На то, как возникла греческая вселенная, существуют разные точки зрения. Первое сохранившееся до наших дней свидетельство принадлежит знаменитому поэту Гесиоду – младшему современнику Гомера, жившему на рубеже VIII и VII веков до н. э. Надо отметить, что вопросами космогонии и космологии Гесиод специально не занимался – он был земледельцем и пастухом, сам пас овец[4] на склонах Геликона[5] и, помимо поэмы о происхождении богов – «Теогонии», оставил поэму «Труды и дни», наполненную разного рода сельскохозяйственными, бытовыми и нравоучительными советами, обращенными к его непутевому брату Персу. Здесь даются рекомендации, когда лучше сеять и когда жать, как выбрать жену, кого приглашать на пирушку, как одеваться по сезону… Гесиод не страдал ложной скромностью и охотно давал советы, в том числе и в тех областях, в которых, по собственному признанию, ничего не смыслил. В своей поэме он, например, подробно описывает, как надо нагружать торговый корабль и когда безопаснее всего пускаться в плавание. «…Покажу я тебе многошумного моря законы», – уверенно объявляет автор. Но в следующих же строках делает оговорку:

У города Авлиды ширина пролива между материком и островом Евбея (Эвбея, у западных берегов Средней Греции) меньше километра. Но такой «богатый» мореходный опыт нимало не смущает поэта, который готов поделиться с читателем всем, что по поводу судоходства имеется «в мыслях у Зевса»[7]. Объясняет эту уверенность Гесиод очень просто:

При всем уважении к музам авторы настоящей книги предпочли бы, пускаясь в плавание, довериться более опытным авторитетам – и такие во времена Гесиода, безусловно, имелись. Что же касается космогонии, то, увы, хотя и неясно, насколько обширны были познания Гесиода в этой области, однако он в ней однозначно незаменим. Сегодня уже трудно сказать, разбирался ли поэт в этой непростой науке или же был знаком с ней не лучше, чем с мореплаванием, но, к сожалению, больше ни от кого из предшественников и современников Гесиода не сохранилось сведений, которые позволили бы представить цельную картину происхождения мира (кроме, может быть, орфиков, о которых речь пойдет отдельно). Огромное количество глиняных табличек, найденных археологами на пепелищах греческих дворцов и восходящих к более древним временам, вообще не касаются вопросов мироустройства – многочисленные писцы Крита, Микен и Пилоса предпочитали фиксировать на глине информацию более прозаичную, как то: количество произведенного и потребленного масла, вина, ячменя… Отрывочные сведения, вкрапленные в поэмы Гомера и в приписываемые ему так называемые «гомеровские» гимны (многие из которых были, судя по всему, созданы значительно позднее), дают некоторое, поверхностное и фрагментарное, представление о том, как устроена вселенная, но ничего не сообщают о том, как она возникла.

В VI веке до н. э. появляется ряд текстов, специально посвященных проблеме космогонии, но сохранились только незначительные их отрывки (как правило, в пересказе поздних авторов). Известно, что в тот период древнегреческий мудрец и историк Акусилай написал книгу «Генеалогии», в которой рассказал о происхождении богов, но до наших дней его творения дошли только во фрагментах.

Чуть позднее эту тему развивал Платон в «Тимее», и у него была своя точка зрения на происхождение вселенной. Он сообщил, что «наш космос есть живое существо, наделенное душой и умом, и родился он поистине с помощью божественного провидения», что «бог, приступая к составлению тела Вселенной, сотворил его из огня и земли», после чего подробно, шаг за шагом рассказал о том, как демиург устроил сферический космос, за пределами которого ничего нет. «Очертания же он сообщил Вселенной такие, какие были бы для нее пристойны и ей сродны»[9]. Все это было весьма поучительно, но едва ли имело прямое отношение к мифологии.

«Мифологическая библиотека», приписываемая Аполлодору Афинскому (II век до н. э.) и получившая нынешний вид, вероятно, в I веке н. э. (далее – «Аполлодор»), собственно сотворение мира не рассматривает, и повествование начинается с правления Урана. Из книг, дошедших до наших дней, лишь написанные на рубеже эр «Метаморфозы» Овидия и «Мифы» Гигина вновь обращаются к вопросам космогонии (оба автора были римлянами, но они в своих трудах опирались на сведения греческих мифографов).

Короче говоря, поэма Гесиода «Теогония» является уникальным, древнейшим дошедшим до нас источником, в котором связно, полно и вполне непротиворечиво изложено происхождение греческой вселенной, и нам остается только положиться на авторитет муз, на которых Гесиод и в этой своей поэме тоже ссылается. Собственно, «Теогония», как уверяет автор, написана непосредственно со слов этих покровительниц наук и искусств. Именно к ним поэт обращается с просьбой:

Итак, согласно Гесиоду, у истоков греческой вселенной стояли четыре самостоятельно зародившихся божества – Хаос, Гея, Тартар и Эрос, с которых и мы вслед за поэтом начнем повествование. Первым жителем вселенной был некто Хаос; им были порождены еще двое богов: Ночь (Никс, Никта, или Нюкта) и Эреб (буквально «Мрак»), он же – наименее глубокая часть подземного, а равно и загробного мира (в отличие от Тартара, лежащего ниже).

Что такое – или кто такой Хаос, не разъясняет ни автор «Теогонии», ни другие античные авторы, но некоторое представление об этом загадочном и противоречивом персонаже из их разрозненных сообщений можно составить. Первоначально Хаос, судя по всему, не имел прямого отношения к идее беспорядка, и греки, скорее, ассоциировали его с пространством и воздухом. В той же «Теогонии» рассказывается, как позднее, во время войны богов с титанами, Зевс Кронид (т. е. сын Крона) разил своих противников молниями, в результате чего весь мир был охвачен пожаром: закипели и почва, и обтекающая Землю река Океан, и «многошумное море»; пламя «дошло до эфира». Обобщая масштабы катастрофы, Гесиод пишет: «Жаром ужасным объят был Хаос»…[12] В V веке до н. э. в комедии Аристофана «Облака» Сократ, который по воле автора поклоняется «объемлющему Землю» воздуху, считает Хаос божеством той же природы, он говорит: «Клянусь Хаосом, Испареньем, Воздухом»[13]. О воздухе как о материи греки четкого представления не имели, для них он был сродни пустому пространству. Этим-то персонифицированным пространством и являлся Хаос. Что он был персонифицирован, можно судить хотя бы по тому, что у него рождались дети и, по некоторым сведениям, имелась жена (к личной жизни Хаоса мы еще обратимся). А о том, что он был именно богом, говорит, например, герой приписываемого философу и драматургу Эпихарму (VI–V вв. до н. э.) отрывка:

Несмотря на то что Хаос отождествлялся с воздухом («нижним» воздухом, в отличие от эфира, сияющего слоя, располагавшегося в отдалении от земной поверхности), обитал он, согласно некоторым античным авторам, в глубочайших недрах земли, там, куда правящие боги за особые провинности заточали своих врагов и конкурентов. Хаос ни в каких провинностях, равно как и в попытках захвата власти, замечен не был, однако же местом его нахождения многие называют преисподнюю, а сам Хаос часто отождествляется с бездной. Гесиод, описывая заточение свергнутых Зевсом титанов в глубинах Тартара, пишет:

Очень любил помещать Хаос в недра преисподней знаменитый философ-стоик Луций Анней Сенека, живший в I веке н. э. Правда, Сенека был римлянином, но римлянином, во-первых, весьма образованным, а во-вторых, охотно использующим сюжеты греческой мифологии, на темы которой он написал несколько трагедий, поэтому его точкой зрения нельзя пренебречь. Например, в его трагедии «Медея» героиня обращается к обитателям и богам подземного мира:

Забегая вперед, отметим, что Дитом греки иногда называли Аида, правителя загробного царства. Хаос, судя по всему, обитал в его владениях, однако же никакой властью и влиянием, хотя бы и символическими, там не пользовался – по крайней мере, указаний на это авторам настоящей книги обнаружить не удалось.

Другой римлянин, старший современник Сенеки Публий Овидий Назон, тоже посвятил Хаосу немало строк. Он, как и Сенека, отождествляет Хаос с бездонными глубинами земли – в «Метаморфозах» Орфей, попавший в загробное царство, обращается к его владыкам со словами: «Хаоса бездной молю…»[17] Овидий подробно рассказывает о том, чем именно был Хаос в те времена, когда, кроме него, на свете еще ничего не было:

Кстати, поскольку речь зашла об Овидии, упомянем вскользь, что он в «Фастах» – книге о календарных праздниках Рима – высказал достаточно неожиданную точку зрения, что Хаос, после того как сотворение мира завершилось, стал римским богом – двуликим Янусом[19]. Но эта версия, во-первых, представляется авторам настоящей книги весьма спорной, а во-вторых, выходит за рамки греческой мифологии, поэтому оставим ее на совести Овидия.

Кроме того, Овидий совершенно игнорирует тот описанный Гесиодом факт, что Хаос, как и другие боги, в свое время «зародился», – в «Метаморфозах» в «начале вселенной» Хаос уже существует. Хаос Овидия не имеет прямого отношения ни к воздуху, ни к пространству и, хотя ассоциируется с бездной, скорее оправдывает современное значение этого слова. В последних утверждениях Овидий не одинок: примерно так же рисовали Хаос и некоторые орфики – представители религиозно-мистического учения, возводившие свою школу к легендарному певцу Орфею, который (наряду с Пифагором) положил начало традиции перерождения душ в Греции.

Историки считают, что школа орфиков сложилась в VI веке до н. э., поэтому их свидетельства о сотворении мира, равно как и о свойствах Хаоса, можно считать достаточно поздними (а может быть, и вторичными) по отношению к текстам Гесиода. С другой стороны, исторический (или, если угодно, мифический) Орфей жил в XIII веке до н. э. – он был участником похода аргонавтов, который состоялся за поколение до Троянской войны и по крайней мере за пять веков до написания «Теогонии». Кроме того, в отличие от Гесиода, Орфей ко времени создания своего учения дважды побывал в загробном царстве (сначала – спустившись туда за Эвридикой, а потом, вновь ненадолго, – после первой смерти) и лично общался с богами. И если допустить, что знаменитый певец действительно говорил все то, что ему приписывают последователи, то еще неизвестно, чью информацию стоит считать первичной.

К сожалению, творения орфиков дошли до наших дней в основном в пересказе, причем очень часто в пересказе людей, которые отнюдь не разделяли их взглядов (например, ранних христиан). Но люди эти порою так стремились опровергнуть последователей Орфея, что пересказывали их сочинения весьма подробно и даже цитировали, дабы явить потомкам всю ошибочность взглядов своих давно почивших оппонентов. Благодаря их стараниям взгляды орфиков пережили века и дошли до наших дней, и это несмотря на то, что они отличаются крайней запутанностью и противоречивостью и понять их современному человеку совершенно невозможно (по крайней мере, авторам настоящей книги это не удалось). Тем не менее авторы попытались извлечь из сохранившихся отрывков некоторые наиболее доступные их умам сведения о возникновении и развитии орфической вселенной и изложить их по возможности кратко и четко.

Орфики вообще имели свою точку зрения на происхождение мира и считали, что он произошел из Яйца, хотя и не отрицали, что Хаос имел к этому процессу определенное отношение. Но его роль им виделась по-разному. Некоторые орфики сообщают, что Хаос был отнюдь не первым существом во вселенной, а произошел от Хроноса, которого обыкновенно считают божеством-Временем. Орфей (по сообщению более поздних авторов) говорит:

Это Яйцо, в котором содержался зародыш нашей вселенной, орфики и считали Хаосом. Орфей «уподобляет Хаос Яйцу. Ведь в Яйце – слияние первых элементов»[21]. Есть сведения, что и Хронос не был изначален: «Согласно Орфею, началом для всего была Вода. Из Воды же образовался Ил. А из них обоих родилось живое существо Дракон с приросшей головою льва и с лицом бога посредине – между обеими головами – по имени Геракл, или Хронос. Этот Геракл произвел превосходящее всякие размеры Яйцо, которое по наполнении от сильного давления родителя раскололось надвое. По его верхнему склону образовалось Небо, а внизу возникла Земля»[22].

Согласно некоторым орфикам, Хаос не самозародился, как у Гесиода, но и родителя не имел, а существовал вечно и изначально: «Так, Орфей есть тот, кто утверждает, что вначале был Хаос, вечный, неизмеримый, нерожденный, из которого произошло все. Он сказал, что этот вот самый Хаос не есть ни тьма, ни свет, ни влажное, ни сухое, ни теплое, ни холодное, но – все в одновременной смеси и что он всегда был единым, бесформенным»[23]. Но в конце концов Хаос стал уплотнять свои внешние границы и принял форму некоего яйца, внутри которого, «как внутри яичной скорлупы, было высижено и оживотворено некоторое живое существо». Когда же «та огромная округлость разбилась, то появился некоторый образ двойного человеческого вида, который они назвали муже-женщиной. Ему дали имя также Фанета…». С появлением Фанета в мире «впервые воссиял свет», а также «родилась субстанция, разумение, движение, соитие. А из этого произошли Небо и Земля»[24].

Фанет (Фанес), или Протогон (что значит Перворожденный), был, по сообщению орфиков, первым во вселенной богом и имел много дивных свойств. Он взирал «четырьмя очами» и носился «на златых крыльях»[25], имел «головы животных» и издавал «бычье мычанье и рык свирепого льва»[26]. Христианский автор Авва Нонн в VI веке н. э. даже писал (якобы со слов орфиков), что «Фанес… имеет срамный уд на заду»[27]; впрочем, не исключено, что этот христианин попросту хотел очернить языческого первобога в глазах потомков.

Деяния Фанета были не менее примечательны, чем его внешний вид. Так, «он создал для бессмертных нетленный дом»[28], поставил Солнце над миром «и учинил его стражем и велел начальствовать надо всеми»[29]. Особую заботу Фанет проявил о людях, поместив их в наиболее комфортную климатическую зону: «Он назначил человекам обитать отдельно от бессмертных, в области, где срединная ось Солнца поворачивается, наклоняясь; [там] не слишком холодно над головой и не слишком жарко, а средне»[30] (вероятно, в те далекие времена первые люди, которых, если верить орфикам, тоже сотворил Фанет[31], жили достаточно компактно, не успев распространиться по Земле). Этот же бог сотворил и Луну, причем позаботился, «чтобы за месяц она обращалась, как Солнце – за год»[32], и населил ее так же, как и Землю: «Много на ней гор, много городов, много жилищ»[33].

Орфики почитали Фанета, и ему посвящен один из так называемых орфических гимнов:

По мнению орфиков, Фанет был первым царем богов; ему наследовала Ночь, и лишь потом воцарился Уран[35], который, с точки зрения традиционной греческой мифологии, был первым владыкой мира. Судьба самого Фанета оказалась незавидной: он был проглочен Зевсом, когда тот собирался принять верховную власть. Эта история рассказывается, в частности, в знаменитом орфическом папирусе из Дервени, написанном в IV веке до н. э. Правда, текст папируса предваряется сообщением: «Я буду петь для понимающих – затворите двери, непосвященные!» Авторы настоящей книги ни в коей мере не относят себя к посвященным, но все же они рискнули познакомиться с переводом рукописи (ее поврежденные места восстановлены переводчиком с опорой на аналогичные тексты) и привести некоторые выдержки из нее.

Автор папируса сообщает, что «когда Зевс собирался принять в руки от своего отца богореченную власть и преславный скипетр», он выслушал пророчества богини-Ночи, «проникся отвагой и бога славного, почтенного проглотил, который первым произошел на свет». После того как Зевс проглотил, «как было положено, мощь бога Перворожденного (Протогона), почтенного царя», с новоявленным владыкой вселенной «срослись воедино все бессмертные блаженные боги и богини, прелестные реки и источники, и все прочее, что тогда существовало, – всем этим, стало быть, стал он один». Объединив таким образом не только под своей властью, но и в своем лице (или, точнее, животе) всю вселенную, Зевс, пользуясь мощью проглоченного Протогона-Фанета, стал творить мир заново. Прежде всего он изверг обратно проглоченных богов (судьба злополучного Фанета при этом не вполне понятна, ибо его мощь была израсходована Зевсом на дальнейшее обустройство мира). Кроме того, новый властитель вселенной «смастерил… Землю и широкое Небо… смастерил великую мощь широкотекущего Океана… смастерил и другую землю безграничную, которую Селеной зовут бессмертные… смастерил и великое Солнце – отраду смертным, и сверкающие звезды, коими увенчано Небо…»[36].

Такова была, вкратце, орфическая картина сотворения мира, в которой Хаос, почитаемый остальными греками как древнейшее божество и прародитель ряда других богов, занимал достаточно скромное место.

Еще одну версию генеалогии первых богов – и, в частности, Хаоса – предлагает латинская книга «Мифы», рукопись которой сохранилась за подписью некоего Гигина (этим именем подписано несколько сочинений, вероятно, созданных разными людьми). Исходя из текста «Мифов», исследователи считают, что автор книги был «недоучившимся провинциальным юношей, почти мальчиком, смело взявшимся (возможно, по совету учителя) за работу, которая была ему не совсем по силам»[37]. Свое сочинение он скомпилировал из греческих текстов, которые плохо перевел, а те слова, что не сумел перевести, оставил как были. Но труд скромного школяра не пропал даром: многие тексты, которыми он пользовался, до наших дней не дошли и известны только благодаря реферату Гигина. Поэтому воздадим должное юному римлянину – его самоуверенность оправдала себя: ныне его неумелое сочинение стоит в одном ряду (или, во всяком случае, на одной книжной полке) с творениями крупнейших философов и мифографов Античности (что и авторам настоящей книги внушает некоторые нескромные надежды).

Гигин, единственный из античных авторов, косвенно сообщает о том, что Хаос имел супругу – Мглу. Эта Мгла была первым существом (или первой сущностью) во вселенной и сама, без чьей-либо помощи, родила дитя по имени Хаос, которое и стало ее супругом и отцом ее последующих детей. Излагая генеалогию греческих богов, юный римлянин пишет: «От Мглы – Хаос. От Хаоса и Мглы – Ночь, День, Эреб, Эфир»[38]. Впрочем, кто в этой паре был супругой, а кто супругом, не вполне понятно: Хаос в древнегреческом языке, равно как и в латыни, – среднего рода. Несмотря на это, он, согласно Гесиоду, порождал себе подобных, причем без всякого участия второго партнера: «Черная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса». Следовательно, и тот факт, что Мгла произвела на свет новое существо, еще не доказывает, что она принадлежала к прекрасному полу. Но Мгла (Caligo) в латыни – женского рода. И поскольку Гигин писал по-латыни, резонно думать, что именно Мгла в этом союзе была, с его точки зрения, женой, а Хаос каким-то образом справлялся с обязанностями супруга.

Но какого бы пола ни был Хаос, на этом авторы настоящей книги завершают разговор о нем, с тем чтобы более к этому персонажу почти не возвращаться. В отличие от других саморожденных, Хаос, породив (самостоятельно или же с помощью Мглы) нескольких детей, более не вмешивался в жизнь мира.

Что же касается его потомков, то Эреб, как и Хаос, достаточно быстро отошел от активной деятельности. Собственно, его браком с Ночью и рождением двоих детей она вся и исчерпывается. После этого он уже не проявлял себя как личность, оставаясь лишь верхней частью подземного мира, ниже которой лежал Тартар. Позднее, в эпоху правления братьев Кронидов, Эреб использовался как загробное царство[39], называемое Аидом по имени своего владыки (Тартар тоже входил в царство бога Аида, но как отдельная область). С этих пор Эреб окончательно утратил свою индивидуальность…

Сестра и жена Эреба Ночь тоже была не слишком деятельной богиней, и все же она продолжала оказывать определенное влияние на судьбы мира вплоть до времен Троянской войны включительно. Но этой многодетной богине, а также ее потомкам будет посвящена отдельная глава.

Совсем иначе сложилась судьба другой представительницы первого поколения богов – «широкогрудой Геи». Согласно Гесиоду, Гея, то есть Земля, зародилась во вселенной сама по себе, подобно Хаосу.

Гея была не богиней земли, а именно Землей как таковой. Надо сказать, что греческие боги делились на две не всегда четко разграниченные категории. Существовали божества, которые непосредственно являлись астрономическими, географическими и прочими природными объектами или явлениями. Антропоморфность этих божеств не слишком ярко выражена, и, например, изображений Геи, на которых она была бы представлена в виде женщины, известно достаточно мало. Античным авторам редко приходило в голову описывать ее внешний вид, воспевать ее кудри или сообщать, как она была одета, потому что Земля – это все-таки именно Земля, а не отдельно от нее существующая богиня. Таким же представляется и ее сын Понт – Море.

А вот Посейдон, родившийся двумя поколениями позже, был уже именно богом моря, его владыкой, а отнюдь не самой морской стихией. У него имелось вполне «человеческое» тело, неоднократно воспетое поэтами и изваянное скульпторами, этот бог жил в подводном дворце, одевался, ездил на колеснице и вел примерно такой образ жизни, какой полагалось вести царям и героям ранней Античности. Ему нередко случалось выходить из моря на сушу – например, он лично участвовал в строительстве стен вокруг Трои… В целом наиболее древние божества были чаще неотделимы от тех природных сущностей, которые они представляли, а божества молодые, напротив, жили сами по себе и лишь управляли вверенными им стихиями или объектами.

Но вернемся к Гее. Итак, Земля была вторым после Хаоса божеством во вселенной. Относительно ее пола никаких сомнений быть не могло: она вступила в несколько браков или связей, в которых однозначно играла женскую роль, и славилась исключительным плодородием. Случалось богине рожать и без мужа. Правда, надо признать, что поначалу особого брачного выбора у Геи не было: она принадлежала к числу первых четырех самозародившихся божеств. Но, с другой стороны, остальные трое были мужского пола (если по поводу мужественности Хаоса еще возможны какие-то сомнения, то ни Эрос, ни Тартар никаких оснований для таких сомнений не дают). Более того, об Эросе Гесиод сообщает следующее:

Однако же Гея не прельстилась столь соблазнительной партией. Не прельстилась она и «сумрачным Тартаром», хотя позднее вступила с ним в связь и даже родила от него чудовищного Тифона[41] (не путать с его прекрасным тезкой – любовником богини Эос). Но поначалу богиня предпочла родить себе мужа сама. Гесиод пишет:

Об Уране речь еще пойдет впереди, ибо этот весьма значимый бог некоторое время правил всем миром и заслуживает отдельного разговора. Что же касается нимф, которые, согласно вышеприведенному отрывку из Гесиода (в переводе В. В. Вересаева), казалось бы, рождены на самой заре мироздания, то такой почтенный возраст этих очаровательных существ вызывает некоторые сомнения. Подстрочный перевод отрывка гласит:

И это наводит на мысль, что рождены Геей были все-таки горы, а нимфы в них могли поселиться и позже. Тем более что тот же Гесиод в другом, несохранившемся произведении, отрывок из которого приводит «Отец географии» Страбон (живший на рубеже эр), описывает совершенно иное и гораздо более позднее происхождение горных нимф (ореад). Географ сообщает:

«Так, по словам Гесиода, например, у Гекатера и дочери Форонея было 5 дочерей:

С точки зрения авторов настоящей книги, версия, приведенная Страбоном, логична, ведь наиболее древние божества греческой вселенной были неотделимы от природных объектов, с которыми они отождествлялись, но связь эта слабела от поколения к поколению. Что же касается нимф, они были прекрасными девушками, а отнюдь не деревьями, не скалами и не источниками. Если дерево срубали, обитавшая в нем нимфа иногда умирала (такая печальная история приключилась, например, когда нечестивый царь Эрисихтон срубил дуб в священной роще Деметры[45]), но, пока дерево росло (гора стояла и т. д.), его здравствующая нимфа могла гулять по лесам в облике девы и соблазнять фавнов и юношей (что она едва ли могла бы делать, будь она деревом или горой как таковыми).

Забегая вперед, отметим, что нимф в мифологическом мире древних греков было очень много, они принадлежали к разным «видам» и имели самое разнообразное происхождение. В том числе известны некие нимфы «мелии», рожденные Геей, но позднее, уже после того как ее супруг Уран был оскоплен, – она родила их из капель его крови. Но о них, как и о прочих нимфах, мы поговорим в отдельной, посвященной им главе.

Некоторые разногласия существуют и по поводу других отпрысков матери-Геи. Гесиод сообщает, что она, без участия мужа, родила, как переводит В. В. Вересаев, «шумное море бесплодное, Понт». Из текста Вересаева создается впечатление, что «море» (греч. «пелагос») – это и есть Понт (тем более что «Понт» тоже переводится как «море»). После чего возникает естественное недоумение, потому что Понт никак нельзя назвать «бесплодным» – один только Гесиод перечисляет пятерых его детей. А если верить Гигину, то и все морские рыбы произошли от брака Понта и Моря[46]. Впрочем, не исключено, что Гесиод имел в виду неспособность моря производить растительные плоды… Так или иначе, Г. К. Властов[47] пытается разрешить это противоречие, добавив в своем переводе «Теогонии» союз «и», которого нет в оригинале:

Из этого (достаточно произвольного) прочтения следует, что Гея родила два водных бассейна – Море (Пелагос) и Понт. Кстати, рожденное ею Море-Пелагос, очевидно, не тождественно тому морю, от которого Понт имел детей-рыб, потому что, во-первых, Пелагос мужского рода, а во-вторых, греки знали еще и третье обозначение (и, соответственно, божество) моря – Таласса, или Фаласса (женского рода)[49]. Вероятно, именно ее имел в виду Гигин, когда писал, что от Понта и Моря (римлянин использует латинское слово Mare – «море», среднего рода) произошли «рода рыб»[50].

Таласса была морем «вообще». Что же касается морей Пелагос и Понт, то, предположительно, морем Пелагос называли преимущественно западные (относительно Греции) моря, а Понтом – восточные[51]. Из последних греки времен Гесиода, помимо Эгейского моря, знали Геллеспонт (пролив Дарданеллы, который они тоже называли морем), Пропонтиду (Мраморное море) и Аксинский Понт (Негостеприимное море, которое по мере его освоения было переименовано в Эвксинский Понт, или Гостеприимное море, – сегодняшнее Черное). Позднее, когда греки и особенно римляне говорили просто «Понт», они обычно имели в виду именно Черное море (или же историческую область Понт[52], расположенную на его малоазийском берегу). Но во времена Гесиода Аксинский Понт был еще настолько мало освоен, что выделять его в качестве особого божества, видимо, не имело смысла, тем более что близлежащие моря этого не удостоились. Следовательно, Понт, сын Геи, был, возможно, совокупностью ближайших к Греции восточных морей: Эгейского, Геллеспонта, Пропонтиды и Аксинского Понта. Три из четырех этих названий включают в себя слово «понт». Что же касается Эгейского моря и морей, его составляющих, например Икарийского, то Гомер довольно часто употребляет слово «понт» и применительно к ним[53].

Впрочем, все эти соображения основываются на предположении, что Гея породила несколько морей, тогда как из текста Гесиода это напрямую не следует. Но некое море, называемое Понт, Гея во всяком случае родила, и этот ее отпрыск, в свою очередь, стал многодетным отцом и родоначальником огромной семьи божеств, преимущественно морских.

Таковы дети, рожденные Геей непорочно на самой заре мироздания.

Гея была существом достаточно активным, она вмешивалась в жизнь своих потомков и, когда очередное поколение богов затевало очередной виток борьбы за власть, не оставалась беспристрастным наблюдателем. Сама она на верховенство не претендовала, но и нейтралитета не держала: всегда принимала чью-то сторону и помогала словом и делом. Гея давала богам весьма ценные советы – она славилась как провидица, именно она основала в Средней Греции, у горы Парнас, знаменитый дельфийский оракул. Павсаний, автор подробнейшего «Описания Эллады», во II веке н. э. писал о Дельфах: «Говорят, что в древнейшие времена тут был оракул Геи-Земли и что в нем своей заместительницей Гея назначила в качестве пророчицы Дафнис; а Дафнис была одной из горных нимф… С течением времени, говорят, та доля, которая принадлежала Гее, была ею отдана Фемиде, а Аполлон от Фемиды получил ее в подарок…»[54]

По поводу подарка, сделанного Фемидой Аполлону, у авторов настоящей книги имеются немалые сомнения, поскольку другие античные источники, в том числе и более древние, уверяют, что Аполлон завладел оракулом силой оружия. Впрочем, об этом речь пойдет в главе «Аполлон». Что же касается принадлежности святилища Гее, то археологические раскопки подтверждают этот факт: действительно, там, где позднее был построен храм Аполлона, раньше отправлялся культ Матери Земли[55]. Об этом косвенно свидетельствует и место расположения святилища: оно стояло на скале, позднее получившей название Пифийской, где лежал знаменитый камень, именуемый омфал, или «пуп Земли», т. е. пуп самой Геи. Место это считалось геометрическим центром и Греции, и всей обитаемой Земли, и определено оно было очень просто: Зевс послал с противоположных краев Земли, с востока и с запада, двух орлов (или воронов), и точка, в которой они встретились, была признана ее пупом[56].

Помимо советов, Гея пользовалась и более действенными методами влияния: для борьбы с неугодными ей богами она рожала чудовищ, которые зачастую отличались большим количеством голов и конечностей, а также разного рода змеиными чертами. С людьми Гея, видимо, общалась реже, чем с богами, и общение это постепенно сходило на нет. По крайней мере, древний культ Геи, при всем уважении к ней греков, постепенно заменялся на культ богини плодородия Деметры, к которой обращались за помощью в сельскохозяйственных делах. Но к Гее продолжали относиться почтительно, ей посвящен один из приписываемых Гомеру гимнов, озаглавленный «К Гее, матери всех»:

В похожих выражениях воспевали Гею и орфики. В их гимне, как и в «гомеровском», Гея названа всеобщей матерью и кормилицей, но в то же время и «всепогубительницей». Кроме того, орфики скупыми чертами обрисовывают внешний облик богини и некоторые ее пристрастия:

Заметим, что в русском переводе орфического гимна Гея названа в том числе «всепестрой девой». Пестрота Земли, действительно, сомнению не подлежит, что же касается ее девственности, то в таковую поверить сложно – задолго до появления на свет первого орфика Гея уже была женой Урана, а потом, после того как ее муж был оскоплен и сошел с исторической арены, имела множество связей. Так, по сообщению Гесиода, она отдалась «объятиям Тартара страстным», плодом чего стал чудовищный Тифоей, или Тифон[59]. Павсаний (со ссылкой на тех же орфиков) сообщает, что у Геи была связь с Океаном, в результате которой на свет появился первый сеятель Триптолем[60]. Гигин (называющий Землю дочерью Эфира и Дня и, соответственно, внучкой Мглы и Хаоса) утверждает, что среди ее брачных партнеров были Эфир, Тартар и Понт[61]. Тот же Гигин сообщает, что знаменитый сын Земли Антей приходился сыном Посейдону, что дополняет список любовников Геи еще одним персонажем…[62] Все это ввело авторов настоящей книги в полное смятение, поскольку, хотя орфики и имели свою, часто весьма неожиданную, точку зрения на мироздание, они вряд ли отважились бы называть девой многодетную мать, сменившую нескольких мужей. После чего авторы, стремясь установить истину, а также и спасти честь орфиков, открыли текст гимна в оригинале (на древнегреческом) и выяснили, что там Гея названа «корой»[63] – это слово могло обозначать как девственницу, так и молодую женщину. Таким образом вопрос разрешился, что же касается молодости Геи, одного из старейших жителей греческой вселенной, – ее придется оставить на совести орфиков.

Надо отметить, что Гея славилась не только любвеобильностью, но и плодовитостью; она рожала при любом удобном случае и даже без такового: и от мужа Урана, и от других богов, и непорочно, и от пролитых на нее семени и крови, причем разные авторы называют разных детей. Потомство ее настолько многочисленно, что описать всех отпрысков Геи в рамках небольшой книги попросту невозможно; среди них были боги и чудовища, жреческие коллегии и целые народы. От своего сына Понта она, согласно Гесиоду, родила ряд морских божеств: «Тавманта великого с Форкием храбрым», «прекрасноланитную Кето», «Еврибию, имевшую в сердце железную душу» и морского старца Нерея. Надо думать, что этот достойный муж на момент своего рождения старцем в полном смысле слова не был, но, как сказано в «Теогонии»,

Рожала Гея даже от своего правнука Гефеста, правда, в любовную связь она с ним не вступала, но, когда тот, преследуя Афину, пролил семя ей на ногу, а целомудренная богиня-девственница вытерла это семя шерстью и бросила на землю, Гея забеременела. Плодом этой странной тройственной «связи» стал Эрихтоний – один из первых царей Аттики[65], имевший, как и многие дети Геи, полузмеиное тело[66]. Подобным же образом, от крови собственного сына Тифона, убитого Зевсом, Гея родила дракона, который сторожил золотое руно в Колхиде…[67]

«Разделивши ложе с Ураном», Гея стала рожать новое поколение богов, которые получили название титанов. Но прежде чем перейти к титанам, а также к другим многочисленным детям этой венценосной пары, стоит завершить разговор об остальных перворожденных (а точнее, саморожденных) божествах – по мнению Гесиода, это, помимо Хаоса и Геи, были «сумрачный Тартар» и Эрос[68].

Тартар был одним из отделений подземного мира, а позднее и мира загробного (во времена, когда он появился, загробного мира еще, естественно, не существовало, поскольку до рождения тех, кто мог бы туда попасть, оставались многие века или даже тысячелетия). Вторым таким отделением был «угрюмый Эреб», который вместе с Ночью родился из Хаоса. Тартар был старше и лежал на большей глубине, чем Эреб, который, судя по всему, пространственно совпадал с Аидом.

Зевс у Гомера сообщает, что расстояние от Аида до Тартара равно расстоянию от земли до неба. Он грозит непокорным ему богам:

Гесиод даже выводит Тартар за пределы Земли, считая, что Земля с ее «корнями» лежит над ним:

Тот факт, что Гея-Земля вступила с Тартаром в любовную связь, тоже подразумевает, что Тартар существовал отдельно от Земли. С другой стороны, непроходимой границы между земной поверхностью, Эребом (он же Аид) и Тартаром не существовало; Тартар входил в систему загробного мира, которым позднее стал управлять бог Аид, и был, по сути, гигантским подземельем, расположенным на огромной глубине, поэтому рассматривать его в отрыве от Земли очень трудно. Но о структуре загробного мира мы подробно поговорим в соответствующей главе. А пока лишь заметим, что Тартар, несмотря на свою сумрачность, подземную сущность и на то, что ему суждено было стать своего рода тюрьмой для провинившихся богов, отличался несколько странной для своего положения пылкостью нрава. Мы уже упоминали связь Тартара с Геей, в которую он вступил после победы Зевса над титанами. Связь эта была, судя по всему, инициирована Геей, которая хотела родить чудовище, способное одолеть новоявленного царя богов. Гесиод пишет:

Аполлодор сообщает еще об одном порождении Тартара и Геи – Ехидне[72] (хотя остальные авторы считают ее ребенком других родителей). Сохранились сведения и о близости Тартара с богиней справедливости, возмездия и кары – Немесидой[73]. Связь эта, судя по всему, была достаточно долгой, потому что от нее родилось несколько сыновей. Особая точка зрения на генеалогию Тартара имелась у Гигина. Римлянин называет его сыном Эфира и Земли и считает, что от брака Тартара с его матерью произошло племя гигантов – Гигин добросовестно перечисляет их всех в количестве двадцати трех[74]. Но, помимо связей с двумя богинями, Тартар ничем не проявил себя как личность. Во всех прочих отношениях он был и остался лишь огромной полостью в недрах Земли или даже за ее пределами.

Четвертым из перворожденных божеств был Эрос (Эрот, греч. «любовь»). Позднее легкомысленные греки и римляне объявят Эроса сыном Афродиты, капризным и жестоким ребенком (или юношей) с золотыми крылышками за спиной и любовными стрелами в колчане. Но, по мнению Гесиода, это было одно из древнейших божеств – гораздо древнее Афродиты, появившейся на свет сравнительно поздно. Такого же мнения придерживается и поэт II века до н. э. Бион Смирнский, писавший от лица Эрота:

Авторам настоящей книги эта версия представляется весьма резонной – в том смысле, что, не будь Эроса, вселенная попросту остановилась бы в своем развитии, не успев сформироваться. Ведь уже Океан, окружающий Землю, был рожден от любовной связи Геи и Урана. От аналогичной связи Ночи и Эреба были рождены Эфир и День (сколь ни удивительным кажется появление такого потомства у столь «темных» родителей, ведь слово эреб у греков означало мрак):

Не родись Эфир и День в нужное время, это могло бы привести к самым плачевным для вселенной последствиям (тем более при наличии уже существующих на тот момент «черной Ночи», «сумрачного Тартара» и «угрюмого Эреба» и притом, что до рождения Гелиоса-Солнца было еще далеко). Эфир в греческой вселенной был не просто верхним слоем атмосферы, но еще и источником света[78] и мог в определенном смысле заменять Солнце (таким образом, рождение Дня в те времена, когда Солнца еще не было, не должно удивлять слишком придирчивых исследователей). Но не будь Эроса, Ночь не вступила бы в любовную связь и мир не получил бы ни Эфира, ни Дня, поэтому факт зарождения Эроса в числе четырех первых божеств можно считать в равной мере и благодатным, и доказанным.

Тем не менее, будучи активно действующей и крайне необходимой для развития вселенной стихией, как личность Эрос себя поначалу не проявляет – он не вступает ни в любовные, ни в социальные связи и не участвует в борьбе за власть, которую затевает каждое очередное поколение божеств. Лишь с рождением Афродиты Эрос, став ее спутником, обретает антропоморфное тело, биографию и жизненную позицию и начинает вмешиваться в дела богов и людей.

Гигин называет Эроса на римский манер – «Амур» – и приписывает ему родителей: Ночь и Эреба[79]. Ночь в этом качестве видится вполне естественной, но мрачный Эреб представляется не самым подходящим отцом для бога любви.

Первым детищем Геи, которое она родила для того, чтобы сделать своим супругом, был, согласно Гесиоду, Уран (буквально «Небо»):

Правда, по поводу происхождения и родственных связей Урана высказывались и другие точки зрения. Так, некоторые орфики считали, что Земля и Уран были детьми Ночи и, соответственно, братом и сестрой[81]. Гигин тоже называет их братом и сестрой, но рожденными «от Эфира и Дня»[82]. Предлагали орфики и более материалистическую версию: Небо, равно как и Земля, произошли из двух половинок «превосходящего всякие размеры Яйца»[83]. Но так или иначе, почти все признавали, что Земля и Небо стали супругами. Орфей «называет Гею первой невестой, а ее соединение с Ураном – самым первым браком»[84]. Гесиод пишет, что Гея разделила «ложе с Ураном»[85]. И лишь Гигин не говорит об этом браке; впрочем, он вообще обошел Небо своим вниманием, упомянув о нем всего раз и отказав ему не только в браках и любовных связях, но и в каком-либо потомстве.

Небо в представлении древних греков было металлическим. Гомер в «Илиаде» и «Одиссее» именует его медным, но не исключено, что он имел в виду бронзу – сплав меди, обычно с оловом. Оружие, которым воины сражались под Троей, Гомер тоже именует «медным», хотя медь – металл мягкий, для мечей и копий мало пригоден, и греки того времени давно и небезуспешно пользовались бронзой. Вероятно, великий аэд не стал вдаваться в технологические подробности, называя лишь главный элемент сплава. Не исключено, что такая же история произошла и с небом, и на самом деле оно в ранней античной вселенной тоже было не медным, а бронзовым.

Кроме того, Гомер в «Одиссее» дважды упоминает «железное» небо, что навело некоторых легковерных комментаторов на мысль, что раннеантичное небо, возможно, и впрямь было сделано из железа[86]. Но это утверждение противоречит предыдущим словам Гомера, и представляется странным, что один и тот же автор, в рамках одной и той же поэмы, не определился со столь важным вопросом. Олег Ивик рискует высказать на этот счет следующее предположение.

«Медным» небо у Гомера всегда называется в авторском тексте, а «железным» его считают герои поэмы, точнее, лишь один из них: Евмей говорил о женихах Пенелопы, «наглость которых, насилья к железному небу восходят»[87]. Но Евмей – необразованный раб-свинопас, и опираться на его космологические познания было бы странно. Позднее железное небо упоминает и Одиссей[88], который мог иметь более весомую точку зрения на строение вселенной. Но Одиссей в то время мало интересовался космологией, его значительно больше занимала ситуация на родной Итаке, и он в разговоре о женихах попросту процитировал своего раба, который в этой ситуации разбирался лучше него. Вопрос о том, из чего сделано небо, в тот момент волновал Одиссея в последнюю очередь, и строить на его случайных словах космологические выводы было бы весьма легкомысленно. Таким образом, железным небо являлось лишь с точки зрения Евмея, мнением которого можно пренебречь. Поэтому есть основания считать небо древнегреческой вселенной сделанным из бронзы – наиболее доступного, прочного и распространенного в те времена материала.

Несмотря на то что Уран-Небо находился с Геей-Землей в самой тесной супружеской связи, их разделяло некоторое расстояние. Для того чтобы небо не падало на Землю, его поддерживали специальные столбы. В «Одиссее» сообщается о титане Атланте,

Некоторые авторы считали, что Атлант сам поддерживал небесный свод. Гесиод говорит:

Так или иначе, складывается впечатление, что небо находилось не слишком далеко от земли. Но это обманчивое представление, которое рассеивается, как только античные авторы переходят к цифрам, хотя информацию они дают крайне противоречивую. Не исключено, что у краев земли небо действительно почти примыкало в ней, но в центре вселенной оно поднималось на огромную высоту.

В «Илиаде» Гомер утверждает, что Гефест, сброшенный Зевсом с «небесного порога», летел до земли «весь день» Сам Гефест рассказывал:

Древние греки, быть может, и не задумывались над тем, какое именно расстояние пролетел злополучный бог, но сегодня его нетрудно вычислить, пользуясь третьим законом Кеплера. Физики считают[92], что падение бога может быть описано как частный случай движения спутника вокруг планеты по очень вытянутой эллиптической орбите, в пределе переходящей в прямую линию. Авторы настоящей книги не берут на себя смелость загружать читателей математическими формулами и предлагают поверить физикам, по мнению которых падение Гефеста (в случае, если оно длилось одни сутки) должно было происходить с высоты приблизительно в 100 000 километров (значимое сопротивление воздуха в этой ситуации возникает лишь в последние минуты, и его можно не учитывать). Если же принять, что под словами «весь день» имелся в виду световой день, или примерно 12 часов (что более вероятно), то расстояние до неба будет равно примерно 67 000 км.

Можно допустить, что под «небесным порогом» имеется в виду не сам купол неба, а порог расположенного под ним дворца Зевса (о том, где жили олимпийские боги и что подразумевалось под словом «Олимп», мы поговорим в соответствующей главе). Но тогда само небо должно располагаться еще выше.

Гесиод приводит другие данные:

Поскольку при отсутствии сопротивления воздуха падение наковальни от падения бога ничем принципиально не отличается, то, с точки зрения автора «Теогонии», небо находится на значительно большем расстоянии от земли (хотя и не в девять раз большем, как может показаться на первый взгляд, поскольку ускорение свободного падения с удалением от земли уменьшается обратно пропорционально квадрату расстояния). В любом случае представить столбы, которые могли бы удерживать небо на такой высоте, весьма проблематично.

Несколько более скромные цифры вытекают из другого сообщения Гомера: сыновья Посейдона, Эфиальт и От, собирались штурмовать небо и для этого хотели взгромоздить гору Оссу на Олимп, а «шумящий лесом густым Пелион – на Оссу»[94]. Братья могли бы преуспеть, и дело закончилось бы космической катастрофой, но, к счастью для богов, Аполлон умертвил обоих нечестивцев до того, как они возмужали[95]. Так или иначе, их намерения дают возможность посчитать расстояние до неба, сложив высоту всех трех гор. Самая высокая точка горного массива Олимп, Митикас, поднимается над уровнем моря на 2918 метров; высота Пелиона – 1651 метр, а Оссы (сегодняшняя Киссаво) – около 1500 метров. И значит, согласно этому сообщению Гомера, расстояние от Земли до ее божественного супруга составляло немногим более шести километров.

Некоторое время Уран был верховным правителем вселенной. Аполлодор пишет, что он «первый стал править всем миром»[96]. Орфики считали, что Уран был третьим по счету владыкой после Фанета и Ночи[97]. Но как бы то ни было, его правление не ознаменовалось никакими значимыми событиями и реформами. Людей во времена Урана на Земле, возможно, еще не было: они, согласно Гесиоду, появились лишь в правление Крона[98]. Впрочем, по свидетельству Орфея, люди «золотого века» были созданы еще Фанетом и, следовательно, жили под властью Урана, Крон же правил людьми «серебряного века»[99]. Но так или иначе, представители «золотого поколения» были людьми сытыми и благополучными, проводили время в пирах и не знали войн, а значит, и вмешательства богов в их жизнь практически не требовалось. Когда бы люди ни появились на исторической арене, Уран во всяком случае не занимался судьбами смертных. Не слишком активно он вмешивался и в судьбы других божеств, которых ко времени его правления и в дни оного родилось уже достаточно много. И лишь собственные дети вызывали у злокозненного Урана немотивированную ненависть.

Детей этих было немало: двенадцать (или около того) титанов, три чудовищных гекатонхейра и три киклопа «с душою надменною», которых звали Бронт, Стероп и Арг.

Именно киклопы первыми научились обрабатывать железо и, по некоторым сведениям, медь[101].

Судьба Бронта, Стеропа и Арга (а возможно, и их потомков) оказалась печальной. История эта такова. Незадолго до Троянской войны Зевс покарал замечательного врачевателя Асклепия, научившегося не только лечить, но и воскрешать людей. При этом Зевс воспользовался своим традиционным оружием – перуном, который для него изготовили киклопы. Асклепий не слишком пострадал: после смерти он стал богом врачевания и продолжил свою гуманную деятельность (хотя воскрешать умерших более не решался). Но его отец Аполлон обиделся и решил отомстить за сына. Поскольку с царем богов он ничего сделать не мог, он обрушил свой гнев на безвинных киклопов и, по сообщению Аполлодора, «перебил киклопов, выковавших Зевсу перун». Именно за это убийство Аполлон был на год (по другим сведениям – на восемь лет[102]) отдан на службу царю Адмету[103], современнику Геракла, жившему в середине XIII века до н. э. Но не все киклопы были убиты мстительным богом: известно, что уже после падения Трои в кузнице Гефеста работали и так же ковали для Зевса молнии киклопы Бронт, Стероп и некий Пирáкмон[104].

Эти умельцы, судя по всему, не состояли ни в каком родстве с киклопами (циклопами), которых встретили Одиссей и его спутники и одним из которых был печально известный Полифем. О происхождении самого Полифема сообщает Гомер:

В отличие от древних киклопов, Полифем и его сородичи не отличались талантами и не были сильны в ремеслах…

Гекатонхейров звали Котт, Гиес и Бриарей (последний носил и второе имя – Эгеон[106]). Это были существа гораздо менее талантливые, но значительно более экзотичные: у них имелось по сто рук и по пятьдесят голов на каждого.

И наконец, детьми Урана и Геи были титаны первого поколения. Надо отметить, что титаны – понятие не слишком четкое, к нему относились многие божества. Этим словом называют детей Урана и Геи (кроме киклопов, гекатонхейров и тех, кого Земля родила уже после оскопления супруга, из капель его крови) и некоторых их общих потомков. По сообщению Гесиода, Гея родила от Урана шесть сыновей-титанов и столько же дочерей-титанид. В «Теогонии» рассказывается, как Гея,

Правда, некоторые авторы расходятся с Гесиодом по поводу количества детей; так, Аполлодор вслед за орфиками называет седьмую титаниду, Диону[109]. Орфики кроме Дионы включали в этот список и Форкия[110], которого Гесиод считает сыном Геи от Понта[111].

Судьба рожденных Ураном детей, по крайней мере некоторых из них, оказалась незавидной: отец немедленно после рождения сбрасывал их «в недра Земли» (возможно, в Эреб или в Тартар, поскольку именно они традиционно использовались богами как места заточения). Из текста Гесиода не вполне понятно, кого именно из детей злокозненный Уран отправил в столь малоприятную ссылку. В. В. Вересаев решает спорный вопрос в пользу (если это можно назвать пользой) всех. В его переводе это звучит следующим образом:

Этой же точки зрения придерживался и философ-неоплатоник V века н. э. Прокл Диадох, сообщавший, что титанов, чья природа беззаконна, Уран «сбросил в глубокий Тартар земли»[113]. Но обыкновенно считается, что пострадали только киклопы и гекатонхейры, что же касается титанов, то они остались на свободе. С этим согласен и Аполлодор, писавший, что киклопы и гекатонхейры были сброшены в Тартар еще до рождения титанов, после чего злонравный родитель прекратил свои бесчинства[114]. Существует и мнение, что разгневанная Гея специально родила титанов, дабы они отомстили отцу за старших братьев. Христианский философ Афиногор Афинский во II веке писал: «Узнав, что он будет низвержен своими детьми, Уран заковал их и сбросил в Тартар. Земля же, разгневавшись на то, родила Титанов:

Отметим, что текст христианина Афиногора, насколько известно авторам настоящей книги, – единственный, где говорится, что Уран предвидел собственное свержение. Языческие мифографы на этот счет ничего не сообщают. И есть основания думать, что Уран обращался со своим потомством столь неподобающим образом лишь за отсутствием отцовских чувств и под влиянием эмоций. Причем обращение это было абсолютно незаслуженным. Каждый из его многочисленных детей был достаточно выдающейся личностью, и о каждом стоит сказать особо. Если гекатонхейры все-таки не отличались высоким уровнем развития (что и неудивительно для существ, выросших в подземелье), то киклопы, несмотря на трудное детство, славились как великолепные мастера. Но самую значимую роль в дальнейшей истории мира сыграли, безусловно, титаны.

Океан, согласно Гесиоду, был первым ребенком, рожденным Геей от ее первого супруга, – он представлял собой реку, обтекающую Землю со всех сторон. С ним греки времен Гесиода были знакомы очень плохо – единственный известный путь в Океан вел через Геракловы столпы (т. е. через Гибралтар), а до них мало кто доплывал, и уж во всяком случае мало кто выходил на кораблях в открытый океан и решался отойти далеко от берега. Поэтому Океан прекрасно мог обтекать Землю в качестве реки (Гесиод описывает его как «текущий кругообразно»[116]), и это не вызывало ни у кого принципиальных возражений еще достаточно долго. Тем более что река эта считалась немалой: Гесиод называет ее «великой»[117] и «глубокой»[118]. Правда, в ней, по свидетельству той же «Теогонии», имелись и броды: когда Геракл угнал стада бога Гелиоса, пасущиеся на острове Ерифее, он возвращался на материк, «через броды пройдя Океана»[119].

Океан отличался миролюбивым характером. Он был единственным из титанов-мужчин, который не участвовал в свержении Урана[120]. Прокл Диадох сообщает: «В то время как остальные Титаны присоединяются к заговору Крона, Океан отговаривает их от выполнения приказов матери и сомневается в задуманном деле:

Судя по всему, в войне титанов и возглавляемых Зевсом богов, которая разразилась эпохой позже, Океан тоже не участвовал, но Зевсу сочувствовал – именно по совету отца Океанида Стикс, первая из всех божеств, поддержала новоявленного претендента на престол[122]. Соответственно, после победы Зевса Океан не был сброшен в Тартар вместе с Кроном и побежденными титанами, а по-прежнему обтекал Землю. На его берегах располагались блаженные Елисейские поля[123]; из его вод поднималась на небо богиня-Заря Эос[124]; в нем купались заходящие созвездия…[125] Одиссей, спускаясь в Аид, должен был переплыть Океан – Цирцея (Кирка) предупреждала его:

Но преддверие Аида – это еще далеко не Тартар (который, напомним, находился глубже Эреба), и, значит, Океан не разделил печальную судьбу остальных титанов. Да и Гесиод, описывая Океан, ничего не сообщает о том, что его русло когда-либо находилось в глубинных недрах Земли.

Протекая по окраине обитаемого мира, Океан держался особняком от других богов. В «Илиаде» описывается, как в дни Троянской войны Зевс «…дал приказанье Фемиде бессмертных созвать на собранье»[127]. Выполняя волю Громовержца, «к зевсову дому» собрались все бессмертные: и боги, и низшие божества. Пришел и Посейдон, что было особо отмечено. И только один Океан не исполнил приказания. Нельзя сказать, чтобы Океан ставил себя выше Зевса – он признавал его власть и даже боялся Громовержца. Об этом говорил Ахиллес в «Илиаде»:

Тем не менее Океан позволил себе проигнорировать приказ Громовержца, а сам Зевс не принял по этому поводу никаких мер. Возможно, дело объяснялось тем, что Океан был неотделим от течения своих вод и его появление на Олимпе могло бы привести к крупнейшей экологической катастрофе (между тем Посейдон гостил в доме Зевса или даже отправлялся пировать в страну эфиопов, в то время как волны подведомственных ему морей мирно плескались в положенных им местах)[129].

Океан назывался рекой, но при этом он был отчетливо мужского пола. И дело не только в том, что у него имелась жена Тефия (Тефида, Тетис), приходившаяся ему родной сестрой, но и в том, что реки у древних греков обычно были мужского рода. Соответственно, и многочисленные реки, рожденные Океаном и Тефией, приходились им сыновьями. Впрочем, дочерей-Океанид у этих многодетных супругов тоже было немало:

Океаниды считаются в основном нимфами источников[131], но среди них можно особо отметить Стикс – главную реку загробного мира. Она одна из немногих рек-женщин.

Встречались среди Океанид и богини, не имеющие никакого отношения к воде. В сокращенном списке дочерей Океана, который приводит Гесиод, названа, например, Тиха (Тихе, Тюхе) – богиня-Удача. Правда, поэт V века до н. э. Пиндар называет отцом этой богини Зевса, но царя Олимпа часто титуловали «отцом богов и людей», и не исключено, что Пиндар считал Зевса отцом Удачи в переносном смысле. Хотя нельзя исключить и то, что Тиха Гесиода и Тиха Пиндара – это всего лишь тезки. Тогда неизвестно, чем ведала Океанида с этим именем, потому что героиня 12-й Олимпийской оды Пиндара, безусловно, ведала (и была) именно Удачей и Счастливым случаем:

Еще одной «спорной» Океанидой была Урания. Известно, что так звали музу астрономии. Однако отцом всех муз (и это подтверждает Гесиод) был Зевс[134]. Тем не менее некоторые комментаторы считают, что Океанида Урания была музой астрономии[135], а другие – что она чуждалась этого искусства и была рядовой нимфой.

Безусловно великой богиней, причем не имеющей отношения к воде, была Океанида Метида (Метис) – Премудрость; именно она помогла Зевсу освободить проглоченных Кроном братьев и сестер[136]. Зевс сделал мудрую богиню своей супругой, но, узнав, что сын, рожденный ею после дочери, станет владыкой богов и людей, проглотил жену. Однако богиня, видимо, простила мужа и даже из его утробы продолжала снабжать его полезными советами, сообщая, «что зло и что благо»[137].

Несмотря на такое обилие собственных детей, Океану и его супруге случилось воспитывать и приемного ребенка: титанида Рея, после того как ее муж Крон был низвергнут Зевсом, отдала им свою дочь Геру (видимо, не желая, чтобы юная богиня росла без отца). Впоследствии Гера тепло вспоминала приемных родителей, «…в доме своем воспитавших меня и вскормивших любовно». Тем не менее семейная жизнь Океана и Тефии протекала негладко. В дни Троянской войны Гера рассказывала Афродите о том, что между ними существует «раздор бесконечный»:

Гера просила богиню любви одолжить ей «пестроузорный ремень, всевозможные чары вмещавший» – с его помощью она обещала примирить супружескую пару и заставить их «…соединиться в любовных объятьях на общей постели». Афродита поверила Гере и отдала ей волшебный ремень, но жена Зевса обманула богиню и, вместо того чтобы отправиться «…взглянуть на границы земли многодарной, предка богов Океана проведать и матерь Тефию», отправилась соблазнять собственного мужа…[138] Не исключено, что ссора Океана и Тефии так и не была улажена.

Орфики называли Тефию (Тетис) матерью Афродиты – впрочем, имелись самые разнообразные версии происхождения богини любви. Будучи супругой Океана, титанида Тефия ведала водными бассейнами и могла обеспечить безопасность мореходов. В посвященном ей орфическом гимне говорится:

У орфиков вообще была особая точка зрения на роль Океана и его супруги в истории мироздания: в гимне, посвященном Океану, они называют этого титана «породителем бессмертных богов и смертного люда»[140]. О том, что философы, «жившие задолго до нынешнего поколения и первые писавшие о богах», возможно, считали Океан и Тефию древнейшими божествами, «творцами возникновения», упоминает и Аристотель. Впрочем, автор «Метафизики» сам признает, что «это, может быть, и недостоверно»[141].

Другой супружеской парой титанов стали Гиперион и Фейя (Фея, Тейя). Они были далеко не столь многодетными, как Океан и Тефия, но зато их дети сыграли (и по сей день играют) выдающуюся роль в мироздании: это Гелиос-Солнце, Селена-Луна и Эос-Заря.

Гипериона называли «сияющим» богом, а имя его буквально означает «Идущий наверху», поэтому не только его сын, но и он сам отождествлялся с Солнцем.

Еще одними, тоже немногодетными, супругами-титанами были Кой и Феба. Гесиод пишет:

О Кое можно сказать следующее: когда после войны с молодыми богами поверженные титаны были заключены Зевсом в Тартар, свободолюбивый Кой однажды разорвал свои цепи, разбудил товарищей по несчастью и попытался выбраться из подземелья и вновь подняться на Небо. Но попытка бунта не удалась – об этом сообщает римский поэт I века н. э. Валерий Флакк в «Аргонавтике»[144].

Феба некоторое время владела Дельфийским оракулом, получив его в подарок от своей сестры, титаниды и богини правосудия Фемиды. Эсхил в трагедии «Эвмениды» устами пифии возглашает:

Феб, о котором говорит пифия, – это Аполлон[146], второе имя он носил в честь своей бабки[147]. Именно знаменитые внуки и прославили Фебу и Коя. Среди них были рожденные их дочерью Летó (Латоной; не имеет отношения к времени года) Аполлон и Артемида. Кстати, мать этих божественных близнецов тоже славна прежде всего детьми, которые очень любили и почитали ее. Она родила их от Зевса, несмотря на активное сопротивление Геры, и, помимо этого, о титаниде второго поколения Летó сказать, пожалуй, нечего.

Вторая дочь Коя и Фебы, Астерия (Звездная), в отличие от своей сестры, отвергла ухаживания Зевса. Для этого ей пришлось стать перепелкой и броситься в море[148] в попытке его пересечь, но оскорбленный царь богов поразил ее молнией и превратил в подводную скалу. Таковой она и пребывала бы по сей день, если бы Летó, чьи отношения с Зевсом были значительно лучше, не упросила того превратить сестру из скалы в остров, впоследствии названный Делосом[149]. Впрочем, Мусей, ученик Орфея[150], считал, что Зевс все-таки добился своего от злополучной титаниды, после чего отдал ее в жены титану второго поколения Персу[151]. Во всяком случае, прежде чем стать островом, Астерия родила (согласно Гесиоду – от Перса[152], а согласно Мусею – от Зевса[153]) знаменитую богиню Гекату – так Кой и Феба обзавелись еще одной выдающейся внучкой.

Гигин, составляя список титанов, в том месте и в той роли, какие обыкновенно отводятся античными авторами Кою, неожиданно упоминает некоего Полоса[154]. Поскольку «полос» в переводе с латыни – «небесная ось», некоторые комментаторы считают, что Кой, он же Полос, был божеством небесной оси. Правда, во времена Гигина многим уже казалась не слишком странной мысль о том, что вращается не небо, а круглая Земля[155], однако во времена Гесиода такое открытие, касавшееся устройства вселенной, еще не успело овладеть умами. Лепешку раннеантичная Земля никогда не напоминала (она имела огромную глубину, в которой или за которой располагался Тартар), но небо или, во всяком случае, созвездия вокруг этой Земли вращались исправно, а значит, и ось у этого вращения имелась, и ведать ею кто-то был должен.

Отметим попутно, что вращение неба в античной вселенной происходило отнюдь не вокруг той звезды, которую мы сегодня называем Полярной (альфа Малой Медведицы). Пять с лишним тысяч лет тому назад это была альфа Дракона, во времена Гесиода – бета Малой Медведицы, а начиная с рубежа эр (во времена Гигина) небесная ось проходила между прежней и нынешней полярными звездами. Связано это отнюдь не с мифологией, а с тем, что вокруг своей оси вращается все-таки Земля, а не небо, и ось эта медленно, но неуклонно сдвигается. Но это никак не отменяет того факта, что в мифической античной вселенной титан Кой, он же Полос, мог вращать небо вокруг оси, где бы эта ось ни проходила.

Титан Крий, в отличие от своих ранее описанных братьев, женился не на сестре-титаниде, а на Еврибии – дочери Понта:

Эта божественная пара тоже примечательна не столько детьми, сколько внуками. Астрей (Звездный) стал мужем богини-Зари Эос, и у них родилось четверо сыновей-ветров:

По одной из версий, восточный ветер Эвр тоже был их сыном; подробнее об этом – в тринадцатой главе. Кроме того, Эос родила мужу многочисленные звезды[157].

Паллант стал мужем реки Стикс, и у них родились две дочери – Нике (Ника, Победа) и Бия (Сила) и двое сыновей – Зелос (Зависть, или Соперничество) и Кратос (Мощь, или Власть). Сыновья Палланта и Стикс, согласно Гесиоду, прославились тем, что вместе с матерью первыми приняли сторону Зевса во время начинавшейся войны богов и титанов и были вознаграждены победителем, получив от него высочайшие почести[158]. Аполлодор тоже упоминает эту историю, но кто именно из детей Стикс принял в ней участие, не сообщает[159]. Есть основание думать, что Нике и Бия, хотя и принадлежали к прекрасному полу, тоже сражались на стороне Зевса, поскольку Победа и Сила нужны на поле брани ничуть не меньше, чем Соперничество и Мощь.

Перс, третий сын титана Крия, оказался не слишком выдающимся божеством. Зато дочь, рожденная ему супругой Астерией (той самой, что превратилась в перепелку, а потом в остров Делос), достигла вершины могущества и славы – это была знаменитая богиня Геката[160].

Титан Иапет (Япет) взял в жены Климену дочь Океана, от этого брака родились несколько титанов второго поколения, в том числе и таких, которые сыграли огромную роль в становлении человечества.

Атлант, о котором чаще всего вспоминают лишь как о подпорке для небесного свода, внес, по сообщению историка и мифографа I века до н. э. Диодора Сицилийского, немалый вклад в астрономию и астрологию. Правда, Диодор был склонен к рационалистическому осмыслению мифов, и его Атлант вообще не держал небо, а лишь изучал его[162] (что, впрочем, тоже весьма полезно). Павсаний, описывая Аркадию (область в центральном Пелопоннесе), сообщает про расположенное здесь «местечко, именуемое Полос (Небесная ось); тут, говорят, жил Атлант и исследовал то, что находится под землей, и то, что совершается на небе»[163].

Другие античные авторы, как правило, подчеркивают роль Атланта как держателя небосвода. В предыдущей главе мы уже писали, что думали по этому поводу Гомер и Гесиод. Овидий считал, что Атлант в древности неба не поддерживал (на что оно опиралось в те далекие времена, он не сообщает), а царил «над самой он крайней землею, также над морем царил». При этом Атлант ревниво охранял в своем саду золотые яблоки, которые, согласно предсказанию, должен был похитить сын Зевса. Это предсказание и сгубило чрезмерно ревностного сторожа. Случилось так, что мимо его сада пролетал Персей, только что завладевший головой горгоны Медузы. Он попросил хозяина о гостеприимстве и не преминул похвастать, что приходится сыном Зевсу. На яблоки Персей не покушался, но Атлант вспомнил о предсказании, испугался и попытался силой выдворить непрошеного гостя, а тот воспользовался знаменитой головой Медузы.

Тесную связь Атланта с небом подтверждают все, не случайно и дочери его после смерти стали звездами. Эту трогательную историю рассказывает, например, Гигин. Он пишет, что у Атланта было двенадцать дочерей и сын Гиант, которого убил кабан или лев. Сестры оплакивали брата и умерли от слез. Сначала умерли первые пять – они образовали звездное скопление Гиады в созвездии Тельца. Гигин сообщает, что по-латыни Гиады именуются «Поросятами», но откуда взялось такое название, не поясняет. Остальные сестры умерли позднее, тоже от слез, и стали звездным скоплением Плеяды в том же созвездии. Гигин пишет: «Некоторые считают, что они названы так потому, что расположены близко друг от друга». До того как попасть на небо, Плеяды успели вступить в брак, причем всем им, кроме Меропы, в мужья достались боги, а Меропе, к ее стыду, довелось выйти замуж за смертного. Вознесение в высочайшие сферы (расстояние от Земли до Плеяд превышает 135 парсек) не смогло смыть ее позора. «Поэтому изгнанная из хоровода сестер она скорбит и носит распущенные волосы, отчего называется кометой, т. е. волосатой…»[165]

Гигин ошибся – Меропа все-таки не комета, а звезда, и, несмотря на свой позор, она имеет яркость в 630 раз выше, чем у Солнца. Впрочем, вокруг нее действительно виден голубоватый ореол, который, вероятно, можно принять за распущенные волосы. Кстати, такой же ореол можно заметить и вокруг другой звезды из этого же скопления, называемой Майя, хотя Плеяде Майе не пришлось стыдиться неравного брака – она разделила ложе с Зевсом и родила от него Гермеса, одного из самых значимых богов Олимпа[166].

Были у Атланта и другие дочери: некоторые авторы считают его отцом Гесперид (внучек его брата Геспера)[167], которые на далеком западе охраняли сад с растущими в нем золотыми яблоками[168].

Деяния другого сына Иапета, Прометея, оказали огромное влияние на становление человечества. Во-первых, существует версия о том, что именно он слепил первых людей из глины. Во-вторых, Прометей дал людям огонь[169] и научил их различным ремеслам и искусствам, в том числе искусству прорицания. Кроме того, он установил порядок жертвоприношений[170]. Всеми этими нововведениями он положил начало развитой человеческой цивилизации.

Его брат Эпиметей, которого Гесиод именует «недальним», напротив, оказал людям очень плохую услугу. Значительно позднее, уже при олимпийских богах, он печально прославил себя тем, что прельстился красавицей Пандорой, которая была создана «хлебоядным мужам на погибель».

Гесиод рассказывает, как Зевс, в отместку за то, что Прометей подарил людям огонь, дал в жены Эпиметею искусственно сооруженную женщину Пандору, имевшую при себе сосуд, наполненный разного рода болезнями и бедами. Жена Эпиметея принесла роду человеческому множество неприятностей – и непосредственно, открыв крышку сосуда, и косвенно: по уверению Гесиода, «…женщин губительный род от нее на земле происходит». Но в оправдание Эпиметея надо сказать, что злополучную Пандору совместными стараниями создавали и украшали все олимпийские боги, включая Афродиту, и трудно обвинять титана, который не смог устоять перед ее прелестями[171]. Впрочем, Эпиметей сыграл и благую роль в истории человечества: именно Пирра, его дочь от Пандоры, вместе с Девкалионом, сыном Прометея, спасшись от потопа, восстановили род людской. Сделали они это двояким образом: во-первых, родили нескольких детей, а во-вторых, видимо, не будучи уверены, что этого достаточно, превратили в мужчин и женщин множество камней на вершине Парнаса…[172]

Что же касается еще одного сына Иапета и Климены, Менетия, никакими значительными деяниями он себя не прославил. О нем, со слов Гесиода, известно лишь следующее:

Надо отметить, что сама по себе сила, даже и чрезмерная, не являлась в глазах ни древних греков, ни их богов такой уж страшной провинностью, чтобы за нее отправлять кого-либо в преисподнюю. В каком именно нечестии обвинялся Менетий, Гесиод не уточняет. Но Аполлодор пишет, что Зевс «поразил его перуном во время борьбы с титанами и низверг в Тартар»[174]. Скорее всего, так оно и было: злополучный титан никаким особым нечестием себя не запятнал, а попросту участвовал в войне Крона против Зевса. И в таком случае он, видимо, угодил не в Эреб с его сравнительно мягкими условиями (как можно было бы надеяться, полагаясь на слова Гесиода), а в гораздо более глубокий и страшный Тартар… Впрочем, судьба всех сыновей Иапета оказалась не слишком завидной.

