Я снова посмотрел на лежащие перед отцом бумаги.

Можно сколько угодно рассуждать о «выгоде скрытного расследования», о «необходимости не спугнуть неизвестного противника», однако факты от этого не становились менее красноречивыми. Имя Варрена стало слишком часто встречаться рядом с нехорошими фактами. Всё это уже перестало походить на цепочку случайностей.

— Я предлагаю поехать в аптеку, взять оригинал рецепта, запись о приготовлении и журнал доставок. Если выяснится, что состав действительно приготовили по его указанию, тогда сразу едем к Варрену.

Отец не ответил сразу. Он медленно поднялся, обошёл край стола и остановился у окна.

На тёмном стекле отражались огоньки кабинетных ламп, раскрытая книга и его высокая фигура с заложенными за спину руками. За окном дождь косо перечёркивал освещённый двор, блестели мокрые плиты, под навесом напротив двигались силуэты слуг, но Эдвин смотрел сквозь это куда-то в вечернюю тьму.

— Да… Слишком многое указывает на него, — глухо сказал Эдвин. — Его предписание, ухудшение твоего состояния после приёмов лекарств. Я не люблю строить обвинение на совпадениях, но их уже столько, что и игнорировать их не могу.

Он повернулся ко мне вполоборота.

— Однако и доказательств его вины у нас всё ещё нет. Варрен мог назначить правильный состав, а кто-то изменил его в аптеке. Лекарство могли подменить в доставке. Поэтому сперва — в аптеку. Я тоже думал поехать туда сегодня. Если документы подтвердят, что Варрен назначил именно тот состав, который был приготовлен и доставлен тебе без изменений, его задержат этой ночью. Одновременно люди войдут в дом и лечебницу, чтобы до рассвета проверить бумаги, препараты и переписку. После этого уже можно будет передавать дело городской страже.

— А если аптекарь не захочет показывать свои учетные книги? Формально мы всё-таки явимся поздним вечером и попросим документы, которые нам не принадлежат.

Отец хмыкнул.

— Если мы ошибаемся, он сможет пожаловаться на давление со стороны Даллосов. Может, даже найдет чиновника, который примет такую жалобу. Но аптека не находится под покровительством другого Дома, а ломать дверь и угрожать хозяину я не собираюсь. Думаю, две золотые монеты убедят его смириться с вторжением.

Немного подумав, отец добавил:

— Маленькие люди редко требуют от жизни справедливости, Корбин. Обычно они хотят спокойно открыть лавку утром, заработать своё, не поссориться ни со стражей, ни с Домами, и вечером, отработав спокойный день, вернуться к семье целым и невредимым. Если им предложить золото за неудобство и намекнуть на неприятности при отказе, несложно угадать, что он выберет.

Думать о том, что я стану соучастником запугивания возможно невинного человека, было неприятно.

Но с другой стороны, аптекарь может быть и виновным. Да и Эдвин говорил о предстоящем посещении лавки в компании гвардейцев так просто, будто рассуждал о погоде. Мол, нравится она тебе или нет, вода всё равно продолжит падать с неба. И я, человек, который никогда в прошлой жизни не ввязавылся в драки (да и в этой о драках знал только из памяти Корбина, и ограничивалось все тренировочными площадками), уцепился за его спокойствие и позволил событиям идти своим чередом. В конце-концов, Эдвин живет в этом мире куда дольше и куда лучше знает, что и когда делать.

— Варрен лечил нашу семью пятнадцать лет, — продолжал отец тихо. — Когда Мира едва оправилась после рождения Элины, он почти неделю приходил каждый день. Он вправлял мне плечо после Вересковых пустошей. Когда ты в детстве сорвался с западной лестницы, Варрен просидел рядом полночи, потому что боялся пропустить признаки повреждения головы. Я оставлял его возле своих детей тогда, когда сам уходил из комнаты и был уверен, что доверяю их человеку, который сделает всё возможное, чтобы помочь… А теперь я думаю, не он ли выписал Мире лекарство, от которого умер наш первый ребенок?..

Эдвин говорил тяжело, будто переворачивая камни. Он не злился, он расстроился и выглядел усталым, очень усталым.

Если Варрен действительно окажется предателем, это подкосит Эдвина. Речь будет идти о враге, которого много лет приглашали внутрь Дома, открывали перед ним двери спален, рассказывали о болезнях, позволяли касаться и назначать лекарства тем, кого глава Даллосов защищал от всего остального мира.

— Я хочу, чтобы это оказался не он. Очень хочу. Настолько, что сам начинаю опасаться собственной предвзятости. Но каждый новый факт почему-то снова приводит к Варрену.

— Тогда давай проверим и перестанем гадать, — остановил я метания отца. — Если он ни при чём, сегодня же станет на одного подозреваемого меньше. Ну а если замешан, лучше как можно раньше узнать, что наш семейный лекарь — не наш.

Эдвин ещё несколько мгновений смотрел на документы, будто мысленно прощался с последней возможностью отложить решение, затем резко вздохнул.

— Согласен, хватит предположений. Марсден!

Лакей отца вошёл почти сразу.

— Распорядись подать карету, — распорядился Эдвин. — Подними четверых бойцов Серебряного караула. Пусть оденут тёмные плащи, а оружие спрячут.

— Будет исполнено, милорд.

— Поедешь со мной, — добавил отец после того, как дверь закрылась. — Думаю, это куда важнее тренировки у Хорна.

К боковому крыльцу мы спустились по служебной лестнице. Дом готовился к ужину, и в коридорах стало людно: слуги несли посуду, кто-то торопился со стопкой салфеток, из дальнего прохода выкатилась небольшая тележка с закрытыми серебряными блюдами. При виде отца люди расступались заранее, а потом столь же быстро возвращались к своим делам. Никто не решался спросить, почему наследник и глава Дома покидают особняк за несколько минут до ужина.

Во дворе уже запрягали карету. Под навесом двигались огни фонарей, на мокрых боках лошадей вспыхивали короткие золотистые отблески. Позвякивала сбруя, конюхи торопливо проверяли ремни. Кони рассчитывали на спокойный вечер: один раздражённо мотал головой, другой отступал к стойлу, заставляя конюха идти следом.

Четверо бойцов Серебряного караула подошли почти одновременно. Без парадных накидок и серебряных застёжек они выглядели не людьми Даллосов, а дорогими и невероятно широкоплечими наёмниками. Тёмные плащи скрывали оружие, однако привычку воевать они скрыть не могли: один держал правую руку под плащом, у пояса, второй при выходе во двор внимательно и быстро пробежался взглядом по крышам и окнам, третий встал так, чтобы видеть и ворота, и боковую дверь.

Самым старшим казался широкоплечий бородач с проседью на висках, и именно он коротко кивнул Эдвину, не задавая ни одного вопроса.

Наконец мы уселись в карету (четверка заняла почти все свободное место — мы с отцом сели на одну скамью с одним из гвардейцев, и я клянусь, он занял больше места, чем мы), кучер тряхнул поводьями. Тяжёлые створки ворот раскрыли перед нами, и мы покатились по мокрым улицам Лонбрайджа. Я устроился напротив отца и почти сразу вспомнил о ещё одном деле, которое до вечера казалось достаточно важным.

— Кстати, мне завтра понадобится банковская бумага на пятьдесят золотых.

Эдвин нехотя отвел взгляд от окна.

— Для чего?

— Я хочу заключить пари с одним молодым и весьма уверенным в себе господином. Пятьдесят золотых с каждой стороны. Он принесёт вексель на предъявителя, а мне нужно либо оформить такой же, либо получить документ, по которому человек нейтральной стороны сможет забрать мои пятьдесят со счёта после результата.

Отец слегка поморщился.

— Корбин, прости, но я сейчас не способен обсуждать это нормально. Слишком много событий за вечер, у меня голова уже идёт кругом. Если ты начнёшь объяснять мне условия пари, я половину пропущу. Давай сначала решим вопрос с Варреном, а потом ты расскажешь всё от начала до конца.

— Хорошо.

Он уже отвернулся к окну, но всё-таки добавил:

— И пятьдесят золотых на лицейское соревнование — это безумная сумма. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Через четверть часа карета свернула на узкую торговую улицу, где верхние этажи домов почти сходились над проезжей частью. Большинство лавок уже закрыли ставни, и только кое-где между деревянными створками пробивались узкие полосы света. Аптека выделялась: зелёные стёкла ещё светились изнутри, над дверью покачивалась медная вывеска со ступкой и пестиком. Похожий знак я встречал по всему Лонбрайджу. Хотя некоторые аптекари предпочитали змею с кубком, другие выставляли над входом нарисованный пучок трав.

Двое караульных остались снаружи, ещё двое вошли следом за нами и сразу заняли места возле двери. Они не доставали оружия и не делали ничего угрожающего, но им и не требовалось. Когда два здоровенных мужика шириной с телегу молча встают по обе стороны выхода, им даже демонстрировать мечи не нужно.

За прилавком стоял сухощавый седой аптекарь в кожаном переднике. Возле дальней стены его молодой помощник растирал что-то в белой фарфоровой ступке.

Увидев Эдвина, хозяин мгновенно поменялся в лице и суетливо поклонился. Юноша застыл с пестиком в руке, но на него и внимания не обращали.

— Милорд… Э-э…

— Предпочту без имен, — отец достал копию аптечного счёта (адрес он закрыл) и положил её на прилавок. Рядом звонко легли две золотые монеты. — Мне нужны оригинал этого рецепта, книга изготовления составов и журнал доставок за указанное число. Ничего важного, просто проводим внутреннюю проверку старых расходов. Думаю, золото возместит ваше беспокойство в столь поздний час.

Аптекарь наклонился над счётом, прочитал номер. Лицо его не изменилось, но пальцы сжали бумагу так сильно, что край слегка согнулся.

Это могло ничего не значить. Люди нервничают рядом с представительно выглядящими господами, особенно когда те приходят с вооружённой охраной.

— Разумеется, милорд. Старые книги находятся внизу, в хранилище. Потребуется несколько минут.

Он повернулся к помощнику.

— Лем, спустись вниз и принеси книгу рецептов за позапрошлый год. Ту, что в зелёном переплёте. И журналы доставок за тот же год захвати.

Парень поставил пестик, взял лампу и исчез за дверью в дальнем конце помещения.

Аптекарь остался перед нами и немедленно заговорил о порядке хранения документов: рецептурные книги сохраняются двенадцать лет, записи о доставках десять, производственные журналы ведутся по партиям и потому требуют сверки номера с датой. Объяснения звучали вполне складно, но я отметил другое: правая рука старика отпустила лист, медленно скользнула вдоль передника и исчезла под столешницей.

Вот в этом движении не было уже ничего естественного. Если он хотел опереться, перед ним находился широкий прилавок. Если собирался что-то достать, обычно человек хотя бы на мгновение смотрит туда, куда тянется.

Я шагнул к краю прилавка.

— Всё в порядке?

Старик повернул голову. В этот момент я начал обходить прилавок, и маска спокойствия наконец дала трещину. В глазах вспыхнула паника, слишком яркая, чтобы объяснить её обычной нервозностью.

Аптекарь резко дёрнул руку вниз. Снаружи здания тут же разнесся звон тревожного колокола: резкий и настойчивый. Почти одновременно сверху раздалась ругань вперемешку с проклятиями, затем торопливый топот, от которого мелко задрожали доски потолка.

— Взять! — бросил Эдвин.

Бородатый караульный оказался у прилавка раньше, чем аптекарь успел отдёрнуть руку. Он перехватил старика за запястье, вывел кисть вверх и прижал к столешнице так буднично, будто просто поправил неудачно лежащую книгу.

Я обошел прилавок и увидел короткий металлический рычаг, соединённый с уходившим в стену тросом.

— Это частная собственность! — надтреснутым голосом запоздало возмутился аптекарь. — Вы вторглись после закрытия и я имею право вызвать городскую стражу! Вы ворвались сюда с вооружёнными людьми, вы не можете запугивать меня и требовать…

Из подвала донёсся растерянный голос помощника:

— Мастер Олрик? Что происходит?

Ответить ему никто не успел. По лестнице с верхнего этажа сбежал худой небритый мужчина лет тридцати пяти с пузатой кожаной сумкой через плечо.

Незнакомец увидел у выхода двух бойцов Серебряного караула, развернулся и рванул к задней двери.

Если бы существовал учебник под названием «Как выглядеть виноватым ещё до первого вопроса», этот человек мог бы позировать для обложки. Он пробежал всего несколько шагов, а потом ремень сумки зацепился за угол торчащих перил, мужчину резко дёрнуло назад. Клапан распахнулся, и на пол выпал бумажный свёрток. От падения уголок свертка чуть разошёлся, на тёмные доски потекла тонкая струйка мелкого серого порошка.

Память Корбина никак этот порошок не обозначила, однако земные фильмы и элементарный жизненный опыт подсказывали, что если человек при виде вооружённой охраны пытается унести какой-то груз, вряд ли этот груз легален.

Один из гвардейцев сорвался с места. На миг его силуэт словно размазался в воздухе, настолько быстро он преодолел несколько метров. Беглец уже коснулся дверной ручки, когда боец ухватил его одной рукой за ворот, второй за ремень сумки и с коротким разворотом впечатал в дверь. Дерево глухо ударило, мужчина отскочил, получил ещё один толчок и оказался на полу с разбитым носом, совершенно утратив интерес к побегу.

С улицы донёсся свисток городской стражи.

Я нахмурился.

Слишком быстро.

В недавно прочитанной газете описывали ограбление лавки, где преступники успели очистить кассу, перевернуть склад и избить приказчика прежде, чем появился первый патруль. Здесь аптекарь только дёрнул рычаг, а стражники уже бежали.

Возможно, патруль и правда находился за соседним углом.

А может, именно эту аптеку стража считала достойной «особого» внимания.

Караульные тем временем связали руки беглецу и отвели Олрика к стене. Эдвин коротко осмотрел помещение, затем кивнул мне на подвальную дверь так спокойно, будто мы беседовали за ужином.

— Корбин, помоги молодому Лему найти нужные книги. Думаю, вдвоем вы справитесь до прихода стражи. Роуэн, ступай с Корбином, — перевёл он взгляд на бородатого бойца.

— Слушаюсь, милорд.

Сердце колотилось, будто я вмиг оказался посреди «Криминального чтива». Жутко захотелось оказаться в чугунной ванне с горячей водой, но я (не без труда) загнал трусливое желание подальше и шагнул на ступеньку лестницы, ведущей в хранилище.

Подвал оказался просторным и, к моему удивлению, устроенным весьма образцово. Вдоль стен тянулись стеллажи с годовыми метками, на полках стояли книги разных форматов, коробки и перевязанные пачки документов. Каждый раздел имел подпись, старые журналы не валялись кучами, а стояли строго по годам и назначению.

Помощник аптекаря забился к дальнему стеллажу, прижимая лампу к груди. Едва заскрипели ступени под гвардейцем, парень затараторил:

— Я ничего не делал, господин! Мне велели принести книги, я спустился! Я вообще не знаю, что наверху происходит! Я вообще не видел ничего!

— Тебя никто ни в чём не обвиняет, — успокаиваю я его. — Покажи записи, которые тебя попросили найти.

Парень от волнения аж заикаться начал.

— Я… я еще не разобрался, и…

— Покажи стеллаж, где лежит искомое.

Он указал на нужный ряд. Я просмотрел подписанные корешки, применив «Анализ» на единицу. Аккуратная система хранения сразу разложилась в голове ещё удобнее: рецептурные книги слева, журналы приготовления ниже, доставки на соседнем стеллаже, переход между месяцами отмечен цветными полосками на корешках. Тот, кто отвечает здесь за архив, явно любит порядок и ценит свое время.

Я снял зелёный том, нашёл журнал изготовления за нужный период и прихватил сразу две книги доставок, потому что одна заканчивалась посреди интересовавшего нас месяца.

— Кто тот мужчина, который спустился в верхнего этажа? — спросил я у Лема и добавил, когда понял, что парень не видел произошедшего. — Тощий такой.

Парень замялся.

— Я не знаю его имени…

— А видел раньше?

— Ну… несколько раз… Он приходит вечером, когда покупателей уже нет…

— Часто?

— Раз в несколько недель. Может, чаще.

— Хорошо. А теперь закрой уши, будь добр.

Лем, поколебавшись секунду, закрыл пальцами уши.

— Ничего не слышишь? — тихо спросил я.

Парень энергично замотал головой.

— Понятно. Просто я для твоего же блага приказал уши закрыть. Если услышишь лишнее, живым из здания не выйдешь.

Парень тут же внял — отступил к дальней стене хранилища и закрыл уши ладонями.

Я заговорил тише, обращаясь к Роуэну.

— Что за порошок был в сумке?

Гвардеец дернул плечом и пробасил:

— По одному виду точно не скажу, но почти уверен, что это сырьё для боевых эликсиров. Несколько трав сушат, измельчают и смешивают, а потом отправляют в Сар-Мейн.

— Почему человек с таким сырьём сразу пытается убежать от караула? Она запрещена?

Роуэн бросил быстрый взгляд на Лема, но тот вдобавок еще и зажмурился.

— Да, запрещена. В Сар-Мейне такие травы не растут, а здесь большую их часть запрещено выращивать кому-либо, кроме коронных хозяйств. Даже крупные Дома получают их только по лицензии и в оговорённых объёмах. Весь сбор учитывают, каждую партию опечатывают. Корона держит производство основы для зелий в своих руках.

— Монополия. То есть тот свёрток наверху принадлежит либо Короне…

— Тогда его не носили бы в старой сумке через подвал частной аптеки, — перебил Роуэн.

— … либо кому-то, кому плевать на законы.

— Именно.

Значит, преступники.

О преступном Лонбрайдже прежний Корбин знал немного, и только через слухи, газетные заметки и разговоры взрослых. Сам факт существования организованной преступности никого не удивлял. Лонбрайдж стоял на реке, здесь находился огромный порт и Арка. Через город шли ткани, металлы, артефакты, редкие растения, алхимические ингредиенты и сотни вещей, которые можно было купить задёшево в одном месте и продать втридорога в другом. Закон лишь добавлял отдельным запрещенным товарам наценку.

Ходили разговоры о ночных разгрузках в дальних причалах, куда баржи заходили поздней ночью и уходили через пару часов. О матросах с лицами, изъеденными солью и ветром, которые даже на берег не выходили, безвылазно сидя на кораблях. О купеческих судах, которые входили в нижнее течение реки с грузом, а до Лонбрайджа не добирались — пропадали по пути. О разбойниках на дорогах, о подкупленных таможенниках, о складах, где содержимое сотен ящиков никогда не попадало в учетные книги. Насколько всё это соответствовало действительности, Корбин не знал. Семья не обсуждала иерархию городского дна.

— Сколько может стоить то, что он нёс?

Роуэн поморщился.

— Без весов и проверки состава я только гадать могу. Если все свёртки в сумке такие же и смесь настоящая, то тысяч пять золотых. Может, меньше. Может, заметно больше. Нужно считать пакеты, взвешивать, смотреть чистоту сырья.

Пять тысяч…

Пять тысяч золотых в одной потрёпанной кожаной сумке, которую какой-то небритый идиот едва не порвал о перила.

— Предвосхищая ваш вопрос, торговать этим опасно, перевозить опасно, и хранить у себя тоже чистое безумие. Если в сумке то, о чем я думаю, хозяина аптеки будут судить уже за то, что она находилась у него под крышей. А того, кто нёс сумку, почти наверняка ждет петля.

Понятно…

Я подхватил последний журнал, и мы направились к лестнице. Позади Лем остался возле стены, явно не решаясь убрать руки до тех пор, пока между нами не окажется хотя бы один этаж.

Пока шагал по ступеням, мысли окончательно переключились на сумму, названную Роуэном.

Пять тысяч золотых.

Даже если цена завышена вдвое, речь всё равно идет о капитале, ради которого многие люди готовы забыть о существовании законов. Если каким-то образом забрать порошок себе, вывести его из Лонбрайджа, доставить в Сар-Мейн и найти покупателя, который согласится заплатить (и при этом не сообщит Короне), прибыль может получиться совершенно неприличной.

Но есть и проблемы. Нужно убедить отца в необходимости присвоить товар, вдобавок унести его так, чтобы не заметила спешащая сюда стража (и чтобы не проболтались аптекарь и тощий). Потом нужно спрятать свёртки так, чтобы их не нашли при возможном обыске. Затем тайно переправить их через Арку. После этого найти человека, располагающего несколькими тысячами золотых, связями на чёрном рынке и достаточным уровнем безрассудства, чтобы купить коронную собственность у неизвестного человека. И на протяжении всего дела надеяться, что первоначальные владельцы груза не захотят выяснить, куда исчезли их деньги.

Уже звучит фантастично.

К тому времени, когда сверху показался край освещённого торгового зала, идея украсть контрабандный порошок уже переместилась из категории «возможно, стоит подумать, это принесет огромную прибыть» в гораздо более подходящую категорию «интересная мысль, но пожалуй, стоит оставить ее».

Хотя пять тысяч золотых всё равно оставались невероятно крупной суммой. Если считать с запасом, это треть от того, что мне нужно.

А может, порошок даже тянет на шесть или больше.

Мы поднялись обратно.

Эдвин стоял возле раскрытой сумки беглеца, не касаясь содержимого. Помимо порванного свёртка с серым порошком там лежали ещё несколько бумажных пакетов, записная книжка и свёрнутые трубкой листы. На полу сидел сам беглец, прижимаясь плечом к стене и время от времени втягивая кровь разбитым носом. И ему, и травнику уже связали руки.

Олрик выглядел так, словно за последние десять минут успел постареть на несколько лет.

Отец проверил даты на корешках принесённых книг, пролистал первые страницы и передал всё одному из гвардейцев.

— Отнеси в карету.

— Да, милорд.

Боец исчез за дверью вместе с документами. Я мысленно одобрил решение: что бы ни случилось дальше, нужные книги уже не смогут случайно сгореть, промокнуть, потеряться или перейти в руки особенно расторопного представителя городской власти.

Ждать пришлось недолго. Через минуту дверь аптеки распахнулась и внутрь почти одновременно вошли двое стражников. Первым двигался грузный усатый мужчина лет сорока с короткой дубинкой в кулаке, саблей на боку и медным жетоном на груди. Второй был заметно моложе и держался на полшага позади.

Оба ворвались в помещение так уверенно и быстро, что мой внутренний Тактик мысленно закрыл лицо ладонью. Спешить на тревожный сигнал, в помещение, где могут скрываться вооруженные люди, и не заглянуть в окно, не оставить второго человека снаружи и даже не посмотреть, есть ли грабители возле двери. Если бы караульные Даллосов решили встретить их мечами, оба бы не продержались и секунды. Подготовка городской стражи была удручающей.

Впрочем, сержант не растерялся при виде двух связанных мужчин и бойцов. Дубинку он опустил ниже, но голос звучал уверенно и громко:

— Именем городской стражи приказываю прекратить самоуправство! Мастер Олрик, на вас напали?

Я отметил, что сержант знал хозяина по имени. Впрочем, участковый сержант вполне мог знать торговцев на своей улице, поэтому я всего лишь отметил факт и стал смотреть дальше.

Мужчина перевёл взгляд на Эдвина, наконец заметил гербовую застёжку на его плаще, и уверенность на лице сменилась легкой растерянностью.

— Милорд… Частная охрана не имеет права проводить обыски и задерживать свободных горожан. Покиньте помещение, пожалуйста. В произошедшем разберётся городская стража.

Эдвин даже не повысил голоса.

— Интересно, что вы сразу заговорили об обыске.

— Я вижу ваших людей, связанных граждан и раскрытую сумку.

— Вы видите последствия попытки побега.

Молодой стражник посмотрел на россыпь серого порошка.

— Назовите себя, будьте добры, — продолжил Эдвин, — и объясните, каким образом оказались здесь меньше чем через минуту после сигнала.

— Сержант Колм Брейс, седьмой участок. Мы патрулировали улицу, и…

— Разумеется.

В одно слово отец вложил столько едкости, что сержанта передернуло. Но Брейс не отступил — напротив, сделал шаг к прилавку, будто был уверен в своей неуязвимости.

— Сумку, милорд! Это вещественное доказательство!

Роуэн молча переместился ему навстречу и перекрыл проход.

Сержант остановился, его рука перехватила поудобнее дубинку. Ладонь гвардейца столь же спокойно опустилась на пояс рядом с рукоятью меча.

Разница между ними выглядела почти комичной. Брейс был крепким мужчиной, максимум для которого — разнимать пьяные драки, гонять ворующих подростков и время от времени получать табуретом в плечо. Роуэн же производил впечатление человека, для которого драка начиналась именно там, где обычный стражник уже предпочитал плакать и громко звать подкрепление. Один напоминал крупного бойцового пса, которого много лет специально учили рвать вооружённых людей. Второй — очень самоуверенную маленькую собачку, решившую, что громкий лай волшебным образом отменит разницу в габаритах.

И этот человек всерьёз держал дубинку, стоя напротив меча?

— Вещественное доказательство чего? — с лёгкой усмешкой спросил Эдвин. — Неподкупности стражи?

Отец выглядел так, будто обсуждал неправильно оформленный счёт. Никакой резкости в движениях, ни тени беспокойства, только холодное внимание к человеку напротив.

Я же беспокоился за троих.

Я еще никогда не был в ситуации, когда обычный спор мог закончиться кровью на полу, трупами и разбирательством с законом. Если Брейс сейчас попробует поднять повыше дубинку, Роуэн может и не разобраться, означает ли этот красивый и глупый жест реальную попытку нападения. За его спиной находится глава Дома, рядом — наследник, а напротив — вооружённый человек. Дальше вступят в действие совсем другие привычки.

— Доказательство хранения запрещённых веществ, — ответил сержант. — Если в сумке находится опасный или запрещённый состав, расследование относится к городской страже.

— Вы ещё не знаете, что находится в сумке.

— Поэтому её и следует передать нам для проверки.

— Разумеется. Вы заберёте сумку, доставите её в участок, зарегистрируете всё содержимое и проследите, чтобы ни один свёрток не исчез по дороге?

На лице Брейса проступила злость.

— Вы обвиняете городскую стражу в краже вещдоков⁈

— Пока я только удивляюсь, почему каждый мой вопрос вы принимаете за обвинение.

Молодой стражник и так чувствовал себя не в своей тарелке, а теперь, глядя-ка кобостряется ситуация, напрягся еще сильнее. Только, в отличие от сержанта, медленно подвесил дубинку на пояс и убрал руки подальше от оружия.

Олрик вдруг подался вперёд.

— Сержант, они ворвались сюда и заставили меня…

— Вы открыли нам дверь сами, — перебил Эдвин. — Так же вы добровольно согласились показать документы и приняли золото за беспокойство. Задержали вас после того, как вы привели в действие скрытый сигнал тревоги.

Брейса зацепило, что на него не обращают внимания, и он снова шагнул вперёд.

— Милорд! Я проявляю уважение к вашему имени, но закон одинаков для всех. Прикажите людям освободить задержанных и передать нам найденные предметы.

— Молодой человек, — неожиданно обратился Эдвин ко второму стражнику. — Как вас зовут?

Тот растерялся.

— Эм… Арвин Пелл, милорд.

— Стражник Пелл, как часто вы дежурите на этом месте?

— Не отвечать, — резко бросил Брейс. — График дежурства городской стражи никак не относится…

— Благодарю, — бросил Эдвин, заставляя мужчину замолчать.

Снаружи в дверном проёме появился ещё один гвардеец.

— Милорд, мы проверили улицу. Патрульной кареты поблизости нет. Кучер говорит, эти двое вышли из переулка за аптекой. Оттуда до задней двери меньше пятидесяти шагов.

Брейс пошел багровыми пятнами.

Эдвин повернулся к сержанту.

— Говорите, вы патрулировали улицу?

— Переулок относится к нашему маршруту!

— В таком случае ваш начальник без труда подтвердит маршрут, верно?

Сержант снова буром попер к прилавку. Роуэн перегородил ему дорогу, но сержант отступать не стал, столкнулся грудь в грудь (или скорее — грудью в живот гвардейца) и повысил голос:

— Я ещё раз требую передать сумку!

Гвардеец не сдвинулся ни на сантиметр.

— Сержант Брейс, уберите руку от оружия, — спокойно сказал Эдвин.

— Я представитель городской стражи!

— Я заметил жетон.

На мгновение в аптеке стало так тихо, что отчётливо слышалось, как по наружному стеклу барабанит дождь.

В земной драке ещё можно было надеяться, что люди покричат, потолкаются, схватятся за одежду и только потом кто-нибудь ударит каким-нибудь по-сельски размашистым и почти безобидным ударом. Здесь же сержант задирал человека, который минуту назад пересёк комнату быстрее, чем я успел повернуть голову, который приподнял другого человека, будто тот ничего не весит, и впечатал в пол. Он был исследователем, он сражался с тварями (а возможно, и с людьми).

Брейс, похоже, не обладал инстинктом самосохранения.

— Сумка относится к незаконному обороту запрещённых веществ, — процедил он.

— Вы установили, что вещества запрещённые?

— Нет.

— Тогда пока вы пытаетесь получить предмет, о содержимом которого ничего не знаете, у людей, которых обвиняете в несуществующем обыске, после сигнала, на который прибыли от задней двери, — Эдвин слегка наклонил голову. — И всё это начинает меня утомлять.

Что именно сломалось у Брейса в этот момент — остатки выдержки, привычка командовать теми, кто обязан подчиняться жетону, или простая способность оценивать последствия, — я так и не понял. Зато прекрасно увидел, как изменилось его лицо. До этого сержант злился, краснел, стискивал зубы, но всё ещё пытался держаться в рамках человека при исполнении. Теперь кровь словно ударила ему в голову разом. Щёки потемнели, губы побелели, а взгляд метнулся от Эдвина к Роуэну и обратно с бессмысленным бешенством.

Рука сержанта дёрнулась к кожаному подсумку на поясе.

Я сперва даже не понял, что он делает. Подсумок выглядел слишком маленьким для оружия, а Брейс двигался так резко, что застёжка едва не выскользнула из пальцев. Он сорвал клапан, запустил руку внутрь и вытащил короткий металлический цилиндр длиной примерно с ладонь. Матовая оболочка была перехвачена тремя латунными обручами, между ними темнели узкие стеклянные вставки, а сверху торчало кольцо с коротким шнуром.

Рунная граната. Городская стража носила несколько видов: ослепляющие, дымовые, раздражающие, связывающие. Ударных составов, рассчитанных на мгновенный выброс алхимической смеси и осколков в тесном помещении, у стражника при себе быть не должно.

Но это была она — Корбина в лицее учили швырять и такие.

Аптекарь Олрик издал какой-то сдавленный звук и едва не опрокинул стул. Одновременно с этим связанный мужчина возле стены попытался отползти (хотя с руками за спиной получилось у него не особенно успешно), а я машинально шагнул назад и поднял руку (будто ладонь могла защитить от алхимического заряда).

— Сержант! — сипло и сдавленно произнёс молодой Пелл.

Больше он ничего сказать не успел.

Роуэн просто исчез с того места, где стоял.

На этот раз я успел увидеть движение лишь отдельными кусками. Тёмный плащ рванулся вперёд. Плечо сержанта резко ушло вверх. Запястье с гранатой оказалось вывернуто так, что пальцы Брейса раскрылись сами собой. Цилиндр даже не успел упасть: караульный перехватил его второй рукой прямо в воздухе, а сержанта одновременно развернул и впечатал грудью в край прилавка.

Кость сломалась с сухим щелчком.

Брейс заорал, а потом замолк, когда его трижды впечатали носом в прилавок и повалился на пол окровавленной тряпичной куклой, пуская носом кровавые пузыри.

Молодой стражник застыл, переваривая увиденное, я гадал, что же будет дальше, а стоящий посреди аптечного зала Эдвин с невозмутимостью героя «Американского психопата» поправил манжету.

Прекрасный вечер…

Я ещё несколько секунд смотрел на Брейса, пытаясь уложить в голове скорость, с которой человек может превратиться из напыщённого представителя городской власти в окровавленное тело.

Сержант, к счастью, дышал: грудь тяжело поднималась, из разбитого носа тянулась по подбородку кровь. Рука была вывернута под таким углом, что даже моих скромных медицинских познаний хватало понять — в ближайшие недели этой конечностью сержант разве что погоду предсказывать сможет.

Роуэн выглядел совершенно невозмутимым. Он коротко осмотрел отнятую рунную гранату, сунул за пазуху и тут же потерял к Брейсу всякий интерес.

Молодой стражник Пелл все еще изображал статую.

— И что теперь будет? — спросил я, наконец оторвав взгляд от сержанта. Сердце колотилось, я разум предрекал всевозможные проблемы.

Отец повернул голову:

— В каком смысле?

Я даже не сразу нашёлся, что сказать.

— Э-э… В самом прямом. Мы ведь связали двух горожан, один из тво… из наших людей сломал руку представителю городской стражи.

Эдвин отмахнулся:

— Не беспокойся насчет этого. Ребята! Уберите это.

Двое гвардейцев после кивка отца принялись собирать содержимое сумки. Один присел возле рассыпавшегося порошка, другой забрал сумку, доверху набитую свертками. Спустя полминуты сероватая россыпь исчезла с пола вместе с остальными свёртками. Клапан застегнули, сумку подхватили за ремень и понесли к выходу.

Я проводил их глазами и всё-таки не выдержал:

— Мы что, заберем это себе?

— Пока да.

Ситуация все еще отдавала сюрреализмом. Нет, я понимаю, что это стоит огромных денег, но у таких вещей есть хозяева. Да и Роуэн только что объяснил, что выращивание этих трав контролирует Корона, а хранение такой смеси уже само по себе тянет на серьёзное преступление.

— Я, конечно, ещё ничего толком не понимаю в местной политике, но даже для меня такой ход выглядит довольно… довольно рисковым, — осторожно попытался я достучаться до отца. — Если мы просто положим её в свою карету, разве это не сделает нас следующими людьми, которым придётся объяснять происхождение товара?

— Я объясню в дороге.

После этого Эдвин повернулся к Роуэну и заговорил уже совсем другим тоном — коротко, сухо, без малейшего сомнения в том, что каждое слово будет исполнено именно так, как сказано.

— Останешься здесь. Дождись нормального патруля и расскажи всё по порядку, как было: Олрик добровольно согласился предоставить документы для внутренней проверки Дома, затем воспользовался скрытым сигналом тревоги и попытался напасть на нас, потому и связали. Прибывший сержант… не знаю. Подскользнулся, может? В общем, сержант сам расскажет, как он получил травму. Я в него верю: вряд ли он будет настолько глуп, чтобы заикнуться о сумке или гранате.

— Понял, милорд.

— И Олрика и этого… как его… второго, в общем, не отпускать до прибытия стражи. Корбин, идем. Здесь мы закончили.

Мы вышли на улицу, пересекли мокрую мостовую и забрались в карету. Сумку с запрещённым сырьем я внутри не увидел, и спрашивать, где она, не рискнул.

Один гвардеец устроился рядом с кучером, второй занял место на задней площадке, и карета покатила прочь от аптеки.

Некоторое время Эдвин молчал. Он устроился напротив, положил ладонь на колено и смотрел в окно, где в свете фонарей мелькали мокрые фасады, закрытые ставни и редкие прохожие, спешившие под навесами.

