — настаивает он.

Я резко поднимаю на него взгляд.

— Что это должно означать?

Сайлас пожимает плечами и делает беззаботный глоток своего напитка.

Я подозрительно смотрю на него.

— Что было в этом противоядии, Сайлас?

— Ничего, — быстро отвечает он.

Вкус на моих губах вызывает воспоминание, из моих уроков о ядах.

— Цена была брак, — внезапно осознаю я вслух, и слова кажутся более кислыми на моем языке, чем этот напиток. — Вот почему ты согласился вылечить Лили без жалоб. Вот почему ты позволяешь Максин украшать. Вот почему ты рисковал жизнями своих товарищей и своей собственной, чтобы добыть это противоядие. Вот почему ты назначил награды за наши головы, чтобы найти нас. Ты хотел заставить меня выйти за тебя замуж. И ты думал, что, заполучив статую и заставив меня выпить сыворотку правды, я признаюсь в своей непреходящей любви…

Сыворотка правды. Вот чем было противоядие. Тем же зельем, которое Августин заставил Сайласа выпить в хижине. Я знала, что узнаю его запах. Я хватаю его за запястье и впиваюсь ногтями в его кожу, добавляя:

— Но, похоже, ты кое-что забыл, Король.

Брови Сайласа медленно поднимаются.

— Забыл что-то?

— Он придет, — шиплю я. Мне не нужно произносить его имя вслух, чтобы король драконов понял, о ком я говорю. Его ноздри раздуваются, глаза сверкают, губы оттягиваются, обнажая зубы.

Августин.

Он идет.

Я откидываюсь на стул с довольной улыбкой. Если бы мы сейчас играли в карты, моя колода ощущалась бы как смертоносная стопка силы.

Сайлас встает, снова привлекая внимание своих придворных. На этот раз его глаза становятся тревожного оттенка темно-синего, будто внутри бушует шторм.

— Есть еще одна вещь, которую я должен обсудить с вами сегодня вечером, — говорит он, делая паузу, чтобы провести пальцем по краю своего бокала. Его молчание настолько ощутимо, что создает между нами невидимую, непреодолимую пропасть, которая грозит разбросать мои мысленные карты по всему полу. — Как вы все знаете, мы неустанно работали с валенорианцами, чтобы сократить численность Армии Божеств в подготовке к нашему призыву к войне. Сегодня вечером я рад сообщить, что наши усилия увенчались успехом. Я могу официально заявить, что Армии Божеств больше нет.

Возбужденный гул и шепот проносятся по комнате, когда он делает еще один вдох.

— С Проклятием Любви, тяжело лежащим на ее плечах, невыполненным, Богиня Любви находится в своем самом ослабленном состоянии. Она определенно не в состоянии вести против нас войну в отместку. И все же она начнет войну в любом случае, попав прямо в нашу ловушку. — Сайлас бьет себя в грудь и издает боевой клич. Это вспышка, встречающаяся триумфальными аплодисментами и сжатыми кулаками. Лорды драконов бьют кулаками по столу в ритме громового единства, нарастающая кульминация синхронизируется с моим колотящимся сердцем. Сайлас забирается на стол и поднимает меч над головой, его голос набирает силу. Я смотрю на Беллу и Максин, которые выглядят такими же испуганными, как и я.

— Сегодня вечером, мои братья и сестры, мы пируем в честь предстоящей победы! — кричит он. — А завтра мы отомстим богине, которая отняла у нас все. — С каждым произнесенным словом его голос становится громче, и я зажимаю уши руками, молясь, чтобы это прекратилось. — Сегодня вечером мы поднимем наши армии и приготовимся к войне. А завтра мы выпьем кровь богов и отпразднуем свадебные приготовления! — Его слова бьют меня, как поток ветра, проносящийся по комнате с такой яростной скоростью, что я почти чувствую вкус бури, поднимающейся внутри него. — Время драконов настало! Кто со мной?

Мужчина в меховом плаще первым встает, высоко подняв голову.

— Клан Камня последует за тобой до края вселенной, мой король. До врат Этернуса, Сайлас Скорнборн, Разрушитель Покрова, сын Равика Великого, король Скалдратии и вождь Ледяного Клана. К войне!

— Ура, ура! — в унисон кричат остальные.

— И за Ворону. — Леди Надия склоняет свою королевскую голову в мою сторону, когда в комнате воцаряется тишина. — Пусть она освободит Мать Хаоса и подарит вечную жизнь нашему любимому королю.

— Ура, ура! — раздаются новые возгласы одобрения.

Сайлас смотрит на меня и ухмыляется.

Королевский флеш.

Мое платье внезапно кажется слишком тесным, слишком сковывающим, как позолоченная клетка. Белла бросает на меня взгляд паники, а глаза Максин горят, как трутница на грани взрыва.

Тут я понимаю… где-то среди всех формальностей и пророческих писаний, где-то между обещаниями победы и разговорами о свадьбе, подразумевалось кое-что еще. Королева идет, и она идет с мщением.

— Прошу прощения, — бормочу я ни к кому конкретно, вставая. Быстро я проскальзываю мимо стражей и направляюсь прямо в коридор, не останавливаясь, пока тени не поглощают меня. Я ускоряю шаг на каждом повороте, моя нога больше не пульсирует, не зная, куда я иду, но все равно иду. Налево. Затем направо. Снова налево. Мои сильные, безболезненные шаги ведут меня вниз по крутой лестнице и за очередной поворот, мое сердце колотится в груди, когда я останавливаюсь перед титановой дверью, которая выглядит слишком тяжелой, чтобы я могла открыть ее одна — но мой адреналин каким-то образом справляется.

Задыхаясь, я вваливаюсь в зал теней, где сумерки цепляются за затвердевший камень. Их холод проникает сквозь подошвы моих сапог и обвивается вокруг моего горла. Было безрассудно приходить сюда. Доверять ему. Ставить себя в эту ситуацию. Давать ему преимущество. И теперь мое плечо пульсирует, потому что я только что использовала его, чтобы открыть дверь…

Мое дыхание замирает.

Мать Хаоса сидит на каменном возвышении в центре комнаты, а моя сестра сидит на ступени, облаченная в платье готического траура.

— Я знала, что ты придешь, — говорит Солара, вставая, чтобы поприветствовать меня. Я приближаюсь к ней в замедленной съемке. Затем я падаю на колени в шоке.

— Солара, ты здесь, — шепчу я.

— Конечно, я здесь, — отвечает Солара, ее глаза сверкают. — Я всегда здесь.

Я вдыхаю резкий порция ледяного воздуха, касаясь мраморного основания статуи, чувствуя его прохладу под кончиками пальцев и вздыхая с облегчением. Это действительно она. Что бы ни случилось дальше, полностью вне моей власти. Собрав всю свою силу, я высвобождаю свой сокровенный секрет из глубины моего сердца. Это волна звука и вибрации, которая летит, как стрела, через комнату, вонзаясь в трещины статуи и останавливая само время.

— Я Ворона, которой суждено освободить тебя, — говорю я статуе.

Но ничего не происходит. Ничего. Даже когда я повторяю. И после того, как я повышаю голос. Никто не отвечает на мой зов, кроме Солары, которая хмурится.

— Есть еще один секрет, поднимающийся на поверхность твоего сердца, — говорит она с укоризной. — Тот, что разбивается о все стены, которые ты так неустанно возводила, чтобы защитить себя. Именно этот секрет откроет все, сестра. Не этот.

Я вскакиваю в ярости и втыкаю палец в ее туманную щеку, и она рассыпается под моим прикосновением. По правде говоря, Солара всегда меня тонко раздражала. В основном потому, что она практически зеркало моего собственного подсознания, придирающееся ко всему, что я делаю. Но никогда в моей жизни, ни разу, она не вызывала у меня открытого гнева. До этого самого момента. Я делаю шаг ближе к ней, сжимая кулаки по бокам.

— Я не знаю, в какую игру ты играешь, Солара, но мои друзья рассчитывают на меня. Скажи мне, что это за секрет, чтобы я могла освободить Мать Хаоса в надежде, что она утащит богов обратно в Чистилище, где им место.

— Только ты можешь раскрыть его, — говорит Солара, исчезая в пустоте.

— Блядь! — Я ударяю кулаком о землю. Мгновенно на моих костяшках появляется синяк. Рыдая, я сворачиваюсь в клубок и прижимаю колени к груди, только чтобы понять, что мне холодно… так холодно. И одиноко… совсем одиноко. Если не считать напыщенного ублюдка, который, конечно же, входит в комнату с насмешкой.

— Это не уборная, — говорит Сайлас, оглядываясь. — Ты заблудилась?

— Уйди, — рычу я на него.

Он изучает меня в откровенном молчании, будто я — редкий драгоценный камень, который он только что извлек из земли, и который он хотел бы положить в карман и хранить вечно. Или жениться. Раз уж он, по-видимому, думает, что может жениться на ком захочет. Полагаю, ему стоит встать в очередь, учитывая, что Августин, кажется, того же мнения.

— Я вижу, ты нашла ее, — комментирует он.

— Я не могу, — говорю я, закрывая лицо руками. — Я не могу освободить ее. Я перепробовала все.

Он достает из кармана маленький флакон и подбрасывает его в воздух. Поймав его, он говорит:

— Я так и думал, что ты это скажешь. Поэтому я принес тебе это.

— Еще моча ворма? — поспешно догадываюсь я, выглядывая из-за пальцев. — Фантастика.

Он пристально изучает меня, будто я его муза, затем кружит содержимое флакона.

— Не моча ворма. Сперма полубога. Это погрузит тебя в глубокий сон.

— Зачем, в семи кругах Ада, мне пить это? — выдавливаю вопрос я, убирая руки от лица.

— Ты помнишь слова пророчества? — спрашивает он.

— Честно говоря, я сделала все возможное, чтобы забыть их.

Он снова кружит флакон, и на этот раз серебряные частицы, плавающие на дне, поднимаются кверху.

— В пророчестве говорится, что Ворона освободит Мать Хаоса во сне, — поясняет он. — Значит, чтобы освободить Мать Хаоса, ты сначала должна уснуть. Сонная Отрава — это снотворное. Совершенно безопасно в малых дозах.

— И ты ожидаешь, что я буду спать здесь, на холодной земле? После того, как выпью сперму полубога? — спрашиваю я.

— За кого ты меня принимаешь? За какого-то монстра? — спрашивает он, выглядя оскорбленным. — Я бы никогда не заставил тебя спать на земле. — Он щелкает пальцами. И, как по команде, в комнату входят четверо слуг, неся между собой деревянные носилки с одеялами. — Я бы не хотел, чтобы ты поранила спину, — добавляет он, — учитывая, что на твоих плечах лежит судьба Скалдратии. — Он берет мою руку и вкладывает флакон в мою ладонь. — А теперь пей сперму, как хорошая девочка. Погрузись в глубокий сон. Высвободи хаос на мир.

Я высовываю язык.

— Я не буду пить сперму.

— О, не волнуйся, это на самом деле не сперма. — Он отмахивается от меня. — Просто говорят так, чтобы звучало круче. Это экстракт листьев какого-то экзотического растения, кажется. Может быть? Надеюсь. В конце концов, ты действительно думаешь, что боги вообще способны на это? Абсолютно нет.

Я закатываю глаза.

— Ты обещал раскрыть все секреты о моей магии за обеденным столом, но не сдержал слово. Почему я должна тебе доверять сейчас?

— Хм, должно быть, вылетело из головы, — говорит он.

— Ты создал впечатление, будто… — Я замолкаю, не совсем уверенная, как закончить мысль. — Будто у меня вообще есть магия. Что кто-то скрывает ее от меня. Ты сказал, что если я выпью эту отвратительную смесь противоядия, ты расскажешь все. Но ты не рассказал. На самом деле, единственное, что ты раскрыл, — это то, что ты — лживый мешок дерьма, который собирается вынудить меня вступить в нежеланный брак.

Он приседает на корточки, чтобы встретиться со мной на уровне глаз.

— Возможно, ты права, — шепчет он, и его яркие глаза сверкают. — Возможно, я всего лишь лживый мешок дерьма. Позиция, которую я с радостью приму, если это приведет к тому, что ты станешь величайшей героиней, которая когда-либо жила.

Я бросаю на него сомнительный взгляд.

— Я серьезно, — добавляет он, отстраняясь. — Согласно пророчеству, именно ты уничтожишь богов. Но единственный способ сделать это — выпить снотворное и открыть Мать Хаоса во сне.

Я выдыхаю.

— Если только, конечно, — добавляет он, потирая свою точеную челюсть, — ты не предпочтешь сидеть здесь и ждать прибытия королевы? — спрашивает он. — Интересно, что она сделает с твоими подругами, когда узнает, что ты конфисковала ее драгоценную статую и находишься в одном шаге от того, чтобы привести ее конец? Спросим ее?

— Пошел ты, — ворчу я, опрокидывая напиток в горло.

Его губы изгибаются в улыбке.

Где-то между волнами апатии и бесформенными снами я рассказываю Сайласу о кольцах. Мои слова превращаются в бессвязную кашу, когда его красивые, бледные глаза расширяются от ужаса надо мной.

— Ты можешь разбомбить ее в пух и прах, — говорю я, и зелье растягивает мои слова в бесформенные звуки. — Ты можешь уничтожить всю ее армию. — Убаюкивающая дремота запускает свои щупальца в мое сердце, замедляя мои хаотичные удары в устойчивое крещендо безмятежности. Мои конечности падают вниз, вниз, вниз, пока не закручиваются на дне чернильно-черного моря, заставляя мои веки сомкнуться, когда я уплываю в карман сна. — Но это не остановит ее от того, чтобы убить всех нас.

Все становится черным. Затем оно возвращается с ревом в цветах ультрафиолета. Внезапно я сижу на краю мшистого обрыва, глядя вниз на ревущий водопад. Водопад переходит в синюю лагуну, успокоенную бирюзовой безмятежностью, почти как зеркало, через которое вселенная может смотреть. Мужчина выходит из-под водопада, его штаны промокли до нитки. Эти штаны не оставляют простора для моего воображения, но заставляют меня воображать все сразу.

Августин.

Его скульптурная фигура струится каплями конденсата, когда он поднимается по холму, чтобы поприветствовать меня, его золотые глаза устремлены на меня с сокрушающей грудь интенсивностью. Без слов он подхватывает меня на свои сильные руки, будто мое тело состоит из наполненных атомами звезд. Затем он говорит:

— Что ты здесь делаешь? — Его голос одновременно чувственный и хриплый, его взгляд проникает во все мои нежные места, заставляя меня чувствовать тепло. Так тепло. — Как ты попала в мой сон? — спрашивает он, принимая строгий вид.

— Это мой сон, — сообщаю я ему, мой пульс учащается под тяжестью его пристального взгляда. Я впитываю множество позолоченных меток, вырезанных на его бицепсах, которые пульсируют, словно они горят. Полумесяц, созвездие звезд, планета с маленькими кольцами, взрывающаяся сверхновая — все это свидетельствует о его сырой силе.

— Нет, — говорит он, когда водопад ревет позади нас. — Это мой сон, Шэдоу.

Сон. Это просто еще один осознанный сон. Это значит, что здесь ничто не имеет значения. Я могу делать все, что захочу. Например, быть абсолютно безответственной хоть раз.

К черту.

Я обхватываю ногами его талию, и это заставляет его остановиться. Его мужское достоинство поднимается, чтобы встретить меня, когда его глаза медленно расширяются, почти так, будто он не знает, как воспринять это послание, которое я так явно ему посылаю. Прежде чем я успеваю передумать, я прижимаюсь губами к его и пью его, крепко сжимая его бицепсы, когда он несет меня к клочку лунной травы, где миллион светлячков проносятся над нашими головами.

— Перестань уходить, — шепчу я ему на ухо, осыпая его дюжиной электризующих поцелуев, когда он осторожно укладывает меня на спину. — Я ненавижу, когда ты уходишь.

— Я думал, ты ненавидишь меня, — рычит он в ответ, нависая надо мной с усмешкой. Я беру его лицо в свои руки и серьезно смотрю на него, пытаясь вспомнить момент нашей первой встречи.

— Сначала я так и думала, — свободно признаю я, убирая темную прядь с его глаз. — Но быстро поняла, что ненавижу быть без тебя. Я ненавидела открывать глаза и обнаруживать, что тебя нет, или так сильно желать, чтобы я могла провалиться в другой карман страны грез, чтобы снова найти тебя. То, что я чувствую к тебе, противоположно ненависти, Августин. То, что мне нужно… чтобы ты перестал уходить.

Глаза Августина сверкают, будто он не ожидал, что я скажу это. Он проводит мягкой подушечкой большого пальца по веснушкам на моей ключице, словно обдумывая мои слова. Затем шепчет:

— Если это то, чего ты желаешь, Ворона. Тогда твое желание для меня — закон. — Его глаза наполняются эмоциями. — Я никогда больше не оставлю тебя.

— Хорошо, теперь, когда это улажено, — говорю я, проводя пальцем по его обнаженной груди. — Я собираюсь сделать кое-что, что может тебя удивить. Потерпи.

— Что? — Его бровь поднимается.