Дочь Урана и Геи, титанида Фемида, «согласно мифу, первой научила прорицаниям, жертвоприношениям и божественным обрядам, а также указала благозаконие и мир»[175]. Когда же боги и люди обучились этим непростым искусствам, Фемида стала ведать правосудием. Ее обычно изображали с повязкой на глазах и весами в руках (что символизировало ее беспристрастность и справедливость). В какой-то мере сфера деятельности Фемиды пересекалась со сферой деятельности ее коллеги Немесиды. Однако Немесида отвечала главным образом за справедливую кару преступника (поэтому ее часто изображали не только с весами, но и с мечом или плетью). Фемида же преимущественно ведала восстановлением справедливости, что подразумевает не только кару, но и поощрение, – в ее руках чаще можно увидеть рог изобилия.

Помимо правосудия, Фемида ведала созывом граждан на народные собрания[176], равно как и созывом богов на собрания олимпийские[177]. Некоторое время она владела Дельфийским оракулом. В посвященном ей орфическом гимне возглашается:

По одной из версий, именно Фемида в качестве прорицательницы положила начало цепи событий, в итоге приведших к Троянской войне. Она предсказала, что сын богини Фетиды окажется «царственнее отца», и посоветовала выдать Фетиду за смертного героя Пелея[180] – на этой свадьбе и случился спор трех богинь, завершившийся войной на берегах Геллеспонта.

Личная жизнь титаниды сложилась не слишком удачно, и она в течение очень долгого времени оставалась девственной[181]. Лишь по завершении войны титанов и богов воцарившийся Зевс (который приходился титаниде родным племянником) пленил суровое сердце богини правосудия – она стала его второй по счету женой после богини мудрости Метиды. Отметим, что Зевс был не только племянником, но и в какой-то мере воспитанником Фемиды, которая, впрочем, уделяла ребенку не слишком много внимания. В приписываемом Эратосфену[182] тексте «Превращения в созвездия» («Катастеризмы») Мусей, ученик Орфея, «говорит, что новорожденного Зевса Рея поручила Фемиде, Фемида отдала младенца Амалфее (нимфе. – О. И.), а Амалфея доверила его козе, которая у нее была, и та вскормила Зевса»[183]. Но Зевс не обиделся на тетку и позднее взял ее в жены – правда, этот брак продлился не слишком долго. Фемида родила племяннику нескольких детей, в том числе трех ор, управляющих временами года, урожаем и правопорядком, трех богинь судьбы мойр[184] и нескольких нимф[185]. Кроме того, Эсхил называет Фемиду матерью Прометея[186], но при этом он ее же называет матерью титанов[187] и отождествляет с Геей[188], поэтому авторы настоящей книги, увы, так и не поняли, кого же из этих двух богинь великий драматург считал родительницей знаменитого титана.

Титанида Мнемосина была божеством, ответственным за память. Кроме того, согласно Диодору, «Мнемосина открыла способ рассуждать и определила для всего сущего порядок названий, благодаря которому мы и обозначаем каждую из вещей при общении друг с другом…»[189].

Личная жизнь титаниды очень напоминает жизнь ее сестры Фемиды. Так же как и Фемида, Мнемосина оставалась незамужней вплоть до поражения титанов в войне с детьми Крона – Кронидами, а потом в течение недолгого времени делила ложе с Зевсом, став его пятой по счету женой, после того как царь богов расстался с Деметрой.

Зевс вскоре оставил свою очередную возлюбленную и сошелся с Герой для долгого, хотя и далеко не идеального брака. Мнемосина же хранила верность отцу своих детей, ни с кем более не сходилась и продолжала ведать делами, связанными с памятью. Ей «часто повторял хвалебную песнь» знаменитый философ и чудотворец Аполлоний Тианский, живший в I веке н. э. и имевший, согласно его биографу Флавию Филострату[191], замечательную память даже в столетнем возрасте[192]. Теперь уже трудно сказать, какую именно песнь исполнял в честь богини этот достойный муж, но не исключено, что это был сохранившийся до наших дней орфический «Гимн Мнемосине»:

Младшим из титанов, родившихся у Геи от Урана, был Крон:

Имя этого титана (Κρόνος) звучало и писалось почти так же, как и слово «время», хронос (χρόνος). Кроме того, у орфиков имелся свой собственный бог Хронос, один из основоположников орфической вселенной. Они называли его «нестареющим» и «нетленномудрым» и считали, что он «родил Эфир и бездну великую, чудовищную»[195] и сотворил «в божественном Эфире Серебряное яйцо…»[196]. У бога Хроноса родились двенадцать дочерей, соответствующих двенадцати дневным часам. Древние делили световой день на двенадцать равных промежутков, соответственно, зимние и летние дневные (равно как и ночные) часы были разной длины. Двенадцать дочерей (часов) Хроноса были служанками солнечного бога Гелиоса – об этом сообщает поэт V века н. э. Нонн Панополитанский (далее просто Нонн)[197]. Логично предположить, что двенадцать ночных часов тоже были детьми Хроноса, но на этот счет у авторов настоящей книги сведений нет.

Неудивительно, что Крон, в силу созвучия имен, стал отождествляться и со своим орфическим коллегой, и с понятием времени. Сами орфики считали Крона отдельным божеством, но тоже наделяли его чертами, присущими богу времени:

Женой Крона стала его сестра, титанида Рея. Позднее ее культ слился с оргиастическим культом фригийской[199] богини Кибелы, которая олицетворяла животворящие силы природы. Возможно поэтому Рея, хотя и была примерной женой и матерью, предпочитала несколько буйные развлечения. В посвященном ей орфическом гимне сообщается, что она «видом светла и всечтима», но в то же время любит «неистовства в громе тимпанов».

Считалось, что Рея ведала дождями, в том числе и грозовыми (хотя непосредственно громы и молнии находились в ведении Зевса). Философ I века н. э. Луций Анней Корнут в трактате «Греческое богословие» пишет, что дожди, «по большей части, случаются грозовыми, с раскатами грома и вспышками молний – и вот Рее становятся милы бряцанье тимпанов и кимвалов, и факельные шествия, и трубные звуки…»[201].

Говоря о Рее-Кибеле, нельзя не упомянуть юношу Аттиса, оскопившего себя из-за любви к богине. Овидий в «Фастах» рассказывает о том, как юный отрок, «обаятельный обликом Аттис», увлек Кибелу «чистой любовью». Богиня потребовала от юноши, чтобы он оставался при ней и «блюл святыни», а также поставила маловыполнимое условие «отроком быть навсегда», т. е. отказаться от плотской любви с кем бы то ни было. Аттис обещал, но вскоре не устоял перед прелестями некой нимфы и «быть тем, кем был, перестал». Узнав об этом, ревнивая богиня погубила соперницу, а на Аттиса наслала безумие, и он сам оскопил себя острым камнем[202]. С тех пор наиболее рьяные почитатели Кибелы оскопляли себя, чтобы уподобиться Аттису и выполнить за него обет, который оказался не под силу фригийскому отроку. Отметим, что, хотя Аттис был фригийцем (как и сама Кибела), греки включили его в свой пантеон. Например, Павсаний пишет о святилище в честь Аттиса, которое греки воздвигли в Ахайе, на севере Пелопоннеса[203].

Крон и Рея были многодетными супругами. Но, прежде чем перейти к описанию их большой семьи, надо рассказать о главном событии в жизни младшего из Уранидов (детей Урана), которое сделало Крона царем вселенной.

Как мы уже говорили, Уран прятал рожденных Геей детей обратно в ее же недра, при этом он не испытывал мук совести и «злодейством своим наслаждался». Для описания дальнейших событий предоставим слово Гесиоду:

Случилась эта история, вероятно, на севере Пелопоннеса, в Ахайе. По крайней мере, именно отсюда, с мыса Дрепан, Крон, по свидетельству Павсания, «бросил в море тот серп, которым он изувечил своего отца Урана; поэтому-то и этот мыс стал называться Дрепаном (Серпом)»[205].

Так завершилось правление Урана. Обыкновенно местом ссылки опальных богов были Эреб или Тартар – туда заключали своих недругов и Уран, и Крон, и Зевс. Но поместить в подземелье само Небо Крону, видимо, было не под силу. Впрочем, лишенный признаков мужественности, Уран более не мог претендовать на власть во вселенной. Ему унаследовал его младший сын Крон.

Роль Крона в этом перевороте представляется весьма двусмысленной. Он оскопил и сверг отца, поскольку тот заточил в подземном мире его братьев. Об освобождении своих детей просила титанов их мать Гея, по инициативе которой переворот и был совершен. Свергнув Урана, титаны, как сообщает Аполлодор, действительно «вывели из Тартара брошенных туда братьев» – гекатонхейров и киклопов. Но после того как власть над миром была передана Крону, он «снова заковал их и заключил в Тартар»[206]. Согласно Гесиоду, местом ссылки злосчастных братьев был и оставался Эреб[207], но это мало что меняло в их судьбе. Гесиод так пишет о гекатонхейрах:

Судьба киклопов, вероятно, была не лучше. Но страдания невинных узников не остались безнаказанными. Позднее именно киклопы дадут Зевсу оружие, которое он обратит против титанов. Гекатонхейры станут решающей силой в войне титанов и молодых богов, в которой Крон потерпит поражение. А совет использовать военный потенциал этих многоруких чудовищ даст Зевсу их мать Гея, чья надежда на освобождение детей была поругана Кроном. Но это произойдет позднее, а пока что Крон надолго воцарился над миром.

Несмотря на то что Уран был оскоплен, дети у него еще некоторое время продолжали рождаться. Из капель его крови, упавших на Землю, родились, во-первых, богини мести – эринии (эриннии; в пер. с греч. – проклятия). Вообще говоря, версий происхождения эриний существует несколько (иногда этих богинь считают, например, детьми Ночи[209]), расходятся античные авторы и по поводу их количества. В трагедии Эсхила «Эвмениды» их действует двенадцать[210], а в приписываемом философу Гераклиту Эфесскому письме, в частности, утверждается: «Много Эриний… Гесиод солгал, определив их число в тридцать тысяч: мало, не хватит на зло мира, слишком много порочности»[211]. Но преобладает точка зрения, согласно которой эриний было три, родились они от Урана и Геи, и звали их Алекто (Аллекто), Тисифона и Мегера[212].

Богини-мстительницы эринии обитали в подземном царстве, но часто выходили оттуда и преследовали преступников, гоня их по миру, «как свора псов»[213], насылая на них безумие и не оставляя несчастных в покое даже после смерти. Впрочем, не всем нарушителям законов следовало опасаться гнева эриний – у богинь была своя специализация. Например, они карали клятвопреступников; в «Илиаде» рассказывается, что

Существовало еще одно божество с такими же функциями: Гесиод сообщает о том, что богиней-Распрей «Эридой с могучей душою» был рожден «Орк, наказующий тех, кто солжет добровольно при клятве»[215]. С этим Орком эринии находились в самых теплых отношениях и, по сообщению того же Гесиода, «пестовали» его в пятый день каждого месяца (отчего этот день считался несчастливым, причем не только для клятвопреступников, но даже и для самых честных граждан):

Кроме того, эринии карали преступления против кровных родственников, прежде всего против родителей. В «Илиаде» говорится, что «руку старейших Эринии держат»[217]. Сын Одиссея Телемах, которому женихи Пенелопы предложили насильно выдать мать замуж за одного из них, возражает:

Вскоре после окончания Троянской войны гнев эриний обрушился на Ореста, убившего свою мать Клитемнестру. Эта история подробно описана, например, в трагедии Эсхила «Эвмениды». Вопрос о том, прав ли был злосчастный сын Агамемнона, мстивший матери за убийство отца, считался у богов спорным, но эринии не вдавались в юридические тонкости. В ответ на увещевания Аполлона, который, в свою очередь, обвинил Клитемнестру в убийстве мужа, богини-мстительницы ответили: «Не кровное родство – вина не кровная»[219], – и продолжали свое дело. Они обещали Оресту высосать у него кровь и уверяли, что он, иссохнув, сойдет «под землю заживо»:

Дельфийская пифия, которой довелось встретить эриний, явившихся в ее святилище, описала их с крайним отвращением:

Аполлон называет эриний сворой мерзких тварей, рожденной для зла, и грозится, что «…не полюбит их ни бог, ни человек, ни дикий зверь лесной»[222]. Но и пифия, и Аполлон ошиблись в своих прогнозах. После того как суд, составленный из афинских старейшин и богини Афины, оправдал Ореста, эринии намеревались обрушить свой гнев на всю страну, однако богиня уговорила их поселиться в своем городе, Афинах, и стать его покровительницами (впрочем, не лишая этих мстительниц и некоторых нравоохранительных функций: «Пусть погибнет семя дерзких и заносчивых»[223]), пообещав им при этом множество почестей и выделив для поселения участок земли с рощей и пещеру в скале Акрополя. Эриний удалось уговорить – они обосновались в Афинах и приняли имя «эвмениды»[224] (в пер. с греч. – благосклонные).

Однако наказывать преступников – по крайней мере тех, кто покусился на кровных родственников, – они не прекратили. В I веке н. э. Нерон отказался от поездки в Афины, опасаясь гнева обитающих там эриний[225] (напомним, что мать императора Агриппина была убита по его приказу, поэтому у Нерона были все основания опасаться богинь-мстительниц). А на рубеже IV и V веков н. э. поэт Клавдий Клавдиан описывает эриний Аллекто и Мегеру как жительниц Аида, сеющих раздоры в Империи[226]. Справедливости ради надо заметить, что во времена Клавдиана христианство уже было в Империи единственной законной религией, а значит, эвмениды давно потеряли принадлежавшие им афинские владения и права.

Гесиод сообщает, что, помимо эриний, Гея из капель крови Урана родила «гигантов с длинными копьями в дланях могучих, в доспехах блестящих…»[227]. Но с этими детьми богиня сильно повременила. Не исключено, что они бы и вовсе не родились, если бы Гея не разгневалась на Зевса за то, что он после битвы с титанами заточил последних в Тартар. И тогда она, чтобы наказать внука, родила «гигантов, обладавших огромным ростом и необоримой силой. Они внушали ужас своим видом, косматыми густыми волосами и длинными бородами. Нижние конечности их переходили в покрытые чешуей тела драконов»[228]. Аполлодор поименно перечисляет тринадцать гигантов, а всего у разных античных авторов их упомянуто до ста пятидесяти – правда, неизвестно, все ли они были братьями или же кто-то из них имел другое происхождение. Во всяком случае, многие гиганты приняли участие в битве с богами.

С подобной же целью Гея родила и огромного Тифона, сочетавшего в себе змеиные и антропоморфные черты. Но ко всем этим чудовищам и к их битвам с олимпийскими богами мы вернемся позднее, поскольку случились эти битвы уже в правление Зевса.

Третьим видом живых существ, рожденных из крови Урана, были нимфы мелии[229]. Слово «мелия» происходит от слова «ясень», но не вполне понятно, родились ли от этого странного оплодотворения только нимфы ясеневых деревьев или же лесные и горные нимфы вообще. Впрочем, видов нимф (и, соответственно, вариантов их происхождения) известно множество, и об этих замечательных созданиях, в том числе и о мелиях, мы поговорим в посвященной специально им главе.

И наконец, еще одним ребенком, рожденным от Урана уже после его оскопления – и даже благодаря этому оскоплению – стала богиня любви и красоты Афродита. В «Теогонии» история ее рождения рассказана следующим образом:

Киферы (Китира) – маленький гористый остров у берегов Пелопоннеса с протяженностью береговой линии всего 52 километра. Вероятно, столь скромное пристанище не удовлетворило новорожденную богиню любви, и она отправилась на гораздо более значимый остров Кипр, где и вышла на сушу. С тех пор Афродита получила прозвище Киприда.

Согласно самой распространенной версии, Крон стал править миром после своего отца Урана. Впрочем, существовала и иная точка зрения. Живший в VI веке до н. э. философ Ферекид (бывший учителем Пифагора) утверждал, что Крон боролся за власть над вселенной с гигантским змеем Офионом. Это мнение разделяли и некоторые другие авторы. Они считали, что войско Крона осадило Олимп, причем сам Крон схватился в рукопашной с Офионом, а его супруга Рея лично билась с женой Офиона Евриномой[232]. Поэт II века до н. э. / Аполлоний Родосский описывает, как Орфей воспел эту историю перед своими товарищами-аргонавтами:

О том, что Крон получил власть над миром после Офиона, сообщал и Нонн Панополитанский, хотя, судя по контексту, автор «Деяний Диониса» называет Офионом Урана[234]. Но так или иначе, Крон и его супруга стали владыками вселенной. Правда, по поводу того, какую именно гору они избрали для своего обитания, у авторов настоящей книги есть некоторые сомнения. Вопреки сообщению Аполлония (хотя оно и сделано со слов Орфея), обычно считается, что жилищем богов Олимп стал уже при Зевсе. Тому есть немало свидетельств, и не случайно именно Зевс и его сподвижники именуются «олимпийскими» богами, в отличие от своих предшественников. В «Теогонии» подробно рассказывается о том, как Зевс, затеявший свержение Крона, устроил свою ставку на Олимпе, в то время как Крон и другие титаны сражались «с Офрийской горы высочайшей»[235], – гора эта находится в Фессалии, к юго-западу от Олимпа (правда, в поэме «Труды и дни» Гесиод тоже называет богов времен Крона «владельцами жилищ олимпийских»)[236].

Но война титанов и богов разразилась позднее. А пока над миром установилось владычество Крона, который мог выбрать для своего жилища любую гору Греции и вообще любое место всей обитаемой Земли. Правление это было мирным и достаточно благодетельным. Если верить Гесиоду, именно на него пришелся золотой век человечества.

О правлении Крона с большим одобрением отзывается Диодор: «Крон, который был самым старшим, стал царем и сделал так, что люди из дикого состояния перешли к благоразумной жизни. Удостоившись за это великих почестей, Крон посетил также многие страны мира, утверждая всюду справедливость и кротость нравов. Поэтому более поздние мифы и гласят, что люди, жившие при Кроне, были благонравны и совершенно чужды злу, а также счастливы. Власть Крона была особенно сильна в западных странах, где он удостоился и особых почестей, и поэтому у римлян и карфагенян, пока существовал их город, а также у других соседних народов в честь этого бога справляли пышные праздники и приносили жертвы, причем многие места даже названы в его честь. По причине необычайного благозакония никто не совершал никакого преступления, но все, пребывая под властью Крона, жили блаженной жизнью, беспрепятственно наслаждаясь всеми радостями»[238].

Крон был не только примерным правителем, но и примерным супругом. Известна лишь одна его внебрачная связь – с Океанидой Филирой. Случилось это у южных берегов нынешнего Черного моря, на острове, который тоже именовался Филирой (видимо, в честь проживавшей там Океаниды) и который уже трудно привязать к современной карте. Как сообщает Аполлоний Родосский, именно здесь Крон

Превращение Крона в коня в этой ситуации не вызывает особого удивления – маскарад предназначался для того, чтобы обмануть бдительную супругу (подобными уловками пользовался позднее и Зевс). Несколько более странным представляется то, что и Филира в результате этой истории изменила свою сущность или, по крайней мере, обличье. Гигин пишет: «Когда Филира увидела небывалую внешность своего ребенка, она попросила у Юпитера, чтобы он превратил ее во что-нибудь, и превратилась в дерево филиру, то есть липу»[240].

Надо сказать, что случайная подруга Крона совершенно зря стыдилась рожденного ею ребенка. Ее сын, кентавр Хирон, вырос исключительно яркой и выдающейся личностью. Он первым[241], еще до Асклепия, изобрел врачебное искусство, и сам будущий бог медицины был его учеником. Пиндар величает его «глубокий думами Хирон»[242]. Кентавр славился как мудрый наставник, у него учились величайшие герои: Геракл[243], Ясон[244], Ахиллес[245]… Гомер называет Хирона «справедливейшим между кентавров»[246]. Надо отметить, что Хирон принципиально отличался от своих собратьев, поскольку кентавры славились невоздержанностью, сластолюбием, склонностью к вину, буйным нравом и нежеланием приобщаться к какой бы то ни было культуре. Но у других кентавров и происхождение было иное: так называемые «одноприродные» кентавры, имевшие человеческую природу и облик, произошли от связи некоего Иксиона и Нефелы-Облака, а затем, вступая в связи с кобылицами, эти существа породили уже «двуприродных» кентавров, сочетавших в себе лошадиные и человеческие черты[247]. Хирон же был сыном титана и Океаниды, что не могло не сказаться на его воспитании и духовных качествах (впрочем, существует версия, что Хирон тоже был сыном Иксиона[248]).

Не исключено, что у Крона родился от Филиры еще один ребенок, по имени Афрос. О нем упоминает византийская энциклопедия X века «Суда», где он назван царем Ливии[249] (в древности это имя носила почти вся Северная Африка, от западных границ Египта до Океана). Кроме того, известно, что в Северной Африке был популярен ихтиокентавр по имени Афрос – здесь сохранилось несколько античных мозаик с его изображением. Ихтиокентаврами назывались существа, которые, помимо человеческого торса, имели лошадиный круп, переходящий сзади в рыбий хвост. Теперь уже трудно сказать, был ли царь Ливии Афрос ихтиокентавром, но, поскольку по крайней мере один кентавр от Крона и Филиры родился, резонно допустить, что и второй их сын отличался подобными особенностями строения. И значит, именно он, скорее всего, изображен с копытами и мощным рыбьим хвостом на многочисленных мозаиках, очень часто – в обществе Афродиты[250].

Существует еще одно, весьма малодостоверное упоминание о детях Крона от неназванной матери. Страбон пишет, что, возможно, вооруженные «корибанты», охранявшие Рею, являются детьми Крона[251]. Но это мнение он приводит лишь в числе прочих версий их происхождения; кроме того, трудно представить, чтобы Рея, от чьей ревности Крон спасался в облике коня, согласилась терпеть в качестве своих служителей детей собственного мужа от другой женщины или богини. Ну а ее дети от законного супруга не могли быть простыми охранниками. Поэтому, к чести Крона, эту версию о его возможной измене следует отвергнуть как несостоятельную.

Таким образом, Крон мог считаться образцовым правителем и достаточно примерным супругом. И лишь отцом (как и сыном) он оказался неважным. Еще когда он оскопил собственного отца Урана, тот предрек воздаяние ему и его братьям:

Остальные титаны, судя по всему, не восприняли это предостережение всерьез, и лишь один только Крон не без оснований боялся, что его постигнет судьба отца. Прятать своих детей в чреве Земли он не решился, видимо, понимая, что это не самая надежная тюрьма, поэтому он попросту пожирал их (справедливости ради отметим, что к гибели младенцев это не приводило, поскольку они были бессмертными богами).

Рея родила Крону троих дочерей и столько же сыновей: вечно девственную Гестию (богиню домашнего очага), Деметру (богиню плодородия), будущую царицу мира «златообутую Геру», «славного мощью» Аида (впоследствии – властителя подземного мира), Посейдона (который воцарился над морями) и, наконец, младшего сына – Зевса, «громы которого в трепет приводят широкую землю». Гесиод пишет:

Рея послушалась совета родителей и отправилась рожать младшего ребенка на остров Крит, в область, именуемую Ликтос. После родов Рея, согласно Гесиоду, скрыла младенца в пещере горы Дикта, а супруга обманула:

Существуют разные версии того, в какой именно пещере прятали маленького Зевса. Например, Овидий считает, что это была пещера на горе Ида (тоже на Крите – не путать с Идой возле Трои)[255]. Каллимах[256] сообщает о споре, возникшем между критянами и жителями Аркадии за право считать свою землю родиной Зевса:

Дипломатичный Каллимах разрешает этот спор ко всеобщему удовлетворению: он пишет, что Зевс был рожден на горе Паррасий в Аркадии и перенесен на Крит. Роды эти ознаменовались весьма плодотворным для Аркадии чудом. По словам Каллимаха, в те далекие времена местность эта была безводной и, когда Рея захотела обмыть младенца, у нее возникли затруднения; богине пришлось прибегнуть к материнской помощи:

С тех пор в Аркадии появились многоводные, по меркам Греции, реки. Но поселить своего сына Рея все же решила не здесь. Она поручила Неде, старейшей из своих прислужниц-нимф, тайно доставить ребенка на Крит «и воспитывать в месте надежном»[257]. Неда исполнила приказание и отнесла Зевса в Диктейскую пещеру. Здесь его воспитывали нимфы, коза Амалфея (Амальфея) кормила молоком, а специальные служители – куреты – исполняли воинственные танцы и гремели оружием, чтобы заглушить плач ребенка и не выдать Крону место его пребывания. Кто такие куреты, доподлинно неизвестно, – позднее так называли и жрецов Зевса на Крите, и мифическую народность, из которой эти жрецы якобы вербовались. Но первые куреты, охранявшие младенца, были, по сообщению Страбона, «некими демоническими существами»[258].

Коза, вскормившая божественного младенца, была непростым животным. Некоторые авторы называют ее Амалфеей, другие считают, что так звали нимфу – владелицу замечательной козы. Приписываемый Эратосфену текст «Превращения в созвездия» сообщает: «Коза сия была дочь Гелиоса, столь страшная, что боги Кронова века в ужасе перед обликом девочки попросили Гею упрятать ее в какую-нибудь критскую пещеру. Упрятав ее, Гея поручила заботу о ней Амалфее, а та вскормила козьим молоком Зевса…»[261]

Почему у солнечного бога родилась такая странная дочь, авторам настоящей книги неизвестно. Но намек на то, почему вид этой удивительной козы так напугал богов, что ее пришлось прятать в пещере, содержится в «Превращениях…»: на спине у редкостного животного был виден «лик Горгоны»[262]. Лик этот являл собой малопривлекательное зрелище; Аполлодор пишет: «Головы Горгон были покрыты чешуей драконов, у них были клыки такой же величины, как у кабанов»[263]. Во всяком случае, коза сильно пострадала за свой внешний вид. «Превращения…» сообщают о Зевсе: «Когда ребенок возмужал и собирался воевать с Титанами, а оружия у него не было, вышел ему оракул: вооружиться шкурой козы, так как она неуязвима и так как посреди спины у нее – лик Горгоны. Исполнив сие, Зевс, благодаря хитроумной уловке, стал казаться вдвое больше». Видимо, лик на спине козы сам по себе не был смертелен и, в отличие от настоящей головы Горгоны, мог использоваться лишь для устрашения противника… Закончилась эта история для козы относительно благополучно: победив титанов, Зевс «покрыл скелет козы новой шкурой, оживил ее и сделал бессмертной. Говорят, что она стала небесной звездой, а Зевса прозвали Эгиохом» (обладателем козьей шкуры)[264].

Но, пока коза не была вознесена на небо, столь замечательное животное требовало особых забот. Мифограф начала нашей эры Антонин Либерал сообщает, что для охраны козы к ней была приставлена специальная золотая собака. После того как коза завершила свою земную карьеру, Зевс поручил собаке охранять святилище на Крите, но владыка богов не учел, что это животное само по себе представляло большую ценность. Собака была украдена неким Пандареем, у которого ее похитил печально известный Тантал. Эта кража, отягощенная к тому же ложной клятвой, стала одной из причин его загробных мук…[265]

Не исключено, что Зевс был не единственным ребенком, которого мать Рея спасла от Крона. Павсаний рассказывает следующую историю о находящемся в Аркадии источнике под названием Арна (Ягненок): «У аркадян по этому случаю есть такое предание. Когда Рея родила Посейдона, она положила его здесь среди пасущегося стада, с тем чтобы он воспитывался вместе с овцами; поэтому-то и источнику было дано такое название, так как вокруг него паслись овцы; Кроносу же она сказала, что родила жеребенка, и дала ему проглотить жеребенка вместо ребенка, подобно тому, как впоследствии она вместо Зевса подала ему камень, завернутый в пеленки»[266].

Посейдон был старше Зевса, но, даже если допустить, что он действительно избег участи, уготованной ему отцом, он, во всяком случае, не открылся Крону и никаких мер против отца-каннибала принимать не пытался. Борьбу нового поколения богов за власть возглавил младший из Кронидов, Зевс.

По завершении войны Зевс решил соорудить в честь победы олимпийцев первый в мире мемориальный комплекс. Камень, который в свое время был проглочен Кроном вместо самого Зевса, новоявленный властитель установил в качестве «пупа Земли» в знаменитом Дельфийском святилище:

Победа Зевса и его сторонников ознаменовалась целым рядом реформ, от мелких до затронувших всю структуру мироздания. Во-первых, Крон и другие титаны, участвовавшие в войне, были отправлены в Тартар. При Уране и Кроне в качестве места заточения опальных божеств использовались и Тартар, и Эреб. Теперь Эребу предстояло превратиться в Аид – место загробного упокоения человеческих душ, или теней, а в качестве тюрьмы для титанов Зевс избрал самую глубокую часть подземного мира:

Для охраны титанов Зевс неподалеку от них поселил и своих недавних союзников гекатонхейров: «вдали от бессмертных», «за Хаосом угрюмым и темным», «в глубочайших местах Океана»:

Стражи для заключенных титанов, вероятно, действительно требовались – ведь Кампа, исполнявшая раньше роль охранника у врат Тартара, была убита. Но надо думать, что Зевс назначил на ее место гекатонхейров еще и потому, что опасался их исключительной силы и хотел поселить своих дядьев подальше от Олимпа. Тем более что попытка Бриарея стать непобедимым не могла не насторожить нового царя. Но внешне все выглядело прилично, да и, по сути, прежних «жесточайших страданий»[305] гекатонхейры уже не испытывали, и жизнь их была вполне сносной. Теперь они обитали «в крепких жилищах», а Бриарея Посейдон даже сделал своим зятем, «Кимополею отдав ему в жены, любезную дочерь»[306]. Известно, что гекатонхейры могли при желании выходить на поверхность земли и даже подниматься на Олимп[307]. Таким образом, Зевс оказался гуманнее своего предшественника, который без всякой вины заточил потенциально опасных гекатонхейров в подземной тюрьме.

Есть основания думать, что с титанами Зевс тоже обошелся достаточно гуманно и что их заключение длилось не слишком долго. Пиндар вскользь упоминает, что «нетленный Зевс милует и Титанов»[308]. Все ли они были помилованы, неизвестно, но, во всяком случае, Крон очень скоро (по божественным меркам) вышел из подземного мира, хотя и остался в мире загробном, и воцарился на Островах Блаженных, или Елисейских полях. Это отделение загробного мира было создано (или, возможно, воссоздано) для праведных греческих душ вскоре после завершения Троянской войны (подробнее мы поговорим о нем в главе «Загробное царство»). Пиндар пишет:

Назначение это нельзя назвать случайным, равно как и нельзя объяснить его одним лишь гуманизмом Зевса, – именно Крон, в чье царствование на земле царил золотой век, как никто другой подходил для руководства Елисейскими полями, жители которых должны были не знать печали и существовать в условиях полного и абсолютного благоденствия. Греки даже учредили в честь Крона специальный праздник – Кронии. Позднеримский писатель Макробий писал: «Празднуется он следующим образом: по селам и городам устраиваются веселые пиршества, господа прислуживают своим рабам»[310]. Аналогичный праздник отмечали и римляне, называвшие Крона Сатурном, а торжества в его честь, соответственно, Сатурналиями. В эти несколько декабрьских дней в Риме устраивалось подобие золотого века в меру скромной фантазии самих римлян: всюду накрывались столы, рабы пировали вместе с хозяевами, вино лилось рекой, преступников не казнили, а школьники освобождались от занятий.

Что же касается остальных титанов, они, если и оставались в Тартаре, вероятно, пользовались влиянием в подземном мире, где с приходом к власти Зевса стали селиться души умерших. Орфический гимн гласит:

Разобравшись с противниками и с теми соратниками, в чьей верности он не был вполне уверен, Зевс щедро наградил своих безусловных сторонников. Особенно высоко оказались отмечены заслуги Океаниды Стикс и ее детей; в свое время они первыми откликнулись на призыв Зевса о мобилизации на Олимпе, и теперь владыка мира приказал сыновьям богини «навсегда у него поселиться». Сама Стикс, река подземного мира, естественно, не могла поменять свое течение и переселиться на Олимп, но Океаниде были пожалованы величайшие почести:

С той поры, если между богами возникал спор и кого-то подозревали во лжи, Зевс посылал свою вестницу Ириду с золотой кружкой, и та приносила воду, струившуюся из «высокой и недоступной» скалы и дававшую начало реке Стикс.

Со своими братьями, Посейдоном и Аидом (Плутоном), Зевс разделил вселенную, передав в ведение Посейдона моря, а в ведение Аида – подземный мир, который был радикальным образом реформирован и в котором были выделены территории для умерших. За собой Зевс сохранил главенство на небе и верховную власть над всеми богами.

То, как именно делили мир сыновья Крона, разными авторами описано по-разному. Аполлодор пишет о братьях: «Сами же они, метнув жребий, разделили власть: Зевсу выпало господство на небе, Посейдону – на море, Плутону – в Аиде»[315]. Подобная процедура описана и в «Илиаде» – Посейдон, возмущенный тем, что Зевс диктует ему свою волю, говорит Ириде:

Со слов Посейдона можно подумать, что Зевс получил при жеребьевке такой же удел, как и остальные, и что братья-Крониды были равноправны. Но владыка морей явно лукавил: Зевс безусловно был признанным царем богов, и Ирида советовала Посейдону покориться:

Вообще говоря, старшинство Зевса (по возрасту) – вопрос весьма спорный: абсолютное большинство античных авторов считают Зевса младшим сыном Крона. Но в «Илиаде» не только Ирида, но и Посейдон называет его старшим: «Первым, однако, родился Зевес, и большее знает»[318]. Возможно, имелось в виду, что Зевс набирался сил и жизненного опыта, пока его братья и сестры томились в утробе своего отца, ожидая «второго рождения». Во всяком случае, Зевс царил на Олимпе, и все остальные боги ему если и не беспрекословно, то все-таки подчинялись. В той же «Илиаде» Зевс неоднократно именуется царем, и другие боги, даже и безусловно старшие по возрасту, почтительно называют его «Зевс, наш отец!». И мятежный Посейдон, повозмущавшись властолюбием своего брата, в конце концов покоряется ему:

По поводу жребия, якобы брошенного братьями-Кронидами, Каллимах высказал весьма обоснованные сомнения. В своем гимне он обращается к Зевсу:

Но как бы то ни было, три брата-Кронида – Зевс, Посейдон и Аид – воцарились на небе, на море и под землей, а Зевс стал верховным владыкой мира. Иногда кто-то выражал сомнения в легитимности его власти, иногда ему приходилось подавлять попытки неповиновения со стороны других олимпийцев, но, несмотря на эти неизбежные конфликты, власть его над людьми и богами Эллады была практически абсолютной. Позднее, когда под влияние греческой культуры (а значит, и религии) попал Рим, римляне без особых возражений признали, что их верховный бог Юпитер – это тот же Зевс, лишь носящий местное имя; так Кронид умножил свою власть, и со временем под его юрисдикцией оказались огромные и постоянно растущие территории Римской империи. Конец верховной власти Зевса на землях Ойкумены пришел лишь с победой христианства. В Восточной империи это было юридически закреплено Феодосием I, издавшим на сей счет ряд указов в период с 381 по 392 год. Поначалу его рвение распространялось лишь на восток империи, но в 394-м власти Феодосия подчинился и запад. Однако, по свидетельству писателей поздней Античности, Зевс тогда еще сохранял определенное влияние. Клавдиан, говоря о событиях 395 года, приписывает одной из эриний жалобу: «С Олимпа теснит нас Юпитер»[321], – очевидно, не сомневаясь, что правит там именно он.

Правление Зевса ознаменовалось крайне важными реформами, изменившими судьбу человечества.

Первые поколения людей – «золотое», а возможно, и «серебряное» – обитали на земле до прихода Зевса к власти[322]. Что же касается Кронида, то он, согласно Гесиоду, сотворил третье – «медное» поколение, а затем четвертое – «поколение героев». Пятым стало то, к которому принадлежал описавший его Гесиод и, по-видимому, принадлежим и мы с вами. Люди первых трех поколений отличались от нас по своей физиологии и образу жизни. «Золотое» поколение не знало старости, у «серебряного» детство длилось «сотню годов», «медное» отличалось исключительной физической силой, воинственностью и тем, что не употребляло в пищу хлеба[323]. И лишь в «поколении героев» проявились и закрепились те черты строения и характера, которые перешли затем к «железному» поколению и по сей день характеризуют человечество.

Существуют и другие версии появления и развития людей: так, Аполлодор считает, что люди были слеплены из глины Прометеем и обитали на Земле вплоть до медного века включительно. Зевс решил истребить «медное» поколение и устроил потоп, после чего род людской был восстановлен Девкалионом и Пиррой (во-первых, путем бросания через голову камней, которые волей Зевса превратились в людей, а во-вторых – традиционным способом)[324]. Некоторые авторы считают, что люди, населявшие Землю до потопа, были, за исключением этой знаменитой пары, истреблены полностью[325]. Другие – например, Аполлодор, – что «все люди погибли, за исключением немногих»[326]. Впрочем, есть веские основания думать, что уцелели достаточно многие, ведь генеалогические линии целого ряда мифических героев уходят в глубь веков значительно дальше поколения, к которому принадлежали Девкалион и Пирра. И это значит, что «поколение героев» было результатом смешения уцелевших людей «медного» поколения и людей, созданных из камней; кроме того, в жилах многих «героев» текла и кровь богов, которые стояли у истоков их рода или же подключались к делу позднее.

Исидор Севильский, богослов, философ и энциклопедист, составивший на рубеже VI–VII веков н. э. «Всеобщую хронику» «от начала мира», писал: «В рабстве египетском евреи пребывали сто сорок четыре года. Говорят, что в эти времена жил Прометей, о котором ходят сказки, будто бы он сотворил человека из праха». Рабство египетское он датирует 1653–1509 гг. до н. э.[327]

У авторов настоящей книги существуют немалые сомнения по поводу построений Исидора. При всем уважении к хронисту, нельзя не признать, что его текст содержит ошибки в датах некоторых широко известных и однозначно датируемых событий. Ошибки эти обычно не превышают нескольких лет, и в рамках настоящей книги такая разница обычно не имеет особого значения. Но дата сотворения человека у него явно завышена: между нею и Троянской войной при всем желании не помещаются все те многочисленные поколения людей, которые описаны у мифографов. Впрочем, подробностям античной мифологической хронологии авторы посвятили отдельную главу.

Несмотря на определенные противоречия, все версии сходятся в одном: люди современного антропологического облика (или, если угодно, «поколение героев») появились на земле в правление Зевса и благодаря ему. Авторы настоящей книги с некоторым смущением должны признать, что случилось это, судя по всему, в XVII–XVI веках до н. э., т. е. примерно на 30–40 тысяч лет позже, чем, по мнению ученых, Европа была заселена кроманьонцами – людьми, которые уже были неотличимы от современного человека.

Зевс оказал огромное влияние на становление людского рода. Кроме того, он первым из правящих богов способствовал развитию самых разнообразных связей между смертными и бессмертными. Боги предыдущих поколений на людей обращали мало внимания, будучи заняты в основном дележом власти и любовными отношениями среди «своих». Исключением был, пожалуй, один лишь Прометей. И только боги поколения Зевса и их дети стали активно вмешиваться в жизнь людей, в частности вступать с ними в бесчисленные любовные связи, что немало способствовало улучшению человеческой породы и привело к рождению на земле множества славных героев.

Диодор писал о Зевсе: «Этот бог особо выделялся среди прочих мужеством, умом, справедливостью и всеми другими добродетелями, а поэтому, получив царскую власть Крона, он оказал людям большинство благодеяний и к тому же самых великих. Прежде всего он научил людей судить друг друга за совершенные преступления согласно праву и, отказавшись от применения силы, разбирать споры в суде. Вообще же он водворил благозаконие и мир, на добрых воздействовав убеждением, а злых подчинив наказанием и страхом»[328].

С тех пор как были написаны эти слова, прошло две тысячи лет, но высокая оценка олимпийского царя выдержала проверку временем, и в конце ХХ века А. Ф. Лосев писал об этом выдающемся боге: «Начала государственности, порядка и морали у людей связаны, по преданиям греков, как раз не с дарами Прометея, из-за которых люди возгордились, а с деятельностью Зевса»[329].

Лосев отмечает, что не только сам Зевс, но и его дети – самое молодое поколение богов – были сторонниками нового общественного порядка, нового образа жизни, который пришел на смену прежним стихийным отношениям, строившимся на власти грубой силы. Дочери Зевса от Фемиды – оры и мойры – ведали правопорядком, которому теперь должен был подчиняться и сам верховный владыка. Сыновья Зевса Минос, Радамант и Эак были знаменитыми судьями. Другие его дети, Персей и Геракл, прославились очисткой Земли от хтонических чудовищ[330]. Дочери Зевса от Океаниды Евриномы – хариты – привнесли в жизнь веселье и изящество. Музы, его дочери от Мнемосины, покровительствуют наукам и искусствам. Искусствам покровительствует и сын Зевса Аполлон, а дочь царя, Афина, способствует развитию ремесел. На смену неупорядоченным сексуальным отношениям богов приходит законный брак, и, хотя сам новый царь по количеству случайных связей далеко обогнал любого из своих предшественников, институт супружества при нем расцвел, и его жена Гера стала покровительницей брака и первым среди богинь примером строгой и ревнивой жены.

У Зевса были теплые отношения практически со всеми его детьми, законными и внебрачными, бессмертными и смертными. Он старался, несмотря на происки ревнивой Геры, оказывать им покровительство. Кого-то он очень любил (как, например, Геракла), кого-то недолюбливал (как Ареса). Но все они могли рассчитывать на его поддержку, и даже нелюбимый Арес обитал на Олимпе рядом с отцом. Когда раненный Диомедом Арес вернулся из боя у стен Трои и показал отцу свою рану, тот сначала отругал сына:

Но после этой отповеди Зевс немедленно позвал врача и приказал вылечить своего непутевого отпрыска, ворчливо заявив:

Диодор писал: «Миф гласит, что каждому из своих детей Зевс выделил знание и честь изобретения того или иного из изобретенных и усовершенствованных им дел, чтобы память о них сохранилась на вечные времена среди всего человечества»[332].

Зевс считался покровителем царей и царской власти. Каллимах в гимне «К Зевсу» писал:

Но Зевс одарял не только царей. К нему обращалось множество народа, и он был дарителем самых разнообразных благ (как, впрочем, и самых разнообразных неприятностей). Один из орфических гимнов гласит:

Несмотря на то что Зевс оказывал особое покровительство новым (для его времени) социальным отношениям и институтам, он одновременно являл собою и древнюю природную стихию, ведая дождями, громами и молниями. Дожди он посылал людям по мере необходимости – Павсаний видел в Афинах статую Земли-Геи, умолявшей Зевса послать ей дождь, «когда сами афиняне нуждались в дожде или когда по всей Элладе стояла засуха»[335]. Что же касается громов и молний, их Зевс использовал в качестве оружия в битвах и для устрашения непокорных:

В тех случаях, когда молния не подходила, Зевс для устрашения и наказания мог использовать своего орла. Этот орел терзал печень Прометея и вообще исполнял разного рода деликатные поручения. Например, он похитил для своего хозяина прекрасного юношу Ганимеда[337]. Впрочем, существует и версия, согласно которой Зевс для этого похищения сам обратился в орла – как пишет Овидий, «никакой становиться иною птицею сан не велел»[338]. Но римлянин был не прав: несмотря на сан, во время своих любовных приключений Зевс очень часто обращался в самых разнообразных птиц и животных, в том числе весьма малопочтенных. Делалось это для того, чтобы обмануть бдительность Геры, а иногда и самой соблазняемой женщины или богини. Так, чтобы овладеть титанидой Лето, он превратился в перепела[339], для соблазнения Леды – в лебедя[340], Европы – в быка…[341] Астерию (если поверить Овидию, что Зевс ею все-таки овладел) он настиг в небе в облике орла[342]. Свою будущую супругу Геру он соблазнял, приняв облик кукушки. Павсаний пишет, что Зевс, «полюбив Геру, когда она была еще девушкой, превратился в эту птицу, а она, играя и шутя, поймала ее»[343]. Однажды царю богов довелось обратиться даже в муравья – это было сделано для совращения фессалийской девушки Эвримедузы[344].

Кроме основных обязанностей царя богов и покровителя царской власти и помимо деятельности на ниве погоды, у Зевса имелось еще множество дополнительных функций, от значимых до столь мелких, что в них с трудом верится. Он был охранителем и покровителем городов и вообще «огражденных мест»[345]. Он ведал гостеприимством и строго карал тех, кто нарушал его законы. Одиссей наставлял (правда, без особого успеха) киклопа Полифема:

Зевс покровительствовал молящим и карал клятвопреступников. Тот же Одиссей, несправедливо заподозривший феаков в том, что они обманом высадили его на чужом острове, говорил:

Зевс ведал чистотой олимпийских спортивных традиций. Павсаний писал, что в Олимпии, в здании Совета, стояла статуя Зевса, предназначенная «внушать наибольший страх нарушителям законов». «Эпитет этого Зевса – Хранитель клятв, и поэтому в каждой руке он держит молнию. Установлено, чтобы у этой статуи атлеты, их отцы и братья, а также учителя гимнастики клялись над разрезанными частями кабана, что с их стороны не будет совершено никакого преступления против обычаев и законов Олимпийских состязаний, сами же атлеты приносят еще дополнительно следующую клятву, что они в течение десяти месяцев подряд старательно выполняли все правила тренировки»[348].

Перечислить все эпитеты Зевса и все сферы его деятельности в рамках одной главы попросту невозможно. Но еще об одной, малоизвестной области его интересов стоит упомянуть. Павсаний пишет: «Говорят, когда Геракл, сын Алкмены, приносил жертву в Олимпии, ему страшно надоедали мухи; сам ли он нашел это средство или кто его научил, но он принес жертву Зевсу Апомию (Отгоняющему мух) и таким образом прогнал мух за Алфей [река. – О. И.]. Говорят, что по этому самому и элейцы приносят жертвы Зевсу Отвратителю мух, когда изгоняют мух из Олимпии»[349].

Поэт-стоик Клеанф в III веке до н. э. обращался к Зевсу со следующими словами: «Весь этот космос тебе подчинен, вкруг Земли обращаясь…»[350] Правда, по поводу того, что вокруг чего обращается, между греками к этому времени уже существовали серьезные разногласия. Тот же Клеанф пытался привлечь к суду Аристарха Самосского, поскольку великий астроном предположил, что Земля вместе с другими планетами вращается вокруг Солнца, а кроме того, и вокруг своей оси[351]. Впрочем, даже те немногие греки, которые разделяли гелиоцентрические воззрения Аристарха, надо полагать, тоже считали, что источником этого движения все равно является Зевс – а кто еще? И Клеанф выразил традиционную точку зрения, восклицая:

Орфики придерживались еще более радикальных взглядов на роль Зевса во вселенной. Они, как мы уже упоминали, считали, что Зевс, придя к власти, проглотил вселенную, включая землю, небо и всех имевшихся на тот момент богов, после чего, напитавшись мощью перворожденного божества, сотворил мир заново:

В другом орфическом тексте величие Зевса, поглотившего вселенную и ставшего ею, описывается еще более образно:

И даже если не все греки придерживались столь радикальных взглядов, бесспорную власть Зевса над миром признавали и люди, и боги.

Олимпийские боги оказывали своему царю знаки особого почтения. Гомер описывает, как встречали Зевса бессмертные гости, пировавшие в его доме:

Нечестивцев, которые смели бы высказывать открытое пренебрежение волей царя, можно пересчитать по пальцам, да и те ютились по краям Ойкумены, и их своеволие, вероятно, попросту не обращало на себя внимания всемогущего владыки. Среди этих вольнодумцев можно, пожалуй, отметить киклопов, в стране которых побывал со своими спутниками Одиссей на пути из Трои. Царь Итаки просил киклопа Полифема о гостеприимстве, апеллируя к авторитету Зевса, и нарвался на следующую отповедь:

Но своевольный киклоп явно просчитался, а его товарищи относились к Зевсу более почтительно. Когда Полифем лишился своего единственного глаза, остальные киклопы, не зная, что было причиной несчастья, заявили: «Кто тебя может спасти от болезни великого Зевса?»[357] Да и Одиссей, покидая негостеприимный берег, крикнул Полифему: «Это – возмездье тебе от Зевса и прочих бессмертных!»[358] – и не исключено, что так оно и было.

Олимпийцы предприняли лишь одну известную авторам настоящей книги попытку свержения Зевса или, скорее, ограничения его абсолютизма – о ней вскользь упоминается в «Илиаде». Гомер сообщает, что Гера, Посейдон и Афина собрались заключить Зевса в оковы, но об этом узнала Нереида Фетида. Она поспешила в Тартар и позвала на выручку Бриарея, который немедленно поднялся на Олимп.

Так «Зевс чернооблачный был охранен от беды и позора»[359]. Позор царю богов, доведись ему и впрямь оказаться в цепях, конечно, грозил. Что же касается серьезной «беды» и угрозы его власти, они представляются весьма сомнительными. Афина всегда была любящей и любимой дочерью Зевса, и трудно представить, чтобы она могла участвовать в реальном бунте против него. Посейдон состоял со своим братом в самых тесных отношениях и после неудавшейся попытки заковать Зевса продолжал по-семейному заглядывать к нему на Олимп. Правда, существуют сведения, что в наказание за участие в каком-то заговоре Посейдону и Аполлону пришлось отслужить один год у троянского царя Лаомедонта[360], но эта кара была скорее символической. Что же касается Геры, она была примерной и верной, хотя и ревнивой женой, причем ролью супруги ее божественные функции в основном и исчерпывались – свержение собственного мужа никак не могло входить в ее планы хотя бы потому, что это и ее саму низвело бы с олимпийского трона. Скорее всего, описанные у Гомера события не выходили за рамки чисто семейного выяснения отношений. Ни Афина, ни Посейдон, ни Гера не покушались на царскую власть своего ближайшего и любимого родственника, а лишь хотели напугать его и в какой-то мере ограничить его деспотизм. Сам Зевс, надо полагать, все это прекрасно понимал, потому что не только не низверг бунтарей в Тартар, но даже не испортил с ними отношений.

К сугубо семейными конфликтам надо, конечно же, отнести и описанный у Гомера случай, когда рассердившийся на Геру Зевс подвесил свою супругу «в облаках и в эфире», опутав ей руки золотой веревкой и привязав к ногам две наковальни. Вина Геры была весьма спорной: она преследовала своим гневом Геракла, любимого сына Зевса от смертной женщины Алкмены. Ревнивую жену можно понять, тем более что ничего особо страшного с Гераклом не случилось: по наущению Геры ветер Борей наслал на корабль героя «великую бурю» и гнал его по «бесплодному морю», но в конце концов судно подошло «к хорошо населенному Косу»[361], где и было не только спасено Зевсом, но и благополучно отведено обратно в Аргос[362]. Тем не менее Зевс разгневался на жену и подверг ее суровому наказанию.

Наказание это вызвало бурю протеста со стороны остальных бессмертных: «в негодованье все боги пришли на великом Олимпе». Они пытались освободить злополучную царицу, но Зевс хватал заступников и бросал их вниз, на землю[363]. Не спасло несчастную супругу и вмешательство ее сына Гефеста, которого суровый отец за это зашвырнул на остров Лемнос. Позднее, во время очередной ссоры родителей, бог-кузнец вспоминал этот случай и увещевал Геру:

Наказание грозило и богу-Сну (Гипносу), который усыпил Зевса, чтобы Гера могла привести в исполнение свои коварные планы по сживанию со света Геракла. Владыка мира его «…всюду искал и бесследно с эфира забросил бы в море», но Сон догадался обратиться к Ночи, которая и вступилась за своего сына, – Ночь была одним из немногих божеств, с которыми Зевс считался и «оскорбить не решился». Зато другие боги, которые подвернулись Зевсу под горячую руку, пострадали безвинно: «…проснувшися, всех по чертогу Зевс разъяренный богов разбросал»[365].

Но, как правило, Зевсу не было нужды прибегать к особенно суровым мерам для поддержания своей власти на Олимпе – хватало и словесных увещеваний. Когда в дни Троянской войны Зевс запретил богам вмешиваться в ход битвы и заподозрил, что его приказание может быть нарушено, он строго велел им:

Угрозой избиения дело не ограничилось. Зевс пообещал швырнуть ослушника «в сумрачный Тартар»: «Там он узнает, насколько могучее всех я бессмертных». Для того чтобы усомнившиеся в его всемогуществе боги могли воочию в нем убедиться, Зевс предложил провести спортивное состязание: спустить с неба на землю золотую цепь и устроить перетягивание. Владыка Олимпа утверждал, что даже если «все до последнего бога и все до последней богини» будут тянуть вниз, они не смогут стащить своего царя на землю. Если же он сам, «не на шутку решившись», пожелает «повлечь» золотую цепь, то потянет за собой не только мятежных богов, но и море, и землю, после чего обмотает цепь вокруг олимпийской вершины, «…и средь воздушных просторов весь мир на цепи той повиснет». «Вот я насколько сильнее и смертных, сильней и бессмертных!» – без ложной скромности воскликнул Зевс. Остальные боги не поддержали идею эксперимента, столь опасного не только для них самих, но и для всего мироздания, – «…грозная речь молневержца Кронида их всех поразила». После чего Афина выразила всеобщее мнение, заявив:

И более никто не решился выказать Зевсу открытое неповиновение. Впрочем, Гера, не побоявшись обещанного наказания, вновь заключила союз со Сном, и, пока Громовержец спал, боги отправились сражаться под стены Трои. Проснувшийся владыка догадался о заговоре, но доказать ничего не смог. Тем временем олимпийцы были призваны к порядку Афиной. Она испугалась, что Зевс

Боги послушались дочь своего царя, и порядок был восстановлен…[367] В целом надо сказать, что все выступления олимпийских богов против Зевса носили относительно мирный характер и их, безусловно, следует отнести не к попыткам свержения власти Громовержца, а к мелким семейным недоразумениям. Не говоря уже о том, что никто из детей Зевса не предъявлял своих прав на престол и не пытался ни свергнуть, ни оскопить родителя (точку зрения орфиков на этот счет мы рассмотрим особо, поскольку они высказывали мысль, что правление Зевса сменилось в свое время правлением Диониса). Взаимоотношения олимпийцев нисколько не походили на жестокие распри предыдущих поколений бессмертных.

Тем не менее Зевсу пришлось пережить и подавить две серьезные попытки захвата власти. Но исходили они не от его детей и не от кого-либо из олимпийцев – оба раза против царя богов выступили чудовища, порожденные его бабкой Геей.

С начала мира Гея уже успела инициировать два переворота, в результате которых были свергнуты с престола Уран и Крон. До сих пор Земля неизменно поддерживала молодежь в ее борьбе за власть. Но после победы Зевса Гея неожиданно исполнилась сочувствия к поверженным титанам и обиделась на внука. Аполлодор пишет: «Гея, негодуя по поводу того, что произошло с титанами, родила от Урана гигантов, обладавших огромным ростом и необоримой силой. Они внушали ужас своим видом, косматыми густыми волосами и длинными бородами. Нижние конечности их переходили в покрытые чешуей тела драконов. По мнению одних, они родились на Флегрейских полях, другие же говорят, что на Паллене»[368].

Гиганты были рождены из капель крови оскопленного Урана. С тех пор как эти капли упали на Землю, прошло немало времени – вся эпоха правления Крона. Но в конце концов гиганты появились на исторической (мифологической?) арене – «с длинными копьями в дланях могучих, в доспехах блестящих…»[369] – и начали штурмовать небо.

Существует отдельное мнение, что поводом для войны стал поступок одного из гигантов, Алкионея, который угнал стадо бога Гелиоса с острова Эритея в Океане (ныне – Атлантический океан)[370]. Но как бы то ни было, боги приняли вызов, и война началась. Гигантомахия происходила непосредственно на месте рождения тринадцати гигантов, перечисленных Аполлодором, – либо на Флегрейских полях (которые, возможно, находятся в Италии, неподалеку от Неаполя), либо на Паллене[371] (прежнее название полуострова Кассандра на севере Греции). Правда, некоторые источники (например, Геродот[372]) считают, что Флеграми в древности называлась сама Паллена. Почему боги избрали для решающего сражения это выгодное именно для гигантов место (где бы оно ни находилось), авторам настоящей книги неизвестно. Что же касается самих чудовищ, у них был прямой резон не удаляться оттуда: один из двух сильнейших гигантов, Алкионей, «оставался бессмертным, если сражался на той земле, на которой родился»[373].

Впрочем, не исключено, что география битвы была значительно шире. Страбон, рассказывая о современном Таманском полуострове, писал, что Афродита, «когда на нее здесь напали гиганты, позвала на помощь Геракла и спрятала его в какой-то пещере; затем, принимая гигантов поодиночке, она отдавала своих врагов Гераклу, чтобы коварно, обманом убить их»[374]. Правда, сообщенные Отцом географии подробности наводят, скорее, на мысль о любовной интриге, происходившей вне боевых действий. Но из других источников известно, что Геракл принимал участие в битве богов с гигантами, а Гея действительно обещала Афродиту по крайней мере одному из этих чудовищ. И значит, убийство нескольких гигантов на Тамани могло произойти в ходе их войны с богами.

Гея была настроена весьма решительно. По сообщению Нонна Панополитанского, она предложила гигантам атаковать небеса и обещала в случае победы отдать им в качестве жен и наложниц прекраснейших жительниц Олимпа. Порфириону (царю гигантов[375]) была предназначена в жены богиня юности Геба, дочь Зевса и Геры. Афродита должна была достаться Хтонию. Гея не собиралась пощадить даже невинности своих правнучек Афины и Артемиды, которые были принципиальными девственницами, и обещала, что они будут отданы на ложа Энкелада и Алкионея[376].

Прельстившись то ли грядущей властью над миром, то ли красавицами-богинями, гиганты вступили в битву, очень подробно описанную Аполлодором, и «стали метать в небо скалы и горящие деревья». Что же касается богов, то в их позиции имелось одно радикальное, хотя и легко устранимое препятствие: «Богам рок судил, что они не смогут уничтожить никого из гигантов, но если в помощь богам выступит какой-либо смертный, то они сумеют взять верх над ними». Правда, даже и смертный не сумел бы погубить гигантов, успей они вовремя запастись некой волшебной травой.

«Гея, узнав об этом, стала искать волшебную траву, чтобы спасти гигантов от гибели, грозившей им от руки смертного. Тогда Зевс запретил светить Эос, Селене и Гелиосу и успел раньше, чем Гея, срезать эту волшебную траву. По совету Афины он призвал в союзники Геракла. Геракл вначале сразил стрелой Алкионея, но, как только тот касался земли, к нему вновь возвращалась жизнь. По совету Афины Геракл стащил Алкионея с земли Паллены, и таким образом Алкионей был убит».

Для того чтобы сразить царя гигантов, Зевс воспользовался довольно странной для Громовержца и воителя уловкой – он «вселил в Порфириона страсть к Гере, и последняя стала громко звать на помощь, когда гигант разорвал на ней пеплос, пытаясь совершить насилие». Воспользовавшись беззащитным состоянием насильника, «Зевс поразил его своим перуном, а Геракл добил его выстрелом из лука».

В битве сражалось множество богов, в том числе женщин и девушек. Участие в ней воительницы Афины и охотницы, великолепной лучницы Артемиды не вызывает удивления, тем более что девственные богини были обещаны гигантам даже не в жены, а в наложницы. Но свои подвиги на Флеграх свершали и другие, гораздо менее склонные к ратным подвигам богини, например Геката и мойры. Аполлодор пишет: «Из остальных гигантов Аполлон поразил стрелой Эфиальта в левый глаз, а Геракл – в правый. Эврита убил Дионис тирсом[377]; Клития же, ударив факелом, убила Геката, а Миманта убил Гефест, метая в него раскаленные камни. Афина, преследуя бегущего Энкелада, обрушила на него остров Сицилию; она же содрала с Палланта кожу и покрывала ею свое тело во время сражения. Полибот, преследуемый Посейдоном и спасаясь бегством через море, прибыл на остров Кос, но Посейдон отсек часть острова, так называемый Нисир, и навалил ее на гиганта. Гермес, имея на голове шлем Аида[378], убил во время сражения Ипполита, Артемида – Гратиона; Мойры, сражаясь медными палицами, убили Агрия и Тоона. Остальных поразил Зевс, метнув в них свои перуны. Погибающих гигантов добивал Геракл, расстреливая их из лука»[379].

Участие в битве Геракла, который умер незадолго до начала Троянской войны, позволяет достаточно точно датировать Гигантомахию серединой или третьей четвертью XIII века до н. э.

Описывая битву, Аполлодор, возможно, слегка сгустил краски – геологические катаклизмы такого масштаба на памяти Кронидов происходили разве что в конце XVII века до н. э.[380] при извержении вулкана Фера (он же Санторин) в Эгейском море. XIII век столь крупных катастроф, сопровождаемых падением островов и отсекновением их частей, не знает. Впрочем, извержения Этны и землетрясения на Сицилии по сей день напоминают о том, что под островом лежит гигантское чудовище. По сей день активен и вулкан на Нисире…

Еще одним опасным противником, который выступил против Зевса в дни его царствования, был Тифон (Тифоей). Аполлодор пишет: «После того как боги одержали победу над гигантами, Гея, воспылав еще более сильным гневом, сочеталась с Тартаром и родила в Киликии[381] Тифона, имевшего смешанную природу человека и зверя»[382].

Впрочем, вопрос о том, когда был рожден Тифон и когда именно он по наущению Геи вступил в единоборство с Зевсом, является спорным. В отличие от Аполлодора, Гесиод пишет, что все это произошло после битвы с титанами, то есть, по-видимому, до битвы с гигантами:

Авторы настоящей книги склонны считать, что прав Гесиод, поскольку именно его сведения подтверждаются рядом других источников. Например, Нонн, подробно описавший битву Зевса с Тифоном, сообщает, что в ней принял участие Кадм, живший за пять поколений до Гигантомахии[384].

Существует и альтернативная версия происхождения Тифона: в приписываемом Гомеру гимне «К Аполлону Пифийскому» матерью Тифона названа не кто иная, как Гера. Богиня разгневалась на мужа за то, что он родил Афину без ее участия (Зевс проглотил свою первую супругу Метиду, после чего их дочь, Афина, вышла на свет из головы своего отца). Узнав об этом событии, оскорбленная Гера вскричала:

Для того чтобы родить без участия мужа, Гера возложила ладонь на Землю и обратилась с мольбой к «Земле и широкому Небу», а также к «богам-Титанам, вкруг Тартара в глуби подземной жизнь проводящим». Древние силы услышали просьбу обиженной богини, но поняли ее по-своему, и надежды Геры на то, что грядущее дитя будет «блистать между богами», пожалуй, сбылись весьма своеобразно. Но, во всяком случае, Гера забеременела и благополучно разрешилась младенцем, хотя и не самым блестящим, но весьма внушительным:

Гера не стала кормить новорожденного сама и отдала его «на вскормление» чудовищному Пифону – древнему стражу, а по некоторым данным, и прорицателю Дельфийского святилища. Не вполне понятно, как и чем мог Пифон кормить младенца – несмотря на свои боевые и прорицательские таланты, по физическому строению он был всего лишь змеем. Да и воспитателем он, вероятно, был не самым лучшим, поскольку в свободное от храмовой работы время занимался разбоем, пожирая овец и людей[385]. Тем не менее Гера сочла его подходящей нянькой для своего сына (если, конечно, матерью его действительно была она, а не Гея).

Но у кого бы ни родился замечательный ребенок, из него выросло совершенно исключительное чудовище. Аполлодор пишет о Тифоне: «Он превосходил всех существ, которых родила Гея, ростом и силой. Часть его тела до бедер была человеческой и своей огромной величиной возвышалась над всеми горами. Голова его часто касалась звезд, руки его простирались одна до заката солнца, другая до восхода. Они оканчивались ста головами драконов. Часть его тела ниже бедер состояла из огромных извивающихся кольцами змей, которые, вздымаясь до самой вершины тела, издавали громкий свист. Все тело его было покрыто перьями, лохматые волосы и борода широко развевались, глаза сверкали огнем»[386].

Гесиод сообщает, что головы змей издавали разнообразные устрашающие звуки:

Несмотря на столь малопривлекательную внешность, Тифон был счастлив в семейной жизни. Его супругой стала внучка Понта и Геи, дочь их общих детей Форкия и Кето, нимфа Ехидна (согласно устаревшей трактовке не вполне ясного текста Гесиода, она была дочерью Хрисаора и Каллирои[388]). Как сообщает Гесиод, Тифон сочетался с нею «в жарких объятиях», и плодами этой страсти стали крайне разнообразные отпрыски. Правда, нимфой Ехидну можно считать лишь с некоторыми натяжками – этим словом, прибавляя эпитеты «неодолимая», «божественная», «с духом могучим», называет ее Гесиод. Но он же называет ее

Ехидна обитала в пещере «и от бессмертных богов, и от смертных людей в отдаленье», «не зная ни смерти, ни старости», что, в общем, достаточно типично для нимфы. Несколько менее типичными были ее повадки. Гесиод называет Ехинду «гибель несущая»[389], а Аполлодор рассказывает, что она «похищала путников». Правда, тот же Аполлодор сообщает, что эта злокозненная Ехидна была дочерью Тартара и Геи, да и обитала она, судя по всему, на Пелопоннесе, в Аркадии[390], в отличие от Ехидны Гесиода, которая «жизнь под землей проводила в Аримах»[391], т. е. в Малой Азии. Поэтому нельзя исключить, что на свете существовали две нимфы с одним и тем же именем и схожими повадками. Ехидна, о которой пишет Аполлодор, понесла заслуженное наказание за свои бесчинства: ее убил многоглазый великан Аргус (Аргос, Арг), «застав ее спящей»[392].

Слюна Ехидны использовалась для приготовления магических снадобий. Овидий описывает, как эриния Тисифона варила зелье, вызывающее безумье. Для этого она принесла

О Ехидне известно очень немногое. Судя по всему, супруга Тифона вела замкнутую жизнь, полностью посвятив себя семье. Но зато дети ее прославились в веках – множество чудовищ, наводивших ужас на античный мир в преддверии Троянской войны и вскоре после ее окончания, были порождениями Ехидны и Тифона. И даже если жена Тифона и пала от руки Аргуса (это могло произойти не позже конца XVI века[394], поскольку сам Аргус был убит Гермесом в те времена, когда он сторожил корову Ио[395]), супруги успели прожить долгую совместную жизнь и родить нескольких детей. Старшим из них был двухголовый пес Орф (Орт, или Ортр), помогавший пастуху Эвритиону сторожить стада великана Гериона и павший от руки Геракла[396]. Следующим по старшинству ребенком был пес Цербер (Кербер) – страж Аида, тоже имевший немало голов (по разным источникам, от трех до ста)[397]. Многоглавостью отличалась и дочь Тифона и Ехидны, знаменитая Лернейская Гидра, причем головы ее, будучи срублены, регенерировались, а одна из них и вовсе была бессмертна, что доставило немало хлопот сразившему Гидру Гераклу[398]. Четвертым ребенком Ехидны от Тифона была Химера:

Что касается остальных перечисленных Гесиодом детей Ехидны, об их отцах стоит сказать особо.