Я его не торопил. Если отец обещал объяснить, значит, объяснит.

— У тебя странное представление о том, что можно и чего нельзя делать.

Я едва не рассмеялся.

— У меня⁈

— Верно. Человеку твоего положения стоит думать иначе. Менее ограниченно.

Отец произнёс это без насмешки, а вот я нервно рассмеялся.

— Законы необходимы, Корбин, — спокойно продолжил Эдвин. — Без них город быстро скатился бы до хаоса и анархии. Нужны правила ведения торговли, правила наследования, владения землёй, обязательств между Домами, ответственность за убийство, кражу, подлог и десятки других вещей. Я не спорю с самой необходимостью закона. Но сама мысль, будто один и тот же закон должен одинаково применяться к каждому человеку независимо от его положения, обязанностей и последствий его поступков, кажется детской, не находишь?

— Почему это?

Эдвин вздохнул. На его лице появилось то выражение, с которым взрослые обычно объясняют ребёнку, почему нужно писать в горшочек.

— Потому что люди различаются не только богатством. Я отвечаю за Дом, земли, склады, мастерские, контракты, исследовательские группы, Серебряный караул и сотни людей, которые получают работу благодаря решениям Даллосов. Ошибка портового грузчика может оставить без ужина его семью. Моя ошибка способна оставить без дохода целый квартал работников, разрушить договор с другим Домом или погубить экспедиционную группу за Аркой. За моей спиной стоят поколения предков, которые накапливали имущество, связи и репутацию, а передо мной — обязанность передать всё это тебе хотя бы в том же состоянии. И ты действительно считаешь разумным судить мои поступки ровно по той же мерке, что поступки человека, который украл у соседа кошель?

— Вообще-то именно это обычно называют равенством перед законом.

— «Равенство перед законом» — не более, чем красивое выражение, — спокойно заметил отец. — Советую тебе меньше общаться в лицее с людьми, которые ратуют за такие идеи. Нет никакого равенства. Вот к примеру за крупную кражу в портовых кварталах человеку могут отсечь два пальца. За повторную — кисть, если судья придерживается старых порядков. За подделку коронных клейм на товаре иногда рвут ноздри и ставят отметину на щеке, чтобы торговец не смог скрыть свой проступок. Теперь представь, что я, скажем так, по ошибке неверно указал происхождение груза в таможенной декларации. Нужно ли ставить мне клеймо? А если глава другого Дома приказал своим людям проникнуть на склад без формального разрешения, потому что там удерживали его работника, следует ли бросить этого главу и его людей в одну камеру с портовым громилой, который выбил дверь ради бочки вина?

Эдвин не оправдывался и не пытался доказать мне превосходство собственной морали. Для него всё было очевидно: государство, общество и право должны учитывать вес человека в системе, потому что сам этот вес весьма реален.

— Ладно, я объясню ещё проще. Капитан исследовательской группы нарушил распоряжение чиновника и вывел людей через закрытый сектор, потому что иначе они погибли бы. Формально он преступник. И человек, который нарушил то же распоряжение, чтобы пройти к контрабандному складу, тоже преступник. Закон может назвать нарушение одинаковым. Я — нет. Или вот другой пример: городской лекарь без разрешения вскрывает запертый дом, чтобы добраться до ребёнка, у которого случился приступ. Рядом вор ломает такую же дверь ради серебряной посуды. Если мы накажем обоих одинаково, то восторжествует не справедливость, а глупость.

— Но ты сейчас говоришь о мотивах, а не о сословиях. И вообще, разве суды существуют не для того, чтобы разбираться с каждым случаем?

Он чуть усмехнулся.

— Просто прими, как данность, что если завтра ты, Марика или Элина совершите крупное нарушение, город не станет вас за это калечить, как какого-то бродягу. Просто мы — люди другого сорта. Вместо того, чтобы делать что-то вам, властьдержащие люди свяжутся со мной. Ваш проступок выльется в штрафы, обязательства, уступки и политические долги. Наказание останется, просто примет другую форму и куда больший объем. Возможно, придется оплатить для города замену брусчатки на паре улиц, или купить маленький домик главе стражи. Согласись, Корбин, глупо было бы мерить всех одинаково — и главу государства, и какого-нибудь бездомного.

Вот сейчас в Эдвине в полной мере проявился настоящий аристократ. Не карикатурный барин, считающий простолюдинов скотом, а куда более основательный вариант: умный человек, искренне уверенный, что иерархия справедлива не потому, что выгодна лично ему, а потому, что так устроено общество.

— В наших кругах правила другие, просто прими это как данность. Я не говорю, что нам разрешено всё, нет, иногда совсем наоборот: за поступок, который простят простому горожанину, человека из старого Дома уничтожат социально. Можешь нарушить неудобный закон и отделаться штрафом, но нарушишь обещание — и следующие двадцать лет никто не станет верить твоим словам. Можешь выиграть спор грязным приёмом, который формально дозволен, и обнаружить, что половина знакомых Домов больше не приглашает тебя за стол. В наших кругах правят репутация, личная сила, связи, обязательства. Наши предки пестовали силу на протяжении поколений, копили богатство. Да, мы выше них, мы сильнее них, мы лучше них. Так уж устроено.

Эдвин замолчал. Молчал и я, стараясь понять, как относиться к такому. С одной стороны он в чем-то прав, но… Блин. Не знаю даже, как сказать. Нет, мне приятно мое аристократическое положение, но если целиком принять мышление Эдвина, то можно и на рабство землян смотреть, пожимая плечами и пафосно говоря: «Так устроен мир».

— Пока я не строю заговор против Короны, не угрожаю порядку в городе и не нападаю на другие Дома, моё положение защищает меня от множества мелких последствий, — продолжил отец после короткой паузы. — Сегодня вот коррумпированный сержант достал гранату в двух шагах от меня и моего сына. Роуэн сломал ему руку. Формально можно составить десяток бумаг о превышении полномочий. Практически же любой начальник участка первым спросит, зачем его сержанту такое оружие.

Я отвернулся к окну. За стеклом проносились тёмные фасады, иногда на перекрёстках вспыхивали яркие витрины ещё открытых трактиров, затем улица снова погружалась в ровный сумрак фонарей.

Я вырос совсем в другом обществе. Краем детства я зацепил Советский Союз. Потом, правда, пришлись девяностые с лихими и крепкими ребятами в спортивных костюмах. Бритые затылки, золотые цепи, распахнутые кожаные куртки, машины, на окнах которых лучше не задерживать взгляд.

Только воспитывали меня совсем не эти люди. Мать в прошлой жизни была человеком почти вызывающе порядочным и при этом удивительно уверенным, что закон существует и работает. Что милиция должна ловить преступников. Что суд обязан разбираться, кто виноват, что нет судей, которые за всю карьеру вынесли несколько тысяч решений и ни одного — оправдательного. Если человеку по закону чего-то нельзя делать, то нельзя независимо от того, насколько дорогая машина ждёт его у входа и кто его родители.

С возрастом я, разумеется, научился думать сам, и понял, что мамино воспитание было малость наивным. Но некоторые вещи вколачиваются в характер и не вытаскиваются иначе, чем с мясом.

Меня всегда приводили в бешенство истории, где пьяное богатое чмо с влиятельным папочкой давило человека дорогой машиной, а через неделю неожиданно выяснялось, что за рулём сидел другой водитель. Где родственник чиновника бил кого-нибудь прямо перед камерами, потом запись «терялась», свидетели меняли показания, а следствие годами не могло определить, кто первым начал конфликт. Где предприятие месяцами не платило рабочим, владелец выводил деньги через десяток фирм, а потом появлялся на благотворительном вечере с речью о социальной ответственности. Даже если половина подобных историй раздувалась газетами, сам принцип, где для одного закон — бетонная стена, для другого — декоративная ограда по колено, через которую можно перешагнуть, даже не испачкав ботинок, корежил меня.

А теперь выяснялось, что в этом мире я нахожусь именно по богатую сторону такой ограды.

Настоящий Корбин не видела в этом ничего странного. Фамилия, положение, Дом, связи, собственные бойцы, исследователи за спиной — всё воспринималось естественной частью мира. Примерно как световые сигналы на машине «скорой» или ДПС: позволяют пересечь перекрёсток на красный, выехать туда, куда обычному человеку нельзя, заставить остальных уступить дорогу. У Даллосов роль такой мигалки выполнял герб. Он не давал полной безнаказанности, зато предоставлял весьма широкое пространство для манёвров.

Эдвин некоторое время наблюдал за мной и, видимо, заметил, что у него не вышло убедить меня. Он добавил мягче:

— Я не говорю, что следует поступать как последняя сволочь только потому, что положение позволяет избежать части последствий. Наоборот, чем больше у тебя власти, тем осторожнее ею следует пользоваться. Просто считай, что у нас больше пространства для решений. Сегодня это позволило нам остановить преступление.

Он коротко кивнул назад, в сторону оставшейся далеко позади аптеки.

— Представь на нашем месте обычного ремесленника. Он случайно замечает контрабанду, понимает, что хозяин аптеки связан со стражей, и пытается что-то сделать. К кому он пойдёт? К Брейсу? Тот объявит, что никакой сумки не видел. Олрик подтвердит. Товар исчезнет в течение часа, а ремесленника, если особенно не повезёт, самого обвинят в попытке ограбления. У него нет людей, способных удержать подозреваемых. Нет фамилии, которая заставит начальника участка выслушать его. Нет возможности поднять документы и заставить чиновников провести нормальную проверку.

— А у нас есть.

— Именно! Поэтому сегодня мы могли позволить себе не отступить перед двумя так называемыми стражами закона. Они защищали преступление, и тот факт, что на груди у одного висел жетон, не делает его правее нас. Если ради того, чтобы не позволить ему уничтожить улики, Роуэн сломал руку, я переживу эту моральную трагедию без особых страданий. Кстати, что-то я не заметил, чтобы ты был против присвоения порошка, а ведь его хранение — тоже нарушение закона.

Ну, тут отец прав. Но одно дело — какой-то там порошок, а другое — убийства, кражи…

Или это тоже маневры с собственной совестью?

— И не недоценивай собственное положение и пользу, которое оно может принести. Мир огромен, Корбин, а в его масштабе даже наш Дом — пыль. Когда-нибудь ты можешь стать врагом человека, у которого будет больше денег, связей, силы и влияния, чем у тебя. Не обязательно потому, что сделал что-то плохое; иногда достаточно оказаться между ним и тем, что ему нужно. Тогда ты поймёшь, зачем существуют все ресурсы Дома и почему нельзя добровольно отказываться от преимуществ только потому, что тебе нравится так называемое «равенство». Если противник нарушит правила, а ты останешься в пределах закона из принципа, твоя порядочность может стать эпитафией для всей семьи.

— То есть, если на кону выживание Дома, закон уже не имеет значения?

— Если на кону действительно выживание Дома, ты обязан сделать всё необходимое, чтобы он выжил. Потом можешь объясняться, платить штрафы, отдавать земли, просить прощения у Короны или принимать последствия. Но сперва твои люди, твоя семья должны остаться живы. Я живу ради Дома. Чтобы жили мои дети и жена, чтобы жили наши люди, чтобы твои двоюродные и троюродные братья и сестры жили и могли поддерживать друг друга.

Несколько минут карета катилась молча, пока я снова не вспомнил о сумке под сиденьем.

— Хорошо, теперь расскажи о порошке. Если ты собираешься его продать, разве это не прямой удар по коронной монополии?

Эдвин неожиданно усмехнулся.

— Несколько свёртков контрабандного сырья — не удар по Короне, Корбин, это баловство.

— Пять тысяч золотых выглядят довольно серьёзным баловством.

— Для тебя сейчас — несомненно. Для Короны такие объёмы незначительны и не опасны. Если бы я начал систематически покупать сырьё, создавать собственное производство боевых эликсиров, тогда разговор был бы совсем другим. Одна сумка — всего лишь дорогой товар.

Я покосился вниз.

— И что мы будем делать, когда стража придет обыскивать поместье?

— Никакого обыска не будет. Иначе Олрик должен будет объяснить, почему через его лавку ходил человек с коронным сырьём. Брейс будет молчать, потому что он тоже замазан. На Пелла надавит Брейс. Тому мужчине придётся отвечать, чей товар он нёс, кому собирался его передать и откуда получил, потому он тоже промолчит. Брейс понял всё это раньше тебя, поэтому и потянулся за гранатой. Он видел, что сумку у нас не отберёт, а я могу потребовать настоящего расследования: поднять маршруты патрулей, проверить его счета, допросить аптекаря отдельно, обратиться к коронным чиновникам по вопросу сырья. При честной проверке ему грозила в лучшем случае тюрьма. Если докажут участие в обороте коронных компонентов, вполне могут отправить на рудники. Вот он и попытался во что бы то ни стало отнять сумку.

Я снова вспомнил лицо сержанта перед тем, как рука нырнула в подсумок. Теперь его приступ бешенства выглядел уже не таким бессмысленным.

— Значит, настоящую историю постараются замять?

— Они постараются договориться о версии, которая устроит всех. Не удивлюсь, если завтра выяснится, что они поднимались по лестнице и падали, поднимались и падали.

— Ладно, с этим понятно. Но все-таки я не услышал, что ты собираешься делать с порошком?

— Вернём контрабандистам. Уже завтра, максимум послезавтра, к нам придёт какой-нибудь вежливый господин. Возможно, заранее пришлёт записку. Представится управляющим склада, торговым посредником или кем-нибудь ещё, выразит сожаление из-за неприятного недоразумения, заплатит за попытку шугануть нас гранатой и попросит вернуть случайно оказавшееся у нас имущество.

— Тоже за деньги?

— Разумеется. Мы ведь понесли беспокойство.

Я несколько секунд смотрел на отца, пытаясь определить, шутит ли он хотя бы сейчас.

— То есть мы забираем у преступников товар на пять тысяч, после чего они сами приходят к нам и платят за то, чтобы получить его обратно?

— Видишь, уже начинаешь понимать, как это работает. И заметь — здесь мы с каким-нибудь босоногим портовым грузчиком не равны, потому что его в такой ситуации убили бы за кражу.

Я невольно вспомнил собственные сегодняшние усилия. Ради пятидесяти золотых пришлось договариваться с Альденом, распускать слухи, просчитывать характер Фенвика, устраивать представление в столовой и рисковать половиной полученных денег. Отец за один вечер совершенно случайно наткнулся на контрабандную операцию, забрал чужой товар и собирается получить куда больше только за возможность вернуть его владельцам.

На этом Эдвин решил закончить лекцию. Он потянулся к кожаному футляру возле ног и вынул оттуда принесённые из аптеки книги.

— Ладно, хватит рассуждать на отвлеченные темы. Мы вообще-то выехали из дома совсем по другому поводу. До Варрена осталось совсем немного, так что просмотри бумаги. Рецепт, фактический состав, доставку — сопоставь каждую запись и скажи, виновен ли целитель.

Я кивнул и взял журналы.

Мы забрали из аптеки рецептурную книгу, рабочий журнал приготовления составов, книга выдачи и доставки и толстая складская ведомость с приходом сырья, расходом и списаниями. Назначение лекаря должно было появиться в первой книге, приготовленный по нему состав — во второй, расход компонентов — в третьей, а в четвертой — передача заказчику. Если Олрик и подделывал какие-то записи, ему приходилось поддерживать согласованность сразу между несколькими журналами.

Я раскрыл рецептурную книгу, пролистал несколько листов и быстро понял, что вручную утону в чужих именах, названиях настоев и аптечных сокращениях. Дом Даллосов пользовался услугами Олрика много лет. Здесь были назначения для матери, отца, Элины, слуг, людей из Серебряного караула, мастера Хорна и ещё десятков фамилий, которые мне ничего не говорили. Корбин же встречался особенно часто: болезненный наследник богатого Дома оказался для аптеки почти постоянным клиентом. Вдобавок карета шла неровно, фонарь под потолком слегка покачивался, и страницы всё время норовили съехать с колен.

Я положил ладонь на раскрытый разворот и активировал навык Анализа.

Задача: найти все записи, относящиеся к заказам Корбина Даллоса, сопоставить назначенный состав, фактически приготовленный, расход сырья и получателя; отдельно отметить любые устойчивые расхождения.

После повышения навыка работа со статичными системами давалась заметно легче. Книги перестали восприниматься как четыре самостоятельных потока записей: даты начали цепляться друг за друга, номера заказов соединялись с расходными строками, фамилии выделялись среди сотен посторонних имён. Я не видел готового ответа и не получал подсказки от всемогущей системы; просто мозг удерживал гораздо больше связей одновременно, чем мог бы без навыка, а каждая несостыковка будто выделялась ярким восклицательным знаком.

— Нашёл что-нибудь?

Отец сидел напротив и не заглядывал через плечо, хотя его пальцы выбивали дробь на колене.

— Пока ищу.

Отец кивнул и отвернулся к окну.

За первые пятнадцать минут ничего преступного я не обнаружил. Назначения Варрена для Корбина были многочисленными, но вполне ожидаемыми для слабого подростка, которого годами пытались то укрепить, то восстановить после очередной неудачной нагрузки. Встречались тонизирующие составы, средства после перенапряжения, препараты для сна, настои от головной боли, смеси для снятия спазма каналов, мази, общеукрепляющие сборы (когда я прочел все это, подумал, что даже обычной воды он не пил — для утоления жажды хватало и составов). Иногда в рабочем журнале менялась доля безобидного наполнителя или один сорт основы заменялся другим, причём такие поправки встречались и у остальных клиентов.

Потом я наткнулся на некий «серокорень».

В старом рецепте Варрена его не было, а вот в рабочем журнале приготовления стояла одна дополнительная строка: «Серокорень, очищенная вытяжка — две доли». Номер заказа совпадал, дата тоже, остальные шесть компонентов переносились точно. Я просмотрел соседние записи и решил пока не делать выводов. Возможно, серокорень являлся обычной добавкой, которую лекарь не обязан перечислять в рецепте? Ну, как на Земле врач не расписывает каждое вспомогательное вещество, содержащееся в таблетке.

— Отец, серокорень тебе знаком?

Эдвин слегка нахмурился, вспоминая.

— Кажется, его применяют после повреждения энергетических каналов. Не спрашивай точнее, я не целитель.

Следующий похожий заказ нашёлся через несколько месяцев. В рецепте серокорня снова не было, в приготовленном составе была уже полуторная доля. Потом ещё один, на две. Затем несколько чистых совпадений, где аптекарь строго повторял назначение Варрена, а дальше дополнительный компонент появлялся опять.

Я перестал листать только мои записи и проверил, как серокорень использовали вообще. Вот тут картина стала заметно интереснее. У других пациентов он действительно встречался, но почти всегда открыто, прямо в назначении лекаря: после магических ожогов, разрывов мелких каналов, воспаления энергоузлов, тяжёлого перенапряжения. В одном детском рецепте стояла отдельная приписка: принимать три дня и прекратить после исчезновения спазмов. В нескольких случаях Варрен сам назначал серокорень, не скрывая.

Значит, дело было не в том, что он почему-то не любил писать название этого растения.

Я вернулся к записям Корбина и начал сводить их по годам. Первые случаи были редкими и малыми: полторы доли, две, потом три. Позже добавка стала появляться чаще. Три доли. Через несколько месяцев четыре. Потом две. Потом пять.

Я сверял каждую строку со складской ведомостью, ожидая увидеть примитивное аптечное воровство: возможно, Олрик заменял дорогой компонент дешёвым и клал разницу в карман? Но ничего подобного не выходило. Всё ценное сырьё, указанное Варреном, тоже расходовалось. Серокорень шёл сверх рецепта. То есть аптекарь делал лекарство дороже, а Варрен выставлял счёт Даллосам по первоначальному назначению, будто дополнительного ингредиента не было.

Кому нужно бесплатно добавлять в лекарства лишний компонент?

Я дошёл до последних месяцев и нашел заказ за три дня до срыва испытания. Несколько раз проверил номер, потому что не поверил глазам с первого раза.

В рецепте Варрена серокорня не было.

В рабочем журнале стояло: «Серокорень, вытяжка тройной очистки — двенадцать долей???».

Я задержал палец на строке.

— Отец, ты помнишь, что я принимал перед испытанием?

— Восстанавливающий состав после тренировки. Варрен сказал, что ты плохо спишь и слишком долго приходишь в себя после нагрузок. Мира говорила, что тыжаловался, мол, лекарство оказалось слишком горьким. Не помнишь?

— Хм… А ведь помню…

Память Корбина неожиданно выдала небольшой тёмный флакон в руках матери, её настойчивое «до конца, милый», и желание запить лекарство водой. Вкуса я почти не помнил, зато хорошо помнил отношение мальчишки. Очередное средство, которое взрослые считали необходимым. Корбин давно не спрашивал, чем его пичкают. Зачем? У семьи есть лекарь, которому доверяют родители. Большего не нужно.

— Здесь дозу одного компонента увеличили почти втрое по сравнению с последними составами.

Эдвин протянул руку к книге и перечитал последний рецепт.

— Снова серокорень.

— Серокорень стягивает каналы, — пробасил гвардеец, который до этого вел себя подобно мебели. — Его дают, когда повреждённому каналу нельзя позволить расшириться под напором маны. Снимает часть воспаления и одновременно удерживает ткань в более жёстком состоянии. Хорошее средство, если канал поврежден.

Отец поднял взгляд.

— А если канал здоров?

— Я не знаю, господин.

— А если давать здоровому ребёнку годами? — задал риторический вопрос уже я.

Никто ничего не ответил. Но и без этого стало понятно, что к Варрену мы едем не зря.

Эдвин постучал костяшками в переднюю стенку кареты.

— Быстрее!

Экипаж дернулся и пошёл резвее. Оставшуюся дорогу мы почти не разговаривали.

Я ожидал, что Варрен живёт если не богато, то по крайней мере прилично. Лекарь старого аристократического рода, человек с хорошим образованием и многолетней практикой не должен был испытывать нужды. Поэтому, когда карета остановилась у узкого дома в старой части квартала у реки, я сперва решил, что мы ошиблись адресом.

Фасад давно не ремонтировали. На месте прежней вывески над дверью остались только крепления, левая створка одного окна была забита досками. Светилось единственное окно, на втором этаже.

Гвардеец первым покинул салон мы выбрались следом.

Эдвин поднялся к двери и постучал.

Внутри что-то грохнуло, стукнуло, потом послышались тяжёлые шаги. Когда дверь наконец распахнулась и на пороге появился Варрен.

Я впервые увидел этого человека вне роли лекаря. На нём была старая серая рубаха, много раз стиранная и уже потерявшая форму. Один рукав был закатан до локтя, другой болтался свободно. На груди темнели несколько темных пятен, волосы лекаря торчали в разные стороны, глаза налились краснотой, будто в них попал песок. В доме Даллосов он всегда держал спину ровно, говорил правильно и с достоинством, и даже когда уставал, держался профессионально. Теперь перед нами стоял человек, который больше не ждал пациентов и потому не видел причин притворяться собранным.

Варрен посмотрел сначала на отца, затем на гвардейцев. Плечи у него медленно опустились, и он вдруг стал выглядеть гораздо старше своих лет. Несколько секунд лекарь молчал, а потом хихикнул — не весело, а будто с бесстыдством.

— Догадались, да? — спросил он, слегка растягивая слова. — Поздновато. Я ждал этого визита пятнадцать лет.

Вопроса о виновности больше не стояло. Эдвин едва заметно кивнул гвардейцам.

— Внутрь.

Они ухватили лекаря под руки. Варрен не сопротивлялся, только слегка поморщился, когда один из мужчин слишком сильно сжал ему плечо.

— Полегче. Если вывихнете сустав, лечить меня здесь будет некому, ха-ха…

Эдвин прошёл мимо. Я последовал за отцом.

Первая комната когда-то служила приёмной. Всё, что относилось к работе, по-прежнему сохранялось в образцовом порядке: инструменты лежали в футлярах, банки были подписаны, чистая ткань сложена ровными стопками, книги по целительству стояли там, откуда их удобно брать. Зато сама жизнь Варрена словно расползалась между этими островками порядка. Перед холодным камином валялся лой опилок, щепок и древесной трухи, на столе стояла грязная посуда, которую давно следовало убрать, кресло было завалено одеждой, а на одной из полок медицинские справочники теснили пустые бутылки.

За приоткрытой внутренней дверью виднелась неубранная постель. Варрен не превратился в неряху полностью — для этого в нём оставалось слишком много привычки врача. Он просто поддерживал то, что ещё считал важным, и забросил всё остальное.

Гвардейцы усадили Варрена на диван. Целитель устроился без всякого достоинства, откинул голову на спинку и указал подбородком на глиняный кувшин на столе.

— Вина? Эдвин?

Эдвин посмотрел на кувшин, потом на старого товарища.

— Ты серьёзно думаешь, что я теперь возьму что-то из твоих рук?

Варрен улыбнулся шире.

— Тогда налью себе сам.

Он попытался подняться, но ближайший гвардеец положил ладонь ему на плечо.

— Сидеть.

— Молодой человек, куда я денусь? Сбегу через заднюю дверь? В моём состоянии вы меня догоните даже шагом.

Эдвин коротко качнул головой, разрешая.

Варрен поднялся, налил себе почти полный бокал, вернулся на диван и сделал большой глоток. Рука у него слегка дрожала, но он будто нарочно не обращал внимания. Напротив, чем меньше оставалось необходимости поддерживать приличия, тем свободнее он себя вел.

Эдвин положил журналы на стол.

— Подделка назначений. Сокрытие фактического состава лекарств. Многолетнее применение серокорня без согласования с семьёй пациента. Если еще и срыв испытания моего сына связан с твоими действиями, добавится умышленное причинение вреда наследнику Дома. Я что-нибудь упустил?

Варрен выслушал с кривой улыбкой, кивая между фразами.

— Можно добавить злоупотребление доверием, пожалуй.

— Ради чего⁈ — Эдвину сейчас было плевать на холодную маску, которую он носил, плевать на то, как выглядит: лицо его скривилось от боли и непонимания, обнажая морщины у глаз, неприятно искривив подбородок. — Ради чего ты пятнадцать лет это делал? Тебе не хватало денег?

Лекарь несколько секунд смотрел на него с неподдельным изумлением, затем засмеялся. Смех перешёл в кашель, Варрен прикрыл рот ладонью, отдышался и покачал головой.

— Деньги? Разумеется нет! Мне не платили, не угрожали и не шантажировали.

Варрен покрутил бокал за ножку и неожиданно спросил:

— Ты помнишь, как мы познакомились?

По лицу отца прошла короткая тень раздражения. Я ожидал, что он оборвёт попытку уйти от разговора, но Эдвин почему-то не стал.

— Помню.

— Я был сиротой, и все-таки на первый год лицея я наскрёб. Продал отцовские инструменты, почти все книги матери, работал вечерами у старого Ресса. Таскал воду, кипятил ткань, мыл полы, переписывал его каракули в журналы. Спал на чердаке над приёмной, потому что за комнату платить не мог — все было ради лицея, ради возможности получить класс.

Он поднял бокал в сторону Эдвина.

— А потом появился ты! Такой же уверенный в себе, как сейчас, только моложе и без залысин. Я потерял сознание на занятии, потому что двое суток почти ничего не ел. Очнулся в лекарской комнате, а рядом сидит Эдвин Даллос и говорит, что если я ещё раз упаду во время совместной работы, ему придётся искать другого напарника, а это неудобно… Следующие годы мою учёбу оплачивал ты. Даже договор составил.

— Я не хотел, чтобы ты считал эти деньги подачкой.

Улыбка Варрена на миг стала нормальной.

— Знаю, старый друг. За Арку мы тоже впервые пошли вместе. Я хотел отказаться за два дня до выхода, а ты пригрозил рассказать всему потоку, что подающий надежды лекарь испугался безопасного сектора. Класс целителя я получил благодаря тому выходу, — сказал Варрен уже тише. — Без тебя, возможно, бросил бы лицей и до конца жизни работал при чужой аптеке. Поэтому спасибо. — Он салютовал бокалом и выпил несколько глотков подряд, закашлявшись на последнем. — Кхакх… я никогда этого не забывал.

— И поэтому травил моего сына? Ты чуть ушел от темы.

Варрен поморщился.

— Не травил. Я сознательно вредил его развитию, да. Но не пытался отравить.

Эдвин медленно подался вперёд.

— Зачем.

Варрен перевёл взгляд на меня.

— Не секрет, что иногда твари приходят не из-за Арки. Людям удобно думать, что чужое обязано приходить через большую дыру, возле которой всегда наготове стража и десяток защитных артефактов. Но наша реальность не настолько надёжна. Иногда нечто пробивается само. Иногда человек вечером ложится спать собой, а утром его телом управляет нечто другое.

Он говорил спокойно, не рассказывая страшную историю для впечатления.

— Тридцать два года назад в Ретте обычный счетовод лёг спать рядом с женой. Наутро проснулся, пошёл на работу, разговаривал с соседями. Первые два дня никто не заметил ничего странного. Потом он начал приглашать родственников и соседей домой. Когда на пятый день стража вошла внутрь, там находилось нечто страшное. Сущность сращивала плоть гостей воедино. Сосед врос в перила по грудь, жена приросла к нему спиной, руки двоих взрослых уходили в тело матери. Бродяги, почтальон, случайные прохожие… Все сохраняли сознание и часами молили стражников их убить… Девятнадцать лет назад в Лестере жила женщина, учительница. Жила, жила и вдруг просто стала нравиться людям. Сначала чуть больше обычного, потом слишком сильно. Через десять минут разговора человек считал её своим близким другом, через несколько часов был готов лгать ради неё, через день — убивать. Когда прибыли коронные дознаватели узнать, в чем дело и почему десятки людей говорят только о ней, славя ее красоту, пришлось оцепить три улицы. Мужья нападали на жён, два стражника убили собственного начальника, потому что он хотел войти в её дом. Её сняли стрелой с соседней крыши. Влияние исчезло мгновенно, и десятки людей пришли в себя среди того, что успели сотворить.

— Достаточно! — сказал Эдвин.

— Достаточно? Мне в своё время не хватило, я искал и другие случаи. Моих родителей убила такая же тварь, Эдвин. Мне было одиннадцать. Существо поселилось в помощнике отца и вытягивало тепло из всего вокруг. Сначала из комнаты, потом из людей. В середине лета дом покрылся льдом изнутри. Мать нашли возле двери, отец не дошёл до лестницы. Я остался жив только потому, что ночевал у товарища. Я вырос и начал собирать такие случаи. Искал медицинские записи, отчёты дознавателей, личные дела, детские обследования. Покупал копии, платил архивистам, воровал… Если собираетесь составлять обвинение, внесите и это.

Он махнул рукой в сторону узкой двери рядом со шкафом. Только теперь я заметил за ней полки, забитые папками. Их были десятки, может, больше сотни. Некоторые выглядели совсем старыми, другие — свежими, с аккуратными ярлыками.

Вот что Варрен сохранял в порядке. Не спальню, не одежду, не собственный дом. Архив.

— И знаешь, что я обнаружил? Все подтверждённые носители были похожи на Корбина.

Отец медленно повернул голову ко мне, потом снова к Варрену.

— Чем?

— Показателями.

— Слабой проводимостью и плохим резервом?

Варрен уставился на него, потом вдруг расхохотался так искренне, что даже вытер выступившие слёзы.

— Слабой проводимостью! Эдвин, твой сын был здоров как бык! Стоит отдать вам, Даллосам, должное: за всю практику почти не видел детей с настолько хорошей энергетикой! Основные каналы ровные, узлы чистые, резерв рос куда быстрее возрастной нормы, восстановление было великолепным! Ментальные показатели вообще выдающиеся.

Я почувствовал, как ладонь сама сильнее стиснула край кресла.

— Тогда почему…

— Потому что плохая проводимость, его слабость и тело доходяги — дело моих рук, разве не очевидно? Это я портил Корбину каналы! Медленно, осторожно, год за годом. Серокорень удобен именно тем, что в малых дозах не убивает здоровую ткань, а мешает ей расширяться под нагрузкой. Я давал немного, потом прекращал, смотрел, как идёт восстановление. Если организм слишком хорошо исправлял повреждение, возвращал препарат. Позже пришлось повышать дозы.

Я вспомнил настоящего Корбина. Тренировки, где мальчишка не успевал за остальными. Рейна, который всё делал лучше. Мать, просившую наставников не перегружать сына. Хорна, который видел слабость, но искал её причины в неправильной подготовке.

Эдвин заговорил очень тихо:

— Зачем?

Варрен посмотрел на меня.

— Есть показатели, которые почти никто не проверяет при обычных детских обследованиях. Коэффициент обратного отторжения, симметрия вторичного отклика, глубина ментального якоря, чистота собственного энергетического отпечатка, реакция тканей на чужой резонанс. Для обычной жизни они ничего не значат. В основном они имеют значение для целителей, которые работают с тяжёлыми ментальными повреждениями, чужой маной, проклятиями и некоторыми видами памяти. Так вот, твой сын — идеальный проводник. У любого человека есть собственный энергетический рисунок. Если в него слишком сильно влить чужую ману, тело сопротивляется. Если менталист лезет глубоко, разум пытается вытолкнуть чужое присутствие. Если внешний отпечаток давит на ядро, возникает отторжение. У Корбина отторжение почти отсутствовало. Чужой поток входит, а тело не рвётся — подстраивается. Чужой ментальный ритм касается сознания, и структура не ломается — синхронизируется. При этом собственный ментальный якорь достаточно крепок, чтобы сосуд пережил процесс.

Я мгновенно использовал «Метку приоритета» на себя.

Навык активировался сразу. Я почувствовал напряжение челюсти и расслабил её. Заметил, что плечи едва поднялись, и вернул их на место. Дыхание стало слишком мелким — выровнял. Пальцы чуть сжали ткань и тут же расслабились. Я убрал все реакции, которые выдали бы мою тревогу. Ведь Варрен был прав — я не Корбин. Я умер в другом мире. Потерял сознание на грязном полу собственного подъезда, а потом очнулся в теле Корбина.

Главное сейчас не превратиться в неподвижную куклу. Пятнадцатилетний мальчишка, услышавший подобное, обязан что-то чувствовать. Непонимание, страх, обиду. Я позволил бровям слегка сойтись и смотрел на Варрена так, как смотрел бы человек, которому пьяный лекарь рассказывает безумную теорию о чудовищах.

— Хочешь даты, Эдвин? — спросил Варрен. — Я помню их лучше собственных дней рождения. Двадцать семь лет назад, Майен Тросс уничтожил северную башню Эль-Рена. Семьдесят три погибших. Эсса Вейл, та самая учительница. Девятнадцать лет назад. Сорок один погибший непосредственно, ещё девятнадцать умерли позже или покончили с собой. Хейр Коль, семнадцать лет назад. Коронные бумаги называют это пространственным искажением. Дом превратился в дыру, откуда хлынули твари.

Варрен бросил папку на стол.

— Одиннадцать случаев, где я нашёл достаточно полные медицинские данные. Ещё семь с обрывочными сведениями. У подтверждённых носителей одна и та же особенность: исключительно низкое отторжение чужого энергетического рисунка. В детских обследованиях это видно заранее, если знать, куда смотреть.

— Одиннадцать человек, — произнёс Эдвин. — И на основании одиннадцати человек ты решил калечить ребёнка?

— Да!

Ответ прозвучал без колебаний.