Боги, зелье, которое дал мне Сайлас, должно быть, смешано с вормовым дерьмом, потому что я теряю свой чертов рассудок. Не объясняя дальше, я хватаю его за руки и тяну на влажную траву рядом со мной. Он подчиняется, как пластилин в моих руках. Хихикая, я забираюсь к нему на колени и сажусь сверху, и мое сердце бешено колотится в груди. Затем я завороженно наблюдаю, как он поддается своим первобытным инстинктам, и его взгляд устремляется к моей груди. Которая, кстати, вываливается из моего платья. Его разум кружится прямо на моих глазах, и он закусывает нижнюю губу, усмехаясь так, будто хочет меня изнасиловать.

Но он сдерживается.

Я устала от того, что он сдерживается.

Я снимаю платье через голову, открывая ему вид на мои красивые кружевные трусики. В ответ из глубины его горла вырывается низкое рычание, намекающее на то, что он давно жаждет снять с меня одежду.

— Ты уверена в этом? — бормочет он, и его свирепые, опьяняющие глаза полны бесконечного желания. Его мышцы расслабляются под моими прикосновениями, будто его разум уже распутался в моих руках. Будто я контролирую ситуацию. Будто, возможно, я всегда и контролировала. — Ворона? — говорит он, возвращая меня в настоящее.

— Я никогда не была ни в чем так уверена в своей жизни, — говорю я ему.

Он не теряет времени, срывая мой лифчик и отбрасывая его в сторону, затем начинает гладить обе мои груди своими теплыми руками. Он пытается сесть и взять мою левую грудь в рот, но я толкаю его обратно на траву. Ухмыляясь, я наклоняюсь, чтобы поцеловать его в губы, и мой язык танцует с его в огненной симфонии переплетенных сердец и грехов. Затем я расстегиваю его штаны и нахожу рукой его достоинство, которое толстое, готовое и пульсирующее — будто оно ждало меня тысячу жизней. Но как раз когда я собираюсь сделать что-то греховное, о чем могу пожалеть, я останавливаюсь, внезапно пораженная чувством дежавю.

Я уже была здесь, обнаженная и сверху на нем. Не так ли?

Его пальцы жадно скользят по краю моих трусиков в ответ.

Его пальцы жадно скользят по краю моих трусиков в ответ.

— Я представлял это миллион раз, — говорит он с хрипотцой, будто может читать мои мысли. — В каждое бодрствующее мгновение каждого дня и каждую секунду ночи.

Я не верю ему.

Он не просто представлял этот момент.

Он переживает его заново.

Возможно, это то, как он опускает пальцы под мои трусики и находит ту самую точку, от которой мои пальцы ног поджимаются, высвобождая поток экстаза из глубин моей души. Или то, как он одним взмахом руки срывает с меня трусики, будто они сделаны из тумана, а не из ткани. Как он медленно вводит свой член в меня, пока я не начинаю стонать его имя — нет, кричать его имя, — заставляя его ускориться и двигаться быстрее, его сердце пожирает мое изнутри, будто я его самая сокровенная тайна.

Только тогда я понимаю…

Да, мы делали это раньше.

Я в этом совершенно уверена.

— Кончай. Я хочу, чтобы ты кончила для меня, Ворона, — говорит он, когда я умоляю каждый дюйм его войти в каждое мое отверстие и наполнить меня до краев, и мы оба дышим в унисон.

Боги, этот мужчина станет моей смертью.

— Шэдоу, просыпайся. — Рой рук хватает меня за плечи и рывком поднимает на ноги, как раз когда утренний солнечный свет проникает сквозь мои носилки. Максин прижимается носом к моему и говорит: — Нам нужно немедленно уходить.

— Ч… — Мои брови хмурятся, и губы кривятся. Но что более важно, мои бедра, к сожалению, все еще пульсируют от сна, который мне снился. Они не могли хотя бы подождать, пока я закончу?

— Что происходит? Что вы здесь делаете? — спрашиваю я, чувствуя, что кончики моих ушей горят.

— Королева здесь, — торопливо объясняет Белла.

— И она ищет тебя. Она убивает всех, кто встает у нее на пути, — быстро добавляет Максин.

Громкий гул сотрясает стены, отправляя куски камня над нашими головами. Замок снаружи вибрирует от боевых криков тысячи мужчин в сочетании с ревом дюжины драконов, рвущих небо. Когда звуки горящей плоти и сгибающейся стали эхом раздаются вокруг нас, я внезапно понимаю, что происходит.

— Война.

— Согласно карте, которую я нашла в библиотеке, за этой дверью есть проход, ведущий к реке Серебряный Рог. — Белла указывает на арочную готическую дверь, расположенную за статуей. Уголки ее глаз сжимаются от беспокойства, когда она добавляет: — Я знаю, о чем ты думаешь, и ответ — да. Конечно, я посетила библиотеку, пока ты была без сознания. Что еще мне оставалось делать? Спать? В такое время?

Я смотрю на них обеих в шоке, мой рот беззвучно открывается, когда я замечаю круги под их глазами.

— Не помогало и то, что Разрушитель Покрова не был особенно откровенен о твоем местонахождении, даже когда я приставила кинжал к его горлу, — вмешивается Максин. — Мы искали тебя днями… Шэдоу.

— Корабли. Мы должны добраться до кораблей, — повторяет Белла, хватая меня за руку.

— Кораблей? — недоумеваю я.

Она делает паузу, чтобы достать из кармана записку и сунуть ее мне в руку.

— Это самое странное, — говорит она с затаенным дыханием. — Когда я была в библиотеке, я нашла это.

Письмо — кусок золотой бумаги с четкими краями и идеальным почерком. Тот же почерк, что и в записке, которую я когда-то получила от Августина. Оно светится, как небесная звезда, будто требует, чтобы я немедленно его прочитала.

Приведи ее к реке Серебряный Рог на рассвете. Корабли там отвезут вас в безопасное место.

Я разрываю записку в клочья.

— А как же Лили? — спрашиваю я, позволяя кусочкам письма упасть на пол. Максин и Белла обмениваются безмолвным взглядом, и я добавляю: — Неужели мы не можем просто оставить ее?

Белла с сожалением сглатывает.

— Она умрет на том корабле, Шэдоу. Она еще не оправилась от отравления Тенецветом.

Я бросаю на нее сердитый взгляд.

— Ты предлагаешь оставить ее здесь умирать? Чтобы ее придавило обломками, когда эти стены рухнут? — Я скрещиваю руки и упираюсь ногами. — Только через мой труп.

— Не надо, Шей. — Максин вздыхает. — Ты не можешь знать наверняка, что произойдет. Она хорошо защищена в лазарете целым легионом драконов. Насколько нам известно, она может быть в полной безопасности. Даже безопаснее нас. — Она сжимает мою руку, и ее губы сжимаются в суровой решимости. — К тому же, королева ищет не Лили. Она ищет тебя. Это значит, что ты должна немедленно уйти отсюда, прежде чем она найдет тебя и убьет.

Упрямая, злая краснота распускается на моей шее, становясь больше с каждой секундой.

— Королева поклялась убить и Лили, ты не помнишь? Она поклялась убить всех нас. Мы не можем просто бросить Лили. Это неправильно. — Громкий гул раздается сверху, заставляя куски камня и пепла падать над нашими головами.

— Заранее извиняюсь за это, — говорит Максин, подхватывая меня под ноги, и я с глухим стуком падаю на спину, как мертвый груз. — Но, по крайней мере, твоя нога зажила, я права?

— КАКОГО ХРЕНА.

Они вдвоем поднимают меня под руки и ноги и тащат через арочный дверной проем. Я извиваюсь и кричу против их хватки:

— Вы не извиняетесь, воплощения дьявола! Опустите меня!

Но они не слушают. Вместо этого они несут меня вниз по крутой лестнице, окутанной чернильной тьмой, где мшистые растения цепляются за стены, как занавеси ужаса, а сумеречные лианы извиваются, как скользящие змеи. С каждым шагом я извиваю бедрами, как конторсионистка³¹, пытаясь сбежать, но снотворное ослабило мое тело, и моя угасающая сила не сравнится с упорством моих подруг.

Эти стервы.

— Мы почти пришли, — говорит Белла сквозь стиснутые зубы, и в ее голосе слышны сожаление и горечь.

— Я никуда не пойду без Лили. — Я вырываюсь из их хватки и приземляюсь на задницу в каменном проходе туннеля. Удар напоминает мне, что мое плечо все еще заживает.

Ой.

Галечный берег реки Серебряный Рог мерцает передо мной, как полированное стекло и лунный свет, укрывая группу покачивающихся лодок, которые колышутся в безмолвном ожидании нашего прибытия. Я переворачиваюсь на живот со стоном, и Максин с Беллой подхватывают меня и ставят на ноги, позволяя мне использовать их тела как опору, пока я пытаюсь найти опору на неровной гальке.

— Спасибо, — ворчу я, замечая группу лодок, дрейфующих к нам.

Пронзительный свист пронзает небо, доносясь из башенных башен замка, едва видимых под темным затмением силуэта дракона. Черный как смоль зверь парит над подъемным мостом замка, извергая из своих глубин ад огня.

— Серные ямы, — шепчу я в ужасе. — Драконы.

И затем одна из лодок взрывается фонтаном щепок и дыма.

— Ложись! — визжит Белла, набрасываясь на меня. Остальные лодки быстро отступают в туман, когда я оглядываюсь вокруг Беллы, чтобы увидеть, в чем суть суматохи. О боже. Тот, кто управлял первой лодкой, уже давно мертв… и это вся моя вина.

— Вы думали, что сможете сбежать от меня? — Пронзительный голос прорезает воздух. Я замечаю вспышку чего-то белого на периферии моего зрения. Это отражается от короны, украшенной ртутной нитью, в сочетании с платьем из серебряного кружева и ледяных фракталов. — Неужели вы действительно считали себя такими умными? — Голос раздается снова, когда королева поднимает подол своего элегантного платья и входит в реку. Сила ее притяжения привлекает косяк рыб, которые кружат вокруг нее плотными кругами, когда она добавляет: — Никто не принимает меня за дурака и не остается в живых. Особенно вы трое. — Ее губы оттягиваются, обнажая красивый белый оскал. — Выходите, мои хорошие, и встретьте свою гибель. Я чую вас.

— Быстро! Прячьтесь! — шепчет Максин, хватая меня и Беллу и оттаскивая нас за ствол ближайшего дерева.

Я выглядываю из-за дерева и продолжаю наблюдать. Платье королевы струится, как жидкое серебро, по течению воды, мягкая струящаяся ткань резко контрастирует с ее пронзительным взглядом, который устремляется на трех женщин, стоящих на противоположном берегу реки — трех женщин, которые не мы. Женщины облачены в черные одежды, похожие на сшитые из бездонной тьмы, их короны украшены лесными ветками. Каждая из их корон, кажется, представляет определенное время года, с уникальным стилем: Весна, Осень и Зима.

Они выглядят как Королевы Урожая.

Они выглядят как Королевы Урожая.

Женщины, которых я видела во сне.

Те, кто поклялся Августину защищать меня.

— Мои дорогие племянницы! — Голос королевы сжимает воздух, как ядовитое жало. — Как приятно вас видеть. Я уже начала гадать, покажетесь ли вы вообще, учитывая, как усердно вы работали, чтобы подорвать мою Армию Божеств своими бомбами. Сколько невинных людей погибло под вашим руководством, интересно? И вы называете меня монстром?

Глаза первой женщины сужаются в отвращении. Красивые глаза цвета сепийных³² облаков и древесной смолы. Глаза, которые я узнаю. Так…

Я знаю их.

— Я слышала от одной маленькой птички, что вы собираетесь забрать для меня Ворону, — продолжает королева, и ее голос раздражает мои нервные окончания. — Она здесь, не так ли? В этом самом лесу… прячется. Я чую ее. — Она вдыхает воздух и с радостью оглядывается.

Эмбер и Саншайн удерживают Сноу за плечи, сдерживая ее, пока она борется и мечется, как бешеная волчица, с дикими глазами, голодная, чтобы нырнуть головой в воду и вбить лицо королевы в ее череп, судя по всему.

Секунду. Они Королевы Урожая?

Королева останавливается посреди реки и издает смех. Течение замедляется вокруг нее, будто решив, что она — его новый центр притяжения. Быстрее перелома кости она поворачивает голову к дереву, за которым я прячусь, почти так, будто видит сквозь сам ствол… прямо в меня.

— Вы хотите сказать ей, или я? — Она сдерживает улыбку.

Саншайн всхлипывает, как мать, потерявшая ребенка.

— Пожалуйста, пожалуйста, не делай этого…

Сноу вырывается из хватки Эмбер и бросается вперед. В ответ нить золотой магии взрывается из пальца королевы, сверкая, как зазубренный луч солнца. Она пересекает реку и создает тонкую вуаль, твердую, как камень, от которой Сноу отскакивает. Тонкий свет обвивается вокруг пары огромных валунов, затем просачивается между колючими зарослями леса. Он перелетает через куст, окутанный смогом, и наконец обвивается вокруг дерева.

Моего дерева.

А затем он обвивается вокруг меня, как лассо.

Ногти Беллы оставляют вмятины на моей коже, когда она пытается удержать меня на месте. Максин ругается, как моряк, накрывая меня своим телом. Но их объединенная сила не сравнится с одной маленькой нитью магии крови, которая вытаскивает меня на берег, несмотря на мои бесконечные удары и крики.

Плюх.

Кто-то обнимает меня за шею. Я сжимаю кулаки и готовлюсь ударить, только чтобы понять, что Саншайн обнимает меня в крепких объятиях. Облегчение заливает меня, когда я освобождаюсь от магической нити и оказываюсь в руках кого-то знакомого. Я опускаю руки и выдыхаю в ее тело.

— Слава богам, ты все еще цела, — говорит она.

— Скажи ей! — визжит королева.

— Все, что мы когда-либо делали, — это чтобы защитить тебя, — срочно объясняет Саншайн, делая шаг назад и оглядывая меня, ее руки сжаты с моими. — Ты должна мне верить.

— Ложь! — Колючий смех королевы разрезает наш маленький момент передышки. — Мои племянницы потратили последние два столетия, пытаясь скрыть твое существование. По твоем возвращении я бы вырастила тебя в мире, полном любви и света. Но вместо этого они вырастили тебя в мире теней и тьмы!

О чем, черт возьми, она говорит?

Сноу поднимается с земли, скривившись, будто ее только что ущипнули.

— У нас не было другого выбора, — говорит она. — Она убила бы тебя, как только узнала бы, что ты вернулась.

Вернулась?

Вернулась откуда?

Лишившись чувств, мой взгляд скользит по веснушкам на ее щеках. Эмбер — Осень, Сноу — Зима, а Саншайн — Весна. Они Королевы Урожая. Но почему они солгали мне?

Обрывки воспоминаний начинают струиться сквозь меня, как дождь, скользящий по стеклу. Образ Сноу, укачивающей меня во сне младенцем, когда мои кошмары были больше моих снов. Видение Саншайн, прячущей меня под люком в пять лет, пока надзирателей убивали наверху солдаты Армии Божеств. Проблеск Эмбер, бегущей рядом со мной через открытое поле ромашек, сопровождаемый звуком моего смеха, эхом разносящимся до звезд. Птицы даже перестали кричать, чтобы подивиться на нас.

Эти женщины помогали растить меня. Как я могла забыть?

— Почему? — выдавливаю я, и трещина вонзается в мое разбитое сердце. — Зачем притворяться служанками и утверждать, что у вас нет имен? Зачем заставлять меня забыть?

Эмбер касается моего лба и мягко шепчет:

— Мы не заставляли тебя забыть, Ворона. Твоя память не принадлежит тебе. Ее нужно извлекать осторожно, чтобы не разбить вдребезги.

Моя челюсть отвисает.

— Я не понимаю, что это значит.

— Мы поклялись кровным договором защищать тебя в каждой жизни. В этой и в прошлой. Эта защита также включала защиту твоих хрупких воспоминаний, — говорит Эмбер.

— Защищать меня? Вы пытались отравить Лили мышьяком! Вы… вы пытались убить мою подругу!

— На которую влияла королева и которая замышляла твою гибель, — поправляет Сноу. — Хотя, признаться, это был не наш лучший момент.

Принужденный смех вырывается из моего горла, ощущаясь как раскаленный добела нож предательства.

— Если вы так стремились защитить меня, то где вы были, когда магистр Гримвелл изгнал меня из приюта? А? Где вы были, когда я оказалась на улице после того, как Эрик предал меня? Вы были нужны мне, а вас не было!

Трое обмениваются осторожными взглядами.

— Королева нашла бы тебя, если бы мы вмешались. Держаться подальше было самым трудным, что нам когда-либо приходилось делать, — говорит Саншайн, и слеза скатывается по ее щеке.

— Поэтому мы переоделись служанками и пробрались в замок, — признает Эмбер, сжимая мою руку. — Мы никогда не оставляли тебя. На самом деле.

Голос королевы скользит по моей шее.

— Хватит этого змеиного языка! Говори нормально, или не говори вовсе.

Не поняла, мы говорили на Таннериане?