Происхождение Немейского льва, таким образом, сомнений не вызывает: он был рожден Ехидной от ее собственного сына Орфа. Что же касается Сфинкса, то текст Гесиода оставляет место для сомнений (перевод Вересаева очень точно это передает) – непонятно, был ли он рожден от Тифона или уже от Орфа; но Аполлодор уверенно называет отцом Сфинкса именно Тифона[401].

Были у многодетной пары и другие отпрыски. Разные авторы называют среди детей Тифона и Ехидны Сциллу[402]; стоглавого дракона, охранявшего яблоки Гесперид[403]; дракона, стерегшего золотое руно в Колхиде[404]; Кроммионскую свинью по имени Фэя, «которая, отличаясь огромными размерами и силой, погубила многих людей»[405]; орла, терзавшего Прометея[406]; и упомянутого только Гигином некоего загадочного Горгона, о котором сказано лишь, что он был отцом горгон[407] (каковым обычно считается Форкий[408]).

Дети Ехидны славились исключительным разнообразием, трудно поверить, что все они: гидра, сфинкс, химера, драконы, собаки, свинья… – были рождены одной матерью от одного же отца. И уж совсем невероятным представляется, что чудовищная Ехидна, бывшая наполовину змеей, вступив в кровосмесительную связь с собственным сыном «Орфом-собакой», смогла родить такое благородное животное, как лев.

Что же касается самого Тифона, то он был однолюбом. Правда, у него имелось еще несколько отпрысков, чьи матери неизвестны. Например, Гесиод называет его родоначальником некоторых ветров:

Каким образом Тифон дал жизнь ветрам и участвовала ли в этом деле женщина, Гесиод не уточняет. Судя по всему, Ехидна все-таки была единственным существом женского пола, с которым связал свою судьбу Тифон.

Но увы, целью существования злополучного дракона была отнюдь не счастливая семейная жизнь и не деторождение – Гея породила его для того, чтобы он отомстил Зевсу за победу над ее отпрысками, титанами. Впрочем, даже если матерью Тифона была Гера, так или иначе, ему было суждено вступить в жестокую схватку с олимпийскими богами.

Аполлодор подробно описывает ход битвы Зевса с его то ли дядей, то ли пасынком: «Будучи существом такого вида и такой величины, Тифон забрасывал раскаленными скалами небо и носился с ужасающим шумом и свистом. Буря огня вырывалась из его пасти. Боги, увидев, что он устремился к небу, кинулись бежать в Египет; преследуемые, они меняли свой облик и превращались в животных»[410].

Антонин Либерал перечисляет, каким животным уподобились перепуганные боги: «Аполлон стал коршуном, Гермес – ибисом, Арес – рыбой лепидотом[411], Артемида – кошкой, Дионис уподобился козлу, Геракл – олененку, Гефест – быку, Лето – землеройке; словом, каждый из остальных богов изменил свою внешность, как ему удалось»[412].

Почему греческие боги решили искать спасения именно в Египте, авторам настоящей книги неизвестно. Во всяком случае, эмиграция олимпийцев продолжалась не слишком долго, поскольку Громовержец оказал достойное сопротивление захватчику. Аполлодор сообщает:

«Когда Тифон находился еще далеко, Зевс стал метать в него свои перуны; когда же Тифон приблизился, Зевс ударил его кривым стальным мечом. Тифон бежал, и Зевс преследовал его до горы Касия, возвышающейся над Сирией. Увидев, что Тифон тяжело ранен, Зевс вступил с ним в рукопашную. Тифон охватил Зевса кольцами своего тела и, вырвав у него кривой меч, перерезал Зевсу сухожилия на руках и ногах. Подняв его на плечи, он перенес его затем через море в Киликию и, дойдя до Корикийской пещеры, запер его в ней. Там же он спрятал и сухожилия, завернув их в шкуру медведя, и поставил стеречь все это драконицу Дельфину: она была полузверем. Однако Гермес и Эгипан (козлоногий бог, иногда отождествляемый с Паном. – О. И.) выкрали эти сухожилия и тайно вставили их Зевсу»[413].

Отметим, что известная исследовательница мифических животных, доктор биологических наук О. М. Иванова-Казас выражает обоснованные сомнения по поводу достоверности истории с сухожилиями, поскольку руки Тифона оканчивались не пальцами, а змеиными головами, и совершать сложные хирургические операции ему явно было не под силу. Гесиод, тоже подробно описавший битву богов с Тифоном, о вырезании сухожилий умалчивает. Но так или иначе, в конце концов злокозненное чудовище было повержено[414].

«Вернув себе прежнюю силу, Зевс внезапно ринулся с неба на колеснице, влекомой крылатыми конями, и, метая перуны, преследовал Тифона до горы, которая называется Ниса. Там Мойры ввели в обман преследуемого Тифона: они убедили его, что у него прибавится силы, если он отведает однодневных плодов»[415].

Сегодня нельзя доподлинно сказать, что за плоды предложили мойры доверчивому чудовищу; есть мнение, что они угостили его ядовитой травой, называемой το εφήμερον (однодневка)[416]. Во всяком случае, никакого заметного действия на чудовище она, видимо, не оказала. Гонимый Зевсом, Тифон бежал во Фракию и там «метал ввысь целые горы», но Зевс «эти горы отражал своими перунами обратно», и Тифон, потеряв много крови, помчался на Сицилию. Здесь ему и пришел конец: «Зевс набросил на него гору Этну, …и из нее до настоящего времени, как говорят, из-за брошенных туда перунов вырываются языки пламени»[417].

Автор «Теогонии» тоже упоминает Этну, из расселин которой после попадания в нее божественных перунов забило пламя. Но местом последнего упокоения Тифона Гесиод называет не подножие Этны, а Тартар[418]. Гомер в «Илиаде» говорит (правда, с оговоркой «как думают»), что Тифон был погребен в Аримах[419]. Что за место имел в виду великий аэд, сегодня никто не знает: обычно Аримы ассоциируются с Киликией или Сирией, но римляне считали, что это остров у берегов Кампании – исторической области на юге Италии. Последнее согласуется с утверждением Пиндара, что Тифон простерт под землей, в Тартаре, от Этны до Везувия:

Слова Пиндара дают некоторое представление о размерах Тифона: расстояние между Этной и городом Кумы (неподалеку от которого находится Везувий) составляет приблизительно 300 километров.

Интересно, что это гигантское и яростное чудовище оказалось, по некоторым данным, очень чувствительно к музыке. Нонн, описывая битву Зевса с Тифоном, сообщает, что победа далась царю богов хитростью: подосланный к противнику Кадм игрой на флейте усмирил чудовище и обезоружил его. И лишь затем боги смогли одержать над противником убедительную победу, раздавив поверженного меломана островом Сицилия[421].

Особое мнение по поводу места гибели Тифона имеет Аполлоний Родосский – он утверждает, что чудовище было сражено молнией Зевса на Кавказе, но упокоилось «под стоячей водой Сербониды» – озера в Нижнем Египте[422]. Впрочем, где бы ни был похоронен Тифон, люди доставали частицы его тела и применяли при колдовстве. Сенека в трагедии «Медея» пишет, что прославленная волшебница использовала «Тифона члены» для пропитки плаща, который должен был сжечь ее соперницу[423].

Помимо инспирированных Геей мятежей гигантов и Тифона, можно отметить еще одну состоявшуюся в годы правления Зевса попытку, а точнее, угрозу захвата неба и верховной власти во вселенной. Создали эту угрозу братья Эфиальт и От, рожденные от Посейдона некой Ифимедеей, женой Алоея:

Братья с самого детства проявляли склонность к богоборчеству. Начали они свою деятельность с того, что едва не погубили бога война Ареса, который чудом спасся:

После того как попытка сгубить Ареса не удалась, братья решили объявить войну всем олимпийским богам сразу:

Но эти детские намерения захвата власти, конечно, нельзя было рассматривать всерьез (достаточно сравнить рост каждого из братьев с тремястами километрами длины тела Тифона). Ни о какой битве, тем более о единоборстве с Зевсом, речь не шла. Царь богов не стал даже вмешиваться, и Аполлон, славившийся как искусный стрелок, сам разобрался со своими двоюродными братьями:

Так описывает судьбу непутевых братьев Гомер[426]. Аполлодор излагает свою версию событий. Он считает, что юные богоборцы преуспели по крайней мере в том, что действительно водрузили одну на другую три горы: «…Они стали угрожать, что с высоты этих гор взберутся на небо, что превратят море в материк, засыпав его горами, а землю в море. Эфиальт стал свататься к Гере, а От – к Артемиде». Богиня-девственница не снесла такого оскорбления и «уничтожила Алоадов на острове Наксосе, прибегнув к обману. Приняв образ оленя, она прыгнула и встала между ними; Алоады же, пытаясь поразить животное дротиками, пронзили друг друга»[427]. Впрочем, сведения о гибели братьев на Наксосе[428] сомнительны, поскольку во II веке н. э. Павсаний видел могилу Алоадов в Беотии[429], достаточно недалеко от Олимпа, на котором творили свои бесчинства знаменитые братья[430].

Сохранились не вполне достоверные сведения еще об одном мятеже против Зевса, инспирированном ревнивой Герой. Насколько известно авторам настоящей книги, сообщает об этом мятеже один лишь Гигин. Он пишет, что, после того как Ио, возлюбленная Зевса, родила сына Эпафа и он стал царем Египта, Гера обиделась: ее возмутило, что сын ненавистной любовницы «владеет таким могущественным царством»[431]. Богиню можно понять: ведь Зевс клялся ей, что между ним и Ио ничего не было[432], – после этого рождение и возвышение Эпафа было воспринято Герой как личное оскорбление. Ревнивая жена «позаботилась, чтобы он был убит на охоте», а неверного мужа решила свергнуть с престола. Гигин сообщает, что она вступила в сговор с титанами, но когда те «попытались подняться на небо», Зевс, при поддержке Афины, Аполлона и Артемиды, «сбросил их вниз головой в Тартар. Атланту же, который был их вождем, он бросил на плечи небесный свод, и тот, как говорят, до сих пор поддерживает небо»[433].

Нам эта история представляется не вполне достоверной. Во-первых, свержение Зевса титанами не могло входить в планы Геры, поскольку лишь на браке с царем богов зиждилась ее собственная власть на Олимпе. Этот серьезный мятеж, в который были втянуты смертельные враги не только Зевса, но и всех олимпийских богов, нельзя даже сравнивать со скромным семейным конфликтом, когда Гера и ближайшие родичи пытались сковать своего царя.

Во всяком случае, все немногочисленные попытки свержения или ограничения власти Зевса окончились крахом, и Кронид – от победы в Титаномахии и всю дальнейшую историю Античности – оставался властителем Олимпа, неба и вселенной.

Из всех божеств античного пантеона Зевс был, безусловно, наиболее любвеобильным. Его бесчисленные браки и любовные связи стали притчей во языцех среди богов и людей. Самых значимых богинь, которые удостоились внимания Зевса до того, как он вступил в брак с Герой, и которых можно в той или иной мере считать его супругами, в хронологическом порядке перечисляет Гесиод. Первой женой Громовержца стала его двоюродная сестра, богиня мудрости Метида, которая в свое время помогла ему освободить братьев и сестер из утробы Крона.

Метида, судя по всему, являлась убежденной девственницей – никакой информации о ее предыдущих браках и связях, насколько известно авторам настоящей книги, не сохранилось, и это несмотря на то, что богиня ко времени ее встречи с Зевсом была уже очень немолода. Кузену она тоже пыталась отказать и принимала «различные образы, чтобы избежать его любви». Это, однако, не помогло – Зевс овладел ею, и Метида забеременела[464]. Вообще говоря, такого рода отношения с точки зрения современного права супружеством не называются. Тем не менее Гесиод, судя по всему, именует ее женою Зевса:

По крайней мере, так она названа в обоих русских переводах «Теогонии» (и как минимум в одном английском[466]). Однако греческое слово, использованное Гесиодом, может означать и «любовница» или «наложница»… Но, как ни назови этот союз, Метида не напрасно пыталась его избежать. У Аполлодора сказано: «Когда она оказалась беременной, Зевс проглотил ее прежде, чем она родила, ибо она обещала, после того как вначале родит деву, произвести на свет сына, который станет властителем неба. Испугавшись этого, Зевс и пожрал ее»[467].

Интересно, что совет проглотить собственную жену был дан Зевсу Геей и Ураном:

Впоследствии Гея по крайней мере дважды насылала на внука чудовищ – гигантов и Тифона, чтобы свергнуть его с Олимпа. Но, как мы уже писали, во время Титаномахии Гея поддержала Зевса и, видимо, в дни его брака с Метидой еще не успела в нем разочароваться. Так или иначе, рождения ребенка, который мог бы свергнуть Зевса, она не допустила, и несчастная Метида оказалась навеки заточенной в чреве собственного мужа. Когда же ей пришло время рожать, Прометей (по некоторым источникам – Гефест) ударил Зевса топором по голове, и «…из головы выскочила в полном вооружении Афина»[470]. Она стала богиней мудрости, справедливой войны и ремесел, прежде всего художественных. Что же касается сына, то его Метиде так и не суждено было родить.

Впрочем, с рождением Афины тоже получилась некоторая заминка: дочь появилась на свет очень нескоро, когда ее отец уже состоял в своем последнем, основном и самом длительном браке, с Герой. Косвенно на это намекает Гесиод, сообщая о Зевсе:

Надо полагать, что если бы Афина родилась до брака Зевса и Геры, то новая супруга не стала бы предъявлять мужу какие бы то ни было претензии. Кроме того, Аполлодор сообщает, что, возможно, «родам» Зевса помогал Гефест. И, значит, Афина покинула чрево Метиды и голову своего отца, когда тот уже давно был женат на Гере. Правда, согласно приведенному выше отрывку из Гесиода, Гера родила Гефеста уже после появления на свет Афины… Но так или иначе, злополучной Метиде предстояла длительная беременность, во время которой ее бывший муж сменил немало партнерш.

Метида была беременна Афиной во чреве Зевса, когда ее бывший супруг вступил в новый брак. Гесиод сообщает: «Зевс же второю Фемиду блестящую взял себе в жены»[472]. Богиня правосудия, титанида Фемида, приходилась Зевсу родной теткой, и в свое время племянник даже был передан ей на воспитание. Теперь юный владыка мира стал ее первым брачным партнером[473]. Фемида была не ревнива и по-семейному позаботилась о падчерице еще до ее рождения:

Эгидой называлась козья шкура или сделанный из нее плащ (доспех). Подобный доспех (возможно, щит) Зевс перед Титаномахией соорудил из шкуры своей кормилицы-козы (отсюда его эпитет «Эгиох»). Для богини-воительницы подаренная мачехой эгида тоже была не лишней; позднее Афина для пущего устрашения украсила ее головой горгоны Медузы.

Проявив таким образом заботу о падчерице, Фемида и сама подарила Зевсу нескольких детей:

Оры (варианты русского произношения – «хоры» или «горы») управляли временами года и урожаем. В посвященном им орфическом гимне говорится:

Кроме того, как дочери богини правосудия, они не могли остаться в стороне от вопросов законопорядка, о чем говорят и их имена: Евномия – буквально «Благозаконие» и Ирена (Эйрена) – «Мир». Особую роль играла Дика (Дике) – «Законность». Гесиод писал:

Несмотря на то что оры имели непосредственные обязанности по надзору за временами года, урожаем и законностью, им же было поручено странное для девушек занятие:

Следующей супругой или, возможно, возлюбленной Зевса стала Океанида Евринома. Античные мифографы, по крайней мере основные, не уточняют, были ли их отношения браком или любовной связью. Информации о свадьбе Зевса и Евриномы не сохранилось. Не сохранилось и сведений о семейной жизни этой пары. Гесиод лаконично сообщает о Зевсе:

Хариты считались богинями прелести и обаяния. Они обитали на Олимпе рядом с музами[480]. В орфическом гимне, посвященном этим прекрасным сестрам, говорится:

Согласно Гесиоду, четвертой партнершей Зевса стала его родная сестра, богиня плодородия и земледелия Деметра:

Аполлодор называет матерью богини загробного мира Персефоны другую богиню, Стикс[483], но это – его особое мнение. Большинство античных авторов согласны с Гесиодом. Среди гимнов, приписываемых Гомеру, Деметре посвящены два, и в обоих супруга Аида Персефона названа ее дочерью[484]. Такого же мнения придерживается и автор орфического «Гимна Персефоне»[485]. История о том, как Персефону с согласия ее отца Зевса похитил Аид, а безутешная Деметра искала свою дочь, была пересказана или хотя бы упомянута множеством авторов. Эта печальная повесть заслуживает особого разговора, и авторы настоящей книги к ней еще вернутся. Что же касается любовных отношений Зевса и Деметры, то о них более сказать нечего. Эти отношения, вероятно, продолжались достаточно недолго, поскольку Деметра родила от Зевса только одного ребенка. Но, в отличие от предыдущих богинь, которых Зевс удостоил своей любовью, Деметра не была однолюбкой. Она сменила нескольких партнеров, среди которых были и боги, и смертные, и родила нескольких детей. А Зевс вступил в следующую связь – она особо интересна тем, что продолжалась всего девять суток (пожалуй, назвать это браком было бы трудно), но зато увенчалась рождением рекордного количества отпрысков.

Пятой возлюбленной (или женой) Зевса по Гесиоду стала богиня памяти, титанида Мнемосина.

Мнемосина рожала в Пиерии – недалеко от Олимпа[487]. Ее дочери от Зевса были музами. Аполлодор сообщает, что у Мнемосины родились «первая Каллиопа, затем Клио, Мельпомена, Эвтерпа, Эрато, Терпсихора, Урания, Талия, Полимния»[488].

В шестой по счету брак (или связь), судя по их порядку у Гесиода, Зевс вступил с титанидой Лето. Впрочем, браком эти отношения, скорее всего, не считались, тем более что и продолжались они очень недолго. Для того чтобы овладеть титанидой, Зевсу пришлось принять облик перепела[489], что не слишком типично для супругов, состоящих в законном браке. Кстати, вспомним, что Астерия, родная сестра Лето, в свое время превратилась в перепелку, для того чтобы улететь от Зевса и избежать его объятий[490]. Не исключено, что Лето пыталась воспользоваться такой же уловкой (возможно, это была семейная традиция), и царь богов тоже принял облик перепела, поскольку это воплощение больше всего соответствовало ситуации.

На мысль о крайней недолговечности этой связи наводит тот факт, что рожала Лето уже в одиночестве – Зевс к тому времени успел жениться на Гере. Впрочем, Гесиод был едва ли не единственным античным автором, который подчеркивал, что связь Зевса с Лето предшествовала его браку с Герой. Другие источники на порядке событий, как правило, внимание не фиксируют, но зато упоминают, что во время родов Лето дети Зевса от Геры были уже взрослыми и, значит, Зевс, соблазняя титаниду, попросту изменял своей давней законной супруге. Это, кстати, объясняет и гнев Геры, преследовавшей беременную Лето. Поэтому есть основания думать, что в «Теогонии» не совсем верно указан порядок жен и любовниц Зевса. Но так или иначе, связь эта имела место и увенчалась рождением замечательных близнецов:

Роды Лето и связанные с ними перипетии подробно описаны в двух знаменитых гимнах: «гомеровском» «К Аполлону Делосскому» и «Гимне к острову Делосу» Каллимаха. Когда Лето пришла пора родить, она столкнулась с серьезной проблемой: ни один остров, ни одна гора, ни одна местность не хотели дать пристанище бывшей подруге Зевса, поскольку опасались мести Геры, которая, по словам Каллимаха, «гневалась страшно на жен, что чад зачинали от Зевса»[492]. На Лето ревнивая жена гневалась особо, поскольку знала, что рожденный ею сын «будет отцу любезней Ареса»[493], сына самой Геры.

Несчастная беременная богиня скиталась по миру, посетив, как сообщается в «гомеровском» гимне, Крит и Евбею, Лесбос и Хиос, Афины и Милет, «Пелиона высокие главы» и «тенью покрытые Идские горы»…

Тем временем Гера пребывала в эфире «на дозорных высотах», «так ярясь, что и молвить нельзя». На островах она поставила дежурить вестницу богов Ириду, а на материке – собственного сына Ареса. Они должны были следить, «к какому граду направит путь свой Лето», и грозить ослушникам карой, если они посмеют принять ее[496]. Напуганные Герой, «острова разбегались по морю»[497] при виде бедной роженицы. И лишь остров, получивший позднее имя Делос, не отверг Лето. В то время он носил имя Астерия, да он, собственно, и был Астерией – той самой дочерью Коя и Фебы, которая, спасаясь от домогательств Зевса, бросилась в море и превратилась последовательно в перепелку, утес и остров. Теперь она прониклась сочувствием к своей бесприютной сестре:

Гигин сообщает, что, в дополнение к прочим неприятностям, Лето, скитающуюся по свету в поисках места для родов, преследовал змей по имени Пифон, служивший стражем при Дельфийском святилище. Мы уже упоминали это малосимпатичное чудовище, рассказывая о богоборце Тифоне, – существует мнение, что новорожденный Тифон был отдан Пифону Герой на вскормление[499]. Гомер в «Гимне к Аполлону Пифийскому» описывает Пифона следующим образом:

Тем не менее у Геры были с чудовищем самые дружеские отношения, поскольку она сначала доверила ему кормить собственного ребенка, а позднее дала деликатное поручение изводить беременную соперницу. Впрочем, не исключено, что Пифон преследовал Лето по собственной инициативе, чтобы угодить царице богов. Гигин пишет (называя греческих богов римскими именами): «Юпитер возлег с Латоной, дочерью Полоса. Когда Юнона узнала это, она сделала, чтобы Латона рожала там, куда не доходит солнце. Когда Пифон узнал, что Латона беременна от Юпитера, он стал преследовать ее, чтоб убить. А Латону по велению Юпитера ветер Аквилон поднял и принес к Нептуну. Тот охранял ее и, чтобы не нарушить установленного Юноной, перенес на остров Ортигию (одно из древних названий Делоса[501]. – О. И.) и закрыл этот остров волнами. Поэтому Пифон не нашел ее и вернулся на Парнас»[502].

Так или иначе, гонимая Лето оказалась на острове Астерия, и у нее начались схватки. Тем временем Ирида, чьему наблюдению были поручены острова, отправилась на Олимп и доложила Гере, что ее приказ нарушен. Царица богов не нашла сил гневаться на Астерию – она благоволила к ней с тех пор, как титанида отвергла ухаживания Зевса. Если верить Каллимаху, Гера объявила:

После этого Лето благополучно разрешилась от бремени, а Астерия получила новое имя Делос и стала зваться «священнейшей меж островными землями»[504]:

Так пишет Каллимах. Но, согласно «гомеровскому» гимну, все было не столь гладко и роды Лето задержались стараниями злокозненной Геры:

Без помощи Илифии родить было затруднительно, ибо эта богиня ведала родами, и тогда окружавшие Лето подруги и родственницы послали за Илифией все ту же Ириду:

По поводу места рождения другого близнеца, Артемиды, существуют некоторые разногласия. В орфическом гимне, посвященном Лето, возглашается:

Но имя Ортигия носили по крайней мере три острова, в том числе и сам Делос. Орфики, видимо, имели в виду островок Реней рядом с Делосом[509]. Однако другие авторы, как, например, Антонин Либерал, считают, что богиня-охотница тоже увидела свет на Делосе-Астерии[510]. Аполлодор пишет даже, что Артемида, родившаяся первой, помогала матери разрешиться вторым ребенком[511].

День рождения детей (или, по крайней мере, Аполлона) известен – это был седьмой день месяца (правда, какого именно – авторы настоящей книги выяснить не смогли). Во всяком случае, благодаря Аполлону седьмой день любого месяца считался у греков священным и благоприятным[512].

Так или иначе, роды, стараниями Илифии, прошли благополучно. Илифия, как и Арес, который участвовал в травле злополучной титаниды, тоже была рождена Зевсом и Герой, – это в очередной раз подтверждает версию о том, что царь богов вступил в связь с Лето, уже давно будучи женатым на своей сестре.

Кстати, по поводу Илифии у нас возник вопрос, который мы так и не смогли разрешить. Если верить Гесиоду, Илифия – дочь Зевса и Геры[513] – была одной из самых молодых богинь, она появилась на свет в эпоху, когда во вселенной успели смениться несколько поколений бессмертных. Как рожали женщины и богини предшествующих эпох и кто помогал им в этом нелегком деле – не ясно. Правда, по мнению поэта Олена Ликийского, который, как пишет Павсаний, «жил в самые древнейшие времена и составил много гимнов для делосцев», Илифия «была старше Кроноса»[514].

Главной избранницей Зевса, с которой он вступил в свой основной и самый длительный брак, стала его родная сестра Гера:

Но об этой богине стоит поговорить отдельно, и авторы настоящей книги решили посвятить ей персональную главу. Кстати, в той же главе речь пойдет и о некоторых любовных связях Зевса – тех, которые вызвали особую ярость Геры. Ведь многие любовницы верховного бога ничего особенного из себя не представляли и стали знамениты лишь благодаря ревнивой супруге, которая преследовала их своим гневом. Эти истории более характеризуют саму Геру, чем несчастных жертв ее ревности, поэтому о них – в следующей главе. А пока что перейдем к остальным возлюбленным Зевса, вернее, к некоторым из них, поскольку втиснуть такое количество связей в одну главу было бы затруднительно.

Перечисленные Гесиодом богини, которых «отец богов и людей» удостоил своей любви, были, по его мнению, предшественницами Геры. Вероятно, все они (кроме Лето) действительно вступили в брак или связь с владыкой Олимпа еще того, как он женился на Гере, и ни их, ни самого Зевса нельзя упрекнуть в попрании супружеских уз. Но кроме того, у Зевса было множество достаточно случайных интриг (и добрачных, и внебрачных) с богинями, нимфами и смертными женщинами. От этих связей родилось такое же множество детей – боги, как правило, не бывали бесплодны, и любой, даже единичный, акт обыкновенно приводил к беременности. Чаще всего (и это относится не только к Зевсу) от связи двух богов рождались боги, от связи бога и смертной женщины – герои (если только бог не донашивал ребенка сам, как при рождении Диониса), что же касается связи бога с нимфой, результат был малопредсказуем.

Бессистемность при наследовании бессмертия детьми богов и нимф особенно ярко проявилась в детях, рожденных от связей Зевса с дочерьми Атланта и Плейоны, нимфами Плеядами. Три из семи Плеяд удостоились высочайшей любви. В результате одна из них, Тайгета, родила от Зевса смертного героя Лакедемона. Конечно, назвать его «простым смертным» трудно, поскольку он стал выдающимся царем, давшим свое имя огромной области на Пелопоннесе[516] (по главному городу ее также называли Спартой). И все же Лакедемону суждено было умереть, передав царство сыну[517].

Вторая Плеяда, Электра, родила Зевсу сыновей Иасиона (Язиона) и Дардана[518]. Неизвестно, был ли Иасион смертным от рождения – во всяком случае, он был вхож к богам и имел роман с Деметрой. Но когда Зевс узнал об этом, «молнией он Язиона убил ослепительно-белой»[519]. Правда, Зевс мог разить своей молнией и бессмертных богов (что он и делал, например, с титанами), но злополучному Иасиону от этого легче не стало. Будь он смертным или бессмертным, он, во всяком случае, умер за любовь (впрочем, существуют и другие версии его безвременной гибели). Второй сын Электры от Зевса, Дардан, был безусловно смертным; он стал родоначальником троянского царского рода, среди славных представителей которого можно назвать Приама, Гектора и Кассандру.

Электра, уже будучи звездой, переживала за своих троянских родственников и, если верить позднеантичному поэту Квинту Смирнскому, погасла в ночь падения Трои (умереть божественная дочь Атланта не могла, но отныне она прятала свой лик от мира)[520].

Правда, не все античные авторы согласны с Квинтом по поводу печальной участи прародительницы троянцев. Некоторые допускают, что Электра продолжает светить, а прячется ее сестра Меропа[521]. Судя по астрономическим справочникам, Электра по сей день является третьей по яркости звездой в звездном скоплении Плеяды. Так или иначе, из семи звезд, которые в древности причислялись к Плеядам, на небе отчетливо видны только шесть[522]. В «Астрономии» Гигина[523] говорится: «числом Плеяд семь, но никому не дано разглядеть больше шести». Гигин, как вариант, предлагает следующую версию судьбы несчастной матери Дардана: «…После того как была захвачена Троя и ее потомство, рожденное от Дардана, истреблено, она, потрясенная горем, отделилась от сестер и расположилась на арктическом круге. Она доступна взору в течение долгого времени, горько стенающая, с распущенными волосами, и поэтому ее называют кометой»[524].

Значительно больше повезло третьей Плеяде, Майе, которой тоже довелось родить от Зевса. Овидий писал, что она превосходила своих сестер красотой[525]. Поэтому ли или же в результате какой-то непонятной игры природы, но ее сын стал одним из виднейших олимпийских богов:

Надо отметить, что Гермес был не просто вестником богов, но и покровителем путников и проводником душ умерших. Он ведал пастушеством, плутовством и воровством, а позднее, приняв римское имя Меркурия, стал помогать еще и торговцам. Но этому выдающемуся богу будет посвящена отдельная глава. Что же касается его матери и ее связи с Зевсом, о них повествует «гомеровский» гимн «К Гермесу»:

Диона, возлюбленная Зевса, – персонаж загадочный, и о ней мало что известно. Мифографы, перечисляя детей, рожденных разными богами, упоминают по крайней мере четырех богинь с этим именем: титаниду Диону (дочь Урана и Геи)[528], Нереиду (дочь Нерея и Дориды)[529], Океаниду (дочь Океана и Тефии)[530], и, наконец, Гигин сообщает о некой Дионе, рожденной «от Эфира и Земли»[531] (вероятно, Эфиром юный римлянин ошибочно назвал Урана, поскольку и многие другие перечисленные Гигином дети Эфира – явные Ураниды; правда, Небо в его генеалогиях тоже присутствует). Которая из этих богинь разделила ложе Зевса, сказать трудно. Более того, не исключено, что Диона на свете жила только одна и разные мифографы лишь приводят разные варианты ее происхождения.

Существует и другая загадка, связанная с Дионой, чьей бы дочерью она ни была, – многие мифографы считают ее матерью Афродиты. История рождения богини любви из попавшего в море семени Урана общеизвестна (ее приводит, например, Гесиод)[532], и никакой матери при этом не понадобилось. Но Гомер в «Илиаде» уверенно рассказывает, как Афродита, раненная под Троей копьем Диомеда, примчалась на Олимп:

Диона в ответ называет Афродиту «дочь моя»[533] и никаких сомнений по поводу своего материнства не высказывает. В то же время Афина в «Илиаде» с такой же уверенностью говорит «Зевесова дочь Афродита»[534]. Дочерью Зевса называет Афродиту и Гефест[535]. Да и Аполлодор сообщает, что у Зевса «от Дионы родилась Афродита». Кстати, Аполлодор пишет о рождении Афродиты от Зевса и Дионы через несколько строк после того, как он поведал о некой Нереиде Дионе – вероятно, именно ее он и считал матерью богини любви[536].

Таким образом, казалось бы, связь Зевса с Дионой особых сомнений не вызывает. Но удивительно, что сама эта связь, насколько известно авторам настоящей книги, никем не описана. Античные мифографы, увлеченно живописавшие, как Зевс преследовал своей страстью других богинь и нимф, как он принимал для этого различные облики, как обнимал их в тени рощ и пещер, как прятал их от ревнивой Геры, – ни слова не сообщают о романтических отношениях царя богов и Дионы. Некоторый свет на это, возможно, проливает Прокл Диадох. Он, цитируя Орфея, повествует о том, как Диона (дочь Урана и Геи)[537] вызвала страсть у Зевса: «Вторую Афродиту рождает Зевс… ему помогает Диона…:

Если верить Орфею, дело обошлось без половой близости в прямом смысле этого слова, и Диону можно назвать матерью Афродиты лишь с очень большой натяжкой. Но зато эта версия не расходится с общепринятым мнением, что Афродита родилась из морской пены, – остается лишь вопрос о том, кто именно, Уран или Зевс, эту пену оплодотворил. Если верить Цицерону (который, впрочем, лишь излагал распространенную точку зрения), на свете существовало несколько последовательно рожденных богинь любви, носивших одно и то же имя[539].

Зевсу неоднократно довелось становиться отцом, не вступая в сексуальные отношения. Нонн Панополитанский описывает, как однажды Кронид покусился на собственную дочь Афродиту. Богиня не пожелала вступить в кровосмесительную связь и убежала, а Зевс излил семя на Землю. В результате этой «тройственной» связи появился один из видов кентавров[540].

Подобным образом был рожден Землею и бог Агдистис (отец Аттиса). Павсаний пишет, что «Зевс, заснув, уронил семя на землю и что с течением времени от этого родилось божество, имеющее двойные половые органы, мужские и женские. Имя этому божеству дали Агдистис». Правда, двуполый Агдистис был не греческим, а малоазийским божеством, но, во-первых, греки издревле имели в Малой Азии множество колоний, а во-вторых, они охотно заимствовали малоазийские культы, и Павсаний познакомился с преданиями об Агдистисе в Ахайе, где греки воздвигли святилище в честь Аттиса. Поэтому нет оснований сомневаться, что именно греческий Зевс считался отцом этого двуполого божества (впрочем, двуполым оно оставалось очень недолго, поскольку боги решили исправить недоразумение и отрезали у новорожденного все лишнее, превратив его в девочку)[541].

Еще более экзотическим было рождение Ориона, который тоже в определенном смысле считается сыном Зевса (и не только). Овидий пишет, как Юпитер (Зевс), «владыка морей» (Посейдон) и Меркурий (Гермес) скитались по земле под видом простых путников. Однажды им довелось просить о гостеприимстве почтенного, но бедного старика Гириея – «землепашца убогого поля». Гирией не понял, что перед ним боги, но путников принял от всей души, и Зевс решил выполнить любое желание гостеприимного старца:

Если у кого-то из читателей возникли сомнения по поводу того, что делали боги «позади вола» и о чем именно постеснялся сказать знаменитый римлянин (который, вообще говоря, не отличался особой стыдливостью и написал, в частности, весьма откровенную «Науку любви»), то можно обратиться к «Астрономии» Гигина. Там о добродетельном старце говорится следующее: «Чтобы легче получить желаемое, он принес в жертву быка и предложил богам в качестве угощения. После этого Юпитер и Меркурий потребовали содрать с быка шкуру; затем они наполнили ее уриной и приказали закопать в землю. Спустя некоторое время из нее появился мальчик, которого Гирией, соответственно его происхождению, назвал именем Урион, но благозвучие и частое повторение превратили его имя в Орион»[543].

Одной из любовниц Зевса была богиня-Луна Селена – дочь титанов Гипериона и Фейи. Об этой связи мало что известно; «гомеровский» гимн «К Селене» сообщает о богине:

Чем была замечательна Пандия, кроме того, что отличалась «видом прекрасным», авторам настоящей книги выяснить не удалось, хотя, будучи дочерью двух великих богов, она, безусловно, должна была стать богиней и ведать какими-то стихиями. Известно, что ее родная сестра Эрса (что означает Роса) ведала, соответственно, выпадением росы[544]. Была у Селены и Зевса и третья дочь, Немея[545], – про нее тоже ничего не известно, и некоторые современные комментаторы считают, что три эти имени принадлежат одной и той же богине, ведавшей росой.

Царица подземного мира Персефона была родной дочерью Зевса, что не помешало ей вступить с отцом в любовную связь. Обыкновенно считается, что матерью ее была Деметра, хотя Аполлодор вскользь называет матерью Персефоны зачавшую от Зевса Стикс[546] (что увеличивает список возможных богинь – любовниц владыки Олимпа – еще на одно имя).

С Персефоной, женой своего родного брата Аида, Зевс неоднократно разделял ложе. Неоднократно, поскольку от этой связи родились как минимум двое детей, которые, судя по всему, не были близнецами. Это Дионис-Загрей (он же Сабазий) и Мелиноя. Для того чтобы овладеть собственной дочерью, Зевсу пришлось превратиться в крылатого змея, а родившийся в результате Дионис-Загрей почему-то имел рога[547].

О том, что имя Дионис носили несколько разных богов, упоминают многие античные авторы. О Дионисе, сыне Зевса и трагически погибшей Семелы, известно всем. Кроме того, Диодор пишет: «Некоторые сообщают миф, что был и другой, значительно более древний Дионис. Этот Дионис, которого некоторые называют Сабазием, был сыном Зевса и Персефоны. По причине почтительного благоговения, последовавшего за этим соитием, рождение его отмечают в тайне, в тайне приносят ему и жертвы и все почести воздают ночью. Он якобы отличался изобретательностью, первым запряг в ярмо быков и с их помощью произвел посев. Поэтому его представляют рогатым. Сын же Семелы, родившийся в более поздние времена, был нежен телом и изящен и отличался редкой красотой, словно созданный для любовных утех…»[548]

Авторы настоящей книги так и не поняли, почему именно кровосмесительное соитие Зевса и Персефоны вызвало у окружающих такое «почтительное благоговение», что рождение ребенка стали отмечать в тайне. Гораздо более резонным представляется, что вся эта история скрывалась, чтобы обмануть как ревнивую Геру, так и не слишком ревнивого, но все-таки мужа, Аида.

Что касается Мелинои, то о ней сохранилось единственное сообщение (зато очень солидное) в посвященном ей же орфическом гимне:

Судя по всему, Зевс не забрал Мелиною на Олимп, и она осталась жить в подземном мире отчима, ведая разного рода призраками и обманами.

Помимо этих нашумевших связей с выдающимися богинями, античные авторы оставили множество упоминаний о достаточно случайных отношениях Зевса с бесчисленными нимфами; ограничимся лишь несколькими примерами.

Павсаний, упоминая нимф, обитавших в Аттике близ города Мегары, сообщает, что «с одной из них сочетался Зевс, что Мегар был сыном Зевса и этой нимфы и что в древние времена он избег бывшего при Девкалионе потопа, спасшись на вершине горы Герании»[550]. Но даже имени этой безвестной возлюбленной царя Олимпа не сохранилось.

Диодор, рассказывая об острове Родос (у юго-западного побережья Малой Азии), пишет, что когда Зевс одолел титанов, он вступил в любовную связь с одной из местных нимф – Гималией, которая родила ему трех сыновей: Спартея, Крония и Кита[551].

Антонин Либерал сообщает о связи Зевса с нимфой Офреидой – у нее родился сын Мелитей, «которого мать из страха перед Герой подбросила в лесу, ибо с ней сошелся Зевс. Однако по воле Зевса мальчик не погиб, но вырос, так как его кормили пчелы…»[552].

У речного бога Асопа Зевс похитил дочь Эгину (которая, возможно, приходилась царю Олимпа внучкой). Когда отец отправился разыскивать дочку, Зевс поразил его перуном (впрочем, не смертельно) «и вернул его к родным для него струям». С тех пор в реке Асоп можно было встретить угли. А Эгину Зевс перенес на лежащий между Пелопоннесом и Аттикой остров (который с тех пор получил ее имя) и сошелся там с ней. «…От этого союза родился сын по имени Эак. Так как он был единственным человеком на том острове, Зевс превратил для него муравьев в людей»[553].

Зевс, в отличие от множества других богов и героев Античности, был в основном гетеросексуален и мальчиками интересовался крайне редко. Но однажды он отступил от своих привычек ради Ганимеда, сына царя Троса, правившего на берегах Геллеспонта еще до того, как там была основана Троя. В «гомеровском» гимне «К Афродите» повествуется:

Многие авторы, излагая историю похищенного юноши, умалчивают о его интимных отношениях с царем Олимпа и ограничиваются рассказом о застольных услугах. Но существует и другая точка зрения. По крайней мере, Пиндар считал, что Зевс пылал к юноше страстью[555], а Еврипид уверенно называет Ганимеда «ложа утеха Зевсова»[556].

Отметим, что неожиданное вознесение Ганимеда в фавориты царя богов не испортило юношу – он и на Олимпе оставался патриотом Троады. Говорили, что в дни Троянской войны он вступался за Трою перед Зевсом. К сожалению, его влияния хватило лишь на то, чтобы ненадолго отсрочить падение Илиона[557].

Впрочем, рационалистически настроенные авторы утверждали, что Зевс не имел к юноше никакого отношения и что на самом деле Ганимед был похищен царем Танталом, правившим в Лидии[558] (на западе Малой Азии).

Несмотря на могущество царя Олимпа, иногда (хотя и очень редко) у него случались и любовные неудачи. Так произошло, например, с Синопой, еще одной дочерью того же речного бога Асопа.

Значительно более известна другая неудача Зевса, имевшая, кстати сказать, огромные последствия как для богов, так и для людей. Громовержец и его брат Посейдон одновременно возжелали разделить ложе знаменитой морской богини, Нереиды по имени Фетида, носившей прозвище «среброногая». Но спору богов положила конец «советная Фемида». Она предрекла:

Ни один здравомыслящий бог не желал, чтобы у него родился сын, превосходящий его самого; для смертных это, напротив, считалось большой радостью. Поэтому Фетиду было решено выдать за смертного героя Пелея. От этого брака родился Ахиллес, а спор трех богинь из-за золотого яблока, разгоревшийся на свадьбе Пелея и Фетиды, стал причиной грядущей Троянской войны, погубившей и самого Ахиллеса, и тысячи других греческих героев.

Многие их них были прямыми потомками Зевса от нимф и богинь или же от смертных женщин. Связями с простыми гречанками царь богов тоже не брезговал – он удостоил своей любовью немало женщин. Обыкновенно в результате этих связей рождались знаменитые герои, а некоторые из них даже обретали божественный или полубожественный статус и после смерти становились жителями Олимпа (как, например, Геракл и Полидевк).

Сменив нескольких жен, любвеобильный царь Олимпа вступил в свой основной и самый длительный брак. Избранницей Зевса стала его родная сестра Гера.

По поводу рождения и детства Геры античные авторы сообщают противоречивые сведения. Страбон упоминает, что она появилась на свет в Аргосе[561], Павсаний пишет об острове Самос (у западного побережья Малой Азии): «…Самосцы считают, что богиня родилась на их острове у реки Имбраса, под той ивой, которая еще в мое время росла в святилище богини»[562]. Последнее несколько сомнительно, так как Павсаний посетил предполагаемую родину Геры во II веке н. э., а ивы редко живут дольше семидесяти-восьмидесяти лет. В наше время известен уникальный экземпляр ивы, возраст которого определяется в сто двадцать лет. Что же касается Геры, она, во всяком случае, родилась не позже начала Титаномахии (см. главу «Хронология»), а скорее всего, на несколько столетий раньше (если иметь в виду ее «первое» рождение, после которого она была проглочена отцом).

Противоречива и информация о воспитании, полученном богиней в младенчестве. Павсаний пишет: «В древнем Стимфале[563], говорят, жил Темен, сын Пеласга, и в нем этим Теменом была воспитана Гера»[564]. Тот же Павсаний сообщает, что жители Микен считали кормилицами Геры нимф – дочерей своей местной реки: «…У реки Астериона были дочери – Эвбея, Просимна и Акрея, …они были кормилицами Геры…»[565] В то же время и Гесиод, и Аполлодор недвусмысленно пишут о том, что Гера провела детство в желудке собственного отца Крона[566], и очень маловероятно, чтобы ее там кто-либо кормил или воспитывал. Когда же богиня стараниями Зевса и Метиды вышла наружу, она была уже вполне великовозрастной девой, поскольку приняла участие в Титаномахии на стороне Зевса (об этом сообщает, например, Нонн)[567]. Ведь есть все основания думать, что война молодых богов с титанами началась немедленно после того, как Крон изрыгнул своих детей на свет, в противном случае он, надо полагать, проглотил бы их снова или принял бы какие-то иные меры по их изоляции.

Сама Гера о своем воспитании сообщала следующее:

Странным кажется, что воительницу, вернувшуюся с победой, предстояло воспитывать и «вскармливать». Впрочем, можно допустить, что даже и великовозрастная богиня нуждалась в некотором воспитании, поскольку не получила такового в детстве, и Рея с помощью Океана и Тефии решила восполнить этот пробел.

Столь же противоречивы и сведения о ранних любовных отношениях Геры с Зевсом. Нонн утверждает, что до брака царь богов был в течение трехсот лет влюблен в свою будущую жену[569]. Непонятно, где он мог ее видеть, поскольку Гера вплоть до Титаномахии пребывала в утробе Крона. Но настоящая любовь не знает преград, и Зевс умудрился превратиться в кукушку, дабы его ничего не подозревающая возлюбленная поймала птицу[570]. В конце концов юная пара соединилась, причем, по сообщению Гомера,

Дело закончилось свадьбой, причем позднее за право называться местом этой свадьбы спорили несколько островов: Евбея[572], Самос[573] и Крит. О последнем Диодор писал: «Рассказывают также, что свадьба Зевса и Геры происходила в Кносской земле, в местности близ реки Ферена, где сейчас стоит храм, в котором местные жители ежегодно приносят священные жертвы и воспроизводят свадьбу так, как, согласно мифу, она происходила изначально»[574]. Сохранились и некоторые сведения о том, как именно праздновали эту примечательную свадьбу. А примечательна она не только тем, что в законный брак вступали величайшие боги античной вселенной, но и тем, что до того времени о свадьбах как таковых нам ничего не известно. Касательно предшествующих божественных браков сохранились лишь скупые сведения о самом факте супружества, причем зачастую границы между браком и случайной связью античные авторы, говоря о древних божествах, не проводят. Что же касается Зевса и Геры, то они сыграли настоящую, причем весьма пышную свадьбу, на которую были приглашены все боги, люди и животные. Их приглашал Гермес, и все охотно пришли, кроме нимфы Хелоны, которая почему-то решила пренебречь высочайшим празднеством. Тогда обиженный Гермес вернулся на землю и сбросил дом Хелоны в воду (к несчастью для нимфы, он стоял у реки), а саму нимфу превратил в черепаху[575].

Если не считать этого досадного недоразумения, в остальном бракосочетание прошло без эксцессов. И даже невеста, судя по всему, могла доказать, что сохранила девственность до свадьбы (хотя, как мы уже говорили, она утратила ее раньше). Дело в том, что у Геры, по сообщению Павсания, имелся в Арголиде, невдалеке от города Навплия, заветный источник, «называемый Канафос», купание в котором восстанавливало девственность. Гера по каким-то неведомым причинам проходила эту процедуру ежегодно[576]. Во всяком случае, свекровь (она же, кстати, и теща, поскольку новобрачные были братом и сестрой) не имела претензий к невесте и вручила молодым знаменитые золотые яблоки. Аполлодор утверждает, что яблоки были поднесены только Зевсу, писатель начала III века н. э. Афиней – что это был подарок в честь обоих новобрачных[577], а в «Астрономии» Гигина говорится, что яблоки были принесены Геей на свадьбу, а затем такие же точно деревья были посажены ею по просьбе новобрачной «в ее садах, которые простирались вплоть до Атлантовой горы»[578] (позже эти сады, хотя они тщательно охранялись, обчистил Геракл). Так или иначе, золотые яблоки стали, насколько известно авторам настоящей книги, первым в истории Античности свадебным подарком.

Сведения античных авторов о взаимоотношениях Зевса и его супруги весьма обширны и подробны. Пожалуй, не было ни на Олимпе, ни во всей античной Ойкумене второй супружеской пары, о которой было бы известно так много. Даже интимные подробности не ускользнули от внимания мифографов, и мы знаем о стыдливости Геры, которая после многих лет брака все еще боялась, как бы кто-то из богов не увидел ее в объятиях мужа, и беспокоилась о том, чтобы ее спальня, выстроенная Гефестом, имела крепкие двери (видимо, во имя все той же стыдливости). Когда Зевс пожелал насладиться любовью своей супруги на вершине горы Ида в Троаде, Гера возразила:

В конце концов Гера сдалась на уговоры Зевса, который скрыл их объятия от посторонних глаз золотистым облаком. Но нелишним будет отметить, что «стыдливая» супруга в тот день намеренно соблазняла своего мужа, заручившись поддержкой Афродиты и Сна и не стесняясь близким присутствием последнего. Гера усыпила Зевса, чтобы боги, покровительствующие ахейцам, могли беспрепятственно выйти на бой у стен Трои.

Козни против своего супруга Гера строила регулярно. Мы уже рассказывали о том, что однажды она, вместе с Посейдоном и Афиной, попыталась заключить его в оковы, и лишь вмешательство Бриарея спасло владыку вселенной[580]. Сам Зевс однажды так отозвался о своей жене:

Впрочем, Зевс говорил, что мирится с таким положением вещей и не слишком сердится на жену[581]. Тем не менее между супругами часто возникали разногласия и ссоры, причинами которых обыкновенно бывали либо политика (Гера в дни Троянской войны поддерживала ахейцев, в то время как Зевс в целом сохранял нейтралитет), либо любовные похождения Зевса. Гера претендовала на роль неизменной советчицы царя и сердилась, если он принимал политические решения без ее участия. Узнав, что он совещался с Фетидой по поводу хода войны, Гера возмутилась:

Гере на это ответил отец и бессмертных и смертных:

Надо сказать, что в целом Зевс прислушивался к советам жены значительно чаще, чем это подобает правителю и политику эпохи патриархата, тем более что эти советы нередко касались ратных дел, в которых богиня, безусловно, была не сильна. Когда троянцы и ахейцы заключили договор о перемирии, Гера в очередной раз решила вмешаться в ход войны и заявила супругу:

Впрочем, иногда Гера допекала своего супруга и Зевс решал поставить ее на место. Однажды в пылу очередной ссоры он заявил жене:

Но несмотря на эту браваду, Зевс тяжело переживал ссоры с женой и стремился к перемирию. Павсаний писал: «Говорят, что Гера, рассердившись за что-то на Зевса, удалилась в Эвбею. Так как Зевс никак не мог убедить ее вернуться, он, говорят, обратился за помощью к Киферону, бывшему тогда царем в Платеях; относительно Киферона считалось, что он никому не уступает в мудрости. И вот он велел Зевсу сделать деревянное изображение и, закрыв его одеждой и покрывалом, везти на паре быков и говорить, будто он везет себе в жены Платею, дочь Асопа. Зевс поступил по совету Киферона. Как только Гера услыхала об этом, она немедленно явилась сюда. Когда же она приблизилась к повозке и сорвала со статуи одежду, она обрадовалась этому обману, найдя деревянный обрубок (ксоанон) вместо живой невесты, и помирилась с Зевсом»[585].

Значительно более жаркими и непримиримыми были ссоры божественных супругов, когда речь шла о ревности и любовных изменах. Надо сказать, что Зевс действительно постоянно изменял жене. Он изменял ей с богинями, нимфами и смертными женщинами. Изменял с девицами и с чужими женами. Изменял с Ио – собственной жрицей Геры – и даже с мальчиком Ганимедом. Но Гера за несколько веков супружества так и не смогла смириться с похождениями своего мужа, она выслеживала его и каждый раз устраивала ему бурные сцены. Соперницам она как могла мстила, а рожденных от таких связей детей преследовала и нередко пыталась погубить.

Доставалось и тем, кто потворствовал любовникам. Овидий пишет, что именно так разучилась вести нормальную беседу злополучная нимфа Эхо (в те времена она еще не успела потерять свое тело, истаяв от обиды на отвергнувшего ее юношу Нарцисса[586]). Когда ревнивая Гера отправлялась в горы, чтобы застигнуть мужа на месте преступления с кем-нибудь из нимф, «Эхо ее отвлекала предлинною речью, – те ж успевали бежать». Но Гера распознала хитрость:

Гораздо более жестоко Гера расправлялась с самими соперницами – в этом даже Зевс не мог ей помешать. Когда царь богов вступил в связь со смертной женщиной Семелой, Гера явилась к прекрасной фиванке, приняв облик ее кормилицы, и убедила ее попросить Зевса прийти к ней так же и в таком же обличии, в каком он приходил к самой Гере, чтобы Семела поняла, «какое наслаждение возлежать с богом»[588]. Кроме того, лже-кормилица высказала сомнение, что любовник ее воспитанницы (в пересказе Овидия – Юпитер) и впрямь является божеством:

Наивная фиванка восприняла этот совет очень серьезно и попросила своего возлюбленного обещать, что он выполнит любую ее просьбу. Зевс поклялся священной рекой Стикс (хотя такая наивность со стороны царя богов выглядит весьма странно), после чего уже не мог отказаться[590]. «И вот Зевс явился так, как и подобает этому богу – с громами и молниями, чтобы вступить с Семелой в связь во всем своем великолепии. Семела была беременна и, не в силах перенести явившегося ей величия, выкинула плод, а сама погибла в пламени»…[591] Овидий к этому описанию Диодора добавляет, что Зевс явился к злополучной Семеле не только с громами и молниями, но и в «скопище туч грозовых», добавив к ним «ливни, с ветром в смешенье»[592]. Остается только недоумевать, почему акт божественной любви должен был проходить в столь некомфортных условиях, среди туч, дождя и ветра, но факт остается фактом: Семела погибла, родив недоношенное дитя.

Казалось бы, Гера могла торжествовать победу, но все обернулось к ее же поражению и к вящему благополучию самой Семелы. Рожденный до срока ребенок был спасен (по некоторым сведениям, Зевс зашил его себе в бедро и доносил сам)[593] и стал богом Дионисом. Поначалу отцу пришлось превратить его в козленка, чтобы обмануть бдительность Геры, ибо ревнивая богиня не остановилась бы и перед убийством ни в чем не повинного младенца. Но когда юный бог подрос, он вновь принял подобающий его происхождению облик, спустился в Аид, вывел оттуда свою мать и вознес ее на небо под новым именем Тионы[594].

Что же касается Геры, то она не смирилась с поражением, и ее гнев пал на всех, кто так или иначе был замешан в эту историю. Поскольку маленький Дионис воспитывался некоторое время у своей тетки Ино и ее мужа Афаманта, Гера, не в силах причинить зло ребенку, решила отыграться на них. «Гера поразила Афаманта и Ино безумием, и Афамант убил своего старшего сына Леарха, приняв его за оленя, а себя вообразив охотником. Ино же бросила Меликерта (своего сына. – О. И.) в сосуд с кипящей водой и затем, подняв труп ребенка на руки, кинулась в морскую пучину». Правда, судьбы несчастной тетки Диониса и ее сына, вопреки проискам Геры, тоже оказались сравнительно благополучными: Ино и Меликерт превратились в морских богов, приняв новые имена – Левкотея и Палемон[595].

Еще одной жертвой гнева ревнивой Геры была ее собственная жрица Ио, дочь речного бога и «по совместительству» аргосского царя Инаха (впрочем, есть разные версии происхождения Ио). Правда, Ио осталась в живых, но не исключено, что произошло это лишь потому, что Зевс успел вовремя превратить девушку в белую корову и поклялся Гере, что не сходился с ней. Клятва эта, судя по всему, была ложной, поскольку с тех пор нарушение клятв, данных любовниками, перестало навлекать гнев богов (которые обычно строго карали клятвопреступников)[596]. Впрочем, в трагедии Эсхила «Прикованный Прометей» Ио, уже превращенная в корову, намекает титану, что устояла перед соблазном[597]. Овидий же считал, что Зевс преуспел и «стыд девичий похитил». Так или иначе, Гера, спустившись с Неба на Землю, застала мужа в обществе незнакомой коровы. Сначала хитрая богиня сделала вид, что ни о чем не догадывается:

Зевс, «чтобы покончить эти расспросы», солгал, что «землей-де она рождена», после чего Гера попросила у мужа подарить ей бесхозную корову… Положение, в которое попал Зевс, было не из приятных.

В конце концов Гера получила просимую корову и приставила к ней «в качестве стража всевидящего»[599] некоего Аргуса, «у которого отовсюду сверкали глаза»[600]. Гесиод описывает это так:

Сама Ио в разговоре с Прометеем уверяла, что Аргус был «с десятью тысячами глаз» (в переводе А. И. Пиотровского он назван тысячеглазым)[602]. Некоторые авторы упоминают сотню глаз. Но сколько бы их ни было, они неустанно следили за несчастным животным. Овидий образно описывает горькую судьбу злополучной коровы, за которой дни и ночи надзирал суровый пастух.

В отчаянии Ио кинулась к своему отцу, но тот, увидев ластящуюся к нему корову, протянул ей пучок травы. К счастью, Ио была девушкой образованной и копытом написала на земле слова, которые объяснили Инаху, что перед ним его дочь. Несчастный отец, рыдая, обрисовал Ио ее горькое будущее:

Но подоспевший Аргус оторвал Ио от отца и погнал на далекие пастбища. Зевс, бывший свидетелем этой сцены, не выдержал и послал Гермеса с приказанием убить пастуха несчастной коровы, что тот и сделал. С тех пор к Гермесу прочно приклеилось прозвище «Аргоубийца». Что же касается Геры, то она собрала глаза Аргуса и поместила на хвост посвященной ей птицы – павлина. Но гнева своего богиня не оставила и наслала на освободившуюся корову злого слепня, который долго гонял ее по всей Европе и Азии. Именно тогда получил свое имя пролив Босфор (греч. Боспор, в пер. с греч. – коровий брод[605]). В конце концов Ио достигла Египта, где и родила Зевсу сына Эпафа. Судя по Эсхилу, любовники стали близки только в Египте; из сообщений других авторов скорее следует, что по миру корова скиталась, уже будучи беременной. Впрочем, безжалостную Геру это не могло смутить. Не остановилась она и перед тем, чтобы украсть ребенка у матери и спрятать его – по приказанию царицы богов это сделали ее телохранители, куреты. Зевс перебил куретов, но поисками сына Ио пришлось заниматься самой. Она нашла его очень неблизко, в Сирии. И лишь после того, как Ио с ребенком вернулась в Египет и вышла замуж за местного царя, Гера на время прекратила свои козни против соперницы[606].

Еще более печальной оказалась судьба Каллисто, одной из подруг и спутниц богини Артемиды. Историю этой девушки или, возможно, нимфы, превращенной в созвездие Большой Медведицы, рассказывают по-разному. Одна из версий (изложенная, в частности, Аполлодором) гласит, что Зевс, влюбившийся в юную охотницу, овладел ею против ее воли, а для того чтобы приблизиться к девушке, он принял облик самой Артемиды. Потом, дабы замести следы, царь богов превратил несчастную в медведя. Но горькая судьба нимфы не вызвала сочувствия у Геры, она решила уничтожить соперницу и «убедила Артемиду застрелить ее из лука, как дикого зверя»[607]. Павсаний пишет, что девушку обратила в медведицу сама ревнивая жена и «Артемида в угоду Гере застрелила ее из лука»[608]. Так или иначе, после этого Зевс устыдился и поместил свою бывшую возлюбленную среди созвездий[609], однако вернуть ей человеческий облик не удосужился, несмотря на то что она родила ему двух сыновей – близнецов Пана и Аркада, из которых один стал богом, а второй – царем[610] (впрочем, по поводу этих персонажей есть и другие версии).

Одной из самых ненавистных соперниц Гера считала смертную женщину Алкмену, жену героя Амфитриона, точнее, она ненавидела не столько ее саму, сколько рожденного ею сына Геракла. Диодор пишет: «…Сочетаясь с Алкменой, Зевс увеличил ночь втрое и уже самой продолжительностью израсходованного на зачатие времени предрешил чрезмерную мощь будущего ребенка. Вступил же он в эту связь даже не по причине любовного влечения, как бывало у него с прочими женщинами, но главным образом ради самого ребенка. Поэтому Зевс хотел сделать эту связь законной. Не желая прибегать к насилию, но в то же время и не надеясь каким-то образом убедить женщину по причине ее целомудрия, Зевс пошел на хитрость и ввел Алкмену в заблуждение, уподобившись во всем Амфитриону. Когда же приближался положенный природой срок родов, Зевс, подразумевая рождение Геракла, провозгласил в присутствии всех богов, что родившегося в тот день потомка Персея он сделает царем»[611].

Гера не могла снести, что сын от соперницы будет вознесен столь высоко, и пыталась задержать роды Алкмены. Она добилась того, что царем стал не Геракл, а его родственник Эврисфей (тоже потомок Персея). Но эта победа не удовлетворила Геру, и она в течение долгих лет тщетно добивалась гибели героя. Когда он был еще младенцем, она послала ему в колыбель двух огромных змей, которых, впрочем, ребенок сумел задушить[612]. Позднее она навела на Геракла приступ безумия, и он кинул в огонь своих детей и племянников[613]. Отметим попутно, что безумием Гера однажды наградила и Диониса, к которому, как к сыну Семелы, она тоже не питала теплых чувств, – правда, это не привело к столь пагубным последствиям[614]. Что же касается Геракла, богиня пыталась погубить его и при помощи шторма[615]. Не брезговала она даже мелкими пакостями: когда Геракл гнал в Грецию стадо коров, угнанное им у Гериона по приказанию Эврисфея, «Гера наслала на коров слепня, и стадо разделилось в области фракийского предгорья. Геракл поймал часть стада и погнал его в направлении Геллеспонта, другая же часть осталась дикой»[616].

Подстрекаемая ревностью, Гера преследовала своим гневом не только смертных женщин и нимф, но и величайших богинь. Мы уже писали о том, как она препятствовала родам злополучной Лето. В тот раз козни ревнивой жены не удались, и у Лето родились двое великолепных детей. Гораздо печальнее сложились дела у Афродиты. Когда ей случилось зачать ребенка от Зевса, Гера возложила руки на живот соперницы, и у той родился исключительно уродливый младенец с гигантским половым членом, названный Приапом[617]. Правда, надо признать, что это лишь одна, причем не самая достоверная версия происхождения Приапа; кроме того, жизнь этого ребенка, несмотря на козни Геры, сложилась не так уж и плохо – он стал богом производительных сил природы, богом плодородия и полового члена, охранителем садов и виноградников.

Гера преследовала своим гневом не только соперниц и их детей. Она была мстительной богиней и жестоко карала за любой поступок, который, как ей казалось, был оскорбителен для ее божественного величия. Так, она низвергла в Тартар Сиду, жену Ориона, за то, что та осмелилась состязаться с ней в красоте[618]. Она наслала безумие на дочерей Пройта за то, что они «оскорбили древнюю деревянную статую Геры» (правда, по другой версии, девушек покарал Дионис за отказ участвовать в его таинствах)[619]. Очень жестоко наказала Гера плотника Политехна и его жену Аэдон за то, что «с уст у них сорвалась нечестивая речь, что они любят друг друга больше, чем Гера и Зевс». На самом деле Зевс и Гера отнюдь не были примерной супружеской парой, но, может быть, потому это заявление и показалось богине особенно обидным. Она наслала на счастливых супругов вражду, в которую в конце концов оказалось втянуто все их семейство, и дело закончилось жестокой междоусобицей среди родственников. Они совершили изнасилование, незаконное обращение в рабство, убийство, одну неудавшуюся попытку убийства и акт каннибализма[620].

Мстительная Гера добралась даже до пигмеев. Антонин Либерал пишет: «У людей, которых называют пигмеями, родилась дочь по имени Эноя; внешность ее не вызывала порицания, но нрав был неприятный и высокомерный. И нисколько ее не заботила мысль ни об Артемиде, ни о Гере. Выйдя замуж за одного из граждан, Никодаманта, человека справедливого и знающего меру, она родила сына Мопса. Из любезности все пигмеи принесли ей многочисленные дары по случаю рождения сына. Гера же, браня Эною за то, что та не почитала ее, превратила ее в журавля, вытянув в длину ее шею и сделав высоко летающей птицей. И она развязала войну между ней и пигмеями. Эноя же, от тоски по сыну Мопсу, летала вокруг дома и не оставляла его. И от этого еще и до сих пор идет война между журавлями и пигмеями»[621]. Сообщение это вызывает некоторое недоумение, поскольку пигмеи, казалось бы, не обязаны были почитать греческую богиню, и претензии Геры выглядят безосновательными. Но поскольку сам факт войны между пигмеями и журавлями находит подтверждение у Гомера[622], нет оснований сомневаться и в том, что первопричиной этой войны был дурной характер Геры.

На греческий город Фивы Гера наслала злобного Сфинкса (которого современные переводчики предпочитают более точно называть Сфингой; отметим, что есть и другие версии взаимоотношений Сфинги и Фив). Аполлодор пишет про Сфингу: «Она имела лицо женщины, грудь, лапы и хвост льва, а крылья птицы. Узнав загадку от Муз, Сфинга уселась на Фикейской горе и стала задавать ее фиванцам. Загадка же заключалась в следующем: “Какое существо, имея один и тот же голос, становится поочередно четырехногим, двуногим и трехногим?” После того как оракул предсказал фиванцам, что они только тогда избавятся от Сфинги, когда разгадают загадку, многие приходили к этой горе, пытаясь разгадать смысл загадки; когда они не могли этого сделать, Сфинга, схватив одного из них, пожирала». Лишь после того как Эдип сумел ответить на вопрос чудовища, Сфинга бросилась в пропасть и город был спасен[623].

Гера вообще питала пристрастие к разного рода чудовищам. Мало того, что она, возможно, была матерью страшного Тифона, которого, поссорившись с мужем, родила без участия мужчины, а лишь в результате молитвы, вознесенной к древним богам. Мало того, что этого ребенка она отдала на вскормление кровожадному змею Пифону, – Гера и сама выкармливала чудовищ. Гесиод, рассказав о том, что у Ехидны и Тифона родилась Лернейская Гидра, сообщает: «Эту вскормила сама белорукая Гера-богиня»[624]. Когда же Ехидна, вступив в противоестественную связь с собственным сыном Орфом, родила Немейского льва, Гера выкормила и его[625]. Впрочем, и льву, и Гидре предстояло сразиться с ненавидимым ею Гераклом, и богиня, возможно, хотела сама подготовить их к бою (эта уловка не помогла, и оба чудовища пали от руки сына Алкмены).

Античные авторы очень часто пишут о том, как Гера кого-то преследовала и наказывала. Гораздо реже они сообщают, что она кому-то покровительствовала, хотя случалось и такое. Впрочем, обычно ее покровительство сводилось к желанию покарать своих врагов чужими руками. Так, Гера активно помогала Ясону и его спутникам во время их похода в Колхиду. Она провела корабль аргонавтов мимо страшных сдвигающихся скал Симплегад[626], а когда герои возвращались с добычей, Гера послала к ним богиню Фетиду вместе с Нереидами, и те помогли аргонавтам преодолеть пролив между Сциллой и Харибдой[627] и проплыть мимо опасных скал Планктов[628]. Но, судя по всему, Гера делала это отнюдь не бескорыстно. Если верить Аполлодору, богиня давно мечтала заполучить в Грецию волшебницу Медею, жившую в Колхиде. Гера хотела, чтобы Медея прибыла из Колхиды в город Иолк[629] и «погубила Пелия, который не воздавал божественных почестей Гере»[630]. Поскольку сама Медея приехать в Иолк не могла, да, вероятно, и не стремилась, Гера всеми силами старалась, чтобы Ясон и его товарищи-аргонавты благополучно достигли Колхиды, похитили Медею и увезли в Иолк на погибель нечестивому Пелию.

В дни Троянской войны Гера очень активно поддерживала ахейцев. Из-за них она постоянно ссорилась с Зевсом и не боялась навлечь на себя его гнев. Она выходила на поле битвы, и однажды ей довелось сразиться с Артемидой, выступавшей на стороне троянцев. Но богиня делала это не столько из любви к ахейцам, сколько из страстной ненависти к жителям Трои. Зевс говорил жене:

Впрочем, причин для нелюбви к Трое и троянцам у Геры хватало. Во-первых, троянский царский род происходил от связи Зевса с Плеядой Электрой, а Гера обычно ненавидела не только любовниц мужа, но и их детей.