— Ты мог прийти ко мне.

Варрен скривился.

— И что бы ты сделал?

— Нашёл специалистов.

— Ты бы нашёл лучших коронных целителей, привёз бы исследователя из столицы, оплатил артефакты, поднял старые архивы. А затем начал бы исправлять то, что счёл болезнью. Ты всю жизнь так решаешь проблемы, Эдвин. Корбин слаб? Лучший наставник! Плохо восстанавливается? Дорогой состав! Не справляется с группой? Домашние занятия. Узкие каналы? Значит, нужно расширить!

— Потому что ты говорил мне, что они больны!

— Поэтому я и говорил! — Варрен даже рассмеялся, но теперь в смехе уже не было веселья. — Если бы я сказал правду, ты бы немедленно начал делать из идеального проводника ещё более сильный сосуд!

— Перед испытанием ты увеличил дозу. Ты попытался сделать моего сына калекой.

— Я сделал его безопасным!

Они стояли друг напротив друга. Эдвину было больно: его предал тот, кому он когда-то помог выбраться из нищеты, с кем учился, ходил за Арку, кому позволил входить в спальни своих детей и принимать решения об их здоровье. Варрен же, похоже, считал, что именно этой дружбой оправдано всё сделанное и не испытывал ничего кроме облегчения и веселья.

— Я старался сделать Корбина как можно слабее, Эдвин. Не убить. Этого я не смог бы сделать с твоим ребёнком. Но слабое тело, плохая проводимость, маленький резерв, почти никакой боевой подготовки — это шанс, — заплетающимся языком сказал лекарь. — Если однажды внутрь войдёт тварь, она не сможет убить твою семью сразу. За это время вы успеете понять, что произошло, и уничтожить её.

У меня внутри поднялась волна злости. Захотелось разбить кувшин о голову Варрена.

— Срыв испытания должен был поставить точку, — продолжил Варрен. — После него Мира окончательно запретила бы серьёзную подготовку. Хорн перестал бы пытаться тянуть Корбина в бойцы. Система позже предложила бы что-нибудь безопасное: архивиста, гравера, лекарского помощника. Мне было всё равно, кем он станет, главное, чтобы он не получил силу, с которой однажды сможет уничтожать кварталы.

— Ты до сих пор считаешь себя правым?

— Да! Я знаю, что сделал доброе дело.

Вот теперь отец посмотрел на бывшего друга с откровенной брезгливостью.

— Обыщите дом. Заберите все папки из архива, препараты, личные записи, переписку, медицинские журналы. Потом доставьте безумца в участок.

— Да, милорд.

Гвардейцы двинулись к Варрену.

— Едем домой, сын.

Я поднялся. Мне требовалось показать то, что от меня сейчас ожидали: растерянность, обиду, может быть, немного злости. Не слишком театрально. Настоящий Корбин, скорее всего, вообще не нашёл бы слов после такого разговора. Я посмотрел на Варрена, позволил себе задержаться на нём на секунду дольше, затем отвернулся и пошёл за отцом.

До двери оставалось несколько шагов, когда за спиной снова раздался смех.

— Эдвин!

Отец не остановился.

— Эдви-и-ин! Я жалею только об одном!

Один из гвардейцев что-то резко сказал, но Варрен перекричал его.

— Я жалею, что не придушил твоего сына подушкой, пока он был маленьким! Всё ради тебя было! — надрывался Варрен. — Чтобы ты пятнадцать лет жил спокойно! Всё в оплату за твою помощь, слышишь⁈ Я не смог убить его тогда только потому, что это был твой ребёнок!

Отец уже взялся за дверную ручку.

— Эдвин! Случаи, когда человек получает класс, не выходя за Арку, безумно редки!

Рука отца замерла на секунду. Варрен это заметил.

— Ты уверен, что на месте твоего сына всё ещё находится твой сын, Эдвин⁈

Метка держала меня почти безупречно. Я обернулся не резко, а так, как мог бы обернуться мальчишка, которому окончательно надоели бредовые крики пьяного лекаря. На лице оставил смесь обиды и непонимания. Сердце при этом било так сильно, что я чувствовал каждый толчок.

— Ты уверен, что твой сын — это твой сын, а не хитрая, умная и жестокая тварь, которая выдаёт свои способности за навыки Тактика⁈

Отец открыл дверь и мы вышли.

За спиной раздавалось захлёбывающееся хихиканье Варрена.

До кареты было всего несколько шагов. Я шёл рядом с отцом и заставлял себя не ускоряться, не смотреть на него и не пытаться понять по его лицу, поверил ли он хотя бы одному слову.

Варрен в чем-то был прав. Корбина давно уже нет.

Проснулся я раньше обычного и ещё долго не двигался, разглядывая потолок.

А потом открыл системное окно, маячившее на границе зрения.

Последний удар колокола прокатился по коридорам лицея. Преподаватель оборвал объяснение на середине фразы, захлопнул журнал и отпустил группу.

Обычно после последней пары помещение мгновенно превращалось в хаос: скамьи скребли по полу, тетради захлопывались одна за другой, люди расходились по мелким компаниям. Кто-то договаривался позаниматься домашним заданием, кто-то пытался первым дойти до двери, стараясь не растерять степенность и не выглядеть излишне суетливо.

Сегодня люди тоже шумели, но настроение царило совсем другое. Слишком многие собирались подчеркнуто медленно и то и дело посматривали на меня.

Слух успел расползтись. Вчера люди спорили, соглашусь ли я вообще поставить пятьдесят золотых, не бахвалился ли. Обсуждали, действительно ли Фенвик согласится принял вызов.

Сайрус ждал у двери, прислонившись плечом к косяку. Выглядел он спокойным, даже скучающим, но спокойствие поддерживал с заметным усердием: руки скрещены ровно, подбородок приподнят ровно настолько, насколько и в столовой, и при посещении нашей группы час назад. Слишком тщательно выстроенное спокойствие.

— Пора, Даллос, — кивнул он, стоило мне выйти за дверь. — Ренн не будет ждать.

Я даже отвечать не стал, чтобы не втягивать себя в бессодержательную перепалку, просто кивнул.

Две бумаги на предъявителя по пятьдесят золотых каждая лежали во внутреннем кармане моего сюртука.

Первые любопытные пристроились к нам ещё возле лестницы, следующие появились после поворота, а к середине коридора за спиной уже двигалась небольшая процессия. И все почему-то делали вид, что не собираются смотреть соревнование специально: один просто шёл в ту же сторону, другой внезапно вспомнил о делах в старом крыле, третий очень медленно разговаривал с приятелем и совершенно случайно держался шагах в десяти позади.

Делла выбрала именно этот способ. Она шла чуть в стороне с таким старательно безразличным видом, что я не смог скрыть улыбку.

— Их уже человек двадцать, — негромко сообщил я. — До тренировочного двора доберёмся — будет вдвое больше.

Сайрус оглянулся через плечо, увидел вытянувшийся за нами хвост и даже не замедлил шага. От просящей колкости вроде «боишься?» он тоже удержался, что меня даже слегка удивило.

— Пусть смотрят.

Старое учебное крыло встретило нас совсем другой архитектурой. Коридоры здесь были уже, потолки ниже, серый камень стен прорезали узкие высокие окна, через которые падали вытянутые полосы вечернего света.

Наставник ждал нас в зале, возле большого стола с деревянным макетом. Ренн выглядел так, словно с момента согласия на соревнование успел несколько раз пожалеть о собственном решении. Его тяжёлое лицо и в лучшие дни напоминало недовольную собачью морду, а сейчас глубокие складки будто стали еще глубже.

Перед столом выстроились десять первогодок — шестеро юношей и четверо девушек. Они были примерно одного возраста, но отличались по тому, как держались и какое снаряжение выбрали.

Широкоплечий парень с большим учебным щитом то и дело поправлял ремень на предплечье; движение повторялось слишком часто, чтобы объяснить его неудобной застёжкой, скорее мальчишке требовалось чем-то занять руки.

Рядом стояла невысокая копейщица, прямая и неподвижная, с древком у плеча; она не переминалась, не разглядывала зрителей и вообще выглядела так, будто уже получила задачу и ждёт только команды начинать.

Долговязый очкарик прижимал к груди планшет с листами и время от времени поглядывал на расположение выходов, словно заранее строил карту помещения. Совершенно точно не боец. Может, архивный работник.

Рыжеволосая девушка с перевязью учебных метательных дисков чуть улыбалась, откровенно изучая Фенвика и, кажется, совершенно не смущалась тем, что он это заметил.

Темноволосый юноша с белой санитарной повязкой смотрел не на будущих командиров, а на Ренна.

Полноватый мальчик в дорогом защитном жилете расправлял плечи каждый раз, когда чей-нибудь взгляд проходил по нему, а ладонь держал на рукояти учебного меча с нарочитой демонстративностью человека, которому очень хотелось, чтобы окружающие заметили именно меч. Причем в мече ничего особого и не было — тренировочный деревянный клинок.

Бледная девушка с набором рунных пластинок на поясе старалась не встречаться глазами ни со мной, ни с Фенвиком.

Жилистый парень с висящей на поясе крюк-кошкой расположился чуть в стороне.

Маленькая подвижная девочка в великоватой куртке едва удерживалась на месте: переносила вес с пятки на носок, смотрела то вправо, то влево, поправляла рукав, снова замирала на несколько секунд и опять начинала двигаться (СДВГ?).

Последний юноша не выделялся ни оружием, ни телосложением, ни дорогим снаряжением, но он внимательнее прочих наблюдал за нами.

Вдоль стен зала тем временем собиралась публика. Толпа уже заполнила ближайшую сторону двора, несколько старшекурсников устроились на ступенях, кто-то занял место у колонны. Ренн окинул их долгим взглядом, будто мысленно составлял список людей, которым завтра можно назначить дополнительную работу, после чего перевёл его на нас с Фенвиком и протянул ладонь.

— О вашем состязании я уже знаю, и не буду повторять в подробностях, насколько мне не нравится идея превращать лицейскую тренировку в игорный стол. В первый и последний раз позволяю провести подобное пари на территории лицея. Бумаги!

Я вынул оба документа и положил ему в руку. Ренн проверил сумму, подписи, печати, после чего убрал бумаги в небольшую металлическую шкатулку.

По рядам зрителям прошёл тихий гул. Для многих сто золотых до этого оставались слухом, теперь сумма лежала в шкатулке перед наставником, который косвенно заверил пари.

— Победитель получит обе бумаги после объявления результата, — будто нехотя продолжал Ренн. — Если один из командиров самовольно уйдёт до окончания испытания, он считается проигравшим. Если испытание придётся остановить по внешней причине или по моему решению без вины одной из сторон, бумаги возвращаются владельцам. Любая попытка спорить с решением судьи автоматически переводит разговор из денежного в дисциплинарный, и уверяю вас, этот вариант вам не понравится.

Мы кивнули.

Ренн указал на первогодок.

— Эти десять учеников были отобраны мной из тех, кто вызвался добровольно. Никто из вас прежде не работали с ними в одной группе. Вы будете по очереди выбирать бойцов, пока у каждого не окажется пять человек. Кто выбирает первым, определит жребий.

Сайрус нервно дернул головой.

— А задание?

— Узнаете после распределения. Настоящий командир не всегда получает людей после описания будущей задачи. Считайте это частью испытания, господин Фенвик.

У губ Сайруса на мгновение появилась недовольная складка, но спорить он не стал.

Ренн поставил на край стола небольшие песочные часы, убедился, что оба смотрят, и перевернул их. Светлый песок тонкой струёй побежал между колбами.

— Три минуты на оценку кандидатов. Разрешаю осматривать их и их учебное снаряжение. Каждый командир может задать всей десятке один общий вопрос, на который ответят все. Обсуждать кандидатов с друзьями, зрителями или друг с другом запрещено. После осмотра бросаем жребий и начинаем набор.

Три минуты.

Я медленно прошёл взглядом по строю.

Можно было спросить об оружии, лучших дисциплинах, слабых местах, результатах последних тренировок, привычных ролях в группе. Только любой вопрос работал сразу на двоих: ответ услышит не только я, но и Фенвик. Сайрус старше, опытнее в командовании живыми людьми и наверняка умеет вытаскивать полезное даже из коротких ответов. Зачем добровольно кормить противника информацией, если мне доступен другой источник?

— Как вас зовут? — спросил я.

Фенвик повернул голову и тихо хмыкнул.

— Странно, что ты счёл важной именно эту информацию. Хотя нет, не отвечай! Не так уж я и удивлен, знаешь ли.

— Имена бывают полезны, когда собираешься отдавать людям приказы.

Ученики по очереди представились. Фенвик ещё немного потратил на наблюдение, явно не желая задавать вопрос слишком быстро. Потом его взгляд остановился на щитоносце, скользнул к копейщице, задержался на юноше с санитарной повязкой.

— Назовите упражнение, на котором вы показали лучший результат, и свою роль в нём.

Неплохой ход. Ренн получит не только перечень умений, ученики сами выберут достижение, которым считают нужным похвастаться, а значит, одновременно расскажут о своей самооценке, привычной роли и том, что воспринимают собственным преимуществом.

Ренн одобрительно качнул подбородком:

— По порядку, пожалуйста. Коротко, без истории вашего героического становления.

Первым заговорил широкоплечий щитоносец.

— Тарен Холт. Оборона ворот. Стоял в проходе, откуда трое противников дважды пытались меня выбить.

Он не уточнил, получилось ли у противника. Однако главное было не это: своим лучшим результатом парень считал не количество поражённых целей, а способность оставаться на месте.

Копейщица, Ида Корвен, ответила без паузы:

— Парный бой против двух противников. Удерживала дистанцию и прикрывала напарника после его ранения.

Ни слова о собственных попаданиях. Интересно.

Долговязый Эрвин Сорел поправил очки.

— Поиск маршрута на учебном полигоне. Э-э… Составлял карту и распределял движение группы. Мы закончили третьими, но не потеряли ни одного условного припаса.

Как я уже отметил, не боец. Вряд ли сегодня мы будем упражняться в чем-то без боестолкновений, так что парень уходит в самый конец моего приоритетного списка.

Рыжая Мейна Роу чуть приподняла подбородок.

— Поражение движущихся целей. Худший результат в этом упражнении — семь попаданий из десяти.

Кел Арден, ученик с лекарской повязкой, сказал:

— Эвакуация раненых. Оказал первую помощь и вывел пострадавшего. Лучшее время среди первогодок.

Виктор Харн словно ждал своей очереди дольше всех.

— Турнир учебного меча. Дошёл до полуфинала… — и нехотя добавил, — … и проиграл по очкам.

Селла Вирт заговорила настолько тихо, что я невольно сосредоточился, чтобы не пропустить ни слова:

— Эм… построение защитного контура… Моя группа удерживала его дольше остальных…

Она тут же опустила взгляд, словно уже пожалела, что сообщила о себе что-то.

Дейн Марр ответил без всякой попытки украсить достижение:

— Лучший результат на полосе препятствий.

Нэсса Тирн, девочка, выглядящая как оживший СДВГ, практически выстрелила фразой:

— Передача флагов между тремя постами! Я прошла все маршруты и ни разу не попалась перехватчикам, хотя на втором круге они уже знали, куда я обычно ухожу!

Наконец Корр Вейк, тот самый ничем не выделяющийся юноша, спокойно закончил:

— Упражнения в поле. После выбытия старшего дважды принимал его место и заканчивал упражнение во главе оставшейся четвёрки.

Песок продолжал сыпаться, и я мысленно признал: Сайрус использовал свой вопрос грамотно. Теперь перед ним было не десять безликих первогодок, а щитоносец, копейщица, картограф, метательница, санитар, мечник, рунница, ловкий универсал, бегун и потенциальный младший командир. Похоже, Ренн изрядно постарался, выбрая самых разных людей.

Ренн перевернул опустевшие часы.

— Время закончилось.

Сначала я решил, что он прямо сейчас начнёт жребий, но преподаватель дал нам ещё несколько секунд, пока убирал часы и доставал из кармана медный жетон. Этого мне хватало.

Нужно было выбрать цели для «Метки приоритета».

Всех десятерых сразу я всё равно не просмотрю, да и смысла нет. Я решил потратить фокус не на самых ярких кандидатов, а на тех, ценность которых труднее всего определить по внешности и одной фразе.

Первым я выбрал Тарена Холта.

Причина была простой: щит — самый очевидный инструмент и одновременно самый обманчивый. Большой мальчишка с крепкими плечами способен оказаться великолепной стеной, а способен быть просто большим мальчишкой, которого научили держать перед собой сколоченные доски. Для неизвестного задания надёжная передняя линия может иметь огромную ценность, но только если человек в этой линии действительно умеет сохранять позицию, выполнять приказы под давлением и не начнет импровизировать в самый неподходящий момент.

Я зацепил Тарена «Меткой приоритета».

Мир вокруг не исчез и не замедлился, однако среди остальных фигур Тарен словно приобрёл дополнительный вес для внимания. Несколько мгновений — и навык выдал то, чего Фенвик мог получить только разглядывая парня часами.

Развитые направления:

— Удержание позиции.

— Защита назначенного союзника, перекрытие узких проходов.

— Точное исполнение коротких и однозначных приказов.

— Продолжение боя при усталости и умеренной боли.

Предполагаемые классы после прохождения Арки: Страж, Щитоносец, Полевой боец.

Отлично. Именно тот случай, когда внешность не врала. Изобретательности от него ждать не стоит, зато приказ «стой здесь и не пускай никого» Тарен способен превратить в личную религию. Для незнакомой (и скорее всего — боевой) задачи это может стать полезнее, чем опыт турнирного мечника.

Я снял метку и перенёс её на Иду Корвен.

Её хотелось проверить по противоположной причине. Если Тарен выглядел специалистом с узкой функцией, Ида производила впечатление человека, способного оказаться полезным почти в любом прямом столкновении. Спокойная стойка, копьё, ни одного лишнего движения, ответ про прикрытие раненого напарника вместо рассказа о собственных победах. В ней не было ни показного боевого задора Мейны, ни тщательно выставленной уверенности Виктора, но все же чем-то она внимание привлекла.

Развитые направления:

— Ближний бой древковым оружием, удержание противника на выбранной дистанции.

— Умение контратаковать после уклонения или отвода чужого оружия.

— Быстрая оценка направления атаки по положению корпуса противника.

— Сохранение боеспособности при сильном давлении и численном превосходстве.

— Самостоятельное исправление простых тактических ошибок.

Предполагаемые классы после прохождения Арки: Полевой боец, Копейщик, Охотник.

Хороша. Даже слишком.

Почувствовав мой взгляд, Ида на мгновение встретилась со мной глазами. Не улыбнулась, не выпрямилась сильнее, не повела копьём, пытаясь напомнить о себе перед выбором. Только чуть плотнее перехватила древко ладонью и продолжила ждать.

Оставалась третья метка.

Можно было потратить её на Корра — потенциальный резервный командир представлял очевидный интерес. Можно на Кела, чтобы понять, насколько хорош его медицинский навык. Можно на Селлу, поскольку рунная работа способна оказаться решающей в половине задач, которые может дать Ренн.

Но я выбрал Нэссу.

Причина заключалась в том, что неизвестная задача почти наверняка не сведётся к построению двух шеренг и предсказуемости. Ренн любит давать сложные задания, где нужно менять позиции, передавать сведения или решать несколько проблем одновременно. Маленькая девочка с моторчиком в ногах может оказаться полезной там, где нужно передать приказ быстро или скрытно от соперника.

Развитые направления:

— Скоростное перемещение, прохождение препятствий без значительной потери темпа.

— Быстрая передача сведений между разделёнными группами.

— Отслеживание неожиданных угроз.

Предполагаемые классы после прохождения Арки: Связной, Разведчик, Проводник.

Трое просмотренных учеников оказались хороши, каждый по-своему. Тарен — надёжный защитник, которого можно буквально поставить на нужное место. Ида — готовый универсальный боец. Нэсса почти бесполезна в прямом силовом столкновении, но обладает лучшей подвижностью из троих (а скорее даже из всей группы), к тому же она быстро соображает и замечает происходящее вокруг.

Я снова посмотрел на характеристики всех троих и вздохнул.

Если бы не наш добрый семейный лекарь, мои собственные показатели сейчас выглядели бы примерно так. Варрен сам признал, что ребёнком Корбин обладал отличной энергетикой: чистыми каналами, быстро растущим резервом. Он годами травил организм малыми дозами ядов, мешал каналам расширяться, срывал восстановление и тщательно выращивал из здорового ребёнка болезненного доходягу. Если бы он меня не травил, проводимость наверняка уже была бы не жалкой двойкой, а минимум семёркой или восьмёркой, резерв — заметно больше шести, да и Сила с Выносливостью не выглядели бы так, будто их выдали мне из остатков. Меня раздражало понимание, что многое из того, что я сейчас вынужден выгрызать по единице, могло принадлежать мне.

Ладно. Варрен сейчас сидит там, где ему и положено, а мои характеристики понемногу двигаются вверх. Для ближайших пятнадцати минут больше пользы от этого не извлечь.

Ренн достал медный жетон и показал обе стороны. На одной красовался герб лицея, на второй была отчеканена Арка.

— Герб — Даллос. Арка — Фенвик.

Монета взлетела над его ладонью, поймала свет из-под стеклянной крыши, сверкнула ярко. Десятки голов за ограждением одновременно задрались вверх.

Ренн поймал жетон на тыльную сторону ладони, накрыл второй рукой и открыл.

Герб. Очень хорошо!

Сайрус коротко выдохнул через нос. Его взгляд немедленно ушёл к Иде, потом перескочил на Тарена. Значит, по крайней мере двоих из просмотренной мной тройки он тоже поставил достаточно высоко, пусть и без системной подсказки.

— Первый выбор делает Даллос, — объявил Ренн. — Затем Фенвик. Дальше чередуетесь до формирования двух пятёрок. После я объявлю задачу.

Десять первогодок повернулись ко мне.

Самым очевидным выбором была Ида. Самый сильный универсальный боец, меньше всего зависящий от условий задания. Но если заберу Иду, Фенвик почти наверняка возьмёт Тарена. Тогда у него окажется крепкая передняя линия, а у меня универсальный боец, которого ещё нужно чем-то дополнять.

Если же первым взять Тарена, я гарантированно получу редкую для этой десятки функцию — человека, способного удерживать участок, проход или противника. Фенвик, скорее всего, ответит Идой, зато второй мой выбор останется за мной раньше, чем он сможет забрать Нэссу.

То есть вместо одного великолепного универсала я могу гарантировать себе две разные роли.

— Тарен Холт.

Широкоплечий парень явно вздрогнул, будто рассчитывал в лучшем случае попасть в середину набора. Потом быстро одёрнул ремень щита и вышел из строя.

— В команду Даллоса, — Ренн указал налево.

Тарен подошёл ко мне, встал чуть сбоку и постарался принять вид человека, которого совершенно не волнует, что его первым выбрали среди десяти кандидатов. Но нервный тон и фраза выдала его:

— Постараюсь не подвести, господин Даллос.

Я кивнул.

Фенвик не потратил на ответ и пяти секунд.

— Ида Корвен.

Предсказуемо. И немного неприятно — я был бы не прочь забрать еще и копейщицу.

Девушка спокойно вышла из строя и заняла место справа от Сайруса. Ни тени разочарования из-за того, что я предпочёл другого, ни удовлетворения от выбора старшекурсника (хотя тут что-то, может, и было — как минимум, легкая поощряющая улыбка). Фенвик встретил её коротким кивком, и на этом знакомство закончилось.

— Нэсса Тирн.

Маленькая девушка начала двигаться раньше, чем я закончил. Она выскочила из ряда, ловко обогнула Тарена и встала рядом, мгновенно осмотрев меня, щитоносца и оставшихся кандидатов.

— Господин Даллос, можете на меня рассчитывать! Я быстро бегаю, хорошо запоминаю приказы и ещё могу…

— Тишина! — рявкнул Ренн. Но испортить настроение девчонке наставник не смог — Нэсса широко заулыбалась.

Первый кусок группы получался почти карикатурно контрастным: Тарен, которого трудно сдвинуть, и Нэсса, которую трудно заставить оставаться на месте. Зато функции они закрывали великолепно. Один удержит точку, вторая донесёт приказ туда, куда мой голос не доберётся. Знать бы еще задание…

Теперь Сайрус задумался.

После выбора Иды я ожидал, что он немедленно заберёт либо Кела, как страховку от системы ранений, либо Дейна, как мобильного бойца. Вместо этого Фенвик внимательно прошёлся взглядом по оставшимся, остановился на темноволосом санитаре, перевёл глаза к Дейну, а затем посмотрел на неприметного Корра.

— Корр Вейк.

Корр без удивления вышел к нему и занял место рядом с Идой.

Я чуть нахмурился. Фенвик получил право взять второго человека и потратил его не на мечника, который дошёл до полуфинала, не на метательницу и не на лучшего санитара. Он выбрал первогодка, который однажды сумел заменить выбывшего командира (считай, почти с нулевым опытом командования).

Зачем? Боится разделения команды?

Или хочет иметь человека, способного руководить частью группы без постоянной связи?

Или решил, что Ренн специально создаст ситуацию, в которой командир потеряет возможность отдавать приказы?

Но думать за Фенвика можно бесконечно, а у меня оставались свои дела.

Селла.

Я не ставил на неё метку, однако в неизвестной задаче рунница могла дать то, чего не мог обеспечить никакой мечник.

— Селла Вирт.

Бледная девушка вскинула голову и впервые посмотрела прямо на меня.

— Я?

За ограждением кто-то тихо хихикнул. Ренн немедленно повернул туда голову, и смешок затих.

— Ты, — подтвердил он вместо меня. — Если Даллос произносит твоё имя во время набора команды, обычно это означает именно тебя, это так и работает. Переходи.

Селла неловко шагнула в нашу сторону. Нэсса тут же улыбнулась ей так широко, будто они дружили с детства. Селла ответила настороженным взглядом.

— В защитных контурах действительно лучшая на первом году? — негромко спросил я.

Она нервно сжала ремешок коробки с пластинками.

— Ну… В последнем упражнении наша группа удержала дольше всех…

Ладно, понял.

Теперь у меня была основа, скорость и работа с рунами. Для неизвестной задачи команда выходила достаточно гибкой.

Фенвик тоже это заметил. Он медленно осмотрел оставшихся шестерых.

Самым недовольным человеком на площадке тем временем становился Виктор Харн. Мечник всё ещё стоял в строю, но прежняя показная уверенность постепенно сменялось багряным румянцем. Два командира уже выбрали по три человека, а полуфиналист турнира до сих пор остался невостребованным.

Судя по тому, как он держал подбородок, парень воспринимал происходящее как личное оскорбление.

Сайрус после короткого раздумья указал на рыжеволосую девушку.

— Мейна Роу.

Мейна улыбнулась, ловко провернула метательный диск между пальцами и перешла на его сторону.

Ренн посмотрел на меня.

— Четвёртый человек, Даллос. Не медлим.

Теперь можно было брать Виктора. Да, характер у него, похоже, не подарок. Да, он уже выглядит человеком, который в случае плохого приказа сначала сообщит, насколько приказ плох, и только потом начнёт выполнять. Но в моей группе пока не было никого, кто способен быстро продавить противника в ближнем бою. Тарен — защитник. Селла — разноплановый, но никак не боевой специалист. Нэсса в прямой схватке бесполезна. Если Ренн всё-таки сведёт команды лоб в лоб, без человека с мечом я быстро проиграю.

— Виктор Харн.

Мальчишка словно только этого и ждал. Плечи развернулись, подбородок поднялся, а рука на рукояти меча сразу легла естественнее. Он вышел из строя с видом победителя.

— Не пожалеете, господин Даллос! В ближнем бою я один из лучших на первом году!

— Поэтому я тебя и выбрал. Только на испытании мне нужен не полуфиналист Виктор Харн, а член пятёрки. Справишься?

— Справлюсь!

Вот и посмотрим.

Фенвик оценил появившуюся у меня ударную силу и снова перевёл взгляд на оставшихся. Дейн, Кел, Эрвин. Три совершенно разных инструмента.

Сайрус сначала посмотрел на жилистого парня с верёвкой, но в итоге назвал другое имя:

— Кел Арден.

Санитар без лишних слов занял место в его группе. Насколько я знаю, санитар способен «откатить» ранение бойца во время выполнения задачи. Полезно, если у вас затянутая битва, но пригодится ли в этой ситуации?

Мой последний выбор фактически сводился к Дейну и Эрвину. Один быстр, умеет проходить препятствия (и даже добавил в свое снаряжение веревку). Другой строит маршруты и может считать припасы (как почти каждый из присутствующих). Дейн же может быть мобильным, вдобавок носит клинок — можно будет отправить его туда, где Нессу быстро прихлопнут.

— Дейн Марр.

Жилистый парень снял моток верёвки с плеча, перекинул удобнее и молча перешёл ко мне. Никакой речи, никаких обещаний, парень просто встал рядом с остальными.

Эрвин Сорел автоматически достался Фенвику.

Составы получились любопытными. У Сайруса универсальный копейщик, запасной координатор, дальняя атака, медицина и работа с маршрутами. Группа, способная действовать раздельно и самостоятельно. У меня щит, скорость, руны, меч и мобильность.

Оставалось узнать, что приготовил нам Ренн.

Наставник внёс последние пометки в журнал, захлопнул его и жестом приказал двигаться за ним.

— Составы определены. Теперь узнаете, для чего вы выбирали людей.

Толпа вдоль стен ожила одновременно, двинувшись следом.

Я ожидал увидеть тот же тренировочный полигон, где прежде командовал големами, однако мы повернули в другой проход и спустя несколько десятков шагов вышли к главному открытому двору.

За высокой каменной стеной скрывался целый учебный квартал.

Песчаные улицы расходились между невысокими каменными руинами, местами упирались в сухой ров, над которым были переброшены узкие деревянные мостки. Дальше поднималась двухэтажная башня без крыши, внутри которой через выбитые проёмы просматривалась лестница. Ещё несколько построек имитировали остатки какого-то строения: обвалившаяся стена, низкий склад, несколько перегородок, за которыми легко потерять человека из виду. Над всем этим свободно раскинулось чистое небо; ветер бил в зелёные знамёна лицея на башнях ограды, разворачивал полотнища почти горизонтально.

После тесных коридоров старого крыла пространство казалось огромным.

В центре полигона возвышалась потрёпанная двухэтажная башенка. Нижний вход закрывала тяжёлая решётка, через которую просматривались деревянные ящики. Сбоку находилась узкая дверь с рунной панелью, испещрённой несколькими рядами знаков. На втором этаже зияло открытое окно; под ним стена была достаточно шероховатой, чтобы отчаянный человек мог попытаться полезть без лестницы.

Правее станции в сухом рву лежал тяжёлый манекен в серой куртке Наблюдателя. Его пояс придавливала деревянная конструкция, изображавшая обломок балки.

Ренн дождался, пока обе группы выстроятся у центральной черты, и указал на башню.

— Перед вами условная станция исследователей. Сценарий следующий: основной отряд потерял её после нападения, часть имущества осталась внутри. Есть Наблюдатель. Бедолага ранен и не может двигаться самостоятельно. Ваши группы прибыли к станции одновременно с противоположных направлений. Задача — собрать достаточно ресурсов и сведений, чтобы продолжить экспедицию, — он поднял два пальца и указал на окно башни. — Архивный цилиндр внутри станции приносит два очка. Цилиндр необходимо доставить к своим воротам. Раненый Наблюдатель приносит два очка. Манекен соответствует весу взрослого человека. Его требуется правильно освободить и эвакуировать к своей точке. Если помощник решит, что вы тащили пострадавшего способом, который в реальных условиях его добил бы, очков не получите.

Кел Арден у Фенвика слегка подался вперёд. Вот тебе и медицинский специалист, подходящий именно под эту задачу.

Ренн указал на сигнальную вышку.

— Мачта может принести одно очко. Необходимо подняться к кристаллу, перевести его на цвет своей команды и удержать в таком состоянии до окончания испытания.

На поле было пять очков.

Чтобы победить, требовалось три. Два любых упражнения.

То есть невозможно просто выполнить одну задачу идеально и спрятаться. Нужно либо взять одну из двух крупных целей и мачту, либо забрать обе крупные. А поскольку цилиндр и раненый находились по разные стороны башни, любая попытка получить три очка вынуждала группу разделяться или после выполнения первой задачи перебросить людей через поле.

— Побеждает первая команда, набравшая три очка или больше, — объяснил очевидное Ренн. — Если за пятнадцать минут этого не сделает никто, победителя определяем по очкам. При равенстве очков — по числу участников, оставшихся в строю.

Помощники наставника уже шли вдоль строя с коробками. Нам выдали синие рунные перевязи, команде Фенвика — красные. Тонкие знаки на ткани вспыхнули, когда я затянул свою на рукаве.

— Первый чистый удар учебным оружием активирует жёлтый сигнал и считается ранением, — Ренн поднял одну из перевязей, показывая встроенную руну. — Попадание по руке запрещает полноценно пользоваться этой рукой, по ноге — бегать. Удар в корпус ограничит быстрые действия и тяжёлую нагрузку. Второе зачтённое попадание полностью выводит участника из испытания. Удары в голову, шею и намеренно опасные атаки запрещены! Магические атаки запрещены тоже! Если кто-нибудь решит, что победа стоит настоящей травмы товарища, можете забыть об участии в демонстрационных группах и вообще о походе за Арку.

Ренн развернулся и указал на две небольшие командные площадки у противоположных ворот. Синяя находилась немного выше уровня полигона и позволяла видеть большую часть центральной улицы; красная располагалась зеркально на другой стороне.

— Командиры на поле не выходят, целей не касаются и в непосредственном столкновении не участвуют. Можете свободно перемещаться по своей площадке, отдавать приказы, но учтите, что бойцы не всегда будут вас слышать и видеть.

Нэсса рядом со мной едва заметно расправила плечи.

— На осмотр схемы и обсуждение даю четыре минуты. После этого ворота откроются одновременно.

Фенвик сразу увёл свою пятёрку к красной черте. Мои пятеро собрались вокруг меня плотным полукругом. Тарен поставил щит ребром в песок и держал руку на верхнем крае. Нэсса пружинила на носках, явно с трудом удерживаясь от желания немедленно пробежать весь полигон и самой проверить каждый проход. Селла уже смотрела не на противников, а на рунную панель у боковой двери башни. Виктор изучал Иду и Мейну, будто мысленно выбирая, с кем ему предстоит драться.

Дейн перевёл взгляд с рва на вышку.

Пятеро незнакомых первогодок и сто золотых на кону.

Фенвик уже получил хорошую пятёрку и начал строить план.

Тарен первым нарушил молчание:

— Какие будут приказы, господин Даллос?

В рунах я разбирался примерно настолько же хорошо, насколько средневековый крестьянин — в криптовалюте, поэтому изображать из себя специалиста не собирался. Пока Ренн отходил к судейской позиции, а за противоположной чертой Фенвик уже что-то быстро объяснял своим людям, я обратился к Селле, указав на боковую дверь станции. На расстоянии рунная панель выглядела как металлическая пластина с несколькими концентрическими дорожками, тусклыми кристаллами по краям и россыпью значков, часть которых мне вообще казалась декоративными царапинами.

— Сможешь открыть?