Но я даже не знаю Таннериан…

Королева выходит из воды, ее платье облегает тело, как расплавленное серебро, подчеркивая контур ее пупка, изгибы груди и то, как ее бедра покачиваются, когда она приближается к нам. Вода стекает с нее потоками, когда она останавливается, чтобы одарить меня взглядом такой интенсивности, что я перестаю дышать.

— Ты идешь со мной, — говорит она.

Я открываю рот, чтобы заговорить, только чтобы мой голос был заглушен пеленой неумолимого света, когда дракон спускается над поляной. Соблазнительный, невероятный, могучий белый дракон с тремя рогами, торчащими из его морды, как заточенные клинки, и алебастровой чешуей, мерцающей, как кристаллизованный дождь. Дракон издает рев над поляной, приземляясь с сотрясающим мир глухим стуком, вонзая свой раздвоенный хвост в ближайшее вечнозеленое дерево и сминая его, как пергамент.

Сайлас. Ты пришел.

Королева разворачивается, и ее руки загораются страстным фейерверком искр.

— Чему я обязана таким удовольствием, король? — кричит она.

Сайлас выдыхает в воздух струю ледяного пламени, превращая озеро в лед.

— Я должна вернуться к статуе, — говорю я, вглядываясь в деревья в поисках входа в туннель. — Это единственный способ уничтожить ее. — Что-то движется из-за дерева. Голубые волосы Беллы и любопытные глаза Максин. Максин шепчет что-то неразборчивое, махая мне рукой, затем в раздражении хлопает себя по лбу, когда я не могу разобрать, что она говорит.

— Такие подруги встречаются раз в жизни, — замечает Сноу с мягким наклоном головы, когда королева призывает шквал бронированных сосулек и направляет их в крепкую шкуру Сайласа. — Сайлас отвлекает ее. Советую тебе воспользоваться этим. Мы защитим твоих подруг, не волнуйся.

Я киваю. С ее разрешения я срываюсь с места, как светлячок, через лес, оставляя Королев Урожая, моих подруг и Сайласа позади.

Я врываюсь в туннель и взлетаю по лестнице, будто за мной гонится трехголовый призрак. Каждый атом в моем теле вибрирует от энергии, когда стены начинают смыкаться вокруг меня, что только заставляет меня двигаться быстрее…

Я могу сделать это. Я могу сделать это. Я могу…

Я врезаюсь прямо в стальную стену, принадлежащую груди, вырезанной древнейшими из богов. Мужчине, который преследует каждый мой сон и каждую мою мысль наяву. Я спотыкаюсь при виде его. Инстинктивно он протягивает руки, чтобы поймать меня, подхватывая прямо в свои крепкие объятия.

— Как голубь в бурю, Ворона, — усмехается он мне в ухо.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, глядя на него снизу вверх.

— Спасаю тебя, по-видимому, — мягко говорит он.

Мои губы приоткрываются, но их опережают пальцы. Мои пальцы, которым не терпится заехать ему по щеке за то, что он так внезапно покинул меня в Обсерватории. Но вместо этого я провожу этими пальцами по его волосам, вспоминая свой недавний сон. Сон, который я унесу с собой в могилу, если смогу. Греховный сон, полный желания и страсти, которым я никогда ни с кем не поделюсь.

Если бы он только знал, как сильно мое сердце жаждет его.

Если бы все было иначе.

— Мне не нужна помощь, — шепчу я, бросая взгляд на статую и думая о своих подругах, которые прячутся за деревом, ожидая моего возвращения. — Со мной все в порядке, правда… — продолжаю я, и мой голос полон решимости. — Даже отлично, если честно. А теперь, если не возражаешь, я хотела бы побыть одна, чтобы собраться с мыслями. — Я высвобождаюсь из его объятий и выпрямляюсь, бросая на него строгий взгляд, давая понять, что хочу, чтобы он оставил меня в покое.

— Моя сестра увеличила награду за твою голову, — мрачно ворчит он, и его глубокий голос вибрирует до самой моей глубины. — В этот раз она тебя не упустит, особенно после того, как поняла, кто ты. У меня нет выбора, кроме как остаться здесь и защищать тебя от нее. Извини за неудобства. — Он упирается ногами и скрещивает руки, выглядя ничуть не сожалеющим.

Я фыркаю.

— Если бы ты действительно хотел меня защитить, то не стал бы втягивать меня в эту ситуацию с самого начала.

Его руки падают по бокам.

— Это сложно…

— Мне кажется, все довольно просто, — выдавливаю я смех. — Ты затащил меня в свой замок и сделал мишенью. Мне наконец удалось сбежать, а теперь ты здесь, утверждая, что пытаешься меня спасти. Это звучит немного противоречиво, тебе не кажется?

— Как мне вернуть твое доверие? — спрашивает он, выглядя менее уверенным, чем раньше.

Я склоняю голову, обдумывая его предложение.

— Полагаю, ты мог бы выйти наружу и помочь Королю Драконов отразить нападение твоей сестры. В последний раз, когда я проверяла, они дрались в реке. Там было много летающих сосулек и золотых искр.

— На это нет времени, — качает он головой. — Нам нужно увести тебя отсюда… сейчас.

Я обхожу его, думая о своих подругах, и мое сердце подпрыгивает в груди.

— Как бы мне ни хотелось вернуться в твой замок и снова стать пленницей, я лучше перережу себе запястья. На самом деле… — Я опускаюсь на колени у подножия возвышения и обнажаю клинок перед статуей.

— Шэдоу… — предупреждает Августин, и его голос резок.

— Я сказала тебе уйти, Августин, — бормочу я, вытягивая руку и задирая рукав. Если истечь кровью — это единственный способ выманить этот секрет из глубин моего сердца, то пусть так. Я разрежу свою кожу до тех пор, пока мои секреты не выльются на пол. Я сделаю все, чтобы спасти своих подруг и найти сестру. Отчаяние бьет меня, а опустошение разрывает мое сердце. Я слышу, как кто-то зовет меня по имени откуда-то издалека, когда я готовлюсь разрезать руку.

Моя серебряная кровь упоминается в пророчестве не просто так…

Это должна быть именно та причина.

Верно?

Вспышка ртутных глаз, за которой следует шквал шагов. Это сопровождается ощущением невесомости, когда он обхватывает меня своими массивными руками и вырывает клинок из моих рук, с грохотом отбрасывая его через комнату, пока его взгляд впивается в мой. Его глаза горят силой всей вселенной, словно говоря: «Как ты посмела пытаться причинить себе вред?»

— Прекрати! — Я извиваюсь в его каменной груди. — Я должна сделать это! У меня нет другого выбора!

— Всегда есть выбор, — гремит он, его взгляд отчаянно танцует с моим, когда он сжимает хватку на моих запястьях. — Разве не это ты сказала мне однажды? Что всегда есть выбор?

Проходит мгновение тишины. Я перестаю извиваться и смотрю на него снизу вверх.

Его выражение становится интенсивнее.

Раздраженный рык вырывается из моего горла, и я сдаюсь перед ним. Я знаю, что это был всего лишь сон, но я все еще чувствую его вкус. Я все еще чувствую его руки, обхватывающие мое тело, его пальцы, находящие путь внутрь меня, касающиеся той самой точки, от которой все мое тело размягчается. Это очень мешает мне дышать в данный момент или говорить что-либо вразумительное в ответ.

— Ты пришел сюда, чтобы помешать мне освободить Мать Хаоса, — понимаю я запыхавшись.

— Ну, я определенно не хочу, чтобы ты освободила ее так, — говорит он с досадой, отпуская мои запястья и проводя рукой по своим темным волосам. Не думая, я вонзаю сжатые кулаки в его грудь, но он не морщится. Вместо этого его дыхание ослабляется, когда он протягивает руки, словно ждет, чтобы обнять меня.

— Почему ты так одержим защитой меня? — кричу я. — По крайней мере, у Сайласа есть гребаное оправдание! — Я кладу руки на голову и расхаживаю вокруг постамента. — Я его пламенная половинка, значит, его силы зависят от моей безопасности. У тебя же нет причин защищать меня, кроме как по какому-то больному и извращенному желанию держать меня подальше от твоей сестры. Это для тебя гребаная игра, да? Скажи мне правду хоть раз в жизни, черт возьми. Я просила об этом в Обсерватории. Помнишь? И ты, блядь, ушел, не сказав ни слова. После того, как я выложила свое сердце на пол. Ты знаешь, каково это — быть проигнорированной?

Я не заметила, как быстро хожу взад-вперед, пока он не хватает меня за плечи и не успокаивает мои дрожащие руки. Мое сердце замедляется, и дыхание возвращается в норму, когда я поднимаю на него взгляд, мои глаза влажные и заплаканные.

— Ты понятия не имеешь о том влиянии, которое ты на меня оказываешь, — шепчу я. — Совсем никакого.

— Думаю, что имею, — тихо ворчит он, притягивая меня к своей груди и обнимая. Я всхлипываю на его броню, пропитывая ее своими слезами, затем жду, пока он объяснится дальше. — Потому что ты оказываешь на меня такое же влияние… — заканчивает он.

Я падаю в его объятия.

Он берет мое лицо в свои руки и серьезно смотрит на меня.

— Ты сказала мне никогда не уходить, — шепчет он. — Это клятва, которую я воспринимаю очень серьезно. Клятва, которая, как я полагал, действует в обе стороны. Так что к черту все, Ворона. Ты тоже не можешь уйти от меня. Ни в этой жизни, ни в следующей. Перестань играть с мечами.

Я смотрю на него в замешательстве.

Сон.

Я сказала ему никогда не уходить во сне.

— Ты помнишь? — шепчу я.

— Конечно, помню, — говорит он, делая паузу, чтобы впитать мое растерянное выражение. — Как я мог забыть?

Погодите. Но если он помнит сон… это значит… он также помнит, что у нас был секс.

— Ты хочешь ответов, — понимает он, возвращаясь к моему первоначальному вопросу. — Ответов, которыми мне не позволено делиться. Мне тоже было нелегко, надеюсь, ты понимаешь. Все это время мне так много хотелось тебе сказать, но я не могу. Пока ты сама не поймешь. Твой разум слишком… — Он осторожно замолкает, убирая прядь волос за мое ухо, и его брови сходятся, будто он раздираем чем-то гораздо большим, чем мы оба. Чем-то, что бросает вызов законам вселенной.

— Я бы хотела, чтобы ты перестал хранить секреты, — говорю я, и мой взгляд устремляется на статую позади него.

Он смотрит на меня еще несколько мгновений, затем глубоко вздыхает, и его лицо искажается болью.

— Твой разум слишком хрупок, Шэдоу. Если я скажу тебе… он может сломаться.

— Конечно! — истерически смеюсь я. — Точно. Мой разум слишком хрупок. — Я запрокидываю голову и издаю самый нелепый смешок, который только могу, вспоминая, как Королевы Урожая сказали мне то же самое в лесной чаще. — Знаешь, что интересно? Из всех людей я думала, что ты будешь первым, кто захочет сломать меня. Но, видимо, я ошиблась.

Его рот открывается, словно он не уверен, принимать ли мой комментарий как комплимент или оскорбление. К счастью для него, это было и то, и другое.

— Надеюсь, я не прерываю ничего важного. — Королева прочищает горло с другого конца комнаты, переключая наше внимание на нее. Ее руки горят, глаза горят, все ее платье горит. Ее щеки покрыты золотым ихором, который почти так же блестит, как ее криво сидящая корона на голове. Она выглядит так, будто вышла победителем из битвы с драконом.

О боги. Сайлас.

Мое сердце сжимается в груди. Хотя, признаюсь, я не понимаю, почему я так расстроена, учитывая, что мне следовало бы радоваться, что этот самодовольный ублюдок мертв. Теперь он не сможет заставить меня вступить в брак по расчету.

И все же…

— Пришло время отдать Ворону, — говорит королева, протягивая руку и шевеля пальцами в сторону Августина, будто он должен ей что-то осязаемое, а не живое, дышащее существо.

Меня.

Августин наблюдает за ней с пристальным вниманием, пряча меня за своей спиной, и каждый мускул его тела напрягается до совершенства. Его слова срываются с языка грозой камней, звуча примерно так: «Пошла ты».

— Какая пафосность! — упрекает королева, ее губы изгибаются в пустом смехе. — Твоя любовь к Вороне бесполезна, Брат. Бедняжка едва ли помнит, кто ты.

Конечно, я помню, кто он.

О чем она говорит?

Я выхожу из-за Августина, чтобы лучше видеть ее, и сразу жалею о своем решении. Королева использует эту возможность, чтобы пробить пол, создавая глубокую трещину, которая почти затягивает меня внутрь. Августин хватает меня за талию и оттаскивает в безопасное место, прежде чем я теряю равновесие и падаю. Но это не мешает мне заглянуть в нее, и я вижу бесконечную бездну тьмы внизу.

— Представь мой шок, когда до меня дошли слухи о твоем маленьком секрете, — продолжает королева, делая расчетливый шаг к нам. — Представь мое негодование, когда я узнала, что ты плел интриги за моей спиной. — Ее глаза полны яда. — Представь мою ярость, когда я поняла, что ты украл мою драгоценную статую и отдал ее драконам. — Она делает еще один шаг, и каждое ее слово наносит смертельный удар по моему сердцу. — Но не раньше, чем ты взорвал мой гребаный замок. Не так ли… Брат?

Весь воздух, кружащийся в моих легких, выходит разом.

Он что сделал?

Она останавливается с жутким наклоном головы.

— То, что ты сделал, никогда не будет прощено. Как таковое, я позволю тебе умереть достойной смертью.

Все тело Августина напрягается.

Она бросается на нас, как зазубренная молния, оскалив зубы, и ее магия искрится на кончиках пальцев. Толстая колючая лиана прорывается сквозь трещину в полу и обвивается вокруг горла Августина. В ответ я начинаю задыхаться, будто страдаю от побочных эффектов ее магии через него.

Должно быть, она использует против нас темную магию.

— Ворона! — кричит Августин, перерезая лиану кинжалом и притягивая меня к себе. — Ты ранена? — То, как он произносит эти слова, так мягко и срочно… это посылает покалывание прямо до кончиков моих пальцев ног.

— Ужасно, — сдерживаю я рыдание. Возможно, он был прав, и я действительно хрупкая. Ошеломленная, я наблюдаю, как он высвобождает из пальцев поток черной магии, которой заставляет тени выходить из стен. Он взмахивает руками, и призраки бросаются в атаку.

— Сражаясь со мной, ты теряешь все! — вопит королева, и ее глаза наливаются кровью.

— Я уже все потерял! — рычит Августин в ответ, обхватывая меня руками. Сквозь изгиб его руки я вижу, как тени набрасываются на королеву. Она издает пронзительный крик и падает на пол. На долю секунды я действительно верю, что ее пронзила тьма. Проглотила целиком. Утащила в глубины самого Ада через ее же собственную дыру, чтобы она никогда не вернулась.

Девушка может только надеяться.

Но затем луч света прорывается сквозь смог, испепеляя призраков одним махом.

— Ты не сможешь одолеть меня, Брат! — гремит она, и в ее руке появляется золотой меч, выкованный, кажется, в огне взрыва сверхновой. — А теперь отдай мне Ворону!

Августин накидывает на меня свою магию, как плащ, когда королева швыряет свой огненный меч в мою сторону. Ее оружие рикошетит от защитного купола сердца Августина и падает в бездонную дыру, которую она создала.

— Дерись как мужчина, трус! — Ее губы изгибаются в усмешке, а ее платье поджигает все вокруг… скамьи, знамена, портреты, книги. Все идет в дым, когда она добавляет: — Отдай мне Ворону, чтобы наша мать не уничтожила весь проклятый мир. Мы должны покончить с этим сейчас, пока не поздно! Я пощажу твою жизнь, если подчинишься!

Августин внимательно смотрит на меня, и его защитный купол магии превращается в черные ангельские крылья.

— На счет три я хочу, чтобы ты бежала к двери, — говорит он мне на ухо. — Ты меня поняла?

Я киваю.

— Доберись до реки, найди Королев Урожая. Они спрячут тебя в Валенории, где моя сестра не сможет тебя найти. Мне нужно, чтобы ты послушалась меня, Ворона. Под землей — самое безопасное место для тебя сейчас.

Ворона.

— Вообще-то… нет, — хриплю я, и мой нос морщится в знак неповиновения. — Меня тошнит от того, что мы врозь. Ты можешь победить свою сестру. Я знаю, что можешь. Я просто подожду здесь и посмотрю. — Я похлопываю его по груди, затем отталкиваюсь от него, увеличивая расстояние между нами. Августин медленно выдыхает. Он зажимает переносицу и закрывает глаза, выглядя так, будто хотел бы высказать мне все, что думает, но сдерживается. Вероятно, потому что у него нет времени.

Не говоря больше ни слова, он поворачивается к сестре и повышает голос над отдающимися эхом взрывами снаружи, где, как я представляю, драконы сражаются с другими богами.