Второй причиной могло быть то, что троянский юноша Ганимед был похищен Зевсом за красоту, перенесен на Олимп и стал виночерпием, а возможно, и любовником царя богов. Конечно, во всей Ойкумене трудно было найти местность, в которой Зевс не вербовал бы себе возлюбленных, и если бы Гера выбирала себе врагов по этому принципу, ей пришлось бы желать разрушения десятков греческих и малоазийских городов. Но Ганимед имел особый статус. Если свои связи с женщинами Зевс считал нужным скрывать от жены и Гера могла беспрепятственно мстить соперницам, то Ганимед был официальным виночерпием Зевса, и Гере приходилось мириться с его присутствием не только на Олимпе, но и в собственном доме. Подавляемая ненависть к фавориту могла перерасти в ненависть к городу, который был основан братом Ганимеда, Илом, и в котором правили его ближайшие родственники.

И наконец, троянец Парис в свое время присудил золотое яблоко не Гере, а Афродите. Золотых яблок как таковых у Геры хватало (они в изобилии росли в ее садах), но на спорном яблоке, которое подбросила трем красавицам богиня-Распря Эрида, было написано «Дар самой прекрасной богине», а Гера претендовала на этот титул[632]. И возможно, Парис совершил серьезную ошибку, обойдя званием «прекраснейшей» мстительную царицу Олимпа.

Впрочем, у эгоистичной Геры были свои любимцы, но к ним относились не столько люди, сколько города. Гера признавалась:

Все эти три города находятся достаточно близко друг от друга, на Пелопоннесе, а первые два – в одной и той же области под названием Арголида. Гера в свое время претендовала на власть в Арголиде и поссорилась по этому поводу с Посейдоном. Их спор должен был разрешить совет из трех местных богов, представляющих реки Арголиды. Павсаний пишет: «Инах вместе с Кефисом и Астерионом решили спор между Посейдоном и Герой относительно этой страны. Так как они присудили, чтобы земля принадлежала Гере, то за это, по воле Посейдона, вода у них пропала, и поэтому ни Инах, ни другие названные реки не имеют воды, если только бог не пошлет дождя; летом же эти реки высыхают…»[634]

Описывая внешний вид Геры, античные авторы, как правило, подчеркивают величие ее красоты[635] и именуют ее волоокой; в одной только «Илиаде» она названа волоокой около десяти раз – видимо, это было определяющим во внешности богини. Кроме того, Гомер называет ее «белолокотной» и «белорукой». Гесиод часто называет Геру «златообутой»[636] – это немаловажный штрих, он показывает, что супруга Зевса осознавала царственность своей красоты и одеждой и обувью подчеркивала тот облик, которым ее одарила природа. Посвященный ей «гомеровский» гимн гласит:

Орфический гимн «К Гере» так аттестует ее:

Гера тщательно следила за собой; в «Илиаде» описано, как богиня готовится ко встрече с Зевсом, во время которой она собиралась соблазнить своего мужа и отвлечь его от военных действий:

Но несмотря на заботу о своей царственной внешности, Гера не всегда задумывалась о манерах и лексиконе. Став противницей Артемиды в день, когда боги вышли на битву под стенами Трои, царица Олимпа вместо боя затевает драку и при этом ругается не хуже базарной торговки:

Несмотря на столь нецарственную манеру поведения, боги почитали Геру наравне с Зевсом[641]. Когда она появлялась на Олимпе, все вставали[642]. То ли из уважения к царице, то ли из страха перед Зевсом, но за ней почти никто не смел ухаживать, и поклонников красавицы-богини можно пересчитать по пальцам одной руки. Правда, Гера и сама обычно никому не давала повода для вольностей – она славилась как верная супруга. Как мы уже писали, Порфирион испытывал страсть к Гере, но сама она никогда не пыталась очаровать его, напротив, это чувство вселил в царя гигантов Зевс, чтобы ослабить боеспособность своего противника[643].

Имел виды на Геру и сын Посейдона Эфиальт, который вместе со своим братом предпринял попытку штурмовать небо. Но оба юных хулигана были убиты, не успев приблизиться к обители богов[644]. Сохранились сведения о том, что в Геру был влюблен красавец Эндимион, которого обычно считают возлюбленным Селены, богини-Луны. Известно, что Эндимион в конце концов погрузился в вечный сон (не путать со смертью), хотя причины для этого называют самые разные. По сведениям, восходящим к древнему жрецу и мудрецу Эпимениду Критскому, Эндимион «влюбился в Геру и ввиду негодования Зевса выпросил себе вечный сон»[645]. Поскольку Зевс не принял никаких радикальных мер ни против несчастного влюбленного, ни против объекта его воздыханий, надо думать, что страсть Эндимиона осталась неразделенной.

Гораздо печальнее оказалась судьба другого поклонника Геры, царя лапифов Иксиона. «Иксион, влюбившись в Геру, попытался совершить над ней насилие. Когда Гера известила об этом Зевса, тот решил удостовериться, так ли обстоит дело в действительности. Для этого он создал из облака (богини-Облака Нефелы. – О. И.) некое подобие Геры и уложил его рядом с Иксионом. Но, когда Иксион стал хвалиться, что сошелся с Герой, Зевс привязал его к колесу и ветры понесли его вдоль поднебесья: таким было наказание, которому Зевс его подверг. Облако же родило от Иксиона кентавра»[646].

Этим список поклонников царицы Олимпа, насколько известно авторам настоящей книги, исчерпывается. Правда, Гере неоднократно приходилось рожать детей без участия законного мужа, но она, по крайней мере по официальной версии, делала это безгрешно, не вступая в какие бы то ни было интимные связи. Подобные истории рассказывали о нескольких детях Геры, а поводом для непорочного зачатия обычно был гнев Геры на мужа, который без ее участия родил Афину.

Овидий писал, что, после того как Зевс самостоятельно разрешился Афиной, Гера объявила о намерении «стать матерью вовсе без мужа и, оставаясь всегда чистою, все же родить». Она не вполне понимала, как осуществить это намерение, но настроена была очень решительно:

Богине повезло – ей не пришлось спускаться ни в моря, ни в бездну Тартара. Во время своих скитаний она достаточно быстро познакомилась с некой Флорой – то ли нимфой, то ли богиней, ведавшей растительным миром. У нее имелся замечательный цветок, про который было известно: «Коль им тронешь бесплодную телку, то понесет». Гера, надо полагать, не считала себя телкой, тем не менее она решила воспользовалась предложением нимфы. Флора прикоснулась к царице замечательным цветком, «…и, лишь дотронулась им, тотчас она зачала». Плодом этого зачатия стал бог войны Арес[647]. Впрочем, согласно некоторым другим античным авторам, в том числе Аполлодору[648] и Гесиоду, Арес (Арей) был рожден Герой от Зевса самым традиционным образом.

Гесиод писал о Зевсе:

Аполлодор по этому поводу сообщает: «Гера, миновав супружеское ложе, родила Гефеста: но, согласно Гомеру, и этого она родила от Зевса»[650]. О возможном непорочном зачатии Герой Тифона мы уже писали. Из других детей Геры и Зевса можно назвать пресловутую повивальную богиню Илифию и богиню юности Гебу, «благодаря которой и самые боги остаются вечно юными»[651]. Интересно, что Геба, несмотря на свое столь высокое предназначение, по совместительству была виночерпием и прислуживала родственникам на пирах. Супруга отец ей тоже подобрал не самого блестящего: Геба была выдана замуж за Геракла, когда он после смерти был вознесен на Олимп и причислен к богам[652]. Конечно, Геракл был сыном Зевса и величайшим героем, но в сонме богов он все-таки занимал не самое высокое место, и можно только удивляться, почему богиня, ведавшая таким важным аспектом бытия, как молодость, стала женой бывшего смертного, к тому же дважды побывавшего в рабстве (у Эврисфея и у Омфалы).

Кроме родных детей Геры следует упомянуть ее падчериц и воспитанниц харит – богинь изящества и красоты. Поэт конца V – начала VI века н. э. Коллуф писал:

Хариты были дочерьми Зевса и Евриномы[654], но мать по каким-то причинам отстранилась (или была отстранена) от их воспитания, и даже замуж девушек выдавала Гера; в «Илиаде» она обещает богу-Сну:

Гера традиционно считалась покровительницей брака и деторождения. Но справедливости ради надо сказать, что она была озабочена почти исключительно проблемами своего собственного супружества с Зевсом. Конкретной информации о каких-либо поступках богини по укреплению института брака и семьи авторам настоящей книги обнаружить у мифографов не удалось. Но это не мешало поэтам воспевать ее деятельность в общих, но весьма цветистых выражениях:

Небом и всем, что на нем находится и случается, в том числе разного рода атмосферными явлениями, ведало множество богов. О самом Небе-Уране речь уже шла. Ниже его (но выше обычного воздуха) располагался светящийся слой (он же божество), именуемый Эфиром. Эфир был немаловажной частью мироздания, но как бог и как личность он себя ничем не проявил. Едва ли не все, что о нем можно сказать, – чьим он был сыном и кого родил, – но к генеалогическим вопросам мы еще вернемся в главе «Ночь и ее потомки».

Что же касается остальных небесных и атмосферных богов, то большинство из них были потомками одной супружеской пары – Гипериона и Фейи[754] (Тейи, которую иногда называли Эйрифаесса – «Широко сияющая»[755]). У этих титанов родились сразу трое замечательных и весьма полезных в структуре мироздания детей: Гелиос (Солнце), Селена (Луна) и Эос (Заря)[756] – последняя, в свою очередь, родила главные ветра и многие звезды.

Бог-Солнце, или по-гречески – Гелиос (Гелий), носил и второе имя, Феб, что значит «Сияющий», поэтому его иногда отождествляли (а может быть, и путали) с Аполлоном, которого тоже изредка называли Фебом в честь его бабки Фебы[758]. Но в этой главе речь пойдет о Гелиосе, и имя Феб здесь будет принадлежать только ему.

Гелиос был одним из самых трудолюбивых и занятых богов. Каждое утро он садился в свою колесницу, запряженную крылатыми[759] конями, и вылетал на небо «из тихо текущих, глубоких зыбей океана»[760]. На голову его был надет венец с ослепительными лучами, которые и дарили свет всему миру[761]:

Колесницу ему, как пишет Овидий, изготовил Гефест из золота и самоцветных камней:

Правда, надо отметить, что Гефест был значительно моложе Гелиоса. Феб-Солнце стал совершать свои ежедневные поездки по небу задолго до рождения божественного кузнеца (каковое никак нельзя датировать раньше середины XVIII века до н. э.), и, значит, поначалу ему приходилось довольствоваться колесницей попроще. Бога везла четверка коней, имена которых – Пирой, Эой, Флегон, Этон – сохранил Овидий[764]. Коней этих кормили амброзией, что, безусловно, шло им на пользу: они изрыгали пламя[765], были крылаты, но пользовались и ногами, «взрывая» ими воздух[766].

Путь колесницы Гелиоса был строго определен: «в небе прорезана вкось широким изгибом дорога». Следы от колес были заметны и не давали заблудиться. Дорогу проложили так, «чтоб одинаковый жар и к земле доносился и к небу». В начале пути подъем был настолько крут, что даже отдохнувшие за ночь кони с трудом преодолевали его. В полдень колесница выходила на опасный участок, расположенный на огромной высоте; Гелиос признавался:

На западе бога ждал крутой спуск, ведущий в Океан. Жена Океана, титанида Тефия (Тетида), которой Гелиос приходился родным племянником, всегда со страхом наблюдала, как он завершает свой ежедневный маршрут. Ситуация осложнялась и тем, что небо греческой вселенной достаточно быстро вращалось. Гелиос рассказывал сыну:

Дополнительную трудность создавали зодиакальные созвездия: Телец, Лев, Скорпион… Из слов Гелиоса не вполне понятно, представляли они непосредственную опасность для небесного путника или же только пугали его коней. Так или иначе, управлять колесницей вблизи этих зверей было очень нелегко[767].

Только к вечеру измученный бог опускался в Океан – здесь, на западе, у него был дворец, где он мог отдохнуть[768]. Но отдых продолжался очень недолго. По свидетельству поэта VII века до н. э. Мимнерма, с рассветом Гелиос должен был мчаться обратно на восток, где его уже ждали крылатые кони и колесница. Бог проделывал обратный путь по водам Океана на специальном «вогнутом ложе крылатом», которое тоже было изготовлено Гефестом, – на нем он мог еще немного выспаться[769]. Ферекид (учитель Пифагора) сообщает, что и сам бог, и его кони вместе совершали путь по Океану в специальной золотой чаше, причем это занимало у них всю ночь[770].

Практически вся жизнь Гелиоса проходила в пути. Тем не менее кроме западного дворца он имел еще и дворец на востоке. Его описал Овидий:

На дверях с замечательным искусством были вырезаны сцены из жизни богов и людей в море, на земле и на небе. В парадной зале дворца блистал украшенный смарагдами престол, и на нем восседал сам Гелиос (правда, остается не вполне понятным, как он выкраивал на это время).

Четыре богини, стоявшие возле трона Гелиоса и управлявшие временами года, назывались оры (горы). По сообщению Квинта Смирнского, они были дочерьми Гелиоса и Селены[773]. Вообще говоря, орами звали трех дочерей Зевса и Фемиды, но эти последние жили на Олимпе и, помимо смены сезонов, ведали правопорядком и охраной божественной обители; им же было поручено открывать ворота, ведущие в небо. Не исключено, что олимпийские оры попросту не успевали справляться со столь многочисленными обязанностями, поэтому дочери Гелиоса взяли на себя заботу о временах года и получили то же самое название – оры.

Поскольку Гелиос целый световой день находился на небе, он видел все, что происходило внизу. К нему боги обращались, когда им надо было узнать правду о каких-либо земных событиях. Когда Аид похитил Персефону и безутешная Деметра тщетно разыскивала свою дочь, она обратилась за помощью именно к Гелиосу:

Деметра не ошиблась: Гелиос действительно был свидетелем похищения Персефоны Аидом и рассказал богине все, что видел[775].

Иногда Гелиосу случалось наблюдать за событиями, явно не предназначенными для чужих глаз, и он, не стесняясь, сообщал о них тем, кого это, по его мнению, могло касаться. Когда жена Гефеста Афродита вступила в любовную связь с Аресом, Гелиос немедленно явился с этой вестью к обманутому мужу – «он видел, как те, обнимаясь, лежали». Гефест изготовил волшебную золотую сеть, которая должна была накрыть преступную пару, когда та окажется на его супружеском ложе. Так оно и случилось. Гефест в это время был в отъезде, но «зорко следивший за всем Гелиос известил его тотчас». Дело едва не закончилось разводом, но в конце концов оскорбленный муж согласился замять скандал за хорошую пеню[776].

Даже законные супруги, Зевс и Гера, предаваясь любви на открытом воздухе, должны были принимать специальные меры, опасаясь всевидящего ока Гелиоса. Зевс говорил жене:

Гелиос, насколько известно авторам настоящей книги, не принимал прямого участия в главных войнах богов: Титаномахии и Гигантомахии. Но во время битвы с гигантами он, по сообщению Аполлония Родосского, помог уставшему Гефесту, посадив его в свою колесницу. За это божественный кузнец «плуг из крепкой выделал стали» и вручил Гелиосу в качестве подарка. Позднее бог передал этот плуг своему сыну, царю Колхиды Эету (Ээту)[778], ведь сам Гелиос, судя по всему, земледелием не занимался.

Зато он увлекался декоративным скотоводством. На острове Тринакрия (его иногда отождествляют с Сицилией) паслись принадлежащие богу стада овец и коров, которых он держал, чтобы любоваться на них. Цирцея говорила Одиссею:

Цирцея предупредила Одиссея, чтобы ни он, ни его спутники ни в коем случае не покушались на божественные стада, но голодные ахейцы нарушили это предписание. Одиссей позднее рассказывал:

Зевс не допустил, чтобы из-за нескольких коров вселенная лишилась своего главного светила. Он пообещал Гелиосу покарать нечестивцев, что и сделал. Все спутники Одиссея, принимавшие участие в поедании чужих коров, были убиты молнией Зевса, и Гелиос остался на небе[780].

Известен еще один случай гнева Гелиоса. Гигин пишет: «Когда охотница Арга преследовала оленя, она, как говорят, сказала ему: хоть бы ты был быстр, как колесница Солнца, все равно я догоню тебя. Разгневанное Солнце превратило ее в лань»[781].

Но такие истории случались редко. В целом Гелиос был богом благодатным как для бессмертных, так и для смертных. Несмотря на то что его обязанности занимали большую часть суток, он умудрялся находить время для целительства. Когда великан Орион был ослеплен неким Ойнопионом за то, что соблазнил его дочь, «он пришел, рассказывают, к Солнцу и, будучи им исцелен, вернулся на Хиос, чтобы отомстить за себя»[782].

Супругу Гелиос выбрал себе несколько неожиданную – ею стал остров Родос (он же, точнее она же, – Рода)[783]. Но, вероятно, бог не уделял жене особого внимания – жизнь его проходила в пути. В двух своих дворцах – западном и восточном – он не мог бывать подолгу, что же касается его супруги, она, судя по всему, и вовсе там не показывалась. По крайней мере Овидий, подробно описавший в «Метаморфозах» восточный дворец Гелиоса, самого бога, восседающего на троне, и его приближенных, – ни словом не обмолвился о какой бы то ни было жене. Впрочем, вполне естественно, что, будучи островом, Рода не могла покидать Эгейское море.

Пиндар подробно рассказывает о том, как был заключен союз между Родой и Гелиосом:

Боги подняли остров на поверхность моря, и Гелиос вступил с ним (точнее, с ней) в брачный союз:

От одного из этих сыновей произошли три царя, получившие в удел три главных города острова Родос: Линдос, Камирос, Иалисос[785].

Но несмотря на то, что союз этот был одобрен богами и увенчан потомством, в качестве жены Гелиоса Родос упоминается очень редко. Поэт VII–VI веков до н. э. Стесихор, говоря о «супруге законной» Гелиоса, даже не называет ее по имени. Причем, судя по месту ее обитания, она никак не могла быть островом в Эгейском море:

Возможно, Гелиос имел нескольких жен. Во всяком случае, возлюбленных у него было много. Много было и детей. Этих детей и их потомков греки без труда узнавали «по сиянию глаз, лучащихся солнечным светом»[787]. Среди них можно назвать знаменитую нимфу Цирцею, которая была рождена Гелиосу Океанидой по имени Персеида (Перса)[788]. Другой дочерью Гелиоса и Персеиды была скандально известная Пасифая – жена царя Миноса[789] и мать Минотавра. Родным братом Цирцеи и Пасифаи был «полный мыслей коварных Эет» – царь Колхиды, владелец Золотого руна и отец Медеи[790]. Павсаний считает Гелиоса отцом харит, рожденных Эглой (Сиянием)…[791] Особое удивление вызывает, что среди детей Гелиоса была коза, причем «столь страшная, что боги Кронова века в ужасе перед обликом девочки попросили Гею упрятать ее в какую-нибудь критскую пещеру». Молоком этой козы был вскормлен Зевс[792].

Печально известный Фаэтон, сын Гелиоса и Океаниды Климены, стал причиной космической катастрофы, подробно описанной Овидием в «Метаморфозах». Фаэтон воспитывался без отца, но, со слов матери, считал себя сыном Феба-Гелиоса. Однажды приятель мальчика, Эпаф, сын Зевса и Ио (и будущий мифический правитель Египта), высказал сомнение в том, что отцом Фаэтона и впрямь является Гелиос. Обиженный юноша кинулся к матери за разъяснениями, и та посоветовала ему навестить отца, чтобы услышать подтверждение от него самого:

Фаэтон отправился на восток и вскоре уже входил в роскошный дворец своего отца.

Фаэтон высказал Гелиосу свои сомнения, и тот, преисполненный отцовских чувств, поклялся водами реки Стикс, что выполнит любое желание сына. Тогда юноша попросил, чтобы отец позволил ему один раз вместо него выехать на небо на солнечной колеснице. Гелиос пришел в ужас от просьбы сына и пытался отговорить его, ссылаясь на многочисленные опасности пути, но Фаэтон остался тверд. Тем временем Эос открыла двери своих полных роз сеней; звезды, гонимые утреней звездой (Венерой), покинули небо; оры запрягли крылатых коней, а Тетида (Тефия) отворила ворота. Спорить было уже некогда, Гелиос на скорую руку дал сыну несколько советов, и Фаэтон взлетел на небо. Но путь оказался куда труднее, чем ему представлялось. Кони, почуяв незнакомого возницу, не желали его слушать, а Фаэтон даже не знал их имен. Колесница поменяла привычный маршрут, и чудовища зодиакальных созвездий возбудились от непривычного жара. Испуганный Фаэтон выронил вожжи из рук.

На вершинах гор растаяли вечные снега, реки закипели, а народы Эфиопии от жара стали черными. Земля потрескалась, и, к ужасу подземных богов, сквозь щели озарился светом Тартар. В конце концов сама Гея воззвала к Зевсу:

Вырви, молю, из огня, позаботься о благе вселенной!

Зевс, который до того времени почему-то колебался, не выдержал и поразил колесницу молнией. Колесница разбилась, кони вырвались на свободу, а сам Фаэтон, прочертив по небу огненную дугу, упал в реку Эридан. В тот день Гелиос, оплакивая сына, так и не взошел на небо, и единственными источниками света во вселенной стали зажженные Фаэтоном пожары, что дало Овидию повод заявить: «…Была и от бедствия некая польза». Другой пользой было то, что сестры Фаэтона, семеро Гелиад, оплакивая брата, превратились в тополя, а их слезы стали янтарем[794].

Современные исследователи пытаются привязать катастрофу Фаэтона к падению метеорита в местности Каали на острове Сааремаа в Балтийском море. Их точка зрения основывается на том, что янтарь в основном находят именно на Балтике, а река Пад (ныне По), которую уже в древности считали тем самым Эриданом, куда упал Фаэтон[795], хотя и находится в Северной Италии, имела, по мнению древних, рукав, впадавший в некое Северное море[796]. Метеорит на острове Сааремаа действительно взорвался, образовав кратер диаметром 110 и глубиной 16 метров, взметнув в воздух грунт (высота обрамляющих кратер валов достигает 6–7 метров) и вызвав пожары и запыления[797].

Если стоять на рационалистических позициях, эта гипотеза имеет определенные права на существование – нельзя исключить, что падение метеорита в Каали на рубеже VIII–VII веков до н. э. вызвало к жизни легенду о Фаэтоне. Но если следовать хронологии мифа, история с Фаэтоном произошла намного раньше, чем катастрофа в Каали. Так, «Хроника» Евсевия-Иеронима[798] относит пожар, вызванный падением Фаэтона, к 1526 году до н. э. Счет количества поколений, отделяющих Эпафа (и, соответственно, его приятеля Фаэтона) от героев Троянской войны, дата которой известна, не противоречит этой дате.

На небе осталось гораздо более достоверное свидетельство катастрофы, вызванной Фаэтоном, – Млечный Путь. Пифагорейцы считали, что либо это выжженный участок неба, по которому пронеслась сбитая Фаэтоном планета, либо «по этому кругу некогда двигалось Солнце, поэтому, мол, от его гибели это место оказалось выжженным или же с ним произошло нечто подобное»[799].

Родная сестра Гелиоса, Селена-Луна (иногда ее называли Мена[800]), была ночным светилом. Как и брат, она путешествовала по небу на колеснице, запряжены в нее были или белоснежные кони[801], или быки[802]. Есть сведения, что у Селены имелись длинные крылья[803], но, судя по всему, она не любила ими пользоваться. Богине случалось ездить и верхом – именно так она, по информации Павсания, была изображена на пьедестале статуи Зевса в Олимпии. Сообщив об этом, географ добавляет: «У некоторых есть рассказ, будто богиня едет не на коне, а на муле, и при этом прибавляют глупый рассказ об этом муле»[804], – но сам рассказ благочестивый автор, к сожалению, не приводит.

Впрочем, большинство авторов говорили о красавице-богине в самых возвышенных тонах. В «гомеровском» гимне, посвященном Селене, есть такие строки:

Несмотря на свою исключительную женственность, Селена не чуждалась ратных подвигов и участвовала в битве с Тифоном[806].

В отличие от своего любвеобильного брата Гелиоса и от своей не менее любвеобильной сестры Эос, Селена была богиней не слишком пылкой, список ее любовников достаточно короток, а романы не имели особого резонанса. Помимо связи с Гелиосом (о которой, впрочем, упоминает один лишь Квинт Смирнский)[807], Селена имела какие-то отношения с Зевсом и даже родила от него то ли одну дочь, то ли даже трех[808]. Но об этом мало кто писал, никаких подробностей этой истории не сохранилось, и даже ревности Геры Селена не вызвала. Кроме того, у Вергилия есть скупое упоминание, что однажды бог Пан обманом заманил Селену в чащу, и там она «просящего… не отвергла»[809].

Как это ни удивительно, но некоторые считали красавицу Селену матерью Немейского льва – чудовищного и почти непобедимого зверя, который наводил ужас на жителей Арголиды и был убит Гераклом. Эпименид называл льва «порожденьем Селены прекрасноволосой»[810]. Гигин пишет про «Немейского льва, которого выкормила Луна»[811]. Но справедливости ради надо отметить, что Гесиод называет матерью зверя Ехидну, а кормилицей – Геру[812]. Во всяком случае, даже если его и родила Селена, отец редкостного зверя остался неизвестным – богиня-Луна хорошо хранила свои тайны.

Единственным достаточно «громким» романом Селены считаются ее отношения с Эндимионом. Этот смертный юноша был сыном элидского царя[813], но «некоторые говорят, что он был сыном Зевса»[814]. Эндимион отличался исключительной красотой, и Селена увлеклась им. Она родила своему возлюбленному пятьдесят дочерей[815], но потом идиллическим отношениям счастливой пары наступил конец – Эндимион навеки уснул (не умер, а именно погрузился в сон). Причины этого сна разные авторы называют разные. Аполлодор пишет, что «Зевс пообещал ему выполнить любое его желание, и Эндимион пожелал навеки уснуть, оставаясь бессмертным и вечно юным»[816]. В схолиях к Феокриту сообщается, что юноша полюбил Геру, и за это Зевс погрузил его в вечный сон[817]. Как бы то ни было, дело закончилось тем, что спящий Эндимион лежал в Латмийской пещере в Карии (на западе Малой Азии), а несчастная Селена, не в силах удовлетворить свою страсть, вечно тосковала по своему возлюбленному[818]. Более или менее оптимистический взгляд на эту историю имел только Цицерон. Он писал: «Если верить мифу, то Эндимион заснул когда-то на карийской горе Латме и спит там, наверное, до сих пор. Считается, что усыпила его Луна, чтобы спящего целовать…»[819]

Богиня утренней зари Эос (в римском варианте – Аврора) появлялась на небе лишь ненадолго, предваряя выезд Гелиоса. Овидий писал:

И тогда пышнокосая[821], «розоперстая, рано рожденная Эос»[822] в платье шафранном поднималась из струй Океана, «чтобы свой свет принести бессмертным и смертным»[823]. Она выезжала на колеснице, в которую были запряжены быстроногие молодые кони Фаэтон и Ламп[824].

Богиня обитала на востоке, на острове Ээя (том самом, где жила ее племянница Цирцея). Одиссей, посетивший Ээю в начале XII века до н. э. и в течение года гостивший там у Цирцеи, подробно описал остров:

Одиссей рассказывает про «остров, безбрежною влагой морской, как венком, окруженный, плоско средь моря лежащий», – здесь росли густые дубовые леса, протекала река…[826] Известно множество попыток привязать этот остров к современной географической карте, но ни одну из них нельзя считать убедительной. Во всяком случае, есть веские основания считать, что находился он достаточно далеко на востоке (хотя некоторые античные авторы и помещали его в Тирренском море[827], где-то между Италией, Сицилией и Сардинией).

Эос была исключительно любвеобильной богиней. Аполлодор писал: «Афродита вселила в нее постоянное желание, отомстив ей за то, что она разделила ложе с Аресом»[828]. Действительно, у Эос было немало любовников, причем она открыто вступала в связи со смертными юношами, что приличествовало бы нимфе, но не одной из высших богинь. Конечно, она была не единственной богиней, кому случалось увлекаться простыми смертными, но остальные обычно стыдились подобных связей. Фетида вышла за смертного Пелея лишь потому, что ни один из богов не мог жениться на ней; о любви речь не шла, и злополучному Пелею пришлось силой овладеть своей сопротивляющейся невестой[829]. Афродита, полюбив Анхиза и отдавшись ему в пастушеской хижине, заявила, не успев подняться с ложа любви:

Она потребовала, чтобы Анхиз никому не говорил о ней, а ребенка, которого она собиралась ему принести на воспитание, назвал бы сыном нимфы[831]. Что же касается Эос, она сама похищала юношей (что было не очень типично для богини, тем более в эпоху патриархата), открыто жила с ними и рожала от них детей, которых сама же воспитывала. Об одном из таких романов подруги Афродита не без тайного умысла рассказала Анхизу, подчеркивая при этом, что связь богини со смертным ничем хорошим кончиться не может:

Несмотря на такой печальный конец этого романа, Эос успела родить от Тифона двоих сыновей. Аполлодор пишет: «Тифона похитила влюбившаяся в него Эос и перенесла в Эфиопию. Сойдясь там с ним, она родила сыновей Эматиона и Мемнона»[833]. Впоследствии Мемнон, ставший царем эфиопов, на десятом году Троянской войны пришел на помощь Приаму и был убит Ахиллесом. Эос тяжело пережила гибель сына; она упросила Зевса разрешить Гелиосу раньше времени завершить дневной путь и, когда на землю опустился мрак, похитила труп Мемнона, перенесла его в Египет и превратила в каменную статую. Филострат Старший писал: «Нигде нет могилы Мемнона, а сам Мемнон в Эфиопии; он превращен в черный камень. Он – в позе сидящего… На статую падает солнечный луч, и можно подумать, что Гелиос-Солнце своим лучом, как будто плектром по струнам, по устам его ударяя, вызывает оттуда у Мемнона звук и этим искусственно вызванным звуком голоса мудро Денную Зарю – его мать – утешает»[834].

Не слишком удачный опыт любви к смертному юноше ничему не научил Эос, и она, по сообщению Гесиода, вступила в новую связь:

Кефала, как и Тифона, Эос тоже похитила[836]. Но на этот раз ситуация осложнялась тем, что юноша был женат. Антонин Либерал пишет: «Кефал, сын Деиона, женился в аттическом Форике на Прокриде, дочери Эрехфея[837]. Был же он юношей красивым и смелым, и Эос, влюбившись в него за его красоту, похитила его и сделала своим любовником…»[838] Правда, сам Кефал, как пишет Овидий, отрицал свою связь с богиней и уверял, что остался верен жене. Он рассказывал:

Так или иначе, ребенок от Кефала у Эос все-таки родился. Аполлодор называет его Тифоном[841] (возможно, богиня дала сыну это имя в честь своего предыдущего возлюбленного), Гесиод пишет, что его звали Фаэтон[842].

Печально сложилась судьба Кефала и Прокриды. Пророчества Эос сбылись. Напуганный ими Кефал усомнился в верности своей жены, а оскорбленная богиня поощряла его подозрения. Она поменяла внешность Кефала, и тот пришел в свой дом под видом гостя и стал соблазнять Прокриду подарками, чтобы проверить ее целомудрие. В какой-то момент женщина заколебалась, и тогда муж раскрыл свое инкогнито. Пристыженная Прокрида бежала из дома, ушла в горы и стала спутницей Артемиды. В конце концов супруги помирились, но теперь уже Прокрида ревновала Кефала. Ей сообщили, что он, охотясь в лесах, призывает к себе некую Струйку. На самом деле речь шла всего лишь о струйке свежего воздуха в летнюю жару. Но Прокрида решила, что это имя нимфы. Она стала выслеживать мужа, и он, услышав в лесной чаще шорох, выпустил туда стрелу…[843] По версии Гигина, Прокрида ревновала вовсе не к мифической Струйке, а к самой Эос (что имело гораздо больше оснований)[844]. Так или иначе, жена Кефала погибла от стрелы собственного мужа, и нельзя сказать, чтобы Эос была совсем неповинна в этой трагедии.

Еще одним смертным любовником Эос стал Клит, внук знаменитого прорицателя Мелампа. Об этой связи почти ничего не известно, кроме скупого сообщения Гомера:

Ориона, очередного возлюбленного Эос, трудно было назвать простым смертным. Напомним, что он родился из зарытой в землю воловьей шкуры, которую три величайших бога – Зевс, Посейдон и Гермес – наполнили своей мочой. Аполлодор передает, что он был «огромного роста» и что Посейдон «одарил его способностью ходить по морю»[846]. Орион был дружен с Артемидой и Лето и охотился вместе с ними[847]. Но ни божественное происхождение, ни умение ходить по воде, ни дружба с олимпийскими богинями не спасли великана от неподобающей мужчине участи. Он разделил судьбу тех, кому довелось вызвать любовь богини-Зари: «Влюбившаяся в Ориона Эос похитила его и доставила на остров Делос»[848].

Впрочем, их связь длилась не слишком долго. Неизвестно, кто положил ей конец, но Орион каким-то образом оказался на свободе и погиб по воле Артемиды. Почему Артемида поссорилась со своим бывшим товарищем, неизвестно. Одни считают, что она заступилась за девушку, которую пытался изнасиловать Орион[849]; другие – что он покусился на саму Артемиду…[850] Так или иначе, богиня наслала на него гигантского скорпиона, и знаменитый охотник умер. «Но боги, смилостивившись, сделали его созвездием в небе, равно как и гадину, в память о случившемся»[851].

Из всех связей Эос наименее скандальной и наиболее плодотворной была, пожалуй, ее связь с Астреем – сыном титана Крия и Еврибии. Гесиод пишет:

Отметим сразу, что далеко не все звезды были детьми Эос. Многие из них, как, например, уже упоминавшиеся Плеяды или звезды, входившие в созвездие Ориона, имели иное происхождение. Интересно, что эти светила, хотя и были существами божественной природы, как активные личности себя обычно не проявляли. Даже те из них, кто в свое время обитал на земле и имел бурную биографию, попав на небо и став звездами, устранялись от какой-либо деятельности. Правда, орфический гимн «Звездам» приписывает им участие в жизни людей:

Но собственной личной жизни (такой, как у более крупных светил – Гелиоса и Селены) у звезд, за редкими исключениями, не было. В качестве примера такого исключения можно, пожалуй, назвать сына Эос, Зареносца (он же Геспер, или Веспер, или Эосфор, или Фосфор, а у римлян Люцифер) – «утреннюю звезду», которую мы зовем Венерой (у греков это светило не имело отношения к богине любви). Нонн пишет, что Эосфор жил во дворце у своего отца Астрея, помогал ему принимать гостей[854] и возглавлял пляски, хороводы и шествия[855]. В те дни, когда безутешная Деметра, искавшая свою дочь, отказывалась от еды и питья, именно Геспер уговорил ее напиться, за что и заслужил благодарность богини, а заодно и Каллимаха – автора гимна «К Деметре»[856]. У замечательной звезды были дети – Аполлодор, например, упоминает Кеика, сына Эосфора[857].

Но большинство звезд все-таки были существами достаточно пассивными – в браки не вступали, гостей не принимали и плясками не увлекались. Иная участь была у других детей Эос – ветров.

Греция знала четыре основных ветра: северный – Борей, южный – Нот, западный – Зефир и восточный – Эвр. Гесиод, перечисляя порожденные Астреем и Эос ветра, называет четвертым не Эвра, а Аргеста (если не следовать переводу В. Вересаева). Высказывалось мнение, что Аргест и Эвр – одно лицо[858]; однако Эвр – восточный ветер, Аргест – один из западных[859].

Родители Эвра долгое время считались неизвестными, но в V веке н. э. Нонн расставил точки над «i» – он сообщил, что Эвр был таким же сыном Астрея и Эос, как и остальные братья-ветры, а для пущей убедительности рассказал о жизни Эвра в доме его отца и о его обязанностях (он был кравчим)[860].

Но крылатым братьям-ветрам недолго довелось пировать в отчем доме. Они слишком часто вызывали страшные бури, когда от суши отрывались огромные куски земли, а волны вторгались в сердце гор, и однажды разгневанный Зевс назначил ветрам повелителя, который призван был обуздать их неистовство. Им стал некто Эол сын Гиппота, обитавший на острове Эолия[861]. Остров этот находился, вероятно, неподалеку от Сицилии и входил в группу Липарских островов[862].

Исходя из счета поколений, Эол мог стать владыкой ветров (и, видимо, получить бессмертие – поскольку во времена «Одиссеи» он еще здравствовал) примерно в середине XIV века до н. э.

Эол поступил с бесчинствующими ветрами очень просто: он заточил их внутри скалы. Описавший эту процедуру Валерий Флакк особо отмечает, что Эвр был заперт там с помощью железа и двойного ограждения из скал[863], – впрочем, известно, что именно этот ветер отличался крайне буйным нравом, недаром Овидий называет его «буйный Эвр»[864]. Иногда, когда ветра начинали уж очень бушевать в своей темнице, Эол выпускал их погулять. Флакк рассказывает, как в дни похода аргонавтов вырывались наружу «фракийский конь» Зефир, и Нот с черными как ночь крыльями, и растрепанный Эвр, бурый от несомого им песка. Что касается Борея, то он, судя по тому, что пишет Флакк, пользовался у Эола большей свободой передвижения, хотя автор и называет его «яростным»[865].

О подчиненности Эолу всех четырех главных ветров говорит, от лица Медеи, и Овидий (называя Борея на римский манер Аквилоном):

Вергилий пишет в «Энеиде»:

Когда же Эол хотел выпустить своих пленников, это делалось очень просто:

Кроме Эола, власть над злополучными пленниками имел и Посейдон. Стоило выпущенным на прогулку ветрам слишком разыграться (их игры действительно носили опасный для окружающих характер), как он тут же призывал их к порядку:

Авторы, которые сообщают о подчиненном положении четырех братьев и об их заточении у Эола, противоречат Гомеру. Великий аэд рассказывает, как во времена Троянской войны все четыре ветра, «в доме собравшись несущего бурю Зефира, весело в нем пировали». Впрочем, можно допустить, что братья, натерпевшись страха от строгого Эола, в конце концов прекратили буйствовать и после похода аргонавтов были отпущены из своей темницы. А потом вновь набедокурили и ко времени действия «Энеиды» опять оказались под замком…

Во всяком случае, на десятом году войны они производили впечатление вполне благопристойных богов, не нуждающихся в заточении и даже в присмотре. Когда Ахиллес, отчаявшись разжечь погребальный костер Патрокла, попросил братьев прилететь и раздуть пламя, вестницей от него к ветрам отправилась Ирида. Увидев богиню, пировавшие братья почтительно вскочили с мест и пригласили ее разделить с ними трапезу. А узнав о просьбе Ахиллеса, немедленно полетели к Трое и раздули погребальное пламя. По сообщению Гомера, на призыв Ахиллеса откликнулись Зефир и Борей[869]. Нонн пишет, что такую же услугу Эвр оказал Вакху, раздув погребальный костер Офельтеса, его товарища по индийскому походу[870].

Самым холодным и суровым среди ветров считался северный ветер Борей. Орфики называли его «леденящим» ветром[871]. Гесиод писал о нем:

Единственной, кого не продувал своим дыханием холодный Борей, была, по словам Гесиода, «девушка с кожею нежной», – но не потому, что ветер щадил нежное создание, а потому, что в холодную погоду «дома сидеть остается она подле матери милой»[872].

Борей, по-видимому, жил во Фракии – по крайней мере, ряд авторов считает его фракийцем[873]. В те времена, о которых повествуют мифы, эта страна считалась расположенной на далеком севере. Еще дальше обитали гиперборейцы – «люди, которые живут за пределами северного ветра Борея»[874]. Тем не менее родственные связи влекли этого бога на юг, в Аттику. Здесь, на берегах реки Илисс, Борей встретил свою будущую жену – Оритию, дочь афинского царя Эрехтея, отсюда он похитил ее[875], и жителям этой местности он оказывал посильную помощь.

Геродот пишет, что, когда персы напали на Афины с моря, «афиняне призвали себе на помощь Борея», поскольку считали его своим зятем. Борей услышал мольбу смертных родственников. «…Ранним утром при ясном небе и затишье море вдруг заволновалось, и разразилась страшная буря с ужасным северо-восточным ветром… Все, кто заметил крепнущий ветер и кому место стоянки дозволяло это, успели еще до начала бури вытащить свои корабли на берег и таким образом спаслись вместе с кораблями. Те же корабли, которых буря застигла в открытом море, [силой ветра] частью отнесло к так называемым Ипнам на Пелионе, частью же выбросило на берег. Иные корабли потерпели крушение у самого мыса Сепиада, другие были выброшены на берег у города Мелибеи или Касфанеи. Это была буря неодолимой силы… Во время этой бури погибло, по самому скромному счету, не менее 400 кораблей, несчетное число людей и огромные богатства».

Персидские маги попытались подкупить Борея – «принесли кровавые жертвы и умилостивили ветер волшебными заклинаниями. Кроме того, они совершили жертвоприношение Фетиде и нереидам, и на четвертый день буря утихла». Тем не менее персидскому флоту был нанесен непоправимый урон, и благодарные афиняне «воздвигли Борею храм на реке Илиссе»[876].

Среди детей Борея можно особо отметить Калаида и Зета – участников похода аргонавтов. Эти юноши прославились тем, что избавили старца Финея от зловредных крылатых гарпий, которые слетались к его столу всякий раз, когда злополучный старец собирался пообедать. Финей жаловался аргонавтам:

Юноши оказались послушны и прорицанию, и старцу – благо они, единственные из всех аргонавтов, умели летать и для них не представляло большого труда справиться с крылатыми грабительницами. Бореады гнали гарпий от Боспора Фракийского (ныне пролив Босфор) до Строфадских островов[877] и, вероятно, растерзали бы их, если бы богиня Ирида не вступилась за своих сестер. Она попросила пощадить зловредных тварей и поклялась водами реки Стикс, что гарпии более не нанесут никакого урона трапезе почтенного старца. После этого братья вернулись к своим товарищам, «а Гарпии в страхе ужасном в недра огромной Диктейской пещеры стремглав погрузились»[878].

Кроме детей человеческого облика (хотя бы и с крыльями, как Зет и Калаид[879]) Борей имел множество четвероногих потомков с хвостами и гривами. Гомер рассказывал о троянском царе Эрихтонии:

Интересно, что зловонные гарпии, без малого не погубленные юными Бореадами, приходились последним достаточно близкими родственницами. Гомер сообщает, что одна из гарпий, Подарга, приходилась супругой (или возлюбленной) их родному дяде, западному ветру Зефиру, и родила ему детей. Дети эти были конями, и Ахиллес, нимало не смущаясь тем, что они сыновья бога, приказывал запрягать их в колесницу:

Тот факт, что воздушный бог Зефир прельстился зловонной гарпией, мог бы вызвать еще большее удивление. Но дело в том, что гарпии, судя по всему, не сразу превратились в чудовищ, которые отравляли трапезы старика Финея. В древности это были очаровательные создания, дочери и сестры вполне достойных богов. Гесиод писал:

Неизвестно, чье дурное влияние или колдовство способствовало перерождению этих крылатых красавиц. Но позднее Гигин сообщает о гарпиях: «Они, говорят, были с куриными головами, покрытые перьями, с крыльями, но с человеческими локтями, с большими когтями и куриными ногами, а грудь, живот и бедра человеческие»[883]. Вергилий в «Энеиде» пишет:

Хочется верить, что Зефир вступил в связь с Подаргой до того, как она приобрела «крючковатые пальцы на лапах» и стала осквернять чужие трапезы. Что же касается коней, которые произошли от их союза, то Зефир вообще был склонен к тому, чтобы от него рождались кони. Правда, обычно их рожали от этого ветра лошади. Вергилий писал, как весной кобылицы

Вергилий описывал кобылиц, обитающих на западе Малой Азии, в окрестностях Трои[885]. Но римский энциклопедист I века н. э. Плиний Старший считал, что беременеть от западного ветра кобылам удается не везде, а только в Лузитании (современной Португалии)[886]. Оппиан, поэт начала III века н. э., полагал, что от Зефира рождаются тигры[887].

Зефир был неравнодушен и к мальчикам. Однажды ему довелось увлечься лаконским юношей Гиацинтом[888]. Когда Гиацинт с Аполлоном затеяли метать диск, Зефир, позавидовав их дружбе, отклонил пущенный Аполлоном диск и уронил его на голову юноши. Кстати, Зефир (как отмечал Нонн Панополитанский) вообще был ревнив[889]. Гиацинт погиб и стал цветком[890], но коварный бог не проникся сочувствием ни к безвременно погибшему красавцу, ни к Аполлону. Филострат Старший пишет: «Смехом и шуткою кажется это для ветра, и издевается он, наблюдая за тем, что случилось. Ты видишь, конечно, его; крылья у него на висках; сам он видом изнеженный; носит венок из всевозможных цветов, и вскоре вплетет он сюда и цветок гиацинта»[891].

После гибели возлюбленного легкомысленный ветер немедленно увлекся другим юношей, по имени Кипарис[892].

Впрочем, несмотря на увлечения гарпиями, кобылами и мальчиками, Зефир не чуждался и связей традиционной ориентации. Нонн сообщает, что он был женат на богине-Радуге Ириде[893]. Овидий приписывает Зефиру брак с нимфой Хлоридой, которая так рассказывала о своих взаимоотношениях с западным ветром:

Несмотря на свое коварство и склонность к насилию, Зефир как ветер был не слишком суровым, хотя и считался самым быстрым из своих братьев[895]. Конечно, ветер есть ветер, и Гомер называл его «несущим бурю Зефиром»[896], описывал шторма, которые вызывают «Борей и Зефир, что из Фракии дуют далекой»:

Но зато Зефир был (да и сейчас остается) теплым ветром. В Восточном Средиземноморье он дул преимущественно весной и летом и, хотя иногда приносил с собою дожди и даже бури, был все-таки мягче своих братьев. А в Западном Средиземноморье он и вовсе считался ветром легким и ласковым[898]. Посвященный ему орфический гимн гласит:

Зефир был музыкален. Филострат Старший, описав картину, на которой лебеди сопровождали своим пением водные игры эротов, среди лебедей изобразил и Зефира: «Кругом по берегам стоят более музыкальные из лебедей и в такт подпевают воинственный марш, как это подходит к их состязанью. Как указание на эту песню, не видишь ли ты этого крылатого юношу? Это ветер Зефир; он принес лебедям эту песню. Нарисован он нежным и ласковым – и поэтому ты угадаешь его дуновенье…»[900]

Зефир покровительствовал фригийскому юноше Олимпу – основателю особого вида дифирамбической поэзии, сопровождавшейся игрой на флейте. Филострат описывает, как Олимп «отдыхает после игры на флейте, нежный на нежных цветах, и капли его пота сливаются с луговою росою; Зефир, стараясь его пробудить, нежно ласкает его волосы своим дыханием, он же, вторя ветру, извлекает из груди глубокие вздохи»[901]. Филострат считает, что именно Зефир заставил и юношу играть, «и флейту свой звук издавать, и ручей течь, …игре подпевая»[902].

Южный ветер Нот дул в основном поздним летом и осенью, принося тучи, дожди и шторма. Гесиод писал:

Орфики обращались к нему так:

По сравнению с Бореем и Зефиром, Нот был богом не слишком примечательным. Авторы настоящей книги не нашли свидетельств ни о его возлюбленных, ни о детях. Пожалуй, единственной стоящей упоминания историей, которая связана с этим богом, была его распря с царем Псиллом. Нонн Панополитанский рассказывает, как однажды Нот спалил своим дуновением земли этого царя. Вообще говоря, поскольку земли эти находились в Африке, Псиллу следовало быть готовым к такому развитию событий. Тем не менее царь обиделся и решил объявить войну ветрам, а Нота – убить. Его войско прибыло на кораблях к острову Эолия, но объединенные силы ветров опрокинули противника в море, и Нот остался жив[905].

Кроме братьев-ветров, приходившихся сыновьями Эос и Астрею, существовали и другие ветры, которых Гесиод назвал «пустовеями», – они были детьми Тифона:

Этими ветрами тоже управлял Эол, и, судя по всему, именно они были вручены Эолом Одиссею, когда тот отплывал с его острова. Напомним, что царь Итаки и его спутники некоторое время гостили на Эолии, а перед их отъездом хозяин дал Одиссею кожаный мех – в нем были заключены ветры, которые могли помешать возвращению кораблей на Итаку. Одиссей рассказывал:

Берега Итаки уже виднелись вдали, но спутники Одиссея развязали мех, и ветра вырвались на волю. Они разметали корабли, и буря унесла итакийцев обратно в открытое море[907]. Какие именно ветры были заключены в злополучном мехе, Одиссей не сообщает, но трудно представить, чтобы там могли находиться могучий Борей или Эвр, для обуздания которого понадобились каменные стены и железные оковы. Скорее всего, там находились именно те мелкие, но зловредные «пустовеи», которые, судя по словам Гесиода, были рождены Тифоном.

Отец Ириды, Фавмант (Тавмант), был сыном Понта и Геи[909]. Ирида (в пер. с греч. – радуга), как и ее сестры гарпии, была крылатой, более того, «златокрылой»[910] – возможно, именно поэтому Зевс взял ее на Олимп, чтобы она служила посыльной у него и в какой-то мере у остальных олимпийцев. Гомер называет ее «ветроногая вестница Зевса»[911], «равная в скорости ветру»[912].

Ирида, несмотря на свое подчиненное положение, была вполне почитаемой богиней. Передавая богам волю Зевса, она могла комментировать ее и добиваться ее исполнения. Гомер рассказывает, что, когда Посейдон воспротивился воле царя Олимпа, Ирида сумела уговорить его. В результате Посейдон не только согласился выполнить приказ, но и признал, что вестница блестяще справилась с поручением:

Ириде доводилось выполнять и непростые задания. Иногда, для того чтобы добиться выполнения воли богов, она принимала чужие обличья. К Приаму она явилась под видом его сына Полита[914], к Елене – «образ принявши золовки, жены Антенорова сына»[915]. Ей доверяли и тайные поручения; когда Ирида по приказу Геры убеждала Ахиллеса вступить в бой за тело Патрокла, она сама призналась герою:

Иногда Ириде приходилось погружаться на морское дно:

Порою Ирида должна была спускаться в Аид: оттуда она в золотой кружке доставляла на Олимп воду реки Стикс для клятвы богов…[919] Но иногда ей случалось путешествовать и по собственным надобностям. Когда братья-ветры предложили ей посидеть с ними в доме Зефира, она сказала:

Вечно занятой Ириде было, вероятно, не до любви, и сведений о ее романах почти не сохранилось, несмотря на то что она описана поэтами как красавица. Конечно, на Олимпе были и другие красавицы, даже полностью сохранившие целомудрие, – Афина и Артемида. Но эти богини декларировали свою девственность; и Афина, и (что менее известно) Артемида носили даже титул «Парфенос» (Дева). Что же касается Ириды, то никаких деклараций на этот счет она не делала, но античные авторы приписали ей одного-единственного любовника (или мужа?) – Зефира, причем сведения об их отношениях сохранились очень скупые, известно лишь, что Ирида родила от него сына, которого звали Эрот или, возможно, Потос (что, собственно, почти одно и то же, потому что Потос означает «вожделение»). Потосом сына Ириды называет Нонн[921], Эротом – поэт VII–VI веков до н. э. Алкей, который писал:

Ириду действительно отождествляли с Радугой. Гомер об этой обязанности Ириды отдельно не сообщает, но он описывает богиню в дни Троянской войны, когда ей приходилось исполнять роль и вестового на поле брани, и дипломатического посланника, и конечно же, ей было не до того, чтобы блистать красками в небе. Но другие поэты восполнили этот пробел. Овидий пишет:

Он же рассказывает, как, получив от Геры приказ отправиться в обитель Сна,

Нефела (буквально «облако») была богиней второстепенной и не слишком могущественной. Она родила двоих детей от смертного героя Афаманта и даже не сумела толком защитить этих детей от происков мачехи – смертной женщины[925]. Она лишь смогла послать им златорунного барана, чтобы тот увез их из родного дома в Колхиду. Но и это начинание удалось богине лишь наполовину: до места назначения добрался только ее сын Фрикс, а дочь Гелла по пути утонула в проливе, который с тех пор стали называть Геллеспонтом – морем Геллы.

Что же касается самой Нефелы, то она сыграла важную роль в появлении племени кентавров (впрочем, тоже выступив как существо безвольное и подчиненное). Об этом рассказывает Аполлодор (надо иметь в виду, что «облако», о котором он пишет, это и есть наша героиня, – заглавных букв греки времен Аполлодора не знали, и вопрос о том, писать ли в данном случае «Нефела» или «облако», решается переводчиком).

«Иксион, влюбившись в Геру, попытался совершить над ней насилие. Когда Гера известила об этом Зевса, тот решил удостовериться, так ли обстоит дело в действительности. Для этого он создал из облака некое подобие Геры и уложил его рядом с Иксионом. Но, когда Иксион стал хвалиться, что сошелся с Герой, Зевс привязал его к колесу и ветры понесли его вдоль поднебесья: таким было наказание, которому Зевс его подверг. Облако же родило от Иксиона кентавра»[926].

Этот первый кентавр, вероятно, еще не имел сходства с конем – это сходство приобрели его дети, рожденные от кобылиц и тоже получившие имя, теперь уже видовое, – «кентавры». Пиндар пишет об Иксионе:

Впрочем, существовало несколько видов кентавров, и, соответственно, они и происхождение имели разное. Что же касается Нефелы, то она питала к «своим» кентаврам материнские чувства. Диодор пишет, что, когда Геракл вступил в бой с кентаврами, им «…помогала и мать их Нефела, обрушившая сильный ливень, который не мешал четвероногим, Гераклу же было трудно стоять, опираясь только двумя ногами о скользкую поверхность земли»[928]. Но Геракл все равно одержал победу, и большинство кентавров погибли, а оставшиеся в живых потомки злополучной Нефелы были рассеяны по миру.

Когда Зевс воцарился на Олимпе, древние боги, ведавшие водной системой мира, в значительной мере удалились на покой. Океан продолжал обтекать Землю, но от активной деятельности он устранился. Позднее он – единственный из богов – отказался прибыть на созванное Зевсом всеобщее собрание, посвященное ходу Троянской войны[929].

Только экстраординарные события были способны вывести его из той апатии, в которой он пребывал. Так, в дни Индийского похода Диониса, когда во время битвы запылали леса, Океан одним из первых бросился тушить пламя своими водами[930]. Не остался Океан равнодушным и тогда, когда Зевс, поссорившийся с Прометеем, приковал титана к скале. Эсхил рассказывает, что Океан лично навестил пленника в горах Кавказа, прилетев к нему на крылатом коне. Правда, он прибыл туда не со всеми своими водами, а лишь в качестве отделенного от них бога. Такое раздвоение было для древнейших стихий нетипично, и Прометей недаром с удивлением говорил:

Океан предлагал титану любую помощь и собирался ходатайствовать за него перед Зевсом:

Но Прометей отказался, мотивируя это тем, что царь Олимпа не послушает старика и что Океан лишь рассердит его своим вмешательством…

Океан в эти годы действительно был уже стар – ведь он был одним из первых богов во вселенной. Он и сам называл себя «старик Океан». Правда, считать его дряхлым старцем было бы неверно. Значительно позднее, на последнем году Троянской войны, воспитанница Океана и Тефии, Гера, собиралась не только помирить своих поссорившихся приемных родителей, но и заставить их «соединиться в любовных объятьях на общей постели»[933]. Тем не менее в событиях Троянской войны Океан уже никакого, даже совещательного, участия не принимал.

Значительно более активны были дети Океана, которых у него имелось во множестве. Из трех тысяч его дочерей многие снабжали землю водой в качестве источников, а три тысячи его сыновей-рек разносили эту воду по миру[934]. Орфики сообщали об Океане:

Море-Понт в эпоху Зевса еще в большей степени, чем Океан, устранился от какой-либо божественной деятельности, оставшись лишь водным бассейном (впрочем, он и раньше ничем, кроме рождения детей, себя особенно не проявил). Но некоторые из его детей от Геи стали выдающимися морскими божествами.

Среди детей Понта, связавших свою судьбу с водной стихией, стоит особо отметить Форкия – Гомер называет его «стражем немолчно шумящего моря»[936] и сообщает, что на Итаке ему был посвящен «превосходный» залив[937]. Форкий взял в жены свою родную сестру Кето, которая родила ему нескольких детей – они и их потомки сыграли важную роль в истории «поколения героев»[938]. Но дети Форкия уже были существами сугубо сухопутными. Авторы настоящей книги видят объяснение этому факту в том, что их мать, вопреки распространенному мнению, была, возможно, не слишком предана морю. Античные источники, насколько известно Олегу Ивику, не сохранили никаких свидетельств того, что Кето разделяла интересы мужа. И отнесение ее к морским божествам основано лишь на том, что имя ее созвучно словам κεῦθος («глубина» или «недра») и κῆτος (так называли морских чудовищ).

Во всяком случае, дети этой супружеской пары обитали на суше. Среди них Гесиод отмечает двух «прекрасноланитных» сестер, которых называли «грайи», потому что они родились седыми[939]. Эсхил упоминает уже не двух, а трех «Форкид, седоволосых девушек, на лебедей похожих»[940]. Несмотря на свои цветущие ланиты и на сходство с лебедями, девушки страдали некоторыми существенными недостатками: Аполлодор сообщает, что они были «старухами от рождения». Кроме того, «на всех трех они имели один зуб и один глаз и обменивались ими поочередно»[941].

Другими дочерьми Форкия и Кето были три горгоны, уединенно жившие на далеком западе: за Океаном, «близ конечных пределов Ночи». Две из трех сестер – Сфенно и Евриала – были бессмертны и не подвержены старости, и только третьей, по имени Медуза, не повезло: она оказалась смертной и была убита Персеем. От Посейдона Медуза родила крылатого коня Пегаса и великана Хрисаора, но познать радости материнства ей было не суждено: дети появились на свет из уже обезглавленного тела горгоны[942].

Другим сыном Понта и Геи, связавшим свою судьбу с морем, был Нерей. Гесиод писал:

Нерей обитал на большой глубине, орфический гимн говорит, что он – «корни моря блюдущий, живущий в сияющей сини», и называет его «дном моря» и «пределом земли»[944]. Его дворец стоял в глубинах Эгейского моря[945].

Нерей славился мудростью; некоторые его изречения не устарели и по сей день. Например, он говорил:

Нерею было многое ведомо, к нему обращались и за конкретными советами. Когда Геракл отправился добывать яблоки Гесперид, он не вполне представлял дорогу к знаменитому саду, и на выручку герою пришел морской старец. Правда, Нерей не слишком охотно согласился на это, но его можно понять: ведь Геракл, вместо того чтобы попросту задать свой вопрос, сначала напал на спящего бога и попытался связать его. Нерей «во время схватки неоднократно менял свой облик», но в конце концов потерпел поражение и указал Гераклу путь к Гесперидам[947].

Нерей не чуждался землеустроительства – именно он своим трезубцем придал форму острову Кипр, уподобив его спине дельфина…[948] Этот бог и его дочери принимали участие в битвах, происходивших во время Индийского похода Диониса, и почтенный старец лично поражал своим трезубцем слонов[949].

Дочерей у старца было, вероятно, около ста; они назывались, по имени своего отца, Нереидами:

Гесиод поименно называет пятьдесят Нереид[950], но было их, судя по всему, значительно больше. Многие античные авторы (начиная с Гомера[951]) упоминают Нереид, которых нет в списке Гесиода, и общее количество сохранившихся имен приближается к ста. Римский поэт I века до н. э. Секст Проперций считает, что у Нерея была сто одна дочь[952].

Многие из Нереид жили в родительском дворце и были морскими нимфами. Их имена так и переводятся: Кимо – «волна», Галия – «соленая морская вода»… Посвященный Нереидам орфический гимн гласит:

Но некоторые из Нереид удостоились особой доли. Среди них можно назвать прежде всего Амфитриту, которая, выйдя замуж за Посейдона, стала царицей моря. Выдающейся богиней была и дочь Нерея Фетида.

Нереиды славились красотой. В то же время Плиний сообщает, что «у них чешуя топорщится даже в тех местах тела, где оно выглядит как человеческое». Кроме того, Плиний развенчивает миф о бессмертности дочерей Нерея – он рассказывает, что на побережье Галлии «находят много бездыханных нереид». Последнее сообщение автор «Естественной истории» делает не на основании малодостоверных слухов, а опираясь на официальное письмо легата Галлии императору Октавиану Августу[954].

Из всех сестер-Нереид Фетида пользовалась особым влиянием среди богов (возможно, даже бóльшим, чем царственная Амфитрита). Она не была царицей и даже замуж вышла за смертного; она не ведала никакими особыми стихиями и хоть была причастна к морю, но не более, чем ее сестры. Зато ей посчастливилось уже в раннем детстве приглянуться Гере, и та взяла ее на воспитание. Позднее Фетида отплатила своей приемной матери, отказавшись разделить ложе Зевса, хотя царь Олимпа и принуждал ее к этому[955]. Зевс, если и обиделся на Фетиду, скоро восстановил с нею самые теплые отношения. Правда, Аполлодор упоминает (как одну из версий), что, после того как Фетида отказала царю, «Зевс в гневе решил выдать ее замуж за смертного человека». Но более убедительной представляется другая версия, которую излагает тот же Аполлодор (и не он один): «За право жениться на Фетиде ранее спорили Зевс и Посейдон, но Фемида предсказала им, что от Фетиды родится сын, который будет сильнее своего отца, и тогда оба бога отказались от своего намерения»[956].

Однажды Фетида оказала Зевсу очень серьезную услугу: Гомер сообщает, что, когда Гера, Посейдон и Афина собрались заковать своего царя и родственника, Фетида вызвала из преддверий Тартара гекатонхейра Бриарея. Это было очень мудрое решение: мятежники испугались одного его вида, и конфликт рассосался сам собой[957]. Правда, известно, что за участие в каком-то заговоре[958] (вероятно, в этом самом) Посейдон и Аполлон были на один год отданы служить тогдашнему царю Трои, Лаомедонту[959]. Но годичную службу, за которую они, кстати, должны были еще и получить оговоренную плату (правда, Лаомедонт им не заплатил)[960], никак нельзя даже сравнивать с бессрочным заточением в Тартаре, каковое могло грозить мятежникам, если бы дело дошло до прямого столкновения. Поэтому Аполлон с Посейдоном не могли особенно обижаться на Фетиду за ее вмешательство в этот конфликт.

Именно Фетида спасла новорожденного Гефеста, когда Гера сбросила младенца с Олимпа. Позднее, при посещении Фетидой дома Гефеста, бог-кузнец очень радовался своей гостье, восклицая:

Аналогичную услугу оказала Фетида и маленькому Дионису. Однажды царь Ликург, «с богами небесными ссору затеяв», набросился на воспитательниц Диониса «и по божественной Нисе[962] за ними гонялся». Испуганный ребенок кинулся в море, и там Фетида укрыла его от буйствующего царя[963].

В результате Фетида пользовалась огромным (в сравнении не только с рядовыми Нереидами, но и с олимпийскими богинями) влиянием на Олимпе. Она свободно входила в собрание богов, садилась около Зевса, причем Афина уступала ей место, а Гера собственноручно подносила золотую чашу[964].

Тем не менее обитала Фетида не на Олимпе, а в море вместе с сестрами[965] (кроме недолгого времени замужества, когда она жила в доме Пелея). Выходя замуж, Фетида в полной мере проявила себя как дочь Нерея: она принимала различные облики, чтобы не дать жениху овладеть собой[966]. Эта тактика при попытке избежать нежелательных контактов была вообще свойственна некоторым морским богам. Пользовался ею и морской старец по имени Протей.

Протей был во многом похож на Нерея. Он тоже считался, да и был старцем в те времена, когда его отец, Посейдон[967], оставался мужчиной в расцвете сил. И это несмотря на то, что Протей был богом и, значит, имел все права на бессмертие и вечную молодость (впрочем, мать его неизвестна). Обитал он возле острова Карпатос, на восток от Крита, – по крайней мере, Овидий называет его «вещун карпатийский»[968]. Этот бог, как и Нерей, славился, во-первых, тем, что умел принимать любые обличья, чем и пользовался, чтобы отделаться от надоедливых посетителей, а во-вторых, умением давать полезные советы. Орфики обращались к нему так:

Протей помог советом Пелею, сыну Эака, когда тот безуспешно пытался овладеть Фетидой (хотя есть мнение, что в качестве советчика выступал кентавр Хирон[970]). В оправдание Пелея надо сказать, что он отнюдь не был обычным насильником – Фетиду обещал ему Зевс, и, овладев своей суженой, Пелей самым законным образом женился на ней, собрав на свадьбу всех богов (кроме Эриды). Но поначалу, до свадьбы, у Пелея возникли проблемы: Фетида, которую он настиг в прибрежной пещере, превращалась, по словам Аполлодора, «то в огонь, то в воду, то в зверя». Овидий пишет, что она становилась сначала птицей – но Пелей «схватывал» птицу; «корни пускала в земле – Пелей уж на дереве виснул». Тогда упорная богиня «приняла пятнистой тигрицы обличье» – и жених отступил. Но он не потерял надежды и обратился за помощью к Протею.

Пелей в точности исполнил рекомендации мудрого старца, и дело завершилось весьма успешно: «…герой ее обнял. Взял, что желал, и могучий Ахилл был Фетидою зачат»[971].

Гомер рассказывает, как Протей помог советом Менелаю, когда тот, возвращаясь из Трои, был со своим флотом занесен в Египет и застрял на острове Фарос, тщетно ожидая попутного ветра. Дочь Протея, богиня Эйдофея, пожалела путников и посоветовала Менелаю обратиться к ее отцу:

Эйдофея предупредила Менелая, что по доброй воле старец говорить не станет, но можно «овладеть им, устроив засаду». Для этого следовало знать традиции, которых придерживался Протей: каждый день в полдень он выходил из воды и пересчитывал тюленей, лежавших на морском берегу. Потом он ложился отдыхать в яму, вырытую тут же, и засыпал, «как пастух средь овечьего стада».

Богиня предложила Менелаю и трем его товарищам накрыться свежесодранными тюленьими шкурами и обмануть бдительность прозорливого старца, а потом напасть на него спящего. Спартанцы так и сделали. Правда, все предприятие могло сорваться из-за того, что ни Менелай, ни его друзья не в силах были выдержать вонь, которую издавали любезные старцу животные, но Эйдофея нашла выход:

Все произошло так, как и предрекала богиня. Позднее Менелай рассказывал:

В конце концов Протей честно ответил на все вопросы спартанского царя и объяснил, где и какие жертвоприношения надо совершить, чтобы боги послали ему попутный ветер[972].

Отметим, что морской старец, несмотря на свой почтенный возраст и мирные пастушеские привычки, под началом Диониса сражался против индов. Он превращался то в дракона, то в льва, то в вепря, чем немало смутил своих противников, которые, пытаясь схватить очередного зверя, хватали лишь морскую пену. Вместе со старцем сражался отряд свирепых тюленей[973].

Посейдон (Посидаон), сын Крона и Реи, воцарился на море после того, как победившие титанов молодые боги получили власть над миром. О том, как они сражались с титанами и как бросали жребий, чтобы разделить между собой три основных царства – небо, море и подземный мир, – речь уже шла в предыдущих главах. По завершении этой эпопеи голубоглазый[974] черновласый[975] бог, владелец выкованного киклопами трезубца[976], стал царем моря, поселившись в его глубинах.

Дворец Посейдона стоял, по сообщению Гомера, на дне залива возле города Эги (Эг, Эга). Это название носили несколько приморских городов, но, скорее всего, Гомер имел в виду либо город Эгий в Коринфском заливе[977] (недалеко от него, на мысе Рион, находился храм Посейдона)[978], либо город Эги на Евбее, где стояло святилище Посейдона Эгейского[979].