Селла прищурилась, проходя через маленькое показательное превращение. Девушка, которая ещё несколько минут назад тихо переспрашивала, а точно ли выбрали именно её, исчезла; плечи чуть расслабились, взгляд стал цепким, а пальцы сами легли на рунные пластинки. Наконец речь зашла о предмете, где она не гадала, правильно ли выглядит со стороны, а знала, что делает.

— Это учебная запирающая панель замкнутого типа. Отсюда всей последовательности не видно, но рисунок знакомый. Если контур исправен, открою.

— Сколько тебе понадобится времени? — спросил Тарен.

— После того как доберусь — примерно полминуты. Если мастер Ренн добавил ложные связки, может уйти до минуты.

Селла вытянула руку и указала на три мутных кристалла, вделанных по краям панели.

— Просто вливать энергию нельзя. И нажимать пластины подряд тоже. Одна ошибка заблокирует контур примерно на минуту, а повторно начать раньше не получится. Пока разбираю последовательность, защищаться я не смогу.

Она перевела взгляд выше, на открытое окно второго этажа.

— Можно попасть внутрь и через второй этаж. Но через дверь быстрее пройдёт вся группа, и цилиндр будет проще вынести. Я справлюсь, если меня доведут до панели и дадут спокойно поработать.

Дейн задрал голову, прищурился, оценил высоту стены и машинально потрогал моток верёвки с трехпалым крюком на конце.

— Я могу закинуть конец в окно. Там внутри балка видна. Но пока каждый поднимется, уйдёт время, да и цилиндр через окно вытаскивать будет неудобно, он чертовски тяжёлый.

— Значит, пробуем открыть дверь.

Я ещё раз посмотрел на поле.

Если бы команды были равными по специализациям, можно было бы попробовать ухватиться за две цели за раз. Но у Сайруса имелся Кел, лучший первогодка по эвакуации раненых, который быстро сможет «стабилизировать» манекен за счет своей специализации. Значит, нам стоит заняться цилиндром (который мы можем захватить уже за счет своего рунолога), а за оставшийся балл развернется нешуточная борьба.

Что еще может быть? У Фенвика в команде есть метательница. Скорее всего он использует ее по-полной, а значит, она будет пытаться выбить наших бойцов с самого начала.

Каковы мои действия?

Лучше оставить Нессу здесь, со мной, а остальные пусть идут к станции. Откроют дверь, вынесут цилиндр и доставят к воротам. Дальше у меня есть задумка, как добраться до кристалла и удержать его, благо в моей команде есть специалист по рунам, способный за пару минут выложить из готовых пластинок простенькую защитную формацию.

Это я и объяснил Таррену.

— А если они все пойдут к станции? — спросил Виктор.

— Очень вряд ли. Но если так случится, тогда не геройствуйте. Забрались в станцию, контролируйте дверь и окна и ищите цилиндр. Нашли — придумайте, как пользуясь укрытием, выбить противника поодиночке.

На этот случай тоже есть задумка. Если рядом с манекеном никого не будет, тогда даже Несса с клинком сможет «добить» Наблюдателя. Вряд ли их лекарь умеет возвращать из мертвых учебные конструкции.

— А если они возьмут мачту сразу? — подала голос Нэсса.

— Тем лучше. Значит, меньше людей будет мешать нам у станции.

Нэсса подняла руку почти как на занятии.

— Если понадобится передать приказ, я бегу к ним и возвращаюсь? Или остаюсь с группой, если обратно опасно?

— По умолчанию возвращаешься. Если я покажу ладонью вниз — остаёшься с группой. Два пальца к глазам — передаёшь им наблюдать за конкретной точкой, на которую я укажу. Круг рукой над головой — всем отходить.

Она повторила жесты один за другим.

— Запомнила!

На противоположной площадке Фенвик говорил быстрее меня. Его рука постоянно двигалась: два пальца к башне, ладонь вправо, короткий жест Корру, ещё один Мейне. Люди реагировали без вопросов, перестраивались, расходились. Даже отсюда было видно: Сайрус раздаёт роли, пытаясь вбить как можно больше указаний. Правильно ли, или люди из-за огромного количества информации будут теряться?

— Таррен, пока идете к станции, ты за командира.

Парень переварил, кивнул и принялся отдавать приказы:

— Ну, тогда держим строй. Я впереди. Виктор справа. Дейн не лезет дальше меня и следит за обходом. Селла работает только после того, как я прикрою её.

Виктор явно хотел услышать что-нибудь вроде «первым добеги до врага и покажи, кто тут лучший мечник», однако ограничился недовольным движением челюсти и промолчал.

Селла тем временем смотрела на панель и беззвучно проговаривала что-то.

Ренн поднял красный флажок.

— Приготовиться!

Разговоры людей вокруг чуть утихли. Ветер качнул знамя над стеной. Нэсса рядом со мной почти незаметно подпрыгнула на носках.

Флажок резко пошёл вниз.

— Начали!

Синие и красные ворота распахнулись одновременно. Тарен первым вышел на площадку, прикрыв корпус щитом; Селла держалась почти вплотную за ним, Виктор двигался справа, Дейн — слева и немного позади. Они не бросились бегом, так, потрусили, не особо спеша, зато строй не растянулся ни на шаг.

В первые секунды я даже позволил себе осторожное удовлетворение.

Потом увидел Фенвика.

Сайрус не стал размениваться на мачту и не отправил к Наблюдателю одного медика. Ида, Корр и Мейна сразу рванули к станции, тогда как Кел и Эрвин свернули к сухому рву. Красная команда действительно разделилась, только логика была гораздо агрессивнее моей: Сайрус собирался взять обе двухочковые цели. Если получится, никакая мачта ему вообще не понадобится.

Ударная тройка красных двигалась заметно быстрее нашей четвёрки. Ида с Корром бежали напрямую к боковой двери, а вот Мейна внезапно отделилась от них, перескочила через низкую кладку и за несколько движений взобралась на остаток разрушенной стены.

С высоты ей открывалась большая часть поля, в том числе и пространство с рунной панелью.

Фенвик просчитал меня, как ребёнка. Понял, что я выберу станцию, понял, что единственный специалист по рунам у Даллоса — Селла. Значит, не нужно побеждать всю группу. Достаточно не дать одной тихой девочке спокойно провести у двери минуту-другую. Нет, это было ожидаемо, и насчет такого исхода я группу инструктировал, но Мейна затихла наверху разрушенной стены и первый ее бросок может попасть в цель хотя бы за счет эффекта неожиданности.

— Она будет бить по Селле! — быстро выпалила Нэсса. — Если побегу сейчас, успею предупредить!

До панели моей группе оставалось около двадцати шагов. Тарен не видел Мейну: угол разрушенной стены полностью закрывал её позицию. Ида с Корром приближались с другой стороны и через полминуты уже могли войти в контакт.

— Беги. И помни о жестах.

Нэсса сорвалась с места так резко, что песок брызнул из-под подошв. Она не пошла по очевидной прямой, как сделал бы я. Перепрыгнула низкую ограду, почти скатилась по наклонному участку, одним движением проскочила между двумя деревянными заграждениями и выиграла на этом несколько драгоценных секунд. Мейна уже подняла первый диск, когда маленькая фигурка возникла рядом с моей группой.

— Слева, сверху! — Заорала Несса. — Мейна будет бить в Селлу!

Тарен среагировал сразу. Развернулся, шагнул поперёк линии атаки и закрыл Селлу щитом в тот самый миг, когда рука Мейны метнула блестящий диск.

Удар пришёлся в край щита. Диск с металлическим звоном отскочил… и чуть царапнул Тарена по левому плечу.

Синяя перевязь на рукаве вспыхнула жёлтым.

— Ранение, правая рука! — выкрикнул внимательно наблюдающий Ренн.

Тарен дёрнулся и скривился от досады.

— Работай! — рявкнул он девушке-рунологу.

Селла метнулась к двери, опустилась перед панелью на колени и разложила на песке тонкие пластины. Тарен встал над ней почти вплотную, щитом закрывая от Мейны. Виктор принял позицию справа, уже следя за быстро приближающейся Идой, Дейн сместился влево, выходя напротив Корра.

Мейна подняла следующий диск.

Нэсса повернулась ко мне и замерла, ожидая сигнала. Благодаря своему безумному рывку она успела не только доставить сообщение до первого броска, но и осталась достаточно близко, чтобы увидеть мою командную площадку.

У двери сейчас начнётся полноценная схватка, а лёгкая посыльная без нормальной защиты станет первой удобной целью для любого, кто захочет быстро вывести человека из игры. Поэтому я провёл ладонью к себе. «Возвращайся».

Девчонка развернулась мгновенно.

Мейна снова бросила диск.

Тарен успел поднять щит. Диск пролетел так, будто его швырнул ювелир: по самой границе защиты, после чего ударил парня в бедро. Перевязь вспыхнула ярко-красным.

Лучший защитник, человек, который когда-то там удерживал кого-то там, позорно слился после двух бросков метательного диска.

— Второе попадание! Холт выбыл!

Тарен застыл на полушаге, тяжело выдохнул, затем поднял щит над головой, обозначая выход из боя, и ушёл к боковой границе. По лицу было видно, что ему хочется остаться, что он понимает скоротечность и унылость своего выступления, но спорить с судьёй он не подумал.

Но технически он защитил Селлу, приняв оба диска на себя. У девочки с рунами есть шанс открыть дверь: её пальцы танцевали по пластинам, переставляя их вдоль знаков на панели. Первый крайний кристалл уже загорелся ровным зелёным светом, второй дрогнул и начал мерцать.

— Я поняла контур! — крикнула она, не оборачиваясь. — Ещё немного!

У двери уже столкнулись Виктор и Ида. Их первое движение выглядело почти одинаково быстрым, но копейщица раньше прочитала угол атаки: отвела меч древком, сдвинулась вбок и вынудила Виктора отступить на два шага. Чистого попадания не было, повязка не сменила цвет, однако он потерял удобную позицию и теперь оказался чуть дальше от Селлы, чем планировал. В поединке между копейщиком и мечником при прочих равных побеждает копейщик.

Слева Дейн, вместо того, чтобы достать оружие, попробовал поймать Корра петлёй. Верёвка легла низко, почти под самые ноги, но Корр перепрыгнул её, даже не сбившись с шага. Дейн развернулся следом, однако сделать ничего не успевал: Корр оказался за его спиной, и до Селлы ему оставалось несколько шагов.

Нэсса влетела обратно на мою площадку и затормозила рядом так резко, что едва не врезалась в меня плечом.

— Тарен выбыл! Корр прорвался! Селла почти открыла дверь!

— Я вижу.

Нэсса мгновенно замолчала.

На другом краю полигона Кел с Эрвином уже добрались до Наблюдателя. Медик опустился возле манекена, проверял условные повреждения и фиксировал «поврежденную» ногу, тогда как Эрвин раскладывал ремни для переноски. У этих двоих всё шло слишком гладко.

Впервые с начала соревнования я посмотрел не на красную команду, а на самого Фенвика. Сайрус стоял у границы своей площадки, наклонившись вперёд, и не любовался удачным планом, не ухмылялся мне, не пытался поймать взгляд зрителей, не изображал победителя. Он следил за полем, быстро менял жесты, переносил взгляды с Иды на Мейну, с неё — на Кела. Это немного отрезвило меня: я ждал азартного, высокомерного парня, которого можно поддеть, разозлить, заставить переоценить себя. Именно такого Сайруса я видел в столовой. Именно его я провоцировал на пари.

Но командовал сейчас другой человек, собранный и быстрый, способный предугадать… нет, скорее — просчитать, что сделает противник, и умеющий работать с этой информацией. Фенвик в первые же минуты прочел мой план, нейтрализовал Тарена, почти сорвал работу Селлы и одновременно с этим вытаскивал цель из рва, зарабатывая два балла.

Он действительно хорош.

Я хотел справиться сам. Не потому, что использование навыков запрещено (хотя если бы узнали, что они у меня есть, запретили бы), а потому, что хотелось проверить именно себя. Свою голову, наблюдательность, способность командовать без системного костыля.

Проверил и пока результат выходил плачевный.

Я активировал «Анализ». Мир замедлился. Движения на поле словно разложились на отдельные линии: Мейна наверху, Корр у Селлы, Ида теснит Виктора, Кел занят раненым, Эрвин помогает ему. Собственная группа распадается. Дверь не откроют за оставшиеся секунды, Тарена больше нет, а Мейна будет методично забрасывать рунницу дисками, пока не добьёт. Или добьет в спину Корр. Группа растеряна, группа не знает, что делать. Группа в слишком невыгодном положении.

Удерживать такую позицию бессмысленно. Если я хочу сохранить остатки команды, нужно отступить. Нужно лишить станцию ценности для противника.

— Селла! Заблокируй дверь и отходите!

Голос ударился о стены, утонул в криках зрителей и в звоне оружия. Селла даже не обернулась, не услышала.

Корр обернулся, легким выпадом деревянного меча заставил Дейна отпрянуть, а затем коротким рубящим движением ударил девушку по предплечью. Селла вскрикнула, одна пластинка выпала из пальцев и звякнула о камень. Её перевязь вспыхнула жёлтым. Нанести второй удар он не сумел: Дейн раскрутил крюк-кошку, и Корр отступил, не рискуя попадать под грозно жужжащий инструмент.

Я выругался про себя.

— Нэсса, передай Виктору: пусть бросает станцию и бежит к Наблюдателю так быстро, как только может. Его задача — не захватить манекен, а поразить его мечом. Один чистый удар. Пусть сделает так, чтобы команде Фенвика стало некого эвакуировать.

Она уже собиралась бежать, когда я поймал её за рукав и наклонился ближе.

— И ещё одно. После Виктора не возвращайся ко мне. Вместо этого… — Второй приказ я прошептал ей на ухо.

На лице Нэссы мелькнуло сначала удивление, потом восторг человека, которому только что разрешили совершенно законно сжульничать.

— Поняла!

Она сорвалась с места.

Почти одновременно Мейна метнула третий диск. Селла всё ещё пыталась одной рукой вернуть пластинку на место, и теперь прикрыть её было некому. Диск угодил в бок. Перевязь сменила цвет с желтого на красный.

— Вирт выбыла! — разнёсся голос судьи.

Селла отняла руки от панели. Два кристалла продолжали слабо светиться, третий погас. Дверь осталась закрытой.

Нэсса тем временем уже достигла Виктора. Она проскочила между обломками, пригнулась, когда Ида развернула копьё в очередной атаке, и выкрикнула:

— Виктор! Приказ Даллоса!

На несколько мгновений она оказалась рядом с ним, быстро протараторила мои слова. Мечник выслушал их, не отрывая взгляда от копейщицы, а затем резко атаковал Иду в лицо. Он не пытался попасть, просто заставил ее поднять копьё и отпрянуть.

Она так и сделала, а он в ту же секунду развернулся и разорвал дистанцию.

— Стой! — крикнула Ида. А Виктор уже мчался к сухому рву.

Манекен имитирует раненого человека. Если кто-то нанесёт ему полноценный удар оружием, Ренн вряд ли признает после этого успешную эвакуацию. Иначе сценарий превращался бы в фарс: по пути с пациентом можно делать все, что угодно, хоть на метры швырять и волочь по камням, а перед воротами аккуратно наложить шину и получить два очка.

Фенвик понял всё мгновенно.

— Кел, — заорал он, надрывая глотку. — Защищай Наблюдателя! Ида — за ним!

Кел бросил ремни и встал, приготовившись защищать манекен от Виктора. Эрвин схватился за куртку условно раненого и попытался оттащить его глубже в ров. Ида бросилась следом за Виктором, отставая шагов на пять.

У станции остался один Дейн, против Корра и Мейны. Три моих участника против пяти.

Если уж оценивать собственную работу без самообмана, выступил я пока отвратительно. Знай я наперед, в первую очередь взял бы Мейну. Метательница с высоты уничтожила всю мою схему тремя выстрелами, и её хвастовство про семь попаданий из десяти внезапно оказалось не хвастовством, а едва ли не преуменьшением своих заслуг. Нет уж, Корбин, вытаскивай катку.

После передачи приказа Несса не повернула к моей площадке, вместо этого резко ушла в сторону станции.

Мейна заметила. Очередной диск уже блеснул в отвратительно меткой руке. Но Нэсса, похоже, следила за метательницей, потому что уклоняться она раньше броска — едва заметила движение плеча. Девушка оттолкнулась ногами, сделала сальто вперед, перескочила через кусок стены и исчезла. Диск с сухим треском врезался в камень там, где долю секунды назад находилась её спина.

Корр все-таки выгадал момент и рванул вперёд, коротким движением меча ударяя Дейна по левой ноге.

Синяя перевязь вспыхнула жёлтым.

— Ранение, левая нога!

Дейн дёрнулся и перестал нормально опираться на неё.

Вот теперь его можно было почти вычёркивать. Бегать он больше не мог, в прямом бою Корр был сильнее, а Мейна контролировала пространство сверху.

Дейн сделал несколько осторожных шагов назад, изображая отступление. Корр последовал за ним, продолжая перекрывать доступ к окну.

Тогда Дейн бросил раскрученный крюк, но не вверх, как можно было ожидать: петля обхватила торчащий из кладки деревянный подкос. Дейн резко выбрал слабину, перенёс весь вес на здоровую ногу и буквально выдернул себя из-под клинка. Корр ударил по пустому месту. Дейн проскользнул мимо, плечом врезался в стену, сорвал петлю с выступа и тут же отправил утяжелённый конец вверх.

Крюк перелетел подоконник и верёвка натянулась.

Дейн полез.

С левой ногой, которая по правилам больше не работала, он почти не пытался цепляться ботинками. Руки перехватывали верёвку одна за другой, плечи напряглись, тело поднималось рывками. Корр бросился следом и попытался ухватить его за ногу, но пальцы сомкнулись под самой подошвой.

Я сам не заметил, как сжал кулак. Давай!

До окна ему оставалось чуть больше метра под прицелом Мейны.

Мейна бросила диск.

Дейн в этот момент уже подтягивался к подоконнику, обе его руки были заняты верёвкой. Уклоняться там было некуда.

Но он всё равно попробовал.

Услышав свист запущенного диска, парень отпустил одну руку и резко оттолкнулся здоровой ногой от стены. Тело качнулось в сторону и повисло на одной руке. Диск ударил в камень именно там, где мгновение назад находилось плечо.

Зрители за ограждением взревели!

Дейн качнулся обратно, ухватился за край окна, подтянулся и перекатился внутрь станции. Почти сразу верёвка поползла следом. Корр подпрыгнул, пытаясь схватить свободный конец, но не достал.

— Марр внутри! — объявил Ренн.

Мейна раздражённо выдохнула и тут же достала новый диск, но бросать было уже не в кого. Дейн исчез за стеной. Он ранен, один, и всё-таки находится внутри станции, куда красные пока не проникли и вряд ли позволит им забраться туда через окно.

На другом конце поля Виктор добрался до рва. Кел ждал его в узком проходе между откосом и лежащим манекеном, держа короткую учебную дубинку. Даже со стороны выглядело смешно: полуфиналист турнира мечников против медика.

Виктор, похоже, подумал то же самое.

Первый удар пошёл в плечо медику, второй жалом метнулся к бедру, третий должен был сбить дубинку и открыть корпус.

Кел не стал фехтовать, он шагнул вплотную к Виктору, туда, где длинный меч стал неудобен.

Дубинка вошла под гарду, плечо ударило Виктора в грудь, и тот вынужден был отступить, чтобы не рухнуть на склон. В узком рву длина меча играла против него.

Ни одного чистого попадания. Повязка медика все еще была красной.

Кел тоже не атаковал всерьёз. Он делал единственное, что требовалось: стоял между Виктором и манекеном, тянул время.

Эрвин тем временем не мог продолжать переноску один: они освободили манекен из-под балки, но чтобы вытащить его изо рва, нужно было работать вдвоем.

За спиной Виктора в ров спрыгнула Ида. Теперь мечник оказался между копьём и дубинкой. До манекена — несколько шагов, но сумеет ли он их пройти?

Виктор опустил меч, шагнул прямо на Кела, будто снова собрался врезаться в медика и продавить его массой.

Кел выставил дубинку.

Виктор резко ушёл в сторону, но прорваться мимо медика не сумел: Ида не спала и коротко ударила древком Виктора в бок. Перевязь мечника вспыхнула жёлтым.

— Ранение в корпус!

Виктор пошатнулся. Кел снова перегородил путь к Наблюдателю.

Прорыв мечника захлебнулся. Виктор замер между Идой и Келом и, похоже, понял то же самое, что и я: самому пройти эти несколько метров ему больше не позволят.

Тогда он перехватил меч за середину рукояти и метнул оружие в манекен.

Клинок полетел остриём вперёд, вращаясь совсем немного, и на мгновение мне показалось, что всё получилось… Только вот оружие перелетело через Наблюдателя и глубоко вошло в песчаный откос.

Ида не стала упускать подарок в виде безоружного мечника. Древко копья с глухим ударом впечаталось между лопаток. Перевязь парня вспыхнула красным.

— Харн выбыл!

Виктор выпрямился, поднял руки и начал выбираться из рва.

Кел опустился к манекену, Эрвин подхватил ремни.

Они продолжили эвакуацию.

Я бросил мимолетный взгляд на часы.

Оставалось две минуты.

Фенвик тоже увидел это и решил не давать мне даже мизерного шанса на победу.

— Ида, к станции! Охраняйте выходы! Кел, Эрвин — заканчивайте!

Копейщица рванула обратно к Корру и Мейне.

Сайрус снова контролировал поле.

Тарен и Селла за границей. Виктор выбыл. Дейн заперт внутри станции, выход через дверь держат Корр с Идой, окно — Мейна. Кел и Эрвин тащат двухочковую цель к своим воротам.

Из всей моей команды будто оставалась одна Нэсса.

И по тому, как резко Фенвик начал искать глазами поле, он наконец вспомнил об этом и сам.

Маленькая фигура появилась из-за низкой разрушенной стены, через которую она перескочила четыре минуты назад. Нэсса всё это время сидела среди обломков, но теперь девушка изо всех сил мчалась к сигнальной мачте.

— Мейна! — заорал Фенвик, но было поздно.

Башня станции закрывала Нэссу от метательницы. Чтобы выйти на линию броска, Мейне пришлось бы слезть со своей позиции и оставить окно без прикрытия. Ида с Корром тоже находились с другой стороны здания. Кел и Эрвин несли Наблюдателя.

Остановить прыткую девчонку было некому.

Нэсса взлетела по короткой лестнице, едва касаясь перекладин подошвами. На верхней площадке схватилась за основание кристалла, быстро повернула два кольца, которые я отсюда едва различал, и ударила ладонью по центральной пластине.

Кристалл вспыхнул насыщенным синим светом. Над полигоном прошёл низкий магический гул.

— Сигнальная мачта активирована синей командой! — громко объявил Ренн. — До конца испытания одна минута!

Теперь у нас было одно очко.

У Фенвика пока ноль.

Но Кел и Эрвин уже тащили Наблюдателя.

Они шли к красным воротам, и через несколько секунд стало видно, насколько тяжёл манекен. Кел держал верхнюю часть на ремнях, Эрвин подхватил ноги; оба почти сразу сбились с первоначального ритма. Песок замедлял их, ремни натянулись, лица покраснели. На каждом неровном участке им приходилось замедляться, чтобы не уронить условно раненого.

— БЫСТРЕЕ! — надсаживался Фенвик.

Они ускорились. Не побежали (Ренн бы наверняка снял очки за издевательство над пациентом, да и после короткой стычки Кел выглядел уставшим), но перешли на более быстрый быстрый шаг. Эрвин один раз оступился, впечатался коленом в кирпичную крошку, но удержал манекен и рывком поднялся. Дальше он шел, прихрамывая, но темп не снижал.

Сорок секунд. Станция перестала иметь значение. Дейн мог хоть танцевать с цилиндром в окне второго этажа — вынести его к своим воротам за оставшееся время он не успевал.

Двадцать секунд.

Кел и Эрвин уже выбрались на ровную часть полигона. До красных ворот оставалось метров тридцать пять. Фенвик стоял почти на самой границе площадки, кусая губы до крови.

Они спешили, как могли. Манекен качнулся. Кел споткнулся, сумел удержаться, Эрвин буквально потащил свою часть веса на себе. Они снова выровнялись.

Красная линия приближалась.

Я поймал себя на том, что сжимаю кулаки до белизны, и нервничаю не меньше Фенфика.

Десять секунд.

Красные ворота были совсем рядом… А потом Ренн резко поднял флажок.

— Время!

Кел по инерции сделал ещё шаг и остановился. Эрвин остался стоять, согнувшись над ремнями и тяжело дыша. Манекен лежал перед ними в нескольких метрах от линии.

Не донесли.

По зрителям прошёл такой гул, будто воздух над полигоном прорвало. Кто-то кричал, кто-то хлопал. Фенвик застыл у границы площадки с восковым лицом.

Я перевёл взгляд на синюю мачту. Кристалл всё ещё горел.

Одно очко.

Всего одно, не два и не три. Но у Фенвика не было ничего.

Никогда ещё выигрыш в споре не требовал от меня столько нервов. Я почти проиграл. Если бы не команда, если бы не сориентировавшийся Дейн, если бы не ловкая Нэсса, мы бы проиграли. Именно благодаря им, а не мне, были заработаны деньги.

Сайрус почти всё сделал правильно. Просто команда, как это бывает в бою или в выполнении упражнения, перестала следить за временем. Просто Виктор отвлек их именно на то самое время, что и нужно было нам для победы.

Толпа за ограждением взрывается так, будто все эти минуты копила эмоции, и вот им разрешили сорвать голос. Крики ударяются о старые казарменные стены, сливаются с хлопками и возбуждённым гулом. Над сигнальной мачтой по-прежнему горит синий кристалл — маленькая, ослепительно ясная точка моей победы.

Ренн несколько раз требует тишины, не добивается её и наконец усиливает голос заклинанием:

— Сигнальную мачту удержала синяя команда! Итоговый счёт испытания — один-ноль! Победил отряд под командованием Корбина Даллоса.

На площадке мачты Нэсса вскидывает руки и кричит громче половины галереи:

— МЫ ПОБЕДИЛИ!

Тарен с размаху бьёт ладонью по щиту. Гулкий хлопок заставляет Селлу вздрогнуть, зато уже в следующий миг она смеётся — резко и нервно, выпуская напряжение.

Виктор Харн тычет пальцем в остановившихся у ворот Кела и Эрвина и пытается перекричать всех:

— Я их задержал, вы это видели⁈ Им именно этих секунд и не хватило! Вот что значит своевременное вмешательство!

В окне станции появляется Дейн с латунным цилиндром в руке и с неподдельным возмущением орёт:

— Кто-нибудь объяснит, что мне теперь делать с этой штукой⁈

Его вопрос тонет в новой волне смеха. Я наконец схожу с командной площадки, чувствуя, что пальцы дрожат — слишком много адреналина за пятнадцать минут.

Перед глазами возникают строчки:

Карета останавливается, едва миновав ворота поместья: подъезд к дому занят незнакомым экипажем без гербов. Двое слуг несут к ступеням длинный окованный футляр, подозрительно похожий на гроб. Другие выгружают ящики, перекладывая их с осторожностью, достойной королевских регалий.

Марсден встречает меня у крыльца.

— Господин Корбин. Прибыли два независимых целителя: одного рекомендовали в лицейской лечебнице, вторая прежде занималась повреждениями каналов у исследователей. Милорд Эдвин распорядился провести осмотр в вашей комнате.

Он понижает голос, хотя рядом только слуги:

— Они уже ознакомились с частью записей Варрена и хотят сравнить их с результатами нового обследования. Леди Мира ожидает вас наверху. Мастер Хорн сегодня думал устроить занятие пораньше и уже находится в тренировочном зале. Его предупредили, что занятие, возможно, придётся отложить, однако он… выразил неудовольствие.

Представляю, в каких именно красках наставник его выразил, и невольно морщусь.

— И ещё милорду доставили письмо из типографии, — добавляет Марсден, пропуская меня в дом. — Думаю, оно может быть связано с вашими делами.

Проверки следовало ожидать, но я рассчитывал хотя бы успеть вымыться после лицея. К чему спешка?

Впрочем, если Эдвин хоть на грамм, хоть на малюсенький процент поверил Варрену, тогда понятно, к чему.

Из дальнего коридора появляется Элина. Сестра замечает загадочный груз и тут же прибавляет шагу, однако старшая горничная перехватывает её за плечи и ласково, но решительно разворачивает, не оставляя возможности проскользнуть мимо и «только посмотреть» на инструменты целителей.

Поднимаюсь к себе.

В комнате мебель сдвинули к стенам, освободив место для складного медицинского стола. Возле него устанавливают две стойки с крупными кристаллическими друзами; из футляра достают низкую медную раму, испещрённую рунами настолько мелкими, что они похожи на насечки на ребре монеты.

Мира поднимается от окна, едва я переступаю порог. Сегодня она выглядит собраннее: не заламывает руки, пытаясь определить мое самочувствие по внешнему виду. Теперь она не корит себя, не тратит силы на самобичевание. Теперь она знает, что в моем состоянии виноват Варрен и ненавидит исключительно его.

— Мам, — улыбаюсь я и заключаю её горячую ладонь между своими.

Напряжённые губы смягчаются, мама чуть сжимает пальцы.

Жест очень личный, взгляд в глаза матери выверенный, улыбка лучится теплом… Все это трогательно столь же, сколь и просчитано. Если эти целители окажутся проницательными и вычислят, что Корбина уже нет, мне понадобится все мое обаяние, чтобы Мира и дальше видела перед собой сына.

Да, я буду играть на материнских, отцовских и сестринских чувствах. Я буду лгать, буду делать все, что угодно, чтобы меня не убили, чтобы не вытравили из этого тела, чтобы не поместили в какой-нибудь кристалл.

Мать поочерёдно представляет обоих целителей. Орвен Касс, пожилой Диагност, — сухощавый мужчина в сюртуке с жёстким высоким воротом. Говорит он негромко и бесцветно. Он здоровается со мной, потом замечает перекос медицинского стола, поправляет винт у основания. Мысленно он уже в работе.

Госпожа Нерис Таль ограничивается коротким поклоном. Рукава бывшей полевой Целительницы закатаны, а журнал Варрена в её руках ощетинился бумажными закладками; на полях почти не осталось места для новых замечаний. Сразу виден серьезный подход.

— Обследование будет состоять из двух частей, господин Даллос, — объясняет Касс. — Сначала проверим каналы и последствия приёма препаратов, затем займёмся показателями, на которые ссылался Варрен. Если почувствуете себя некомфортно или требуется остановиться, сразу сообщайте нам.

Мира внимательно смотрит на меня. Пожимаю плечами, не допуская ни тени тревоги на лицо:

— Для этого вас и пригласили, господа.

Сюртук остаётся на спинке стула. Я ложусь на стол и следующий час проходит под мерное позвякивание инструментов.

Кристаллы прикладывают к груди, позвоночнику, вискам, сгибам локтей, Чужая мана сначала скользит по каналам холодной тонкой струйкой, затем давит ощутимее, задерживаясь в отдельных местах.

Нерис требует сжимать пальцы, удерживать светящуюся пластинку, поднимать левую ногу и немедленно говорить, где тянет, колет или немеет. Касс дважды возвращается к участку возле ключицы, всякий раз меняя силу потока на едва заметную величину. Целители почти не разговаривают между собой и ведут записи отдельно, не заглядывая в чужие листы. Мать тоже молчит, нервно прижав к губам костяшки пальцев.

Наконец Касс снимает очки, аккуратно складывает дужки.

— Кхм… Признаков врождённой слабости каналов я не обнаружил. Основные пути сформировались правильно, узлы расположены нормально. Ранние замеры вполне могли отражать действительно высокий потенциал.

Мира судорожно сглатывает; я слышу это даже сквозь тихий звон установки. Диагност поворачивает к нам планшет с начерченной схемой: на ней нарисован человечек. Тонкие линии энергоканалов в десятках мест перехвачены тесными поперечными штрихами.

— Вот эти сужения возникли при многократном искусственном стягивании растущих каналов. Заболевание дало бы другую картину.

Нерис кивает. Ее схема почти не отличается.

— Насколько это можно исправить?

— Физическую слабость — в значительной мере, — степенно отвечает Нерис. — Мышцы, связки и координация уже восстанавливаются. Понадобятся питание, постепенные нагрузки и несколько месяцев без нового приема непроверенных лекарств. С каналами будет труднее: мягкие рубцы ещё поддаются лечебным составам и осторожной работе с энергией, но часть сужений успела закрепиться.

Она касается жирно выделенных участков.

— В полтора раза проводимость вы однозначно сможете увеличить. При правильном лечении, может, вытянете до средних показателей для вашего возраста, однако выше… Нет, этого я обещать не стану.

Касс добавляет, что малые каналы местами не успели сформироваться: их не повредили, им годами мешали расти, а время естественного развития почти закончилось.

— Господа, если есть другие способы лечения, назовите их сразу. Не нужно ждать наводящих вопросов.

Диагност на мгновение поджимает губы, затем переворачивает лист.

— Сар-мейнское укрепление основы может восстановить значительную часть утраченного. Возможности ритуала придётся оценивать отдельно.

Мира выпрямляется и с какой-то детской надеждой спрашивает:

— Значит, мой сын не обречён остаться слабым?

— Большую часть физического вреда можно исправить, леди Даллос. Энергетические повреждения поддаются обычному лечению лишь частично; укрепление основы, возможно, позволит компенсировать чуть больше.

Но полной гарантии выздоровления они не дают и точных цифр не называют.

Впрочем, хорошо и так. Двенадцать тысяч золотых теперь кажутся ценой реальной возможности стать сильнее, а не отчаянной ставкой на слухи. Варрен отнял у этого тела годы, однако не сумел до конца уничтожить его.

Касс закрывает журнал.

— Теперь, если позволите, необходимо проверить, чем Варрен оправдывал свои действия. Его выводы не заслуживают доверия, однако измерения восприимчивости к чужому энергетическому рисунку выглядят достоверными. Мы определим глубину ментального якоря, целостность нынешнего отпечатка и реакцию на внешний резонанс.

Этого не было в планах. Но мать не выглядит испуганной, не недоумевает. Значит, этого не было в МОИХ планах, а вот родители все спланировали.

Устроить истерику? Нет, нет… Это будет излишне подозрительно. Отказаться от последней процедуры после часа разных измерений — почти признаться, что именно здесь мне есть что скрывать. А если Эдвин решит продолжить силой, ничего не помешает ему позвать гвардейцев.

Нет. Если даже они что-то и обнаружат, я до конца буду играть роль недоумевающего и испуганного сына. Гораздо выгоднее, чем бежать от процедуры, как черт от ладана.

Нерис устанавливает в медные гнёзда три старых кристалла: первый записан, когда Корбину было пять лет, второй — девять, последний — незадолго до сорванного испытания.

Я заставляю себя спокойно смотреть на установку. Сейчас выяснится, сохранило ли тело рисунок прежнего владельца или уже приспособилось ко мне настолько, что различие заметят даже чужие приборы.

— Воздействие коснётся ментального слоя, — предупреждает она. — Возможны обрывки воспоминаний или потеря ориентации. Не пытайтесь вытолкнуть этот поток, иначе придётся начинать заново. И еще — если почувствуете боль, сразу скажите. Готовы к продолжению, господин Даллос?