— И каким позором был бы конец света, моя дорогая сестра! — кричит он, находя небольшую трещину в полу, похожую на импровизированный мост, и следует по ней к ней, вероятно, чтобы отвлечь ее внимание от меня. — Учитывая, что ты построила этот мир с нуля своими руками, — добавляет он, и его голос становится громче ревущего пламени. — Мир, который стоит на фундаменте из Драконьей Крови и Врайтбейна, чья суть выкована из смертной магии крови, в которую ты так часто макаешь свои грязные пальцы. Ты знала, что его полы пропахли смертью? Что его стены сотрясаются от отчаяния? — Он подбрасывает кинжал в воздух и ловит его. — Возможно, пришло время для небольшого ремонта. — Он смотрит на потолок и шепчет что-то невнятное под нос. Через мгновение куски конструкции начинают падать на ее голову.

— Я построила этот мир для нас, ты, неуклюжий идиот! — визжит она, выпуская разряд молнии в камни, превращая их в маленькие камешки, которые дождем падают на нас. — Но ты был так ослеплен любовью, что не видел! — Она отмахивается от каменного дождя и оскаливается. — Любовь была прямо перед тобой все это время.

— Ты всегда была ужасной лгуньей, Сестра, — усмехается Августин, швыряя свой кинжал в ее сторону, и он пронзает цель — ее сердце. Я задерживаю дыхание, молясь, чтобы она упала замертво, но понимаю, что смертельный удар не причинил ей вреда. Почти так, будто ее тело — призрачный дух, сотканный из звезд.

Как и Солара.

Какого хрена происходит?

— На самом деле, я мечтаю только об одном — избавиться от тебя, — продолжает Августин, по-видимому, не шокированный неспособностью сестры получить ранение от острых предметов. Это заставляет меня задуматься, часто ли они бросают друг в друга ножи.

— Я знаю, о чем ты мечтаешь, Сновидец, — шипит Армона, — потому что твои сны — мои кошмары. — Она указывает пальцем прямо на меня.

Кончики моих ушей горят. Если бы она только знала, о чем он на самом деле мечтал в последнее время… она бы, наверное, отрубила мне голову. Хотя, в мою защиту, именно она приказала нам влюбиться.

— Мечтай о своем, — возражает Августин, выпуская еще одну армию теней в ее сторону. На этот раз тени, кажется, отращивают ядовитые зубы, которые болтаются вокруг нее, как разболтанные кости, и беспорядочно бьют по ее горлу. Она срезает их своими острыми ногтями, будто они сделаны из дыма, а не из магии, и выглядит более раздраженной, чем когда-либо.

Тогда я понимаю, что эта битва никогда не закончится, если я не сделаю что-то, чтобы остановить ее. Я думаю о своих подругах и Королевах Урожая. Я думаю о волках и даже о сэре Валианте. Но больше всего я думаю об Августине… и о возможных последствиях его поражения. Что, если она сдержит свое слово и действительно убьет его?

Все могут погибнуть из-за меня.

— Хорошо, — говорю я, поднимая руки. — Хорошо! Ты можешь взять меня. Но только если поклянешься отпустить моих подруг и снять кольца со всех.

Августин замирает.

— Что ты делаешь? — беззвучно шепчет он.

— Исправляю это, — говорю я, дергая подбородком в сторону статуи. — Как и сказано в пророчестве!

— К черту пророчество! — кричит он мне.

— Ну, ну, ну… — Глаза королевы вспыхивают предупредительной молнией, когда она дарит мне кривую улыбку, и ее магия угасает до уровня умирающей звезды. Она делает шаг к трещине, ко мне, опуская защиту, чтобы спокойно поговорить со мной. — По крайней мере, у одного из вас есть здравый смысл.

— Мы договорились? — спрашиваю я, протягивая руку над трещиной в полу.

— Ты не можешь заключать сделки с моей сестрой, — предупреждает меня Августин. — Она не держит слова.

Королева машет пальцем над пропастью. Пол сотрясается под моими ногами, и передо мной вырастает мост. Она скользит по мосту и задумчиво оглядывает меня.

— Мы могли бы заключить сделку кровным договором, — тихо предлагает она. — Тогда ты можешь быть уверена, что я связана словом, скрепленным кровью.

— Хорошо, — говорю я, сдерживая желание вырвать.

Быть связанной кровью…

Быть ее…

Эта мысль непостижима.

И это мой единственный выбор.

Она поднимает с пола кинжал Августина и одаривает меня отрепетированной улыбкой.

— И что может быть лучше для скрепления кровного договора, чем самое ценное имущество Сновидца? — воркует она. Одним плавным движением она разрезает своим клинком собственное запястье, и золотая магия крови стекает по ее руке и проливается на пол. — Твоя очередь, Шэдоу. Покажи нам свою серебряную кровь.

Я беру кинжал за тяжелую рукоять. Боги, почему мне кажется, что я держу в руках судьбу всей вселенной?

— Ты клянешься своей жизнью, что оставишь моих подруг в покое, если я сделаю это?

Королева торжественно кивает.

— Клянусь своей жизнью.

Августин стонет и запрокидывает голову.

— И ты обещаешь снять кольца со всех? — настаиваю я.

— Не смогла бы отказаться, даже если бы захотела.

— Шэдоу, подожди… — говорит Августин, пересекая мост и хватая меня за руку, когда я снова готовлюсь разрезать себя, на этот раз совсем по другой причине. Не чтобы покончить с собой, а чтобы стать связанной кровью с Богиней Любви. Навсегда ее.

— Цыц, Брат. Дай мне насладиться этим моментом, — ласково говорит королева, обмахивая лицо и выглядя довольной. — В последний раз, когда мы играли с оружием, это я вскрывала ее, а она лежала в луже собственной крови на полу. По крайней мере, в этот раз раны взаимные. Ты не согласен?

Не поняла. О чем она говорит?

Августин бросается ей на горло.

Два титана начинают бороться, врезаясь в стену позади нас, а затем пробивая новые кратеры в полу. Эхо их гневных сердец стучит по моим ногам, когда они проваливаются в одну из этих дыр, где избивают друг друга где-то внизу.

— Августин! — визжу я, заглядывая вниз в поисках него. Я вижу его распростертым на краю маленького утеса, который, должно быть, по крайней мере на сотню футов ниже меня. О боже. Боюсь, у меня нет лестницы, чтобы вытащить его.

Мне понадобится найти дракона…

— Августин, все в порядке! Все в порядке! Вернись и позволь мне заключить это соглашение. Это мое решение! — кричу я.

Августин игнорирует меня и вместо этого обхватывает руками горло сестры. Она извивается и кричит под его хваткой, затем вонзает локоть в его живот, отправляя его ближе к краю утеса, который ведет в бездонную пустоту внизу.

— Боги, вы оба такие невыносимые! — кричу я на них, чувствуя себя совершенно безнадежной с того места, где стою. Но, конечно, они слишком заняты тем, что выбивают друг из друга все дерьмо, чтобы услышать меня.

Вздохнув, я подхватываю Призывателя Врайтов и направляюсь к статуе, полная решимости покончить с этим раз и навсегда. Но как раз когда катастрофическая сила их магии крови проносится по воздуху, а земля сотрясается от их бесконечных ударов, кто-то зовет меня.

— Шэдоу, беги! — Я замечаю Беллу и Максин сквозь туман сажи и пепла, сидящих на спине красного дракона. Бронк.

— Шэдоу, давай! — Максин машет руками над головой. — Быстрее, залезай!

Нет. Нет. Нет. Я не могу уйти сейчас. По крайней мере, пока не узнаю, что с Августином все в порядке. Я кладу меч у статуи и возвращаюсь к дыре в полу, отчаянно вглядываясь в пепел и сажу.

— Бронк! Мне нужна твоя помощь, чтобы вытащить его оттуда! — кричу я с кашлем, и мое сердце почти выпрыгивает из груди. Потому что к моему ужасу я наконец вижу их обоих внизу, наносящих смертельные удары, будто они сражаются насмерть. И у королевы в руке меч.

Мой крик заглушается руками, обхватывающими меня и закрывающими мои глаза от происходящего.

— Шэдоу, — говорит Белла, крепко обнимая меня. — Нам нужно идти, сейчас.

— Я не могу, — рыдаю я, вырываясь из ее рук. — Я не могу оставить его в таком состоянии.

— Проклятие почти истекло, — мягко говорит Белла. — Скоро они все исчезнут.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я. — Осталось три дня.

— Нет, — поправляет меня Белла. — Ты спала несколько дней. Проклятие истечет через несколько минут.

Воздух вокруг меня становится разреженным.

— Ты не понимаешь. — Я смотрю вниз на королеву, которая теперь прижимает Августина ногой и поднимает меч над головой. — Я… — Я замолкаю, убирая влажные от пота волосы со лба. Но как раз когда я собираюсь собраться с мыслями, королева вонзает свой меч прямо в беззащитное сердце Августина, нанося смертельный удар, от которого стены замка сотрясаются вокруг нас.

Отголосок павшего бога.

Единственного с настоящим… бьющимся… сердцем.

— Нет! — кричу я, пытаясь вырваться из объятий Беллы. Я сдерживаю рыдания, перегибаясь через край кратера, как раз вовремя, чтобы увидеть упавшее тело Августина, лежащее в луже золотой крови.

С широко раскрытыми глазами и ужасом я смотрю на темного ангела, который заслуживал гораздо большего, чем этот проклятый мир. Несовершенно-совершенное творение, которое в два раза лучше своих братьев и сестры. Меня почти тянет броситься в эту пропасть и свернуться рядом с ним, потому что его смерть кажется концом и для меня.

Почему это так больно?

— Потому что я люблю его, — внезапно осознаю я, и Белла замирает рядом со мной. — Я любила его все это время. С момента нашей встречи я любила его. И в глубине души я всегда знала.

— Мы тоже, — шепчет Максин, появляясь с другой стороны.

Я позволяю себе упасть в ее объятия, слишком залитая слезами, чтобы заметить, как королева выбирается из обломков со своим залитым кровью мечом. Только когда она оказывается прямо над нами, я понимаю, что сделала.

— Что ты только что сказала? — спрашивает она, ее голос звучит почти… человечески.

Я отстраняюсь от Беллы и Максин и делаю шаг к ней. Мои глаза горят такой яростью, таким серебряным жаром, что я уверена, что могу прорвать дыру в самой вселенной и протолкнуть ее сквозь нее. Но сначала я раскрашу ее тело во все цвета крови: красный, золотой, серебряный. Конгломерат ихора, который станет праздничной печатью, когда я протолкну ее сквозь сверхзвуковую черную дыру, которую я собираюсь создать своими голыми… гребаными… руками.

Пророчество должно быть полезно для чего-то, да?

Возможно, мне не суждено истекать серебряной кровью, а скорее, мир должен истекать кровью за меня.

— Что я сказала, — говорю я, подхватывая меч и взмахивая им в воздухе, — так это то, что я вырву твое гребаное сердце и съем его, если ты не уберешься, блядь, от моих подруг.

Что-то позади меня трескается. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что происходит. Это написано на лице королевы. Ее кожа становится восхитительного оттенка призрачной бледности, а ее рот открывается.

— Моя дочь! — Эфирный голос проносится по воздуху, несясь на гребне вселенского, сверхзвукового грохота. — Боже, какая же ты была непослушной в последнее время! Что мне с тобой делать?

Я оборачиваюсь и вижу два разных цвета глаз… один черный, а другой белый, как и обещала Солара.

Это Мать Хаоса в своей истинной форме, и она…

Ну, просто нет слов, чтобы описать ее.

— Пошла ты, Мамаша… — говорит Армона.

Тьма окутывает меня. Она пожирает меня. Она тащит меня через море из звезд, где воздух очерчен фракталами света. Затем она опускает меня в мир, давно утерянный во времени.

Я стою в поле из полевых ромашек и желтых нарциссов на холме, с которого открывается вид на ручей, вьющийся вокруг одинокого коттеджа, из трубы которого идет пар. Моя сестра сидит у подножия холма, одетая в розовое тюлевое платье принцессы, украденное, кажется, прямо из сказки. Она, кажется, вырывает рогоз с корнями и делает из них букет. Она не замечает моего приближения. По крайней мере, сначала. Она слишком занята завязыванием бантиков на стеблях растений и укладыванием их в расписные стеклянные банки.

— Солара? — шепчу я, не уверенная, сон это или реальность. Здесь все кажется настоящим: солнце греет спину, ветер играет с волосами. Но в реальной жизни Солара — призрачный дух из звезд, а не красивая женщина, нежащаяся у ручья, излучающая тепло. — Солара, это правда ты? — спрашиваю я, щипая себя за руку, чтобы проснуться.

Но от щипка остается только красное пятно.

Солара так быстро поворачивает голову, что чудо, что ее шея не ломается.

— Шэдоу? — говорит она, роняя букет рогоза в воду у своих ног. Когда они уплывают по течению, она встречает мой взгляд потоком сырых эмоций. — Шэдоу, ты здесь. Ты сделала это. — Ее слова проносятся по пастбищу и долетают до моего сердца.

Она настоящая. Она действительно настоящая.

Я бегу к ней, через поле желтых цветов и мимо пастбища с лошадьми, не останавливаясь, пока не достигаю ручья и его тенистого берега, где меня встречает запах цветущих растений. Моя сестра настоящая. Я здесь, с ней. В ее мире.

Мать Хаоса соединила нас во вселенной.

Я сбиваю ее с ног с хихиканьем. Затем я сжимаю ее порозовевшие щеки, которые ощущаются теплыми под моими руками, словно они пропитаны солнечным светом, а не сделаны изо льда.

— Я знала, что ты сможешь! — смеется она в ответ. — Ответ всегда был внутри тебя.

Я убираю руки от ее лица и отступаю назад.

— Ответ?

— Да, — энергично кивает она, и ее улыбка исчезает, сменяясь беспокойством. — Ты должна была раскрыть свой самый глубокий секрет, чтобы освободить ее. Ты не помнишь, что это было?

— Я… — Я смотрю на струящуюся воду, кишащую кувшинками и болотным туманом. Как я сюда попала? Что случилось? Мгновение назад я была в Скалдратии — в Святилище со статуей, если быть точной. Белла и Максин удерживали меня. Я угрожала выпотрошить королеву.

А затем…

— Ты в порядке? — спрашивает Солара, настороженно глядя на меня.

— Августин, — внезапно осознаю я, представляя его павшее тело, истекающее кровью в кратере внизу. — Августин… он… — Я падаю на колени перед ручьем, зачерпываю воду и плещу в лицо. Солара опускается рядом на колени и кладет руку мне на спину. Я смотрю на ее отражение в прозрачных волнах, быстро моргая. — Он умер, — выдавливаю я. — Королева убила его. Он не дышал. Он был… — Я хватаюсь за воротник комбинезона, который внезапно начинает меня душить. Или, возможно, это мое горе поглощает меня целиком.

— Мне так жаль, — говорит Солара.

Я отрываю взгляд от воды и смотрю ей прямо в глаза.

— Я сказала, что люблю его. Это был мой секрет все это время. — Я фыркаю от абсурдности всего этого. — Это был хороший секрет, учитывая, что я сама его не осознавала. По крайней мере, пока…

Не стало слишком поздно.

— Видишь? — говорит Солара, обнимая меня крепко. — Ему просто нужно было немного помочь выйти. Но я рада, что ты теперь здесь. Я ждала, когда мы снова будем вместе.

Помочь выйти?

Как смерть Августина прямо у меня на глазах?

Мои брови хмурятся, и сердце стучит. Я отстраняюсь от ее объятий.

— Разве это не то, чего ты хотела? — спрашивает она, выглядя смущенной.

— Да, — сглатываю я, но это выходит сухо и натянуто. Она закрывает глаза, кивает, затем подбирает все свои банки с рогозом и направляется к коттеджу.

— Подожди! — кричу я, спотыкаясь за ней. — Куда ты идешь?

— Я знаю твое сердце лучше, чем ты сама, — говорит она, разворачиваясь ко мне, и ее взгляд ловит пролетающую бабочку-монарха. — Поэтому я знаю, что ты лжешь.

— О чем ты говоришь? — Я иду к ней.

Она задерживается у двери коттеджа, перекладывая банки в руках, чтобы нормально взяться за ручку. Позади нее персиково-розовый рассвет окрашивает небо, украшенное белыми пушистыми облаками, тянущимися по горизонту на мили.

— Найти меня — это то, что, как ты думала, ты хотела, но ты уже не уверена в этом, — объясняет она. — Там, дома, есть люди, которые рассчитывают на тебя, и ты беспокоишься об их безопасности. Не так ли?

Я заикаюсь.

Она бросает на меня понимающий взгляд.

— Как ты… — запинаюсь я. — Как ты узнала об этом?

Солара приоткрывает дверь ногой, открывая уютный коттедж с одеялами, чайниками и безделушками всех форм и размеров, разбросанными по стойкам и полу. Группы банок выстроены на подоконниках, каждая выкрашена в свой цвет радуги, и в каждой — свое растение.

Так вот чем моя сестра занимается в свободное время.

— Я наблюдала за тобой, — говорит она, будто ответ очевиден.

Я следую за ней внутрь, и она ставит банку с рогозом на обеденный стол.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, представляя, что слежка за людьми — еще одно ее хобби, не менее любимое, чем коллекционирование растений в расписных банках.