Посейдон был богом консервативным и почитал старших. Море – единственное из трех (а если учитывать населенную людьми землю, то из четырех) царств, где после смены власти не были проведены никакие радикальные реформы. В то время как Зевс наводил свой порядок на небе и на земле, отправляя в Тартар неугодных богов, круша старые и создавая новые людские поколения, в то время как Аид создавал во вверенных ему подземельях загробное царство, превращая Эреб в страну, названную его собственным именем, – Посейдон ни в каких нововведениях замечен не был. Никто из старых морских богов не был сослан, все они сохранили почет и прежнюю сферу влияния. И если Зевс твердой рукой правил на земле и в небе, принуждая богов и людей к подчинению и подавляя инакомыслие и бунты, то в море ничего подобного не происходило. Авторам настоящей книги не известна ни одна попытка свержения Посейдона или хотя бы ограничения его власти другими морскими богами. И сам Энносигей (или «Потрясающий землю», как его иногда называли) избегал насилия по отношению к своим подданным.

Впрочем, Посейдон нередко проявлял самовластие и жестокость, но страдали при этом, как правило, не морские жители, а люди. Он, например, вызывал шторма и землетрясения. Одно из таких землетрясений было устроено им в день, когда боги вступили в битву с людьми и друг с другом под стенами Трои:

Посейдон был мстителен, и те, кто имел неосторожность вызвать его гнев, могли потом опасаться самых разнообразных неприятностей: от сексуальных проблем до природных катаклизмов и нападения морских чудовищ. Когда Минос, принося жертву Посейдону, заменил ранее обещанного быка другим, поплоше, разгневанный бог «наслал на быка свирепость и внушил любовную страсть к этому животному жене Миноса Пасифае». Пасифая не смогла устоять против воли бога, что же касается быка, то он устоять пытался, но его обманули с помощью полой деревянной коровы. В результате Пасифая изменила мужу с быком и родила Минотавра, чем навлекла немалый позор на весь царский дом[982].

Посейдон в течение долгого времени преследовал своим гневом Одиссея за то, что итакиец ослепил его сына Полифема. Тот факт, что Полифем сам напал на своих гостей и некоторых сожрал, а остальных обещал сожрать позднее, нисколько не обелял Одиссея в глазах несправедливого бога. И уж совершенно безвинно пострадали от мести Посейдона злополучные феаки, которые отвезли царя Итаки домой на своем корабле, – бог превратил их корабль в скалу (надо думать, вместе со всеми, кто на нем находился)[983].

В Эфиопии Посейдон вызвал наводнение и наслал на ее жителей морское чудовище – причиной столь крайних мер было всего лишь то, что Кассиопея, жена местного царя Кефея, «вступила в спор о красоте с нереидами и хвалилась тем, что она красивее всех на свете». Нереиды обиделись, а вместе с ними обиделся и Посейдон. Для того чтобы умилостивить обидчивого бога, эфиопам пришлось приковать к скале дочь Кассиопеи, Андромеду, на съедение морскому чудовищу. Правда, благодаря вмешательству Персея дело закончилось для самой Андромеды вполне благополучно и даже очень удачно (чего нельзя сказать о ранее съеденных зверем эфиопах)[984].

Похожая история с морским чудовищем приключилась в Трое, но причины, вызвавшие гнев Посейдона, были на этот раз более весомыми. Случилось так, что Посейдону и Аполлону пришлось в течение года служить троянскому царю Лаомедонту. Есть версия, что таким образом Зевс покарал своих родственников за участие в заговоре[985], но Аполлодор считал, что «боги, желая испытать нечестие Лаомедонта, уподобились людям» и нанялись за плату окружить город стенами[986]. Если верить Гомеру, фортификацией занимался в основном Посейдон, поскольку Аполлону было поручено пасти царских коров. Так или иначе, когда стены были построены, а коровы выпасены, Лаомедонт отказался расплатиться с работниками. Более того, он с угрозами отослал их прочь, пригрозив «крепко связать и продать на какой-нибудь остров далекий», а заодно отрезать им уши. Оба работника в этой истории проявили нетипичное для богов смирение и «обратно пошли, негодуя, в гневе за плату, которую он обещал, но не отдал»[987].

Но они не забыли обиды, и «Аполлон наслал на Трою чуму, а Посейдон – морское чудовище, приносимое приливом и похищавшее всех встречавшихся на равнине людей». История с Андромедой почти в точности повторилась под стенами Илиона: для того чтобы умилостивить богов, Лаомедонту пришлось привязать к скале свою дочь Гесиону, и ее спасло только вмешательство Геракла, который случайно оказался в этих краях[988]. Аполлон был не слишком злопамятным и в Троянской войне поддерживал Илион. Что же касается Посейдона, он так и не простил жителей Трои.

Посейдон очень ревниво относился к собственному архитектурному творчеству. Когда осадившие Трою ахейцы воздвигли вокруг своего лагеря стену, он испугался, как бы слава новоявленных строителей не затмила его собственную. Взволнованный бог говорил Зевсу:

Надо сказать, что Посейдон поскромничал. Стена, возведенная ахейцами, судя по всему, представляла наскоро (в течение одних суток[990]) сооруженный земляной вал, укрепленный камнями и бревнами[991], с деревянными конструкциями поверху (в переводе Вересаева они названы «бруствером», у Гнедича это «забрала грудные»)[992]. Но чем бы они ни были, союзник троянцев Сарпедон разрушил это сооружение руками[993]. Недаром Гектор говорил об ахейских укреплениях:

Что же касается стен, построенных Посейдоном, развалины их, сохранившиеся до сегодняшнего дня, вызывают восхищение специалистов (стены эти соответствуют археологическому слою Троя-VI). Это было мощное сооружение из прекрасно отесанных и пригнанных каменных блоков, оштукатуренных снаружи, для того чтобы усложнить штурм. Толщина стен составляла около пяти метров, их уклон, профиль, многочисленные башни – все являло собой передовое слово фортификационной науки той эпохи[995]. Тем не менее Посейдон переживал по поводу конкурирующей ахейской стены до тех пор, пока Зевс не сказал ему:

Только это и смогло успокоить завистливого бога. Когда же Троянская война закончилась, Посейдон действительно не пожалел времени и сил, чтобы с помощью Аполлона и Зевса до основания разрушить творение своих конкурентов, возведенное к тому же «против желанья богов» и без должных жертвоприношений. Для этого были использованы воды всех местных рек:

Стену вокруг Трои Посейдону поручили построить не случайно – бог вообще не чуждался тяжелой работы и проявлял в ней немалую изобретательность. Известно, что именно он соорудил медную дверь в стене, а возможно, и всю стену, ограждающую Тартар[998]. Он же, по сообщению Диодора, «занялся впервые морскими трудами и создал корабли». «Кроме того, полагают, что он впервые укротил коня и обучил искусству обращения с конями, почему его и прозвали Гиппием (Конным)»[999].

Посейдон жил в местах, которые не слишком способствуют коневодству, тем не менее он действительно считался покровителем всего, что связано с конями. «Гомеровский» гимн ему гласит:

Греки называли Посейдона «Покровителем коней»[1001]. Однажды он помог даже кентаврам, которые были конями лишь наполовину. Когда Геракл перебил значительную часть пелопоннесских кентавров, оставшиеся в живых разбежались, и некоторых из них «взял в Элевсин[1002] под свое покровительство бог Посейдон и скрыл в горе»[1003].

Посейдон (вместе с Зевсом) обучал «конской езде» сына Нестора, юного Антилоха[1004] (имелась в виду колесничная езда, поскольку другой во времена Троянской войны греки еще не знали). А по словам Вергилия, Посейдон лично сотворил первого коня, выведя его «из первозданной земли» ударом трезубца[1005].

Даже по морю бог ездил на колеснице, запряженной не морскими животными, а конями. Орфики так обращались к нему:

Правда, Филострат Старший оговаривает, что кони эти были не совсем обычными: «Что Посейдон мог ехать по морю, как по твердой земле, …я думаю, ты об этом уж читал у Гомера. Гладкое море стелется там перед ним и его колесницей, и морские звери его провожают; там, как и здесь, плывут они следом за ним и, ласкаясь, весело скачут вокруг. Там, я думаю, ты представляешь себе лошадей такими, какие бывают на суше; ведь он требует, чтобы они были “меднокопытными” и “быстроногими” и стегает бичом их; здесь же запряжены кони морские, ноги у них приспособлены и для воды, так что могут они и плавать; они голубого цвета, клянусь Зевсом, совсем как дельфины»[1007].

Иногда Посейдону и самому случалось обращаться в коня. Когда Деметра пыталась избежать его ухаживаний, она превратилась в кобылу (вызывает удивление, почему богиня избрала для превращения любимое животное своего поклонника). Павсаний пишет: «Посейдон догадался о ее обмане, сам уподобился жеребцу и в таком виде сочетался с Деметрой. Сначала Деметра гневалась на то, что случилось, но с течением времени прекратила свой гнев». От этого союза родились одна дочь (чье имя сохранялось в тайне) и один конь[1008].

Для того чтобы удовлетворять свое любострастие, Посейдону доводилось обращаться в самых разнообразных животных. Дочь Эола (не путать с богом ветров) Арну он соблазнил в теле быка, фракийскую царевну Феофану – в теле барана, дочь Девкалиона Меланту – в теле дельфина. Не вполне понятно, почему эти добродетельные девицы, не желавшие отдаться величайшему богу, прельстились ласками животных, но факты эти засвидетельствованы, например, Овидием[1009].

Впрочем, Феофана на момент соблазнения и сама была овцой, поэтому ее можно понять. Гигин пишет, что она была похищена Посейдоном и перенесена на остров Крумиссу. Когда многочисленные женихи девушки снарядили корабль и отправились выручать свою невесту, Посейдон превратил Феофану «в очень красивую овцу». «Сам он превратился в барана, а граждан Крумиссы превратил в отару». Правда, все вышло не так гладко, как хотелось: «Когда женихи прибыли туда и не нашли ни одного человека, они стали убивать скот и питаться им», пожирая «превращенных в овец крумиссян». Посейдон нашел весьма сомнительный выход из положения, который навряд ли спас жителей злополучного острова: «…Он превратил женихов в волков, сам же, как был в образе барана, сочетался с Феофаной, которая родила златорунного барана, который отвез Фрикса в Колхиду…»[1010]

Горгону Медузу Посейдон соблазнил, приняв облик птицы[1011]. Но конское начало в боге было столь сильно, что одним из плодов этого странного союза стал конь Пегас (от птицы ему все же достались крылья). Другим ребенком Медузы от Посейдона был великан Хрисаор[1012].

Несмотря на то что Посейдону принадлежали огромные пространства моря, он неоднократно судился с другими богами за владение участками суши. Авторам настоящей книги известны три таких процесса, из которых морской бог выиграл только один, и то, возможно, потому, что судья приходился ему зятем. Предметом спора был Истмийский перешеек, соединяющий Пелопоннес и Среднюю Грецию, – на него претендовали Гелиос и Посейдон. Третейским судьей пригласили Бриарея, женатого на дочери Посейдона, и тот присудил «Истм и все, что на нем» тестю, в то время как Гелиос получил лишь скалу, называемую Акрокоринф. Правда, на этой скале находился акрополь крупнейшего местного города Коринфа, и все же с тех пор греки говорили, что «Истм принадлежит Посейдону»…[1013] Как ни странно, неоднократно предпринимавшиеся в Античности попытки прокопать судоходный канал через владения морского бога (что, казалось бы, было в его интересах, ибо способствовало мореплаванию) оказались безуспешными…

С Афиной Посейдон спорил за власть над Аттикой. Как сообщает Аполлодор, Посейдон пришел в эту землю первым и, «ударив трезубцем о землю посреди акрополя, явил источник морской воды». Вслед за ним сюда же явилась Афина и в присутствии царя Кекропса (Кекропа) I вырастила оливу. Когда после этого между дядей и племянницей началась земельная тяжба, Зевс дал им в качестве судей двенадцать олимпийских богов, а «Кекропс засвидетельствовал, что Афина первой вырастила там оливу». Собственно, на первенство по выращиванию деревьев Посейдон, видимо, и не претендовал, но созданный им источник остался без внимания, и «боги изрекли приговор, согласно которому эта страна должна была принадлежать Афине…». После чего разгневанный Посейдон устроил в Аттике наводнение[1014]. Источник и олива просуществовали на Акрополе очень долго – они были описаны Геродотом в V веке до н. э.[1015] Источник же давал воду еще во II веке н. э. – его упоминает Павсаний[1016].

Судился Посейдон и с Герой – на этот раз спорной территорией стала Арголида, а судьями были приглашены боги трех местных рек. Павсаний пишет: «Инах вместе с Кефисом и Астерионом решили спор между Посейдоном и Герой относительно этой страны. Так как они присудили, чтобы земля принадлежала Гере, то за это, по воле Посейдона, вода у них пропала и поэтому ни Инах, ни другие названные реки не имеют воды, если только бог не пошлет дождя; летом же эти реки высыхают, кроме рек лернейского потока»[1017].

Разгневанный Посейдон не ограничился тем, что покарал судей (а заодно и всех местных жителей, которые оказались без пресной воды). Кроме того, «он наводнением залил большую часть страны». «Но Гера повлияла на Посейдона, чтобы он заставил море уйти назад». После чего перепуганные всеми этими катаклизмами аргосцы вместо того, чтобы поблагодарить Геру, «на том месте, откуда стала спадать вода, соорудили храм Посейдону-Наводнителю»[1018].

Посейдон иссушил не только реки Арголиды, но даже родники. Впрочем, один источник он создал сам. Случилось так, что некая Амимона, дочь Даная, отправилась по приказанию своего отца отыскивать воду, что было в тех местах не слишком просто. На одинокую девушку, блуждавшую по лесу, напал сатир и попытался изнасиловать ее. Испуганная Амимона воззвала к Посейдону, и бог пришел ей на помощь – он «метнул в сатира трезубец, тот вонзился в скалу, а сатир бежал». Тогда Посейдон сам возлег с девушкой, после чего «решил одарить ее и велел вытащить его трезубец из скалы. Когда она вытащила его, забило три струи воды, которые по имени Амимоны стали называться источником Амимонием. От Нептуна она родила Навплия. А этот источник потом стали называть Лернейским»[1019].

Посейдон был богом любвеобильным, известно огромное количество его связей, но, в отличие от своего брата Зевса, соблазнившего множество титанид и богинь, он обычно удовлетворялся смертными женщинами или же нимфами. С богинями Колебателю Земли не везло. Он добивался любви Гестии, но целомудренная дева отвергла его[1020]. Он сватался к Фетиде, но после известного предсказания вынужден был отказаться от богини. Нонн сообщает, что Посейдон преследовал своими домогательствами Астерию, но та превратилась в остров[1021]. Деметрой он сумел овладеть только после того, как и сам бог, и предмет его страсти превратились в лошадей. Несколько больше повезло Посейдону лишь с собственной бабушкой Геей – подробности их связи неизвестны, но, по некоторым сведениям, у них были общие дети: сын Антей[1022] и дочь Харибда[1023].

Зато смертных женщин и нимф, удостоившихся любви морского владыки, было столько, что авторы настоящей книги не рискуют загружать читателя перечислением – отметим лишь самые значимые связи.

Так, от Ифимедеи у Посейдона родились скандально известные братья-хулиганы От и Эфиальт – те самые, что посадили в бочку Ареса, грозились овладеть Герой и Артемидой и пытались взгромоздить друг на друга высочайшие горы Греции[1024].

Гораздо более достойных детей родила Посейдону «благороднорожденная Тиро». Для того чтобы овладеть девушкой, Колебателю Земли пришлось пойти на ухищрения. Сначала он принял облик речного бога Енипея, к которому Тиро была неравнодушна, но этого оказалось мало для того, чтобы сломить добродетель юной красавицы. И тогда «…девушку в сон погрузив, развязал он ей девственный пояс». От этой связи родились герои Пелий и Нелей[1025], известные в основном благодаря своим родственникам (Ясону и Нестору).

От Эфры (Этры) дочери Питтея у Посейдона родился великий Тесей[1026] – победитель Минотавра, царь Афин, который превратил заштатное поселение в столицу Аттики[1027]. Правда, царя Афин Эгея тоже называли отцом Тесея.

Посейдон сошелся с двумя из семи Плеяд – дочерей титана Атланта: с Келено и Алкионой. Последняя родила ему дочь Этусу, ставшую любовницей Аполлона, и двух сыновей. А сын Лик, родившийся у Келено, удостоился особой участи – Посейдон поселил его на Островах Блаженных[1028].

Надо отметить, что Посейдон вообще был неплохим отцом (насколько это возможно при таком невероятном количестве детей). Даже о столь непутевом сыне, как киклоп Полифем, он проявлял заботу. Аполлодор рассказывает историю некой Хионы, которая тайно от своего отца Борея сошлась с Посейдоном и родила сына Эвмолпа. «…Она решила скрыть происшедшее и бросила дитя в пучину. Но Посейдон подобрал его и принес в Эфиопию, отдав на воспитание Бентесикиме – дочери, которую ему родила Амфитрита[1029].

Связи с мальчиками у Посейдона тоже бывали. Например, ему случилось полюбить Пелопса (будущего деда Агамемнона и Менелая), который, после того как ему довелось быть заколотым, сваренным и частично съеденным на пиршестве богов, «вернувшись к жизни, стал еще более красивым». Аполлодор пишет: «…Отличаясь такой красотой, он стал возлюбленным Посейдона. Посейдон подарил ему крылатую колесницу: влага не касалась ее осей, когда она мчалась по поверхности моря»[1030].

Амфитрита была законной супругой Посейдона. Она считается дочерью морского старца Нерея и его жены Дориды[1031] (Аполлодор упоминает еще и некую Океаниду Амфитриту, но, вероятно, это ее тезка[1032]). Так или иначе, по своему происхождению Амфитрита была тесно связана с морем, и ее брак упрочил эту связь.

Среди множества морских божеств каждое, как правило, имело свою специализацию, и Нереиды не были исключением. Амфитрита вместе с двумя своими сестрами, Кимодокой и Киматолегой, занималась тем, что укрощала волны и «дуновения ветров губительных»[1033].

Нереиды были всего лишь нимфами (кроме Фетиды, которая считалась богиней и была вхожа на Олимп), поэтому для Амфитриты брак с одним из трех властителей мира, олимпийцем Посейдоном, должен был считаться большой удачей. Тем не менее дочь Нерея не сразу согласилась отдать свою руку морскому царю. Приписываемый Эратосфену текст «Превращения в созвездия» сообщает: «Когда Посейдон пожелал взять в жены Амфитриту, она в страхе и стремлении соблюсти девственность убежала во владения Атланта и скрылась подобно тому, как скрывались многие Нереиды. Посейдон посылал за ней многочисленных сыщиков, и в числе прочих Дельфина. Блуждая среди островов Атланта, он случайно встретил Амфитриту и, донеся о том Посейдону, доставил ее к нему. Посейдон сделал ее супругой, а Дельфину определил величайшие в море почести, посвятив его себе и поместив его изображение среди созвездий. Вот почему люди, желающие угодить самому Посейдону, делают его изваяние с Дельфином в руке, воздавая должное великой славе его благодеяний…»[1034]

Брак Посейдона и Амфитриты был, вероятно, достаточно счастливым, несмотря на то что морской царь постоянно изменял жене и имел огромное количество женщин. Но Амфитрита была не слишком ревнива. Мы знаем множество историй о Гере, которая преследовала своей ревностью любовниц Зевса, но лишь одну подобную историю рассказывали об Амфитрите. Неизвестно, почему из всех пассий своего мужа царственная Нереида выбрала именно Сциллу – но, если верить византийскому филологу и комментатору античных текстов Иоанну Цецу (XII век н. э.), на этой несчастной нимфе она отыгралась за всех. Цец пишет, что Амфитрита бросила волшебные травы в залив, в котором Сцилла имела обыкновение купаться, и в результате красавица-нимфа превратилась в чудовище с шестью головами и двенадцатью ногами[1035]. Изменился и ее характер, и режим питания – позднее у нее вошло в привычку сидеть на высокой скале над морем, хватать все, что проплывало мимо, будь то рыба, дельфин или мореход, и отправлять в свои шесть пастей[1036]. Но, к чести Амфитриты, надо сказать, что мало кто из мифографов выдвигал подобные обвинения в ее адрес. Овидий, например, считал, что Сцилла была превращена в чудовище волшебницей Цирцеей[1037], и авторам настоящей книги это представляется гораздо более вероятным.

В пользу Амфитриты говорит хотя бы то, что она, в отличие от Геры, никогда не преследовала внебрачных детей своего мужа. Одного из таких детей, брошенного собственной матерью, взяла на воспитание дочь Амфитриты, Бентесикима, и богиня, вероятно, не препятствовала этому[1038]. Показательна и история с Тесеем, к которому Амфитрита отнеслась вполне по-родственному. Изложена она поэтом V века до н. э. Вакхилидом.

Тесей был внебрачным сыном Посейдона от трезенской[1039] царевны Эфры, хотя официальным отцом его считался афинский царь Эгей. Когда афиняне посылали на Крит очередную дань – семь юношей и семь девушек, предназначенных на съедение Минотавру, – Тесей по собственной воле поплыл с ними. Царь Крита Минос, прежде чем отправить несчастных в Лабиринт, оскорбил домогательствами одну из афинских девушек. Тесей вступился за нее и заявил, что Минос, хотя он и сын Зевса, должен считаться с требованиями сына Посейдона. Минос, однако, потребовал, чтобы юноша доказал свое происхождение от морского царя. Он бросил в воду кольцо и, по словам Вакхилида, вскричал:

Тесей не испугался и прыгнул в воду. И он не просчитался – его встретили дельфины и проводили во дворец Посейдона, к Нереидам[1040], которые отдали своему племяннику кольцо[1041]. Кстати, Вакхилид упоминает, что в свое время эти сестры Амфитриты подарили матери Тесея золотое покрывало[1042] – невероятно, чтобы они могли сделать это помимо воли царицы, и, значит, она вполне терпимо относилась к сопернице.

Посейдон в тот день, вероятно, отсутствовал, но Амфитрита тепло приняла юношу в своем дворце:

Обласканный Нереидами Тесей вернулся на поверхность моря, «…на диво всем, божьими блистая дарами…»[1043], а злокозненный Минос был посрамлен (что, впрочем, не помешало ему отправить всю компанию в Лабиринт к Минотавру).

Амфитрита родила Посейдону троих детей: Тритона, Роду (она же – остров Родос)[1044] и Бентесикиму. Об острове Родос и его (точнее, ее) браке с Гелиосом мы уже упоминали, что же касается Бентесикимы, о ней мало что известно, кроме того, что она, выйдя замуж, жила в Эфиопии и что ей Посейдон доверил воспитывать одного из своих детей[1045]. Тритон тоже особо выдающимися деяниями себя не прославил, оставаясь второстепенным божеством. Но он, единственный из детей Посейдона и Амфитриты, связал свою жизнь с морем, посему в этой главе о нем стоит сказать особо.

Впрочем, «ужаснейшим» этот достаточно мирный бог стал только в переводе Вересаева. В переводе Г. К. Властова он назван «могущественным», но и это – довольно громкое слово применительно к скромному Тритону. Кроме того, эпитет, которым наградил его Гесиод, с равным успехом может означать «неслыханный», «искусный» или «замечательный». Хотя надо признать, что Тритон, несмотря на славословия Гесиода, не заявил о себе никакими особыми талантами, кроме музыкальных, – он играл на трубе.

Вообще говоря, некоторая музыкальность всегда была свойственна жителям моря. Например, о Дельфине «Превращения в созвездия» сообщают: «Из-за того, что число его звезд равно числу Муз, полагают, что зверь этот не чужд мусических устремлений»[1047]. «Мусических устремлений» был не чужд и Тритон, причем успех его как исполнителя был невероятным. В «Астрономии» Гигина говорится: «Найдя раковину, он выдолбил ее и взял с собой в сражение против Гигантов. Там он протрубил в нее, издав неслыханный дотоле звук. Гиганты же, опасаясь, что чудовище, взятое в союзники их врагами, необыкновенно велико, если издает столь страшный рев, обратились в бегство и, будучи побеждены, подпали под власть своих врагов»[1048].

О Тритоне как об исполнителе писал и Овидий – нельзя сказать, чтобы великий римлянин особо восхищался качеством звука, но он тоже признавал высокую значимость этой игры в системе мироздания, рассказывая, как Тритон унял потоп своей музыкой:

Помимо деяний на ниве искусства, Тритон увлекался предсказанием будущего. Обычно в Греции для этой цели использовали треножник, на котором должен был сидеть прорицатель (такой треножник был, например, у дельфийской пифии). У Тритона этого приспособления не было, и он решил им обзавестись. Бог узнал, что на борту корабля «Арго», везшего Ясона и его аргонавтов из Колхиды, имелся медный треножник, который подходил для его надобностей. Случилось так, что северный ветер (вероятно, не без участия Тритона) отнес «Арго» к берегам Ливии. «Не успел Ясон еще увидеть землю, как очутился на мели озера Тритониды. Когда герой недоумевал, как найти выход, …явился Тритон и потребовал отдать ему треножник. За это, сказал бог, он покажет аргонавтам проход и отпустит их невредимыми. Ясон послушался, и Тритон показал ему, [как сойти с мели], а треножник поставил в своем святилище»[1050].

Иногда слово «тритоны» античные авторы употребляют во множественном числе. Так, Вергилий упоминает «проворное племя Тритонов»[1051]. Не исключено, что речь идет о детях музыкального бога. Во всяком случае, дочери у него имелись – о них пишет Филострат Старший[1052]. Кроме того, в морях водились существа, называемые «тритонами», которые относились то ли к низшим божествам, то ли просто к мифическим животным. Об одном из них пишет Павсаний, который видел статую такого тритона в храме Диониса в Танагре, в Беотии: «Исполненный большого благочестия рассказ о нем говорит, что танагрские женщины, перед тем как праздновать “оргии” в честь Диониса, спустились к морю для совершения очистительных обрядов; когда они купались, на них напал тритон. Тогда женщины взмолились Дионису, прося его явиться заступником им. Бог услыхал их мольбу и в борьбе одолел тритона. Второй рассказ уступает первому в величавости, но более правдоподобен. Говорят, когда танагрцы гнали свой мелкий скот к берегу моря, этот тритон устраивал на него засады и похищал его; нападал он и на легкие суда. Продолжалось это до тех пор, пока танагрцы не поставили для него целый кратер вина. Говорят, он тотчас же пришел сюда, найдя его по запаху; выпив, он свалился и заснул на берегу моря. Тогда один из танагрцев ударом топора отрубил ему голову, почему у него и нет головы. А так как им удалось захватить его только пьяным, то они и считают, что погиб он от Диониса»[1053].

Среди греческих морских божеств несколько особняком стоит Главк. Если остальные боги (причем не только морские) имели подобающее их статусу происхождение (как правило, оба их родителя были бессмертными), то Главк не мог похвастаться божественными предками. Павсаний писал о нем: «Рассказывают, что сначала он был рыбаком, но, когда он съел какой-то травы, он превратился в морское божество и с того времени предсказывает людям будущее. Этому в общем верят многие, а в частности люди, плавающие по морям, сообщают много рассказов по поводу предсказаний Главка, даваемых им каждый год»[1054].

Главк очень выручил аргонавтов, когда они плыли по Понту Аксинскому (позднее – Эвксинскому, он же – нынешнее Черное море). Диодор рассказывает: «Они были уже посреди Понта, когда налетела необычайно свирепая буря. Вознеся, как и ранее, молитвы Самофракийским богам, Орфей унял ветры, и тогда близ корабля появился Главк, прозванный Морским. Постоянно сопровождая корабль в течение двух дней и ночей, он предсказал Гераклу его последующие подвиги и бессмертие, а Тиндаридам[1055] – что они получат прозвище Диоскуров и удостоятся среди всех смертных почестей, равных божественным. Вообще же, перечислив всех аргонавтов по имени, Главк сказал, что по благоволению богов, вызванному молитвами Орфея, он явился им предсказать будущее, и посоветовал, причалив к берегу, вознести благодарственные молитвы богам, благодаря которым они уже дважды обрели спасение. Затем Главк снова погрузился в море…»[1056]

Филострат Старший так описывал картину с изображением замечательного бога: «…По внешности он очень странен: в бороде у него спутаны мокрые волосы, на вид белые, как пена у водопада; волосы лежат тяжелыми космами, и с них текут по плечам потоки морской воды; косматы брови, сросшиеся между собой в одну линию. А что за руки! Как привычны они к морю: он ведь всегда воюет с волнами и заставляет их расстилаться ровной поверхностью. Ах, что за грудь! Какая косматая, вместо волос поросшая морским мхом и водорослями, а живот у него, изменяясь, уже подбирается и исчезает. Что во всем остальном Главк является рыбой, это показывает его поднятый кверху рыбий хвост, загибающийся у поясницы; его серповидный, как молодой месяц, вырез отсвечивает пурпуром моря»[1057].

Сходное описание дает Платон: «Трудно разглядеть его древнюю природу, потому что прежние части его тела либо переломаны, либо стерлись, либо изуродованы волнами, а вдобавок еще он оброс раковинами, водорослями и камешками, так что гораздо больше походит на чудовище, чем на то, чем он был по своей природе»[1058].

Смертными людьми некогда были и два низших морских божества – Левкотея и ее сын Палемон. Правда, их нельзя назвать «простыми смертными», потому что Ино (так звали Левкотею в ее земной жизни) была внучкой Ареса и Афродиты. Сестра Семелы, она приходилась родной теткой Дионису и помогала Зевсу воспитывать ребенка, поскольку тот рос без матери. Ревнивая Гера лишила сестру соперницы разума – Ино убила своего маленького сына Меликерта и бросилась в море, держа его тело в руках. Но погибнуть они оба не смогли, поскольку у них были слишком влиятельные родственники, а вместо этого превратились в морских богов по имени Левкотея и Палемон.

И мать, и сын были доброжелательны к мореходам и нередко спасали их от смерти в волнах[1059]. Левкотея, например, пришла на выручку Одиссею, когда ветры гоняли его плот по бурному морю[1060]. Орфики говорили о Палемоне в одном из своих гимнов:

Левкотее они тоже посвятили цветистый гимн, в котором восхваление богини соседствовало с традиционной просьбой о помощи:

Напомним, что в самом начале времен, когда в зарождающемся мире еще не было никого, кроме Хаоса, Геи-Земли, Тартара и «сладкоистомного» Эроса, на свет появилась одна из первых, а возможно, и самая первая супружеская пара. Собственно, появилась она не «на свет» (поскольку света как такового в те времена не имелось), а в темноту вселенной, где еще не было ни Дня, ни Солнца, ни даже сияющего Эфира. Гесиод пишет:

Если верить орфикам, Ночь некоторое время правила миром после Фанета[1064], но к эпохе правления Зевса она, как и другие древнейшие божества, в значительной мере отошла от активной деятельности. И все-таки Ночь была не просто темным временем суток, хотя многие из ее сверстников давно уже стали только явлениями природы или космографическими объектами. Еще при жизни Геракла Ночь оставалась достаточно влиятельной богиней, чтобы защитить своего сына Гипноса от ярости самого Зевса:

К этой богине люди относились очень по-разному. Гесиод называет ее «гибель несущая Ночь, туманом одетая мрачным»[1066]. В то же время орфики (которые, впрочем, всех восхваляли) живописуют богиню совсем в иных красках и так обращаются к ней:

Первым ребенком Ночи был Эфир[1068] – сияющий слой воздуха, расположенный между твердым (предположительно, медным, или бронзовым, или железным) Небом и нижним слоем «обычного» воздуха. В «Илиаде» описывается, как гром битвы возносился «через пространства эфира бесплодного к медному небу»[1069]. Афина, спускающаяся на Землю, ринулась с неба «сквозь эфир»[1070]. Именно в эфире обитали боги – Гомер называет Зевса «чернотучный, живущий в эфире»[1071]. В то же время эфир начинался, вероятно, не так уж и высоко: у Гомера описана растущая на горе Ида (в Троаде) ель, вершина которой достигала эфира[1072]. Отметим, что высота самой Иды не превышает 1750 метров.

Эфир светился, и даже само слово «эфир» считалось происходящим от слова «пылать»[1073]. Авторы настоящей книги, признаться, так и не смогли выяснить, что случалось с ним по ночам, когда пылали только звезды (они были отдельными созданиями, детьми Эос и Астрея[1074], и к Эфиру прямого отношения не имели). Мигрировать по вселенной (как это делали, например, Солнце и Луна или Ночь и День) Эфир не мог – у него было постоянное местонахождение, в нем обитали боги, на него опирались светила, и трудно представить, чтобы он куда-то отлучался, тем более что никакой активной деятельности за Эфиром никогда не наблюдалось и в качестве личности он себя не проявлял (не считая пары вскользь упомянутых древними авторами любовных связей[1075]). Один лишь Гигин приписывает ему многочисленных детей, которые были важнейшими богами вселенной, но в этом юный римлянин не находит поддержки у других мифографов[1076]. Тем не менее орфики, не смущаясь ни непостижимостью Эфира, ни его же пассивностью, посвятили ему восторженные строки:

Другим ребенком Ночи был День (по-гречески Гемера) – вернее сказать, была День, поскольку у греков слово это женского рода. День, по версии Гигина, вступила в брак с Эфиром и родила от него, ни много ни мало, Землю, Небо и Море (лат. Mare, по-видимому, богиня Фаласса; не путать с Понтом)[1078]. Но это редкая точка зрения.

По версии Павсания, Гемера похитила красавца Кефала (в буквальном смысле унеся его на руках), сделала своим любовником и родила от него сына Фаэтона[1079] (не путать с Фаэтоном, сыном Гелиоса). Эта история тоже не вполне достоверна, поскольку обычно похищение Кефала приписывают богине Эос[1080]. Так или иначе, День была женщиной. Тот факт, что о ее личной жизни мало что известно, не должен вызывать удивления: Гемера была богиней крайне занятой, кроме того, она жила под одним кровом с матерью. Как это ни странно, но сияющая День обитала в безднах Тартара. Гесиод писал о Тартаре:

Родив от Эреба двоих детей, Ночь впоследствии неоднократно рожала без мужа. Правда, отдельные авторы (как, например, Гигин[1083] и Цицерон[1084]) считают отцом по крайней мере некоторых из ее последующих отпрысков все того же Эреба. У Гесиода на сей счет сообщается следующее:

Что такое Печаль, Обман, Сладострастие и Старость, объяснять, пожалуй, не обязательно, о Мойрах мы уже рассказывали, а Геспериды преимущественно славились тем, что сторожили сады с золотыми яблоками[1088] и прекрасно пели хором, в частности на свадьбах[1089]. Мор (Морос) был олицетворением неотвратимой судьбы и смерти. Но о некоторых из детей Ночи стоит сказать особо.

Керы, как и Мор, тоже ведали смертью, но преимущественно насильственной[1090]. Они любили кровавые битвы, и их можно было видеть на полях сражений. Гомер говорит об одной из них:

Подробно эти богини описаны в приписываемой Гесиоду поэме «Щит Геракла»:

Дитя Ночи, которое у Гесиода в русском переводе В. Вересаева названо Смертью и приобрело женский род, – это бог Танат. Он вместе со своей матерью Ночью и братом Сном (Гипносом) обитал в глубочайших недрах Земли:

Гесиод сообщает, что у Таната «из железа душа и в груди беспощадной – истинно медное сердце», что он ненавистен даже богам и что схваченный им человек никогда не будет отпущен назад[1094]. По поводу последнего великий поэт, безусловно, ошибся – известно немало случаев, когда умершие возвращались из Аида обратно на землю. Последователи Орфея, например, исповедовали теорию переселения душ и считали, что после сравнительно недолгого пребывания в Аиде душа выходит из него, с тем чтобы вселиться в новое тело. Без всякого перерождения была отпущена из Аида Эвридика, и не вина богов загробного мира, что она не смогла выйти наружу. Правда, эти прецеденты не имеют прямого отношения к Танату, поскольку его функции, судя по всему, ограничивались доставкой души в загробный мир, после чего усопший поступал под юрисдикцию бога Аида. Но описаны по крайней мере два случая, когда Танату пришлось выпустить свою жертву буквально из рук и даже пострадать на этом.

Коринфский царь Сизиф провинился перед Зевсом (он рассказал речному богу Асопу, что Зевс похитил его дочь Эгину)[1095], и разгневанный владыка Олимпа послал Таната, чтобы тот отправил нечестивца в Аид. Однако Сизиф оказался сильнее и проворнее бога-Смерти – он связал его и оставил в заточении. После этого люди перестали умирать, и обеспокоенные боги решили навести порядок в системе мироздания. Против Сизифа были брошены ударные силы в лице бога войны Ареса. Танат получил свободу, а Сизиф таки умер[1096] и с тех пор обречен на бесконечный и бессмысленный труд под землей[1097]. Одиссей рассказывал о встрече с ним в Аиде:

Другая история о том, как Танат потерпел поражение от смертного, подробно описана Еврипидом в трагедии[1099] «Алкеста». По ходатайству бога Аполлона мойры разрешили царю Адмету избежать положенной ему смерти, если кто-то согласится сойти вместо него в царство Аида. Отец и мать Адмета отказались, других желающих тоже не нашлось, и тогда согласие дала жена царя, Алкеста. Она умерла, Танат прилетел к могиле царицы и уже потащил ее в загробный мир, но тут появился давний друг Адмета Геракл. Он вступил в бой с неумолимым богом, победил его, отбил Алкесту и вернул в объятия мужа.

Среди греков было распространено мнение, что Таната невозможно умилостивить ни жертвоприношениями, ни возлияниями. Эсхил писал:

Тем не менее известны попытки орфиков подкупить сурового бога. Об этом свидетельствует их гимн, посвященный Танату:

Танат был холостяком, сведений о каких-либо его любовных связях или детях, насколько известно авторам настоящей книги, не имеется. Он жил в подземном мире в собственном доме, неподалеку от матери и от Гипноса (Сна)[1102], своего брата-близнеца[1103].

Гипнос был богом не менее, а может быть, и более влиятельным, чем Танат, – ведь ему подчинялись не только люди, но и боги. Сама Гера обращалась к нему так:

Аполлоний Родосский называл Гипноса «сильнейший между богами»[1105]. Орфики воспели его всевластие в своем гимне:

Гипнос успешно использовал свое всемогущество даже против самого Зевса. Тем не менее он побаивался владыку Олимпа, спасался от его гнева у своей матери Ночи[1107] или же превращался в птицу, надеясь обмануть Зевса этим маскарадом[1108].

Если верить Гесиоду, Гипнос обитал в глубочайших недрах Тартара[1109]. Овидий же считал, что этот бог жил значительно ближе к земной поверхности, в глубокой пещере, где брала начало река Лета. Пещера находилась в землях киммерийцев (которых иногда отождествляют с жителями Северного Причерноморья).

Овидий сообщает, что у входа в пещеру «цветут в изобилии маки» и растут травы, вызывающие дрему. В самой же пещере на пуховом ложе с эбеновыми ножками «почивает сам бог, распростертый в томлении тела».

Бог-Сон, как и его брат Танат, в течение многих веков избегал брака; тем не менее его целомудрие не было таким непоколебимым. Судя по сообщению Афинея, он вступил в связь с юношей Эндимионом: «…Когда Гипнос-Сон влюбился в Эндимиона, то не давал закрываться глазам любимого, даже когда тот засыпал, но усыплял его с открытыми веками, чтобы все время любоваться его взглядом»[1111].

Впрочем, традиционная ориентация возобладала, и Гипнос полюбил «одну из харит наиболее юных» по имени Пасифея. Чувство это, вероятно, было безответным, но в последний год Троянской войны Гера поклялась Гипносу отдать ему Пасифею в жены. В обмен за это Гера просила Гипноса на время усыпить Зевса, чтобы боги, выступавшие на стороне ахейцев, могли поддержать их. Бог выполнил просьбу Геры (об этом свидетельствует Гомер)[1112], поэтому нет оснований сомневаться в том, что он стал мужем Пасифеи. Правда, никаких сведений об их супружеской жизни не имеется.

Известно лишь, что у Гипноса было множество детей-сновидений – о них пишет Овидий[1113]. Некоторых он называет по именам (латинским): это Морфей, умеющий принимать облики любых людей; Фантаз, принимающий облик неодушевленных предметов, и «Страшил», или «Подобный», который является людям во сне в облике зверей. Все три брата являлись только царям и вождям, для «народа и черни» существовали другие сновидения, попроще; по-видимому, в их число входили и сновидения – дети Ночи[1114].

Неизвестно, были ли Морфей и его братья детьми Гипноса от хариты. Есть основания думать, что по крайней мере Морфей имел другую мать, потому что обманный сон в человеческом обличии являлся Агамемнону еще до того, как Гипнос вступил в законный брак. Сон этот (в «Илиаде» он назван Онейром, то есть просто «сном», а в переводе Вересаева «Обманным Сном») послал предводителю ахейцев Зевс. Онейру надлежало принять вид уважаемого старца Нестора и от его имени дать Агамемнону совет[1115].

Орфики называли Онейра вещим сном и посвятили ему особый гимн[1116].

О многочисленных снах (онейрах) Пенелопа рассказывала Одиссею, который под видом странника вернулся в родной дом:

Дочь Ночи Немесида носила второе имя, Адрастея (Неотвратимая)[1118]. Она была богиней возмездия и вместе с Фемидой ведала правосудием. Для того чтобы без заминок осуществлять свою деятельность, Немесида часто пользовалась крыльями, а при себе обычно имела весы, плеть и меч – именно с этими атрибутами ее изображали скульпторы.

Павсаний писал, что Немесида «из всех богов наиболее неумолима к людям, действующим насилием». Он сообщил, что именно она покарала персов, которые высадились на Марафоне, для того чтобы напасть на Афины. «…Полные презрения, считая, что для них ничего не будет стоить взять Афины, они везли с собой глыбу паросского мрамора, чтобы поставить трофей, как будто бы дело было ими уже сделано». Однако Немесида не допустила победы насилия и помогла афинянам разгромить налетчиков. Правда, не вполне понятно, почему богиня, выступающая против захватнических войн, в других случаях не проявляла столь похвальной активности; возможно, впрочем, что персы пострадали за свою самоуверенность. Но так или иначе, на этот раз она подоспела вовремя, и благодарные афиняне заказали Фидию статую своей спасительницы, изваянную из того самого мрамора, из которого захватчики собирались ставить памятник в честь своей победы[1119].

Овидий приводит еще один яркий пример правосудия Немесиды. В Аттике жил юноша Нарцисс, сын речного бога Кефиса (Кефисса). Он отличался замечательной красотой:

Однажды Нарцисса полюбила нимфа Эхо. Мы уже писали о том, как она по воле Геры была лишена способности начинать или поддерживать разговор и могла лишь повторять слова своего собеседника. Тем не менее настойчивая нимфа сумела объяснить юноше, чего она от него хочет. Но он остался равнодушен к страданиям красавицы, заявив:

Несчастная нимфа ушла в леса, спряталась от стыда и стала одиноко жить в пещере:

Отверг Нарцисс и домогательства других влюбленных, и юношей, и девушек. И тогда они дружно взмолились богине возмездия:

Немесида вняла справедливому негодованию несчастных влюбленных. Она сделала так, что Нарцисс увидел свое отражение в чистом лесном ручье и полюбил его:

Юноша не мог оторваться от любимого облика. Он забыл и об охоте, и о еде, и о сне. В конце концов он зачах, потерял румянец и умер.

С тех пор цветок нарцисса растет у воды и смотрит на свое отражение. Растет он и по берегам загробной реки Стикс – там злополучный юноша продолжает любоваться собой после смерти… Такова была кара Немесиды[1120].

Несмотря на то что Немесида сочувственно отнеслась к чужой страсти, сама она была богиней суровой и чуждалась радостей любви. Правда, сохранилось единичное и поэтому сомнительное упоминание о ее связи с Тартаром, от которой пошли тельхины – демоническое племя колдунов[1121]. Связь богини с Зевсом, которому она якобы родила Елену Спартанскую, тоже не слишком достоверна, поскольку слухи о происхождении знаменитой красавицы ходили самые разнообразные; кроме того, у двух великих богов, по идее, должен был бы родиться бессмертный ребенок-бог, что же касается Елены, то она была смертной женщиной. Во всяком случае, Немесида противилась этой связи. Аполлодор пишет: «Некоторые утверждают, что Елена была дочерью Немесиды и Зевса. Стараясь избежать объятий Зевса, Немесида превратилась в гусыню, но и Зевс превратился в лебедя и сошелся с ней. Та родила яйцо, и некий пастух, найдя это яйцо в роще, принес и отдал его Леде. Последняя положила его в ларец и стерегла его там. Когда в надлежащее время из него родилась Елена, Леда воспитала ее как собственную дочь»[1122].

Но прославилась Немесида все-таки не материнством, а своей деятельностью на ниве правосудия. Орфики говорили про нее:

Среди суровых детей Ночи несколько особняком стоит Мом – бог злословия, насмешки и поношения. Эзоп рассказывал про него такую историю: «Зевс сотворил быка, Прометей – человека, Афина – дом, и выбрали они в судьи Мома. Позавидовал Мом их творениям и начал говорить: Зевс сделал оплошность, что у быка глаза не на рогах и он не видит, куда бодает; Прометей – что у человека сердце не снаружи и нельзя сразу отличить дурного человека и увидеть, что у кого на душе; Афине же следовало снабдить дом колесами, чтобы легче было переехать, если рядом поселится дурной сосед. Разгневался Зевс за такую клевету и выгнал Мома с Олимпа»[1124].

Лишь к одной Афродите Мом не мог придраться, потому что в ней все было совершенно. По этому поводу насмешливый бог «лопался от злости». В конце концов он нашел выход из положения и «высмеял ее сандалию»[1125].

И наконец, последней (согласно списку Гесиода) из детей Ночи была «Эрида с могучей душою» – богиня-Распря. Правда, Гомер в «Илиаде» называет Эриду сестрой Ареса (который, как известно, был рожден Зевсом и Герой), но, скорее всего, великий аэд имел в виду их духовное родство. Он описывает, как боги вдохновляли армии на битву:

Эрида охотно принимала участие в любых войнах и битвах, даже тогда, когда остальные боги, включая и бога войны Ареса, не считали нужным вмешиваться. Гомер описывает одну из битв у стен Трои:

Эрида вообще находилась с олимпийскими богами (кроме разве что Ареса) не в самых лучших отношениях. В свое время ее даже не пригласили на свадьбу Пелея и Фетиды, на которой гуляли все греческие боги. Обиженная богиня пришла без приглашения, но ее не пустили к столу. Тогда она подбросила в залу золотое яблоко – то ли «сказав, чтоб его подняла самая красивая»[1128], то ли с надписью аналогичного содержания[1129]. В результате Гера, Афродита и Афина поссорились, что в конечном итоге привело к Троянской войне.

Трудно представить, чтобы после скандальной свадьбы и истории с яблоком отношения между Эридой и олимпийскими богами наладились. Тем не менее они как-то общались. Во всяком случае, Эрида подчинялась Зевсу, а он давал ей поручения, связанные с военными действиями. Гомер свидетельствует:

Гесиод в поэме «Труды и дни» утверждал, что Ночь родила двух дочерей, носивших одно и то же имя – Эрида[1131]. Одна из них «свирепые войны и злую вражду вызывает»[1132], другая же ведает не столько раздором, сколько духом соперничества:

Впрочем, в «Теогонии» тот же Гесиод рассказывает об Эриде, не разъясняя, какая из двух сестер имеется в виду (вероятно, все-таки первая – это следует хотя бы из списка ее детей):

О любовных связях Эриды информации не сохранилось, но можно предположить, что одним из ее партнеров был Зевс. Дело в том, что дочь Эриды, названная в Теогонии (в переводе В. Вересаева) «Ослепленьем души», в оригинале именуется Атой[1135]. Ата была богиней безумия и помрачения рассудка, и Гомер считал ее дочерью Зевса:

Впрочем, Зевс отрекся от своей непутевой дочери и изгнал ее из дома. Случилось это в значительной мере по вине Геры. В тот день, когда Алкмене предстояло родить Геракла, Гера предложила мужу:

Зевс дал желаемую клятву, после чего Гера задержала роды у Алкмены и ускорила их у жены Сфенела сына Персея, которая должна была родить правнука Зевса. В результате власть над Пелопоннесом получил не любимый сын Зевса Геракл, а Эврисфей сын Сфенела[1138]. Оскорбленный в своих отцовских чувствах, Зевс решил, что дал опрометчивую клятву в помрачении рассудка, а значит, под влиянием Аты. Он схватил дочь за косы, сбросил ее «со звездного неба» на землю и «крепкою клятвой поклялся», что она никогда больше не вернется в обитель богов. С тех пор Ата обитает среди людей[1139].

Последним сыном Эриды был «Орк, наказующий тех, кто солжет добровольно при клятве»[1140] («Орк», собственно, и означает «Клятва»[1141]). Орк наказывал клятвопреступников и вообще присматривал за соблюдением законности. Гесиод писал: «…Тотчас за неправым решением Орк поспешает»[1142]. Он находился в самых тесных отношениях с эриниями, которые «пестовали» его по пятым дням каждого месяца[1143].

У Орка был сын, который исполнял те же самые функции, – о нем поведала дельфийская пифия (хотя, возможно, она имела в виду самого Орка). Эту историю донес до нас Геродот.

В Спарте за три поколения до Геродота жил некий Главк, сын Эпикида, который обманом пытался присвоить деньги, оставленные ему на сохранение. Но, видимо, его терзали сомнения в том, правильно ли он поступает, потому что он отправился в Дельфы и вопросил оракул, «должен ли он присвоить деньги ложной клятвой». Возмущенная пифия ответила:

Главк испугался безрукого и безногого блюстителя законности и вернул похищенные деньги. Но разгневанное божество не простило святотатца. «Не осталось теперь ни Главкова потомства, ни дома, который носил его имя в Спарте: с корнем вырван его род». Так Орк (или же его сын) карал клятвопреступников[1144].

Из всех царств мифологической античной вселенной наиболее радикальные реформы, проведенные братьями-Кронидами, коснулись именно подземного мира, который был теперь превращен в мир загробный.

Ранее две существовавшие под землей гигантские области – Эреб (он же собственно Аид) и залегающий под ним Тартар – к загробной жизни никакого отношения не имели, это были лишь места обитания некоторых богов, которые по странной прихоти предпочли жить в темноте. Там стояли дома Ночи, Таната, Гипноса[1145], там обитали многочисленные сновидения-онейры[1146], но все они были, безусловно, живы. Кроме того, Эреб и Тартар использовались как место заключения – сюда низвергали своих поверженных противников и Уран, и Крон, и Зевс. Но поскольку боги бессмертны, то для них ни Тартар, ни Эреб не могут рассматриваться как «загробный мир» – это скорее «тюрьма» для неугодных.

Мы уже писали, что Гесиод выводит Тартар за пределы Земли, считая, что Земля с ее «корнями» лежит над ним[1147]. Он также пишет:

Вопреки первому впечатлению, расстояние до Тартара, по Гесиоду, отнюдь не будет равно расстоянию до неба, хотя время полета наковальни и совпадает. Дело в том, что ускорение при падении предмета с достаточно большой высоты поначалу будет гораздо меньше, чем у поверхности земли, в процессе полета оно возрастает, как и скорость. Что же касается падения с поверхности земли в ее глубины, то, хотя скорость падения будет неизменно возрастать вплоть до центра, ускорение по мере движения будет падать и в центре земли станет равным нулю. Скорость наковальни к этому времени достигнет 8 км/с.

В конце XIX века французский астроном Фламмарион рассмотрел законы движения предмета, падающего с поверхности земли в сквозной тоннель (результаты популярно изложены в книге Я. Перельмана «Занимательная физика»). Согласно Фламмариону, наковальня, пролетев землю насквозь, станет замедлять свой ход и, остановившись у противоположного конца тоннеля, начнет падать обратно. Если пренебречь сопротивлением воздуха, она будет летать туда-сюда бесконечно долго. Но самое интересное, что весь путь наковальни до противоположного края земли занял бы меньше часа. Поскольку Тартар является продолжением Земли (из Эреба, лежащего в недрах Земли, туда имеются проходы), можно представить себе невообразимый размер Тартара, до которого наковальня должна лететь девять суток. Сопротивление воздуха поэт явно не принимает во внимание, поскольку в противном случае наковальня попросту сгорела бы.

Согласно Гомеру, Тартар отстоит от Аида настолько, «насколько земля от небесного свода»[1149]. Поскольку расстояние от античной земли до античного неба, как мы уже говорили, можно посчитать, используя третий закон Кеплера, и оно будет находиться в пределах между 67 000 и 100 000 км, значит, и Тартар (по крайней мере, его дно) лежит настолько же ниже Аида.

Вергилий в «Энеиде» приводит иное расстояние от уровня Аида до дна Тартара:

Уже во времена Гесиода было прекрасно известно, что на вершине земного Олимпа пасутся горные козлы, а Олимпом в переносном смысле называли небесную обитель богов. Вергилий, образованный римлянин, живший на 700 лет позднее, тем более не мог считать обиталищем богов вершину всем известной и сравнительно невысокой горы. По-видимому, он имел в виду тот самый «небесный порог», с которого был сброшен Гефест. Тогда из данных Вергилия следует, что расстояние от уровня Аида до дна Тартара вдвое больше, чем сообщает Гомер, и во всяком случае не меньше 134 000 км. Сообщения всех перечисленных выше поэтов однозначно выводят Тартар за пределы земли (либо за пределы геометрии Евклида).

Интересную гипотезу излагает по этому поводу А. Ф. Лосев в «Истории античной эстетики»: он предлагает считать небеса древнегреческой вселенной не полусферой, а сферой, тогда Тартар – это нижнее небо, объемлющее земной диск с другой стороны. Лосев пишет: «Поскольку вся античность неизменно тяготела к закругленным формам, вполне естественно предположить, что снизу, под землей, проходит другое полушарие, симметричное верхнему полушарию, или небу. И так как небо, вообще говоря, есть место жительства богов, то верхнее небо есть место светлых олимпийских богов, а нижнее – место низвергнутых и потому темных богов. Нижнее небо и есть Тартар». Но эта гипотеза остается лишь изящной игрой ума, поскольку Лосев в той же книге недвусмысленно пишет: «Небо сделано из меди или железа»[1151]. А никаких упоминаний о металлической сущности Тартара ни один античный автор не приводит.

Гесиод в «Теогонии» так описывает Тартар:

Тартар соединен проходами с территорией Эреба. Один такой проход, перекрытый воротами, был отмечен Вергилием в «Энеиде»:

Интересно, что Эней добирался до этого места с поверхности земли пешком, очень недолго, не имея с собой никаких значимых запасов пищи. И в этом Вергилий противоречит сам себе, поскольку он же говорит о невообразимой глубине Тартара.

Ко временам Энея в Тартаре продолжали содержаться титаны, но, кроме того, он превратился в место наказания грешников и был окружен каменной крепостью (она сохранилась по крайней мере до XIV века н. э. и описана Данте). Эней посетил Аид и видел провал Тартара в начале XII века до н. э. Напомним, что попал он сюда живым и вскоре благополучно вернулся на поверхность земли. Целью его путешествия было повидаться с покойным отцом. Впрочем, любознательный Эней воспользовался случаем и познакомился со многими регионами Аида, постаравшись изучить их географию, животный и растительный мир, а также быт и нравы местного населения. Следует, пожалуй, оговорить, что Эней был не греком, а троянцем (точнее, жителем Троады – окрестностей Трои). Но если верить Гомеру, религиозные верования троянцев не отличались от греческих. И данные археологических раскопок этому не противоречат[1154].

До воцарения Зевса люди в подземный мир, вероятно, не попадали. Гесиод рассказывает о пяти человеческих «поколениях», сменившихся на земле к его времени: «золотом», «серебряном», «медном», поколении героев и «железном» поколении. Первое из них, «золотое», существовало еще в правление Крона. О его представителях Гесиод сообщает:

Следующее, «серебряное» поколение было сотворено уже олимпийскими богами во главе с Зевсом, но и оно, согласно Гесиоду, не стало населением Эреба:

Поскольку ни в Эребе, ни в Тартаре никакого блаженства никому не предлагалось, есть основание думать, что поколение серебряного века переселилось в какие-то удаленные области подземного, а не исключено, что (вопреки Гесиоду) и надземного царства, – возможно, в те, которые позднее стали называть Елисейскими полями, или «Островами Блаженных», и куда отправлялись души особо выдающихся героев. Надземная версия их переселения выглядит тем более убедительно, что под землей никакие другие области, кроме Тартара и Эреба, античными авторами не упоминаются.

Мысль о том, что Острова Блаженных, расположенные, во всяком случае, не под землей, существовали для праведников уже при Кроне, приводит Платон: «При Кроне был закон, – он сохраняется у богов и до сего дня, – чтобы тот из людей, кто проживет жизнь в справедливости и благочестии, удалялся после смерти на Острова Блаженных и там обитал, неизменно счастливый, вдали от всех зол, а кто жил несправедливо и безбожно, чтобы уходил в место кары и возмездия, в темницу, которую называют Тартаром»[1157]. Но поскольку люди времен Крона отличались праведностью, есть основания думать, что в Тартар никто или почти никто не попадал.

Массовое заселение подземного мира началось через некоторое время после прихода к власти братьев-Кронидов, когда на земле появилось сначала «медное поколение», а потом и сменившее его «поколение героев». Именно эти люди, умирая, стали уже безусловно отправляться в подземный мир, который теперь получил статус загробного. Гесиод пишет о «медном поколении»: «Черная смерть их взяла и лишила сияния солнца»[1158].

Первым и бессменным (в рамках Античности) царем подземного мира стал Аид, брат Зевса. Раньше никакой централизованной власти здесь не было, хотя в какой-то мере ее роль выполняли божества Тартар и Эреб. Но со временем они перестали проявлять себя как личности, окончательно став гигантскими подземными полостями. Отныне старое название «Эреб» начинает понемногу замещаться на «жилище Аида»[1159], с тем чтобы в конце концов превратиться в Аид – царство, управляемое одноименным богом. Тартар тоже подпадал под юрисдикцию Аида, хотя и сохранил свое особое название.

Правителя царства мертвых, Аида, сына Крона, греки также называли Дитом, Подземным Зевсом[1160] и Плутоном. Вопреки распространенному заблуждению, последнее имя использовалось задолго до римского завоевания – оно встречается еще у Эсхила[1161] и Аристофана[1162]. Платон пишет о властителе подземного царства: «Что же до его имени Аид, то многие, я думаю, подозревают, что этим именем обозначается “невидимое”, причем люди, опасаясь такого имени, зовут его Плутоном»[1163]. Слово «Плутон» перекликается с именем Плутоса, бога-Богатства, это наводит на мысль о том, что Аид был весьма и весьма небеден – по-видимому, в его руках были сосредоточены все богатства земных недр. Кроме того, как это ни странно на первый взгляд, бог этот был теснейшим образом связан не только со смертью, но и с плодородием – ведь урожай прорастает из земли. Конечно, у плодородия была своя богиня, Деметра, но недаром Аид приходился ей зятем. Орфики воспевали его так:

Будучи хозяином несметных богатств и полновластным владыкой мертвых, Аид тем не менее признавал главенство Зевса и подчинялся брату в тех редких случаях, когда Зевс вмешивался в жизнь загробного царства. Впрочем, эти вмешательства чаще всего касались лишь судеб отдельных жителей. Так, например, Зевс пожелал сделать своего сына Полидевка богом, но тот захотел поделиться бессмертием с братом-близнецом Кастором; в результате братья по решению Зевса один день стали проводить под землей, а один – на Олимпе[1165], и Аид не возражал против такого нарушения традиций.

Другому своему сыну, Гераклу, владыка богов и людей тоже обеспечил бессмертие и тоже сделал это нетрадиционным образом. Тень Геракла (или его душа, что для греков одно и то же), как тень простого смертного, отправилась в царство Аида, а сам Геракл был взят отцом на Олимп и женился на своей единокровной сестре Гебе. Одиссей рассказывал про свою встречу с тенью Геракла в Аиде:

Это вопиющее нарушение загробного распорядка тоже не вызвало возражений у Аида, который вообще был богом весьма покладистым – или равнодушным. Авторам настоящей книги известен лишь один случай, когда Аид проявил активное недовольство, но направлено оно было не на бога, а на человека. Знаменитый врач Асклепий достиг больших успехов в исцелении людей, так что даже воскрешал мертвых[1167]. И тогда «Аид выдвинул против Асклепия обвинение, заявив Зевсу, что власть его все уменьшается, поскольку умирающих становится все меньше, так как Асклепий исцеляет их». Зевс признал обвинение обоснованным и в гневе «убил Асклепия, поразив его молнией»[1168]. Правда, Асклепий на этом не слишком пострадал, поскольку после смерти, соизволением мойр, вернулся из загробного царства[1169] и стал богом врачевания[1170].

Надо сказать, что претензии Аида к Асклепию были не вполне справедливы, ведь сам владыка подземного царства при необходимости тоже обращался к врачам. Во время войны Геракла с жителями Пилоса Аид, выступавший на стороне пилосцев, был ранен стрелой Геракла[1171] и кинулся на Олимп за медицинской помощью (у богов имелся свой врач по имени Пэеон, или Пеан):

Как умудрился незадачливый бог получить стрелу, не вполне понятно – ведь он был владельцем шлема-невидимки, подаренного ему киклопами[1173]. Впрочем, Аид не был воителем и в пилосскую заварушку угодил, вероятно, достаточно случайно. Судя по всему, он не участвовал даже в Гигантомахии – по крайней мере, во время этой битвы шлемом его пользовался Гермес[1174]. Не участвовал он и в Троянской войне, уступив свой шлем Афине[1175].

Когда Аид стал властителем загробного царства, сюда стали попадать практически все умершие, в том числе и те, кого Крон, надо думать, отправил бы на Острова Блаженных. Одиссей, побывавший в Аиде вскоре после завершения Троянской войны (т. е. через несколько столетий после воцарения Кронидов), встречал там души героев, которые, с точки зрения греков и их богов, считались достойнейшими: Ахиллеса, Патрокла[1176], Алкмену (мать Геракла)…[1177]

В Аид умершие добирались с помощью Гермеса. Он вел их, как сообщает Гомер, «темным и затхлым путем», потом души мчались «мимо струй океанских, скалы левкадийской[1178], мимо ворот Гелиоса и мимо страны сновидений», чтобы в конечном итоге очутиться на асфодельных лугах Ахерона (Ахеронта). Интересно отметить, что в пути души пищали, как летучие мыши[1179]; попав к месту назначения, они пищать переставали, по крайней мере Одиссей никакого писка не отмечал, хотя и упоминал «чудовищный крик», поднявшийся на лугах Ахерона, когда души почуяли жертвенную кровь[1180]. Только кровь черного барана и овцы, смешанная с медовым напитком, вином, водой и ячневой мукой, временно возвращала душам память и способность к мышлению – они пили эту смесь прямо из ямы, во множестве слетаясь на запах крови[1181]. В остальное время умершие являлись лишенными памяти тенями, а что касается «телесности», то ее нельзя было обрести, даже и вкусив желанного напитка: Одиссей так и не смог, как ни старался, обнять свою покойную мать Антиклею[1182].

Судьба душ, пребывающих в Аиде, была безрадостной. Ахиллес, встреченный здесь Одиссеем, после того как напился крови, сказал с горечью:

Но есть основания думать, что именно в это время (начало XII века до н. э.) в Аиде происходила глобальная перестройка, которая в какой-то мере реконструировала порядки, царившие при Кроне, и была направлена на восстановление справедливости. Большинство душ, с которыми общался Одиссей, действительно были лишенными памяти бесплотными тенями. Но при этом тут же, на его глазах, Орион охотился, Тантал терзался голодом, а Сизиф катил вполне материальные камни по столь же материальному склону, и «струился пот с его членов, и тучею пыль с головы поднималась»[1184]. Примерно в эти же годы вещий старец Протей сообщил Менелаю:

Судьба Ахиллеса тоже скоро изменится: от Павсания мы знаем, что он поселится на Островах Блаженных, где станет мужем Елены Спартанской. Павсаний передает слова некоего Леонима, который побывал на одном из островов, входивших в систему греческого загробного мира, а именно – на острове Левка, напротив устья Истра (Дуная; по-видимому, современный остров Змеиный[1186]). Леоним лично видел там и Ахиллеса, и Патрокла, и обоих Аяксов[1187] – участников Троянской войны, к этому времени давно покойных.

Информация о том, что жители Елисейских полей могли вступать в браки, подтверждается Аполлодором (правда, он называет загробной женой Ахиллеса Медею[1188], но у великого воителя могло быть и несколько жен). Особо надо отметить, что, хотя некоторые греки, как, например, Менелай, и попадали на Острова живыми, Ахиллес, во всяком случае, умер и был похоронен, что не помешало ему связать себя узами брака уже после смерти. Причем Елена в этой ситуации предпочла его «телесному» Менелаю.

Пиндар так описывал Елисейские поля:

Протей, обещавший Менелаю вечную жизнь на Островах, говорил:

Гесиод пишет, что на этих островах люди собирают по три урожая в год:

Интересно, что на острове Змеиный, на котором, по сообщению Павсания, обитали блаженные герои, сегодня три урожая собрать невозможно, не похож он и на острова, описанные божественным старцем Протеем. Достаточно вспомнить, что в эти края – суровую северную окраину Ойкумены – римские императоры ссылали опальных граждан, дабы они страдали от холода и варварства. И уж во всяком случае про Змеиный нельзя сказать, что «нет ни дождя там, ни снега». Как разрешить это противоречие и почему для вечного блаженства величайших героев Греции был избран столь ординарный, и к тому же холодный северный остров, авторам настоящей книги не известно.

Под юрисдикцией Аида Острова Блаженных, судя по всему, не находились – по крайней мере, Пиндар писал, что ими правит Крон[1192]. Впрочем, нельзя исключить, что частично амнистированный Зевсом Крон, в свою очередь, находился под властью бога Аида.

Одиссей навестил загробный мир в самом начале коренной его перестройки и создания судебного аппарата и пенитенциарной системы. Он говорил:

С тех пор как в Аиде уже при Зевсе была вновь введена судебная система, бессменными судьями здесь стали Минос, Радамант и, по некоторым сведениям, Эак[1194]. Минос, сын Европы и Зевса, при жизни царствовал на Крите. Радамант был родным братом Миноса, но, по-видимому, в Аиде такое близкое родство между судьями считалось допустимым; очевидно, важнее оказалось то обстоятельство, что и Минос, и Радамант при жизни были законодателями[1195]. Радамант, согласно Гомеру, жил на Елисейских полях – возможно, он осуществлял судопроизводство только в пределах этого региона[1196]. По сообщению Платона, Зевс так распределил роли между загробными судьями: «Умерших из Азии будет судить Радамант, из Европы – Эак, а Миносу я дам почетное право разрешать сомнения двух остальных, когда те не смогут решить сами…»[1197] Эак, отец Пелея и дед Ахиллеса, действительно считался, как пишет Аполлодор, «самым благочестивым из всех людей»; впрочем, согласно тому же Аполлодору, он был лишь хранителем ключей от Аида[1198]. Кроме того, по словам Сократа (в передаче Платона), в загробном судопроизводстве участвовали и другие, ставшие полубогами, герои, которые в земной жизни «отличались справедливостью»[1199].

О царстве Аида сохранилась значительно более обширная информация, чем об Островах Блаженных, и сегодня мы можем достаточно полно представить его топографию, животный и растительный мир.