— Мы ведь собирались разобраться до конца, — недоуменно пожимаю плечами. — Продолжайте.

Мира благодарно улыбается, и от этой улыбки тревога лишь усиливается. Черт-черт-черт…

Возле висков и на запястьях закрепляют тонкие серебряные пластины. Руны на них вспыхивают одна за другой, будто по медному узору проходит огненная игла.

Первое прикосновение чужой маны холодит затылок, второе проходит глубже, и…

И вместо потолка я вижу комнату Элины и Миру, склонившуюся над детской кроваткой. Затем воспоминание исчезает, уступая место…

… горячему столичному асфальту, размягчённому от жары настолько, что он липнет к колёсам. Под ладонью нагретый металлический обод. У фруктового ларька улыбчивый узбек ловко бросает в пакет нектарины, выбирая мне самые спелые.

Память возвращает всё сразу, до мучительной убедительности: я ощущаю неощущаемость ног, привычное движение плеча, усилие, необходимое для одного поворота коляски. Я лежу на диагностическом столе и одновременно чувствую себя сидящим на инвалидной коляске у этого ларька.

— Нерис, остановите поток прямо сейчас, — произносит Касс.

Целительница отключает раму, и наступившая тишина давит на уши.

Касс не смотрит ни на меня, ни на мать. Он придерживает одну пластину, чтобы та не сдвинулась, отмечает что-то на листе и просит Нерис поменять местами старые кристаллы. Повторяет воздействие слабее, затем проверяет каждый отдельно, всякий раз дожидаясь полного затухания остаточной маны. Его движения становятся медленнее и точнее; когда Нерис тянется поправить крепление, он останавливает её двумя пальцами, не отрываясь от показаний.

Тревожник во мне вопит, что он последовательно исключает всё, чем можно объяснить какую-то обнаруженную странность: старый кристалл, неверную настройку, испорченный инструмент. Нерис изучает его записи и хмурится, но, судя по выражению лица, не понимает, что заставило коллегу остановить проверку.

— Что вы обнаружили, мастер? — не выдерживает наконец Мира.

Я моргаю, пытаясь избавиться от фантомной тяжести в ногах. Никакой коляски здесь нет, однако мне всё ещё хочется опустить руки и нащупать ободы колёс, чтобы отъехать от установки.

— Кхм… Нынешний отпечаток чистый и цельный. Признаков паразита или посторонней сущности нет, — отвечает Касс, продолжая проверять пластину.

Мать выдыхает, и лишь теперь я замечаю Эдвина рядом с ней. Отец вошёл так тихо, что никто не прервал обследование.

— Однако изменения требуют объяснения, — продолжает Диагност и кладёт перед нами серебряную пластину. На ней горит рунная вязь, сложная и кривая, совершенно ничего мне не говорящая.

— Детские записи образуют непрерывную последовательность: отпечаток менялся с возрастом, сохраняя основные узлы. Нынешний связан с тем же телом, но глубина якоря и положение трёх ментальных узлов изменились.

— Когда именно это произошло? — спрашивает Эдвин.

— Чуть больше недели назад, полагаю. Вы говорили, что ребенок тогда испытал сильный стресс?

— Да, — Эдвин переглядывается с Мирой. — По времени совпадает с сорванным испытанием.

Нерис берёт пластину, поворачивает к свету и медленно проводит ногтем вдоль одного из изгибов.

— Тяжёлый удар по каналам оставил бы иной след, но здесь…

Я перебиваю её, прежде чем она успевает закончить, тон специально выбираю резкий:

— Я получил класс после испытания. Такое событие способно изменить эти ваши показатели?

Касс смотрит на Эдвина с явным неудовольствием: похоже, важнейшие сведения ему не сообщили.

— Кхм… Да, такие изменения возможны. Однако этим дело не ограничивается: ваша защита продолжает укрепляться. Судя по последним записям Варрена, показатели меняются день ото дня, и нынешние уже заметно отличаются даже от его последнего замера. Это может быть связано с классом, но мне необходимо понять характер изменений…

Мне же необходимо, чтобы он перестал пытаться добраться до сути. Я — обидившийся подросток, которого отец с матерью только что протестировали на наличие ментальной твари внутри.

— Варрен говорил о тварях, занимающих человеческие тела, — произношу я и сажусь, не дожидаясь разрешения. — Ваше обследование показало, что я одна из них?

Касс придерживает пластину у моего виска, не позволяя мне сорвать ее.

— Если бы внутри находилась отдельная сущность, мы увидели бы наложение рисунков и борьбу якорей. Ничего подобного у вас нет.

Эдвин смотрит на него, не меняя выражения лица:

— Вы подтверждаете, что перед нами человек?

— Отец! Ты серьезно⁈ — мой вопль звучит одновременно со словами Диагноста:

— Да, структура полностью человеческая.

— Рад, что мы это выяснили, — говорю я ровным голосом. — А то я уже начал переживать, что после возвращения домой мне придётся знакомиться с вами заново. Нужно прокалывать палец, чтобы показать, что у меня красная кровь? Нет?

Мира вздрагивает, а Эдвин хмурится.

— Корбин, это…

— «Это просто проверка», — нервно перебиваю я, произнося каждое слово громче предыдущего: именно так Корбин и делал, когда его все-таки выводили из себя. Кажется, такое было раза три-четыре за жизнь. — Совершенно обычная семейная ПРОЦЕДУРА! ПОСЛЕ! ИСПЫТАНИЯ!!!

— Мы не могли оставить без внимания предположения Варрена, — жалко улыбается говорит Мира. — Он…

— ОН БЫЛ СУМАСШЕДШИМ СТАРИКОМ!

Мира бледнеет. Мне почти жаль, что я резок, но сейчас эта резкость спасает мне жизнь. Нужно, чтобы они больше не ставили таких опытов. Надо, чтобы этот ассоциировался со стыдом и неловкостью.

Касс не пытается меня успокоить. Он лишь придвигает стул и садится напротив меня, опустившись так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Теперь передо мной добродушный старик, терпеливо готовый выслушать испуганного мальчика.

Будь мне действительно столько лет, сколько Корбину, я, возможно, поверил бы этой перемене.

— Корбин. Корбин, послушайте меня. После испытания у вас появлялись странные воспоминания? Не слышали ли вы незнакомых голосов, оставаясь в одиночестве? Не возникало ощущения, что тело, близкие или собственное имя вам не принадлежат?

Мира не вмешивается. Эдвин тоже молчит.

Серебряная пластина будто приклеенная всё еще лежит на моем виске.

— У меня случались провалы в памяти и отец уже знает об этом! — отвечаю я, глядя не в спокойные глаза Диагноста, а на родителей. — Но — да! Сейчас у меня полное впечатление, что и мое имя, и мои родители мне не принадлежат! Если вы думаете, что я тварь, то я тварь! А если вы уже проверили все, что можно и выяснили, что я не паразит, то на сегодня закончим, — я срываю пластину и встаю на пол. — Мне нужно на тренировку, чтобы восстанавливать то, что годами разрушал другой целитель! Вчерашнее занятие я уже пропустил. Мама. Отец. Господа целители.

Беру форму для тренировок и выскальзываю из комнаты.

Вот теперь этот побег выглядит естественным. Теперь никто не посмотрит на меня косо и не посчитает побег, собственно, побегом.

Разве что родители теперь будут думать, что их сын смертельно расстроен… Впрочем, это куда лучше, чем магическая вивисекция.

Толкаю дверь тренировочного зала.

Рейн и Хорн и правда уже здесь. Рейн уже успел разогреться и теперь отрабатывает короткую ударную связку с деревянным мечом. Волосы прилипли ко лбу, рубаха между лопаток потемнела, однако движения остаются до предела выверенными: шаг, укол, уход с линии, обратный удар.

Возле стены лежит второй комплект защитной экипировки. Хорн наблюдает за тренировкой Рейна, скрестив руки на груди с недовольным видом. Увидел меня и едва ли не скривился.

— Безумно рад тебя, Корвин! Вчера твой отец увёз тебя ловить преступников, сегодня ты был занят состязанием в лицее, затем прибыли целители… Полагаю, завтра вечером тебя похитят пираты, а послезавтра Корона объявит войну?

Пропускаю брюзжание мимо ушей. Вместо ответа я переодеваюсь в тренировочную форму и принимаюсь за разминку, старательно вращая шеей и плечами.

Хорн подходит ближе. Некоторое время следит за мной с прежней суровой миной, а потом все-таки спрашивает, уже без насмешки:

— Что тебе сказали целители?

Старому наставнику всё-таки не безразлично, что со мной. Хотя вряд ли он признается в этом иначе, чем под пыткой.

Рассказываю о произошедшем, не вдаваясь в детали. Когда говорю, что мне разрешили заниматься с артефактами для развития проводимости каналов, складка между сурово нахмуренными бровями становится чуть мельче.

— Прекрасно. Значит, завтра снова начнём работать с боевыми жезлами, а вот сегодня как следует нагрузим твоё тело.

Киваю, пытаясь спрятать лёгкую улыбку. Эта показная хмурость, вечное ехидство и неумело спрятанная забота наставника нравятся и импонируют мне. Да и после осмотра целителями и сцены с родителями неуклюжая забота наставника радует и трогает.

— Улыбайся, пока ещё можешь, Корбин, — не оценил мое настроение Хорн. — Через несколько минут вам обоим станет не до веселья.

Разминка оказывается короче обычной, но Хорн не оставляет между упражнениями ни мгновения передышки. На прежней тренировке Корбин уже после нескольких кругов едва переставлял ноги, а теперь я выдерживаю рывки, прыжки и выпады без унизительной дрожи в коленях. Новых характеристик на разминку хватает с запасом.

— Теперь проведём настоящий спарринг, — с явным предвкушением объявляет Хорн. — Оба немедленно становитесь в круг!

Рейн надевает стёганый жилет вкупе к плотным наручам и поножам и берёт короткий деревянный меч. Облачаюсь тоже.

Второй клинок Хорн протягивает мне, и он оказывается заметно легче, чем на предыдущей тренировке. Мягкая кожа на гарде не скользит под пальцами, клинок больше не оттягивает кисть, а рука без труда удерживает остриё на нужной высоте.

Мы входим в очерченный белой краской круг посреди зала, и наставник неторопливо проходит вдоль его границы.

— Прежде Рейну приказывали работать с тобой медленнее, пропускать отдельные удары и отступать, когда ты уставал. Но занимаемся мы как раз для того, чтобы стать сильнее. А без боли, усилий и поражений, как известно, роста не бывает. Сегодня никаких поддавков не будет.

Рейн косится на наставника, затем послушно кивает.

— Я понял тебя, дядя Хорн.

— Точно ли ты всё понял? На всякий случай объясню подробнее: в полную силу не бьёшь, в голову, суставы и кисти не целишься, но и не сачкуешь. Увидишь, что Корбин открылся, — атакуй; сможешь перехватить оружие — перехватывай; появится возможность вытолкнуть его из круга — выталкивай. Если хотя бы заподозрю, что ты начал поддаваться, попрошу Эдвина выставить тебя против кого-нибудь из гвардейцев.

Лицо Рейна сразу становится серьёзнее.

— Теперь я действительно понял, наставник.

Хорн поворачивается ко мне и упирает правый кулак в бок.

— Твоя задача заключается не в победе над Рейном: пока она маловероятна, и ты это прекрасно понимаешь. Продержись две минуты и хотя бы однажды коснись его своим оружием. На первый раз этого хватит.

Рейн занимает стойку напротив. Вес переносится на переднюю часть стоп, клинок замирает между нами. Он выше, сильнее и быстрее меня, а старую манеру Корбина знает лучше нынешнего владельца этого тела.

Можно использовать Метку или Анализ. Смысл физической тренировки, конечно, не в победе с помощью системных преимуществ, однако побеждать я пока и не собираюсь. Мне нужно разобраться в бою, стать сильнее и набраться опыта, и вот для этого Метка подходит как нельзя лучше.

Хорн поднимает ладонь.

— Приготовились! Начали!

На Рейне появляется Метка.

Интерлюдия

Купальная комната встречает влажным теплом. Томас предусмотрительно наполнил глубокую чугунную ванну ещё до моего возвращения, и вода успела дойти до нужной температуры: достаточно горячая, чтобы размять уставшие мышцы, но не обжигающая. Над ней дрожит лёгкая дымка, на светлой плитке блестят мелкие капли.

В шкафчике у стены стоят подписанные банки и полотняные мешочки — никаких таинственных составов, только соль, сушёные травы и масла.

Я отправляю в воду пригоршню крупной морской соли, затем выбираю мешочек с можжевельником, лавандой и горной мятой. Сухие веточки тихо шуршат под тканью, прежде чем намокнуть и потяжелеть. Последними добавляю несколько капель цитрусового масла; они на миг расходятся по поверхности тонкими золотистыми кругами и исчезают. Запах выходит удачным: хвойная горечь можжевельника, холодная свежесть мяты и лёгкая сладость цитруса. Лаванда ощущается слабее и смягчает резкость остальных запахов.

Стоит опуститься в воду по плечи, как тело предъявляет счёт за тренировку. Ноют предплечья, горят мышцы бёдер, поясницу тянет после выпадов, а правое плечо исправно напоминает о каждом ударе Рейна, от которого я не успел закрыться. Первые минуты даже лежать больно: под кожей на месте ушибов болезненно пульсирует. Потом пульсация утихает и в руках и ногах остаётся тяжёлое тепло, за которое завтра придётся расплачиваться скованностью.

Впервые за весь день мне никуда не нужно спешить. Я подкладываю под затылок свёрнутое полотенце, закрываю глаза.

Влага собирается на стенах и стекает по швам между плитками. Мешочек с травами покачивается возле края; время от времени я задеваю его локтем, и запах можжевельника становится чуть сильнее.

Фокус не восстанавливается — для этого требуется нормальный сон, — зато уходит напряжение, оставшееся после боя и разговора с целителями. Перестают подрагивать пальцы, я больше не стискиваю челюсти, затихает и неприятное напряжение за глазами.

Тело расслабляется настолько, что мысль о необходимости вылезать из ванны вызывает неприятие. Я остаюсь в воде, пока она не остывает до комнатной температуры, и вылезаю только тогда, получив от ванны максимум.

Вытираюсь плотным льняным полотенцем и надеваю домашний халат. Он сшит из мягкой тёмно-синей шерсти тонкой выделки: лёгкой для комнат, но достаточно тёплой после ванны. Изнутри халат подбит выбеленным чесаным полотном, приятным для ещё влажной кожи; ворот и широкие манжеты отделаны серебристо-серой тесьмой. На груди неброско вышит герб Даллосов. Даже на халате, подумать только… Пуговиц нет, вместо них — длинный пояс из той же ткани.

Волосы остаются чуть влажными. На ноги я надеваю мягкие кожаные туфли без каблука и в таком виде отправляюсь к отцу.

Марсдена у двери нет, однако шорох бумаг говорит, что Эдвин ещё в кабинете. На стук он отвечает не сразу. За дверью снова шелестят листы, потом с глухим стуком закрывается ящик, и лишь тогда доносится сухое: «Войдите».

Отец работает без камзола, с расстёгнутым воротом рубахи и закатанными до локтей рукавами. Бумаги лежат на столе непривычно беспорядочно, на самом углу остывает нетронутый чай.

Эдвин поднимает на меня глаза и чуть приподнимает бровь.

— Полагаю, ты с очень неофициальным делом, иначе хотя бы надел бы брюки. Садись. — Он отодвигает несколько листов, освобождая край стола передо мной, и после короткой паузы продолжает. — Кхм… Я собирался зайти к тебе сам. По поводу сегодняшнего обследования…

— О, нет-нет, не нужно разжевывать, я всё понял, — перебиваю с предельной учтивостью. — Родственные чувства — одно, безопасность Дома — другое. Если есть хотя бы ничтожный шанс, что сын уже не сын, его сначала проверяют, а потом посвящают в решение. Всё предельно разумно, не нужно мне ничего объяснять.

Эдвин медленно выдыхает через нос:

— Если ты пришёл поязвить над отцом, то отложи на завтрашнее утро, у меня есть более важные дела. А если у тебя еслть что-то конструктивное, давай лучше перейдём к нему. О чём ты хотел поговорить?

Я беру паузу в пару секунд, будто раздумывая, и вздыхаю:

— Ладно… Марсден сказал, тебе пришло письмо из типографии. Что там с бюллетенем? Его ещё печатают или уже начали рассылать?

Несколько мгновений отец смотрит на меня, затем переводит взгляд на заваленный бумагами стол.

— Бюллетень… точно.

Он выдвигает нижний ящик и кладёт на сукно тонкую серую брошюру: двенадцать страниц, прошитых двумя металлическими скобами, строгий заголовок, ровные столбцы, аккуратные таблицы. От бумаги ещё едва заметно пахнет свежей типографской краской.

— Закончили сегодня перед полуднем. Отпечатали все триста экземпляров. Лакнер забраковал несколько десятков листов при настройке печати, зато в готовом тираже нет ни смазанных цифр, ни съехавших линий. Обе корректуры тоже принесли пользу: во время первой нашли семь ошибок набора, во время второй — одну неверно переставленную цифру. До читателей ничего из этого не дойдет. — Он открывает брошюру на таблице цен и постукивает ногтем по краю страницы. — Лакнер даже в письме ухитрился поворчать, что макет можно было сделать лучше. Но по-моему, получилось более чем удачно.

Следом отец кладёт рядом отчёт конторы посыльных.

— К моменту отправки письма доставили двести семьдесят один экземпляр. Остальные двадцать девять разнесут завтра: часть контор закрылась раньше, несколько адресатов находятся за внутренним кольцом. Посыльные оставляли свёртки, а через пару часов, уже на обратном пути заходили и где-то даже забирали подписные листы и платежи. Получено сорок четыре оплаченные подписки.

Я машинально пересчитываю. Для продолжения требовалось сорок, а необходимый порог преодолён уже в первый день? Вот это удача!

— Значит, выпуск не останется единственным?

— Следующие три номера оплачены, — подтверждает отец. — В контору типографии поступило шестьдесят шесть золотых. Пятьдесят одна монета зарезервирована на следующие выпуски, ещё девять — на срочные листки и непредвиденные расходы. Оставшиеся шесть пока не трогаем до окончательной сверки затрат на первый тираж. Прибылью их считать рано: деньги, которые ты вложил в пробный номер, ещё не вернулись. Но предприятие уже не закроется. Даже Лакнер признал успешность запуска.

Он достаёт ещё одну папку, гораздо тоньше прежних, развязывает тесёмки и перебирает вложенные листы. — Семнадцать организаций попросили несколько дней на решение. Девять запросили дополнительные образцы для других управляющих. Остальные пока молчат, но это нормально: мы их не предупреждали, что запустим бюллетень, они узнали-то о нем сегодня. Большинство людей не станет платить за незнакомое издание в день получения. Думаю, подписки продолжатся и завтра, и через неделю.

Смотрю в бумаги. По первым откликам видно куда больше, чем по сухим числам. Управление Морландов оплатило подписку и отдельно похвалило краткий разбор решений торговой комиссии: их юристы заметили, что составитель не просто сократил документ, а сохранил условия и исключения. Две перевозочные конторы, связанные с Вейрами, потребовали сообщать об изменениях складских сборов отдельными срочными листками. Обе заплатили за это отдельно.

Независимая артефакторская мастерская после чтения приостановила закупку готовых составляющих и запросила цены на необработанное сырьё. Пока это одно предприятие, однако оно уже приняло деловое решение на основании моего текста. Страховое общество вернуло экземпляр с исчерченными полями: их расчётчик не согласился с оценкой роста расходов на задержанные грузы и потребовал описать методику. Подписку общество оплатило тем же письмом.

— Это хороший знак, — замечает Эдвин, разглаживая исписанный лист. — Равнодушный читатель выбросил бы брошюру. Этот потратил минут пятнадцать, чтобы доказать тебе, что ты неправ.

Наконец отец отделяет от остальных плотный конверт с тёмно-зелёной печатью. — А это прислал старший счетовод предприятия, связанного с Касселями. Денег нет. Он вежливо просит назвать открытые источники прогноза по обработанным составляющим и уточнить, кого именно ты подразумеваешь под «проверяющими организациями, способными повлиять на рынок».

Ни угрозы, ни обвинения, ни требования снять выпуск, ни денег. Ответа тоже не будет.

Эдвин складывает руки на груди и подводит итог:

— Выпуск напечатан хорошо, доставка идёт быстрее графика, порог подписки преодолён в первый день. Ни одной официальной жалобы типография не получила. Это успех, Корбин! Пока ещё не состояние и ПОКА еще даже не прибыль, но уже настоящее работающее предприятие.

Он делит бумаги на три стопки: оплаченные подписки, содержательные отклики и одинокое письмо с зелёной печатью.

— Что желаешь изучить первым? Цифры и состав подписчиков, замечания людей, которые действительно работают с рынком, или письмо Касселей?

— Ничего, я лишь хотел узнать, как всё прошло. Рад, что с бюллетенем всё в порядке… Что касается Касселей, им и подобным людям отвечать я не планирую. Бюллетень создан не для переписки и бесплатных объяснений. Самое большее, что мы от них получим, — одну оплаченную подписку, а я не хочу тратить личное время на людей, от которых больше ничего не получу.

— В одном ты прав: личного времени они не получат. — Эдвин убирает письмо в стопку откликов, а не в корзину. — Но ты ошибаешься, оценивая Касселей в полторы золотых. Они уже заплатили сведениями. Рассказали, какой вывод их встревожил, что они успели заметить за несколько часов и насколько внимательно прочли бюллетень. Это полезно.

Отец берёт перо, но не обмакивает его в чернила.

— Издание действительно не должно становиться бесплатной справочной службой. Начнёшь лично объяснять каждому управляющему свои расчёты — перестанешь выпускать сам бюллетень. Однако полное молчание тоже станет ответом, причём Кассели истолкуют его так, как им удобнее: как страх, как высокомерие или как отсутствие источников.

Он разворачивает письмо к себе и делает короткую отметку на полях.

— Поэтому писать будешь не ты. Конторщик типографии отправит стандартное уведомление: бюллетень опирается на перечисленные в выпуске открытые документы, индивидуальных толкований редакция не предоставляет, обоснованные сообщения об ошибках принимаются для проверки. Бла-бла-бла. Все подобные письма будут собирать. Если один вопрос зададут десять человек, значит, мы выразились неясно. Если его зададут только Кассели, значит, мы случайно нащупали их больное место.

Отец откладывает письмо и собирает папку.

— Что-нибудь ещё?

— Да. В учебных материалах утверждается, что уровень боевого класса можно поднять только за Аркой. Это действительно так?

Эдвин чуть хмурится. Вопрос ему явно не нравится: он прекрасно понимает, зачем пятнадцатилетнему Тактику понадобилось искать исключение из правила, которое запрещает развивать класс дома. Отец откидывается на спинку кресла и некоторое время молчит, подбирая слова.

— Считается, что только за Аркой, — отвечает он наконец. — Но при определённых обстоятельствах уровень можно получить и здесь. Учебники излагают правила, которые защищают молодых идиотов от желания охотиться на любую потустороннюю мерзость, способную принести им награду.

— То есть само правило неверно? — Я устраиваюсь в кресле удобнее и плотнее запахиваю халат.

— Оно неполно. Навыки можно развивать где угодно: в лицее, на тренировке, в настоящем бою. Для нового уровня класса нужна задача, соответствующая его природе, настоящий риск, неопределённость и соприкосновение с чем-то чуждым нашему миру. Обычно всё это встречается за Аркой. Но иногда то, что находится за Аркой, приходит сюда само.

Эдвин говорит без записей, неторопливо, будто вспоминает наставления, которые сам получил перед первым выходом.

— Полевой боец может получить уровень, уничтожая проникших тварей. Защитник — удерживая их и спасая людей. Следопыт — находя существо, чуждое нашему миру и нашей природе. Целитель — извлекая из человеческого тела иномировую заразу. Тактик — сражаясь с такими существами и добиваясь результата, который без его решений оказался бы невозможен.

Он сразу поднимает палец, не позволяя мне порадоваться найденной лазейке.

— Простое присутствие не считается, как не считается и добивание связанной твари. Нельзя купить клетку с иным существом, проткнуть его копьём и потребовать награду. Система распознаёт настоящее сопротивление и существенный вклад. Чем опаснее задача и чем больше зависело от твоих решений, тем выше вероятность, что она сочтёт поступок достаточным для нового уровня.

— Каким образом твари вообще оказываются здесь, если не проходят через Арку?

После рассказа Варрена сам факт таких проникновений уже не вызывает сомнений, но механизм мне по-прежнему непонятен.

— Иногда возникают пространственные разломы. Не обязательно рядом с Аркой. Он может открыться в погребе, в поле, посреди реки. Плавающие переходы держатся несколько минут, исчезают и вновь проявляются через десятки миль. Бывает, что в самых глубоких пещерах тьма нашего мира незаметно переходит в тьму иного. Человек идёт по камню, который лежал здесь с сотворения мира, делает ещё один шаг и выходит под незнакомыми звёздами. Если повезёт, он сумеет вернуться тем же путём.

Отец переводит взгляд на тёмное окно, где отражаются лампы и край заваленного бумагами стола.

— Некоторые пришедшие существа похожи на сильных животных или магических тварей. Их можно ранить, загнать, уничтожить. Других до сих пор не удалось ни ранить, ни убить.

— И что делают, если такое существо оказывается по эту сторону? — Горячая ванна успела прогнать усталый озноб, однако сейчас по спине снова проходит холодок.

— Выводят людей, вызывают коронных дознавателей и стараются не совершать каких-либо глупостей до их прибытия. Есть три существа, внесённые в коронный перечень неуничтожимых угроз, и это лишь самые известные. Хватает и других угроз пониже рангом, но даже они безмерно опасны. Бывают существа, которые селятся во тьме под детской кроватью. Они появляются в комнатах, куда вместе с сильным страхом, пролитой кровью или вещью из-за Арки проникло чужое. Такая тварь зовёт ребёнка голосом матери либо голосами детей, которых уже пожрала. Она знает домашние прозвища, обиды и секреты, известные только братьям и сёстрам. Уговаривает спустить ноги на пол, наклониться и самому забраться под кровать.

От его спокойствия делается не по себе.

— Есть сущности, способные управлять человеческими телами. Спящая старуха встаёт с закрытыми глазами, идёт на кухню, выдвигает ящик и перебирает ножи, пока не находит самый острый. Иногда она просыпается, когда нож уже лежит у неё в руке. Иногда к утру не просыпается никто во всём доме или на всей улице.

Отец перечисляет дальше: проклятые зеркала, где отражение начинает двигаться на мгновение раньше человека; голоса умерших, которые отвечают на вопросы, а затем требуют открыть дверь; болезни, оставляющие тело совершенно здоровым, но понемногу стирающие из него хозяина.

— За победу над такими тварями и явлениями боевой класс может получить уровень. Иногда даже несколько. Но искать подобные случаи как замену выходу за Арку — всё равно что поджечь собственный дом ради возможности потренироваться тушить пожар.

— Значит, Варрен не придумал угрозу…

Теперь его рассуждения складываются в более понятную цепочку.

— Именно. — Эдвин выдерживает паузу и устало проводит ладонью по лицу. — Он не лгал о гибели своих родителей. Их действительно убило пришлое существо. Случаи из его архива реальны, хотя выводы ещё предстоит проверить. Варрен посвятил жизнь изучению этой черноты и узнал о ней больше многих коронных дознавателей. Но к старости он перестал различать возможность и неизбежность. Личная трагедия затмила ему разум.

От этого объяснения поступки Варрена не становятся менее мерзкими, зато я понимаю, каким путём он пришёл к своему безумию.

В кабинете тепло, на мне шерстяной халат, а я всё равно плотнее свожу его полы.

— Ладно, я понял. Спасибо за беседу. Пожалуй, пойду спать, доброй ночи.

— Доброй ночи, Корбин.

Мне снится августовское утро из прежнего мира. На кухне старой московской квартиры настежь открыто окно, занавеску шевелит тёплый ветер, а на столе лежит широкая полоса солнечного света. Мама варит абрикосовое варенье: в медном тазу лениво лопаются густые пузыри. Из радиоприёмника у холодильника доносится прогноз погоды. Диктор обещает грозу после полудня, но за окном синее и безукоризненно безоблачное небо, и мы ему не верим.

Я таскаю с тарелки половинки абрикосов, а мама делает вид, что ничего не замечает. Потом тянусь ложкой к светлой пенке, обжигаю язык горячей сладкой массой. Мама смеётся, отбирает ложку, сама снимает пенку и выкладывает её на маленькое блюдце. «Подожди хоть минуту, торопыга», — говорит она, хотя прекрасно знает, что ждать я не стану.

Нам никуда не нужно идти, впереди у мамы целых два выходных, и самым важным делом на всём свете кажется спор о том, сколько банок получится из четырёх килограммов абрикосов.

Ложка тихо звякает о край блюдца. Звук повторяется трижды и постепенно становится стуком в дверь. Тёплая кухня меркнет, запах сладкого варенья исчезает, но я ещё некоторое время лежу с закрытыми глазами, удерживая остатки сна, в котором мы были счастливы, веселы и беззаботны. В нём не было ни Системы, дающей возможности стать сильнее, совершенствуя навыки, ни чужого тела со здоровыми ногами, но я был счастлив и там.

Просыпаюсь медленно. Стоит только чуть пошевелиться, и правое плечо отзывается тупой болью в месте, куда вчера несколько раз пришёлся деревянный меч Рейна. Мышцы бёдер ноют, предплечья налиты тяжестью. Последствия честной тренировки: без опасного истощения, дрожи и темноты перед глазами. Просто боль натруженного тела. Болит — значит, растет.

За высокими окнами сад Даллосов ещё блестит после ночной сырости. Тонкие ветви бросают на стекло дрожащие тени, мокрый гравий дорожек серебрится в холодном утреннем свете. Дальше, за каменной оградой, просыпается Лонбридж: грохочет груженая повозка, со стороны реки тянется долгий корабельный гудок.

В камине остался серый пепел. Возле кресла лежит аккуратно сложенный домашний халат, а на столике ждёт колокольчик для слуг. Комната тиха и безопасна.

Во всяком случае, выглядит безопасной, — поправляю я себя. Последние слова отца по-прежнему сидят в памяти занозой: иногда то, что обитает за Аркой, само приходит в этот мир. Разломы, чужие голоса, существа, занимающие человеческие тела. Хорошо, что мне снилось ни это, а что-то совершенно иное.

Сегодня нет нужды идти на занятия, сегодня выходной.

И все же в дверь снова негромко стучат.

— Господин Корбин? — раздаётся голос Томаса. — Завтрак уже подают. И для вас доставили записку от господина Бренна.

Слуга остаётся в коридоре, не касаясь ручки и ожидая разрешения войти.

— Войди, Томас.

Язычок двери тихо щёлкает. Томас появляется со сложенной вчетверо бумагой.

— Доставили около получаса назад, — сообщает он, подавая записку.

Почерк у Бренна крупный, торопливый и совсем не похож на старательную каллиграфию юного аристократа. Строки слегка уходят вверх, будто он писал на ходу. Хотя почему «будто»?

Элина мгновенно вскакивает.

— Я готова!

Мира невозмутимо указывает на оставшийся кусок булочки. Сестра замирает, хватает его, запихивает в рот и с заметным трудом прожёвывает. Затем демонстративно разводит пустыми руками: препятствие устранено.

Через несколько минут мы втроём выходим из малой столовой.

В деловом крыле, где и располагается кабинет отца, несмотря на выходной видна сдержанная суета. Мимо проходят конторщики с папками под мышкой, из-за приоткрытой двери одного из кабинетов доносится негромкий голос Марсдена.

Мира стучит. Услышав разрешение, мы входим, и Эдвин отрывается от бумаг. При виде сразу трёх посетителей он откладывает перо и сначала смотрит на меня, затем на жену. Мира, проходя к креслу, легко касается моего плеча. Отец замечает этот жест (он и сделан таким, чтобы его непременно заметили), но семейное примирение не комментирует.

— Мы пришли за письмом Марики! — сообщает Элина.

Эдвин выдвигает верхний ящик и достаёт светло-серый конверт. На лицевой стороне ровным почерком выведено моё имя, клапан скреплён тёмно-синим воском. Печать цела. Воск под моими пальцами ломается с сухим щелчком. В конверте лежит единственный лист, сложенный втрое.

Следующий час проходит в коротких сериях: шесть Искр, отдых, смена руки, ещё шесть. К последней серии рубаха липнет к спине, пот течёт от висков к подбородку, а руки гудят от плеч до кончиков пальцев. Внутри сохраняется мелкая вибрация, будто тело всё ещё проводит импульсы, хотя жезл уже лежит на скамье. Но главного я добился: после очередного чистого выстрела перед глазами появляется запись, ради которой стоило провести утро в зале.

— Леди Селеста, благодарю за гостеприимство. Госпожа Марика, рад вновь вас видеть. — Приветствую сперва хозяйку дома, затем её дочь, соблюдая ровно ту степень почтительности, которая положена наследнику союзного Дома. Поклон выходит естественным и плавным. Подобные движения Корбин осваивал раньше, чем научился уверенно держать перо: правильный наклон головы, короткая задержка, прямой взгляд при возвращении. Тело помнит церемониал лучше, чем я помню имена людей, перед которым его полагается исполнять.

Мира тем временем обменивается с Селестой приветствиями, и через несколько фраз хозяйка приглашает всех сесть.

Места расставлены удобно для беседы и заодно обозначают положение каждого. Селеста занимает кресло у камина, Мира садится напротив. Марика устраивается возле окна, а мне достаётся место рядом с ней и немного в стороне от старших. Женщины получают центр поля, молодые — отдельный «загончик», где можно обмениваться репликами, не перехватывая общий разговор. Рассадка говорит, что я пришел к Марике, и сегодняшний день не превратится в диалог о двенадцатом мире, встреча скорее неформальная.

Едва я успеваю устроиться в кресле, появляются трое слуг. Один ставит на низкий стол между мной и Марикой серебряный чайник, второй расставляет чашки, третий подаёт молоко, сахар и тонкие ломтики лимона на колотом льду. Фарфор белый, почти прозрачный на свету; по краю каждой чашки идёт рисунок из тёмно-зелёного камыша, серебряных волн и крохотных лодок. Блюдца складываются в единый узор, если поставить их рядом.

Я настолько сосредоточен на лицах и словах, что замечаю чашку перед собой лишь тогда, когда пар касается подбородка.

Первый ход делает Селеста.

— Ваше решение сопровождать сына стало приятной неожиданностью, Мира. Надеюсь, оно не означает, что господин Даллос утомляется сильнее, чем показывает публике?

Вопрос подан как забота о моём здоровье, однако смысл вполне ясен: не придётся ли хозяевам наблюдать Даллоса, бьющегося в корчах на ковре.

— Нет, — спокойно отвечает Мира. — Корбин чувствует себя хорошо.

Я бы на её месте добавил, что собираюсь пережить всех присутствующих, но мать не разменивается на дешёвую колкость.

— Тем приятнее, — отзывается Селеста и поворачивается ко мне. — Не каждый молодой человек приглашает мать присутствовать при визите к невесте. — Улыбка остаётся светской, голос — безупречно доброжелательным.