— Каждый раз, когда тебе нужна была помощь, я была рядом, — говорит она. — Я никогда не оставляла тебя. На самом деле. — Она беззаботно раскладывает рогоз и поворачивается ко мне. — Закрой за собой дверь, хорошо? Я бы не хотела, чтобы насекомые залетели.

Я закрываю дверь и делаю шаг к ней.

— Да. Но как? — спрашиваю я. — Как тебе всегда удавалось появляться там, где я была?

Солара садится, скрещивает ноги и разглаживает платье.

— Думаю, ты знаешь как, — говорит она.

Я качаю головой и прислоняюсь к стойке, и мое замешательство вызывает головокружение. Но чем больше я смотрю на нее, тем больше она то появляется, то исчезает из моего зрения. И все вокруг меня искажается.

Почти как…

Нет, этого не может быть.

Она настоящая. Она стоит прямо передо мной.

Неужели?

Солара печально склоняет голову. Ее задумчивый взгляд устремляется к окну, и ее выражение теряет блеск, когда она говорит:

— Думаю, пришло время сказать тебе правду…

— Какую правду? — спрашиваю я.

Она глубоко вдыхает.

— Возможно, тебе стоит сесть.

Но я не двигаюсь.

Она вздыхает.

— Ты можешь остаться здесь, конечно, — начинает она с задумчивой тщательностью, будто ступает по очень тонкой, шаткой линии. — Но ты должна знать, это место не то, чем ты его считаешь. Оставаясь здесь, ты встаешь на опасный путь — можешь навсегда потеряться в собственном разуме.

Мои брови хмурятся от недоумения.

— Я не понимаю, что ты говоришь.

— Здесь все кажется реальным, потому что это реально для тебя, — продолжает она, и ее взгляд задумчив. — Включая меня. — Она вынимает подсолнух из банки и держит его над стойкой. — Посмотри внимательно.

Я беру его, не совсем понимая, что она имеет в виду. Его текстура мягкая и упругая, цвет насыщенный и яркий. Я кручу его и затем нежно кладу обратно в ее руки.

— Это ничего не объясняет, — просто говорю я.

— Посмотри снова, — настаивает она. Я беру подсолнух и вздыхаю, только чтобы заметить, как он тускнеет до серого каждый раз, когда я моргаю, его цвет быстро возвращается с силой, когда я фокусирую взгляд.

— Я не понимаю. — Я смотрю на него в замешательстве, думая о розе в лесу и о том, как она тоже меняла цвета.

Солара дарит мне грустную улыбку.

— Этот мир не реален, Шэдоу. Я живу внутри твоего разума. Я та часть тебя, которая была забыта в твоей прошлой жизни. Фрагмент твоей души, который остался позади. — Она указывает на мою голову и добавляет: — Я твое подсознание.

Я отступаю назад, и мое сердце трепещет в груди. Ручей мерцает на периферии моего зрения за окном, и его вожделенные воды внезапно превращаются в скелетную пустошь.

Я моргаю.

Я тру глаза.

Я замечаю лошадь на холме, которая превращается в демона.

Я моргаю снова, и быстрое дыхание запотевает окно. Затем я стираю туман тыльной стороной ладони. Лошадь смахивает хвостом насекомое и раздраженно фыркает, оставляя меня с чувством, что я ответственна за то, чтобы собрать этот прекрасный мир по кусочкам, пока он снова не станет целым.

— Н-нет, — заикаюсь я. — Ты утверждала, что ты моя сестра. Что я должна найти тебя. Я знала тебя столько, сколько себя помню. Мы были лучшими подругами, пока тот демон не украл тебя ночью. Я помню.

Солара перебирает еще цветы, собирая их в аккуратный букет.

— О, Шей, я никогда не была реальной. Когда ты выросла, ты перестала видеть меня так ясно. Были моменты, когда ты вспоминала, конечно, и тогда ты верила, что я являюсь тебе. Демон, который украл меня, — просто история, которую ты выдумала, чтобы справиться с недостающей частью себя из прошлой жизни.

— Значит, ты — часть меня? — спрашиваю я, когда розовое небо за окном превращается в серый и бледно-белый. — Зачем убеждать меня найти тебя? Какова была цель?

Солара накручивает прядь волос на палец.

— Я сделала это для нас. Чтобы мы могли снова стать единым целым.

— Снова стать единым целым? — спрашиваю я, отводя взгляд от окна. — Это именно то, о чем говорили Августин и Королевы Урожая, не так ли? Мой разум сломан, и все из-за тебя. — Я указываю на неё обвиняющим тоном, и лёгкие сжимаются в груди. — Если бы ты просто оставила меня в покое, позволила мне жить…

— Правда сломала бы тебя, — говорит Солара. — Освобождение Матери Хаоса было единственным способом безопасно восстановить все твои воспоминания. Августин знал это. Королевы Урожая тоже знали.

— Они все знали? — Я глубоко вдыхаю.

Солара лишь моргает.

— Мне нужно… — Я всхлипываю в рукав. — Мне нужно убраться отсюда к чертям. Мне нужно найти своих подруг. — Я останавливаюсь у двери, мои эмоции разгуливают. — Как именно отсюда выбраться?

Солара склоняет голову и изучает меня.

— Тебя не должно удивлять, что единственный выход — сквозь, — говорит она, и ее голос едва слышен сквозь струи дождя, начинающего барабанить по окну.

Я открываю дверь и выхожу под дождь, который превращается в проливной ливень, промокающий меня до костей.

— Хочешь цветок в дорогу? — кричит Солара из дверного проема.

— Нет, мне не нужен гребаный цветок, — говорю я, разворачиваясь к ней. — Я просто хочу знать, как, черт возьми, отсюда выбраться.

Она материализуется передо мной и дарит мне мягкую улыбку, говоря:

— Это просто. Все, что тебе нужно сделать, — позволить моим воспоминаниям свободно течь сквозь тебя. — Она кладет цветок в мою руку, и все становится черным.

Женщина рождается под фиолетовой бурей с глазами мягкими, как сумерки. Ее платье спелого оттенка бузины струится по изгибам ее тела, тем же изгибам, которые помогли создать и выносить ребенка, которого она держит на руках. Где-то в глубине моей души я знаю, что этот ребенок — я. Дочь королевы драконов по имени Эбсинт Файрхарт, женщины настолько захватывающей, что все птицы замолкают, чтобы оценить ее красоту, когда она прогуливается по двору.

Эбсинт стоит в замке из слоновой кости и башен, на окраине Циндеррайза, столицы Скалдратии. Катящиеся луга сверкают на фоне эркера, а солнце множится в небе. Я наблюдаю за ней долгое мгновение, пока она поет мне — младенцу — колыбельную, и слезы текут по моим щекам, когда я наслаждаюсь ее воспоминанием.

Мама?

Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее, но она ускользает из моей хватки, как теплая вода в руках, внезапно сменяемая мужчиной с седоватыми черными и серебряными усами. Он одет в военную форму. Его челюсть покрыта густой бородой, которой он щекочет мои розовые детские щеки. Я моргаю, и он подбрасывает меня в воздух и ухмыляется, его улыбка настолько широкая, что все горные вершины бледнеют по сравнению с ней. Если я прислушаюсь достаточно внимательно, я даже могу услышать шепот его имени, эхом раздающийся вокруг меня. Король Хадзиэль, Владыка Теневых Чертогов, Повелитель Врайтов и Король Ада. Тот самый король, который предал свой народ, влюбившись в мою мать, или так шепчут вокруг меня.

Я пытаюсь обнять их обоих, отчаянно желая, чтобы я могла сохранить их навсегда. Чтобы я могла остановить время. Но их тела просачиваются между моими пальцами и стекают к моим ногам, как краска, превращаясь во что-то более зловещее. Образ разрывает мое сердце. Он пронзает мои легкие. Мое сердце почти перестает биться. Время ускорилось, и моя мать снова здесь. На этот раз ее волосы седые. Она стоит в сверкающем стеклянном тронном зале… плачет. Я протягиваю руку, чтобы коснуться ее, только чтобы она упала. О боги. Она лежит в луже собственной золотой крови.

— Мама! — кричу я. Но слишком поздно. Зияющая рана на ее груди отказывается закрываться.

Кто-то заколол ее насмерть.

Моя мать исчезает. И когда она уходит, в мои руки кладут что-то острое. Нет, вталкивают. Корону, которая слишком тяжела. Обязанность перед страной, которая слишком велика, брак, который я должна вытерпеть ради королевства.

— Теперь ты королева, Ворона. Ты должна выйти замуж.

Ты должна.

Нет, я не буду. Я отдаю корону отцу, ожидая, что он понесет ее за меня, но вижу, как его уводят в цепях. Я чувствую, что его ложно обвинили в убийстве моей матери, объявили предателем скалдратийского народа и приговорили к смерти. Я даже чувствую жар огня, лижущего мои ноги, когда его сжигают на костре.

Прежде чем я успеваю закричать, сцена меняется. На этот раз стены вокруг меня тают, сменяясь замком, темным и мрачным, окруженным огненным рвом и оползнем обугленных тел.

Война.

Война Врайтов.

Та самая война, описанная в учебниках истории, развернувшаяся более века назад.

Должно быть, это те воспоминания, о которых говорила Солара.

Те, что из моей прошлой жизни.

— Ты должна выйти за него замуж, — раздается странный голос. Он принадлежит маленькому человеку, укутанному в толстые одежды, с огромным томом под мышкой. Должно быть, он чей-то королевский советник, судя по тому, как он призывает меня выйти замуж за мужчину вдвое старше меня. — Это единственный способ защитить королевство и укрепить наши границы. Ты его пламенная половинка. Твоя любовь усилит его. К тому же, он Скорнборн.

Скорнборн.

Что-то подсказывает мне, что мужчина, за которого меня принуждают выйти, — дедушка Сайласа.

— Я не хочу, — говорю я всем своим существом.

— Это традиция Скалдратии. Если ты не выйдешь за него, все погибнут…

Нет. Нет. НЕТ.

Вихрь обязанностей вталкивают в мои руки, и я отчаянно хочу уронить их сквозь пол. Сцена снова меняется, разворачиваясь, как незапертый дневник в моих руках. На этот раз она изображает свет среди тьмы, сам облаченный во тьму. Запретная страсть сердца. Мужчина, который разорвал бы всю вселенную, если бы я попросила, даже если бы это означало предать свою собственную кровь на поле боя. Мужчина, который спрятал бы меня с Королевами Урожая, вопреки своим собственным интересам.

Мое сердце замирает в горле.

Это было реально.

Он попросил Королев Урожая защитить меня от своей сестры, и они согласились. Без вопросов. Саншайн, Сноу и Эмбер. Они не просто Королевы Урожая, они мои подруги из этой жизни… и прошлой.

Мне следовало оставаться в укрытии, как они просили. Но я не могла. Не тогда, когда мое сердце жаждало его. Вместо этого я бросилась на поверхность, чтобы найти его, нарушив их прямой приказ оставаться в Валенории, где было безопасно. Где я была защищена. Я должна была найти его.

И я нашла.

— Ты должна прятаться, Птичка, — сказал он тогда, и его спокойные руки и сильные руки замедлили бешеное биение моего сердца. Я нашла его на замковом балконе посреди ночи, и его глаза подожгли весь мой мир, его губы запечатлели на мне поцелуи и звезды.

— Я больше не хочу прятаться, — прошептала я, протягивая ему Ключ-Страж. — Вот. Возьми это. Это то, чего хочет твоя сестра, не так ли? Это причина войны? Отдай это ей. Я сдаюсь.

Он вздохнул, затем осторожно сжал мою руку над ключом, заставляя меня взять его обратно.

— Мне так жаль, Ворона. Но твоя мать подарила тебе этот ключ не просто так. Я не могу его взять.

Слезы потекли по моим щекам, когда я крепко прижала маленький ключ к груди. Я прошептала тогда слова, непреднамеренно призвав Мать Хаоса с небес.

С яростью Ада и молниями Небес в своем распоряжении Великая Мать вышла из облаков и обрушила хаос на мир, наложив заклинание такой силы, что оно отправило драконов в Чистилище, врайтов в Ад, а богов прокляло Проклятием Любви.

Святое дерьмо.

Проклятие Любви — полностью моя вина.

По-видимому, призвать древнее божество с небес не так-то просто, даже с Ключом-Стражем в распоряжении. Я чувствовала себя истощенной до глубины души, смертельно уставшей, оболочкой той женщины, которой я когда-то была. Но я также чувствовала, что груз мира свалился с моих плеч. Мне больше не придется выходить замуж за какого-то древнего короля драконов.

— Все будет хорошо, Ворона, — сказал Августин мне на ухо, унося меня в пещеру на окраине мира, где никто не мог нас найти. Это был оазис за водопадом, дом, который он вырезал своими руками. Он даже украсил его меховыми коврами, пылающим камином и лежаком, устланным мягкими одеялами.

Я плюхнулась на кровать и выдохнула, и усталость проникла в мои глаза.

— Что нам теперь делать? — спросила я, моргая на стеклянный потолок с идеальным видом на водопад с другой стороны.

— Жить долго и счастливо, — ответил он.

Я села и посмотрела на него.

— Неужели это так просто?

Он опустился на колени рядом с кроватью, встретившись со мной взглядом. Я оперлась на локоть и прижалась носом к его. Затем я дернула его за воротник и притянула на кровать рядом со мной, отчаянно желая быть ближе к нему.

— Да, — сказал он, обхватывая меня за талию и прижимаясь носом к моему. — Война окончена. Драконы исчезли. Врайты изгнаны в Ад. А мои братья и сестра прокляты. Никто никогда не сможет причинить тебе боль, обещаю. — Он взял мое лицо в свои сильные руки.

— Я люблю тебя, — сказала я ему всем своим существом. — Всегда был ты.

Когда новые воспоминания проносятся сквозь меня, мне даруется видение того, как он приносит мне цветы после смерти моей матери. Образ того, как он приносит мне завтрак в постель и вытирает мои слезы после того, как убили моего отца. Как он подхватывал меня на руки каждый раз, когда я в нем нуждалась, в солнце или дождь, унося в свой оазис за водопадом — тот самый, который он построил для меня.

Всегда был он.

Пока не перестал.

Шел дождь тем утром, когда я вернулась в скалдратийский замок, чтобы собрать свои вещи. У меня не было намерения возвращаться. Я не хотела быть королевой пустоши, и я не хотела думать о том, что мой народ изгнан. Врайты, проклятые в Аду. Драконы, изгнанные в Чистилище.

Я предала их всех.

Августин был там со мной, помогая собираться. Он прислонился к перилам балкона и смотрел на звезды. Он пошутил и рассмешил меня, чтобы снять остроту холода. Он даже пытался убедить меня, что я не предательница своего народа, хотя в глубине души я знала, что я такая до мозга костей.

— Я просто хотела прекратить войну, — сказала я, пряча лицо в его груди. — Я просто хотела свободы. Но не такой.

Я ждала, когда его руки обнимут меня, как всегда. Но вместо этого пара ледяных рук схватила меня за горло. Я не могла дышать. Не могла говорить. Я чувствовала, что задыхаюсь насмерть. Мир вокруг меня потемнел, и мои кости начали болеть от ледяного холода. Мое сердце готово было остановиться, когда ледяные руки сжали мое горло крепче. Видение в белом. Остроконечная корона Богини Любви, пришедшей выразить свое возмущение проклятием, которое я призвала. Она сорвала Ключ-Страж с моей шеи, затем заявила о своем намерении использовать его, чтобы обратить действие проклятия.

Но Ключ-Страж нельзя украсть. Его нужно подарить. Это означало, что я была единственным человеком в мире, который мог им владеть. В ярости от этой новости Богиня Любви разбила ключ своей неразбавленной яростью. Затем она вонзила кол прямо в мое сердце, прежде чем Августин успел ее остановить.

Я не уверена, что произошло дальше, потому что мое зрение сузилось от потери крови. Но я чувствую, что Мать Хаоса появилась на балконе тогда, возмущенная тем, что сделала ее дочь. Они сражались, и каким-то образом… Богиня Любви победила. Возможно, Мать Хаоса была ослаблена разрушением ключа, что позволило ее дочери превратить ее в камень, эффективно запечатав мои воспоминания и магию внутри нее до моего возвращения.

Сцена исчезает, как серебряная кровь, хлещущая из меня… пока не остается только Августин, собирающий осколки разбитого ключа и бросающий их в озеро бесконечного сна.

Символ его неутолимого горя.

И затем пришло пророчество: «Ворона прибудет на спинах волков, неся серебряную кровь врайтов. Во сне она откроет Мать Хаоса, начиная войну между богами, демонами и драконами. Сердце матери, согретое в огне, душа отца, обреченная на костер. Дарованный ключ, два трона и гнев возлюбленного. Чтобы привести к концу богов или к концу света».

Я — Королева Ворон, перерожденная. Дочь Великой Матери Солнца и Короля Ада. Трон Скалдратии — мое по рождению.

Мать Хаоса просто хранила мои прошлые воспоминания до моего возвращения.

Я та, кому суждено уничтожить богов.

Я выныриваю из своих снов в ледяной ванне, хватая ртом воздух. Сладкий, свежий воздух. Он наполняет мои легкие и пульсирует в крови, пока мое сердце колотится в ушах. Рой мягких рук находит мои плечи и помогает мне сесть. Другая рука расчесывает мыльную пену в моих волосах.

— Слава всем богам, — шепчет мягкий голос откуда-то позади. — Я уже думала, она умерла.

Мои глаза фокусируются на женщине, сидящей на краю ванны, чьи брови сведены в беспокойстве. Женщине, которая выглядит точно как Максин. Постойте, это же Максин. Не так ли?

— Я не умерла, — выдавливаю я. — Просто чувствую себя так.

— Ты и выглядишь соответственно, — острит Максин, и ее хмурый взгляд тает в улыбке.

— Ну, чего вы все ждете? — раздается другой голос, более командный, чем у Максин. — Помогите ей выйти. Она, должно быть, замерзла.

Это… Лили?

Меня быстро вытаскивают из ванны, укутывают дрожащее тело в халат, а на волосы наматывают свежее полотенце. Боги, здесь так холодно.

Меня быстро вытаскивают из ванны, на мое дрожащее тело набрасывают халат, а на волосы наматывают свежее полотенце. Боги, здесь так холодно.

— Я знала, что это сработает, — говорит Максин, на ее щеке появляется ямочка. — У нее и так сердце чертовски холодное, я подумала, почему бы не дать ее телу перезагрузиться?

— Что… что ты говоришь? — спрашиваю я, стуча зубами, и оглядываю комнату, усеянную геометрической плиткой и орнаментными стенами, и растениями, окружающими ванну, полную сосулек. — Где мы? — спрашиваю я, протирая затуманенные глаза. Когда зрение проясняется, я вижу Саншайн, Эмбер, Сноу, Беллу и Максин. Они все здесь. Даже Лили. И все они смотрят на меня так, будто я только что воскресла из могилы, их глаза блестят так, как должны блестеть на похоронах, а не в роскошных уборных.

— Лили? — задыхаюсь я. — Лили, ты в порядке!

Лили крепко обнимает меня, ее волосы выглядят менее фиолетовыми, чем раньше.

— Я в полном порядке. Хотя, возможно, тебе стоит сказать это Максин, которая не отходила от меня неделями.

— И не собираюсь… не после того, что случилось, — утверждает Максин.

— Неделями? — спрашиваю я, мои брови поднимаются.

Нет… эта временная линия не имеет смысла.

— Ты спала неделями, Шей, — мягко шепчет Белла, подтверждая мои подозрения. — Мы думали, ты никогда не проснешься.

— Мать Хаоса, — внезапно вспоминаю я, отстраняясь от Лили, и чувствую, будто меня снова окунули в ту ледяную ванну. — Что… что случилось?

Как по команде, Сноу приносит мне платье, расшитое бриллиантами. Слишком дорогое и изысканное для такой недостойной, как я.

Августин умер, чтобы спасти меня.

Солара… не… настоящая.

Мой желудок сжимается от воспоминания, а затем содрогается, когда остальные воспоминания обрушиваются на меня лавиной. Я — Королева Ворон, перерожденная. Но как это возможно?

— После того как ты потеряла сознание, — вспоминает Максин, положив руку на плечо Лили, — Мать Хаоса забрала всех богов в Чистилище, включая Богиню Любви. — На ее пальце нет кольца. На самом деле, на пальцах ни у кого из них нет колец. Даже у Лили. Волна облегчения захлестывает меня.

— А Августин? — спрашиваю я, чувствуя, будто проглотила один из тех плавающих кубиков льда в ванне. — Его тело? — Слова срываются с моих губ, острые, как лезвия, разрезая мое сердце по швам.

Августин мертв. Все из-за меня.

— Мы не смогли его найти, — сообщает Белла, опустив взгляд. — После того как Мать Хаоса забрала других богов в Чистилище, тело Августина исчезло.

— Она утащила королеву за шею, — фыркает Максин, выглядя довольной. — Хотела бы я, чтобы ты была в сознании и видела это…

— Я… — Я сдерживаю желание разрыдаться.

— Мне так жаль, Шэдоу, — замолкает Белла.

Когда я почти задыхаюсь от собственных слез, Саншайн делает нечто настолько важное, что я чуть не падаю в обморок от шока. Она достает рубиново-красное кольцо из своей сумки и надевает его на мой палец. То самое кольцо, которое лес проглотил целую жизнь назад. То же самое, которое, как утверждал Августин, принадлежало моей матери, прежде чем он велел мне спрятать его от королевы.

— Думаю, это принадлежит тебе, — говорит Саншайн с легкой улыбкой.

— Где… где ты это взяла? — спрашиваю я, с удивлением глядя на него.

— Он попросил меня сохранить его для тебя, — раскрывает она.

Августин…

Слезы застилают мои глаза, когда Сноу жестом приглашает меня надеть бриллиантовое платье. В какой-то момент мои волосы сушат и укладывают новые руки, а на веки наносят бархатистую черную тушь. Лили рассказывает мне о своих приключениях в лазарете, включая подробности о красивом драконьем лорде, которого она встретила.

Пока Лили и Максин сплетничают о личностях драконьих лордов, Эмбер заплетает мои волосы перед зеркалом.

— Это новое, — шепчет она, направляя мой взгляд к моему предплечью, где должна находиться метка Вороны — черная птица с острым клювом и перьями, которая была моей скромной спутницей последние двадцать пять лет. Но вместо этого я нахожу нечто совершенно иное. Черную каплю, пронзенную молнией.

Я даже не успела попрощаться.

— Это метка Призывающей Бурю, — шепчет Сноу, ее глаза расширяются. — Теперь ты все помнишь, не так ли?

Мой взгляд устремляется к моим серым глазам в зеркале, и я смотрю на женщину, которая прожила целую жизнь до меня — женщину, которую безмерно любил мужчина, который больше не дышит. Тот самый мужчина, который вырезал всю вселенную, чтобы защитить меня, и погиб, пытаясь. Сквозь затуманенные слезами глаза я фокусируюсь на силе, которая таилась во мне все это время. Она струится по моим нервным окончаниям и проносится через мое сердце, заставляя меня чувствовать, будто меня припорошило космосом.

Ледяной узор появляется на моем пальце, которым я рисую на зеркале. Одно маленькое слово, сверкающее, как бриллиант на солнце, вырезающее новое пространство в моем сердце, которое останется навсегда. Призывающая Бурю. Силы Солары всегда были моими. Теперь я все помню. Из этой жизни и из прошлой. Мне не нужно выходить замуж за Сайласа, чтобы стать королевой Скалдратии. Трон уже мой, переданный мне моей матерью в прошлой жизни… сто лет назад.

Саншайн кланяется передо мной. Сноу падает на колени. Эмбер делает быстрый реверанс и затем убирает прядь волос с моих глаз, улыбаясь мне. Даже Белла, Лили и Максин смотрят на меня с пристальным вниманием, прекращая разговор, чтобы уставиться на меня.

— Добро пожаловать назад, Ворона, — шепчет Саншайн.

— Что мне теперь делать? — спрашиваю я их.

— Обезглавить пару человек, — предлагает Максин с улыбкой.

— Ты веди, — говорит Белла.

Я вижу сэра Валианта, ожидающего меня в коридоре. Я узнала бы эту копну непослушных волос и фисташковые глаза где угодно. Я не утруждаю себя формальностями. Вместо этого я обхватываю его за шею и крепко обнимаю, заставляя его щеки залиться румянцем.

— Ты сбежал из Замка Четырех Богов! — Я целую его в каждую щеку. — Ты свободен!

— Честно говоря, миледи, оттуда почти нечего было спасать, — говорит сэр Валиант, поправляя воротник рубашки и выпрямляясь, когда я отпускаю его. — Когда королева ушла, проклятие, которое держало меня в плену, было снято, а замок превратился в пыль. Кстати… — Он опускается передо мной на колени и протягивает руку в перчатке, выглядя почти пристыженным, что не сделал этого раньше. — Я слышал, что случилось, миледи. Как вы победили Богиню Любви. Все об этом говорят. Я обязан вам жизнью. В знак благодарности я клянусь служить вам до конца…

Я поднимаю его за руку.

— Ты мне ничего не должен, сэр Валиант. Кроме твоей дружбы. Ты помнишь, что мы говорили о том, чтобы называть меня миледи?

— Да, миледи. — Он прочищает горло, выглядя растерянным. — То есть Шей.

Я одобрительно киваю.

— Оставив формальности в стороне, у меня есть один животрепещущий вопрос, — говорю я, просовывая руку под его локоть и почти бегом направляясь по коридору от радости видеть его живым. — Как тебе удалось добраться до скалдратийского замка одному? Море Левиафан — довольно опасное место для путешествия в одиночку, не так ли?

— Когда я покидал замок, — вспоминает он, идя рядом со мной по коридору, — я заметил группу валенорианцев, эвакуирующихся из Авроры на кораблях. Я как бы пробрался на один из них. — Его глаза темнеют, но он не вдается в подробности. Я на мгновение задумываюсь, есть ли в этой истории что-то, чем он не делится.

— Минуточку, — останавливаюсь я. — Зачем валенорианцам эвакуироваться из Авроры?

Сэр Валиант останавливается, и его дыхание становится прерывистым.

— Вам еще никто не сказал? Ах, полагаю, это имеет смысл. Вы спали последние две недели, так что не было возможности. Я рад, что вы очнулись, миледи. Я уже начал думать…

— Скажи мне что, сэр Валиант? — перебиваю я его.

Его плечи поникают.

— После того как богов забрали в Чистилище, врайты проникли в Аврору, как чума, — объясняет он, и его голос напряжен. — Они окутали весь континент пеленой вечной тьмы и начали истреблять все живое. Смертные, пережившие первое нападение, были согнаны, как скот, и заперты в тюрьмах изо льда. Леса подожгли неестественным пламенем. Реки текли золотом от магии крови убитых. — Он бросает на меня безнадежный взгляд. — Валенорианцев выкурили из их подземной крепости ядовитым дымом. Слава богам, у них были корабли, иначе кто знает, что бы с ними случилось. Но это не самая тревожная часть.

— Что может быть тревожнее этого? — хриплю я.

Сэр Валиант смотрит на меня бездонными глазами и говорит:

— Некоторые утверждают, что врайты с каждым днем становятся все умнее, миледи. Их цель, похоже, — полное уничтожение человеческой расы.

Когда эта новость доходит до меня, звезды начинают заливать мое зрение. Я кладу руку на руку сэра Валианта, чтобы удержаться, пока он ведет меня по оставшейся части коридора. Все это время голос королевы эхом разносится в моей голове, как игла, скребущая по стеклу. Вся магия должна иметь баланс, мой дорогой брат. Боюсь, она была права. С уходом богов чаши весов сместились в неправильную сторону. Врайты вернулись из Ада, где они свободно бродят по королевству без помех.

— Врайты… — сглатываю я. — Они тоже в Скалдратии?

— Нет, миледи. — Сэр Валиант качает головой, когда мы сворачиваем за угол. — Король Сайлас укрепил королевство великим барьерным заклинанием, чтобы врайты не проникли в Скалдратию. Но его магия слабеет.

— Король Сайлас жив? — спрашиваю я, и моя грудь сжимается.

Сэр Валиант неловко прочищает горло.

— Король Сайлас выжил в Битве Богов, да, — подтверждает он. — Он сильно пострадал, но его целители обеспечили его полное восстановление. Вы должны знать, миледи, что он постоянно проверял ваше состояние, пока вы спали. Он говорил всем, что намерен сделать вас королевой Скалдратии, когда вы очнетесь, чтобы вы могли править рядом с ним вечность.

— Ты, блядь, шутишь. — Мой голос срывается.

Сэр Валиант сжимает зубы.

— Он утверждает, что вы его пламенная половинка, боюсь, — беспомощно замолкает он. — Без вас его магия лишь наполовину сильна. Чтобы поддерживать Покров и не допускать врайтов в Скалдратию, он должен получить доступ к вашей силе. И это возможно только после того, как вы будете объединены браком. Или так он утверждает.

— Прекрасно. — Я похлопываю его по руке. — Прекрасно… сэр Валиант. Не могли бы вы, эм, проводить меня на завтрак? Думаю, мне нужно что-то, чтобы успокоить желудочную кислоту.

Сэр Валиант ведет меня мимо групп стражников, стоящих вдоль стен, которые все кивают, будто ничего не случилось. Будто мою родную страну сейчас не опустошают демоны.

— Боюсь, завтрак придется отложить, миледи, — говорит сэр Валиант, бросая взгляд на свою руку, и его лицо искажается от боли. Я внезапно понимаю, как сильно сжимаю его, и ослабляю пальцы. Он мгновенно расслабляется. — Король драконов специально попросил встретиться с вами в своих личных покоях сегодня утром, — открывает он.

— Конечно, попросил, — глубоко вздыхаю я. — Интересно, что ему может понадобиться. Возможно, еще мольбы о браке?

Сэр Валиант заранее морщится в ответ, будто боится, что я снова могу выжать из него жизнь. Только когда он убеждается, что мои руки останутся по бокам, он берется за позолоченную дверную ручку справа и открывает ее, выводя нас наружу во двор.

Скалдратийский двор — это река залитых золотом цветов, с керамической плиткой, выложенной мозаикой, и потоком солнечного света, струящегося сверху. Я перешагиваю через мозаику дракона, извергающего пламя, обхожу его яростный охряный глаз и перепрыгиваю через его зазубренные зубы. Рядом с его крупом я замечаю яйцо сапфирового цвета и стараюсь не наступить на него, потому что оно окружено сорняками, которые могут уколоть.

— Я думала, ты сказал, что Король Драконов хочет встретиться в своих личных покоях, — вспоминаю я, оглядываясь в поисках него. — Но мы снаружи, сэр Валиант.

Сэр Валиант слегка подталкивает меня за руку. Я следую за его взглядом и вижу конюшню с темной лошадью за воротами.

Аид. Он в безопасности.

— Мне приказано держать это в секрете, миледи. — Голос сэра Валианта понижается до сдержанного шепота, и он ведет меня к конюшне без лишних слов. Лошадь фыркает и топает копытами, когда мы приближаемся.

— Эй, приятель! Я тоже рада тебя видеть! — выдавливаю я, бросаясь к Аиду. Я глажу его морду и утыкаюсь лицом в его гриву. Когда мы воссоединяемся, я вытираю слезы о пальцы. Затем сморкаюсь в рукав. — Сэр Валиант, я не знаю, как тебя благодарить… — начинаю я, поворачиваясь обратно к рыцарю.

— Ты можешь поблагодарить меня, сев в седло, миледи, — объясняет сэр Валиант с легким кашлем.

Мое дыхание замирает.

— Я не понимаю…

— Аид знает дорогу, миледи. Он увезет тебя отсюда.

— Но я думала, Сайлас хотел встретиться со мной?

— Он хочет… — Сэр Валиант замолкает, задумчиво кусая губу. — Но это гораздо важнее, миледи. Я пока займу короля Сайласа.

— Что может быть важнее, сэр Валиант? — спрашиваю я, подозрительно оглядывая его.

Сэр Валиант бросает на меня страдальческий взгляд, будто хотел бы сказать, но не может.

Нерешительно я хватаюсь за поводья. Я не уверена, на что намекает сэр Валиант, но это должно быть важно, если он готов отвлекать Сайласа ради меня. К тому же, это лучше, чем быть запертой в комнате с высокомерным змеиным королем, который, вероятно, накормит меня чем-то нелепым на завтрак, например, обугленной рыбой и яйцами ворма. Фу.

— Удачи в удержании внимание Короля Драконов, сэр Валиант, — говорю я, когда полностью сажусь в седло.

— Спасибо, миледи. Мне это понадобится. — Сэр Валиант бледнеет.

Он похлопывает лошадь, и Аид срывается с места, как вор, под розовеющим рассветом. Он мчит нас через открытый подъемный мост, проносится по мосту и проскальзывает мимо мутного рва, кипящего паром. Мы мчимся по окраинам Леса Медоуларк, который усеян небольшими сельскими городками и… о нет. Разрыв зияет в моем сердце при виде открывшейся картины. Когда-то яркие города теперь стали городами-призраками в руинах, с провисшими медицинскими палатками, установленными через каждые несколько миль. Люди стоят у этих палаток в бесконечных очередях, сжимая миски с костным бульоном и перевязывая раны.

Боюсь, война не только опустошила мое сердце, она опустошила всю Скалдратию.

Все ради того, чтобы завладеть мной.

Женщиной, которая никому не принадлежит.

Аид ведет нас мимо последней медицинской палатки на опушке леса, в месте, где вода тихо струится, едва слышно над стуком его копыт. В некоторых местах она течет прозрачная. В других — мутная и коричневая, будто все еще цепляется за остатки прошлогодней грязи. Мы следуем за ней глубже в лес, огибая камни и поваленные бревна, пока наконец не останавливаемся у группы ив. Уши Аида настораживаются, и его хвост начинает вилять.

— Что ты видишь, парень? — спрашиваю я, гладя его морду и оглядываясь. Аид фыркает в ответ, остужая воздух своим дыханием. Я соскальзываю с седла и быстро кружусь, ища бога знает что. Конечно, Валиант не отправил бы меня сюда, если бы было опасно. Но что здесь может происходить?

Городов больше не видно из-за деревьев, загораживающих обзор. Но, возможно, кому-то из города нужна была моя помощь, и они хотели встретиться со мной в лесу, чтобы никто не подслушал наш разговор?

Я снова поворачиваюсь на каблуках и врезаюсь прямо в него. Сила ощущается как взрыв двух атомов. Как две планетарные сферы, бросающие вызов законам гравитации, сталкивающиеся друг с другом на неудержимой скорости, посылая ударную волну сквозь самые кости вселенной.

— Ты пришла, — говорит он, его голос низкий и хриплый.

— Августин! — визжу я, падая в его объятия без раздумий. Я прижимаюсь лицом к его груди и вдыхаю его запах, понимая, что он пахнет так же, как в моих снах. В моих воспоминаниях. Он пахнет водопадами, впадающими в лагуны, мускусом старой кожи после муссона, костром, догорающим под луной.

— Я обещал никогда больше не оставлять тебя, помнишь? — говорит он, обнимая меня. Он берет мое лицо в свои руки и впивается взглядом в мой, убирая прядь волос большим пальцем. Но даже когда мое тело прижато к его, я не могу избавиться от страха, что он — призрак. Призрачное воспоминание о человеке, которого я когда-то любила.

Пожалуйста, боги… пусть это будет правдой.

Я не могу потерять его. Не снова.

Аид фыркает.

Взгляд Августина смещается на лошадь.

Аид фыркает.

Взгляд Августина устремляется мимо меня к лошади.

— Полагаю, ты ждешь плату, — говорит он, убирая руки от моего лица и залезая в сумку. Аид согласно виляет хвостом. Августин достает зеленое яблоко и протягивает его Аиду, спрашивая: — Это подойдет на данный момент? — Аид довольно топает копытами, и Августин с усмешкой бросает ему яблоко.

А затем губы Августина завладевают мной. Он запечатлевает глубокий, неумолимый поцелуй на моих губах. Такой поцелуй, который развязывает меня, раздевает догола и наполняет такой тоской, что я чувствую, будто перестала существовать. Такой поцелуй, который поднимает меня над землей, пока я буквально не парю над телом. Пока все на периферии моего зрения не расплывается, как масляная пастель, размазанная по небу. Возможно, именно так чувствуется смерть.

Смерть.

Я отрываюсь от него.

Я видела, как он умирал.

— Как? — хриплю я, шквал слез заливает мои щеки. — Я видела, как ты истекал кровью на земле. Я видела, как ты умер, Августин.

Лицо Августина падает.

— Умереть и оставить тебя одну в этом проклятом мире? Ни за что на свете, — шепчет он, смахивая слезы и заменяя их мягким поцелуем.

— Ты победил смерть ради меня? — выдыхаю я между дрожащими вздохами.

— Технически, ты первая сняла Проклятие Любви, — бормочет он у моего лба, и его голос — нежный рокот, проникающий в мое разбитое сердце и складывающий его по кусочкам. — И из-за этого Великая Мать предложила мне второй шанс на жизнь. Жизнь, которую я намерен прожить с тобой, если ты, конечно, согласишься.

— Конечно, я согласна, — хриплю я. Августин улыбается от уха до уха и кладет руки мне на поясницу. Я тянусь, чтобы запустить руки в его мягкие темные волосы, просто чтобы убедиться, что он действительно здесь. Не чувствуя себя вполне удовлетворенной, я расстегиваю его рубашку и прижимаю ладони к его обнаженной груди.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Тсс, — говорю я, прислушиваясь к его сердцебиению.

Его сердце жадно бьется под моими руками, набирая скорость.

Он жив… он здесь… и он мой.

Мне так много нужно сказать. Так много вопросов, на которые еще нужно ответить. Но мои мысли прерывает Аид, устраивающий сцену, ржущий и кружащийся в тени ивы.

Подожди-ка. Я клянусь, секунду назад этого не было. Того навеса из мерцающих огней или того стола, накрытого кружевной скатертью. Стол накрыт двумя хрустальными бокалами, полными вина, а также блюдами, сверкающими серебряными крышками, пар вьется по их краям.

— Что это? — спрашиваю я.

— Ужин, — мягко говорит Августин мне на ухо. Я чувствую, как его глаза следят за моей реакцией, пьют меня, как будто мой сюрприз — настоящее пиршество. Он тянет меня к одному из высоких стульев и жестом приглашает сесть. — Я подумал, — говорит он, глядя на дымящиеся блюда, — после всего, через что ты прошла, ты заслужила момент, который принадлежит только тебе. К тому же, я обещал тебе свидание. А я никогда не нарушаю обещаний. Пока мое сердце бьется.

— Свидание? — спрашиваю я, глядя на свое серебряное платье.

Горничные — я имею в виду, Королевы Урожая — тоже были в курсе? Поэтому они и одели меня в это великолепное платье для этого случая?

— О! Еще кое-что. — Августин поднимает руку, щелкает пальцами, и лес мгновенно меняется. Бледный свет рассвета тает, сменяясь крошечными серебряными огоньками, цветущими на чернильно-черном небе. Полная луна появляется низко над верхушками деревьев, и ее серебряный свет заливает нас, как свечи.

— Ты только что изменил все небо ради меня? Сколько у тебя магии? — задыхаясь, спрашиваю я.

— Это была моя последняя унция магии, — признается он, опускаясь на стул.

— Что?

Одна за другой над нашими головами начинают распускаться новые звезды, пока все небо не наполняется ими. Интересно, заметил ли кто-нибудь еще в мире изменение неба, резкий переход от дневного света к тьме, еще до обеда.

— Моя мать позволила мне остаться при одном условии, — продолжает он объяснять, его взгляд смещается к кустам. Что-то шуршит, и лес замирает. — Что я обменяю свою магию на немагическую смертную жизнь, — заканчивает он.

— Ты… ты теперь смертный? — выплевываю я. — Смертный без магии?

Его взгляд медленно возвращается ко мне, и он внимательно изучает меня.

— Да.

— И тебя это устраивает? — спрашиваю я, зная, каково это — быть смертной без магии в таком мире.

— Я бы превратился в жука, если бы это означало быть рядом с тобой, — усмехается он. Затем он поднимает крышку с первого блюда, открывая под ней киш с беконом. Мой желудок воет от восторга. Оказывается, спать неделями — значит проснуться очень голодной. Но как раз когда я собираюсь положить это восхитительное угощение на тарелку, в кустах снова что-то шуршит.

— Что это было? — спрашиваю я, застыв с протянутыми руками.

— Что было? — спрашивает Августин, наклоняясь и кладя кусок киша на мою тарелку. Я опускаю руки, и между бровей залегает подозрение.

— Я что-то слышала, — говорю я.

Августин ухмыляется.

Фира появляется первой, за ней Войд.

Мое сердце колотится в груди при виде их.

— Она не собирается давать вам рыбу, если вы этого ожидаете, — говорит Августин им по-деловому. — Рыбы даже нет в меню на этот раз.

Аид топает копытами и громко жует яблоко позади нас, будто хвастаясь, что уже получил угощение. Войд и Фира оба с досадой смотрят на него, затем переводят взгляд на меня.

— Он прав, — говорю я игриво, заглядывая под следующую крышку. — Сегодня рыбы нет. Только индейка и киш. Надеюсь, это нормально. — Я отрываю две индюшачьи ножки и бросаю их волкам. Ножки с глухим стуком падают в кучу листьев, и волки начинают яростно их терзать.

— Видишь? Поэтому они тебя и любят, — говорит Августин, откидываясь на стуле. — Ножки — моя любимая часть, и они знают это.

Я смотрю на то, что осталось от индейки, и хмурюсь.

— Похоже, к сожалению, тебе придется обойтись без.

Его губы изгибаются в довольной улыбке.

— О, уверен, я найду другие ножки, на которые можно полакомиться, если эти ножки согласятся на меня. — Он медленно отпивает вино и скользит взглядом по мне.

Покраснев от жара, я хватаю булочку с маслом с подноса и перебрасываю ее между руками, Покраснев, я хватаю булочку с маслом с блюда и перекидываю ее между руками, сдерживая желание запустить ею ему в голову. Он заслуживает метеоритного дождя из булочек с маслом, учитывая, сколько я из-за него плакала.

Я думала, он мертв.

А теперь?

Теперь он смертный без магии, и он шутит об индюшачьих ножках?

В такое время?

— Шутки в сторону, нам нужно поговорить, — говорит он, его выражение становится мрачным.

— Поговорить о чем? — спрашиваю я.

Он глубоко выдыхает. Я тоже. Честно говоря, я бы не прочь поговорить о чем-то нелепом, например, о его любимом цвете или его любви к маковым маффинам, которые он всегда воровал с кухни в нашей прошлой жизни. Воспоминание, которое недавно всплыло в моей голове. Я бы даже оценила разговор о его дьявольской семейке, если он готов. А если нет… ну, возможно, мы можем поговорить о его любимой сексуальной позе. Раз уж он так любит шутить о том, чтобы грызть мои ноги. Может, я скажу что-то греховное, и его щеки наконец покраснеют. Но, ради бога, мы не можем поговорить о…

— Врайты. Они проникают в Скалдратию, — говорит он.

Я чуть не давлюсь булочкой.

— Я думала, Сайлас держит это под контролем? — выдыхаю я, отчаянно желая, чтобы мы могли вернуться к обсуждению ножек индейки.

— Уверен, он хотел бы так считать, — ровно отвечает Августин. — Но, как оказалось, ему нужна твоя магия, чтобы укрепить Завесу. Ты его пламенная половинка. Так это работает.

Я роняю булочку на тарелку и провожу руками по лицу.

О боги. Что мне делать?

Что-то толкает меня в плечо. Это белая пушистая морда между парой ультрафиолетовых глаз. Фира. Волчица прижимается ко мне и издает тихий скулеж. Я чешу ее за ухом, и в ответ ее хвост начинает радостно подергиваться.

— Привет, девочка, — шепчу я. Она снова скулит, и я обнимаю ее за шею, с облегчением выдыхая. Она ощущается как утяжеленное одеяло. Как дом.

— Значит, вот так? — бормочу я в ее шерсть. — Я должна выйти замуж за Короля Драконов, или все королевство погибнет? Это ты хочешь мне сказать? Поэтому ты потратил свои последние остатки магии на этот шикарный ужин? — Фира трется влажной мордой о мою шею, будто напоминая, что это не моя вина. Ничто из этого не моя вина. Но это не мешает мне смотреть на Августина и отчаянно добавлять: — Я ничего не могу сделать, чтобы избежать этого?

Голос Августина разбивается.

— Нет.

Мои брови сходятся.

— Нет, что?

— Никакой свадьбы не будет, — утверждает он, когда Войд плюхается на мою другую сторону, напротив Фиры. Два волка борются за мое внимание, пока я не вынуждена чесать за ушами обоих из страха, что они накапают слюной на мой киш.

— Но я его пламенная половинка, — говорю я. — Ты только что сам сказал…

— К черту пламенные половинки, — говорит Августин, вставая из-за стола. Тени следуют за ним, окутывая его лицо тьмой. — Я не позволю тебе выйти за него.

Я сжимаю губы, когда образ врайтов, наводняющих моих подруг, врезается в мое сердце, как звуковой удар.

— Я люблю тебя, — говорю я ему, хотя знаю, что должна сделать.

— Эрик? Ты идешь? — раздается раздраженный женский голос.

Сильвия — самая невыносимая женщина, которую я когда-либо встречал. Меня раздражает не какая-то одна ее конкретная черта, а целый набор качеств, из-за которых мне хочется вырвать свои прекрасные волосы. Для начала, мой отец обещал, что она Флаво-Кузнец. На нашей свадьбе она, словно желая подтвердить его слова, приготовила различные блюда: пряную оленину, грибные пирожки, коричные штрудели и яйца-пашот. Что, оглядываясь назад, создало нереалистичные ожидания. Потому что после того, как она надела свадебное кольцо, она перестала для меня готовить. И теперь я вынужден сопровождать ее на рынок и таскать ее сумки.

— Эрик! — визжит Сильвия через весь павильон. Я делаю вид, что не слышу ее, отвлекаясь на прилавок с зачарованными безделушками, которые, согласно нацарапанной над ними вывеске, обещают защищать от злых духов. Дело не в том, что она некрасива. Каждая женщина по-своему красива. Дело в том, что она… не она.

Для начала, волосы Сильвии ярче кукурузного хлеба, тогда как у Шей они были черны, как ночь. Шей заставляла меня чувствовать себя легко в собственном доме, а Сильвия заставляет меня чувствовать себя загнанным в угол. Я пытался объяснить ей это уже трижды: если бы она просто готовила чаще, как было обещано при заключении брака, у меня было бы лучше настроение. В конце концов, ключ к сердцу мужчины лежит через его желудок. Но Сильвия продолжает винить в отсутствии кулинарных способностей это проклятое кольцо. Весьма удобное оправдание, если спросить меня. Я начинаю думать, что она ждет, когда я инициирую развод, чтобы сбежать с половиной моего наследства.

Учитывая, что мои родители оба умерли вскоре после свадьбы.

— Эрик? — фыркает Сильвия. Я чувствую, как она дышит мне в затылок, как она часто делает. Она приподнимает свою дорогую юбку, которую я купил ей на прошлой неделе на рынке в Эйрроре. Затем тычет пальцем мне в нос, будто я маленький ребенок, стащивший конфету. — Я думала, тебя потеряла.

— О, нет. Не хотелось бы этого… — бормочу я. Она запихивает мне в руки холщовую сумку. — Держи. Я нашла самые красивые тарелки вниз по дороге, в ларьке Мерни.

— Тарелки, да… — заикаюсь я. — Тарелки для чего, для еды?

— Конечно, глупый! Для чего же еще они могут быть?

Я чешу затылок свободной рукой.

— Разве для этого не нужно… готовить?

Сильвия смотрит мне прямо в глаза. Затем щипает меня за руку.

— Ты знаешь, как мои кулинарные способности ухудшились с тех пор, как я надела это кольцо.

— Да, я слышал.

Она смотрит на свой палец, словно желая подтвердить свои слова, но замирает.

— Че… — Она отступает назад, и ее лицо искажается от шока. — Куда делось мое кольцо? Оно исчезло! — Она вытягивает палец и машет им в качестве доказательства. — Кто-то должен был его украсть. Но кто?

Я качаю головой, пытаясь скрыть свою радость от того, что проклятая вещь исчезла. В ответ она тычет меня ногтем в грудь. Боги, мне нужно перестать платить за ее маникюр, потому что эти штуки очень острые.

— Я выясню, кто это был, — заключает она. — Это кольцо стоило галлон магии крови, может быть, даже больше. Я заставлю стражников подвесить их за ноги и болтать над площадью за это, запомни мои слова.

Сильвия умеет быть драматичной. Я перекладываю тяжелую сумку в другую руку и вдруг замечаю, что мое кольцо тоже исчезло. На рынке должен быть вор. Возможно, Призывающий Пустоту. Кто-то, кто сливается с тенями и крадет ценные вещи у ничего не подозревающих прохожих, например, кольца.

Должен признаться, я весьма облегчен. Меня все больше беспокоило, что кольцо отказывается сдвигаться с моего пальца. Я даже боялся, что развод с Сильвией будет невозможен, если только не отпилить себе весь палец. Хотя, учитывая ее поведение в последнее время, мысль была весьма заманчивой. Кому вообще нужен безымянный палец?

— Ты украл его у меня, — говорит Сильвия, суя палец в лицо бедному старому торговцу, чьи морщины множатся от шока. Он качает головой и убегает, поэтому она хватает за руку другого проходящего мужчину и приказывает ему вывернуть карманы. Если бы я не знал ее, я бы подумал, что Сильвия — воровка в этой ситуации.

— Мое кольцо тоже исчезло, — объясняет мужчина, и его голос звучит взволнованно. — И кольцо моей жены. Они испарились в воздухе сегодня утром.

Рот Сильвии открывается.

— Нет… кто-то украл мое кольцо прямо здесь, на рынке. Почему ты не слушаешь?

Мужчина проходит мимо, и Сильвия выбирает новую жертву для запугивания. Женщина-продавец примерно ее возраста с изумрудными глазами и бесконечной завесой кос.

— Мое кольцо тоже исчезло, — говорит она с застенчивой улыбкой. — Думаю, это дело рук Вороны.

— Кого? — Сильвия упирает руку в бок.

Мое сердце бешено колотится в груди.

Шэдоу. Что ты сделала?

— Кольцо ограничивало мои силы… — продолжает объяснять продавщица. — Оно заставляло меня чувствовать себя слабой. — Она поднимает палец, показывая впадину, где раньше было кольцо. — Оно исчезло, когда я проснулась сегодня утром. Моя магия вернулась.

Ее магия вернулась…

— Силь, это значит, что ты теперь можешь готовить! — кричу я.

— Заткнись, ты, пустоголовый болван! — огрызается Сильвия.

Клянусь, если бы кто-то нас не знал, они бы подумали, что мы влюблены. Что является полной противоположностью правде. Шэдоу — единственная женщина, которую я когда-либо любил.

Я рывком сажусь в кровати и инстинктивно накрываюсь одеялом, но расслабляюсь, когда понимаю, кто это. Августин. Секундочку. Он в моей спальне. В скалдратийском замке. Где ему категорически запрещено появляться… если бы Сайлас знал, что он жив. К счастью, он пока не знает, и я хотела бы сохранить это в тайне. Ради всех нас.

— Августин, — хриплю я, и горло саднит. Он тихо закрывает за собой дверь, а я продолжаю: — Тебя здесь не должно быть.

— Я должен был тебя увидеть. — Его золотые глаза пронзают темноту комнаты. Он направляется ко мне, как призрачный ангел ночи, облаченный в гладкие кожаные доспехи, облегающие его точеную грудь, и черный плащ, развевающийся вокруг него, как сложенные крылья. Он — ходячее совершенство, и он мой. И его серьезно здесь не должно быть. Буквально, это, возможно, самая плохая его идея.

— Сайлас убьет тебя, — говорю я, с глухим стуком закрывая книгу. Свеча мерцает на прикроватном столике, будто уговаривая меня прочитать еще одну страницу. В последнее время я только этим и занимаюсь… читаю. Провожу дни в библиотеке с Беллой, а ночи лежу без сна в кровати, погружаясь в книги. Сегодня я читала об истории Скалдратии, в основном чтобы занять свой разум чем-то, кроме него. Августина. Того самого мужчины, который опускается на колени у моей кровати, его взгляд, подобный солнечному взрыву, поднимается, чтобы встретиться с моим.

Мои губы приоткрываются, и безмолвный вздох вырывается из меня. Он должен прятаться в Лесу Медоуларк с валенорианскими беженцами, далеко от скалдратийского замка. А не здесь… в моей спальне.

— Я серьезно, — говорю я. — Он уничтожит тебя, когда узнает, что ты здесь… — Я бросаю на него многозначительный взгляд.

— Я бы хотел посмотреть, как он попытается, — острит он с ухмылкой.

— Тьфу! — Я отбрасываю одеяло и книгу и свешиваю ноги с кровати, чтобы встать. — Ты дурак, что пришел сюда, Августин. Я собиралась навестить тебя, просто…

— Тогда я дурак, влюбленный. — Его ухмылка становится шире, когда он смотрит на меня снизу вверх.

Я молча смотрю на него сверху вниз, беря его лицо в свои руки. Свет свечи скользит по его волосам, собранным в пучок. Я протягиваю руку, чтобы провести пальцами по ним, вздыхая от их мягкости.

— Дурак, тем не менее, — говорю я тише, вглядываясь в его черты в поисках страха и не находя его, отчего мое сердце сжимается.

Он добьется того, что его убьют. Проклятье.

— У тебя нет магии, — напоминаю я ему. — Теперь ты смертный. Это значит, что ты должен быть осторожен. Особенно с мстительными королями драконов, которые готовятся к свадьбе. — Последняя фраза заставляет мое сердце упасть, но это правда. Я должна выйти замуж за Короля Драконов. Судьба королевства зависит от этого.

И Августин собирается все королевски испортить.

— Мне не нужна магия, чтобы отразить Короля Драконов, — говорит Августин, снимая ножны и с глухим стуком кладя их на пол. Затем он расстегивает плащ и складывает его рядом с оружием, снимает перчатки и тоже отбрасывает их в сторону.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, с интересом наблюдая, как он раздевается.

Он расстегивает рубашку и стягивает ее через голову, обнажая мускулистую грудь из точеных, твердых как камень мышц. Затем встает. Окинув взглядом мое озадаченное выражение, он берет мои руки и кладет их себе на сердце.

— Я хочу сказать, что мне не нужна магия, чтобы отразить Короля Драконов. Не тогда, когда у меня есть это, — мягко говорит он.

— Не тогда, когда у тебя есть что? — спрашиваю я, озадаченная, но также поглощенная грудными мышцами, сокращающимися под моими пальцами. Я прикусываю язык, чтобы сохранять концентрацию. Сейчас не время его поощрять. Или заниматься с ним сексом. Никакого секса с ним, Шей. Не под надзором Короля Драконов. Нет. Абсолютно нет. Это слишком рискованно.

— Мое сердце, — провозглашает он, выглядя довольным собой.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он имеет в виду.

Истерический звук вырывается из моего горла.

— Твое сердце не защитит тебя от гнева Короля Драконов. Особенно после того, как он найдет тебя в моей спальне. — Я оглядываю его с ног до головы и добавляю с кашлем: — Без рубашки.

— Ты — мое сердце, Ворона, — отвечает он с любезной легкостью, убирая прядь волос за мое ухо. — И пока у меня есть ты, я могу сделать все. Включая борьбу с драконом.

Мой рот открывается.

Ну, этого я не ожидала.

Он садится на кровать и тянет меня к себе на колени. Я подчиняюсь, все еще ошеломленная его тихим признанием, и мое тело падает в его руки. Сердце трепещет, я провожу руками по его бицепсам, задерживаясь на его метках и внимательно изучая их. Они все еще здесь, когда-то такие же яркие и золотые, как все звезды, теперь превратившиеся в бледные очертания того, что когда-то было.

Доказательство того, что он больше не бог.

Мое сердце сжимается в горле.

— Тебе пора уходить… — бормочу я, готовясь упрекнуть его следующим вздохом. Но вместо этого я глубоко выдыхаю, когда его губы скользят по моей шее.

О, блядь. Как приятно.

— Я обещал никогда больше не оставлять тебя, — шепчет он, проводя губами по моей ключице, — и я не собираюсь нарушать это обещание сейчас. Особенно с этим змеем, который держит тебя в этом замке, как пленницу. — Его золотые глаза сверкают защитными искрами, и мое сердце парит, будто я лечу. Я откидываю голову назад, давая ему лучший доступ к моей шее, только чтобы обдумать его слова с паузой.

— Я снова пленница, — осознаю я, резко поднимая голову. Он отстраняется и молча изучает меня, выглядя печальным. — Стражи… они всегда наблюдают, — продолжаю я, и мои брови хмурятся. — Я пыталась навестить тебя раньше. Но с тех пор как заметили врайтов, Сайлас ввел строгий режим изоляции. — Я вспоминаю, как вчера один из стражей перекинул меня через плечо, когда я пыталась пробраться в лес. Максин чуть не подожгла его задницу, но я сказала ей, что не стоит начинать войну с драконами.

Кто знает, к чему это может привести.

— Я разорву их для тебя, если ты попросишь, — говорит Августин, проводя большим пальцем по моей нижней губе. Только тогда я понимаю, что сижу на нем верхом, и краснею от твердости, прижавшейся к моей ноге.

— Нет, Августин. Если ты вмешаешься в дела драконов, начнется война. На самом деле, тебе нужно немедленно уйти отсюда. Я приказываю тебе. — Но вместо того чтобы оттолкнуть его, я провожу руками по его предплечьям, и мои кончики пальцев гудят от тепла его кожи.

Он запускает пальцы в мои волосы и целует мою ключицу в ответ.

Он никогда не слушается.

— Находиться здесь слишком рискованно, — выдавливаю я. — И я не потеряю тебя. Снова. Я не могу.

— Я никуда не уйду, Ворона, — бормочет он, его руки блуждают по моему телу и останавливаются на моей талии, как раз когда выпуклость между нами становится больше. — Я дал тебе клятву и намерен ее сдержать. — Он прижимается губами к моему уху, подтверждая эту клятву.

Я стону от того, какой он твердый.

— Мне нужно, чтобы ты прислушался к голосу разума, — хриплю я, когда он притягивает меня к себе для поцелуя. Глубокого поцелуя. И, боги, его губы слаще греха. Наши рты сталкиваются в бешеном желании, и мои губы припухают от этого волнения. Я отстраняюсь, хотя отчаянно хочу провести всю ночь, вдыхая его. Но это было бы безответственно. Особенно после того, что я слышала за ужином.

— Сайлас хвастался за олениной, что если найдет тебя, то убьет, — вспоминаю я. — Ты должен пообещать мне, что будешь прятаться в лесу с остальными. Ты должен поклясться, что позволишь свадебным торжествам идти своим чередом. Что ты не вмешаешься. Августин, он не должен знать, что ты жив. Мне нужно, чтобы ты меня, блядь, услышал. — Я кладу обе руки ему на лицо и смотрю ему прямо в глаза.

Августин только улыбается в ответ, его взгляд скользит по моему телу, глаза сверкают.

— Августин… — начинаю я снова, на этот раз более строгим голосом. Но следующие слова застревают у меня в горле, когда он тянется и сжимает мою грудь поверх шелковой ночной рубашки, и его движения вызывают глубокий стон из моего горла. Блядь.

— Ты богиня, Ворона, — рычит он, засовывая обе руки под мою рубашку и сжимая мою грудь. Дрожь охватывает меня, и я прижимаюсь к его груди с еще одним стоном, на этот раз более страстным. — Буквальная богиня, ходящая по этому миру. Ты не подчиняешься прихотям ни одного мужчины, включая Короля Драконов. Ты можешь быть с тем, с кем хочешь, когда захочешь. Так что если ты действительно хочешь, чтобы я ушел, я сделаю, как ты просишь. Но что-то подсказывает мне, что ты не хочешь. — Он покусывает мою нижнюю губу зубами. — Расскажи мне все свои желания, и я исполню их. Что тебе действительно нужно?

— Мне нужно… — Мой голос срывается. Он массирует мою грудь, перекатывая мои соски между пальцами. — Мне нужно… — Я замолкаю, отчаянно желая еще одного поцелуя, отчаянно желая, чтобы он щипал мои соски сильнее, отчаянно желая, чтобы он остался и вдохнул в меня жизнь, прежде чем я самовозгорюсь от того, что снова заперта в замке, на этот раз более холодном. — Ты мне нужен… — удается мне выговорить, когда наши губы сталкиваются, и мой разум распускается по швам.

Что я говорила?

— Ты тоже мне нужна, — отвечает он, стягивая мою рубашку через голову и отбрасывая ее в сторону. Краем глаза я вижу, как она падает на пол. Моя грудь освобождается, и он на мгновение любуется ею. Его взгляд полон желания, а также той свирепой защиты, к которой я так привыкла. — Ты нужна мне, как вселенной нужен космос, — поясняет он, кладя руки на мои бедра и глядя прямо в мои глаза. Наступает мгновение тишины, и меня внезапно захлестывает душераздирающий образ того, как он на самом деле сражается с полноценным драконом ради меня. Было бы ему все равно, жив он или мертв?

— Я люблю тебя, — говорит он. — Я любил тебя тысячу жизней.

— Я тоже люблю тебя… Августин.

Он воспринимает мои слова как приглашение. Осторожно, он подхватывает меня одной рукой и укладывает на спину на кровать. Он медленно нависает надо мной, располагая руки по обе стороны от моего тела, и его бицепсы напрягаются, чтобы удержать тело надо мной, не раздавив меня. Когда наши глаза встречаются, они загораются, будто в них огонь. И в этот момент меня внезапно захватывает воспоминание.

Это видение нас двоих, лежащих на лежаке за водопадом, в нашем маленьком самодельном доме, который он построил для нас в Авроре. Одеяла разбросаны между нами, мягкие и спутанные, и его руки обхватывают мою талию, согревая меня. Свет струится сквозь окна, заливая нас золотом. Пот на моей коже сверкает от недавнего секса. Я чувствую себя там в безопасности, защищенной от бойни войны.

Я ахаю от воспоминания.

— Ты помнишь, — понимает он, его глаза наполняются безудержной радостью. Я киваю. Он проводит пальцем по моему животу, и мое сердце трепещет в ответ.

Да. Я помню все.

Из этой жизни и из прошлой…

— Ты мой гребаный наркотик, Ворона, — сказал он, стоная мне на ухо, когда мы занимались любовью за водопадом. Он вводил в меня свой член, наполняя меня спермой до краев. Когда я заскулила, прося еще, он прошептал: — Я зависим от твоей души.

— Возможно, ты мог бы напомнить мне? — спрашиваю я, и воспоминания мерцают.

— Ты уверена? — спрашивает он, и его лицо расплывается в нетерпении. Я снова киваю, и он притягивает меня к себе в самый страстный и защитный поцелуй, который я когда-либо испытывала. Поцелуй, который говорит со мной на другом языке, том, который сама вселенная напевает с небес. Его поцелуй страстен и полон пыла, пропитан искрами шипящей энергии, которая поджигает остальные мои воспоминания. Ничто не имеет значения, кроме этого. К черту Короля Драконов, к черту врайтов, и к черту великих матерей наверху за то, что они сеют хаос. Все, что я хочу, — быть с ним.

— Я никогда не была так уверена, — говорю я между вздохами.

Он опускает руку между моих ног, и все мое тело содрогается.

— Так? — мягко спрашивает он, проводя пальцами по краю моих трусиков, и его голос настолько низок, что вибрирует до самой моей глубины. Я выгибаю бедра навстречу его пальцам, и нетерпение распространяется по моему телу, как голодное пламя. Больше. Мне нужно больше.

— Почти, — говорю я, закусывая нижнюю губу.

— А так? — спрашивает он, отодвигая мои трусики и проводя пальцем по моему лобку. Его палец такой теплый, мягкий и нежный, но одновременно грубый, что все мое тело дрожит, когда он вводит его в мою влажность.

— Блядь, — говорю я, выгибая бедра навстречу.

— Становится яснее? — спрашивает он, ухмылка скользит по его губам.

— Нет, — стону я, качая головой из стороны в сторону, выгибая бедра вверх и вниз — что сложнее, чем можно представить. — Становится туманнее. Мне нужно больше.

— А, — ворчит он, вводя два пальца на этот раз. — А теперь?

— Блядь, — выдыхаю я, желая, чтобы он согнул пальцы в моем нежном месте. Но вместо этого он держит их неподвижно, пока я выгибаюсь навстречу им сильнее, почти дразня меня своей красивой усмешкой. — Трахни меня, Августин, — говорю я запыхавшись. — Трахни меня так, будто ты это серьезно.

Его брови приподнимаются.

— Ты уверена?

Я хочу, чтобы он трахал меня, пока мой мир не закружится.

Что еще нужно объяснять?

— Да! — сдаюсь я. — Я хочу тебя. Не во сне и не в воспоминании, а в реальности. Пожалуйста, — умоляю я, выгибая бедра еще сильнее. — Я хочу, чтобы ты занимался со мной любовью… как будто наверстываешь все потерянные жизни, которые мы провели врозь.

На его правой щеке появляется ямочка, и затем, как по волшебству, он сгибает пальцы в моей чувствительной точке и вырывает крик из глубин моей души.

— ДААААААА.

Мир расплывается, когда адреналин захлестывает меня, разгоняя мои нервные окончания и заставляя кровь реветь. Я чувствую, как его тело смещается вниз, а затем его язык начинает ласкать мой клитор, пока он продолжает вводить в меня пальцы. Все мое тело дрожит, когда он доводит меня до грани оргазма. Боги, да. Вот так.

Он прижимает пальцы к той точке, от которой мой центр тяжести взрывается, и говорит:

— Выгибай бедра, красавица. Выгибай их хорошо и сильно.

— Этого мало, — говорю я, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и мои пальцы ног покалывают от того, как чертовски хорошо его язык и как он с жадностью слизывал мои соки. Он останавливается, чтобы взглянуть на меня, и шок расплывается по его вечным чертам, его щеки раскраснелись между моих ног. Затем он бросает на меня взгляд, который говорит, что он не понимает, что я имею в виду.

Я прочищаю горло и поясняю:

— Твой член. Мне нужен твой член, Августин.

Все его лицо меняется в понимании.

— Ты… — Он замолкает, будто я оставила его без слов. — Ты уверена?

— Да, я уверена. А теперь снимай штаны.

Он быстро расстегивает пуговицу и снимает штаны, перебрасывая их через плечо через комнату. Они падают на пол, когда он стягивает мои трусики, которые он до этого отодвигал в сторону. Я смотрю, как они падают на край кровати, затем перевожу взгляд обратно на него.

Остались только мы двое, голые и смотрящие друг на друга, наши глаза сталкиваются в танце желания. О, и его член, который огромен и пульсирует, и с кончика капает немного спермы.

— Итак, на чем мы остановились? — спрашиваю я, когда он осторожно раздвигает мои ноги. Я позволяю им упасть, наблюдая, как его взгляд скользит по моей киске. Затем он берет свой член в руку.

— Кажется, я собирался напомнить тебе, каково это — быть трахнутой богом, — говорит он.

— Позволь мне, — говорю я, беря его член и направляя его в мой вход. Когда он оказывается на месте, он бросает на меня последний взгляд, который, кажется, говорит, что я еще могу передумать. Но я качаю головой, потому что никогда в жизни не хотела ничего так сильно.

— Трахни меня жестко, — говорю я с нетерпением.

Он входит в меня, и весь мой мир загорается — будто я впервые вижу новый цвет, и это, блядь, великолепно.

Mienda nille ga

Миенда нилле га

Меня зовут