Аид (Эреб), по-видимому, являлся, в отличие от Тартара, достаточно неглубокой областью подземного мира. Античные авторы, как правило, размещают окраину его почти на поверхности земли. Приплывший туда Одиссей, согласно Гомеру, от своего корабля, оставленного на берегу Океана, добрался в Аид пешком:

Обратный путь и вовсе не описывается: когда слетелись «бессчетные рои умерших», Одиссей испугался и, «быстро взойдя на корабль», приказал «развязать судовые причалы»[1201]. Поэтому есть основания думать, что область Аида, в которой побывали царь Итаки и его спутники, лежит практически на уровне Океана. Правда, Гомер упоминает «недра Эреба»[1202], которые, вероятно, находятся глубже. Но и та территория, на которой побывал Одиссей, – это отнюдь не «прихожая» подземного царства. Ведь кроме душ, слетевшихся на запах жертвенной крови, Одиссей повидал в этих же местах немало обитателей Аида, занятых своими повседневными делами…[1203]

Входов в Аид греки знали множество, они были разбросаны по всей Ойкумене и доступны в том числе для живых людей; назовем хотя бы некоторые из них. Один вход находился в пещере на мысе Тенар, самой южной точке Пелопоннеса. Через него, по сообщению Овидия, спускался в Аид за своей Эвридикой Орфей[1204]. Павсаний пишет, что здесь же, возможно, шел Геракл, когда по приказанию царя Эврисфея выволакивал из Аида местного сторожевого пса Цербера. Со слов Павсания известно, что уже во II веке н. э. спуск не функционировал[1205]. Но, видимо, полной уверенности в этом не было, поскольку в христианское время над пещерой была построена церковь[1206].

Сравнительно недалеко, рядом с городом Лерной, находились еще два входа, очень близко друг к другу (возможно, это один и тот же вход). Возле реки Химарры бог Аид, по версии Павсания, спустился под землю с похищенной им Персефоной[1207] (впрочем, орфики считали, что это произошло в Аттике, недалеко от Элевсина[1208], а Диодор пишет, что это случилось на Сицилии[1209]). Второй вход находился прямо в расположенном здесь же болоте Алкионии, и через него Дионис прошел в Аид, чтобы вывести наружу свою мать Семелу. Павсаний пишет, что император Нерон в середине I века н. э. пытался разведать этот проход. По приказанию императора были сделаны замеры глубины болота, но вход так и не нашли[1210].

Значительно лучше известен другой вход в Аид, находившийся в пригороде Афин, Колоне (позднее он был перекрыт городской застройкой). Известно, что в XIII веке до н. э. именно через него сошел под землю Эдип. Это событие описано, в частности, в трагедии Софокла «Эдип в Колоне», оно подтверждалось многочисленными афинянами, в том числе Тесеем. Правда, непосредственное схождение Эдипа под землю произошло без свидетелей, но его бесследное исчезновение на территории Колона сомнений не вызывает.

Сам Тесей со своим другом Пирифоем (Пиритоем) тоже совершили печально знаменитое схождение в Аид, и есть основания думать, что они воспользовались тем же путем: для Тесея, царя Афин, этот вход был самым близким, кроме того, он по опыту Эдипа знал, что дорога проходима. Напомним, что они отправились в царство Аида с целью сосватать для Пирифоя царицу подземного царства Персефону.

Предприятие это потерпело неудачу. Персефона была замужем, и, хотя этот брак трудно назвать счастливым, сам Аид не имел ни малейшего желания отдавать свою молодую (на поколение моложе его самого) красивую жену смертному авантюристу. Аполлодор пишет: «Тесей же, прибыв с Пиритоем в Аид, был обманут: Аид, как будто намереваясь угостить, пригласил их сесть на трон Леты, и они к нему приросли: их удерживали своими кольцами обвившиеся вокруг них драконы. Пиритой остался там привязанным навечно, Тесея же вывел на землю Геракл и отослал его в Афины»[1211].

Один из входов в Аид по сей день можно видеть возле Гераклеи Понтийской (современный Эрегли на северном побережье Турции). Он был случайно открыт аргонавтами во время знаменитого похода в первой половине XIII века до н. э. Сами они туда не спускались, но опознали вход в Аид по поднимающимся из устья пещеры испарениям:

Позднее, уже в IV веке до н. э., местные жители уверяли солдата-наемника (впоследствии историка) Ксенофонта, что именно здесь Геракл спускался за Цербером. Это, впрочем, вызывает сомнения: совершенно не ясно, зачем герою было отправляться за тридевять земель, имея прекрасно известные входы в Лернах и на мысе Тенар, неподалеку от родных Микен. По словам Ксенофонта, уже в его время гераклейский вход был завален в полутора километрах от поверхности[1213]. В конце XX века известный путешественник и реконструктор древних кораблей Тим Северин исследовал эту пещеру, когда в составе экспедиции «Арго» повторил путь аргонавтов из Иолка (современный Волос) в Колхиду (современная Грузия). До Аида он не добрался – впрочем, эта задача перед экспедицией и не стояла[1214].

Больше всего дискуссий вызывал и вызывает, наверное, тот путь, которым попал в Аид Одиссей. В отличие от других путников, он воспользовался не отверстием в земной коре, а пришвартовался к берегам Аида, плывя от острова Цирцеи через море и затем через «теченья реки Океана»[1215]. Но где это произошло, сказать трудно: и античные авторы, и современные исследователи помещают упомянутый Гомером «низкий берег» и «Персефонину рощу»[1216] в самых разных областях Ойкумены от западной окраины[1217] до крайнего северо-востока, на берегах Меотиды и Танаиса (Азовское море и Дон)[1218]. Но ни одно из предлагаемых мест не совпадает с описанием Гомера:

Путь к этому побережью корабль Одиссея проделал, влекомый попутным[1220] северным ветром Бореем[1221], что исключает из списка возможных мест северные берега морей. Впрочем, уже упомянутый нами Тим Северин, повторивший предполагаемый путь Одиссея на воссозданном им корабле XIII века до н. э., считает, что царь Итаки воспользовался издревле известным входом, расположенным в Феспротии (северо-западное побережье Греции). Протекающие здесь реки в чем-то схожи с реками Аида. Одна из них с античных времен называется Ахерон, другая по описанию напоминает Коцит. Не так давно в Ахерон впадал еще один приток (ныне пересохший), воды которого, по словам местных крестьян, светились, что позволяет отождествить его с раскаленным, пышущим лавой Флегетоном[1222] (он же Пирифлегетон – «Горящий Флегетон»).

Главной рекой Аида была Океанида Стикс. Сама Океанида обитала в своем доме глубоко под землей. Гесиод пишет:

В то же самое время она каким-то образом струилась из скалы и обтекала подземный мир. Это была очень полноводная река: ей досталась десятая часть вод Океана, рукавом которого являлась Стикс[1224]. Один из рукавов Стикс назывался Коцитом. Коцит соединялся с Ахероном, в Ахерон, в свою очередь, впадала река Пирифлегетон – об этом сообщает Гомер. Он рассказывает, как «соединяются возле скалы два ревущих потока», но не упоминает о каких-либо их особенностях[1225]. Позднее Платон в «Федоне» подробно описал гидрологическую систему Аида, он же сообщил, что воды Пирифлегетона достигают «обширного места, пылающего жарким огнем», после чего эта река «изрыгает наружу брызги своей лавы повсюду, где коснется земной поверхности»[1226].

Самая загадочная река загробного мира – Лета, она протекала по весьма отдаленным друг от друга областям потустороннего и реального миров. Часть ее русла проходила по территории Аида, недалеко от Коцита, – Клавдиан пишет, что именно из Леты утоляют жажду пасущиеся на лугах Коцита стада бога Аида. Течение Леты крайне медленное; Клавдиан даже называет ее воду «стоялой», а саму реку – «тинистой»[1227]. Воды Леты вызывали потерю памяти. Павсаний описывает место в Беотии, где воды Леты выходили на поверхность земли и их употребляли в ритуальных целях. Интересно, что здесь же рядом имелся и источник с обратными свойствами – его вода улучшала память[1228].

Лета была не единственной рекой, вызывающей амнезию. Платон описывал область загробного мира (кстати, находящуюся на поверхности земли), где протекала река с такими же свойствами. Местность эта, как ни странно, носила название «равнина Леты», но саму реку, воды которой уничтожали память о прошлом, называли Амелет[1229].

Хотя в Аид не заглядывало солнце, здесь встречалась кое-какая скудная растительность. Клавдиан пишет о травах, растущих на черных лугах Эреба[1230]. Луга эти были покрыты асфоделями – красивыми травянистыми растениями с белыми и желтыми цветами, собранными в кисти. Гомер упоминает «Персефонину рощу из тополей чернолистных и ветел, теряющих семя»[1231]. Вергилий пишет о камышах, растущих на илистом берегу реки Стикс[1232]. Правда, оставленные римлянином Вергилием картины Аида в определенной мере относятся уже не к греческой, а к римской традиции, поскольку автор «Энеиды» описал схождение в Аид Энея, прародителя римского народа. Но, с другой стороны, троянец Эней на момент своего путешествия под землю ни о каких римлянах еще знать не знал (до основания Вечного города оставалось около пяти веков) и исповедовал ту же религию, придерживался той же мифологии, что и все троянцы. А их религия и мифология, вероятно, совпадали с греческими (по крайней мере, так утверждают античные авторы). Да и римляне, чей собственный загробный мир отличался крайней скудостью, Аид полностью позаимствовали у греков. Поэтому можно, доверившись Вергилию, признать, что в Аиде росли камыши, стоял вяз «огромный и темный»[1233], а берега реки Стикс поросли «безмолвными деревьями»[1234]. Орфические тексты упоминают белый кипарис, растущий перед жилищем Аида[1235]. Гомер, в связи с мучениями Тантала, описывает растущие в Аиде плодовые деревья:

Животные в Аиде водилось примерно такие же, как на земле. Орион, по сообщению Одиссея, охотился здесь на тех же зверей, что и при жизни[1237]. В болотах вдоль реки Стикс обитали так называемые «стигийские собаки»[1238]. На лугах паслись принадлежащие Аиду кони[1239]. Владел загробный царь и быками – правда, они паслись не только под землей[1240], но и на острове Эритея, в Океане на далеком западе[1241].

Говоря о домашних животных, особое внимание следует уделить знаменитому Церберу (Керберу). Он был сыном нимфы Ехидны. Гесиод пишет:

Разные авторы по-разному описывают знаменитого пса. Аполлодор сообщает, что «у него были три собачьих головы и хвост дракона, а на спине у него торчали головы разнообразных змей»[1243]. Гигин называет Цербера «трехглавым»[1244], но о змеиных головах умалчивает. Зато о них пишет поэт III века до н. э. Евфорион:

Гораций считал, что Цербер был «стоглавым»…[1246] Античные художники, вероятно, чтобы упростить себе задачу, зачастую сокращали количество голов собаки даже до двух… Но сколько бы голов у него ни имелось, Цербер был сторожевым псом, охранявшим вход в Аид. Поскольку входов этих насчитывалось несколько, неизвестно, где именно нес свою службу Цербер. Гесиод пишет об этом достаточно неопределенно – говоря о подземном мире, он сообщает:

Хотя Цербер, согласно Гесиоду, всех впускал в Аид беспрепятственно, сохранились сведения, что некоторые греки клали в могилы лепешки для усмирения пса[1248].

Известны случаи непосредственного контакта Цербера с живыми людьми, причем каждый раз пес как сторож оказывался не на высоте. Аполлодор пишет: «Двенадцатым подвигом Эврисфей назначил Гераклу привести Кербера из Аида. …Когда Геракл стал просить Плутона отдать ему Кербера, тот разрешил ему взять собаку, если он одолеет ее без помощи оружия, которое при нем было. Геракл нашел пса у ворот Ахеронта и, будучи защищен со всех сторон панцирем и покрыт львиной шкурой, обхватил голову собаки и не отпускал, хотя дракон, заменявший Керберу хвост, кусал его. Геракл душил чудовище до тех пор, пока не укротил его, и вывел на поверхность земли в области города Трезена»[1249].

Геракл, конечно, был выдающимся воином, и все же нельзя не признать жалкую роль пса во всей этой истории. Сенека описывает, как побежденный Гераклом «оробелый пес», «головы повесивши», забился в пещеру. Когда Цербера вытащили на свет, он «уперся в землю мордой» и попытался спрятаться от солнца в тени своего победителя[1250]. Но его притащили в Микены, как пишет Диодор, «ко всеобщему изумлению»[1251]. Изумившись, Эврисфей велел отпустить пса обратно, и бедняга вернулся в Аид. Но через некоторое время очередной герой решил проникнуть в мир теней – на этот раз им оказался Эней, – и пса снова усмирили, на сей раз без особых хлопот. Это взяла на себя Кумская Сивилла, сопровождавшая троянца. Вергилий в «Энеиде» пишет:

Все эти истории говорят о том, что Цербер, несмотря на свой устрашающий вид, был существом достаточно безопасным, трусливым, чревоугодливым, а может быть, и добродушным.

Самая популярная и колоритная фигура в Аиде – перевозчик Харон. На своей лодке он переправлял души через Ахерон[1253], а по некоторым свидетельствам – через Стикс или Стигийские болота[1254]. Во времена Энея он был весьма немолод, Вергилий говорил о нем: «Бог уже стар, но хранит он и в старости бодрую силу»[1255]. Стариком он был изображен и на картине знаменитого художника Полигнота, которую видел и подробно описал Павсаний. События на картине относились ко времени сошествия в Аид Одиссея. Павсаний пишет: «Полигнот нарисовал Харона как старика уже в преклонных годах»[1256]. Правда, у Гомера Одиссей никакого Харона в Аиде не видел.

Харон брал за свои услуги весьма скромную плату – один обол (по сообщению Аристофана – два[1257]), на эти деньги во времена массового заселения Аида греками можно было купить примерно литр дешевого вина. В V веке до н. э. в Афинах стоимость содержания государственных рабов-полицейских составляла три обола в день[1258]. То есть один-два обола были деньгами очень небольшими. Аристофан в «Лягушках» шутит, что эту пошлину ввел Тесей[1259]. Впрочем, по археологическим данным, обычай класть монеты в погребения появился в эллинском мире в конце V века до н. э.[1260]

Кроме Цербера и Харона в Аиде обитало еще немало разного рода существ. Например, Аристофан в «Лягушках» описывает некую эмпусу, которую видели здесь его герои. Это «чудище ужасное», которое меняет свой облик: «то бык, то мул, а то – как будто женщина прелестная». Поскольку один из героев комедии, Дионис, был богом, его не испугал оборотень, и он уже собрался обнять демона, принявшего облик красотки, но тот превратился в собаку… Несмотря на частые превращения, был у эмпусы, вероятно, и свой собственный облик – с горящим лицом и разными ногами: одна – из меди, другая – из навоза[1261].

Эмпуса – нежить, «постоянно меняющая свое обличье, а порой исчезающая совсем», – подробно описана Флавием Филостратом в романе «Жизнь Аполлония Тианского». Философ-неопифагореец Аполлоний был хорошо знаком с этим видом оборотней и умел с ними бороться. Впрочем, для знающего человека борьба эта не представляла трудностей – достаточно было хорошо выбранить эмпусу, и она исчезала. Одна эмпуса как-то явилась Аполлонию и его спутникам на ночной дороге, но философ сразу опознал чудовище и принялся ругать его, приказав и остальным делать то же самое. И злополучная эмпуса «бросилась наутек, визжа, как визжит лишь нежить»[1262].

Однако для тех, кто не умел вовремя распознать эмпус, эти существа могли представлять немалую опасность. Филострат писал: «Они и влюбляются, и любострастию привержены, а еще пуще любят человечье мясо – потому-то и завлекают в любострастные сети тех, кого желают сожрать». Тот же Аполлоний Тианский однажды едва успел спасти от смерти юного ликийца Мениппа, который решил вступить в брак с богатой, миловидной и ласковой чужестранкой. Гости уже собрались на свадебный пир, когда Аполлоний уличил невесту в том, что она является эмпусой, а роскошное убранство ее дома – призрачно. Слов философа оказалось достаточно, для того чтобы «золотые кубки и мнимое серебро словно ветром сдуло, вся утварь скрылась с глаз долой, все кравчие, повара и вся прочая челядь исчезли, посрамленные…». Сама же невеста призналась, «что она и вправду эмпуса и что хотела она откормить Мениппа удовольствиями себе в пищу, ибо в обычае у нее выбирать в пищу прекрасные и юные тела ради их здоровой крови»[1263].

Несмотря на кажущуюся простоту борьбы с эмпусами, они продолжали тревожить покой добрых граждан даже в эпоху победившего христианства. Автор «Церковной истории» Евагрий Схоластик, со слов матери императора Маврикия, младенчество которого пришлось на середину VI века н. э., сообщает, что «так называемая Эмпуса многократно уносила младенца, чтобы проглотить его». Впрочем, чудовище так и не смогло причинить вреда будущему правителю Византии[1264].

Существовали в Аиде и другие демоны. Так, например, Павсаний видел на картине Полигнота демона по имени Эврином, который «пожирает мясо умерших, оставляя им одни кости». «Цвет его кожи – средний между темно-синим и черным, как у тех мух, которые садятся на мясо; у него оскалены зубы, и сидит он на разостланной коже коршуна»[1265].

Несмотря на то что в эпоху правления Кронидов загробное царство достаточно тщательно управлялось и охранялось, несмотря на то что здесь, по крайней мере со времен окончания Троянской войны, была создана судебная система, а для особо выдающихся душ организованы элитные Острова Блаженных, многие не желали мириться с тем, что попадать в загробный мир приходилось навсегда. Поэтому в Греции издавна существовали эзотерические школы, которые обеспечивали переселение умерших душ в новые тела.

Одним из первых людей, положивших начало традиции переселения, стал знаменитый певец Орфей, которому еще при жизни довелось побывать в Аиде. Аполлодор пишет: «Когда жена его, Эвридика, умерла от укуса змеи, он спустился в Аид с целью увести ее оттуда и стал просить Плутона вернуть ее на землю. Плутон обещал Орфею исполнить его просьбу, если он, ведя свою супругу на землю, не взглянет на нее прежде, чем придет в свой дом. Орфей же, не послушавшись, обернулся и взглянул на супругу, и та вновь вернулась в Аид».

После своего нашумевшего, хотя и безуспешного похода за Эвридикой Орфей, как известно, довольно скоро погиб (был растерзан вакханками)[1266], попал в Аид уже на постоянное жительство и воссоединился с женой. Однако эта судьба не удовлетворила мятежную душу музыканта (возможно, еще и потому, что в то время Острова Блаженных не были освоены и жители Аида влачили унылое существование). Орфей каким-то образом выбрался из загробного мира и стал вселяться в другие тела, пропагандируя при этом учение метемпсихоза и положив начало мистической школе орфиков.

Платон пишет, что в середине IV века до н. э. некто Эр, сын Армения, повстречал душу Орфея в месте, где умершим предлагались на выбор новые тела, – в тот раз музыкант выбрал тело лебедя. Он объяснил свое решение тем, что разочаровался в женщинах и не хочет рождаться на свет с их помощью. Интересно, что присутствовавшая тут же душа лебедя избрала человеческий жребий[1267]. Вообще говоря, душам положено было перед получением нового тела провести в Аиде тысячу лет[1268], но есть основания думать, что Орфей обошел этот закон, поскольку в предыдущий раз он жил в XIII веке до н. э. (участвовал в походе аргонавтов), а в VI веке до н. э. школа орфиков уже пользовалась заметным влиянием. Впрочем, по сообщению Пиндара, некоторые души проводили в Аиде всего лишь по девять лет – по возвращении в мир живых они становились выдающимися царями и героями[1269].

Подобные традиции были и у пифагорейцев. Пифагор, как он сам утверждал, родившись впервые от божественного отца Гермеса, сменил несколько человеческих, животных и растительных тел, участвовал в Троянской войне (на стороне троянцев) в лице Эвфорба и лишь в VI веке до н. э. воплотился в великого философа и математика. В процессе своих перевоплощений ему доводилось навещать Аид, и он видел Гесиода и Гомера, которые, по его словам, претерпевали там немалые страдания за свои россказни о богах. Пифагор (точнее, Эфалид – его первое воплощение) попросил Гермеса сохранить ему память о прошлых жизнях[1270]. Пифагорейцы попроще такой привилегией не пользовались, но это не мешало знаменитому философу и поэту Эмпедоклу в V веке до н. э. утверждать:

Если поначалу перевоплощения были достоянием избранных, то в IV веке до н. э. Платон в своих диалогах познакомил с этой возможностью широкую древнегреческую публику. Опираясь на слова уже упомянутого Эра, который воскрес, лежа на погребальном костре на двенадцатый день после смерти, Платон в «Государстве» подробно описывает сложную процедуру сортировки душ и жеребьевки. Покинув тело, душа отправляется к некоему «божественному месту», где вершится суд. Здесь имеются две расселины в земле: по одной из них души только что почивших и души, уже отбывшие наказание в Аиде, поднимаются к судилищу, а по другой души, обреченные Аиду, отправляются к месту своего загробного воздаяния. В небесах тоже зияют две расселины аналогичного предназначения.

Расщелина, ведущая из Аида, не выпускает грешников из-под земли, пока они не наказаны в должной степени. Платон описывает горестную судьбу Ардиея, тирана одного из городов в Памфилии, который рискнул приблизиться к выходу раньше положенного срока. Устье не принимало его и ему подобных и издавало рев, на который сбегались «дикие люди с огненным обличьем». Злосчастного Ардиея и его товарищей по несчастью не только немедленно изловили и связали по рукам и ногам, но и «накинули им петлю на шею, повалили наземь, содрали с них кожу и поволокли по бездорожью, по вонзающимся колючкам, причем всем встречным объясняли, за что такая казнь, и говорили, что сбросят этих преступников в Тартар».

Неизвестно, действительно ли Ардией был низвергнут в Тартар или это было лишь средством устрашения. Но в конце концов все души – те, чье наказание в Аиде завершилось, равно как и те, чье пребывание на небесах подошло к концу, – собирались возле веретена Ананки, матери мойр. Здесь в толпу душ выкидывались номерки, и перед собравшимися раскладывались «образчики жизней в количестве значительно большем, чем число присутствующих». Несмотря на то что Ананка считается богиней неизбежности, душам был предоставлен достаточно свободный и обширный выбор, предварявшийся объявлением: «Даже для того, кто приступит последним к выбору, имеется здесь приятная жизнь, совсем не плохая, если произвести выбор с умом и жить строго. Кто выбирает вначале, не будь невнимательным, а кто в конце, не отчаивайся!» Выбирать, действительно, было из чего: Эр видел жребии и пожизненных тиранов (напомним, что у греков «тирания» была лишь формой правления; упомянутый Ардией страдал не за нее, а за убийства родственников), и людей, славных своей родовитостью, красотой и доблестью предков. По-видимому, личную доблесть жребий не предлагал – ее следовало заслужить самостоятельно. Были здесь и жребии животных: льва, лебедя, обезьяны, орла, соловья – на них нашлись желающие из числа знаменитых героев времен Троянской войны, о которых Эр читал в книгах и которых теперь встретил лично. Путешественник с интересом описывает и встречу с Одиссеем: «Случайно самой последней из всех выпал жребий идти выбирать душе Одиссея. Она помнила прежние тяготы и, отбросив всякое честолюбие, долго бродила, разыскивая жизнь обыкновенного человека, далекого от дел; наконец она насилу нашла ее, где-то валявшуюся: все ведь ею пренебрегли, но душа Одиссея, чуть ее увидела, сразу же избрала себе, сказав, что то же самое она сделала бы и в том случае, если бы ей выпал первый жребий».

После окончания жеребьевки души отправлялись на равнину Леты. Здесь протекала река Амелет, вода которой имела две интересные особенности: она не могла удержаться ни в каком сосуде, и она давала забвение. Мучимые жаждой души пили воду, забывали о прежней жизни и в полночь, под грохот землетрясения, отправлялись в свои новые тела…[1272]

Известны и случаи, когда люди покидали царство мертвых, сохранив свое прежнее тело и память. Обычно это удавалось тем, кто попадал в Аид живым: Орфей, спустившийся за Эвридикой, Одиссей и его спутники, Тесей… Гораздо реже это удавалось умершим. Тем не менее прецеденты существуют. Мы уже упоминали о том, что коринфский царь Сизиф заковал бога Таната и на некоторое время избегнул смерти. В конце концов жизнелюбивый царь все-таки оказался в царстве мертвых, но он заблаговременно принял меры для своего освобождения оттуда – об этом писал Эсхил в драме «Сизиф-беглец» (известной в пересказе). Драматург поведал, что, умирая, Сизиф попросил жену, чтобы она не совершала над его телом похоронных обрядов. Когда Аид и его жена Персефона не получили положенных им жертвоприношений, они забеспокоились, и Сизиф попросил отпустить его в мир живых, чтобы приструнить супругу. Боги поверили и позволили ему вернуться на землю. Однако жену Сизиф не приструнил, похоронные обряды не совершил, а остался жить, как если бы он и не умирал[1273]. Правда, когда ему все-таки пришлось умереть окончательно, он был наказан за свою изворотливость и с тех пор обречен вечно втаскивать в гору тяжелый камень, который вечно скатывается обратно[1274].

Избегли смерти и дочери Ориона, Метиоха и Мениппа, – замечательные ткачихи, ученицы Афины, которые добровольно принесли себя в жертву, чтобы отвратить от родного края эпидемию чумы. Они «вонзили сами себе челноки около ключиц и вскрыли себе горло», после чего отправились в царство мертвых, но Аид и Персефона пожалели девушек и вернули их к жизни. Правда, людьми они уже не стали, но мертвые тела их исчезли, а на небо вместо них поднялись две кометы[1275].

Семеле, матери Диониса, тоже удалось выйти из загробного мира, причем не просто живой, но и бессмертной. Она получила новое имя – Фиона (Тиона) – и вместе со своим сыном отправилась на небо (но, в отличие от дочерей Ориона, не в качестве звезды, а в качестве богини)[1276].

Аид, в отличие от подавляющего большинства богов-мужчин, в том числе своих родных братьев, был не слишком сексуален. Любовных связей у него почти не было. Страбон упоминает некую Минфу, «которая, как рассказывают мифы, сделалась наложницей Аида и была растоптана Корой (Персефоной. – О. И.), а затем превращена в садовую мяту, которую некоторые называют “душистой мятой”»[1277].

Орфический гимн, посвященный эвменидам, называет их дочерьми «Хтонийского Зевса (Аида. – О. И.), великого бога, и Персефоны, прельстительной девы прекраснокудрявой»[1278], но такую версию происхождения эвменид можно считать особым мнением орфиков – Гесиод прямо пишет, что эти богини (ранее называемые эриниями) произошли из упавших на Землю капель крови Урана[1279].

Другой орфический гимн, посвященный Мелиное, называет эту «нимфу подземного царства», дочь Зевса и Персефоны, любовницей Аида. На сей счет дается не слишком понятное сообщение, что она

Согласно энциклопедии «Суда», Аид имел дочь Макарию – богиню блаженной смерти[1281].

Вот, пожалуй, и все, что известно о любовных связях и детях этого бога. Вероятно, то обстоятельство, что он царствовал над мертвыми, оказалось решающим и пересиливало тот факт, что он одновременно считался богом плодородия. Впрочем, супруга у Аида имелась, но брак этот был странным и даже унизительным для одного из трех величайших владык мира. Персефона не хотела выходить замуж за Аида, а ее мать Деметра категорически не желала смириться с этим браком даже после того, как он свершился. В результате супруги жили практически порознь, и Персефона проводила в доме мужа всего лишь одну треть каждого года. Кроме того, она достаточно открыто изменяла мужу и имела внебрачных детей.

Персефона, дочь Зевса и Деметры, оказалась в загробном мире не по своей воле. История ее похищения Аидом изложена многими авторами, но особенно подробно и красочно повествует об этом приписываемый Гомеру гимн «К Деметре»:

Среди прочих цветов внимание Персефоны привлек замечательный нарцисс – «диво на вид для богов и для смертных»:

Нарцисс этот был выращен Землею по приказу Зевса специально для того, чтобы завлечь в ловушку юную любительницу цветов. Дядя девушки, Аид, тайно от ее матери сговорился с Зевсом о том, что Персефона станет его женой, но, поскольку ни сама невеста, ни ее мать не желали для нее подобной участи, Аиду пришлось прибегнуть к похищению:

Деметра услышала крик дочери, но не смогла ни найти ее, ни даже понять, кто же ее похитил. Она отправилась на поиски и в конце концов узнала правду от Гелиоса, который был свидетелем похищения. Тогда разгневанная богиня устранилась от дел и пошла в город Элевсин, где волею случая оказалась в доме у царя Келея.

В дом Келея Деметра вошла в качестве простой служанки, но вскоре ее инкогнито было раскрыто. Тогда она повелела элевсинскому царю воздвигнуть для нее храм (который позднее стал главным центром культа Деметры) и поселилась в своем новом жилище. Но тоска по дочери не отпускала ее, и она откровенно пренебрегала обязанностями богини плодородия. На земле начался голод, и озабоченный Зевс пошел на крайнюю меру: он отправил в подземное царство Гермеса, который должен был, «приятною речью хитро обольстивши Аида», забрать у него жену.

Аид не посмел пренебречь приказанием царя богов, но перед тем, как отпустить Персефону к матери, он

После этого он запряг золотую колесницу, и Персефона отправилась в храм своей матери… Когда первая радость встречи улеглась, Деметра спросила у дочери, не случилось ли ей в доме мужа отведать зерен граната, которые считались символом брака. Наивная новобрачная ответила, что муж перед разлукой действительно заставил ее проглотить злополучное зернышко[1282]. Этот факт можно было бы и скрыть, но у Аида нашелся свидетель – Аскалаф, сын реки Ахеронта. Позднее он пострадал за свое правдолюбие: мстительная Деметра «накрыла его в Аиде тяжелым камнем»[1283]. Но расторгнуть брак было уже невозможно. Правда, Зевс пошел навстречу богине плодородия:

В приданое за Персефоной Зевс дал Сицилию и малоазийский город Кизик[1285].

Персефона, супруга Аида, как и ее муж, ведала не только тенями умерших, но и плодородием – недаром она была родной дочерью Деметры. Орфики называли ее «вседержащая дева, плодами обильная щедро» и сообщали, что она посылает из-под земли урожай[1286].

Гомер называет Персефону «ужасной»[1287], но и «славной»[1288]. Царица, в отличие от своего супруга, вовсе не отличалась мрачным и суровым характером: она дружила с орами и, выходя из загробного мира, предавалась играм и пляскам со своими подругами[1289].

Персефона известна многими актами милосердия. Именно она сохранила разум фиванскому провидцу Тиресию, попавшему после смерти в Аид[1290]. Она же, по свидетельству Диодора, позволила Орфею забрать из Аида Эвридику[1291], и не ее вина, что эта попытка не удалась. Диодор говорит и о том, что она «как брата» приняла в Аиде спустившегося туда Геракла (собственно, он и приходился ей братом по отцу) и позволила ему освободить томящихся там Тесея и Пирифоя[1292] (обыкновенно считается, что освобожден был только Тесей).

Когда Геракл вступил в единоборство с Менетом, который пас принадлежащих Аиду коров, и «так сжал его, что переломал ему ребра», царица не посчитала ниже своего достоинства позаботиться о простом пастухе и упросила брата отпустить его[1293].

Иногда гуманная богиня разрешала умершим навестить, хотя бы ненадолго, мир живых. Когда аргонавты проплывали мимо кургана Сфенела сына Актора, богиня позволила ему выйти наружу и повидать путешественников, со многими из которых он был знаком при жизни:

По сообщению Пиндара, именно Персефона ведала в загробном мире перерождением душ особо выдающихся героев, которым позволялось обрести новый жребий через девять лет после смерти. Правда, делала она это не безвозмездно, а за «пеню»:

Личная жизнь Персефоны не сложилась. Мужа она не любила и охотно проводила бóльшую часть года вдали от него. У нее, как мы уже писали выше, вероятно, не было детей от Аида, по крайней мере, сведений о них практически не сохранилось, если не считать очень малодостоверного сообщения об эвменидах и случайного упоминания о Макарии – богине блаженной смерти. Но детей от любовников она имела.

Вся личная жизнь и самой богини, и даже ее детей была отмечена печатью некоторой извращенности. По сообщению Нонна, она еще до замужества вступила в связь с собственным отцом. Близкородственные связи издавна не считались у богов чем-то предосудительным, и все же в эпоху Кронидов боги старались не вступать в любовные отношения с собственными детьми, ограничиваясь, в крайнем случае, более дальними потомками или же родственниками по боковым ветвям. Что же касается Персефоны, то она стала любовницей Зевса, принявшего облик змея, и родила от него Диониса-Загрея[1296] (Сабазия), позднее растерзанного титанами, которых наслала на юношу ревнивая Гера[1297]. Но есть мнение, что еще до гибели сына Персефона от кровосмесительной связи с ним родила Иакха-Диониса и Кору-Персефону, которые, в свою очередь, стали любовниками и родили ребенка, чье имя считалось тайным[1298].

От Зевса же Персефона родила Мелиною, которая по наущению матери соблазнила своего отчима[1299].

Помимо Зевса и Диониса-Загрея, у Персефоны был, вероятно, еще по крайней мере один любовник – Адонис, которого она приводила в загробный мир, не стесняясь мужа. Прямых указаний на связь между Адонисом и Персефоной авторы настоящей книги не нашли, но богиня регулярно и насильственно удерживала юношу в своем царстве, и объяснить это одними лишь материнскими чувствами было бы странно, хотя Персефона и воспитывала Адониса с младенчества. Судя по всему, нездоровое влечение она испытала к ребенку, когда он еще лежал в пеленках.

Аполлодор пишет, что мальчик этот, сын дриады, сразу после рождения оказался сиротой. «Вследствие его красоты Афродита тайно от богов еще младенцем положила его в ларец и доверила Персефоне. Но та, увидев его, не стала его отдавать. Был учрежден суд, и Зевс присудил, чтобы год разделили на три части: одну часть Адонис будет проводить у себя, другую – у Персефоны, а оставшуюся – у Афродиты».

Но в конце концов Киприда победила свою соперницу. Когда Адонис вырос, он стал предпочитать земную жизнь подземной, а Афродиту – Персефоне: ту часть года, которой он мог распоряжаться сам, он тоже проводил у Афродиты[1300], любовником или даже мужем которой он был[1301]. Известно, что у Адониса и Афродиты родилась дочь Бероя[1302]; возможно, их сыном был Приап[1303]. Что же касается связи (если таковая существовала) между Адонисом и Персефоной, то она, во всяком случае, осталась бездетной.

Деметра (Деó), дочь Крона и Реи, подобно большинству других детей этой венценосной пары, провела свое детство в утробе отца и вышла оттуда стараниями младшего брата, Зевса. Неизвестно, принимала ли она участие в Титаномахии, – авторы настоящей книги никаких сведений об этом не нашли. Очень возможно, что Деметра не стала ввязываться в военные действия – она была богиня сугубо мирная и ведала плодородием и земледелием, а кроме того – законодательством. Диодор пишет: «Невозможно не упомянуть о величайшем благодеянии, оказанном людям этой богиней, поскольку она не только изобрела для людей зерно и обучила возделывать его, но и учредила законы, в соответствии с которыми люди научились поступать по справедливости, по причине чего богиню и называют Фесмофорой (Законодательницей). Оба эти открытия в равной степени являются великими благодеяниями, поскольку в них заключены и сама возможность жить и возможность жить хорошо»[1304].

Впрочем, законодательные инициативы Деметры в основном прошли мимо внимания современников. Но зато ее деятельность на ниве сельского хозяйства была воспета множеством поэтов и прозаиков. Они делали это с тем большим интересом, что Деметра охотно совмещала обучение людей земледелию с любовными играми.

Одним из первых учеников Деметры стал Триптолем из Элевсина, удостоившийся, по некоторым сведениям, любви великой богини[1305]. Но прежде чем перейти к мифологической истории греческого земледелия, рассмотрим те сложные перипетии судьбы, которые привели Деметру в Элевсин и познакомили богиню с ее будущим учеником и возлюбленным. Об этом очень подробно повествует один из «гомеровских» гимнов, посвященных Деметре.

Не будем повторять историю о том, как Зевс обещал свою юную дочь, без согласия ее матери Деметры, в жены своему же брату и как Аид похитил девушку на четверке черных коней. Начнем с того, что Деметра отправилась на поиски дочери, предавшись при этом самому суровому аскетизму:

В поисках Персефоны Деметре помогала Геката, и наконец богини напали на след. Выяснилось, что свидетелем похищения был Гелиос, который обычно видел все происходившее на земле. Он рассказал опечаленной матери, кто похитил ее дочь, но подчеркнул, что свершилось это по воле Зевса, и посоветовал не роптать. Сам Гелиос считал, что Аид мог бы стать вполне подобающим зятем для Деметры. Но у богини была иная точка зрения на этот вопрос:

В конце концов богиня в облике древней старухи пришла в Элевсин и села у городского колодца. Дочери царя Келея увидели странницу, пожалели ее и предложили ей место няньки в царском доме – их мать Метанира недавно родила позднего, но «горячо и издавна желанного» ребенка по имени Демофонт. Богиня приняла предложение и отправилась на место своей новой работы. Здесь она продолжала грустить, но ее развеселили шутки царской служанки по имени Ямба:

Диодор уверяет, что шутки эти были непристойными и что с тех пор на празднике в честь Деметры, посвященном началу прорастания зерна, «существует обычай произносить непристойности при общении друг с другом»[1307]. Но какими бы ни были шутки Ямбы, пристойными или не очень, они прославили ее, и ее имя стало названием одного из поэтических размеров.

Что же касается богини, то она, хотя и улыбнулась сомнительным шуткам, нарушать свой траур не стала и даже отказалась от вина, предпочтя ему скромный безалкогольный напиток из воды, ячменной муки и мяты-полея:

Вообще говоря, известно, что обрядовый напиток, который употреблялся участниками посвященных Деметре Элевсинских мистерий, был наркотическим. Поскольку ни ячменная мука, ни полей, который представляет собой разновидность мяты, ни малейшего отношения к наркотикам не имеют, ученые до сих пор ломают голову, о каком ингредиенте этого напитка умолчал автор гимна. Возможно, мука, которую в него добавляли, была заражена спорыньей, оказывающей достаточно сильное галлюциногенное действие[1308]. Но употребление наркотика не помешало богине очень ответственно отнестись к обязанностям няньки. Она сказала царице:

У Деметры были свои методы обращения с детьми. Богиня не давала ребенку ни материнского молока, ни вообще какой-либо пищи, вместо этого она натирала его амброзией. А по ночам, втайне от родителей, «мальчика в пламя, словно как факел, она погружала». Эти нетрадиционные приемы давали тем не менее хорошие плоды: ребенок стремительно рос и «богам становился подобен». «И неподверженным стал бы ни старости мальчик, ни смерти», если бы однажды его мать не увидела, что делает с ним по ночам новая нянька. Царица возмутилась, а Деметра разгневалась на нее так, что уронила ребенка на землю[1309]. Аполлодор уверяет даже, что злополучный Демофонт погиб, когда мать вмешалась и попыталась вытащить его из огня[1310].

Педагогическая карьера Деметры на этом временно завершилась, и оскорбленная богиня, вернув себе свой божественный облик, потребовала, чтобы жители Элевсина воздвигли для нее храм:

Элевсинцы выполнили приказание богини и построили для нее храм над источником, называемым Каллихор. Но поначалу Деметра не удосужилась посвятить их в необходимые таинства, и склонить богиню «на милость» людям не удалось. Впрочем, дело было не в жителях Элевсина – богиня все еще гневалась на Зевса и тосковала по дочери:

Испуганный перспективой остаться без жертвоприношений, царь Олимпа направлял к Деметре посланников, которые сулили ей дары и почести, но гневная богиня не смягчилась. Тогда Зевс вызвал Персефону из Аида и в конце концов разрешил вопрос ко всеобщему удовлетворению. Деметра оставила свой гнев:

Гомеровский гимн «К Деметре» сообщает, что, повидавшись с дочерью, богиня наконец посвятила элевсинцев в таинства своего служения. Среди посвященных был и Триптолем, который считался одним из самых уважаемых жителей города. Каким именно таинствам учила его Деметра, гимн умалчивает: «…об них ни расспросов делать не должен никто, ни ответа давать на расспросы…»[1312] Но другие авторы рассказали, что юноша, в числе прочего, был обучен земледелию.

По поводу того, кем именно был Триптолем, имеются разные мнения. Гигин считает его тем самым ребенком, которого Деметра столь неудачно опускала в огонь[1313]. Аполлодор называет его братом этого младенца, старшим из сыновей Метаниры и Келея. Существуют и другие точки зрения. Но кем бы ни был Триптолем, он жил в Элевсине, и именно ему Деметра, после того как она прекратила свой гнев, доверила первые агротехнические знания. «Она изготовила колесницу, в которую запрягла крылатых драконов, и дала зерна пшеницы, которыми Триптолем, поднявшись к небу, засеял всю землю»[1314]. Произошло это, согласно Паросскому мрамору, в 1409 году до н. э.[1315]

Триптолем не только сам занимался севом, но и объехал «все земли, населенные людьми, раздавая семена злаков, чтобы они сами и их потомки могли легче расстаться с дикой жизнью» – так повествуется в «Астрономии» Гигина. Распространение благ цивилизации не прошло без конфликтов. Когда Триптолем внедрял начатки агрономии у придунайских варваров гетов, местный царь Карнабон, узнав, что юноша собирается «продолжать путь в другие земли», приказал убить одного из его драконов. Но Деметра «впрягла другого дракона, вернув колесницу ограбленному юноше, а за содеянное зло наложила на царя весьма необычное наказание». Как именно богиня наказала царя, в «Астрономии» не сообщается, но для того чтобы навеки посрамить его, она «звездами образовала на небосводе фигуру Карнабона, сжимающего в руках змея, словно для того, чтобы убить его»[1316]. Под «змеем», надо полагать, имелся в виду тот самый дракон, который пал в результате происков злокозненного царя.

В Скифии деятельности Триптолема пытался воспрепятствовать царь Линк. Он ничего не имел против агротехнических знаний, но царю хотелось, чтобы автором новшества считали его самого. Он напал на спящего гостя с мечом, но Деметра стояла на страже своего любимца и превратила Линка в рысь[1317].

Возникла у Триптолема и еще одна небольшая проблема, которую он, впрочем, устранил сам, как пишет Гигин, «свинья выкапывала то, что он сеял». Но юноша схватил неразумное животное, привел к алтарю Деметры и, «положив ей на голову семена», принес в жертву богине. «Так был впервые установлен обычай посыпать жертву соленой мукой»[1318].

Другим любовником Деметры, который внес свой вклад в развитие земледелия, стал герой Иасион (Язион) – сын Зевса и Электры дочери Атланта. Деметра и Иасион встретились на свадьбе сестры последнего. Богиня подарила новобрачным «урожай пшеницы», как утверждает Диодор, «чтобы соединиться с Иасионом». От связи богини со смертным родился сын Плутос (Богатство)[1319]. Гесиод сообщает:

Надо отметить, что секс, которым занималась Деметра со своим возлюбленным, преследовал самые практические цели: половой акт, проведенный на пашне, испокон веков и у множества народов служил магическим средством повышения урожая[1321]. И уж конечно, урожайность должна была возрасти стократ, если к этому благочестивому занятию была причастна богиня плодородия. Не случайно и сын, зачатый на пашне, ведал богатством. Но для самого Иасиона эта история закончилась печально. Гомер сообщает:

Не вполне понятно, что именно прогневало Зевса, который отнюдь не был поборником нравственности. Впрочем, Аполлодор предлагает свою версию: «Иасион влюбился в Деметру и хотел обесчестить богиню, но был убит перуном»[1323].

Помимо полеводства и «плодородия вообще», богиня способствовала распространению смоквы. Павсаний, описывая один из районов Аттики, сообщает: «Говорят, что в этой местности Фитал (Производящий растения) принял в своем доме Деметру и что богиня за это дала ему отросток смоквы. Мой рассказ подтверждается надписью на гробнице Фитала:

Но не все сельскохозяйственные культуры пользовались покровительством богини. Тот же Павсаний сообщает, что «открытие бобов нельзя приписать Деметре», и допускает, что их по собственному почину стал сеять некто Киамит[1325].

Деметра была богиней весьма гуманистически настроенной и благорасположенной к людям, тем не менее она жестоко карала тех, кто имел неосторожность вызвать ее гнев. Правда, к чести Деметры, надо признать, что она обычно не гневалась по мелочи и наказывала лишь тех, кто действительно заслужил кару. Особенно широкую известность получил в этой связи царь Эрисихтон, который затеял вырубать священную рощу богини. Историю эту излагают многие авторы, в том числе Каллимах в своем гимне «К Деметре».

Каллимах описывает чудесную рощу, где обитали дриады:

Но красота природы не трогала Эрисихтона, и он пришел сюда, чтобы начать рубку деревьев:

Деметра пыталась решить дело миром. Приняв облик собственной жрицы Никиппы, «кроткие речи она обратила к негодному мужу».

Нечестивец объявил, что священные деревья нужны ему для строительства чертога, где он собирается пировать с друзьями. При этом он угрожал жрице, что зарубит ее топором. Но юноша не знал, с кем имеет дело. Тем более что на страже экологии, как выяснилось, стояла не только Деметра, но и Немесида, которая на случай дальнейших разбирательств записала его речь. Впрочем, этот протокол не понадобился – Деметра обошлась своим судом. Она вернула себе божественный облик и отпустила на все четыре стороны лесорубов – людей подневольных, – а на Эрисихтона наслала страшный голод, который он никогда не мог утолить.

С тех пор жизнь злополучного царя превратилось в непрерывное застолье. Еду ему подавали двадцать слуг, а вино – двенадцать, но и они не могли прокормить вечно голодного царя.

Когда друзья, не знакомые с положением дел, приходили в дом, чтобы позвать Эрисихтона на игры или на свадьбу, родители каждый раз придумывали очередной предлог, чтобы не показывать сына людям:

Несмотря на такое обжорство, Эрисихтон не жирел, а, напротив, худел, и скоро от него остались лишь «кожа да кости». Тем временем запасы в доме таяли, и отец несчастного, Триоп, воззвал к своему отцу Посейдону:

Но Посейдон не вмешался, и дело закончилось полным разорением дома Триопа:

Еще более скорбную картину страданий Эрисихтона рисует Овидий. Правда, вина нечестивого царя в передаче римлянина была гораздо страшнее: он не просто оскорбил богиню беззаконной вырубкой леса, но и погубил ее любимую нимфу, жившую в священном дубе. Его не смутило, что «из рассеченной коры заструилася кровь», а сама дриада молила его о жизни. В довершение своих бесчинств Эрисихтон снес голову человеку, который пытался остановить его[1327].

Сестры погибшей нимфы обратились к Деметре за возмездием, и та призвала на помощь богиню-Голод. Богиня эта была дочерью Эриды[1328] и обитала в горах Кавказа. Деметра не могла полететь за ней сама, поскольку голод и плодородие несовместимы, но она назначила гонцом одну из нимф, дала ей свою крылатую колесницу и велела отправиться в путь.

Бедная нимфа от одной близости к злополучной богине стала испытывать муки голода, однако передала ей поручение Деметры…

Очень скоро терзаемый голодом Эрисихтон проел все свое имущество и был вынужден продать в рабство собственную дочь Триопеиду. На счастье девушки (а может быть, и на беду), она еще раньше отдалась Посейдону. Теперь, желая избежать посягательств хозяина, Триопеида обратилась за помощью к бывшему любовнику, и тот, на время превратив ее в мужчину, помог девушке скрыться от господина. Она вернулась к отцу, но Эрисихтон снова продал дочь.

Но и торговля собственной дочерью не могла доставить Эрисихтону достаточно средств, чтобы удовлетворить голод:

Так закончил свои дни человек, который посмел нанести обиду Деметре.

Личная жизнь богини была тесно связана с ее профессиональной деятельностью. Уже упоминавшиеся два ее смертных любовника помогали Деметре в развитии земледелия. О связи богини с Зевсом говорилось в главе «Любовные и супружеские связи Зевса». Эту связь богиня тоже направила на пользу земледелию – ведь рожденная от нее Персефона в значительной мере ведала урожаем. И лишь близость богини с Посейдоном (которой она, кстати, противилась) не привела к каким-либо полезным для плодородия последствиям (если не считать того, что от нее родились один конь и одна богиня[1330] местного значения, которую почитали в Аркадии)[1331].

О рождении Афродиты из семени оскопленного Урана речь уже шла в главе, посвященной посмертным детям первого владыки мира. Зародившись в пене возле острова Киферы и выйдя из моря на Кипре, Афродита приобрела сразу несколько прозвищ: «Пенорожденная», «Киферея» и – самое общепринятое – «Киприда»[1366]. Гомер и Гесиод называют ее «золотой»[1367]. «Улыбколюбивая»[1368], «с ресницами гнутыми»[1369], – добавляет Гесиод. Гомер восхваляет «прекрасную шею богини, прелести полную грудь и блистание глаз ее ярких…»[1370]. Афродита стала богиней любви, красоты и брака[1371].

Один из «гомеровских» гимнов, посвященных Афродите, так описывает начало ее победоносного шествия по миру:

О происхождении Афродиты существуют противоречивые точки зрения, и разные авторы приписывали ей разных родителей (или, за отсутствием матери, разных отцов). Единственное, что объединяет эти версии, – великая богиня любви всегда рождалась от одного из верховных владык вселенной. Эпименид ее отцом называет Крона[1373]. Орфики в своем знаменитом «папирусе из Дервени» пишут про Зевса:

Согласно орфикам, Зевс, после того как он проглотил Протогона Фанета и всех остальных богов, потом их же (кроме Фанета) родил заново. Таким образом, у всех богов времен Зевса имелись в прошлом их двойники, и происхождение Афродиты от Зевса не противоречит ее же происхождению от Урана. Орфики рассказали, что «Вторая Афродита» родилась, как и первая, из семени и пены. Но поскольку Зевса никто не оскоплял, то для того, чтобы семя попало в море, понадобилась богиня Диона, возбудившая «отца богов»[1375]. Впрочем, у орфиков на многие достаточно простые вопросы имелась весьма сложная точка зрения… Но Гомер (который, насколько известно авторам данной книги, ни в коей мере не принадлежал к школе орфиков, да она в его время еще и не сложилась) тоже называл родителями Афродиты Зевса и Диону. Правда, ни о каких оригинальных способах ее зачатия великий аэд не сообщает, и тем более не сообщает он о том, что она была второй по счету.

Платон в «Пире» тоже говорит о двух Афродитах: «А этих богинь, конечно же, две: старшая, что без матери, дочь Урана, которую мы и называем поэтому небесной (Уранией. – О. И.), и младшая, дочь Дионы и Зевса, которую мы именуем пошлой (Пандемос, букв. «Всенародная». – О. И.)». Платон считает, что любовь, вызываемая Афродитой-Пандемос, – «это как раз та любовь, которой любят люди ничтожные. А такие люди любят, во-первых, женщин не меньше, чем юношей; во-вторых, они любят своих любимых больше ради их тела, чем ради души, и, наконец, любят они тех, кто поглупее, заботясь только о том, чтобы добиться своего, и не задумываясь, прекрасно ли это… Ведь идет эта любовь как-никак от богини, которая не только гораздо моложе другой, но и по своему происхождению причастна и к женскому и к мужскому началу». Что же касается Афродиты-Урании, вызванное ею чувство «восходит к богине, которая, во-первых, причастна только к мужскому началу, но никак не к женскому, – недаром это любовь к юношам, – а во-вторых, старше и чужда преступной дерзости. Потому-то одержимые такой любовью обращаются к мужскому полу, отдавая предпочтение тому, что сильней от природы и наделено большим умом»…[1376] Впрочем, вопреки мнению Платона, обычно античные авторы считали Афродиту богиней традиционной ориентации, отдавая все сексуальные изыски на откуп Эроту[1377].

Цицерон насчитывал целых четыре Афродиты. Великий оратор склонялся к атеизму и высказывал весьма обоснованные сомнения в существовании богов; тем не менее он писал: «Венера первая была рождена богиней День от Неба. Ее храм мы видели в Элиде. Вторая – родилась от морской пены, от нее и Меркурия, говорят, родился Купидон второй. Третья, родившаяся от Юпитера и Дионы, вышла замуж за Вулкана. Но от нее и Марса родился, говорят, Антэрос. Четвертая – была зачата Сирией от Кипра и зовется Астартой. Она была женой Адонису»[1378].

Множественность Венер дала великому римлянину повод вообще усомниться в существовании этой богини. Что же касается авторов настоящей книги, им не хотелось бы делать столь радикальные выводы и они предпочитают верить в существование хотя бы одной Афродиты, тем более что она образно и со вкусом описана множеством античных авторов. И те же орфики, на время отвлекшись от вопроса о количестве Афродит и об их происхождении, воспевали в своем гимне великую богиню любви:

Афродита призывала к любовному влечению и служению богов, людей и животных, и почти никто не мог устоять против ее власти. Для этих целей у богини имелся специальный «пестроузорный ремень, всевозможные чары вмещавший» – та, что носила его «меж грудей», могла пробуждать в окружающих страсть. Именно этот ремень Афродита одолжила Гере, чтобы она примирила супругов Океана и Тефию, соединив их «в любовных объятьях на общей постели»[1380].

Существовали только три богини, на которых власть Киприды не распространялась. «Гомеровский» гимн «К Афродите» перечисляет их поименно: Афина, Артемида и Гестия. Воздержанность богинь не была связана ни с умозрительными представлениями о добродетели, ни с каким-либо обетом – они попросту «не любили» «дел Афродиты»:

Богини, которые посмели пренебречь «делами Афродиты», ничем не рисковали. Что же касается смертных, то попытки противиться власти Киприды обычно заканчивались в лучшем случае неудачей, а в худшем – суровой карой.

Гигин рассказывает историю знаменитой охотницы Аталанты, «которая была так доблестна, что побеждала мужчин в беге». Она захотела навсегда сохранить девственность, и отец ее, идя навстречу пожеланиям дочери, «установил испытание для тех, кто хочет взять ее в жены, чтобы они сначала состязались с нею в беге». Интересно, что в этом состязании не жених догонял невесту, а она – жениха. Но зато, догнав, она его «убивала и прибивала его голову на беговой дорожке», что было не слишком трудно сделать, поскольку жених по условиям состязания бежал без оружия. Беговая дорожка девственницы успела украситься уже многими головами, но Афродита не могла мириться с тем, что ее властью так пренебрегают, и подарила очередному жениху Аталанты, Гиппомену, три золотых яблока. Как выяснилось, девушка, будучи равнодушной к мужчинам, была весьма неравнодушна к золотым побрякушкам. Во время состязания Гиппомен стал разбрасывать яблоки по земле, а Аталанта – собирать их. В результате ей пришлось выйти замуж за своего победителя…

Правда, счастливой семейной жизни у молодых так и не получилось – Гиппомен забыл поблагодарить Афродиту за помощь, и та в отместку зажгла в нем неодолимую страсть к собственной жене в тот момент, когда он находился в храме Зевса. Супруги осквернили святилище, и за это Зевс превратил их во льва и львицу – животных, которым, по мнению древних, было отказано в радостях взаимной любви (считалось, что львы могут вступать в союз только с леопардами)[1382].

Еще печальнее оказалась судьба другой закоренелой девственницы, Полифонты, о которой рассказал Антонин Либерал. «Она презирала дела Афродиты, но, уйдя на гору, стала спутницей Артемиды и подругой в ее играх. Афродита же, за то, что та не почитала ее дел, внушила ей любовь к медведю и лишила ее разума. И она, подстрекаемая богиней, совокупилась с медведем. Увидев ее, Артемида безмерно ее возненавидела и обратила против нее всех диких зверей». Испуганная Полифонта бежала в отцовский дом, где и родила двух сыновей, Агрия и Орея. Но от союза с медведем благополучные дети не рождаются, поэтому ее сыновья не почитали ни богов, ни людей и, «если встречали чужеземца, загоняли его в дом и съедали». В конце концов возмущенные боги превратили все семейство в птиц. «Полифонта стала филином, кричащим по ночам и живущим без еды и без питья; голову он опускает вниз, а лапы держит высоко вверх и служит для людей вестником войны и смуты»[1383].

Достаточно сурово наказала Афродита и жительниц Лемноса – острова на севере Эгейского моря. Аполлодор пишет: «Лемносские женщины отказались почитать богиню Афродиту, и та в возмездие наделила их зловонием. Поэтому их мужья, захватив в плен женщин из близлежащей области Фракии, сделали этих пленниц своими наложницами». Дело дошло до кровопролития: оскорбленные жительницы Лемноса перебили своих отцов и мужей, после чего остались в полном одиночестве. Их утешили только завернувшие на остров аргонавты[1384], но и те гостили недолго (вероятно, последствия гнева Афродиты еще давали себя знать).

Внушая любовь и страсть людям или богам, Афродита обычно не задавалась вопросом о том, нарушат ли они брачные узы и законы нравственности. Именно ее стараниями почтенная замужняя женщина и мать девятилетней дочери[1385] Елена Спартанская полюбила Париса и бежала с ним в Трою.

Но иногда Афродита по какой-то необъяснимой прихоти могла стать поборницей добродетели. Аполлодор пишет о дочерях кипрского царя Кинира: «Эти девушки навлекли на себя гнев Афродиты, сожительствуя с чужими мужьями…»[1386]

Афродита, в отличие от большинства олимпийских богинь, обычно чуждалась ратных дел. Во время Троянской войны она сочувствовала троянцам, но даже в те дни, когда боги брались за оружие и вступали в рукопашную, Киприда выходила на поле брани лишь для того, чтобы отвести удар от кого-то из своих любимцев или же оказать помощь раненым.

Сама она в таких вылазках дважды пострадала. Один раз ее достаточно серьезно ранил Диомед, пронзив ей руку копьем, – «почернело от крови прекрасное тело», и Ирида увезла ее лечиться на Олимп[1387]. Второй раз Афродита испытала не столько физические, сколько нравственные страдания. Она вытаскивала с поля боя раненого Ареса, и в это время принадлежавшая к противному лагерю Гера назвала ее «мухой собачьей» и попросила Афину воспрепятствовать Киприде.

Зевс журил Афродиту за то, что она выходит на поле боя, хотя бы и в качестве санитарки. Он говорил ей:

Тем не менее авторам настоящей книги известно по крайней мере одно скульптурное изображение Афродиты-воительницы. Рельефы на Большом фризе знаменитого Пергамского алтаря, изваянные во II веке до н. э., представляют битву богов и гигантов – участвует в этой битве и Афродита. Напомним, что Страбон писал, как богиня любви заманивала похотливых гигантов по одному в пещеру, где их сражал Геракл. Однако, судя по пергамскими изображениям, Афродита губила своих противников не только женскими чарами. Один из рельефов показывает, как Киприда, наступив на лицо поверженному гиганту, вытаскивает из его тела сразившее его копье[1390].

Афродита имела законного мужа, Гефеста, что не мешало ей сменить множество любовников. О ее взаимоотношениях с Гефестом мало что известно, кроме скандальной истории о том, как Афродита изменяла ему с Аресом, – об этом рассказал Гомер в «Одиссее». Устами певца Демодока он поведал, как Арес приносил подарки Афродите и «как они в доме Гефеста в любви сопряглися впервые» и обесчестили «ложе Гефеста-владыки». Измена не осталась тайной – всевидящий Гелиос не замедлил явиться к обманутому мужу и все рассказать ему: «он видел, как те, обнимаясь, лежали».

Закончив свой труд, бог сделал вид, что отправляется на остров Лемнос, и Арес, узнав об этом, немедленно явился к Афродите.

В это время Гефест возвращался домой – «зорко следивший за всем Гелиос известил его тотчас», – и скоро обманутый муж уже входил в оскверненную спальню:

Гефест заявил, что Арес с Афродитой не получат свободу, пока Зевс, отец преступной жены, не вернет мужу подарков, «врученных ему за бесстыдную женщину эту». Такое требование было равносильно требованию о разводе. Тем временем боги-мужчины собирались в спальне Гефеста («что до богинь, то они из стыдливости дома остались»). Но особого сочувствия к обманутому мужу боги не проявили:

Аполлон спросил Гермеса, согласился ли бы он занять место Ареса, и тот сказал:

В конце концов Посейдон, единственный из всех богов, который воспринял ситуацию без смеха, упросил Гефеста освободить пленников за пеню, которую заплатит ему Арес, причем согласился быть поручителем за последнего. Только после этого обманутый муж распустил свою сеть. Арес немедленно умчался во Фракию. Что же касается Афродиты, то она не стала ни мириться с мужем, ни предаваться покаянию:

Известно, что Афродита родила Аресу троих детей. Их дочь Гармония стала женой основателя Фив Кадма – как ни странно, эта женщина была смертной, хотя и происходила от двух олимпийских богов. Сыновьям Ареса и Афродиты повезло больше, они стали богами, хотя незначительными и малосимпатичными. Их звали Деймос (Ужас, или Смятение) и Фобос (Страх), и они сопровождали своего отца в битвах[1392]. Кроме того, некоторые авторы называют Эрота (Эроса) сыном Афродиты от Ареса[1393]. Что же касается брака Киприды с Гефестом, он остался бездетным.

Были у Афродиты и другие божественные любовники. Диодор приписывает ей связь с Дионисом, от которой родился бог плодородия Приап[1394]. Орфический гимн, посвященный Гермесу Хтоническому (т. е. провожающему умерших в загробный мир), сообщает, что и Гермес был сыном Афродиты от Вакха (Диониса)[1395]. Правда, обычно родителями Гермеса называют Зевса и Майю.

Гермеса, в свою очередь, считают любовником Киприды. Сначала она ответила ему отказом, но Зевс сжалился над несчастным влюбленным. Он послал орла, тот украл у Афродиты сандалию и отнес в Египет, где в это время пребывал Гермес. Афродита отправилась на поиски сандалии, дошла до Египта, встретилась со своим поклонником и не устояла. Гермес же, утолив свою страсть, «отблагодарил орла, поместив его среди созвездий»[1396].

Не исключено, что у Афродиты была любовная связь и с Посейдоном: есть сведения, что остров Родос, который (точнее, которая) считается дочерью морского бога от законной жены Амфитриты, на самом деле был рожден ему Афродитой[1397].

Сына, родившегося от связи Афродиты с Гермесом, звали Гермафродит. Его историю рассказал Овидий:

Однажды юношу полюбила некая нимфа и призналась ему в своих чувствах, тот смутился и отверг притязания красавицы, поскольку был слишком юн и неопытен («Он и не знал про любовь. Но стыдливость его украшала»). Однако нимфа оказалась настойчива. Юноша пытался убежать, но она силою удержала его и стала обнимать и целовать, несмотря на активное сопротивление жертвы. Однако получить от Гермафродита «чаемые радости» пылкая нимфа так и не смогла. Тогда она взмолилась к богам и попросила, чтобы они позволили ей никогда не расставаться с любимым. Боги исполнили ее просьбу буквально и слили нимфу с Гермафродитом воедино:

С тех пор имя Гермафродит стало нарицательным.

Поначалу Афродита не снисходила до земных юношей. Но она похвалялась перед богами, что заставляет их влюбляться в смертных женщин и что «с мужами земными блаженных богинь она сводит». И тогда Зевс не выдержал, воспользовался своим всемогуществом и внушил Афродите страсть к смертному юноше. Историю этой связи рассказывает «гомеровский» гимн «К Афродите». Возлюбленным богини стал пастух Анхиз, живший на горе Ида, неподалеку от Трои:

Когда богиня оказалась в лесах Иды, ее немедленно окружили ласкающиеся к ней звери. Она зародила в них желание, и «тотчас по двое все разошлися по логам тенистым». Тем временем сужденный богине пастух «по шалашу одиноко ходил, на кифаре играя». Афродита появилась перед Анхизом (благо его товарищи отсутствовали) и назвалась смертной девушкой, которую боги предназначили ему в жены. Восхищенный красотой своей неожиданной невесты, пастух не стал спорить.

Только удовлетворив свою страсть, Афродита призналась юноше, кто она такая. Тот очень испугался, потому что считал, что «силы навеки теряет тот человек, кто с бессмертной богинею ложе разделит». Но, вероятно, это было простое суеверие – Киприда обещала юноше, что с ним ничего подобного не случится. Однако она строго предупредила его, что он никому не должен рассказывать о связи с богиней, а сына, которого она принесет ему, должен выдать за сына от нимфы:

Имя, которое безутешная Афродита решила дать своему нежеланному и только что зачатому ребенку, происходит от слова «ужасный»[1400]. Богиня не собиралась ни вскармливать, ни воспитывать сына. Она сказала, что сначала этим займутся местные нимфы, а потом они отдадут ребенка отцу. Впрочем, время показало, что Афродита была не такой уж плохой матерью. В дни Троянской войны она вынесла раненого сына из битвы[1401]. А когда после падения Трои Эней, возглавив немногих уцелевших троянцев, скитался по миру, она покровительствовала ему. Именно благодаря ее поддержке герой не только остался в живых, но и добрался до Италии, став прародителем Ромула, основателя Рима[1402].

Но все это будет позже. А сейчас, встав с ложа любви, Афродита без стеснения рассказывала смущенному Анхизу о том, каким позором она покрылась:

Впрочем, когда первые угрызения прошли, Афродита пересмотрела свой взгляд на любовь смертных юношей. К Анхизу она еще вернулась, потому что родила от него и второго сына, Лира[1404] (братья не были близнецами, потому что Афродита, уже в первые минуты после зачатия знавшая и пол, и судьбу Энея, ни словом не обмолвилась о Лире).

Потом богиня любви еще не раз делила ложе со смертными или полубожественными юношами, причем ей, как и богине Эос, тоже случалось похищать их. Так она поступила с Фаэтоном, сыном Эос:

Аполлодор, рассказывая о путешествии аргонавтов, сообщает: «Когда они проплывали мимо Сирен, Орфей удержал аргонавтов на корабле, заглушив пение Сирен своей песней. Единственный, кто бросился к ним, был Бут, которого, однако, похитила Афродита и поселила в Лилибее»[1406] (город на западной оконечности Сицилии).

О том, как Афродита и Персефона судились из-за того, кому из них достанется красавец Адонис, мы уже рассказывали. Ребенка этого они делили, еще когда он лежал в колыбели, но позднее юноша предпочел Афродиту (хотя Персефона и не отказалась от тех четырех месяцев, которые он по решению суда должен был проводить у нее в Аиде). В «Астрономии» Гигина говорится, что судьей на этом процессе была муза эпической поэзии Каллиопа, мать Орфея. Афродита пришла в ярость от того, что не может владеть Адонисом безраздельно, и по ее наущению фракийские женщины разорвали Орфея[1407]. Другая муза, Клио, стыдила Афродиту за любовь к Адонису, и в отместку Киприда тоже заставила ее влюбиться в смертного[1408].

Позднее Адонис погиб, раненный диким кабаном во время охоты. Овидий описал, как свирепый зверь с окровавленными клыками выскочил из берлоги и «всадил целиком ему бивни в пах и на желтый песок простер обреченного смерти». Афродита в это время летела на Кипр на лебединой упряжке. Она повернула птиц назад, спрыгнула на землю и «начала себе волосы рвать и одежду», но ничего не могла поделать. Тогда она учредила ежегодный праздник в честь своего возлюбленного, а кровь Адониса превратила в цветок[1409].

Правда, в этой истории не совсем понятно, что может означать гибель для человека, который и так треть своей «жизни» проводит в загробном мире и который по решению высокого суда вправе ежегодно «оживать», – маловероятно, чтобы кабан мог отменить постановление Зевса и Каллиопы. Античные авторы, описавшие историю Адониса, противоречат друг другу, и если попытаться свести их сообщения воедино, то наиболее правдоподобным представляется, что Афродита и Персефона делили Адониса уже после его гибели и юноше по решению суда было позволено (как в свое время Персефоне) покидать загробный мир на две трети года – намеком на это и был ежегодно распускающийся цветок.

Именно так трактует эту историю поэт III века до н. э. Феокрит: он рассказывает, как Адонис в очередной раз выходит «из вечных глубин Ахеронта после двенадцати лун»[1410], чтобы Киприда, ликуя, могла обладать своим восемнадцатилетним мужем.