Мира отвечает прежде, чем я успеваю подобрать фразу:

— Корбин предложил мне поехать, чтобы вы не скучали, пока молодые будут заняты своим артефактом. Мне показалось невежливым лишать вас общества на всё время их разговора.

Снаружи это любезность одной хозяйки Дома другой. Под ней лежит сообщение куда определённее: я приехала не сторожить больного сына, но и не оставлю вас с ним наедине.

Селеста выдерживает короткую паузу.

— Не скрою, позднее я хотела бы побеседовать с Корбином и узнать его мнение о двенадцатом мире. Именно мнение, господин Даллос, — подчёркивает Селеста. — Не обязательство от имени вашего Дома и не что-либо ещё, что вы могли бы предположить. Мне приятно беседовать с умным молодым человеком на свежую тему.

Вот и обходной путь. Формально она не предлагает переговоров, не просит раскрыть сведения и не пытается связать Даллосов какими-то обещаниями. Хозяйка дома всего лишь интересуется мыслями пятнадцатилетнего юноши.

Мира ставит чашку на блюдце и с такой же безукоризненной любезностью отвечает:

— Искренне рада, что смогу присутствовать при этой беседе. Как вы верно заметили, тема свежа не только для вас, но и для всего благородного общества.

Несколько мгновений женщины смотрят друг на друга с приветливыми улыбками. Не знай я подоплёки, решил бы, что Селеста действительно искренне радуется обществу Миры, а мать мечтает провести день за обсуждением коронных экспедиций.

Марика молча берёт чашку и переводит взгляд с одной на другую. Внимательный взгляд, острый, цепкий; я почти вижу, как девушка разбирает каждую реплику на части, отмечая интонацию, паузу и даже порядок слов. Когда молчание начинает затягиваться, она сама меняет направление разговора:

— До обеда ещё есть время. Корбин, может быть, для осмотра макета перейдём в соседний кабинет? Там больше света.

— Разумеется.

Марика кивает и поднимает со столика плоский деревянный футляр.

Мы выходим в коридор и заходим в дверь первой же комнаты. Обе двери — из гостиной в коридор и из коридора в кабинет — остаются открытыми, как требуют приличия. При этом нам не приставляют ни пожилую родственницу, ни компаньонку, чего я опасался в дороге. С третьим человеком рядом пришлось бы общаться намеками, строить заковыристые фразы и надеяться, что собеседник поймёт тебя правильно. Голоса матерей продолжают доноситься из гостиной, хотя слов уже не разобрать. Значит, при обычном слухе и нас оттуда не услышат. Остаются человек с развитым Восприятием, незаметный Наблюдатель, переговорный контур в стенах или записывающий артефакт. Полной тайны не существует; бывает лишь приемлемая вероятность, что тебя не слушают.

Кабинет невелик и обставлен для работы, а не для приёма гостей. У стены стоят два шкафа с застеклёнными дверцами, возле окна — чертёжная доска, в центре — широкий стол под зелёным сукном.

Марика кладёт футляр на стол и откидывает крышку. Внутри лежит прямоугольный механизм длиной примерно в три локтя, обрамлённый тёмным деревом и тусклой бронзой. Его поверхность собрана из нескольких сотен вертикально стоящих тонких четырёхгранных столбиков, тесно прижатых один к другому. Каждый раза в три тоньше карандашного стержня, а на их верхушках видны матовые вставки разных цветов. Издали отдельных деталей уже не различить, и кажется, что передо мной сплошная серая плоскость с мелкой рябью.

В боковом отделении футляра покоятся семь серебристых пластин размером с ладонь.

— Артефакт изготовили в Таль-Шааре, — говорит Марика. — Подобных сохранилось немного. Этот дедушка купил за семьдесят с лишним золотых. Стоит вставить ключ с записанной местностью, и происходит вот это…

Она выбирает одну из пластин. Её лицевая сторона покрыта сотнями крохотных впадин, контактных точек и тончайших рунных штрихов. Некоторые различимы только тогда, когда Марика поворачивает ключ к окну.

Девушка вставляет пластину в узкий паз на торце механизма и нажимает на защёлку. Раздаётся звучный щелчок. Внутри футляра прокатывается мягкий треск, столбики приходят в движение: одни уходят вниз, другие поднимаются на несколько пальцев, третьи едва сдвигаются и меняют цвет.

Через несколько секунд передо мной лежит горная долина. С двух сторон её сжимают серо-белые хребты, на уступах темнеют пятнышки хвойного леса, между склонами вьётся синяя нить реки. Я различаю каменный мост, дорогу с тремя крутыми поворотами, осыпь, перекрывшую старый проход, и россыпь светлых точек на ровном участке возле воды — домишки небольшого поселения. Масштаб настолько мелок, что крыши обозначены несколькими столбиками, но рельеф читается без усилий. Если опустить голову к уровню макета, один хребет заслоняет соседний, ущелье исчезает за выступом. Это не декоративная миниатюра. Она сохраняет линии обзора, крутизну склонов и разницу высот.

Я мысленно расставляю на макет группы бойцов. Передовой отряд будет видеть мост, но не заметит ложбину справа; лучники с северного уступа перекроют три поворота, оставаясь скрытыми от людей внизу; обвал выглядит препятствием, однако за ним проходит узкая полка, по которой можно вывести небольшую группу во фланг противника.

Раньше я смотрел на макет, как на застывшую карту, видел положение местности и условные фигурки бойцов на ней. Сейчас я впервые воспринимаю рельеф как систему, я вижу, что можно сделать и чего нельзя. Каждый подъём будет менять видимость, каждый склон — скорость, каждая складка сможет выступить как укрытие для бойцов.

Полную правду я, разумеется, рассказать не могу. Между откровенностью и самоубийством всё же есть разница. Зато можно дать Марике историю, в которой каждое событие настоящее, причины понятны, а перемены во мне объясняются, пусть чуть иначе, чем в реальности. Ложь приходится запоминать и защищать; правильно отобранные факты выдержат и повторные вопросы.

Я быстро выстраиваю порядок разговора. Моя Харизма равна семи, а не семидесяти; она не вложит нужные чувства в чужую голову, но её хватит, чтобы услышать, когда стоит замедлиться, где стоит добавить правды и после какой фразы полезнее закончить «исповедь».

Начинаю с Варрена. Рассказываю, что он пятнадцать лет лечил семью, дружил с отцом, принимал меня с младенчества и знал о моём теле больше родных. Потом в аптечных книгах нашли серокорень, которого не было в назначениях. Малые дозы годами не давали каналам расширяться, тяжёлые срывали восстановление. Варрен не ошибался и не пользовался старым способом лечения: он сам признал, что сознательно делал меня слабее.

На словах о признании пальцы Марики замирают на краю футляра. Она не перебивает, но между бровями появляется тонкая складка. Жалости нет, она гневается — похоже, искренне.

Дальше я говорю об испытании. За день до него Варрен передал восстанавливающий состав с дозой серокорня, многократно превышавшей прежние. Я выпил лекарство, потому что его подала мать и потому что никто в Доме не видел причины проверять рекомендации старого целителя. Во время испытания тело не выдержало. Я упал, ударился затылком, несколько часов бредил, на следующий день едва мог стоять.

Марика медленно бледнеет. Значит, я веду диалог правильно.

Затем наступает самая опасная часть. Я объясняю, чего боялся Варрен. Говорю, что целитель собирал сведения о существах, способных занять человеческое тело, и решил, что мои необычные показатели делают меня подходящей жертвой. Поэтому хотел ослабить каналы и резерв, лишить возможную тварь сильного тела. Перед задержанием он заявил, что после испытания я мог измениться и перестать быть человеком.

— Представьте, — говорю я тише, — я только начал снова ходить без чужой помощи, половину событий из жизни вспомнить не могу, а человек, которому семья доверяла всю мою жизнь, спокойно объясняет, что я уже могу и не быть собой. И страшно, что его слова звучат правдиво, звучат резонно. Тут и я сам начал сомневаться — все ли со мной в порядке? Я — это я, или что-то иное?

Здесь часть страха не приходится изображать. Я помню свои эмоции во время признания Варрена, только если тогда я их скрывал, то сейчас намеренно гоню наружу.

Марика смотрит прямо в лицо, ее плечи напряжены. Может, гадает, зря ли решила обойтись без сопровождающих?

Добавляю последний удар и вместе с ним то, что исправит ситуацию: говорю, что родители поверили Варрену достаточно, чтобы вчера пригласить двух независимых целителей и обследовать меня без предупреждения. Они проверяли, остаюсь ли я собой, не скрывается ли под видом их сына другое существо. Исследование ничего подобного не обнаружило. Каналы повреждены, тело истощено, память пострадала, но внутри не нашли ни чужого следа, ни второго сознания.

Я даю словам осесть и только потом заканчиваю:

— Прошу вас, не рассказывайте матери о том, что услышали, хотя бы несколько дней. Я понимаю, Марика, эта просьба может идти вразрез с вашим воспитанием…

Девушка перебивает меня раньше, чем я заканчиваю:

— Корбин, разумеется, я никому не расскажу! Боги, как вы вообще решили, что после такого мне придётся объяснять очевидное? Это останется здесь. Всё, до последнего слова!

Она касается моей руки, сжимает пальцы и тут же отдёргивает ладонь, смутившись собственного порыва.

— Благодарю. — Я напускаю горькую улыбку и снова смотрю на два одинаковых ключа. — Вы показали мне макет и после спросили, кто же я: оригинал с заменённой деталью? Неудачная копия? Механизм, в котором чего-то не хватает? Но дело в том, что я и сам не знаю. — Пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. Нос предательски щиплет, глаза блестят. Последнее ощущение настоящее: я действительно не знаю, что именно перенесло меня сюда, почему тело Корбина приняло чужую память и сколько во мне осталось от прежнего хозяина. Просто обычно я не позволяю этому вопросу влиять на себя.

Марика обходит угол стола и обнимает меня, наплевав на открытые двери, матерей в соседней комнате и все правила, которые только что соблюдала. Её лоб упирается мне в плечо, ладони ложатся на мои плечи. Я чувствую частое дыхание и мелкую дрожь. Несколько секунд стою неподвижно, затем машинально провожу ладонью по узкой спине и дважды успокаивающе поглаживаю.

На конкурсе лицедеев-лицемеров я забрал бы приз за самый убедительный обман. Сознательно выбранные паузы, точный порядок признаний, вовремя отведённый взгляд — на девушке сработало все. Только торжествовать не выходит. В объятиях Марики слишком много неподдельного сочувствия, чтобы мне стало стыдно за манипуляцию.

Она первой отстраняется и делает шаг назад. Щёки девушки порозовели, взгляд уходит к макету.

— Простите, Корбин. Я не должна была…

Я качаю головой:

— Не стоит извиняться, мне было приятно. Я не возражаю против объятий с вами, когда мы одни. Можно даже почаще.

Марика поднимает на меня глаза, и смущение на её лице переходит в яркий румянец.

— А эту тему, если вы не против, пока оставим, — прошу я. — Полагаю, вы получили объяснение.

Девушка медленно кивает и закрывает футляр.

— Кстати, Корбин. Я-то буду молчать, но как вы ограничили распространение показаний Варрена?

Передаю ей то, что мне ответила мама в карете:

— Насколько я понял, Варрен не попал в обычное делопроизводство. Его формально доставили в участок, зарегистрировали и поместили в изолятор. На это власти моего отца хватило.

Марика кивает.

Мы возвращаемся в гостиную. Слуги как раз меняют остывший чайник и ставят на стол небольшое блюдо с засахаренными фруктами: прозрачными ломтиками груши, вишнями, полосками цитрусовой кожуры и миндалём в сахарной корке.

Я рассчитывал на полноценный обед. Мира, судя по короткому взгляду на блюдо, тоже. После активной утренней тренировки желудок встретит горсть сладостей без восторга, но просить у Вейров кусок мяса, когда хозяева его не предложили, будет бестактно. Придётся дожить до кондитерского дома Валье на сахаре и чае.

Когда дверь закрывается за слугами, Селеста рассеянно спрашивает дочь:

— Разобрались с макетом?

— Отчасти, — отвечает Марика.

— Хорошо…

Хозяйка не требует подробностей, а Марика сама их не добавляет.

Селеста наливает свежий чай, кладёт в чашку один кристалл сахара и размешивает его длинной серебряной ложечкой. Сперва мы обмениваемся несколькими ниочемными фразами. Я хвалю сохранность артефакта и признаюсь, что Таль-Шаар умел делать качественные вещи. Селеста спрашивает о вчерашнем соревновании, Мира уточняет, что я участвовал как командир, а не бегал по полигону с оружием. Хозяйка улыбается, поздравляет с победой и лишь тогда выводит разговор к нужной теме.

— Во время прошлой встречи вы сказали, что настоящее состояние нам принесёт не первая удачная партия товара, а постоянный торговый контакт, — напоминает Селеста. — Тут я с вами согласна. Отдельную находку можно дорого продать, но серьёзные деньги приносят оптовые перевозки и договоры, которые исполняются годами. Но тут есть нюанс. Расскажу вам одну историю, Корбин. Однажды Вейры потратили семь лет на возвращение в южный порт Мерад. Первый наш представитель решил сэкономить на местной пошлине и подкупил не того чиновника. Его выгнали, чиновника повесили, а после этого любого человека с нашими бумагами считали соучастником преступной группы. Допустивший ошибку представитель умер через два года, но платить за его находчивость Дом продолжал ещё пять лет.

— Вы хотите поговорить о репутации? — пытается угадать Мира.

— В том числе, — отвечает Селеста и отпивает чай. — Несколько дней назад мне случайно попал в руки предварительный расчёт расходов Короны на следующий этап изучения двенадцатого мира. Не отчёт об экспедиции, только смета. В ней были обычные статьи расходов: охрана, целители, переводчики, оборудование, но была и необычная: «содержание доставленных носителей языка».

Марика перестаёт двигать ложечкой. Металл тихо касается края чашки.

— Они что, крадут людей? — тихо спрашивает девушка.

В комнате ненадолго становится тихо.

— Я не знаю, что именно произошло, — отвечает дочери Селеста. — Официальная запись упоминает «трудности при установлении контакта», «сопротивление местных жителей» и раненых среди исследовательской группы. Имена, место и число доставленных людей отсутствуют. Возможно, экспедиция нашла мирных жителей, оказавшихся между сторонами военного конфликта и вывезла их ради безопасности. Возможно, им заплатили за согласие посетить другой мир. Однако я верю: если что-то можно получить бесплатно, это редко пытаются купить.

Она говорит без возмущения и не пытается сделать разговор спором о добре и зле. Для неё нравственная сторона очевидна, но торговая задача требует другого языка.

— После такого контакта нельзя отправить в двенадцатый мир торговцев и ожидать, что их выслушают, — продолжает хозяйка дома. — Потребуется вооружённая охрана, но она же может подтвердить худшие ожидания местных. Если надёжных переводчиков не будет, сведения окажутся искажены и каждый договор придётся заключать через людей, которые либо боятся нас, либо хотят использовать. Страховщики поднимут ставку. Корона засекретит неудачи, а частным Домам предложит оплатить последствия и восстановить доверие. Знаете, меня беспокоит не только то, что некоторые группы могли поступать отвратительно. Это само по себе плохо, но торговая комиссия не исправляет нравы. Меня беспокоит, что платить за чужую жадность придётся НАМ.

Селеста кладёт ложечку на блюдце, поворачивается ко мне.

— В прошлый раз вы, Корбин, предложили первой экспедиции найти законную власть, изучить местные правила и начать с небольшого честного обмена. Хорошее решение, если встреча действительно первая. Но так уж вышло, что до нас в двенадцатом мире уже побывали люди, которые похищали местных. Может, они даже открывали огонь при попытке приблизиться к лагерю, отбирали припасы, сжигали дома и увозили предметы из храмов, если в отчётах вдруг есть записи вроде «обеспечения безопасности», «изъятия ресурсов» и «изучения верований»?

По шее ползёт холодок. Селеста перечисляет возможные преступления без нажима, но детали слишком хорошо подходят к языку ведомственных бумаг. Что, если она не предполагает, а повторяет запомнившиеся строки из отчётов?

Я представляю людей, получивших класс, а вместе с ним и подавляющую власть над «слабаками». Возможность взять еду, вещь или человека и вернуться через охраняемый переход, куда за тобой никто не последует. Для жестокости не требуется быть чудищем из-за Арки, достаточно понимания, что ты можешь действовать абсолютно безнаказанно. А если вспомнить слова отца о том, что система дает опыт некоторым классам за боевые действия за Аркой…

Селеста не ловит меня на противоречии и не пытается переложить ответственность за исход дела. Ей действительно нужен ответ.

— Тема слишком сложная, чтобы я сейчас набросал решение на коленке, леди Вейр. Я даже не буду пытаться произвести на вас впечатление и показать, будто мало-мальски в этом разбираюсь. По-хорошему, сначала нужно установить, что там вообще произошло. Затем собрать людей, которые разбираются в дипломатии, в коронном праве, в культурах других народах, и уже вместе с ними составлять порядок действий.

Селеста кивает без разочарования:

— Я и не ожидала готового решения. Но хотела порассуждать с вами. Мне интересно понять, как вы мыслите.

— Порассуждать можно, — отвечаю я. — Вы вот рассказали о южном порте и про управляющего, который дал взятку не тому человеку. Как Вейры восстановили отношения с городом? Что помогло?

Селеста слегка поворачивает чашку.

— Честно говоря, мы не выдумывали ничего изящного. Мы выплатили штраф, уволили управляющего… хотя к тому времени он уже не работал в порту… затем нашли посредника из соседней Орвены, которому доверял Совет гавани, и два года вели дела через него. Участие Вейров не скрывали, но и не ставили фамилию на каждой бумаге. Сначала заключали небольшие договора. Когда в Мераде убедились, что груз приходит вовремя, а условия не меняются после выгрузки, нам снова разрешили открыть собственную контору. Ушло пять лет и море денег, причём наша ошибка была простой по сравнению с двенадцатым миром: неоплаченная пошлина, попытка подкупа и оскорблённые чиновники. Никого не убили и не похитили.

— Значит, начать можно с исправления уже совершённых ошибок, — развожу я руками. — Выяснить, кого доставили в наш мир из мира двенадцатого, при каких обстоятельствах и где эти люди сейчас находятся. Если их захватили силой — освободить, обеспечить нормальные условия, возможность сообщить о себе и возвращение домой. Установить, были ли погибшие, кто они, остались ли семьи. Возместить ущерб настолько, насколько его вообще можно возместить.

Марика слушает, забыв о чае. Мира смотрит внимательно, но не вмешивается.

— Но не связывать это с будущей сделкой. Нельзя вернуть пленников, тут же положить перед ними договор и считать, что теперь местные нам обязаны. Исправление вреда должно быть отдельным делом. Иначе это не извинение, а новый способ купить согласие.

Хотя если будут «плохие» иномиряне, которые похищают людей, то мы вполне можем обрести репутацию «хороших».

— Согласна, — говорит Селеста. — Но приказывать Короне мы не можем. Даллосы и Вейры способны собрать сведения, обратиться в комиссию, привлечь специалистов и предложить порядок действий. Можем отказаться от участия в преступных действиях. Однако диктовать государству, что оно обязано признать и кого вернуть, у нас полномочий нет. Вернуть людей пока может только Корона: она контролирует Арку, место их содержания и официальные переговоры. Мы можем, можем… Хм… Вот! Мы можем подать совместное обращение. Потребовать независимого опроса доставленных людей, полного отчёта экспедиции и участия торговой комиссии в подготовке нового контакта. Можем предложить оплатить переводчиков, лечение и часть возмещения. Поставить своё участие в зависимость от решения вопроса с пленниками.

Я качаю головой.

— Думаю, слово «потребовать» лучше сразу убрать.

Насколько я успел понять, Корона не любит, когда люди лезут в её дела, а тем более в её расходы. Здесь не выборная власть. В прежнем мире демократия тоже часто оставалась лишь красивой ширмой, но чиновникам хотя бы приходилось делать вид, что мнение множества людей имеет значение. Шум вокруг имени мог стоить должности, поэтому люди хотя бы оглядывались, совершая какие-то поступки. Здешней Короне подобная игра не нужна. Совместное требование двух Домов она воспримет не как помощь пленникам, а как попытку проверить предел власти и ответит, отправив армию, против которой гвардия наших домов в пятьдесят, сто, даже в тысячу человек никак не сыграет.

— Мы можем направить запрос и одновременно предложить Короне удобный выход: сами оплатим независимых переводчиков, возьмём часть расходов, подготовим торговый план и позволим представить возвращение людей не признанием преступления искателей Короны, а «завершением работы с носителями языка».

Это мерзкая формулировка, но живой человек будет рад оказаться дома, чем остаться пленником, так что ему будет плевать на формулировки и на то, как он дома окажется. Пока ответа нет, следует собирать сведения самим: имена, приметы, место содержания, кто их привёз, через кого могут попытаться продать.

Если похищенных выставят на подпольные торги, их придётся покупать. Во рту остаётся горький привкус, ведь я говорю о бывших соотечественниках как о товаре, но другого названия у такой сделки нет. Выкупать конкретного человека, чтобы освободить, и одновременно искать продавца и всю цепочку. При этом не стоит объявлять цену за каждого привезённого: рынок быстро поймёт, что мы создали спрос, и начнёт поставлять новых пленников. Но оставить уже найденного человека только ради того, чтобы не заплатить похитителю, я тоже не смогу.

Селеста слушает, не перебивая. Я заканчиваю:

— Поэтому я и предлагаю участвовать в освоении двенадцатого мира. Если Даллосы и Вейры отойдут в сторону, первые частные экспедиции достанутся людям, которых последствия не интересуют. Отказ участвовать во второй волне экспедиций позволит не замарать руки, конечно, но вместе с тем лишит нас всякого влияния на события. Присутствие позволит хотя бы в теории поменять порядок контактов, собирать правдивые сведения и устанавливать связи с государствами по ту сторону. Ждать, пока Корона исправит всё сама, мы можем ещё кучу лет.

К моменту отъезда часы в парадном холле Вейров показывают половину шестого. Визит, назначенный ко второму часу, занял весь день. За окнами уже сгущаются ранние вечерние сумерки, и серебряная стрелка на тёмном циферблате гостиных часов напоминает, что через полчаса меня ждут на другом конце города.

Селеста провожает нас до холла. Прощание проходит скучно и предсказуемо: несколько слов о пользе сегодняшней беседы и обещание позже обсудить совместные действия Домов по поводу двенадцатого мира. Хозяйка Вейров не пытается закрепить достигнутое лишней договорённостью, Мира не даёт обещаний за Эдвина, а я не возвращаюсь к вопросу о пленниках.

Марика держится рядом с матерью и отвечает на прощальные слова ровно, без смущения. Перед самым выходом наши взгляды встречаются. Но объятия в кабинете, видимо, не забыты, потому что на щеках девушки расцветает легкий румянец.

Под каменным портиком ждёт карета Даллосов. Лакей раскрывает дверцу, опускает складную подножку и отступает.

Я предлагаю матери руку; Мира подбирает юбку свободной ладонью и поднимается внутрь. Когда она устраивается на скамье, сажусь рядом. Один боец Серебряного караула занимает место на козлах рядом с кучером, второй забирается в карету и садится напротив нас. Он смотрит в окно, показательно оставляя разговор без внимания.

Дверца закрывается. Несколько мгновений снаружи ещё слышны короткие команды, звон лошадиной сбруи и стук убранной подножки. Затем карета трогается, мягко переваливается через неровность на дорожке и катится к воротам. Дом Вейров уплывает за окном: светлый фасад, квадратная башня, зелёные ливреи служащих под крытой галереей. Даже вечером работа здесь не прекращается. У бокового входа разгружают тубусы с бумагами, через двор торопится конторщик, у ворот толпятся посыльные. Даллосы отделили деловую часть усадьбы от жилой садом и коридорами, а Вейры живут в самом сердце собственного предприятия.

Мира откидывается на спинку сиденья. Осанка остаётся безупречной, однако перчатки она сняла, а пальцы медленно разглаживают ткань на коленях. День утомил и её.

Карета минует ворота и выезжает на городскую улицу.

— Мам, — говорю я. — Сейчас мы заедем домой, я провожу тебя до крыльца, но мне придётся сразу ехать дальше. Бренн ещё утром позвал меня в кондитерский дом Валье, чтобы отпраздновать вчерашнюю победу. Визит к Вейрам затянулся, поэтому времени на долгую остановку не осталось.

— Хорошо, милый. Думаю, что переодеваться тебе незачем, этот камзол подходит и для Вейров, и для Валье, так что задерживаться в самом деле не придется. Гвардейцы поедут с тобой. Возьмёшь Томаса?

— Пожалуй, нет. Это встреча знакомых, а не визит. Внутри он мне не понадобится, а ждать несколько часов в помещении для слуг, я думаю, бессмысленно.

Мира принимает ответ коротким кивком. Ещё неделю назад она нашла бы причину отправить со мной Томаса (Корбин, детка, он ведь твой личный лакей). Сегодня ограничивается вопросом:

— К какому часу тебя ждать?

Вопрос простой, но ответить на него точно я не могу.

— Наверное, к восьми или половине девятого… Как пойдёт. Я прежде не участвовал в подобных посиделках и понятия не имею, сколько они длятся.

Немного откровенности здесь полезнее четкого обещания. Я действительно не знаю местных правил. Я и в прежнем мире не слишком часто устраивал посиделки в кафе с друзьями, не то что в этом.

— Действительно, раньше ты от таких встреч отказывался или находил причину уйти раньше, чем они заканчивались. Тогда будем ждать тебя к половине девятого. Но не считай себя обязанным оставаться до конца, даже если все собрались отметить твою победу. Скучный вечер не станет лучше от того, что ты из вежливости высидишь ещё час.

Дорога до дома занимает около двадцати минут. Карета сворачивает с набережной, поднимается к старым усадьбам и въезжает во двор Даллосов.

Лакей открывает дверцу. Я спускаюсь первым и подаю матери руку. Мира выходит, поправляет накидку и задерживается возле подножки. За её спиной уже распахнуты двери, из холла льётся тёплый свет, но она не торопится подниматься по ступеням.

— Я рада, что Бренн тебя пригласил. Не думай, что мы не видим твоих успехов. Мы все замечаем и радуемся каждому достижению, и не только выигрышу или деньгам. Ты снова строишь планы, споришь, находишь людей, с которыми хочешь проводить время и нас с твоим отцом это радует. Подумать только: ты едешь праздновать свою победу! Для меня это многое значит.

Материнское одобрение разливается в груди приятным теплом. Мира не расписала мои достижения, она просто признала: мы видим и рады, и этого хватает, чтобы я счастливо улыбнулся.

— Хорошо проведи вечер, милый, — касается мама моего плеча.

— Спасибо.

Мира поднимается по ступеням. Я обращаюсь к кучеру:

— В кондитерский дом Валье, на Театральную площадь.

И возвращаюсь в карету.

Экипаж снова трогается. Старые жилые улицы остаются позади, город постепенно меняется: мы минуем частный сектор и катимся мимо витрин, где зажигаются лампы. Тёплые квадраты света ложатся на влажный от росы камень мостовой. Возле ресторанов и театров скапливаются кареты, лакеи перекликаются с кучерами, швейцары придерживают двери перед гостями. На перекрёстках тесно. Повозка с какими-то декорациями перекрывает половину проезда, за ней нетерпеливо фыркает пара гнедых, а по краю мостовой спешат люди в вечерних костюмах.

У Валье уже людно. За широкими окнами горит медовый свет, по стеклу золотой краской выведено название заведения. Когда лакей открывает дверцу, снаружу вместе с шумом голосов плывут запахи кофе, горячего шоколада, ванили, карамели и свежего теста. После нескольких ломтиков засахаренной груши в доме Вейров мой желудок отзывается на них с небывалым воодушевлением.

Швейцар узнаёт серебряный щит на дверце кареты и склоняет голову.

— Господин Даллос? Господа и леди ожидают вас в верхнем малом салоне. Позвольте проводить?..

Один гвардеец остаётся возле экипажа, второй входит следом и занимает место у двери.

Дальше поднимаюсь без охраны. Шум общего зала стихает с каждым пролётом; ковровая дорожка на втором этаже гасит шаги, из-за закрытых дверей доносятся приглушённые голоса и звон фарфора. У последней комнаты служитель останавливается, негромко стучит и открывает дверь.

Малый салон рассчитан человек на восемь. Два высоких окна выходят на Театральную площадь, где между экипажами движутся огни ручных фонарей. Матовые плафоны магических ламп под потолком дают ровный свет без резких теней. В центре стоит овальный стол; на белой скатерти уже ждут фарфоровый чайник, кувшин воды с тонкими ломтиками лимона и две тарелки засахаренного миндаля. Основной заказ ещё не сделали: перед половиной собравшихся раскрыты меню.

Бренн сидит вполоборота к двери. Увидев меня, он вскакивает так резко, что ножки дивана чуть отъезжают по полу, разводит руки и своим трубным голосом оповещает весь этаж:

— ВОТ И ВИНОВНИК ТОРЖЕСТВА! Корбин, ещё две минуты — и я велел бы начать поиски!

— По его лицу не видно, но он шутит, — говорит Тевен Терн.

За столом уже сидят Делла, Лисса Вайс и Тевен. Делла первой ловит мой взгляд; на губах появляется улыбка, таящая столько смыслов, что Джоконда могла бы попросить у неё урок. Лисса приветственно поднимает ладонь, Тевен кивает. Рядом с Бренном находятся ещё две девушки, которых я видел у Валье пару недель назад. У одной тёмные волосы, сливовое платье и безукоризненно прямая спина — леди Авелин Торрен. Вторая, рыжеволосая Нелла Роуд, одета в тёмно-зелёный костюм.

Их появление едва ли случайность, они не учатся с нами и не принадлежат к обычной лицейской компании. Это круг общения Бренна — люди, с которыми он встречается на выходных, бывает в театрах и обсуждает новости.

Бренн замечает, куда я смотрю, и торопится объяснить:

— Вы уже знакомы, пусть и мельком. Я имел неосторожность пообещать Нелле рассказать, чем закончилось соревнование, поэтому мои подруги здесь.

— Пообещал, — подтверждает Нелла, бросая на него весёлый взгляд. — Трижды. К третьему рассказу вы, Корбин, уже командовали десятью големами, лично удерживали ворота, а после победили Фенвика в поединке. Я решила увидеть героя до того, как Бренн добавит пожар, осаду лицея и спасение королевского наследника. Боюсь, знакомство с такой личностью могло оказаться непосильным для меня.

Свободно перебивать Бренна и пошутить над его преувеличениями можно лишь при давнем знакомстве. Полагаю, Нелла приехала прежде всего ради него. Авелин, напротив, с доброжелательным, но внимательным интересом рассматривает собравшихся. Может, ей нужна новая компания и возможность составить мнение о людях, известных ей пока лишь по рассказам Бренна. А может, она ищет историю, которую можно рассказать подругам.

— Он пригласил нас ещё вчера, — добавляет Авелин. — Мы согласились, потому что история вышла занятная. За пределами лицея вас знали как тихого и скромного человека, и вот вы за пару дней оказались в центре одного состязания, выиграли второе и сходу запрыгнули на уходящий поезд демонстрационной группы. Вы довольно интересный человек, Корбин.

Это можно принять за лесть, а можно — за признание, что меня пришли изучить, будто занятную диковинку. А может, верны оба толкования.

— Надеюсь, к концу вечера у вас появится ответ, — отвечаю я с легкой улыбкой.

Бренн указывает на свободное место между собой и Тевеном. Девушки оказываются напротив, хотя овальный стол оставляет достаточно пространства, чтобы сесть и рядом с девушками. Но лучше между Бренном и Тевеном.

— Присаживайся, дружище. Мы решили дождаться тебя, прежде чем заказывать. Альдена не будет: его отец внезапно вспомнил о семейном ужине и решил распорядиться субботним вечером наследника.

Киваю, хотя не знаю, сколько правды в этих словах. Альден мог отказался от компании из зависти к моим успехам, а может, он действительно занят. Без личного визита не разберешься.

Служитель, проводивший меня наверх, остаётся у двери с небольшим блокнотом. Открывать меню нет нужды: я и в прошлый визит запомнил позиции.

— Чёрный чай с апельсиновой коркой и три грушевых тарта, пожалуйста.

Остальные называют заказы. Бренн дожидается конца, затем добавляет бутылку белого игристого вина и просит принести бокалы по числу собравшихся.

— Мне бокал не нужен, — сразу поднимаю я руку.

Бренн поворачивает голову. В его лице нет ни обиды, ни непонимания, только искреннее желание вовлечь меня в общий ритуал.

— Один хотя бы, Корбин. За победу.

— Нет, Бренн. Пожалуй, мне хватит и чая.

Нелла слегка склоняет голову и чуть улыбается:

— Один бокал не делает вас любителем вина, господин Даллос. Сегодня пьют за вашу победу. Неловко выйдет, если вся компания поднимет бокалы, а виновник праздника станет наблюдать за нами поверх чайной чашки. Это ведь просто общий тост.

Девушка выступает из солидарности с Бренном, а не потому, что ей важно именно напоить меня. Но это все равно слегка коробит. «Всего один», «все вместе» и лёгкий намёк, что отказ портит праздник остальным. Если начать объяснять, почему я не пью, каждую причину можно будет оспорить. Если я скажу, что мне неприятен вкус, эту причину начнут перебивать сладостью напитка, лекарские запреты предложат обойти половиной бокала, а нежелание пить вообще назовут «излишней серьёзностью». Поэтому никакого оправдания не даю.

— Я подниму чашку вместе со всеми. Пить вино я не буду.

Нелла чуть приподнимает брови.

— Вы избегаете хороших напитков?

— Вы просто не пробовали здешний чай. Он замечателен. Да и вам бы лучше поберечься или ограничиться одним бокалом.

Я не упоминаю болезни печени, зависимость и прочее, давно известное из прежнего мира. Достаточно простого совета помнить о мере.

Правда, судя по одинаково ироничным взглядам, которыми меня удостаивают все, включая Деллу, даже этого оказалось много. Будто за столом на месте пятнадцатилетнего лицеиста появился пожилой старец, уверенный, что молодёжь непременно погубит себя без его чуткого надзора.

Бренн ещё секунду смотрит на меня, убеждается, что решение окончательное, и кивает служителю:

— Тогда шесть бокалов.

На этом вопрос закрывается.

Заказ приносят несколькими подносами. Мои тарты оказываются небольшими: тонкое рассыпчатое тесто удерживает веер запечённых грушевых ломтиков, под ними скрывается миндальный крем, а по краю темнеет карамель с едва заметной горечью. Смотрю на этот шедевр, и аж слюнки текут.

Чай заваривают крепкий, с сушёной апельсиновой коркой, как заказал. Перед остальными появляются шоколадный торт, корзиночки с лимонным кремом, ореховое печенье и блюдо маленьких слоёных пирожков. Бренн следит за расстановкой с видом коршуна, высматривающего добычу, хотя к еде притрагивается последним.

Пробка выходит из горла с тихим хлопком. Вино светлой пеной поднимается в узких бокалах, и Бренн немедленно встаёт.

— За Корбина Даллоса! — трубным голосом произносит юноша. — За человека, который довёл Фенвика до седины и после этого имел наглость заявить, что он тут ни при чем, и всю работу сделал его отряд! Пусть следующая его победа окажется такой же красивой!

Бокалы сходятся над столом. Я поднимаю чашку и осторожно касаюсь фарфоровым краем ближайшего стекла. Нелла замечает это и коротко хмыкает, но спор о вине не возобновляет.

После первого тоста Бренн берётся пересказывать состязание для своих подруг, преувеличивая мои достижения. Я ем тарт и время от времени исправляю особенно вольные подробности. В исполнении Бренна вчерашние пятнадцать минут становятся обычной весёлой историей.

Первая бутылка заканчивается незаметно. Вторую Бренн заказывает уже без обсуждения, заодно требует ещё один чайник и тарелку несладкой выпечки. Авелин отказывается доливать ей бокал и переходит на воду. Лисса поступает так же, а у Тевена вино остаётся на дне почти нетронутым. Он поднимает его во время тостов, делает осторожный глоток и возвращает на место.

Бренн, Нелла и Делла пьют следующую бутылку втроем.

Перемены накапливаются понемногу. Голос Бренна становится громче, ладони чаще взлетают над столом. Нелла смеётся легче, всё больше разворачивается к нему, дважды придерживает за рукав, когда он тянется через стол, а спустя некоторое время незаметно пересаживается к нему под бок. Бренн принимает её близость без удивления, приобнимает ее рукой и продолжает спорить с Тевеном. Похоже, эта парочка куда ближе, чем показывают на людях.

Конечно, это не моё дело, но если их отношения зайдут дальше осторожных встреч и дойдет дело до детей, расплачиваться репутацией придётся прежде всего Нелле. Здесь одна неосторожная ночь способна перечеркнуть для девушки будущее. Надеюсь, Бренн понимает это.

Делла не пьяна до потери ясности, однако заметно расслабляется. Перед каждой фразой больше нет привычной задержки, плечи опустились, смех приходит свободнее. Она несколько раз ловит мой взгляд и не отводит свой, гипнотизируя меня удивительно глубокими глазами.

Разговор уходит от состязания к преподавателям, затем к недавнему приёму, театральной премьере и городским слухам. Возникают короткие споры, две темы идут одновременно, люди меняются местами, чтобы не переговариваться через весь стол. Компания наконец перестала быть двумя незнакомыми кругами, сведёнными Бренном за одним столом. Авелин обсуждает с Лиссой новую театральную постановку, Нелла спорит с Тевеном о преподавателях, а Бренн пытается участвовать во всём сразу.

К половине восьмого на столе остаются крошки. Вторая бутылка опустела больше чем наполовину, а за окнами площадь стала чёрной и золотой: тёмные экипажи проплывают между островками фонарного света, мокрые крыши отражают вывески.

В какой-то момент Бренн снова возвращается ко вчерашнему состязанию. Он опирается локтями на стол, переводит на меня задумчивый взгляд и объявляет:

— Это… Самое странное, что ещё месяц назад Корбин вообще не стал бы связываться с Фенвиком. Понимаете, да?

— Ты это уже говорил, — напоминает Делла.

— Потому что это правда! Раньше он был… как бы сказать… осторожнее, в общем. Нет, не так… В общем, Корвин всегда долго думал, а потом решал ничего не делать. А теперь ввязывается во все дела и всё равно каким-то образом выигрывает.

Нелла уже выпила достаточно, чтобы чуть осмелеть. Она немного отстраняется от Бренна и рассматривает меня с прямым, колючим любопытством.

— Я давно хотела спросить. Вот вы все говорите «раньше Корбин» и «теперь Корбин». Что именно изменилось, господин Даллос? Кроме того, что вы играете роль заядлого трезвенника и сидите со скучающим лицом человека, который заранее знает, чем закончится наш вечер.

— Я лишь взялся за ум.

— Нелла, — одновременно со мной негромко произносит Делла.

— Что «Нелла»? Да я без дурного умысла, не беспокойтесь. Просто «взялся за ум» — слишком удобная отговорка. Ею можно объяснить новый характер, новые привычки и внезапный талант командовать. Если всё так просто, сообщите, где именно раздают этот ум.

— Никакой тайны нет, — пожимаю плечами. — После недавних событий на испытании у меня оказалось достаточно времени, чтобы подумать, на что я трачу жизнь. Кое-что переосмыслил и решил наконец к чему-то стремиться.

Нелла нехотя пожимает плечами. Объяснение её не устроило, но девушку никто не поддержал в ее стремлении докопаться до правды, поэтому она присоединяется к спору с Бренном и Лиссой о спектакле.

Делла продолжает с какой-то жадностью пытаться поймать мой взгляд. Когда Тевен выходит в уборную, девушка поднимается со своим бокалом, обходит край стола и садится на освободившуюся часть дивана рядом со мной. Места там достаточно, но расстояние она рассчитывает плохо — или больше не считает нужным его соблюдать. Наши плечи соприкасаются. Девушка устраивается ближе, прижимается боком и кладёт голову мне на плечо. Пальцы цепляются за рукав камзола.

Она выпила лишнего, но жест не случаен. На диване можно было сесть на пол-локтя дальше. Делла выбрала место вплотную ко мне и сделала это при людях. Вежливо оттеснить ее — значит привлечь к поступку внимание и выставить девушку на посмешище. Позволить остаться на весь вечер — дать наблюдателям основание решить, что я отвечаю на её жест положительно, несмотря на помолвку с Марикой.

Лисса замечает происходящее первой, но сохраняет лицо и продолжает слушать Авелин. Тевен, вернувшись, останавливается на несколько секунд, оценивает своё занятое место и пересаживается на свободное кресло, с преувеличенным аппетитом принимаясь за принесённый шоколадный торт. Бренн смотрит в нашу сторону, поднимает брови, но удерживает вопрос или какую-то нелепую шутку.

Авелин наблюдает спокойнее всех. И интересует ее не только поступок Деллы, но и моя реакция.

Сама Делла прикрывает глаза. Дыхание ровное, лицо расслаблено, пальцы по-прежнему держат ткань рукава. Я привлекаю внимание Тевена коротким жестом и говорю негромко, не позволяя состоянию девушки стать центром разговора:

— Попроси, пожалуйста, принести воды, что-нибудь несладкое и плед.

Просьбу выполняют быстро. У Валье держат пледы для открытой террасы: мягкие, серые, без вышивки и украшений. Вместе с водой приносят небольшую тарелку горячих слоек с сыром. Запах подрумяненного теста расходится по комнате.

Я осторожно высвобождаю плечо. Делла на миг крепче сжимает мой рукав, но затем отпускает. Подкладываю между нами небольшую подушку, помогаю ей опереться и накрываю пледом до подбородка. Стакан воды ставлю на низкий столик в пределах вытянутой руки. Глаз девушка по-прежнему не открывает.

Поначалу можно решить, что Делла и впрямь задремала. Однако дыхание у неё чересчур ровное для человека, который уснул сидя среди голосов. Когда Бренн едва не произносит её имя, под закрытыми веками заметно легкое движение. Она слышит разговор, но предпочитает притвориться спящей, чтобы не объяснять внезапную близость.

Никто её не выдаёт. Лисса молча убирает бокал Деллы подальше и придвигает воду. Тевен освобождает край стола от посуды, чтобы девушка ничего не задела, если случайно дернется. Нелла бросает в нашу сторону любопытный взгляд, но удерживается от колкости. Даже Бренн понижает голос.

Эта тактичность радует меня. При всех различиях, при всем выпитом вине и подростковом любопытстве рядом сидят люди, которые не обращают чужую уязвимость в развлечение. Ни смешков, ни многозначительных взглядов, ни попытки заставить Деллу признаться, зачем она это сделала. Компания дает ей сохранить лицо.

Под пледом Делла понемногу расслабляется, хотя не засыпает. Время от времени пальцы сжимают край ткани, а когда в разговоре появляется удачная шутка, уголок её рта на миг дрогнет и снова замрет. Но выглядит «спящая» при этом не умиротворённой, а несчастной. Если бы вместо подушки осталось моё плечо, она, вероятно, была бы более довольна. Но ради этого довольства я не собираюсь рисковать ни собственной репутацией, ни отношениями с Марикой, ни будущими договорённостями Домов. Прости, Делла, но ты во френдзоне.

Минут через двадцать девушка прекращает притворяться спящей. Сначала шевелится под пледом, затем открывает глаза, некоторое время рассматривает нас, а потом садится прямее. Лисса тут же подаёт воду, Тевен придвигает слойки. Делла выпивает половину стакана, съедает одну слойку и остаётся рядом со мной, только теперь между нами лежит подушка и сложенный край пледа. Больше к вину девушка не притрагивается.

Когда стрелки часов приближаются к восьми, Авелин сообщает, что она обещала вернуться домой до половины девятого.

Бренн оглядывает компанию. Взгляд у него чуть осоловелый.

— Господа, пока наши семьи не прислали поисковые отряды, объявляю празднование завершённым! — грохочет он, подзывая служителя. — Победа признана, торт уничтожен!

Служитель приносит счёт на маленьком серебряном подносе. Я достаю из внутреннего кармана монеты, но Бренн накрывает лист ладонью.

— Даже не начинай. Я приглашал — и я плачу.

— Утром ты обещал заказать всё самое дорогое за мой счёт.

— Только если опоздаешь! И ты вошёл до того, как я успел заказать что-то огромное, невероятно сладкое и весьма дорогое.

Он быстро отсчитывает серебряные монеты, затем требует принести верхнюю одежду. Весёлая беспечность Бренна исчезает: одногруппник уточняет, у кого есть сопровождающие, кому по пути, кто должен первым оказаться дома, и пресекает желание Тевена пройти несколько кварталов пешком.

Мы спускаемся вниз. В общем зале по-прежнему шумно, однако у дверей уже прохладнее, и свежий воздух действует на выпивших освежающе.

Неподалеку выстроились три экипажа, их видно было из окна.

Гвардеец у дверцы замечает меня и выпрямляется. Бренн тем временем усаживает Неллу и Авелин в собственную карету, называет кучеру оба адреса и собирается ехать с ними, чтобы лично передать девушек их родителям или слугам. Для Лиссы, Деллы и Тевена он подзывает свободный городской экипаж со стоянки, проверяет медную табличку возницы и поручает Тевену проследить, чтобы обе девушки добрались до дома.

За компанейской беспечностью приятеля обнаруживается привычка отвечать за людей. Бренн может перекричать салон, заказать вторую бутылку без совета с остальными, но после праздника он никому не позволил брести пешком.

Перед тем как сесть в городской экипаж, Делла берёт меня под локоть и отводит на несколько шагов. Мы остаёмся на виду у остальных, но шум площади и стук копыт позволяют говорить негромко. Язык у девушки слегка заплетается, хотя каждое слово она произносит с упрямой тщательностью.

— Наверное, ты не поверишь, но на самом деле я не спала… И я совершенно не пьяна! И не хочу делать вид, что ничего не было.

В моём понимании ничего и не было. Делла положила голову мне на плечо, я заменил плечо подушкой, после чего она двадцать минут изображала сон под пледом. Вот только для неё, судя по серьёзному выражению лица, эти события складываются во что-то, что нельзя оставить без продолжения.

— В четверг после четырёх приезжай на чай. Я хотела бы представить тебя матери.

Приглашение составлено с учётом всех правил. Она говорит, что дома будет ее мать, что встреча пройдет в дневное время — ни один любитель сплетен не сможет назвать визит тайным свиданием. При этом сомнений в том, кого и зачем зовёт Делла, не остаётся.

— Благодарю за приглашение, — вежливо улыбаюсь. — Надеюсь, у меня получится.

Ответ вежлив и не обещает ничего. Делла несколько мгновений изучает моё лицо, пытаясь понять, услышала ли согласие или аккуратный отказ. Потом чуть сжимает губы, но кивает.

— Хорошо.

Она отпускает мой локоть и направляется к экипажу. Тевен подаёт ей руку, Лисса подбирает плед, который по рассеянности вынесла из салона, и возвращает подбежавшему служителю. Бренн дожидается, пока девушки усядутся в карету и протягивает мне руку:

— Спасибо, что приехал, Корбин. Правда. Хорошо посидели.

Прощание выходит коротким и нормальным — без шуток о Делле и без попытки вытянуть из меня обещание повторить всё через неделю.

Пожимаю руку. Но не успевает Бренн сесть в карету, а я — добраться до своей, когда за спиной раздаётся другой голос:

— Даллос! Уже уходишь? — Слова заметно заплетаются, говорящий пьян. После короткой паузы голос добавляет с нарочито старательной вежливостью. — А я как раз хотел тебя поздравить.

Я ещё не обернулся, но голос узнал. Причем не я один. Сайрус Фенвик зачем-то обращается достаточно громко, чтобы услышали не только мы: под вывеской кондитерского дома хватает толпящихся свидетелей.

— Добрый вечер, Сайрус, — произношу я, поворачиваясь.

Он шагах в семи и медленно подходит ближе. Пальто распахнуто, шейный платок ослаблен и сбился набок, волосы растрёпаны. Судя по шатающейся походке, выпил он больше Бренна, но пытается показать, что в полном порядке: спину держит подчёркнуто прямо, подбородок поднят, но тело выдаёт его на каждом движении: вес переносится с небольшим опозданием, а на каждом шагу Сайрус чуть ловит равновесие. Глаза блестят, по скулам разлился неровный румянец.

Фенвик пришёл не один. Слева и на полшага позади него стоит Лиам Торвальд, массивный копейщик из постоянной пятёрки Сайруса. Оружия при нём нет, обычный вечерний костюм тесноват в плечах, зато руки свободны.

Чуть дальше держится Эйрин Кроу. Следопытка почти трезва и, судя по бегающему взгляду, успела заметить обоих бойцов Серебряного караула ещё до того, как Фенвик окликнул меня.

Расстановка бойцов говорит, что на драку они не рассчитывали. Лиам стоит рядом с Сайрусом, но из его положения куда проще перехватить командира за плечи, чем атаковать. Эйрин тоже следит прежде всего за своим командиром. Они не пытаются перекрыть мне путь к карете, не расходятся в стороны, не пробуют занять «серебряных» разговором. Значит, Фенвик взял товарищей не в качестве бойцов. Может, ему понадобились знакомые свидетели, а может, они согласились составить ему компанию только чтобы он не натворил глупостей.

Может ли быть встреча случайной?

Не думаю. Не верю я в такие совпадения. Для хорошего следопыта не проблема узнать, где вечером будет шуметь Бренн. Эйрин нашла нас, Фенвик выбрал время и дождался, пока все выйдут на улицу… Чтобы что?

Для нападения место безнадёжное. Два серебряных, освещённый вход Валье, десяток слуг и кучеров, гербовые экипажи у тротуара. Напасть здесь на наследника Даллосов означало добровольно втянуть свой Дом в скандал. Сайрус должен понимать это, даже будучи пьяным.

Мое восприятие показывает мне уголок бумаги, небрежно торчащий из нагрудного кармана Фенвика. Деталь достаточно выбивается из образа, чтобы обратить на себя внимание.

Самый очевидный вариант, зачем он меня ждет — реванш, или попытка отыграться за свой проигрыш хотя бы на словах.

Сайрус криво усмехается.

— Вежливый вы какой, господин Даллос. Особенно после того, как забрал мои пятьдесят золотых.

— Ты пришел просить отдать тебе их обратно? — поднимаю я бровь.

— Сайрус, просто скажи, зачем мы приехали, — устало просит Лиам.

Фенвик бросает на него раздражённый взгляд, но всё же лезет во внутренний карман, достаёт сложенный вдвое лист и протягивает мне.

— Я хочу нормального боя, Даллос! Моя пятёрка против пятёрки, которую соберёшь ты! Без жеребьёвки и случайных первогодок, полноценное учебное испытание.

Лист покачивается в вытянутой руке. Я даже не тянусь к нему, и жест, который должен был выглядеть смелым вызовом на поединок, выглядит жалковато.

— Если вчера победил ты, если это не было случайностью, отказываться тебе незачем, — заплетающимся голосом говорит парень.

Я все еще не тянусь к бумаге. Сайрус произвел впечатление достойного противника, и я хочу оставить за ним возможность вспомнить завтра этот вечер и не убить себя фейспалмами. Лучший выход (как его вижу я) — отложить разговор, сохранив за Сайрусом право повторить предложение трезвым. Ну или отказаться от него вовсе — я бы на его месте так и сделал.

— Сайрус, я не стану пользоваться твоим положением, — мягко говорю я, качая головой. — Подобные вещи лучше обсуждать, когда обе стороны… трезвы.

Говорю я без малейшей насмешки, соблюдая всю возможную вежливость. Вот только я недооценил состояние Сайруса. В других обстоятельствах такая формулировка, может, и позволила бы нам достойно разойтись. Но не сейчас.

— Воспользоваться моим положением? — медленно повторяет он, накручивая себя.

Фенвик слышит не то, что я ему сказал, а спокойное и покровительственное заявление: на глазах товарищей его признали пьяным настолько, что и решения, идущие от него, отказываются принимать всерьёз.

Человек приехал возвращать пошатнувшуюся репутацию, а я невольно ударил точно туда, где у него и без того всё болит.

Сайрус делает шаг ко мне. Ближайший серебряный сразу сокращает расстояние, но Лиам успевает раньше гвардейца и берёт Фенвика выше локтя. Тот резко высвобождает руку. Ударить меня или толкнуть не пытается — на это у него пока хватает выдержки.

— Я не предлагаю тебе драться сегодня, Даллос! Я понимаю, что-о-о мы сегодня… не в одинаковом состоянии.

Последняя фраза подводит его, как и мостовая. Слова растягиваются. Когда Сайрус пытается переступить с ноги на ногу, каблук цепляет край каменной плиты, и парню приходится неловко переставить ногу, чтобы снова выровняться. Выглядит это тоже нелепо.

Эйрин устало прикрывает глаза.

Фенвик разворачивает бумагу. Под синей каймой лицейского бланка я замечаю несколько коротких пунктов, пустые строки для составов и место для подписи наставника.

— Возьми, — протягивает он. — Прочитай утром мое предложенеи. Ответишь, когда мы оба будем трезвы, раз тебя это так беспокоит.

— Сайрус, он именно это и предложил, — замечает Эйрин.

— Нет! — взвивается парень. — Он назвал меня пьяным и сказал, что нам лучше ничего не обсуждать и просто уехать!

Фенвик вновь протягивает лист, удерживая двумя пальцами за край. Обращается он по-прежнему к своим друзьям:

— Пусть возьмёт условия и завтра даст ответ! Да или нет!

Моя попытка закончить разговор без ущерба для него провалилась. Теперь мой отказ взять бумагу действительно можно выдать за трусливое нежелание даже рассматривать возможный реванш.

Бренн стоит в шаге от меня и не вмешивается. Нелла выглядывает из салона через открытое окно, рядом темнеет силуэт Авелин. Городской экипаж с Деллой, Лиссой и Тевеном уже ушел (хоть не придется беспокоиться, что вылезет пьяная Делла, которой в таком состоянии могла прийти в голову любая глупость). Еще я признателен молчащему Бренну — любая попытка парня защитить меня словами может сыграть на руку Фенвику — Сайрус может изобразить дело так, будто я прячусь за приятелями.

Я принимаю лист. На лице Сайруса появляется пьяное удовлетворение, но исчезает, когда я не складываю документ и не убираю его в карман.

— Раз уж ответ ты требуешь при свидетелях, условия я тоже прочитаю при них.

Разворачиваю бланк и начинаю читать вслух.

Вызов составлен умно: ни один пункт не даёт Сайрусу явного преимущества. «Каждый командир сам выбирает пятерых участников». «Составы регистрируют заранее и после этого не меняют». Еще говорится, что испытание состоится через десять дней, и Ренн объявит задачу непосредственно перед началом, поэтому подготовиться к конкретному сценарию никто не сможет. Победа определится по его решению, согласно обычным лицейским правилам. Денежной ставки на этот раз нет.

Последний пункт особенно полезен Фенвику. Без ставки вызов выглядит не ссорой двух подростков, а бескорыстным желанием «установить истину», «доказать справедливость» и прочие слова, за которыми прячется желание отыграться, не теряя монет.

В общем, на бумаге обеим сторонам предоставлено одно и то же время, одинаковое число мест и равное право выбрать любого лицеиста себе в команду.

Только вот в чем суть: у Сайруса уже есть постоянная пятёрка. Эти люди больше года сражаются под его началом, они привыкли к темпу друг друга, знают стандартные команды и придумали кучу своих, знают, кому какую задачу можно поручить. Мне за десять дней предлагают создать подобие команды из пяти почти незнакомых участников. Причём сам я в состав могу и не войти: обычно Тактик занимает командную площадку.

Закончив чтение, я опускаю лист.

— Для обеих сторон условия прописаны одинаково, но силы пятёрок изначально неравны, Сайрус. Ты выйдешь со своей постоянной группой, а мне придётся собрать пятерых незнакомых людей и за десять дней научить их действовать вместе.

Фенвик набирает воздух, чтобы перебить, но я продолжаю:

— Я не считаю себя гением, способным за десять дней сравнять случайно собранную пятёрку с твоей. Я не настолько самоуверен.

Аргумент разумен для лицеиста, для бойца и для любого человека, который знает цену сыгранности. Вот только свидетели вокруг подобрались неудобные. Бренн и без этих объяснений будет на моей стороне. Лиам с Эйрин принадлежат к группе Фенвика и не помогут мне. А вот слуги, кучера и господа, привлеченные ароматом скандала, не знают, сколько времени требуется исследовательскому отряду, чтобы научиться действовать как единое целое. Для них куда яснее всего прозвучала последняя часть: Корбин Даллос сам признал, что не рассчитывает победить в состязании с Сайрусом Фенвиком.

Сайрус, как пиранья, цепляется за мою фразу.

— Вот! — Он резко указывает на меня. — Все слышали? Он сам сказал, что не способен что-то мне противопоставить!

— Он сказал совсем другое, — вступает Бренн.

— Я слышал, что он сказал! Он сказал, что не способен набрать команду, которая сравнится с моей! — Фенвик поворачивается к своим товарищам, приглашая их подтвердить очевидное. — У него те же десять дней! Он может выбрать кого угодно! Я никого ему не запрещаю! Где здесь неравные условия, а⁈

Лиам хмурится. Эйрин молчит. Оба поняли мою мысль, оба согласны со мной (хотя бы потому, что не поддакивают словам своего командира), но открыто возражать ему пока не готовы. А Сайрус, почувствовав, что первый обмен словами остался за ним, говорит всё громче:

— Вчера нам дали совершенно случайных людей. Тебе попалась рунница, повезло. Твоя девчонка случайно успела добежать. А моим не хватило нескольких шагов! Я требую от тебя реванша. Это мое право, не оскорбляй меня отказом и не делай вид, что ты выше меня!

Он приближается ещё на шаг.

— Скажи нормально, Даллос. Скажи им всем правду — признайся, что вчера тебе повезло, а повторить ты боишься, и клянусь — я сразу уйду.

— Сайрус, хватит, — твёрдо произносит Лиам. Но куда там! Остапа уже понесло: Фенвик отмахивается и едва не теряет равновесие.

Серебряный караульный вырастает рядом с моим правым плечом. Ладонь он держит далеко от оружия и не угрожает подростку, но Сайрус и не желал приближаться ко мне.

Попытка выиграть спор одной логикой не сработала. Я объяснил разницу в условиях, Сайрус выделил из объяснения признание слабости и предложил окружающим понятную версию: Даллос боится. Грязный ход, игра на публику, причем не гнушаясь даже таким. Однако таким ходом Фенвик открыл и другое: ему отчаянно нужен этот реванш.

Мне новый бой не нужен. Не потому, что я заранее уверен в поражении или считаю первую победу пустой случайностью, просто здесь вообще нет хорошего результата.

Если выиграю снова, Сайрус получит клеймо человека, дважды проигравшего человеку, который учится на год младше. Причем во второй раз он проиграет постоянной группой, перед самым выходом за Арку. Его репутация командира этого не переживет. Впрочем после его хода мне на нее плевать, но не плевать на то, что вместе с ней пострадают и люди, которые доверили ему право командовать — хотя бы те самые парень и девушка, которые сейчас стараются не смотреть мне в глаза. Они не поддакивают Сайрусу, не пытаются взять меня на «слабо», не ведут себя как стереотипные подонки из боярки. Просто они оказались не в то время и не в том месте.

Если я проиграю, то результат, разумеется, будет куда хуже для меня лично. Фенвик объявит мою первую победу случайностью, и моя едва сложившаяся репутация пошатнётся. На это я тоже пойти не готов.

Я попытался оставить ему вариант, где он мог достойно отступить, но Фенвик сам его отрезал и попытался выбить из меня либо согласие на выгодные ему условия, либо публичное признание в трусости. Значит, договариваться больше не о чем, мое терпение и благожелательность тоже не резиновые. Значит, нужно закончить разговор. И сделать это нужно так, чтобы предметом обсуждения в народе стал не мой отказ, а его предложение.

Я снова разворачиваю лист, показывая окружающим синюю лицейскую кайму.

— Давай всё-таки разберёмся, что именно произошло, Сайрус. Вчера условия предложил Ренн. Мы оба их приняли. Ты поставил деньги, добровольно участвовал в испытании, а после объявления результата признал мою победу. Так?

— Я и сейчас не отказываюсь от своих слов. Ты победил.

— Но называешь результат случайностью и этим хочешь обосновать новое состязание.

Фенвик дёргает подбородком, однако ответить не успевает.

— Твоим людям не хватило нескольких секунд, — продолжаю я. — Но разве не командир должен ледить за оставшимся временем и учитывать скорость бойцов?

Лиам перестаёт смотреть на меня и переводит взгляд на Сайруса. На разборе Ренн говорил то же самое другими словами. Фенвик это слышал, и его товарищи наверняка тоже знают, какие выводы сделал наставник.

— Когда ты называешь поражение случайностью, ты перекладываешь последствия командирского решения на своих людей, — заключил я. — Хотя они исполнили всё, что ты потребовал.

Я поднимаю документ чуть выше. Лицейская синяя кайма хорошо видна в свете фонарей.

— Здесь предлагается выставить через десять дней постоянные составы. Насколько это правильно и справедливо? Твои люди тренировались вместе больше года! Ты знаешь их возможности, привычки! А мне предлагается за десять дней найти пятерых участников и добиться той же сыгранности?

— Ты можешь выбрать кого угодно! — запальчиво крикнул Сайрус.

— Могу. Но если ты действительно хотел проверить, была ли вчерашняя победа случайной, тебе следовало повторить вчерашние исходные условия: получить людей по жребию, узнать их возможности перед началом и выполнить незнакомую задачу. Вместо этого ты заменил условия теми, где заранее обладаешь главным преимуществом, — добавляю фразу Хорна. — Может, мне еще руку за спиной связать и закрыть один глаз?

Пока Сайрус ищет слова (что в пьяном состоянии не так уж и просто), быстро добавляю.

— А ты подумал, что будет, если соглашусь и снова выиграю? Твоя постоянная пятёрка разделит поражение вместе с тобой. Получается, ради восстановления собственной репутации ты ставишь на кон ещё и репутацию своих людей.

Эйрин переводит взгляд на бланк. Похоже, до сих пор она воспринимала сегодняшнюю встречу как средство успокоить Сайруса: вручит, выговорится и уедет. Теперь же следопытка изучает документ как предложение, в котором ей самой отведено место и риск.

Лиам тоже медленно хмурится и смотрит на Фенвика. Они не выступают против него, но и прежнего единства больше нет.

Я смотрю на незаполненные строки внизу листа.

— Я так понимаю, это предложение не обсуждалось со всей твоей пятёркой. Здесь нет подписей твоих людей, его не одобрил Ренн — я не вижу и его подписи. Ты просто пришел пьяный к дверям кондитерского дома, дождался свидетелей и требуешь немедленного ответа? Сайрус, ты понимаешь, на кого ты сейчас похож?

Фенвик молчит несколько секунд. На лице у него сменяются злость, обида и ещё остающаяся надежда найти ответ, после которого всё снова станет простым: один вызвал, второй испугался. Ему достаточно промолчать, забрать бумагу и утром передать её через лицей. Тогда хотя бы часть достоинства удастся сохранить.

Но Сайрус упускает и эту возможность. Не в силах найти аргументы, он срывается на эмоции:

— Да потому что ты не лучше меня! Ты не переиграл меня! Я управлял всем полем, я! Я! А потом твоя девчонка случайно добежала до мачты! А теперь все разговаривают так, будто ты какой-то великий командир, и…

Он обрывает себя, но поздно, настоящая причина уже прозвучала. Фенвиком движет не желание провести честное испытание, не намерение проверить выводы Ренна и не забота о том, чтобы людей за Арку повел наиболее достойный командир. Сайрус не выносит того, как окружающие истолковали его поражение. Ему нужна ещё одна победа, чтобы вернуть свою репутацию.

Никто не смеётся. Бренн смотрит на Фенвика без торжества. Лиам застыл, глядя в сторону, а Эйрин медленно выдыхает через нос.

Я складываю документ по прежнему сгибу и протягиваю Торвальду.

— Забери. Обсудите его со всей пятёркой, когда Сайрус протрезвеет.

Лиам принимает лист. После этого я окончательно меняю тон. Здесь уже не спор о состязании, а распоряжение наследника Дома:

— Достаточно. Ты пьян и препятствуешь моему отъезду. Отойди от кареты Даллосов. Если завтра это предложение всё ещё покажется тебе разумным, передашь его через лицей.

Сайрус открывает рот, но за моей спиной встаёт второй серебряный. Ни один не касается оружия и не смотрит на Фенвика вызывающе. Они лишь занимают места по сторонам, и теперь дальнейшее приближение будет уже не перепалкой двух лицеистов, а попыткой прорваться к наследнику Даллосов через его охрану. Даже пьяный Сайрус понимает разницу.

Однако решают не гвардейцы. Лиам выходит вперёд и становится рядом с Фенвиком.

— Сайрус. Мы уезжаем.

Эйрин молча открывает дверцу их экипажа. Внутри горит небольшая лампа, на тёмной обивке лежат оставленные перчатки Фенвика.

Сайрус оглядывается. Сначала на Лиама, затем на Эйрин, Бренна, замерших служителей и серебряных.

Никто его не поддерживает. Собственные товарищи оставляют ему единственный достойный выход: просто уйти.

И он отступает. Лиам берёт его под локоть, но на этот раз Фенвик не вырывается.

Перед дверцей он поворачивает голову и смотрит на меня. Во взгляде уже нет пьяного вызова — только тяжёлая, трезвая ненависть.

— Доброй ночи, господин Даллос, — коротко говорит Эйрин.

— Доброй ночи, госпожа Кроу.

Дверца закрывается. Кучер Фенвиков натягивает поводья, лошади срываются с места, и экипаж первым покидает освещённый участок перед кондитерским домом.

Бренн задерживается возле меня. Он всё ещё нетрезв, но всё бесшабашное веселье выветрилось. Несколько секунд он смотрит вслед карете Фенвиков, потом переводит взгляд на меня. Никаких поздравлений со второй победой и советов насчёт реванша. Он лишь снова протягивает руку, коротко кивает и забирается к Авелин и Нелле. Его экипаж трогается следом.

Я сажусь в карету Даллосов. Один гвардеец занимает место рядом с кучером, второй устраивается на передней скамье напротив меня. Дверца закрывается, отсекая шум площади. Снаружи остаются золотая вывеска Валье, мокрый блеск мостовой и служители, уже вернувшиеся к обычным обязанностям. Через минуту кто-нибудь новый подъедет за пирожными, чужой кучер начнёт ругаться из-за места, и вечерняя жизнь затрёт следы нашей сцены.

Только Сайрус Фенвик точно не забудет произошедшее, даже протрезвев. Вчера я забрал у него пятьдесят золотых и победу в состязании. Сегодня — возможность объяснить поражение случайностью, не потеряв лицо.

Как там писали в играх с нелинейным сюжетом? «Персонаж запомнит это».

Дверь малой столовой закрывается за спиной. Впереди редкое утро, когда меня никто не ждёт и не грозит никакая работа.

В коридоре прохладно и тихо. Сквозь высокие окна льётся серый утренний свет, в саду слуги сгребают с дорожек опавшие листья, время от времени поглядывая на низкое небо. Дом живёт в ленивом ритме второго выходного.

Со вчерашнего дня осталось несколько незаконченных, но не срочных дел. Письменного вызова от Фенвика пока не принесли (это можно считать хорошим знаком: возможно, Сайрус проспится, восстановит события по рассказам Лиама и Эйрин и решит, что второго унижения ему не требуется). На четверг остаётся приглашение Деллы — слишком прямое, чтобы притвориться, будто я ничего не понял, но и составленное так, что с ответом можно не спешить.

В тренировочном зале ждёт голем (но Хорн запретил запускать железяку без него), а в типографии наверняка уже скопились новые подписки (а может, и первые жалобы) на бюллетень.

Так что занятие себе можно придумать. Можно найти Элину, пройтись по городу или хотя бы посидеть в саду… но вместо этого я выбираю заняться двенадцатым миром.

К библиотеке идти рано. Закрытые отчёты экспедиций, переписку с коронными комиссиями и кристаллы памяти не станут держать на полках общего зала. Такие вещи лежат в архиве Дома, а доступ к ним может обеспечить только отец. Поэтому направляюсь к его кабинету.

Марсдена у двери нет. В первые дни после пробуждения я постоянно встречал его здесь и успел решить, что личный лакей отца служит живой табличкой «не входить». Но на самом деле у человека, который следит за распорядком главы Дома, хватает дел. Сейчас Марсден может проверять экипажи, раздавать поручения слугам или разыскивать какую-нибудь важную бумагу для Эдвина.

Я стучу и, услышав короткое «входи», открываю дверь. Отец сидит за столом полностью одетый, в застёгнутом камзоле. За завтраком его не было ни вчера, ни сегодня. У остальных выходной, но отец, судя по всему, погружен в работу сильнее, чем в будни: перед ним раскрыты ведомости, лежат конверты с сорванными печатями, приглашение на какой-то приём, украшенное золотым гербом. Я машинально цепляюсь взглядом за дату и тут же отворачиваюсь. Читать чужую переписку, даже лежащую на виду, в мои планы не входит.

— Что случилось? — спрашивает Эдвин, отложив перо.

— Ничего. Я просто хотел попросить у тебя доступ к материалам Дома о двенадцатом мире: к отчётам экспедиций, закрытым приложениям, кристаллам памяти, сметам, переписке с комиссиями и к сведениям о доставленных носителях языка.

— Ко всему, значит? — уточняет отец.

— Ко всему, чем располагает Дом.

Он откидывается в кресле. Недовольства я не вижу, только быструю переоценку планов, в которых для меня, похоже, было приготовлено другое место.

— Я не собирался взваливать на сына-тактика ещё и работу аналитического отдела. Группа по двенадцатому направлению почти собрана: архивист, специалист по мирам за Аркой, человек из торговой палаты и двое бывших исследователей. Скоро они начнут разбирать сведения. Если хочешь, присоединяйся. Получишь те же материалы и не будешь неделями в одиночку читать чужие путевые журналы.

Предложение разумное. Даже щедрое, можно сказать. В группе можно сразу спросить о чем-нибудь знающего человека, не тратить полдня на прояснение значения незнакомого слова. Есть только одна неприятность: мне придётся объяснять не только свои выводы. Рано или поздно кто-нибудь задастся вопросом, откуда болезненный лицеист знает так много о мире, в котором никогда не бывал. Я не проходил подготовку диверсанта и шпиона, я однозначно проколюсь. А за мной и так хватает странностей.

— Сначала я хотел бы поработать один.

— Дело твоё, — спокойно отвечает отец. — Тогда что именно ты называешь «всеми материалами»?

Он придвигается к столу, складывает перед собой руки и продолжает:

— Часть документов принадлежит Даллосам: наши донесения, купленные кристаллы памяти, расчёты, переписка и выписки из открытых реестров. Их я могу показать тебе одним-единственным распоряжением. Есть бумаги Короны, переданные мне лично или Дому с запретом на копирование и передачу. К некоторым из них я вправе допустить наследника, но отвечать за это буду сам. Наконец, существуют материалы, которых у нас нет: полные протоколы допросов, исходные записи других Домов, закрытые приложения военных. Чтобы получить их, придётся обращаться к Короне, и каждый запрос покажет, чем заинтересовались Даллосы. Это уже не праздное чтение любопытных записей, это политический шаг.

Отец ненадолго замолкает, давая мне время осмыслить разницу, после чего продолжает тем же ровным тоном:

— Мира сказала, что вчера ты обсуждал с Вейрами совместное предприятие. Поэтому я должен понимать, останется ли прочитанное у тебя в голове или ты собираешься пересказывать сведения Селесте. Я не считаю тебя болтливым, Корбин, но границы нужно обозначить заранее, ты ведь просишь не книгу и не свежий номер журнала. Объясни, что хочешь найти, как воспользуешься результатом и кто его увидит. Если ответ меня устроит, открою всё, что вправе открыть.

Звучит довольно разумно. Я киваю и пытаюсь объяснить:

— После вчерашнего разговора стало ясно, что предприятие с Вейрами пока существует только на словах. Мы не знаем, куда ведут проходы, что можно продавать на той стороне, с кем там придётся договариваться и даже не предполагаем, какие ограничения на частные выходы наложит Корона. Пока нет ответов, нельзя всерьёз обсуждать ни доли, ни состав первой экспедиции, ни сумму, которой мы готовы рискнуть.

— Продолжай.

— Идею предложил я. Если из-за неё Дом начнёт тратить деньги, искать союзников и брать на себя обязательства, будет неправильно оставить расчёты другим, а самому появиться только на переговорах. Поэтому мне нужны исходные отчёты, записи экспедиций, сметы, переписка и перечень вопросов, на которые Дом ещё не получил ответа. Я применю Анализ, сопоставлю сведения и подготовлю записку: что известно точно, что лишь предполагается, чего нам не хватает и с чего вообще следует начинать. Именно на изучение архива мне и нужен карт-бланш.

Отец некоторое время молчит, постукивая ногтем по лежащему перед ним листу.

— Звучит хорошо. Вот только ты назвал сразу четыре разных дела: будущую торговлю, подготовку экспедиции, отношения с местными властями и ограничения Короны. Я думаю, что каждое из этих дел требует отдельной работы. Ты просишь весь архив не потому, что уже знаешь, в каком порядке будешь действовать, а потому, что пока не представляешь, что тебе понадобится.

— Именно так. Чтобы составить представление о мире, нужно увидеть доступные сведения о нем.

— Для начала достаточно описи, — качает головой отец. — Думаю, тебе хватит и ее, чтобы научиться отличать важное от занимательного и факт от удобной догадки. Вспомни про пять миллиардов, Корбин.

Цифра, названная Селесте на первых переговорах, всё-таки вернулась, отец ее не забыл. Тогда она прозвучала достаточно убедительно, чтобы Вейры начали обсуждать возможную прибыль, но убедительность тогда вылилась в легкое недоверие отца сейчас.

— Ты верно оценил масштаб рынка, заставил Вейров смотреть на дело шире и добился нужного результата, однако неизвестное число превратил в установленный факт, потому что так посчитал выгоднее. Теперь просишь сотни сырых сообщений, противоречивых показаний и приблизительных оценок, чтобы применить к ним Анализ. Я хочу заранее убедиться, что навык поможет тебе проверять выводы, а не придавать им солидный вид, как было с аргументом, которым ты убедил Селесту.

— Материалы Дома: сметы, сведения о доступе к Арке, копии отчётов, перечень доставленных предметов и записки наших людей в Арочном квартале я тебе открою. Некоторые документы Короны я могу показать наследнику, но их нельзя копировать, выносить из кабинета или передавать Вейрам. Но то, что нам не принадлежит: полные протоколы допросов, сведения о местах содержания носителей языка, военные приложения и записи других Домов не могу дать даже я. Каждый запрос придётся обосновать, и сам запрос расскажет Короне о наших интересах больше, чем мне бы хотелось. Поэтому карт-бланш, как ты выразился, я тебе не дам. Предлагаю другой порядок: ты получишь опись всего нашего собрания и первое досье: хронологию проходов, известные расходы экспедиций, требования Арочного квартала, реестр вывезенных предметов и три полных отчёта исследовательских групп. Не пересказы, — наставительно поднимает он палец, — а исходные записи. И ответишь на вопросы, которые интересуют меня. Какой минимальный состав нужен первой торговой экспедиции? Сколько можно потратить на подготовку до появления устойчивого прохода? У кого запросить недостающее, если такое будет, не раскрывая весь наш замысел? Подготовь записку, отдели факты от выводов и ответь на эти вопросы, тогда я открою для тебя следующую часть архива, которую имею право тебе показать.

Условия справедливые. Если честно, весь архив сразу мне и не нужен: я утону в бумагах.

— Согласен. Главное — начать.

Эдвин несколько секунд смотрит на меня, проверяя, не скрылась ли за быстрым согласием обида, затем кивает и звонит в колокольчик. В кабинет входит молодой дежурный лакей. Не Марсден — ещё одно доказательство того, что отец способен прожить без его постоянного присутствия у двери.

— Передайте старшему библиотекарю, чтобы подготовил малую читальную комнату, — распоряжается отец. — Туда принести опись двенадцатого направления, в том числе бумаги из Арочного квартала, неотредактированные отчёты вернувшихся групп, свод расходов и реестр доставленных предметов. Кристаллы… да, пожалуй, принесите и кристаллы: второй, четвёртый и седьмой. Всё записать в журнал выдачи.

— Будет исполнено, милорд, — отвечает слуга и выходит.

— Через полчаса комната будет готова. Работать тебе придётся там же. Черновики можешь оставлять на столе, а открытые справочники принесут из общего зала по твоей просьбе.

Я киваю и уже встаю, когда Эдвин будто между прочим задаёт ещё один вопрос:

— Как тебе мой подарок? — спрашивает он, снова придвигая к себе ведомость.

В его голосе легкое напряжение.

Из недавних сюрпризов на ум приходят голем и встреча с пьяным Фенвиком. Вряд ли вторую устроил Эдвин. Вероятно, он говорит про голема — тот вполне катит и на подарок, и на извинение.

— Ты про голема? — всё же уточняю я.

— А тебе успели подарить что-нибудь ещё?

— Его пока не включали. У Хорна вчера и сегодня выходные, а без него запускать голема запретили.

В уголках губ отца появляется едва заметная улыбка.

— Хорн, скорее всего, явится уже сегодня. Не думаю, что твой наставник выдержит больше суток, зная, какая машина стоит в его зале. Для него это такая же игрушка, как для тебя… Хотя нет, вру, для него он куда интереснее. Он хотя бы знает, что с ней делать. Позавчера, когда голема доставили, Хорн аж слюной исходил.

Я благодарю отца, но он лишь рассеянно кивает, разворачивает ведомость и берётся за перо.

К полудню всё готово. Главный зал семейной библиотеки я уже видел, но прежде не заходил дальше полок, открытых для домашних.

Зал занимает два этажа рабочего крыла. Тёмные шкафы поднимаются до узкой галереи, лестницы на латунных колёсах стоят у верхних полок, а длинные окна дают столько света, что магические лампы под потолком днём кажутся лишними. В воздухе смешались запахи сухой бумаги, кожи и воска, которым натирают деревянные панели. Двое помощников разносят книги по местам; один держит сразу семь тяжёлых томов и почему-то смотрит на меня с тревогой, когда я прохожу рядом.

Старший библиотекарь встречает меня у справочного каталога. Распоряжение он уже получил, поэтому ограничивается поклоном и ведёт меня через весь зал к неприметной двери между шкафами. За ней обнаруживается короткий коридор без окон. По одну сторону находится переплётная, по другую — хранилище редких книг и несколько комнат для работы с закрытыми документами. Малая читальная комната расположена в самом конце.

Внутри нет ни одного книжного шкафа: только широкий стол, четыре кресла, камин с едва тлеющими углями и высокое окно во внутренний двор. Окно закрыто наглухо — ни ручки, ни задвижки. Дверь снабжена обычным замком и небольшой медной печатью, врезанной в косяк; от печати вдоль порога тянется тонкая руническая линия, почти незаметная на тёмном дереве.

— Печать не позволит вынести помеченный документ, — поясняет библиотекарь, проследив за моим взглядом. — На открытые книги из главного собрания она не реагирует. Если попытаетесь выйти с материалами, у меня загорится сигнальная пластина.

Мера простая и разумная: наследника не хватают за руки и не оглушают заклинанием, но и «забыть» папку с какими-нибудь секретами под камзолом не получится.

Ключ библиотекарь оставляет на маленьком столике возле двери, чтобы при желании я мог запереться изнутри.

Первое досье занимает добрую половину стола. Глядя на стопки, я начинаю подозревать, что отказ в карт-бланше спас меня не только от политической ошибки, но и от смерти под грудой бумаги.

Библиотекарь раскладывает материалы в порядке, указанном в журнале. Слева ложится полная опись собрания Даллосов по двенадцатому миру — пятьдесят восемь позиций, причём напротив многих стоят пометы «закрыто распоряжением Короны», «доступ только главе Дома» или «хранится в Ардевале». За коротким названием может скрываться один лист, толстая папка или ящик свидетельств; по описи этого не понять.

Рядом библиотекарь кладёт свод наблюдений за проходами и расходные ведомости четырёх коронных групп.

Три исходных отчёта выглядят так, как и должны выглядеть записи людей, которых допрашивали сразу после возвращения. Исправления, вставки между строк, разные ответы на одни и те же вопросы, пометы дознавателей на полях. Один отчёт почти вдвое толще остальных, хотя соответствующая ему экспедиция провела на Земле не так много времени. За ним ложится реестр вывезенных предметов: десятки страниц с описаниями металлов, тканей, инструментов, печатных изданий, устройств и личных вещей.

Последним библиотекарь приносит плоский футляр с тремя кристаллами памяти. Второй помечен как обычная разведка, четвёртый — как наблюдение за крупным поселением с расстояния. На седьмом нет названия, только номер экспедиции и сделанная красными чернилами пометка: «Контакт. Потери».

Рядом с футляром ложится лист с вопросами Эдвина (наверное, чтобы я не забыл), пачка бумаги, чернильница и три остро заточенных карандаша.

— При выходе просто закройте дверь, господин Корбин. Пока документы здесь, я буду в приёмной лорда Эдвина. Если пожелаете просмотреть кристалл, позовите меня: при первом запуске должен присутствовать хранитель.

Я благодарю его и остаюсь один. Дверь закрывается мягко, обрывая шелест страниц и далёкие шаги из главного зала.

Передо мной пятьдесят восемь позиций описи, четыре расходные ведомости, три отчёта, три кристалла. Начать можно с чего угодно. Опись покажет, какие сведения вообще существуют и что отец пока закрыл. Хронология позволит оценить, насколько устойчиво направление и можно ли говорить о регулярной торговле. Расходы дадут нижнюю границу вложений Даллосов и Вейров. В исходных отчётах должны найтись подробности, исчезнувшие из гладких сводок. Реестр расскажет, что экспедиции уже обнаружили на Земле и что сочли достаточно ценным, чтобы тащить через нестабильный проход. А кристаллы позволят увидеть часть произошедшего собственными глазами.

Взгляд снова возвращается к красной надписи. Контакт и потери — это столкновение, это битва. Очень хочется начать именно с седьмого кристалла, но стоит ли?

Пожалуй, сперва лучше заняться бумагами.

Я сажусь, кладу ладонь на край стола и применяю Анализ не к одному отчёту, а ко всему досье сразу. Навык не читает бумаги за меня и не подсказывает правильных ответов. Он помогает удержать связи: какая запись появилась раньше, кто видел событие лично, где наблюдение превратилось в пересказ, а пересказ — в удобную сводку. Повторяющаяся в нескольких папках цифра может казаться подтверждённой, хотя все её упоминания восходят к одной карандашной помете в путевом журнале.

Через несколько минут передо мной уже не общая куча документов. Хронология показывает, когда и при каких условиях можно попасть в двенадцатый мир. Ведомости — сколько стоит такая возможность. Отчёты сохраняют то, что люди успели заметить и пережить. Реестр содержит предметы, которые группа посчитала достаточно ценными, чтобы забрать с собой. Кристаллы ближе всего к первоисточнику.

Теперь понятно, почему отец начал именно с описи. Пятьдесят восемь названий не раскрывают содержания закрытых бумаг, зато позволяют увидеть очертания того, чего Дом не знает. Если языку посвящено несколько отдельных протоколов, значит, общение УЖЕ стало серьёзной проблемой. Если снова и снова упоминаются закрепители, значит, проходы менее надёжны, чем следует из общей сводки. Если военные приложения закрыты, Корона опасается не только угрозы с Земли, но и того, что местные Дома используют найденное друг против друга или против нее.

Есть и ещё одна причина, по которой мне стоило работать без свидетелей. Для здешнего исследователя реестр состоит из незнакомых предметов неизвестного назначения, но для меня состав металла, форма крепежа, застёжка на одежде способны сообщить больше, чем длинное описание. «Прямоугольник из стекла и металла» для меня окажется телефоном или ноутбуком. По газете я смогу определить язык, дату и страну, где она выпущена. Вид крупного города с записи кристалла покажет транспорт, линии электропередачи, высоту домов и примерный уровень техники. Я замечу то, мимо чего прошли люди, не понимавшие, на что именно они смотрят.

Пользу от прежних знаний ещё придётся объяснить. Анализ может оправдать удачное сопоставление двух отчётов, но не объяснит, почему я с первого взгляда узнаю дорожный знак, понимаю назначение светофора или отличаю больницу от торгового центра. Чем более подробным и значимым будет мой анализ, тем настойчивее окружающие станут задавать вопросы. Поэтому аналитическая группа пока пусть поживет без меня.

Но дело не только в преимуществе на переговорах с Вейрами и в спасении захваченных землян. Я хочу понять, действительно ли двенадцатый мир — моя Земля. Не похожий мир с теми же законами природы, не другая ветвь истории и не знакомая планета за десяток лет до моей жизни или через сотню лет после неё. Где-то в этих бумагах может встретиться дата, название города, фотография, кусок карты или устройство, которого в моё время ещё не существовало. Нескольких примет хватит, чтобы определить эпоху.

А потом придётся ответить на вопрос, который я пока старательно обхожу. Что изменится, если проход ведёт именно туда, откуда я пришёл.? Ведь вернуться в прежнюю жизнь всё равно не получится: даже нужная страна и нужное десятилетие не вернут мне прежнее тело и людей, для которых я уже умер.

И всё же узнать правду необходимо. Для Даллосов двенадцатый мир — направление вложений, для Короны — новая территория, для Вейров — возможность вернуться в большую игру. Для меня он может оказаться единственным доказательством, что прежняя жизнь не была далеким сном.

Я отодвигаю седьмой кристалл к дальнему краю стола. Его очередь придёт после того, как станет ясно, где и когда произошёл контакт и насколько рассказ о нём изменился по дороге к официальной сводке. Опись, наоборот, придвигаю к себе, рядом кладу хронологию и первый исходный отчёт. Беру карандаш. На верхнем листе пишу: «Двенадцатое направление. Известные факты, выводы и пробелы».

Выходное утро закончилось, даже не начавшись.

Захотелось сегодня вместо главы дать интерлюдию. Держите.

Первое, что меня интересует, к торговле прямого отношения не имеет. Пока в двенадцатый мир ходят только коронные группы и частным исследователям даже приближаться к новому направлению не дадут. Тогда самый первый вопрос: откуда на столе Даллосов взялись эти бумаги и, что гораздо любопытнее, три кристалла памяти?

Я перечитываю опись. После названия, номера дела и отметки о доступе идут две колонки, на которые я почти не обратил внимания в первый просмотр: «Источник» и «Основание поступления».

Ответ находится быстро. Слова «экспедиция Короны» ещё не означают, что люди, снаряжение и все сведения вокруг экспедиций принадлежат государству. У Даллосов есть четыре лицензированные исследовательские бригады и постоянное место при Лонбрайджской Арке. В двенадцатый мир их пока не пускают, зато владельцам таких отрядов уже разослали технические и санитарные материалы по новым направлениям: допустимую массу переноса, описание обнаруженных угроз и перечни обязательного снаряжения.

На щедрость это не похоже. Думаю, как только проход станет достаточно устойчивым, Короне понадобятся чужие люди и чужие вложения. Чем раньше Дома подготовят бригады, тем больше с них можно будет взять за право пройти в числе первых. Государство заранее готовит покупателей для товара, цену которого пока не объявило.

Следующая часть бумаг пришла вместе с заказами. Корона редко выращивает лекарства, почти не занимается транспортными артефактами и не страхует каждую экспедицию самостоятельно. Этим занимаются частные предприятия, и в некоторых из них Даллосы владеют долями. Вместе с государственными заказами они получают расчёты нагрузки, условия эксплуатации и обоснование расходов. Отдельно такие листы почти ничего не сообщают, но если же положить рядом заказ на защитные подвески, смету карантинного корпуса и срочную заявку на дополнительные маяки для закрепителей, можно многое понять.

Третий канал ещё проще. Представитель Даллосов в Арочном квартале собирает всё, что разрешено собирать: журналы открытых проходов, решения комиссии, списки заказов, реестры доставленных грузов. Государственных тайн в его донесениях нет, но и по этим хлебным крошкам можно кое-что узнать. Кто заказал триста комплектов ограничивающих браслетов? Почему карантинный корпус внезапно потребовал дополнительные кровати? Зачем в следующую смету включили переводчиков?

Так объясняется большая часть собранных сведений, но не все. Возле нескольких позиций вместо учреждения или предприятия стоит сухое «частное поступление». Ни имени, ни должности, ни даже способа передачи. Только номер, дата внесения в архив и помета о проверке подлинности. Отец собирает сведения не только там, где ему официально разрешено их брать.

Я придвигаю футляр с кристаллами, открываю шкатулку и нахожу в описи соответствующие строки. Светло-зелёный (разведка) передала исследовательская комиссия: обезличенная учебная запись для подготовки будущих групп. Дымчато-синий (наблюдение за поселением) поступил от страхового общества, разбиравшего требования семей погибших. Формально Даллосы получили его для оценки рисков, хотя страховщику для расчёта выплат едва ли требовалось показывать заказчику всё увиденное участником.

Напротив тёмного кристалла с красноватой жилой (те самые потери) написано лишь: «Частное поступление. Подлинность подтверждена». Даты передачи нет, имя источника отсутствует.

Я помечаю строку на черновике и не трогаю её дальше.

Главное ясно и без догадок. Почти всё собранное получено законно, но намеренно обезличено: очищено от имён, точных мест, политических выводов и судьб захваченных людей. Остальное Эдвин достраивает по кускам — через свои бригады, предприятия, представителя в Арочном квартале, страховщиков и по меньшей мере одного человека внутри коронной системы (тот самый кристалл с «контактом и потерями»).

Я кладу рядом лист с вопросами отца и позволяю Анализу развернуться шире. Разные почерки отделяются друг от друга, повторяющиеся номера начинают цепляться за приложения, даты открытий — за расходные ведомости, названия препаратов — за карантинные предписания.

Сначала работа идёт вполне неплохо. Каждый новый лист находит своё место, а беспорядок на столе кажется всего лишь задачей, которую я ещё не успел решить.

Ошибка обнаруживается не сразу. Я хочу одновременно установить устойчивость проходов, цену экспедиции, необходимый состав, торговые перспективы, главные риски и перечень будущих запросов. Для навыка всё это части одной картины. Он честно показывает связь каждой бумаги с каждой темой и почти ничего не отбрасывает. В результате вместо ответа получается сеть, где любая нитка тянет за собой ещё три. У меня просто физически не получается разобраться.

Когда часы на каминной полке отбивают час, передо мной лежат пять исписанных листов. Записей много, но ясности мало. Я знаю, в каком отчёте упомянут запасной целитель, помню, сколько маяков взяли во второй выход, и могу проследить судьбу каждого из шести транспортных ящиков. Только ни на один вопрос Эдвина всё ещё не способен ответить.

Полезные факты среди записей всё-таки есть. Двенадцатое направление обнаружили около одиннадцати недель назад. За это время Лонбрайджская Арка зарегистрировала девятнадцать сопряжений, но пригодными для отправки людей признали только восемь. Остальные держались слишком недолго или были слишком нестабильны и не позволили бы установить обратный маяк.

Корона провела шесть подтверждённых выходов. Один был техническим: через Арку отправили измерительные приборы и малого голема. В пяти других участвовали люди, но полные отчёты на моём столе есть лишь по трём. О двух остальных Даллосы почти ничего не знают.

Предсказывать новое сопряжение с двенадцатым миром пока не умеют. Между пригодными окнами проходит то несколько часов, то целые дни. Этого достаточно, чтобы отбросить разговоры о регулярных караванах. Можно собрать людей, уложить груз и держать лошадей у ворот, но назначить точную дату отправки нельзя.

Ещё хуже ведёт себя точка выхода. Коронные группы оказывались как минимум в четырёх разных местах. Местные карты не расшифрованы, земных координат выходов нет, а наблюдений с высоты пока никто не проводил. Неизвестно даже, принадлежат ли эти районы одной стране, соседним государствам или разным частям планеты. Договорённость, достигнутая в одном государстве, может оказаться бесполезной, если следующее окно откроется за несколько тысяч километров от него.

Частные экспедиции пока запрещены, зато в трёх документах встречается одинаковая формулировка: «привлечение сторонних сил на последующем этапе». Значит, Корона действительно собирается впустить Дома. Не из любви к свободной торговле, конечно. Сначала государство возьмёт на себя самые неизвестные риски, затем допустит частников на собственных условиях и заставит их оплатить дальнейшее освоение.

С расходами картина расползается окончательно. Один выход стоит три тысячи четыреста золотых. Другой, почти такой же по продолжительности и числу людей, обходится в девять тысяч восемьсот. В третьей ведомости напротив итоговой строки стоит семнадцать тысяч сто. Все листы подписаны, проверены и не противоречат собственным приложениям. Если просто выбрать среднее, получится очень аккуратная бессмыслица, так что нужно разбираться.

С людьми происходит то же самое. В отчётах численность групп колеблется от девяти до четырнадцати человек, но одни составители считают только тех, кто перешёл Арку, другие добавляют резерв, операторов с этой стороны, карантинную команду и аналитиков. Слово «экспедиция» каждый использует по-своему.

На вопрос о пяти главных пробелах Анализ отвечает щедро: я насчитываю почти два десятка обстоятельств, каждое из которых способно погубить предприятие: нестабильный проход, неизвестные государства, отсутствие понимания языков, местные болезни, чужое оружие, коронные запреты, невозможность вернуться в ту же точку, непонятные законы и неизвестные деньги.

Навык не обманул меня и не подсунул удобного ответа. Я сам задал вопрос так, что любой ответ неизбежно оказался бы поверхностным. За час уходит три единицы Фокуса, а обещанная отцу записка еще не подготовлена. Зато теперь я знаю, как не следует работать: архив надо разбирать не по папкам и не весь сразу.

Я возвращаю к себе первый лист с заголовком «Известные факты, выводы и пробелы».

До сих пор под тремя графами стояли лишь случайные пометы; теперь появляется хотя бы каркас. В графу «Факты» я заношу все известные важные факты о выходах. В графе «Выводы» пока только две строки: регулярная торговля пока невозможна, а допуск частных бригад готовится, но дату будет определять Корона. Графа с пробелами выходит длиннее: непредсказуемость прохода, языки, местные государства, тарифы Короны по пользованию Аркой. Это ещё не записка, зато теперь видно, какие вопросы можно разбирать отдельно.

Я отодвигаю первые черновики. На самом верхнем из них заметки уже пересекаются, так густо они написаны.

Начать проще всего с денег. Почему такой разбег в суммах? Семнадцать тысяч за один выход выглядят чудовищно! Если столько приходится отдавать всякий раз, экспедиция должна возвращаться с золотым идолом под мышкой, иначе предприятие Вейров и Даллосов быстро утратит смысл.

Я раскрываю приложения к самой большой ведомости и на этот раз ищу через навык ответ на вопрос: на что ушли деньги?

Понимание появляется почти сразу. Три тысячи четыреста золотых — прямые расходы экспедиции: жалованье и опасная надбавка, питание, лекарства, карантин после возвращения, доставка снаряжения к Арке и израсходованные маяки закрепителя. Эти деньги назад не вернутся, даже если группа проведёт на той стороне всего час.

Девять тысяч восемьсот — цена первого выхода вместе с подготовкой. К прямым расходам добавлены настройка маяков, защитные артефакты, особые контейнеры, предварительные обследования и работа операторов Арки. Однако большая часть купленного не исчезает после возвращения. Целый маяк, пустой контейнер и неповреждённая защита пригодятся снова, в следующую ведомость их полная стоимость уже не попадёт.

Теперь понятно, почему командир в том кристалле с мертвым миром был против установки дополнительного маяка — когда каждый стоит тысячи золотых, ты трижды подумаешь: может, есть способ справиться без него?

Семнадцать тысяч сто — вообще не расход, а объём средств, зарезервированных перед отправкой. Сверх цены подготовки Корона отложила деньги на спасательную операцию (интересно, как они найдут своих людей на громадной Земле?), лечение тяжёло раненых, выплаты семьям погибших и замену дорогого оборудования. После благополучного возвращения часть резерва освобождают.

Три ведомости наконец становятся понятнее. Для первого выхода действительно нужно собрать около семнадцати тысяч. Безвозвратно уйдёт примерно десять. Повторный выход той же подготовленной группы обойдётся дешевле (если все люди вернутся, а оборудование не останется в другом мире).

Точную цену будущей экспедиции Даллосов и Вейров эти ведомости не дают. Корона смешивает стоимость уже имевшегося имущества, внутренние перечисления между учреждениями и реальные выплаты подрядчикам. У Домов условия тоже будут другими. Даллосам не нужно нанимать исследовательскую бригаду — четыре уже существуют. У Вейров есть склады, транспорт и связи со страховщиками. Это изрядно уменьшит прямые расходы.

Но есть и нюанс. Если одна из наших бригад будет сидеть у Лонбриджской Арки пару недель в ожидании стабильного портала, она не уходит в другие миры и не зарабатывает там. Эдвин обязательно посчитает упущенную прибыль, даже если коронный счёт ни разу её не упоминает. Людей, грузы и оборудование придется держать готовыми неделями.

Значит, что? Значит, лучше дождаться, пока проходы станут стабильными и предсказуемыми.

Идем дальше. Я сказал Эдвину, что сперва нам нужно установить контакт с государствами по ту сторону Арки. Значит, разведывательная группа может вообще ничего не продать. Её добычей станут карты, образцы товаров, сведения о местных порядках и люди, которые согласятся на вторую встречу. Это расходы, это выход без товара, но если не будет этого выхода, не будет ни списков товаров, ни договоров, ни следующих рейсов.

Да, один рейс может вернуться без прибыли и всё же оказаться удачным, если привезёт исключительное соглашение или сведения, которые снизят цену следующих выходов. Но и постоянно менять золото на интересные рассказы Эдвин не позволит. Серия экспедиций должна покрыть закупку товаров, прямые расходы, содержание людей между окнами, неудачные сборы, потери и принести прибыль обоим Домам.

Для надёжного расчёта не хватает двух величин. Мне нужна настоящая ведомость одной из бригад Даллосов: цена обычного месяца работы, стандартного выхода и недели ожидания. Ещё нужен будущий тариф Короны за частное использование окна двенадцатого направления. Его либо пока не установили, либо он лежит среди закрытых материалов. Анализ не создаст отсутствующих чисел на пустом месте.

Вот уже конкретный запрос, который не стыдно отнести отцу. Я перечёркиваю первые записи, делю расходы на подготовку, сам выход, пользование Аркой и неприкосновенный резерв, после чего продолжаю работу.

Косая полоса света успевает переползти с края стола на закрытый футляр с кристаллами. На исправления написанного уходит еще четверть часа, но суммы наконец встают на места. Разовая подготовка направления потребует от трёх до четырёх с половиной тысяч золотых. Непосредственные расходы выхода составят от трёх тысяч двухсот до четырёх тысяч ста. За право использовать Арку придётся отдать предположительно от тысячи двухсот до двух тысяч (зависит от жадности Короны), а спасательный резерв должен составлять ещё пять-семь тысяч.

Последняя сумма не потратится при благополучном возвращении группы, но без неё разумный человек группу и не отправит. Поэтому совместной конторе понадобится иметь в распоряжении примерно тринадцать-восемнадцать тысяч золотых. Реально первый выход поглотит около семи с половиной — десяти с половиной тысяч. Следующий, если не придётся заново покупать оборудование, обойдётся ориентировочно в четыре с половиной — шесть тысяч без учёта закупочной цены груза и содержания бригады во время ожидания.

Самая ненадёжная строка — плата за Арку. Я вывел её из тарифов других направлений с поправкой на редкость и нестабильность прохода. Корона может назначить вдвое больше или, наоборот, снизить цену ради быстрого привлечения частных групп. Поэтому рядом с числом появляется жирный знак вопроса.

Один вопрос отца закрыт настолько, насколько позволяют бумаги. Теперь можно заняться составом группы.

Здесь я начинаю не с готовых списков Короны, а с задач, без которых первый мирный выход закончится слишком быстро: пройти, удержать путь назад, увидеть угрозу, пережить ранение, объясниться с местными и понять, что именно они предлагают.

После расчетов я подвожу итог: через Арку стоит отправить одиннадцать человек. Командир или Тактик будет отвечать за решения, Закрепитель — за обратный путь, Проводник и Наблюдатель — за маршрут и разведку, Целитель — за безопасность людей. Трёх бойцов (классы не очень важны) будет достаточно для охраны этой группы. Завершают состав Переводчик, торговый поверенный и мастер, способный оценить земную технику.

Ещё четверо останутся в Эваларме: запасной закрепитель, целитель, два бойца. Их не включат в перечень перешедших, зато им придётся вытаскивать группу, если окно начнёт рушиться. Получается пятнадцать человек на один выход, хотя Арку перейдут одиннадцать.

Даллосы способны дать почти весь костяк. Вейры возьмут на себя снабжение и торгового поверенного. Переводчика придётся готовить совместно (язык, язык, где взять человека, владеющего земным языком⁈), а технического специалиста, вероятно, искать у Беллоров или среди коронных мастеров.

Я ставлю точку и разминаю пальцы. Сводный лист заполнен лишь поверхностно, но уже не похож на красивый заголовок над пустой страницей: слева записано то, что можно доказать, посередине — решения, которые из этого следуют, справа — причины пока не отправлять людей за Арку.

Можно продолжить расчёты, разобрать происхождение частного кристалла или составить полный перечень пробелов… но рука сама тянется к деревянному футляру. Расходы и состав экспедиции интересовали меня по-настоящему, но всё это время рядом лежал предмет, способный показать мне старую-добрую Землю.

Мне хочется услышать нормальную человеческую речь, прочитать вывеску, увидеть машины и дома. Ещё сильнее хочется найти доказательство, что первая известная встреча не говорит за весь Эваларм. Что хотя бы одна группа вошла в деревню и не начала вязать людей. Что выражение «доставленные носители языка» описывает поступок конкретных мерзавцев, а не единственный здешний способ знакомиться с новым миром.

Я беру ключ со столика у двери и поворачиваю его в замке. Я помню о сказанном библиотекарем правиле — при просмотре кристалла он должен присутствовать, но хочется посмотреть кристаллы самостоятельно, без него. Чтобы не держать лицо, как при просмотре выданного Хорном кристалла, а прикоснуться к Земле без свидетелей. Может, даже родину увидеть, если одна из групп попадет в Россию. А даже если отец узнает о том, что я нарушил установленный порядок и просмотрел кристалл без библиотекаря, вряд ли он мне что-то скажет. Не такое уж и сильное это нарушение, думаю.

Пододвигаю к себе открытую шкатулку. Три кристалла лежат в тёмном бархате, и при свете окна разница между ними заметна особенно хорошо. Светло-зелёный почти прозрачен. На серебряной пластинке под ним выгравировано: «Направление XII. Выход второй. Разведка. Возвращение штатное». Это официальная коронная копия; о встречах с местными на этикетке нет ни слова.

Дымчато-синий кажется холодным даже на вид. Его запись относится к четвёртому выходу и наблюдению за крупным поселением без прямого контакта. Здесь я почти наверняка увижу земной город, транспорт, одежду и, если повезёт, вывески.

Последний кристалл настолько тёмный, что красная жила внутри напоминает застывшую каплю крови. «Направление XII. Выход седьмой. Контакт. Потери». Номер не сходится с шестью подтверждёнными экспедициями. Возможно, технический выход считали отдельно, возможно, один отчёт исключили из открытой хронологии, а возможно, частная запись знает о событии, которого официально и не было.

Я перевожу взгляд с одного кристалла на другой. Безопасный выход, сведения о поселениях или еще один контакт?

Впрочем, зачем выбирать, если можно просмотреть все кристаллы? И начну я, пожалуй, по порядку.

До сих пор я сидел на обычном рабочем стуле — добротном, с высокой прямой спинкой, удобном для работы за столом, но не слишком подходящем для погружения в чужую память.

В этой же читальной комнате стоят два кресла. Я выбираю ближайшее: глубокое, обитое тёмно-зелёной тканью, с невысокими подлокотниками. Передвигаю его чуть ближе к столу, устраиваюсь, несколько раз меняю положение и в конце концов подкладываю под поясницу небольшую подушку.

В комнате тихо. За запертой дверью никто не ходит, из коридора не доносится даже шороха. Только часы на каминной полке мерно отмеряют секунды.

Я тянусь к шкатулке и беру светло-зелёный кристалл и откидываюсь на спинку кресла.

Хочется увидеть что-нибудь до смешного обыденное. Асфальт с белой разметкой. Светофор. Провода над улицей. Автобусную остановку с выцветшим расписанием. Услышать шум двигателя, сигнал машины, обрывок разговора, в котором никто не обращается к собеседнику «господин».

Даже реклама, прежде вызывавшая только раздражение, сейчас показалась бы почти родной. Яркая вывеска магазина, привычная цена на бензин в сто двадцать рублей за литр. Кофейный автомат, который льет коричневую жидкость в бумажный стаканчик. Человек, идущий по улице и уткнувшийся в телефон.

Только бы всё прошло нормально.

Не идеально. Не нужно торжественных речей, великих открытий и договора между мирами. Пусть не будет связанных «носителей языка», трупов у дороги. Осторожность, непонимание, даже испуг — подойдет что угодно, лишь бы обе стороны разошлись живыми.

Закрываю глаза.

— Начало.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.