Еще одним намеком на то, что все окончилось не так уж печально, служит приписанное тому же Феокриту стихотворение, рассказывающее, что Афродита простила кабана-убийцу (трудно представить себе, что богиня могла сделать это, не имей она уверенности в скором возвращении Адониса). Поэт сообщает, что после гибели возлюбленного Афродита приказала эротам поймать злополучного кабана.

Афродита упрекнула зверя в том, что он убил ее мужа. Но кабан поклялся, что у него были совершенно иные намерения относительно Адониса:

Афродита сжалилась над животным и приказала эротам развязать его.

Нонн Панополитанский пишет о дочери, которую Афродита родила Адонису. Ее назвали Бероя, и она стала божественной покровительницей города Берута в Финикии[1412] (современный Бейрут). По одной из версий, плодом этой связи стал также бог производительных сил природы Приап[1413].

Афродита не только сама активно предавалась любви, но и поощряла это чувство (и занятие) у других богов и людей. Овидий рассказал историю кипрского скульптора Пигмалиона, который полюбил статую, изваянную им самим из слоновой кости. Надо сказать, что к статуе Пигмалион обратился не от хорошей жизни – обитавшие с ним по соседству женщины, называемые Пропетиды, во-первых, приносили в жертву путников, во-вторых, отрицали божественность Афродиты и, наконец, занимались проституцией. Пигмалион, насмотревшись на своих соседок, проникся отвращением ко всему женскому роду:

И тогда скульптор полюбил свое творение – благо статую никак нельзя было обвинить в тех пороках, которым предавались землячки Пигмалиона. Он стал приносить ей подарки, наряжать, укладывать в постель… И однажды на празднике, посвященном Афродите, Пигмалион взмолился богине и попросил, чтобы она послала ему жену, похожую на эту статую. Афродита милостиво отнеслась к просьбе женоненавистника и подала ему знак: «трижды огонь запылал и взвился языками». Пигмалион бросился домой, стал обнимать свою возлюбленную, и в его руках она превратилась в женщину. Дело закончилось свадьбой, на которой присутствовала и сама богиня… У счастливой пары родились двое сыновей, их звали Паф и Кинир[1414]. Что же касается супруги скульптора, то ее имя осталось неизвестным – Галатеей ее назвал только в XVIII веке Жан-Жак Руссо[1415].

Афродита покровительствовала и продажной любви. При ее храмах служили рабыни-иеродулы, которые занимались храмовой проституцией[1416]. Правда, обычай этот был распространен не по всей Греции, а в основном лишь в Коринфе и в греческих городах Передней Азии[1417]. Особенно славился продажными жрицами Афродиты Коринф. Пиндар посвятил энкомий (хвалебную песню) победителю 13-й Олимпиады Ксенофонту Коринфскому, который дал обет в честь своей победы подарить храму Афродиты сто (или, возможно, пятьдесят) рабынь-иеродул[1418]. Воспеты оказались и сами служительницы богини:

Страбон писал о Коринфе: «Святилище Афродиты было так богато, что имело больше 1000 храмовых рабынь-гетер, которых посвящали богине как мужчины, так и женщины; и благодаря этим женщинам город становился многолюдным и богател; так, например, капитаны кораблей легко растрачивали здесь свои деньги…»[1420]

Эрот (Эрос) был богом, о котором очень трудно хоть что-нибудь сказать наверняка. О нем нет никакой достоверной информации – ни когда он родился, ни от каких родителей, ни даже сколько эротов было… Конечно, определенные противоречия присутствуют в описаниях любого божества, но есть, как правило, и основная, более или менее непротиворечивая версия. Что же касается Эрота, то даже род его занятий не вполне определен, потому что, согласно одним авторам, он вызывал любовь, прежде всего чувственную (не пренебрегая и однополыми отношениями), а другие писали, что он может и убивать любовь, по своему усмотрению. Кроме того, некоторые мифографы сообщают о двух братьях, Эроте и Антэроте, а другие о множестве эротов…

Авторы настоящей книги, познакомившись с этой обширной, но предельно запутанной информацией, оказались в полной растерянности, а их попытка написать хотя бы и упрощенный портрет этого бога потерпела полный крах. И все-таки постараемся вкратце пересказать кое-что из того, что нам известно об Эроте (эротах?).

Как мы уже писали в главе «Юность мира», Гесиод считал, что Эрос был одним из первых четырех самозародившихся божеств античной вселенной:

Но, сообщив о рождении этого замечательного бога, Гесиод надолго забыл о нем и упомянул его лишь однажды как спутника Афродиты – создается впечатление, что Эрос не принимал особого участия в космогонических процессах. Не слишком активно он вмешивался и в жизнь древнейших богов, и лишь с воцарением на Олимпе Зевса Эрос обрел новую жизнь. Теперь уже мало кто вспоминал, что этот бог был древнейшей мировой стихией, – Павсаний пишет: «Эрота большинство людей считает самым юным из богов и полагает, что он сын Афродиты». Впрочем, он же приводит точку зрения, согласно которой матерью Эрота была Илифия[1422]. Сапфо считала его сыном Афродиты от Урана, а Симонид – от Ареса. Акусилай зовет его сыном Ночи и Эфира, Алкей – Ириды и Зевса…[1423]

Кстати, в русскоязычной литературе сложилась традиция, согласно которой Эросом чаще называют древнюю стихию, а Эротом – крылатого бога любви со стрелами в колчане. Но греки такого разделения не знали: у них это божество носит единственное имя, которое на русский язык переведено в двух вариантах.

Платон в «Пире» пишет: «Все мы знаем, что нет Афродиты без Эрота; следовательно, будь на свете одна Афродита, Эрот был бы тоже один; но коль скоро Афродиты две, то и Эротов должно быть два». Платон имел в виду Эрота «небесного» и Эрота «пошлого»[1424]. Овидий тоже сообщает, что Афродита (Венера) была матерью «обоих Эротов»[1425], но каких именно, не уточняет. Не исключено, что он имел в виду вовсе не «пошлого» и «небесного» Эротов, а Эрота и Антэрота, его противоположность. Ведь Антэрот (Антэрос) тоже был сыном Афродиты и Ареса[1426].

Этого второго бога упоминали очень немногие античные авторы, и сегодня уже никто толком не знает, кто такой был Антэрот и чем именно он противопоставил себя брату, – разные комментаторы описывают его «с точностью до наоборот». Некоторые считают, что он был богом разделенной любви, поскольку он назван таковым у писателя III века н. э. Клавдия Элиана[1427]. Другие считают его «отвратителем любви», основываясь на словах Павсания, – географ видел рельеф, на котором «Эрот держит в руках ветвь финиковой пальмы, а Антэрот старается ее отнять»[1428]. Но тот же Павсаний называет этого загадочного бога мстителем за неразделенную любовь и рассказывает следующую историю: «Перед входом в Академию[1429] есть жертвенник Эрота с надписью, гласящей, что Харм – первый из афинян посвятил [жертвенник] Эроту. Тот же жертвенник, в городе, носящий название жертвенника Антэрота, как говорят, является посвящением метеков [неполноправных поселенцев] вот по какому случаю: в афинянина Мелеса был влюблен метек Тимагор. Относясь к нему с пренебрежением, Мелес велел ему, взойдя на самую вершину скалы, броситься с нее вниз. Так как Тимагор не щадил своей жизни и во всем всегда хотел делать приятное юноше, что бы он ни приказывал, то и на этот раз он, поднявшись, бросился вниз; когда Мелес увидал Тимагора мертвым, его охватило такое раскаяние, что он кинулся с той же скалы вниз и разбился насмерть. Вот поэтому считается, что метеки посвятили [этот жертвенник] божеству Антэроту, как мстителю за смерть Тимагора»[1430].

Прокл в «Гимне к Афродите» пишет о множестве эротов: одни по воле своей матери Афродиты ведают «возвышающей страстью», другие по воле отца – «рождением новых людских поколений», третьи – супружескими изменами…

О множестве эротов – крылатых детей, рожденных нимфами по воле Афродиты, – рассказывает Филострат Старший, описывая волшебный сад, где они обитают: «Смотри! Яблоки здесь собирают эроты. Не удивляйся, если видишь их много. Они – дети нимф и управляют всеми делами людей; потому-то их много, что много ведь и того, к чему чувствуют люди любовь, а для богов на небе, говорят, совершает то же небесный Эрот. Разве ты не заметил, как сладко благоухает весь этот сад? На концах… веток висят яблоки – и золотистые, и румяные, и те, что как солнечный свет отливают; они привлекают к себе целым роем Эротов, налетевших, чтоб их собирать. Золотыми гвоздями украшены колчаны у этих эротов, золотые в них также и стрелы, но вся их толпа, снявши колчаны и легко порхая, поразвесила их кругом по всем яблоням, одежды ж свои, разноцветные, пестрые, разостлала по траве, и отливают они у них тысячью разных цветов. Головы их не увенчаны венками: им достаточно собственных волос. Крылья их темно-синие или пурпурные, а у некоторых почти совсем золотые; бьют они ими по воздуху, будто бы нежная музыка».

Филострат описывает, как эроты с помощью яблок и стрел вызывают любовь, в том числе друг у друга, причем его нимало не смущает, что все они – одного пола: «Четверо самых красивых эротов отошли от других в сторону; двое из них бросают друг в друга яблоками, а вторая их пара – один стреляет в другого из лука, а тот в свою очередь пускает стрелы в первого; и на лицах у них нет ни тени угрозы; напротив, открытую грудь они подставляют друг другу, как будто желая, чтоб именно туда вонзились стрелы. Прекрасный тут кроется смысл. Смотри, правильно ль я понимаю художника: это, мальчик, картина дружбы, влеченья друг к другу. Те, что играют, кидаясь яблоками, означают начало любви; вот почему один поцелует и яблоко бросит, другой же подхватит его, открывши ладони, конечно затем, чтоб, если поймает, самому с поцелуем его бросить обратно. А та пара стрелков – они закрепляют любовь, успевшую в них зародиться. Так вот что хочу я сказать. Эти играют, чтоб тем положить начало любви, а эти стреляют, чтоб влечение их без конца продолжалось»[1432].

Но достаточно часто можно встретить и описание одного-единственного Эрота – могущественного бога, про которого Сенека сказал: «Крылатый, всей землей повелевает он…»[1433] Орфический гимн так воспевает это божество:

Апулей описывает Эрота (которого называет на римский манер Купидоном) глазами влюбленной в него Психеи: «…Видит она нежнейшее и сладчайшее из всех диких зверей чудовище, видит самого Купидона, бога прекрасного, прекрасно покоящегося, при виде которого даже пламя лампы веселей заиграло… Видит она золотую голову с пышными волосами, пропитанными амброзией, окружающие молочную шею и пурпурные щеки, изящно опустившиеся завитки локонов, одни с затылка, другие со лба свешивающиеся, от крайнего лучезарного блеска которых сам огонь в светильнике заколебался; за плечами летающего бога росистые перья сверкающим цветком белели, и, хотя крылья находились в покое, кончики нежных и тоненьких перышек трепетными толчками двигались в беспокойстве; остальное тело видит гладким и сияющим; так что Венера могла не раскаиваться, что произвела его на свет. В ногах кровати лежали лук и колчан со стрелами, благодетельное оружие великого бога»[1435].

В то же время у Аполлония Родосского Эрот – совсем ребенок, хотя дело происходит не раньше середины XIII века до н. э., во времена похода аргонавтов, т. е. достаточно близко к закату мифологической эпохи. Эрот с маленьким Ганимедом играют в бабки, «как подобает их возрасту». Мать Афродита обещает сыну игрушки за послушание, и он в нетерпении дергает ее за хитон, прося подарить ему мячик. Часто он бывает непослушен, и Афродита жалуется на него:

Даже взрослые боги предпочитали не ссориться с могущественным ребенком. Овидий описывает, как однажды знаменитый стрелок Аполлон посмеялся над маленьким лучником.

Стрелой, которая внушает любовь, Эрот ранил Аполлона, а стрелой, которая «прогоняет любовь», – нимфу Дафну. История эта закончилась достаточно печально: страсть Аполлона осталась неудовлетворенной, а Дафна, которую бог преследовал своей любовью, вынуждена была превратиться в лавровое дерево[1437].

Эрот ведал в равной мере разнополой и однополой любовью, поскольку и сами греки не видели между этими видами любви принципиальной разницы. Одни мужчины предпочитали женщин, а другие – мальчиков, большинство имели и жен, и подруг-гетер, и юношей-любовников; ничего дурного в этом никто не видел. В «Пире» Платона один из собеседников говорит: «Я, по крайней мере, не знаю большего блага для юноши, чем достойный влюбленный, а для влюбленного – чем достойный возлюбленный». Соответственно, и Эрот без всякого стеснения поражал людей и богов своими стрелами, не задумываясь о половых различиях. Правда, Платон пишет о двух Эротах: «небесном», ведающем любовью между мужчинами, и «пошлом», который был склонен в том числе и к разнополой любви[1438]. Но другие античные авторы, как правило, говорят об одном Эроте, и отвечает он за все виды любви.

Филострат Младший (внук упоминавшегося Филострата Старшего, по примеру деда тоже создавший трактат «Картины») описал картину, на которой изображены юноша Гиацинт, влюбленный в него Аполлон и завидующий их счастью Зефир. Тут же присутствует и Эрот – именно ему вся троица обязана своими чувствами[1439].

Интересно, что античные авторы практически ничего не сообщают ни о любовных связях, ни о детях Эроса – таким образом бог любви оказывается в положении «сапожника без сапог». И один лишь Апулей передает историю романтических отношений Эрота и смертной девушки Психеи (после замужества она была причислена к лику богов и поселилась на Олимпе). От этого брака «родилась у них дочка, которую зовем мы Наслаждением»[1440].

Бездетным был и бог, напрямую связанный с браком, – Гименей. Впрочем, о нем мало что известно, кроме того, что он присутствовал на свадьбах и держал свадебный факел[1441]. Голову его украшал пестрый венок[1442], а тело было облачено в шафранный плащ[1443] (впрочем, поскольку этот плащ описан у Овидия, не исключено, что свой цвет он приобрел уже в латинской традиции, – свадебными цветами в Риме считались желтый и огненно-оранжевый). Обычно на свадьбах гости призывали Гименея громкими криками[1444], и сам свадебный гимн носил имя бога (или, возможно, наоборот).

Так воспевал Гефеста посвященный ему «гомеровский» гимн. Возможно, автор гимна несколько сгустил краски, считая, что стараниями Гефеста мы теперь можем проводить время в своих жилищах, «ни о чем не заботясь» (или же автору гимна, в отличие от авторов настоящей книги, больше повезло). Но тем не менее огромный вклад этого бога в развитие технологий, прежде всего металообработки, нельзя не признать. Диодор писал: «Гефест стал изобретателем всех работ, связанных с железом, медью, золотом, серебром и всем, что требует обработки в огне, а кроме того изобрел другие способы употребления огня и передал их тем, кто занимается ремеслами, и вообще всем людям»[1458].

Орфики пошли еще дальше и объявили Гефеста богом огня (или собственно огнем, что с точки зрения древних представлений – одно и то же). Они заявили:

Связь Гефеста с огнем действительно существовала, недаром и Гомер иногда отождествляет их. Он рассказывает, как ахейцы

Упоминает он и то, как «много гефестовым пламенем жарким туш обжигалось свиных»[1461]. И все-таки у Гомера это, скорее, случайная оговорка. С точки зрения традиционной мифологии Гефест был прежде всего не стихией, а богом-работником: кузнецом и, в меньшей мере, – строителем. Кроме того, он был слишком молод, чтобы олицетворять собою такую древнюю стихию, как огонь.

Гефест, сын Геры, родился уже в годы царствования Зевса, который считался его отцом, хотя на этот счет существуют разные точки зрения. Впрочем, Геру, насколько известно авторам настоящей книги, никто не обвинял в нарушении верности, но у нее был обычай, поссорившись с мужем, рожать непорочно. Аполлодор пишет: «Гера, миновав супружеское ложе, родила Гефеста: но, согласно Гомеру, и этого она родила от Зевса»[1462].

На чем основывается уверенность Аполлодора относительно Гомера, сегодня понять трудно. Из текстов великого аэда, дошедших до сегодняшнего дня, отцовство Зевса прямо не вытекает[1463]. В «Илиаде» Зевс часто называется «отцом», но не только Гефеста, но и всех богов вообще. Кроме того, будучи пасынком Зевса, бог-кузнец вполне мог звать отчима отцом.

Гесиод однозначно считает Гефеста лишь пасынком Зевса. Он сообщает, что сначала Зевс «родил из главы» Афину (напомним, что он был вынужден сделать это, поскольку проглотил свою супругу Метиду, беременную Афиной).

Но от кого бы ни рожала Гера, результат ее не удовлетворил. Ребенок оказался хромым, и она сбросила его с Олимпа и забыла о его существовании. Позднее Гефест рассказывал:

В конце концов бог вырос, вернулся на Олимп и в семью и даже восстановил хорошие отношения с матерью. Правда, он все-таки отомстил ей однажды, но месть эта была не слишком жестокой и скорее напоминала шутку. Павсаний пишет: «…когда Гера отвергла родившегося у нее Гефеста, то он по злопамятству послал ей в подарок золотой трон, имеющий невидимые оковы; когда она села на него, она оказалась связанной, Гефест же не хотел слушаться никого из богов, пока Дионис, к которому Гефест питал особое доверие, напоив его пьяным, не привел его на небо»[1466].

Но на этом конфликт между матерью и сыном был исчерпан, и потом Гефест всегда был заботливым и почтительным сыном. Он старался улаживать ссоры между родителями. Гомер описывает одну такую ссору, разгоревшуюся в дни Троянской войны в доме Зевса.

Мы уже писали о том, что Гефест вступился за Геру, когда муж подвесил ее «в облаках и в эфире», прикрепив к ногам две наковальни. Тогда Зевс вышвырнул непрошеного заступника с Олимпа, и он упал на остров Лемнос. Аполлодор считает, что именно в тот раз Гефест покалечил себе ноги и был спасен Фетидой[1468]. Но нельзя исключить, что злополучный бог был хром от рождения и, упав на Лемнос, сломал вторую ногу. Гомер называет его «хромец обеногий»[1469]. В «Илиаде» он описан так:

Несмотря на такую малопривлекательную внешность, Гефест был женат на прекраснейших богинях Олимпа. Одной из его жен (вероятно, первой) была Афродита. Она изменяла мужу с Аресом, кроме того, у нее вообще было множество любовников. Конфликт Гефеста с Аресом, когда преступная жена и бог войны попали в золотую сетку, был в конце концов исчерпан – боги договорились, что Арес заплатит пеню за оскорбление (подробно об этом событии рассказано в главе «Боги любви и брака»). Но надо полагать, что Афродита постоянно давала мужу повод для подобных конфликтов. Кроме того, брак Гефеста с Афродитой оставался бездетным. Дело кончилось тем, что Гефест женился вторично:

Когда это произошло, авторам настоящей книги выяснить не удалось, но на десятом году Троянской войны Аглая уже была женой Гефеста. Гомер описывает визит Фетиды в дом Гефеста на Олимпе. «Прелести полная» Аглая тепло встречает гостью и зовет мужа, занятого у себя в кузнице. Взаимоотношения супругов показаны лишь несколькими штрихами, но создается впечатление, что в доме царил мир и что Аглая была несказанно лучшей женой, чем Афродита[1472]. Недаром дочерей Гефеста и Аглаи звали Эвклея (Благославие), Эвтения (Благополучие), Эвфома (Благомолвие) и Филофросина (Дружемыслие)[1473].

Гефест был вполне примерным мужем. О внебрачных связях его почти никакой скандальной информации не сохранилось – вероятно, ее и не было, кроме не слишком красивой истории с Афиной. Аполлодор пишет: «Об Эрихтонии (один из первых царей Аттики. – О. И.) одни говорят, что он был сыном Гефеста и Аттиды дочери Краная, другие же сообщают, что он был сыном Гефеста и Афины. Рассказывают об этом так. Афина пришла к Гефесту, желая изготовить себе оружие. Гефест, отвергнутый Афродитой, проникся страстью к Афине и стал ее преследовать, та же стала убегать от него. Когда Гефест с большим трудом (ведь он был хромым) догнал ее, то попытался с ней сойтись. Афина, будучи целомудренной девой, не допустила его до себя, и тот пролил семя на ногу богини. С отвращением Афина шерстью вытерла это семя и бросила на землю. После того как она убежала, из этого брошенного в землю семени родился Эрихтоний»[1474]. Согласно «Хронике» Евсевия-Иеронима, Эрихтоний стал царем в 1487 году до н. э.; возможно, в дни посягательства на Афину Гефест еще не был женат.

Кроме того, известно, что у Гефеста имелось нескольких внебрачных детей, но не исключено, что он был близок с их матерями до своего брака с Афродитой или же между двумя супружествами. Аполлодор упоминает разбойника Перифета, сына Гефеста и Антиклеи (не путать с матерью Одиссея). «Его называли “дубинщиком” из-за дубины, которую он постоянно носил с собой: у него были слабые ноги, и он ходил с железной дубиной, которой убивал прохожих»[1475].

От Гефеста и Кабиро, дочери Протея, произошли демонические существа «кабиры» и нимфы-кабириды[1476]. Этим, пожалуй, и исчерпываются сведения о личной жизни знаменитого мастера. Гораздо больше можно сказать о его замечательных работах.

Гефест проявил себя в самых разных видах ремесел. Прославился он в основном металлообработкой, но этому безотказному богу доводилось заниматься решительно всем, кроме разве что прядения и ткачества. Именно он выстроил на Олимпе дома для богов, причем сделал это «с великим умом и искусством»[1477]. Для Посейдона он построил дом под землей[1478] (вероятно, под морским дном). Гефест сам оснащал возведенные им здания разного рода малыми архитектурными формами, мебелью, утварью. В спальне своей матери он навесил «надежные двери с тайным запором: его лишь она из богов отпирала»[1479]. Богу-Сну Гера, за его услуги, обещала сделанное Гефестом кресло:

Возле дома колхидского царя Эета трудолюбивый бог устроил источники с разными напитками:

Гефест изготавливал и транспортные средства. Гелиос ездил по небу на колеснице его работы[1482]. Гефест же, по сообщению Апулея, «с изощренным умением» сделал золотую колесницу для Афродиты в качестве свадебного подарка. «Тонким напильником выровняв, придал он ей красоту, и сама утрата части золота сделала ее еще более драгоценной. Из множества голубок, что ютятся возле покоев владычицы, отделяются две белоснежные пары, в веселом полете поворачивая переливчатые шейки, впрягаются в осыпанную драгоценными камнями упряжь и, приняв госпожу, радостно взлетают»[1483].

Известны сельскохозяйственные орудия работы Гефеста. Для Гелиоса он «плуг из крепкой выделал стали» – этот плуг Гелиос передал своему сыну, упомянутому выше Эету[1484].

Греки высоко ценили сделанную Гефестом драгоценную посуду. Фетида для погребения Ахиллеса передала ахейцам золотой сосуд работы Гефеста[1485]. В доме у Менелая хранился созданный им «кратер превосходной работы» – серебряный с золотыми краями, – подаренный ему царем сидонцев; Менелай, в свою очередь, передарил его самому почетному гостю – Телемаху, сыну Одиссея[1486].

Сохранились сведения о ювелирных изделиях божественного мастера. Дионис с помощью изготовленного Гефестом золотого венца, украшенного индийскими самоцветами, соблазнил Ариадну[1487]. Гармонии (жене Кадма, основателя Фив) на свадьбу было подарено «изготовленное Гефестом ожерелье»[1488]. Правда, с этим ожерельем связано немало трагических историй – оно приносило несчастье своим владельцам. Римский поэт I века н. э. Стаций утверждал, что, поскольку Гармония была рождена от прелюбодеяния Афродиты, жены Гефеста, с Аресом, Гефест намеренно напитал ожерелье ядами и другими зловредными субстанциями[1489]. Стараниями ревнивого ювелира «всякий, носящий на себе это золото, неизбежно должен был рухнуть под гнетом бедствий»[1490].

Случалось Гефесту изготавливать и оружие. Сразу после рождения Аполлона и Артемиды он подарил им стрелы. Может быть, именно благодаря этому подарку божественные близнецы прославились как великолепные лучники и Аполлон, будучи четырех дней от роду, застрелил Пифона, обижавшего его мать[1491]. Персею Гефест передал «серп, сделанный из адаманта, которым он убил горгону Медузу»[1492].

Особенно гремела слава Гефеста как мастера по изготовлению доспехов. Он сделал золотой панцирь для Геракла[1493], «пестрый панцирь» для воевавшего под Троей Диомеда – «над ним Гефест утомился, работав»[1494]. Гомер описывает, как в дни Троянской войны, когда боги вступили в битву,

Гомер сохранил и описание знаменитого щита, который Гефест по просьбе Фетиды изготовил для Ахиллеса. Собственно, изготовлен был полный комплект доспехов:

Но если остальные предметы были просто очень высокого качества, то щит являлся подлинным произведением искусства. Его описанию в «Илиаде» посвящено более сотни строк:

Кроме того, на щите были изображены «два города смертных людей» – «оба прекрасные». В одном городе шла мирная жизнь: пиршества, свадьбы, судебные разбирательства… «Город второй с обеих сторон осаждали два войска, ярко блистая оружьем». Показал Гефест и труд сельских жителей (пахарей, виноградарей, пастухов), и нападение львов на стадо быков…

Прославился Гефест и изготовлением разного рода сложных автоматов и даже роботов. Рассказывая о быте Олимпа, мы уже упоминали сделанные им сосуды-треножники, которые должны были сами катиться на пир и возвращаться обратно. Упоминали и золотых служанок, которые выполняли работу в доме божественного кузнеца. Изделия, подобные этим, Гефест щедро раздаривал людям и богам по всей Ойкумене. Так, повелителю Колхиды (Китаиды) царю Эету он сделал редкостных быков, на которых позднее довелось пахать Ясону (это было одним из условий получения им золотого руна)[1498]:

Для царя феаков Алкиноя Гефест тоже изготовил искусственных животных – их видел у входа в его дворец Одиссей:

Существуют сведения о том, что медный человек, охранявший остров Крит, тоже был изготовлен Гефестом. Правда, в его конструкции великий кузнец, судя по всему, допустил ошибку. Аполлодор пишет: «Выплыв в открытое море, аргонавты не могли пристать к острову Криту, так как им мешал сделать это Талос. О нем рассказывают, что он принадлежал к «медному» поколению, другие же сообщают, что его подарил Миносу Гефест. Талос был человек из меди, но иные говорят, что это был бык. У него была только одна жила, протянувшаяся от шеи до лодыжек. Эта жила была заткнута медным гвоздем. Охраняя остров, Талос трижды в день обегал его кругом. И в этот раз, увидев подплывающий корабль “Арго”, он стал бросать в него камнями. Но введенный в обман Медеей, Талос погиб, как говорят некоторые, от волшебного снадобья, которое дала ему Медея и которое ввергло его в безумие. Другие же сообщают, что Медея обещала сделать его бессмертным и вытащила медный гвоздь: из Талоса вытек весь ихор (кровь богов. – О. И.), и он погиб. Некоторые же рассказывают, что Пеант выстрелил в него из лука и попал в лодыжку, что и было причиной смерти Талоса»[1501].

По приказу Зевса Гефест на гóре людям изготовил (правда, не из металла, а из земли) деву Пандору, которую остальные боги наделили разнообразными дарами: «дивной прелестью», прекрасными одеяниями и украшениями, а также «двуличной, лживой душой»:

Даже знаменитый Зевсов орел, который выклевывал печень прикованному Прометею, по некоторым сведениям, был искусственным существом, вышедшим из мастерской Гефеста[1503]. Кстати, приковал злополучного титана к одной из гор Кавказского хребта тоже Гефест[1504]. Правда, сделал он это, судя по трагедии Эсхила «Прикованный Прометей», неохотно, но вполне исполнительно. Он говорил:

Одними цепями дело не обошлось – Гефест получил и более жестокий приказ:

Кузнец возгласил: «Ай-ай, я плачу, Прометей, от мук твоих!» – но сделал все, что ему было велено, завершив свой труд словами: «Все слажено. Работа немудреная»[1505].

Кроме редких случаев выездных заказов (как в случае с Прометеем), Гефест работал в своих кузницах, которых у него было несколько. Его мастерская на Олимпе, с автоматическими мехами, выполняющими приказания мастера, описана Гомером – в ней побывала Фетида, просившая изготовить доспехи для Ахиллеса. Гефест охотно взялся за поручение:

Другая кузница, в которой работали подчиненные Гефесту киклопы, находилась на острове Липара, входящем в состав Липарских островов. Именно сюда, по сообщению Каллимаха, пришла Артемида, чтобы заказать себе «лук кидонийский, стрелы в придачу к нему и для стрел вместительный короб». Киклопы были заняты: «у наковальни Гефеста» они ковали чашу для водопоя Посейдоновых коней. От звона наковален, вздоха и свиста кузнечных мехов, грохота молотов, ударявших «мощно в расплавленный ком железа иль меди», от уханья самих одноглазых кузнецов содрогались и окрестные острова, и даже земли самой Италии, смертельно пугая нимф-Океанид. Но Артемида не боялась грохота, царившего в кузнице, – она еще ребенком бывала здесь в гостях у Гефеста со своей матерью Лето. Поэтому она быстро договорилась с кузнецами, пообещала им долю в своей охотничьей добыче, и ее заказ был выполнен[1507].

Цицерон писал, что у Гефеста была кузница на Лемносе[1508]. О том, что божественный кузнец бывал на этом острове и очень любил его, упоминал еще Гомер[1509], да и тектоническая активность на Лемносе позволяла предположить, что под землей здесь велись серьезные работы.

Несмотря на то что у Гефеста было очень много работы и что как мастер – оружейник и доспешник – он и так вносил немалый вклад в войны богов, он тем не менее принимал непосредственное участие в битвах. В войне с титанами Гефест, естественно, участвовать не мог, поскольку она завершилась еще до его рождения. Но он внес посильный вклад в обуздание Тифона. Антонин Либерал пишет: «Когда… Зевс поразил Тифона молнией, он, пылая огнем, скрылся в море и сбил пламя. Однако Зевс не прекратил его преследование, а навалил на Тифона огромную гору Этну и сторожем к нему приставил на вершине ее Гефеста. Тот же, установив на его затылке свои наковальни, кует там раскаленное железо»[1510].

В войне с гигантами Гефест принял более активное участие: он убил Миманта, «метая в него раскаленные камни»[1511]. В этой битве бог изрядно устал, и Гелиос дал ему место в своей колеснице[1512].

В годы Троянской войны Гефест выступал на стороне ахейцев[1513], но вынес из боя троянца Идея, сына Дареса, – Дарес был жрецом Гефеста, и бог, в свою очередь, считал своим долгом заботиться о нем. Один из сыновей жреца был убит, и добросердечный бог решил спасти хотя бы второго, «чтобы не вовсе старик сокрушался печалью о детях»[1514].

Во время битвы на Троянской равнине, в которой сражались многие олимпийские и местные боги, Гефест по просьбе Геры вступил в единоборство с рекой, которую люди называли Скамандром, а боги – Ксанфом:

И все-таки подлинную славу Гефест завоевал отнюдь не ратными подвигами, а своим талантом строителя, кузнеца и ювелира. По крайней мере одно произведение божественного мастера дошло до вполне исторического времени – его описывает Павсаний. Это «тот скипетр, который, по словам Гомера[1516], Гефест сделал для Зевса; взяв его от Зевса, Гермес передал Пелопсу, Пелопс оставил в наследство Атрею, а Атрей – Фиесту, а от Фиеста его получил Агамемнон». Павсаний застал этот скипетр хранящимся в городе Херонее в Беотии. Он пишет: «Я думаю, что он был завезен в Фокиду Электрою, дочерью Агамемнона. Для него нет общенародного храма, но ежегодно избираемый жрец хранит его в своем доме. Этому скипетру каждый день приносятся жертвы, и перед ним стоит стол, на котором лежали в изобилии всякого рода мясо и лепешки». Надо отметить, что Павсаний с большим скептицизмом отзывался о всякого рода реликвиях, которые «услужливая людская молва» приписывала рукам Гефеста, но безусловную подлинность скипетра он подтверждает[1517].

Богиня Афина родилась, по сообщению «Хроники» Евсевия-Иеронима, между 1780 и 1757 годами до н. э. «Всеобщая хроника», созданная Исидором Севильским тремя веками позже, датирует это событие примерно 1763 годом до н. э. Оба документа опирались на античные источники (совмещая их с источниками иудейскими и христианскими), поэтому на них можно полагаться. Правда, авторам настоящей книги такая датировка представляется стоящей на нижней грани допустимого. Ведь Афина, по сообщению Дионисия Галикарнасского, после своего рождения была отдана на воспитание Палланту, сыну Ликаона[1518], – того самого царя Аркадии, который пытался угостить богов человеческим мясом. А Ликаон, судя по всему, жил не ранее XVII века до н. э. (подробнее см. главу «Хронология»). Впрочем, можно допустить, что богиня попала к своему наставнику уже в подростковом возрасте. Кроме того, возможно, Дионисий ошибается, ведь Аполлодор рассказывает о другом воспитателе Афины, Тритоне[1519].

Родилась богиня весьма нетрадиционным способом. Мы уже писали о том, что ее отец Зевс проглотил свою супругу Метиду, которая была беременна Афиной. Когда пришло время родов, Прометей (или Гефест) ударил Зевса по голове топором, и оттуда «выскочила в полном вооружении Афина». Произошло это у реки (или озера) Тритон[1520], с тех пор юная богиня получила прозвище Тритогенея, что значит «рожденная у Тритона». Где находился этот водоем, толком неизвестно – разные авторы помещают его и на Крите[1521], и в греческой области Беотия[1522], и на крайнем западе, и в Ливии[1523].

«Гомеровский» гимн «К Афине» так воспевает ее рождение:

Филострат Старший в красках описал рождение богини, которое он видел лично (правда, не въяве, а на картине художника): «Смотри! Боги и богини, страшно пораженные приказом, чтобы с неба не отлучались даже нимфы и были бы там со своими реками, от которых они происходят, трепещут перед Афиной, только что внезапно явившейся во всеоружии из головы Зевса, которую расколол Гефест секирой. Из какого материала сделано ее оружие, никто бы не мог угадать: сколько красок в радуге, переливающейся разными цветами, столько же оттенков и в нем. Гефест, видимо, в недоумении, каким образом сможет он привлечь к себе внимание богини: у него уже заранее потеряно средство прельщения, так как вместе с богиней родилось и ее оружие. А Зевс свободно вздыхает и с удовольствием, подобно тем, “что подвиг великий свершили”, со вниманьем рассматривает свою дочь, гордый ее рождением; Гера же не видит здесь для себя ничего ужасного, не злится и радуется, как будто бы Афина была ее дочерью.

Вот уж на двух акрополях приносят жертвы Афине два народа, афиняне и родосцы, на земле и на море, “люди, рожденные морем, и землей порожденные люди”; родосцы приносят жертвы без всесожжения, неоконченные, народ же в Афинах ей дал и огонь и запах сжигаемых жертв. Каким благовонным нарисован здесь дым, “кверху текущий с запахом тука”. Потому-то к ним и пришла богиня, как к более мудрым и правильно принесшим ей жертву, а родосцам, как говорят, потекло с неба золото и наполнило дома их и улицы, так как Зевс разверзнул над ними тучу из золота, за то что и они признали Афину»[1525].

Богиня, по сообщению Диодора, воспитывалась на Сицилии. «Миф гласит, что вместе с Корой (Персефоной. – О. И.) росли здесь удостоившиеся наряду с ней сохранить девственность Афина и Артемида, и все вместе богини собирали цветы и ткали пеплос для своего отца Зевса. Из-за совместного времяпровождения и дружбы все они особенно полюбили этот остров, и каждая получила здесь отдельную область: Афина – у Гимера, где нимфы в угоду Афине заставили забить теплые источники во время прибытия сюда Геракла, а местные жители посвятили ей город и местность, до сих пор называемую Афиней…»[1526] Но жители Беотии утверждали, что Афина воспитывалась именно в их стране[1527].

Греки высоко ценили красоту Афины, недаром ее называли одной из трех претенденток на яблоко Париса. Она была русоволосой[1528], со светлыми глазами[1529]: Пиндар называл их серыми[1530], Павсаний описывал синеглазую статую Афины[1531]. Ее постоянный эпитет – «совоокая»[1532]. Гомер называет ее прекрасноволосой[1533] и пышнокудрой[1534]. В этой связи представляется несколько странным сообщение Аполлодора, что, возможно, горгона Медуза, павшая от руки Персея, была обезглавлена по наущению Афины, потому что хотела состязаться с ней в красоте[1535]. Злополучная Медуза имела не самую привлекательную внешность: по одним сведениям, голову ее вместо волос украшал клубок змей[1536]; по другим – «головы Горгон были покрыты чешуей драконов, у них были клыки такой же величины, как у кабанов, медные руки и золотые крылья, на которых они летали». Кроме того, состязание это вообще трудно представить, потому что один только вид несчастной горгоны обратил бы судей в камень. Тем не менее Афина восприняла вызов (если он был) очень серьезно и помогла Персею уничтожить «соперницу» – она направляла его руку, когда он рубил Медузе голову[1537].

По версии Овидия, Афина еще до появления Персея сыграла трагическую роль в жизни Медузы. В ранней юности Медуза была прекраснейшей девушкой с великолепными волосами. Но однажды ее красотой прельстился Посейдон и изнасиловал несчастную, причем не нашел для этого лучшего места, чем храм Афины. Афина была богиня целомудренная, и она обиделась, но отомстить решила не насильнику, а его жертве:

Позднее, когда Медуза была обезглавлена, Афина взяла у Персея ее голову и поместила на своем боевом доспехе – эгиде.

Афина вообще нетерпимо относилась к любому попранию нравственности. Когда при взятии Трои Аякс Оилид изнасиловал Кассандру возле статуи богини, статуя отвернулась от этого зрелища[1539], а затем Афина, бывшая дотоле рьяной сторонницей ахейцев, не только покарала самого Аякса, но и разгневалась на ахейцев в целом[1540]. Конечно, изнасилование девушки нельзя не поставить в вину сыну Оилея, но, с другой стороны, взятие Трои вообще ознаменовалось массовыми убийствами (в том числе маленьких детей), грабежами и насилием[1541], что совершенно не смущало целомудренную богиню-воительницу. Но терпеть разврат возле собственной статуи она решительно не желала.

Богиня строго карала нечестивцев, которые, пусть даже случайно, видели ее обнаженной. Так пострадал сын ее близкой подруги Тиресий – он нечаянно застал Афину купающейся в реке[1542]. «Тогда богиня коснулась его глаз руками и ослепила его. Когда Харикло стала умолять богиню вернуть ее сыну зрение, та не смогла этого сделать, но зато она так изощрила его слух, что ему стал понятен язык птиц. Богиня дала ему также кизиловый посох: неся его в руках, он шествовал с такою же уверенностью, что и зрячие»[1543]. Кроме того, Тиресий стараниями Афины стал знаменитым прорицателем и даже в Аиде сохранил память[1544].

Афина была убежденной девственницей. «Гомеровский» гимн «К Афродите» говорит о трех богинях, которых «ни склонить, ни увлечь Афродита не в силах», – это Артемида, Гестия и Афина. Об Афине здесь рассказывается:

Афина носила титул «Парфенос» – «Дева» (потому и ее знаменитый храм на афинском Акрополе называется Парфенон). Другое прозвище Афины – «Паллада»; получила она его в честь погибшей подруги. Аполлодор пишет: «Рассказывают, что Афина после ее рождения воспитывалась у Тритона, у которого была дочь Паллада. Так как обе они занимались воинскими упражнениями, они однажды вступили в состязание друг с другом. Когда Паллада собиралась нанести удар, Зевс, испугавшись за свою дочь, протянул перед ней Эгиду. Паллада с опаской стала ее разглядывать и в это время пала жертвой удара, нанесенного ей Афиной. Афина чрезвычайно огорчилась этим и изготовила статую, похожую на Палладу, и надела этой статуе на грудь ту самую Эгиду, которой она испугалась. Эту статую Афина поставила рядом со статуей Зевса и оказывала ей почитание».

Статую назвали «Палладий», и она в конце концов оказалась в Трое (упала туда с неба). Поскольку троянцы почитали статую именно из уважения к Афине, да и изваяние представляло собой женскую фигуру, которая в правой руке держала копье, а в левой – прялку и веретено (атрибуты Афины), то его стали ассоциировать не столько с безвременно погибшей дочерью Тритона, сколько с самой Афиной. Палладий почитался как священный предмет богини, которая и получила прозвище Паллада[1546].

Будучи исключительно целомудренной, Афина тем не менее не чуждалась мужского общества, и у нее всегда были любимцы (с которыми, она, впрочем, сохраняла самые добродетельные отношения). Она помогала многим героям в их подвигах. Отметим, что особенно богиня благоволила к Тидею[1547] и Одиссею. Тидея она даже хотела сделать бессмертным и уже «выпросила у Зевса лекарство», которое должно было обеспечить ему вечную жизнь. Но однажды ее любимец в пылу сражения раскроил череп своему поверженному врагу и выпил из него мозг. «Когда Афина увидела это, она прониклась величайшим отвращением к поступку Тидея, оставила свое намерение его облагодетельствовать и возненавидела его»[1548]. Что же касается Одиcсея, ему богиня была верна до конца, любя его, по словам Гомера, «всем сердцем»[1549]. Она сама признавалась своему фавориту: «Всегда ведь с тобою рядом стою я во всяких трудах и тебя охраняю»[1550].

Для того чтобы оказывать помощь героям и подавать им дельные советы, Афина часто принимала облики других людей. Например, Телемаха, сына Одиссея, она постоянно сопровождала, притворившись его старым знакомцем Ментором[1551], и юноша не догадывался о подмене. Да и сам Одиссей говорил Афине:

Афина славилась мудростью, Гесиод называет ее равной «силой и мудрым советом отцу Громовержцу»[1553]. Дочь была дружна с отцом, жила в его доме на Олимпе, иногда даже носила его одежду[1554]. Ее участие в заговоре, когда несколько олимпийских богов, включая Геру, собирались сковать своего царя[1555], не отразилось на взаимоотношениях отца и дочери; более того,

В прекрасных отношениях она была и с мачехой, хотя поначалу Гера была недовольна рождением падчерицы из головы супруга. Во время Троянской войны Гера и Афина проводили одну политику, в полном согласии друг с другом выступая на стороне ахейцев. Их часто можно было видеть вместе, и Гера охотно носила одежду, изготовленную умелыми руками своей падчерицы. Гомер сообщает, как Гера

Себя Афина тоже одевала сама. Гомер описывает мягкий «пестроузорный» пеплос, который изготовлен был ею собственноручно[1558].

Диодор писал, что именно Афина «научила людей изготовлению одежды»[1559] (правда, в таком случае остается непонятным, во что они одевались раньше, ведь Афина, если верить сохранившимся хроникам, родилась во всяком случае позже первых людей и даже позже первых людей медного века). Так или иначе, она была замечательной рукодельницей. Прокл пишет, подтверждая свои слова стихами Орфея: «…Афина покровительствует разным искусствам, особенно ткацкому:

Как правило, все – и боги, и люди – признавали первенство Афины в рукоделии. И только одна лишь лидийская девушка Арахна посмела состязаться с богиней.

Арахна происходила из незнатной и небогатой семьи красильщика, но ее искусство прославило простолюдинку:

Афина приняла вызов и пришла к ней под видом дряхлой старухи. Но поначалу богиня пыталась образумить дерзкую:

Однако Арахна не вняла совету и оскорбила старуху. Тогда Афина раскрыла свое инкогнито, и состязание началось. Прядением мастерицы пренебрегли и сразу приступили к ткачеству. Богиня выткала пурпурную ткань, на которой золотом и нитями разных оттенков были изображены олимпийские боги, а также, в поучение вольнодумцам, горестные сцены из жизни людей, которые посмели спорить с богами… Что же касается Арахны, ее узор изображал, как олимпийские боги спускались на землю, приняв не самые подобающие для небожителей облики: лебедя, быка, жеребца или деревенского пастуха.

Вытканные Арахной картины были вполне правдивы, что же касается ее мастерства, оно тоже было выше всяких похвал.

Афина не чуждалась и многих других ремесел, за исключением металлообработки, которой ведал Гефест. Она обучала мастерству знаменитого художника и зодчего Дедала[1564]. Она советом и делом участвовала в сооружении корабля аргонавтов и сама укрепила на его носу «ствол прорицающего додонского дуба»[1565]. Она помогала троянцам построить «кругообразный вал», за которым укрывался Геракл во время своей битвы с чудовищем, насланным на Трою Посейдоном[1566] (в те годы Афина еще не успела поссориться с жителями Трои). Позднее она же помогла ахейцам построить знаменитого деревянного коня, открывшего им ворота Илиона[1567].

Диодор писал, что богиня научила людей «строительному искусству, а также многим другим знаниям. Изобрела она и флейты и исполняемую на них музыку и вообще множество разных художественных ремесел, за что ее и прозвали Эрганой (Труженицей)»[1568].

Об Афине-флейтистке стоит сказать отдельно, хотя она не достигла особых успехов на музыкальном поприще. Богиня действительно считается изобретательницей флейты, причем на мысль об этом инструменте ее навели стоны умирающей горгоны Медузы и страдающей за сестру горгоны Евриалы. Пиндар пишет:

Музыка, навеянная чужими страданиями, не принесла радости богине. Она увидела, что во время игры на флейте ее щеки некрасиво раздуваются, и выбросила инструмент. Флейту подобрал сатир Марсий, но и ему она не пошла на пользу. Поначалу флейта ему очень понравилась, «и среди нимф он прослыл как несравненный игрец». Злополучному сатиру следовало бы ограничиться популярностью у нимф, но он искал славы и вызвал на состязание Аполлона. Кто из двух музыкантов оказался сильнее, неизвестно – мнения мифографов расходятся. Но один результат состязания сомнению не подлежит: Аполлон, несмотря на свою музыкальность и приверженность к изящным искусствам, живьем содрал со своего противника кожу…[1570] Впрочем, все эти перипетии не помешали флейте стать очень популярным среди греков инструментом.

Другим полезным даром Афины людям была олива. Диодор пишет: «Афине приписывают одомашнивание маслины и передачу людям умения выращивать ее и пользоваться ее плодами. До рождения богини разновидность этого дерева существовала, наряду с прочими дикими деревьями, однако еще [не] было ни ухода за ним, ни существующего в настоящее время опыта [его использования]»[1571].

Надо отметить, что растениеводством богиня не увлекалась и культивацией олив занялась достаточно случайно. Произошло это в правление древнего царя Аттики, Кекропса I. Аполлодор пишет: «При нем, как говорят, боги решили поделить между собой города, где бы каждый из них пользовался только ему одному принадлежащими почестями. В Аттику первым пришел Посейдон и, ударив трезубцем о землю посреди акрополя, явил источник морской воды, который ныне называют Эрехтеидой. После него пришла Афина и в присутствии Кекропса вырастила оливу, которую теперь показывают в Пандросии. Когда после этого между этими двумя богами начался спор из-за обладания Аттикой, Зевс разрешил его, дав им в качестве судей …двенадцать олимпийских богов. Эти боги изрекли приговор, согласно которому эта страна должна была принадлежать Афине, так как Кекропс засвидетельствовал, что Афина первой вырастила там оливу. Афина назвала город по своему имени Афинами, Посейдон же, разгневавшись, затопил Триасийскую равнину и двинул море на Аттику»[1572].

Потомки этой оливы впоследствии почитались афинянами и состояли на особом государственном учете; уничтожение такого дерева каралось изгнанием из Афин[1573].

Несмотря на свою прославленную мудрость и мирное увлечение рукоделиями, Афина была богиней-воительницей. Посвященный ей «гомеровский» гимн гласит:

Но, в отличие от Ареса, Афина отдавала преимущество не кровопролитию как таковому, а мудрой стратегии. Кроме того, ее волновал не столько процесс войны, сколько результат – в «Илиаде» она названа «добычелюбивой»[1575]. Впрочем, на поля битвы она тоже выходила охотно – сражалась сама и возбуждала воинов к бою. Гомер зовет ее «бодрящая к бою Афина»[1576].

Афина вместе с другими богами участвовала в войне с гигантами. Аполлодор пишет, что она, «преследуя бегущего Энкелада, обрушила на него остров Сицилию; она же содрала с Палланта кожу и покрывала ею свое тело во время сражения»[1577]. За доблесть, проявленную в этой войне, Афина заслужила прозвище Гигантоубийца[1578].

Очень достойно проявила себя богиня и в дни нашествия Тифона. Антонин Либерал писал: «Тифон возжелал захватить власть Зевса, и его натиску не мог противостоять никто из богов, но в страхе все бежали в Египет, остались только Афина и Зевс»[1579].

Но особенно раскрылись ее военные таланты на полях Троянской войны – Афина тогда поддерживала ахейцев. Гомер описывает, как богиня снаряжалась в битву:

Другим богом, специализирующимся на войне, был Арес, и богине случалось выходить против него с оружием в руках. Одно такое единоборство описано Гомером. В тот день традиционное противостояние двух воинственных богов обострилось тем, что Афина помогла Диомеду ранить Ареса копьем, а бог, исцелившись, в отместку назвал ее «муха собачья». Вообще говоря, муха считалась у греков символом доблести – ведь это крохотное существо смело нападает на человека и отогнать ее невозможно. Недаром сама Афина следующим образом обошлась со своим любимцем Менелаем:

Но словосочетание «муха собачья», видимо, считалось обидным, тем более что Арес подкрепил его ударом пики. Впрочем, удар пришелся в эгиду, пробить которую не могла даже молния Зевса.

Но, невзирая на свои боевые подвиги и на победу над главным воителем Олимпа, Афина прежде всего считалась у греков богиней мудрости, искусств и ремесел. И чаще ее все-таки воспевали такими словами:

Или такими:

Орфический гимн «Аресу» рисует жестокого и непобедимого демона, к которому автор обращается с мольбой унять злобу и найти себе более гуманное занятие:

«Гомеровский» гимн «К Аресу» изображает того же бога защитником правды и оплотом справедливости – он дарует «смелую юность» и сохраняет над людьми сень «неколеблемых мирных законов»:

Так кто же такой Арес (Арей, он же Эниалий) – кровавый демон войны или вооруженный защитник городов? С точки зрения авторов настоящей книги, ни то ни другое (хотя к первому все-таки ближе). Если отбросить эпитеты и эмоции и беспристрастно рассмотреть известные факты из жизни Ареса, то выяснится, что он попросту «не тянет» на величественные и мощные образы, обрисованные в гимнах, несмотря на то что формально он, безусловно, был богом войны (хотя бы потому, что ничем иным он не занимался за полной неспособностью).

Об Аресе в этой книге уже сказано очень многое. Поскольку он был олимпийским богом и всегда находился со своими бессмертными родичами в самых тесных (хотя не всегда теплых) отношениях, то, говоря о других богах, авторы настоящей книги рассказывали и об Аресе. Мы уже упоминали, что Гера, возможно, зачала его непорочно, с помощью цветка, данного ей сердобольною нимфой[1589] (такое отсутствие мужского начала выглядит весьма странно, поскольку речь идет о боге-воителе, но весьма показательно, если рассмотреть воинскую биографию бога). Писали мы и о том, что, возможно, он был все-таки зачат царицей Олимпа более традиционным способом, от законного супруга[1590]. Мы сообщили, что Арес был у Зевса нелюбимым ребенком и отец, хотя и заботился о нем из чувства долга, порицал сына за строптивый характер и прямо говорил, что охотно отправил бы его в Тартар:

Было сказано и о том, что Аресу пришлось вытерпеть беспричинные издевательства от близнецов Ота и Эфиальта, которые на тринадцать месяцев заточили бедного бога «в бочке медяной». Несчастного спасло только вмешательство мачехи юных хулиганов – она известила Гермеса, и тот похитил незадачливого воителя из темницы[1592].

Рассказывая об Афродите, мы достаточно полно представили читателям личную жизнь злополучной пары. Любовь Ареса и Афродиты длилась сравнительно долго хотя бы потому, что она увенчалась рождением нескольких детей. Но все это время Афродита оставалась для Ареса чужой женой, отношения с которой вызывали смех других богов (показательна история с золотой сетью). Развод Киприды с Гефестом ничего не изменил, поскольку место бывшего мужа богини заняли многочисленные любовники, и Арес оставался лишь одним из них. Существует версия, что именно Арес, не выдержав измен своей возлюбленной, превратился в кабана и уничтожил ненавистного Адониса[1593]. Сделать это открыто он, вероятно, побоялся, но и убийство соперника не принесло ему счастья.

Из всего, что было сказано об Аресе до сих пор, вырисовывается образ неудачника, с детства привыкшего к обидам и неспособного постоять за себя. Посмотрим же еще раз на этого не слишком благополучного сына венценосной пары и попытаемся понять, что же представлял из себя Арес – бог войны и один из двенадцати главных богов античного Олимпа.

Диодор пишет: «Об Аресе миф гласит, что он первым изготовил доспехи, вооружил воинов и обучил боевым действиям в битвах и сам же убивал тех, кто не повиновался богам»[1594]. Рассмотрим, в каких же войнах участвовал этот непобедимый, по словам воспевающих его поэтов, бог.

В дни Титаномахии Ареса еще не было на свете. Это достаточно серьезное препятствие не помешало Нонну назвать его победителем титанов[1595], но что имел в виду автор «Деяний Диониса», не вполне понятно.

Другой крупной военной операцией, в которой участвовали олимпийские боги, стало сражение с Тифоном. Чудовище было побеждено Зевсом, что же касается остальных богов, то большинство из них, включая Ареса, от страха бежали в Египет, превратившись в разнообразных зверей. «Непобедимый» Эниалий стал рыбой лепидотом, каковой и оставался, мирно плавая в водах Нила, пока Зевс не раздавил Тифона вулканом Этна[1596].

Следов участия Ареса в Гигантомахии почти не сохранилось, что само по себе говорит о его весьма скромном вкладе в эту грандиозную военную акцию (если он вообще в ней участвовал). Аполлодор, подробно описавший ход битвы и рассказавший, кто из богов кого убил, Ареса попросту не упоминает. А ведь в этой войне сражалось множество бессмертных, в том числе и женщины: не только воинственная Афина и лучница Артемида, но и Гера, и Геката, и даже почтенные мойры. Даже Эос и Селена внесли посильный вклад в победу, прекратив освещать землю, когда это требовалось в тактических целях[1597]. Что делал в это время Арес и где он находился – не вполне понятно. Существуют лишь очень немногочисленные и не вполне достоверные свидетельства его участия в Гигантомахии. Например, Клавдиан утверждает, что Арес (Маворс) первым кинулся в атаку и поверг двух гигантов – Пелора и Миманта[1598]; и Аполлоний Родосский упоминает доспех, который в свое время был снят Аресом «с мертвого тела Миманта флегрийца, которого свергнул»[1599]. Но Аполлодор совершенно недвусмысленно пишет, что «Миманта убил Гефест, метая в него раскаленные камни»[1600].

Других крупных войн с участием богов вплоть до Троянской войны неизвестно. Правда, Нонн приписывает Аресу одну, с его точки зрения достаточно славную, победу – над неким безымянным драконом, сыном Ехидны[1601]. Но дети Ехидны прекрасно известны наперечет, и драконов среди них было только два: один, по имени Ладон, сторожил яблоки Гесперид[1602] и был убит Гераклом[1603]; второй, известный как «колхидский»[1604], сторожил золотое руно и был, по разным сведениям, либо убит, либо усыплен Медеей[1605]. Допустить, что колхидский дракон проснулся и сразился с Аресом, нельзя, поскольку описанное Нонном убийство чудовища произошло за два поколения до Медеи. Другие мифографы о нем не пишут, и остается совершенно непонятным, что за победу, не известную никому, кроме Нонна, одержал Арес и была ли вообще эта победа (Нонн любил льстить своим божественным героям).

Арес, конечно же, выходил на поля людских сражений, но сам он за оружие брался редко и особой опасности не подвергался – он в основном лишь возбуждал воинов к бою[1606]. Зрелище убийства и насилия радовало бога, Эсхил говорит о нем: «Кровопролитьем только и живет Арес»[1607].

Описывая ход первой фиванской войны, драматург устами фиванцев сообщает:

Кстати, под Фивами Аресу было совершено человеческое жертвоприношение: не удовлетворяясь воинами, погибающими на полях сражений, Арес потребовал себе жертву добровольную, назвав и ее имя. Прорицатель Тиресий сообщил фиванцам, что только в этом случае им будет дарована победа, и «сын Креонта Менекей заколол себя перед городскими воротами»[1609]. Зачем понадобился Аресу Менекей, если под стенами Фив и без него полегло множество героев, совершенно непонятно. Впрочем, не будем судить Ареса слишком строго – время было такое… Двумя поколениями позже очаровательная Артемида тоже потребовала себе человеческую жертву, чтобы ахейцы могли беспрепятственно доплыть до стен Илиона, и Агамемнон привел к алтарю собственную дочь Ифигению. Правда, в последний момент гуманная богиня заменила девушку оленем, но от девушки тоже не отказалась и перенесла ее в свой храм в Тавриде[1610] (современный Крым).

Но вернемся к воинским деяниям Ареса. Когда этому неудалому богу все-таки случалось брать в руки оружие, результат, как правило, был плачевный. Так, его дважды победил Геракл, который, хотя и приходился сыном Зевсу, в те годы еще был всего лишь смертным и божественной силой не обладал. В приписываемой Гесиоду поэме «Щит Геракла» герой выходит на поединок с Кикном сыном Ареса, при этом он вспоминает, как бог бесславно проиграл ему битву за Пилос и вынужден был отдать победителю свои доспехи:

Кикн не испугался победителя своего отца, пожелал драться и пал от руки Геракла. Потрясенный его гибелью, Арес кинулся на обидчика, «сильно яряся за гибель сраженного сына родного», но его порыв оказался напрасен. Геракл Амфитриониад (приемный сын Амфитриона) без труда, хотя и при некоторой поддержке Афины, вновь победил своего давнего противника:

Раненого бога увезли лечиться, а Геракл снял доспехи с тела Кикна[1611].

В Троянской войне Арес принимал активное, но очень странное участие. Только за то время, которое описано в «Илиаде» (часть десятого года войны), бог трижды переходил из одного враждующего лагеря в другой. Поначалу он сочувствовал ахейцам – Гомер зовет их «милые Аресу»[1612], а Менелай носит устойчивое прозвище «любимец Ареса»[1613]. Афина сообщает Диомеду, что Арес еще недавно обещал ей и Гере «помощь давать аргивянам и против троянцев сражаться»[1614]. Но недаром боги называли Ареса «душа переметная»[1615] – вскоре он вместе с богиней Энио уже возглавлял фаланги троянцев:

Энио была второстепенной богиней войны, ее считали либо матерью, либо дочерью, либо кормилицей Ареса[1617]. Гомер называет ее «города разносящая в прах»[1618]. Имя ее означало «битва» – не случайно и сам Арес носил прозвище Эниалий[1619]. Но не успел Арес со своей воинственной спутницей обеспечить победу Гектору, как случилось непредвиденное: Гера, вернувшись с Троянской равнины, принесла на Олимп печальное известие:

И тогда Арес немедленно перешел обратно на сторону ахейцев, чтобы отомстить убийцам сына:

Но и этот порыв продолжался недолго. Афина, помня о приказе Зевса сохранять нейтралитет, кинулась к брату, отняла у него оружие и усадила «буйного бога» на кресло, чему тот покорно подчинился[1620].

Под стенами Трои Арес периодически участвовал в битвах, и при этом его били все кому не лень – и люди, и боги. Причем он легковерно принимал любые подстрекательства к бою. Гера однажды сказала мужу:

Конечно, Гера приходилась Аресу родной матерью, и все-таки странным представляется бог войны, которого женщина (хотя бы и собственная мать) собирается прогнать с поля боя, «исхлеставши позорно». Зевс посоветовал Гере не вмешиваться и поручить обуздание Ареса Афине: «Больше привыкла она повергать его в тяжкие скорби»[1621]. Но и эта привычка богини-женщины говорит не в пользу бога войны. Гомер рассказывает, как однажды, в решающий момент, Афина, «за руку буйного взявши Ареса», вывела его из сражения и усадила на берегу Скамандра, после чего «храбрых троянцев сломили ахейцы»[1622].

В день, когда боги вышли под стены Трои с оружием в руках и обратили его друг против друга, Арес вступил в единоборство с Афиной и ударил ее пикой. Богиня не стала даже использовать оружие – она поразила незадачливого воителя камнем, и он упал на землю:

Как будто для того, чтобы еще больше опозорить бога войны, на помощь ему пришла самая женственная и слабая из богинь, Афродита. Она пыталась увести его с поля боя, но Афина рукой ударила ее в грудь, и Афродита вместе с полубесчувственным Аресом остались лежать «на земле многодарной»[1623].

Под стенами Трои Аресу довелось потерпеть поражение и от смертного героя Диомеда. Правда, Диомеду помогала Афина, она предупредила своего любимца:

Сын Тидея выполнил указания своей божественной покровительницы и ранил Ареса «в низ живота». Надо полагать, это была очень болезненная рана, и все-таки напрашивается мысль, что настоящий воин должен был встретить боль несколько достойнее:

Смерть бессмертному богу, разумеется, не грозила, однако Арес немедленно покинул поле боя и полетел на Олимп жаловаться отцу на Афину:

Раздраженный Зевс не слишком уважительно воспринял жалобы сына; он оборвал его: «Будет сидеть и скулить! Душа переметная, смолкни!» – однако же позвал врача, который исцелил мнительного бога[1624].

Как бог войны Арес, безусловно, был не на высоте. Впрочем, не будем осуждать этого трусоватого и неумелого воина – не исключено, что хороший воитель на его месте залил бы землю гораздо большим количеством крови. Что же касается непостоянства Ареса, то оно, хотя и не свидетельствовало о его высоких моральных качествах и воинской верности, давало равные шансы обеим воюющим сторонам; недаром говорили: «Равен для всех Эниалий»[1625].

Но имелись у бога и безусловные достоинства. Диодор, например, сообщает, что «и Арес чтит Муз»[1626]. И хотя сам воинственный бог не был замечен ни за какими занятиями, даже отдаленно связанными с искусством (в том числе полководческим), его уважение к музам, во всяком случае, нельзя не приветствовать.

Арес был сравнительно неплохим отцом. Нельзя сказать, что он особо заботился о своих многочисленных детях, но зато он охотно мстил их обидчикам. Детей у него было очень много, как и возлюбленных; перечислить и тех и других совершено немыслимо, поэтому ограничимся лишь несколькими именами.

Афродита, как уже говорилось, родила Аресу сыновей Деймоса (Ужас) и Фобоса (Страх), которые сопровождали его в битвах. Некоторые авторы называют и Эрота сыном Ареса[1627]. Эта версия выглядит достаточно убедительной, потому что древний Эрос, родившийся на заре мироздания, никак не мог превратиться в шаловливого мальчугана или юношу, который своими стрелами зажигал любовь в сердцах богов и смертных времен правления Зевса. Если допустить, что Эротов было два или больше, то матерью одного из них вполне могла быть богиня любви, Арес же выглядит, во всяком случае, более подобающим отцом Эрота, чем, например, Гефест. Еще одним ребенком Ареса и Афродиты (с чем согласно большинство античных авторов) была Гармония, которая стала женой Кадма, основателя Фив.

В том месте, где Кадму предстояло основать свой город, находился посвященный Аресу источник, его охранял дракон, который, по некоторым сведениям, был сыном Ареса. Дракон этот растерзал нескольких людей Кадма, и тот убил чудовище. В искупление этого убийства Кадму пришлось потом целый год находиться в услужении у Ареса (а «в те времена год равнялся восьми нынешним годам»). После того как срок службы закончился, Кадм по воле Зевса женился на дочери Ареса, Гармонии[1628]. Но злопамятный бог не простил основателю Фив убийства своего сына (хоть последний и был всего лишь драконом). И на склоне лет Кадм и его жена Гармония сами были превращены в драконов[1629].

Отомстил Арес и за свою дочь Алкиппу. Девушку пытался изнасиловать некто Галирротий, сын Посейдона, но Арес застиг его на месте преступления и убил. «Посейдон по этому поводу обвинил Ареса в убийстве; суд происходил в Афинах на холме Ареса, Ареопаге[1630], причем судьями выступали двенадцать олимпийских богов. Этим судом Арес был оправдан»[1631].

Детей Ареса можно было встретить по всей Ойкумене. От него вело свой род и племя амазонок, которое обитало на малоазийских берегах Аксинского (Эвксинского) Понта, около устья реки Фермодонт. Аполлоний Родосский писал о них:

Непосредственно дочерьми Ареса считались, например, рожденные ему царицей амазонок Отрерой Ипполита[1633], которую прославил пояс ее отца (его отобрал Геракл[1634]), и Пенфесилея, сраженная рукой Ахиллеса под стенами Трои[1635].

Из других детей Ареса можно особо отметить фракийского царя Диомеда, который кормил своих кобылиц человеческим мясом (кобылиц этих, выполняя очередное поручение Эврисфея, отбил у царя Геракл)[1636]. Сыном Ареса был, по слухам, и знаменитый Мелеагр – мы уже упоминали его, рассказывая о мойрах: богини предсказали, что мальчик «умрет тогда, когда сжигаемая на жертвеннике головня сгорит дотла». Мать ребенка загасила головню и спрятала ее, а потом, рассердившись на сына, однажды сожгла. Но до того, как она это сделала, юноша успел прославиться как участник похода аргонавтов и Калидонской охоты – именно он добил чудовищного вепря, разорявшего земли Калидона[1637] (города в Средней Греции, недалеко от входа в Коринфский залив).

Дети Громовержца Феб-Аполлон и Артемида родились у титаниды Лето на острове Делос – об этом было подробно рассказано в главе «Любовные и супружеские связи Зевса». Гесиод высоко оценил божественных близнецов, заявив: «Всех эти двое прелестней меж славных потомков Урана»[1638].

Аполлон и Артемида были дружны, у них было общее увлечение – стрельба из лука. Объединяло близнецов и то, что они очень любили свою мать. После того как дети выросли (а произошло это практически сразу после их рождения), они, по сообщению Павсания, пришли в страну тегеатов (т. е. в окрестности города Тегеи, в Аркадии) и «ходили по всей стране и наказывали людей, которые не оказали никакого внимания Латоне в то время, когда она, беременная ими, блуждая по всей земле, пришла в эту страну»[1639]. Надо думать, Аполлон и Артемида побывали с этой целью и в других странах, но именно тегеаты сохранили предание о гневе божественных близнецов.

Известна трагическая история Ниобы дочери Тантала, которая стала похваляться перед Лето, родившей всего лишь двух детей, своими многочисленными сыновьями и дочерьми. Аполлон и Артемида немедленно вступились за мать и перестреляли детей Ниобы из лука. Аполлон убивал юношей, а Артемида – девушек (это была их традиционная специализация). Гомер утверждает, что жертвами гнева близнецов пали все двенадцать детей[1640]. Аполлодор пишет, что, возможно, двое спаслись, но это уже не могло утешить несчастную мать. Ниоба вернулась в дом своего отца «и там, взмолившись богам, превратилась в камень: и камень этот струит слезы днем и ночью»[1641].

Близнецы вступились за Лето и в тот раз, когда на ее честь покусился великан Титий. Он был сыном Зевса от его очередной любовницы, некой Элары. Опасаясь гнева Геры, Громовержец скрыл Элару под землей, но держать там собственного сына все-таки не посмел и вывел его на поверхность. Великан, увидев богиню Лето, пленился ее красотой и, «охваченный страстью, стал тянуть ее к себе. Богиня позвала на помощь детей, и те расстреляли его из лука»[1642].

Неудивительно, что Лето гордилась своими детьми, а люди и боги относились к близнецам с некоторой опаской. «Гомеровский» гимн «К Аполлону Делосскому» повествует:

Но Аполлона не только боялись, но и любили, и славили его. Поскольку этот бог ведал самыми разнообразными сторонами человеческого бытия, каждый мог найти в его облике и личности что-то привлекательное. Недаром Каллимах писал:

Далее Каллимах сообщает, что Аполлон не чужд пастушеских занятий, что он «размерять города научил землемеров» и покровительствует основанию городов. Поэт рассказал, что даровитый бог еще четырех лет от роду собственноручно соорудил на острове Ортигии (Делосе) алтарь на фундаменте:

О широте интересов Аполлона рассказывал и Филострат Младший. Он описал виденную им картину, на которой Феб обольщает юного красавца Гиацинта: «Любя юношу, сын Латоны ему говорит, что все ему даст, что имеет, если только он позволит ему собой обладать, что научит его и из лука стрелять, музыку знать, понимать предсказания и петь хорошо под звуки лиры, что обучит его искусству борьбы и палестры и что, кроме того, даст ему возможность на лебедях объехать те страны, где чтут Аполлона и милы ему самому. Вот что обещал ему бог. Нарисован Аполлон, как обычно, с длинными кудрями, весело брови приподнял он над глазами, взгляд которых блестит, как солнечный луч…»[1647]

Отметим попутно, что Аполлон славился как наставник юношества. Гесиод писал, что девы Океаниды и их братья-реки «пестуют» мальчиков юных «вместе с царем Аполлоном»[1648].

Диодор называет Аполлона изобретателем лука[1649], постоянный эпитет его – «сребролукий»[1650]. В «Илиаде» упоминается «храм Аполлона, метателя стрел, на Пифоне скалистом»[1651]. Когда этот бог под стенами Трои собирается выступить против Посейдона, он готовит «крылатые стрелы»[1652]. Но таким выдающимся охотником, как его сестра, Аполлон не стал, он даже носил титул, который авторам настоящей книги представляется весьма оскорбительным для охотника: «Сминфей», что значит «мышиный».

Объяснение этому можно найти у Страбона. Географ рассказывает о том, как переселенцы с Крита получили оракул: «остановиться на жительство там, где на них нападут порождения земли». Пришельцы высадились на западном побережье Троады, возле мыса Лект (совр. мыс Баба – самая западная точка Малой Азии), и там «ночью огромное множество полевых мышей высыпало на поверхность и перегрызло всю кожу на их оружии и утвари». Люди сочли, что именно об этом и возвещал оракул, и обустроились на жительство. В память о мышах, которые указали им место новой родины, переселенцы основали святилище Аполлона Сминфейского, то есть «мышиного», в котором статуя бога была воздвигнута «стоящей на мыши». Сами грызуны от этого только выгадали: Страбон сообщает, «что мыши, во множестве водившиеся около святилища, считались священными». Аполлон Сминфейский завоевал в округе большую популярность, и для него построили второе святилище – на близлежащем острове Тенедосе[1653]. Греки не видели в таком прозвище ничего обидного – именно так обращается к богу его почтительный жрец Хрис[1654].

Отметим, что, будучи прекрасным лучником, во время нашествия Тифона Аполлон тем не менее бежал в Египет, превратившись в коршуна[1655].

Немалый вклад Аполлон внес в развитие изящных искусств, прежде всего музыки. И в «Теогонии», и в «гомеровском» гимне «К музам и Аполлону» слово в слово повторяется высокая оценка его как основоположника пения и игры на лире:

Аполлон носил прозвище Мусагет[1657], что переводится как «Предводитель муз», и, значит, в какой-то мере был ответственен не только за собственно искусства в современном понимании этого слова, но и за астрономию и историю, которые тоже входили в сферу деятельности муз.

Исидор пишет, что «Аполлон сотворил кифару»[1658], и даже сообщает, что произошло это в конце XIV – начале XIII века до н. э. Это похоже на правду, потому что традиция сопровождать пение игрой на кифаре была, согласно Аполлодору, введена Орфеем[1659], а он жил за поколение до начала Троянской войны, т. е. в середине – второй половине XIII века. Правда, есть и мнение, что кифара изобретена Гермесом – об этом повествует один из «гомеровских» гимнов. Но когда Гермес создал первую кифару, Аполлон немедленно выменял у него этот инструмент на своих коров[1660]. А потом, услышав, как Гермес, пася коров, играет на свирели, выменял и свирель, отдав за нее свой золотой жезл и дополнительно научив брата «искусству гадать при помощи камешков»[1661].

Аполлон очень ревниво относился к своему искусству. Из-за этого (а также из-за странного самодурства Афины) пострадал прекрасный музыкант, малоазийский сатир Марсий. Гигин пишет, что, когда Афина сделала первую в мире флейту из оленьей кости и начала играть, Гера и Афродита «стали смеяться над ней, что и глаза у нее серые, и щеки надутые». Обиженная богиня «пришла к источнику в Идейском лесу и там, играя, увидела себя в воде и поняла, что ее осмеяли по заслугам». «Тогда она бросила флейты и пожелала, чтобы тот, кто поднимет их, был тяжко наказан». Так и случилось.

«Марсий, сын Эагра, один из сатиров, пастух, нашел их и, непрестанно упражняясь, с каждым днем делал звуки все более сладостными, так что наконец вызвал на состязание Аполлона, игравшего на кифаре. Когда Аполлон пришел туда, они взяли себе судьями Муз. Когда Марсий одержал победу, Аполлон перевернул кифару, и звуки остались теми же, а Марсий не мог сделать этого с флейтами. Тогда Аполлон привязал побежденного Марсия к дереву и передал скифу, который содрал с его членов кожу, а оставшееся тело передал для погребения ученику Марсия Олимпу. Из его крови образовалась река Марсий, названная его именем»[1662].

Горестную картину казни несчастного музыканта и полного равнодушия Аполлона к страданиям коллеги описал Филострат Младший: «Побежден Фригиец, и вот уже смотрит он таким взором, где написана смерть, так как он сознает, что предстоит ему испытать. Он убежден, что в последний раз он играл на свирели, не в добрый час дерзнувши спорить с сыном Латоны. Отброшена им свирель, и лежит, как ненужная: на ней никогда уже больше ему не играть: ведь прозвучал приговор, что он в игре неискусен. Он стоит у сосны, на которой, знает, он будет повешен. Сам присудил он себя к такому наказанию, чтобы с него живого кожу содрали. Искоса посматривает он на этого варвара, который точит против него острие ножа… Аполлон нарисован здесь отдыхающим на какой-то скале; налево от него лежит лира, левой рукой он еще тихо ударяет по ней, едва касаясь струн, заставляет как будто звучать их. Посмотри на спокойную внешность этого бога, на улыбку, что цветет на его лице. Правая рука лежит у него на груди, слегка поддерживая плектр, – радость победы сделала ее более вялой. А вот река, которая по имени Марсия скоро переменит свое название. Смотри! Тут толпа Сатиров; они нарисованы так, как будто плачут по Марсию…»[1663]

Еще одним пострадавшим от музыкальных талантов Аполлона был фригийский царь Мидас (правда, с ним бог поступил не столь жестоко) – эта история описана Овидием. Однажды Аполлону довелось состязаться в музыке с богом Паном. Сын Лето играл на своей излюбленной кифаре, а Пан – на свирели. Судьей была (точнее, был) гора Тмол – этот престарелый бог присудил победу Аполлону, порешив, «чтоб Пан не равнял своей дудки с кифарой», и все присутствовавшие на состязании одобрили его вердикт. При особом мнении остался лишь царь Мидас, которому больше понравилась «варварская песня» в исполнении Пана. Поскольку Аполлон был признан победителем, он не стал слишком строго наказывать царя за его музыкальные пристрастия и ограничился тем, что превратил его уши в ослиные:

С тех пор злополучный царь, дабы скрыть от подданных свой позор, был вынужден носить на голове повязку, и его тайну знал лишь раб, который его стриг. Тайна эта распирала цирюльника, но он боялся разгласить ее. Тогда, не в силах больше молчать, он вырыл в земле ямку и прошептал в нее все, что знал. Но прошел год, из ямки вырос тростник и, шелестя под ветром, выдал тайну царских ушей окрестным жителям[1664].

Другим талантом Аполлона было целительство. Исидор сообщает, что «искусство медицины» было открыто этим многогранным богом в ту же эпоху, когда он изобрел кифару. Правда, на занятия медициной у бога, видимо, уже не хватало ни сил, ни времени, и он уступил славу лучшего врача своему сыну Асклепию – смертному, который так прославился на этом поприще, что стал в конце концов богом медицины. Но Аполлон продолжал понемногу заниматься целительством в частном порядке. В дни Троянской войны один из раненых троянцев, Главк, именно к Аполлону обратился за помощью, подробно описав свое недомогание:

Интересно, что, несмотря на пристрастие к целительству, Аполлону случалось и насылать болезни. Именно его стрелы вызвали мор в стане ахейцев – с рассказа об этом начинается «Илиада»[1666]. Кроме того, Аполлон и Артемида могли своими «нежными» стрелами причинять неожиданную и легкую смерть[1667], что считалось благом для стариков[1668].

Одним из главных талантов, возможно, делом жизни Аполлона было прорицание. Об этом он заявил, как только появился на свет.

Правда, юному богу пришлось сначала овладеть искусством прорицания, и учителем его стал брат по отцу, Пан[1670]. С тех пор Аполлон, с помощью жрицы-пифии, давал предсказания в своем Дельфийском святилище. По поводу того, как он приобрел в собственность эту местность, храм и расселину в скале, из которой поднимались дурманящие испарения, помогавшие пифии говорить от имени бога, имеются разные точки зрения. Мы уже писали, что, по мнению Павсания, оракул этот существовал издревле и был основан Геей, которая передала его Фемиде, а та, в свою очередь, уступила Аполлону[1671]. Аполлодор считает, что молодой бог-прорицатель завладел этим святилищем силой, убив охранявшего его дракона Пифона (того самого любимца Геры, который был кормильцем Тифона, а потом преследовал беременную Лето)[1672]. Что же касается автора «гомеровского» гимна «К Аполлону Пифийскому», он подробно описывает, как Аполлон сам основал это святилище, для которого долго искал подходящее место (впрочем, Пифона, по этой версии, ему тоже пришлось уничтожить):

Но к строительству храма имелось препятствие: в этом месте, возле родника, обитал дракон – «славным людским племенам причинил он несчастий немало». Впрочем, для великолепного лучника, каковым был Аполлон, уничтожить дракона оказалось делом несложным. Пораженное стрелой чудовище, хрипя и вздыхая, каталось по земле, ползало по лесу и наконец испустило дух. После чего Гелиос с помощью своих горячих лучей обратил его в гниль. Автор гимна считает, что дракон лишь после смерти получил свое имя Пифон, которое происходит от слова «гнить». Так или иначе, теперь место это стало называться «пифийским» (а местная жрица, соответственно, пифией).

Само святилище (или оракул) получило прозвище Дельфийского (от слова «дельфин»). Непосредственно на территории святилища дельфины, естественно, не водились (оно находилось примерно в десяти километрах от морского берега, на склоне горы Парнас). Историю этого названия излагает все тот же гимн «К Аполлону Пифийскому». Дело в том, что оракул мало было основать – надо было еще найти людей, которые бы его обслуживали:

Тогда бог обратился в дельфина и, выскочив из воды, упал на палубу к ни в чем не повинным мореходам. Здесь он поменял курс корабля, пригнал его к берегам Фокиды и объявил:

Он сообщил, что не замышляет зла против своих пленников, но требует от них повиновения:

С тех пор и в течение долгих веков Дельфийский оракул действительно славился среди греков и к его помощи обращалось множество людей. Некоторое время здесь была пифией знаменитая Манто – дочь еще более знаменитого предсказателя Тиресия. Сам Тиресий получил свой дар не от Аполлона, а от Зевса[1674]. Но Манто уже тяготела к школе Аполлона и родила от него сына Мопса, который тоже стал знаменитым прорицателем. Мопс состязался с самим Калхантом, который изрекал волю богов в войске Агамемнона, и превзошел его, правильно определив количество и пол поросят, находившихся в утробе свиньи[1675].

Но ученики Аполлона занимались отнюдь не только поросятами. Так, дочь Приама Кассандра предсказала падение Трои, и, если бы сограждане послушались ее, город этот и по сей день мог бы стоять на берегах Геллеспонта (Дарданелл). Но троянцы не верили вещей деве. Впрочем, ей вообще никто не верил. Аполлодор пишет: «С Кассандрой хотел сойтись Аполлон, обещая за это научить ее искусству прорицания. Та научилась у него этому искусству, но отвергла любовь Аполлона. За это бог отнял у ее предсказаний способность убеждать»[1676].

Аполлону вообще достаточно часто не везло в любви (что представляется странным при его красоте и многообразных талантах, не говоря уже о божеском статусе), и отвергла его не одна только Кассандра.

Так, ему случилось свататься к некой Марпессе, дочери Эвена, но девушку из-под носа у бога похитил смертный юноша Идас. Спор двух женихов взялся рассудить владыка Олимпа. Аполлодор пишет: «Зевс, чтобы примирить спорящих, повелел ей самой выбрать того, кого она захочет. Та из боязни, как бы Аполлон не покинул ее, когда она состарится, избрала себе в мужья Идаса»[1677].

Отвергла любовь бога и нимфа Дафна. Аполлон, увидев, как маленький Эрот натягивает свой лук, с пренебрежением отозвался о юном лучнике, и тот отомстил обидчику. Он внушил ему любовь к Дафне, а ей, напротив, внушил отвращение к Аполлону. Историю эту мы уже упоминали – ее подробно изложил Овидий. Поэт живо изобразил влюбленного бога:

Но дева осталась равнодушна к чувствам своего поклонника. Тот пытался взывать к ее разуму и тщеславию, объяснял, что он не пастух «огрубелый», а сын Зевса и владелец обширных земель и одного дворца, что он великий прорицатель, музыкант, лучник и основатель врачевания. Но Дафна, не дослушав, убежала от назойливого бога. Он пустился за ней, и нимфа в отчаянии обратилась к своему отцу с просьбой изменить ее облик. Поскольку отцом ее был хоть и не слишком великий, но все-таки бог (река Пеней), он сумел выполнить просьбу дочери, и та на глазах у преследователя обратилась в лавровое дерево:

Однако бог был настойчив и не пощадил чувства злополучной нимфы. Он объявил лавр своим священным деревом и с тех пор постоянно носил на голове лавровый венок[1678].

Еще одна неудача постигла Аполлона с фессалийкой Коронидой. Аполлон влюбился в девушку и сошелся с ней, она забеременела, но потом изменила богу со смертным юношей. Весть об измене принес Аполлону ворон, имевший, как и все вороны того времени, белую окраску. Бог проклял неповинную птицу и перекрасил ее перья в черный цвет. «Саму же Корониду он убил. Когда ее тело сжигали на костре, Аполлон выхватил свое дитя из огня и принес его к кентавру Хирону, который воспитал его». Так был рожден будущий бог медицины Асклепий[1679].

И с мальчиками у Аполлона тоже часто не ладилось. Мы уже писали о том, как погиб любимый им Гиацинт. Подобная участь постигла и другого его фаворита, Кипариса. У юноши был ручной олень, которого он очень любил, и однажды на охоте Кипарис нечаянно подстрелил его. Видя, что раненое животное умирает, Кипарис очень расстроился и тоже решил умереть; напрасно Аполлон увещевал юношу.

Кипарис превратился в дерево, которое греки считали символом скорби, – недаром последним желанием умирающего Кипариса было «проплакать… целую вечность». А невезучий бог снова остался один[1680].

Впрочем, не все было так уж печально в личной жизни Аполлона – он имел множество женщин и почти столько же юношей-любовников. Но ни жены, ни хотя бы более или менее длительной и значимой связи у него не было. И авторы настоящей книги, перебирая множество имен, затруднялись решить, какая же из бесчисленных женщин, рожавших Аполлону столь же бесчисленных детей, достойна особого упоминания. Пожалуй, его достойна Кирена, ставшая матерью не очень известного, но крайне полезного бога Аристея. Диодор пишет: «Аполлон полюбил девушку необычайной красоты по имени Кирена, которая росла у Пелиона, и унес ее в Ливию, в местность, где впоследствии основал город, названный по ее имени Киреной. В этой местности Кирена и родила Аполлону сына Аристея и еще младенцем передала его на воспитание нимфам, которые дали ребенку три имени – Номий, Аристей и Агрей. Научившись у нимф заквашивать молоко и изготовлять ульи, а также выращивать маслину, он первым передал эти знания людям. В благодарность за эти столь полезные открытия облагодетельствованные Аристеем люди стали оказывать ему почести наравне с богами, как и Дионису»[1681].

Рассказывая об Аполлоне, нельзя не упомянуть, что дважды ему пришлось побывать в услужении у смертных царей. Первый раз он вместе с Посейдоном работал на царя Трои Лаомедонта (об этом рассказывалось в главе «Водное царство времен Зевса»). Второй раз он был отправлен на принудительные работы после того, как Зевс своим перуном погубил его сына Асклепия, – в отместку Аполлон перебил киклопов, которые ковали перуны для Зевса. Владыка Олимпа возмутился и отдал строптивого бога в услужение к Адмету, правившему в фессалийском городе Феры[1682]. Аполлон оказался на удивление старательным и исполнительным слугой; Аполлодор рассказывает: «Когда Адмет царствовал в Ферах, у него в услужении находился бог Аполлон. Это было то самое время, когда Адмет сватался к дочери Пелия Алкесте. Пелий приказал оповестить всех, что отдаст дочь за того, кто сумеет запрячь в колесницу львов и вепрей. Аполлон сделал это и передал колесницу Адмету. Последний, приведя колесницу к Пелию, получил Алкесту. Во время свадьбы Адмет принес жертвы всем богам, но забыл об Артемиде. Это и было причиной того, что, когда Адмет открыл двери свадебного покоя, он нашел его наполненным клубками свернувшихся змей. Но Аполлон и тут пообещал умилостивить богиню и выпросил у Мойр следующее. Когда настанет для Адмета смертный час, он избавится от смерти, если кто-нибудь – отец или мать, или жена – добровольно согласится умереть вместо него»[1683].

Именно в результате всей этой истории и последующего вмешательства Геракла потерпел разовое, но постыдное поражение бог-Смерть Танат[1684], а по другим сведениям, сам Аид[1685].

В битвах под стенами Илиона Аполлон принимал приблизительно такое же участие, как и другие олимпийские боги. Он выступал на стороне троянцев, и ему случилось возглавлять их войско в день знаменитого боя у ахейских судов:

Во взаимоотношениях с богами, принадлежавшими к вражескому лагерю, Аполлон проявлял сравнительное миролюбие. В день, когда бессмертные вышли на битву друг с другом и Посейдон вызвал Аполлона на бой, тот уклонился от вызова.

Тем не менее именно Аполлон сыграл важнейшую роль в целом ряде эпизодов десятого года войны. Когда Агамемнон отказался вернуть Хрису, жрецу Аполлона, его дочь, взятую в качестве военной добычи при очередном набеге на окрестности Трои, тот обратился за помощью к своему покровителю.

Тогда и случилась знаменитая ссора Ахиллеса с Агамемноном, которая привела к гибели Патрокла, а потом и Гектора, и определила ход последнего года войны. Позднее именно Аполлон сразил своей стрелой Ахиллеса. Точнее, это сделал Парис (носивший второе имя Александр), но Парис был никудышным воином, и ему не под силу было сразить великого Ахиллеса, поэтому его руку направлял бог. Аполлодор по этому поводу пишет: «Преследуя троянцев, Ахиллес был поражен в лодыжку стрелой Александра и Аполлона у Скейских ворот»[1689].

И наконец, именно Аполлон наслал из воды гигантских змей, которые убили жреца Лаокоона (Лаокоонта) – троянца, протестовавшего против ввода в город деревянного коня[1690]. После того как бог таким образом явил свою волю, а жрец был посрамлен, троянцы без колебаний втащили коня в город, чем и подписали Трое окончательный приговор. Бог поступил в этой ситуации как предатель и перебежчик (хотя, справедливости ради, отметим: гневаться на своего жреца у него были давние основания[1691]).

Сын Аполлона Асклепий воспитывался у кентавра Хирона, который и научил его искусству врачевания[1692]. Впрочем, в те времена искусство это находилось в зачаточном состоянии, и Асклепию очень многое предстояло постигать и изобретать самому. В «Мифах» Гигина говорится: «Кентавр Хирон, сын Сатурна, первый стал лечить травами и открыл хирургическое врачевательное искусство. Аполлон первым стал врачевать глаза, третий же, Асклепий, открыл общее врачевание»[1693]. Диодор сообщает, что Асклепий «много узнал от своего отца об искусстве врачевания, а кроме того, открыл хирургию, приготовление лекарств и силу кореньев и вообще преуспел в этом искусстве настолько, что стал почитаться как его зачинатель и изобретатель»[1694].

Посох Асклепия, обвитый двумя змеями, стал символом медицины. История его такова. Однажды знаменитому врачу пришлось лечить Главка, сына критского царя Миноса. Ситуация осложнялась тем, что Главк был уже мертв – он упал в бочку с медом и задохнулся[1695]. Асклепий стоял над пациентом с посохом в руках и размышлял, как ему быть. В это время на него набросилась змея, и врач убил ее посохом. Спустя некоторое время появилась вторая змея с какими-то травами в пасти. Она положила травы на голову убитой, и та ожила, после чего змеи благополучно удалились, а замечательная трава осталась в распоряжении врача. Он воспользовался случаем и излечил своего пациента. С тех пор и травы, и змеи используются в лечебных целях, причем змеям оказаны особые почести: они благодаря этой истории стали и символом медицины (вместе с посохом), и созвездием на небе[1696].

К сожалению, не все открытия знаменитого врача были доступны его последователям, поскольку он, используя свои родственные связи с богами, применял, в том числе, уникальные лекарства. Аполлодор пишет: «Став искусным врачевателем и накопив в этом занятии большой опыт, Асклепий не только спасал от смерти, но и воскрешал уже умерших. Он получил от богини Афины кровь, вытекшую из жил Горгоны, и использовал ту кровь, которая вытекла из левой части тела, людям на погибель, ту же кровь, которая вытекла из правой части, для спасения людей: этой же кровью он воскрешал мертвых»[1697]. В этом сообщении обращает на себя внимание тот факт, что Асклепий использовал снадобья не только для излечения, но и «на погибель» людей. Впрочем, такого рода обвинения в его адрес нетипичны.

Пиндар так описывает деятельность Асклепия:

Но когда Асклепий стал воскрешать мертвых, это не понравилось Зевсу. Пиндар считает, что врачеватель с самого начала сознавал преступность реанимационной медицины, но польстился на золото, после чего и он сам, и его пациент погибли от удара молнии:

Некоторое время после смерти знаменитый врач действительно пребывал в Аиде, но потом соизволением мойр вернулся обратно[1699] уже в новом статусе. По всей Элладе ему было построено множество храмов и святилищ, в которых Асклепий, теперь уже не человек, а бог, продолжил свою гуманную деятельность. Крупнейшим из них было святилище в Арголиде, в Эпидавре – этот город считался родиной Асклепия[1700]. Орфики посвятили новоявленному богу короткий, но восторженный гимн:

Дети Асклепия унаследовали профессию отца. Его сыновья Подалирий и Махаон были врачами в войске ахейцев в дни Троянской войны[1703]. Диодор писал о них: «Во время войны они оказали эллинам значительные услуги, очень умело исцеляя раненых, и за оказанные благодеяния пользовались большой славой среди эллинов, которые разрешили им не участвовать в сражениях, чтобы не подвергаться опасностям, и избавили от других повинностей, поскольку польза от врачевания была огромна»[1704].

У Асклепия были четыре дочери: Гигиея (Здоровье), Панацея (Всецелительница), Иасо (Целительница) и Эгла (Сияние)[1705]. Правда, в орфическом гимне Гигиея (Гигия) названа супругой бога врачевания, но чаще ее все-таки считают его дочерью. Что же касается супруги Асклепия, ее, по сообщению Павсания, звали Эпиона (Облегчающая боли)[1706].

Девушки достигли, как это ни странно для эпохи патриархата, еще больших успехов на профессиональном поприще, чем их братья. Павсаний упоминает жертвенник, посвященный в том числе Гигиее, Панацее и Иасо[1707]. Что касается Эглы, авторы настоящей книги не нашли свидетельств ее почитания, хотя не исключено, что она была такой же достойной целительницей, как и ее сестры.

Гигиея дала позднее название целой науке, связанной со здоровьем. А орфики посвятили этой полезнейшей богине хвалебный гимн:

Врачебный талант в роду Асклепия передавался по наследству. К потомкам бога принадлежала, в частности, династия врачей с острова Кос – Гиппократидов, одним из которых был знаменитый Гиппократ[1709]. Другие его потомки хоть и не избрали медицинскую карьеру, но зато стали известными мудрецами; самым знаменитым из них был Аристотель (тоже, впрочем, бывший сыном врача)[1710].

Прямым потомком Асклепия считался и врач Ксенофонт, пользовавший в I веке н. э. императора Клавдия. Клавдий интересовался генеалогией этого врачебного рода, знал поименно его членов и мог сообщить, кто из них и в какое время был знаменит, – поэтому подтвержденная императором принадлежность Ксенофонта к Асклепиадам особых сомнений не вызывает. Впрочем, происхождение и семейные традиции не помешали врачу отравить своего пациента по просьбе (или приказанию) жены Клавдия, Агриппины[1711].

Музы не были дочерьми Аполлона, но приходились ему близкими родственницами (сестрами по отцу) и ближайшими коллегами по искусству. Об этих замечательных богинях очень подробно поведал Гесиод, который находился с ними, судя по его словам, в самых приятельских отношениях. Он пишет:

Надо сказать, что Гесиод в точности исполнил приказание своих прекрасных наставниц – в «Теогонии» им посвящено больше внимания, чем любым другим богам, и говорит он о них с таким почтением и восторгом, с каким не говорит ни о ком другом. Кроме того, в благодарность за обучение поэт сделал музам очень дорогой подарок. Ему довелось участвовать в поэтическом состязании памяти Амфидаманта, и он, «гимном победу стяжав», получил в награду «ушатый треножник». Позднее Гесиод писал:

Эти сведения (а также и прекрасные поэмы Гесиода) дают основание думать, что поэт был действительно близко знаком с музами и его рассказам о них можно доверять. Для нас такой свидетель тем более важен, что сведения о музах весьма противоречивы.

Диодор писал: «Большинство мифографов (и притом наиболее заслуживающих доверия) считают Муз дочерями Зевса и Мнемосины, хотя некоторые поэты (в том числе Алкман) полагают, что они – дочери Урана и Геи. Разногласия имеются также и относительно их числа: одни говорят, что Муз было три, другие – девять»[1714].

Орфики сообщали о «двух родах муз»: старшем, появившемся при Кроне, и младшем, родившемся от Зевса и Мнемосины[1715].

Свое мнение о музах имели знаменитые братья-Алоады От и Эфиальт, которые пытались взобраться на небо и овладеть прекраснейшими богинями Олимпа. На первый взгляд, мнением юных хулиганов можно было бы и пренебречь, но, как это ни удивительно, именно они, по словам Павсания, были первыми людьми, «которые на Геликоне принесли жертвы музам и нарекли эту гору священной горою муз». Географ далее пишет: «Дети Алоея считали, что муз было числом всего три, и дали им следующие имена: Мелета (Опытность), Мнема (Память) и Аойда (Песня)»[1716]. Возможно, братья и ошиблись в том, что касается количества и имен муз, но, во всяком случае, их стремление к почитанию прекрасного вызывает удивление и уважение.

Тем не менее авторы настоящей книги предполагают, что наиболее достоверными сведениями о музах располагали Гомер и Гесиод. Гомер об этих богинях пишет мало, но вскользь сообщает, что их было девять – все они пришли на похороны Ахиллеса вместе с его тетками-Нереидами:

Гесиод перечисляет богинь поименно:

Поэт повествует, как музы, родившиеся от девятидневной связи Зевса и Мнемосины, отправились жить к своему отцу на Олимп, и называет их «в дворцах олимпийских живущие Музы»[1719]:

Но, вероятно, музы жили «на два дома», потому что Гесиод в той же поэме сообщает, что они живут на Геликоне – сравнительно невысокой (1749 метров) горе в Беотии:

Гесиод не рассказывает об особенностях каждой из муз – он называет их «единомысленными», и все они, по его словам, занимаются примерно одним и тем же: «Добрые нравы богов голосами прелестными славят». Кроме того, музы могут «отличить» человека, «если увидят, что родом от Зевсом вскормленных царей он». Этому избраннику они орошают язык «многосладкой росою». С тех пор с уст счастливца льются только приятные речи, народы восхищаются выносимыми им судебными решениями, он умеет примирить спорщиков, и «благоговейно его, словно бога, приветствуют люди»[1722].

Тем не менее каждая муза особо отвечала за один или несколько видов искусства, к каковым относились, в частности, история и астрономия (или астрология)[1723]. Правда, это распределение обязанностей было не таким четким, как многие представляют сегодня[1724].

Каллиопа (старшая[1725]) была музой эпической поэзии; Гесиод называет ее самой значимой из сестер[1726].

Художники и скульпторы обыкновенно изображали ее с письменными принадлежностями в руках. Диодор, который дал объяснения именам всех муз, сообщает, что имя Каллиопа происходит «от возглашения прекрасного слова (καλὴν ὄπα), т. е. такого, которое силой своего красноречия вызывает восторг слушателей»[1727]. Знаменитый Орфей обычно считается сыном Каллиопы[1728].

Платон пишет, что Каллиопа и ее сестра Урания имеют дело с людьми, посвятившими себя философии. «…Среди Муз эти две больше всех причастны небу и учениям, божественным и человеческим, потому их голос всего прекраснее»[1729].

Урания была музой астрономии, астрологии и математических знаний. Диодор писал про нее: «Урания – от устремленности к небу (οὐρανός) тех, кто постиг ее искусство и чьи души своей славой и помыслами уносятся к высям небесным»[1730].

Сын Урании от Гермеса, Лин, был знаменитым музыкантом, его называли «первоизобретателем ритмов и мелодии»[1731]. Кроме того, он продолжил дело матери: «учил о происхождении мира, о путях солнца и луны, о рождении животных и растений»[1732].

Клио ведала историей. Ее, как и Каллиопу, изображали с письменными принадлежностями. Впрочем, греки под «историей» иногда имели в виду не совсем то, что сегодня имеем в виду мы с вами. Диодор писал: «Имя Клио происходит от того, что воспевание в поэзии дает восхваляемым великую славу (κλέος)»[1733]. Поэтому Клио могли призывать поэты, которые хотели увековечить, например, имена победителей спортивных соревнований. Вакхилид, посвятивший хвалебную песнь Пифею Эгинскому, победителю в разноборье среди мальчиков или юношей, считал, что его вдохновила именно эта муза:

В другой подобной песне Вакхилид призывает Клио воспеть Гиерона из Сиракуз за победу в колесничном беге, причем музе надлежало воспевать не только самого Гиерона, но и его коней[1735].

Эвтерпа покровительствовала музыкальному искусству и лирической поэзии. Обычно ее изображали с флейтой в руках. Диодор считал, что имя ее происходит «от наслаждения (τέρπειν) слушателей, которые получают блага образования»[1736].

Талия была музой комедии. Диодор сообщает, что ее имя происходит «от процветания (θάλλειν) на многие годы прославляемых в поэтических произведениях»[1737]. Это сообщение на первый взгляд кажется не слишком понятным (по крайней мере, таковым оно показалось авторам настоящей книги). Но выяснилось, что эта богиня первоначально была тесно связана с земледельческим бытом (отсюда и ее имя «Процветание»). На сельской пирушке, «комосе», ей посвящали песни, отсюда пошла «комическая» поэзия, а потом и комедия. Изображали Талию с комической маской, пастушеским посохом и венком из плюща.

Мельпомена тоже имела отношение к театру и тоже носила венок из плюща, но она держала в руках трагическую маску и ведала трагедией. Филострат Младший описал, как эта муза вручает дары Софоклу и вкладывает в великого драматурга «возвышенность речи и высокие мысли своей души»[1738].

Собственно, театром сфера ее влияния не ограничивалась – в те времена, когда театра еще не было, а Мельпомена уже была, она занималась хоровым пением, трагической поэзией и похоронной музыкой. Тем не менее имя ее, если верить Диодору, происходило от «мелодии (μελῳδία), радующей слушателей»[1739].

Аполлодор считает, что детьми Мельпомены были злокозненные сирены – полуженщины-полуптицы, которые своим замечательным пением заманивали и губили мореходов[1740].

Терпсихора была музой танца, хорового пения и лирической поэзии. Как и Эвтерпа, она носила имя в честь «наслаждения (τέρπειν) зрителей являемыми в искусстве благами»[1741]. Она оказывала особое расположение людям, которые водили хороводы (о них ее извещали цикады)[1742]. Ее изображали с лирой и плектром. Про нее тоже говорили, что она была матерью сирен (от речного бога Ахелоя), и это похоже на правду, потому что сирены отменно пели хором. Аполлоний Родосский писал об острове сирен, мимо которого плыли аргонавты:

Эрато, муза любовной и эротической поэзии и свадебных песен, – одна из немногих, чье имя, разъясненное Диодором, вполне оправдывает себя: «Эрато – от умения обученных становиться желанными для страсти и любви (ἐπέραστοι)»[1744]. Ее изображали с лирой в руках. Именно ее призывал Аполлоний Родосский, когда собирался воспеть любовь Ясона и Медеи:

Полигимния (или Полимния) тоже легко оправдывает свое имя даже в переводе на русский язык. Диодор пишет: «Полигимния – от создания многими восхвалениями (πολλὴ ὕὑμνὁσις) известности тем, чье имя обессмертила славой поэзия». Она ведала гимнами в честь богов и героев[1746].

Римский поэт конца IV века н. э. Авзоний так охарактеризовал муз:

Интересно, что музы, по мнению Сократа, способствовали появлению на земле цикад. Платон передает его слова: «По преданию, цикады некогда были людьми, еще до рождения Муз. А когда родились Музы и появилось пение, некоторые из тогдашних людей пришли в такой восторг от этого удовольствия, что среди песен они забывали о пище и питье и в самозабвении умирали. От них после и пошла порода цикад: те получили такой дар от Муз, что, родившись, не нуждаются в пище, но сразу же, без пищи и питья, начинают петь, пока не умрут, а затем идут к Музам известить их, кто из земных людей какую из них почитает»[1748].

Этими словами один из «гомеровских» гимнов воспевает Артемиду – дочь Лето и Зевса, богиню-охотницу, о чьем замечательном рождении на острове Делос и о чьей тесной дружбе с матерью и братом Аполлоном мы уже рассказывали в предыдущих главах.

Детство и отрочество Артемида провела вместе с Афиной и Персефоной на острове Сицилия. Диодор описывает луга, где проводили время юные богини: «Говорят, что благоухание растущих здесь цветов даже не позволяет идти по следу охотничьим собакам… Фиалки и все прочие цветы замечательным образом источают здесь благоухание в течение всего года, оставаясь неувядаемыми и являя очаровательную цветущую картину». Здесь богини все вместе «собирали цветы и ткали пеплос для своего отца Зевса». «Из-за совместного времяпровождения и дружбы все они особенно полюбили этот остров, и каждая получила здесь отдельную область».

Артемиде достался островок, на котором позднее возник город Сиракузы (лишь в дальнейшем распространившийся на близлежащий берег Сицилии). Этот островок в честь богини, а точнее в честь места, где она появилась на свет, тоже назвали Ортигией[1750] (напомним, что богиня родилась либо на Делосе, либо на соседнем Ренее – оба они в древности носили имя Ортигия[1751]). «…На этом острове нимфы в угоду Артемиде заставили забить из земли очень большой источник, называемый Аретуза. В этом источнике и в древние времена водилось множество крупной рыбы, и в наши времена здесь продолжает обитать рыба, которая считается священной и запретной для людей: неоднократно случалось, что, когда во время войны этих рыб ели, божество чудесным образом являло знамения и обрушивало на святотатцев страшные беды», – писал Диодор[1752].

Надо отметить, что Артемида, хотя и приняла в дар полюбившийся ей остров, была равнодушна к земельным угодьям и к обилию подданных. Мы помним, как другие боги спорили друг с другом за обладание густонаселенными землями, как Посейдон судился с Афиной из-за Аттики и с Гелиосом из-за Истма… Артемиде эти интересы были чужды. Каллимах рассказывает, что еще младенцем она сообщила отцу, какие дары желает от него получить, причем плодородные равнины обошла молчанием и сразу предупредила, что города ее не интересуют:

Любящий отец тем не менее пообещал дочери, что она получит тридцать городов, «из которых вовек ни единый бога иного не станет хвалить», и сверх того много городов, общих с другими богами. Города будут иметь укрепления, и в каждом Артемиде будут посвящены роща и алтарь. Кроме того, Зевс посулил отдать в ее власть все дороги и гавани[1753]. Отец исполнил свое обещание, но Артемида действительно не слишком часто посещала города. Редкой гостьей была она и на Олимпе, предпочитая вольную жизнь в лесах и охоту в компании девственных подруг – нимф и смертных. Здесь ее можно было видеть в короткой тунике, со шкурой лани, накинутой на плечи, с колчаном и луком, окруженную охотничьими собаками, иногда – со светильником в руках[1754].

Артемида была стройной девушкой очень высокого роста, на голову выше подруг[1755]. Посвященный ей орфический гимн сообщает, что она была «всегда в неизменном цветенье»[1756]. Поэт Панор называл ее Каллистой – Прекраснейшей. Павсаний упоминает «храм Артемиды, именуемой Каллистой», в Аркадии[1757]. Но Артемида не придавала особого значения своей красоте – она, например, не участвовала в споре богинь за золотое яблоко Эриды. Впрочем, аскетизм тоже был чужд богине – она охотно играла с подругами, собирала с ними цветы, украшала себя венками[1758], любила «хоровод круговой, и пляски на горных высотах»[1759].

Но главным увлечением Артемиды были стрельба из лука и охота. Она охотилась сама и покровительствовала другим охотникам. Сенека писал в трагедии «Федра» (называя богиню на римский манер Дианой):

Надо сказать, что сама Артемида избивала зверей в количестве значительно большем, чем это требовалось для хозяйственных надобностей Олимпа. Олимпийские боги мяса не употребляли, хотя его, вероятно, ели люди, попавшие туда живыми или после смерти. Каллимах пишет, что Геракл, став небожителем и женившись на Гебе, не изменил своему земному рациону: «Та же прожорливость в нем, и тот же остался желудок». Тем не менее даже Геракл, разгружая колесницу, на которой Артемида привозила свою добычу, ворчал:

Несмотря на эти увещевания, Артемида охотилась на самую разнообразную дичь. С ней охотились тринадцать собак, подаренные ей Паном, в их числе

На охоте Артемиду сопровождали многочисленные подруги. Среди них, в частности, называли амазонок Келено, Эврибию и Фебу, павших позднее от руки Геракла[1764]. Обязательным условием для своих подруг богиня ставила сохранение невинности. Мы уже говорили о том, как она покарала злополучную Каллисто, разделившую ложе Зевса. Сама Артемида свято блюла обет девственности.

Охота полностью заменяла Артемиде личную жизнь[1765]. Попросив у отца «дар вековечного девства», богиня осталась верна принятому еще в младенчестве решению. В «гомеровском» гимне, посвященном Афродите, говорится:

Конечно, находились авторы, которые приписывали богине нарушение обетов. Так, в «Астрономии» Гигина рассказывается, что она полюбила Ориона и едва не стала его супругой. Но Аполлон, который был недоволен таким выбором, решил погубить своего будущего зятя. Однажды он увидел далеко в море голову плывущего Ориона и поспорил с сестрой, что она «не сможет метнуть стрелу до той черной точки, что виднеется в море». Артемида захотела подтвердить свою славу великолепной лучницы и попала Ориону в голову. Когда волны прибили к берегу мертвое тело, богиня «оплакала его гибель горькими слезами и поместила… его среди созвездий»[1767].

Впрочем, подобные рассказы встречаются очень редко – судя по всему, Артемида действительно не интересовалась мужчинами. Что же касается Ориона, существует и другая версия его гибели (тоже от стрелы Артемиды). Аполлодор пишет, что великан попытался совершить насилие над некой девственницей по имени Опида и Артемида, вступившись за девушку, застрелила его из лука[1768].

Артемиде вообще было свойственно вступаться за дев, которым угрожало насилие. Павсаний пишет, что на Крите у богини была подруга по имени Бритомартис – «она любила бег и охоту и была особенно дорога Артемиде». Однажды на девушку покусился царь Минос, и, убегая от него, она бросилась в море, где были расставлены сети для ловли рыбы. Несчастная могла бы погибнуть, но Артемида позаботилась о ней и сделала ее богиней рыболовных сетей[1769].

За один только нечаянный взгляд на ее обнаженное тело богиня жестоко покарала юного охотника Актеона. Этот воспитанник кентавра Хирона охотился на склонах Киферона[1770] и случайно увидел Артемиду купающейся. Аполлодор пишет: «Артемида мгновенно преобразила его в оленя и вселила ярость в сопровождавших его собак, которых было пятьдесят. Не узнав своего хозяина, собаки его растерзали. После того как Актеон погиб, собаки с громким лаем бросились искать своего хозяина. В поисках его они прибежали к пещере кентавра Хирона. Тогда последний изваял статую Актеона, и это утешило собак…»[1771]

Замечательные собаки настолько потрясли воображение современников, что они сохранили их имена. Некоторые вошли в «Библиотеку» Аполлодора[1772], другие перечисляет Овидий. Вспомним же и мы хотя бы некоторых из этих, вероятно, единственных в мире собак, которые оказались способны утешаться произведением искусства:

Артемида считалась богиней весьма жестокой, и несчастный Актеон был далеко не единственной жертвой ее гнева. Недаром Каллимах писал про нее:

Среди множества жертв богини были сыновья, родственники и подданные калидонского царя Ойнея (Инéя). Когда Ойней однажды приносил в жертву первинки от имени всей страны, он забыл Артемиду, и она в гневе наслала дикого кабана, который разорял землю и многих убил. Тогда сын царя, Мелеагр, и дяди юноши собрали самых выдающихся героев со всей Эллады и в конце концов прикончили злокозненное животное. Это мероприятие вошло в историю как «Калидонская охота». Но Артемида еще больше разгневалась и возбудила между охотниками раздор, когда они стали делить шкуру животного и славу. В результате Мелеагр убил своих родных дядьев по материнской линии, и его мать, прокляв сына, сожгла ту самую злополучную головню, с которой была связана жизнь Мелеагра и которую ей надо было беречь согласно предсказанию мойр. Вспыхнула война, на которой погиб не только сам Мелеагр, но множество калидонцев с одной стороны и куретов – с другой[1776].

Диодор рассказал о том, за что и как Артемида наказала охотника, жившего в «области Посидонии» в южной Италии: «Некий охотник из местных жителей, прославившийся в древние времена своими звероловными подвигами, имел прежде обыкновение посвящать головы и конечности добытых им зверей Артемиде, вешая их на деревьях. Но однажды, убив вепря необычайной величины, он пренебрег богиней, заявив, что посвящает голову зверя самому себе и, в соответствии с этими словами, повесил ее на дереве, а сам лег вздремнуть в полдень, поскольку в ту пору стояла сильная жара. Пока он спал, узел сам по себе развязался, голова упала на спящего и убила его. Впрочем, этому происшествию не следует даже особо удивляться, поскольку об этой богине существует множество рассказов о наказании нечестивцев»[1777].

На острове Кос от гнева Артемиды пострадала некая Ефимия «из рода нимф» – жена местного царя Меропа. «Астрономия» Гигина сообщает, что нимфа эта отказалась почитать Артемиду и «та стала пронзать ее стрелами». Потом в дело вмешалась Персефона и живой унесла Ефимию в царство мертвых. Признаться, авторы настоящей книги не поняли, было ли это сделано для того, чтобы облегчить страдания несчастной или наоборот. Но при всех условиях судьба ее представляется незавидной. Несколько больше повезло ее мужу – он очень горевал по жене, и Гера превратила его в орла и поместила среди созвездий, «дабы он, лишенный человеческого облика, не томился более от тоски, вспоминая супругу»[1778].

Артемида не только сама легко совершала убийства (вспомним детей злополучной Ниобы), но и охотно принимала человеческие жертвы. Вообще, человеческие жертвоприношения на землях Эллады совершались по крайней мере до середины I тысячелетия до н. э. И все же в историческое время они носили не слишком регулярный и, во всяком случае, не массовый характер[1779]. Олимпийские боги были не особенно кровожадны, и на их фоне Артемида выглядит большой любительницей крови. О приносимых ей жертвах повествуют и мифографы, и древние историки. Особенно широко известна в этой связи история дочери Агамемнона – Ифигении.

Началось все с того, что дед Ифигении Атрей дал обет принести в жертву Артемиде лучшую овцу, которая родится в его стадах. Но случилось непредвиденное: у одной из овец родился золотой ягненок. Отдавать такого замечательного ягненка Атрею было жалко, и он задушил его и спрятал в ларец[1780]. Артемида никак не отреагировала на это, но обиду затаила. Когда через много лет сыновья Атрея, Агамемнон и Менелай, собрались идти в поход на Трою, богиня припомнила ахейцам злополучного ягненка. Гнев ее усугубился тем, что Агамемнон, поразив на охоте оленя, сказал, что даже сама Артемида не справилась бы лучше. Оскорбленная богиня отказала ахейским кораблям в попутном ветре, и они не смогли выйти из гавани.

Прорицатель Калхант объяснил все это воинам, которые давно и безуспешно ждали у моря погоды, и сказал, что они смогут отплыть только после того, как Артемиде принесут в жертву самую красивую из дочерей Агамемнона. Тогда Агамемнон обманом заманил свою дочь Ифигению в ахейский лагерь в Авлиде, и жертвоприношение свершилось. Правда, в последний момент жестокосердная богиня смягчилась и заменила девушку оленем. Саму же девушку она перенесла в Тавриду и сделала своей жрицей[1781].

Но этот акт гуманизма носил случайный характер. В целом же богиня отнюдь не собиралась отказываться от человеческих жертвоприношений, более того, теперь именно Ифигения как жрица Артемиды должна была проливать кровь на ее алтаре. А кровь на этом алтаре лилась издавна. Диодор, описывая прибытие аргонавтов в Тавриду (за поколение до Ифигении), сообщал: «У обитающих в той стране варваров есть обычай приносить приплывших к ним чужеземцев в жертву Артемиде Таврополе. В более поздние времена жрицей этой богини была у них Ифигения, приносившая в жертву пленников»[1782].

Ифигения исправно участвовала в жертвоприношениях тавров, пока в Тавриду не приплыли ее брат Орест и его ближайший друг Пилад. Их, как это делалось со всеми чужеземцами, уже собирались зарезать возле статуи Артемиды, когда выяснилось, кем приходятся пленники самой жрице. Тогда Ифигения вместе с ними бежала обратно в Грецию, прихватив с собой священное изваяние богини[1783]. В конце концов статуя эта попала в Спарту, но переезд на землю Эллады не смягчил нрав Артемиды. Спартанцам, по сообщению Павсания, «было сообщено божье слово – орошать жертвенник человеческой кровью». То ли в Спарте было мало приезжих, то ли по каким-либо иным причинам, но теперь в жертву Артемиде приносились сами спартанцы, по жребию. И только полумифический законодатель Ликург заменил ритуальные убийства жестоким бичеванием юношей-эфебов[1784]. Павсаний писал: «Прежде приносили в жертву того, на которого указывал жребий, но Ликург заменил это бичеванием эфебов, и алтарь стал таким образом орошаться человеческой кровью. При этом присутствовала жрица, держа в руках деревянное изображение. Будучи маленьким по величине, это изображение было очень легким, но если бывает, что бичующие бьют эфеба слабо, щадя или его красоту, или его высокое положение, тогда для жрицы это деревянное изображение становится тяжелым и она с трудом может его держать; она начинает тогда обвинять бичующих и говорит, что из-за них она чувствует тяжесть. Так продолжают удовлетворять человеческой кровью эту статую после Таврических жертвоприношений»[1785].

Артемида, алтарь которой спартанские юноши обагряли своей кровью, носила прозвище Орфии (Ортии). Оно, по мнению современных комментаторов, могло означать: «стоящая или охраняющая крутизны», «дающая спасение при родах» и, наконец, «прямо поднимающая члены молодежи»[1786]. Последнее, впрочем, представляется весьма странным, учитывая, что делали с этой молодежью на алтаре богини.

Юные спартанцы считали делом чести выдержать истязание без единого стона; они соревновались друг с другом, кто выдержит больше ударов, и некоторые умирали под бичом. Впрочем, это уже было делом добровольным – Артемида не требовала смертей и готова была ограничиться кровью. Да и юноши шли на смерть не столько во имя богини, сколько ради славы, которую они за это обретали. Плутарх писал: «Мальчиков в Спарте пороли бичом на алтаре Артемиды Орфии в течение целого дня, и они нередко погибали под ударами. Мальчики гордо и весело соревновались, кто из них дольше и достойнее перенесет побои; победившего славили, и он становился знаменитым. Это соревнование называли “диамастигосис”, и происходило оно каждый год»[1787].

Известна история регулярных человеческих жертвоприношений Артемиде, совершаемых в Патрах, в Ахайе. Здесь жрицей Артемиды некогда была девушка по имени Комето, которая отличалась замечательной красотой. Ее полюбил юноша Меланипп, но родители и юноши, и девушки не желали этого брака. Павсаний писал: «Тогда в печальном романе Меланиппа подтвердилось то, что подтверждалось много раз и в других случаях, а именно: что любви свойственно нарушать законы людские и попирать почтение к богам. Так и тогда Комето и Меланипп насладились полностью в самом храме Артемиды своей страстной любовью. Они собирались и в дальнейшем пользоваться храмом все так же, как своим брачным чертогом, но внезапно гнев Артемиды обрушился на людей: земля перестала приносить плоды, их поразили необычные болезни со смертными случаями, более частыми, чем прежде. Когда при этих бедствиях они прибегли к помощи божественного откровения в Дельфах, то Пифия открыла преступление Меланиппа и Комето; и веление бога было – их самих принести в жертву Артемиде и затем каждый год приносить богине в жертву девушку и юношу, которые были самыми красивыми. Из-за этого жертвоприношения река у храма Артемиды Трикларии получила название Амелиха (Немилостивой), а раньше у нее не было никакого названия»[1788].

Несмотря на жестокость Артемиды по отношению к тем, кто имел неосторожность вызвать ее гнев, богиня могла быть весьма милостива к людям. Каллимах писал:

Артемида способствовала людям в разнообразных, в том числе и в самых неожиданных, видах деятельности. Она, например, несмотря на свою девственность, помогала роженицам. О том, что именно по их зову она будет навещать нелюбимые ею города, богиня еще в младенчестве предупредила отца:

Диодор писал, что богиня «изобрела исцеление младенцев, а также кормление, соответствующее особенностям младенческого возраста, почему ее и называют Чадокормилицей»[1791]. Помощь Артемиды кормящим матерям была так велика, что на некоторых (впрочем, редких) статуях богиню изображали с несколькими парами грудей.

В какой-то мере Артемида, как и ее брат, занималась врачеванием. Ее имя перекликалось со словом «артемия» – здоровье. Страбон писал, что Аполлон и Артемида, отождествляясь с солнцем-Гелиосом и луной-Селеной, тесно соединены с понятием здоровья, «так как они являются причиной здорового смешения воздуха». Но великий географ тут же уточняет: «Впрочем, губительные болезни и внезапную смерть также приписывают этим богам»[1792]. Оба эти сообщения Страбона стоит рассмотреть подробнее.

Артемиду действительно часто отождествляли с луной (как и ее брата Феба-Аполлона – с солнцем), хотя у этих светил были свои боги. Кроме того, Артемиду и Селену отождествляли еще и с Гекатой. В представлении некоторых греков эти богини образовывали нерасторжимую триаду. Недаром кормилица Федры, жены Тесея, вознося мольбы за свою госпожу (а молилась она о том, чтобы преступная страсть Федры к ее пасынку Ипполиту увенчалась взаимностью), у алтаря Артемиды возглашала:

Сообщение Страбона о том, что Артемида и Аполлон насылают внезапную смерть, тоже подтверждается многими авторами. Еще Гомер рассказывал, как Одиссей спрашивал в Аиде у своей матери, тень которой он там неожиданно встретил:

Впрочем, такая смерть от стрел божественных близнецов считалась благом. Недаром Евмей в «Одиссее», вспоминая давно покинутую и несколько идеализированную им родину, рассказывал:

Помимо перечисленных выше основных интересов Артемиды, богиня ведала еще очень многими явлениями природы и сторонами человеческой деятельности. Она была заступницей судов в море[1796]. Павсаний описал виденный им в Олимпии жертвенник «Артемиды, именуемой Коккока (Дарующая плодородие)». Правда, он тут же оговаривает: «…почему Артемиду называют Коккока, никто мне этого объяснить не мог»[1797]. Здесь же, в Олимпии, ученому довелось повидать и совсем уж неожиданный алтарь Артемиды Агореи – Покровительницы рынков[1798]. В Аркадии стоял храм Артемиды – Находительницы коней. По преданию, он был основан Одиссем, у которого пропали лошади, а потом, милостью богини, нашлись[1799]. В Лакедемоне поклонялись Артемиде-Лимнатиде (Владычице озер)[1800].

Артемиде случалось участвовать в военных кампаниях богов, но сражалась она достаточно средне и особой славы как воительница не снискала. В дни нашествия Тифона она отсиживалась в Египте, приняв облик кошки[1801]. В войне с гигантами ей довелось сразить одного из них, Гратиона[1802].

Участвовала богиня и в индийском походе Диониса. Случилось так, что олимпийские боги во время этого похода разделились между воюющими сторонами и стали сражаться друг с другом. Артемида билась против Геры и потерпела постыдное поражение, несмотря на то что была с детства неразлучна с оружием, а Гера знаменовала собой домоседство и семейные добродетели. Правда, Гера использовала в этой битве неожиданный прием: она закрылась облаком, и Артемида не могла хорошо прицелиться. Когда лучница расстреляла все свои стрелы, Гера метнула в нее ледяную глыбу и стала насмехаться над поверженной противницей[1803].

Под стенами Трои богини вновь сошлись в единоборстве – Артемида выступала на стороне троянцев, а Гера поддерживала ахейцев. Но сражение превратилось в фарс: Гера изругала Артемиду, схватила за руки, отобрала лук и колчан и со смехом отхлестала противницу ее же оружием.

Брошенные Артемидой лук и стрелы подобрала ее мать Лето. А сама незадачливая воительница кинулась на Олимп и, «плача навзрыд», стала жаловаться на мачеху отцу[1804].

Гермес, сын Зевса и Майи, был зачат на горе Киллене в Аркадии, «в густотенистой пещере». Царь Олимпа навестил Плеяду глубокой ночью, втайне от людей и богов, а главное – от ревнивой жены.

Произошло это, если верить автору «гомеровского» гимна «К Гермесу», в четвертый день месяца (правда, неизвестно, какого именно). Едва родившись, Гермес немедленно проявил редкостную для грудного младенца активность:

Но расскажем все по порядку вслед за автором гимна… Сразу же после рождения юному богу пришла в голову мысль, что хорошо было бы украсть коров у Аполлона. Воспользовавшись отлучкой матери, Гермес вылез из люльки и отправился в путь. Когда он вышел из материнской пещеры, его внимание привлекла черепаха. Талантливый ребенок немедленно распотрошил ее и соорудил первую в мире кифару (автор гимна иногда называет ее лирой, но это похожие инструменты, и кифару считают разновидностью лиры):

Песня, которую исполнил многообещающий ребенок, не слишком подобала его юному возрасту:

Закончив петь, он спрятал кифару в люльке, почувствовал, что хочет мяса, и отправился совершать свой первый воровской «подвиг»,

К вечеру Гермес добрался до Пиерийских гор на границе Греции и Македонии:

Ребенок отделил от стада пятьдесят коров, принадлежавших Аполлону, и погнал их, искусно заметая следы. Он избрал запутанный маршрут, коров вел задом, и сам шагал так же. А потом и вовсе снял сандалии и прикрепил к ногам пучки зелени. По пути ему встретился старик, возившийся в своем винограднике. Юный бог попросил старика никому не рассказывать о том, что он видел угнанное стадо, и отправился дальше. Проведя в дороге всю ночь, Гермес к утру пригнал коров к реке Алфей на западе Пелопоннеса. Здесь он загнал стадо в пещеру, изобрел способ разжечь огонь с помощью лавровой палочки и очень по-хозяйски принялся за разделку мяса:

Мясо Гермес разделил на двенадцать частей и принес в жертву двенадцати олимпийским богам (в том числе и себе самому). Ему очень хотелось отведать собственной стряпни, но он не стал этого делать (богам есть мясо не положено) и сжег жертву «сообразно обряду». Потом он отправился в родной край, «на священные главы Киллены», и проник домой, просочившись сквозь замочную скважину.

Мать догадалась о проделке сына и рассердилась, но Гермес не внял увещеваниям и заявил, что отныне их жизнь пойдет по-иному. Он предложил Майе вместе с ним заняться скотоводством, разбогатеть и повысить свой статус среди богов:

Гермес сообщил матери, что, если Аполлон найдет украденных коров, он учинит разгром в его Дельфийском святилище:

Тем временем растерянный Аполлон искал пропавшее стадо. Он не мог понять, что случилось:

Обокраденный бог обратился к злополучному виноградарю, который видел, как Гермес угонял стадо, и тот выдал вора[1805].

Отметим, что существует и другая версия событий, согласно которой Гермес подарил старику (Овидий называет его Баттом) корову за молчание, а потом решил проверить его. Он изменил голос и облик, вернулся и предложил свидетелю корову и быка за информацию о воре. Старик польстился на награду и был обращен Гермесом в камень[1806].

Как бы то ни было, Аполлон выяснил, кто был угонщиком его скота. Он отправился на Киллену и ворвался в пещеру Майи. Увидев разгневанного хозяина коров, Гермес спрятался под пеленками, свернулся в комочек и сделал вид, что спит. Тем временем Аполлон обыскал жилище нимфы. Не вполне понятно, почему он рассчитывал найти своих коров в домашних кладовых; тем не менее автор гимна описывает это так:

На это младенец Гермес вполне резонно возразил:

Аполлон рассмеялся, предсказал ребенку криминальное будущее («Будешь главою воров называться во вечные веки») и потащил его на суд к Зевсу. Здесь он пожаловался отцу:

Гермес, в свою очередь, обвинял Аполлона в клевете, угрозах и нарушении принятой процедуры обыска:

Однако обмануть Зевса было не так-то просто. Царь Олимпа распознал правду, но на младенца не рассердился и лишь велел ему вернуть коров хозяину. Аполлон и Гермес отправились в Пилос, к пещере, где были спрятаны животные, но тут ребенок достал кифару, заиграл на ней и запел. Аполлон был богом музыкальным и не мог не восхититься как невиданным инструментом, так и талантом юного певца. Он воскликнул:

Тогда Гермес расчувствовался и подарил Аполлону кифару, а тот подарил ему коров, после чего братья заключили дружеский союз. Гермес поклялся «не воровать никогда ничего из имущества Феба». А Феб пообещал подарить брату «посох прекрасный богатства и счастья – трилистный, из злата». Этот посох, получивший название кадуцей, должен был хранить своего владельца, «все указуя дороги к хорошим словам и деяньям». Кроме того, Гермесу были отданы три крылатые девы, называвшиеся фрии. Они обучали гаданию, и Аполлон в свое время сам постигал у них это искусство. Теперь он предложил брату пройти ту же школу и заняться предсказаниями для себя и для смертных.

После того как мир между братьями был заключен, Зевс тоже решил облагодетельствовать своего младшего сына. Он подарил ему власть над всеми животными земли:

Кроме того, Зевс сделал Гермеса своим посланником и посредником между Аидом и миром живых[1807]. Так юный бог поселился в небесной обители бессмертных, вошел в число двенадцати олимпийцев и стал одним из самых популярных богов античного пантеона.

Отметим попутно, что Гермес позднее раскаялся в том, что подарил кифару своему брату. После того как Аполлон, играя на этом инструменте, одержал победу над Марсием и живьем снял с проигравшего музыканта кожу, гуманистически настроенный Гермес очень переживал и, по словам Диодора, «разорвав на кифаре струны, на некоторое время отрекся от исполняемой на ней музыки»[1808].

Гомер так описывает юного бога: «…похожий на юношу видом с первым пушком на губах, – прелестнейший в юности возраст!»[1809] Внешний вид его передан и Апулеем, который назвал бога на римский манер Меркурием (правда, автор «Золотого осла» описал не самого бога, а играющего его актера): «Вот показался прекрасный отрок, на котором, кроме хламиды эфебов на левом плече, другой одежды нет, золотистые волосы всем на загляденье, и сквозь кудри пробивается у него пара совершенно одинаковых золотых крылышек; кадуцей указывает на то, что это Меркурий»[1810].

О крыльях Гермеса мы уже писали в главе «Олимп – обитель богов», поэтому напомним только, что бог традиционно пользовался крылатыми сандалиями, которые, несмотря на свой высокий статус, самостоятельно чистил. Но иногда художники изображали его с маленькими крылышками, растущими на щиколотках или на голове, или же с крылатой шляпой.

Посох Гермеса не менее знаменит, чем его крылатые сандалии. Он был увенчан трилистником и обвит двумя змеями. Последние появились на посохе после того, как Гермес с его помощью примирил двух дерущихся змей. Сделал он это далеко не случайно: ведь посох должен был примирять враждующие стороны. Эксперимент удался, змеи расползлись мирно[1811], и Гермес, украсив их изображениями свой кадуцей, стал часто выступать как посредник и миротворец[1812]. Диодор писал о боге: «Гермесу приписывают происходящие во время войны переговоры, заключение мира и союза, символом чего является жезл, который носят ведущие переговоры»[1813].

С помощью кадуцея Гермес мог усыплять или, наоборот, пробуждать людей[1814]. Его же он использовал, чтобы направлять души умерших в Аид. Гомер описывает, как Гермес сопровождал в последний путь души женихов, убитых Одиссеем:

Иногда, хотя и крайне редко, Гермесу доводилось сопровождать души и в обратный путь. Аполлодор пишет, что, когда Протесилай погиб под стенами Трои от руки Гектора, его жена очень переживала смерть мужа и боги, пожалев ее, выпустили Протесилая из Аида «на побывку». Правда, ничем хорошим такое нарушение традиции не кончилось: «Гермес вывел Протесилая из Аида на землю. Увидев его, Лаодамия обрадовалась, решив, что он вернулся из Трои; но когда его обратно отвели в Аид, она покончила жизнь самоубийством»[1816].

В какой-то мере обязанности Гермеса, вероятно, пересекались с обязанностями Таната, ведь бог Смерти тоже ведал доставкой усопших душ в загробное царство. Орфики, посвятив один из своих гимнов Гермесу, сыну Майи[1817], отдельно воспели «Гермеса Хтонического», которого назвали сыном Вакха и Афродиты:

Цицерон насчитывал до пяти Гермесов, происходивших от разных родителей[1819]. Но подобные россказни ходили едва ли не обо всех богах – скорее всего, это были попытки оправдать противоречивые сведения, сообщаемые мифографами об их происхождении и деяниях. Если оставить без внимания сообщения орфиков и философов и обратиться к главным первоисточникам – текстам Гомера и Гесиода (и тем, которые им приписаны), авторы настоящей книги не видят веских оснований верить в множественность Гермесов.

Впрочем, нельзя не признать, что этот выдающийся бог был крайне разносторонним существом и ведал очень многими аспектами бытия. Недаром его позднее стали называть Трисмегистом (Трижды величайшим). Но Гермес Трисмегист принадлежал уже не столько греческой, сколько латинской традиции, он считался основателем герметизма – религиозно-философского течения, получившего большую популярность в эпоху Средневековья. Трисмегисту приписывали авторство ряда очень сложных философских текстов. Что же касается Гермеса древних греков, он был богом хотя и умным и хитрым, но не склонным к излишнему философствованию.

Гермес, наряду с Иридой, был вестником богов и выполнял разнообразные поручения Зевса[1820]. Передать приказ Громовержца, проводить кого-то до места – это было обычным делом Гермеса. Например, когда Зевс решил обеспечить безопасность Приама, шедшего в ставку Ахиллеса за телом Гектора, Зевс не раздумывая поручил старца сыну, сказав:

Среди поручений, которые Зевс давал своему вестнику, можно особо отметить приказание уничтожить многоглазого Аргуса, сторожившего несчастную Ио. Напомним, что ревнивая Гера, обнаружив рядом с мужем бесхозную корову, которую у нее были все основания считать соперницей, выпросила эту корову у мужа и приставила к ней сторожа, имевшего огромное количество глаз. Бедная Ио находилась под неусыпным наблюдением, не говоря уже о том, что Аргус достаточно грубо с ней обращался. Зевс не выдержал этого душераздирающего зрелища и велел Гермесу освободить пленницу. Тот выполнил поручение, после чего получил прозвище «Аргоубийца». Ничего обидного ни греки, ни он сам в этом прозвище не видели, и античные авторы его очень часто так называли[1822].

Вместе с Гекатой Гермес «множил скотину» на скотных дворах[1823]. Он при необходимости снабжал смертных героев оружием: именно от него получили свои мечи Персей[1824] и Геракл[1825]. Он покровительствовал путникам и ведал дорогами. Дорожные указатели, которые стояли на перекрестках Древней Эллады, часто представляли собой каменные столбы, увенчанные головой Гермеса и иногда украшенные его половыми органами в возбужденном состоянии[1826]. Такие столбы назывались «гермами» и считались священными – их по сей день можно видеть в греческих музеях.

Гермес покровительствовал и торговле. Правда, в полном смысле слова богом торговли он станет у римлян, получив латинское имя Меркурий. Но и греческий Гермес внес свой вклад в развитие коммерции. Диодор пишет: «Говорят, что Гермес первым установил [систему] мер и весов, а также понятие прибыли от торговли и умение тайно присваивать принадлежащее другим»[1827]. Именно Гермесу было поручено продать в рабство Геракла, чтобы тот искупил совершенное в умопомрачении убийство. Гермес успешно справился с поручением, продав героя лидийской царице Омфале[1828].

Этот хитроумный бог совершил немало изобретений и внедрил немало полезных новшеств. Он стал учредителем спортивной борьбы[1829]. Он же, по сообщению Гигина, глядя на журавлей, «которые в полете чертят разные буквы», изобрел семь греческих букв (впрочем, Гигин допускает, что это сделал не Гермес, а мойры, что же касается остальных букв, у них были свои авторы). Но кто бы ни изобрел алфавит, именно Гермес первым принес письменность в Египет, откуда Кадм позаимствовал ее для греков[1830].

Гермеса считали создателем науки о звездах (тогда астрономию и астрологию еще не различали). Римский астролог I века н. э. Марк Манилий писал о нем: «Ты, бог Киллены, первым создал священную науку. Благодаря тебе нам открылось все небо; мы узнали звезды, названия и пути созвездий, их силу и могущество»[1831].

Гермес особо покровительствовал ворам и мошенникам. Преступные склонности бога иногда передавались и его потомкам. Выдающимся мошенником был Автолик – сын Гермеса от Хионы, дочери Дедалиона. Гермес разделил ложе этой девушки в одну ночь с Аполлоном[1832] (недаром братья заключили договор о дружбе). Сыном Аполлона стал знаменитый музыкант Филаммон[1833], а сыном Гермеса – не менее знаменитый вор и клятвопреступник Автолик, который стал дедом еще одного хитреца – Одиссея. Гомер рассказывал о детстве Одиссея: