Можете ли вы назвать имя серийного убийцы, который орудовал в кабине военного вертолета, летевшего на задание на высоте тысяча двести метров? А того, кто в одиннадцатилетнем возрасте убил двух человек? Или того, кто общался и даже танцевал с губернатором Калифорнии? Возможно, кто-то и вспомнит их имена. Это Дженин Джонс, Мэри Белл и Доротея Пуэнте, и все они женщины. Но большинство из нас никогда даже не слышало, что женщины бывают серийными убийцами. За исключением разве что того чудовища, о котором сняли фильм, – проститутки-лесбиянки Эйлин Уорнос. Хотя имена Теда Банди, Джона Уэйна Гейси или Джеффри Дамера, прозвища Бостонского душителя, Сына Сэма, Убийцы с Грин-ривер или СПУ («связать, пытать, убить») широко известны. А вот попроси кого-нибудь назвать пару-тройку женщин-серийных убийц, и обычно, кроме Эйлин, ни одно имя на ум не придет. А были ли другие?

Да, на самом деле их много. Примерно каждый шестой серийный убийца – женщина [1].

Они долго оставались вне моего поля зрения, и вот теперь, компенсируя свою былую невнимательность, я отыскал наряду с Эйлин, Дженин и Мэри множество их сестер – серийных убийц. И имя им легион.

Писать о мужчинах – серийных убийцах я начал после того, как лично столкнулся с двумя из них. Это были случайные и очень короткие встречи, причем еще до того, как этих убийц опознали и задержали. (Одного из них я увидел в 1990 году позади собора Василия Блаженного в Москве, а другого – за одиннадцать лет до этого в вестибюле нью-йоркского отеля [2].) В то время я не знал, что это серийные убийцы. О том, кто они и что натворили, я прочитал в прессе много месяцев и даже лет спустя, и это навело меня на мысль, что, вполне вероятно, я сталкивался с ними не два раза, а гораздо чаще, даже не подозревая об этом. Один раз может случиться все, что угодно. Я понимал это и не удивлялся. Но узнать, что я встретил двух убийц – то есть столкнулся с ними дважды, – совсем другое дело. И тогда я задумался о проблеме статистических вероятностей в жизни современного человека. Я задавался вопросом, какие шансы у каждого из нас хотя бы раз, даже не догадываясь об этом, занять место в автобусе или поезде рядом с серийным убийцей, обогнать его в уличной толпе, припарковаться по соседству, делать покупки бок о бок или встать за ним в очередь.

Если говорить о двух «моих» серийных убийцах, то я вел вполне обычную жизнь гетеросексуального мужчины среднего класса, которая, как мне казалось, протекала вдали от пустынных дорог с трупами по обочинам, от затхлых дешевых конурок и мрачных подвалов, где серийные убийцы творили свои ужасные дела. Я самонадеянно полагал, что эти две случайные встречи даже гипотетически не делают меня потенциальной жертвой серийного убийцы: я не молодая женщина, гуляющая в одиночестве, не служащий ночной смены, не уличная проститутка, не любитель беспорядочного секса, не ребенок – будь то мальчик или девочка.

В первый раз я пересекся с серийным убийцей на одной из тех неприглядных улочек Нью-Йорка, где проститутки ищут клиентов. Тогда я не без удовольствия назвал это «несанкционированным вторжением» в охотничьи угодья серийного убийцы, где я «столкнулся» с монстром только потому, что оказался там, где никогда не бывал.

Но я в корне ошибался. Вместо того чтобы опасливо оглядываться по сторонам, ожидая угрозы от мужчин – обитателей этого городского дна, разумнее было первым делом присмотреться к тому, что происходит у меня дома: в чьей кровати я так уютно сплю и с кем делю постель. За убийством белого гетеросексуального мужчины средних лет часто стоит женщина, которую он знает, причем очень близко. Когда серийная смерть приходит за одиноким, живущим особняком мужчиной из среднего класса, у которого есть жилье и работа, или, если уж на то пошло, за похотливым старым фермером-вдовцом, она приходит с поцелуями и заботой.

В моем представлении все серийные убийцы, которые могли случайно оказаться рядом со мной на улице, всегда были мужчинами, в то время как женщины оставались вне моего параноидального радара. Они были не кем иным, как жертвами. Я привык, что серийный убийца – это «он», а «она» – «его» жертва.

И так думают не только мужчины. До недавнего времени так считали и женщины. Присутствие другой особи женского пола, даже незнакомой, и сейчас не вызывает у них того архаичного страха, который они испытывают, оказавшись наедине с незнакомым мужчиной. Вера в то, что женское начало неопасно по своей природе, – это общее заблуждение.

Практически каждый шестой серийный убийца в США – женщина, действовавшая в одиночку или как сообщница. В период с 1800 по 1995 год было выявлено около 400 серийных убийц, и женщины составили почти 16 процентов – всего 62 убийцы [3]. Число само по себе немаленькое, хотя это и не подавляющее большинство. От рук этих 62 женщин погибло в общей сложности от 400 до 600 человек – мужчин, женщин и детей. Только три из женщин-серийниц – Дженин Джонс, Белль Ганнесс и Джейн Топпан – подозреваются в причастности к убийству 200 человек. Еще в одном исследовании, в котором собрана информация по другим странам, названы имена 86 женщин – серийных убийц [4]. В приложении в конце книги приводится список из 140 известных женщин-серийниц с указанием числа их жертв. Вызывает тревогу тот факт, что в США три четверти серийных убийц женского пола начали действовать после 1950 года, а половина – после 1975-го! [5]

Тем не менее образ женщины – серийной убийцы почему-то не проник в массовое сознание, в сферу страха или воображаемых тревог с той же зловещей наглядностью, что и образ серийного убийцы мужского пола. Многие из нас видят в женщинах-серийницах нечто комичное, щекочущее нервы. Можете сравнить прозвища, которые дают мужчинам (Джек-потрошитель, Бостонский душитель, Ночной охотник, Резак из трущоб, Спальный убийца, Рабовладелец), с теми, которые получают женщины (Леди Синяя Борода, Хихикающая старушка, Убийца одиноких сердец, Мерзкая леди, Черная вдова, Ангел смерти, Убийца Барби, Бабушка из камеры смертников). Мы не воспринимаем женщин-убийц всерьез.

Отчасти это можно объяснить нашим представлением о том, кого и где они убивали. Многие женщины-серийницы орудуют у себя дома, и их жертвами часто становятся родственники и близкие – мужья, любовники и дети. Возможно, место, где мы впервые взяли грудь, и не самое безопасное на земле, но многие ли из нас готовы допустить саму мысль, что наша мать – серийная убийца?

Другие женщины-серийницы убивают прямо на работе: они оказывают профессиональные услуги по уходу, нянчат детей, приносят лекарства, готовят еду или представляют систему социального обеспечения.

На рабочем месте убивают медсестры – убивают, выполняя свои обязанности на передовых рубежах борьбы между жизнью и смертью, где люди умирают по-настоящему. Ангелы смерти с катетером и шприцем в руках, медсестры остаются вне подозрений и при этом прекрасно знают, что смерть их жертв никак не связана с оказанием неотложной медицинской помощи.

Мы привыкли представлять серийного убийцу как неуловимую тень, которая с наступлением темноты колесит по дорогам, прихватив пару мотков веревки и изоленты. Наш взгляд скользит мимо сексуальной, деловитой медсестры в белоснежном халатике, которая берет кровь, мимо веселой помощницы по дому, ухаживающей за дедушкой, мимо симпатичной девушки за прилавком магазинчика, которая нарезает хлеб, или той, в мини-юбке, что делает нам стрижку, или той, что пристально смотрит на нас, сидя напротив за столиком и потягивая из своего бокала.

Удивительно, как много сегодня может изменить кино. Начиная с 2003 года, после выхода фильма «Монстр» (Monster), с Шарлиз Терон и Кристиной Риччи в главных ролях, и после серии документальных фильмов и телерепортажей об Эйлин Уорнос, общество по-новому взглянуло на женщин – серийных убийц. Дорожная проститутка из Флориды, Уорнос была осуждена за убийство семи мужчин. Ее случай широко обсуждался, и ее неизменно преподносили как «первую женщину в Америке, ставшую серийной убийцей». Но это не так. Если быть точным, она была примерно пятьдесят седьмой.

В лучшем случае Уорнос можно назвать первой женщиной-серийницей в Америке, которая стала медийной персоной: в ожидании смертельной инъекции, сделанной в 2002 году, она давала бесконечные интервью в прессе и разных массмедиа, активно общалась с режиссерами-документалистами. Уникальность ее случая в том, что она действовала скорее как мужчина – убивала из пистолета случайных попутчиков в машине, а тела выбрасывала в людных местах.

Большинство из нас по-прежнему верит, что женщины-серийницы, как правило, предпочитают использовать яд, а их жертвами становятся знакомые или родственники. Серийные убийцы мужского пола не знакомы с жертвами, за которыми следят и охотятся, тогда как женщины заманивают и опаивают ядом близких – они убивают у себя дома или на территории, которую делят с жертвой. Единственный образ женщины-убийцы, не утративший популярности за десятилетия, – это дама, которая отправляет на тот свет череду мужей или любовников из меркантильных соображений. У нас для нее есть даже готовое прозвище – черная вдова.

Мы почему-то думаем, что черная вдова – существо из прошлого, из тех незапамятных времен, когда яды спокойно продавались в аптеках, браки часто заключались по договоренности и не существовало налаженной системы учета личных данных. Она могла несколько раз завлечь, соблазнить, быстро женить на себе, тихо убить и исчезнуть, прежде чем кто-то успевал что-то заподозрить. Сегодня мы уверены, что если черная вдова где-то и появится, то разве что в голливудских фильмах в исполнении Шэрон Стоун, Кэтлин Тернер или Линды Фиорентино. Мур-р-р-р. Это так соблазнительно – умереть ради секса.

Крайне редко приходится слышать о сексуальных хищницах, вроде того убийцы с Грин-ривер, которого помогал ловить Тед Банди, – о преступницах, оставляющих на своем пути страшные следы – выставленные напоказ трупы. Уорнос практически такой и стала. Это тип «убийцы, не знающего покоя». В отличие от типичных серийниц, которые оставляют своих жертв умирать в постелях или детских кроватках либо тайком закапывают в саду за домом, Уорнос выбрасывала тела жертв на площадках для отдыха или на обочинах межштатных трасс Флориды. Трупы по дороге в «Диснейленд»! В отличие от ее коллег по убийствам, традиционно отнимавших жизни у тех, кому они приходились женами, любовницами, нянями, медсестрами или домовладелицами, Эйлин Уорнос с жертвами ничего не связывало – так же как ничем не связаны автостопщики, водители сломавшихся машин или дорожные проститутки, подцепившие клиента. По иронии судьбы, она выбирала тот же контингент, что и многие мужчины-серийники, искавшие жертву среди женщин.

Так или иначе, но Уорнос сбивает с толку, ломая представление о типичных женщинах – серийных убийцах, – не только потому, что она лесбиянка, но и потому, что принадлежит к определенному типу лесбиянок. Эйлин была отнюдь не миловидной и женственной лесбиянкой-фэм[2], а жесткой, мускулистой, любившей выпивку лесбиянкой-дайк[3] того неряшливого, грубого и агрессивного типа, который чаще ассоциируется с мужчинами. Ее страсть к убийствам проще объяснить гипертрофированным мужским началом, чем тем, что с ее врожденной женственностью что-то пошло не так.

На примере Уорнос мы видим главную проблему нашего восприятия: насилие практически всегда ассоциируется с мужчиной и мужским началом. Бытует мнение, что это неотъемлемая часть мужской природы, некая функция тестостерона. Мужчины совершают насилие, женщины и дети от него страдают.

Когда насилие совершает женщина, объясняют это обычно тем, что она действовала не по своей воле или защищалась, что она страдает от психического заболевания или гормонального дисбаланса, связанного с особенностями женской физиологии. Среди причин называют послеродовую депрессию, предменструальный синдром и менопаузу. Принято думать, что женщины способны только на импульсивное насилие – неконтролируемый выплеск затаенного гнева или страха, часто как результат продолжительного абьюза со стороны мужчины: синдром избиваемой женщины (или избиваемой жены). Укоренилось мнение, что женщины обычно убивают поневоле и непреднамеренно.

Вместе с тем «инструментальное» насилие, убийство для достижения цели (например, политической власти), изнасилование, наслаждение от садизма, грабежи и ряд других низменных удовольствий остаются прерогативой мужчин. В конце концов, каждый мужчина, ставший воином, – потенциальный убийца, но настоящим преступником он становится, только если злоупотребляет врожденной физической и социальной предрасположенностью к убийству, преследуя низменные, аморальные и иррациональные цели. В то время как самец по своей природе запрограммирован разрушать, самка вьет гнездо, созидает и вскармливает. Существует такая установка.

История, конечно, знает немало женщин, которые использовали насилие как инструмент: Валерия Мессалина, королева Боудикка, Агриппина Младшая, Лукреция Борджиа, Екатерина Великая, Елизавета Первая, Мадам Мао, Голда Меир, Маргарет Тэтчер. Некоторых из них вполне можно назвать серийными убийцами: они неоднократно прибегали к пыткам и убийствам или отдавали такие приказы ради политической власти, из чувства патриотизма, мести, жадности или похоти – и действовали при этом с той же жестокостью, с тем же маниакальным упорством, что и их современники мужчины, а порой даже превосходили их.

Но большинство этих исторических фигур принадлежат иным эпохам, иным культурам и классам и имеют мало общего с современными западными женщинами – мамашами в прачечных самообслуживания, «футбольными мамочками» в торговых центрах или бездетными дамами. Нам могут возразить, что императрицы или верховные жрицы уже по своему статусу выходили за привычные гендерные рамки – они получали по наследству божественную власть, которой и была продиктована их политика. Однако именно эту смертоносную божественную власть и стремятся с маниакальным упорством ощутить через убийство многие серийники: власть над жизнью и смертью. Все упирается во власть. В конечном итоге, если вынести за скобки женское начало, остается одно: потенциальный убийца.

Женское насилие действительно мало изучено, заниматься им всерьез стали не так давно. Из 314 научных исследований человеческой агрессии, опубликованных к 1974 году, только 8 процентов были посвящены проблеме насилия исключительно у женщин или девочек [6]. Однако все это было еще до того, как за двадцать лет, с 1955 по 1975 год, число женщин – серийных убийц в США резко выросло вдвое, а к 1995 году вырастет еще в два раза! [7]

Обратите внимание на пропорции: за 25 лет, с 1976 по 2002 год, процент женщин среди серийных убийц был выше (16 процентов), чем среди всех убийств, вместе взятых (11,4 процента) [8]. Заметно выросло и общее число тяжких преступлений, совершенных женщинами. В 1987 году в США аресты женщин за грабежи и нападения с применением насилия участились на 17,6 процента по сравнению с 1978 годом, а в некоторых городах, например в Нью-Йорке, цифры выросли еще разительнее: на 47 процентов больше – за нападения с применением насилия и на 75,8 процента больше – за грабежи. И из более свежих данных: в период с 1992 по 1996 год количество женщин, арестованных за тяжкие преступления, выросло на 22,8 процента. [9]

По степени преступной аморальности серийные убийства, совершаемые как мужчинами, так и женщинами, стоят особняком. В принципе нетрудно понять, как человек убивает один раз: мы вполне можем представить такой накал ревности, страха, отчаяния, гнева или даже алчности, который толкает на убийство. Большинство убийц не осознают, что могут лишить кого-то жизни, это происходит спонтанно и без злого умысла. Многие искренне и глубоко раскаиваются в содеянном, не пытаются избежать правосудия и редко убивают снова. Что касается серийных убийц, то они радикально отличаются по всем параметрам.

Серийные убийцы чаще всего ощущают желание совершить убийство задолго до того, как оно происходит, некоторые фантазируют о нем годами и тщательно планируют. После первого убийства, когда страсти, подтолкнувшие к нему, затихают, серийники, следуя своему циклу, начинают готовиться к новым преступлениям. В каком-то смысле они вынуждены убивать снова и снова. (Они словно одержимы убийством.) Они ни о чем не сожалеют и не раскаиваются – уж точно не настолько, чтобы поступать как-то иначе. Многие тщательно продумывают каждый шаг, оттачивают план нового убийства и идут на любые ухищрения, чтобы избежать ареста. Стремление или желание убивать снова и снова – это явление из области чистого зла, оно не поддается рациональному научному объяснению. Наше общество с трудом объясняет зло, исходящее от мужчин, что уж говорить о женщинах?

Убитые мужчины среднего возраста часто становятся жертвами женщин из ближайшего окружения, и так же часто вину за это перекладывают на феминизм. И тут возникла проблема. Все попытки разобраться, почему после 1950 года неуклонно растет число серийных убийств от рук женщин, терпели фиаско, сталкиваясь с новым радикальным феминизмом так называемой «второй волны», этой разновидностью «спартакизма», склонной видеть в женской преступности стремление освободиться от рабства и гнета «патриархата».

Историк-феминистка Энн Джонс, изучающая убийства, совершенные женщинами, настаивает: «Каждая волна феминизма порождает и волну острейшего интереса к женской преступности. Я уверена, что так и будет до тех пор, пока мы не усвоим, что свободные люди не опасны» [10]. Преступление – это бунт рабов, считает она.

Первая, самая ранняя волна феминизма выступала за «освобождение» и равноправие женщин, ратовала за обретение ими четких и конкретных прав, гарантированных законами и конституцией: избирательного права, права на равную оплату за труд равной ценности, справедливости в рамках семейного права, справедливого найма, социального равноправия, отсутствия дискриминации и так далее.

Феминистки первой волны (так называемые «либеральные феминистки») связывали рост женской преступности с тем, что, по их представлениям, женщины обретали свободу самоутверждения наравне с мужчинами. Так, Фреда Адлер в своей книге 1975 года «Сестры в преступлении» (Sisters in Crime) рассматривала рост женского насилия сквозь призму реализации личностного потенциала. Как и в бизнесе, спорте, искусстве или науке, в криминальном мире женщину не устраивало второе место в преступной иерархии. По словам Адлер, женщины готовы были конкурировать с мужчинами на их, мужских, условиях и по их правилам, а значит, вынуждены были становиться такими же агрессивными и жестокими, как преступники мужского пола. Позднее это стали называть теорией освобождения.

Однако к моменту выхода ее книги поколение феминисток, пришедшее после войны во Вьетнаме, к которому принадлежала и сама Адлер, уже сдавало позиции. Да и то, с каким воодушевлением консерваторы, выступавшие против гендерного равенства, брали на вооружение тезисы Адлер, только отталкивало новую плеяду феминисток от теории освобождения. Некоторые юные радикальные феминистки даже опасались Адлер – слишком уж широко ее работы цитировались консерваторами, обвинявшими феминизм в росте женского насилия, равно как и в других проблемах семьи и общества.

Более радикальная вторая волна феминизма исходила из еще более пессимистической концепции – глубоко укоренившейся систематической виктимизации женщин и женственности как следствия биокультурного заговора мужского «фаллоцентричного гетеропатриархата» («фаллократического государства»). Согласно этому течению феминизма, женщины не избавятся от угнетения до тех пор, пока мужчины не изменятся, отказавшись от существующих форм их коллективной социализации.

Вторая волна феминизма отвергала само понятие равенства между мужчиной и женщиной, утверждая, что в основе первой волны лежала идея, что все женщины хотят одного – быть как мужчины: пользоваться такими же, как у них, возможностями, быть вхожими в их мир, играть по их правилам, быть с ними на равных – и точка. Вторая волна сравнивала это с утверждением, будто все афроамериканцы просто хотят стать белыми. Феминистки второй волны призывали женщин отстаивать не только свободу личности, но и уникальную коллективную женскую культуру, использовать собственную идентичность, чтобы свергнуть категоричную и деспотичную гегемонию мужчин.

Согласно тезисам второй волны, женщина – жертва, а мужчина – коллективный угнетатель, и нельзя ставить знак равенства между женской агрессией и стремлением женщины к равенству с угнетателем.

Женское насилие, как утверждалось, было самозащитой в условиях систематической мужской агрессии против женщин. Это была борьба за свободу, и тут не поспоришь. Женщина-убийца превратилась в жертву, а жертва – в агрессора. Как утверждала одна феминистка, «женщины убивают. Их мотивы, как правило, кроются в стечении определенных обстоятельств, продиктованных законами американской экономики и частной собственности, прочно внедренными в сознание через СМИ… в Америке женщины особенно предрасположены к убийству. С переменами в социальной, политической и юридической сферах меняются, циклически повторяясь, и мотивы преступлений, но в основе почти всегда – проблема выживания» [11].

Подытоживая свое недавнее исследование женского насилия, Патрисия Пирсон пишет: «К началу 1980-х наличие кулаков и умение махать ими перестало быть предметом гордости, гораздо престижнее стало плакаться в кабинете терапевта. А значит, женщинам никак не пришло бы в голову заниматься такими антисоциальными и откровенно возмутительными вещами, как преступления. Нельзя ставить на одну ступень женщин и мужчин, преступающих закон. Женщин следует считать жертвами мужчин» [12].

Отсутствие исследований женской агрессии и насилия до 1975 года восполнялось новым феминистским анализом, согласно которому все женщины систематически становятся жертвами «гетеропатриархата» и его «фаллоцентричных» институтов. Убийства, совершенные женщинами, повсеместно объяснялись самообороной и протестом против избиений и изнасилований как проявлений векового сговора «фаллократии». В середине 1970-х, с выходом таких бестселлеров, как «Против нашей воли» (Against Our Will, 1975) Сьюзен Браунмиллер и «Избиваемые жены» (Battered Wives, 1976) Дель Мартина, эта точка зрения нашла немало страстных поклонниц среди начитанных молодых женщин. Появился юридический термин – синдром горящей кровати[4]/избиваемой женщины, объясняющий, каким образом жены могут убивать своих мужей в целях «самообороны», даже когда те крепко спят. Сделал заявление и Американский союз защиты гражданских свобод: «Большинство женщин, приговоренных к смертной казни, убили мужа, который над ними издевался» [13]. Так ли это на самом деле?

С того момента, когда в 1976 году в США была восстановлена смертная казнь, и до 2005 года смертный приговор был вынесен в общей сложности 63 женщинам.[5] Одиннадцать из них казнили. (До 1977 года последней казненной женщиной была Элизабет Дункан; ее отправили в газовую камеру в Калифорнии еще в 1962 году – за заказное убийство беременной невестки, которую она похоронила заживо.)

Предлагаю краткий обзор историй одиннадцати женщин, в отношении которых приговор привели в исполнение. А вы судите сами.

Первую из них казнили в 1984 году. Пятидесятидвухлетняя Марджи Велма Барфилд из Северной Каролины, бабушка, которая убила не только своего мужа, отравив его мышьяком, но и в разное время отправила на тот свет двух пожилых мужчин и одну женщину, к которой нанялась в домработницы, а также своего жениха и мать. Всего шесть жертв, но, возможно, была и седьмая – ее первый муж: она могла инсценировать его гибель в результате неосторожного курения. (К Велме я еще вернусь.)

Второй казненной (в Техасе в 1998 году) стала тридцатисемилетняя Карла Фэй Такер. В состоянии наркотического опьянения вместе со своим бойфрендом они заявились домой к знакомому Джерри Линну Дину, и Такер попыталась украсть ключи от его мотоцикла. Ее парень вырубил Дина молотком, а Такер нашла в квартире кирку и прикончила Дина, так как он издавал булькающие звуки. На суде она объяснила: «Я просто хотела, чтобы он замолчал». Затем она заметила тридцатидвухлетнюю Дебору Торнтон, которая притаилась, съежившись на кровати под одеялом, и киркой забила ее до смерти, так и оставив орудие убийства в теле жертвы. На записях перехваченных телефонных разговоров можно услышать признания Такер, что каждый раз, вонзая кирку в тела жертв, она испытывала оргазм.

В том же году штат Флорида казнил пятидесятичетырехлетнюю Джудиас «Джуди» Буэноано, преуспевающую владелицу салона красоты, ездившую на «корвете», которая отравила мужа мышьяком. Власти заинтересовались его смертью уже после того, как Буэноано пыталась убить своего бойфренда, подорвав его автомобиль, за что и была арестована. А параллельно всплыло еще одно убийство – ее девятнадцатилетнего сына-инвалида. Сначала Джудиас предприняла неудачную попытку отравить сына – он не умер, но его частично парализовало, и ему пришлось носить тяжелые металлические фиксаторы для ног. Буэноано отправилась поплавать с ним на каноэ и во время прогулки опрокинула лодку, в результате чего сын «случайно» утонул в озере, а она получила щедрые страховые выплаты. Всего по страховым требованиям в связи со смертью мужа и сына, а также бойфренда, погибшего в Колорадо, Буэноано получила двести сорок тысяч долларов. Но после смертного приговора, вынесенного во Флориде, власти Колорадо не стали предъявлять ей обвинение.

Четвертой казненной женщиной была шестидесятидвухлетняя Бетти Лу Битс, уже прабабушка. Ее казнили в Техасе в 2000 году за то, что она застрелила своего пятого мужа Джимми Дона Битса, начальника пожарной команды Далласа. Закопав тело во дворе дома, она столкнула в воду лодку мужа, предварительно разлив на дне его лекарство от сердца, после чего сообщила о его пропаже. Вскоре Битс стала требовать выплаты по его договору страхования жизни и претендовать на его пенсию. Два года потребовалось полиции, чтобы собрать необходимые улики, получить ордер на обыск и обнаружить труп ее мужа, закопанный на лужайке. Во время обыска было обнаружено тело еще одного ее супруга, Дойла Уэйна Баркера, который тоже пропал без вести. Он был застрелен из того же пистолета тридцать восьмого калибра, что и Джимми, и закопан под гаражом. Во время суда Битс утверждала, что муж ее избивал и она убила его в целях самозащиты. Накануне ее казни «Международная амнистия» назвала Битс «жертвой многолетнего домашнего насилия и сексуальных домогательств» и заявила, что «известный психолог Ленор Уокер поставила госпоже Битс, находившейся в заключении, диагноз „синдром избиваемой женщины и посттравматическое стрессовое расстройство“» [14]. О том, что под гаражом было обнаружено закопанное тело еще одного ее мужа, «Международная амнистия» умолчала.

В том же году штат Арканзас казнил пятую женщину, двадцативосьмилетнюю Кристину Мари Риггс, которая убила двух своих детей: пятилетнего Джастина Томаса и двухлетнюю Шелби Алексис. Сначала Риггс пыталась, усыпив детей снотворным, ввести им инъекцию хлорида калия. Попытка оказалась неудачной, и тогда она задушила их подушкой. После чего совершила попытку суицида, но тоже неудачно. Риггс настойчиво добивалась исполнения смертного приговора.

Ванда Джин Аллен в возрасте сорока одного года стала шестой женщиной, приговоренной к смертной казни. Ее умертвили с помощью смертельной инъекции в 2001 году в штате Оклахома за убийство любовницы-лесбиянки. У Аллен уже была судимость за особо тяжкое преступление: во время ссоры она убила свою подругу детства. Освободившись в 1983 году, она снова совершила убийство, на этот раз выстрелив в живот своей любовнице Глории Лезерс. Аллен стала первой чернокожей женщиной, казненной в США после восстановления смертной казни в 1976 году.

В Оклахоме в том же 2001 году казнили и седьмую женщину. Сорокалетняя Мэрилин Кей Планц заплатила своему бойфренду-тинейджеру Клиффорду Брайсону и его другу Клинту Маккимблу, чтобы они убили ее мужа Джима, чья жизнь была застрахована на триста тысяч долларов. Брайсон и Маккимбл напали на Джима, когда тот вернулся домой с работы после ночной смены, и избили его детскими бейсбольными битами до потери сознания. Планц все это время находилась в соседней комнате и делала вид, что спит. Не обращая внимания на отчаянные мольбы мужа о помощи, встав с постели, Планц велела убийцам «сжечь его» в машине, имитируя дорожную аварию. Избитого до полуобморока Джима вывезли в безлюдное место, облили его и пикап бензином и подожгли. Маккимбл давал обвинительные показания по делу и получил пожизненный срок. Мэрилин Планц и Клиффорда Брайсона судили вместе, его казнили в 2000 году.

Восьмой казненной, и тоже в Оклахоме в 2001 году, стала шестидесятиоднолетняя Лоис Надин Смит, осужденная за убийство двадцатиоднолетней Синди Бейли. По версии прокуратуры, «Бейли была девушкой Грега Смита, сына Лоис. В день убийства Лоис Смит вместе с сыном и еще одной женщиной рано утром заехали за Бейли в мотель „Талекуа“. Едва отъехав от мотеля, Смит, ссылаясь на слухи, стала обвинять Бейли в том, что та планировала убийство Грега. Девушка все обвинения отрицала, тогда Смит принялась душить ее и ударила ножом по горлу. Это произошло по дороге в Ганс, где жил бывший муж Лоис Смит. Приехав к нему домой, Смит силой усадила Бейли в кресло и стала издевательски размахивать перед ней пистолетом, в конце концов выстрелив несколько раз. Когда Бейли упала, а Грег перезаряжал пистолет, Смит, весело смеясь, стала прыгать на шее Бейли. После чего четыре раза выстрелила ей в грудь и два в затылок» [15]. (Любовь матери к сыну не знает границ.)

Девятая казненная женщина – пятидесятичетырехлетняя Линда Лион Блок – вероятно, стала последней из тех, кто умер на электрическом стуле. Это произошло в Алабаме в 2002 году. Линда Блок, бывшая «мамочка бойскаута», волонтер Общества защиты животных и президент Общества друзей библиотек, стала участницей патриотического движения правого толка. Линде и ее бойфренду Джорджу Сибли, тоже воинствующему патриоту, грозил срок за нападение и нанесение ножевых ран ее бывшему мужу, с которым она конфликтовала из-за имущества. Они ударились в бега на машине, увезя с собой и ее девятилетнего сына. У Линды и Джорджа было оружие. Когда они припарковались возле гипермаркета «Велмарт» в районе Опелики и Линда Блок отошла позвонить, случайный прохожий обратил внимание на машину, в которой, судя по всему, пара и жила. Его встревожило состояние ребенка, о чем он и сообщил местному офицеру полиции Роджеру Мотли, который как раз покупал в торговом центре канцтовары. Не зная, что Блок находится неподалеку и разговаривает по телефону, офицер подошел к машине и потребовал у Сибли предъявить водительские права. Вместо этого мужчина достал оружие, и завязалась перестрелка. Линда Блок бросила телефон, подбежала к Мотли сзади и выстрелила в него из пистолета «глок» калибра девять миллиметров. Пока раненый офицер полз к патрульной машине, она продолжала в него стрелять. Буквально за неделю до этого Мотли предложил свой бронежилет молодому полицейскому – ограниченного бюджета Опелики на всех не хватало. Впоследствии в письмах к друзьям и тем, кто ее поддерживал, Блок изображала Мотли как «плохого полицейского», утверждая, что он избивал жену, которая постоянно писала на него жалобы. По словам Блок, против нее устроили заговор и запретили ей ссылаться в суде на досье полицейского. Однако в личном деле Мотли не было ни единого упоминания о неблаговидном поведении, а его жена уверяла, что он был добрым и сдержанным человеком. Бойфренда Линды Блок казнили в 2005 году, как соучастника убийства.

Десятой женщиной в этом списке стала Эйлин Уорнос. В 2002 году штат Флорида казнил ее за убийство семи человек. Дело Эйлин Уорнос широко известно, ниже я опишу его подробнее.

Наконец, одиннадцатой женщиной, приговоренной к смерти, стала сорокалетняя Фрэнсис Ньютон. Ее казнили в Техасе в 2005 году за убийство мужа и двоих детей – семилетнего сына Альтона и дочери Фарры двадцати одного месяца от роду. Она застрелила их из пистолета двадцать пятого калибра в надежде получить страховые выплаты в размере ста тысяч долларов. Это была вторая чернокожая женщина среди одиннадцати казненных.

В приведенных историях вместо мужей-обидчиков, как можно было ожидать, жертвами чаще всего становились дети, другие женщины или ни в чем не виновные мужчины. В четырех, а возможно, и в пяти из одиннадцати случаев мы имеем дело с серийными убийствами, еще в четырех, а то и в шести случаях, речь идет об убийстве ради выгоды, совершенном черной вдовой, которую мы ожидаем увидеть только в кино или ассоциируем с далеким прошлым. В трех из этих случаев защита в суде безуспешно пыталась доказать, что жертвы-мужчины жестоко обращались со своими убийцами.

Если взять фактический срез, то больше половины (53 процента) известных женщин-серийниц в США убили как минимум одну взрослую женщину, а 32 процента лишили жизни как минимум одну девочку [16].

Тем не менее убийства, совершенные женщинами, по-прежнему продолжают объяснять самообороной или приплетать сюда политику. Например, авторы одного из исследований, изучив пятьдесят случаев убийства руками женщин, настаивают на том, что убийцы действовали в целях самообороны [17]. Однако лишь в восемнадцати случаях приводились доказательства жестокого обращения со стороны жертвы. В остальных тридцати двух случаях погибшие – женщины, дети и ни в чем не виновные мужчины. Но об этом авторы исследования скромно умалчивают, словно этих случаев и не было вовсе [18].

В конце 1980-х – начале 1990-х, когда громко зазвучала новая феминистская риторика, принято было считать, что женщины просто не могут быть серийными убийцами – и это не обсуждается. Раздавались голоса, что «только мужчины бывают маниакальными охотниками-одиночками, движимыми жаждой убивать – сексуальным желанием, которое находит выход в убийстве» [19].

Еще одна феминистская критикесса, Джейн Капути, выступала против гендерно-нейтрального языка, используемого для анализа серийных убийств, поскольку он «помогает скрывать, что происходит на самом деле, потому что „люди“, которые вот так пытают, убивают и калечат, – это мужчины, тогда как их жертвами в основном становятся женщины и девушки и в меньшей степени другие молодые мужчины» [20].

«Как понятно из этой иерархической схемы, – объясняет Капути, – в основе подобных преступлений лежит политика пола, уходящая корнями в принцип мужского превосходства, точно так же как линчевание порождено идеей превосходства белой расы» [21].

Против гендерно-нейтрального термина «домашнее насилие» возражает и Энн Джонс: «Я подозреваю, что этот термин придумал какой-нибудь ученый-теоретик, обескураженный тем фактом, что все избитые жены оказались женщинами» [22]. В предисловии к своей книге «Женщины, которые убивают» (Women Who Kill), этой «истории женщин-убийц в Америке», Джонс говорит прямо: «Если моя книга заставит вас думать, что существует мужской заговор с целью подавления женщин, то это именно то, что я хотела заставить вас думать…» [23]

По версии Джонс, «одинаковые социальные и юридические ограничения подталкивают одних женщин к феминизму, а других – к убийству… Общество боится как феминисток, так и убийц, потому что и те и другие по-своему проверяют на прочность существующие социальные границы. Неудивительно, что иногда широкий интерес к феминизму и убийствам возникает одновременно…» [24]

Ух ты! Кто бы мог подумать?

Помните, что она говорила выше о женской преступности и о том, что свободные люди не опасны?[6] То есть можно полностью оправдывать убийц, если они убивают ради такой благородной цели, как свобода? Как это называется? Может, фемфашизм? Или, простыми словами, как сказала Энн Джонс: «Вся история женщин – это история женщин, которые убивают» [25].

Феминистки второй волны видят в сексуальном насилии над женщинами политическую проекцию «патриархата», а серийных убийц рассматривают как его орудие. Одна из теоретиков феминизма настаивает, что женщин – серийных убийц просто не существует, а мужчина – серийный убийца – это мученик патриархального государства.

Так же как изображение раскоряченного орла на печати Соединенных Штатов – свидетельство того, что эта страна изнасиловала дикую природу, так и пронизывающий всю патриархальную культуру образ распластанной женщины – будь то убийство на сексуальной почве, порнография, гинекология или половой акт обязательно в «миссионерской позе» – указывает на то, что женщин упорно и систематически наказывают [26].

Терминология тоже политизируется, обслуживая понятие «домашнего насилия», которое подразумевает, что преступник – исключительно мужчина, а жертва – женщина: «гиноцид[7]» [27], «фаллический терроризм» [28] и «фемицид» [29].

И вдруг в 1990 году появляется Эйлин Уорнос, за которой тянется шлейф серийных убийств на дорогах длиной в целый год: семь мужчин среднего и пожилого возраста, в том числе миссионер-евангелист, следователь по делам о жестоком обращении с детьми, отец, ехавший к дочери на выпускной, и резервист полиции. Феминизм и тут должен был занять какую-то позицию. И он занял, решительно выступив в поддержку освободительной борьбы Эйлин Уорнос.

Одна феминистка, теоретик по проблемам насилия среди лесбиянок, чья книга посвящена «Эйлин Уорнос и всем женщинам, на которых наговаривали, которых патологизировали и убивали за то, что они защищались всеми возможными способами», заявила: «История Эйлин Уорнос довольно банальна, она регулярно повторяется в культуре параноидальных мужских фантазий, в которых эротизируются их самые страшные кошмары. Однако на этот раз фантазия, можно сказать, перешла черту: галлюцинация стала реальностью» [30].

Если серийные убийцы принимают мучения во имя «патриархального государства», то Эйлин Уорнос – мученица во имя феминизма второй волны. Защита Уорнос, убившей и ограбившей семерых мужчин, строилась на утверждении, что все семеро убитых пытались ее изнасиловать. В суде она заявила: «Человек имеет право себя защищать. Я им воспользовалась. Я пережила жестокие, бесчеловечные изнасилования, и иногда мне приходилось умолять, чтобы меня оставили в живых».

В интервью для телешоу «Дейтлайн» Уорнос с яростью выплюнула: «Знаете, что я хочу сказать их семьям: вы у меня в долгу! Ваши мужья, Мэллори и Карскэддон, жестоко меня изнасиловали. Остальные пятеро тоже пытались, и мне пришлось отчаянно бороться, чтобы вырваться. Это вы у меня в долгу, а не я у вас».

Феминистский анализ (и в этом не только его вина) иногда давал неверную информацию о масштабах распространения серийных убийств, опираясь на непроверенную и завышенную статистику жертв. Назывались цифры около пяти тысяч серийных убийств в год, большинство жертв которых составляют женщины [31]. Эти данные далеки от реальности, однако на них до сих пор ссылаются, и не только феминистки [32]. Между тем за 195-летний период, с 1800 по 1995 год, в США стало известно в общей сложности о 3860 жертвах серийных убийц [33]. До пяти тысяч в год нам еще очень далеко! Некоторые исследователи феминизма хранят молчание, едва речь заходит о тщательно спланированных, циничных и жестоких убийствах ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей, совершенных женщинами.

Все сказанное, хочу отметить, не означает, что огромное число случаев, когда женщина умирает от рук сексуального партнера-мужчины, это выдумки феминисток. Возьмем недавний период, с 1976 по 2004 год: в США 30,1 процента всех убитых женщин погибли от рук своих сексуальных партнеров, нынешних или бывших, тогда как у мужчин этот показатель – 5,3 процента от общего числа убитых [34]. Вопрос не в том, как феминистки изображают убийцу-мужчину и его жертв, а в том, как они анализируют личность женщины-убийцы и ее жертв. Мы рассчитывали, что феминистки помогут нам в этом разобраться, ведь логично предположить, что у себя в колледжах, на факультетах изучения проблем женщины, они размышляют об этом больше, чем все мы. Нет? Видимо, нет, потому, что в этом вопросе они очень подкачали. Ожидаешь чего-то большего, чем: «История женщин – это история женщин, которые убивают».

С критикой этого культа женщины-убийцы уже выступает набирающее силу новое поколение феминисток («постфеминистки» – этот термин появился недавно), пришедшее на заре третьего тысячелетия, после терактов 9/11. Самые радикальные из них считают, что, когда все массмедиа, законодательство или феминистский дискурс постоянно показывают женщину-убийцу исключительно как жертву, тем самым они отрицают ее свободный выбор быть человеком. Белинда Моррисси утверждает:

Если, к примеру, женщина убьет партнера-мужчину и сумеет доказать, что он обходился с ней крайне жестоко, ее могут переквалифицировать из активной участницы самозащиты в жертву партнера. А это значит, что ее партнеру придется отвечать не только за собственные насильственные действия, но и за насилие с ее стороны; иными словами, он становится виновным в своем же убийстве… То есть, если женщина предпримет что-то для защиты от нападающего и окажет ему сопротивление, она тут же перестанет быть участницей преступления. И фактически теряет ту самодостаточность и свободу волеизъявления, к которым так стремилась [35].

Возможно, именно так будет выглядеть очередная, и заранее пугающая, волна феминизма, которая начнет настаивать – если воспользоваться словами издателя Моррисси, излагающего ее доводы, – «что, отрицая возможность участия женщины в преступлениях (пытках, изнасилованиях и убийствах), теоретики феминизма, пусть даже из лучших побуждений, фактически отказывают женщине в свободе быть человеком».

Так и тянет сказать: а можно тогда нам всем поменьше свободы и человечности!

Феминизм второй волны часто склонен игнорировать или откровенно переквалифицировать статус женщин-убийц, если они не подходят под профиль жертвы. Например, один из политических защитников Эйлин Уорнос с ходу заявляет, что ее в принципе нельзя считать серийной убийцей, и настаивает: «Штат утверждает, что она серийная убийца. Немыслимое обвинение, если учесть, что, согласно определению, серийный убийца – это тот, кто убивает ради сексуального возбуждения, используя свое физическое преимущество» [36].

Феминистская критикесса Линда Харт напоминает нам, что Уорнос сидит в камере смертников «за убийство семи белых мужчин среднего возраста», будто это все объясняет. По словам Харт:

Уорнос – это мужские фантазии, ставшие реальностью, ее поступки разрушают границу между реальным и фантазматическим [так у автора]. Преодолев этот барьер с его фаллократическим символизмом, Уорнос стала воплощением «возможной невозможности». И именно за это, я настаиваю, ее и приговорили к смертной казни [37].

Единого общепринятого определения серийного убийцы до сих пор не существует, говорим ли мы о мужчинах или о женщинах. Сколько специалистов в этой области – столько и определений. Среди них можно найти и такие:

тот, кто убивает не менее трех человек за период свыше тридцати дней [38];

совершивший не менее двух убийств, вызванных навязчивыми фантазиями, в разное время и в разных местах, не преследуя материальной выгоды; при этом преступник и жертва никак между собой не связаны, но у жертв есть что-то общее [39];

совершивший два или более отдельных убийства, в одиночку или в сговоре, в течение определенного периода времени, с перерывами между убийствами [40];

совершивший в течение длительного времени, в невоенное время, три или более умышленных убийства, не связанных между собой, при этом преступник действует по своей воле [41];

[тот, кто] совершает не менее десяти убийств за определенный период времени. Это жестокие, насильственные убийства, которые также носят ритуальный характер и для серийного убийцы имеют особое значение [42];

тот, кто убивает двух или более человек, переживая период эмоционального охлаждения между убийствами [43].

Идея о том, что мужчины-серийники совершают убийства только на сексуальной почве и не знакомы с жертвами, давно устарела. Серийные убийцы отнимают чужие жизни ради власти, корысти, убеждений и политических взглядов, есть и такие, кто отправляет на тот свет друзей, соседей и членов своей семьи. И женщины – серийные убийцы часто убивают по тем же причинам, что и мужчины.

Убийство двух или более человек независимо друг от друга, какова бы ни была причина, – это серийное убийство. Оно и определяет серийного убийцу. В этом пункте в современном анализе серийных убийств нет разногласий. Убийцы не преследуют исключительно сексуальные цели, не обязательно движимы фантазиями и выбирают не только незнакомцев. К серийникам относятся и киллеры, нанимаемые мафией, которых очень долго не учитывали, так как они не выбирают жертву. Сюда же включают и акты геноцида, которые ранее принято было объяснять идеологией или военной дисциплиной. Но, в конечном итоге, психопатология как наемного убийцы, так и военного преступника очень схожа с психопатологией «обычных» серийных убийц, живущих среди нас.

Большинство женщин, чьи истории рассматривает эта книга, можно назвать серийными убийцами, если исходить из самого актуального и простого определения: они совершили по два или более отдельных убийства, переживая в перерывах периоды эмоционального охлаждения. Все убийства были преднамеренными.

В наши дни классификация серийных убийц представляет собой прекрасно разработанную систему. К женщинам-серийницам часто применимы те же критерии оценки, что и к мужчинам. По методу преступлений серийные убийцы делятся на три типа: организованные, дезорганизованные и смешанного типа. Отдел поведенческого анализа ФБР изначально разрабатывал эту типологию как один из следственных инструментов, основанный на оценке места преступления – того, каким его оставляет серийный убийца.

Организованные убийцы, как правило, тщательно выбирают и выслеживают жертву. Они всё планируют, заранее привозят на выбранное место орудие убийства и наручники, часто перевозят жертву в другое место, скрупулезно избавляются от тела и улик. Неорганизованные серийные убийцы, напротив, чаще всего действуют спонтанно, нападают на жертву внезапно и оставляют место преступления в беспорядке. Обычно они используют первое попавшееся орудие, которое оказывается под рукой. Часто бросают жертву на виду, оставляя после себя массу улик. Психопатология дезорганизованного преступника иногда позволяет диагностировать клинические проявления психических заболеваний.

Убийцам каждого типа свойственны определенные черты личности и характера. Организованные убийцы часто умнее других, содержат свой дом в порядке и имеют представительный вид. Они завлекают жертву, опираясь на личное обаяние. Ездят на чистых и ухоженных автомобилях, владеют собственностью, имеют оплачиваемую работу. Неорганизованные убийцы не отличаются высоким интеллектом, более замкнуты и неряшливы. Чтобы справиться с жертвой, они применяют силу. Ездят на побитых машинах, живут в грязных, захламленных квартирах, работают и учатся от случая к случаю.

Поскольку женщины-серийницы чаще убивают знакомых или близких, они больше соответствуют профилю социализированного организованного убийцы – из тех, кто прибегает к хитрости, а не грубой силе, – но существуют и отличия, о которых мы еще поговорим.

ФБР выделяет еще и третий, смешанный, тип серийных убийц. Их нельзя однозначно отнести ни к одному из первых двух типов, но по отдельным параметрам имеется сходство и с тем и с другим. Ряд критиков считает выделение этого типа бессмысленным и считает, что он только подтверждает уязвимость принятой в ФБР типологии профилей.

Исходя из этой типологии, почти все женщины-серийные убийцы относятся к смешанному типу. Как организованные убийцы, они тщательно планируют и выбирают момент убийства, заранее готовят орудие (обычно яд), подчищают улики. И вместе с тем многие из них знакомы с жертвой, а тело оставляют на месте преступления, что характерно для неорганизованного серийного убийцы. В очень редких случаях женщина-серийница вывозит и прячет тело. К сожалению, для понимания природы серийного убийцы смешанный тип подходит меньше всего.

Криминалисты, далекие от тонкостей расследования, предпочитают определять тип серийного убийцы исходя из мотива, когда его удается установить. При таком подходе, если целью было получение удовольствия, для определения типа преступника подойдут самые разные классификации убийц. Криминологи до сих пор спорят, насколько важен в серийных убийствах сексуальный мотив. Полемика особенно актуальна в отношении женщин-серийниц, которые редко совершают преступления, связанные с беспричинным нанесением увечий или садистскими половыми актами, характерными для убийц-мужчин.

При существующей классификации серийных убийц на мотив можно опираться не всегда. Логично ли считать серийным убийцей нанятого мафией киллера? Является ли разновидностью серийного убийцы террорист или палач, осуществляющий геноцид? По мнению криминологов Рональда и Стивена Холмсов, все они без исключения – серийные убийцы. Классификация серийных убийц по Холмсу основана строго на мотиве удовлетворения: ради какой награды или корысти, материальной или эмоциональной, серийные убийцы идут на преступление [44]?

Исходя из этого, серийных убийц можно разделить на четыре основные группы с тремя подгруппами:

тиран

визионер

миссионер

гедонист

одержимый похотью

ценитель комфорта

любитель острых ощущений

Только для одной группы основным мотивом убийства становится секс – для убийцы-тирана, испытывающего сексуальное удовлетворение от чувства власти и контроля, который он получает над жертвой, и совершающего убийства сугубо на сексуальной почве.

Для одного из трех видов убийц-гедонистов, одержимого похотью, секс, хоть и играет меньшую роль, но все же остается важным мотивом. Такие убийцы испытывают сексуальное удовлетворение от того, что уродуют трупы или занимаются с ними сексом, пьют их кровь или прибегают к каннибализму. Само по себе убийство не приносит им удовлетворения, оно лишь средство для достижения цели. Они не стремятся во что бы то ни стало убить жертву – им просто нужно ее тело или какая-то его часть. Эдмунд Кемпер, который убивал, увечил и занимался сексом с частями тел восьми жертв женского пола, включая мать, был типичным убийцей, одержимым похотью. Объяснял он свои действия так: «Возможно, это прозвучит бессердечно, но все, что мне нужно было, это особый контакт с человеком, обладание им так, как мне хотелось. И приходилось выселять людей из их человеческих тел». Эти убийства Кемпер описывал как «изготовление кукол» из людей [45].

Среди женщин-серийниц одержимые похотью практически не встречаются. Известно лишь два исключения. Первое – это графиня Елизавета Батори (1560–1615), жившая в Трансильвании в эпоху Возрождения и, по слухам, купавшаяся в крови женщин. Второе исключение, вероятно, имело место в Техасе в середине 1980-х. Серийный убийца Рики Грин, отнявший жизни у двух женщин и двух мужчин, утверждал, что его жена Шэрон, дочь проповедника, участвовала в изнасиловании двух жертв женского пола, наносила им резаные раны и удары молотком. А после убийства супруги умащивали друг друга теплой кровью жертв и занимались сексом. Шэрон Грин признала себя виновной в убийстве, но заявила, что, будучи «избиваемой женой», участвовала в убийствах и изнасилованиях под принуждением. Рики приговорили к смертной казни, Шэрон вынесли условный приговор – десять лет испытательного срока. 12 ноября 1991 года в эфир вышло шоу Опры Уинфри с участием Шэрон Грин в качестве гостя [46].

Если вернуться к венгерской графине Елизавете Батори, то и мотив купания в крови не выглядит таким уж однозначным, как я покажу ниже. Судя по всему, она верила, что это помогает сохранить молодость кожи, но не получала от этого никакого сексуального удовольствия.

Таким образом, когда теоретики феминизма настаивали, что женщин – серийных убийц не существует, на самом деле они подразумевали, что не существует женщин-серийниц типа «тиран» или «одержимый похотью». Однако, как мы еще убедимся, многое изменилось с 1980-х и 1990-х, когда звучали эти утверждения.

Помимо тирана и одержимого похотью, остальные группы и подгруппы серийных убийц не подчиняются сексуальным импульсам, у них другая мотивация. (Хотя это не означает, что они никогда не совершают половых актов с жертвами.)

Убийцу-визионера подталкивают к преступлению видения или голоса. В большинстве случаев это клинические больные, неподсудные по причине невменяемости, которые страдают органическими заболеваниями головного мозга и галлюцинациями. Как правило, это преступники крайне дезорганизованного типа, встречаются они нечасто, и обнаруживают их довольно быстро.

Убийцы-миссионеры руководствуются политическими, нравственными, этическими или любыми другими воображаемыми мотивами, которые и побуждают их к убийству. Их интересует конкретный тип жертвы, которую, убеждены они, следует уничтожить, устранить из общества или наказать. Это могут быть бездомные, врачи, делавшие аборты, старики, гомосексуалы или представители определенной расы.

Убийцы-гедонисты, любители острых ощущений, наслаждаются тем, что переходят грань допустимого, прибегая к похищениям, пыткам и убийствам. Такие убийства часто сопряжены с изнасилованием – как выплеском агрессии, а не сексуального влечения.

Гедонисты-ценители комфорта убивают просто ради материальной выгоды, которую приносит им смерть жертвы. Именно ценитель комфорта – тот тип, который раньше чаще всего ассоциировался с женщинами – серийными убийцами. Существует стереотип, что женщина-серийница – это черная вдова, которая втирается в доверие к жертве-мужчине, пользуясь своим женским обаянием, получает контроль над его имуществом, убивает его, а потом ищет новую жертву.

Последнюю на сегодняшний день систему классификации предложили Ричард Уолтер, судебный психолог тюремной системы штата Мичиган, и доктор Роберт Кеппел, ветеран криминалистики, расследовавший пятьдесят серийных убийств, в том числе дело Теда Банди, убийство детей в Атланте и дело убийцы с Грин-ривер. Уолтер и Кеппел сосредоточились прежде всего на убийствах на сексуальной почве, как одиночных, так и серийных, и отталкивались от классификации насильников, которую в 1980-е разрабатывали для ФБР Рой Хейзелвуд и доктор Энн Берджесс [47]. С учетом особенностей следствия, Кеппел и Уолтер предлагают делить серийных убийц на четыре типа.

Демонстрация власти: мотив – утверждение мужской власти над жертвой-женщиной или мужчиной.

Самоутверждение: мотив – получение от жертвы подтверждения, что он доставляет ей «удовольствие» или что он «лучше», чем другие любовники.

Карательный гнев: мотив – месть, сведение счетов, отплата женщине (или тому, кто ее замещает), которая, как ему кажется, нанесла ему оскорбление.

Возбуждение от гнева: основной мотив – получение сексуального удовлетворения через причинение боли и внушение ужаса жертве, независимо от пола.

Однако приведенные выше профили при всем их разнообразии сфокусированы на психопатологии мужчин и описывают конкретно ее. Со временем возникали новые категории, нацеленные на типологию именно женщин – серийных убийц.

Черные вдовы, издавна известные тем, что убивают мужей, любовников или других родственников ради материальной выгоды или по другим мотивам.

Ангелы смерти, убивающие пациентов, за которыми они ухаживают, или детей, которых нянчат, в силу разной мотивации – иногда из корыстных побуждений, но чаще всего по необъяснимым причинам.

Последовательницы секты, которых подталкивает к убийству харизматичный лидер. Самый громкий пример – женщины из «Семьи» Мэнсона.

Подчиняющиеся партнерши, которые смирились с участием в убийствах, совершаемых их мужьями или любовниками.

Развратные партнерши-садистки, которые с радостью участвуют в изнасилованиях и убийствах, совершаемых их партнерами.

Импульсивные мстительницы, которые убивают определенный тип людей, напоминающих им об обидчиках из прошлого. В эту категорию прекрасно вписывается Эйлин Уорнос.

Хищницы, преследующие выгоду, которые убивают незнакомых людей ради материального интереса. Эйлин Уорнос можно отнести и к ним.

Миссионерки с политическими или социальными идеями, которые они пытаются реализовать, или найти для себя успокоение, целенаправленно преследуя определенный тип людей, например, нацистских медсестер, которые участвовали в убийствах инвалидов (детей и взрослых) в медицинских целях.

Жаждущие власти – преступницы, стремящиеся получить некую форму контроля или власти в политике или в личной жизни.

Убийцы с делегированным синдромом Мюнхгаузена – расплывчатая категория, в которую попадают матери и опекунши, убивающие по несколько своих детей, или медсестры, обрекающие на смерть пациентов, стремясь вызвать сочувствие или привлечь к себе внимание [48].

Еще один метод классификации женщин-серийных убийц основан на типе личности. Среди женщин, осужденных в Калифорнии за убийство (единичное или серийное), исследователи выявили шесть поведенческих моделей.

Мазохистки – женщины с хорошей репутацией, внешне эмоционально стабильные, часто очень религиозные, но склонные строить близкие отношения с жестокими партнерами, которых они, не вытерпев унижений, в конце концов убивают.

Активно-агрессивные, жестокие женщины, эмоционально нестабильные, импульсивные и склонные к насилию. Они охотно применяют силу, поэтому, даже не планируя убивать, в приступе агрессии могут совершить непреднамеренное убийство.

Пассивно-агрессивные женщины-убийцы, которые подавляют гнев, выплескивая его косвенным образом – на собственных детей или других беззащитных жертв из своего окружения.

Неадекватные женщины-убийцы, которых отличает неумение справляться с трудностями, ограниченный интеллект и низкая самооценка. Их главная забота – угодить партнеру, что и заставляет их участвовать в убийстве или сексуальном насилии, осуществляемом партнером.

Душевнобольные преступницы – женщины с клиническими диагнозами. Как и визионеров, к убийству их подталкивают голоса или галлюцинации.

Аморальные преступницы планируют и совершают убийства без малейших сожалений, ради личной корысти или материальной выгоды. Их можно причислить к психопатам или социопатам – это скорее расстройство личности, нежели психическое заболевание. Они осознают свои действия, но им все равно. Большинству серийных убийц обоих полов можно диагностировать социопатию, или антисоциальное расстройство личности (АРЛ) [49].

Другое исследование, в котором рассматриваются отношения жертвы и преступника, дает такую классификацию женщин-убийц:

Альфа-женщины, прибегающие к насилию, чтобы защитить себя или других от причиняемого им вреда. Это случаи самообороны, в которых обидчик становится жертвой.

Бета-женщины, которых на убийство толкают эмоции, например, ревность или ненависть, либо они тем или иным образом провоцируют агрессию по отношению к себе, что и приводит к непреднамеренному убийству.

Омега-женщины, которые, используя сексуальность, обманывают своих жертв, сохраняя с ними эмоциональную дистанцию; убивают хладнокровно и часто ради материальной выгоды [50].

Все перечисленные классификации могут не иметь ничего общего между собой или пересекаться по каким-то параметрам. Единого определения серийного убийцы не существует, как нет и единой универсальной системы классификации серийных убийц, будь то мужчины или женщины. Совершенно очевидно одно: такой широкий спектр определений и типологий говорит о том, что феномен женщин-серийниц – явление гораздо более всеобъемлющее и многообразное, чем принято думать.

Несколько замечаний об общем количестве женщин – серийных убийц. По статистике, у женщин-убийц дела идут лучше, чем у их коллег мужского пола. Если мужчина-серийник до момента ареста в среднем убивает на протяжении четырех лет, то женщина-серийница, прежде чем ее остановят, действует обычно в два раза дольше, чуть больше восьми лет [51]. Известны случаи, когда женщины убивали по тридцать и более лет.

Причина этого кроется отчасти в банальном нежелании признавать, что женщины способны на длительные проявления насилия. Учтем и тот факт, что они часто убивают у себя дома или в больницах, где смерть выглядит естественно, а их присутствие на месте преступления объясняется их профессиональными обязанностями. Женщины – серийные убийцы редко оставляют на обочинах трупы молодых женщин или подростков, вызывая такой тревожный резонанс. Так называемые «тихие убийцы», они могут годами совершать преступления, о которых никто не догадывается.

Еще одна причина многолетней активности женщин-серийниц может быть напрямую связана с полом. Убийцы-мужчины, особенно ищущие сексуального удовлетворения, после сорока устают и сбавляют темп.

Тогда как среди серийных убийц женского пола нередки случаи, когда после пятидесяти, а то и после шестидесяти они вполне активны и даже не достигли пика своей преступной карьеры. Доротее Пуэнте исполнилось шестьдесят, когда в 1988 году ее обвинили в убийстве девяти мужчин и женщин. Она была полна сил и желания убивать. В тюрьме Пуэнте и сейчас чувствует себя отлично: не так давно она выпустила сборник своих кулинарных рецептов.

Нэнси «Нэнни» Досс было пятьдесят, когда в 1954 году ее арестовали за отравление мужа. В ходе расследования полиция раскрыла целую серию преступлений, совершенных тогда уже бабушкой за последние двадцать восемь лет: по всей видимости, она отправила на тот свет в разное время четырех своих мужей, мать, двух из четырех дочерей, свекровь и других родственников, отравив всех их черносливом, пропитанным мышьяком.

Когда я пишу эти строки, семидесятитрехлетней Ольге Руттершмидт и ее семидесятипятилетней подруге Хелен Голей предъявлены обвинения в двух убийствах и двух сговорах с целью совершения убийства ради финансовой выгоды. Их жертвами стали Пол Вадос семидесяти трех лет, убитый в ноябре 1999 года, и Кеннет Макдэвид, которому на момент смерти в июне 2005-го был пятьдесят один год. Ольга и Хелен, которые познакомились в спортивно-оздоровительном клубе десятки лет назад, обвиняются в том, что провернули мошенническую схему со страховками, получив выплаты в размере 2,3 миллиона долларов. Для этого они разыграли несколько убийств бездомных якобы в результате наезда машины, водитель которой скрылся с места преступления [52]. «Мышьяк и старые кружева»[8] – не такая уж избитая банальность, как мы думаем.

Около 68 процентов женщин – серийных убийц действуют в одиночку, а остальные 32 процента совершают убийства чаще всего с доминирующим партнером-мужчиной. Хотя случается, что и женщины доминируют над партнерами-мужчинами или целой бандой убийц, состоящей из одних женщин. Именно в совместных убийствах с партнером-мужчиной женщины чаще всего оказываются соучастницами изнасилований и убийств на сексуальной почве, которые традиционно ассоциируются только с мужчинами-серийниками.

Партнерши серийных убийц – еще одна уникальная категория. Этому непростому феномену посвящена отдельная глава данной книги.

Что касается выбора жертв, то принято считать, что женщины-серийницы убивают в основном родственников и знакомых. До недавнего времени так оно и было, однако сегодня незнакомые люди все чаще оказываются жертвами женщин-убийц, превалируя даже над членами их семей и близкими знакомыми [53]. Проблема четкого понимания, кто чаще становится жертвой, состоит в том, что, как и их коллеги-мужчины, многие женщины-убийцы сегодня лишают жизни и тех и других – как незнакомцев, так и родственников и близких знакомых.

В этой книге представлены не похожие одна на другую истории женщин-убийц, относящихся к самым разным типам. Каждая из них убила не менее двух человек, в разное время и по разным причинам. Все они, без всяких оговорок, серийные убийцы, потому что, убив однажды, снова пошли на преднамеренное убийство.

У этих убийц разные мотивы и разная психология, но есть у них и нечто общее, то, что их объединяет. Мы рассмотрим психические отклонения, которые отмечаются у преступниц, по мере возможности покопаемся в их детстве. Как и мужчины, женщины-серийницы – продукт в равной мере наследственности и воспитания, хотя вероятные генетические и физиологические признаки женщин-преступниц изучены гораздо хуже, чем характерные черты мужчин-серийников.

Культ женственности и женская культура занимают центральное место в нашем анализе, тогда как к мужчинам-серийникам аналогичный подход неприменим. Женщины, совершающие серийные убийства, бросают вызов не только привычным понятиям добра и зла, но и нашему базовому пониманию гендерной роли и идентичности, а в конечном итоге и общепринятому пониманию человеческой природы. На представление о серийных убийцах мужского пола никак не влияет политическая повестка дня, чего не скажешь о женщинах-убийцах. В мужчинах-серийниках, по всей видимости, проявляется худшее, что есть в мужском начале, а вот с женщинами не все так ясно. Бросают ли женщины-серийницы вызов самой женственности или только дают выход худшему, что в ней есть? Присуща ли женскому началу агрессия, и в какой форме? Проблему женщин – серийных убийц следует рассматривать не только в политическом или гендерном контексте, но и в общечеловеческом масштабе.

Англ. the Burning Bed – термин отсылает к истории тридцатилетней американки Франсин Хьюз, которая после тринадцати лет домашнего насилия подожгла кровать, на которой спал ее бывший муж. Хотя он погиб во время пожара, суд признал Хьюз невиновной, так как она действовала в состоянии аффекта. Это был один из первых случаев, когда защита в суде ссылалась на «синдром избиваемой женщины».

«Обычная» лесбиянка, без крайностей – показной брутальности или утрированной женственности.

«Каждая волна феминизма порождает и волну острейшего интереса к женской преступности. Я уверена, что так и будет до тех пор, пока мы не усвоим, что свободные люди не опасны». (Прим. авт.)

Министерство юстиции, Бюро судебной статистики, статистика по высшей мере наказания, http://www.ojp.usdoj.gov/bjs/cp.htm. (Прим. авт.)

Речь идет об американской черной комедии Arsenic and Old Lace (1941), в которой главный герой узнает, что две его благовоспитанные тетушки отправили на тот свет двенадцать стариков и старушек, «спасая» их таким образом от одинокой жизни.

Англ. gynocide, образовано от gyno- (имеющий отношение к женщине) + – cide (убийство), то же самое, что и фемицид – преступления на почве ненависти по половому признаку.

Феминные лесбиянки, которых не всегда можно отличить от женственных гетеросексуалок.

Политическое движение, возглавляемое Союзом Спартака – революционной рабочей организацией, существовавшей в Германии в нач. ХХ в. Во время Первой мировой войны спартакисты призывали к мировой пролетарской революции и свержению капитализма и империализма. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примечания переводчика.)

Агриппина Младшая

Валерия Мессалина

Елизавета Батори

Тофания Ди Адамо

Мария Де Бренвилье

Джейн Скотт

Элизабет Экклс

Сара Дейзли

Элиза Джойс

Сара Фриман

Мэри Энн Милнер

Сара Чешем

Мэри Мэй

Мэри Эмили Кейдж

Кэтрин Уилсон

Мэри Энн

Коттон Кэтрин Фланнэген

Маргарет Хиггинс

Кейт Бендер

Патти Кэннон

Лидия Шерман

Сара Джейн

Робинсон Джейн Топпан

Как и почему? Как женщины становятся серийными убийцами и почему они убивают? Почему, сказать проще. Причины могут быть те же, что и у убийц-мужчин: жажда власти или контроля, сексуальное влечение, материальная выгода, поиск острых ощущений, самоутверждение, месть и психические расстройства.

Но есть и серьезные отличия. Мужчины-серийные убийцы часто похищают жертв, насильственно удерживают, наносят увечья и насилуют, давая выход агрессии и потребности в контроле. Женщины-серийные убийцы обычно идут напролом, не отвлекаясь на нанесение ран или увечий. Ни полароидных фотографий, ни мастурбации на месте преступления, ни половых актов с трупом.[9] Женщина ставит перед собой конкретную задачу – убить. В этом смысле она представляет несравнимо большую опасность, чем мужчины-хищники, движимые своими фантазиями.

Мужчины-серийники могут и не добивать жертву, в их фантазиях убийство не обязательно занимает центральное место. Они могут фантазировать о том, как доминируют над жертвой, совершая физическое и сексуальное насилие, и в этом сценарии не всегда есть место убийству. Но едва только агрессивный запал исчерпывается, жертва их больше не интересует – ни живая, ни мертвая. Если жертва подвергалась физическому насилию, преступник может оборвать ее жизнь, чтобы избавиться от свидетеля нападения или изнасилования. А может убить и из чувства стыда. Или не убивать вовсе. Некоторые могут даже проявить милосердие, отказавшись от своих планов.

К примеру, Ричард Коттингем в конце 1970-х оставлял в номерах гостиниц и мотелей жутко изувеченные расчлененные трупы уличных проституток. Накачав наркотиками, он часами издевался над ними, некоторым жертвам отрубал руки и обезглавливал [54]. Можно ли выжить, побывав в руках у такого маньяка? Но выжившие были – они приходили в себя на обочине дороги или на полу в номере отеля, избитые и израненные, но живые. Почему? Он не убивал их просто потому, что они выжили после всех издевательств. Только и всего. Он вообще не собирался их убивать – лишь унижать и мучить. Но как только он совершал то, что хотел, ему становилось все равно, живы они или нет, для него они были просто мусором. И он бросал их – кого мертвым, а кого живым. Многие погибали в процессе издевательств. Слабые физически, они не выдерживали пыток – тощие уличные девчонки, перебивающиеся чипсами и кока-колой. Увечил он их не ради удовольствия, а чтобы уничтожить их как личность, отрубал головы и руки не для сувениров, а чтобы помешать расследованию. Если он и решал кого-то убить, то только для хладнокровного устранения свидетеля. Это была необходимость, а не удовольствие.

Случается, что некоторым жертвам удается выжить, вызвав в посткатартическом сознании серийного убийцы некоторый интерес или внезапное смутное раскаяние. Иногда жертва говорит или делает что-то такое, что заставляет злоумышленника передумать и не убивать ее. Книгу о мужчинах – серийных убийцах я заканчивал главой о том, что можно сделать, чтобы сохранить себе жизнь, оказавшись в роли жертвы. Основывался я на рассказах выживших и на объяснениях самих убийц, почему они иногда оставляли кого-то в живых. В книге о женщинах – серийных убийцах такой заключительной главы не будет.

Кроме жертв, выживших чудом, благодаря не иначе как ангелу-хранителю, информации о тех, кого женщины-серийницы оставляли в живых, практически нет. Приняв решение убить, женщины его уже не меняют, и на пути к цели крайне редко уступают своим фантазиям и прибегают к ритуальным пыткам. Они сразу берутся за дело. (Хотя серийные отравительницы, как известно, могут продлевать мучения своих жертв, манипулируя дозами яда, но почему они это делают, установить до сих пор не удалось.)

Женщины-серийницы редко похищают и насилуют жертв, разве что за компанию с партнером-мужчиной. Они редко (а правильнее сказать – никогда) убивают, чтобы забрать себе труп или какую-то часть тела жертвы для гедонистического удовлетворения похоти. Не в их правилах хватать, связывать, держать взаперти и пытать жертв, а только потом убивать. Смерть жертвы приносит женщине-серийнице настоящее удовлетворение, и она живет с этим ощущением еще несколько дней, недель или даже месяцев. Если для мужчины убить – значит воплотить свою фантазию или освободиться от нее, то женщина убивает, просто чтобы убить. Это ее способ выражения.

Объясняя, почему они оставили кого-то в живых, мужчины – серийные убийцы часто называют одну и ту же причину: они что-то узнали о нем как о человеке. В восприятии преступника жертва обрела индивидуальность, и решимость убить пошатнулась. Этот феномен напрямую связан со склонностью мужчин-серийников выбирать незнакомых людей, которых можно объективировать, приписывая им собственные смертельно опасные фантазии. Но если вдруг они по какой-то причине увидят жертву такой, какая она есть на самом деле, это может нарушить ход их фантазий.

По мнению отдела бихевиоризма ФБР, чтобы остаться в живых при нападении серийного убийцы, лучше всего попытаться поговорить с ним, чтобы он узнал вас как личность. Это разрушит выдуманную им картинку, в которой вам отведена роль жертвы.

Все это едва ли поможет в случае с типичной женщиной-серийницей. Во-первых, вероятнее всего, она близко знакома с жертвой, с которой работает, живет или делит постель. Она и так прекрасно знает, кто это. Фантазиям тут места нет.

Во-вторых, жертвы вряд ли осознают, что им угрожает опасность, потому что женщина, как правило, совершает убийство под прикрытием тех отношений, которые сложились у нее с жертвой: медсестры убивают пациентов, матери убивают своих детей, жены – мужей, а домовладелицы – жильцов. То есть жертву она выбирает в рамках обычных социальных и профессиональных отношений, но действует исподтишка, отдавая предпочтение яду, передозировке наркотиков или внезапному удушью. Свидетелей не будет, а тело обнаружат там, где ему и положено быть, а не на обочине дороги или слегка прикопанным в земле.

И, наконец, ввиду того, что женщины не заморачиваются с пытками или ритуалами, а сразу приступают к делу, у ничего не подозревающей жертвы редко бывает время что-то предпринять, даже если она подозревает, что находится в опасности.

Разве кто-то ждет, что жена, любовница, мать или дочь попытается их убить? Вот почему Эйлин Уорнос так разительно отличалась от всех: ее целью были только незнакомые мужчины, которых она убивала почти сразу же, как только встречала.

В случае с женщинами-серийницами вы можете умереть, так и не узнав, что вас убивают. Просто какое-то недомогание, слабость не по возрасту, а на следующий вечер у вас вдруг отнимается речь, вы не можете пошевелиться и с наступлением ночи умираете в кромешной тьме, давясь соплями, за закрытыми дверями. И ваши частые всхлипы – единственные звуки, которыми придется утешиться. Для посторонних это смерть по естественным причинам, и никто даже не заподозрит, что вас убили. Пара телефонных звонков, и спустя три часа вечерняя смена, констатировав смерть, вынесет и увезет ваше тело, а к утру его уже подготовят к бальзамированию. Более одинокую смерть трудно даже представить.

Не следует путать почерк убийцы с методом, или modus operandi, который он использует. Профилировщики[10], изучая место преступления, проводят четкую грань между почерком и методом.

Метод – это то, что должен сделать серийный убийца, чтобы совершить преступление: выдать себя за ремонтника, вскрыть окно, предложить автостопщику подбросить его, подчинить, угрожая оружием, носить маску, смыть следы преступления, возможно, расчленить труп, чтобы проще было от него избавиться, устроить поджог, уничтожая улики. Метод, как правило, меняется – со временем он становится только лучше, ведь, совершая убийство за убийством, преступник постоянно учится. Серийному убийце приходится все время оттачивать тактику: с каждым следующим убийством растет риск, что его задержат. Не будем забывать, что движет им страстное желание сократить разрыв между вымыслом и реальностью – между острым наслаждением своими фантазиями и неудовлетворенностью тем, что он испытывает на самом деле. Он никогда не будет доволен тем, как реализуются его желания. Он вынужден пробовать снова и снова, улучшая методы. Так что можно сказать, что серийные убийцы – это машины для убийства, движимые игрой воображения и подпитываемые как потребностью, так и желанием – как прагматизмом, так и психическим расстройством.

Серийное убийство требует определенной дисциплины. Возможны, конечно, исключения, но обычно мужчина-серийник действует около четырех лет. За такой срок можно успешно создать семью, развить бизнес – свой или партнерский. Все эти начинания требуют не меньших усилий, чем серийные убийства. Логично, что метод должен меняться, улучшаться с каждым убийством, повышая шансы выжить хотя бы на протяжении этих четырех лет.

Методу противостоит почерк – действия, которые преступнику совершать необязательно. Например, связывать жертву, которая не сопротивляется, истязать жертву, готовую подчиниться, придавать телу определенное положение, расчленять труп, если нет цели от него избавиться, забирать трофеи или сувениры, намеренно оставлять какие-то сообщения или улики. Если метод определяет, как произошло убийство, то почерк дает ключ к тому, почему оно произошло, и редко меняется с годами.

Что касается женщин-серийниц, то у них убийство и почерк неразделимы. Иногда убийство трактуют неправильно, анализируя его сквозь призму метода, что и порождает такие определения, как черная вдова или ангел смерти. Убийство рассматривается как способ достижения цели, а мотивом чаще всего становится материальная выгода. При ближайшем рассмотрении, однако, выясняется, что отнимать у кого-то жизнь было совершенно необязательно. Есть более простые и безопасные способы украсть, чем убийство. Зачем тогда убивать?

Такие вопросы мало чем нам помогут. Потому что, рассуждая о более простых способах украсть, не прибегая к убийству, мы взываем к ценности человеческой жизни. А женщины-серийницы ценят жизнь человека не дороже старой тряпки. Им проще убить. Для гедонисток материальная выгода означает тот комфорт, который однозначно перевешивает ценность человеческой жизни.

А еще многие убивают потому, что именно этого и хотят больше всего на свете.

Тут можно говорить об удовольствии от убийства, ощущении власти, которое оно дает, об эйфории. Завладение имуществом – всего лишь горячая закуска на этом пиршестве упоения властью, еще одно маленькое наслаждение, приятное покалывание в животе.

Поэтому и убивают за пачку сигарет или пару копеек.

У многих черных вдов на самом деле гораздо более сложная мотивация, чем банальная материальная выгода. Корыстные побуждения как таковые часто меркнут на фоне агрессии и потребности держать все под контролем.

Все это, однако, мало что дает для составления профиля женщины-серийницы на основании анализа места преступления, поскольку очень часто нет никакого места преступления и анализировать нечего. Часто никто просто не знает, что преступление произошло. Женщина-убийца редко фигурирует в качестве «неизвестного субъекта», говоря языком профилировщиков ФБР, потому что она, как правило, и не скрывается, а ее связь с жертвой очевидна. Конечно, лишь в том случае, если кто-то начнет догадываться, что есть жертва. Но велика вероятность, что очень долго никто ни о чем знать не будет.

С 1979 по 1983 год агенты ФБР из Отдела поведенческого анализа (ОПА) весьма основательно и подробно опросили тридцать шесть осужденных за убийство на сексуальной почве, отбывающих наказание, среди которых было двадцать девять серийников [55]. Опрашивали очень обстоятельно – начиная с первых детских воспоминаний и заканчивая мотивами и самыми жуткими подробностями их преступлений.

Скрупулезные беседы проводились также с семьями, друзьями и знакомыми убийц, равно как и с выжившими жертвами. Отдел поведенческого анализа детально изучил и данные о 118 жертвах, которые не выжили: их занятия, образ жизни, физические параметры, место встречи с убийцей, результаты вскрытия и то, в каком виде были обнаружены тела.

Аналогичных исследований, касающихся женщин – серийных убийц, до сих пор не проводилось. Нечто похожее проделала доктор Дебора Шурман-Кауфлин, которая побеседовала в стенах тюрьмы с двадцатью шестью женщинами, убивавшими неоднократно, и добилась расположения еще семи [56]. Не все из этих семи были серийными убийцами – по крайней мере, одна (а может, и больше) осуждена за массовое убийство: за одну ночь она замучила и убила пять человек. Сразу отметим важное отличие убийц женского и мужского пола: если первые неохотно рассказывают о своей жизни и совершенных преступлениях, то вторые очень словоохотливы и любят поболтать.

Семь преступниц из тех, с кем беседовала Шурман-Кауфлин, забрали жизни у тридцати шести человек – в среднем по 5,14 жертвы на убийцу. Это намного выше, чем аналогичный показатель для мужчин – в среднем 3,8 жертвы – согласно анализу дел двадцати девяти серийников, проведенному ФБР. (Будем считать, что остальные семь преступников, которых изучало ФБР, убили каждый по одной жертве.)

Пожалуй, наиболее исчерпывающую статистику по этому вопросу дает исследование Эрика Хики, проведенное в филиале Университета штата Калифорния в городе Фресно. Проанализировав данные о серийных убийцах в США в период с 1800 по 1995 год, Хики идентифицировал 337 мужчин – серийных убийц, общее число жертв которых оценивается в диапазоне от 2613 до 3807 человек. Соответственно, на одного убийцу приходится в среднем от 7,8 до 11,3 жертвы [57]. В этом же исследовании приводятся данные по 62 женщинам – серийным убийцам, которым приписывают смерти от 417 до 584 человек, так что на одну преступницу в среднем приходится от 6,7 до 9,4 жертвы [58]. Верхний показатель среднего числа жертв женщин-серийниц выше, чем нижний показатель среднего числа жертв, убитых мужчинами.

Для понимания того, как мало мы знаем о женщинах – серийных убийцах, обратимся к другому исследованию, которое, изучив дела 14 осужденных женщин, насчитало 62 потенциальные жертвы, в среднем по 4,4 на одну преступницу [59]. (Однако по факту эти женщины были осуждены за убийство 27 человек. При расследовании серийных убийств, особенно совершенных в нескольких юрисдикциях, преступников часто судят не за все убийства, в которых обвиняют. Это еще больше затрудняет статистический анализ.)

Средний возраст мужчины-серийника на момент первого убийства 27,5 года [60]. Это согласуется с тем фактом, что психопатия впервые проявляется в раннем отрочестве, выражаясь в замкнутости и развитии агрессивных сексуальных фантазий в годы отрочества, в подростковом возрасте и после двадцати лет.

Изучая истории женщин-серийниц, Б. Т. Кини и К. Хайд установили, что в среднем они начинали убивать в 32,9 года, при этом самой младшей преступнице было 19 лет, а самой старшей – 53 года [61]. Почти такие же цифры получила и Шурман-Кауфлин: средний возраст преступниц – 32,5 года, а возрастной диапазон – от 17 до 58 лет [62]. Из чего следует, что женщины, как правило, решаются на убийство в более позднем возрасте и не останавливаются даже в пожилом, а некоторые продолжают убивать и в шестьдесят, и в семьдесят лет. Мужчины-серийники редко убивают после сорока, вероятно, по той причине, что в зрелом возрасте проявления психопатии ослабевают. То есть, в то время как мужчина-убийца по достижении зрелого возраста начинает успокаиваться, женщину-убийцу менопауза делает только еще кровожаднее.

Но как только мы начинаем думать, что для убийц женского пола существуют возрастные границы, на память приходит Мэри Белл, одиннадцатилетняя аномалия родом из Англии. В мае 1968 года маленькая Мэри задушила четырехлетнего мальчика, заманив его в заброшенное здание. Тело ребенка было обнаружено в тот же день, но полиция решила, что это несчастный случай. На следующий день Мэри попыталась задушить одиннадцатилетнюю девочку, но ей помешал отец девочки, тут же выставив Мэри за дверь. Отцу и в голову не пришло, что она всерьез пыталась убить его дочь. Как можно подозревать в этом маленькую девочку?

Мэри пришла домой к убитому ею малышу и спросила у его родителей, нельзя ли на него взглянуть. Ей сказали, что мальчик умер, на что Мэри ответила: «О, я знаю, что он умер, я хотела увидеть его в гробу».

Через девять недель, прихватив с собой другую девочку, Мэри задушила трехлетнего малыша, исколола его живот сломанными ножницами, которыми затем попыталась его кастрировать. Потерпев неудачу, она вырезала у него на животе свой инициал «М». Тело обнаружили на пустыре среди бетонных блоков. Подозрение пало на Мэри только после того, как она стала обвинять в этом убийстве других детей. Когда ее разбудили среди ночи и увезли в полицию на допрос, одиннадцатилетняя девочка отказалась отвечать и дерзко потребовала у изумленных следователей вызвать ей адвоката, иначе она не произнесет ни слова.

Английский суд присяжных, рассматривавший ее дело, признал Мэри Белл виновной в непредумышленном убийстве на основании «ограниченной ответственности». В 1969 году ее приговорили к содержанию в психиатрическом учреждении на неопределенный срок.

Мать Мэри Белл наблюдалась у психиатра. Когда родилась Мэри, ей было семнадцать лет. Зарабатывала она проституцией, часто бросала дочь на родственников и даже пыталась однажды отдать ее на удочерение. В 1998 году уже взрослая Мэри Белл в интервью писательнице Гитте Серени призналась, что в детстве мать заставляла ее заниматься оральным сексом со своими клиентами.

Очень умная и хороший манипулятор – так отзывались о Мэри. Охранявшей ее сотруднице полиции она призналась, что хочет стать медсестрой, чтобы колоть людей иголками. «Мне нравится делать людям больно». Во время суда Мэри заявила: «Если бы я была судьей и передо мной стояла бы одиннадцатилетняя девочка, которая сделала то же самое, я дала бы ей восемнадцать месяцев. Убийство – это не так уж плохо. Все равно мы все когда-нибудь умрем» [63].

В 1980 году двадцатитрехлетняя Мэри Белл вышла на свободу, а в 1984-м у нее родилась дочь. Она судилась с властями, которые хотели отнять у нее ребенка, и, по всей видимости, оказалась любящей матерью. Сегодня она живет под другим именем; в 2003 году Верховный суд Великобритании запретил прессе раскрывать как местонахождение, так и настоящие имена Белл и ее дочери. Она остается самой юной из всех известных серийных убийц в истории.

К выбору жертвы мужчины и женщины подходят по-разному. По статистике, как минимум 70 процентов мужчин-серийников убивают только незнакомых людей, жертвами еще 16 процентов становятся как незнакомые, так и знакомые, наряду с родственниками. Около 8 процентов мужчин убивают только знакомых и 3 процента – только членов своей семьи [64].

Какой контраст с женщинами-серийницами! 34 процента из них убивают только родственников, 19 процентов – только знакомых. 32 процента женщин убили как минимум по одному незнакомому человеку, и только у 24 процентов все жертвы были им незнакомы. Половина всех женщин-серийниц виновны в смерти как минимум одного члена своей семьи, а 35 процентов отправили на тот свет не менее одного знакомого [65]. Это подтверждает многолетние наблюдения, согласно которым женщины чаще выбирают жертв из числа своих близких или знакомых.

Однако процент жертв, которые не были знакомы с убийцей, с 1975 года постоянно растет. Сегодня можно говорить о том, что женщины-серийницы отдают предпочтение именно незнакомцам, которые составляют от 24 до 30 процентов от общего числа жертв. Для сравнения, 22–25 процентов жертв – это родственники, а 11–15 процентов – люди, с которыми женщины-убийцы знакомы [66].

Если говорить о выборе конкретных жертв, то мужчины, выходя на охоту впервые, как правило, нападают на молодых женщин без сопровождения, как знакомых, так и незнакомых. За ними следуют, в порядке убывания, дети – мальчики и девочки, случайные путешественники и одинокие молодые парни. А вот женщины-серийницы традиционно начинают с собственных мужей и детей. Их следующими жертвами могут стать друзья, женихи, родственники мужа, их собственные матери, пациенты в больницах или домах престарелых и квартиросъемщики.

ТАБЛИЦА 1. Убийцы, выбиравшие жертв только одного типа в период с 1800 по 1995 год (в процентах)

ТАБЛИЦА 2. Убийцы, выбиравшие жертв, как правило, одного типа в период с 1800 по 1995 год (в процентах)

Резюмируя, мы видим, что жертвами мужчин-серийников чаще всего становятся взрослые молодые женщины, тогда как среди жертв женщин преобладают и взрослые женщины, и взрослые мужчины, с небольшим перевесом в сторону мужчин и детей. Кроме того, женщины-убийцы часто выбирают жертв среди пожилых людей, чего не скажешь о мужчинах, планирующих убийство.

К конкретному месту привязаны около 10 процентов мужчин – серийных убийц: 16–19 процентов своих жертв они убивают в одном и том же месте, где находят их или куда заманивают. Тогда как среди женщин-серийниц к определенному месту привязаны 32 процента, убивающих, например, у себя дома или в медицинском учреждении. В выбранном ими месте погибают 42 процента их жертв, попавших сюда случайно либо заманенных хитростью. Среднее количество жертв одной женщины-убийцы в конкретном месте достигает максимума, колеблясь от 9 до 13 [67].

Значительную долю – 45 процентов – составляют женщины-убийцы, орудовавшие хоть и в разных местах, но в пределах одного города или штата, при этом жертв на их долю приходится меньше – 33–35 процентов. У них же и более низкий средний показатель жертв – 6–8 жертв на убийцу. (Тогда как мужчины-серийники, орудующие в определенной местности, составляют 55 процентов от общего числа; на их долю приходится 45–48 процентов жертв.)

23 процента серийных убийц женского пола путешествуют или часто меняют место жительства, убивая 23–24 процента жертв, причем на каждую приходится по 7—10 жертв, что выше среднего уровня. (Часто переезжающие мужчины составляют 35 процентов от общего числа серийников, на их долю приходится 36–37 процентов всех жертв.)

Традиционно отвечая за приготовление еды и напитков, женщины, планируя убийство, чаще всего выбирают яд. Не менее 45 процентов женщин использовали яд периодически, а 35 процентов – постоянно. К огнестрельному оружию прибегали 20 процентов женщин-серийниц, забивали до смерти 16 процентов, душили жертв 16 процентов, наносили резаные раны 11 процентов, топили в воде 5 процентов.

11 процентов женщин-убийц всегда душили своих жертв, 8 процентов – всегда стреляли из оружия, 2 процента – всегда ранили острыми предметами. 33 процента женщин-серийниц пользовались перечисленными способами убийства в разных сочетаниях.

В чем мужчины и женщины похожи меньше всего, так это в отношении к жертве. Если первые применяют силу, используют оружие, веревки, цепи, скотч и другие способы, чтобы обездвижить жертву, обезвредить ее и сделать беспомощной, то вторые изначально выбирают беззащитных или ничего не подозревающих жертв (детей, стариков, больных) либо убивают тайком, например, с помощью яда, наркотиков или удушения, когда жертва спит или находится без сознания.

Между женщинами, совершившими серию преступлений, и «обычными» женщинами, убившими только один раз, есть существенные отличия.

Если говорить обо всех женщинах-убийцах, отбывающих наказание, то на момент совершения преступления примерно 77 процентов из них были безработными, 76 процентов имели детей. Их средний возраст – 27 лет [68], 65 процентов из них – афроамериканки. То есть типичная убийца – это молодая малообеспеченная женщина, часто идущая на преступление под влиянием социально-экономической среды, где межличностное насилие – привычное явление, где правила диктует улица со своими авторитетами и способами запугивания.

Что касается конкретно серийных убийц, то тут статистика сильно отличается: 95 процентов женщин-серийниц – белые, их средний возраст тридцать лет. Безработными на момент убийства были только 8 процентов, в то время как 10 процентов имели специальность, 5 процентов выполняли квалифицированную работу, 15 процентов – работу, требующую средней квалификации, 10 процентов занимались неквалифицированным трудом. 11 процентов составили другие категории – самозанятые или владельцы бизнеса (занятия остальных 41 процента неизвестны) [69]. Более благополучная социально-экономическая среда, где межличностное насилие – явление нечастое, позволяет предположить, что за их преступлениями, возможно, стоит психопатология. Нередко принадлежа к среднему классу, эти серийницы тщательно обдумывали и планировали каждое убийство, и законы улицы на них никак не влияли.

Очевидные мотивы у женщин-серийниц и убивших один раз тоже имеют мало общего. Порядка 74 процентов женщин, отправивших на тот свет несколько человек, шли на преступление в той или иной степени ради финансовой выгоды – прискорбное влияние как чаяний среднего класса, так и поведенческой модели тех, кто стремится контролировать жертву даже после смерти, присваивая ее имущество [70].

По данным ФБР, многие мужчины – серийные убийцы и сексуальные маньяки росли в неблагополучных семьях с ослабленной привязанностью родителей к новорожденным. Только 57 процентов родились в полных семьях, у 47 процентов отец ушел из семьи, когда им не было еще двенадцати. У 44 процентов были плохие отношения с матерью, а у 66 процентов мать занимала доминирующее положение в семье. О плохих отношениях с отцом или мужчиной, который занимался их воспитанием, сообщили 72 процента осужденных за убийство на сексуальной почве.

В исследовании Кини-Хайда приводятся данные о детстве десяти женщин, убивавших больше одного раза. 40 процентов из них были удочерены чужими людьми, 40 процентов воспитывались в нетипичных семьях, состоящих из нескольких родственников и не родственников, и только 20 процентов воспитывались до восемнадцати лет в традиционных семьях, имея обоих биологических родителей [71].

Будущее ребенка во многом предопределяется и судьбами его родителей. Согласно исследованию медицинского факультета Вашингтонского университета, дети, чьи биологические родители нарушали закон, став взрослыми, совершают преступления в четыре раза чаще – даже в случае их усыновления законопослушными родителями! По данным ФБР, у 50 процентов мужчин, имевших проблемы с законом, родители тоже нарушали закон, а 53 процента росли в семьях со своей историей психиатрических диагнозов [72].

Изучив досье женщин, совершивших несколько убийств, Шурман-Кауфлин дает такие цифры: 71 процент из них воспитывались в семьях, где отмечались проблемы с наркотиками и алкоголем. Однако родители с криминальным прошлым или психиатрическими проблемами были только у 14 процентов преступниц, то есть это коснулось одной из семи опрошенных женщин. Следовательно, вывести точный процентильный показатель невозможно.

Психологические травмы, полученные в детстве, – реалии многих мужчин-серийников: 42 процента из них испытывали физическое насилие, 74 процента – психологическое, 35 процентов признавались, что в детстве были свидетелями сексуального насилия, а 43 процента – что сами подвергались сексуальному насилию. О «травмирующих ситуациях, связанных с сексом» сообщили 73 процента преступников, убивавших на сексуальной почве, а 50 процентов признались, что первые фантазии об изнасиловании появились у них в возрасте двенадцати-четырнадцати лет.

Все без исключения женщины-серийницы (семь из семи опрошенных) в исследовании Кини-Хайда признавались, что переживали физическое, психологическое и сексуальное насилие в детстве, а 71 процент – в подростковом возрасте. Четыре женщины (57 процентов) указали, что их обидчиками были не родственники, а две женщины (29 процентов) подвергались насилию со стороны родственников.

В исследовании содержатся данные о группе из восьми женщин – серийных убийц, пять из которых подвергались сексуальному насилию (63 процента), причем четверо пережили насилие, когда им еще не было восемнадцати. Четыре из восьми признавались, что к ним применялось физическое насилие (50 процентов), а две – что стали свидетелями сексуального насилия или жестокого обращения в семье (25 процентов).

Жестокое обращение с животными, тяга к поджогам и ночное недержание мочи – набор поведенческих характеристик (называемый триадой Макдональда), который чаще всего фигурирует в рассказах о детстве серийных убийц. Наличие у ребенка всех трех признаков – серьезный звоночек, указывающий, что с большой долей вероятности он может вырасти садистом. Один из самых распространенных детских маркеров будущих серийных убийц – издевательство над животными и их убийство. Исследование, проведенное ФБР, это подтверждает: 36 процентов преступников мужского пола жестоко обращались с животными в детстве, а 46 процентов – в подростковом возрасте.

Судя по всему, вопросом о проявлениях триады Макдональда в детском возрасте у женщин-серийниц никто не занимался, но в исследовании Шурман-Кауфлин упоминаются случаи жестокого обращения с животными со стороны женщин, которых она опрашивала. Две из них признались, что вешали кошек, две – что душили, одна топила их, одна выпотрошила кошку ножом. Еще одна рассказала, что забила камнями крошечного терьера своей матери.

Одна из причин, почему мы не наблюдаем классической поведенческой триады у девочек и девушек-подростков, состоит в том, что женская агрессия в юности, а затем и во взрослой жизни принимает другую форму. Женщины часто проявляют агрессию опосредованно – манипулируя людьми и вынуждая их прибегать к насилию или подстраивая все так, чтобы намеченная жертва пострадала тем или иным образом.

Недавно обнародованные исследования женской агрессии в обществах разного типа, как примитивных, так и современных, показывают, что девочки дошкольного возраста не уступают мальчикам в жестокости. Чтобы добиться своего, они точно так же готовы толкаться, драться и применять физическую силу. Но по достижении десяти-одиннадцати лет, как показывает практика, уровень их физической агрессии понижается.

Это не значит, что агрессия в этом возрасте сходит на нет, просто она начинает проявляться иначе, чем у мальчиков. Мальчишеская среда поощряет публичные агрессивные выходки, в то время как девочки уже начинают пользоваться недавно освоенными языковыми и социальными навыками, проявляя агрессию завуалированно. Они отдают предпочтение косвенной, или «замаскированной», агрессии, настраивая людей друг против друга или используя социальные связи, чтобы навредить предполагаемой жертве [73]. Распространение сплетен, взаимные оскорбления, изгнание из компании, клубы хейтеров, недавно возникшие веб-сайты хейтеров – обычные способы выражения агрессии у девочек-подростков, которые могут приводить к серьезным физическим последствиям.

Антрополог Ильза Глейзер отмечала, что в Израиле и Замбии женщины, занимающие высокое положение, склонны сплетничать и обвинять во всех грехах других амбициозных женщин из числа своих подчиненных, тем самым оттесняя их от власти. В соседней Палестине нередки случаи, когда отцы или братья убивают женщину, «защищая честь семьи». Эти убийства, как удалось выяснить Глейзер, часто провоцируют сами женщины, распуская грязные слухи и тем самым заставляя мужчин действовать [74]. Девушки порой становятся подстрекательницами и в молодежных бандах Северной Америки: они целенаправленно злоупотребляют сплетнями, вынуждая бойфрендов прибегать к насилию. Все это приводит нас к давно известному понятию женской «замаскированной преступности», когда женщин, нарушивших закон, считают подстрекательницами или вдохновительницами насилия, а не непосредственными участницами [75].

Шурман-Кауфлин также отмечает, что все без исключения преступницы, с которыми она разговаривала, упоминали, что в детстве страдали от лишнего веса, а 43 процента – от подросткового акне. Сегодня лишний вес – явление широко распространенное, но, когда эти женщины были детьми, этот фактор, наряду с акне, мог усугубить их социальную изоляцию.

Пережитая в детстве социальная изоляция – одиночество – пожалуй, самая типичная черта серийных убийц – как мужчин, так и женщин. Будущих убийц, оторванных от сверстников и товарищей по играм, одолевают навязчивые фантазии, напрямую связанные с их низкой самооценкой, в которых они мстят и верховодят. И ключевое звено тут – фантазии. Изучая досье мужчин, убивавших на сексуальной почве, ФБР не нашло подтверждения гипотезе, что причинение смерти другим – это защитная реакция на пережитый ранее опыт насилия. Проблема тут в том, по мнению аналитиков ФБР, что не все серийные убийцы, с которыми они беседовали, подвергались в детстве жестокому обращению. ФБР пришло к заключению, что в детские годы серийные убийцы, зацикленные на своих прогрессирующих фантазиях, привыкали видеть себя убийцами и сами себя «запрограммировали».

Погруженность в мечты в паре с навязчивой мастурбацией – одна из характерных особенностей серийных убийц в детские годы, которая распространяется и на подростковый возраст, и на годы зрелости. Под погруженностью в мечты в исследовании понимают «любую когнитивную деятельность, которая отвлекает внимание от реальных дел». Под фантазией понимают детализированное размышление, основанное на способности мечтать, полностью поглощающее сознание, которое может выражаться как в образах, так и в одних ощущениях [76]. Согласно исследованию, 82 процента преступников много мечтали в детстве. И те же 82 процента признавались в навязчивой мастурбации (которая, возможно, была связана с их мечтами) [77]. В подростковом возрасте, а затем в молодости и зрелости количество мечтающих и мастурбирующих уменьшилось всего на один процент.

Фантазии помогают снизить чувство тревоги и страха, и в той или иной форме мечтам подвержены все. У ребенка, пережившего насилие, срабатывает понятный механизм – появляются агрессивные фантазии, в которых он видит себя сильным и способным уничтожить обидчика. Но далеко не всегда такие фантазии возникают как реакция на жестокое обращение или насилие: даже относительно рядовые события, вроде развода родителей, болезни родственника или неприязни друзей, могут вызывать у ребенка чувство тревоги, страха и утраты контроля и, как следствие, будить у него агрессивные фантазии как способ справляться со стрессом.

И вот тогда начинают проявляться другие факторы, характерные для детства серийных убийц. Ребенок, не испытывающий привязанности и лишенный общения с окружающими, уходит в свои мечты, не всегда понимая разницу между воображаемым и реальным. Живя в своем мире, он возвращается к одним и тем же фантазиям, детализируя их, находя в них утешение и постепенно сужая зазор между фантазией и реальностью. Опрашивая убийц, ФБР установило, что 71 процент из них в детстве чувствовали себя одинокими. По мере взросления чувство одиночества лишь усиливалось и в подростковом возрасте было характерно уже для 77 процентов [78]. Повышенная социальная изоляция только обостряет желание спрятаться в мечтах, ища в них замену живому общению. По данным Шурман-Кауфлин, 100 процентов опрошенных ею женщин упоминали, что в детстве, юности и зрелом возрасте жили очень обособленно и что, оставаясь в одиночестве, давали волю воображению.

Развитие такой личности начинает больше зависеть от вымышленной реальности, чем от социальных контактов. Ребенок сбегает в мир мечты, который полностью контролирует. Постепенно развивается привыкание, особенно если его реальная жизнь – сплошной стресс.

Иногда в фантазии вклиниваются насилие, месть или убийство, становясь неотъемлемым компонентом привыкания, и на этой почве в сочетании с мастурбацией развивается сексуальный элемент фантазии. Причина этого процесса кроется во взаимосвязи между повторяющимися выдуманными образами и оргазмом, в результате чего фантазирование приобретает эротический оттенок. Насилие и сексуальное влечение, сливаясь, перерастают в одержимость смертью, и эту одержимость, как правило, держат в строгом секрете. Как признался агентам ФБР один убийца, чье имя не называется: «Никому не было дела до моих проблем, никто не знал, что творится у меня в голове».

О чем фантазируют женщины – серийные убийцы, известно очень мало, еще меньше данных о взаимосвязи между фантазированием и мастурбацией у девочек-подростков. Но что точно известно: семь женщин, фигурирующих в исследовании Шурман-Кауфлин, признавались, что в детские годы в их фантазиях присутствовало убийство. По мнению исследовательницы, фантазии занимают очень важное место в детстве женщин-убийц, и они не столько результат одиночества, сколько его причина. Как отметила Шурман-Кауфлин, по крайней мере одна из опрошенных ею женщин отдавала себе отчет, что ее фантазии о смерти других людей носят неадекватный характер, и поэтому еще больше ограничивала социальные контакты [79]. Это подтверждает, что у женщин-серийниц нет никаких иллюзий, они прекрасно понимают характер своих фантазий.

По сведениям Шурман-Кауфлин, у многих женщин все начиналось с простых абстрактных фантазий, в которых они видели убийство человека вообще. Правда, способ убийства фигурировал конкретный. По словам пятерых женщин, они воображали, как душат жертву, одна – как стреляет из оружия, а еще одна отказалась рассказывать что-либо конкретное о своих видениях. На первых порах знакомые люди в таких фантазиях не фигурировали. Жертвы представали в самых общих чертах: просто дети, мужчины, старики, женщины и так далее. Но по истечении нескольких месяцев, как признавались преступницы, на смену анонимным персонажам все чаще приходили конкретные люди, обычно хорошо им знакомые [80].

Чем больше женщина погружалась в мысли об убийстве, тем более детализированные и замысловатые видения ее посещали. В конце концов воображение подсовывало и реальный метод, который должен был гарантировать, что убийство не будет раскрыто, а все улики уничтожены. Фантазии повторялись, приобретая все более жестокий, детальный, навязчивый характер, и постепенно превращались в план. Когда выдумывать и дорабатывать было больше нечего, преступница переходила к следующему этапу – реализации своих фантазий.

Некоторые из женщин, ставших объектом исследования, сообщали, что глубоко интересовались судебной патологоанатомией, процедурой расследования и криминальной психологией. По их словам, после нескольких успешных убийств у них повышалась самооценка: они делали то, что не удавалось никому другому.

Но, как это обычно происходит со всеми серийными убийцами, та эйфория, которую они испытывали после успешного убийства, в конечном итоге сходила на нет под натиском ежедневных забот. Снова депрессия и одиночество, снова – поиски утешения в фантазиях. И новый цикл, ведущий к убийству.

Исследование Шурман-Кауфлин не дает исчерпывающей картины: она располагала данными только о семи женщинах, то есть речь идет о вероятности всего 14 процентов, что не дает точного процентильного показателя. Кроме того, не все эти женщины были серийными убийцами – как минимум одна (а может, и больше) осуждена за массовое убийство, за которым стоят совершенно иные психологические процессы, имеющие больше общего с суицидом, чем с серийным убийством.

Вызывает вопросы и исследование Кини-Хайда, так как они оперировали информацией о преступницах из официальных протоколов и репортажей в СМИ. Но в любом случае эти два труда, посвященные женщинам-серийницам, – лучшее, чем мы располагаем. На сегодня нет ни одного исследования о женской природе убийства, сопоставимого с тем, которое провели агенты ФБР, подробно опросив двадцать девять мужчин – серийных убийц.

Хотя женский и мужской вариант серийного убийства изучены неодинаково, гендерные особенности не должны помешать нам разобраться с женщинами-серийницами. Несмотря на ряд серьезных отличий, психопатология женщин-убийц имеет много общего с психопатологией мужчин, поэтому все, что мы знаем о мужчинах, часто помогает понять и женщин-серийниц.

Мы знаем, что подавляющее большинство серийных убийц пережило в детстве травматический опыт, чаще всего – физическое и сексуальное насилие. Это относится как к мужчинам, так и к женщинам (за исключением партнерш мужчин-серийников). Этот факт не оправдывает серийного убийцу – множество детей сталкивается с жестоким обращением, не становясь впоследствии убийцами. Однако важно понимать, что у детей, подвергавшихся насилию, могут развиваться психологические состояния, играющие ключевую роль в формировании серийного убийцы, – например, психопатия, на которой я подробнее остановлюсь ниже.

Неупорядоченная, непредсказуемая жизнь в родительской семье – обычная история многих серийных убийц. Большинство из них выросло в неблагополучных семьях, и их родители чаще всего злоупотребляли алкоголем или наркотиками, имели проблемы с законом.

Помимо жестокого обращения, к хроническим поведенческим расстройствам может привести нарушение физической и эмоциональной связи малыша с матерью и даже с отцом в первые годы жизни. Известны случаи, когда усыновленные дети, выросшие в крепких любящих семьях, все равно становились серийными убийцами. Непоправимый вред был причинен им еще до усыновления, в младенческом возрасте. Но, опять же, ни один из этих факторов сам по себе не дает исчерпывающего объяснения, что происходит в голове у серийного убийцы. Есть сотни тысяч усыновленных детей, которые не начинают убивать.

Агрессивные поведенческие модели могут развиваться вследствие черепно-мозговых травм; многие серийные убийцы в детстве получали травмы головы, некоторые были травмированы незадолго до первого убийства. И опять-таки, жажду убивать травма сама по себе не объясняет, часто имеют место и другие поведенческие проблемы. Большинство людей, перенесших травму головы, убийцами не становятся.

У серийных убийц в организме часто наблюдается аномальный уровень химических веществ, служащих маркером депрессии или компульсивного поведения, таких как моноаминоксидаза (МАО) и серотонин. Среди биохимических или физиологических факторов, отмечаемых у серийников, можно назвать замедление активности коры головного мозга, аномалии ЭЭГ [81], наличие дополнительной Y-хромосомы[11] и повышенный криптопиррол – «масло для огненного тепла» (или желчь) – редкий биохимический маркер, признак тяжелых психических расстройств. Это естественный органический продукт метаболизма, химическое строение которого напоминает искусственные вещества типа ЛСД [82].

Имеются также данные о врожденных генетических аномалиях, от которых страдает головной мозг. Они зафиксированы у многих серийных убийц. Исследователи выявили двадцать три физических изъяна, характерных для серийных убийц, в том числе: выпуклые ногти, тонкие или очень жесткие и непослушные волосы, специфическая макушка, окружность головы, не соответствующая норме, деформация ушной раковины, искривление мизинца, высокое арочное нёбо, единая поперечная ладонная складка, третий палец на ноге такой же длины, как второй, или длиннее, а также аномалии зубов и кожных покровов [83].

Наконец, одиночество, неспособность наладить отношения со сверстниками, неприятие социумом и обособленность в сочетании с агрессивными фантазиями – так выглядит детство большинства серийных убийц. И снова возникает дилемма, как в истории про курицу и яйцо: что первично – отторжение сверстниками, которое приводит к поведенческим нарушениям, или нарушения поведения, из-за которых становятся изгоями? Или это круговой процесс? И повторюсь: не все одинокие дети становятся серийными убийцами, некоторые заканчивают тем, что пишут про них книги.

Сегодня многие придерживаются следующей теории: существует шаткий баланс между неупорядоченной семьей, жестоким обращением, нарушением привязанности к родителям и связей со сверстниками – и биохимическими факторами, которые могут спровоцировать агрессивное поведение. Здоровая социальная среда способна повлиять на нарушенные биохимические процессы, снижая предрасположенность к преступному поведению; и, наоборот, нормализация биохимических процессов может уберечь человека с проблемным детством от перспективы стать убийцей.

Когда баланс между элементами полностью или существенно нарушен, тогда и появляется жестокий преступник. Эта теория в значительной степени объясняет, почему не все, у кого было трудное детство, становятся серийными убийцами, и не все, кто перенес травму головы, встают на путь преступления. Помогает теория разобраться и с классификацией и профилированием новых серийных убийц: это напоминает настройку низких и высоких частот в аудиосистеме. Одни убийцы уверены в себе и очень дисциплинированны, другие болезненно застенчивы и неорганизованны. Разные сочетания перечисленных факторов в зависимости от степени их проявления не только формируют серийного убийцу, но и влияют на то, каким именно убийцей он или она станет.

Подавляющее большинство серийных убийц обоих полов – психопаты. В современной медицине психопатию принято называть антисоциальным расстройством личности (АРЛ), хотя некоторые считают, что это два разных диагноза. Психопат – это просторечное определение, которым пользуется также полиция, а не официальный психиатрический диагноз, фигурирующий в DSM-IV[12].

Психопата следует отличать от психотика, страдающего бредовыми расстройствами, паранойей и органическими заболеваниями ЦНС, например, шизофренией. Серийные убийцы с психотическими расстройствами встречаются крайне редко, потому что совершать убийства в течение длительного времени в состоянии психоза малореально. Психотики – больные с клиническим диагнозом, невменяемые с юридической точки зрения; если они и представляют опасность, то скорее для себя, чем для других. Психотик не отдает себе отчета в происходящем, не осознает своих поступков, к действию его побуждают галлюцинации или голоса в голове. Некоторые симптомы можно контролировать с помощью лекарственных препаратов. Психотик едва ли способен долго носить так называемую «маску здравомыслия» – создавать видимость нормальности, без которой серийному убийце не обойтись в перерывах между убийствами.

Психопат – это нечто совершенно другое. Психопаты четко осознают реальность. Они прекрасно понимают, какие тяжелые последствия могут иметь их поступки, но им все равно. Если что-то и роднит психопата с сумасшедшим, то это его фантазии и неспособность устоять перед желанием их реализовать. Но это не бредовые видения. Серийные убийцы отдают себе отчет, что то, о чем они мечтают, – это преступление, причем несущее смертельную угрозу.

Психопаты, в сущности, не способны испытывать обычный диапазон эмоций, но проблема не только в этом: когда им нужно, они могут симулировать эти эмоции. Он умеют убедительно проявлять сочувствие, любовь, привязанность и заботу. Это и есть так называемая «маска здравомыслия». Психопаты овладевают целым репертуаром фальшивых эмоций, которых от них ждут, сами при этом ничего не чувствуя или испытывая совершенно противоположные чувства. Это крайне важно для понимания женщин – серийных убийц, так как их жертвами часто становятся люди, с которыми у них номинально близкие отношения. Женщина может полностью симулировать эту близость.

Психопатию как специфическое расстройство идентифицировали без малого три столетия назад. В конце 1700-х во Франции Филипп Пинель, которого часто называют отцом современной психиатрии, обратил внимание на то, что некоторые пациенты вели себя импульсивно и деструктивно, хотя и осознавали, что их поступки иррациональны и будут иметь пагубные последствия. Мыслительные способности у таких пациентов, судя по всему, не были нарушены, и Пинель назвал это расстройство manie sans delire (мания без бреда).

В уголовном судопроизводстве попытки строить линию защиты, апеллируя к невменяемости, восходят еще к Средним векам. Современное право пользуется определением, сформулированным в Англии в 1843 году. Речь идет о Правиле Макнотена, названном по имени психически больного Дэниела Макнотена, которого обвинили в убийстве, но признали невиновным – по причине невменяемости – и поместили в психиатрическую лечебницу. Сегодня для установления невменяемости этим правилом пользуются суды многих западных стран, в том числе и США. Правило гласит: чтобы защита могла строиться на невменяемости,

«должно быть ясно доказано, что во время совершения деяния обвиняемое лицо находилось под таким влиянием умственной болезни, что не могло сознавать природу и качество деяния, то есть отличать добро от зла» [84].

Правило Макнотена описывает явно не психопатов – те полностью осознают «природу и качество деяний», которые совершают. Тем не менее был период, когда суды защищали психопатов, апеллируя к их невменяемости, причем главный аргумент состоял в том, что они страдают от «патологического аффекта», толкающего их на убийство. В XIX веке психопатию рассматривали как «нравственное помешательство», или «моральную идиотию», которые исключали вменяемость.

К началу 1970-х суд присяжных в США, столкнувшись с участившимися случаями серийных убийств, все реже брал во внимание состояние аффекта, опасаясь, что со временем таких убийц начнут выпускать из психиатрических лечебниц. После оправдания в 1984 году «невменяемого» Джона Хинкли, который стрелял и ранил президента Рональда Рейгана, конгресс принял закон о реформе защиты со ссылкой на невменяемость. Состояние аффекта окончательно перестало считаться достаточным основанием для признания невиновным.

Последний громкий процесс над серийным убийцей, которого пытались оправдать, состоялся в 1992 году. Джеффри Дамер, обвинявшийся в убийстве пятнадцати мужчин и мальчиков, хранил у себя в холодильнике отдельные части тел и время от времени ел их. Из черепов убитых он сооружал алтари, а останки трупов растворял в бочках с кислотой, которые держал у себя в спальне. Некоторых из жертв, пока они были еще живы, он пытался превратить в секс-зомби, просверливая им черепа и вводя в мозг аккумуляторную кислоту. Казалось бы, если это не помешательство, то что тогда считать помешательством? Именно такую тактику защиты выбрал его адвокат. Это не сработало.

Насколько нам известно, ни одна современная женщина-серийница даже близко не пыталась так же жестоко расправляться с жертвами, как Джеффри Дамер. Состояние аффекта сегодня очень редко упоминается в судах над серийными убийцами, как мужчинами, так и женщинами, какими бы ужасными или «безумными» ни казались их действия. Тем не менее женщины, убившие несколько человек, иногда пытались смягчить приговор, ссылаясь на синдром избиваемой женщины, который приводил к «временному помешательству».

Принятое сегодня определение психопата восходит к исследованиям Херви Клекли, профессора психиатрии Университета штата Джорджия. В 1941 году он опубликовал книгу «Маска здравомыслия», которая до сих пор не утратила актуальности. Психопат по своей сути, как считает Клекли, человек заносчивый, достаточно черствый и поверхностный, который любит производить впечатление и манипулировать другими. Психопаты часто несдержанны, быстро начинают скучать, не способны формировать прочные эмоциональные связи с другими людьми; они не испытывают эмпатии, чувства вины и раскаяния, их поступки часто импульсивны, безответственны и нарушают социальные и правовые нормы.

В первых изданиях книги Клекли утверждает, что психопатия – это, по сути, форма психоза, юридически не доказуемая, хорошо скрываемая под сохранившимися внешними функциями – «маской здравомыслия» – и проявляющаяся только в поведении. Тезис был поставлен под сомнение в 1950-е. Как писал один из его критиков Ричард Дженкинс:

Психоз – это тяжелое психическое расстройство. У психопата же мы видим не расстройство личности, а скорее, некий изъян, вокруг которого развивается целая система защиты. Изъян касается самой основы человеческой личности – ее социальной природы. Психопат – это по своей сути асоциальный, или антисоциальный, индивид с недоразвитой функцией homo domesticus (человека домашнего) [85].

В диагностическом руководстве, изданном Американской психиатрической ассоциацией в 1952 году, термин «психопат» был заменен на «социопатическую личность», и психопат стал неофициально называться социопатом. На тот момент одна из основных проблем дифференциации между психопатом и социопатом заключалась в том, что за рамками рассмотрения остались преступное поведение и использование термина в правовой системе. Под эти понятия подпадали не только серийные убийцы и сексуальные маньяки, но и действующие главы бизнес-компаний, врачи, судьи, политики, кинозвезды и множество других внешне вполне «успешных» членов общества. Клекли признал эту проблему:

Не следует забывать, что даже на самой тяжелой стадии, граничащей с нетрудоспособностью, психопаты демонстрируют все формальные признаки здравомыслия, часто совмещая их с высоким интеллектом, и какое-то время, иногда и довольно продолжительное, преуспевают в бизнесе или в профессии. При поверхностном взгляде они могут показаться вполне успешными членами общества, компетентными юристами, врачами или руководителями, и тем не менее это не то преуспевание, которое приносит удовольствие или удовлетворение от собственных достижений. Да и сами они не находят его в обычных делах, как показывают их истории. Под обычными делами мы понимаем отнюдь не только то, что среднестатистическому человеку представляется нравственным или приличным, но и любые формы асоциальной и даже преступной деятельности… [86]

Поскольку единое определение этого расстройства так и не удалось выработать, в 1990-е годы был введен еще один термин: антисоциальное расстройство личности (АРЛ). На данный момент это официально принятое в психиатрии определение диагноза, который мы привыкли называть психопатией, описанного в стандартном «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам, издание IV» (DSM-IV), и включающем следующие симптомы:

A. Преобладающая модель поведения – игнорирование и нарушение прав других людей, формирующееся с пятнадцатилетнего возраста, о чем могут свидетельствовать как минимум три из указанных признаков:

1. Неподчинение социальным нормам и противоправное поведение.

2. Лживость, подтверждаемая неоднократными случаями вранья, использования вымышленных имен, мошенничества из корыстных соображений или для развлечения.

3. Импульсивность или неспособность планировать наперед.

4. Раздражительность и агрессивность.

5. Бездумное пренебрежение безопасностью, как своей, так и других лиц.

6. Хроническая безответственность, которая проявляется в неоднократных нарушениях рабочей дисциплины или финансовых обязательств.

7. Отсутствие угрызений совести – полное безразличие или выдумывание рациональных оправданий причинению боли, жестокому обращению или кражам у других лиц.

B. Возраст не меньше восемнадцати лет.

C. Такое поведение наблюдается не только при шизофреническом или маниакальном эпизоде.

D. Доказанное начало поведенческих нарушений в возрасте до пятнадцати лет [87].

Ряд психиатров считает, что диагноз АРЛ слишком ориентирован на поведение и игнорирует устойчивые черты характера. В психиатрии есть направление, рассматривающее AРЛ как расстройство, которым страдают отдельные психопаты, другими словами, видящее в нем один из симптомов психопатии, а не само расстройство. Канадский психолог Роберт Хаэр в 1970—1980-е годы вернулся к дефинициям Херви Клекли, изложенным в «Маске здравомыслия», и обнаружил, что всем психопатам можно поставить диагноз АРЛ, однако не все, кому диагностировали АРЛ, действительно психопаты.

Хаэр разработал собственный диагностический тест, позволяющий отличить психопатию от АРЛ, который нашел широкое применение в психиатрическом тестировании. Известный как оценочный лист психопатии исправленный (PCL-R), он опирается не столько на ответы, основанные на самооценке симптомов, – по мнению Хаэра, психопаты могут выучить правильные ответы и подтасовывать их, – сколько на оценочную шкалу, фиксирующую наблюдения терапевта, которые он проводит и анализирует, не нуждаясь во взаимодействии с объектом наблюдения.

Тест Хаэра оценивает вероятность психопатии на основе следующих критериев: словоохотливость, поверхностное обаяние, гипертрофированная уверенность в собственном величии, патологическая лживость, склонность к мошенничеству и манипуляциям, отсутствие раскаяния или чувства вины, поверхностность эмоциональных реакций, черствость или отсутствие эмпатии, неспособность отвечать за свои поступки, потребность в постоянном психическом возбуждении, склонность к скуке, паразитический образ жизни, слабый поведенческий контроль, проблемы поведения в очень юном возрасте, неспособность к реалистическому долгосрочному планированию, импульсивность, безответственность, правонарушения в подростковом возрасте, нарушения условий испытательного срока, беспорядочные половые связи, частая смена партнеров, разнообразие уголовных правонарушений.

Каждый из перечисленных признаков оценивают по шкале от 0 до 2 баллов (0 = признак не наблюдается, 1 = наблюдается частично, 2 = наблюдается в полной мере). Если в сумме набирается от 30 баллов и выше, значит, есть основания диагностировать психопатию.

Как установил Хаэр, опираясь на «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», диагноз АРЛ можно поставить 50–80 процентам преступников. Тогда как тестирование по оценочному листу психопатии позволяет выявить психопатию лишь у 15–30 процентов из них [88]. Главное отличие AРЛ от психопатии не в самом определении, а в диагностике симптомов. При постановке диагноза АРЛ по критериям «Диагностического и статистического руководства», как считает Хаэр, внимание слишком акцентируется на преступном поведении или неприемлемых формах коммуникации. Оценочный лист психопатии, с другой стороны, расширяет список критериев, включая в него также устойчивые черты характера и не ставя во главу угла межличностные отношения и криминальное прошлое. Будущее покажет, насколько это правильно, но на данном этапе именно оценочный лист психопатии стал тем диагностическим инструментом, который применяется в судебно-медицинской практике для выявления психопатии у преступников.

Считается, что базовую животную реакцию «бей или беги» могут запустить либо прерывание физического контакта младенца с матерью, либо детские травмы, чаще всего физическое или сексуальное насилие. Очевидно, что ребенок, не имея возможности «бить», накапливает, перенаправляет или подавляет гнев, который нужен для сопротивления, и переходит в режим «беги», эмоционально отстраняясь от боли, вызванной разлукой и/или травмой, либо пытаясь притупить ее.

Наше сознание не может выборочно включать или выключать эту эмоциональную отстраненность – она становится неотъемлемой частью психики наряду с другими защитными механизмами, начиная от фантазий и заканчивая описанными выше чертами характера. Сознание психопата постоянно перенастраивается – часть эмоций словно ампутируется, как конечности, которые уже никогда не вырастут, оставляя незаживающие раны. «Лекарства» от психопатии пока не существует. Отметим только один момент: по достижении среднего возраста у психопатов – по крайней мере, у мужчин – внешние проявления их поведенческих особенностей становятся более спокойными.

Что касается женщин, которые по достижении среднего и пожилого возраста чаще решаются на убийство, то после сорока четырех лет они, как ни странно, редко набирают высокие баллы в тестах на выявление АРЛ. Что же в таком случае толкает их на убийство, если не психопатическое состояние? Вопрос остается без ответа.

На развитие психопатии проливает свет теория привязанности, предложенная в 1950-е Джоном Боулби, специалистом по психологии развития. Во время Второй мировой войны Боулби наблюдал в Англии за детьми, которых резко разлучали с теми, кто о них заботился. Это навело его на мысль, что, работая с эмоционально нестабильными детьми, психиатрия слишком много внимания уделяет их фантазиям, вместо того чтобы сосредоточиться на их реальных переживаниях. По мнению Боулби, «материнская любовь нужна маленькому ребенку не меньше, чем еда, когда он голоден» [89]. Здоровое развитие ребенка, уверен Боулби, напрямую зависит от непрерывного тесного контакта с человеком, который о нем заботится. Если этот контакт нарушен, у ребенка включаются защитные механизмы, которые помогают ему эмоционально пережить разлуку, но могут непоправимо навредить его способности налаживать связи с другими людьми и помешать нормальному развитию эмоционального диапазона по мере взросления.

В 1970-е проводилась серия экспериментов, известных как «Незнакомая ситуация»: младенцев разлучали с теми, кто о них заботится (опекунами), заменяя их незнакомыми людьми. Отслеживая реакцию малышей, выделили три радикально разных типа привязанности.

1. Надежная (63 процента): в разлуке младенцы вели себя беспокойно, радовались встрече с опекуном и быстро успокаивались после его возвращения.

2. Тревожно-избегающая (21 процент): младенцы проявляли минимум беспокойства или вообще не реагировали на разлуку, не нуждались в контакте после возвращения опекуна; были сосредоточены на игрушках или других предметах, не обращая на опекуна внимания.

3. Тревожно-устойчивая/амбивалентная (16 процентов): младенцы проявляли беспокойство еще до разлуки и плакали чаще других [90].

Обращает на себя внимание второй тип привязанности – тревожно-избегающая. Встречаясь после разлуки с теми, кто о них заботится, такие дети не проявляют привязанности к ним, не привязываются они и к другим людям. Их занимают окружающие предметы или они сами, общение с другими носит у них поверхностный характер. Есть мнение, что в восприятии таких детей привязанность предшествует враждебности, поэтому в качестве защиты они вырабатывают «упреждающую агрессию» по отношению к тем, с кем сближаются эмоционально.

Такие дети, становясь подростками, а потом и взрослыми, лишены эмпатии, привязанности и угрызений совести; их не волнует, как их поступки воспринимаются семьей, сверстниками, соседями, школой, работодателями или обществом в целом. Само по себе это не связано напрямую с психологией серийного убийцы и даже не служит подтверждением психопатии, но становится важным маркером в сочетании с другими факторами.

Если у ребенка была нарушена связь с родителями, если он столкнулся с физическим или сексуальным насилием и отторжением сверстников, перенес травму головы и, возможно, нарушение биохимических процессов, то все это, взятое вместе или в определенных сочетаниях и пережитое с разной степенью интенсивности, может породить монстра – серийного убийцу. (Чтобы еще больше все запутать, «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам» ввело понятие «реактивного расстройства привязанности» (РРП), для которого характерны «явно нарушенные, психически деформирующие родственные связи в большинстве контекстов, возникающие в возрасте до пяти лет, вызванные крайне нездоровыми условиями воспитания» [91]. Это своего рода детская психопатия – еще один шаг к настоящему психопату.)

Чего мы не знаем, так это того, где проходит красная черта, за которой начинается психопатия или тяга к серийным убийствам. Повторюсь, не все психопаты становятся серийными убийцами и не все травмированные дети с опытом отчужденности вырастают психопатами. Исследователи указывают на массу других причин, влияющих на развитие психопатических отклонений: уровень гормонов в пренатальный и постнатальный период, внутриутробное отравление алкоголем, дисбаланс нейротрансмиттеров, травмы головы. Но ни один из этих факторов сегодня еще не получил окончательного подтверждения [92].

Подытожим: жестокое обращение и детские травмы не обязательно формируют серийного убийцу. Иногда они приводят к развитию психопатии, причем если одни психопаты начинают убивать, то другие избираются в Конгресс. Становление серийного убийцы – длительный и запутанный процесс, со множеством нехоженых троп, перерывов и обходных маневров на пути к конечной цели. Достигают ее не все психопаты, но те, которым это удается, становятся чудовищно опасными.

Психопатия у женщин имеет свои особенности. Для начала отмечу, что диагноз АРЛ в США ставится примерно каждому двухсотому жителю, а это 0,5 процента населения [93]. Понятно, что, если бы все они были серийными убийцами, нас ждали бы серьезные проблемы, но и тот факт, что мы можем избирать их в органы власти, работать на них или нанимать как адвокатов, смотреть их фильмы, слушать их музыку или читать их книги, – все это не сулит нашему обществу ничего хорошего.

У женщин, однако, АРЛ диагностируется значительно реже – лишь у 0,2 процента, или у каждой пятисотой. А вот у мужчин это расстройство встречается в четыре раза чаще – у одного из каждых ста двадцати пяти, или у 0,8 процента. Проводившиеся в 1960-е годы исследования пациентов с антисоциальным расстройством личности показали, что у девочек, как правило, поведенческие проблемы начинаются в более позднем возрасте, чем у мальчиков, но их чаще вовлекают в сексуальные девиации [94]. Случаи поджогов, жестокого обращения с животными, физической агрессии и буллинга среди девочек фиксировались реже, чем среди мальчиков. (Хотя Шурман-Кауфлин могла бы возразить, ссылаясь как минимум на семерых опрошенных ею преступниц – все они признавались, что в детстве и подростковом возрасте убивали животных.) Опять-таки, все зависит от восприятия: женщины дают выход агрессии не так заметно, потому что на ранних этапах они склонны выражать ее посредством вербальной и социальной коммуникации. Но сегодня уже невозможно отрицать физическую агрессию с их стороны – в тинейджерской среде девушки-зачинщицы буллинга стали серьезной проблемой. Раньше женская агрессия в отношении сверстников начиналась с других форм – сплетен и выталкивания из коллектива, которые в наши дни часто служат прелюдией к банальному физическому насилию.

Иллюстрацией того, чем может обернуться сегодня подростковое насилие со стороны девушек, служит история четырнадцатилетней Рины Вирк, которую в 1997 году убили в Британской Колумбии семь девушек и один парень. С Вирк все они были знакомы; жестоко избивая, они прижигали ей кожу горящими сигаретами, пытались поджечь волосы. В конце концов потеряв к ней интерес, они разошлись, но двое остались – парень и одна из девушек. Не говоря ни слова, они снова принялись избивать Вирк, едва пережившую первую серию издевательств, а затем утопили, опустив ее голову в ручей. Все соучастники поклялись молчать, и преступление удалось раскрыть только после того, как восемь дней спустя был обнаружен труп Рины Вирк. Убивавшим ее пятнадцатилетним подросткам вынесли пожизненные приговоры, но одна из девушек, Келли Мари Эллард, добилась апелляции. В ожидании пересмотра дела Эллард вместе с сообщницей избила пятидесятивосьмилетнюю женщину, за что ей было предъявлено новое обвинение [95].

Как показали свидетели во время повторного суда, Эллард хвасталась, что «добила» Вирк, и устраивала для своих друзей экскурсии на место убийства. В ходе нового разбирательства были допущены нарушения процессуальных норм, и только в 2005 году, после пересмотра дела в третий раз, Эллард наконец приговорили к пожизненному заключению. Две девушки, которые первыми начали избивать Рину Вирк, утверждали, что она украла у одной из них телефонную книжку и стала обзванивать ее друзей, распространяя о ней грязные сплетни. Именно эта девушка потушила о лоб жертвы зажженную сигарету.

Гендерные стереотипы и сейчас нередко приводят к ошибочным диагнозам при подозрении психопатии у женщин. С убеждением, что женщины – существа заботливые и покорные, трудно воспринимать их как опасных рецидивистов; это не стыкуется с базовой концепцией женского начала. Кроме того, диагностируя человеку психопатию, вы переводите его в категорию лиц, которые обречены на моральное осуждение и до конца своих дней будут носить клеймо потенциальных преступников, опасных и неизлечимых.

Из-за предвзятого отношения к женщинам, им часто диагностируют другое поведенческое расстройство – истерическое расстройство личности (ИРЛ). Диагноз подтверждается при совпадении пяти и более симптомов из перечисленных ниже:

а) стремление всегда находиться в центре внимания;

б) неадекватная обольстительность во внешнем виде и поведении;

в) лабильные и поверхностные эмоции;

г) постоянная озабоченность физической привлекательностью;

д) крайне субъективная, не детализированная манера изложения;

е) самодраматизация, театральность и преувеличенное выражение эмоций;

ж) внушаемость, подверженность влиянию других людей или обстоятельств;

з) переоценка степени близости с другими людьми.

В 1978 году был проведен эксперимент с участием 175 профессиональных психиатров. Им раздали истории болезней условных пациентов с похожими симптомами, которые могли указывать как на антисоциальное расстройство, так и на истерическое расстройство личности. Если им говорили, что пациент – женщина, то, как правило, они диагностировали AРЛ в 22 процентах случаев и ИРЛ в 76 процентах. А если говорили, что пациент – мужчина, по тем же симптомам они диагностировали APЛ у 41 процента больных, а ИРЛ – у 49 процентов. (Психиатры могли выбирать еще из шести разных диагнозов.) [96]

Так выяснилось, что профессиональные психиатры, исходя из одного и того же набора симптомов, могли диагностировать у мужчин психопатию, а у женщин истерию. Не зря феминистки утверждают, что постановка психиатрических диагнозов женщинам базируется на выработанных обществом стереотипах о природе женского начала. (Помните, к примеру, нимфоманию? Ее больше нет в классификации психических расстройств, зато есть сексуальная зависимость, равно применимая к представителям обоих полов.)

Анализ данных о равных группах мужчин и женщин с диагнозом АРЛ выявил определенные социальные закономерности [97]. У женщин с АРЛ, которые, как правило, состояли в браке, уровень разводов был выше, чем у других женщин и у женатых мужчин с АРЛ. Женщины с этим диагнозом в четыре раза чаще получали социальные выплаты, чем женщины без него. Среди них было больше малообразованных и безработных, они чаще жили в съемном жилье, чем остальные женщины. И мужчины, и женщины с антисоциальным расстройством, вероятнее всего, до пятнадцати лет воспитывались в неполной семье. Согласно еще одному исследованию, вероятность развития АРЛ у мальчиков увеличивает отсутствие контакта с отцом, а у девочек – контакта с матерью [98]. Также выяснилось, что для женщин с АРЛ постоянный источник тревоги – проблемы в отношениях, в меньшей степени – проблемы на работе, насилие и обман по отношению к ним [99].

И у женщин, и у мужчин с антисоциальным расстройством личности, как правило, имелись и другие проблемы, не связанные напрямую с этим диагнозом. Например, повышенная вероятность суицида. Женщины с АРЛ предпринимали попытки суицида в десять раз чаще, чем женщины в среднем (без алкогольной или наркотической зависимости); для сравнения, у мужчин это соотношение – три к одному [100]. В отличие от мужчин с АРЛ, женщины с этим диагнозом гораздо чаще страдают от депрессии, чем женщины без АРЛ. Чаще развиваются у них и фобии, что опровергает бытовавшее ранее представление, будто психопаты реже переживают тревогу или страх в силу эмоционального притупления, – по крайней мере, женщины [101].

Связь между психопатией и серийными убийствами у мужчин изучена довольно широко. Осужденные за убийство демонстрируют психопатические симптомы чаще, чем те, кто совершил другие преступления [102]. А вот взаимосвязь между психопатией у женщин и совершенными ими убийствами в США всерьез не изучалась. Известно о подобном исследовании в Финляндии: если в среднем по стране антисоциальное расстройство диагностируют у 0,2 процента женщин, то распространенность АРЛ среди женщин-убийц достигает 12,6 процента [103]. Авторы исследования, однако, предупреждают, что эти цифры касаются стран с относительно низким уровнем тяжелых преступлений, поэтому к Соединенным Штатам они неприменимы.

Таким образом, сегодня у нас практически нет точных знаний о взаимосвязи между психопатией и антисоциальным расстройством личности. Может ли одно быть симптомом другого, или это разные версии одного и того же диагноза? В конце концов, консенсус в психиатрии – такая же неуловимая субстанция, как теория струн в квантовой физике.

Серийные убийства, совершаемые как мужчинами, так и женщинами, – это чаще всего история про власть. Если что-то и приносит серийным убийцам удовлетворение, то в большинстве случаев это ощущение своей власти над жертвой и полного контроля над ней – вплоть до права отобрать у нее жизнь. Среди тех, кто совершил убийство на сексуальной почве, больше всего садистов-тиранов и сексуальных маньяков, ищущих самоутверждения. К ним относятся 38 процентов из почти двух с половиной тысяч преступников, осужденных за убийство (разовое или серийное) [104].

Однако отнюдь не удовлетворение похоти, как может показаться, толкает их на сексуальные преступления. Власть над жертвой – вот главный мотив. Для преступника сексуальное насилие – лишь один из многочисленных способов унизить жертву и доминировать над ней. Это отчасти объясняет, почему насильники не всегда эякулируют во время полового акта (да и реальность, вероятнее всего, не приносит им такого удовлетворения, как фантазии).

Не все серийные убийцы вынашивают фантазии о смерти жертвы. Они совершают насилие, прежде всего чтобы обладать жертвой, контролировать и унижать ее, а убивают, просто входя в раж. Иногда желание убить приходит с запозданием, а то и вовсе не возникает – едва сделав все, что ему хотелось, убийца-тиран теряет к жертве интерес. Ему становится все равно, жива она или нет.

Все это только усложняет понимание того, что движет женщинами – серийными убийцами. Большое заблуждение думать, что фантазии всех серийников вертятся вокруг убийств, равно как и считать, что все насильники одержимы похотью. Так тоже бывает, но не со всеми. Ключ к их поведению – жажда власти. Когда-то считалось, что у женщин и мужчин, идущих на преступление, мотивы диаметрально противоположны, поскольку женщины крайне редко прибегают к сексуальному насилию как способу реализации агрессии и контроля. Поэтому к женщинам даже не решались применять понятие «серийный убийца». Сегодня в криминалистическом анализе серийных убийств таких ограничений больше нет. Мы начинаем понимать, что женщины-серийницы могут убивать по тем же причинам, что и мужчины.

Более правдоподобной представляется версия, что мотивы у преступников обоих полов одинаковые, главное отличие в том, как они действуют. То есть если мужчина-тиран реализует фантазии о доминировании через сексуальное насилие, которое может закончиться убийством, а может и не закончиться, то большинство женщин, планируя преступление, пропускает эту импульсивную сексуальную фазу и прямо переходит к убийству и присвоению чужого. Насилуя и избивая жертву, убийца-тиран упивается своей властью; женщину-убийцу радует сам факт смерти жертвы и завладения ее имуществом. В то время как для серийника-тирана принципиально важно связывать, удерживать взаперти и издеваться над жертвой, женщина-серийница довольствуется дистанционным убийством – заплатив кому-то, используя яд или манипуляции. Ее больше радует результат, а не процесс. Равнодушная к процессу как таковому, преступница обычно оставляет минимум видимых следов – кроме самого убийства.

Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders IV (англ.) – «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, IV издание», использовавшееся в США в 1994–2000 годах.

Специалисты по профилированию – идентификации подозреваемых и установлению связи между преступлениями, к которым может быть причастен конкретный преступник.

47 × 44 – YY-синдром. (Прим. авт.)

ФБР дает следующие данные об убийствах на сексуальной почве, совершенных мужчинами: в 42 процентах случаев изнасилование происходит после смерти жертвы, а в 56 процентах случаев – до нее. В оставшихся 2 процентах случаев изнасилование не совершается, несмотря на сексуальный характер убийства. (Прим. авт.)

Мы ошибочно привыкли думать, что серийные убийцы – симптом нашего времени, продукт урбанизированного социума индустриальной эпохи, с его безликим человеческим морем, таким соблазнительным для всякого рода больных и потерянных людей, маниакально мечтающих реализовать втайне от всех самые примитивные, страшные и безумные порывы – жажду убивать беззащитных и убогих. Только-только родившиеся массмедиа беззастенчиво трубят о каждом зверстве, подогревая ненасытное воображение все новых и новых серийных монстров, ищущих новых жертв.

На самом деле о существовании серийных убийств известно с момента появления письменных свидетельств, они совершались и в городах, и в сельской глуши задолго до индустриальной эпохи. В разное время и в разных слоях общества они могли затихать и почти исчезать. Оглядываясь назад в поисках самых ранних упоминаний о серийных убийцах, мы обнаружим их среди деспотов, диктаторов, императоров и аристократов глубокой старины, которые в буквальном смысле слова распоряжались жизнью и смертью подданных. Судя по всему, многие из них убивали просто потому, что могли. Это и есть та неограниченная власть, о которой сегодня грезят многие серийные убийцы.

А что же обычные люди прошлых эпох? Совершали ли они серийные убийства? Обычным людям далекого прошлого приходилось в поте лица заниматься тем, что для нас стало чем-то само собой разумеющимся: добывать еду, строить жилища, убегать от чумы и других болезней, платить сборы и налоги, вступать в схватку с врагами, захватчиками, работорговцами. Вряд ли они располагали свободным временем, чтобы предаваться сексуальным фантазиям, лелеять навязчивые мысли об убийстве. Время на это было только у аристократии.

Если среди простолюдинов и встречались серийные убийцы, то никаких упоминаний об этом не сохранилось. Еще не так давно история писалась главным образом элитой для элиты и об элите – все вертелось вокруг наследников престола, королевств, империй и состояний. О простых людях вспоминали только во время сбора урожая и налогов.

Естественно, на совести простолюдинов серийные убийства тоже были, эти истории нашли отражение в нашей коллективной памяти в образах всяких монстров: оборотней, которые рвут, уродуют и пожирают живую плоть, вампиров, которые кусают жертв и пьют их кровь. Это только малая часть всех тех бесконечно жутких вещей, на которые способны реальные серийные убийцы. Это подлинные истории ужаса. Они всегда казались людям чем-то непостижимым, но и сегодня объяснение мало изменилось: так могут поступать только чудовища. Современные серийные убийцы – ожившие древние чудовища.

Только в XVIII и XIX веках у этих монстров начинают появляться реальные имена, устанавливаются их личности, когда это возможно, а когда нет, они получают персональные прозвища. Джек-потрошитель не случайно появляется в 1880-е именно в Лондоне, мировой газетной столице. С освоением дешевой печати и появлением популярных средств массовой информации в виде романов, брошюр, плакатов, а со временем и газет, монстров начинают идентифицировать как реальных людей, они перестают быть звероподобными мистическими тварями, бродящими во мраке леса.

Джек-потрошитель – первый серийный убийца индустриальной эпохи, чья слава по-прежнему не увядает, хотя и до, и после него было много других, причем, как мы увидим дальше, преимущественно женщин [105].

Джек-потрошитель почти на столетие вперед предопределил расхожее представление о серийных убийцах, пока в 1970-е не появился Тед Банди, с которого началась новая эра серийных убийств. Это был первый серийник эпохи постмодернизма – красивый как ангел, соседский-парень-с-дипломом-колледжа, который никак не мог быть серийным убийцей. Он ведь был таким же, как мы! (А первая женщина-серийница эпохи постмодернизма – это Эйлин Уорнос, но в диаметрально противоположном смысле. В следующей главе я объясню, что имею в виду.)

Поиск самых ранних упоминаний о женщинах, совершавших по несколько убийств, неизбежно приводит нас к аристократии. Только она и сохранила какие-то исторические свидетельства.

Имена кровожадных тиранов известны всем и каждому: Калигула, Иван Грозный, Аттила, предводитель гуннов, Влад Дракула, Гитлер, Сталин, Пол Пот, Пиночет, Саддам Хусейн. Гораздо менее известны их «коллеги» женского пола, которых, как многие были уверены, вообще не существует. Откуда они могли взяться, если (помните?) считалось, что женщины способны только на импульсивное насилие в порыве эмоций.

Самые сокровенные закоулки души человека западной культуры лучше всего отражены в Библии, где мы и находим Саломею – женщину-убийцу, по велению которой Иоанну Крестителю отрубили голову, потому что он осудил «прелюбодейный» брак ее матери с царем Иродом. Образ Саломеи – типичный пример глубоко укоренившегося в нашей культуре представления о женском импульсивном насилии [106]. Иоанн лишился головы, потому что у Саломеи взыграли эмоции.

Но если внимательнее изучить исторические свидетельства, то среди разнообразных историй о женщинах-убийцах мы обнаружим немало примеров тщательно спланированных, преднамеренных насильственных действий. Женщины хладнокровно шли к тем же целям, к которым стремились и их кровожадные коллеги-мужчины: господство, власть и богатство. Королевы и императрицы – насколько они жертвы психопатологических отклонений, а насколько просто продукт своего времени?

Если в Библии мы находим душу западной цивилизации, то в Римской империи – ее позвоночник. Лучшее место для поиска первых женщин-серийниц, – конечно, Рим.

Около двух тысяч лет назад, вскоре после смерти Христа (датируемой примерно 33 годом нашей эры), Римом правили Калигула и Нерон. Они воплотили в себе все безумие Римской империи, летящей в пропасть. Кровожадные правители-психопаты, они создавали брачные союзы со своими родственницами, ради развлечения и упоения властью насиловали и убивали членов своей семьи с той же легкостью, что и чужаков.

Хотите знать, как выглядит идеальная теплица, где взращивают и культивируют серийных убийц? Загляните в императорский двор Рима. Удержание любой власти – личной, государственной или политической – традиционно было здесь делом жестоким и безжалостным. Но и, помимо этого, серийные убийства для развлечения, носившие массовый характер, были важнейшей частью римской культуры, собиравшей зрителей и гостей, готовых раскошелиться, на двух сотнях арен, похожих на наши стадионы, разбросанных по огромной империи, которая простиралась от Британии до Северной Африки. Римский Колизей, этот бесперебойный Суперкубок кровавой резни на глазах у семидесяти тысяч зрителей, пускающих слюни на пронумерованных местах, был одним из грандиознейших сооружений из всех, которые соревновались друг с другом за самое зрелищное и кровопролитное смертельное шоу для разгоряченных толп. Профессиональные воины и рабы – гладиаторы – дни напролет сражались и убивали друг друга, а в полдень, в перерыве между боями, зрителей, жующих обед, развлекали жестокими пытками и казнями несчастных осужденных [107]. Главными жертвами «обеденных» зверств становились христиане – сначала их отдавали на растерзание диким животным, а потом добивали на потеху толпе.

Роль женщин в этих развлечениях – если не считать жертв – в основном ограничивалась эпизодическими появлениями женщин-гладиаторов – гладиатрис. Источники упоминают о них крайне редко, зато не обделяют вниманием проституток, предлагавших свои услуги прямо там же, под сводами Колизея, перевозбужденным от вида крови клиентам. О зрительницах известно очень мало, кроме того, что их было предостаточно.

А вот о роли женщин в кулуарах власти Римской империи исторических свидетельств гораздо больше. Мы знаем их имена и жизнеописания. Их лица можно и сегодня увидеть на римских монетах или скульптурах, дошедших до наших дней.

Ни на одной монете римской чеканки вы, пожалуй, не найдете портрета, в котором читалось бы столько же безжалостной решимости и властолюбия, как в лице смуглой красавицы с кудрявыми волосами – Агриппины Младшей, императрицы ядов, родственницы трех римских императоров. Сестра Калигулы, она была женой Клавдия и матерью Нерона.

Агриппина, которую иногда называли волчицей, родилась в 15 или 16 году нашей эры на Рейне, где ее отец, римский военачальник, жестоко подавлял восстание варварских германских племен (события, вольно интерпретированные в фильме «Гладиатор»). Связанная родословной с римской императорской семьей, она была правнучкой Марка Антония и внучкой Цезаря Августа. Агриппина – плоть от плоти правившей Римом немногочисленной властной элиты, чьи представители, погрязшие в кровосмешении, выгрызали путь наверх как одержимые, готовые идти по трупам, предавая друг друга, увязая в подкупах и заговорах.

Агриппине было три года, когда император Тиберий убил ее отца – только потому, что боялся его авторитета в сенате и любви к нему простых граждан. Живя в разных императорских домах вместе со своими братьями и сестрами, Агриппина была свидетелем того, как мать не вылезала из заговоров, стремясь отомстить за убийство мужа. В итоге, когда Агриппине исполнилось семнадцать, ее мать и два старших брата были уже казнены – за заговор против императора Тиберия. Примечательно, что Тиберий, истребив почти всю ее семью, усыновил младшего брата Агриппины, прозванного Калигулой, очень проблемного ребенка, которого в конце концов миропомазал на престол как своего преемника.

Как и сестра, Калигула рос в Германии, где служил его отец, в атмосфере военных лагерей, и все детство свободно бегал среди римских солдат, наряжаясь в их доспехи. Тогда у него и появилось прозвище Калигула, что означает «маленькие сапоги». (Настоящее имя Калигулы – Гай.) Для римских легионеров он стал своеобразным талисманом удачи. На его глазах разворачивались жестокие римские походы в Германию против языческих племен. Калигулу брали в заложники, пока расправлялись с его семьей – сначала с отцом, а затем с мятежной матерью и двумя братьями. Позже, при дворе безжалостного Тиберия – усыновленный тем самым человеком, который отнял жизнь у его родителей и братьев, – Калигула безудержно предавался сексуальному садизму, с маниакальным упорством наблюдал за пытками и казнями осужденных и заключенных, и, спрятавшись под маской, насиловал как женщин, так и мужчин.

Закоренелый игрок, бисексуал, подверженный резким перепадам настроения, в какой-то момент Калигула направил сексуальную агрессию на трех выживших сестер – Юлию, Друзиллу и Агриппину. Так и не установлено, было ли это насилие против их воли, или они преследовали свои интересы и добровольно вступили в кровосмесительную связь со взбалмошным, но перспективным братом. Однако, когда об инцестах узнал император Тиберий, во избежание скандала сестер незамедлительно выдали замуж. Инцест оскорблял чувства даже самых развращенных римлян.

Аристократ, ставший мужем Агриппины, был на двадцать пять лет старше нее; у них родился сын, которого она сразу решила назвать Нероном, в честь убитого брата. Ему суждено было стать тем самым печально известным императором Нероном, который, если верить легенде, «играл на лире, пока горел Рим».

В 37 году умер Тиберий, и его преемником стал безрассудный Калигула, который вскоре вернул ко двору любимую сестру Друзиллу и сделал ее своей любовницей, а параллельно восстановил инцестуальные отношения с Агриппиной. Чтобы соблюсти приличия, Друзилла вышла замуж за Лепида, политического союзника Калигулы и, возможно, его любовника. Всех трех сестер – Агриппину, Юлию и Друзиллу – Калигула возвысил до богоподобного статуса, равного императорскому, поэтому их портреты – беспрецедентный случай – появились на римских монетах, отчеканенных в годы его правления.

В 38 году, после смерти Друзиллы от лихорадки, Агриппина попыталась занять место фаворитки Калигулы в надежде, что ее сын Нерон когда-нибудь станет императором. К ее ужасу, Калигула ее отверг. Именно тогда двадцатидвухлетняя Агриппина начинает вынашивать кровожадные планы. Как писал римский историк Тацит, она была движима spes dominationis – «жаждой власти [стремлением к господству]».

Отвергнутая братом, Агриппина предложила своему овдовевшему зятю Лепиду стать его женой, если он поможет ей убить Калигулу. (Первый муж Агриппины заболел и умер, возможно, не без ее помощи.) Калигула раскрыл заговор, Лепида казнили, а Агриппину выслали. У нее отняли сына, Нерона, отдав на попечение ее невестке и сопернице Домиции Лепиде. В ссылке Агриппина провела полтора года, пока в 41 году Калигулу, уже совершенно потерявшего берега, не убили его перепуганные ближайшие соратники.

Новым императором сенат выбрал пятидесятилетнего дядю Калигулы (и Агриппины) Клавдия, о котором мы знаем по знаменитым историческим романам Роберта Грейвса «Я, Клавдий» (I, Claudius) и «Клавдий, Бог» (Claudius the God) и телесериалу, снятому в 1970-х каналом «Би-би-си» совместно с «Пи-би-эс». Это был зрелый, умный и покладистый человек, но из-за дефекта речи (заикания) Клавдия считали умственно отсталым и не обращали на него внимания, благодаря чему он, по сути, и выжил при римском дворе.

Добрый дядюшка Клавдий вернул Агриппину из ссылки, но, к ее разочарованию, женился на дочери ее невестки, пятнадцатилетней Валерии Мессалине, которая через год родила ему сына Британника. Хотя судьба Агриппины складывалась удачно – она снова вернулась в Рим, – с рождением Британника шансы ее сына Нерона стать императором стремительно сокращались.

Юная Мессалина почти ни в чем не уступала Агриппине. Умная, жестокая, хороший манипулятор, она патологически ревновала мужа к Агриппине и ее сестре Юлии. Да и Агриппина подлила масла в огонь, уговорив Юлию попытаться соблазнить Клавдия. Когда Мессалина узнала, что они замышляли, она настояла, чтобы Клавдий снова отправил Юлию в ссылку, а затем велела тайком убить ее. Высказывались разные версии, зачем Агриппина толкала сестру на такой опасный гамбит. Как бы там ни было, но после смерти Юлии она осталась последним уцелевшим ребенком своего убитого отца.

Пользуясь статусом жены императора, юная Мессалина не гнушалась и террора. Однажды она позарилась на прекрасные сады, принадлежавшие видному римскому сенатору, и убедила Клавдия, что сенатор готовит против него заговор. Сенатора вынудили свести счеты с жизнью, а его сады были экспроприированы и отошли Мессалине.

Мессалина легко заводила любовников, а когда они ей надоедали, обвиняла их в предательстве или растрате казны и предавала смерти, расправляясь не только с ними, но и с их друзьями и всеми свидетелями своих опрометчивых связей. Совершенно очарованный хорошенькой молодой женой, Клавдий слепо верил обвинениям Мессалины. За семь лет, между пятнадцатью и двадцатью двумя годами, Мессалина отправила на смерть десятки императорских придворных. Многие из тех, кому удалось выжить при психопате Калигуле, погибли по прихоти Мессалины – только потому, что оказались друзьями очередного ее тайного любовника или свидетелями ее супружеской неверности.

Потерявшие голову от страха придворные замышляли убийство Мессалины и Клавдия, но она нанесла удар первой – устроила кровавую чистку в рядах римской аристократии и конфисковала большую часть их поместий и имущества. Всецело контролируя Клавдия, она не только составляла списки смертников, но и торговала услугами от лица государства – предоставлением гражданства, строительными контрактами и официальными должностями – по самым высоким ценам. Любого, кто осмеливался усомниться в ее власти, ждала смерть. Так Мессалина создала собственную прибыльную империю.

Тем временем Агриппина, снова выйдя замуж, издали наблюдала за распутством Мессалины и терпеливо ждала своего часа. Она поклялась отомстить за убийство сестры Юлии, высланной из Рима, хотя сама сыграла не последнюю роль в ее смерти. К 49 году Мессалина зашла слишком далеко. Однажды в отсутствие Клавдия двадцатидвухлетняя жена императора устроила шуточную церемонию бракосочетания с очередным любовником на глазах у многочисленных гостей. Агриппина тут же собрала советников Клавдия, надеясь убедить императора, что такое публичное унижение прощать нельзя. Пока свидетелей церемонии казнили одного за другим, Клавдий все не решался окончательно расправиться с Мессалиной. Чтобы убитый горем император не успел смягчить приговор неверной супруге, один из его советников приказал ее казнить.

И тогда Агриппина сделала свой ход. Она соблазнила овдовевшего Клавдия, а преданные ей люди, затесавшиеся среди его советников, убедили императора жениться на ней. Была одна маленькая проблема – Агриппина недавно вышла замуж, но с этим быстро разобрались: ее супруг внезапно скончался от загадочной болезни. Еще одна проблема состояла в том, что Клавдий был ее дядей, но она добилась, чтобы сенат издал указ, которым разрешал их брак, пусть и кровосмесительный по сути.

Агриппине было тридцать три года, когда она с триумфом въехала в Рим в парадной карете – дочь всеми любимого легендарного римского полководца, сестра и жена императоров, мать будущих наследников. Смертельно опасная, беспощадная Агриппина сосредоточила в своих руках власть, намного превосходившую мелкие заговоры Мессалины с целью убийства. Ее первой жертвой стала третья жена Калигулы, которая тоже претендовала на руку овдовевшего Клавдия. Агриппина обвинила ее в колдовстве и кознях против государства, убедив Клавдия, что сенат должен конфисковать ее имущество. После чего ее отправили в ссылку, где люди Агриппины тайком от всех вынудили ее совершить самоубийство.

Затем Агриппина переключилась на свою невестку Домицию Лепиду, мать Мессалины, приказав казнить ее и тем или иным способом умертвить всех ее доверенных слуг, помощников и союзников. Все, кто имел к Лепиде хоть какое-то отношение, были если не убиты, то отстранены от двора.

Юный Нерон должен стать императором – к этой цели и шла Агриппина. Чтобы укрепить положение сына при дворе, она планировала женить его на Октавии, дочери Клавдия и Мессалины. Имелась одна загвоздка: Октавия, хоть и совсем ребенок, была уже помолвлена. Но Агриппину это не остановило. Она обвинила жениха Октавии в инцесте с его же сестрой (по иронии, обвинила в том, в чем сама была замешана со своим братом Калигулой), за что он и был сослан.

Едва состоялась помолвка Октавии и Нерона, как Агриппина принялась уговаривать Клавдия усыновить его и, как старшего сына, сделать своим преемником. Но тогда возникала новая проблема: юридически это означало, что Нерон и Октавия – брат и сестра, вступающие в кровосмесительную связь. Агриппина нашла выход, отдав Октавию на удочерение в другую семью.

Обладательница несметных богатств и огромной власти, Агриппина часто сопровождала Клавдия, сидя рядом с ним в его карете или присутствуя на судебных заседаниях. Беспечного Клавдия больше интересовала практическая сторона управления Римской империей, от тонкостей налогообложения до строительства портов и акведуков. Его вполне устраивало, что вопросы придворной власти, политики и безопасности взяла на себя Агриппина, которая безжалостно устраняла любые намеки на оппозицию, угрожавшую ей или режиму.

В 54 году Британнику, родному сыну Клавдия, исполнилось двенадцать; по римским традициям он приближался к возрасту совершеннолетия. Клавдию было уже шестьдесят четыре, и его здоровье оставляло желать лучшего. Полагают, что своим преемником он хотел видеть Британника, как только тому исполнится четырнадцать. Да и слишком властная Агриппина, по всей видимости, его уже утомила. Он подумывал о том, чтобы развестись с ней и лишить наследства Нерона, у которого была репутация малолетнего оболтуса, интересующегося только пением и театральной сценой.

Именно тогда, как считают многие римские историки, Агриппина и убила Клавдия, собственноручно приготовив его любимые грибы, добавив ядовитые алкалоиды белладонны, болиголова, аконита или тиса. Римский историк Светоний писал, что у Клавдия отнялась речь, он впал в кому, но потом пришел в себя и его вырвало. Желудок исторг содержимое. Тогда Агриппина накормила его отравленной кашей, чтобы «вернуть к жизни», а может, сделала ему клизму якобы для очистки кишечника от зараженных грибов, через которую на самом деле ввела новую дозу яда. Что бы она ни предприняла, это сработало: на следующее утро Клавдий умер, а вскоре Нерона возвели на престол.

Когда ее родной сын, ее плоть и кровь, стал императором, казалось бы, власть Агриппины достигла максимума. И действительно, ее титуловали августой – императрицей, на римских монетах снова чеканили ее профиль вместе с профилем Нерона точно так же, как это было в годы правления ее брата Калигулы.

А теперь представьте себе психику человека, чье детство прошло в атмосфере кровавых придворных интриг. Нерон целиком и полностью был продуктом Агриппины, ее патологической одержимости властью. Поначалу власть его не интересовала, он мечтал стать актером или певцом, но потерпел в этом неудачу. А вскоре осознал, что императорское кресло – кратчайший путь к удовлетворению самых темных желаний. Он насиловал как мальчиков, так и девочек и проматывал огромные суммы денег. Затеваемые им массовые игры приобретали все более варварский и кровавый характер, а его главной мишенью стала новая религиозная секта, объявившаяся в Риме, – христиане. Пытая их, Нерон устраивал показательные ночные зрелища: облитые смолой и подожженные христиане пылали как факелы.

Между тем мать была возмущена романом Нерона с бывшей рабыней – какое неуважение к ней и к его браку с Октавией, который она с таким трудом устроила! А еще Нерон отправил в ссылку Палласа, наперсника Агриппины и, возможно, ее тогдашнего любовника. В этом конфликте интересов, действуя по классическому принципу «Я тебя породила, я тебя и уничтожу», Агриппина пригрозила отстранить Нерона от власти и поставить на его место Британника, родного сына Клавдия. Из уст Агриппины это была не пустая угроза, тем более что она внезапно начала осыпать несчастного четырнадцатилетнего Британника знаками внимания.

Нерон нанес удар первым. Он отравил Британника, а потом взялся за Агриппину – убил Палласа, лишил мать всех титулов и изгнал из императорского дворца. Продолжая бороться, Агриппина попыталась устроить переворот, но ее быстро разоблачили. Только умение заговаривать зубы и старания ее соратников в окружении Нерона помогли ей избежать ссылки, а то и смерти от рук сына.

Обезумевшая, вся в расстроенных чувствах, Агриппина попыталась вернуть власть старым способом – через инцест. Она решила соблазнить сына, но его ближайшие советники помешали ее планам, предупредив императора, что такое поведение оттолкнет от него армию. И тогда Нерон решил убить мать.

Насколько известно, Нерон трижды пытался отравить Агриппину, но она, сама опытная отравительница, разрушила его планы. Затем под предлогом примирения Нерон пригласил ее на остров, куда выехал на отдых, и послал за ней лодку, над которой предварительно поработали, так что, оказавшись в открытом море, она начала разваливаться. Агриппина не просто выжила, доплыв обратно до берега, но еще и стала свидетелем того, как какая-то женщина, назвавшись «матерью императора», тонула и звала на помощь, но ее вместо этого до смерти забили веслами. Агриппина решила, что лучшая стратегия – притвориться, будто она не знает о попытках сына убить ее. Она послала Нерону весточку, сообщив, что боги благоволили ей, когда лодка «случайно» пошла ко дну, и что, хотя она не сомневается в желании Нерона поскорее проведать ее, ему лучше подождать, пока она не оправится от этого тяжелого потрясения.

По легенде, Нерон отправил солдат убить мать и обставить все как самоубийство. Что произошло на самом деле, неясно, но Агриппина, эта женщина-монстр, действительно умерла в возрасте сорока четырех лет от рук монстра, которого сама породила и вырастила, устлав свой путь трупами. Говорят, Нерон тщательно ощупывал тело убитой матери, чтобы убедиться, что она и вправду мертва.

Разумеется, причины такой кровожадности Агриппины и Мессалины следует искать в их окружении и той обстановке, в которой они росли. Они убивали, потому что могли и потому что им было у кого поучиться. Убийство удовлетворяло не только их жажду власти, но и эмоциональные и материальные потребности. Они совершали как преднамеренные, так и импульсивные преступления, но если и испытывали угрызения совести, то история об этом умалчивает.

Многие правительницы позднейших эпох в каком-то смысле равнялись на Агриппину и Мессалину [108]. Российская императрица Екатерина Великая и английская королева Елизавета Первая безжалостно подавляли оппозицию, не гнушаясь пытками и убийствами. Мария Тюдор, прозванная Кровавой, отправила на костер сотни протестантов, пытаясь восстановить в Англии католицизм. Мадагаскарская королева Ранавалуна, в рамках кампании по очистке острова от христианства, с 1830 по 1860 год, отправила на казнь сотни миссионеров и тысячи своих новообращенных земляков: их сбрасывали со скал, обезглавливали, сжигали на кострах и варили заживо в котлах. По приказу Мадам Мао, в Китае были задержаны и убиты в «воспитательных лагерях» сотни высокопоставленных чиновников, потенциальных противников ее фракции.

Но мы часто отмахиваемся от этого продукта имперского мышления, от этих убийц, мотивированных политической властью, как от артефактов былых времен. Их преступления лишены сексуальной составляющей, без которой мы не можем представить современного серийника. Первой женщиной, которая соответствовала классическим параметрам современного серийного убийцы, была Елизавета Батори, женщина-Дракула.

Сегодня вряд ли найдется человек, который не слышал историю Елизаветы Батори, женщины-вампира, женщины-Дракулы, серийной убийцы XVII века, жившей в Трансильвании и прозванной Кровавой графиней.

Елизавету называли первой «настоящей» женщиной – серийной убийцей, движимой садизмом, сексуальным желанием и похотью, а не жаждой власти, личной или политической. Ее жертвами становились не конкурентки, а крестьянские девушки, нанятые прислуживать ей, или наследницы мелких обедневших дворянских родов. Елизавета Батори – фигура уникальная: вот уже четыреста лет она остается единственной из известных женщин-серийниц с садистскими наклонностями, которая убивала в одиночку, без принуждения со стороны партнера-мужчины. Других таких больше не было.

Ходили слухи, что для сохранения красоты кожи она принимала ванны, наполненные кровью юных служанок. Ее обвиняли в убийстве в общей сложности 650 девушек, многие из которых были замучены до смерти самым диким и бесчеловечным образом.

На портретах, запечатлевших молодую графиню Елизавету, мы видим красивую женщину с волосами цвета воронова крыла, зачесанными назад и открывающими высокий лоб, умными миндалевидными глазами с поволокой и пухлыми чувственными губами. Линия рта при этом хищно изогнута, а в лице читается мрачная раздражительность, которая выдает скрытую агрессию.

Елизавета, принадлежавшая к богатому и влиятельному роду Батори, появилась на свет в 1560 году на одной из восточных окраин Священной Римской империи – изменчивой конфедерации земель, примерно охватывающей территории нынешних Венгрии, Австрии, бывшей Чехословакии, Румынии и других балканских государств, а также части Германии и Польши. Входила в нее и область, граничившая с Венгрией и Румынией, под названием Трансильвания (которую прославил Дракула, и, как мы увидим, это не просто совпадение). Заправляла тут всем та ветвь знатного рода Батори, к которой и принадлежала Елизавета.

По обычаям местной аристократии, в одиннадцать лет Елизавета была помолвлена с юным венгерским графом Ференцом Надашди, который был на пять лет старше. Им предстояло обвенчаться, когда Елизавете исполнится пятнадцать. За год до замужества девушка забеременела, «играя в лошадку» с крестьянским мальчиком в поместье своей будущей свекрови. Родив ребенка в отдаленном имении и оставив его на попечение местной семьи, в 1575 году Елизавета, как и планировалось, вышла замуж за графа Надашди.

Брак оказался счастливым, хотя супруг Елизаветы не бывал дома годами, сражаясь с турками на юге и заработав репутацию выдающегося воина. Пара владела многочисленными замками, загородными усадьбами и дворцами в Праге, Вене и других городах. За заборами поместий, за стенами замков они безраздельно распоряжались жизнями и смертями крестьян и слуг. Юная Елизавета славилась тем, что наказывала прислугу с непомерной жестокостью.

Пользуясь своей властью, Елизавета зверски, с откровенным садизмом издевалась над служанками, в основном крестьянскими девушками, пока они не умирали: обжигала гениталии свечой; откусывала куски плоти, доводя до смерти; своими руками разрывала им рты; прижигала раскаленными металлическими прутьями и заклепками; избивала кнутами, дубинками и железными ломами; наносила резаные и колотые раны; бросала их обнаженными в снег и обливала ледяной водой; поливала кипятком и сдирала кожу; заталкивала в подвешенную бочку с шипами внутри и раскачивала ее из стороны в сторону, принимая под ней кровавый душ; закрывала в пыточной «железной деве», утыканной изнутри остриями, и сдавливала, как чеснок в чесночнице.

За тридцать пять лет она, возможно, убила около 650 девушек и молодых женщин, пока в 1610 году ее не арестовали. Ей было пятьдесят. За десять лет, предшествовавших аресту, она отправила на тот свет от 37 до 51 жертвы, начав убивать уже не только крестьянок, но и девушек знатного происхождения. Это и приблизило ее конец.

Рассказывали, что, когда на Рождество 1610 года на ее замок устроили облаву, двор и подвал башни были завалены изувеченными трупами девушек. Когда отряд, прибывший произвести арест, ворвался в ее покои, она сидела на табурете и, если верить легенде, поедала плоть изуродованной девушки, умиравшей у ее ног. По приказу венгерских властей Елизавету замуровали до конца ее дней в одной из комнат замка, оставив лишь небольшое окошко, чтобы передавать еду. Она умерла через четыре года, в возрасте пятидесяти четырех лет, не утратив своей легендарной жестокой красоты. Между тем настоящая история Елизаветы Батори несколько сложнее, но тоже не лишена жутких подробностей.

Таких женщин-убийц, как Елизавета Батори, не было больше никогда за всю историю. Ее можно отнести – в зависимости от того, какая точка зрения вам ближе, – либо к гедонистам, одержимым похотью, на что указывают кровавые ванны, либо к законченным садисткам-тиранам, чем объясняются издевательства над девушками. Женщины-серийницы второго типа встречались не так уж редко, особенно в последнее время, но практически все они подчинялись партнеру-мужчине. Все, но не Елизавета. Начинала она в одиночку, пока супруг участвовал в военных походах; когда он возвращался на побывку, она узнавала от него много нового о пытках, применяемых в условиях войны. После его смерти в 1604 году она обзавелась сообщниками из прислуги (ей помогали несколько крепких старух и один слуга), которые заманивали крестьянских девушек на службу к графине, где их и убивали. За долгие годы так исчезли сотни девушек.

На хронологической шкале место Елизаветы – среди серийных убийц эпохи премодерна. Ее предшественником был Жиль де Рэ, он же Синяя Борода, французский аристократ, казненный в 1440 году. Он замучивал до смерти и насиловал трупы сотен мальчиков, которых его сообщники из числа слуг заманивали на работу в его поместье [109]. Елизавета Батори занимает промежуточное положение между серийными убийцами-дворянами Средневековья и палачами индустриальной эпохи вроде Джека-потрошителя, который в 1888 году открыл новую эру серийных убийств. После кончины Жиля де Рэ в 1440 году и до появления Джека-потрошителя в 1888-м никто из серийных убийц не оставлял такого следа в общественном сознании и не будоражил воображение с такой силой, как Елизавета Батори.

Эпохи Батори и Джека-потрошителя существенно отличаются. Батори была родом из совершенно другой цивилизации – архаичного аграрного общества, когда большинство населения было неграмотным и вело уединенную жизнь в сельской местности. Джек-потрошитель – порождение индустриального общества, когда основное население сконцентрировано в городах и читает дешевую прессу, отпечатанную в типографиях. Неслучайно слава Джека-потрошителя вспыхнула в Лондоне, мировой газетной столице своего времени. О существовании серийных убийц мы знаем благодаря всеобщей грамотности, дешевой бумаге и технологии высокоскоростной печати. Этим факторам мы обязаны не меньше чем развитию криминалистики и психопатологии или социальным переменам.

На самом деле о Елизавете Батори мир узнал по чистой случайности. Суд над ней проходил в 1611 году в далеком словацком городке и был окутан тайной. Ее влиятельная семья сразу же засекретила все документы. Тогда еще не было ни газет, ни брошюр, ни плакатов, чтобы обнародовать эту информацию. Правящие семьи меньше всего хотели, чтобы подробности чудовищных обвинений против их родственницы стали всеобщим достоянием; не хотели они и возможной конфискации поместий Елизаветы в пользу короны или списания долгов короля перед ее семьей. Графине не разрешили даже присутствовать в зале суда. Вместо того чтобы устроить публичную казнь, ее замуровали заживо в комнате одного из ее отдаленных замков. На плаху вместо нее взошли ее слуги и сообщники, а сама графиня так и жила, замурованная в четырех стенах и забытая всеми, пока однажды, летом 1615 года, ее не нашли мертвой.

После смерти Елизаветы родственники разделили ее имущество между собой, а подробные описания ее преступлений и материалы заседаний суда исчезли из общедоступных источников. Обвинительные акты, протоколы слушаний в суде и приговоры перекочевали в закрытые архивы. Ее имя было предано забвению. Остались только легенды и сказки о жившей когда-то в горах Трансильвании вампирше, которая пила кровь. А спустя два столетия их подхватили авторы вроде Брэма Стокера, вдохнув в них новую жизнь и придумав графа Дракулу. Этот образ был навеян другим изувером из Трансильвании, Владом Цепешем (он же Дракула), дальним родственником Елизаветы Батори со стороны мужа.

Елизавета Батори так и осталась бы чудовищем, затерянным в глубине веков, если бы в 1720 году, примерно через сто лет после ее смерти, иезуитский священник и ученый Ласло Туроци не обнаружил протоколы суда над ней. Туроци вернул легендарной женщине-вампиру человеческий облик, а также имя, личность, биографию и подробное описание ее преступлений, изложив все это в книге, которая была издана на латыни [110].

В 1796 году Михаэль Вагенер опубликовал книгу «Статьи по философской антропологии», в которой впервые высказал гипотезу, как Елизавета пришла к этой идее – омолаживать кожу, купаясь в крови. По его версии, однажды горничная заметила, что прическа у графини немного растрепалась. За это девушка получила удар такой силы, что из носа у нее брызнула кровь, попав графине на лицо. Если верить Вагенеру, когда Елизавета вытерла кровь, она заметила, что кожа будто помолодела. С тех пор она и омывала все тело свежей кровью [111].

Однако в разных источниках детали этой истории варьируются. Согласно самой известной версии, кровь служанки брызнула на руку графини. И еще нужно добавить, что только кровь девственниц или девушек знатного происхождения, как считала Елизавета, давала нужный омолаживающий эффект. А что же было на самом деле?

Только в 1970-е профессор Бостонского колледжа и стипендиат программы Фулбрайта Раймонд Т. Макнелли вместе с коллегой Раду Флореску получил уникальную возможность ознакомиться с венгерскими и румынскими архивами (они все еще были за железным занавесом), в результате чего появилась их необыкновенно популярная книга «В поисках Дракулы» (In Search of Dracula). Это история реально существовавшего трансильванского князя Влада Цепеша по прозвищу Дракула (то есть дьявол, или дракон), который и навел Брэма Стокера на мысль назвать своего вымышленного вампира Дракулой и поселить его в трансильванском замке.

На волне успеха книги «В поисках Дракулы» Макнелли вернулся к работе в архивах Трансильвании и обнаружил множество подлинных документов о судебном процессе над Елизаветой Батори [112]. Только к 1983 году удалось получить более полное представление о том, в каких преступлениях на самом деле обвинялась Кровавая графиня, и первым не выдержал проверки миф о кровавых ваннах. Купание в крови ни разу не упоминалось в протоколах судебных заседаний. Это был всего лишь местный фольклор и слухи, подхваченные писателями уже в XVIII веке. Объяснить, откуда взялся и почему укоренился этот миф, проще всего исходя из того, чем Елизавета занималась на самом деле: после пыток она была перепачкана кровью с ног до головы, поэтому и казалось, что она купалась в ней.

Арест Елизаветы в 1610 году ускорили следующие события: лютеранскому пастору Яношу Поникенушу поручили возглавить церковь в словацкой деревне Чахтице (или Чейте на венгерском), где овдовевшая графиня жила в замке, выходившем окнами на раскинувшуюся внизу деревню. Предыдущий настоятель церкви недавно скончался, и преподобного Яноша прислали вместо него. По дороге на место службы, словно в фильме ужасов, чем ближе подходил он к Чахтице, тем чаще до него долетали невнятные рассказы крестьян про вампиров и изуродованные тела молодых женщин, которые находили в поселении, звучали зловещие намеки, что в замке творится что-то неладное.

На подходе к Чахтице Янош увидел мрачный замок, который возвышался на крутом холме, взирая на деревню у его подножия. В самой деревне напряжение витало в воздухе. Люди выглядели угрюмыми и напуганными, молодые женщины почти не попадались ни на улицах, ни в полях. Поднявшись по крутой пустынной дороге к замку, Янош велел доложить о себе графине Батори. Елизавете было уже пятьдесят, она недавно переболела, но лицо ее еще хранило следы легендарной красоты. Графиня была с ним любезна, а вот в глазах слуг Янош читал непонятный страх и тревогу, внутренний двор словно вымер – незаметно было никакого движения, часть замка выглядела заброшенной и погруженной в тишину.

Приводя в порядок церковные книги и разбирая записи, оставленные его предшественником, Янош наткнулся на загадочные упоминания о тех ужасах, что творились в замке на холме. Он нашел невероятно длинные списки с именами молодых женщин, которые погибали на службе у графини и которых предыдущий пастор хоронил только по ночам, намекая в записях, что они умирали при невыясненных обстоятельствах и что он отказывался участвовать в их погребении. В бумагах упоминалось, что не так давно за одну ночь ему пришлось провести обряд сразу над девятью женщинами, которых похоронили в подземном склепе у стен замка. Вооружившись ключами, Янош отправился исследовать склеп. Едва он отпер замок и распахнул двери, как в нос ему ударил зловонный запах разложения. Под мрачными сводами Янош обнаружил девять ящиков, кое-как сваленных в углу. Согласно показаниям, которые он давал позднее, крышки даже не приколотили гвоздями. Пастор вскрывал ящик за ящиком и ужасался тому, в каком состоянии находил трупы молодых женщин. Все они были изувечены, иногда со следами ожогов, все покрыты темной коркой запекшейся крови. На нескольких телах Янош, к своему ужасу, увидел отчетливые следы человеческих зубов и глубокие рваные раны, как будто от них отгрызали куски.

Было совершенно очевидно, что никто из них не умер своей смертью, их не убила болезнь, дикое животное или какое-нибудь чудовище: следы укусов могли принадлежать только человеку. Их зверски замучили.

Преподобный Янош немедленно послал гонца с донесением церковному начальству в главный город края, но гонец вскоре вернулся – стража графини задержала его на выезде из деревни, прочитала письмо и отобрала его. В ужасе оттого, что графиня теперь знает о его донесении, Янош попытался сбежать. Но по дороге был задержан стражей, получил приказ вернуться обратно в церковь и не покидать ее. Двести пятьдесят лет спустя Брэм Стокер введет в роман «Дракула» (Dracula) персонажа по имени Джонатан Харкер. Это английский агент по продаже недвижимости, который отправляется по делам в Трансильванию и оказывается заточенным в замке вампира. Преподобный Янош и был тем самым Джонатаном Харкером, которого женщина-монстр удерживала в церкви под стенами жуткого замка.

Осознав, насколько все серьезно, и ожидая, что будет дальше, Янош начал расспрашивать местных жителей, что же тут происходило. Его предшественник годами тайно хоронил молодых женщин, умиравших при загадочных обстоятельствах, пока смертей не стало так много, что он отказался впредь участвовать в их погребении. В окрестностях деревни нередко находили брошенные тела: четыре изувеченных трупа нашли в амбаре для зерна, несколько во рву позади замка и на кукурузных полях, а дровосеки наткнулись в лесу на свежевырытые братские могилы. Все тела были изуродованы, со следами пыток. К своему ужасу, Янош понял, что он не первый, кому открылась страшная правда про замок Елизаветы.

Королевские органы власти получали доносы и жалобы уже не первый год. Родители – и их было немало – отправлявшие своих дочерей на работу в замки Елизаветы, подавали официальные жалобы на графиню, которая не могла внятно объяснить исчезновение их дочерей. Рассказы об истязаниях и гибели молодых крестьянок, нанятых Елизаветой, циркулировали уже не одно десятилетие, но это мало кого беспокоило. Наказание слуг со смертельным исходом в начале XVII века считалось проявлением жестокости и грубых манер, и тем не менее эту привилегию у знати никто не отнимал. А вот когда и другие дворянские семьи начали жаловаться на исчезновение своих дочерей, отправленных на попечение Елизаветы Батори, этого уже нельзя было игнорировать.

За год до ареста графини около двадцати пяти молодых женщин из обедневших дворянских семей получили приглашение погостить в ее замке. Мелкие дворяне были просто счастливы отправить дочерей к Елизавете Батори: знакомство с графиней давало шанс возвыситься в глазах других аристократов. Но за время пребывания в замке несколько девушек исчезло. Обеспокоенные родители начали допытываться, что случилось с их дочерьми, на что графиня ответила, что их убила одна из гостивших у нее девушек, позарившись на чужие драгоценности, а потом покончила с собой. Когда семья «самоубийцы» потребовала вернуть тело дочери, Елизавета отказалась, аргументируя тем, что самоубийцам место в безымянных могилах на неосвященной земле и хоронить их следует как можно скорее. Частые смерти девушек она объясняла вспышками заболеваний, а тайные захоронения – стремлением не сеять панику из-за возможной эпидемии.

К тому времени, когда преподобному Яношу наконец удалось успешно переправить письмо властям, из-за постоянного стресса у него развилась паранойя. В 1970-е профессор Макнелли обнаружил в венгерских архивах письмо Яноша своему настоятелю, в котором поведал, как однажды ночью Елизавета натравила на него шесть невидимых черных кошек и собак, проникших к нему в дом. Пастор яростно отбивался, выкрикивая: «Дьяволово отродье, сгиньте в аду!» Правда, слуги не увидели ни одного животного. «Но вы же понимаете, – писал Янош, – что это происки дьявола» [113].

Если жалобы крестьянских семей чаще всего игнорировались, то случаи исчезновения девушек благородного происхождения расследовались венгерским парламентом, расквартированным в то время в Братиславе (Будапешт, столица Венгрии, находился под турецкой оккупацией). На протяжении всего 1610 года парламентские следователи собирали показания против графини, опрашивая многочисленных свидетелей – как дворян, так и простолюдинов. 27 декабря 1610 года, подстегиваемый срочными донесениями преподобного Яноша и новостью о том, что трупы четырех молодых женщин были выброшены за стену замка на глазах у всей деревни, парламент приказал вице-королю Дьёрдю Турзо, имевшему более высокий статус, чем Елизавета (и ее родственнику со стороны мужа), отправиться в Чахтице, проникнуть в господский дом и замок графини и арестовать ее.

Вечером 29 декабря, вскоре после Рождества, которое графиня праздновала в своем деревенском доме, одну из ее служанок, юную девушку Дорицу родом из хорватского города Реднека, застукали за кражей груши. Разгневанная Елизавета приказала отвести девушку в прачечную, раздеть догола и связать. Потом графиня, чередуясь со служанками, принялась наносить Дорице удары дубинкой, явно намереваясь забить ее до смерти. Елизавета, по словам очевидцев, была так забрызгана кровью, что ей пришлось переодеться. Дорица оказалась девушкой выносливой и, несмотря на побои, подавала признаки жизни. Глубокой ночью графиня наконец устала избивать ее и приказала служанке заколоть Дорицу ножницами. Труп девушки вынесли и оставили у дверей во внутреннем дворе, с тем чтобы убрать его на следующее утро. И едва ли не в ту же минуту, проделав двухдневный путь из Братиславы, в имение графини въехал отряд вице-короля Турзо, приказав слугам дать им дорогу. Ворвавшись во двор, отряд наткнулся на израненное, окровавленное, еще не остывшее тело убитой девушки. Обыск в господском доме тоже принес страшные находки – трупы еще двух зверски замученных жертв. А обыскивая замок на холме, как стало известно, отряд обнаружил множество разлагающихся тел, спрятанных в нижней части башни, тех самых тел, которые преподобный Янош отказывался предавать земле.

Елизавету Батори заточили в Чахтицком замке, а четверых ее слуг – трех старух и молодого слугу – Турзо увез в соседний словацкий город Битчу, крупнее, чем Чахтице, где должно было свершиться правосудие. Там преступников допросили и обвинили в соучастии в убийствах. И тут история суда над Елизаветой Батори обрастает конспирологией.

Жена графа Турзо состояла в родстве с влиятельным семейством Батори, которое было осведомлено обо всем, что обсуждалось в парламенте. (Сообщали всё и Елизавете, которая считала, что законы ей не писаны.) В случае, если бы Елизавету осудили за убийство или колдовство, на которое намекали слухи о кровавых ваннах, пострадала бы не только репутация семьи. Могло быть и хуже: если бы обвинения подтвердились и графиню казнили, то все ее состояние и имущество конфисковали бы в пользу короны.

А кроме того, венгерский король еще при жизни супруга Елизаветы брал у него деньги в долг, а рассчитаться – уже с его вдовой – не успел. Если бы ей вынесли смертный приговор, долг не выплачивался бы другим членам семьи, а был аннулирован. Граф Турзо занимал пост палатина[13], а значит, обладал полномочиями верховного судьи в своем крае. Судебный процесс проходил под его юрисдикцией – Турзо хотел быть уверенным, что имущество Елизаветы, равно как и еще не выплаченные ей долги, достанутся другим родственникам.

Позднее в Венгрии, особенно в двадцатом веке, в периоды бурного национального подъема, выходило немало книг, утверждавших, что Елизавета Батори сама стала невинной жертвой семейного заговора с целью завладеть ее богатствами. Однако обнаруженные в 1970-е протоколы судебных заседаний, показания свидетелей, переписка Турзо и другие архивные документы помогают трезво взглянуть на то, кем на самом деле была графиня Батори.

Мало кто знал об аресте и обвинениях, выдвинутых против Елизаветы. Дневник священника, в котором он подробно описывал многие события того периода, содержит лишь краткую констатацию факта: «1610. 29 декабря. Елизавету Батори заточили в башне, в четырех стенах, за то, что в гневе она убила нескольких служанок».

Через три дня после ареста графини, 2 января 1611 года, в городе Битча начался закрытый суд. Вице-король Турзо держал все под контролем, включая действия судебных чиновников и присяжных заседателей. Воспользовавшись тем, что парламент в отпуске, Турзо планировал быстро приговорить графиню к пожизненному заключению (in perpetuis carceribus – «бессрочное лишение свободы»), поставив всех перед фактом и гарантировав, что ее имущество не конфискуют, а ее долги вернут.

Пока графиня сидела взаперти в Чахтице, четверых ее слуг допрашивали в Битче, в том числе с применением пыток, чтобы внести в дело полную ясность. Опираясь на методы инквизиции, которая, поговаривают, первой в истории, проводя следствие, использовала реляционные базы данных, заключенным по отдельности задавали одни и те же вопросы, а затем тщательно сравнивали их ответы с помощью перекрестных ссылок. По итогам допросов, слугам предъявили обвинение как соучастникам Батори, хотя они божились, что у них просто не было выбора – они не смели ослушаться приказов графини.

Итак, через три дня, 2 января 1611 года, все четверо слуг предстают перед судом и свидетельствуют против Елизаветы Батори. По словам подсудимых, графиня истязала служанок за малейший промах. Одной из них, допустившей оплошность при шитье, она своими руками разорвала рот. Провинившихся молодых служанок каждый день собирали в подвале замка и подвергали жестоким истязаниям. Елизавета наслаждалась пытками и никогда их не пропускала. В Венгрии XVII века физическое насилие над слугами не считалось преступлением, а называлось просто «грубыми манерами». Даже во время поездок, останавливаясь погостить у других дворян, графиня первым делом просила предоставить ей отдельную изолированную комнату, где она могла бы, уединившись, разбираться со своими слугами, не создавая неудобств хозяевам. Отмечалось, что для «наказания» всегда выбирались девушки с большой грудью, а перед пытками их раздевали догола.

Четверо допрошенных показали следующее:

Графиня втыкала в девушек иголки, щипала их за лицо и другие части тела, загоняла иголки под ногти. Вытаскивала замученных девушек нагишом на снег и заставляла старух обливать их холодной водой. Помогая им в этом, она не успокаивалась до тех пор, пока жертва не покрывалась ледяной коркой и не умирала… Ее светлость била девушек смертным боем и с такой силой, что ее одежда насквозь пропитывалась кровью. Ей приходилось часто менять рубашку… она заставляла отмывать от крови каменный тротуар… Она велела девушкам раздеваться догола, бросала на землю и била с такой яростью, что они буквально истекали кровью… Бывало, что она выгрызала целые куски из тел своих жертв. Она набрасывалась на девушек с ножом, избивала и пытала их самыми разными способами… Ее светлость могла прижечь интимные места девушки горящей свечой. Однажды ее светлость заболела, и у нее не было сил участвовать в избиениях; тогда слуга подносил жертву к ее постели, и, приподнявшись с подушки, графиня кусала девушку, вырывая куски плоти из ее шеи, плеч и грудей.

Обычно девушек, не делая перерывов, били так долго, что они получали по пятьсот и больше ударов каждая, от истязаний у них трескались подошвы ног и кожа на руках. За неидеально разглаженные складки хозяйского платья, за недостаточно горячий утюг, за неотутюженную верхнюю одежду провинившиеся девушки были обречены на муки и смерть. Ее светлость могла своими руками приложить раскаленный утюг к носу или губам служанки или поручала это старухам. Еще один вид истязания – засунуть пальцы девушке в рот и разорвать его. Если служанки не успевали закончить порученное шитье к десяти часам вечера, их тут же наказывали… Ее светлость собственноручно раскаляла докрасна ключи и прижигала им руки.

Поначалу считали, что Елизавета ударилась в кровавый загул уже после смерти мужа, однако, судя по показаниям свидетелей, убийства начались еще при жизни графа, с его ведома и при его участии.

Однажды летом его светлость граф Ференц Надашди приказал юной девушке раздеться догола у него на глазах, после чего ее обмазали медом и заставили простоять так целый день и целую ночь. Ее всю искусали насекомые. Она потеряла сознание. Его светлость научил графиню, что в таком случае нужно смочить в масле несколько кусочков бумаги, вставить их между пальцами ног девушки и поджечь. Даже если она будет уже полумертвой, она тут же вскочит.

Слуги, дававшие показания, состояли на службе у графини от пяти до шестнадцати лет. Они подтвердили, что лично были свидетелями убийства не меньше тридцати шести девушек, а может, и «пятидесяти одной и даже больше».

В 1607 году Елизавета совершила большую ошибку, убив несколько девушек из привилегированных семей мелких дворян. Почему она на это пошла, до конца неясно. Возможно, причиной стало то, что среди местных крестьян о ней шла дурная слава и желающих наниматься к ней в прислуги найти было нелегко. И вправду, ее последними жертвами стали девушки, которых наняли в далекой Хорватии, где о Елизавете никто не слышал. Что касается благородных семей, тут она действовала иначе, подыскивая жертв среди отпрысков мелких или обедневших дворянских родов, обещая их дочерям, что благодаря ее высокому положению и связям они смогут повысить свой статус. Однако и с этой версией не все понятно: как показали свидетели, иногда слуги, прежде чем представлять девушек графине, отмывали их, придавали ухоженный вид и обучали благородным манерам. По какой-то причине Батори в тот период интересовали только дворянки. Отсюда и родилась гипотеза, будто она считала, что только кровь благородных девиц годилась для омолаживания кожи. Проблема, однако, в том, что история с кровавыми ваннами не нашла подтверждения ни в письменных показаниях под присягой, ни в устных свидетельствах в зале суда. Скорее всего, это был просто местный фольклор, который через сто лет перекочевал в памфлеты и книги, повествующие о графине Батори.

С годами Елизавета действовала все более дерзко и неосмотрительно. Однажды, остановившись в Вене, она пригласила Илону Харци, известную хористку из церкви Святой Марии, чтобы та спела лично для нее в ее городском доме на улице Августинцев. Больше девушку никто не видел – свидетели уверяли, что Елизавета убила ее, потому что та не смогла петь – то ли от страха, то ли от смущения.

Как было заведено в те времена, суд продлился всего один день. По итогам слушаний, двух служанок наказали так: сначала им оторвали пальцы раскаленными клещами, после чего бросили живыми в огонь. Молодого слугу, учитывая возраст, приговорили к обезглавливанию, а потом тоже предали огню. Четвертая подсудимая была оправдана, и ее имя исчезло из протоколов. А через несколько месяцев обвинение предъявили еще одной служанке Батори. Она предстала перед судом и была приговорена к смертной казни.

Дело самой Елизаветы Батори рассматривалось судом высшей инстанции спустя пять дней, 7 января. Вице-король Турзо лично давал показания перед двадцатью судьями и присяжными. В отличие от суда низшей инстанции 2 января, протоколы которого велись на венгерском языке, заседание суда высшей инстанции было задокументировано на латыни. Турзо и члены его отряда, производившие арест, рассказали, как они обнаружили еще теплый труп Дорицы со следами побоев – «ex flagris et torturis miserabiliter extinctam»[14].

Суд выслушал показания тринадцати свидетелей. Была среди них и некая «девица Зусанна», которая сообщила, что нашла в комоде у графини список всех ее жертв, насчитывавший 650 имен. По словам Зусанны, за четыре года службы у Батори она своими глазами видела убийство восьмидесяти девушек. Слушания проходили под председательством королевского судьи. Перед ним стояла задача собрать все доказательства, чтобы вынести графине смертный приговор с последующей конфискацией имущества и списанием всех долгов короны перед ней. Так что показания Зусанны могли быть выдуманы от начала до конца. В отчаянии Батори ходатайствовала, чтобы ей разрешили предстать перед судом и защитить себя, но ее семья этого не допустила. Постановление Высокого суда гласило:

У входа в усадебный дом были обнаружены улики, не оставляющие никаких сомнений: труп невинной девушки по имени Дорица, которая умерла, не выдержав жестоких пыток и боли. Тела еще двух девушек, скончавшихся в таких же муках, были найдены в самом усадебном доме в деревне Чахтице, во владениях вдовы Надашди. Его сиятельство [вице-король Турзо] застал вдову Надашди, эту богомерзкую женщину, в крови прямо на месте преступления, убедившись воочию в ее бесчеловечных зверствах, и немедленно отправил в бессрочное заточение в Чахтицком замке…

Замок и стал ее тюрьмой. Хотя королевская власть пыталась добиться пересмотра дела и вынесения Батори смертного приговора, последнее слово осталось за Турзо, который заключил соглашение с семьей Елизаветы. Графиня пыталась подорвать авторитет Турзо, на что он ответил обличительной тирадой перед лицом ее родственников: «Ты как дикое животное, Елизавета. Тебе осталось жить считаные месяцы. Ты недостойна дышать земным воздухом и видеть свет Божий. Ты должна исчезнуть из этого мира и никогда сюда больше не возвращаться. Мрак поглотит тебя, и пробьет час покаяться в своих зверствах. Я приговариваю тебя, хозяйка Чахтице, к пожизненному заточению в твоем замке».

Елизавету Батори замуровали в одной из замковых комнат. Наружные окна заложили кирпичом, связь с внешним миром поддерживалась через окошко для еды и несколько отверстий для вентиляции. 21 августа 1614 года приставленный к ней тюремщик увидел, как графиня замертво упала на пол. Целых сто лет даже упоминание ее имени в Венгрии было под запретом. Память о ней угасала, оттесняемая мрачными легендами о вампирах и чудовищах Трансильвании. И лишь в 1720 году Елизавета Батори вынырнула из забвения.

Эта история оставила после себя немало вопросов. Как ни странно, точно такие же вопросы вызывают и многие резонансные дела женщин – серийных убийц, о которых идет речь в этой книге, например, дело Эйлин Уорнос или Ильзы Кох, этого чудовища нацистских концлагерей, которую прозвали бухенвальдской сукой. Стали ли эти женщины убийцами под давлением социальных или политических обстоятельств, а может, под действием пропаганды? Венгерская корона, вне всякого сомнения, пыталась завладеть богатствами Батори. Что еще важно, Елизавета исповедовала протестантизм, тогда как приоритетной задачей венгерского парламента была Контрреформация и восстановление позиций католицизма. Семейство Батори, уличенное в вероотступничестве, подвергалось всяческим нападкам.

Более того, Европа была охвачена кровавой охотой на ведьм. Тысячи женщин, обвиненных в ереси и сатанизме, заканчивали жизнь на костре или на виселице.

Характерно, что обвинение в колдовстве против графини Батори не выдвигалось. Ни разу в протоколах суда не упоминалось о ее омовениях в крови девственниц, потому что этот факт не нашел никаких подтверждений, ни единого свидетеля.

Однако, если вычленить обвинения, предъявленные ей по некоторым эпизодам (убийство примерно пятидесяти девушек), то нельзя не заметить свою логику в том, как описывают эти преступления многочисленные свидетели. В 1970-е годы в государственных архивах Венгрии были обнаружены два ранее неизвестных архивных документа. Один из них датировался 16 сентября 1610 года – за четыре месяца до ареста Елизаветы Батори. Он содержал показания тридцати четырех свидетелей, которые под присягой описывали, как графиня пытала и убивала «многих юных и невинных девушек» [114]. Второй документ, датированный 26 июля 1611 года, касался попыток венгерского короля добиться повторного суда над Батори. Он включал целый массив показаний, взятых у 224 свидетелей, которые подтверждали, что графиня, обуреваемая «дьявольскими порывами», убила «множество невинных девиц как благородного происхождения, так и простолюдинок» [115].

Если предположить, что Елизавета Батори ощутила вкус к садистским пыткам еще в отрочестве, то, отталкиваясь от цифры 650 жертв за тридцать пять лет, получаем примерно по девятнадцать жертв в год. Вполне возможно, что это реальные цифры, учитывая, какой властью над жизнью и смертью своих слуг она обладала. Описания пыток, которым она, вероятно, подвергала жертв, подходят под патологический портрет садиста-тирана или одержимого похотью, особенно если обратить внимание на то, что она выбирала молодых женщин и девушек и любила кусать их за плечи и грудь. Злодеяния, которые Батори, предположительно, совершала одна или с сообщниками, выполнявшими ее приказы, аналогичны некоторым преступлениям, совершенным женщинами-серийницами за последние двадцать-тридцать лет. Однако, как правило, все эти преступницы были сообщницами мужчин, имевших над ними власть.

Елизавета Батори – совсем другой случай. Она среди женщин – серийных убийц стоит особняком.

Между эпохой Агриппины и Елизаветы Батори и индустриальной эпохой, когда на сцену вышел Джек-потрошитель, время от времени всплывала информация о серийных убийствах, совершенных женщинами. Рассказывали, что в Шотландии, в области Галлоуэй, примерно между 1560 и 1610 годами, семья каннибалов во главе с Соуни Бином, обитавшая в пещере, убивала и ела случайных путников – за сорок пять лет их жертвами стали несколько тысяч человек. Семья, не гнушавшаяся инцеста, включала восемь сыновей и шесть дочерей, восемнадцать внуков и четырнадцать внучек, и все они питались человеческим мясом, которое было обнаружено солдатами. Засоленное и копченое, оно хранилось там же, в пещерах. Всех людоедов казнили в Лейте без суда. Однако достоверность этой истории вызывает сомнения, в документах того периода не найдено ни одного упоминания об этом событии [116].

По некоторым сведениям, в итальянском городе Неаполе с 1670 по 1719 год женщина, известная как госпожа Тофана, была причастна к убийству, предположительно, 600 мужчин, которых она отправляла на тот свет с помощью яда под названием «Аква-тофана». Свою водичку она бесплатно раздавала замужним женщинам, захотевшим тайком убить супруга. Флаконы с ядом помечались как «манна святого Николая» – так называлось миро, которое, по легенде, сочилось из гроба святого Николая и могло исцелять от многих болезней [117]. Тофаной двигала ненависть к мужчинам; поговаривали, что она наставляла клиенток добавлять зелье маленькими порциями, чтобы продлевать мучения жертв. К тому времени, когда власти Неаполя, потрясенные такой пугающей смертностью женатых мужчин, наконец вышли на след госпожи Тофаны, ей было уже семьдесят. Предупрежденная о предстоящем аресте, Тофана попыталась укрыться в монастыре, но ее вывели оттуда силой, к вящему ужасу отцов-настоятелей. Подвергнутая пыткам, отравительница созналась в убийстве нескольких сотен человек и в 1723 году была задушена. А потом ее труп перебросили обратно через стену того монастыря, в котором она искала убежища.

Во Франции с 1664 по 1672 год аристократка Мари де Бренвилье, как сообщалось, отравила не меньше пятидесяти человек. Вызвавшись добровольно ухаживать за больными в доме милосердия, Мари начала экспериментировать с ядами, которые придумывал ее любовник, работавший в этой же лечебнице. Она тщательно отслеживала действие каждого яда на пациентов, корректируя дозы соответствующим образом. Ее жертвами стали родной отец, не одобрявший ее замужества, и два родных брата, после смерти которых она унаследовала все состояние. Мари вычислили, она пустилась в бега и скрывалась от правосудия вплоть до 1676 года, пока ее не поймали и не обезглавили в Париже.

За двести лет, прошедшие после смерти Елизаветы Батори, мир изменился радикально – таких изменений он не знал за все предыдущие столетия. Решение землевладельцев огораживать свои угодья от общинных земель и наступление индустриальной эпохи в середине XVIII столетия заставили миллионы людей покинуть сельскую местность. За несколько десятилетий они заполонили города в поисках работы.

До этого наплыв бедняков в города носил сезонный характер – люди мигрировали туда, где была работа, а лето и осень чаще всего проводили в сельской местности. Но с появлением фабрик толпы обнищавшего люда стали навсегда оседать в промышленных центрах, проживая в убогих перенаселенных доходных домах.

Раньше обездоленные могли надеяться на помощь сельского прихода – на пожертвования семей, церковных благотворителей или небольших местных общин. А вот городские церкви не справлялись с безликими толпами кочующей бедноты, загнанной словно в ловушку в переполненные городские трущобы, отрезанной от семьи, лишенной поддержки своей общины. Тогда еще не существовало государственного соцобеспечения, бесплатных столовых, страхования на случай болезни или нетрудоспособности. Травма, неправильная оценка доходов и расходов, потеря работы или болезнь – все это обрекало человека и его семью на беспросветную нищету и смерть от голода и холода. Ситуация усугублялась тем, что производство и продажа дешевого джина, налаженные в XVIII веке, породили алкогольную эпидемию сродни кокаиновой. Ломались жизни, разрушались семьи, доводя обездоленных до полной деградации.

Женщины в те времена были особенно уязвимы. Только в XIX веке у женщин появилась возможность трудиться разнорабочими на заводах и швейных фабриках, служащими в универмагах и, в конце концов, выполнять секретарские обязанности. До этого все, что им позволялось, это торговать на улице вразнос, как в Средние века, или наниматься прислугой в дома зарождающейся буржуазии, получавшей огромные прибыли от перехода к промышленному производству.

Женскую прислугу держали в ежовых рукавицах. Молодые женщины, а часто и деревенские девушки, оставлявшие семьи в поисках заработка в городе, рабски трудились семь дней в неделю, вели домашнее хозяйство в обмен на жалкий угол и кусок хлеба. Малейший промах – и девушку выбрасывали на улицу, без рекомендаций, без места, где она могла бы приклонить голову. Беременность для служанки часто была равнозначна смертному приговору – как для матери, так и для ребенка. Ее тут же увольняли за неблаговидное поведение и выставляли за дверь. Найти другую работу было невозможно, обращаться за помощью некуда. В XVIII – начале XIX века найти мертвого младенца на городских улицах, в переулках и на пустырях было делом обычным. Убийство обездоленными матерями своих новорожденных детей приобрело такие масштабы, что в Англии был принят закон, запрещающий «сокрытие рождения». В случае смерти ребенка матери грозила смертная казнь через повешение.

Публичные казни даже за самые мелкие преступления против собственности, распространенные вплоть до начала XIX века, доводили промышленное общество до звероподобного состояния. Тысячи женщин лишались последних средств к существованию, вынужденные идти воровать, рискуя кончить жизнь на виселице, или торговать собой, рискуя быть убитой или подцепить болезнь. Именно на этих простолюдинок, которых привела в проституцию крайняя нужда, и начал охоту Джек-потрошитель в 1888 году. Точно так же, как сегодня некоторые серийные убийцы преследуют уличных проституток-наркоманок.

Атмосферу Англии XVIII века, века безысходности и отчаяния, задавало новое набирающее силу явление – печатные средства массовой информации. Одним из первых популярных жанров, рассчитанных на едва овладевшего грамотой массового потребителя, стали жуткие истории о реальных преступлениях. Сенсационные новости об убийствах и недавних казнях разлетались на страницах дешевых брошюр и листовок, иллюстрированных техникой ксилографии. В 1772 году в Англии начала выходить «Полицейская газета» (The Police Gazette), в США в 1845 году была основана «Национальная полицейская газета» (National Police Gazette).

По некоторым оценкам, к 1830 году от двух третей до трех четвертей рабочего класса умели читать. Это стало одной из причин возросшего спроса на прессу, посвященную криминальным расследованиям, которая тиражировалась типографским способом [118]. В 1840-е годы появились популярные воскресные газеты, а после отмены Закона о гербовом сборе в 1855 году и налога на бумагу в 1861-м стоимость газет упала сначала до одного пенса, а к 1868 году – до полпенса.

Тогдашние писаки смаковали жуткие подробности убийств с таким же интересом, с каким сегодня это делает телевидение и литература жанра тру-крайм. Британское издание «Панч» в 1849 году разродилось такой язвительной тирадой:

Когда задерживают очередного преступника мы, как известно, из кожи вон лезем, чтобы ознакомить все население с его полной биографией; нанимаем литературно подкованных джентльменов, тонко образованных и глубоко проникших в человеческую природу, чтобы они побывали на его родине, заглянули в приходскую книгу, посетили его родителей, братьев, дядюшек и тетушек, подробно разузнали о его первых школьных годах, о болезнях, которые он перенес, о детских (и более поздних) особенностях характера и так далее. Мы приглашаем известных художников, чтобы они запечатлевали его образ, когда он предстает перед полицейским судом, виды фермерского дома или кухни с окнами на задний двор, где он совершил чудовищное преступление. Для развлечения читателей мы проникаем в тюремные застенки и выспрашиваем у надзирателей обоего пола, у тюремщиков и администрации обо всем, что поможет восстановить каждый шаг, каждое действие заключенного, знать о состоянии его здоровья, сна и пищеварения, о том, как он меняется внешне, что говорит, на чем спит и какую одежду носит, какие пишет письма и чем его кормят… [119]

Хотя «Панч» использует местоимение мужского рода, в XIX веке в репортажах о реальных преступлениях женщины фигурировали так же часто, как и мужчины. Более того, преступницы вызывали повышенный интерес публики – таким разительным был контраст между их преступлениями и женским идеалом того времени. Когда в 1849 году Мари Мэннинг и ее муж Фредерик предстали перед судом и были казнены за убийство бывшего любовника Мари, ход судебного процесса освещался в специальных репортажах, печатавшихся ежедневно, – это был «Суд-ТВ» того времени. Как сообщает Джудит Кнельман, историк британской прессы XIX века в жанре тру-крайм, издатель продавал эти репортажи невероятными тиражами – по 2,5 миллиона экземпляров. Их читало свыше десяти процентов тогдашнего населения Англии [120].

К моменту появления Джека-потрошителя в 1888 году пресса была во всеоружии, наработав опыт освещения самых жутких преступлений. Джека-потрошителя часто называют первым серийным убийцей. Во всяком случае, он стал первым знаменитым «городским хищником», который охотился на незнакомых людей. На самом деле в XIX веке ужас перед серийными убийцами зародился несколькими десятилетиями ранее, и внушали его отравительницы, которые расправлялись со своими жертвами с помощью ядов.

Пресса пестрела историями о серийных отравлениях мышьяком, за которыми стояли женщины. Это вызывало такой нездоровый ажиотаж, что ситуация становилась критической. Британскому парламенту пришлось урегулировать ее с помощью специальных законов. Ситуация была сродни прокатившейся по США в начале 1980-х «эпидемии серийных убийц», которых подозревали в причастности к исчезновению тысяч детей ежегодно [121].

Жанр тру-крайм заинтересовался женщинами-серийными убийцами еще в начале XIX века, а с 1840-х такие истории стали появляться все чаще.

Одной из первых известных женщин – серийных убийц XIX века, вероятно, была Джейн Скотт, двадцати одного года от роду. Джейн отравила свою мать, за что в 1828 году была приговорена к смертной казни. Обвинялась она также в убийстве родного отца, незаконнорожденного четырехлетнего сына и полуторагодовалой племянницы, которую отравила из мести, поссорившись с сестрой. Убийство родителей она мотивировала тем, что собиралась выйти замуж и хотела завладеть их мебелью.

Джейн Скотт – это, пожалуй, типичный пример серийной убийцы начала XIX века: она убивала ради мизерной материальной выгоды и избавления от необходимости тратиться на своего ребенка. Убийство племянницы из мести выглядело более необычно. В те времена основными мотивами женщин-убийц были алчность и безысходность. Случалось, что от безысходности родители убивали одного ребенка или нескольких, чтобы остальные дети не знали нужды. В отсутствие обязательного школьного образования исчезновение детей по вине родителей проходило, как правило, незамеченным. Общество это не волновало. В самом отчаянном положении оказывались матери-одиночки.

1840-е ознаменовались новыми процессами. При отсутствии государственного соцобеспечения, медицинского страхования и страхования жизни рабочий класс искал другие способы восполнить этот пробел, например, делать взносы в частные кассы взаимопомощи, частные ассоциации социального обеспечения и страхования на случай болезни. Существовала своя форма страховки и для похорон – такие сообщества называли похоронными клубами. Жертвователи делали небольшие еженедельные взносы, а после смерти похоронный клуб оплачивал их погребение. Выплаты, разумеется, получали ближайшие живые родственники. Смерть от болезней и несчастных случаев в XIX веке была делом обычным, и такая схема облегчала семье бремя похоронных расходов, которые не все могли себе позволить. Но тут имелась и лазейка: если смерть наступала вскоре после зачисления в клуб, то сумма, выплачиваемая на похороны, намного превышала сумму, внесенную в качестве членских взносов. Похоронные клубы взимали до семи пенсов за три месяца, а в случае смерти выплачивали до десяти фунтов, в зависимости от солидности клуба. Для рабочего класса даже лучшие похоронные услуги стоили половину этой суммы, так что в кармане оседала приличная прибыль.

Матери записывали в похоронные клубы больных детей, делая ставку на их скорую смерть и выгадывая момент, чтобы получить максимальные выплаты. Иногда их записывали одновременно в несколько похоронных клубов. Случалось, что дети выздоравливали, тем самым смешивая все карты, и тогда отчаявшиеся матери прибегали к мышьяку, чтобы гарантированно добиться желаемого. Члены семьи могли записать родственника в клуб без его ведома. А поскольку еще не были выработаны четкие требования к свидетельству о смерти (например, что его должен подписать практикующий врач, указав причину смерти), замаскировать убийство было нетрудно. И даже если смерть происходила в присутствии доктора, он вполне мог не заметить признаки отравления на фоне всех тех болезней, от которых люди чаще всего гибли в те времена.

Число женщин – серийных убийц к 1840-м заметно возросло: с 1843 по 1852 год как минимум девять женщин были обвинены в нескольких убийствах и казнены. В Великобритании эта «эпидемия» совпала с глубоким экономическим спадом, начало которому положило резкое сокращение производства шелка, хлопка и шерсти в 1839 году. К 1842 году покупательная способность населения снизилась до пятнадцатилетнего минимума, началась нехватка продовольствия. Количество преступлений против собственности выросло в разы. Хотя в 1843–1845 годы экономическая ситуация слегка выровнялась, неурожай 1846 года наряду с ростом цен на хлопок и обвалом акций железнодорожных компаний привели экономику к новой депрессии, продлившейся до конца десятилетия. Впоследствии этот период станут называть «голодными сороковыми».

Первой из череды убийц, имена которых прогремели в «голодные сороковые», стала Элизабет Экклс, которой еще не было тридцати. Осенью 1842 года она сообщила о смерти тринадцатилетнего пасынка – обычное дело по тем временам. Он работал на фабрике, получая три шиллинга в неделю, которые сразу отдавал ей. А еще платил взносы в похоронный клуб при фабрике, куда Экклс и обратилась за выплатами на его погребение, получив на руки пятьдесят шиллингов. После чего она попросила еще пятьдесят шиллингов на похороны дочери, предположительно умершей в то же время. Поскольку дочь на фабрике не работала, компания ей отказала и поставила в известность власти. Проведенное коронерами расследование выявило следы мышьяка в двух детских телах, а также в теле еще одной ее дочери, умершей в 1840 году. Элизабет Экклс призналась, что убила пасынка, потому что он угрожал рассказать своему отцу, как она пьянствовала и убила дочь «из любви к деньгам». В мае 1843 года Экклс была повешена.

В 1840-е мышьяк продавался как обычный порошок, используемый в хозяйстве, его можно было купить у любого аптекаря. Общедоступный ингредиент, он входил в состав крысиного яда, а также косметических средств, способных, как считалось, избавить от прыщей и других высыпаний на коже. Стоил он очень дешево: унция[16] мышьяка обходилась примерно в десять пенсов. Бесцветный порошок, он не имел запаха и растворялся в горячей воде. От двух до четырех гран порошка – на кончике чайной ложки – составляли уже смертельную дозу. (Один гран равен примерно 0,065 грамма.)

Симптомы отравления мышьяком ужасны, и проявляться они могут уже через час после попадания внутрь: едкий привкус во рту, приступы невыносимой тошноты, сопровождающиеся неукротимой рвотой, которая долго не прекращается даже с пустым желудком. Пострадавшего рвет беловатой жидкостью с прожилками крови. Во рту пересыхает, на языке появляется плотный налет, гортань сдавливают спазмы. Мучительная жажда ничем не утоляется, так как любое питье провоцирует новые приступы рвоты. Следующая стадия – неудержимая кровавая диарея, острые боли в животе с рвотными позывами, сопровождаемые сильным жжением всего пищеварительного тракта – от рта до ануса. Скудное мочеиспускание с кровяными примесями. Могут наблюдаться и другие симптомы: нарушение сердечного ритма и фибрилляция желудочков, из-за чего пострадавшим часто ошибочно диагностируют сердечный приступ. На ногтях появляются беловатые линии (линии Миса), напоминающие следы травмирования.

На последней стадии бледная кожа пострадавшего приобретает синюшный оттенок, покрывается зловонным потом. Дыхание затрудняется, становится учащенным и поверхностным, руки и ноги холодеют и начинают неметь, пульс ослабевает. В конце концов, начинаются конвульсии, ноги сводит болезненной судорогой. Смерть наступает в период от шести часов до нескольких дней после приема мышьяка, в зависимости от дозы и физической конституции жертвы.

Что, по сути, делает мышьяк? Нарушает функционирование клеток, препятствуя усвоению и обмену белков и химических веществ, необходимых человеку для жизни.

Симптомы отравления мышьяком схожи с симптомами холеры, широко распространенной в те времена смертельно опасной инфекции, источник которой медицинская наука установила только в 1880-е. (Возбудителем, как правило, оказывались бактерии, попадавшие в организм из воды или посуды для питья и еды.) Мышьяк не оставлял следов, которые обнаруживались бы при вскрытии. Выявлять его помогал химический анализ, иногда позволяя обнаружить следы яда даже в эксгумированных трупах через несколько лет после смерти. Однако прошел не один год, прежде чем коронеры начали раскрывать загадочные серии убийств, совершенных женщинами, и в подозрительных случаях анализ на наличие мышьяка стал нормой. В 1847 году газета «Дейли ньюз» трубила: «Смерть больше нельзя утаить в земле. Химический анализ проливает свет на то, чего не показывает вскрытие». А британский медицинский журнал «Ланцет» (The Lancet) еще в 1862 году заявлял: «Тайные отравления Средневековья… оставались тайными только потому, что искусство химического анализа было еще очень несовершенным» [122].

Раскрытие дел серийных отравительниц шло своим чередом. В марте 1843 года обвинение в убийстве власти предъявили Саре Дейзли. Хотя ей еще не было тридцати, она уже семь раз побывала замужем, причем три последних супруга скончались по необъяснимым причинам. Сара Дейзли уже собиралась выйти замуж в восьмой раз, однако ее жених, услышав, как соседи называют его избранницу Синей Бородой в юбке, решил отменить свадьбу и поделиться своими подозрениями с полицией. Трупы троих ее мужей были эксгумированы, извлекли из земли и тело ее ребенка, умершего в 1840 году. В двух трупах анализ выявил смертельные дозы мышьяка; останки еще двух тел слишком сильно разложились, и провести анализ было невозможно. Среди мотивов Сары Дейзли материальная выгода не фигурировала. Создавалось впечатление, что она убивала совершенно бескорыстно – просто устраняла препятствия, которыми становились ее мужья на пути к новому браку с другим избранником. 5 августа 1843 года она была повешена на глазах у десятитысячной беснующейся толпы.

Алкоголичка Элиза Джойс предстала перед судом в июле 1843 года, ее обвиняли в покушении на убийство пасынка, имевшее место в сентябре 1842 года. Подозрение Элиза вызывала не в первый раз. Суд уже расследовал смерть ее полуторагодовалой падчерицы в октябре 1841 года и трехнедельной дочери в январе 1842 года. Следов мышьяка экспертиза тогда не выявила, и Джойс была оправдана. Семья, однако, порвала с ней отношения, и, промыкавшись около года в работном доме еще с одним маленьким ребенком, она не выдержала и призналась, что поила своих детей большими дозами лауданума. Это широко известный препарат на основе опиума, который назначали и взрослым, и детям как болеутоляющее и успокоительное средство при многих заболеваниях, начиная от простуды и заканчивая менингитом и сердечными недомоганиями. 2 августа 1844 года Элиза Джойс была повешена на глазах у пятитысячной толпы.

Дело двадцатидевятилетней Сары Фриман, казненной в 1845 году, очень похоже на истории женщин-серийных убийц XX века, которые годами убивали своих домочадцев без всякой реакции со стороны властей. На протяжении тринадцати месяцев Фриман отправила на тот свет незаконнорожденного семилетнего сына, мужа, мать и брата.

Имея за плечами семилетнюю школу, она была по тем временам относительно неплохо образована, но, по всей видимости, страдала каким-то расстройством личности. По словам близких, она отличалась дикой вспыльчивостью, за что родители даже выставили ее из дома.

Сара зарабатывала проституцией и родила двух внебрачных детей. В 1840 году она вышла замуж за рабочего Чарльза Фримана, которого в скором времени отравила, а следом отправила на тот свет и сына, получив за них двадцать фунтов стерлингов от похоронного клуба, в который она их записала. На эти деньги она открыла маленький магазинчик и вернулась в дом к родителям и братьям. После очередной гневной вспышки они снова попросили ее съехать. Тогда она решила сжить со свету свою мать, а потом и одного из братьев. Только после четвертой смерти врач отправил на экспертизу желудок и кишечник Чарльза Фримана, где были обнаружены большие дозы мышьяка.

В прессе широко обсуждался тот факт, что коронер не проводил никакого расследования, хотя было совершенно очевидно, что члены семьи умирали один за другим при одинаковых обстоятельствах. Коронерскую службу обвиняли в том, что она экономит на проведении экспертизы ценой жизни простых рабочих. Сару Фриман судили только за последнее убийство, и, когда ее приговорили к смертной казни, она стала во всеуслышание проклинать суд и присяжных. Казнили ее 23 апреля 1845 года, зрелище собрало около десяти тысяч зрителей.

Мэри Энн Милнер обвинялась в отравлении свекрови и невестки. Она предстала перед судом в июле 1847 года и была признана виновной в убийстве невестки. В ходе суда она также призналась, что убила малолетнюю дочь своей невестки, накормив ее хлопьями, сдобренными мышьяком. Пострадал и свекор, которому Милнер приготовила и подала отравленный рисовый пудинг. Мужчина выжил, но ему диагностировали стойкое повреждение головного мозга. Подсудимая отставала в интеллектуальном и психоэмоциональном развитии, с трудом читала и писала. Было очевидно, она не ладила с родственниками. Она покончила жизнь самоубийством 29 июля, накануне исполнения смертного приговора.

В сельских районах ситуация складывалась еще более тревожная: соседи отравительниц, судя по всему, не просто знали, чем они занимаются, но и пользовались их услугами. Как сообщала в 1851 году газета «Таймс», в одном из приходов «мышьяк стал чем-то вроде семейной тайны, оружием в руках слабых и беззащитных, с помощью которого можно было легко избавиться от надоевшего мужа или назойливой семьи». Все ниточки вели к тридцатипятилетней Саре Чешем из деревни Клаверинг, которую обвинили в том, что она отравила внебрачного ребенка с подачи его биологического отца. По словам матери младенца, Чешем без видимого повода дважды приходила к ней и угощала ребенка «сахаром», после чего младенец каждый раз болел. Как установила «Таймс», все в деревне знали, что Чешем отравила ядом собственных детей, и что она

…могла расправиться с любым, кто обходился ей слишком дорого или доставлял неприятности. Казалось, в деревне Клаверинг приняли как само собой разумеющееся, что арестованная отравила своих детей, и обсуждали это не больше, чем если бы она заколола свиней. Убийца, в злодеяниях которой никто не сомневался, свободно расхаживала у всех на виду; никто не задавал ей вопросов, не выдвигал обвинений, все жители молча, без единого возражения, смотрели, как хоронили ее детей… [123]

Доказать ее причастность к смерти младенца не удалось, но полиция эксгумировала тела двух ее сыновей, которые умерли при подозрительных обстоятельствах с разницей в несколько дней. Врач, присутствовавший при смерти первого сына, вспоминал, что заказывать для него гроб Чешем не стала, пояснив это тем, что в одном гробу легко поместятся два тела. Второй сын умер через считаные дни, и обоих детей похоронили в одном гробу. Сыновья были записаны в похоронный клуб. Экспертиза их останков выявила огромные дозы мышьяка. Проблема заключалась в том, что причастность Сары Чешем к их смерти доказать было невозможно, и ее оправдали. Она вернулась к себе в деревню и раздавала советы, как приготовить «особые» сладкие пироги, которые помогут семье облегчить любое финансовое бремя.

Сходные серии убийств, обусловленных общей нищетой, были зафиксированы в венгерском сельском регионе Тисазуг в 1920-е. Полиция арестовала несколько женщин-отравительниц, вступивших в тайный сговор и готовивших зелье для тех, кто хотел избавиться от надоевших родственников. Было раскрыто около сорока убийств [124].

Тем временем в августе 1848 года привели в исполнение смертную казнь в отношении Мэри Мэй. Мэри, которой еще не было тридцати, записала в похоронный клуб своего сводного брата, о чем он не знал, а потом угостила его напитком, в котором развела мышьяк. Похоронные деньги она собиралась потратить на покупку лошади и телеги, чтобы ездить и торговать из деревни в деревню. У Мэри Мэй было шестнадцать детей, четырнадцать из них умерли. Незадолго до казни она призналась в убийстве мужа, но отрицала, что убивала детей.

А спустя год в новостях снова замелькало имя Сары Чешем, которую обвиняли уже в убийстве ее мужа Ричарда. Когда он заболел, Сара настойчиво вызывалась о нем заботиться, после чего он и скончался. Пресса с возмущением живописала, как отравительница хвасталась перед соседями и раздавала им советы, как готовить ядовитые пироги. Сару Чешем снова судили, на этот раз ее вина была доказана. Казнили ее в марте 1851 года.

Все эти газетные репортажи только раздували панику, намекая на существование тайных обществ женщин-убийц, обменивающихся рецептами отравленных блюд, которые потом будут подаваться мужьям, детям и другим родственникам – тем, от кого отравительницы хотят избавиться или получить за них выплаты от похоронного клуба.

Однако к этому времени британский парламент уже принял закон, согласно которому страховые выплаты не должны были превышать трех фунтов на одного ребенка в возрасте до десяти лет. В 1855 году нижнюю границу подняли до шести фунтов на ребенка младше пяти лет и до десяти фунтов на ребенка в возрасте от пяти до десяти лет. И, чтобы получить эту сумму, необходимо было предоставить свидетельство о смерти, заверенное врачом.

Чешем еще ожидала казни, когда палата лордов начала обсуждать закон о продаже мышьяка. Он предусматривал, что купить мышьяк можно будет, только подтвердив свою личность, а количество яда и цель приобретения должны фиксироваться продавцом в учетных документах вместе с именем покупателя. Мышьяк следовало окрашивать предупредительным цветом; покупка неокрашенного мышьяка весом меньше десяти фунтов[17] могла осуществляться только с одобрения свидетеля и при наличии письменного объяснения, зачем нужен именно неокрашенный мышьяк. Когда пресса подхватила историю Сары Чешем, выступавшей в роли деревенского «наемного киллера», палата лордов предложила внести поправку к закону – пункт, разрешающий продажу мышьяка только мужчинам, достигшим совершеннолетия. Один из лордов, ратовавших за эту поправку, утверждал, имея в виду деревенских женщин из низших слоев, что «использование яда, овеянное в глазах людей определенного типа неким таинственным ужасом, по всей видимости, притягивает и завораживает их».

Были и противники такого ограничения. Английский философ XIX века Джон Стюарт Милль, идеолог либерализма, выступал против поправки, считая, что она

…выделяет женщин, выставляя их в унизительном свете. Именно на них направлена эта поправка, именно их она ограничивает в правах. Она исходит из идеи, что женщины более склонны совершать убийства, чем мужчины! Подтверждают ли криминальные сводки или рассматриваемые в полицейских судах дела, что среди самых жестоких преступников преобладают женщины?

…Если бы последние два-три убийства совершили мужчины с рыжими волосами, неужели парламент тоже поспешил бы принять закон, запрещающий всем рыжеволосым мужчинам покупать или иметь смертоносное оружие? [125]

На самом деле палата общин владела обширной статистикой о гендерной принадлежности убийц, собранной по всем судебным округам Соединенного Королевства за период с 1840 по 1850 год. Среди осужденных убийц женщины традиционно составляли десять-одиннадцать процентов, за исключением случаев убийства детей, где доля женщин-убийц была выше, чем доля мужчин. А вот статистика отравлений в Великобритании того периода выглядела иначе. Из 235 обвиняемых в убийстве или в покушении на убийство с использованием яда в Англии, Уэльсе, Ирландии и Шотландии женщины составляли 54 процента от общего числа [126]. (Согласно более позднему исследованию, только в Англии в период с 1750 по 1914 год было предъявлено 342 обвинения в убийстве путем отравления. Женщины составили почти 62 процента – в общей сложности 210 женщин были обвинены по этим делам.[127]) Хотя статистика выглядела не в пользу женского пола, холодный рассудок возобладал, и, когда 23 мая 1851 года Закон о продаже мышьяка был окончательно принят, в нем не было пункта, запрещающего женщинам покупать мышьяк. Единственное оставленное ограничение: покупатель должен быть совершеннолетним.

К 1840-м относится еще один случай серийного убийства, и связан он с именем Мэри Эмили Кейдж. Обвиненная в отравлении мужа, Кейдж была повешена в августе 1851 года. А шестью годами ранее пятеро из четырнадцати ее детей в течение двух недель внезапно скончались при невыясненных обстоятельствах, но убедительных доказательств ее вины обнаружить не удалось.

О женщинах – серийных убийцах 1840-х известно немного, только то, что, как правило, это были неимущие женщины из низших слоев, малообразованные или вовсе без образования, чаще всего жившие в деревнях или небольших городах и использовавшие яд для убийства своих родственников как мужского, так и женского пола. Мотивом обычно выступало получение выплат от похоронного клуба либо просто желание избавиться от мужей, детей или других членов семьи. Лишь в одном случае в качестве мотива фигурировала жажда мести (дело Мэри Энн Милнер).

В 1850-е эпидемия серийных убийств, совершаемых женщинами с помощью мышьяка, судя по всему, сошла на нет. Случаи, аналогичные тем, что имели место в 1840-е, больше не фиксировались. Однако остается открытым вопрос, повлияло ли на это принятие закона о продаже мышьяка, или убийства просто не попадали в поле зрения властей, потому что убийцы начали прибегать к другим способам. Дело Кэтрин Уилсон, арестованной в 1862 году, знаменовало появление серийной убийцы совершенно нового типа.

В отличие от загнанных жизнью, необразованных женщин, которые убивали таких же нищих родственников ради похоронных денег, Кэтрин Уилсон имела доступ в высшие слои среднего класса под видом служанки или сиделки. Отличаясь умом и хитростью и нацеливаясь на получение наследства или просто присвоение чужого имущества, она убивала членов семей, в которых работала, знакомых и людей, за которыми ухаживала. Нанимаясь сиделкой, Уилсон входила в доверие к пациентам и частенько убеждала их включить ее в завещание. Она обходилась без мышьяка, прибегая к другим способам: можно было превысить дозу лекарства или подсунуть пациенту серную кислоту. Она колесила из города в город, оставляя после себя шлейф смертей, пока не обосновалась в Лондоне. Ее преступления удалось проследить вплоть до 1854 года. Уилсон признали виновной в убийстве квартирной хозяйки, и 20 октября 1862 года на виду у двадцатитысячной толпы любопытных смертный приговор был приведен в исполнение.

Не успели казнить Кэтрин Уилсон, как свой путь убийцы начала Мэри Энн Коттон. С виду самая заурядная бывшая учительница воскресной школы, без малого в сорок лет подрабатывавшая сиделкой, Коттон, по всей вероятности, была причастна к убийству от пятнадцати до двадцати человек, совершая их в период с 1864 по 1872 год. Ее жертвами становились близкие и родные: одиннадцать собственных детей, пятеро пасынков, трое мужей, невестка, жилец и родная мать. Она травила их мышьяком, легко обходя закон о продаже мышьяка: извлекала его из крысиного яда, торговля которым не контролировалась. Мэри Энн Коттон переезжала из города в город и несколько раз выходила замуж, иногда состоя одновременно в двух браках, меняла имена и статусы и усеивала свой путь трупами. Она убивала почти не задумываясь, чтобы избавить себя от бремени материнства или получить наследство. Однотипные смерти, происходящие вокруг нее и в большинстве своем списанные на «лихорадку и желудочное расстройство», долго ускользали от внимания властей – слишком уж часто менялось место ее проживания.

Поймали Мэри Энн Коттон только потому, что она попыталась спровадить одну из жертв, еле живую, в работный дом. Когда та умерла, заподозривший неладное врач установил факт отравления мышьяком, и 18 июля 1872 года Коттон арестовали. Суд над ней пришлось отложить, так как она была беременна. Находясь в тюрьме, Коттон родила дочь и наконец, 5 марта 1873 года, предстала перед судом. Ее судили за убийство одного человека и уже 24 марта казнили.

История Коттон была широко известна, о ее злодеяниях ходили даже детские стишки:

«Большинство людей, которых я убила, – признавалась Топпан психиатрам, – либо старики, которые и так скоро умерли бы, либо тяжелобольные, которым осталось недолго. Я никогда не убивала детей. Я их люблю».

Джейн предъявили обвинение в одном убийстве. Со слов адвоката известно, что за последние годы ее жертвами стали одиннадцать человек. В ходе психиатрической экспертизы Топпан раскрыла подробности тридцати одного убийства, которые совершила по большей части уже после школы медсестер. А с учетом пациентов, которых она отправила на тот свет в годы учебы, по словам Джейн, набралось бы больше ста жертв.

Суд признал ее невиновной по причине невменяемости, в чем усомнилась и сама подсудимая, заявив, что она не может быть невменяемой, потому что понимала, что поступает неправильно. И действительно, если бы Джейн судили сегодня, вопрос о ее неподсудности никто не поднимал бы – по закону серийные убийцы-психопаты не могут считаться невменяемыми, так как это означало бы, что они просто не понимают, что делают, или не понимают, что так поступать нельзя. Однако они прекрасно отдают себе отчет в том, что причиняют зло, и прилагают все усилия, чтобы их не поймали. Если и есть у них нечто от «невменяемости», то разве что непреодолимое побуждение, исходящее из глубин психики, которое и подталкивает их к убийству.

24 июня 1902 года Джейн Топпан в возрасте сорока восьми лет была помещена в психиатрическую больницу, где провела следующие тридцать шесть лет и умерла 17 августа 1938 года. Ей было восемьдесят четыре. В старости, как рассказывали, она была спокойной пациенткой, хотя иногда подтрунивала над больничными медсестрами: «Захвати морфий, дорогуша, – подзуживала она, – и зайдем-ка в палату. Ты не представляешь, какое это удовольствие – смотреть, как они умирают!» [133]

Джейн Топпан фактически поставила точку в истории женщин – серийных убийц XIX века. Но впереди был ХХ век – и много новых имен.

Эйлин Уорнос

Велма Барфилд

Доротея Монтальво Пуэнте

Дженин Джонс

Мэрибет Тиннинг

Марта Бек

Майра Хиндли

Кэрол Банди

Шарлин Гальего

Карла Хомолка

Ильза Кох

Ирма Грезе

Мэри Браннер

Сьюзен Аткинс

Патрисия Кренуинкел

Линда Касабиан

Лесли Ван Хаутен

В предыдущей книге, посвященной главным образом историям мужчин – серийных убийц, первым серийником эпохи постмодернизма я назвал Теда Банди, потому что, в отличие от аутсайдеров, становившихся серийными убийцами в прошлом, он был слишком похож на любого из нас – как минимум на тех, кто верит в университетское образование, с которым неразрывно связаны ценности и амбиции среднего класса. Банди не имел ничего общего с теми одинокими, неотесанными, ютящимися в подвалах типами, которые развешивают у себя в прихожей трупы, подцепив их крюками за пятки, или с теми издерганными скитальцами с остекленевшим взглядом, которые подсаживают к себе автостопщиков и уносятся вдаль, крутя баранку захламленной тачки, заваленной грязным тряпьем и мятыми жестянками из-под пива. У Банди была роскошная квартира, полные комоды тонкого белья, стеклянной посуды и лыжных свитеров. Он был обаятельным, воспитанным, располагал к себе, строил большие планы – типичный яппи 1970-х. Но иногда Тед похищал молодых женщин в людных местах, избивал их до потери сознания и увозил на своем прелестном «фольксвагене-битл» в какое-нибудь темное пустынное место. А потом убивал их и насиловал трупы. Он был настоящим «американским психопатом»[22] – симпатичным студентом юридического факультета, которого приглашают на ужины и бегают к нему на свидания, который может похвастаться связями в Республиканской партии штата Вашингтон. В будущем он мог бы баллотироваться в губернаторы, а возможно, метить и выше. Его улыбка и прическа идеально для этого подходили.

Эйлин Уорнос была всем тем, чем не был Тед Банди, и именно это делает ее женщиной-серийницей эпохи постмодернизма. До появления Теда Банди все считали мужчин-серийников монстрами, от которых кровь стынет в жилах, тогда как женщин-серийниц представляли себе не иначе как «дамами», несущими смерть. Воображение рисовало респектабельных, а возможно, и привлекательных женщин, которые вынашивают смертельные планы, прикрываясь маской загадочной женственности, – этакие фатальные барышни, мышьяк и старинные кружева… Они используют красоту, обаяние и благородные манеры, чтобы заманить жертву в смертельно опасную паутину (совсем как Банди), скрывая свои намерения под личиной жены, матери, медсестры, няни или вдовы. Эйлин Уорнос опрокинула эти стереотипы.

Тед Банди и Эйлин Уорнос, каждый по-своему, перечеркнули наши представления о том, чем отличаются мужчины-серийники от женщин-серийниц, перевернув все с ног на голову. Тед показал, что серийный убийца может быть одним из нас, тогда как Эйлин, взяв пистолет и беспорядочно охотясь по ночам на незнакомцев, посягнула на культ домашнего очага, освободив от него женщину-убийцу. Уорнос прекрасно чувствовала себя на территории, куда женщины боялись даже заходить и где многие из них нашли свою смерть: она путешествовала автостопом по ночным шоссе и снимала клиентов на обочинах дорог. Она не была похожа ни на одну серийную убийцу до нее и, возможно, стала символом будущих перемен – бесконечных возможностей эмансипации женщин-серийниц, которая ложится тяжелым бременем и требует платы. Новый ориентир, женщина-хищница, альтернатива традиционной женщине-жертве.

После ареста, как и Тед Банди, Эйлин стала знаменитостью – по телевидению шли репортажи из зала суда, о ней снимали документальные фильмы, ее интервью становились событием недели. Задолго до того, как мир услышал ее имя, Эйлин говорила, что когда-нибудь о ней напишут книгу и снимут фильм. И не ошиблась. Книг после ее ареста появилось даже несколько, и это было только начало. Телеканал «Дискавери» снял четырехсерийную документальную драму «След убийства» (Murder Trail), в которой исследовал феномен Уорнос и других преступников. Это была лишь малая часть телепродукта, посвященного ее персоне. Можно также назвать широкое освещение в программе «Американское правосудие» (American Justice) на канале A & E и бесконечные трансляции на канале «Суд ТВ». В программах «Шестьдесят минут» (Sixty Minutes) и «Выходные данные» (Dateline) Уорнос появлялась чаще, чем некоторые кандидаты в президенты. В 1992 году вышел телевизионный фильм «Бойня: история Эйлин Уорнос» (Overkill: The Aileen Wuornos Story), с Джин Смарт в главной роли, известной по ситкому «Создавая женщину» (Designing Women), а также две документальные работы режиссера Ника Брумфилда: «Эйлин Уорнос: продажа серийной убийцы» (Aileen Wuornos: The Selling of a Serial Killer) и продолжение «Эйлин: жизнь и смерть серийной убийцы» (Aileen: Life and Death of a Serial Killer).

Уорнос посвящены сотни веб-сайтов, где она предстает то жертвой, то героиней, то исчадием ада. В Сан-Франциско про нее поставили даже оперу, автор которой, композитор Карла Лусеро, поясняла: «Мне близка Эйлин Уорнос, хотя признаюсь я в этом и неохотно. Ее история – про тьму, царящую в душе каждой жертвы, про то, о чем иногда мечтает каждый выживший… Вместе с Эйлин мы погружаемся в бездну, откуда ищем свой путь к свету. Может быть, свет в том, что мы не стали такими, как она, мы справились» [134].

Через год после казни Уорнос на экраны вышел голливудский фильм «Монстр», удостоенный премии «Оскар» за лучшую женскую роль. Награду получила Шарлиз Терон, сыгравшая Эйлин Уорнос. Убийца стала практически культовой фигурой.

А вот реальная жизнь Эйлин Уорнос была невообразимо далека от красной ковровой дорожки и церемонии вручения «Оскара». Родилась она в 1956 году и детство провела в Трое, штат Мичиган, унылом пригороде Детройта, примерно в двадцати пяти километрах к северу от центра города. Матери Эйлин, Дайан, было всего шестнадцать, с ее отцом, девятнадцатилетним Лео Питтманом, имевшим проблемы с законом, она уже рассталась. Было известно, что Лео оскорблял жену и поднимал на нее руку, избивал ее, когда она была беременна Эйлин. Родного отца Эйлин никогда не видела – он покончил с собой, отбывая пожизненный срок за похищение и изнасилование семилетней девочки. С серийными убийцами такое случается, причем не так уж редко: им выпадает расти среди вражды и озлобленности.

У Эйлин был старший брат Кит, родившийся за год до нее. Дайан осталась матерью-одиночкой с двумя детьми, которых она пыталась воспитать, как могла, но получалось у нее не очень. Позднее свидетели на суде покажут, что дети могли скулить и плакать часами, пока Дайан спала или вообще уходила из дома. Эйлин было полгода, когда однажды Дайан ушла перекусить, оставив детей с соседкой по комнате. И пропала. Через неделю соседка позвонила родителям Дайан, Бритте и Лари Уорносу, рабочему с завода «Форд», чтобы они приехали и забрали внуков.

Отношения Дайан с родителями носили несколько психопатологический характер. По словам Дайан, мать ревновала ее к отцу, потому что тот проявлял к ней сексуальный интерес. Сексуальному насилию, как она утверждала, отец никогда ее не подвергал, но часто как бы случайно прикасался к ней, а однажды попытался страстно поцеловать. Эйлин впоследствии тоже расскажет, что ее дед, Лари, обращался с ней довольно жестоко, но сексуального насилия с его стороны никогда не было. Правда, однажды, со смехом рассказывала она, он попытался поцеловать ее по-французски.

Когда Эйлин было два года, Дайан вернулась и забрала обоих детей, но вскоре снова бросила их, оставив на няню. Если верить теории, что нарушение привязанности в раннем детстве провоцирует психические расстройства и психопатию, то это как раз случай Эйлин Уорнос. Бритта и Лари, у которых, кроме Дайан, было еще двое детей чуть постарше, забрали к себе внуков и оформили усыновление. Точно так же, как Тед Банди, считавший родного деда своим отцом, а мать – сестрой, Эйлин думала, что Бритта и Лари – ее настоящие родители, а дядя и тетя – ее брат и сестра. И так же, как и Теду Банди, Эйлин было около одиннадцати, когда она узнала от других детей правду о том, кто есть кто в их семье. На этом сходство с Тедом Банди заканчивается.

С фотографий Эйлин школьных лет на нас смотрит хорошенькая веснушчатая девочка с тонкими светлыми волосами и сияющей открытой улыбкой, одетая в одно из тех дешевых синтетических платьев с белым воротничком с оборочкой, в которые наряжали всех девочек в начале 1960-х. Сохранились и семейные фотографии, на которых все дети улыбаются: шестилетняя Эйлин, заботливо усаженная в центре на скамеечку для ног, ее брат Кит, «сводный брат» Барри и «сводная сестра» Лори, выстроившиеся полукругом у нее за спиной. Вот Эйлин на борту маленькой лодки на летнем отдыхе с семьей: ей тринадцать – еще нескладный худенький подросток, длинные ноги, обрезанные джинсы, милое улыбающееся личико. А вот еще один снимок, на велосипеде, – и снова улыбка. Эйлин всегда улыбалась на семейных фото, сделанных не без гордости – на них запечатлены моменты, которые стоило запомнить [135]. Но все это была только видимость.

Как вспоминали соседи, в мрачном доме Уорносов с вечно занавешенными окнами гостей не жаловали. Лари, по всей видимости, был деспотичным «отчимом»; по свидетельству Эйлин, он наказывал ее, избивая кожаным ремнем по голым ягодицам и ногам. К тому же Кита и Эйлин «родители» наказывали гораздо строже, чем родных детей, и меньше всего доставалось их младшей дочери Лори, «сводной сестре» Эйлин, старше ее всего на два с половиной года. Однако, как выяснилось впоследствии, рассказы Эйлин, уверявшей, что ее «родители» были алкоголиками и жестоко обращались с ней, противоречат воспоминаниям ее «сводной сестры» и «сводного брата», которые не подтверждали фактов насилия ни над собой, ни над Эйлин.

Маленький ребенок не способен правильно истолковать жестокое обращение родителей. Грань между физическим и сексуальным насилием бывает очень тонкой, а детские воспоминания часто подавляются или искажаются. В начале 1960-х отшлепать или даже отстегать ребенка ремнем было делом обычным, по попе или нет, неважно. Такие наказания варьировались от символических легких шлепков по пятой точке, достаточных, чтобы слегка напугать чадо, до реальных жестоких избиений ремнем – это зависело от конкретного родителя. Для кого-то и символический шлепок – уже насилие. В случае с Эйлин, судя по всему, речь шла именно о наказаниях. Лари не разрешал ей получать подарки на Рождество. Однажды, когда она выбросила печеную картошку, которую не смогла доесть, Лари заставил ее достать объедки из мусорного ведра и съесть. Он требовал, чтобы она смотрела, как он топит котенка, которого она хотела оставить у себя.

Эйлин не по годам рано начала проявлять талант к пению и танцам и говорила, что хочет стать кинозвездой. Она обожала быть в центре внимания. Но начиная лет с восьми она становилась все более вспыльчивой, и это отдаляло от нее других детей, которые ее просто боялись. Лори вспоминала, что советовала сестре «быть хорошей девочкой», держать себя в руках, управлять эмоциями, и Эйлин очень старалась. Но у нее ничего не получалось. Лори пыталась знакомить Эйлин со своими товарищами по играм, но та только капризничала и злилась, и это отталкивало детей. Они просили Лори больше не приводить Эйлин, и она перестала брать сестру с собой. Через тридцать лет, когда Эйлин обвинят в семи убийствах, Лори скажет со слезами на глазах: «Вспоминая, как мы отворачивались от нее, когда она была маленькой, мне хочется плакать. Она хотела играть с нами, а мы ее этого лишили».

Эйлин умела быть приятной в общении, вспоминала Лори, но казалось, что ей приходится делать над собой усилие, словно она подстраивается под других, понимая, что иначе ее не примут или не станут с ней общаться. При этом она легко раздражалась и выходила из себя. Лори было жаль сестру, но она не стала бы жертвовать ради нее дружбой и социальными связями. По словам Лори, впоследствии, когда в жизни Эйлин появились наркотики, все стало еще хуже. Случалось, что сестра в ярости набрасывалась на нее или Кита с ножом, угрожая их убить.

В школе лет примерно до восьми Эйлин очень старалась и получала хорошие оценки. А потом дали о себе знать поведенческие проблемы; у нее не было друзей, она съехала в учебе, начались конфликты с учителями. К тому же врачи выявили у нее нарушения зрения и слуха. Но Бритта отказывалась признавать эти проблемы, советуя Эйлин просто «не обращать внимания». Вербальный айкью Эйлин, как показали тесты, был развит слабо – на уровне восьмидесяти баллов. Несмотря на все нарушения поведения, никакой помощи она не получила – по всей видимости, Бритта сильно этому сопротивлялась. Как установил один из психиатров уже во время суда, существовал большой разрыв между ее вербальным и эмоциональным интеллектом, который был явно лучше развит. Этот разрыв и мог спровоцировать неконтролируемые поведенческие реакции. Психиатр сравнил это с «песком в топливопроводе» работающего двигателя. Ее мозг захлебывался – то глох, то заводился. Иногда она контролировала свои эмоции, а бывало, что у нее просто сносило крышу.

К одиннадцати годам не замечать проблем было уже невозможно. Эйлин занималась сексом с соседскими мальчишками в лесу и ближайших оврагах в обмен на мелкие деньги или сигареты. Такое сексуализированное поведение в столь раннем возрасте почти наверняка означает, что в детстве Эйлин подвергалась сексуальному насилию. Хотя время от времени она и намекала на это, но потом яростно все отрицала. Если этого действительно не было, то, вероятно, в сексе она искала возможность сблизиться со сверстниками, которые ее отвергали.

Многие мужчины свидетельствовали позднее, что потеряли девственность с Эйлин, когда им было по двенадцать-четырнадцать лет. По их словам, все происходило механически и уныло, Эйлин при этом почти ничего не говорила. Иногда она соглашалась на групповой секс с участием шести и более парней. После таких историй сверстники в школе и в ее районе стали называть ее прошмандовкой – как дешевую шлюху, готовую отдаться даже за сигареты. Попытки выстроить какое-то подобие отношений с парнями, с которыми она переспала, заканчивались печально: ее отшивали публично и в грубой форме.

Это только подчеркивает, насколько фальшивой на самом деле может быть улыбка хорошенького тринадцатилетнего подростка на фотографиях.

1960-е годы, пригород Детройта. Эйлин и сама не заметила, как ее поглотил мир доступных наркотиков и алкоголя – как и многих ее ровесников в то время. Она курила травку и закидывалась ЛСД, но в конце концов остановилась на транквилизаторах и алкоголе – они стали ее любимыми наркотиками. Эйлин подворовывала в магазинах, и, когда ее поймали в супермаркете «Кей-март», где работала Бритта, пристыженной матери пришлось уволиться. Эйлин дралась с Лари и Бриттой и занималась сексом с родным братом Китом.

В четырнадцать она забеременела. Уорнос по-разному рассказывала, как это произошло. По одной версии, ее изнасиловал друг семьи, а по другой – ее похитил, а потом изнасиловал некий имитатор Элвиса. Сочувствия от Лари она не дождалась. 19 января 1971 года он отвез Эйлин в Детройт и оставил в приюте Флоренс Криттентон для матерей-одиночек. 24 марта Эйлин родила мальчика, которого, по настоянию Лари, отдали на усыновление. Несмотря на все ее мольбы, ей не разрешили даже взглянуть на младенца. Эйлин назвала его Китом в честь брата.

По возвращении домой Уорнос снова пошла в школу, но продержалась там недолго. Несколько раз она убегала из дома, совершала мелкие правонарушения. Кончилось тем, что Лари ее выгнал, запретив возвращаться домой. Она погрязла в алкоголе и наркотиках, ловила попутки и занималась сексом со всеми мужчинами подряд, ночевала в заброшенных машинах и даже в лесу неподалеку от дома. Кит тоже попал в передрягу и сбежал из дома.

Эйлин было пятнадцать, когда от цирроза печени умерла Бритта, единственная мать, которую она знала. Для всех детей это стало шоком – Бритте ловко удавалось скрывать алкоголизм. Хотя отношение к Бритте у Эйлин было неоднозначное, тем не менее это был самый близкий ей человек, проявлявший хоть какую-то материнскую заботу. Пока она жила в приюте для матерей-одиночек, Лари никому не разрешал ни навещать ее, ни даже звонить, но Бритта часто писала Эйлин письма. Теперь ее не стало.

Чтобы сообщить о смерти Бритты, ее «сводной сестре» Лори пришлось облазить городские задворки, заглядывая во все заброшенные машины. В погребальную контору Эйлин явилась в джинсах, что выглядело очень неуместно, и, словно играя какую-то роль, дурачилась, меняя местами таблички на мужской и женской уборной, а потом, стоя перед гробом Бритты, пускала ей в лицо сигаретный дым. «Хочу пускать дым в лицо этой старой грымзе – и буду!» – огрызалась Уорнос, пока ее не выгнали из похоронного зала. Со смертью Бритты Эйлин потеряла последнего человека, который о ней когда-нибудь заботился.

Вскоре после похорон приехала Дайан, родная мать Эйлин. Она пришла в ужас оттого, что ее дети-подростки – двое отпетых бродяг, живущих на улице. Много лет назад, бросив Кита и Эйлин, Дайан переехала в Техас и родила еще двоих детей, которых тоже растила как мать-одиночка, живя на социальное пособие. По ее словам, органы социальных служб Техаса не разрешили бы ей взять к себе еще двоих детей. «Звучит, конечно, бессердечно… то, что я не смогла забрать детей… но я почти ничего не могла для них сделать», – говорила Дайан. Совершенно чужие друг другу, Лари, пятнадцатилетняя Эйлин и ее брат, которому было шестнадцать, волею судеб разошлись каждый своей дорогой.

В те годы Эйлин выглядела совсем не так, как после ареста за убийства. Она была очень привлекательной, интересной блондинкой. Но вела бродячую жизнь, ездила автостопом по всему Мичигану, подцепляла на дорогах мужчин и ночевала у них, торговала собой в дешевых мотелях, постоянно удлиняя маршруты путешествий и захватывая Огайо, потом Пенсильванию и, наконец, южные штаты Джорджию и Флориду. Своих клиентов и тех немногих людей, которых угораздило подружиться с ней, пока их не отпугивали ее приступы гнева, она обычно обворовывала.

Киту удалось вылечиться от алкоголизма и наркомании, успешно сдать экзамен по физподготовке и в 1974 году поступить в армию. Но месяц спустя у него диагностировали рак. В то время как Кит боролся с онкологией, овдовевший Лари покончил с собой, закрывшись в гараже и запустив двигатель машины. Это было в 1976 году. Ни Эйлин, ни Кит на похоронах не появились. Никто не знал, где живет Эйлин, но, даже если бы с ней связались, вряд ли смерть ненавистного отчима/деда вызвала бы у нее какие-то эмоции. А Кит к этому времени находился уже в критическом состоянии: рак дал метастазы в горло, мозг, легкие и кости.

Через четыре месяца Кит умер.

Эйлин тем временем вышла замуж. Однажды, когда она путешествовала автостопом по Флориде, ее подобрал Льюис Грац Фелл, богатый пенсионер из Филадельфии, которому было шестьдесят девять. Феллу хотелось видеть рядом с собой красивую молодую блондинку, и Эйлин отвечала всем его требованиям. Она же была не прочь иметь рядом надежного «папика», и Фелл, как она думала, был именно тем, кто ей нужен. Фелл подарил Эйлин обручальное кольцо с большим бриллиантом, об их браке написала местная газета Дейтоны-Бич, разместив в разделе светских хроник свадебную фотографию этой до странности несовместимой пары.

Эйлин приехала погостить в Трой, с гордостью демонстрируя кольцо и нового седовласого мужа, уверяя всех, что она безумно счастлива. Но через пару дней молодая жена начала напиваться и по привычке зависать в дрянных барах, чем супруг был очень недоволен. Он вернулся во Флориду без нее и подал прошение на судебный запрет, утверждая, что Эйлин избила его тростью. А вскоре подал на развод.

Эйлин перевернула все с ног на голову и заявила, что это он ее избивал. Однако нашлось несколько свидетелей, которым она разболтала, что Фелл ей уже надоел, потому что он выдавал ей на расходы всего «по тридцать долларов зараз», и что она отобрала у него трость и избила его. Брак продлился в общей сложности месяц.

Следующие десять лет Эйлин колесила по Америке, не отдаляясь от системы дорожных магистралей, зависала в байкерских барах, занималась проституцией и воровала; изредка могла нагрянуть к кому-нибудь из знакомых, например, к своей матери в Техас или к Лори, которая уже вышла замуж. Надолго она нигде не задерживалась, зато ни один ее приезд не обходился без вспышек агрессии.

При желании Эйлин умела располагать к себе, но могла мгновенно перемениться, стать мрачной и раздражительной. Это хорошо видно по двум документальным фильмам Ника Брумфилда. В процессе работы, пока шел суд, и потом, когда она уже ждала казни, режиссер много с ней общался. Отвечая на его вопросы, милая и дружелюбная Эйлин была само очарование, но стоило Брумфилду отклониться от темы, как ее глаза темнели, ноздри раздувались, а взгляд становился холодным, как у акулы.

За несколько часов до казни, когда Брумфилд вдруг вышел за рамки тщательно продуманного сценария, который она собиралась разыгрывать перед камерами, она заявила, что не хочет его больше видеть. Эйлин напоминала одного из тех ласковых и дружелюбных питбулей, у которых внезапно что-то щелкает в мозгу, и они без всякой причины набрасываются на вас и хватают за горло.

В 1970-х и 1980-х за Эйлин Уорнос (правда, под разными именами) уже тянулся шлейф уголовных обвинений: нападение и нанесение побоев, вооруженное ограбление, кражи, хранение огнестрельного оружия без разрешения, пьяные дебоши, а также вождение в нетрезвом виде. Однажды она – то ли случайно, то ли неудачно попытавшись покончить с собой – выстрелила себе в живот.

В 1981 году ей наконец удалось найти человека, который ее устраивал. Это был пятидесятидвухлетний автомеханик Джей Уоттс, к которому она переехала в Дейтону. Первые два месяца они прожили относительно счастливо. Судя по всему, это были первые отношения, которые Эйлин хотелось сохранить. Но однажды вечером они поссорились из-за какой-то ерунды, Уоттс признавался, что не мог даже вспомнить причину ссоры. По его рассказам, Эйлин всегда была темпераментной, общительной и дружелюбной, с ней было весело, но при нем она никогда не показывала свой легендарный нрав. Не стал исключением и тот вечер – она выглядела немного расстроенной, но совсем не агрессивной.

Эйлин запомнила все по-другому. В тот вечер ей было как-то особенно муторно на душе, хотелось побыть одной, и она спросила Уоттса, не может ли он на какое-то время оставить ее в спальне в одиночестве. Если верить Эйлин, Уоттс понял все неправильно и ответил: «Раз тебе так надо, ты можешь сама выйти из спальни, а заодно из дома!»

На следующее утро Эйлин проснулась с уверенностью, что между ними все кончено. Взяв упаковку пива и ключи от машины, которую Уоттс купил и отремонтировал для нее, она поехала на пляж и напилась. Потом купила еще пива и, заглянув в ломбард, приобрела там пистолет двадцать второго калибра. За пулями она отправилась в «Кей-март», после чего купила в винном магазине виски и смешала его с либриумом. Она уверяла, что планировала самоубийство.

Затем, оставшись в одном бикини, она вломилась в маленький магазинчик по соседству, размахивая пистолетом и угрожая ограблением. По ее словам, она хотела, чтобы ее арестовали, а потом приехал бы Уоттс и спас ее, внеся залог и забрав ее домой. Это означало бы, что он ее все еще любит.

Эйлин спокойно дала себя арестовать в нескольких километрах от магазина. Ее приговорили к трем годам лишения свободы. Уоттс нашел адвоката, навещал ее в заключении, они переписывались. Он вспоминал, что у нее были постоянные стычки с лесбиянками, она их терпеть не могла, и ей приходилось буквально отбиваться от них. Около года Уоттс поддерживал Эйлин в тюрьме, а потом они окончательно разошлись. Поняв, что Уоттс отдаляется, она разместила в байкерском журнале личную анкету, на которую откликнулось несколько сотен человек.

В августе 1983 года Эйлин вышла на свободу и сразу же махнула автостопом в Вашингтон, округ Колумбия, где заявилась домой к Эду, одному из своих друзей по переписке, сорокасемилетнему инженеру из Мэриленда. Заявив ему, что она лесбиянка и что отношения у них будут сугубо платонические, она переехала к нему и прожила с ним под одной крышей три бурных месяца. Эйлин беспробудно пила, скандалила, предавалась мечтам и время от времени ездила на машине Эда туда-обратно во Флориду, где останавливалась у Джея Уоттса, которого каждый раз перед отъездом обчищала.

Позже Эд вспомнит, как Эйлин строила фантастические планы мести байкеру, который пытался ее изнасиловать. Она рассказывала и показывала, как уничтожает его – как они меняются ролями, как она валит его на землю, пинает ногами и топчется по голове. В то время она выходила из себя по малейшему поводу, а иногда и вовсе без повода.

Однажды Эйлин предложила Эду заняться сексом, чем весьма его озадачила – она ведь сама уверяла, что лесбиянка. Но Эйлин заявила, что просто пошутила: «Давай проверим, какая я лесбиянка». Не прошло и пяти минут после секса, как Эйлин вскочила с постели и вернулась, размахивая чем-то из кухонной утвари и угрожая Эду убить его. Он, как мог, успокоил ее, но было ясно, что она уже переходит все границы.

Оба сожителя Эйлин вспоминали, что она мечтала быть как Бонни и Клайд – бурная скитальческая жизнь грабителей вызывала у нее восхищение. Приводила ее в восторг и та субкультура насилия, которая окружала байкеров и разных нарушителей закона.

Эду все-таки удалось избавиться от Эйлин, когда однажды она напилась до бесчувствия и ее пришлось госпитализировать. Освободившись от буйной гостьи, он выдохнул с облегчением. А Эйлин подрейфовала обратно во Флориду, подцепляя клиентов вдоль трасс, а потом обворовывая их, ловя попутки и прикарманивая из машин все, что плохо лежит. Однажды она вытащила из чужого бардачка пистолет.

За несколько месяцев Уорнос, хоть и под разными именами, заметно расширила свое криминальное досье. Однажды ее арестовали, поймав за рулем угнанного автомобиля. В другой раз, доставленная на контрольно-пропускной пункт, она попыталась сбежать, но полицейские пустились в погоню и задержали ее. А при обыске автомобиля нашли украденный пистолет и ящик патронов. Еще один пистолет обнаружили во время следующего ареста несколько месяцев спустя. Потом ее арестовали за подделку чеков на общую сумму пять тысяч пятьсот девяносто пять долларов, но в день вынесения приговора она не явилась в суд. Если что и спасало Эйлин от тюрьмы, то только ее сверхъестественное везение: она долго умудрялась выдавать себя за кого-то другого и избегать наказания.

Выйдя из тюрьмы в 1983 году, Эйлин начала уверять всех, что она лесбиянка. Признавалась она в этом и Лори. «Я знаю, что тебе это не понравится, – сказала ей Эйлин по телефону в 1984 году, – но я лесбиянка». Именно в этот период у Эйлин завязались отношения с женщиной по имени Тони. Роман был бурным, но коротким.

Эйлин познакомилась с Тирией «Тай» Мур в июне 1986 года в одном из гей-баров Дейтоны. Как развивались их отношения, хорошо показано в фильме «Монстр», в котором роль Тай исполнила Кристина Риччи (в фильме имя женщины изменено). Это были самые продолжительные отношения в жизни Эйлин – четыре с половиной года, и именно в этот период она совершила свою знаменитую серию из семи убийств. Когда они познакомились и стали парой, Эйлин был тридцать один год, Тай на шесть лет моложе. Ли (как сокращенно называла себя Эйлин) очаровала Тай темпераментом, энергией и словоохотливостью. В их паре она была главной.

Тай и Ли прожили четыре года, арендуя дешевые мотельные комнаты и маленькие убогие квартирки чаще всего в Дейтоне и окрестностях, но иногда и в других районах Флориды. Тирия работала горничной в недорогих мотелях, разбросанных вдоль автомагистралей Флориды, а Ли все больше сидела дома и пила.

Когда денег начинало не хватать, Ли отправлялась на трассу, ловила попутку и, проезжая от одного съезда с автострады до следующего, предлагала секс-услуги. Бывало, что она возвращалась домой с двадцатью долларами в кармане, но могла заработать и триста.

Патологически ревнивая, Эйлин вела себя по отношению к Тирии как собственница – хотела, чтобы та вообще не работала и сидела дома, пока Ли торговала бы своими прелестями и содержала их обеих. Хозяева мотелей, в которых они жили, отмечали, что пара могла целыми днями не показываться из номера, разве что выйти купить пива, сигарет и чего-нибудь перекусить. Горничные выметали из их комнат горы пустых банок из-под пива и упаковок от еды.

До этого у Тай никогда не было проблем с законом, не считая случая, когда она вломилась в квартиру бывшего любовника, чтобы забрать свои вещи. Теперь же и у нее появился свой список мелких правонарушений и инцидентов: вождение без включенных фар, несоблюдение требований дорожных знаков. В июле 1987 года Тай подралась в баре, и ей наложили несколько швов на голову. Конечно, это были мелочи по сравнению с подвигами Эйлин.

Ли и Тай вели призрачное существование на мрачных задворках Солнечного штата. Они исходили всю систему автомагистралей Флориды, пересекающих ее с севера на юг, по которым сновали машины из других штатов. Они не вылезали из мира жалких обшарпанных баров, затхлых мотелей и убогих трейлерных парков, и все, что им нужно было, это минимаркет под боком, торгующий пивом и сигаретами. В этом мире налички документы у них спрашивали редко – главное, чтобы за жилье платили вперед. Ли и Тай без конца переезжали – то из-за проблем с полицией или неуплаты аренды, то из-за порчи имущества или слишком шумных выяснений отношений вкупе с драками, что случалось не так уж редко.

Если Ли обычно сторонилась людей и все свое время отдавала Тай, от которой была без ума, то ее подруга ходила на работу и общалась со многими людьми. Иногда Тирия приглашала коллег в гости – в номер мотеля, который они делили с Ли. Почти на всех Эйлин производила одинаковое впечатление: от нее исходила какая-то угроза, скрытая за внешним дружелюбием, в ней ощущалась деспотичность. И это пугало.

Осенью 1989 года Ли и Тай снимали комнату в мотеле «Оушен шорс» в Ормонд-Бич, к северу от Дейтоны. Тай устроилась экономкой в соседний отель «Каза дель мар».

23 ноября, накануне Дня благодарения, Тай пригласила коллегу по работе, Сэнди Рассел, симпатичную двадцатидевятилетнюю блондинку, в гости на праздничный ужин, состоявший из порционной замороженной индейки (так называемый «ТВ-ужин»). Как вспоминала позже Рассел, Эйлин, только с виду настроенная дружески, даже не притронулась к еде, которую сама подавала, а просто сидела и смотрела, как гостья ест. К концу вечера Эйлин напилась и, размахивая пистолетом, стала рассказывать, как несколько лет назад ранила себя в живот. Как ни пыталась она изобразить дружеское расположение к гостье, которую пригласила Тай, ее темная агрессивная сторона взяла верх.

30 ноября, решив подзаработать, Эйлин отправилась на шоссе в поисках клиентов. Она уже давно не была той миловидной блондинкой, какой ее знали десять лет назад. Располневшая, вечно недовольная, неухоженная, с плохими зубами – многолетний алкоголизм и наркомания не прошли для нее даром. Эйлин стала мужеподобной, носила обрезанные джинсовые шорты, которые ее ногам были противопоказаны, и футболку без рукавов, едва скрывавшую дряблый пивной живот.

Многие писавшие об Уорнос отмечают, что ее обрюзгший мужеподобный вид не мог не отразиться на заработках. Вполне возможно, что и убивать она начала именно поэтому – невостребованная как проститутка, она отчаянно нуждалась в деньгах. Эйлин не была девушкой по вызову и мало напоминала тех кокетливых хорошеньких проституток, которым мужчины платят за «роль подружки». Она была придорожной шлюхой и чем более паршивый и изнуренный приобретала вид, тем сильнее тянулись к ней клиенты определенного типа, падкие на быстрый и грязный секс с женщиной из самых низов, с которой их просто невозможно представить рядом при свете дня. Они не искали имитации отношений, им нужна была доза унизительного удовольствия. Эйлин была для них прошмандовкой из их детства, и, как бы малопривлекательно и потасканно она ни выглядела, недостатка в клиентах, которых это вполне устраивало, она не испытывала.

Согласно показаниям Тирии, Эйлин вернулась следующим утром на «кадиллаке», который, по ее словам, она «одолжила», при этом от нее разило алкоголем. Пара планировала переезд и уже присмотрела небольшую квартирку неподалеку, а часть вещей упаковала в коробки. Ли заверила Тай, что этой ночью хорошо заработала и что переехать они могут хоть сейчас. Перевезя вещи, Эйлин уложила в багажник велосипед и поехала «возвращать машину».

Вечером того же дня, когда они сидели, попивая пиво, перед телевизором в новой квартире, Ли вдруг призналась: «Сегодня я убила человека». Тай ничего не ответила, ее стеклянный взгляд застыл на экране. А Эйлин начала делиться подробностями: она застрелила мужчину и спрятала его тело в лесу, накрыв ковром. Это его вещи и одежду она заносила в квартиру (Тай это видела). Ли хотела показать Тай его фотографию, очевидно найденную у него в бумажнике. Но та только отводила взгляд. И машина тоже его, объясняла Ли, сегодня днем она от нее избавилась.

Тай ни о чем ее не спрашивала, не спросила даже, за что? Как безропотное животное, она просто продолжала смотреть сериал. Позднее на вопрос, не говорила ли ей Эйлин когда-нибудь, почему она убила этого человека, Тай отвечала, что разговор о мотиве никогда не заходил.

6 декабря, захватив удостоверение, украденное у бывшей соседки Тай по комнате, Ли отнесла в ломбард фотоаппарат и радар-детектор, найденные в машине жертвы, и выручила за них тридцать долларов. По требованию местного закона, большой палец Эйлин обмакнули в чернила и прижали к странице в квитанционной книжке ломбарда рядом с ее подписью. Она могла подделать имя, но не отпечатки. Одним нажатием большого пальца Эйлин лишила себя шансов остаться неопознанной. Украденное удостоверение личности приведет полицию к его владелице – соседке по комнате, от нее к Тай, а от Тай – к Эйлин, оставившей отпечаток большого пальца. И тогда для Эйлин Уорнос все закончится, но до этого момента пройдет еще как минимум год.

Обычный полицейский патруль обнаружил брошенную разграбленную машину, в которой были стерты все отпечатки пальцев. Проверка номеров и идентификационного кода автомобиля вывела на владельца – Ричарда Мэллори, пятидесяти одного года от роду. В небольшой ямке недалеко от машины был обнаружен бумажник с просроченными кредитными картами и визитками. А рядом – два слегка прикопанных пластиковых стакана и сумка с распитой наполовину бутылкой водки.

Сиденье водителя было подвинуто вперед чуть больше, чем требовалось владельцу автомобиля с учетом его роста. А на спинке водительского кресла расплылось зловещее кровавое пятно.

Мэллори нашли через несколько дней, 13 декабря, примерно в восьми километрах от машины. Несколько человек, собиравших отходы, которые можно сдать в переработку, рыскали на небольшом пятачке среди карликовых пальм, заваленном мусором, и наткнулись на труп. Тело было почти полностью скрыто под большим куском коврового покрытия. Мэллори лежал лицом вниз, полностью одетый, в застегнутых джинсах, но с чуть сдвинутой набок пряжкой ремня. Передние карманы джинсов были вывернуты, словно его кто-то обыскивал. Ему в грудь выпустили четыре экспансивные пули двадцать второго калибра с медным покрытием. Одну из пуль, по-видимому, он получил, еще находясь в машине. В крови выявили 0,5 промилле алкоголя, что соответствует легкой степени опьянения.

У Мэллори была мастерская по ремонту электроприборов, он часто пользовался услугами проституток, о чем все знали. После ареста Эйлин утверждала, что застрелила его, потому что «поняла», что он собирается ее изнасиловать.

Второе убийство Эйлин совершила через полгода. На этот раз ее жертвой стал сорокатрехлетний Дэвид Спирс, человек крупного телосложения, с тихим голосом, из тех, кого принято называть идеальным мужчиной. Это был приятный, честный, трудолюбивый, предсказуемый и ответственный человек. Во многом – полная противоположность Мэллори, первой жертве. У Спирса было трое детей, и, хоть он и развелся с женой, с которой прожил двадцать лет, отношения они не прерывали, несколько лет встречались и подумывали снова пожениться. Дэвид даже купил новое обручальное кольцо. Жена с детьми жили примерно в ста шестидесяти километрах от Орландо, и выходные Спирс обычно проводил у них. Утром в субботу, 19 мая 1990 года, он, как всегда, сел в пикап и отправился к семье. День был особенный – одна из дочерей праздновала двадцать третий день рождения, а заодно и окончание колледжа. У Дэвида была при себе крупная сумма наличными – подарок дочери на выпускной. Родные ждали его около двух часов дня. Но он так и не приехал и не перезвонил, что было на него не похоже.

1 июня сильно разложившееся и обнаженное тело Дэвида Спирса нашли на лесной поляне посреди сосен и пальм, к югу от заповедника Чассаховицка, недалеко от девятнадцатой автомагистрали. Это было километров на сто сорок дальше от его места назначения. Труп, обглоданный животными, был на такой стадии разложения, что не сразу удалось установить, мужчина это или женщина. Вскрытие показало, что в него выпустили как минимум девять пуль, из тела было изъято шесть пуль двадцать второго калибра. Один или два раза ему выстрелили в спину, остальные пули вошли в грудь и живот спереди.

Пикап Спирса нашли еще раньше, разграбленный и брошенный. На подножке со стороны водителя полиция обнаружила следы крови, а в салоне пустую обертку от презерватива.

Если верить показаниям Эйлин, которые она давала после ареста, Дэвид Спирс подобрал ее, когда она голосовала на дороге недалеко от того места, где двадцать седьмое шоссе пересекается с межштатной магистралью номер четыре. Отсюда примерно полчаса езды до дома его жены и детей, ждавших его приезда. По версии Уорнос, всегда такой надежный и предсказуемый Спирс, не позвонив жене и не потрудившись придумать хоть какое-то оправдание, отправился совершенно в другую сторону, проехал сто сорок километров, добравшись аж до района Хомосассы, где съехал с трассы на какой-то пустырь, чтобы заняться сексом с Эйлин. И это было уже около часа или двух ночи. Семья ждала его приезда еще двенадцать часов назад.

По словам Уорнос, они хорошо выпили пива, разделись догола и трахались, после чего Спирс предложил ей переместиться в кузов пикапа. Там он накинулся на нее с кулаками, и она якобы даже увидела занесенную свинцовую трубу. Тогда она выскользнула из кузова и рванула к переднему пассажирскому креслу, схватила свою сумку и выстрелила в Спирса, стоявшего у открытой задней дверцы автомобиля. Раненый Спирс предпринял отчаянную попытку добраться до водительского кресла и сесть в него, видимо намереваясь уехать. Однако Уорнос, по ее версии, снова выстрелила в него через салон, выкрикнув: «Какого черта ты творишь, чувак?.. Я знаю, что ты хотел со мной сделать, и я тебя пристрелю!»

Спирс отшатнулся от пикапа, и, воспользовавшись этим, Уорнос скользнула внутрь и с водительского кресла произвела третий выстрел, сваливший его с ног. Она не запомнила, как еще дважды стреляла ему в грудь и четыре раза в спину. Обыскав его одежду и салон машины, она нашла долларов пятьсот-семьсот, прикарманила их, села в пикап и отправилась домой. Дома выгрузила из кузова кое-какие инструменты, которые надеялась продать, отогнала автомобиль и бросила его на какой-то глухой обочине. Тай, которая работала в тот день в дневную смену, вспомнила, что Эйлин подъехала на «одолженном» пикапе, но больше она его не видела.

Беря во внимание, где именно и когда все произошло, и учитывая, каким обязательным и надежным семьянином был Спирс, трудно представить, чтобы за полчаса до встречи с родными он внезапно передумал и провел двенадцать часов в компании придорожной проститутки в ста сорока километрах от цели поездки. И даже не позвонил семье.

Серийный убийца Иэн Брейди, совершивший вместе с Майрой Хиндли (о ней мы еще расскажем) серию «убийств на болотах», писал, что в эволюции серийника именно второе убийство – самое важное. Первое преступление оставляет убийцу в состоянии растерянности и шока. По словам Брейди, он

…слишком озабочен своим психологическим состоянием и тем, какое наказание его ждет за убийство, не говоря уже о тех физических усилиях и продуманных действиях, которых требует непосредственная утилизация трупа. Под натиском этих травмирующих переживаний он не в состоянии оценить ситуацию в целом.

…Второе убийство несет в себе те же минусы, те же отвлекающие моменты, но уже в меньшей степени. Это позволяет более объективно воспринимать происходящее. И дарит новое ощущение собственного могущества, позволяет шире взглянуть на эту метафизическую шахматную доску.

В большинстве случаев вдохновляющий эстетизм второго убийства оказывает гораздо более глубокое формирующее влияние, может быть, самое глубокое из всех убийств серии. Это не просто некий обряд конфирмации, откровенная утрата веры в человеческий род, но и начало зависимости от получения удовольствия любой ценой. Психологический отказ от спасения [136].

Между первым и вторым убийствами, совершенными Эйлин, прошло шесть месяцев. Третьего преступления долго ждать не пришлось. Она уже превратилась в чудовищную машину для убийств. Спустя примерно две недели неподалеку от Тампы Уорнос познакомилась с сорокалетним рабочим Чарльзом Карскэддоном, который ехал во Флориду, где жила его невеста. Он должен был забрать ее и вернуться с ней в Миссури, где недавно получил работу штамповщика. Эйлин застрелила его на заднем сиденье «кадиллака», после чего, согласно ее показаниям, обыскала машину и наткнулась на пистолет сорок пятого калибра. Из чего ей стало понятно, что он планировал ее убить. Эта находка, по ее признанию, привела ее в такую ярость, что она перезарядила свой девятизарядный револьвер двадцать второго калибра и выпустила в Карскэддона еще несколько пуль.

Как и в предыдущие разы, Уорнос приехала на трофейной машине к Тай. Вдвоем они тренировались стрелять по мишеням из пистолета Карскэддона. Они продержали у себя автомобиль около двух дней, а потом отвезли подальше и бросили.

Прошла неделя, и в придорожном кафе на девяносто пятой магистрали неподалеку от Баннелла Уорнос познакомилась с шестидесятипятилетним проповедником Питером Симсом. На «понтиаке-санберд», нагруженном Библиями, он спешил присоединиться к автомобильному крестовому походу «Христос есть ответ». Она села к нему в машину. По дороге, по словам Уорнос, они решили заняться сексом, разделись догола и расстелили на земле одеяло, но внезапно она поняла, что он хочет ее изнасиловать. Она застрелила Симса, тело выбросила, села в его машину и приехала на ней домой. Тело проповедника так и не нашли.

Тай вспоминала, что тогда в их комнате внезапно появилась Библия. На этот раз Эйлин не спешила избавляться от автомобиля. Она припарковала «понтиак» позади мотеля, в котором они жили. На вопросы подруги Ли отвечала, что одолжила его, но с возвратом возникли проблемы.

Они пользовались машиной около месяца, Ли подвозила на ней Тирию. 4 июля они отправились прогуляться на несколько дней, часто останавливаясь по дороге и покупая пиво. Выпить три упаковки пива за день для них было делом обычным. Эйлин так опьянела, что больше не могла вести. Она попросила Тай сесть за руль, хотя та выпила не меньше нее. В конце концов Тай потеряла управление, и машина въехала в канаву неподалеку от жилых домов.

Когда на помощь им стали подходить люди, Эйлин и Тай поспешили скрыться, но их успели заметить. Прибывшая на место полиция выяснила, что машина зарегистрирована на имя Симса, которого разыскивала семья – он считался пропавшим без вести. Свидетели подробно описали двух женщин, скрывшихся с места аварии, на основе этих показаний был составлен фоторобот. В салоне автомобиля обнаружили отпечаток ладони, принадлежавший Уорнос.

О том, что в этих убийствах могла быть замешана женщина, подозрения возникали и раньше, но из-за разной юрисдикции связь между всеми преступлениями еще не была установлена. В случае с Мэллори в числе подозреваемых проходили проститутки-стриптизерши, услугами которых он недавно воспользовался. Что касается Спирса, то следователи рассматривали в том числе и версию причастности его бывшей жены. Характер ранений – выстрелы в грудь и живот – как считала полиция, указывал на то, что стреляла женщина. Как показывает практика, даже стреляя в себя, женщины редко целятся в голову, а скорее пустят пулю в сердце или живот.

Следующей жертвой Эйлин оказался пятидесятилетний Юджин «Трой» Берресс, шофер-продавец компании по производству колбасных изделий. 30 июля он не вернулся домой, вместе с ним пропал и его грузовик. Машину нашли на следующий день, проследив ее маршрут. Тело самого Троя обнаружили 4 августа – он лежал лицом вниз на глухой грунтовой дороге, с двумя пулевыми ранениями. Если верить рассказу Эйлин, Трой подобрал ее по дороге, они договорились о сексе, но вместо этого он швырнул ей десятидолларовую купюру и сказал, что изнасилует ее. Она выстрелила ему в грудь и смертельно ранила. Он упал, а она выпустила еще одну пулю ему в спину. У Юджина Берресса была семья – жена, дети и внуки, за ним не водились ни порочные слабости, ни склонность к авантюрам. Родные тяжело переживали его гибель и назначили награду за любую информацию, которая помогла бы арестовать преступника.

11 сентября Эйлин убила шестую жертву – Дика Хамфриса, бывшего шефа полиции из Алабамы, а ныне следователя по делам о жестоком обращении с детьми. Однажды вечером, не предупредив семью, он не вернулся домой. Встревоженная жена позвонила ему на работу, затем стала обзванивать бывших коллег-полицейских. Хамфриса нашли на следующий день: на пустыре недалеко от дороги, позади жилых домов, катавшиеся на велосипедах дети заметили его съежившийся, словно сидящий на земле труп. Вся одежда была цела, но карманы вывернуты. Часы и обручальное кольцо остались при нем. В теле обнаружили семь пуль, одна из них вошла в затылок. На правом боку имелся небольшой синяк, похожий на след от пистолетного ствола, который вдавливали с большой силой. Токсикологическое исследование не выявило в организме следов марихуаны или алкоголя. И, опять-таки, Хамфрис не был замечен в сомнительных историях, семья его любила и очень горевала о нем.

17 ноября 1990 года, незадолго до Дня благодарения, Эйлин убила шестидесятилетнего Уолтера Джино Антонио, дальнобойщика, охранника и полицейского в запасе. По ее версии, она путешествовала автостопом, он ее подобрал и согласился «помочь ей немного подзаработать», занявшись с ним сексом на заднем сиденье машины. Но когда она разделась, Антонио якобы предъявил полицейское удостоверение и пригрозил арестовать ее, если она не обслужит его бесплатно. Она выскочила из салона, он тоже, они стали ругаться. Когда Антонио обошел машину с ее стороны, Эйлин вытащила пистолет двадцать второго калибра. Он попытался отнять оружие, началась драка, у него ничего не вышло, и, когда Антонио стал убегать, опасаясь за свою жизнь, Эйлин выстрелила ему в спину. А потом выпустила еще три пули, одну из них в затылок, словно казнила его; точно так же чуть раньше она застрелила Дика Хамфриса. С пальца Антонио она сняла золотое кольцо с бриллиантами – подарок его невесты, с которой они вскоре должны были пожениться.

Большой ошибкой Эйлин было застрелить четырех человек в одном округе. Следователи, разумеется, обратили внимание на характерный почерк и выбор жертв: зрелые мужчины, в том числе и пожилые, застреленные из пистолета двадцать второго калибра и брошенные на обочинах дорог. Постепенно в поле зрения властей попали и похожие убийства в других округах. Имея приметы двух женщин, сбежавших из автомобиля Питера Симса, и отпечаток ладони в салоне, полиция установила, чьим именем назвалась Уорнос, когда ее случайно арестовали за хранение пистолета двадцать второго калибра. А отпечаток большого пальца, оставленный в ломбарде, когда она закладывала камеру и радар-детектор Мэллори, вывел на Эйлин Уорнос через удостоверение личности, украденное ею у соседки Тай по комнате. Долгое время полиция считала Эйлин и Тай сообщницами, и несколько отдельных спецгрупп искали двух женщин.

Осенью 1990 года отношения между Эйлин и ее подругой разладились. Когда полиция объявила в розыск двух женщин, подозреваемых в серии убийств, и распространила их фотороботы, Тай наконец бросила Эйлин и улетела домой в Огайо. Тирия знала о некоторых убийствах, как минимум о трех. Она пользовалась машинами, на которых приезжала Ли, и видела украденные ею вещи.

8 января 1991 года полиция наконец вышла на след Эйлин Уорнос и установила за ней наблюдение. Когда Эйлин заявилась на ночную гулянку в байкерском баре «Последнее прибежище» в Дейтоне, полиция, опасаясь, что она затеряется в шумной толпе, решила арестовать ее рано утром. А Эйлин так перебрала, что заснула тут же в баре, в углу, – это был ее последний сон на свободе. Позже владельцы установят на этом месте мемориальную доску.

Группа, работавшая в Огайо, вышла на Тай и проследила за ней вплоть до Скрэнтона, штат Пенсильвания, где она гостила у родственников. Там ее и взяли.

После того как их задержали, Тирия Мур несколько раз звонила Эйлин в тюрьму. Полиция записывала их разговоры, целью которых было скомпрометировать Уорнос. Тирии пообещали иммунитет от уголовного преследования, если она сможет подтвердить, что не присутствовала при убийствах, и поможет доказать вину Уорнос. Получив инструкции, Тирия в разговорах начала расставлять сети, заманивая в них Эйлин.

УОРНОС. Привет, Тай!

МУР. Привет.

УОРНОС. Как твои дела?

МУР. Да ничего. Лучше скажи, что у тебя тут?

УОРНОС. Ничего особенного. Сижу в тюрьме.

МУР. Да, я слышала.

УОРНОС. А как… как тебя сюда занесло?

МУР. Да вот решила узнать, какого хрена тут происходит.

УОРНОС. Все нормально. Я тут… потому что… э… за… незаконное ношение оружия еще в 86-м… и нарушение правил за рулем.

МУР. Правда?

УОРНОС. Ага.

МУР. Потому что приходили к моим родителям домой, задавали всякие вопросы.

УОРНОС. О-о-о-о.

МУР. Мне страшно.

УОРНОС. Хм. Знаешь, я думаю, тебе нечего бояться.

МУР. Ой, я никак не могу успокоиться.

УОРНОС. Я сделаю все, чтобы тебя не тронули.

МУР. Хорошо бы.

УОРНОС. Послушай, ты же знаешь, я готова жизнь за тебя отдать.

В таком духе они общались по телефону несколько дней, Тирия плакала и все повторяла, как она боится, что ее обвинят в соучастии в убийствах.

УОРНОС. Я… Послушай, ты ни в чем не виновата, а я… Я им расскажу все, как было, хорошо?

МУР. Ты, наверное, меня больше не любишь? Мне кажется, ты мне не доверяешь. Я боюсь, что ты втянешь меня в эту историю, хотя я вообще ни при чем.

УОРНОС. Тирия, я сказала, что я все сделаю. Послушай… Давай прекращай плакать и послушай меня.

МУР. Не могу, не могу. Ты не представляешь, как мне страшно.

УОРНОС. Я тебя люблю. Я тебя очень люблю.

МУР. Я не знаю, как мне жить дальше. А если меня…

УОРНОС. Тебя не посадят в тюрьму, я не дам. Послушай, если нужно будет признаться, я во всем признаюсь.

МУР. Господи, Ли, зачем ты вообще это сделала?

УОРНОС. Не знаю. Слушай, тебя следователи сюда вызвали? Ты за этим пришла?

МУР. Нет. Я пришла сама. Боже, зачем ты это сделала?

УОРНОС. Тай, послушай меня. Я не знаю, что сказать. Единственное мое объяснение – самооборона. Не переживай. Когда они выяснят, что все это делал один человек, я буду все подтверждать, поняла?

В разговоре Эйлин намекнула, как собирается выкрутиться: спишет все на самооборону. Очевидно, что в определенном смысле – и это была не бредовая фантазия, а скорее, рациональное решение – Эйлин сама поверила, что убила этих семерых людей, защищая себя. Но в этом было замешано и много другого:

УОРНОС. Жить мне, наверное, осталось недолго, но мне по барабану. Я вообще-то собираюсь войти в историю.

МУР. Ну и способ ты выбрала войти в историю.

УОРНОС. Да нет, я просто… если я когда-нибудь напишу книгу, у меня… я смогу дать тебе денег. Знаешь, я просто… Хочешь, я скажу тебе, зачем я все это делала?

МУР. М-м-м…

УОРНОС. Потому что я так… я безумно тебя люблю. Я так переживала, что у нас нет квартиры и всей этой фигни, я боялась, что нас снова выгонят и мы больше не будем вместе. Я понимаю, что это звучит дико, но это правда.

Видимо, в этом и кроется разгадка, почему Эйлин Уорнос начала убивать именно сейчас. Судя по характеру их общения, Эйлин в паре была мужем, а Тирия – женой, которую нужно было защищать. Эйлин действительно называла Тирию своей женой. Но при этом даже те минимальные доходы, которые у них были, обеспечивала Тай, берясь за самую никчемную копеечную работу и часто упрекая Эйлин за ее неустроенность в жизни. Выселения и переезды, бедность и беззащитность – все это не давало Тирии покоя и, подрывая статус Эйлин как «мужа», угрожало их отношениям – единственным долгосрочным близким отношениям, которые Эйлин удалось выстроить за всю свою жизнь, единственной любящей семье, которая у нее когда-либо была. Это греческая трагедия эпического масштаба: всю жизнь зная только жестокость и травлю и найдя наконец любящего партнера, Эйлин превратилась в безжалостного монстра.

Эйлин Уорнос убивала в порыве ярости ради любви. Но эта же любовь в конечном итоге предаст и убьет ее. Спасая Тирию, Эйлин во всем призналась, подписав себе смертный приговор.

Прошло около недели после ее ареста, и 16 января, уже переговорив с Тирией, Эйлин сделала признание, записанное на видео. Ее первое убийство, жертвой которого стал Ричард Мэллори, сыграло ключевую роль в восприятии всей серии. Причин было несколько. Во-первых, Уорнос судили отдельно за каждое убийство, и это было первое дело, которое рассматривали присяжные. А во-вторых, оно стало серьезной проверкой ее версии о самообороне.

После длинного вступления, в котором она заявила, что совершала все убийства сама, что Тирия никоим образом в них не замешана и не посвящена в детали, Эйлин наговорила еще три часа бессвязных признаний.

Она рассказала, что вечером 30 ноября 1989 года, после того как целый день ублажала клиентов, она ловила попутку на шоссе между Тампой и Дейтоной. Притормозив, Ричард Мэллори предложил подвезти ее до Дейтоны, куда ехал к женщине, с которой время от времени встречался.

По словам Эйлин, сначала все шло хорошо. Они катили через Флориду, мило беседовали, Мэллори курил марихуану и цедил водку. От предложенной марихуаны она отказалась, но не прочь была выпить водки с апельсиновым соком. По пути они заехали в круглосуточный мини-маркет, и Мэллори купил Эйлин шесть банок ее любимого пива. К Дейтоне они подъехали около полуночи, но не спешили разбегаться каждый в свою сторону, а остановились в уединенном месте вдали от дороги и продолжали разговаривать и пить. В какой-то момент Эйлин призналась Мэллори, что она проститутка, и спросила, не хочет ли он «помочь ей немного подзаработать». Оговорив цену, Мэллори согласился.

Было около пяти утра, по словам Эйлин, когда Мэллори приступил к делу. Она разделась, они стали обниматься и целоваться, но, когда Эйлин предложила Мэллори тоже снять одежду, он отказался, заявив, что просто расстегнет брюки. Это было похоже на правду. Те, кто знал Мэллори, описывали его как человека крайне подозрительного, с легкой паранойей. За три года он восемь раз менял дверные замки и был уверен, что за ним следят. К тому же курение травки могло усугубить его паранойю.

До этого момента они приятно проводили время, но все испортила подозрительность Мэллори и способность Эйлин заводиться с пол-оборота. Отказ раздеться стал для нее доказательством, что он хочет ее изнасиловать. Она открыла дверь и, голая, встала возле машины. Потом нагнулась и потянулась к своей сумке, оставленной на полу, где у нее лежал пистолет двадцать второго калибра. Мэллори все еще сидел за рулем, и, когда она протянула руку за сумкой, он повернулся и схватил ее за запястье, что в глазах Эйлин только подтверждало его намерения.

Эйлин вырвалась, вытащила из сумки пистолет и выстрелила ему в грудь. Мэллори не успел даже дернуться. По словам Эйлин, она выкрикнула: «Ах ты, сволочь такая! Я так и знала, что ты собираешься меня изнасиловать!»

Мужчина, пытаясь убежать, кое-как выбрался наружу. Обогнув машину спереди, Эйлин подбежала к нему, еле передвигающему ноги, и пригрозила: «Стой, я сказала! Или я тебя застрелю!» Она снова нажала на курок, и Мэллори рухнул на землю. Нависая над лежащей жертвой, она еще дважды выстрелила ему в грудь.

Одна из пуль прошла навылет через легкое и грудную клетку Мэллори, началось сильное внутреннее кровотечение. Он прожил, вероятно, еще минут десять-двадцать и скончался от ран. А Эйлин стояла и смотрела, как он умирал.

Дословное признание Уорнос:

…И тогда я сказала: «Мы уже с тобой полночи проговорили, ты мне даже нравишься, так что, знаешь, давай это… давай немного расслабимся». Ну и я хотела уже лечь, а он собирался просто расстегнуть штаны. Я ему: «Почему ты не раздеваешься?» Ну блин, реально, говорю ему: «Слушай, мне так будет больно». А он вдруг вышел из себя, обозвал меня – и такой: «Да иди ты на хрен, я тебя сейчас тут прямо и оттрахаю…» Типа того.

…А я ему: «Не-не-не, ты меня просто так не оттрахаешь. Плати давай!» А он отвечает: «Да пошла ты». И прям взбесился. Сейчас попытаюсь все вспомнить… Окей, он на меня набросился, мы начали драться, я выскочила из машины. Он схватил мою сумку с одной стороны, я с другой, потом он сграбастал мою руку, но я вырвалась от него, выхватила сумку и вытащила пистолет. И вот он сидит на переднем сиденье, а я в него стреляю.

…После того как я выстрелила, он начал вылезать из машины. И я подумала… Я подумала, что мне теперь делать: попытаться помочь ему или просто добить? Я не знала, что делать, а потом думаю: ну ладно, если я ему помогу и он выживет, то донесет на меня, и тогда я сяду за покушение на убийство, ну вся эта фигня. Поэтому я решила, что лучше его застрелить. И знаете, такие мысли в голове: «Да, я его застрелю, а иначе этот тупой ублюдок убьет меня». И я все стояла и стреляла. Ну вы понимаете. В общем, я его застрелила и думаю: «Блин, если бы я этого не сделала… не… убила бы его, тогда он бы меня застрелил. Отметелил бы меня, я, наверное, валялась бы без сознания, а он начал бы рыться в моих вещах, нашел пистолет и застрелил бы меня. Потому что иначе его судили бы за то, что он пытался меня изнасиловать». Ну и вот я выстрелила, а потом подумала, что нужно не останавливаться, нужно продолжать стрелять. Я должна убить его, потому что он собирается… он собирался… и еще подумала, что, если он выживет, нужно пойти и сказать кому-то… А потом думаю: «Ну нет, этот подонок должен сдохнуть, он заслужил смерть после всего, что пытался со мной сделать».

Ну и каждый раз, когда я в них стреляла, эти три мысли крутились у меня в голове… Знаете, я их всех убивала, потому что они поднимали на меня руку, а я решила, что буду защищаться. Я не дам себя больше избивать или убить. Я точно знаю, что если после нашей потасовки они нашли бы у меня оружие, то убили бы меня. Поэтому я их просто застрелила [137].

Убедившись, что Мэллори мертв, Эйлин обыскала карманы, взяла деньги и удостоверение личности, потом оттащила труп подальше и накрыла его обрезком ковролина и картонками. Не одеваясь, она уехала с места преступления на «кадиллаке» Мэллори и остановилась в глухом месте неподалеку. Там оделась и допила оставшееся пиво. Она оставила себе кое-что из вещей, которые посчитала ценными, а все остальное, включая сменную одежду Мэллори, выбросила по дороге в лес и в мусорный контейнер. На восходе солнца она поехала обратно в мотель. Тай еще спала.

Через несколько лет, ожидая исполнения приговора в камере смертников, Эйлин скажет: «Семнадцать лет я не могла решиться убить человека… мне не хватало смелости… хотя были и насильники, и всякие другие. Только теперь мне хватило хладнокровия, и я наконец сказала себе, что всему есть предел».

В признании Эйлин есть своя печальная логика: ее затаенная агрессия натолкнулась на паранойю Мэллори. Еще в детстве – и об этом многие вспоминали – Эйлин была склонна к перепадам настроения, от дружелюбия легко могла перейти к угрозам. Хотя в последние годы серьезных конфликтов у нее ни с кем не было, своими внезапными вспышками ярости она успела навести страх на многих – начиная со сводной сестры и друзей и заканчивая любовниками и случайными знакомыми. Это был только вопрос времени, когда кто-то пострадает от нее всерьез.

Первое же убийство открыло для нее совершенно новую территорию – территорию катарсиса, в каком-то смысле она родилась заново – уже монстром. И все-таки, даже если она добровольно выбрала путь убийцы, она сама была жертвой: с одиннадцати лет Эйлин подвергалась сексуальному насилию. Это установленный факт. Все самые жестокие фантазии, кипевшие в ней, не находя выхода, теперь вырвались на волю. Пути назад больше не было – она стала убийцей. Одной жертвой больше, одной меньше – это уже ничего не меняло. Все, что до этого момента удерживало ее у последней черты, потеряло смысл.

На утро после первого убийства, вернувшись в мотель, она ни слова не сказала Тай о попытке изнасилования, и, как отмечала ее сожительница, никаких следов борьбы или синяков она не заметила. Эйлин действительно никогда не рассказывала Тирии, что на нее напали или изнасиловали во время работы. Прошло больше года, прежде чем она впервые заявила – уже на допросе в полиции, – что застрелила Мэллори из страха, что он ее изнасилует.

По мнению психологов Стейси Шипли и Брюса Арриго, проводивших анализ ее личности, случай Уорнос – идеальный пример психопатии, развившейся из-за расстройства привязанности. Ее приступы ярости, иждивенческие настроения, неумение формировать близкие отношения и невероятный нарциссизм выросли, словно ночные кошмары, из ее неблагополучного детства. Ее поведенческие особенности влекли за собой социальное отчуждение и жестокость, что, в свою очередь, усугубляло расстройства поведения. Еще одним источником издевательств в детстве стало и ее сексуализированное поведение. К своим десяти годам Эйлин знала не только жестокое обращение, но и, скорее всего, неоднократное сексуальное насилие, иначе она не стала бы шлюхой уже в одиннадцать лет. На самом деле это чудо, что Эйлин Уорнос начала убивать только в тридцать лет, более того, это говорит о том, что в ее душе добро все-таки пустило какие-то ростки.

Как утверждают Шипли и Арриго:

Жизнь приучила ее справляться со своими эмоциями через отстранение и контролировать окружающих, прибегая к агрессии и насилию. Подвергаясь жестокому обращению, Эйлин тем не менее научилась идентифицировать себя с агрессором. В ее мире было два типа людей: жертвы и преступники. Она выбрала последних. Ее ригидная внутренняя рабочая модель, образ себя и мира, в котором она жила, не допускали никаких полутонов. Она решила, что больше не будет жертвой [138].

Дебора Шурман-Кауфлин пишет об опрошенных ею женщинах, совершивших несколько убийств:

Судьба наносила им страшные удары один за другим, и от чувства абсолютной беспомощности они спасались тем, что начинали убивать. Убийство привносило в их жизнь какой-то баланс (как минимум им так казалось) и превращалось в своего рода отдушину, как для кого-то отдушиной становится сигарета…

Без убийства они уже не могут, потому что оно их успокаивает, доставляет им удовольствие, хоть они и знают, что ничем хорошим это не кончится. Женщины, совершающие серию убийств, получая абсолютный контроль над судьбой другого человека, преследуют одинаковые цели. Они ищут покоя, которого у них никогда не будет, и в глубине души прекрасно понимают, что убийство ничего не поправит в их жизни [139].

Мы уже никогда не узнаем, что случилось с Ричардом Мэллори. Действительно ли он пытался изнасиловать Эйлин? Многие, конечно, скажут да. Мол, даже если она согласилась заняться с ним сексом и уже разделась, а в последний момент вдруг передумала, пусть и из-за такой мелочи, как нежелание снять брюки, это было изнасилование. Нет – значит нет.

А кто-то может возразить, что даже если насилие и было, то это не то насилие, которое оправдывает убийство. Мэллори не начал ни с того ни с сего домогаться Эйлин. Все происходило по обоюдному согласию. Вопрос был не в том, будут ли они заниматься сексом, а в том, как – снимет ли Мэллори брюки или просто расстегнет молнию.

Однако все это уже не имело никакого значения, когда год спустя Эйлин предстала перед судом за убийство Ричарда Мэллори. К этому времени тактика ее защиты в корне изменилась, как и ее рассказ о встрече с первой жертвой.

25 января 1992 года она показала в суде следующее:

Я сказала ему, что не буду заниматься с ним сексом. «Будешь, сука. Будешь делать все, что я скажу. А иначе я убью тебя, как и других шлюх, и изнасилую твой труп. Мне это по барабану, ты все равно будешь еще теплая». Он привязал мои руки к рулю и трахнул меня в задницу. Потом достал из багажника флакон «Визина», в котором был медицинский спирт. Он сказал, что «Визин» – это сюрприз для меня. И выдавил содержимое флакона мне в прямую кишку. Было очень больно, потому что он мне там что-то порвал. Он оделся, взял радио и сел на капот, где просидел, наверное, целый час. Меня разрывало от злости. Я орала на него и изо всех сил пыталась освободить руки.

Наконец он отвязал меня от руля и накинул мне на шею веревку. А сам все время рассказывал, что он собирается со мной сделать. Он велел мне повернуться к нему лицом, лечь и раздвинуть ноги. Как я поняла, он хотел трахнуть меня, просто расстегнув молнию. И не собирался раздеваться. А шнур на шее держал так, будто это поводья. Я поняла, что должна бороться, или мне смерть.

Я резко вскочила на ноги и плюнула ему в лицо. А он мне: «Ты труп, сука. Ты труп».

Я схватила свою сумку и направила на него пистолет, а он все равно идет на меня, правая рука вперед, ну и я не стала ждать – выстрелила. Он продолжает идти на меня, и я снова стреляю. Он останавливается. И я вот так отталкиваю его, а он садится задом на водительское сиденье. Тогда я обежала и быстро открыла пассажирскую дверь, смотрю из-за нее – а он начинает подниматься. Я говорю: «Не подходи ко мне, я буду стрелять!» Или что-то в этом роде. «Не заставляй меня снова стрелять!» – что-то типа этого. Но он так и шел на меня, и я в него выстрелила… Он упал.

Защита Уорнос сделала все, чтобы видео с ее признанием, записанное за год до этого, исключили из доказательств – настолько радикально оно отличалось от ее нынешних показаний. Однако от присяжных не укрылось, какую эволюцию прошла защита Эйлин: если вначале она стреляла в Мэллори, якобы потому что он не захотел снять брюки, после того как она согласилась заняться с ним сексом за деньги, то теперь появилось уже связывание рук, откровенное анальное изнасилование и угрозы убить ее. Более того, выяснялось, что так вел себя не только Мэллори – все семь жертв Эйлин были не кем иным, как насильниками, которых она застрелила в целях самообороны. Эйлин не просто защищалась; все они, оказывается, заслужили смерть. Ее адвокаты выбрали предосудительную тактику: всех жертв они сводили к одному знаменателю самого низкого пошиба, объявляя их насильниками, а Эйлин превозносили как мученицу.

На дело Эйлин Уорнос, заявленное как «самооборона от изнасилования», словно мухи на навоз, слетелись феминистки наиболее радикального толка. И не было среди них мухи крупнее, чем Филлис Чеслер, специалист по женской проблематике и профессор психологии Городского университета Нью-Йорка (колледж Стейтен-Айленда), автор книг и «свидетель-эксперт». Ее специализация – избиваемые женщины, которые убивают мужчин-агрессоров. Рецензенты называли идеи Чеслер «феминизмом не для слабонервных» [140]. Лучше не скажешь.

Чеслер предложила адвокату Эйлин свою помощь в качестве «свидетеля-эксперта», специалиста по убийствам, совершенным женщинами в целях самообороны от изнасилования. Отстаивала она интересы Уорнос и в массмедиа, опубликовав статью-мнение в «Нью-Йорк таймс», которая называлась «Двойные стандарты для убийства?» [141].

Адвокаты Эйлин тактично отказались от услуг Чеслер, но ее это не остановило. Она связалась с Уорнос напрямую, добилась встречи с ней и только укрепила ее уверенность в том, что она действительно жертва и ее самозащита от изнасилования была оправдана, а обвинение в серийном убийстве сфабриковано фаллоцентричными гетеропатриархальными угнетателями женщин.

О своей роли в этом деле Чеслер рассказала в книге «Заметки свидетеля-эксперта» (Notes of an Expert Witness) [142]. По ее признанию, когда она услышала, что полиция Флориды разыскивает двух женщин, подозреваемых в серии убийств на дорогах (это было еще до установления личности и ареста Эйлин), ее первая мысль была, что эта история…

…звучит как абсолютная фантастика, что-то вроде радиопередачи Орсона Уэллса 1938 года о вторжении марсиан. Как ее вообще занесло на телевидение – эту самую запретную фантазию любой женщины и самый страшный кошмар любого мужчины? Это была какая-то шутка? Может, эти женщины – феминистки с Марса, прибывшие с миссией отомстить за убийства в Грин-ривер[23] или за резню в Монреале[24]? А иначе… неужели на емле действительно существуют женщины – серийные убийцы? [143]

По мнению Чеслер, женщины вообще не могут быть серийными убийцами, потому что «серийники – это, как правило, бродяжничающие белые мужчины, подсевшие на порнографию и одержимые ненавистью к женщинам, в детстве сами подвергшиеся насилию со стороны отца» [144].

Это, конечно, нонсенс. Большинство серийных убийц не склонны к бродяжничеству (лишь 35 процентов из них кочуют с места на место), а многие подвергались насилию со стороны матери, что и заложило фундамент их будущей ненависти к женщинам. Например, Эдмунд Кемпер, убивший в общей сложности восемь женщин, включая родную мать, в возрасте восьми лет был жестоко наказан ею и отправлен ночевать в темный подвал. Ему пришлось спать там восемь месяцев. Выйти из подвала можно было только через люк в полу кухни, на крышку которого мать водрузила обеденный стол [145].

Мать Генри Ли Лукаса, проститутка по имени Виола, настаивала, чтобы и Генри, и его безногий отец-инвалид смотрели, как она занимается сексом с клиентами. Если они отказывались, она пускала в ход биту. Единственным существом, которое маленький Лукас любил, был домашний мул, но, когда мать узнала об этой привязанности, она специально на глазах сына застрелила животное. А потом избила Лукаса за то, что вывезти из дома мертвого мула оказалось слишком дорого [146].

Оттиса Тула, которого судьба свела с Лукасом и которого подозревают в убийстве и обезглавливании Адама Уолша, сына Джона Уолша, ведущего телепередачи «Самые разыскиваемые преступники Америки» (America’s Most Wanted), мать в детстве наряжала как девочку, в нижние юбки и кружева. Эдди Коул, убивший тринадцать человек, по прихоти матери одевался как «маменькина доченька» и подносил напитки ее гостям и любовникам. Известно, что как минимум семь серийных убийц, включая Чарльза Мэнсона, терпели издевательства матерей, переодевавших их, тогда еще мальчиков, в девчачью одежду.

Когда мать Джерри Брудоса заметила, что на его простынях после ночных поллюций остаются пятна, она заставляла его стирать их вручную и спать без простыней, пока те сушились на веревках на виду у соседей. А когда она решила, что ее любимому старшему сыну нужна отдельная комната, она переселила Джерри в садовый сарай. Мать Джозефа Кэллинджера, усыновившая его, не разрешала ему играть на улице, порола плетью, избивала молотком, угрожала отрезать гениталии, если заметит у него эрекцию, и сама выбрала ему жену. В жизни каждого серийного убийцы мама навсегда остается с ним.

Чеслер утверждает, что «99 процентов убийств – массовых, серийных и на сексуальной почве» совершаются мужчинами [147]. Ничего не скажу об убийствах массовых и на сексуальной почве, но, по данным самого обширного исследования серийных убийств в США, имевших место с 1800 по 1995 год, только 83–85 процентов из них совершены мужчинами [148]. Это означает, что женщины причастны к 15–17 процентам всех серийных убийств – то есть почти к каждому шестому! Мужчины действительно виновны в большинстве серийных убийств, однако и вклад женщин в общее количество жертв далеко не так незначителен, как считает Чеслер. Вот вам и вся ее заявленная «компетентность».

Но смущает даже не столько недостаток знаний Чеслер о том, в чем она считает себя «экспертом» [149]. Гораздо более оскорбительным выглядит огульное очернение людей, ставших жертвами Уорнос. Чеслер ничем не отличается от тех, кто обесценивает жизнь убитых проституток, «потому что они были никчемными шлюхами, которые сами напрашивались, болтаясь по улицам», или тех, кто утверждает, что «проституток положено насиловать – это их профессиональный риск», когда заявляет, что Уорнос – жертва уже в силу того, что «все мужики, которых она убила, это типичные клиенты проституток» [150]. Скажите это семье проповедника Питера Симса, чье тело так и не нашли, чьи Библии Уорнос просто вышвырнула в окно машины. Или вдове следователя по делам о жестоком обращении с детьми, бывшего шефа полиции Дика Хамфриса, который всегда звонил ей, если задерживался. Или дочери Дэвида Спирса, чей подарок на выпускной Уорнос потратила на пиво и сигареты, убив ее отца. Что делает этих жертв «типичными клиентами проституток», как выражается Чеслер? Она никогда этого так и не объяснила. Наверное, просто сам факт, что они мужчины?

Да, проповедники и копы иногда снимают проституток. Однако среди всех мужчин, убитых Эйлин, нашелся только один, кто был арестован за связь с проституткой и еще за какое-то уголовное преступление. Кроме того, большой вопрос, как вообще Эйлин оказывалась у них в машине. Например, у Хамфриса, бывшего шефа полиции, на боку остался синяк, похожий на след от ствола пистолета, сильно прижатого к телу. Эйлин не носила вызывающую одежду, как проститутка, она ходила в грязных обрезанных джинсах и футболке, ловила попутки, а уже подсев, предлагала секс. С тем же успехом она могла изображать водителя, попавшего в беду. А ведь на самом деле проповедник, бывший полицейский и резервист полиции – это как раз тот тип мужчин, которые останавливаются на дороге и помогают человеку в беде, особенно женщине. Чеслер должно быть стыдно за свои слова. Эйлин Уорнос порочила жертв, потому что боролась за свою жизнь, это можно понять. А чем оправдывает себя Чеслер?

Особого презрения Чеслер удостоилась первая жертва – Ричард Мэллори. Во многих отношениях Мэллори – нечто вроде Розеттского камня[25] в судьбе Эйлин, способного пролить свет на то, что же все-таки подтолкнуло ее к серии убийств длиной в год. Чеслер приводит показания его бывшей девушки Джеки Дэвис, со слов которой жертва предстает в довольно неприглядном свете.

Мэллори, как сообщила г-жа Дэвис, отсидел десять лет в тюрьме за кражу со взломом, страдал резкими перепадами настроения, много пил, жестоко обращался с женщинами, любил стриптиз-бары, был помешан на порнографии и лечился от некой сексуальной дисфункции. Проверка его бизнеса показала, что у него сомнительная деловая репутация, масса долгов, проблемы с налоговой и стопка писем с жалобами от недовольных клиентов [151].

По словам Чеслер, еще за семь месяцев до суда, неоднократно встречаясь с Триш Дженкинс, государственным защитником Уорнос, «феминистки, в том числе и я, просили Дженкинс и работающего с ней следователя Дона Санчеса обратить внимание на прошлое Мэллори. Они этого так и не сделали» [152]. Более того, Чеслер утверждает, что свидетельство Джеки Дэвис о «жестоком обращении с женщинами», имевшем место в прошлом Мэллори, в суде даже не прозвучало. А когда сторона защиты попросила продлить рассмотрение, чтобы «снова найти и допросить Дэвис», просьба была отклонена. Выводы Чеслер таковы: «На мой взгляд, отсутствие этих доказательств, подкрепляющих правоту Уорнос, нанесло непоправимый ущерб ее версии о самообороне» [153].

Звучит как заговор между фаллоцентричным судьей и некомпетентной защитой с целью сфабриковать обвинение против Уорнос и приговорить ее к смертной казни за то, что она осмелилась защищаться от представителя патриархата, пытавшегося ее изнасиловать. Однако Чеслер забыла упомянуть кое-что важное из тех показаний, которые Джеки Дэвис давала в полиции.

На самом деле Дэвис никогда не говорила, что Мэллори лично ее оскорблял или жестоко обращался с ней. По ее словам, он был «добрым и нежным, но склонным к перепадам настроения. Мог быть покладистым и добродушным, но иногда замыкался в себе» [154]. То, что Чеслер называет «оскорблением женщин», сводилось к его привычке снимать проституток и стриптизерш, двоих зараз, и смотреть, как они имитируют секс друг с другом.

Для радикальных феминисток вроде Чеслер проституток не существует, есть только «проституированные женщины». Других терминов в своей статье Чеслер почти не использует, очевидно подразумевая, что торговать собой проституток заставляют исключительно мужчины. Она постоянно называет Уорнос «проституированной женщиной», хотя Эйлин никто не принуждал к проституции, она была свободна в своих действиях, у нее никогда не было сутенера (да и кто смог бы с ней ужиться?). Можно только пожалеть, что Эйлин предпочла торговать собой, а не браться за любую грязную работу, как это делала ее возлюбленная Тирия. Они даже конфликтовали из-за того, что Эйлин не хотела работать.

(Нельзя сказать, что Чеслер с большим уважением относилась ко всему, что рассказывала ей Эйлин во время их встреч. Когда та призналась, что сама захотела стать проституткой и что ее клиентами становились даже друзья, Чеслер парировала: «Это типичная ситуация для большинства женщин (подвергавшихся насилию)» [155]. Частный случай Эйлин ее вообще мало интересовал.)

И вызывать для дачи показаний Джеки Дэвис судья тоже не запрещал. Защита и вправду узнала о ней очень поздно. Тем не менее в суд ее вызвали, и сначала адвокаты Уорнос допросили ее сами, решая, имеет ли смысл присяжным заслушивать ее показания. Однако выяснилось, что свидетель она ненадежный и оперирует сведениями с чужих слов – по сути, сплетнями, услышанными от других. Лично ее Мэллори никогда не обижал, и ни одного факта жестокого обращения с женщинами с его стороны она привести не смогла (в том смысле, как мы тут, на Земле, понимаем «жестокое обращение», а не так, как определяют его Чеслер со своими марсианскими феминистками).

Более того, в день исчезновения Мэллори у Джеки Дэвис было с ним свидание, а когда он погиб, она взяла на себя все хлопоты по организации похорон. Она очень любила Мэллори, и у нее не было никакого желания выступать в суде на стороне защиты. Допросив ее, именно адвокат – а не судья – решил, что перед присяжными ей лучше не появляться [156].

Но Чеслер не просто очередная радикальная феминистка с приветом, от нее так легко не отделаешься. После суда 1992 года и до подачи апелляции в следующем году Чеслер, надо отдать ей должное, сделала то, чего не удосужилась сделать защита Уорнос. Она наняла частного сыщика, бывшего офицера полиции, который изначально работал по делу Уорнос, и поручила ему разузнать все о прошлом Мэллори. Ему удалось выяснить, что Мэллори отсидел четыре года (хотя Чеслер говорила, что десять) за кражу со взломом и попытку изнасилования! Вы только представьте, до чего с тех пор мог дойти человек, склонный к «жестокости» и плативший за услуги «проституированным женщинам»!

Единственная проблема состояла в том, что это преступление было совершено тридцать лет назад, когда Ричард Мэллори, прыщавый девятнадцатилетний подросток, ждал призыва в армию. Он ворвался в знакомый дом, в котором бывал, работая курьером и доставляя напитки, и набросился на жившую там женщину, но, как только она оказала сопротивление, сразу же убежал. Мэллори действительно проходил лечение и отбывал заключение в психиатрическом отделении тюрьмы Мэриленда. Он признавался, что у него возникает непреодолимое желание совершать действия сексуального характера по отношению к женщинам – это еще не изнасилование, но могло дойти и до него. Ричарда выпустили через четыре года, но еще десять лет, до 1968-го, он числился как «правонарушитель с психическими отклонениями». (Наверное, поэтому Чеслер ошибочно считала, что его посадили на десять лет.)

Мэллори довольно рано осознал, что у него есть проблемы, и пытался самостоятельно с ними справиться. Он даже уволился с работы курьером, опасаясь своих неуместных сексуальных порывов, которые испытывал по отношению к клиенткам. За те тридцать лет, что прошли после освобождения, Мэллори не совершил ни единого правонарушения и, судя по всему, научился перенаправлять сексуальное желание на подружек и проституток. В своем районе Мэллори больше двадцати лет регулярно пользовался услугами проституток, многие знали его по имени. Ни одна из них ни разу не сообщала о насилии с его стороны – ни до, ни после убийства. Все это, конечно, не делает его добропорядочным гражданином и достойным человеком, зато заставляет усомниться в правдивости показаний Уорнос, обвинившей Мэллори в жестоком анальном изнасиловании.

В ответ на апелляцию Эйлин Уорнос судья постановил, что информация о криминальном прошлом Мэллори не влияет на оценку обоснованности заявления ее защиты об изнасиловании, да и в любом случае ее не приняли бы во внимание, поскольку Мэллори нарушил закон только один раз и так давно, что нет никаких оснований оценивать его поведение сейчас, исходя из этого факта.

От заседания к заседанию Эйлин Уорнос становилась все агрессивнее; когда ее признали виновной, она кричала суду присяжных: «Чтоб вас всех изнасиловали! Пидоры американские!» Неудивительно, что энтузиазм феминисток, защищавших ее, начал угасать. Чеслер так подытожила происходящее: «Ее пули были нацелены в то молчание, которым окружено насилие по отношению к проституированным женщинам, к женщинам, оказывающим сопротивление; молчание о том, что с ними происходит, когда они начинают бороться» [157]. А потом Чеслер переключилась на другую горячую тему.[26]

Можно допустить, что произошло нечто среднее между тем сценарием, который рисовало обвинение, и тем, как все преподнесла Уорнос. Эйлин очень легко выходила из себя, а у Мэллори, как известно, была своя паранойя, которую алкоголь только усиливал. Возможно, это вообще было что-то на животном уровне – когда сам запах страха вызывает агрессию. Может, Эйлин уловила от Ричарда некий пугающий сигнал, поверила, что он собирается напасть на нее, и отреагировала по-своему. А может, он просто сказал что-то такое, из-за чего Уорнос вскипела, как это с ней часто бывало в общении со многими людьми. Они могли начать драться, как и описывала Уорнос в показаниях, и в запале она его застрелила. Или, может быть, он действительно ее изнасиловал, как она показала на суде год спустя. Все возможно. В какой-то период своей жизни Мэллори был на это способен, может быть, в ту роковую ночь прошлое вернулось. Могло быть и так.

Независимо от того, было ли это изнасилование, попытка, или Эйлин просто показалось, была ли это смертельно опасная пляска агрессии и паранойи, в которую пустились две ущербные патологические личности, факт остается фактом: Уорнос убила еще шестерых немолодых мужчин, убила с хладнокровной яростью, ради меркантильных целей. Все они пытались ее изнасиловать? Да, для проститутки изнасилование – реальный профессиональный риск, но как часто это происходит? Можно ли представить, что придорожную проститутку вроде Эйлин за год изнасилуют семь раз? На этот вопрос нет однозначного ответа, потому что объективно никто эту проблему не изучал. Феминистки часто цитируют одно исследование, приводящее такие данные: пятьдесят пять проституток из Орегона заявили, что подвергались изнасилованию в среднем тридцать три раза в год. Однако это исследование проводил Совет по поиску альтернативы проституции, преследовавший собственные цели, а заявления этих женщин ничем не подтверждались.

У полицейских на это тоже есть свои аргументы. Как объяснил один офицер, копы каждый день выходят на улицу, буквально выискивая неприятности, и при этом есть такие, кому за двадцать лет патрульной службы ни разу не пришлось достать оружие. Конечно, это несколько другой аспект, но он поясняет, почему так сложно сказать, как часто на улицах происходят какие-то ЧП.

Дело немного упрощается, если вспомнить, что мы знаем о жертвах Уорнос. За исключением одного мужчины, ни один из тех, кого она обвиняет в попытке изнасилования, не привлекался к суду за сексуальные домогательства. Могла ли Эйлин в течение года познакомиться с шестью насильниками-дебютантами – с шестью зрелыми или пожилыми мужчинами, ни разу в жизни (по крайней мере, насколько нам известно) не замеченными в сексуальных домогательствах, которые вдруг, в таком солидном возрасте, решаются на это в первый раз именно с Эйлин? Выглядит маловероятно.

Много говорилось о том, что у Эйлин были сотни мужчин (сама она называла цифру двести пятьдесят тысяч – можете подсчитать, насколько это реально), которых она не убила. Уорнос подчеркивала, что постоянно ездила на машинах с разными мужчинами и с ними ничего не случалось. А эти семеро были насильниками, настаивала она. Ухватилась за этот аргумент и Чеслер, вспомнив для наглядности свой любимый (но малоизвестный) голландский фильм «Проблема молчания» (A Question of Silence). По сюжету, три женщины, каждой из которых «надоело, что мужчины обращаются с ней как с женщиной… отправляются на шопинг и спонтанно забивают насмерть двести пятьдесят тысяч первого мужчину, который относится к ним с презрением; проделывают они это, не сказав друг другу ни слова» [158].

Однако серийные убийцы живут по своим правилам. После первого убийства они не нападают на каждого встречного при любой возможности. Серийники подчиняются определенному циклу – желание убивать то усиливается, то ослабевает. И одной возможности тут мало. То, что Уорнос не убивала подряд всех мужчин, с которыми контактировала, не означает, что все ее жертвы – насильники.

Многие мужчины, которым пришлось иметь дело с Эйлин Уорнос, рассказывали страшные вещи. Один из них сравнил ее с оборотнем, способным внезапно принять такой угрюмый и зловещий вид, что, столкнувшись с этим, он жутко испугался, обманом заставил ее выйти из машины и тут же уехал, не дожидаясь, пока она вернется.

Скорее всего, у Эйлин случился один из тех приступов ярости, о которых многие упоминали; возможно, в такое состояние ее приводило именно сексуальное домогательство. Но как только она научилась убивать, ее ярость получила выход в убийстве, снимавшем все вопросы, а полностью контролируя тело и имущество жертвы, она переживала своего рода катарсис. Убийство ее утихомиривало, как кого-то успокаивает сигарета.

Даже если Мэллори на самом деле пытался ее изнасиловать и ей пришлось защищаться, то, когда она его убила, ей это понравилось. Какие-то нравственные ориентиры у нее еще оставались; она не кривила душой, когда говорила, что ни за что не пошла бы на хладнокровное убийство (хотя именно так и поступила). Чтобы разрешить этот парадокс, ей нужно было убедить себя, что мужчины, в которых она стреляет, действительно собираются ее изнасиловать и поэтому заслуживают смерти. Не похоже, чтобы она придумывала оправдание задним числом – по всей видимости, с этим самообманом она уже садилась в машину, предвкушая, как раскусит коварные намерения подобравшего ее мужчины, за которые он уже заслуживает смерти.

«У меня бывало очень много мужчин, по десять-двенадцать за день, – признавалась Эйлин. – Я могла бы убить их всех, но я этого не хотела. Не такой уж я плохой человек. Это я говорю про мой обычный день, но и день убийства мало чем отличался. В обычный день все происходило где-нибудь на обочине трассы, если речь шла об оральном сексе, или за углом здания, или, может, в ближайшем лесу у дороги, если нужно было что-то большее. А вот убийства происходили тогда, когда мужчины заезжали далеко-далеко в лес. Теперь я понимаю, зачем они так поступали: они хотели сделать мне больно».

Может, в этом и было все дело.

Серьезным толчком к убийствам могли послужить и ее отношения с Тирией. Эйлин не просто была влюблена в Тирию, ей отвечали взаимностью. Всю жизнь всеми отвергаемая, начиная с собственной матери, видевшая столько жестокости со стороны бабушки и деда, отторгаемая сверстниками и теми мальчиками, с которыми занималась сексом с одиннадцати лет, разлученная со своим новорожденным ребенком, пережившая неудачный брак и быстро исчерпывающие себя отношения, она наконец встретила Тирию – единственную, кто с ней уживался. Это были первые серьезные отношения в жизни Эйлин, которые до какого-то предела оказались вполне жизнеспособными. Но они же могли стать и триггером, подтолкнувшим ее к серийному убийству.

Чтобы начать действовать, серийнику нужны три вещи: фантазии, стимуляторы и триггеры. Эйлин фантазировала о том, как она мстит мужчинам, всю жизнь подвергавшим ее сексуальному насилию; даже если предположить, что в далеком прошлом ее никогда не насиловали, что очень маловероятно, она все равно ощущала, что насилие было. Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы догадаться, какие фантазии могут возникать у женщины, которую с одиннадцати лет использовали для секса, как это было с Эйлин.

Стимуляторы – это нечто вроде «смазки»: порнография, наркотики или алкоголь, которые только усиливают фантазии и снимают запреты на их реализацию. Совершая убийство, Эйлин почти всегда что-то пила (впрочем, чем бы она ни занималась, она почти всегда что-то пила).

Наконец, триггером может выступить серия или некая комбинация повседневных раздражителей, которые правоохранители называют стрессорами: в определенный момент они могут сломать человека, внутренне уже готового к этому, и подтолкнуть его к реализации своих фантазий. Расследуя серийные убийства, полиция часто пытается выявить и определить уровень стрессовых факторов в жизни подозреваемого: развод, потеря работы, смерть близкого родственника, какая-то неудача, разрыв с девушкой, конфликт с родителями.

По данным исследования ФБР, 59 процентов мужчин – серийных убийц сообщили, что их первому убийству непосредственно предшествовал конфликт с женщиной, а иногда конфликты происходили и перед следующими убийствами. Среди других стрессовых факторов убийцы называли также: конфликт с родителями (53 процента), финансовые проблемы (48 процентов), проблемы с трудоустройством (39 процентов), семейные проблемы (21 процент), проблемы с законом (28 процентов), конфликт с мужчиной (11 процентов), телесные повреждения (11 процентов), смерть близкого человека (8 процентов), рождение ребенка (8 процентов) [159].

Отношения Эйлин с Тирией легко могли стать стрессором, побудившим ее к убийству. Первую жертву, Ричарда Мэллори, Эйлин убила буквально через несколько дней после того, как Тай пригласила к ним на ужин в канун Дня благодарения хорошенькую двадцатидевятилетнюю блондинку Сэнди Рассел. В следующий раз Эйлин совершила убийство, когда к ним на лето приехала сводная сестра Тирии, Трейси Мур, которой Тай уделяла слишком много внимания. Пока у них гостила Трейси, Эйлин застрелила Дэвида Спирса, Чарльза Карскэддона и Питера Симса. Убийство Дика Хамфриса произошло вскоре после того, как Тай потеряла работу и подумывала о том, чтобы уехать из Флориды и вернуться в Огайо. На момент убийства Уолтера Джино Антонио Тай находилась в Огайо, куда поехала одна, чтобы провести День благодарения с семьей. Подруге она сказала, что хочет отдохнуть от нее. Вспомним внезапную откровенность Эйлин в телефонных разговорах с Тирией, записанных полицией: «Хочешь, я скажу тебе, зачем я все это делала?.. Потому что я так… я безумно тебя люблю. Я так переживала, что у нас нет квартиры и всей этой фигни, я боялась, что нас снова выгонят и мы больше не будем вместе».

Эйлин Уорнос, возможно, не была той «проституированной женщиной», какой хотела ее видеть Чеслер, но она стала проституированной серийной убийцей. Все кому не лень зарабатывали на трагическом положении Эйлин Уорнос или извлекали из него выгоду (включая, что уж тут говорить, и меня с этой книгой). Тирия и трое полицейских затеяли переговоры с Голливудом еще до того, как начался суд над Эйлин. Ее адвокат брал по десять тысяч долларов за интервью в прессе. А Эйлин могла только решать, как распределить деньги между всеми прихлебателями. (Сама она не имела права их тратить: согласно Закону о сыне Сэма, преступникам запрещено зарабатывать на своей известности.)

Некая новообращенная христианка официально удочерила Эйлин, получив право навещать ее, а потом поддержала ее в желании признать свою вину и тем самым ускорить казнь, чтобы «вернуться домой к Иисусу». Кинорежиссер Ник Брумфилд снял про Эйлин два фильма, чуть не втиснувшись вслед за ней в камеру смертников со своей аппаратурой. А через несколько лет после смерти Уорнос актриса и модель Шарлиз Терон поставила себе на полку статуэтку «Оскара» за роль Эйлин в фильме «Монстр». Все что-то получили от Эйлин Уорнос – начиная от тех мальчишек, которые трахали ее за сигарету, теряя с ней невинность, и заканчивая авторами малобюджетных фильмов, литературными неграми, пашущими на ниве тру-крайма, любителями документальных драм, юристами, телепродюсерами, радикальными феминистками, воинствующими лесбиянками, новообращенными проповедниками-фанатиками, сторонниками и противниками смертной казни и самой судебной системой Флориды, которая, не особо заморачиваясь, дала ей погубить себя. На последних судебных заседаниях Эйлин, уже признавшая вину, даже не присутствовала. Она предпочитала оставаться в камере и хотела только одного: чтобы все это закончилось. Обвинения в изнасиловании звучали из ее уст все неубедительнее и туманнее, а ее последнее заявление сводилось к тому, что полиция специально позволила ей совершить серию убийств, чтобы заключить более выгодный контракт на съемки фильма о ней.

9 октября 2002 года желание Эйлин Уорнос, которой на тот момент было сорок шесть, наконец осуществилось: ей ввели смертельную инъекцию. Она стала десятой женщиной в США, которую казнили с момента восстановления смертной казни в 1976 году. Последние ее слова: «Хочу сказать одно: я бросаюсь с этой скалы, но я еще вернусь, как День независимости, с Иисусом, 6 июня. Как в фильмах, большой космический корабль и все такое… Я вернусь».

Тело Эйлин кремировали, а прах отправили обратно в Мичиган, где, по ее просьбе, развеяли вокруг дерева под песню Натали Мерчант «Карнавал» (Carnival). В камере смертников Эйлин ею заслушивалась.

В баре «Последнее прибежище» в Дейтоне-Бич, где была арестована Эйлин, висит ее портрет с надписью: «ЗДЕСЬ, В БАРЕ „ПОСЛЕДНЕЕ ПРИБЕЖИЩЕ“, 9 ЯНВАРЯ 1991 ГОДА ПРОВЕЛА ПОСЛЕДНЮЮ НОЧЬ НА СВОБОДЕ ЭЙЛИН „ЛИ“ УОРНОС». Взрослая женщина на портрете выглядит такой же сияющей, живой и хорошенькой, как и маленькая девочка на семейных фотографиях, где Эйлин шесть лет и она только пошла в школу. Однажды кто-то принес фотографию Эйлин без ретуши, вырезанную из какой-то газеты, и попытался прикрепить ее поверх портрета – слишком уж хорошо выглядела нарисованная женщина по сравнению с реальной Эйлин [160]. На что художница возразила, что специально изобразила Эйлин именно такой, потому что все заслуживают снисхождения. Если так, то это, вероятно, единственное снисхождение, которого добилась Эйлин Уорнос за всю свою печальную жизнь, «жизнь мученицы и мучителя», как сказала о ней Натали Мерчант.

Убийцей с Грин-ривер называли американского серийного убийцу Гари Леона Риджуэя, на счету которого 49 доказанных убийств девушек и женщин.

6 декабря 1989 года в Монреале двадцатипятилетний Марк Лепин, который не смог продолжить учебу в Политехнической школе города, вошел в один из кабинетов школы с винтовкой и, выставив за двери всех мужчин, убил четырнадцать студенток и сотрудниц инженерного факультета, выкрикивая: «Я ненавижу феминисток». После чего покончил с собой. (Прим. авт.)

Розеттский камень – найденная в Египте каменная стела с благодарственной надписью на трех языках, датированная 196 г. до н. э. Сравнение идентичного текста на разных языках (включая хорошо известный лингвистам древнегреческий) дало толчок к расшифровке египетских иероглифов.

В это время Чеслер кружила над другой навозной кучей – темой Ближнего Востока и терроризма. Незадолго до этого она выпустила книгу «Смерть феминизма» (The Death of Feminism), в которой, согласно «Паблишерс уикли» (Publisher’s Weekly), Чеслер «упрекает либеральных феминисток в том, что они не высказываются против, как она считает, самой серьезной угрозы западной свободе – исламского терроризма». Теперь мы можем спать спокойно, зная, что Филлис присоединилась к войне с терроризмом. (Прим. авт.)

Отсылка к криминальному триллеру 2001 года «Американский психопат» (англ. American Psycho), главный герой которого, банкир, днем ведет благопристойную жизнь, пользуясь всеми преимуществами своего статуса, а по ночам совершает кровавые убийства.

Черная вдова – тот тип серийной убийцы, который, как нам кажется, мы знаем лучше всего. Женщина, которая очаровывает и соблазняет мужчин, укладывает в постель, выходит за них замуж, а потом убивает – ради денег или имущества. (Оставлю здесь место для вашей шутки.) Эта тема забавляет не только мужчин, дамы тоже смеются, но по другим причинам. Серия убийств, совершенных женщиной, как иронизировала Филлис Чеслер, это «самая запретная фантазия любой женщины и самый страшный кошмар любого мужчины», и тут же задавалась вопросом: «Неужели на земле действительно существуют женщины – серийные убийцы?» [161]

Да, Филлис, существуют. Причем убивают они не только мужчин, но и женщин и детей – как своих, так и чужих. Они убивают знакомых, родственников, братьев и сестер, старых и молодых, клиентов и пациентов, и бывает, что делают это исключительно из корыстных побуждений.

Нам кажется, что черная вдова – это какой-то пережиток прошлого, существо из другой эпохи и другого мира – мира удручающей бедности, невест по почте, заполненных вручную или набранных на печатной машинке бланков для картотек вместо цифровых банков данных; эпохи, когда люди могли менять персональные данные как перчатки. Когда убить было так же просто, как жениться и исчезнуть.

Как тут не вспомнить Белль Ганнесс, которая, живя в Иллинойсе и Индиане, с 1900 по 1906 год отправила на тот свет, предположительно, сорок восемь человек; или о Нэнси Хейзел Досс, арестованной в 1955 году в Талсе, штат Оклахома, и обвиненной в том, что в течение тридцати трех лет, с 1921 по 1954 год, она отравила мышьяком четырех из пяти мужей и подозревалась в отравлении двух родных сестер, матери, двух своих детей, племянника и внука – всего одиннадцати человек.

Нам кажется, что их больше не существует – не те нынче времена… Однако они есть, и в этой главе мы подробно опишем два таких случая: один, произошедший в 1970-е, другой – в 1980-е.

По сути, черная вдова – это подвид серийной убийцы, действующей из меркантильных соображений, женский эквивалент убийцы-гедониста, ценителя комфорта. Термин «черная вдова» в большей степени отражает ее реальный метод – соблазнить мужчину и сделать его уязвимым – чем почерк преступления или личность преступницы. Мотивы у черных вдов могут быть разными, отнюдь не только корыстными; и объектом их интереса становятся не только ухажеры или мужья. На преступление их толкает жажда мести или контроля, а бывает, что и делегированный синдром Мюнхгаузена (о котором мы поговорим ниже). Поскольку движет ими не всегда корысть, но и другие демоны, завладение имуществом жертвы выглядит скорее символом окончательного контроля над ней, а не реализацией меркантильных желаний. Случается, что черные вдовы убивают ради смехотворных сумм.

Точно так же не все женщины-серийницы, преследующие материальные цели, – это черные вдовы. Одни принимают облик ангелов смерти, убивая пациентов, чтобы прибрать к рукам их имущество. Другие вообще не поддаются определению, убивая близких, знакомых и незнакомцев по самым разным причинам.

В сентябре 1976 года брак Стюарта Тейлора, пятидесятилетнего фермера из Северной Каролины, переживал не лучшие времена. Они с женой разъехались и подумывали о разводе. Той же осенью Тейлор отправился навестить дядю и тетю, Монтгомери и Долли Эдвардс. Монтгомери было девяносто четыре года, он болел диабетом в тяжелой форме, из-за чего потерял зрение и лишился ног. У восьмидесятичетырехлетней Долли был рак кишечника, какое-то время назад ей вывели колостому. Заботиться о муже Долли уже не могла, поэтому наняла ухаживать за ним местную женщину, которой платила семьдесят пять долларов в неделю, плюс проживание и питание. Так Стюарт Тейлор познакомился с Велмой Барфилд.

Сорокапятилетняя Велма Тейлору сразу понравилась. Она была вдовой, ее дети, сын Ронни и дочь Ким, уже выросли, обзавелись семьями и воспитывали своих детей. Для бабушки Велма была еще относительно молода и хорошо выглядела, а Тейлор чувствовал себя одиноким и покинутым. Они с Велмой начали встречаться, обычно ходили вместе ужинать или рыбачить по выходным. Так прошло около месяца, а потом Тейлор помирился с женой и перестал оказывать Велме знаки внимания. Казалось, ее это не особенно расстроило – она все понимала и желала ему всего наилучшего.

В январе 1977 года умер Монтгомери, а через месяц, в феврале, скончалась Долли. Велма стала ухаживать за другой пожилой парой, Рекорд и Джоном Генри Ли. Семидесятилетняя Рекорд упала у себя в гараже и сломала ногу. Передвигаться с гипсом ей было тяжело, а восьмидесятилетний Джон не мог обеспечить ей должного ухода. Их дочери искали, кто бы позаботился о престарелых родителях. В местной церкви им посоветовали Велму, которая и переехала в дом Ли, получая за работу пятьдесят долларов в неделю. В июне у Джона Генри Ли начался гастроэнтерит в тяжелой форме, его поместили в отделение интенсивной терапии, где он скончался от остановки сердца. Дочерей настолько впечатлила забота, которой Велма окружала их родителей, что они предложили ей остаться и ухаживать за их матерью.

Тем летом в жизни Велмы снова внезапно появился Стюарт Тейлор. Примирение с женой продлилось восемь месяцев. Семью им сохранить не удалось, они собирались разводиться. Не хочет ли Велма прогуляться, как раньше? Да, конечно. У Стюарта и Велмы начались серьезные отношения; интимные встречи в мотелях они тщательно скрывали от набожных жителей округа Робсон, где все происходило.

Тейлор был фермером, выращивал табак; его первая жена умерла в 1970 году от болезни почек, в браке у них родилось трое детей – две дочери и сын. Овдовев, через полгода Тейлор женился на женщине, которую знал с детства, но спустя шесть месяцев их брак распался. Через несколько лет он женился в третий раз, но и тут семейная жизнь не заладилась, и развод был лишь вопросом времени.

Стюарта Тейлора описывали как человека, в котором энергия бьет через край, который любит жизнь и каждый новый день встречает песней. Он обожал первую жену и тяжело переживал утрату. После неудачного второго брака он совсем упал духом и начинал спиваться. Пятидесятники и баптисты, чьи церкви усеивали эти районы Северной Каролины, как звезды ночное небо, смотрели на пьянство крайне неодобрительно. Велма тоже будет не в восторге – Стюарт это прекрасно понимал. Она хоть и смотрела сквозь пальцы на секс вне брака, но отличалась набожностью, ходила в церковь и не переносила пьянства. Велма считала, что алкоголь открывает душу дьяволу, мол, сделал глоток – увяз по локоток.

Поначалу он скрывал от нее эту слабость, но позднее узнал, что ее предупреждали о его запоях. Тем не менее казалось, она по-прежнему испытывает к нему интерес, и Стюарт не терял надежды. Он ухаживал за Велмой, оказывал ей знаки внимания. Друзья не могли нарадоваться, видя, как Стюарт, человек не самый религиозный, ходил с ней в церковь и на проповеди, посмеиваясь: «Сегодня вечером я встречаюсь со своей христианкой».

В октябре Велма решила, что больше не может ухаживать за Рекорд Ли – слишком много это отнимало времени, и переехала в трейлерный парк, устроившись на работу в местный дом престарелых. Как вспоминал ее сын Ронни, в конце октября мать показала ему помолвочное кольцо с бриллиантом: весной, как только Стюарт оформит развод, они поженятся. Ронни недоумевал. Он хорошо помнил, как из-за пьянства отца у них дома постоянно вспыхивали ожесточенные скандалы. Если она так и не смирилась с тем, что отец пил, как ей могло прийти в голову выйти замуж за Стюарта? Но мать заверила его, что Стюарт с этим справится.

Однако Ронни беспокоило не только это. У матери в прошлом имелись свои скелеты. Велма время от времени подсаживалась на транквилизаторы и болеутоляющие, и окончательно избавиться от зависимости ей так и не удалось. У нее неоднократно случались передозировки, так что и Ронни, и его жене Ким, и его сестре Ким вместе с мужем Деннисом приходилось отвозить ее в отделение неотложной помощи. Был период, когда дочь с зятем оставили Велму пожить у себя и однажды, вернувшись домой, обнаружили ее на полу без сознания – снова передозировка – и со сломанной ключицей (кость торчала наружу). Был и неприятный эпизод с арестом – Велме грозил срок за подделку рецепта. Тогда она отделалась условным приговором, но, вместо того чтобы держаться от греха подальше, она стала подделывать чеки, и ее опять арестовали. Это автоматически повлекло за собой тюремное заключение сроком шесть месяцев. Рассказывала ли она об этом Стюарту? Ронни захотел узнать. Велма посоветовала сыну заниматься своими делами. Стюарт знал, что она пьет таблетки «от нервов». Велма заверила Ронни, что любит Стюарта и собирается с ним жить. Позже она признавалась: «Положа руку на сердце, он мне даже не нравился. Я никогда не ощущала близости с ним. Не понимаю, почему я хотела жить с ним. Иногда дело просто в одиночестве. Хочется, чтобы было с кем поговорить» [162].

Как-то в ноябре Стюарт заехал за Велмой и постучал в ее трейлер, но ответа не получил. Зато услышал доносящиеся изнутри стоны. Попробовал дверь – она оказалась открытой. Войдя, он увидел Велму на кровати в нижнем белье, обмотанную изолентой и с кляпом во рту. Он помог Велме освободиться и вызвал полицию.

Женщина была заметно взволнованна и плакала. По ее словам, утром она встала и пошла принять душ, но, как только вошла в ванную, какой-то мужчина накинул ей на голову полотенце, бросил ее на кровать, связал и засунул в рот кляп. Оставил ее так лежать и ушел.

Следователь Бенсон Филипс, полицейский детектив Ламбертона, был в недоумении. Нападавший ничего не сказал. Не предпринял никаких сексуальных действий. Не бил ее, не душил, не причинил никакого вреда и даже ничего не взял. Признаков взлома не обнаружили. Как он попал внутрь? Велма предположила, что он мог арендовать трейлер до нее и сохранить копии ключей. Но толку от этой информации не было никакого.

Однако, когда детектив услышал, как Стюарт успокаивал Велму и обещал ей, что больше ни одной ночи она не проведет в трейлере, а будет жить с ним в его доме, ему показалось, что это и есть та ниточка, которая может привести к разгадке происшествия. Но он быстро забыл и Велму, и нападение на нее.

Велма собрала вещи и переехала к Стюарту. Конфликты начались почти сразу же. Велма не раз вызванивала дочь или ее мужа, умоляя забрать ее. А потом приезжал Стюарт, извинялся и увозил Велму обратно.

Однажды, вернувшись домой после смены в доме престарелых, Велма застала Стюарта очень расстроенным и злым. Отбывая срок в тюрьме, Велма обзавелась там друзьями, с которыми продолжала переписываться. Часть писем она взяла с собой, переезжая к Стюарту, он нашел их и прочитал. Тогда они сильно поругались. Стюарт обвинил ее в том, что она утаила криминальное прошлое, а Велма – что он роется в ее вещах и читает ее письма. Он ответил, что имеет право знать, с кем хочет связать свою жизнь.

В книге, которую Велма написала в камере смертников, она утверждала, что Стюарт постоянно доставал ее, угрожая рассказать прихожанам церкви про ее криминальное прошлое, и каждый раз, когда они ругались, он не уставал напоминать об этом. Если она когда-то и любила его, то эта любовь умерла, писала Велма, и ей уже никогда не будет хорошо рядом с ним [163].

В декабре все стало еще хуже: Стюарт обнаружил, что Велма взяла у него чек, подделала его подпись и обналичила, получив сто долларов. В своей книге Велма утверждает, что, узнав об этом, Стюарт пришел в ярость и угрожал сдать ее полиции. Она нарушила условия испытательного срока, а это влекло за собой самые серьезные последствия: Велму упрятали бы за решетку. Стюарт сделал вид, что простил ей долг, но она уверяла, что он постоянно попрекал ее и при каждом скандале грозил, что посадит ее.

По свидетельству Алисы, дочери Стюарта, после истории с чеками отец передумал жениться на Велме, хотя они и продолжали жить вместе, а она все так же носила помолвочное кольцо с бриллиантом. Он не планировал с ней расставаться, уверяла дочь, но и жениться на ней не торопился.

Страсти между Стюартом и Велмой продолжали бушевать, они снова и снова ругались и мирились. После каждой ссоры Велма уходила к дочери и ждала, пока Стюарт вернет ее домой.

Во вторник, 31 января 1978 года, Стюарт подвез Велму в город, где ей нужно было получить рецепт. Велма не находила себе места. Тайком от Стюарта она подделала его подпись и обналичила еще один чек, и вскоре по почте должна была прийти выписка из банка. Позднее она вспоминала, что в ожидании рецепта решила купить лак для волос, и, когда проходила через хозяйственный отдел магазина, ей на глаза попался пузырек отравы для муравьев. По ее словам, она всего лишь хотела, чтобы Стюарт заболел и не сразу выздоровел, а она выиграла бы время и успела вернуть деньги на его счет. Из показаний Велмы:

Я хорошо понимала, что хочу сделать. Но не осознавала всей серьезности последствий. Сильнодействующие лекарства, которые я принимала годами, притупили мои мыслительные способности, поэтому, хотя я и понимала, что делаю, но не видела связи между его отравлением и теми страданиями, которые это ему причинит. В тот момент отрава для муравьев и тараканов казалась мне противоядием от невыносимой ситуации. Я была уверена, что это поможет. [164]

Годы приема сильнодействующих лекарств, возможно, могли упростить для Велмы принятие решений, но ее неспособность увидеть «связь между его отравлением и теми страданиями, которые это ему причинит» остается одним из самых распространенных симптомов АРЛ (антисоциального расстройства личности), а именно – отсутствия эмпатии, притом что, по ее словам, она «понимала, что делает». Сам того не зная, Стюарт Тейлор привел в дом психопатку.

Прежде чем отправиться домой, Стюарт и Велма неожиданно нагрянули в гости к Алисе. Она сидела дома – болела гриппом; она была уверена, как расскажет впоследствии, что отец навсегда расстался с Велмой, поэтому очень удивилась, увидев их снова вместе. Но приветливая и заботливая Велма ей всегда нравилась, и она пригласила ее в дом. Алиса недавно родила, все рассматривали фотографии младенца, когда Велма вдруг попросила показать снимок «мертвого» Стюарта, о котором ей рассказывали. Фотографию в шутку сделала Алиса, когда однажды отец уснул на диване, скрестив руки на груди. А потом он как-то обронил, что всегда хотел знать, как будет выглядеть, когда умрет. Тогда Алиса достала фотографию, и все долго смеялись. С тех пор это стало семейной шуткой.

Вечером Стюарт обещал отвезти Велму в Фейетвилл – послушать телепроповедника Рекса Хамбарда, проезжавшего через город в рамках своего «крестового похода». Велма приготовила ужин, и около пяти вечера Стюарт, переодевшись для выхода, сел за стол. За едой он выпил немного пива, она не возражала. Проехав около тридцати километров до Фейетвилла, они вошли в муниципальный зал собраний округа Камберленд, где Хамбард читал проповедь. Но едва началась служба, как Стюарт согнулся пополам от невыносимой боли в животе. Велму он попросил остаться, а сам отправился на парковку и прилег в пикапе.

Как вспоминала Велма, она не могла отделаться от мысли, что отравила человека, а сама сидит на молитвенном собрании. «Господи, что я наделала?» Но это был всего лишь пустой звук. Она не бросилась к Стюарту и не повезла его в больницу. Она сидела, пела и молилась вместе с Рексом.

Когда служба кончилась, Велма обнаружила Стюарта в пикапе – он не мог даже пошевелиться. Боль была такая, что ей пришлось самой сесть за руль. По дороге домой у Стюарта началась рвота, и они остановились. По словам Велмы, она уговаривала Стюарта поехать в больницу, но он отказался. Среди ночи она позвонила Алисе и сообщила, что отец очень болен и она за ним ухаживает. И что это похоже на тот же грипп, каким болеет Алиса.

На следующее утро к ним зашел Сонни Джонсон, друг и сосед Стюарта. Два дня назад, в понедельник, они вместе ходили осматривать табачные грядки. Сонни знал Стюарта почти сорок лет, и на здоровье тот никогда не жаловался, а сейчас изможденный вид друга его неприятно удивил – выглядел он ужасно. Сонни предложил поухаживать за свиньями Стюарта, пока тот не оправится от гриппа. Алиса продолжала названивать. Велма заверяла ее, что, хотя лучше отцу не стало, беспокоиться не стоит – она о нем позаботится. Алиса, сама прикованная болезнью к постели, выдохнула с облегчением.

В четверг Велма наконец привезла Стюарта в отделение неотложной помощи больницы в Ламбертоне. Его мучили боли в груди, желудке и руках, он был сильно обезвожен, давление упало. На вопрос, чем он болел, Велма ответила, что он практически здоров, если не считать запоев. Врач диагностировал Стюарту гастрит, вызванный неумеренным пьянством, хотя тот и уверял, что в последнее время к алкоголю не прикасался. Ему прописали «Майланту»[27] и обильное питье, а Велме сказали, что его можно забрать домой. Казалось, ему стало лучше. Позднее Велма настаивала, что, когда они приехали домой, от прописанного врачом лекарства Стюарту становилось только хуже. Прошел день, и к вечеру пятницы ему было уже настолько плохо, что пришлось вызвать скорую и снова отвезти его в отделение неотложной помощи, где он почти сразу же скончался.

Очевидцы же рассказывали другую версию событий. Сонни Джонсон, видевший Стюарта накануне того дня, когда Велма в первый раз отвезла его в отделение неотложной помощи, вспоминал, что друг сидел на кровати и курил сигарету. По словам Алисы, в пятницу Велма заверила ее, что Стюарту намного лучше. Он уже садится и сам ходит в уборную. Более того, ему настолько полегчало, что он попросил Велму приготовить его любимое блюдо – рагу из устриц, – и она собиралась заскочить за ними в Ламбертон. Алиса немного успокоилась. Если отец просит приготовить любимое блюдо, значит, ему действительно лучше [165].

Однако уже вечером Велма позвонила другому соседу, Джону Макферсону, и сказала, что Стюарту срочно нужна помощь. Через пять минут Макферсон был у них и застал Стюарта в постели на простынях, покрытых фекалиями. Он стонал и корчился от боли и даже не мог объяснить, что у него болит. Велма поставила вокруг кровати кухонные стулья, чтобы он не скатился на пол.

Поздно вечером в пятницу, через час после прибытия в больницу, Стюарт Тейлор скончался. Ему было пятьдесят шесть лет, он никогда не жаловался на здоровье. Его детей, приехавших в больницу, внезапная смерть отца ошеломила. Врач предложил провести вскрытие; принимая решение, семья посоветовалась с Велмой. Та согласилась, что так будет правильно.

В субботу полицейского детектива Ламбертона Бенсона Филипса разбудил телефонный звонок. Было полшестого утра. Звонила женщина, казалось, в состоянии пьяной истерики. Она утверждала, что накануне вечером произошло убийство и что «кто-то должен ее остановить». Звучало все это не очень вразумительно. Филипс пытался убедить ее, что, если бы произошло убийство, его бы вызвали, и предложил перезвонить ему на работу чуть позже, когда она успокоится и сможет рассказать все более детально. Придя в участок и убедившись, что никто никого не убивал, Филипс решил, что это была чья-то пьяная шутка, и больше он эту шутницу не услышит. Каково же было его изумление, когда женщина ему все-таки перезвонила.

Она уже протрезвела и собралась с мыслями. Немного помявшись, она заявила, что Стюарта Тейлора убила его сожительница Велма Барфилд. Более того, таким же точно образом Велма убила и свою мать. Однако когда Филипс поинтересовался, чем она может это доказать, женщина ничего не смогла ответить. Филипс в раздражении спросил, откуда она все это знает, и с удивлением услышал, что она сестра Велмы.

Филипсу ничего не оставалось, кроме как позвонить в больницу и самому убедиться, что в пятницу вечером Стюарт Тейлор действительно умер и что будет проведено вскрытие, которое запросили родственники. Филипс сделал себе пометку проверить информацию, хотя это и выходило за рамки его полномочий. Пройдет еще несколько недель, прежде чем он установит связь между Велмой Барфилд и странным нападением в трейлерном парке, которым он занимался тремя месяцами ранее.

Результаты вскрытия ожидались через несколько недель. А тем временем дети Велмы и Стюарта вместе переживали утрату. Они были тронуты той заботой, которой Велма окружала больного, и ее искренним горем. В день похорон они привезли Велму в дом Стюарта, чтобы она забрала свои вещи, и спросили, не хочет ли она оставить что-нибудь из его вещей на память. Со слезами на глазах Велма попросила только обручальное кольцо, которое Стюарт купил вместе с кольцом для помолвки. Его родные обняли Велму и дали ей четыреста долларов в знак расположения и благодарности за заботу, которую она подарила Стюарту.

Первые результаты вскрытия показали наличие гастроэнтерита – острого воспаления желудка и кишечника. Однако умереть от этого Тейлор никак не мог – он был слишком здоров для своего возраста. Озадаченный результатами, врач решил разобраться с этим странным случаем. Он взял образцы тканей из внутренних органов Тейлора и сохранил их, отдав тело для погребения. На следующий день, изучая образцы, он заметил патологию тканей печени и отправил их Пейджу Хадсону, главному судмедэксперту штата Северная Каролина, для более глубокого анализа.

Пейдж Хадсон сразу же отметил следы мышьяка в тканях печени. Через несколько дней экспертиза подтвердила, что в образцах тканей Стюарта Тейлора присутствуют значительные дозы мышьяка. Более неподходящего места, чем Северная Каролина, для отравления мышьяком Велме трудно было бы найти: здесь отмечался самый высокий в США уровень смертей от мышьяка – в результате как убийств, так и самоубийств. С 1971 года, когда начал вестись учет, было зафиксировано шестнадцать случаев смертельного отравления мышьяком, в основном это были убийства [166]. Максимальное число за год – шесть смертей. Северная Каролина специализировалась на сельском хозяйстве, и мышьяк, входивший в состав пестицидов, был легко доступен – он свободно продавался в розничных магазинах.

Особую проблему создавал крысиный яд марки «Синглетери» (Singletary), выпускавшийся в виде прозрачной жидкости без вкуса и запаха. В 1976 году комитет по контролю за пестицидами пытался его запретить, но все, что ему удалось, это ввести в действие смягченную версию закона о продаже мышьяка, принятого в Великобритании сто тридцать лет назад. Отныне, согласно закону, всех покупателей «Синглетери» в Северной Каролине полагалось регистрировать, но при этом документов, удостоверяющих личность, никто у них не требовал. Многие владельцы загородных магазинов, торговавших крысиным ядом, даже не слышали о новых правилах, вступивших в силу в 1977 году. Да и помимо «Синглетери» производилось немало химикатов на основе мышьяка, не имевших ни вкуса, ни запаха и прозрачных на вид, как, например, средство от муравьев «Терро» (Terro), которое продавалось чуть ли не в каждой аптеке и хозяйственной лавке и не подпадало под действие закона. Именно за него 31 января, ожидая рецепта и заглянув в хозяйственный отдел, Велма выложила шестьдесят центов.

К началу марта о результатах вскрытия семье все еще не сообщили. Но информация уже легла на стол окружному прокурору округа Робсон Джо Фриману Бритту. Пейдж Хадсон прочитал Джо Бритту экспресс-курс по ядам, содержащим мышьяк, отметив, что по его опыту такие отравители часто совершают по несколько преступлений, оставаясь непойманными.

Джо Бритт собрал следователей из департамента шерифа округа Робсон, занимающихся убийствами. С одним из них уже вышел на связь Бенсон Филипс, рассказав о звонившей в полшестого утра женщине, уверявшей, что Велма Барфилд убила не только Стюарта Тейлора, но и свою мать, Лилли Буллард. Тут все друг друга знали – в сельских районах это обычное явление.

Нашелся следователь, который хорошо знал и Велму, и ее семью, в том числе мать, и ее первого мужа, Томаса. Был он знаком и со Стюартом Тейлором, хотя и не знал, в каких они с Велмой отношениях. Он вспомнил, что первый муж Велмы погиб во время пожара, а затем она снова вышла замуж в Фейетвилле, но что случилось со вторым супругом, он был не в курсе.

С Велмой его свел другой случай. Прошлым летом незадолго до своей смерти ему позвонил Джон Генри Ли, человек преклонных лет, и сообщил, что у него каким-то образом украли чек на предъявителя и обманным путем обналичили его. Навестив их дома, следователь с удивлением узнал, что Велма работает у них сиделкой. Подозрение детектива сразу пало на нее, но и Джон, и его жена Рекорд в один голос уверяли: быть такого не может, чтобы она украла чек! Велма – благочестивая христианка, не пропускающая ни одной службы. Но больше никаких зацепок не было.

Еще один следователь был знаком с сыном пожилой пары Монтгомери и Долли Эдвардс, которые умерли с разницей в месяц. От Эдвардса-младшего следствие узнало, что Велма работала сиделкой и в доме его родителей. Едва потянули за эти ниточки, как клубок начал распутываться.

Прошло несколько дней, и в руках следователей оказались свидетельства о смерти Стюарта Тейлора, Лилли Буллард, Долли и Монтгомери Эдвардсов и Джона Генри Ли. «Когда мы разложили их на столе, – рассказывал позднее Бритт, – словно сошлись все карточные масти: гастроэнтерит, гастроэнтерит, гастроэнтерит…» [167] Позже в число вероятных жертв Велмы включили также ее второго мужа, Дженнингса Барфилда.

«Господа, полагаю, перед нами серийная убийца», – сказал тогда Бритт.

Уроженка Северной Каролины, Марджи Велма Барфилд выросла в так называемом хлопково-табачном поясе, в одном из округов между Фейетвиллем и Ламбертоном. Она родилась 29 октября 1932 года – дитя Великой депрессии. Ее отцу, фермеру Мерфи Булларду, который выращивал хлопок и табак, был тогда двадцать один год, а матери, Лилли, двадцать два. У Велмы был старший брат Олив, родившийся двумя годами ранее. Жили они без электричества и водопровода. Воду черпали из колодца, вырытого сразу за кухней; в нем же, опуская на прохладное дно в ведрах, хранили в летнюю жару масло и молоко. Уборной не было – по нужде ходили в лес. Купались и стирали одежду в огромных оцинкованных тазах, которые висели на стене, когда не использовались. Всё как в сериале «Деревенщина в Беверли-Хиллз»[28] (Beverly Hillbillies) до того, как Джед нашел нефть, ну и без закадрового смеха. Но в те времена тут так жили все. Линии электропередачи добрались в этот уголок округа Камберленд только после Второй мировой войны.

У Мерфи был свой участок земли, так что даже в разгар Депрессии ему какое-то время удавалось держаться на плаву, содержать семью и поддерживать стареющих родителей. Но цены на хлопок падали, и в конце концов Мерфи, как и многим деревенским жителям, пришлось искать работу на городских предприятиях. Он поступил на текстильную фабрику в Фейетвилле, где ремонтировал ткацкие станки. Каждый день он отправлялся на фабрику, вечером отсыпался, вставал на рассвете, чтобы поработать на ферме, и снова ехал на фабрику. Семья год от года разрасталась. В течение пятнадцати лет, уже после Олива и Велмы, Лилли родила еще семерых детей: пятерых сыновей и двух дочерей.

Мерфи знали как хорошего соседа, человека дружелюбного и готового протянуть руку помощи любому, кто в этом нуждался. Если кто-то болел и не мог собрать урожай, Мерфи никогда не отказывался помочь. У него всегда можно было одолжить сельскохозяйственный инвентарь. Однако в семье его знали совершенно с другой стороны. Дома он был тираном, несдержанным и крайне агрессивным. Стоило ему увидеть вещь не на своем месте или что-то сделанное не так, как он хотел, рукоприкладства было не избежать, причем иногда доставалось тому, кто просто оказывался рядом. Он избивал детей ремнем, но, по их рассказам, в ход могло пойти все, что попадалось под руку. Выпивал Мерфи редко, но если напивался, то совсем зверел и терял контроль над собой.

Оливу, как старшему сыну, часто приходилось принимать удар на себя, а Лилли старалась делать все возможное, чтобы защитить его, иногда беря на себя вину за его оплошности или проступки. Велма очень обижалась на мать, видя, что та больше дорожит Оливом, да еще и защищает его иногда в ущерб Велме. Возмущала ее и покорность матери, которая безропотно терпела побои. Велма же и Олив, несмотря на угрозу расправы, могли надерзить отцу. С каждым новым ударом, полученным от отца, она, наоборот, только сильнее обижалась на мать.

Ночуя в одной спальне с родителями, Велма иногда просыпалась от болезненных стонов матери и видела, как отец выкручивает ей руки или стискивает пальцы. Но в своей книге она напишет: «Папа ее не бил».

«Мама не умела постоять за себя», – рассказывала Велма. Свое детство она подытоживала четырьмя словами: «Я жила в страхе». [168]

Но было и много хорошего. По воскресеньям Мерфи играл с детьми в бейсбол на заднем дворе, порой они заигрывались до темноты. Иногда устраивали пикники или ходили всей семьей на пруд неподалеку. Отец всех их научил плавать.

Как вспоминала Велма, отец тоже бывал в хорошем настроении, и лет в десять-одиннадцать она очень тянулась к нему. Он называл ее «лапочка» и «моя сладенькая», иногда сажал к себе на колени и обнимал, и она так любила эти моменты близости и теплоты. Вспоминая об отце уже в камере смертников, Велма призналась, что впервые в жизни смогла осознать, как много он для нее значил.

Самое счастливое воспоминание в ее жизни – когда отец просто так купил ей розовое платье, от которого она не могла оторваться в витрине магазина. Она помнила, с каким нетерпением ждала, когда они вернутся домой и она покажет платье маме, но Лилли все испортила, недовольно пробурчав, что его будет трудно гладить.

В семь лет Велма пошла в школу. Дети из более обеспеченных семей смеялись над ней: они брали в школу бутерброды с покупным хлебом и магазинное печенье на сладкое, а Велме давали с собой ломоть черного домашнего хлеба с куском мяса или колбасы и домашнее печенье. Ей приходилось съедать обед в одиночестве. Одевалась она тоже убого. Новые туфли ей покупали только в начале года, исходя из соображений практичности, а не красоты. Велма начала таскать мелочь из отцовских брюк, покупать сладости и есть их на глазах у других детей, поддразнивая их. Однажды она украла восемьдесят долларов – по тем временам огромную сумму – у старика, жившего в домишке по соседству с родственниками, у которых она гостила. Часть денег у нее потом нашли, но Велма настаивала, что он сам отдал их ей на хранение. Мерфи всыпал ей ремня, после чего Велма либо завязала с воровством, либо научилась делать это так, чтобы ее больше не ловили.

Учителя жаловались, что Велма была слишком вспыльчивой, легко возбудимой. Она часто обижалась, если что-то шло не так, как ей хотелось. Она думала, что в школе спрячется от домашних проблем, а вместо этого проблем только прибавилось. Но дома было еще хуже. По средам Мерфи забирал Велму из школы в обед, и она до вечера вручную стирала белье на всю семью.

В старших классах выяснилось, что Велма хорошо играет в баскетбол, и ей предложили место в команде, а это значило, что придется оставаться на тренировки после уроков. Мать была против: никакого баскетбола, Велма нужна ей дома, чтобы помогать с младшими детьми. У Велмы появился еще один повод обижаться на мать.

Когда ей исполнилось тринадцать, семья переехала в дом побольше в том самом округе Робсон, который через сорок лет вынесет Велме смертный приговор. Примерно тогда же, как призналась Велма, ее изнасиловал отец. Однажды она вернулась домой из школы и прилегла, потому что плохо себя чувствовала, а мать хозяйничала во дворе. Отец вошел в комнату и, не сказав ни слова, изнасиловал ее. Она также вспоминала, что он ласкал ее каждый раз, когда они всей семьей ходили купаться.

Долгие годы Велма не решалась признаться в этом. После ареста она описывала эксперту-психиатру, как однажды отец забрался голым к ней в постель, но кто-то вошел в дом, и он ретировался, не успев закончить начатое. Рассказать об этом она смогла только на пороге смерти. И отмечала, что тогда стала еще больше обижаться на мать. «Я очень злилась на нее, – признавалась Велма. – Не могла понять, почему она не может нас защитить. Мне, ребенку, это было совершенно непонятно».

Велма писала, что, спускаясь в тот вечер к ужину, чувствовала себя «грязной и мерзкой», а отца ненавидела так же сильно, как и любила его. «У меня были очень смешанные чувства, которых я стыдилась. Я ничего не могла рассказать ни сестрам, ни братьям – разве можно было признаться, что любишь отца, который такое с тобой сделал?» [169]

Истории почти всех серийных убийц начинаются с трагического детства, полного отчаяния. У Велмы в этом смысле детство было типичным – с фактами физического и сексуального насилия. Защищаясь от реальности, ее психика переносила гнев, который вызывал у нее отец, на Лилли, слишком покорно, как она считала, принимавшую жестокое обращение Мерфи. Это переворачивало ее эмоции с ног на голову: гнев и ненависть, которые внушал ей отец, она подменяла мнимой любовью и привязанностью, которые в ее понимании она должна была к нему испытывать. Вплоть до смерти отца у нее с ним, казалось, были хорошие, теплые отношения, она навещала его и привозила своих детей к деду – тому самому человеку, который избивал и насиловал ее. Гнев и агрессию она научилась перенаправлять в другое русло.

За своего школьного друга и соседа Томаса Берка Велма вышла замуж в семнадцать лет. Это было в декабре 1949 года, когда она еще училась в одиннадцатом классе. Сбежав вдвоем из дому, они отправились в Южную Каролину, где тайком поженились и уже потом поставили в известность Мерфи и Лилли. Им за это, конечно, досталось, но со временем родители смирились. Велма и Томас бросили школу и через какое-то время переехали к Оливу, который незадолго до этого женился. Томас устроился водителем, развозил на грузовике газированную воду.

Через два года, в 1951-м, у них родился первенец. Велма назвала сына Рональдом Томасом, но все называли его Ронни. Ей было девятнадцать. Еще через два года родилась дочь Ким. По общему мнению, Велма была горячо любящей матерью, которая делала все возможное, чтобы у ее детей было нормальное детство, не такое, как у нее. Они не знали побоев и криков, были окружены любовью и лаской. По вечерам Велма им читала. Они с Томасом стали прихожанами баптистской церкви, Велма аккуратно посещала службы, не пропуская ни одной, и обычно брала с собой детей.

Могло показаться, что Велма даже слишком привязана к детям. Однажды, когда они с Томасом уехали отдохнуть на несколько дней, оставив детей с его родителями, уже к концу второго дня Велма буквально задыхалась от тревоги. Она настояла, чтобы они собрали вещи и на следующий день помчались обратно. Приехали поздно вечером, разбудили родителей Томаса, забрали детей и среди ночи привезли их домой. Только вернувшись к детям, она успокоилась.

Когда Ронни перешел в третий класс, Томас начал неплохо зарабатывать. Семья переехала в городок Парктон и поселилась в новом большом доме, где детям было где развернуться. Жили они через дорогу от баптистской церкви, так что церковные интересы занимали все больше места в их жизни. Велма стала преподавать в воскресной школе, давала уроки Библии, а Томас прислуживал в церкви.

Они всё делали вместе. Ходили в кино, на пляж, играли в боулинг и мини-гольф. Велма любила играть с детьми в баскетбол, а летом по выходным они посещали сельские ярмарки или ездили на побережье отдыхать на пляже.

Ронни был очень привязан к матери. Когда он пошел в школу, она провела с ним весь первый день – ему еще нужно было научиться обходиться без нее. Она всегда вызывалась помочь с пикниками или поездками всем классом. «Не скажу, что я был маменькиным сынком, – признавался Ронни впоследствии, – но недалеко от него ушел. Я любил мать больше жизни. Это была любовь-обожание».

А вот Ким была больше привязана к отцу, ходила за ним хвостиком. Томас охотно брал ее с собой, уходя по делам. Смотрел с ней ее любимые передачи, усадив себе на колени. Она обожала своего веселого папочку, который всегда знал, как ее рассмешить.

Велма и Томас были идеальной парой, у них была идеальная семья: ни подводных камней, ни зловещих демонов, скребущихся в заднюю дверь. Но вскоре для всех четверых эти дни станут лишь смутным далеким воспоминанием, отголоском ушедшего счастья.

В 1962 году тридцатилетней Велме диагностировали фиброму матки. Ронни было уже двенадцать лет, Ким – десять, больше детей они с мужем не планировали, поэтому Велма последовала советам врачей и сделала гистерэктомию. В Америке это самая распространенная операция, которую проводят женщинам, не считая манипуляций, связанных с беременностью. Гистерэктомия неизбежно влечет за собой менопаузу, но ни Велма, ни Томас не понимали, как повлияют на нее эти гормональные изменения. Очевидно, что они даже не представляли, как это отразится на ее эмоциональном фоне, учитывая, что негативные последствия гистерэктомии чаще наблюдались у женщин ее возраста, чем у женщин постарше.

Велма стала нервной и раздражительной, придиралась к детям и Томасу. Она чувствовала себя подавленной, начала набирать вес. В аптечке появились таблетки для похудения. Она бездумно сорила деньгами и нередко выписывала чеки, даже зная, что на счету не хватит средств, чтобы их покрыть. Когда чеки начинали отклонять, она выкручивалась, восполняя недостающие суммы из сбережений, пока не набежали проценты. От семьи она все это скрывала.

В 1964 году ее стали мучить боли в спине, ей прописали обезболивающие, на которые она быстро подсела.

А Томас тем временем начал регулярно выпивать. Насколько Велма помнила, это произошло году в 65-м, а когда через год умер его отец, стало еще хуже. Он вступил в Международную молодежную палату и после собраний часто выпивал в компании коллег по организации. Велма ненавидела алкоголь. Для нее не существовало понятия «выпить, чтобы расслабиться». Она хорошо помнила, во что алкоголь превращал ее отца. Когда они с Томасом познакомились, в отличие от других парней, он не пил, и это восхищало ее больше всего. А сейчас он напивался в стельку, доползал до дома и отключался на диване.

Велма не давала мужу спуску, вероятно подспудно считая, что так должна была поступать с отцом ее мать. Томаса привлекли к суду за вождение в нетрезвом виде, он потерял работу, пришлось искать другую. Ситуация настолько ухудшилась, что Велма уложила мужа в психиатрическую больницу. Томас выписался через несколько дней, но почти перестал появляться на улице – ему было стыдно. Ситуация выходила из-под контроля, их брак попал в зону турбулентности. Дома бушевали яростные, жестокие скандалы.

Однажды в 1968 году Велма перенесла коллапс, и ей прописали валиум, транквилизатор, легко вызывающий привыкание. Позже она признавалась, что после каждого приема таблеток ощущала, как уходят гнев и злость, переполнявшие ее. В конце концов Велма подсела на коктейль из болеутоляющих и транквилизаторов, включавший элавил, синекван, транксен, тайленол и валиум. Она обращалась к пяти разным врачам, все они выписывали ей одни и те же препараты, не подозревая о существовании друг друга.

Ронни и Ким не понимали, что происходит, но видели, что те счастливые солнечные и беззаботные дни, которые они проводили всей семьей, остались в прошлом.

Утром 19 апреля 1969 года Томас, работавший на текстильной фабрике, вернулся домой после ночной смены. Если верить Велме, он пристроился в кресле с сигаретой и задремал.

Сигарета выпала у него изо рта и покатилась по рубашке. Он загорелся бы, уверяла Велма, если бы она не успела среагировать. «Я схватила зажженную сигарету и потушила ее, а потом выкрикнула: „Знаешь, мне уже все равно! Мне без разницы: хочешь сгореть – давай!“» [170]

По ее словам, Томас кое-как доковылял до кровати и рухнул на нее не раздеваясь. А она тем временем поехала в город – отвезти в прачечную самообслуживания еженедельную стирку. Вернувшись, Велма сразу почувствовала запах дыма. В спальне ничего не было видно – все плавало в густом дыму. Она вызвала пожарных. Но было слишком поздно. Томас задохнулся.

Когда спустя несколько часов Ронни вернулся из школы, он обошел дом, пропахший гарью, и обратил внимание на то, что пожарным пришлось выбивать кухонную дверь топорами. Странно, подумал Ронни. Уходя, мать заперла дверь? Но если она вошла в дом и добралась до задымленной спальни, зачем было пожарным выбивать дверь кухни?

Велма до последнего отрицала, что причастна к гибели мужа. Однако уж очень странно выглядело такое совпадение: сначала она подхватывает и тушит зажженную сигарету, упавшую Томасу на рубашку, когда он уснул, а чуть позже тем же утром он снова закуривает в постели и нечаянно поджигает матрас. За несколько дней до исполнения смертного приговора Ронни спросил Велму, она ли убила отца. Она ответила: «Возможно», – но деталей уже не помнила. Кажется, когда он заснул, она оставила на матрасе то ли горящую сигарету, то ли зажженную спичку, а потом вышла и закрыла за собой дверь.

После смерти Томаса спокойнее дома не стало. За следующие два с половиной года пожары случались еще дважды, один раз Велму ограбили. По каждому случаю страховые компании возмещали Велме убытки. Она уже не могла обходиться без транквилизаторов и, посещая нескольких врачей, у всех получала рецепты. Доставалось и Ронни – мать душила его своим вниманием, а в выпускном классе буквально зациклилась на нем. В школе Ронни у выпускников была традиция – уезжать на выходные в Каролину-Бич и отрываться по полной. Но когда за Ронни заехали друзья и ждали его в машине на улице, Велма начала причитать, что он вырос и бросает ее. Чтобы не расстраивать ее еще больше, Ронни сказал друзьям, чтобы ехали без него, а он останется дома и проведет выходные с матерью.

Велма работала в универмаге. В сентябре 1969 года, месяцев через пять после смерти Томаса, умерла одна из коллег Велмы, Полин Барфилд. Велма хорошо знала ее мужа Дженнингса. Он часто заходил за Полин и болтал с Велмой, пока ждал жену. Пятидесятичетырехлетний Дженнингс, бывший госслужащий, получал пенсию по инвалидности – у него был диабет, эмфизема и больное сердце. Шестеро их с Полин детей выросли и разъехались, с отцом в Фейетвилле жила только его шестнадцатилетняя дочь Нэнси. В какой-то момент одинокий вдовец и одинокая вдова начали встречаться.

Прошло чуть больше года после смерти Томаса, и в июле 70-го Велма объявила, что они с Дженнингсом собираются пожениться. Ронни и Ким эта новость удивила и очень насторожила. Они знали, что у Дженнингса проблемы со здоровьем, а у Велмы – с транквилизаторами. Тем не менее 23 августа 1970 года пара обвенчалась в церкви – такой свадьбы у Велмы, сбежавшей с Томасом из дома, никогда не было. Розовый костюм невесты, розовая шляпка-таблетка и розовые туфли явно напоминали о том розовом платье, которое когда-то в детстве купил ей отец. Розовые цветы и торт с розовой глазурью украшали праздничный стол. Мать Ронни отныне стала Велмой Барфилд – под этим именем она отправится и в камеру смертников.

Велма переехала к Дженнингсу. А свой дом, отремонтированный на страховые выплаты после второго пожара, она сдавала жильцам. Ким перешла в выпускной класс и, чтобы не менять школу, переехала жить к бабушке и дедушке, Лилли и Мерфи. За сестрой последовал и Ронни. Некогда пьяница и скандалист, Мерфи сильно изменился. После страшной аварии, устроенной им в пьяном виде, он одумался. Мерфи стал намного терпимее, и они с Лилли превратились в типичных любящих дедушку и бабушку: девятеро их детей обзавелись своими семьями и подарили им многочисленных внуков.

Между тем Ронни предстояло сделать серьезный выбор. Школу он закончил хорошо, но позволить себе колледж не мог. А стипендии в этой части Северной Каролины были тогда редкостью. Незадолго до свадьбы Велма уговорила Ронни подать документы в вуз, пообещав, что Дженнингс заплатит как минимум за первый семестр. Ронни подал документы, и его приняли в Южно-Каролинский университет. Но когда подошло время платить, оказалось, что у Дженнингса денег нет. Вышло недоразумение. Ронни вернулся к Лилли и Мерфи.

Положение Ронни осложнялось тем, что в 1970 году США продолжали вести войну во Вьетнаме, а Ронни было девятнадцать – как раз призывной возраст. Будь он студентом колледжа, призыв отложили бы, а так его могли отправить на целый год воевать где-нибудь в джунглях. Многие девятнадцатилетние возвращались из Вьетнама в похоронных мешках. Нищее белое отребье и выходцы из черных гетто, которым колледж был не по карману или не по зубам, составили костяк американской армии в войне, в которой, как уже стало очевидно к 1970 году, что-то пошло не так.

Была альтернатива – добровольно поступить на военную службу. Главный минус: отслужить полагалось три года вместо двенадцати месяцев в зоне боевых действий, а преимущество – право самим выбирать, где, в какой части и по какой специальности служить. Это не гарантировало, что вас не отправят во Вьетнам, однако давало гарантию, что, даже оказавшись там, но уже с военной специальностью, вы не застрянете как рядовой пехотинец в какой-нибудь гнилой дыре в лесу и не будете месить грязь на передовой под вражеским огнем, как все салаги. В декабре Ронни записался в армию, решив стать специалистом по безопасности и ожидая весеннего призыва 1971 года.

Тем временем Велма и Дженнингс начали понимать, какую ошибку совершили. Примерно через месяц после свадьбы, когда Ронни пришлось отказаться от университета, Велма впервые перестаралась с болеутоляющими. Дженнингс повез жену в больницу, но, когда узнал, что это передозировка, отвез к ее родителям и высадил из машины, сказав Лилли, что он с ней не справляется. Хватит с него и своих болезней.

Ронни посоветовал матери контролировать прием лекарств, если она хочет сохранить брак. Несколько дней спустя Дженнингс приехал и забрал жену домой. А вскоре ему позвонил его лечащий врач и сказал, что Велма выпрашивает рецепты и бесконтрольно пьет таблетки.

В ноябре после второй передозировки Велма снова попала в больницу. Нэнси, дочь Дженнингса, рассказывала Ронни, что Велма все время находилась под кайфом, с трудом передвигалась по дому, падала и не всегда могла говорить. От нее пытались прятать таблетки, но она везде делала заначки. Нэнси переживала за здоровье отца. Это Велма должна была заботиться о больном Дженнингсе, а не наоборот.

В феврале 1971 года ее госпитализировали после третьей передозировки. Когда Ронни навестил мать в больнице, она сказала ему, что это замужество было ошибкой. Диабетик Дженнингс и не думал сидеть на диете, а ухаживать за мужем-инвалидом не входило в ее планы.

Дженнингс тоже понимал, что так больше продолжаться не может. В пятницу, 19 марта, он заехал к сыну и позвонил от него своему адвокату. Они договорились встретиться в понедельник и обсудить детали развода.

Согласно показаниям Велмы, их с Дженнингсом жизнь становилась все невыносимее. Она должна была заботиться о нем, а он упорно игнорировал указания врачей и не соблюдал диету. По ее словам, чем больше он упрямился, тем активнее она налегала на транквилизаторы. И в конце концов стала задаваться вопросом, зачем она вообще вышла за него замуж. Она писала:

С каждым днем становилось только хуже. Терпеть уже не было сил. Хотелось избавиться от этих тисков. Я просто не выдержала. И купила бутылку отравы для муравьев и тараканов. [171]

Велма настаивала: она просто хотела, чтобы он немного помучился. «Он еще пожалеет, что я с ним столько натерпелась, – рассуждала она, – и больше не будет так поступать».

В понедельник на встречу с адвокатом Дженнингс не пришел. Он умер в воскресенье утром, в больнице, куда Велма привезла его с жалобами на сильные боли в животе и рвоту. В книге Велма признавалась: ей удалось убедить себя, что Дженнингс умер не от яда, который она ему дала, а потому, что был слабым и больным и у него отказали легкие. Если Дженнингс действительно ее первая жертва, отметим, что в ее рассказе нет ни малейшего намека на то, что творилось у нее в голове, когда она переступала последнюю черту, отделяющую от убийства. Словно все ее существо было запрограммировано на убийство и уже готово к нему. От «я просто не выдержала» она сразу переходит к «я купила бутылку отравы для муравьев и тараканов». Переходит не задумываясь, не пытаясь разобраться, что она делает, не вспоминая последние секунды, когда еще держала в руках отравленное блюдо или напиток, приготовленные для него, когда еще можно было все пролить на пол или даже выбить у него из рук, пока он не поднес их ко рту, пока еще не стало слишком поздно.

Ничего.

«Я купила бутылку отравы для муравьев и тараканов» – вот и весь ход ее мыслей, который она раскрывает перед нами. И это то, что, несомненно, делает ее психопатом, в отличие, надеюсь, от всех нас.

На похороны мужа Велма не пришла – она была слишком накачана транквилизаторами. После похорон она переехала к родителям, где продолжали жить Ронни и Ким. Ронни предстояло отправиться в Форт-Джексон, недалеко от Колумбии, Южная Каролина, и получить там базовую военную подготовку. Велма слегла в постель и умоляла Ронни остаться. Он, конечно, уехал и, пока находился в Форт-Джексоне, Велма проведывала его каждые выходные. Ронни был единственным новобранцем в подразделении, которого так часто навещали.

В середине июня Велма и Ким вернулись в свой дом, уже дважды пострадавший от пожара. Пройдя базовую подготовку, в июле Ронни отправлялся в Форт-Девенс, штат Массачусетс, в школу армейской службы безопасности. Пока он гостил дома, Велма, казалось, пришла в норму, но стоило ему уехать, как ее состояние сразу ухудшилось.

Велма хотела, чтобы Ронни демобилизовали по семейным обстоятельствам. В его часть пришло письмо от лечащего врача Велмы с описанием ее тяжелого состояния после смерти мужа и ухода сына в армию. Он просил демобилизовать Ронни, чтобы тот мог вернуться домой и заботиться о матери и сестре. В просьбе было отказано.

Велма вернулась в тот же универмаг, где работала до второго замужества. На работу она часто не являлась. Счета от врачей и из аптек только росли. Чтобы расплатиться с долгами, она взяла в банке кредит на восемьсот долларов, а через месяц подала заявление в полицию о краже со взломом. В заявлении она указала, что воры унесли деньги, которые она брала в банке, а также кое-что из обуви и одежды Ронни, и написала заявление о страховом возмещении убытков. Ее эмоциональная нестабильность сказывалась и на работе. Она так грубо обращалась с покупателями, что ее перевели из торгового зала на склад маркировать ценники.

14 октября 1971 года Велма попросила Ким отвезти ее в город – она хотела поискать какие-то варианты работы. Так вышло, что им пришлось задержаться дольше, чем они планировали. Вернувшись домой, они еще издали увидели несколько пожарных машин. В доме снова что-то загорелось, уже в третий раз. Ронни получил срочный отпуск и помчался к матери.

Велма с дочерью снова переехали к Лилли и Мерфи. Приехав домой, Ронни пообещал матери приложить все усилия, чтобы добиться увольнения в запас по семейным обстоятельствам, и начал собирать медицинские справки и необходимые документы. Велму тем временем уволили с работы. Она не справлялась со своими обязанностями даже на складе. А Ронни не покидала тревога: с чем связаны эти пожары и взлом? Может, кто-то подбирается к его матери?

Когда Ронни гостил дома, он познакомился с Ким, двоюродной сестрой своего школьного приятеля. Они стали встречаться. Отношения быстро переросли в серьезные чувства. Провожая Ронни в Форт-Девенс, девушка обещала ему писать. Тем временем сестра Ронни переехала к дяде Джимми, который предложил ей работу по обслуживанию торговых автоматов. И Ким, и Ронни регулярно поддерживали Велму деньгами.

А плохие новости, которые принесла осень, все не заканчивались. В январе Ронни должны были отправить во Вьетнам. Велма впала в истерическое состояние. Командир части, в которой служил Ронни, удовлетворил его просьбу об увольнении в запас по семейным обстоятельствам, но нужно было дождаться подтверждения сверху.

Приехав проведать родных на Рождество, Ронни застал дома мрачную атмосферу: дела шли неважно не только у Велмы, но и у деда. Мерфи страдал от болезни легких, но точного диагноза врачи так и не поставили, и он просто угасал. На попечении Лилли теперь оказались и больной муж, и Велма, которая иногда принимала столько лекарств, что целыми днями не могла встать с постели. Единственное, что радовало Ронни в этот приезд домой, это свидания со своей девушкой.

Ронни вернулся в часть, и состояние Велмы сразу ухудшилось. Она опять напилась таблеток, и ее увезли на скорой помощи. Психиатрам в больнице она сказала, что хотела покончить с собой, потому что не переживет, если сын погибнет во Вьетнаме.

Отправку Ронни на войну отложили до тех пор, пока не будет рассмотрено его заявление об увольнении. В марте пришел ответ. Его просьбу отклонили, но и во Вьетнам он не поедет. Его направят в армейскую службу безопасности в Форт-Брэгге, недалеко от Фейетвилла. Он будет рядом с домом.

Больше хороших новостей не было. Мерфи диагностировали рак легких, его состояние быстро ухудшалось, и 15 апреля 1972 года он умер. Велму, судя по всему, потрясла смерть отца. Много лет спустя она скажет: «Я научилась любить его с той же силой, с какой когда-то ненавидела. Он хорошо ладил с моими детьми. Думаю, он пытался дать внукам то, что не смог дать нам».

Той же весной у Велмы отобрали дом. Она пропустила несколько ежемесячных платежей по ипотеке, поэтому банк конфисковал дом и продал его с аукциона. Велма устроилась на работу на текстильную фабрику, но очень скоро, после очередной передозировки и трех недель в больнице, ее уволили.

Проходя службу в Форт-Брэгге, Ронни мог часто видеться с Ким. Летом 1972 года они решили пожениться. Но матери он сказал об этом только в ноябре. Для Велмы это был удар. Предательство. Она разразилась слезами. «Главной женщиной в твоей жизни всегда была я», – сказала она Ронни.

А вот сама она скрывала от Ронни отношения с шестидесятидевятилетним мужчиной, с которым познакомилась в больнице после очередной передозировки. Эл Смит, бывший строитель, страдал от алкоголизма. Они начали встречаться и в конце концов стали жить вместе. Точно так же, как это было с Дженнингсом и как будет со Стюартом, Велма брала Эла с собой на церковные службы и проповеди, пытаясь отбить у него охоту к выпивке. Но между собой они не ладили, ругались и даже дрались. Когда Ронни наконец узнал про Эла Смита, выбор матери его удивил и одобрения не вызвал. Это было такое же саморазрушение, как и ее зависимость от лекарств.

В декабре 1972 года Ронни пришлось огорчить мать: он думал, что так и будет служить в Форт-Брэгге, но оказалось, что в марте его переводят в Германию. В феврале они с Ким быстро поженятся, а весной Ким, получавшая в Мэрилендском университете профессию учителя начальной школы, в рамках программы повышения квалификации сможет приехать к нему в Германию.

Реакция Велмы была предсказуемой: передозировка и, как следствие, кома. Когда Ронни пришел навестить ее в больнице, она дышала через аппарат искусственной вентиляции легких. Никто не знал, дотянет ли она до утра. Но она выжила. На свадьбе Ронни и Ким в феврале 1973 года Велма была абсолютно трезвой и вменяемой, по крайней мере, в тот день. Тогда же, в феврале, она переехала в дом матери и стала жить с ней.

Ронни обжаловал отказ об увольнении в запас по семейным обстоятельствам и подал новое заявление, снабдив его медицинскими справками, подтверждающими ухудшение состояния Велмы. В марте его отправку в Германию отложили до принятия решения.

Не успел Ронни обрадовать мать, как ей уже было чем его огорошить. Ее арестовали за попытку воспользоваться поддельным рецептом, и 3 апреля она признала свою вину. Велму приговорили к шести месяцам заключения с отсрочкой исполнения приговора на три года при условии, что закон нарушать она больше не будет.

6 апреля Ронни с радостью узнал, что его просьба удовлетворена, он может уволиться в запас и вернуться домой. Раньше он думал, что его жизнь превратилась в ад, когда ему было двенадцать лет, но он просто еще не знал, что его ждет: он возвращался домой, к Мамочке.

Осенью 1973 года Ронни с женой поступили в Северо-Каролинский университет в Пемброке. Тем временем его сестра Ким обручилась с Деннисом Нортоном, они планировали пожениться следующей осенью. Велма жила с матерью и изредка встречалась с Элом Смитом. Она часто меняла работу, переходя с одной текстильной фабрики на другую и нигде не задерживаясь дольше трех месяцев. В ноябре 1973 года Велму опять арестовали – она пыталась расплатиться фальшивым чеком на сумму сто пятнадцать долларов. На этот раз ей повезло: прокурор не проверял ее криминальное прошлое, и никто не узнал, что она уже осуждена условно. Иначе она автоматически попала бы за решетку и отсидела шесть месяцев по предыдущему приговору.

Велма была в отчаянии. Не в состоянии оплачивать лекарства, она начала воровать у Лилли бланковые чеки и обналичивать их. Лилли обнаружила это очень быстро. И рассказала сыну Тайрону, показав ему погашенные чеки. Но открыто ссориться с Велмой она не хотела. А сыну объяснила, что отношения с дочерью у нее и так натянутые и не стоит все усугублять. Они вместе с Тайроном просто съездили в банк и договорились, чтобы с этого момента банк проверял подлинность подписи Лилли на чеках с ее счета. А сама стала прятать чековую книжку в запертом ящике стола.

В начале 1974 года Ким однажды застала мать в конвульсиях после очередной передозировки. Опять скорая помощь и больничная палата. По возвращении домой Велма, казалось, пребывала в вегетативном состоянии. Единственное, что ее интересовало, – это получение лекарств по рецептам. Искать работу она не собиралась.

Как-то в августе Велма и Эл проводили время в мотеле недалеко от Фейетвилла. Поздно вечером Эл отправился купить пива в круглосуточном магазине. Когда он в темноте переходил дорогу, его сбил грузовик. Его жизнь была застрахована на сумму пять тысяч долларов. Страховой полис был оформлен на Велму.

Ким и Деннис поженились 23 ноября и переехали в трейлерный парк в Ламбертоне. В день свадьбы Велма снова была трезвой и вела себя адекватно.

После того как Велма переехала к Лилли, многие стали замечать, что отношения между ними напряженные. На Рождество 1974 года семья по традиции собралась на ужин, который приготовила Лилли. Велма суетилась, помогая матери на кухне – точно так же, как когда-то в детстве. Все казались довольными, не исключая и Велму.

Вскоре после Рождества в субботу, 28 декабря 1974 года, Тайрон с семьей зашел навестить мать. Лилли потихоньку отвела его в сторону и показала странное уведомление. Финансовая компания информировала ее о том, что она просрочила платеж по кредиту в тысячу долларов, и, если она вовремя не погасит задолженность, ее машину конфискуют. Но никакого кредита она не брала. Тайрон успокоил мать: скорее всего, это какая-то ошибка. Если придет еще одно уведомление, пусть скажет ему, он разберется.

К этому времени уже ни от кого не могло укрыться, насколько взрывоопасны отношения между Велмой и ее матерью. Однажды на глазах у Ронни, зашедшего в гости, Велма буквально взорвалась, когда Лилли сказала ей, что нужно постирать вещи. Велма швырнула одежду через всю комнату и обругала мать. Через много лет Ронни скажет об этом: «Мне кажется, я еще никогда не видел мать в таком бешенстве. И еще никогда при мне она так не набрасывалась на бабушку. Ее просто распирало от злости. Ее возмущало, что мать понукает ею».

Насчет злости Ронни был абсолютно прав. Но почему это так возмущало Велму, он не понимал.

В камере смертников Велма признавалась: ее приводило в бешенство, что мать обращалась с ней как с ребенком, каким она давно уже не была. Велме казалось, что ею помыкают и относятся к ней как к рабыне. Когда мать заговорила о стирке, это напомнило Велме, как каждую среду ее забирали в обед из школы и она до вечера обстирывала всю семью.

По рассказам Велмы, чем старше мать становилась, тем чаще она вспоминала прошлое, расписывая его в радужных тонах: «Почти каждый день она заводила свою песню, и я должна была бесконечно выслушивать одно и то же. Это было невыносимо».

«Какие славные были времена, – повторяла мать. – Самые счастливые дни в моей жизни».

«Зато в моей жизни ничего счастливого не было», – парировала Велма. Но мать словно не слышала ее и никогда не спрашивала почему. Она только твердила, как замечательно они тогда жили. «А я даже не могла крикнуть ей: „Заткнись!“»

К осени 1974 года Велме стало не хватать денег на лекарства, накопились счета, а между тем Ким выходила замуж и Велме, как матери невесты, предстояли новые расходы. Велма обратилась в кредитную компанию и взяла у них тысячу долларов, оформив договор на имя матери под залог ее дома. Мать якобы очень больна, сама прийти не может, поэтому она возьмет документы домой и там подпишет. Подпись матери она подделала. Велма ни разу не упоминала о пяти тысячах долларов, которые получила по страховке после смерти Эла от несчастного случая, но уверяла, что первый кредит она вернула – по всей видимости, именно из этих денег. «Может, поэтому я так легко, не задумываясь, взяла еще один кредит на тысячу долларов», – объясняла она.

Мать показывала ей первые письма с напоминанием о своевременной оплате кредита, которые ее, похоже, не беспокоили – она была уверена, что это ошибка. А Велма начала паниковать. Она боялась телефонных звонков, содрогалась от каждого стука в дверь. Она понимала, что нужно как можно быстрее найти работу и начать погашать кредит, но охватившие ее тревога, чувство вины и злость словно парализовали ее волю. «Во мне боролись самые разные чувства: я паниковала, бесилась и переживала, что останусь без лекарств».

Наконец Лилли получила уведомление о просроченной оплате. Примерно через неделю после этого, пишет Велма в своей книге, она поехала в город получить кое-какие лекарства.

Пока я ждала в аптеке, я ходила и рассматривала товары. На глаза мне попалась отрава для муравьев и тараканов в прозрачной пластиковой бутылке. Не помню, чтобы у меня было четкое понимание, что делать дальше. Но, видимо, где-то внутри уже созрел план. Ведь один раз я это провернула, хотя потом и заставила себя все забыть [172].

И, опять-таки, Велма настаивала: она хотела, чтобы мать всего лишь заболела, а она бы выгадала время и выплатила кредит, прежде чем обман раскроется. Она подала матери обед, добавив мышьяка в содовую. А через пару часов снова принесла ей стакан воды с мышьяком.

По словам Велмы, врачи и на этот раз поставили жертве неправильный диагноз, списав все на кишечный грипп. Она констатировала:

Следя за состоянием матери, я не переставала думать о том, что сказал доктор. Яд тут ни при чем. Такое происходит постоянно, как уверяют врачи. С этим сталкиваются очень многие, а не только мама. Вот так я все это себе объясняла [173].

Велма настаивала на том, что от прописанных врачом лекарств матери становилось только хуже, – повторялась та же история, что и с Дженнингсом. Воспоминания Велмы, записанные в камере смертников, ее страшные признания, как искренние, так и неискренние, дают нам представление о том, как мыслит психопат-убийца. Как жена могла убить мужа, дочь – убить мать, а мать – детей? О чем они вообще думали? Как объясняли свои действия? Мы не можем даже вообразить этого – просто потому, что оцениваем их поступки, исходя из своей эмоциональной матрицы, своего мышления. У психопатов вроде Велмы эти процессы протекают иначе – их чувства и мысли существуют в другом измерении, непостижимом для нашего ума, недоступном нашему пониманию. В криминальной психологии все теории о том, как мыслят серийные убийцы, можно сравнить с теориями струн и черных дыр в квантовой физике: помимо самих трупов, обо всем, что стоит за ними, мы можем только догадываться.

Мы не знаем, что произошло в те выходные после Рождества, когда Тайрон пришел в гости к матери, а она показала ему письма от кредитной компании. Стала ли Лилли выяснять у Велмы, что это за уведомления? Продолжала ли твердить о счастливом прошлом? Или снова попросила Велму постирать? А может, Велме казалось, что ей не хватает внимания Ронни или он редко ее навещает? Единственное, что нам известно, что в понедельник после обеда у Лилли начались сильные боли в животе, кровавая рвота и диарея. Ее тут же доставили в больницу, где поздно вечером она умерла. Когда семья, собравшись возле ее палаты, расспрашивала Велму, что произошло, та только повторяла: «Я сделала для нее все, что могла. Все, что могла».

После похорон матери Велме, оставшейся без денег и работы, сидящей на транквилизаторах и болеутоляющих, деваться было некуда. Тайрон привел в порядок дела Лилли, уладив вопрос и с непогашенными кредитами, которые Велма брала на имя матери. С сестрой он ничего не обсуждал.

Ким и Деннис, женатые всего несколько недель, поселились в трейлере и взяли Велму жить к себе. Дочь и зять делали все возможное и следили за тем, как она принимает лекарства, но она ухитрялась без их ведома получать новые рецепты и тайком прятать таблетки. Однажды, вернувшись с работы, они застали Велму на полу в бессознательном состоянии – очередная передозировка. После госпитализации она вновь вернулась домой с рецептами на те же препараты.

Прошло около недели после возвращения из больницы, и Велма поехала в гости к Ронни. Ронни и Ким как раз направлялись поиграть в гольф и предложили ей подождать их дома. Вернувшись, они обнаружили ее лежащей на полу без сознания со сломанной ключицей – кость торчала наружу.

За пару недель до этого Велма умоляла Ронни дать ей денег, чтобы погасить необеспеченные чеки, которые она выписала за последнее время. Сын удивился. Велма получила пять тысяч долларов по страховке после смерти Эла. Куда ушли все деньги? Вспомнив, что мать давала ему семьсот долларов, он взял кредит в банке и вернул ей всю сумму.

Когда Велма лежала в больнице, восстанавливаясь после недавней передозировки, в трейлер Ким наведалась полиция. Они искали Велму, за которой числилось уже немало фальшивых чеков. Если она не заплатит, ей грозит обвинение и арест, а также, по всей вероятности, отмена условного осуждения. В своей книге Велма настаивает, что ей приходилось выписывать фальшивые чеки, потому что ее дети, Ким и Ронни, постоянно находили ее заначки и спускали всё в унитаз. Она думала тогда: «Неужели они не понимают, сколько стоят эти таблетки?» Это по их вине она была вынуждена выдавать необеспеченные чеки – еще один типичный аргумент психопата, который обвиняет кого угодно, кроме себя.

Незадолго до этого Ким узнала, что беременна. Ронни был вконец измотан. Посоветовавшись, они посчитали, что Велме пора самой расхлебывать последствия своих поступков, и, может быть, хоть это послужит для нее тревожным звоночком. Сами они при всем желании помочь ей не могли и решили больше ее не выгораживать. Арестованная Велма ухитрилась пронести таблетки в тюрьму, где у нее тоже случилась передозировка. После нескольких дней лечения Велму вернули за решетку, тщательно обыскав ее камеру.

Велма Барфилд предстала перед судом 21 марта. Судья восстановил ее изначальный приговор и отправил отбывать шестимесячный срок за подделку рецепта в исправительное учреждение для женщин в Роли, штат Северная Каролина. Велме было на тот момент сорок два года. Беременная дочь навещать ее не могла – она очень плохо себя чувствовала. А у Ронни все время отнимала новая работа.

Отсидев четыре месяца, Велма вышла условно-досрочно. Она вернулась жить к Ким и Деннису. Через одиннадцать дней после освобождения она снова переборщила с таблетками и попала в больницу. По-видимому, еще до ареста успела припрятать несколько рецептов. Отбывая наказание, она только о них и думала. В аптеках она расплачивалась чеками, выписанными на старый банковский счет, который она уже закрыла.

Поводом для очередного ареста стали не только фальшивые чеки, но и новые обвинения – на этот раз в подделке документов. В отличие от прошлых манипуляций с чеками, подлог был уголовным преступлением. Велма рыдала, умоляя Ким и Ронни помочь ей, обещала измениться и избавиться от пагубной привычки. Сын и дочь сдались и погасили чеки. Обвинения против матери не выдвигались.

В октябре 1975 года Ким родила девочку, Велма не отходила от дочери в больнице. Рождение внучки, по всей видимости, подтолкнуло Велму к переменам в лучшую сторону. Вскоре выяснится, что жена Ронни тоже беременна. Велма будет обожать внука, напоминавшего ей Ронни, когда тот был совсем крошкой.

После рождения малыша Ким и Деннис арендовали дом. Велма, наконец-то переставшая налегать на лекарства, решила, что останется жить в трейлере. Она нашла себе новое занятие – уход за больными пожилыми людьми.

Первым клиентом Велмы стала пожилая женщина, жившая в том же трейлерном парке. После того как ее перевели в дом престарелых, приходившая к ней медсестра порекомендовала Велму пожилой паре – девяносточетырехлетнему Монтгомери Эдвардсу, страдавшему от осложнений диабета, и его восьмидесятичетырехлетней жене Долли, которая сама уже не могла за ним ухаживать.

Дела у Велмы в этот период, казалось, шли на поправку, хотя иногда случались и неприятности. Однажды Велма накачалась таблетками, и Долли пришлось отвезти ее к дочери. Ким и Ронни еще раз поговорили с матерью, и та пообещала забыть про лекарства. Она стала прихожанкой местной церкви пятидесятников и регулярно посещала службы. У Ронни и Ким родился мальчик, и теперь у Велмы было двое внуков, которых она регулярно навещала, иногда оставаясь понянчить их. С виду могло показаться, что жизнь Велмы налаживается, но на самом деле она просто искала новые способы скрывать зависимость.

Почти год Велма Барфилд проработала у Монтгомери и Долли Эдвардс без каких-либо серьезных происшествий. Тогда же она познакомилась со Стюартом Тейлором, племянником Долли, и какое-то время встречалась с ним, пока он не помирился с женой. Одно было плохо – Долли действовала Велме на нервы. Хозяйка дома, по ее словам, была скупой и властной, постоянно указывала ей, что, как и когда делать. Она не уставала следить, чем Велма занимается, ворчала, что та переводит на Монтгомери слишком много талька или детского масла. Он часто обделывался в постели, но Долли разрешала пользоваться стиральной машиной не чаще одного раза в неделю и просто постелила поверх матраса резиновую простыню.

В конце концов Монтгомери госпитализировали, и 29 января 1977 года он скончался от болезней. Долли попросила Велму остаться, чтобы помогать ей по дому. Велма проработала у нее тридцать дней. Как признавалась она позднее, у нее начались флешбэки – ситуация слишком напоминала ее детство. Долли вела себя как мать Велмы, постоянно указывала, что ей делать, и всегда была недовольна сделанным. Она начала ненавидеть Долли. Часто ей хотелось накричать на хозяйку, но она молчала. И вот однажды Велма зашла в бакалейный магазин.

Я увидела ту же отраву для муравьев и тараканов, которую покупала раньше. Купила еще бутылку и принесла домой. В тот же вечер я ее отравила. На следующий день у нее начались ужасные боли, но я так старалась ей помочь, что отстранилась от ее страданий… Я не видела связи между отравой, которую дала ей, и реакцией, которую наблюдала. В ее возрасте болеть неудивительно [174].

Велма отчасти лукавит, уверяя, что не видела связи между отравой и страданиями Долли. Она могла не ощущать связи, но она осознавала ее. Впоследствии, признаваясь в убийствах, она рассказала полицейским, что избавилась от улики, выбросив пустую бутылку в поле за домом. Поле обыскали и нашли бутылку из-под крысиного яда марки «Синглетери».

Проведя во время суда перекрестный допрос, Барфилд обвинили в убийстве Долли:

– Это же вы дали миссис Эдвардс крысиный яд «Синглетери», от которого ей стало плохо?

– Нет, я думала, это отрава для тараканов и муравьев, – надменно парировала Велма. Она до конца настаивала на своей версии.

Чтобы убить Долли, ей потребовалось несколько дней. Велма начала действовать 26 февраля; к вечеру воскресенья боли у Долли стали невыносимыми, и ее увезли на скорой в больницу. Там ее состояние стабилизировали и отправили домой, на попечение Велмы. В понедельник Велма продолжила. Утром во вторник, 1 марта 1977 года, скорая помощь доставила Долли в больницу. А ночью она умерла. Причиной смерти врачи назвали гастроэнтерит.

На похоронах Долли Велма плакала. Ким и Ронни переживали, как бы она снова не взялась за старое, но не прошло и десяти дней, как она нашла новую работу. По рекомендации церкви, ее наняли ухаживать за семидесятишестилетней Рекорд Ли, которая упала и сломала ногу, а ее восьмидесятилетний муж, Джон Генри Ли, не мог обеспечить ей должный уход. Их дети наняли Велму заботиться о родителях.

В воспоминаниях Велма пишет, что старики постоянно ссорились и сводили ее с ума. Ей часто хотелось крикнуть: «Когда же вы оба уже заткнетесь!» Она стала налегать на медикаменты – уж очень ее угнетала эта скандальная обстановка. Она охотно ушла бы, но не могла: ей нужны были деньги, чтобы покупать лекарства. Это еще больше злило и возмущало ее. В конце концов терпение у нее лопнуло. «Я решила, что единственный способ вырваться отсюда – это отравить мистера Ли, – вспоминала Барфилд. – Он нанимал меня, и он мне платил. На нее можно было не обращать внимания» [175].

Велма украла у Джона Ли бланковый чек и получила по нему наличные. Потом, по ее версии, она собиралась сделать так, чтобы он приболел, а самой уволиться, найти другую работу и возместить украденную сумму. Обнаружив обналиченный чек на пятьдесят долларов, которого он не выписывал, Джон тут же позвонил в полицию. Подозрение следователя сразу пало на Велму, но Ли отказывались в это верить. Велма – глубоко верующая женщина, настаивали они, добропорядочная христианка, которую им рекомендовала церковь. Они даже мысли не могли допустить, что она воровка.

Какой бы извращенной ни казалась логика Велмы, но, возможно, она говорила правду – она действительно не собиралась сразу убивать Джона Ли. Только 27 апреля, через две недели после обнаружения поддельного чека, Джона стали мучить боли в животе и сильная рвота. Два дня он пытался не обращать на это внимания, а потом ему стало настолько плохо, что пришлось вызвать скорую. Артериальное давление уже не определялось. Джон провел четыре дня в реанимации, его состояние поставило врачей в тупик. 2 мая его выписали домой. Когда дочери пришли его проведать и сидели, разговаривая с ним, Велма принесла Джону мороженое и кока-колу. Врачи рекомендовали ему соблюдать диету, есть легко усваиваемые продукты и пить много жидкости.

В мае здоровье Джона шло на поправку, а потом внезапно у него снова начались спазмы желудка, диарея и рвота. Дочери были благодарны Велме, которая с такой добротой и вниманием заботилась об их отце. Однако 3 июня 1977 года состояние Джона резко ухудшилось, и его увезли в больницу на скорой. Той же ночью он умер – предположительно, от сердечной недостаточности.

И снова в представлении Велмы дело было вовсе не в отраве. От нее старику просто стало плохо. А убила его болезнь сердца, убеждала себя преступница.

Велма пришла на похороны Джона и прислала от себя огромный венок. Дочери покойного вручили ей вознаграждение за заботу, которую получал от нее их больной отец. И выразили надежду, что она останется и будет ухаживать за их матерью. Велма согласилась.

Вскоре после похорон в жизни Велмы снова появился Стюарт Тейлор. Он станет ее последней жертвой – по крайней мере, последним человеком, которого она убьет.

Проработав у Рекорд Ли два месяца, она решила уйти – слишком многое в этом доме напоминало ей, что она сделала с Джоном, к тому же, по словам Велмы, она устала жить с другими людьми. И ей снова казалось, что на нее давят. В начале сентября Рекорд Ли попала в отделение неотложной помощи с рвотой и желудочными спазмами, но Велма всегда отрицала, что отравила ее. В любом случае, когда Рекорд выписали домой, Велма уведомила ее, что увольняется, и переехала в арендованный трейлер. Она устроилась санитаркой в доме престарелых и работала в ночную смену. Когда все укладывались спать, Велма целыми ночами бродила по коридорам заведения и никто ее не контролировал. Скорее всего, рано или поздно она предсказуемо взялась бы за свое, но в тот момент все ее мысли занимал Стюарт, с которым она была помолвлена.

В ноябре произошел инцидент в трейлере, когда Велму якобы связали и заткнули ей рот кляпом, после чего она переехала к Стюарту. В начале февраля он умер. Только благодаря любопытству врача, который хотел точно установить причину смерти пациента и помог обнаружить в теле Стюарта мышьяк, а также телефонному звонку в полицию ее сестры, не находящей себе места, удалось быстро выйти на Велму Барфилд. Относительно быстро: ее арестовали только в середине марта. В ходе расследования полиция обнаружила чек на ее имя на сумму триста долларов, выписанный со счета Стюарта 31 января, в день, когда он заболел, и обналиченный 2 февраля, за день до его смерти. Почерк и подпись на чеке не принадлежали Стюарту.

После похорон Ронни мог только с грустью покачать головой и сказать: «Как это ни печально осознавать, но все, к кому приближается моя мать, умирают».

Еще несколько недель, прошедших после смерти Стюарта до ее ареста, Велма продолжала выписывать фальшивые чеки, и к ней наведалась полиция. Когда Ронни стал ее расспрашивать, она заверила, что собиралась погасить чеки со следующей зарплаты в доме престарелых, но к этому времени Ронни уже понимал, что за этим стоит.

До ареста Велма успела нанести еще один удар. После смерти Стюарта она вернулась жить к дочери, зятю и внучке. Они заметили, что Велма снова налегает на разные препараты, глотая таблетки горстями. Однажды вечером, когда они пришли с работы, Велма спросила, можно ли взять их автомобиль.

Ким была против: Велма разбила уже не одну машину, садясь за руль в неадекватном состоянии. К тому же Ким понимала, что машина нужна матери, скорее всего, чтобы забрать рецепты на новую порцию таблеток. Ким предложила сама ее отвезти, куда нужно. Велма разозлилась и заявила, что никуда ее возить не надо. Весь вечер она дулась.

Ночью Ким и Деннис проснулись от жуткой боли в животе и рвоты. К утру состояние настолько ухудшилось, что они обратились в отделение неотложной помощи. Им диагностировали грипп, но позже Ким вспомнила, что никогда таким гриппом не болела. У нее было ощущение, что она умирает. Они с мужем три дня не выходили на работу – настолько им было плохо. Когда они вернулись из больницы домой, Велма выглядела встревоженной. «Я думаю, это грипп», – сказала она. На следующий день, пока Ким с мужем оставались дома на больничном, Велма сообщила им, что нашла жилье и, собрав вещи, уехала.

Тот день, когда они заболели, Ким и Деннис стали вспоминать только после ареста отравительницы и выяснения некоторых деталей ее преступлений. Вечером Велма приготовила им ужин и налила чай со льдом, оставлявший странное послевкусие. Когда они заговорили об этом, Велма сказала, что добавила в чай сахарин, потому что у них закончился сахар. Значит, отраву она подмешала в чай, поняли Ким и Деннис: их дочь пила тогда молоко, и с ней все было в порядке.

Вот так незаметно и действуют серийные убийцы типа Велмы Барфилд, прикрываясь самыми обыденными и очевидными вещами, которые происходят каждый день. Никто не вспомнил бы ни о чае, приготовленном Велмой, ни о «гриппе», которым они заболели той же ночью, если бы с «доброй бабушки» Велмы не сорвали человеческую маску, показав скрывавшегося под ней монстра. Страшно даже представить, как далеко она могла зайти, если бы ее не остановили.

Велме Барфилд не повезло: в округе Робсон, где она совершала все преступления, до 1974 года отмечался один из самых высоких в США уровней убийств на душу населения. Ей не повезло вдвойне: окружной прокурор Джо Фриман Бритт был убежден, что смертная казнь – лучшее решение проблемы. Он фигурирует в Книге рекордов Гиннесса как «прокурор-смерть»: Бритт выиграл двадцать два судебных процесса – беспрецедентное число, – по которым добился смертного приговора. Включая и процесс Велмы Барфилд.

Дело бабушки-христианки, ставшей серийной убийцей, по словам прокурора, было самым сложным в его практике. Он решил предъявить Велме обвинение только по одному пункту – убийство Стюарта Тейлора. На случай, если бы что-то пошло не так, у него имелись доказательства и по другим делам.

Защита Велмы настаивала: она не планировала убивать Тейлора, а только хотела, чтобы он заболел. Если бы присяжные с этим согласились, ее признали бы виновной в убийстве второй степени и не приговорили к смертной казни. Ее адвокат посчитал, что дать слово в суде славной, набожной бабушке будет правильно. Барфилд рассказала о своей зависимости, о приеме болеутоляющих и транквилизаторов, о том, как у нее путались мысли – в ее-то возрасте. И призналась, что давала яд Тейлору, но только для того, чтобы он немного приболел.

Но когда прокурор начал перекрестный допрос, Барфилд быстро вышла из себя и показала зубы – разгневанная фурия со стальным взглядом. Велма препиралась с ним даже из-за того, каким именно ядом она отравила некоторых жертв, чьи случаи судья разрешил упоминать для доказательства ее вины. Подсудимая шокировала зал суда: милая, заботливая бабушка показала свое настоящее лицо. Это была катастрофа.

В декабре 1978 года Велму Барфилд признали виновной в убийстве первой степени и вынесли ей смертный приговор. Впереди были апелляции, попытки добиться смягчения приговора, посещения ее внуков, широко освещавшиеся в СМИ, и показное возрождение в вере, хотя благочестивая Велма, ожидавшая исполнения приговора, едва ли чем-то отличалась от Велмы-христианки, совершавшей убийства. В соавторстве с пастором Велма Барфилд написала книгу, в которой рассказала о своих преступлениях и опыте духовного возрождения в камере смертников. Она признавалась в отравлениях, но настаивала, что виноваты во всем лекарства и ее иррациональная ярость и что убивать она не собиралась – хотела лишь вызвать у жертв недомогание.

2 ноября 1984 года пробил час пятидесятидвухлетней бабушки Велмы Барфилд. Она стала первой женщиной в США, которую казнили после восстановления смертной казни. Ей ввели смертельную инъекцию, и, в отличие от своих жертв, она тихо и безболезненно погрузилась в состояние умиротворенного беспамятства, в полной уверенности, что Иисус простил ее и она попадет в рай. Она оставила письма Ронни и Ким, пообещав ждать их на небесах и напомнив: «Иисус есть ответ».

Похоронили Велму Барфилд рядом с убитым ею мужем Томасом. Могила находится буквально в нескольких метрах от дома, где когда-то царило семейное счастье, в котором выросли Ронни и Ким. Таково было их желание.

История Велмы Барфилд не поддается однозначной оценке. К тридцати годам она прошла путь от страдающего ребенка до любящей матери двух счастливых детей. На первый взгляд, все резко изменилось после гистерэктомии. Однако жестокие семена будущей неадекватности были посеяны задолго до операции, еще в тяжелые детские годы. Лекарства только усугубили отклонения в поведении, ставшем смертельно опасным.

История Барфилд хорошо иллюстрирует проблему категоризации женщин – серийных убийц. Ею двигали сложные, неоднозначные мотивы. На первый взгляд, ее можно отнести к черным вдовам: она часто решала финансовые проблемы за счет жертв, хотя суммы бывали смехотворно малы. Однако временами ею обуревала такая ярость, что ей подошла бы категория «импульсивных мстительниц» вроде Эйлин Уорнос. В навязчивой фиксации Велмы на сыне и потребности быть с ним рядом в периоды «неприятностей» мы видим признаки делегированного синдрома Мюнхгаузена, который отмечают у женщин-серийниц, убивающих своих детей или близких, чтобы вызвать сочувствие окружающих. А может, в ней просто жило самое обыкновенное банальное зло, прикрывающееся Библией. Добренькая бабушка с мышьяком в руках.

Следующий случай, который мы рассмотрим, не оставляет сомнений в мотиве: материальная выгода. Поражает, сколько времени понадобилось преступнице, чтобы начать убивать, если только она не встала на этот путь раньше и просто хорошо заметала следы.

Приближался праздник – День благодарения 1988 года. В Лос-Анджелесе стоял один из тех светлых, ясных, еще не очень прохладных дней, которые бывают в конце ноября. Чарли Уиллгес, плотник на пенсии, идя по Третьей улице, по дороге домой решил заглянуть на кружку пива в маленький затхлый местный бар «Монте-Карло», неподалеку от Хайленд-авеню. Была среда, Чарли ходил покупать стеклорез – главное событие недели в его одинокой, ничем не занятой жизни. Не то чтобы ему это не нравилось. За плечами у Чарли была трудовая жизнь, подчиненная чувству долга, неудачи, потери и сердечные драмы, и его вполне устраивало нынешнее одинокое существование. Он арендовал квартирку в двух кварталах отсюда, в депрессивном районе в глубине долины, с маленькими магазинчиками и дешевым жильем. В одном из тех серых невзрачных кварталов Лос-Анджелеса, куда никто не заглядывает специально, разве что проезжает мимо, держа путь к другой цели.

Человек преклонного возраста – ему было хорошо за шестьдесят – Чарли страдал артритом и эмфиземой, перенес два инсульта. Он получал пенсионное пособие и так сводил концы с концами. Чарли никуда не спешил, его никто не ждал; никто не скажет ни слова, если посреди дня он решит выпить пару кружек пива. Хотя он и привык коротать дни один, иногда – в свой день рождения, на Рождество, в день Благодарения и другие особенные дни, которые раньше ему всегда было с кем разделить, – его накрывало одиночество. И этот День благодарения не стал исключением.

Прошло несколько минут, прежде чем глаза Чарли после дневной улицы, залитой ярким солнечным светом, привыкли к мрачным потемкам внутри бара. Это было типичное дешевое заведение в форме подковы, где Чарли, местный завсегдатай, знал почти всех одиноких оборванцев, пенсионеров и жокеев-инвалидов, которым, как и ему, в эти часы нечем было заняться. Поэтому, когда открылась дверь и в бар вошла она, озарив потемки вспышкой яркого дневного света и окатив ливнем солнечных бликов, отраженных от снующих машин, Чарли поднял взгляд.

Дело было не только в ее внешности, хотя выглядела она и вправду хорошо – в модном ярко-красном пальто и сексуальных лиловых туфлях-лодочках, – но и в той сдержанности и женственности, которые она излучала, усаживаясь на табурет по другую сторону барной стойки от Чарли. Моложе него – под шестьдесят, может, чуть больше, с тщательно уложенными седыми волосами – это была уже давно немолодая женщина, но каким сексуальным движением она сбросила элегантное пальто! Бывает, что и самый простой жест заводит, и, когда она скрестила ноги, поболтав в воздухе одной из лиловых туфель, Чарли почувствовал, как в нем что-то шевельнулось. «А что, почему бы и нет?» – подумал он, не до конца понимая, о ком это – о себе, о женщине или о них обоих.

Одна из постоянных посетительниц, сидевшая на табурете чуть поодаль, позже вспоминала: «Она выглядела очень привлекательно. У нее была красивая укладка и хороший макияж» [176].

Женщина заказала водку с апельсиновым соком, а когда встретилась глазами с Чарли, лицо ее озарилось теплой искренней улыбкой. Одинокий мужчина, Чарли чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы деликатно заговорить с ней: «Вижу, вентилятор дует вам прямо в спину, не хотите ли пересесть сюда, чтоб вас не продуло?» [177]

Она мило улыбнулась, поблагодарила его, взяла свой стакан и сумочку и переместилась на барный стул поближе к Чарли. Какие красивые и грациозные у нее движения. Чарли оценил ее сексапильность, но было в ней что-то еще, что сразу привлекло его; у них завязался приятный разговор. Назвавшись Донной Йоханссон, она сказала, что остановилась в небезызвестном лос-анджелесском мотеле «Роял викинг», примерно в двух с половиной километрах к востоку отсюда, на пересечении Третьей улицы и Альварадо, недалеко от парка Макартура.

Чарли был в восторге от ее живого ума и утонченной внешности, но больше всего его тронуло, какой беззащитной казалась эта женщина, в чем-то, возможно, даже наивная – она была старомодно прекрасна, как ранимый ангел. И поведала ему свою грустную историю. Месяц назад в Сакраменто умер ее муж. Она только-только приехала в Лос-Анджелес, строя планы и мечтая начать новую жизнь.

Когда она рассказала, как таксист, подвозивший ее до мотеля, уехал со всем ее багажом, Чарли окончательно убедился, насколько она беззащитна. У нее осталась только небольшая сумка с самым необходимым, а из одежды – лишь то, что на ней. Донна изящно вытянула стройную ножку и показала, что стало с ее туфлей. Она чуть не порвала ее, когда обходила один за другим кварталы вокруг мотеля в поисках жилья. Чарли любезно предложил отнести туфлю в мастерскую по ремонту обуви, он знал тут одну недалеко. Она была очень признательна ему за доброту и дала три доллара на ремонт. Пока Чарли бегал с ее обувью, она спокойно сидела в баре и потягивала из стакана.

Когда мужчина вернулся, она с благодарностью надела туфли-лодочки, и двое случайных знакомых завели легкий непринужденный разговор. Чарли заказал еще пива, а Донна – еще одну «Отвертку». «Если вы на пенсии, на что вы живете?» – спросила она.

Чарли рассказал ей о том, чем болеет, и о том, что каждый месяц получает пенсионное пособие в размере пятисот семидесяти шести долларов. По словам Донны, в Сакраменто у нее был большой опыт работы в области соцобеспечения, и она заверила, что он мог бы легко получать шестьсот восемьдесят долларов. Если нужно, она поможет ему подготовить бумаги и подать заявление о повышении пенсии. Так, слово за слово, они дружески проговорили часа полтора. Она показалась ему умной, толковой, приветливой, но какой-то ранимой – и это больше всего зацепило Чарли. И когда она предложила прийти к нему завтра домой, приготовить праздничный ужин и отметить вместе День благодарения, Чарли без колебаний согласился. По ее словам, она прекрасно готовила.

Единственное, что несколько обескуражило Чарли, – под конец разговора она стала предлагать ему съехаться, мол, представляете, какая это экономия, если снимать квартиру вдвоем. Чарли эта идея не понравилась: они знакомы всего полтора часа, и, кроме того, он уже много лет живет один и давно привык к этому. Его все устраивает. Но и необычным ее предложение он не находил, потому что в его окружении многие искали способ так или иначе сократить расходы. «Может, кого-то это и удивило бы, но у нас тут это в порядке вещей», – пояснял он позднее. Донне он сказал, что ему нужно подумать, а сегодня вечером он еще перезвонит ей, чтобы договориться насчет завтрашнего ужина и празднования Дня благодарения.

Чарли уговорил Донну не возвращаться в мотель пешком, а взять такси. Туфли только починили, зачем снова их стаптывать? Ожидая такси, она дала Чарли денег, и он купил ей два готовых обеда с курицей. Она хотела взять еду с собой и вечером поужинать, не выходя из номера. С наступлением темноты ей было страшно появляться на улице, она очень нервничала. Чарли все понимал. Он открыл перед ней дверцу, посадил ее в такси и, прощаясь, пообещал позвонить и обсудить завтрашний ужин.

Провожая взглядом такси, направлявшееся на восток по Третьей улице, мимо маленьких магазинчиков, двух- и трехэтажных домиков и забегаловок, торгующих фастфудом, Чарли ощутил приятное возбуждение. Как это здорово – внезапно отыскать родственную душу в море одиноких и обездоленных нищебродов. Найти умного, порядочного, достойного человека, на голову выше тех сломленных, еле сводящих концы с концами пенсионеров, среди которых он жил. Конечно, они с ней разные, но с первой минуты у него было такое чувство, будто они сто лет знакомы.

А вот чего Чарли не мог знать, так это того, что Донна действительно, не жалея туфель, прошагала почти три километра по Третьей улице, но отнюдь не в поисках подходящего жилья. Она искала именно такого, как Чарли. Он и вправду заочно знал ее, но под другим именем – как Доротею Пуэнте. Он видел эту женщину по телевизору: на выходных ее показывали в новостях.

В Сакраменто Доротея Пуэнте содержала пансионат для алкоголиков и инвалидов, живущих на социальное пособие. Один из ее пансионеров загадочным образом исчез, однако его чеки социального обеспечения продолжали обналичиваться. По странному стечению обстоятельств, этот случай встревожил одного из сотрудников социальной службы, и он решил разобраться. Отчаявшись получить от Пуэнте какой-то вразумительный ответ, спустя несколько недель он позвонил в полицию. Когда полицейские, перекопав в саду цветочные клумбы, стали извлекать один труп за другим, в том числе и обезглавленные, Пуэнте сбежала.

В полицию обратились далеко не сразу, потому что в Сакраменто все прекрасно знали Доротею Пуэнте – и благотворительные организации, и социальные службы. Сколько доброты и великодушия проявляла она по отношению к сиротам и старикам, оказавшимся в тяжелой жизненной ситуации. Она селила у себя даже закоренелых алкоголиков, которых соцслужбы уже отчаялись куда-то пристроить, возвращала их к трезвой и здоровой жизни, причем настолько успешно, что некоторые покидали ее пансионат и начинали жить самостоятельно, – по крайней мере, так думали соцслужбы.

Она арендовала большой дом в викторианском стиле со множеством спален, по адресу Ф-стрит, 1426, в самом центре Сакраменто, в нескольких минутах ходьбы от особняка губернатора Калифорнии и разных исторических мест. Дом был в хорошем состоянии, а вокруг него Доротея разбила красивый, ухоженный цветочный сад с газонными скульптурами. На фоне множества мрачных убогих заведений, где часто заканчивали свои дни доведенные до отчаяния получатели социальных пособий, ее пансионат казался раем, больше напоминая красивую гостиницу формата «ночлег плюс завтрак», с легендарной домашней кухней – Доротея умела готовить.

В отличие от соцслужб, полиция знала о Пуэнте чуть больше. Около восьми лет назад Доротею судили за мошенничество с социальными выплатами. Подозревали ее также в причастности к убийству, и, хотя вина ее тогда не была доказана, полиции этого было достаточно, чтобы снова наведаться к Пуэнте. К тому же содержание пансионата для людей, получающих социальное пособие, нарушало условия ее испытательного срока. Инициировав расследование и опросив людей, через несколько дней полиция приступила к раскопкам в саду. Это было в пятницу, 11 ноября.

Первое тело обнаружили почти сразу, однако это оказался не пропавший мужчина, а женщина, захороненная явно задолго до того дня, когда исчез разыскиваемый пансионер. Вечером полиция допросила Пуэнте, но она настаивала, что ничего не знала о теле. При этом от сотрудничества с органами правопорядка не отказывалась и не возражала, чтобы они продолжили поиски в саду, лишь бы не пострадали ее клумбы. Полиция оказалась в сложной ситуации: неизвестно, кому принадлежал труп женщины, неизвестно, имела ли Доротея к этому какое-то отношение. Вполне возможно, что на момент ее переезда в дом тело уже находилось там. Пуэнте не арестовали. После допроса ей разрешили вернуться домой.

На следующий день, в субботу, полиция с раннего утра снова взялась перекапывать сад. Новость о найденном трупе разлетелась быстро, и вокруг дома стала собираться толпа. Пуэнте была расстроена и подавлена происходящим. Она спросила детектива Джона Кабреру, старшего следователя, руководившего работами на месте преступления, арестована ли она. Еще нет, ответили ей. И тогда, надев розовое платье, красное пальто и лиловые туфли-лодочки и прикинувшись бабушкой божьим одуванчиком, Пуэнте поинтересовалась, нельзя ли ей отлучиться на несколько минут и прогуляться до отеля «Кларион» в квартале отсюда, чтобы выпить чашечку кофе и отдохнуть от шума и суматохи. Если у Кабреры и возникли подозрения, что эта миниатюрная, хрупкая, уже немолодая дама собирается сбежать, то они тут же развеялись, едва она попросила проводить ее до отеля сквозь толпу репортеров с камерами и зевак, собравшихся на улице. Съемочные группы теленовостей поймали момент, когда Кабрера и Пуэнте пробирались сквозь толпу. Чарли увидит эти кадры в выходные, сидя перед телевизором у себя в Лос-Анджелесе, но поначалу не заметит связи между женщиной, которую встретил в среду, и героиней новостей, хотя обе были в одинаковых красных пальто.

Проводив Пуэнте до отеля «Кларион», где она встретила кого-то из друзей, Кабрера решил, что эта миниатюрная старушка – даже если захочет сбежать – далеко не уйдет. Уверенный, что она никуда не денется, Кабрера вернулся в пансионат. Откуда ему было знать, что в сумочке у Доротеи лежат три тысячи долларов наличными? Минут через двадцать после его возвращения полиция обнаружила в неглубокой могиле еще одно тело. Но к тому моменту, когда Кабрера примчался обратно в отель «Кларион», Доротеи уже и след простыл. Чем больше тел извлекала из земли полиция – всего их обнаружили семь, – тем дальше от дома была Пуэнте.

Едва следователь вышел из отеля, Пуэнте сразу взяла такси и направилась в Стоктон, город примерно в шестидесяти пяти километрах от Сакраменто. Поездка обошлась ей в семьдесят долларов. Около часа дня она уже выходила на автобусной станции Грейхаунд. Полиция еще искала ее в Сакраменто, а она уже садилась в автобус, увозивший ее из Стоктона в Лос-Анджелес. Туда она приехала поздно вечером, переночевала в отеле рядом с автовокзалом, а на следующее утро, в воскресенье, сняла номер в мотеле «Роял викинг» – немолодая женщина, которую никто не знал и на которую никто не обращал внимания. Она засела в номере, закрывшись от всех, смотрела на себя по телевизору и выходила только для того, чтобы отыскать фастфуд на Третьей улице и купить еду навынос.

Просидев три дня в мотеле и следя за новостями, она поняла, что нужно максимально быстро найти место, где можно спрятаться, и источник дохода, пока не кончились деньги. В среду днем Доротея надела свое красное пальто и лиловые туфли-лодочки и стала медленно прохаживаться по Третьей улице, заглядывая по пути в магазины и бары и стараясь не упустить свой шанс. Никому в здравом уме не пришло бы в голову, что эта неторопливо гуляющая пожилая женщина в ярко-красном пальто и лиловых туфлях – серийная убийца, вышедшая на охоту.

Когда после нескольких часов блужданий она вошла в «Монте-Карло» и увидела усталого, болезненного на вид старика, одиноко сидящего в этом дерьмовом баре и пьющего посреди рабочего дня, она сразу поняла, что он-то ей и нужен. Она села так, чтобы оказаться в поле зрения Чарли Уиллгеса, и приступила к делу.

Вернувшись вечером в мотель «Роял викинг», Доротея ощущала прилив сил и бодрости. После выпитого с Чарли алкоголя у нее разыгрался аппетит, и она быстро проглотила обед с курицей, купленный Чарли по ее просьбе. Учуяв добычу, она испытывала что-то вроде эйфории, охваченная животным возбуждением хищника. И была довольна собой. Хотя Лос-Анджелес был для нее еще не изведанной территорией, всего за пару часов на улицах она нашла потенциальный источник дохода, который наверняка сможет легко прибрать к рукам, – одинокого больного старика, получающего пенсионное пособие. Старика, которого явно никто не хватится. Вечером, когда Доротея еще была в приподнятом настроении оттого, как ловко у нее все вышло, раздался телефонный звонок. Это был Чарли – кроме него, никто больше не знал ее номера, – который подтвердил, что завтра ждет ее к себе на ужин. Должно быть, каждая клеточка ее существа ликовала, наслаждаясь такой успешной охотой. Уже завтра она возьмет все под свой контроль, и ловушка захлопнется. Доротея открыла холодное пиво и с удовольствием съела второй обед из курицы.

Урожденная Доротея Хелен Грей появилась на свет 9 января 1929 года, накануне Великой депрессии, в Редлендсе, маленьком городке в округе Сан-Бернардино, Калифорния. Ее отец, Джесси Джеймс Грей из Миссури, ветеран Первой мировой войны, после отравления ипритом получил инвалидность, страдал психическим расстройством и был склонен к суициду. Мать, Труди Мэй Гейтс из Оклахомы, беспробудная пьяница, могла уходить из дома и не возвращаться по несколько дней, а то и недель. Воспитанием Доротеи, шестого ребенка в семье (всего детей было семеро), занимались в основном старшие братья и сестры. Словно сошедшая со страниц «Гроздьев гнева», семья вела нищенское существование, перебиваясь заработками на местных фермах, куда нанималась собирать фрукты и овощи. Если мать надолго пропадала или оказывалась в тюрьме, а отец в очередной раз попадал в больницу, детей забирали к себе родственники и соседи.

Когда Доротее было семь лет, родители с младшими детьми перебрались в Лос-Анджелес, а затем в расположенный неподалеку Сан-Димас, перебиваясь временными заработками. Вскоре, 29 марта 1937 года, умер отец. Доротее уже исполнилось восемь. Через год мать потеряла право опеки над детьми из-за постоянного пьянства. Доротея попала в сиротский приют, устроенный Церковью Христа в Онтарио, штат Калифорния. Спустя несколько месяцев мать, напившись, попала в аварию, сидя на заднем сиденье мотоцикла, и погибла.

Детство Доротеи – это, безусловно, типичный случай нарушенной привязанности матери к ребенку, что, по общепринятому мнению, может приводить к развитию психопатии. Школьные учителя вспоминали, что Доротея любила сочинять о себе невероятные истории и беззастенчиво врала, а это еще один верный сигнал будущих проблем. Как проницательно заметила в 1988 году, уже после ареста Доротеи, ее старшая сестра: «У людей с тяжелым детством жизнь бывает настолько невыносимой, что они выдумывают себе другую жизнь» [178].

До шестнадцати лет Доротея нигде надолго не задерживалась, кочуя из одной приемной семьи в другую, живя то у родственников, то у старших сестер. Она была красивой, изящной девушкой и знала это. Пользуясь красотой и не гнушаясь вранья, она научилась добиваться от людей того, чего хотела. Умная и непреклонная как кремень, в шестнадцать лет Доротея решила полностью изменить свою жизнь.

В 1945 году она перебралась в Олимпию, штат Вашингтон, и, назвавшись Шери, стала работать проституткой и налегать на алкоголь. Маловероятно, что, решив торговать телом, Доротея в свои шестнадцать лет была девственницей. Ее сексуальная жизнь явно началась намного раньше, что, опять-таки, типично для женщин-психопаток. Впрочем, достоверно об этом ничего не известно.

Тому, что сама Доротея, привирая и фантазируя, рассказывала о своем прошлом, верить было нельзя. Например, в один из первых арестов она уверяла: «Уже с трехлетнего возраста мне приходилось собирать хлопок, потом – картофель, огурцы, перец чили, а позднее фрукты. Замуж я вышла в тринадцать лет, через несколько лет муж умер». Все это неправда.

В ноябре 1945 года шестнадцатилетняя Доротея вышла замуж за Фреда Макфола, двадцатидвухлетнего солдата, недавно вернувшегося с Тихого океана. Они переехали в маленький захудалый городок Гарднервиль, штат Невада. В 1946 году у них родилась дочь, через два года еще одна, однако воспитывать их Доротея не хотела, одну отправила к родственникам в Сакраменто, другую отдала на удочерение. Расставшись с Фредом, какое-то время она прожила в Лос-Анджелесе, но через несколько месяцев они помирились. Доротея снова забеременела, но у нее случился выкидыш. В конце 1948 года Макфол решил, что с него хватит, и бросил ее. Крайне униженная этим, Доротея позднее стала рассказывать всем, что ее муж умер через несколько дней после свадьбы.

Когда в 1988 году у Фреда Макфола брали интервью, он был еще вполне жив, хотя и далеко не молод. Память его уже слабела, но две вещи о Доротее он помнил точно: она была необыкновенно красива и любила рассказывать всякие сказки о своем прошлом – о том, что когда-то была кинозвездой, что у нее есть родственники королевских кровей, что она происходит из богатой семьи, разорившейся во время Великой депрессии, и так далее. У нее был настоящий талант заставлять людей делать то, что она хотела, манипулируя ими с помощью своих историй, обаяния и красоты.

После развода Доротея переехала в Сан-Бернардино, где в 1948 году ее впервые привлекли к уголовной ответственности – за попытку выписать фальшивый чек. Адвокатам удалось добиться смягчения приговора, она отсидела четыре месяца и вышла условно-досрочно. После чего сразу же пропала. Полиция получила ордер на ее арест, но правонарушение было таким незначительным, что в ее поисках никто особо не усердствовал.

В 1952 году Доротея снова вышла замуж – за Акселя Йохансона, чью фамилию она назовет, представляясь Чарли Уиллгесу в 1988 году. На протяжении 1950-х и 1960-х Доротея продолжала налегать на алкоголь, сочинять про себя разные истории и обманывать людей. Жизнь с Йохансоном напоминала жизнь ее родителей. Поссорившись с мужем, она могла молча уехать, и проходила не одна неделя, а то и не один месяц, прежде чем она возвращалась к нему. Доротея снова пыталась заниматься проституцией, но, когда поняла, что уже не так хороша собой, открыла в Сакраменто бордель. Дела у нее шли прекрасно, и в конце концов она арендовала отдельный дом для предоставления «бухгалтерских услуг» и наняла девушек по вызову. Полиция ее вычислила, и, после тщательного расследования, в апреле 1960 года, Доротее было предъявлено обвинение в содержании дома терпимости. Ей удалось добиться смягчения приговора, ссылаясь на незначительность ее проступка, так что в тюрьме она провела всего три месяца.

В 1966 году, когда Доротее было тридцать семь, Йоханссон решил, что сыт по горло, и подал на развод. Ее второй брак распался. Красота Доротеи давно поблекла, она располнела – сорокалетний рубеж был не за горами. Проблемы с алкоголем никуда не делись, а сутенерство уже не казалось ей таким уж безопасным занятием. В таком возрасте большинство серийных убийц, которых еще не удалось поймать, мало-помалу успокаиваются, пока совсем не перестают убивать. Время от времени они еще предаются фантазиям; рассматривая трофеи и сувениры с места преступления, снова мысленно переживают совершенные убийства, иногда могут взяться за старое и расправиться с одной-двумя жертвами. Но та постоянная одержимость убийством, подогреваемая фантазиями, которая всецело владела ими, начинает ослаблять хватку. Совсем другой случай – Доротея. Насколько известно, должно было пройти еще пятнадцать лет, прежде чем она решилась на первое убийство.

Больные, старики и алкоголики попали в поле зрения Доротеи около 1968 года. Может, она понимала, что их роднит похожий путь за плечами, а может, видела в них прообраз того будущего, которое ее ждет, если ничего не предпринимать. Она арендовала небольшой дом и начала обходить офисы социальных служб Сакраменто, представляясь владелицей центра по уходу за алкоголиками «Самаритяне». Инспекция ее заведения оставила у соцработников приятное впечатление: Пуэнте действовала твердо, но с любовью и заботой о проживающих у нее подопечных. Она была доброй и внимательной к алкоголикам и больным, но, если они отказывались принимать лекарства или нарушали правила проживания, без колебаний могла отругать и даже толкнуть.

Соцслужбы Сакраменто только рады были отдавать под опеку Доротее клиентов-алкоголиков, которых трудно было куда-то пристроить. Не останавливало и ее жесткое условие: их социальные пособия она должна получать лично. Она утверждала, что вычитывает стоимость проживания и питания и следит, чтобы остальные деньги резиденты тратили на поддержание здоровья, а не на выпивку. Никаких медицинских услуг или психологической помощи Доротея не предлагала, поэтому ее заведение могло работать без лицензии и проверяли его спустя рукава. Чтобы увеличить доходы, она оформила себя как домработницу и сиделку, ухаживающую за пожилыми людьми и инвалидами.

Личная жизнь Доротеи не клеилась. Она весила девяносто килограмм при росте метр семьдесят три, в течение дня то и дело прикладывалась к бутылке, а по вечерам напивалась, хотя, если видела пьяным кого-нибудь из резидентов, могла наброситься и обругать последними словами. В этот же период она начала выдавать себя за латиноамериканку, уверяя, что ее семья приехала из Мексики. Ей это было несложно, учитывая, что ее детство в тридцатые годы прошло среди мексиканских рабочих, занятых на полевых работах, она была знакома с их культурой и немного говорила по-испански.

В тридцать девять лет Доротея вышла замуж за латиноамериканца Роберто Хосе Пуэнте, которому был двадцать один год. Церемония бракосочетания проходила в Рино, штат Невада. Но уже через две недели брак распался, оставив Доротее на память только фамилию Пуэнте, под которой она и прославится как серийная убийца. В 1969 году Доротея развелась с Роберто и объявила о банкротстве «Самаритян», успев наделать долгов на десять тысяч долларов.

Вскоре она нашла новое пристанище – большой дом в викторианском стиле, с шестнадцатью спальнями, по адресу Ф-стрит, 2100, неподалеку от 21-й улицы. И снова взялась за хорошо знакомый бизнес, действуя еще более продуманно и под новым «замужним» именем Доротеи Пуэнте.

Раз в несколько недель Доротея устраивала прием для представителей социальных служб и своих подопечных-алкоголиков, демонстрируя качество ухода и питания. Обеденный стол всегда был тщательно сервирован, посуда сияла чистотой. Инспекторам предлагали на выбор кусок пирога или обед на вылизанной до блеска кухне. Это была не показуха, резиденты подтверждали, что кормили их очень хорошо даже в отсутствие проверяющих. Пуэнте наняла двух поваров и тщательно следила за всем, что делалось на кухне.

Доротея руководила заведением с третьего этажа дома, где обустроила личные апартаменты. На первом и втором этажах она селила более состоятельных клиентов, получавших выплаты из федерального бюджета. Они жили в маленьких аккуратных комнатках, у каждого был шкаф и телевизор, прямо как в гостинице. Самым бедным постояльцам, получавшим помощь из бюджета округа, приходилось ночевать в подвале в маленьких кабинках, разделенных только занавесками. Но питались все хорошо.

Единственное, по мнению социальных служб, что отличало Доротею не в лучшую сторону, – это склонность к неумеренным фантазиям, когда речь заходила о ее прошлом. Она рассказывала, что знакома со многими знаменитостями, уверяла, что не только участвовала в марше смерти на полуострове Батаан,[29] но и находилась в Хиросиме, когда на город сбросили атомную бомбу.

Социальные службы не стали заострять внимание на том, что с какого-то момента Пуэнте начала выдавать себя за врача, обвешав стены маленького кабинета в подвале фальшивыми медицинскими дипломами и покупая медицинские инструменты вроде шприцов и манжет для измерения давления. Врач, который по поручению социальной службы ежемесячно посещал ее заведение, вспоминал, как она любила сидеть рядом с ним, когда он проводил осмотр ее подопечных. Уверяя, что она тоже врач, Доротея порывалась обсуждать с ним фармакологические аспекты назначаемых им лекарств. Однако она все настолько хорошо организовала, что легко можно было закрыть глаза на некоторую ее «эксцентричность». В своем районе, населенном в основном латиноамериканцами, Доротея начала называть себя «сеньорой доктор», давать местным жителям медицинские консультации и предлагать «витаминные» инъекции.

В 1975 году жизнь Доротеи Пуэнте вышла на новый уровень – она стала играть видную роль в общественной жизни латиноамериканской общины Сакраменто. Часто выступала спонсором благотворительных мероприятий и раздавала пожертвования. Образ соблазнительницы, бывшей ночной бабочки, остался в прошлом. Теперь сорокапятилетняя Доротея культивировала образ дамы намного старше – пожилой седовласой богатой матроны, которая якобы владеет недвижимостью по всему миру. Она спонсировала латиноамериканских артистов, помогала им получать разрешение на въезд в Соединенные Штаты и добиваться ролей, для чего задействовала связи на испаноязычном радио и телевидении.

В 1976 году Доротея вышла замуж в четвертый раз, и опять в Рино. Ее муж, Педро «Анхель» Монтальво, тоже мексиканец, был моложе нее на десять лет. В ее заведении он числился подсобным рабочим. Люди, пересекавшиеся с Доротеей по работе, вспоминали, что он производил впечатление странного, психически нездорового человека, излишне суетливого и болтливого. Их брак продлился несколько недель. Пара развелась, а у Доротеи появился еще один запасной псевдоним – Монтальво.

К 1977 году Доротея Пуэнте стала одним из основных жертвователей в пользу кандидатов как от Демократической, так и от Республиканской партии. Она бронировала сразу целые столики на благотворительных банкетах, с большой помпой появляясь на этих мероприятиях. Тесно общалась с конгрессменами, высокопоставленными чиновниками штата и округа. На одном из таких мероприятий губернатор Калифорнии Джерри Браун подошел к царственной Доротее, приобнял и поцеловал ее, а потом станцевал с ней на виду у всех влиятельных и богатых жертвователей. Безупречно одетая и ухоженная, очаровательная и щедрая, светская львица Доротея была желанной гостьей в высшем эшелоне политического истеблишмента Калифорнии.

Особое внимание Пуэнте уделяла юным латиноамериканским девушкам из неблагополучных семей, беря их под опеку и оплачивая обучение, а иногда давая им приют. Она поручила своему адвокату решать все юридические проблемы, возникающие у девушек и их семей. Гостям она часто представляла их как дочерей, хотя официально никого не удочеряла. Для нее это была не игра. Возможно, в этих девушках она узнавала себя и хорошо понимала, без чего им в жизни не обойтись, а ей это не составляло труда. Когда ее арестовали по подозрению в серийных убийствах, несколько девушек заявили во всеуслышание: что бы Доротея ни совершила, она спасла им жизнь. «Мне страшно даже подумать, где бы я сегодня была, – признавалась одна из них, – если бы эта женщина не вмешалась в мою жизнь».

Если история Доротеи Пуэнте показалась вам знакомой, не удивляйтесь. Она перекликается с делом другого серийного убийцы, действовавшего в одном и том же месте, Джона Уэйна Гейси, успешного строительного подрядчика из Чикаго, уважаемого человека в своем районе. Он руководил ежегодным парадом в честь Дня конституции Польши, а в свободное время на добровольных началах развлекал больных детей в местных больницах, одеваясь клоуном Пого. Гейси возглавлял местную ячейку Демократической партии и, когда первая леди США Розалин Картер прибыла с визитом в Чикаго, входил в число ее сопровождающих. В погребе под его домом полиция обнаружила закопанные трупы двадцати восьми связанных мальчиков и молодых мужчин, которых он приглашал в свой домашний офис, а затем жестоко пытал, насиловал и убивал.

В 1977 году, решив сбросить вес, Доротея легла в клинику на тонкокишечное шунтирование (затрагивавшее тонкую и подвздошную кишку). Позднее такие операции проводить перестали из-за негативных последствий для печени и других органов. И до операции, и после нее Доротея рассказывала всем, что у нее рак и больное сердце, а накануне написала завещание, оставив миллионы долларов «приемным дочерям» и различным фондам, а также трастам, которые еще предстояло создать. Завещание, достойное богатой вдовы, какую она из себя изображала, хотя, конечно, в случае ее смерти выполнить все условия было бы невозможно – таких денег у нее не было.

Щедрость Доротеи Пуэнте и вся ее роскошная жизнь: одежда, обувь, прически, пожертвования и спонсорство, подарки, операция по шунтированию кишечника и всевозможные косметические процедуры, которые она еще проделает, – все это было оплачено деньгами, которые она присваивала, получая на руки социальные выплаты своих подопечных, а также обкрадывая людей, которых посещала на дому как «приходящая медсестра».

Этот карточный домик рухнул в 1978 году, когда один из ее бывших пансионеров оказался в тюрьме и отбывал срок, а Доротея Пуэнте тем временем продолжала обналичивать его чеки социального обеспечения. Министерство финансов инициировало расследование выплат, получаемых резидентами ее заведения. Когда было установлено, что она присвоила как минимум четыре тысячи долларов, власти посчитали, что этого достаточно, чтобы предъявить ей обвинение, и больше ее деятельность не расследовалась.

Глядя на эту хрупкую немолодую женщину, которая столько всего сделала для города, ни у одного судьи не хватило духу упечь старушку за решетку. Пуэнте получила пять лет условно и была направлена на консультацию к психиатру. Ее также обязали отказаться от дома номер 2100 по Ф-стрит.

Пережив это унижение, бывшая «светская львица» лишилась своего центра, сотрудников и всех, кому она покровительствовала. Доротея без лишнего шума покинула Сакраменто и отправилась на юг, в Стоктон, где перебивалась случайными заработками – была и поваром, и уборщицей, и посудомойкой. Ей уже перевалило за пятьдесят; большинство людей, пережив такие взлеты и падения, какие выпали на ее долю, давно отчаялись бы и махнули на все рукой. Но не Доротея. Психопатия может проявлять себя двояко: с одной стороны, притуплять страх и эмпатию по отношению к жертвам, а с другой – сводить на нет чувство стыда и вины. Любой на месте Доротеи после всего, через что она прошла, избегал бы лишний раз появляться на людях. Но тут психопатия сыграла ей на руку, обеспечив завидными механизмами выживания и дав толчок к развитию смертельно опасного дара хищника.

После консультаций у психиатра ей диагностировали шизофрению хронического недифференцированного типа [179]. Термин, лишенный всякого смысла. Такой диагноз в 1970-е часто ставили не успевшим как следует развернуться серийным убийцам. Шизофрения – органическое психическое расстройство, для которого характерны галлюцинации, дезорганизованное или кататоническое поведение, бредовые состояния, бессвязная бредовая речь. Ни галлюцинациями, ни нелогичностью действий Доротея Пуэнте не страдала, но в 1970-е, когда психологи ломали копья насчет самой природы психопатии и даже того, как ее называть, термин «хроническая недифференцированная шизофрения» стал удобной универсальной формулировкой, которая охватывала самые разные поведенческие проблемы, не находившие объяснения.

В 1979 году Доротея вернулась в Сакраменто и снова взялась за старое, хотя и в более скромных масштабах. Она решила, что ее вполне устроит, если она будет действовать сама по себе, не участвуя в светской жизни. Под именем Доротеи Монтальво она сняла второй этаж другого дома в викторианском стиле по адресу Ф-стрит, 1426, чуть дальше от того места, где жила раньше. В поисках заработка она обращалась в частные службы сестринского ухода, представляясь опытной домашней сиделкой, готовой ухаживать за больными и престарелыми людьми. И уже под новым именем ее направляли кормить и ухаживать за больными, прикованными к постели.

В начале 1980 года пациентка, за которой присматривала Доротея, попала в больницу с перебоями сердечного ритма и поверхностным дыханием. Не успели врачи стабилизировать ее состояние и отпустить домой, как у нее случился рецидив, и она снова оказалась в отделении неотложной помощи. Закрепленный за ней социальный работник обратил внимание, что каждый раз эти ухудшения наступали в присутствии Доротеи Монтальво. Уже ходили тревожные слухи, что Монтальво, возможно, под другими именами отравила нескольких мужей. Если насчет имен не поспоришь, то истории про мужей не имели под собой никаких оснований, хотя, по иронии судьбы, оказались зловещими предвестниками того, чем займется Доротея в будущем.

Все тот же социальный работник встретился с врачом заболевшей подопечной и убедил его провести токсикологическую экспертизу, которая выявила следы двух сильнодействующих препаратов – фенобарбитала и дигоксина. Ни один из них врач пациентке не прописывал. Параллельно соцработник узнал, что Доротея звонила семье пациентки и уверяла, что у той рак, настаивая на увеличении платы за ее услуги по уходу. Все это было вранье. Врач убедил пациентку уволить Доротею. Похожих приступов у нее больше не наблюдалось; позднее она умерла в доме престарелых.

Типичная история: никто не потрудился позвонить в полицию, окружное управление социальной защиты даже не думало отстранять Доротею от работы с пациентами, а службе сестринского ухода, которая ее нанимала, никто ни о чем не сообщил. Обычно все оправдывались недостаточностью улик. Да и кто поверил бы, что эта маленькая седенькая бабушка, эта славная сиделка на дому вынашивает смертельные планы? Такое и в голову не могло прийти.

А Доротея уже выходила из-под контроля. Когда еще один больной с похожими симптомами попал в руки врача, лечившего и первую пациентку, тот, по какому-то наитию, поинтересовался, кто за ним ухаживает. И снова прозвучало имя Доротеи. Вот тогда уже поставили в известность и полицию Сакраменто, и окружную прокуратуру. Однако, хотя Доротею уже нельзя было игнорировать, никто ничего не предпринимал. Разве что наслышанные о ней соцработники и врачи советовали своим клиентам и пациентам держаться от нее подальше. Но официальные власти бездействовали.

В 1982 году все зашло слишком далеко. Однажды Доротея познакомилась в баре с мужчиной лет семидесяти и уговорила поехать к нему домой. Вечером она улучила момент и подмешала ему вещество, из-за которого его словно парализовало, но при этом он оставался в сознании. Не в силах пошевелиться, он сидел на диване и смотрел, как Доротея ходит по квартире и забирает ценные вещи, наличные, чеки, дорогую коллекцию монет и сваливает все это в пустой чемодан, который нашла тут же. Под конец она взяла его за руку, сняла с пальца кольцо и ушла. Еще около часа жертва просидела в парализованном состоянии, пока наконец не смогла двигаться. Мужчина тут же вызвал полицию. Доротею арестовали довольно быстро и нашли у нее чеки пострадавшего. Однако она утверждала, что он сам их ей отдал.

Примерно в это же время, представившись окружной медсестрой, Пуэнте явилась в дом престарелых проведать восьмидесятидвухлетнюю женщину, с которой незадолго до этого познакомилась в парикмахерской. Доротея «диагностировала» у женщины проблемы с давлением и дала ей какое-то лекарство. Когда через несколько часов старушка очнулась, оказалось, что «медсестра» исчезла, а вместе с ней пропало кольцо с бриллиантом и все лекарства. Начав поиски через парикмахерскую, полиция установила личность Доротеи и предъявила ей обвинение. Украденное кольцо так и не нашли.

Еще в двух эпизодах, датированных тем же годом, фигурировали пожилые женщины, заявившие о пропаже личных вещей и обналиченных от их имен чеках. Каждый раз это происходило после того, как служба сестринского ухода направляла к ним Доротею в качестве домашней сиделки. Затем всплыл еще один случай, произошедший годом ранее: восьмидесятичетырехлетняя женщина сообщила о пропаже золотых колец и драгоценностей на сумму три тысячи пятьсот долларов, после того как Доротея оказывала ей услуги сиделки на дому.

Потерпевшие, все как один, вспоминали, какой Доротея была заботливой, внимательной и дружелюбной. Иногда они даже не хотели ее увольнять, не в силах поверить, что эта добрая, душевная женщина, которая так добросовестно выполняла обязанности сиделки, могла вынашивать преступные планы.

К весне 1982 года Пуэнте арестовывали уже четырежды, но каждый раз отпускали под залог. Хотя ей было пятьдесят четыре, она утверждала, что ей уже за семьдесят, и прикидывалась такой слабой и беспомощной старушкой, что судьям не хватало духу упрятать ее в тюрьму. Она уверяла, что потерпевшие сами охотно вручали ей чеки и подарки, но на всякий случай напоминала: «Я психически нездорова. Иногда я что-то делаю, а потом забываю».

Тем не менее к апрелю 1982 года перед Доротеей замаячила перспектива получить срок за кражу в особо крупных размерах, ограбление и подделку документов. В разгар предварительного слушания по этим обвинениям полиция снова арестовала ее – нашелся еще один пострадавший, заподозривший ее в подделке чеков. Никто не понимал, зачем на эту беспомощную щуплую старушку снова надели наручники и отправили за решетку. А ее адвокат опять упирал на то, что ей уже много лет, что у нее связи в обществе, что она никогда не пропускает заседаний суда и вносит залог, а дела против нее всегда закрываются. И Доротею снова отпустили.

Именно в этот период, когда ее проблемы с законом росли как снежный ком, а впереди замаячила перспектива реального срока – как считал Уильям П. Вуд, окружной прокурор, назначенный вести ее дело, – Доротея совершила первое запланированное убийство [180]. В апреле 1982 года она нашла бизнес-партнера в лице пенсионерки Рут Манро, у которой в это время рушилась личная жизнь: замуж она вышла не так давно, но ее супругу поставили смертельный диагноз. Ничего не зная о юридических проблемах Доротеи, Манро согласилась начать с ней ресторанный бизнес и перевела несколько тысяч долларов из своих сбережений на совместный счет. Кулинарные способности Доротеи были широко известны, она проявила себя как грамотный администратор, и, что немаловажно, женщины быстро подружились. Более того, чтобы сократить расходы, Доротея пригласила Рут жить вместе в одном доме. 11 апреля сыновья Рут помогли ей переехать в дом номер 1426 на Ф-стрит. А через семнадцать дней Рут умерла.

Вскоре после переезда у Манро случился «нервный приступ» – якобы из-за замужества, и, по словам Пуэнте, врачам пришлось вколоть ей успокоительное. 27 апреля, когда сын Рут заглянул ее проведать, Доротея сказала ему, что врач только что ушел, сделав его матери еще один укол, чтобы она успокоилась. Пуэнте настаивала, что тревожить больную не стоит, но сын ее не послушал. Позднее он вспоминал, что застал мать в постели: она лежала на боку лицом к стене, с открытыми глазами, но совершенно неподвижная, будто парализованная. Казалось, она не осознавала его присутствия. Списав это на действие лекарства, сын сказал: «Не переживай, мама, все будет хорошо. Доротея о тебе позаботится». Это были его последние слова, обращенные к матери.

Еще он вспомнил, как одинокая слеза скатилась из уголка ее глаза и больше ни один мускул не дрогнул. Она пыталась кричать о помощи, но не могла, парализованная инъекцией, которую ввела ей Пуэнте.

На следующее утро, 28 апреля, Рут Манро умерла. По словам Доротеи, это произошло во сне. Прибыли полицейские и парамедики, а затем и семья Рут. Поскольку в момент смерти врача рядом не было, провели вскрытие, которое показало наличие в организме больших доз кодеина. Когда выяснились ее трагические семейные обстоятельства, сошлись на том, что «причина смерти не установлена», хотя все склонялись к тому, что это самоубийство. Хрупкую старушку Доротею, которая выглядела такой подавленной, никто не заподозрил.

Тем временем в окружной прокуратуре, добивавшейся приговора для Пуэнте по другим обвинениям, ничего не знали ни о смерти Рут Манро, ни о ее связи с Доротеей. Родственники Рут тоже не знали, что она сняла со своего банковского счета крупную сумму и что у них с Доротеей был совместный счет, который недавно опустел.

Доротея между тем, не дожидаясь суда, решила бежать из Сакраменто. 16 мая она позвонила своей бывшей пациентке, с которой подружилась, и, предложив выпить, напросилась в гости. Когда жертва пришла в себя, выяснилось, что у нее пропали кредитные карты и несколько бланковых чеков. На украденные деньги Доротея купила билет на самолет в Мексику, но покинуть страну не успела. Полиция арестовала ее раньше. На этот раз под залог ее уже не выпустили.

Просочилась история Доротеи Пуэнте и в прессу Сакраменто, но всё сводили к шуточкам: мол, «самая обычная бабуля» соблазнила и накачала семидесятилетнего деда. Ха-ха-ха. К ней уже прирос образ безобидной, беспомощной, хрупкой, щупленькой пожилой женщины, намного старше, чем Доротея была на самом деле. Сотрудник службы пробации, проводивший в тюрьме доприговорный допрос, отметил, что, общаясь с ним, она выглядела потерянной и еле сдерживала слезы, но потом вдруг попросила объяснить ей одно из слов, которое он записал себе в блокнот. Все это время она читала его записи вверх ногами, сидя в противоположном углу допросной [181].

19 августа 1982 года Доротею приговорили к пяти годам тюремного заключения. На следующий день семья Рут Манро позвонила окружному прокурору и сообщила о подозрениях, что ее убила Доротея. Однако прокуратура, вполне удовлетворенная тем, что Пуэнте больше не разгуливает на свободе, решила не давать ход этому заявлению за недостаточностью улик. Слишком уж все было похоже на самоубийство.

Три года спустя, в августе 1985-го, Эверсон Гиллмут, овдовевший пенсионер, которому перевалило за семьдесят, паковал чемоданы в предвкушении новой жизни. Он жил в трейлере, прицепленном к его красному пикапу «форд», на территории фермы своей сестры в штате Орегон. И собирался жениться. Эверсон очень волновался, понимая, что в его возрасте это, возможно, последний шанс на семейное счастье и спасение от одиночества, навалившегося на него после смерти жены. Он еще ни разу не виделся со своей новой избранницей, они были знакомы по переписке – больше года она отвечала ему из мест заключения. Звали ее Доротея Пуэнте. Она писала, что хочет взяться за ум и наладить новую жизнь с любимым человеком.

Пуэнте вышла на свободу в августе, отсидев три года вместо пяти. Она предложила Эверсону забрать ее во Фресно, где остановилась по дороге домой, и оттуда вместе поехать в Сакраменто. Там они смогут жить в квартире, которая за ней сохранилась, в доме 1426 на Ф-стрит. (Хозяин дома был совершенно очарован Доротеей, которая стала крестной матерью его детей и покровительницей всей семьи. Пока она отбывала срок, он продолжал сдавать ей этаж, а после освобождения и весь дом целиком.)

В середине сентября, не дождавшись известий от брата, сестра Эверсона обратилась в полицию Сакраменто, которая наведалась в дом на Ф-стрит и поговорила с Эверсоном. А вечером он позвонил сестре, раздраженный тем, что она сует нос не в свое дело. Это был их последний разговор с братом. В ноябре, к ее большому удивлению, она получила телеграмму, в которой он сообщал, что с Доротеей у него не вышло и он направляется на Юг, а ее просит не мешать ему. Сестре показалось странным, что он не позвонил и не написал ей, а отправил телеграмму, но что она могла поделать?

В апреле 1986 года сестра получила открытку от женщины, которая называла себя новой любовью ее брата и сообщала, что в январе Эверсон перенес микроинсульт, но теперь с ним все в порядке, они живут вместе в безлюдном районе. Обратного адреса не было.

В последний раз Эверсона видели в доме на Ф-стрит в середине декабря. Вид у него был нездоровый, а Доротея пыталась лечить его лекарствами, которые сама готовила. Его трейлер она уже продала, утверждая, что Эверсон сам его ей подарил. После этого Гиллмута Эверсона больше никто не видел. Во второй половине декабря Доротея наняла Исмаэля Флореса, с которым познакомилась в баре, чтобы он выполнил кое-какие столярные работы у нее дома. Когда он закончил, она попросила его сделать также большой ящик для хранения, размером примерно один на два метра. В качестве оплаты она предложила ему красный пикап «форд».

В конце декабря она снова обратилась к Флоресу с просьбой помочь ей погрузить ящик в пикап и отвезти на загородный склад. Когда они выехали за черту города и подъезжали к реке Сакраменто, Доротея сказала Флоресу, что передумала – решила, что незачем хранить хлам, которым был набит ящик, и попросила выбросить его поближе к реке. Поставив ящик на тележку, Флорес и Доротея докатили его до берега и бросили там, рассчитывая, что его унесет весенним паводком.

Однако накануне Нового года на ящик наткнулся, прогуливаясь вдоль реки, местный житель, и, открыв его, обнаружил внутри труп, завернутый в полиэтилен и обложенный нафталиновыми шариками и ароматическими палочками. Тело находилось на такой стадии разложения, что установить причину смерти не удалось; вскрытие не выявило ни ран, ни телесных повреждений. По всей видимости, смерть наступила около двух недель назад. Труп не идентифицировали, и шериф возбудил дело по факту обнаружения тела неизвестного мужчины.

Тем временем пенсионные чеки Гиллмута все так же ежемесячно приходили в дом 1426 на Ф-стрит. Когда в феврале 1986 года с выплатами произошла путаница, кто-то пожаловался в пенсионный фонд, и выплаты быстро возобновили.

За следующие два года Доротея убила как минимум еще семь человек, закопав тела в саду возле своего дома, хотя ее двор хорошо просматривался с улицы и из соседних домов. Она нанимала рабочих, которые выкапывали во дворе неглубокие канавы – якобы искали канализационные трубы. А на следующий день канавы оказывались засыпанными, а на их месте могла появиться скамейка, купальня для птиц или свежепосаженные цветы.

В этот период Доротея занимала весь дом, в котором снова открыла – неофициально и без лицензии – пансион для всеми забытых больных и алкоголиков, живущих на пособие. Социальные службы, как всегда, были перегружены работой, не справлялись с текучкой кадров, сотрудников не хватало. За три года, что Пуэнте провела в тюрьме, из тех соцработников, которые ее знали, почти никого не осталось, на их место пришли новые люди. А Доротея жила под другой фамилией. И снова впечатляла проверяющих навыками сиделки, обходительностью и заботой о трудных резидентах, особенно выходцах из Латинской Америки.

Это было явным нарушением условий ее испытательного срока: ей запрещалось сдавать жилье и обналичивать чеки социального обеспечения. С момента освобождения Доротея тридцать пять раз общалась с сотрудниками федеральной службы пробации, четырнадцать раз они наведывались к ней на Ф-стрит [182]. И хотя люди в ее доме целыми днями сновали туда-сюда, а соседи прекрасно знали, чем она занимается, ни разу за эти четырнадцать визитов сотрудники службы пробации не обнаружили проживающих в доме постояльцев и не нашли подтверждений, что Доротея присваивает чужие социальные выплаты. Они имели дело с вежливой, открытой, хрупкой маленькой старушкой, которая когда-то совершила немало горьких ошибок, а теперь спокойно доживает остаток своих дней.

Разоблачить Пуэнте удалось только в ноябре 1988 года, когда дотошные сотрудники социальной службы не смогли отследить местонахождение Берта Монтойи, их умственно отсталого пятидесятилетнего подопечного, проживавшего в ее пансионате. Доротея настаивала, что Берт уехал жить в Мексику, но, хорошо зная его и его умственные способности, сотрудники ей не поверили. Тогда Доротея заплатила сообщнику, личность которого не была установлена, чтобы он позвонил в офис социальной службы, назвался братом Берта и заверил, что Берт живет вместе с ним в Колорадо. Однако о родственниках Монтойи в Колорадо никакой информации у соцслужбы не было, да и позвать Берта к телефону звонивший не смог.

Когда наконец об этом сообщили в полицию Сакраменто, из архивов извлекли досье Доротеи Пуэнте-Монтальво, и тогда стало понятно, с кем они имеют дело. 11 ноября два детектива и закрепленный за Доротеей инспектор по надзору за условиями УДО нанесли визит на Ф-стрит. Детективы уже успели наслушаться разных странных слухов, ходивших в безрадостном мире здешних пансионеров – алкоголиков и инвалидов, получавших социальные выплаты. Дом на Ф-стрит – место, где хорошо кормили, но женщина, которая там заправляла, ни с кем не церемонилась. Тут в порядке вещей были словесные оскорбления за неповиновение, а то и пощечина или пинок. А если ее кто-то не устраивал, его закапывали в саду.

Истории про сад детективы восприняли скептически. Двор хорошо просматривался с тротуара и был виден соседям как на ладони. Просто пустая болтовня престарелых алкоголиков, решили детективы. Тем не менее они спросили у Доротеи, не возражает ли она, если они немного поковыряются у нее во дворе. Доротея не возражала, только попросила не трогать клумбы, где она недавно высадила цветы. «Ничего вы там не найдете», – сказала она.

Вскоре полиция наткнулась на останки, закопанные в неглубокой могиле рядом с цветочной клумбой. Доротею увели на допрос, но, поскольку труп явно пролежал в земле намного дольше, чем отсутствовал мужчина, которого они искали, в тот же вечер ее отпустили домой.

На следующее утро, когда полицейский отряд появился на Ф-стрит, планируя перекопать весь сад, Доротея попросила одного из детективов провести ее через толпу, чтобы она могла спокойно выпить чашечку кофе вдали от этой суматохи. К тому моменту, когда обнаружили второй труп и детектив помчался назад, чтобы арестовать Пуэнте, она уже сидела в такси, направляясь в Стоктон. К концу уик-энда она затаилась в мотеле «Роял викинг» в Лос-Анджелесе. Из телерепортажей она узнала, что во дворе на Ф-стрит обнаружили семь тел.

Среди семи жертв, завернутых, словно мумии, в покрывала и полиэтилен, опознали и Берта Монтойю, пропавшего умственно отсталого мужчину, которого так настойчиво искали социальные работники. Список жертв Пуэнте включал:

Дороти Миллер, шестидесятичетырехлетнюю индианку, страдавшую алкоголизмом, чьи руки были примотаны к груди изолентой. Когда социальный работник видел ее в последний раз, она сидела на крыльце дома Пуэнте и курила сигарету;

Бенджамина Финка, пятидесятипятилетнего мужчину, склонного к алкоголизму. В последний раз его видели в апреле 1988 года, когда, по словам свидетелей, он начал спорить с Пуэнте, и она увела его наверх, чтобы «успокоить». Он был захоронен в одних семейных трусах;

Бетти Палмер, семидесятивосьмилетнюю женщину, которая была закопана без головы, рук и ног под статуей святого Франциска Ассизского, всего в нескольких шагах от пешеходного тротуара;

Джеймса Гэллопа, шестидесятидвухлетнего мужчину, который пережил инфаркт и операцию по удалению опухоли мозга, но не перенес той заботы, которую Доротея оказывала ему на Ф-стрит;

шестидесятичетырехлетнюю Веру Фэй Мартин, чьи наручные часы еще шли, когда ее раскопали, и которая, судя по положению грунта вокруг ее тела, по версии следователей, могла быть похоронена заживо и пыталась выкарабкаться из неглубокой могилы;

Леону Карпентер, женщину семидесяти восьми лет, выписанную из больницы на попечение Пуэнте и вскоре пропавшую [183].

Ежемесячно Доротея Пуэнте присваивала около пяти тысяч долларов, принадлежавших ее подопечным. Незадолго до того как полиция пришла к ней с обыском, она сделала пластическую операцию. В ее спальне обнаружили дорогие духи «Джорджо», стильную обувь и одежду, а также стопки вестернов в мягкой обложке.

Поговорив с Чарли Уиллгесом и подтвердив, что она, как и обещала, приготовит для него ужин на День благодарения, Доротея Пуэнте, должно быть, выдохнула с облегчением. Ей бы только попасть к нему в квартиру, а там она уже найдет способ убить его и будет в безопасности. Впервые с того момента, как в ее дом нагрянула полиция, Пуэнте почувствовала, что ситуация снова под контролем. Вскоре она мирно задремала.

А через час полиция Лос-Анджелеса уже барабанила в дверь ее номера в мотеле. Откуда было знать Доротее, что, когда она разговаривала с Чарли, рядом с ним сидел репортер местного телевидения. Спустя несколько часов после их знакомства в баре Чарли вспомнил, где видел эту женщину, и позвонил на лос-анджелесский телеканал KCBS-TV. Взяв у него интервью, телевизионщики решили, что правильнее всего позвонить в полицию. В тот же вечер Пуэнте арестовали, а на следующий день перевезли в Сакраменто. На свободу она больше не выйдет.

Доротее Пуэнте Монтальво было предъявлено обвинение в убийстве девяти человек: тех семерых жертв, чьи тела были закопаны у нее во дворе, а также Эверсона Гиллмута, останки которого, найденные в ящике на берегу реки, были идентифицированы, и Рут Манро, убитой еще в апреле 1982 года, в тот период, когда Пуэнте предстала перед судом за ограбление и подделку документов.

Хотя семь трупов извлекли из земли прямо под окнами спальни Доротеи и с каждой жертвой она была знакома, доказать ее вину было не так просто. Сильное разложение трупов затрудняло точное установление причин смерти, едва ли реально было отделить обнаруженные в останках препараты от тех лекарств, которые жертвам прописывали врачи. Еще одна проблема – взаимодействие лекарств и алкоголя, к которому ее бывшие подопечные питали слабость. Могли ли они умирать естественной смертью? Могла ли Пуэнте избавляться от тел, чтобы скрыть наличие пансионеров, иначе ее условно-досрочное освобождение было бы отозвано? Ее защита настаивала: если Пуэнте в чем-то и виновата, то только в сокрытии смертей.

В конечном счете Доротея Пуэнте была признана виновной в убийстве трех человек и 10 декабря 1993 года приговорена к пожизненному заключению. На тот момент ей было почти шестьдесят пять, в тюрьме ей предстояло встретить свою смерть. Но, как бывает в фильмах ужасов, в 2004 году Пуэнте снова напомнила о себе: в возрасте семидесяти шести лет она выпустила кулинарную книгу «Готовим с серийной убийцей» (Cooking With a Serial Killer). Издание включало пятьдесят рецептов вкусных блюд, которые так нахваливали ее неприкаянные жертвы, интервью с ней и несколько ее рисунков. Доротею Пуэнте так просто не остановишь – можно только покончить с ней раз и навсегда.

Mylanta (англ.) – безрецептурный препарат для лечения проблем с пищеварением, в частности несварения и изжоги.

Американский ситком о бедной провинциальной семье, живущей на задворках американского Юга, которая неожиданно обнаруживает на своем участке огромные запасы нефти и, выгодно продав землю, переезжает в Беверли-Хиллз.

Недельный форсированный марш семидесяти тысяч американских военнопленных на Филиппинах, захваченных японцами в 1942 году. Около десяти тысяч военнопленных по дороге погибли, многие были убиты японцами. (Прим. авт.)

Первый человек, которого мы встречаем, приходя в эту жизнь, – наша мать. С этого момента большинство из нас – те, кому повезло, – автоматически воспринимают женщин как источник любви, заботы и поддержки. Взрослея, мы сталкиваемся с тем, что на помощь матери приходят профессионалы – няни, медсестры и учителя. О медсестрах в частности мы привыкли думать, что их профессиональные обязанности – лечить и облегчать боль. Тем не менее находятся женщины, которые, прикрывшись этой личиной, лишают жизни других людей – и делают это неоднократно и очень жестоко.

Никто не знает, где и когда можно встретить своего серийного убийцу. Согласно показаниям сержанта первого класса армии США Габриэля Гарсиа, командира расчета 507-й медицинской роты, своего серийного убийцу он встретил в кабине медико-эвакуационного вертолета «Белл UH-1». Со скоростью двести километров в час на высоте тысяча двести метров вертолет спешил в Сан-Антонио, штат Техас, с санитарной миссией.

Гарсиа служил в MAST – армейском подразделении узкой специализации, которое привлекалось для помощи пострадавшим в ДТП, а также обеспечивало медицинскую эвакуацию воздушным транспортом как военнослужащих, так и гражданского населения в районе базирования подразделения. 30 августа 1982 года в 12:32 на базу поступил звонок с просьбой забрать двух детей в тяжелом состоянии из больницы в городке Кервилл, примерно в ста километрах, и доставить в Сан-Антонио. Опытные, высококвалифицированные медики скорой помощи, лучшие из лучших, Гарсиа и командир его взвода сержант Дэвид Мэйворт уже много раз выполняли вместе подобные задачи. Пилот Дэвид Батлер поднял вертолет в воздух и минут через сорок приземлил его в Кервилле, в полутора километрах от больницы. Встретившая их машина скорой помощи повезла Мэйворта и Гарсиа в город за пациентами.

В случае транспортировки гражданских лиц экипажи таких подразделений действовали на свое усмотрение. Им предстояло оценить на месте состояние пациентов и решить, выдержат ли они шумный и турбулентный сорокаминутный перелет в Сан-Антонио на геликоптере. Прибыв в больницу в Кервилле, Мэйворт и Гарсиа отправились лично осмотреть больных. Их встретила доктор Кэтлин Холланд, недавно получившая диплом врача и буквально неделю назад открывшая в городе детскую клинику. Первого пациента, шестимесячного Кристофера Паркера, мать принесла на прием, встревоженная его хриплым дыханием. Осмотрев малыша, Холланд обнаружила сильное сужение дыхательных путей. Она посчитала, что младенца необходимо доставить в больницу Сан-Антонио для клинических исследований. Ребенок был спокоен, в стабильном состоянии.

Второй пациент, семилетний Джимми Пирсон, страдал множеством хронических заболеваний. Он значительно отставал в развитии и не разговаривал, из-за скелетных деформаций крошечное тело весом всего десять килограмм было очень искривлено. Утром у Джимми начались судорожные припадки, которые не прекращались и ничем не купировались; родные привезли мальчика в больницу. Кэтлин стабилизировала его состояние, введя лекарства через внутривенный катетер, и надела на мальчика дыхательный аппарат, который непрерывно подавал кислород в легкие. Теперь Джимми спал и выглядел спокойным, его состояние не вызывало опасений.

Мэйворт и Гарсиа стали готовить пациентов в дорогу. Доктор Холланд представила Гарсиа медсестру Дженин Джонс, которая работала у нее в клинике и должна была сопровождать детей во время перелета в Сан-Антонио. Джонс была крепко скроенной, ширококостной женщиной лет тридцати с небольшим, с волосами пепельного цвета, решительным подбородком, большим крючковатым носом, опущенными уголками губ, напряженно-умными карими глазами и бледной кожей – из тех способных, некрасивых и авторитарных девочек, которые после уроков обязательно напомнят учительнице, что она забыла дать домашнее задание. Она излучала неоспоримую компетентность.

Когда Гарсиа стал вкратце посвящать Дженин в особенности оказания помощи на борту вертолета, много времени это у него не заняло. Позднее он покажет:

Я не стал вдаваться в подробности, потому что у меня сложилось впечатление, что она опытная медсестра: она всячески давала мне понять, какой она компетентный дипломированный специалист, у которого уже есть опыт полетов… Я объяснил ей алгоритм действий в случае разных чрезвычайных ситуаций, например неисправности судна или проблем с пациентами. Напомнил, как работает гарнитура, когда ее подключают, и предупредил, что без крайней необходимости отвлекать пилотов не следует. Просто краткий инструктаж. Мне показалось, что все это ей уже известно [184].

Гарсиа обратил внимание на бумажный пакет, который Джонс взяла с собой. Ему нужно было знать, какими еще инструментами они смогут располагать в случае чрезвычайной ситуации, и он попросил разрешения взглянуть, что у нее там. В пакете оказался ларингоскоп – инструмент, который вводят через рот и используют для осмотра дыхательных путей обычно перед введением больному дыхательных трубок, а также сами дыхательные трубки в стерильных упаковках, мешок с маской для искусственной вентиляции легких, предварительно наполненный шприц на три миллилитра, в котором, по словам Дженин, был неосинефрин, сосудосуживающее средство, и ампула лидокаина, местного анестетика, который вводят при аритмии.

Как вспоминал Гарсиа, Дженин невесело улыбнулась ему и сказала: «Думаю, с Пирсоном возможны проблемы. Ему может стать хуже».

Проверив, как мальчиков зафиксировали на койках, закрепленных в кабине вертолета перпендикулярно друг другу (шестимесячный малыш Кристофер Паркер внизу и мальчик-инвалид Джимми Пирсон наверху), и оставшись довольным, пилот начал готовиться ко взлету. Медсестра Джонс и сержант Гарсиа пристегнулись к скамейке лицом к пациентам, в нескольких сантиметрах от их коленей, и надели наушники. Сержант Мэйворт разместился по другую сторону носилок, рядом с боковой дверью (на месте стрелка), откуда он мог следить и за пациентами, и за тем, что происходит в воздухе по бокам вертолета.

Когда вертолет поднялся на высоту тысяча двести метров и набрал крейсерскую скорость, Мэйворт заглянул в кабину проверить, все ли в порядке с пациентами. Младенец, подключенный к системе мониторинга сердца, которой был оснащен вертолет, спокойно спал. Мэйворт решил вместо него подключить к системе кардиомониторинга Джимми Пирсона и попросил об этом Гарсиа. Тот ловким движением подключил мальчика к кардиомонитору, чего медсестра Джонс, по-видимому, даже не заметила. Потом проверил показания на экране: сердцебиение у Пирсона было в норме, состояние оставалось стабильным.

Минут через пять, заглянув в кабину, Мэйворт увидел, что Дженин склонилась над Пирсоном и сосредоточенно слушает его сердце через стетоскоп. У Мэйворта с его места обзор был лучше, чем у Гарсиа, сидевшего по другую сторону носилок и видевшего медсестру только со спины. Мэйворт дал знак сержанту подойти и выяснить, в чем дело.

Гарсиа отстегнулся и приблизился к Дженин: она сидела над мальчиком, прижав стетоскоп к его груди. Он спросил, что она делает. И опешил, поймав ее раздраженный, презрительный взгляд, мол: «Не лезь не в свое дело, я знаю, что делаю».

Она так напряженно вслушивалась в стетоскоп, что ему стало не по себе. «Меня это неприятно поразило, – вспоминал Гарсиа. – Ее манипуляции со стетоскопом над несчастным ребенком выглядели абсурдно».

В ее действиях не было смысла, потому что койки, на которых лежали больные, крепились непосредственно к корпусу вертолета и тела мальчиков пронизывали вибрации и гул мощного двигателя, передаваясь через носилки. Стетоскоп не помог бы что-то расслышать – все заглушалось шумом двигателя, грохотом, вибрациями и тяжелым тарахтением вертолетных винтов, от которого внутренности ходили ходуном.

– Зачем ты это делаешь? – спросил Гарсиа.

– Не твое дело, – рявкнула в ответ Дженин, посчитав, что он ставит под сомнение ее авторитет.

– Но так ничего не слышно, – настаивал Гарсиа.

– Мне все отлично слышно, – ответила Дженин и вдруг драматично взмахнула руками и запричитала: – Ему плохо. Ему нужна помощь. У него снова приступ. Посмотрите, он уже чернеет, у него остановилось сердце. Я так и знала!

По словам Мэйворта, Джонс выглядела взбудораженной. «Не то чтобы она сильно переживала, просто перевозбудилась. Знаете, такое волнение, как будто происходит что-то важное или захватывающее».

Гарсиа и Мэйворт следили за экраном кардиомонитора: частота сердечных сокращений у Пирсона была в норме. Мальчик выглядел спокойным, дышал ровно. Между тем Дженин не отходила от него и все так же не отрывала ухо от стетоскопа. Сержанты переглянулись – женщина была явно не в себе! Снова бросив на нее взгляд, Мэйворт увидел, как она достала шприц и выпустила из него воздух.

Мгновенно отреагировав, он крикнул Гарсиа: «Останови ее!» Но было уже поздно. Дженин ввела содержимое шприца в капельницу мальчику. Понимая, что ситуация ненормальная, Мэйворт попросил пилота засечь время, пояснив ему, что у них тут серьезное происшествие и он должен точно знать, когда это случилось. Дженин крикнула ему, мол, ничего страшного, она просто ввела мальчику препарат, который подсушит слизь и облегчит ему дыхание. Использованный шприц она спрятала в бумажный пакет.

Мэйворт и Гарсиа не знали, что и думать. Конвульсий у Пирсона не было, дышал он свободно, спал спокойно. Состояние было стабильным. В дополнительных инъекциях он не нуждался. Однако больше всего опытных медиков напугало то, что медсестра явно притворялась, будто слушает сердцебиение мальчика через стетоскоп. Они знали, что это невозможно. Что, черт возьми, происходит?

В тревожном молчании прошло несколько минут. А потом Гарсиа заметил, что состояние мальчика изменилось. Его грудная клетка лихорадочно вздымалась, кожа начала синеть и покрываться пятнами, а дыхание стало поверхностным и участилось. Дженин вскочила с криком: «У него приступ!»

Оценив показатели монитора, Гарсиа понял, что у мальчика действительно сердечный приступ. Послав сигнал бедствия «мэйдэй», вертолет стал снижаться для аварийной посадки: медикам нужна была свобода маневра внутри кабины, чтобы оказать помощь ребенку. Пока вертолет снижался над фермерским пастбищем, Гарсиа нажал кнопку на системе кардиомониторинга и распечатал показания с экрана. К этому моменту Джимми Пирсон уже перестал дышать, а датчики зафиксировали замирание сердцебиения.

Дженин Джонс оттолкнула Гарсиа и попыталась прижать к лицу Джимми реанимационную маску, но из-за деформаций его тела плотно приложить ее не удалось. Мэйворт встал на свое сиденье в проеме боковой двери и, склонившись над лежащим мальчиком, начал делать ему искусственное дыхание рот в рот. Тем временем вертолет коснулся земли.

Едва они приземлились, медики подняли Пирсона и положили на пол кабины. Дженин вынула из бумажного пакета эндотрахеальную трубку и попыталась ввести ее в дыхательные пути мальчика. Действовала она неуклюже, и у нее ничего не вышло. Гарсиа забрал у нее трубку и ввел ее в трахею по всем правилам, присоединив к воздушному насосу, который вентилировал легкие мальчика.

Мэйворт и Гарсиа боролись за его жизнь, а вертолет снова стал набирать высоту. Гарсиа велел пилоту лететь в ближайшую больницу в Сан-Антонио, а сам тем временем делал Джимми непрямой массаж сердца. Мэйворт же сосредоточился на базовых реанимационных мероприятиях (БРМ): проходимость дыхательных путей, поддержание дыхания и кровообращения. Гарсиа обратил внимание, что во время полета Дженин впала в какое-то экзальтированное состояние:

Она слегка побледнела, и, казалось, у нее что-то вроде гипервентиляции. У нее был такой вид… ну, это трудно описать. Понимаете, то, что тут случилось, было страшно, любому в такой ситуации могло не хватать воздуха. Но она выглядела, скорее, лихорадочно возбужденной.

К тому моменту, когда вертолет приземлился, мать Джимми уже прибыла в больницу в Сан-Антонио. Она видела, как врачи несли ее ребенка в отделение неотложной помощи. Заметив ее, к ней подошла Дженин Джонс.

Мать мальчика рассказывала:

Этот момент врезался мне в память. Она выглядела очень бледной, ее била дрожь. У нее было такое странное… мне трудно объяснить выражение ее глаз. Я раньше никогда такого не видела. Она была словно в эйфории.

По словам матери мальчика, Дженин заверила ее, что с Джимми все в порядке и что во время приступа она ввела ему немного валиума. Рассказала она и о том, что, пока они летели, у него остановилось дыхание и им пришлось приземлиться на коровье пастбище и реанимировать его. Мать также отметила:

Помню еще, как она пошутила, мол, коровы теперь лет двадцать не будут давать молока – после этой истории с Джимми и вертолетом. Затем – я этого никогда не забуду – она посмотрела на меня и сказала: «Это был один из самых захватывающих дней в моей жизни».

О том, что произошло во время этого перелета, никому не сообщали. Гарсиа помнил, что положил распечатку с кардиомонитора в бумажный пакет, который брала с собой Дженин, но у кого он оказался потом, сержант так и не вспомнил – пакета больше никто не видел. Доктора Холланд об этой чрезвычайной ситуации не проинформировали, потому что Джимми Пирсон не был ее постоянным пациентом. Джимми не стало через семь недель, вскоре после того, как он отметил восьмой день рождения. Он умер от последствий инфекции и осложнений, возникших из-за многочисленных болезней. Но за восемь лет болезней, при всех тяжелых диагнозах, остановка сердца и дыхания случилась у него только однажды – в тот день, когда он летел с медсестрой Дженин Джонс. После встречи с ней Джимми Пирсон прожил недолго, но, по крайней мере, он эту встречу пережил. А вот сорока семи другим больным детям, как подозревают следователи, повезло гораздо меньше.

К тому моменту, когда 22 августа 1982 года доктор Кэтлин Холланд, у которой работала Дженин, открыла детскую клинику в маленьком городке Кервилл в часе езды от Сан-Антонио, ей пришлось пройти довольно нестандартный путь. За плечами у нее уже был неудачный брак, она готовилась защищать диссертацию на звание доктора философии. Однако из-за конфликта с научным руководителем ей пришлось пересмотреть свои планы. Она решила стать практикующим врачом. Старше и опытнее других ординаторов, она привыкла все делать по-своему. В июне она успешно окончила трехлетнюю ординатуру по педиатрии в больнице округа Беар в Сан-Антонио, аффилированной с медицинской школой и исследовательской лабораторией медицинского научного центра Техасского университета. Детально изучив, как обстоят дела с педиатрической помощью в Техасе, клинику она решила открыть в городе Кервилл. Холланд хотела взять на работу дипломированную медсестру, но поняла, что зарплату ей она не потянет. Лицензированная практикующая медсестра – рангом пониже – вот и все, что позволял стартовый капитал.

Через каждые несколько недель ординаторов переводили в новое отделение и ставили в другую смену, однако доктор Холланд запомнила, как в педиатрическом отделении интенсивной терапии несколько раз работала с лицензированной медсестрой, которую звали Дженин Джонс. Это была супермедсестра, которая не боялась брать на себя ответственность и в компетентности не уступала дипломированным сестрам. Ее считали слишком прямой и авторитарной, бывало, она даже командовала врачами; ходили слухи, что в отделении интенсивной терапии у нее случались конфликты, да и разных странных сплетен о ней тоже хватало. Судя по всему, Дженин так устала от зависти и интриг у себя за спиной, как она это называла, что предпочла уволиться. Это только подогрело интерес Кэтлин Холланд, нетипичного доктора с бунтарским характером, и она решила пригласить Дженин в свою клинику. Ей нужен был человек, увлеченный практической работой – именно тем, чем она планировала заниматься в Кервилле. Весной 1982 года Кэтлин связалась с отделом кадров больницы, где трудилась Дженин, и пояснила, что собирается предложить ей работу. Что ей следует знать о медсестре Джонс как о профессионале? Не создаст ли она проблем, были ли у нее взыскания?

Дженин Энн Джонс родилась 13 июля 1950 года в Сан-Антонио и сразу же была отдана на удочерение. Ее приемными родителями стали Дик и Глэдис Джонс, у которых уже было трое усыновленных детей. Дик Джонс владел сомнительным ночным клубом «Кит-кат» в Сан-Антонио, в подсобных помещениях которого проводились нелегальные азартные игры, и на этом заработал свое состояние. Семья жила на окраине города в огромном особняке на вершине холма, с ландшафтными садами, бассейном, теннисными кортами и конюшнями. С вершины холма Джонсам был виден центр Сан-Антонио в пятнадцати километрах от их дома. Мать и отец Дженин жили на широкую ногу, всегда находили время для путешествий, и оба получили лицензию пилота.

Когда у Дика Джонса начались проблемы с бизнесом, Дженин уже исполнилось тринадцать. Дела в клубе «Кит-кат» шли все хуже, хотя отец и попытался переделать его в семейный ресторан. Часть придомовой территории Джонс переоборудовал под трейлерный парк, но спасти положение это уже не могло. В конце концов Дик Джонс избавился от клуба «Кит-кат», продав его, и занялся новым бизнесом – рекламными щитами. Он изготавливал, устанавливал и обслуживал билборды в Сан-Антонио и окрестностях.

Усыновленные дети разделились по возрасту: Уайли и Лиза, старшие брат и сестра Дженин, были соответственно на четыре и семь лет старше нее, а Трэвис, с которым она очень сблизилась, – на два года младше. Трэвису диагностировали необучаемость. Дженин его очень любила, испытывала тесную привязанность.

Из всех детей Дженин была, пожалуй, самой умной и очень напористой, в разговорах стремилась брать верх и настаивать на своем. Она умела шить, вязать крючком и печь, была очень способной пианисткой. Ей нравилось рассказывать истории и быть в центре внимания. Но при этом ее отличала обидчивость – малейшая критика вызывала у нее слезы. Она обижалась на старшую сестру Лизу, считая ее любимицей родителей. Сестры постоянно конфликтовали, пока Лиза не вышла замуж и не съехала. И тогда Дженин начала воевать с властной матерью. Дома у них всегда было неспокойно, и, как позже вспоминала Дженин, она чувствовала себя счастливой, только когда они с отцом выезжали за город и проверяли рекламные щиты, которые он устанавливал и обслуживал.

В 1965 году Дженин Джонс перешла в старшую школу. Ни в юности, ни потом, во взрослой жизни, привлекательной она не была. При росте метр шестьдесят два у нее было килограммов пятнадцать лишнего веса. Неуклюжая как бегемот, она никогда не ходила спокойно, всегда куда-то торопилась. Невзрачная внешность шла в комплекте с несносным авторитарным характером. Она часто находила подработку где-нибудь недалеко от школы и выговаривала коллегам, если, по ее мнению, они делали что-то не так.

По словам одноклассников, она была уверена, что стала изгоем из-за отца, бывшего организатора азартных игр. Жаловалась, что родители больше любят старшую сестру, чем ее. Дженин переживала, что в классе на нее не обращают внимания. Ей очень не хватало признания и хотелось, чтобы ее ценили.

Она любила рассказывать о себе всякие небылицы, например, уверяла, что Мики Доленц из известной поп-группы The Monkees – ее родственник и что они часто болтают по телефону. Утверждала, что родители никогда ее не любили и поэтому так и не удочерили официально, в отличие от братьев и сестры. Ее вранье не знало границ. «Она врала каждый раз, когда открывала рот», – вспоминал один из одноклассников [185].

Чтобы привлечь внимание, Дженин как оголтелая носилась на машине и, бывало, сидя за рулем отцовского «Шевроле-эль камино», подначивала парней устроить гонки. И у нее часто хватало безбашенности приходить первой.

Когда Дженин было шестнадцать, в семье произошла трагедия. Ее младший брат Трэвис играл с самодельной бомбой из куска трубы. Бомба взорвалась, и металлическими осколками его ранило в голову. В тот же день Трэвис скончался в больнице. На похороны Дженин купила от себя цветочный венок и во время церемонии заливалась слезами и причитала, чуть не падая без сил. Но, как вспоминали одноклассники, сразу после утренней панихиды она вернулась в школу и буквально вымогала у друзей сочувствие и внимание к себе.

В 1968 году отец Дженин умер от рака, ей тогда было семнадцать. Позже она будет рассказывать, что в день его смерти «мир погрузился во тьму», хотя на самом деле уже через полтора месяца после похорон она планировала свадьбу. Наконец-то нашелся парень, обративший на нее внимание, с которым она спешила пойти под венец. Это был Джимми Дилейни, бросивший школу в старших классах. Глэдис, матери Дженин, этот недоучившийся жених очень не нравился, и она не дала разрешения на брак (а без него несовершеннолетней Дженин было не обойтись). Мать отложила решение, пока Дженин не окончит учебу, надеясь, что к тому времени дочь одумается.

В июне 1968 года Дженин окончила школу с довольно посредственными баллами, оказавшись на 197-м месте из 274 выпускников. А уже через две недели, словно в пику матери, она вышла замуж за незадачливого Джимми. Свадьбу и медовый месяц оплачивала Глэдис Джонс. А подружкой невесты стала ненавистная сестра Лиза. Когда истек медовый месяц, пара переехала в гостевой дом в поместье Джонсов.

Джимми не интересовался ничем, кроме машин и вечеринок. Время от времени он устраивался работать на заправку, однако заработков хватало только на бензин и пиво. Молодожены часто ругались и ссорились. Джимми очень не нравилось, что, пока он работает, Дженин гоняет на его машинах. Вечеринки, пиво, гонки на автомобилях – после семи месяцев такой жизни брак затрещал по швам. Джимми пошел служить во флот. Пока он получал базовую военную подготовку, Дженин придумала новый способ добиваться внимания – стала заводить сексуальные интрижки с другими мужчинами. Переспала даже с мужем своей школьной подруги, причем вскоре после их свадьбы [186].

Став вдовой, Глэдис Джонс подыскала новое жилье и продала поместье. Дженин, проживавшей там в гостевом доме, пришлось переехать на съемную квартиру; платила за нее мать, она же и содержала Дженин. Но уговаривала дочь все-таки найти работу. Дженин поступила в школу красоты, чтобы выучиться на косметолога.

Вскоре вернулся из армии Джимми, которого демобилизовали досрочно. Он планировал жить с Дженин, нашел работу механика, а она устроилась косметологом. В январе 1972 года у Дженин родился сын, ее первенец, а уже через полгода она подала на развод. Правда, спустя два месяца передумала и помирилась с Джимми. Но в феврале 74-го снова решила развестись и на этот раз довела дело до конца. В июне 1974 года брак расторгли. Дженин было двадцать три года. Став матерью-одиночкой, она снова взяла себе девичью фамилию.

В 1976 году Дженин снова забеременела. Кто был отцом ребенка, она точно не знала, но это мог быть и бывший муж. Тогда же ее старшему брату диагностировали рак яичек, и вскоре его не стало. С этого момента Дженин не покидал страх заболеть раком, она сдавала анализы каждый раз, когда начинала кашлять или замечала высыпания.

Дженин работала в салоне красоты в одной из больниц Сан-Антонио, но решила, что хочет связать себя с медициной. Когда у нее появилась кожная сыпь, вызванная, как она утверждала, косметическими средствами, с которыми ей приходилось иметь дело на работе, она уговорила мать оплатить ей обучение в школе медсестер. Дженин выбрала курс лицензированной практикующей медсестры. Зарплаты, конечно, у них были меньше, чем у дипломированных медсестер, зато курс обучения в два раза короче, а ей хотелось как можно скорее приступить к работе.

Дженин, казалось, была создана для этой профессии. Учась на медсестру, она получала высокие баллы, и, в отличие от старших классов школы, все относились к ней хорошо, к тому же она часто делала стрижки и укладки одногруппницам. Те, однако, вспоминали, что особым усердием она не отличалась. Не корпела над учебниками на переменах, на лекциях шутила с преподавателями, а на уроках анатомии рисовала карикатуры на мужские гениталии. Тем не менее в мае 1977 года Дженин вошла в число тех шестнадцати выпускниц (из пятидесяти восьми), которые получили диплом с отличием. Она была на седьмом месяце беременности. В июле у нее родилась дочь.

Сдавая письменный экзамен на получение лицензии, Дженин набрала 559 баллов – на двести с лишним пунктов больше минимального проходного балла. Мать Дженин делала все возможное, чтобы помочь младшей дочери реализоваться в профессии – поддерживала ее материально и присматривала за детьми.

Оправившись от родов, в сентябре 1977 года Дженин Джонс вышла на работу. Ее взяли медсестрой в методистскую больницу в Сан-Антонио и направили в отделение интенсивной терапии кардиологического профиля. Продержалась она там семь месяцев, а потом ее уволили. Поначалу старшая медсестра была очень довольна Дженин, ее энтузиазмом, энергией и готовностью брать дополнительные смены. Но в отчете о пяти последних месяцах ее работы отмечалось, что «мисс Джонс склонна принимать решения, для которых у нее нет ни опыта, ни полномочий».

Уволили Дженин 26 апреля 1978 года. Пациентка кардиологического отделения пожаловалась, что Дженин обращалась с ней грубо и невежливо. Узнав о жалобе, Дженин спросила, можно ли ей поговорить с пациенткой. Старшая медсестра категорически запретила, но Дженин проигнорировала запрет, пошла выяснять отношения и устроила сцену. В результате больной пришлось давать успокоительное. А Дженин уволили по статье «Неисполнение или ненадлежащее исполнение служебных обязанностей».

Так как сестринского персонала не хватало по всей стране, Дженин Джонс легко нашла место медсестры в небольшой частной городской больнице. На работу она вышла 15 мая и продержалась там до 16 октября, а потом вынуждена была уволиться, так как ей не хватало стажа для оплачиваемого больничного. Написав заявление, она легла на плановую операцию – перевязку маточных труб. Больше Дженин не сможет иметь детей.

Через две недели Джонс нашла третье за тринадцать месяцев место работы. Огромная больница округа Беар, недавно перестроенная и объединенная с медицинской школой Техасского университета, набирала медсестер. Дженин отправила свое резюме. Можно предположить, что взяли ее только в силу острого дефицита медперсонала, так как необходимого опыта у нее не было, а на предыдущих работах она не задерживалась. Ее направили на один из самых ответственных участков – в детское отделение интенсивной терапии. Небольшое отделение, оснащенное специальным оборудованием и медикаментами для экстренной помощи, где самых сложных пациентов помещали в боксы со стеклянными стенами и они находились под круглосуточным наблюдением медсестер и врачей.

Медсестры в детской реанимации – особая порода. Эта работа требует полной концентрации сил, чтобы часами внимательно наблюдать за состоянием больного и ухаживать за ним, и вместе с тем – решительности и железного хладнокровия, когда пациенту требуется сердечно-легочная реанимация и через больничную систему громкой связи объявляется «код синий». И тогда на вызов спешат медсестры и врачи с каталкой для тяжелобольных пациентов, с лекарствами и оборудованием для экстренной помощи, в полной готовности реанимировать больного. А самых опытных медсестер в отделении отличает сверхъестественная способность распознавать угрозу еще в зародыше и принимать меры до того, как состояние станет критическим. Они словно бойцы отряда быстрого реагирования – уверенные и не знающие преград.

Поведение Дженин вызывало вопросы сразу, как только она появилась в отделении интенсивной терапии. Одна из старших медсестер, которая распределяла смены, с самого начала была встревожена ее реакциями. Однажды Дженин пришлось какое-то время наблюдать за шестидневным младенцем со смертельным заболеванием кишечника. В отделении интенсивной терапии он пробыл совсем недолго и вскоре умер. Дженин почти не контактировала с ним, но после его смерти, как вспоминала старшая медсестра, она пришла в исступление. Она разразилась громкими драматичными рыданиями, внесла табуретку в палату, где лежал мертвый новорожденный, и несколько часов просидела над ним в слезах. Это выглядело ненормально.

Вопреки всем опасениям, начальству Дженин сумела понравиться. Работая в самую загруженную смену – с 15:00 до 23:00,– своим энтузиазмом, знаниями и профессиональными навыками она произвела впечатление на дипломированных медицинских сестер, обычно смотревших на таких, как Дженин, свысока. Ее познания в анатомии и физиологии намного превышали средний уровень лицензированной практикующей медсестры, а если она чего-то не понимала, то, как все могли заметить, искала информацию в учебниках.

Самым большим ее плюсом был настоящий талант ставить внутривенные катетеры. Даже со взрослыми пациентами это бывало непросто – вены под кожей могли уходить, прятаться. А с детьми и младенцами еще сложнее: далеко не все могли совладать с их венами, тоненькими как ниточки, некоторым медсестрам так и не удавалось освоить установку капельницы. Дженин делала это мастерски, всегда находила вену, и вскоре к ней за помощью стали обращаться другие сестры, когда нужно было ввести в вену катетер. В отделении интенсивной терапии ходила поговорка: «Дженин поставит капельницу даже мухе».

У Дженин появились покровители, среди них – старшая медсестра больницы и заведующий детским отделением интенсивной терапии. Впечатленные ее профессиональными навыками и уровнем знаний, они советовали Дженин продолжить учебу и стать дипломированной медсестрой. Единственная проблема, которую отметила старшая медсестра, характеризуя Дженин: ей нужно научиться «лучше контролировать эмоции».

Что касается докторов, то им не нравилась привычка Дженин постоянно звать их, требуя внимания к пациентам, которым, как она считала, срочно нужна помощь. Она вызывала и без того уставших врачей в четыре раза чаще, чем ее коллеги. Это особенно раздражало интернов, которые нередко отрабатывали по тридцать часов подряд и пытались поспать хотя бы несколько минут между вызовами. Но в дежурство Дженин это было нереально.

Со временем за Джонс закрепилась репутация сестры, которая каким-то необъяснимым образом чувствует, что пациенту вот-вот понадобится сердечно-легочная реанимация. Когда Дженин говорила, что пациент на грани припадка или сердечного приступа, даже если с виду казалось, что он спокойно спит, очень часто она оказывалась права. Но, даже развивая этот навык, Дженин, как ни странно, умудрялась накапливать в личном деле записи о случаях халатности: только за первый год их набралось восемь. Она не выполнила предписание врача и не дала ребенку лекарство. Не заметила, что у одного из ее пациентов неисправна капельница. Другому установила неоправданно высокую скорость подачи раствора для внутривенного вливания. Еще одному пациенту превысила дозировку лекарства в десять раз по сравнению с нормой. Вызванная к начальству для неформальной беседы и обсуждения ошибок, Дженин отрицала, что совершала их, или вдавалась в подробные объяснения, почему так произошло. После четвертого за двенадцать месяцев прокола (она перепутала дозировку лекарства) Дженин отправили повторно пройти специальный курс по введению лекарственных препаратов. Она дважды не являлась на занятия.

Джонс начала привязываться к некоторым пациентам, оставаясь с ними после смены. Однажды она отказалась уходить после работы домой, продолжая сидеть возле десятимесячной девочки с больным сердцем. В палату вызвали старшую медсестру, чтобы она заставила Дженин покинуть больницу, но та возразила, что девочка нуждается в ней. Объясняя свое поведение в ответ на жалобу, Джонс написала: «Я чувствовала, что это очень важно не только для меня, но и для нее, – чтобы кто-то видел, как она переживает этот кризис, самый сложный в ее жизни». Дженин предупредили: еще одно нарушение дисциплины, и ее отстранят от работы, а возможно, и уволят.

Прошло два месяца, и однажды Дженин неожиданно пришла на работу в пять утра, хотя ее смена закончилась всего несколько часов назад, и сразу направилась к постели маленького пациента, за которым присматривала в свою смену. Достав шприц, она начала возиться с его внутривенным катетером. Дежурившая на этаже бригада, уловив исходивший от нее запах алкоголя, выпроводила ее из отделения. Дженин поставили на вид за «недопустимую халатность», но разрешили вернуться к работе.

В ее личном деле, наряду с записями о служебных ошибках и халатном отношении к своим обязанностям, имелись и благодарности за «особый вклад». Например, такая: «За последние четыре месяца, когда детское отделение интенсивной терапии испытывало острую нехватку персонала, мисс Джонс отработала больше двенадцати дополнительных смен, восполняя дефицит рабочих рук, ради чего ей часто приходилось отказываться от выходных… Мисс Джонс выносится благодарность за ее готовность идти навстречу и преданность детскому отделению интенсивной терапии».

Мнения коллег о Дженин Джонс разделились. У нее нашлись как сторонники и покровители, так и недоброжелатели. Она поддерживала тесные контакты с родителями пациентов и часто оказывалась рядом, не жалея слов утешения, когда их дети умирали. А вот с коллегами держалась грубо, вела себя вульгарно, часто отпускала сальные шуточки, громко ругалась. Без смущения высказывала все, что думает о других врачах и медсестрах.

Как и в старших классах, Дженин любила находиться в центре внимания и рассказывать о себе всякие небылицы, например, что она лежала в коме после автокатастрофы или что выстрелила зятю в пах после того, как он избил ее сестру.

Даже удивительно, как много у них общего – у Дженин Джонс и Джейн Топпан, хотя их разделяет целое столетие: те же небылицы, та же бытовая агрессия и настолько же разное отношение к ним вышестоящего персонала и тех, с кем они работали каждый день.

Джонс пыталась контролировать коллег. Если один врач отвергал ее советы, она звонила другому. Она подвергала сомнению назначенные лекарства, дозировки и методы лечения. Если ее рекомендации игнорировали, она грозила неприятностями. Одному доктору заявила: «Если вы этого не сделаете, то ребенок умрет».

Сдавая смену, сестры передавали коллегам информацию о состоянии пациентов. Дженин время от времени предупреждала, что тот или иной больной может ночью умереть. «Она не то чтобы предостерегала, – вспоминала одна из сотрудниц. – Она словно знала, что это произойдет».

В этот период и сама Дженин Джонс часто нуждалась в медицинской помощи. За первые двадцать семь месяцев работы в больнице округа Беар она обращалась в поликлинику или отделение скорой помощи тридцать раз. Список ее жалоб отличался невероятным разнообразием: диарея и судороги, рвота, острый гастроэнтерит, несварение желудка, отрыжка и жжение при запоре. Ее мучили стреляющие боли в груди и головокружение. Она порезала большой палец, у нее зудели руки. Она жаловалась на сильное менструальное кровотечение и отсутствие менструаций. На боли в горле и аллергическую реакцию на лекарства. Боли в шее, боли в колене, боли в животе, боли в пояснице.

В начале 1981 года Дженин стала просить, чтобы ее ставили только к самым тяжелобольным детям. Она буквально требовала этого, отказываясь заниматься пациентами с обычными, в ее понимании, заболеваниями. Дженин начала устанавливать в отделении свои порядки, нарушая правила и не опасаясь последствий. Она сама выбирала, кого будет лечить, приходя пораньше и вписывая свое имя в карты интересовавших ее больных. Пациентов она подбирала с таким расчетом, чтобы как можно чаще участвовать в мероприятиях по «синему коду». Охватывавшее всех волнение ее окрыляло. «Это невероятные переживания, – скажет она позже об опыте оказания экстренной помощи, – даже пугающие. Вы осознаёте все происходящее, но в эти минуты для вас существуют только два или три человека… Очень важно контролировать свое физическое состояние, потому что вы реально на пределе». [187]

Когда умирали ее пациенты, Дженин не сдерживалась и давала волю слезам. Конечно, медсестры иногда оплакивают своих подопечных, с которыми у них сложились теплые отношения, но Дженин рыдала над каждым пациентом, а умирало их все больше. Она могла попросить врача немного подождать и не сообщать родителям, а сама качала мертвого младенца на руках. Обычно медсестры увозили умерших в подвальный морг на каталке, а Дженин, заливаясь слезами, сносила их вниз на руках, как скорбящая мать.

А вот на собственных детей, ждавших ее дома, Дженин почти не обращала внимания, они были целиком на попечении ее матери. Старший мальчик, дитя улицы, бродил один по району, заглядывая в дома к соседям. Подозревали, что иногда он у них подворовывает.

Число пациентов, за которыми она ухаживала и которые, как она и предсказывала, умирали, начало выходить за всякие разумные пределы. Врачи, среди которых было много интернов, часто сменявших друг друга в отделении, не замечали ничего необычного. Чего не скажешь о медсестрах. Однако старшая медсестра, с которой коллеги Дженин делились опасениями, пропускала все мимо ушей и защищала Джонс. Она считала, что ими движет зависть, и пригрозила наказанием тем, кто начнет поднимать эту тему без веских доказательств. Одна из медсестер не отступила и собрала статистику смертности в детском отделении интенсивной терапии, с указанием медсестер, чьи пациенты умирали чаще. Хотя цифры не могли не удивлять, старшая медсестра продолжала защищать Дженин, напомнив всем, что та добровольно вызывалась помогать самым тяжелым пациентам – понятно, что среди них смертность выше. Но в конце концов стало очевидно, что и это объяснение хромает.

Как показала статистика, в период с 1 января 1981 года по 17 марта 1982-го в отделении было зафиксировано сорок три летальных исхода. Наблюдали за этими пациентами пятнадцать медсестер, включая Дженин Джонс. Количество ее пациентов среди умерших ошеломляло: двадцать два из сорока трех, больше пятидесяти процентов. Кроме того, еще семь пациентов умирали в ее присутствии – она сама предлагала коллегам свою помощь. На это уже нельзя было закрывать глаза. В итоге, через три месяца после того как медсестры начали бить тревогу, больница наконец инициировала внутреннее расследование.

Рабочая комиссия пришла к заключению, что Дженин Джонс либо была совершенно некомпетентна, либо убивала пациентов преднамеренно. Однако никаких конкретных доказательств найти не удалось. «В любом случае больница теперь столкнулась с большой проблемой. Как сообщил медикам, проводившим расследование, адвокат медучреждения, Дженин может подать в суд, если они не подкрепят свои подозрения убедительными доказательствами». В идеале уладить бы все без лишнего шума и замять дело.

Но оставалась проблема: что делать с Дженин Джонс? Судя по реакции на прошлые жалобы, зафиксированные в ее личном деле, Дженин не даст себя спокойно уволить, да и сама уходить не собирается. Комиссия по расследованию придумала хитрую уловку: повысить требования к квалификации медсестер, работающих в детском отделении интенсивной терапии, до уровня не ниже дипломированной медсестры и на этом основании уволить лицензированную медсестру Дженин Джонс. Когда решение вступило в силу и началось распределение медсестер по палатам, Дженин осталась без пациентов (как и та медсестра, которая подавала на нее жалобу). В марте 1982 года Дженин выпроводили из больницы, не дав ей никаких оснований для претензий, хотя она все равно жаловалась и даже, как подозревали, отправляла записки с угрозами некоторым бывшим коллегам. В личном деле Джонс после увольнения из больницы значилось, что она «имеет право на повторное трудоустройство». Снабдили ее и рекомендательными письмами.

Поэтому, когда весной 1982 года доктор Кэтлин Холланд связалась с администрацией больницы, чтобы узнать, на каком счету была Дженин Джонс и стоит ли нанимать ее в свою клинику, которая откроется в августе, ей ответили, что Дженин уволили с формулировкой «имеющая право на повторное трудоустройство». Однако нашлись врачи, которые в частном порядке предупреждали Холланд, что с Дженин могут быть проблемы, хотя конкретных фактов не приводили, кроме разных сплетен и утверждения, что Дженин склонна к авторитарности. Доктора Кэтлин Холланд это не остановило, и она взяла медсестру на работу. Более того, они вместе сняли дом, в котором собирались жить с двумя детьми Дженин.

И снова бросается в глаза сходство между Дженин Джонс и Джейн Топпан, хотя одна начала убивать в 1980-е, а другая – в 1880-е. Как и в случае с Дженин, от Топпан, пока она училась, избавлялись, направляя ее в другие больницы с рекомендательными письмами, несмотря на необъяснимо высокий уровень смертности среди ее пациентов. В конце концов вопрос с Топпан решили, отказав ей в получении диплома, хотя основания были весьма сомнительные (увольнение за уход из палаты без разрешения), притом что экзамены она уже сдала.

В ожидании, пока откроется новая клиника, несколько месяцев Джонс проработала внештатной медсестрой. Доктор Холланд начала прием посетителей в понедельник, 23 августа 1982 года. В тот день к ним обратился только один пациент. На следующий день они примут второго пациента.

Двадцатисемилетние Петти и Рид Макклелланы жили в двадцати пяти километрах от Кервилла. Именно на таких людей рассчитывала доктор Холланд, открывая здесь детскую клинику. В июне 1981 года Петти родила девочку, которую назвали Челси. Она появилась на свет на четыре недели раньше срока. У новорожденной были проблемы с дыханием, типичные для недоношенных детей с недоразвитием легких, и ее положили в больницу в Сан-Антонио. Через три недели состояние Челси улучшилось, она набрала вес, и Макклелланы забрали ее домой. В мае 1982 года, когда Челси было десять месяцев, у нее снова возникли проблемы с дыханием, и родители привезли ее в отделение неотложной помощи в Сан-Антонио. Врачи диагностировали пневмонию, пролечили девочку несколько дней и отправили домой, предупредив родителей, чтобы они внимательно следили за ее дыханием. В остальном Челси была нормальным здоровым ребенком.

Узнав, что в Кервилле открывается детская клиника, Петти и Рид очень обрадовались. До Сан-Антонио приходилось добираться почти сто километров, а в местной больнице педиатров не было. И когда в год и два месяца Челси подхватила простуду, Петти решила обратиться за помощью в новую клинику, открывшуюся в городе накануне. Во вторник, 24 августа, около часа дня, она привезла Челси на прием к доктору Холланд.

Пригласив мать в кабинет, Холланд стала расспрашивать ее, чем болела девочка, а тем временем Челси, вырвавшись из материнских рук, начала хватать все подряд со стола доктора. Как вспоминала потом Петти, через открытую дверь в кабинет заглянула улыбающаяся женщина и предложила: «Миссис Макклеллан, давайте я заберу Челси, а вы пока поговорите с доктором Холланд».

«Это была здешняя медсестра, – рассказывала Петти. – Я никогда ее раньше не видела, но подумала, что ничего не случится, если она на пару минут возьмет Челси».

Дженин Джонс унесла хихикающую девочку, проворковав ей: «Ну-ка, пойдем поиграем».

Петти перечисляла доктору Холланд, чем болела Челси, и испытывала неловкость, что привела ребенка с легким насморком, но береженого бог бережет. Кэтлин Холланд заверила ее, что она поступила правильно. И в этот момент, как свидетельствовала позднее доктор, звуки, долетевшие из смотрового кабинета в конце коридора, выбили ее из колеи. Она уже не могла сосредоточиться на словах Петти, а слышала только голос Дженин, повторявшей: «Не спи, детка. Просыпайся, просыпайся, Челси. Не спи!»

Все это было очень странно: только пять минут назад Челси хихикала в кабинете и не могла усидеть на месте. Холланд пыталась справиться с нарастающим чувством тревоги и вернулась к разговору с Петти, продолжив задавать вопросы. А потом Дженин позвала ее: «Доктор Холланд, не могли бы вы подойти сюда, пожалуйста». Говорила она сдержанно, но было понятно, что это срочно.

Челси лежала без сознания на столе в смотровом кабинете, а Дженин прижимала к ее лицу кислородную маску. «У нее был приступ, – сказала медсестра. – Остановка дыхания».

Кэтлин начала проводить экстренную интубацию, а Дженин оперативно нашла и открыла пакет со стерильной дыхательной трубкой и подала ей. Устанавливая трубку, Кэтлин поздравила себя с правильным выбором сотрудницы. Дженин вела себя как вышколенная хирургическая медсестра, хладнокровная и быстро ориентирующаяся в стрессовой ситуации. По указанию Кэтлин, Дженин поставила ребенку капельницу и ввела лекарство для нормализации системы кровообращения и снижения кислотности крови. Вызванные парамедики немедленно доставили Челси в отделение неотложной помощи местной Мемориальной больницы имени Сида Петерсона в Кервилле, куда она прибыла в 13:35.

Через два с половиной часа малышка сидела улыбаясь на кровати, а медикам оставалось только пожать плечами. Всевозможные исследования, которые провели девочке за следующие десять дней, ничего не показали. В конце концов Челси выписали домой. А Петти не уставала благодарить доктора Холланд и медсестру Джонс за то, что они так быстро сориентировались. Она нахваливала клинику и советовала всем знакомым родителям лечить детей именно там.

В пятницу, 27 августа, в клинику обратилась восемнадцатилетняя Нельда Бенитес. Ее дочь Бренди, трех месяцев от роду, страдала от кровавой диареи темного цвета. Осмотрев младенца, доктор Холланд решила, что его следует направить в Мемориальную больницу под наблюдение врачей. Она надела на Бренди кислородную маску и, готовя ее к обычной транспортировке в больницу примерно в пяти минутах езды, попросила Дженин поставить малышке капельницу. Кэтлин Холланд решила, что будет правильно вводить внутривенный катетер всем пациентам, которым требуется перевод в другие медучреждения. И тогда поступать туда они будут уже подготовленными, под капельницей, с заранее взятой на анализ кровью, а значит, принимать их будут без проволочек.

Оставив ребенка под присмотром Дженин, она пошла звонить и договариваться о транспортировке пациента.

Вернувшись через пять минут, Кэтлин не на шутку встревожилась. Состояние Бренди, по всем признакам, резко ухудшилось: лицо посерело, пальцы на руках и ногах посинели, она еле дышала. Требовалась немедленная реанимация, и доктор срочно доставила девочку в больницу.

Там Кэтлин Холланд стабилизировала ее состояние, но объяснить, почему произошла остановка дыхания, не могла. Кэтлин решила перевезти девочку в педиатрическое отделение в Сан-Антонио. Бренди поставили капельницу и провели интубацию трахеи, восстановив дыхание. Подключили к кардиомонитору и погрузили в машину скорой помощи, чтобы доставить в Сан-Антонио. Дженин Джонс, фельдшер Филлип Низ и дипломированная медсестра Сара Молдин из Мемориальной больницы заняли места в салоне скорой рядом с Бренди. Доктора Холланд в скорой укачивало, и она поехала следом за ними на своей машине. Выезжая с больничной стоянки, Сара Молдин отметила, что дыхание у девочки стабилизировалось.

На полпути у Бренди внезапно остановилось сердце. Скорая помощь съехала на обочину, доктор Холланд поднялась в машину и провела младенцу сердечно-легочную реанимацию, возобновив работу сердца. После чего вернулась в машину, и они снова заспешили в Сан-Антонио. А в салоне скорой командование взяла на себя Джонс, хотя Молдин была более квалифицированной медсестрой. Дженин поставила девочке вторую капельницу в ногу.

Как свидетельствовал фельдшер скорой, «в машине никаких внутривенных катетеров не было, значит, она взяла их с собой… Я не знаю, чем это объяснить, но она держалась вызывающе, словно все время доказывала, что она точно знает, что делает. Я подумал, что, видимо, ребенку это зачем-то нужно, но для чего именно, я не знал».

Согласно показаниям Сары, Дженин обернулась к ней, посмотрела ей в глаза и «взволнованно, с придыханием произнесла: „Ребенку хуже. Жми мешок!“ И я стала жать».

«Жать мешок» означало вручную сдавливать баллонообразный мешок, через который проходит кислород, поступающий по трубкам в дыхательные пути больного. В Сан-Антонио Бренди привезли еле живую.

В клинике доктора Холланд за первые четыре дня произошло два случая остановки сердца и дыхания. Кэтлин Холланд была врачом молодым и еще неопытным. До этого она работала в больнице большого города, имея дело с тяжелобольными пациентами, и понятия не имела, насколько статистически вероятны такие совпадения в маленькой провинциальной клинике. Откуда ей было знать, что старейший врач Кервилла за свою сорокалетнюю практику всего один раз столкнулся с остановкой дыхания у ребенка.

В следующий вторник, 30 августа, Дженин летела на том самом вертолете скорой помощи, где у еще одного пациента произошла остановка сердца.

В пятницу, 3 сентября, в клинику обратилась девятнадцатилетняя Кей Райхенау. У ее дочери Мисти, которой был год и девять месяцев, поднялась температура, а во рту появились язвы. Во время осмотра девочки доктору Холланд ассистировала Джонс. Медсестра отметила, что у ребенка выраженная ригидность затылочных мышц, и доктор с ней согласилась. Наряду с другими признаками это могло быть симптомом менингита, и доктор Холланд решила направить Мисти в больницу для проведения необходимых обследований. Она оставила ребенка на Дженин и занялась подготовкой капельницы перед транспортировкой, а кроме того, нужно было взять кровь на анализ. Пока она отсутствовала, девочка перестала дышать, и ей пришлось оказывать экстренную помощь прямо в смотровом кабинете, а затем срочно доставить в отделение неотложной помощи больницы Сида Петерсона. И снова, несмотря на бесчисленные анализы, установить причину остановки дыхания не удалось.

В субботу, 11 сентября, медсестре Мемориальной больницы Мэри Моррис стало известно, что к ним поступила пациентка по имени Дженин Джонс. Она знала одну Дженин по школе медсестер. Интересно, она ли это? Оказалось, да. Джонс поступила с жалобами на язвенные боли.

Поболтав с Дженин, Мэри с удивлением узнала, что та тоже работает в Кервилле – устроилась медсестрой в недавно открытую клинику Кэтлин Холланд. Дженин наговорила много странного, например, сказала, что в Кервилле она в том числе потому, что помогает организовать в больнице детское отделение интенсивной терапии, которое ей предстоит возглавить.

Идея показалась Мэри абсурдной. Во-первых, Дженин была всего лишь лицензированной практикующей медсестрой, и ее никак не могли назначить заведующей отделением интенсивной терапии. А во-вторых, больных детей в Кервилле явно было недостаточно, чтобы оправдать открытие детского отделения. Она сказала Дженин, что проработала в Кервилле два года и «конечно, дети здесь тоже болеют, но их не так много, чтобы открывать специальное отделение».

Дженин возразила: «Детей тут хватает. Нужно просто знать, где их искать».

Иногда ей даже не приходилось искать – детей приводили ей сами.

В пятницу, 17 сентября, Петти приехала в клинику с двумя детьми – сыном Кэмероном и малышкой Челси, которую хотела снова показать доктору Холланд. Визит был плановый, Челси подошло время делать прививки. Девочка уже оправилась после того, что случилось с ней три недели назад, и выглядела живой и бодрой.

Осмотрев Челси и убедившись, что она чувствует себя хорошо, доктор Холланд попросила Дженин сделать девочке две плановые детские прививки: от дифтерии и столбняка и тривакцину от кори, паротита и краснухи.

«Если хотите, можете подождать снаружи, миссис Макклеллан, – предложила медсестра. – Я знаю, что многим матерям не нравится, когда их детям делают прививки».

Петти ответила, что относится к этому спокойно и пойдет вместе с ними. Как свидетельствовала она позже, Дженин, похоже, рассчитывала на другой ответ и «выглядела обиженной».

Прижимая к себе Челси, Петти последовала за медсестрой в смотровой кабинет. Там уже были готовы два заранее наполненных шприца. Буквально через несколько секунд после первого укола девочка, по словам Петти, начала вести себя как-то странно. «О господи, подумала я, что происходит? Мне показалось, что у нее нарушено дыхание и она как-то очень странно на меня смотрит. Она издавала что-то вроде всхлипов, как будто пыталась сказать: „Помоги мне“, – но не могла».

Петти сразу обратила внимание медсестры, что что-то не так, но та только отмахнулась:

– Ей просто очень не нравятся уколы. Ничего страшного. Это реакция на боль.

– Нет, стойте! – запротестовала Петти. – Ей плохо. У нее снова приступ!

Но Дженин это не остановило. Пробормотав что-то вроде:

– Я должна сделать ей еще один укол, – она взяла второй шприц и ввела девочке лекарство.

На глазах у матери Челси перестала дышать и начала синеть. В суде Петти Макклеллан покажет:

Я смотрела на нее и понимала, что она пытается сказать: «Мама». «О боже, она зовет меня», – подумала я.

Потом Челси обмякла словно тряпичная кукла. Она была совсем как Тряпичная Энн – один в один, просто безвольно обмякла. Она не отводила от меня взгляда, но я не уверена, что она меня видела. У нее были очень странные глаза… Не такие, какие должны быть. Не такие, какие должны быть.

Тут же, в смотровом кабинете, девочке снова оказали экстренную помощь, а потом скорая домчала ее в больницу Сида Петерсона. В отделении неотложной помощи цвет кожи, дыхание и частота сердечных сокращений Челси постепенно пришли в норму. Кэтлин Холланд решила, что Челси следует перевезти в Сан-Антонио, и позвонила в подразделение MAST. Свободных вертолетов не оказалось, поэтому, чтобы не терять времени, она договорилась отвезти девочку на скорой. Как и в прошлый раз, Дженин должна была занять место в салоне, а Кэтлин поехать следом на своей машине. Пока доктор Холланд связывалась с больницей в Сан-Антонио, одна из медсестер подвезла Петти обратно в клинику, где она оставила сына Кэмерона и автомобиль. По ее словам, Дженин напросилась в клинику вместе с ними, чтобы забрать свои вещи и сумку доктора Холланд.

Пока Петти объясняла Кэмерону, что папе и маме нужно съездить в Сан-Антонио, а его на это время заберет бабушка, она обратила внимание, что Дженин носится по клинике, упаковывая в свою сумку медицинские принадлежности. Вернувшись в больницу, Джонс устроилась в салоне скорой вместе с Челси, и они поехали в Сан-Антонио. Холланд выдвинулась следом, а за ней отправились Петти с мужем на своей машине.

По дороге в салоне скорой фельдшер Томми Джеймс сжимал и разжимал дыхательный мешок, чтобы Челси было легче дышать, а Дженин тем временем следила на электронном мониторе за ее кровяным давлением и сердечным ритмом. Через десять минут монитор начал подавать сигнал тревоги – у Челси произошел сердечный приступ.

Скорая помощь остановилась, Холланд поспешила к девочке и застала фельдшера за манипуляциями с дыхательным мешком, а медсестру – делающей Челси искусственное дыхание. «Остановка сердца!» – выкрикнула Дженин, кивнув на кардиомонитор с ровной зеленой линией: пульса уже не было.

Доктор Холланд остановила все манипуляции и прослушала сердцебиение. Ни одного удара. По ее указанию Дженин стала готовить инъекции для запуска сердца. Она достала из своей сумки несколько шприцев и ввела Челси адреналин, кальция хлорид и натрия бикарбонат. Реакции не последовало.

Холланд велела водителю лететь в ближайшую больницу по дороге. Ею оказалась городская больница «Комфорт» примерно в десяти минутах езды. По рации врачей предупредили, чтобы они подготовились к мероприятиям по «синему коду». Скорая прибыла в 13:05, Челси тут же повезли в реанимацию. Кэтлин Холланд и больничный врач, которым помогали фельдшер, Дженин и другие медсестры, безуспешно пытались реанимировать ребенка, вводя различные кардиотонические препараты. Оставалось только одно средство – электрическая дефибрилляция, но для маленького детского тельца лопасти прибора были слишком большими. В 13:20 врачи констатировали смерть Челси.

Кэтлин Холланд находилась в состоянии шока и мало что запомнила, но другие свидетели вспоминали, как Дженин Джонс вынесла мертвого ребенка, завернутого в одеяло, и передала его матери, которая разразилась рыданиями.

Обратно в Кервилл в машине скорой помощи Челси тоже везла Дженин. Всю дорогу она держала труп на руках и, всхлипывая, прижимала его к груди. Приехав в больницу, она сама отнесла тело в морг.

Вернувшись после обеда в клинику, Дженин написала большими четкими буквами в журнале регистрации:

…СЛР[30] ПРЕКРАЩЕНА. ДОКТОР ХОЛЛАНД СООБЩИЛА РОДИТЕЛЯМ О СМЕРТИ. ИЗ БОЛЬНИЦЫ «КОМФОРТ» ВМЕСТЕ СО СЛУЖБОЙ СКОРОЙ ПОМОЩИ Я ТРАНСПОРТИРОВАЛА ДЕВОЧКУ В БОЛЬНИЦУ СИДА ПЕТЕРСОНА И ОТНЕСЛА В МОРГ. Я БЫ ОТДАЛА ЗА НЕЕ СВОЮ ЖИЗНЬ. ПРОЩАЙ, ЧЕЛСИ.

Сделав запись, Джонс обернулась к девятнадцатилетней Лидии Эванс, сидевшей в приемной с пятимесячным сыном Джейкобом. Малыш всю неделю капризничал, был очень нервозным, и она записалась на прием к доктору Холланд. После того как Кэтлин Холланд срочно уехала в Сан-Антонио, сопровождая Челси, прием отменили. Но когда стало известно о смерти девочки и ожидалось, что доктор вернется обратно в клинику, секретарша позвонила Лидии и сообщила, что доктор Холланд сможет ее принять, и, если она хочет, может подойти, а доктор тем временем подъедет.

По словам Лидии, она приехала в клинику с сыном в сопровождении своих родителей между 15:15 и 15:30. В приемной ей сказали, что доктора Холланд еще нет, но их может принять медсестра.

Согласно показаниям Лидии, «к нам вышла мисс Джонс, представилась и пригласила нас пройти. Она сказала, что проведет предварительный осмотр Джейкоба, а доктор Холланд вернется с минуты на минуту».

Осмотр был самый обычный: Дженин взвесила младенца, измерила рост, расспросила, чем он болел. Необычным было только повышенное внимание медсестры к его глазам. Как покажет Лидия в суде,

Дженин снова и снова заглядывала в глаза Джейкобу, ощупывала его голову и проделывала это много раз. Она была чем-то обеспокоена, упоминала, что его левый глаз неправильно реагирует на свет и у него ленивый зрачок или что-то в этом роде, хотя с правым глазом, по ее словам, все в порядке. Я никогда не замечала, чтобы у Джейкоба были проблемы с глазами, да и в тот момент никаких проблем не увидела. Но не то чтобы я сильно ее «перепроверяла».

Лидии и ее матери Дженин сказала, что заметила у ребенка специфические движения глаз, которые могут быть симптомом судорожной активности, и что, по ее мнению, Джейкоба лучше отвезти в больницу в Кервилл и обследовать. Она вышла из смотровой на несколько минут, а вернувшись, предупредила, что доктор Холланд разрешила ей взять у младенца образцы крови и, готовя к транспортировке, поставить ему капельницу.

Услышав, что Джейкобу поставят капельницу, Лидия встревожилась: «Зачем? Все настолько серьезно?»

Дженин заверила ее, что это обычная процедура, но «с учетом того, какие обследования ребенку предстоят, не всегда можно предсказать, как он отреагирует».

Лидия засомневалась, нужны ли ее сыну такие обследования. Может, им лучше не торопиться и все обдумать? Но медсестра пообещала, что с Джейкобом все будет в порядке, и начала выпроваживать Лидию и ее мать из смотровой: «А теперь, дамы, мне нужно подготовить его к больнице, – пояснила она. – Я сама мать и знаю, каково это – видеть, как страдает твой ребенок. Думаю, вам лучше подождать в приемной».

Мать Лидии, вмешавшись, сказала, что Лидия может выйти, но она хотела бы остаться и помочь с Джейкобом. Дженин настаивала, что присутствие родственника во время проведения «специфической процедуры» – это нарушение правил.

Сидя с родителями в приемной, Лидия услышала, как кричит ее сын. Никогда раньше она такого не слышала. «Дети так не плачут, – свидетельствовала в суде бабушка Джейкоба. – Он кричал. Кричал от ужаса. Он вскрикнул так несколько раз, затем крик внезапно оборвался – и все, стало тихо».

Звонок секретарши, сообщившей, что Лидия Эванс приедет в клинику на прием, застал Кэтлин Холланд в больнице Сида Петерсона, где она оформляла медицинское свидетельство о смерти Челси. Опустошенная, выбитая из колеи смертью девочки, она передала, чтобы Дженин сразу отправила семью сюда, в больницу, где она и посмотрит ребенка. Ожидая приезда Лидии с маленьким сыном, она продолжала работать с документами, когда больничный диспетчер сообщил ей, что у нее в клинике ЧП и ее срочно ждут там.

Прибыв в клинику, Холланд увидела припаркованную у входа машину скорой помощи, в которую уже погрузили Джейкоба. Экстренную помощь ребенку, у которого произошла остановка дыхания, оказал врач из соседнего медучреждения. Кэтлин Холланд села в скорую вместе с Дженин и спросила, что произошло.

Джонс объяснила: «У него был приступ. Мне пришлось звонить в соседнюю клинику, звать врача и медсестру. Он велел вколоть сто восемьдесят миллиграммов дилантина». А потом она откашлялась и, по словам Холланд, закатила глаза: «Я знала, что это большая доза, и вколола только восемьдесят».

В больнице состояние Джейкоба стабилизировали. Он провел там шесть дней, но и после многочисленных обследований установить причину остановки дыхания так и не удалось.

В отличие от крупных медучреждений Сан-Антонио, в маленькой больнице Сида Петерсона все друг друга знали и были в курсе всего, что происходило в Кервилле. Пять случаев критического состояния за месяц в только что открывшейся клинике не остались незамеченными. Как прокомментировал один из врачей: «Это выглядело слишком подозрительно. За сорок три года практики у меня не было ни одного случая. Насколько мне известно, во всем Кервилле никто никогда с таким не сталкивался. Что-то здесь было нечисто».

Нельзя было игнорировать и тот факт, что после приступа все пациенты приходили в норму примерно через час, если только Дженин Джонс не сопровождала их в Сан-Антонио, и тогда по пути у них обязательно случался новый приступ.

В среду, 22 сентября, администрация больницы решила пригласить на четверг доктора Холланд для беседы и обсудить с ней эту ситуацию. Также было решено отправить в ее клинику больничных врачей, когда в следующий раз оттуда поступит экстренный вызов, чтобы они на месте понаблюдали, что там происходит. Долго ждать не пришлось.

На следующий день, в четверг, 23 сентября, Кларабель Рафф принесла в клинику пятимесячную дочь Ролинду с жалобами на диарею и обезвоживание. После осмотра ребенка доктор Холланд посоветовала матери положить девочку в больницу для обследования. Она сама поставила младенцу внутривенный катетер, а Дженин попросила приготовить лекарство, которое хотела добавить в капельницу. Когда все было готово, она взяла у Дженин шприц и ввела в капельницу его содержимое. Через несколько минут ребенок перестал дышать, и его доставили на скорой в больницу Сида Петерсона.

Когда там стало известно, что из клиники Кэтлин Холланд снова везут пациента по «синему коду», почти все работавшие в тот день врачи собрались в палате, куда девочку определили.

Как и в предыдущие разы, состояние ребенка после остановки дыхания постепенно нормализовалось. Когда малышка конвульсивно выталкивала интубационную трубку, которую ввели ей в дыхательные пути, один из врачей, анестезиолог, сразу понял, что происходит: так вели себя пациенты под воздействием определенных анестетиков. Анектин, он же сукцинилхолин, или сукс на медицинском сленге, – синтетический аналог кураре, который используется как мышечный релаксант при операциях, требующих особой осторожности. Не затрагивая сознание, он парализует мышечную систему, включая диафрагму, а в больших дозах и сердце.

Это было еще не все на сегодня. Когда Рафф принесла девочку в клинику, в приемной, ожидая врача, сидела еще одна мать, Мэри Энн Паркер. За три недели до этого ее сынишка Кристофер летел вместе с другим ребенком в эвакуационном вертолете под присмотром Дженин Джонс, но тогда он ускользнул от внимания медсестры. После выписки из больницы Крис спустя какое-то время заболел диареей и подхватил ушную инфекцию, и мать снова привезла его в клинику. Поскольку доктор Холланд с медсестрой спешили в больницу с маленькой Ролиндой Рафф, Дженин посоветовала Мэри Паркер привезти сына в больничное отделение неотложной помощи, где доктор Холланд сможет его посмотреть. Не прошло и часа, как в приемном покое больницы появилась сама Дженин и забрала сына Мэри Паркер в смотровой кабинет. Она положила ребенка на кровать, приготовленную для пациента с сердечным приступом, которого в эти минуты везла машина скорой помощи. Когда больничная медсестра попросила Дженин переложить ребенка, нуждавшегося в простом осмотре, и освободить койку для пациента скорой помощи, Дженин огрызнулась: «Дай бог, чтобы у этого ребенка не случился сердечный приступ!»

Прошло несколько минут, и Дженин объявила «код синий» для Криса Паркера – мальчик перестал дышать. Врачи отделения неотложной помощи отреагировали сразу же и стабилизировали состояние ребенка, а вскоре подъехала и Кэтлин Холланд. Любопытно, что на кровати рядом с мальчиком Холланд обнаружила полупустой шприц. На ее расспросы ни Дженин, ни другие медсестры ничего толком не ответили. Как показала Кэтлин Холланд на суде, она выдавила содержимое шприца на пол и велела медсестрам утилизировать его.

Когда вечером этого длинного дня уставшие Кэтлин Холланд и Дженин Джонс вышли из отделения интенсивной терапии и остановились возле мемориальной доски у входа в больницу, медсестра задумчиво произнесла: «Может, когда-нибудь здесь будет мемориальное педиатрическое отделение интенсивной терапии имени Челси Энн Макклеллан».

Медперсоналу было что обсудить в тот день – и то, чему они стали свидетелями в отделении неотложной помощи, и опасения анестезиолога, заподозрившего присутствие сукцинилхолина. Медицинскую солидарность никто не отменял, и врачи решили связаться с коллегами из больницы округа Беар в Сан-Антонио и расспросить о докторе Кэтлин Холланд, недавно окончившей там ординатуру. Один из врачей, общаясь со своим знакомым, живущим в Беаре, узнал от него, что в детском отделении интенсивной терапии в Сан-Антонио действительно была такая проблема – необычно высокий уровень смертности, который никто не мог объяснить. Единственное, что объединяло все смерти, – одна и та же медсестра детского отделения. Но знакомый не мог вспомнить, как ее звали.

Может, Дженин Джонс?

Знакомый сказал, что проверит и, как только узнает, перезвонит. Через пять минут раздался телефонный звонок: «Вы имеете дело с детоубийцей».

В пятницу, 24 сентября, Кэтлин Холланд пригласили в больницу для беседы. За большим столом перед ней сидели одиннадцать врачей, в том числе психиатр. Они начали обстоятельно расспрашивать Холланд, внимательно выслушивая ответы и следя за языком тела. В ее клинике многим детям становилось хуже. Как она считает – почему?

Кэтлин объяснила, что у каждого ребенка свой диагноз, причины могут быть разными. Она проверяла каждый такой случай. Коллегам показалось, что она напряжена, но искренна с ними, и что она хороший профессионал. Ее расспрашивали о методах лечения, процедурах, инструментах и препаратах, о ее подходе к педиатрии. В числе прочих прозвучал вопрос, не использовался ли у нее в клинике сукцинилхолин.

Кэтлин ответила, что он у нее есть, но она его никогда не использовала.

Задавались вопросы и о Дженин Джонс. По словам врачей, Кэтлин защищала ее, уверяя, что даже научилась у Джонс некоторым приемам реанимации детей. Джонс, как лицензированная медсестра, работала в детском отделении интенсивной терапии в Сан-Антонио, но лишилась места, когда отделение повысило требования к персоналу до уровня дипломированной медсестры. Уволенным предложили другие должности в больнице, Джонс имела «право на повторное трудоустройство».

Встречу пришлось прервать, когда на пейджер Кэтлин Холланд пришло сообщение: Джимми Пирсон, мальчик, у которого остановилось дыхание на борту вертолета, транспортировавшего его в Сан-Антонио, снова поступил в больницу Сида Петерсона в критическом состоянии. Был объявлен «код синий». Ничего хорошего это не предвещало.

Холланд уехала, а врачи решили позвонить в Совет медицинских сестер штата Техас и изложить свои опасения Феррису Олдриджу, эксперту, отвечавшему за расследования. Выслушав их, Олдридж ответил, что совет такие вопросы не решает, но он сообщит об этом соответствующим органам. Так к делу подключились техасские рейнджеры из Департамента общественной безопасности – впервые за два года смертей и подозрений кому-то пришло в голову привлечь правоохранительные органы. Это было начало конца убийцы Дженин Джонс.

Вернувшись в клинику, Кэтлин Холланд поделилась с Дженин тем, как прошла встреча и о чем ее спрашивали, включая вопрос, не использовали ли они у себя в клинике для лечения сукцинилхолин. Она не стала скрывать, что врачи интересовались, доверяет ли она персоналу клиники, и выразили обеспокоенность агрессивностью Дженин.

«Это ее явно расстроило, – свидетельствовала в суде Холланд. – Она сказала: „Кто-то распускает слухи“, или что-то в этом роде».

Уехав на выходные, Кэтлин Холланд вернулась в дом, который они снимали с Дженин, в воскресенье вечером. Перед сном они немного поболтали, а потом Дженин ни с того ни с сего сказала: «Кстати, я нашла пропавший флакон сукса».

Для Холланд это стало новостью:

– Какой еще пропавший флакон?

Дженин напомнила, как несколько дней назад предупредила ее, что у них пропал флакон сукцинилхолина. Но была одна проблема: Кэтлин такого разговора совершенно не помнила.

– И где же ты его нашла? – спросила Холланд.

– В комнате для неотложной помощи, в нижнем ящике стола, под бумажной упаковкой, – ответила Дженин.

Кэтлин стало не по себе. Странное совпадение: только в пятницу ее расспрашивали об этом препарате, а сегодня Дженин уверяет, что именно это лекарство пропало у них в клинике. Холланд обратила также внимание, что Дженин вдруг стала чересчур разговорчивой. Но, болтая без умолку, она не отрывала взгляда от стола и ни разу не посмотрела на Кэтлин. А затем внезапно произнесла:

– Есть одна проблема. Колпачок флакона поврежден.

У Холланд сердце ушло в пятки.

Джонс не могла объяснить, как это произошло. Стала ссылаться на то, что в клинике бывает много народа, все ходят туда-сюда. Но Кэтлин Холланд такой ответ не устраивал. В тот момент она вспомнила, как кто-то говорил ей: если человек, которого об этом не просят, сам начинает выдавать много лишней информации, это всегда неспроста.

Дженин тут же стала заверять ее: «Я, конечно, все проверила, пробка цела. Я сравнила с запасным флаконом, все десять миллилитров на месте. Даже если кто-то и пытался его открыть, то ему это не удалось. Всё в порядке».

В ту ночь Кэтлин спала плохо. Она слышала, как Дженин ходит на своей половине. На следующее утро, съездив по делам в больницу, Кэтлин вернулась в клинику как раз в то время, когда Дженин обычно уходила на обед. Доктор Холланд направилась прямиком к холодильнику, где хранились лекарства. Достала два флакона сукцинилхолина и поднесла к свету. И сразу обратила внимание на едва заметное углубление на поверхности жидкости в одном из флаконов. Рассматривая крышки, доктор убедилась, что один флакон плотно запечатан колпачком, а у другого колпачок отсутствует. И в красной резиновой пробке, которой он закрыт, отчетливо видны два прокола иглой.

С обеда Дженин вернулась в хорошем настроении и сказала Кэтлин, что только что была у Челси. Как покажет потом Петти, в тот день она видела Дженин возле могилы своей дочери: медсестра раскачивалась взад-вперед и громко рыдала, то и дело выкрикивая имя девочки.

Кэтлин собрала весь персонал и попыталась выяснить, откуда на пробке флакона сукцинилхолина могли появиться следы двух проколов. Вразумительного ответа она так и не получила. А Дженин все повторяла, что через клинику проходит слишком много людей.

Когда все разошлись и они остались вдвоем, возвращая флаконы в холодильник, Кэтлин спросила: «Как я смогу объяснить эти проколы, Дженин?»

К ее удивлению, Дженин стала отвечать тоном, который Холланд позже охарактеризовала как агрессивно-оправдательный: «А зачем вообще что-то объяснять? Почему просто его не выбросить? Скажи, что он потерялся. Это даже не вранье – он действительно пропал. Я знаю, что мы его потом нашли, но им об этом знать необязательно. Просто выброси его».

Холланд была в ужасе. Она ответила Дженин, что ни этика, ни закон не позволяют ей этого сделать. Разговор пришлось прервать – на прием пришла мать с ребенком.

Примерно через час Джонс подошла к Холланд и сказала: «В обеденный перерыв я сделала глупость. Я приняла доксепин».

Речь шла о сильнодействующем анксиолитике. Кэтлин впервые за день посмотрела медсестре в лицо: глаза у той остекленели, а веки сами собой смыкались. Среди вещей Дженин она нашла пустой пузырек из-под лекарства. На этикетке было указано, что в упаковке тридцать таблеток.

Доктор Холланд бросилась к врачу, ведшему прием по соседству, сообщив, что у ее медсестры случилась передозировка доксепином. «Я не взрослый врач – это во-первых, – пояснила она свои действия. – А во-вторых, я умываю руки, я не хочу иметь с ней дело».

Дженин доставили в больницу на скорой, а доктор Холланд тем временем позвонила председателю врачебной комиссии и сообщила, что только что уволила Дженин Джонс за попытку суицида прямо в клинике. Кэтлин попросила его зайти к ней, и, когда он пришел вместе с несколькими коллегами, рассказала им все, что ей удалось узнать, а заодно передала флаконы сукцинилхолина. Просматривая вместе заявки на получение лекарственных препаратов, они обнаружили, что на самом деле было заказано не два флакона, а три. Один так и не нашли. Накладная на два флакона была подписана Дженин Джонс.

12 октября 1982 года в округе Керр расширенная коллегия присяжных начала рассмотрение дела о смерти Челси Макклеллан, а также восьми случаев остановки сердца или дыхания, которые были зафиксированы у детей в клинике и больнице. Тело Челси эксгумировали, наличие сукцинилхолина подтвердилось. Однако это не упрощало дела. Никто не видел, как Дженин вводила ей препарат.

Тем временем расширенная коллегия присяжных в Сан-Антонио приступила к рассмотрению в общей сложности сорока семи подозрительных смертей за последние четыре года, которые можно было связать с Дженин Джонс, работавшей в этот период в трех разных больницах города.

15 января 1984 года Дженин впервые предстала перед судом за убийство Челси Макклеллан и причинение телесных повреждений другим детям. 15 февраля 1984 года присяжные, посовещавшись всего три часа, признали ее виновной в убийстве. Ее приговорили к максимальному сроку заключения – девяносто девяти годам. В октябре того же года она предстала перед судом в Сан-Антонио и была признана виновной по одному пункту обвинения – в причинении вреда здоровью пациента посредством инъекции гепарина. Совокупный срок по двум приговорам составил сто пятьдесят девять лет, но с возможностью условно-досрочного освобождения.

Хотя Дженин Джонс подозревали в убийстве еще сорока семи детей, как сообщила газета «Нью-Йорк таймс», администрации медицинского центра округа Беар и медицинской школы Техасского университета уничтожили четыре тысячи килограммов записей об использовании лекарственных препаратов в тот период, когда там работала Джонс, тем самым избавившись от потенциальных улик, на которые мог бы опираться суд присяжных. Хотя больница заявила, что уничтожение этих бумаг – простое совпадение и вообще это обычная процедура, окружной прокурор, действуя по наводке информатора, вмешался и предотвратил уничтожение еще двадцати двух тысяч килограммов медицинской документации, сохранив сорок коробок материалов, которые могли иметь отношение к делу. Декана медицинской школы в Беаре обвинили в неуважении к суду, когда выяснилось, что от расширенной коллегии присяжных скрыли отчеты о расследованиях, проведенных больницей в отношении Дженин Джонс в то время, когда она там работала [188].

Отсидев десять лет, Джонс получила право ходатайствовать об условно-досрочном освобождении. Однако семья Челси Макклеллан недавно лоббировала в суде решение оставить ее за решеткой. Следующее слушание дела Дженин Джонс состоится в 2009 году.[31]

Что на самом деле происходило в голове Дженин Джонс? Примерно в то время, когда она развернула свою деятельность, ее расстройство получило название: делегированный синдром Мюнхгаузена (ДСМ).

Карл Фридрих Иероним, барон фон Мюнхгаузен – немецкий дворянин, живший в XVIII веке и служивший офицером-наемником в русской кавалерии. Вернувшись домой после турецкой кампании, барон развлекал друзей и соседей рассказами о своих многочисленных подвигах. Раз за разом его истории становились все более причудливыми, пока не стали звучать совсем уж эксцентрично. Изданный им сборник рассказов принес Мюнхгаузену некоторую известность.

Прошло около ста лет, и один из первопроходцев неврологии XIX века Жан Мартен Шарко обратил внимание на необычную модель поведения ряда молодых людей. В 1877 году Шарко описал несколько случаев, когда взрослые мужчины пытались добиться госпитализации и лечения, нанося себе травмы или подделывая медицинские документы. Шарко назвал это состояние mania operativa passiva.

Спустя семьдесят четыре года, в 1951-м, психиатр Ричард Ашер описал аналогичную модель симулирования, когда люди выдумывали целые истории болезней. Таким образом они добивались сложных медицинских обследований, госпитализации, а иногда даже ненужных операций. Вспоминая барона Мюнхгаузена и его сомнительные байки, Ашер назвал это расстройство синдромом Мюнхгаузена [189].

Термин «делегированный синдром Мюнхгаузена» в 1977 году ввел британский педиатр Рой Медоу, Дженин в это время заканчивала школу медсестер. Медоу описал поведение двух матерей, с которыми столкнулся в своей практике: они обманывали врачей, симулируя у своих детей несуществующие болезни, и дети фактически становились их марионетками [190]. Со временем у Медоу накопились данные о целом ряде таких случаев; он отмечал, что нередко врачи, реагируя на убедительные жалобы матерей, подвергали детей ненужным обследованиям и назначали лечение, причиняя им еще больше вреда.

Изначально Медоу считал таких матерей преступницами, а их детей – жертвами. В 1982 году он писал, что болезни «делегировались» только детям до шести лет, поскольку ребенок от семи и выше, скорее всего, раскрыл бы обман [191]. Однако дальнейшее изучение вопроса показало, что возможны случаи, когда более взрослый ребенок становится соучастником своей же виктимизации, симулируя нужные симптомы; при этом они вдвоем с матерью вовлекаются в нечто вроде парной мании [192]. Медоу предостерегал, что такая модель поведения может сохраниться у ребенка и во взрослом возрасте. Он описал случай двадцатидвухлетнего парня, жертвы этого синдрома, который был прикован к инвалидному креслу, потому что вырос в уверенности, что у него расщепление позвоночника и он не может ходить, вопреки всем медицинским обследованиям, показывавшим, что ноги и спина у него абсолютно здоровы.

Как установил Медоу, психологические тесты часто не выявляют у таких матерей никаких признаков расстройства психики, только подтверждая их нормальность. А психиатры, даже раскрывая обман, как правило, вообще отказываются верить, что матери способны в этом участвовать. Профессионалам бывает очень нелегко принять разительное несоответствие между тем, какой заботливой кажется мать с ДСМ, и тем, что она делает на самом деле: царапает кожу ребенка, чтобы вызвать сыпь, превышает дозировку его лекарства или душит, провоцируя судороги, и так далее.

Кэтрин А. Хэнон, следователь полицейского управления Орландо, которая занималась делами преступников с делегированным синдромом Мюнхгаузена, пишет: «Такие преступники [с ДСМ] ведут себя нетипично спокойно, учитывая ставящие в тупик симптомы, наблюдаемые у их жертв; они охотно подвергают своих детей болезненным медицинским обследованиям. Они активно участвуют в уходе за детьми, пока те болеют, и горячо расхваливают медицинский персонал. Создается впечатление, что они очень много знают о болезнях жертвы, а это может означать, что они изучали медицину или заканчивали какие-то курсы. Не исключено, что у них в анамнезе имеются те же болезни, которыми страдают их жертвы» [193].

Мотивы у носителей синдрома Мюнхгаузена весьма разнообразны. Медоу выделяет ряд индивидуальных «подкрепляющих стимулов», например, повышение социального статуса, улучшение семейных отношений и прямая или косвенная материальная выгода. Некоторые исследования делают основной акцент на садистских проявлениях у носителей ДСМ; в то же время часто имеет место совсем другая мотивация: внимание и сочувствие, которые получает взрослый, заботясь о ребенке-жертве. Кроме того, потребность взрослого в зависимости может удовлетворяться за счет симбиотической связи с ребенком, которая усиливается посредством симуляции симптомов [194].

Часто мать размывает границы между собой и ребенком, «делегируя» ему собственные симптомы. Опираясь на личную историю болезни, она начинает приписывать ребенку такое же заболевание. А может «разыграть» у него и свои симптомы. Известен случай, когда мать, страдающая булимией, вызывала рвоту и задержку роста у ребенка, давая слишком большие дозы ипекакуаны (рвотного корня), чтобы, по всей видимости, приблизить его к своим идеалам худобы [195].

При делегированном синдроме мать неизбежно находится в запутанных, симбиотических, с признаками гиперопеки, обоюдно тревожных отношениях с ребенком, которого сама травмирует. Она полагается на ребенка в удовлетворении собственных потребностей и часто за его счет справляется со своими же навязчивыми идеями, психологическими или медицинскими. Происходит типичная подмена ролей, характерная для других форм насилия над детьми. Известен случай, когда женщина была так подавлена ухудшением отношений с мужем, что выразить, насколько ей «больно», она могла только через искусственно вызванную болезнь ребенка. Это помогло ей избавиться от депрессии [196].

Делегированный синдром Мюнхгаузена встречается не только у матерей. Все слышали о пожарниках, которые сами устраивали поджоги и героически бросались тушить пожар. Это случалось задолго до того, как появился термин ДСМ. История явно неновая. Медсестры типа Дженин Джонс тоже бывают подвержены этому комплексу.

По версии прокуратуры, Дженин Джонс страдала комплексом героя: она наслаждалась признанием, получаемым каждый раз, когда она успешно предсказывала у ребенка приступ или возвращала его к жизни. Она же получала удовольствие от всеобщего внимания, от лихорадочного возбуждения: привлечь внимание врача, провоцируя болезнь у его пациента, – это классическое проявление делегированного синдрома Мюнхгаузена. Возможно, имел место и своего рода симбиотический перенос страхов Дженин, переживавшей за свое здоровье, на ее пациентов. Дженин постоянно ходила в клиники и обращалась в скорую помощь с целым перечнем явно надуманных жалоб, по которым ей так и не поставили ни одного диагноза.

Но, как всегда бывает с женщинами – серийными убийцами, ее мотивы не так однозначны. Джонс могла просто наказывать докторов и медсестер, которые ей не нравились. Врачам, пренебрегавшим ее советами, чаще других приходилось спасать своих пациентов по «синему коду». Когда медсестра в Кервилле попросила Дженин переложить ее пациента и освободить кровать, приготовленную для больного с инфарктом, которого вот-вот должны были доставить, ей самой через несколько минут пришлось заниматься ребенком, у которого остановилось сердце. И Джонс ее об этом предупреждала: «Дай бог, чтобы у этого ребенка не случился сердечный приступ!»

Случай домохозяйки Мэрибет Тиннинг, когда-то водившей школьный автобус в Скенектади, штат Нью-Йорк, – это делегированный синдром Мюнхгаузена в его предельном проявлении. Тиннинг обвинили в убийстве девяти собственных детей, включая одного приемного. Все это она проделывала с 1972 по 1985 год.

Мэрибет Роу родилась 11 сентября 1942 года в маленьком городке Дьюансберг штат Нью-Йорк, неподалеку от Скенектади. О ее детстве известно очень мало. Ранние годы прошли без отца – он воевал во время Второй мировой войны, а мать работала, отдав дочь на попечение своим родственникам, один из которых, не особо церемонясь, рассказал Мэрибет, что она была незапланированным ребенком. Позднее, когда ее младший брат подрос и начал что-то понимать, Мэрибет часто говорила ему: «Это тебя они ждали, а меня нет».

Рассказывали, что в детстве Мэрибет часто закатывала скандалы. Отец, вооружившись мухобойкой или линейкой, загонял дочь в ее комнату и не разрешал выходить, пока она не перестанет истерить. Считать ли это жестоким обращением? Сама Мэрибет так не думала. Во время суда она скорее защищала отца, объясняя, что за мухобойку он хватался, потому что руки у него были поражены артритом. Опять же, принятые в то время способы воспитания не позволяют точно оценить, в какой мере Мэрибет подвергалась в детстве насилию.

Ее одноклассники вспоминали, что держалась она особняком, бывала надоедливой, любила внимание. Однажды Мэрибет поручили дежурство в школьном автобусе, но власть оказалась для нее непосильной ношей: она кричала и оскорбляла малышей, пыталась командовать школьниками намного старше нее и сумела настроить против себя весь автобус.

Каким она была подростком, почти никто не запомнил. Одна из школьных учительниц после ареста Мэрибет признавалась: «Я ничего не могу о ней сказать ни хорошего, ни плохого. Насколько я помню, она ничего из себя не представляла» [197].

Самая обычная девушка. Одевалась непритязательно. С плохими компаниями не связывалась, проблем не создавала. Популярной не была, но и презрения не вызывала. Незаметная. Кто-то из одноклассников припоминал, что у нее был скверный характер, что она любила приврать и сочиняла какие-то невероятные истории, набивая себе цену. А так – обычная ученица, получившая в 1961 году школьный аттестат, в котором ее имя сопровождалось единственным комментарием: «Неуравновешенная».

Мэрибет подумывала о поступлении в колледж, но средний балл ее аттестата оставлял желать лучшего. Она сменила не одну подсобную работу и в конце концов стала санитаркой в одной из городских больниц. Замуж она вышла за Джо Тиннинга, который, как и ее отец, был простым рабочим на заводе «Дженерал электрик».

За первые пять лет брака у них родились двое детей, Барбара и Джозеф. По воспоминаниям знакомых, жили они в двухквартирном доме рядом с заводом и еле сводили концы с концами, но при этом казались счастливой семьей. Многие друзья и соседи считали Мэрибет странной, хотя и не могли объяснить почему, но все соглашались, что о детях она действительно заботилась. Они всегда были ухоженными, хорошо одетыми и производили впечатление малышей, растущих в любви и безопасности.

В 1971 году, когда Мэрибет ждала третьего ребенка и была на седьмом месяце, ее отец скоропостижно скончался от сердечного приступа прямо на заводе, на своем рабочем месте. Мэрибет очень тяжело переживала его смерть, на похоронах безутешно рыдала. Через десять недель, 26 декабря, у нее родился третий ребенок – дочь, которую они с мужем назвали Дженнифер. Однако неделю спустя младенец умер от менингита. По словам медсестер, реакция у Мэрибет была «странной». Она оставалась в постели и баюкала ребенка, накрывшись вместе с ним простыней. Вела она себя как-то заторможенно. Медсестры понимали, что такое поведение – тревожный звоночек, но в те времена, в отличие от нынешних, никакого лечения в таких случаях не проводилось. На похоронах Мэрибет казалась безучастной и не плакала.

По всей вероятности, человеческое сочувствие и поддержка так глубоко запали ей в душу, что именно после этого она и начала убивать своих детей. Через пятнадцать дней после смерти новорожденной дочери Мэрибет Тиннинг обратилась за помощью с двухлетним сыном Джозефом, у которого, по ее словам, случилось что-то вроде припадка, и он перестал дышать. С подозрением на вирусную инфекцию мальчика положили в больницу, где он провел десять дней. Едва он успел выписаться и вернуться домой, Тиннинг в тот же день снова примчалась с ним в больницу – мальчик якобы запутался в простынях, и она нашла его уже посиневшим. На этот раз он был мертв. В заключении о смерти врачи написали: причина не установлена. Предположительно – остановка сердца и дыхания.

В марте 1973 года Тиннинг привезла в больницу четырехлетнюю дочь с жалобами на судороги. Врачи хотели оставить девочку до завтра, но мать настояла, что заберет ее домой. Тем же вечером она вернулась в больницу – дочь была уже без сознания, а через несколько часов умерла. По версии врачей, причиной стал синдром внезапной детской смерти (СВДС), но стопроцентной уверенности в диагнозе у них не было.

Хотя за такой короткий срок Мэрибет потеряла уже троих детей, в ноябре 1973 года она родила четвертого ребенка, мальчика. Через три недели его привезли в больницу мертвым. По словам матери, она нашла его в кроватке без признаков жизни. Врачи не смогли понять, что с ребенком не так, и констатировали смерть от СВДС.

В марте 1975 года у Тиннинг снова родился мальчик. Это был ее пятый ребенок. Через три недели она привезла его в больницу – младенец едва дышал, изо рта и носа у него шла кровь. Врачи диагностировали пневмонию, и он месяц провел в больничной палате. А 2 сентября Мэрибет появилась на пороге отделения неотложной помощи с мертвым малышом на руках. По ее словам, она ехала в машине, положив ребенка на переднее сиденье, и вдруг заметила, что он перестал дышать. Причиной смерти, по версии медиков, стал острый отек легких.

К этому моменту персонал отделения неотложной помощи разделился на два лагеря. Одни глубоко сочувствовали Мэрибет, потрясенные немыслимой трагической утратой: за три года похоронить пятерых детей! Другие уже не могли ее видеть и шарахались каждый раз, когда она появлялась на пороге медучреждения. Господи, почему она просто не перестанет рожать детей?

У Мэрибет была своя теория на этот счет. Словно хвастаясь, она уверяла, что ее дети умирают из-за некоей генетической аномалии. Узнавая об очередной беременности, коллеги ворчали: «Мэрибет опять беременна, хочет убить еще одного ребенка!»

Тиннинги обратились в агентство по усыновлению. Сотрудники прониклись «генетической» историей Мэрибет и помогли быстро усыновить мальчика по имени Майкл, который отправился в новую семью в августе 1978 года. К этому моменту Мэрибет снова ждала ребенка, она была на седьмом месяце.

В октябре 1978 года она родила девочку, которую назвали Мэри Фрэнсис. И уже в январе 1979-го Мэри впервые понадобилась скорая медицинская помощь. А через месяц, 20 февраля, мать приехала в больницу с мертвым младенцем на руках, утверждая, что нашла дочь в кроватке без сознания. Причиной смерти врачи назвали СВДС.

Не теряя времени, Мэрибет снова забеременела и 19 ноября 1979 года родила мальчика Джонатана. В марте 1980-го она привезла его в больницу с жалобами на затрудненное дыхание. Доктора не обнаружили у него никаких проблем и отправили домой. Через несколько дней она принесла сына обратно, он был без сознания. У ребенка отказал мозг, и 24 марта он умер.

После каждой смерти Мэрибет давала душещипательное объявление о похоронах и собирала всех родственников и друзей. Каждый раз, сообщая о рождении ребенка или о его смерти, она оказывалась в центре внимания. «Эти поминки проходили как вечеринки, – рассказывал один из родственников. – Никто там и не думал плакать».

2 марта 1981 года Мэрибет привезла на прием к педиатру приемного сына Майкла без признаков жизни, завернув его в одеяло. По ее словам, она обнаружила малыша утром уже без сознания. Смерть усыновленного ребенка противоречила «генетической» теории и заставляла предполагать немыслимое: а может, на самом деле это мать убивает своих детей?

В августе 1985-го Мэрибет, которой было уже сорок два года, родила девятого ребенка – еще одну девочку, Тэми Линн. Утром 20 декабря младенца нашли в кроватке мертвым. И снова в графе «причина смерти» значилось: «СВДС».

На следующее утро к Тиннингам заглянула соседка – хотела поддержать Мэрибет, которая, как она думала, будет убита горем после смерти новорожденной дочери. Войдя в дом, она застала Джо и Мэрибет на кухне, они безмятежно завтракали, как будто ничего не произошло. После похорон Тэми Линн Мэрибет пригласила всех к себе на поздний завтрак. Она заметно преобразилась. «Мэрибет улыбалась. Ела вместе со всеми, много разговаривала, – свидетельствовала соседка. – Назметно было, что она чем-то расстроена».

Согласно показаниям Сэнди Роу, невестки Мэрибет, когда она встретилась с ней после смерти Тэми Линн, та выглядела как обычно. «Мы поговорили о Рождестве, – вспоминала Роу. – О смерти ребенка она даже не упомянула. Казалось, что ей все равно».

Девять смертей – это уже выходило за всякие рамки. По распоряжению властей провели вскрытие. Оно показало, что девочку задушили.

Мэрибет Тиннинг призналась не во всех преступлениях, а только в убийстве последнего младенца и еще двух детей. Также она призналась, что пыталась отравить мужа. В 1987 году Тиннинг приговорили к пожизненному заключению с правом на условно-досрочное освобождение через двадцать лет. В марте 2007 года ей предстояло первое слушание по вопросу об УДО.[32]

Случай Кристин Фоллинг – еще одна красноречивая иллюстрация делегированного синдрома Мюнхгаузена. Кристин Лаверн Слотер Фоллинг появилась на свет и выросла на севере Флориды, в крайней нищете. Когда она родилась, ее матери было всего шестнадцать, но у нее уже был один ребенок. Отцу Кристин перевалило за шестьдесят пять. Родители быстро сбыли ее с рук, и она жила то у родственников, то в приемных семьях. В детстве она страдала от лишнего веса и эпилепсии, была интеллектуально неразвитой. Друзья помнят, как она убивала кошек – «хотела убедиться, что у них и правда девять жизней». И при этом уверяла, что очень их любит.

Прожив несколько лет в религиозной приемной семье, девятилетняя Кристин стала настолько неуправляемой, что ее отправили в приемник-распределитель для несовершеннолетних. У нее была репутация патологической лгуньи и воровки. Когда подошло время поступать в старшую школу, она начала учиться по специальной программе, рассчитанной на полдня, что позволяло ей во второй половине дня работать.

В четырнадцать лет Кристин вышла замуж за парня, которому было двадцать с небольшим. Брак продлился шесть недель. За это время Кристин отличилась тем, что в приступе ярости запустила в мужа стереосистемой весом почти десять килограммов. За два года, прошедшие после развода, она не меньше пятидесяти раз обращалась в отделение неотложной помощи местной больницы с жалобами на укусы змей, красные пятна, кровоточащие миндалины, вывихи суставов, ушибы, ожоги горячим жиром и вагинальные кровотечения.

В шестнадцать лет, поселившись вместе с матерью, Фоллинг стала искать работу. Она была слишком неразвита, чтобы работать продавцом в магазине, и зарабатывать на жизнь могла, только нянча чужих детей из нищих лачуг по соседству.

25 февраля 1980 года, когда Кристин присматривала за двухлетней Маффин Джонсон, та якобы внезапно перестала дышать. Фоллинг помчалась с девочкой в больницу, где врачи констатировали смерть от энцефалита. А Кристин даже похвалили за правильное оказание первой помощи: она завернула малышку в одеяло и по дороге в больницу пыталась делать ей искусственное дыхание рот в рот.

Через год Кристин работала нянькой у четырехлетнего Джеффри Дэвиса, своего дальнего родственника. Когда Джеффри нашли мертвым, Кристин пояснила, что уложила его спать и даже не заметила, когда он перестал дышать. Причиной смерти назвали миокардит – воспаление сердечной мышцы.

Через три дня Кристин осталась присматривать за двухлетним двоюродным братом Джозефом, родители которого отправились на похороны Джеффри. Джозеф тоже уснул и больше не проснулся. И опять в графе «причина смерти» был указан миокардит, развившийся после вирусной инфекции.

Проверялась версия, что Кристин могла оказаться переносчиком вируса, смертельно опасного для детей, например Коксаки А-8, который передается при физическом контакте, в том числе вместе с фекалиями. Однако никаких следов вируса медики не обнаружили.

Когда были высказаны подозрения, что Кристин могла убивать маленьких подопечных, родственники и соседи тут же встали на ее защиту. Они уверяли, что она очень любит детей, что она заботливая и ласковая няня. Журналисты тогда писали, что в бедных районах Флориды с их повсеместной антисанитарией младенческая смертность – дело обычное.

Следующим работодателем стал семидесятисемилетний Уильям Суиндл, живший в небольшом коттедже и нанявший Кристин Фоллинг вести хозяйство. В первый же день, когда Кристин появилась в его доме, Суиндла нашли мертвым на полу кухни. Власти посчитали, что он умер естественной смертью.

На допросах Кристин заявляла: «Как я это понимаю? Если Бог сделал так, чтобы я через это прошла, значит, есть какая-то причина. Если бы Бог не хотел, чтобы я через все это проходила, Он бы этого не допустил».

Она снова стала нянчить детей. 14 июля 1981 года Фоллинг поехала вместе со сводной сестрой и ее восьмимесячной дочерью Дженнифер в государственный медицинский центр, чтобы сделать ребенку прививку. Когда они выходили после укола, Дженнифер громко плакала на руках у Кристин. По дороге женщины заехали в супермаркет, мать девочки пошла купить подгузники, а Кристин осталась в машине с плачущей малышкой. Но когда мать вернулась, девочка молчала. Они поехали домой, и на полпути Кристин вдруг сказала сестре, что Дженнифер не дышит. Они помчались в больницу, где врачи констатировали смерть девочки.

Когда на похоронах Дженнифер органист заиграл «Дорогие воспоминания»[33], Кристин потеряла сознание. Позже она рассказывала всем, что ребенок умер от болезни «немонии».

Год спустя, 2 июля 1982 года, семнадцатилетняя девушка, уезжая на сутки, оставила на Кристин двухмесячного малыша. По словам Фоллинг, в четыре часа утра она покормила ребенка смесью, и с ним все было в порядке. Однако утром она обнаружила его в кроватке уже мертвым.

Кристин снова оказалась под подозрением. Чтобы проверить, не могло ли ее лекарство от эпилепсии каким-то образом попасть младенцу в желудок, провели вскрытие. Оно показало, что ребенок умер от удушения. Кристин обвинили в убийстве в общей сложности трех человек.

«Я люблю младенцев, – признавалась она. – Не знаю, зачем я все это делала… В шоу по телевизору я видела, как это делается. Но я все делала по-своему. Легко и просто. Никто не слышал, как они кричат. Знаете, я люблю, когда просто, но тут было непросто. Накрываешь лицо одеялом. Потом открываешь лицо. Потом снова натягиваешь на него одеяло… и держишь столько, сколько нужно малышу. Я слышала голос, он говорил: „Убей ребенка“, снова и снова… и так потихоньку. А потом я приходила в себя и понимала, что случилось».

Кристин Фоллинг отбывает пожизненное заключение, но в декабре 2006 она может ходатайствовать об условно-досрочном освобождении.[34]

Очередное прошение об УДО Фоллинг подавала в 2017 году, ей было отказано. Следующая возможность у нее появится в 2024-м.

Сердечно-легочная реанимация.

Каждые два-три года Джонс подает запросы на условно-досрочное освобождение, ни один из них не был удовлетворен. Параллельно ей уже несколько раз выдвигались новые обвинения, выносились новые приговоры, и срок ее заключения продлевался.

Начиная с 2007 года Тиннинг шесть раз подавала прошение об условно-досрочном освобождении, но все они были отклонены. Успехом увенчалась только седьмая попытка, и летом 2018 года Тиннинг вышла на свободу.

Precious Memories (англ.) – традиционная песня в стиле госпел, которую часто исполняют на похоронах.

История не знает случаев, чтобы женщины-серийные убийцы доходили до такого садизма и извращений, которые они позволяют себе, действуя как сообщницы мужчин-серийников. Шарлин Уильямс Гальего и ее муж Джеральд Гальего за три года заманили в фургон и похитили десять девочек-подростков, которых находили в торговых центрах, на парковках и обочинах дорог. Разделяя друг с другом и реализуя фантазии о секс-рабынях, они насиловали и пытали своих жертв, после чего Джеральд убивал их – иногда на глазах у Шарлин, иногда в одиночку, пока она ждала в фургоне. Тела девушек они увозили и выбрасывали где-нибудь в поле или на пустыре.

Карла Хомолка подмешала наркотик младшей сестре, которой было всего пятнадцать, и предложила ее в качестве «рождественского подарка» своему жениху Полу Бернардо. Дело было в канун Рождества, родители в это время спали у себя наверху. А она снимала на видео, как Пол насилует ее сестру и как та умирает, отравившись средством для наркоза, которое Карла подсыпала ей в стакан. Позднее она сняла на видео похищение, изнасилование и убийство еще двух девочек-подростков, сама активно участвуя в этих преступлениях.

В возрасте двадцати с небольшим лет Майра Хиндли вместе со своим парнем Иэном Брейди участвовала в изнасилованиях и убийствах, предположительно, десяти детей и подростков, как девочек, так и мальчиков. Она фотографировала их и записывала крики жертв, пока Брейди издевался над ними.

Таких пар немало: Розмари и Фред Уэст, Джудит и Элвин Нилли, Кэрол Банди и Дуг Кларк, Кэтрин и Дэвид Бирни, Синтия Коффман и Джеймс Марлоу, Марта Бек и Раймонд Фернандес. Все они вместе неоднократно похищали, насиловали и убивали своих жертв.

Каждая третья (или 33 процента) из шестидесяти двух известных женщин – серийных убийц, выявленных в США с 1800 по 1995 год, действовала в составе группы или в паре с партнером [198]. Большинство из них считались убийцами лишь номинально, в соответствии с буквой закона: физически к факту убийства они были непричастны, но помогали реализовать преступный замысел, заманивая жертв или физически удерживая их, пытая, унижая сексуально, избавляясь от тел или уничтожая улики. Чаще всего сообщником женщины-серийницы выступал мужчина, имевший над ней власть, хотя, как мы еще увидим, у этого правила есть исключения. Известны также случаи чисто женских преступных группировок, лесбийских пар, семейных союзов или сектантских групп, включающих трех и более скоординированно действующих убийц, среди которых доминирующей фигурой опять-таки выступает мужчина [199]. «Семья» Чарльза Мэнсона – пожалуй, самая известная из деструктивных сект последнего времени, включавших также молодых женщин.

Если говорить о серийных убийствах, совершаемых группой людей, то в США речь чаще всего идет о женско-мужских парах. Именно в таких тандемах роль женщины максимально приближается к стереотипной фигуре мужчины-садиста, жестокого серийного убийцы на сексуальной почве. Еще совсем недавно женщины-сообщницы почти всегда воспринимались как жертвы насилия со стороны партнеров-мужчин, и это находило отражение в приговорах, которые им выносили. Если мужчин-преступников приговаривали к смертной казни или пожизненному сроку, то их сообщниц могли выпустить на свободу после относительно небольшого тюремного заключения. Шарлин Гальего и Карла Хомолка – самые известные примеры женщин-убийц, которые сумели защитить себя, убеждая суд, что они были безропотными жертвами своих супругов, избивавших их и принуждавших к участию в ужасных преступлениях.

Доминирование мужчины в таком преступном тандеме, как правило, объясняется тем фактом, что он почти наверняка старше напарницы. И, скорее всего, до встречи с ней, действуя в одиночку, уже отметился в целом ряде преступлений сексуального характера. Его сообщница обычно моложе (на момент первого убийства ей около двадцати лет), чем типичные женщины – серийные убийцы (их средний возраст тридцать лет) [200]. На момент встречи с напарницей мужчина часто обладает большим криминальным опытом, тогда как она до знакомства с ним, как правило, никогда закон не нарушала. Если говорить о Шарлин Гальего и Карле Хомолке, представительницах среднего класса, то обе они получили, что называется, «нормальное» воспитание, в котором не было места ни жестокому обращению, ни правонарушениям, ни каким-либо психическим отклонениям.

Вдвоем мужчина и женщина обычно действуют очень организованно, тщательно планируя преступления и выбирая жертв. Стоит отметить, что, убивая в паре, сообщницы мужчин, как правило, оказываются за решеткой гораздо раньше, чем женщины-одиночки: пару обычно ловят примерно через год, тогда как женщине-серийнице удается скрываться около четырех лет. Нередко причиной задержания пары становится поведение мужчины, его недисциплинированность или утрата контроля. Мужчина в такой паре чаще всего «отрабатывает» профиль типичного убийцы на сексуальной почве: оставляет тело жертвы на виду, в общедоступном месте, использует ножи и оружие, насилует и издевается. И совсем другое дело – типичная одинокая женщина-серийница, которая убивает исподтишка, прибегая к яду или удушению, в силу чего смерть жертвы часто объясняют естественными причинами. Но что поражает и одновременно пугает, так это то, с какой легкостью и готовностью женщины-сообщницы перенимают мужскую манеру убийства.

Как с виду адекватная женщина может стать сообщницей убийцы? Заслуживающих доверия исследований на эту тему не так много. В 2002 году Джанет Уоррен и опытный фэбээровский профилировщик Рой Хейзелвуд опубликовали результаты опросов двадцати бывших жен и подруг сексуальных садистов. Семь из опрошенных участвовали в убийствах в общей сложности девятнадцати жертв [201]. Четыре женщины, замешанные в этих преступлениях, лично присутствовали при убийствах и были обвинены как соучастницы, а в двух из них легко узнаются Шарлин Гальего и Карла Хомолка, хотя настоящие имена в исследовании не называются.

Семнадцать женщин, участвовавших в опросе (85 процентов), выросли в полных семьях и до встречи с партнерами никогда не заключались под стражу. Только троих арестовывали за мелкие правонарушения: одна стащила тюбик губной помады в четырнадцать лет, другая вынесла с работы пишущую машинку, третья украла на работе чек. 75 процентов опрошенных окончили среднюю школу или проучились некоторое время в колледже, а 50 процентов были квалифицированными рабочими или получили профессию. Двадцать процентов на момент встречи с партнером еще учились. Только четыре женщины признались в злоупотреблении алкоголем или наркотиками, попытках самоубийства или психических расстройствах, имевших место до знакомства с партнером-садистом. Исследователи делают вывод, что большинство этих женщин «вели самую обычную, стабильную жизнь без всякого криминала, а потом вступали в отношения, под влиянием которых их поведение радикально менялось» [202].

С женщинами-серийницами, действующими в одиночку, все обстоит с точностью до наоборот. Они, как правило, растут в неблагополучных семьях, плохо учатся в школе, еще подростками нарушают закон и страдают психическими расстройствами.

Однако по многим другим параметрам детские годы опрошенных очень напоминали детство типичных серийников – как женщин, так и мужчин. 35 процентов подтвердили, что в семье их жестоко наказывали, и почти половина (45 процентов) признались, что в детстве неоднократно подвергались сексуальному насилию. 30 процентов заявили, что в возрасте четырех – восьми лет стали жертвой насилия со стороны родного отца. В числе насильников назывались отцы и братья, бабушка, тетя, сестра и просто знакомые. О случаях сексуального насилия со стороны незнакомцев никто не сообщил.

На вопрос, почему они вступили в отношения с абьюзером и садистом, 75 процентов женщин ответили, что любили мужчину и хотели угодить ему. Две женщины признались, что были очень наивными, две сказали, что хотели сбежать из дома, а одна не смогла назвать причину.

По словам большинства женщин (85 процентов), в первое время после знакомства мужчина был с ними нежен и заботлив, дарил неожиданные подарки (65 процентов), брал с собой в поездки (40 процентов) и щедро тратил на них деньги (85 процентов). На вопрос, почему они продолжали эти отношения, только три из двадцати женщин объяснили это любовью; восемь признались, что были наивными или глупыми и надеялись, что партнер изменится в лучшую сторону; одна назвала причиной финансовую зависимость, еще одна – эмоциональную зависимость. И лишь семь женщин упомянули страх перед партнером. На вопрос, почему они все-таки разорвали отношения, восемь ответили, что опасались за свою жизнь, три – за жизнь своих детей, еще три объяснили это арестом партнера, пять привели другие причины; от одной партнер ушел сам. Страх как причина и остаться в отношениях, и разорвать их упоминался примерно одинаковым числом опрошенных (35–40 процентов) и явно не лидировал среди основных причин.

Женщин из последней группы авторы исследования характеризуют как «покорных». Они приходят к выводу, что, хотя все опрошенные женщины «готовы были подчиняться мужчине-садисту в обмен на его внимание и заботу, подспудно тут действует и другой механизм: есть женщины, которые проникаются сексуальной агрессией партнера». Авторы полагают, что женщины, склонные к такому типу поведения, обнаруживают его только после встречи с партнером, а что касается женщин, ставших соучастницами убийства, то сами они, без влияния мужчины, на такое никогда не решились бы. С другой стороны, авторы уверены, что мужчины пошли бы на убийство независимо от того, встретили они свою партнершу или нет. По крайней мере, для семи пар из двадцати это утверждение верно.

Исследование заканчивается таким тезисом:

Мы также считаем, что эти мужчины и их манера поведения не имеют ничего общего с теми эксцессами, которые ассоциируются у нас с «избивателями жен». Хотя некоторые мужчины, поднимающие руку на жен, могут оказаться сексуальными садистами, по нашему мнению, таких явное меньшинство [203].

В середине 1930-х годов американский психолог Абрахам Маслоу провел ряд исследований, направленных на изучение связи между сексуальным поведением и доминированием. Он обратил внимание, что в неволе доминирующие обезьяны почти непрерывно занимались сексом, который часто носил «аномальный» характер: самцы обезьян могли покрывать других самцов, а иногда случалось, что и доминирующие самки взбирались на самцов. Маслоу пришел к выводу, что в этих обстоятельствах секс отражал скорее доминирующий статус примата, чем его половое влечение. Ученый также отметил, что, когда в группе появлялась новая обезьяна, менее доминирующие особи вели себя по отношению к ней крайне агрессивно. Маслоу провел параллель между их атаками и теми проявлениями насилия, которые мы наблюдаем у людей с низкой самооценкой.

Затем Маслоу переключился на молодых девушек, студенток колледжа, и стал проводить среди них опросы. После нескольких лет исследований в 1939 году он пришел к выводу, что женская сексуальность тоже связана с доминированием. Маслоу считал, что всех людей можно разделить на три категории: с высоким, средним и низким уровнем доминирования.

Женщины с высоким уровнем доминирования были менее разборчивы в связях, более предприимчивы в сексуальном плане и более раскованны. Женщины со средним уровнем, как правило, тоже отличались высокой сексуальностью, но предпочитали не более одного партнера одновременно. Низкий уровень доминирования проявлялся в отсутствии интереса к сексу, которым такие особи занимались редко, считая, что его единственная цель – размножение. Маслоу отмечал, что сексуальная активность каждой категории никак не коррелировала с сексуальным желанием: при одинаковом половом влечении количество фактического секса в жизни женщин разного типа существенно отличалось.

Что еще выяснил Маслоу: женщины отдают предпочтение мужчинам, занимающим чуть более доминирующее положение, но в пределах одной и той же категории. Женщины с высоким уровнем доминирования, как правило, отвергают мужчин с более низким уровнем. Одна из женщин признавалась, что способна испытать оргазм, просто глядя на привлекательного мужчину, но при этом, как она объяснила Маслоу, есть мужчины, с которыми она не может получить оргазм, потому что они слабее нее и даже чисто теоретически она не может им «подчиниться».

Женщин со средним уровнем доминирования пугали мужчины, активно доминирующие над ними, а женщины с низким уровнем боялись мужчин со средним уровнем доминирования. Для сексуальных контактов всем им нужны были мужчины одной с ними категории, но чуть более властные. По мнению Маслоу, это некий вариант нормы в отношениях между полами. К гомосексуальным связям эта норма в целом тоже применима.

Однако иногда возникает связь между партнерами из разных категорий, и их отношения могут развиваться непредсказуемо. В основе такого союза обычно лежит эмоциональное расстройство, которое и заставляет человека искать себе пару из другой категории. Люди с высоким уровнем доминирования, страдающие расстройством личности, могут испытывать потребность в садистской власти над партнером и поэтому ищут себе пару среди тех, кого легче подчинить. И, наоборот, люди с низким уровнем доминирования, страдающие расстройством личности, могут тяготеть к абьюзивным отношениям и искать более властных партнеров. В результате часто возникают рабские, почти гипнотические отношения в паре, когда один партнер полностью подчиняет себе другого, но оба непреодолимо зависят друг от друга. Иногда для реализации фантазий об убийстве доминирующему партнеру не хватает какого-то жизненно важного элемента – его-то и дает ему подчиняющийся партнер.

По иронии, первая же семейная пара серийных убийц, историю которой мы хотим рассказать, в определенном смысле опровергает описанные выше нормы. Судя по всему, доминирующей фигурой тут была женщина, хотя мужчина был уверен, что именно он главенствует в их отношениях.

Марта Бек и Раймонд Фернандес, прозванные Убийцами одиноких сердец[35] и действовавшие в конце 1940-х, вдохновили американского композитора и пианиста Леонарда Касла на создание фильма «Убийцы медового месяца» (The Honeymoon Killers; 1970). Выступив в качестве автора сценария и режиссера, Касл снял по-настоящему культовое кино. На момент написания этой главы закончились съемки нового фильма о Марте и Раймонде «Одинокие сердца» (Lonely Hearts), с Сальмой Хайек, Джоном Траволтой и Джеймсом Гандольфини в главных ролях.

Урожденная Марта Джули Сибрук появилась на свет в Милтоне, штат Флорида, в 1919 году. Ее отец, работавший редактором местной газеты, ушел из семьи вскоре после ее рождения. В детстве Марта страдала эндокринным заболеванием, которое спровоцировало слишком раннее созревание: уже в десять лет, развитая как взрослая женщина, она испытывала половое влечение. Болезнь стала причиной и лишнего веса – проблема, с которой в детстве сталкивались многие женщины-серийницы.

Когда в 1951 году Марту судили за убийство, она заявила, что в тринадцать лет ее изнасиловали. Однако мать, когда она пожаловалась, только избила ее и с этого момента стала строго следить за дочерью, отгоняя всех парней, которые пытались к ней приблизиться. В школе над полной девочкой смеялись и избегали ее. Друзей у Марты не было. Сторонясь сверстников, она уходила в свой мир, мир грез и фантазий, возможно, не таких уж безобидных.

Марта была девушкой неглупой, и в 1942 году первой из всех одноклассников получила диплом, окончив в двадцать три года школу медсестер в Пенсаколе. Несмотря на успехи в учебе, из-за своей комплекции на работу медсестрой она устроиться не смогла. Единственным местом, где пригодился ее диплом, стало похоронное бюро. Марта готовила к погребению тела умерших женщин. «Это странное место, – скажет она на суде, вспоминая то время, – научило меня абстрагироваться от смерти, которую я видела каждый день».

С началом войны Марте удалось найти работу медсестры в военном госпитале в Калифорнии. Жила она одиноко, вела беспорядочную половую жизнь, вступая в мимолетные связи с солдатами и матросами в увольнении. В 1944 году Марта забеременела. Когда она предложила отцу ребенка жениться на ней, тот вместо свадьбы покончил с собой.

Беременная Марта вернулась в Милтон, рассказывая всем, что вышла замуж за морского офицера и в доказательство показывала кольцо. Но незадолго до рождения ребенка Марта отправила сама себе телеграмму, извещавшую, что ее муж погиб в бою на Тихом океане. Маленький городок оплакивал вместе с ней потерю, а местная пресса подхватила ее историю.

Вскоре Марта снова забеременела, на этот раз от водителя автобуса из Пенсаколы, которого звали Альфред Бек. Он женился на Марте, но через полгода они развелись. Мать-одиночка с двумя детьми, Марта, весившая тогда почти сто пятнадцать килограммов, стала вести уединенную жизнь, пачками проглатывая популярные в то время журналы с любовными историями и откровенными признаниями. Она устроилась медсестрой в детское отделение одной из больниц Пенсаколы и прекрасно себя зарекомендовала на этой работе. Вершиной ее карьеры стала должность старшей медсестры больницы.

В 1947 году несколько коллег, бывших у нее в подчинении, придумали злую шутку – отправили ей приглашение вступить в клуб знакомств под названием «Семейный клуб матушки Динене для одиноких сердец». До появления знакомств по интернету сотни агентств предоставляли услуги по переписке одиноким людям, которые хотели создать семью, найти любовь, построить отношения. Приняв это за чистую монету, Марта дала в клуб объявление, умолчав о своем весе и существовании двух детей.

Прошло несколько недель, но на объявление Марты никто не откликался. Она почти забыла об этом, как вдруг, незадолго до Рождества, получила письмо от одного из членов клуба – тридцатитрехлетнего Раймонда Мартинеса Фернандеса. Представившись успешным бизнесменом испанского происхождения, Раймонд писал, что занимается импортом-экспортом, живет в Нью-Йорке на 139-й Западной улице, «в своей квартире, слишком большой для холостяка», но в которую он надеется «когда-нибудь привести жену». По его словам, он решил ответить именно Марте, потому что она медсестра и он уверен, что у нее «большое сердце, умеющее любить и утешать».

Несколько недель Марта и Раймонд обменивались страстными письмами. Марта высылала ему групповые фотографии, на которых прятала пышные формы за спинами других медсестер. Она покупала дорогую бумагу и опрыскивала свои послания духами, а письма от Фернандеса всегда носила с собой. Утонченные и романтичные, эти весточки от него, написанные прекрасным почерком, были полны литературных аллюзий. Наконец Фернандес попросил Марту о самой романтичной вещи, которую она только могла себе представить: прислать ему прядь волос. Витающая в облаках Марта не смогла отказать.

Откуда было знать бедной Марте, что для Фернандеса ее волосы были не романтическим подарком на память, а необходимым элементом оккультного ритуала вуду, который, как он считал, поможет превратить ее во влюбленную рабыню. С головой у Фернандеса было не все в порядке.

Раймонд Мартинес Фернандес, у которого действительно были испанские корни, родился 17 декабря 1914 года на Гавайях. Детство его прошло в Бриджпорте, штат Коннектикут, куда его семья переехала, когда ему было три года. Болезненный, изнеженный ребенок, Раймонд вырос в очень привлекательного, хорошо сложенного молодого человека. В восемнадцать лет он уехал в Испанию и поселился у дяди, женился на испанке, у них родился сын. Во время Второй мировой войны служил в торговом флоте Испании, был завербован и шпионил в пользу британской разведки.

После войны, в конце 1945 года, Фернандес решил вернуться в США, найти там работу и забрать к себе жену и двоих детей. Ему удалось устроиться на грузовое судно, которое направлялось в Голландскую Вест-Индию. Но во время плавания произошел жуткий несчастный случай – его ударило по голове тяжелым стальным люком. Удар был таким сильным, что на черепе у него образовалась вмятина, а мозг получил необратимые повреждения. С декабря 1945 по март 1946 года Фернандес пролежал на больничной койке.

Из больницы он вышел совершенно другим человеком. Стал держаться отчужденно, смотрел угрюмо, легко впадал в гнев. На месте травмы, где остался вдавленный шрам, перестали расти волосы, и, чтобы скрыть это, ему пришлось носить парик. На обратном пути в Америку Фернандес непонятно зачем стащил из кладовой корабля кучу одежды и разных вещей, которые были обнаружены у него во время таможенного досмотра. Его судили и упрятали на год в тюрьму города Таллахасси, штат Флорида. Ему попался сокамерник, занимавшийся малоизвестными практиками вуду, с которыми он Раймонда и познакомил.

Фернандес был уверен, что ритуалы вуду помогут ему обрести власть над женским полом. Измученный головными болями и резкими перепадами настроения, он начал переписываться с женщинами, пользуясь услугами клубов одиноких сердец, и всегда просил их прислать прядь волос, с которыми проводил ритуалы. Ему удалось соблазнить десятки женщин и, втершись к ним в доверие, обокрасть их, унося деньги, драгоценности и все, до чего дотягивались руки. Жертвы афериста, сгорая от неловкости и стыда, жаловаться никогда не решались.

Квартира в Нью-Йорке тоже принадлежала одной из жертв Фернандеса, которая поплатилась за знакомство с ним жизнью. Джейн Лусилла Томпсон, богатая разведенная женщина, начала переписываться с Фернандесом в 1947 году. Вскоре они встретились, и у них завязался бурный роман. В октябре 1947-го Томпсон купила им билеты в круиз, и они отправились в Испанию, где Фернандес познакомил ее с женой-испанкой. Их часто видели втроем, они вместе обедали в городе, но как именно Фернандес представил женщин друг другу, неизвестно. 7 октября 1947 года Раймонд и Джейн поссорились у себя в номере, и на следующее утро женщину обнаружили мертвой в ее спальне. Вероятная причина смерти – передозировка наркотиков.

А Фернандес, не теряя времени даром, возвращается в Нью-Йорк с поддельным завещанием и завладевает квартирой Томпсон, выселив оттуда ее овдовевшую мать. Несколько недель он занимается тем, что через клуб одиноких сердец налаживает переписку с десятками женщин, включая Марту Бек.

Получив прядь ее волос и проделав положенный ритуал вуду, 28 декабря Фернандес садится в поезд и отправляется в Пенсаколу на встречу со следующей намеченной жертвой. Он рассчитывает, что у Марты, как у старшей медсестры, водятся деньги, которые он и приберет к рукам.

Даже если Фернандеса и удивила внешность Марты, когда она встретила его на вокзале, виду он не подал. А уж Марта красотой кавалера точно была довольна. Она пригласила его к себе домой и познакомила с детьми. Специально приготовила для него ужин. Когда детей уложили спать, Фернандес, убежденный, что с помощью вуду обрел над Мартой власть, начал расставлять сексуальные сети. Кто кого в итоге соблазнил, так и не ясно, но и следующий день, и еще одну ночь они провели вместе. Видимо, в какой-то момент Фернандес понял, что красть у Марты нечего, и засобирался обратно в Нью-Йорк.

А вот у Марты были другие планы. Она призналась Фернандесу в безграничной любви и закатила истерику, требуя, чтобы он остался во Флориде и женился на ней. Приписав все это действию ритуалов вуду, Фернандес едва вырвался из цепких рук Марты, пообещав вернуться за ней или прислать денег, чтобы она могла приехать к нему в Нью-Йорк. Марта восприняла это как предложение руки и сердца.

Пока Фернандес улепетывал со всех ног в Нью-Йорк, Марта растрезвонила по всему городу, что выходит замуж. Она даже организовала девичник. Раймонд попытался было порвать с ней, но она пригрозила ему, что покончит с собой. Пришлось уступить и пригласить ее на две недели в Нью-Йорк. Вернувшись домой, Марта узнала, что из больницы ее уволили, скорее всего, потому, что она уехала без разрешения. Теперь во Флориде ее больше ничего не держало.

18 января 1948 года Марта снова прибыла в Нью-Йорк, на этот раз с двумя детьми и чемоданами. На пороге у Раймонда она появилась без предупреждения. Он, конечно, оценил, с какой рабской покорностью она готова удовлетворять все его потребности – от готовки до постели, но поставил условие: от детей она должна избавиться. 25 января 1948 года Марта, недолго думая, оставила детей в приюте Армии спасения. Больше она о них не вспоминала.

Раймонд признался Марте, что проворачивает аферы с женщинами из клуба одиноких сердец. Она ничего не имела против, более того, она считала, что помогать ему – «это ее долг». Они стали вместе просматривать письма, приходившие из клуба, и выбирать для него подходящую жертву. 28 февраля 1948 года Фернандес после предварительной переписки женился на школьной учительнице из Пенсильвании, уже вышедшей на пенсию, и перевез супругу в Нью-Йорк. Марта выдавала себя за сестру его бывшей жены. Каким-то образом до учительницы дошли слухи о смерти его «бывшей жены» в Испании, а когда новоиспеченный супруг начал упрекать ее, что она не спешит переоформлять на него страховые полисы и учительскую пенсию, она решила вернуться домой. Ей пришлось попрощаться с машиной и крупной суммой наличными – все это присвоил Фернандес.

14 августа 1948 года, успев жениться и ограбить еще несколько женщин, Фернандес повел под венец Миртл Янг из Арканзаса, которая оказалась моложе и активнее других жертв. На этот раз Марта выдавала себя за сестру Фернандеса, но она так ревновала Раймонда к новой пассии из клуба одиноких сердец, что не допускала и мысли о сексе между ними. Она настояла на том, чтобы спать с молодоженами в одной постели, лежа посредине! Это выходило уже за всякие рамки, и через пару дней Миртл начала возмущаться. И тогда Марта предложила подмешать ей снотворное, чтобы она отключилась. В таком виде они отвезли Миртл на автовокзал, посадили в автобус и отправили ее, спящую, обратно в Арканзас. Предварительно освободив от четырех тысяч долларов, которые у нее были с собой. К сожалению, они ошиблись с дозой, и по прибытии в Литл-Рок Миртл умерла.

После этого двое аферистов еще долго не могли найти подходящую жертву. Марта накладывала вето на всех кандидаток, которые, по ее мнению, были достаточно молоды, чтобы заниматься с Фернандесом сексом. Деньги уже подходили к концу, когда она наконец наткнулась на Джанет Фэй, шестидесятишестилетнюю вдову из Олбани, штат Нью-Йорк.

Женщина очень обеспеченная, Джанет Фэй жила в центре Олбани в большой квартире и держала деньги в банке. Фернандес знал, что она ревностная католичка, и его письма к ней пестрили религиозными отсылками. 30 декабря 1948 года Марта и Раймонд, представившись Джанет братом и сестрой, приехали к ней в Олбани, и вскоре она разрешила им поселиться в ее квартире. У Фернандеса ушло дней пять на то, чтобы убедить Фэй выйти за него замуж, опустошить ее счет, на котором лежало шесть тысяч долларов, и уговорить переехать на Лонг-Айленд, где они будут жить втроем с Мартой в квартире, которую уже сняли для этого. 4 января 1949 года они подкатили на машине к новому жилищу.

До сих пор неясно, что произошло тем вечером после ужина. По всей видимости, Марта вошла в спальню и увидела, как голая Джанет обнимает Фернандеса. Она пришла в ярость. Джанет стала кричать и доказывать, что Марта не имеет права входить к ним, когда они остаются наедине. По словам Марты, Фернандес сказал ей: «Заткни эту бабу. Мне все равно как. Только пусть она заткнется!»

Джанет избили молотком с круглым бойком, она потеряла сознание, после чего ее задушили шарфом. На суде Марта Бек утверждала, что была не в себе и не помнит, кто что делал. Труп они завернули в полотенца и простыни, засунули его в шкаф и легли спать.

На следующий день они купили сундук, уложили в него труп и спрятали в доме сестры Фернандеса. Затем арендовали чужой дом, привезли туда сундук и закопали в подвале, залив слоем цемента. Они обналичивали чеки от имени Джанет Фэй и рассылали ее родственникам письма, напечатанные на машинке, рассказывая, как она счастлива и как планирует поехать во Флориду. Проблема была в том, что у Фэй пишущей машинки никогда не было и печатать она не умела. Заподозрив неладное, ее родственники обратились в полицию.

Но Бек и Фернандеса уже и след простыл. Они спешили в Гранд-Рапидс, штат Мичиган, к следующей жертве. Фернандес уже какое-то время переписывался с сорокавосьмилетней вдовой Дельфиной Даунинг, у которой была двухлетняя дочь Райнель. В конце января он написал ей, что едет с сестрой по делам и собирается заехать в Гранд-Рапидс. Дельфина ответила, что с нетерпением ждет встречи с ними обоими.

Раймонд произвел на Дельфину очень приятное впечатление обходительностью и заботливым отношением к ее дочери. Не прошло и месяца, как они уже спали вместе. Марта, невольный свидетель их связи, сходила с ума от ревности. Однажды утром Дельфина случайно вошла в ванную и, застав Фернандеса без парика, увидела его лысину и ужасный шрам. Она отреагировала очень бурно и обвинила Раймонда во лжи. Марта уговорила ее принять снотворное – это поможет ей успокоиться. Но когда Дельфина уснула, ее дочь Райнель начала плакать. Марта схватила девочку за горло и силой заставила замолчать, оставив на шее заметные следы от пальцев.

Фернандес переживал, что Дельфина, придя в себя, заметит на горле дочери синяки и обратится в полицию. По-видимому, Бек надавила на подельника и заставила его «что-то сделать».

Фернандес взял пистолет бывшего мужа Дельфины и, обмотав его одеялом, чтобы приглушить звук, на глазах у ребенка застрелил мать, приставив дуло к голове. Потом они с Мартой завернули тело в простыни и закопали в подвале дома, а позднее залили сверху слоем цемента.

Два дня они обчищали дом Дельфины и обналичивали ее чеки, готовясь снова удариться в бега. Двухлетняя Райнель звала мать не переставая. Когда Марте надоело слушать ее нытье, она утопила девочку в бочке с грязной водой, стоявшей в подвале. Раймонд выкопал еще одну яму для маленького трупа.

Вместо того чтобы, избавившись от Райнель, тут же покинуть город, они отправились в кино. А когда вечером вернулись домой, к ним нагрянула полиция, которую вызвали бдительные соседи. Бек и Фернандес были арестованы 28 февраля 1949 года и довольно быстро во всем сознались: поскольку в Мичигане смертную казнь отменили, они были уверены, что, даже признав вину, сядут максимум на шесть лет.

Как же они были потрясены, когда в марте 1949 года их экстрадировали в штат Нью-Йорк, где по-прежнему выносились смертные приговоры. Там их и судили. Слушания по делу Бек и Фернандеса начались в июле 1949 года. Они преданно защищали друг друга, чем разительно отличались от других пар серийников во время суда. После сорока дней сенсационных показаний на грани непристойности убийцам вынесли смертный приговор. Любопытно, что их взаимная преданность все-таки дала трещину, но уже в камере смертников, когда до Фернандеса дошли слухи, что у Марты была интрижка с тюремным охранником. И тогда в прессе стали появляться интервью, в которых они обвиняли друг друга, называя хладнокровными убийцами.

8 марта 1951 года в Синг-Синге[36] Марту Бек и Раймонда Фернандеса казнили на электрическом стуле вместе с двумя другими осужденными. По традиции, существовавшей в Синг-Синге, когда приговоренных было несколько, первыми убивали самых слабых. Марта Бек умерла последней из четверых. Перед тем как сесть на электрический стул, она сказала: «Какая разница, кто виноват? Моя история – это история любви, и только тот, кто познал муки любви, поймет меня. Обо мне говорили, что я толстая бессердечная баба… Я не бессердечная, не тупая и не слабоумная… Сколько преступлений, совершенных во имя любви, знает история?»

С 1963 по 1965 год Иэн Брейди и Майра Хиндли, молодая пара англичан, убили пятерых детей и подростков. Возможно, всего жертв было десять. Если Марту Бек и Раймонда Фернандеса можно отнести к серийникам, убивавшим ради материальной выгоды, то Брейди и Хиндли стали первой двуполой парой, совершившей серию убийств на сексуальной почве. С этими сексуальными хищниками, извращенными до такой степени, мало кто мог сравниться как среди женщин, так и среди мужчин-серийников.

Внебрачный ребенок, Иэн Брейди родился в 1938 году. Его мать была родом из Глазго, работала официанткой, налегала на алкоголь и вела распутную, беспорядочную жизнь. Иэна у нее отбирали неоднократно. Те, кто знал Брейди в детстве, вспоминали, что, живя в приемных семьях, он издевался над другими детьми, заживо хоронил кошек, ломал собакам задние лапы, а однажды поджег пса приемных родителей. В школе был случай, когда он отрубил головы четырем кроликам. По словам знакомых, Брейди считал себя выше сверстников и, насколько известно, ни с кем не дружил. При этом его всегда отличал (и отличает до сих пор) высокий уровень интеллекта. Отбывая заключение, не так давно он выпустил книгу «Врата Януса» (The Gates of Janus), в которой анализирует серийные убийства.

Проблемы с законом начались у Брейди уже в одиннадцать лет. Поначалу это были мелкие правонарушения, потом он совершил кражу со взломом, и его приговорили к четырем годам условно. После второй кражи со взломом в пятнадцать лет его отправили на год в исправительную школу для несовершеннолетних. Очередное нарушение закона в семнадцать лет привело к тому, что суд лишил приемных родителей опеки, поскольку контролировать его они уже не могли, и отправил Иэна в Манчестер к матери, которая незадолго до этого вышла замуж. Мать он ненавидел и новым местом проживания был недоволен.

Несмотря на проблемы с дисциплиной, Брейди был очень способным учеником и хорошим манипулятором, умел нравиться людям. Постоянно находил, что почитать. В девятнадцать лет увлекся темой нацизма. Заглатывал одну за другой полупорнографические бульварные книжонки в мягких обложках о зверствах нацистов. В начале 1960-х они стали очень популярны – эти жуткие истории о принудительных лагерных борделях, голых цыганках, которых загоняли в газовые камеры, и садистках из числа лагерных охранниц. Чувствуя себя белой вороной среди своих собратьев-британцев, победивших нацизм, Брейди начал самостоятельно учить немецкий язык. У него появились литературные амбиции – стать новым маркизом де Садом. Брейди считал, что общество погрязло в пороках, а идею Бога придумали священники, чтобы держать в повиновении бедняков.

К двадцати трем годам он чувствовал себя загнанным в угол. Он работал мелким клерком на складе компании «Миллвордз», поставляющей промышленные химикаты, тогда как заслуживал, несомненно, гораздо большего. Там же, в компании, он познакомился с восемнадцатилетней машинисткой Майрой Хиндли.

Если верить описаниям, Майра была совершенно «нормальной» девушкой, которая любила животных, детей и яркую помаду. Она родилась в 1942 году в промышленном районе Манчестера. Ее отец исповедовал католицизм, а мать – протестантизм. Когда Майре было четыре года, ее отправили жить к бабушке, потому что после рождения ее младшей сестры мать решила, что в доме стало «слишком много народа». Их обоих – и Майру, и Иэна – отвергли матери, у обоих накопилось немало непоправимых детских обид, что сближало их со многими другими серийными убийцами. Однако с Хиндли не все было так просто. Ее бабушка, судя по всему, жила на той же улице, что и мать, и Майра свободно бывала в обоих домах.

В каком-то смысле бабушка избаловала Майру, позволяя маленькой девочке фактически верховодить в доме. Хоть она и росла довольно эгоцентричной, в целом у нее было самое обычное детство, с играми на детских площадках и школьными буднями. Училась она удовлетворительно. Ученицей была средней – самой обычной. Вероятно, оценки могли быть и получше, если бы бабушка не шла у нее на поводу и не оставляла дома каждый раз, когда она жаловалась на плохое самочувствие. Она вела самую обыкновенную, заурядную, нормальную жизнь, пока ей не исполнилось пятнадцать.

Внезапно она привязалась к тринадцатилетнему соседскому мальчику, который отставал в развитии, опекая его то ли как старшая сестра, то ли как мать. Проводила с ним все свободное время, не жалея сил на совместные прогулки и игры, защищала от обидчиков, покупала ему конфеты. Однажды мальчик заглянул к Майре – был жаркий летний день – и попросил сходить с ним на заброшенный водоем, где любили собираться местные дети, играть и плавать.

Майре было лень выходить, и она отказалась. Мальчик ушел без нее и утонул.

Майра была безутешна. Она перестала спать и бродила целыми днями как сомнамбула. Единственное, что она могла делать, это ходить по домам и собирать деньги на похоронный венок для друга. Женщины, открывавшие ей двери, вспоминали, что перед ними стояла девушка с каменным лицом, которая словно обвиняла их в чем-то. Одна из женщин признавалась:

Меньше всего она была похожа на маленькую девочку, которую хочется пожалеть. Она заставляла вас чувствовать себя виноватым, как будто это из-за вас [он] утонул, и вам лучше раскошелиться на цветы, иначе она пойдет и донесет на вас [204].

Несколько месяцев Майра лила слезы по утонувшему мальчику, пока в конце концов не пришла мать и силой не отобрала у нее черную одежду. Девушка с головой ушла в нездоровую скорбь, не видя ничего вокруг. Она не могла понять, как весь остальной мир и все эти люди могут жить своей жизнью, пока она оплакивает потерю. Как они смеют? Она вела себя словно мать, потерявшая ребенка, у которой никогда больше не будет детей. А всем просто наплевать. Но кто-то ведь должен быть в этом виноват?

Как пишет один из биографов Хиндли: «Если девушка с нормальным эмоциональным развитием задумалась бы – и не переставала думать – не только о своем горе, но и о трагической судьбе погибшего мальчика и об утрате, которую понесли его родители… то сердце этой девушки оцепенело. Возможно, оно и было разбито, но неподвижно застыло, занятое исключительно Майрой Хиндли» [205].

Опять-таки, может, мы хватаемся за соломинку, чтобы удержаться в море нормальности, но смерть друга детства, родного брата или сестры – один из повторяющихся мотивов в рассказах о детстве серийных убийц: смерть «подружки» Джерри Брудоса, когда ему было пять лет (впоследствии он убьет четырех женщин и отрежет им ноги) [206]; смерть сводных братьев Дженин Джонс и ее страхи перед болезнями. Да, возможно, это и не важно, но за что еще зацепиться? Майра была такой нормальной!

Она еще долго была одержима гибелью мальчика, но спустя несколько лет, по всей видимости, справилась с собой, разве что стала ревностной католичкой. Майра бросила школу, даже не попрощавшись толком с друзьями, и стала работать секретаршей, часто меняя компании в поисках более перспективного места и высокой зарплаты. У нее были парни, но она «берегла себя для брака». Она ходила на танцы и в кино, посещала церковь, не пила. Была обручена, но потом все отменила.

В январе 1961 года она устроилась машинисткой в секретарское бюро компании «Миллвордз», поставлявшей промышленные химикаты. Как секретарше, ей приходилось иметь дело со складским служащим Иэном Брейди. В первый год их отношения никак не развивались, но из дневника Хиндли можно понять, что она просто бредила им. Брейди казался очень властным, смотрел на всех свысока и был абсолютно не похож на тех парней, которых она знала раньше. На работу он приезжал на мотоцикле, в кожаной куртке, шлеме и защитных очках, снимал экипировку возле своего рабочего стола и оставался в деловом костюме. Он был окутан тайной – никто о нем ничего не знал. За первые семь месяцев Майра не сказала ему ни слова.

23 июля она записала в дневнике: «Интересно, ухаживает ли Иэн за кем-нибудь. Я испытываю к нему те же чувства». 25 июля: «Я еще с ним не разговаривала». 27 июля: «Заговорила с ним. Он смущенно улыбается. Я думаю, все изменится, я буду записывать все, что происходит».

1 августа: «Во время работы Иэн украдкой бросает на меня взгляды». 2 августа: «Не уверена, что я ему нравлюсь. Говорят, он играет на скачках». 8 августа: «Не так уж он мне и нравится». 11 августа: «Ходила в паб „Дружба“, но не с Иэном». 14 августа: «Я снова поняла, что люблю Иэна. Он простудился. Как бы я хотела поухаживать за ним». 24 августа: «Настроение испортилось, потому что он со мной сегодня не разговаривал». 29 августа: «Надеюсь, он влюбится в меня, и мы когда-нибудь поженимся».

9 сентября: «Сегодня Иэн в черной рубашке». 18 октября: «Иэн все так же игнорирует меня. Как я устала! А я его все так же люблю». 1 ноября: «Мы с Иэном не разговаривали уже несколько месяцев». 28 ноября: «Всё, с меня хватит. Иэн из кожи вон лезет, только чтобы досадить мне, он оскорбляет меня и специально проходит передо мной. Я увидела его с другой стороны и убедилась, что не так уж он и хорош». 2 декабря: «Я ненавижу Иэна, он убил мою любовь к нему…» 15 декабря: «Я снова влюблена в Иэна».

22 декабря: «У меня свидание с Иэном!»

Новый год Иэн встречает вместе с Майрой и ее семьей. Он приходит к ним домой, и они празднуют вместе с ее родителями и младшей сестрой. Он приносит бутылку немецкого вина и виски, а это большая роскошь по тем временам. Майра пробует виски – первый в ее жизни алкоголь. В дневнике она запишет: «Папа с Иэном разговаривали как старые знакомые. Иэн такой добрый, что мне хочется плакать».

1 января 1962 года: «Я год проработала в „Миллвордзе“, а теперь ухожу к Иэну. Надеюсь, мы с ним будем любить друг друга всю жизнь, поженимся и заживем счастливо».

После еще нескольких нейтральных записей дневник Майры обрывается так же внезапно, как и начался. Теперь у нее почти не останется времени ни на дневник, ни на размышления о своей жизни. Иэн всегда найдет, чем ей заняться.

На первом свидании они пошли в кино, смотрели «Нюрнбергский процесс» (Judgment at Nuremberg) со Спенсером Трейси в главной роли. Фильм о военном трибунале над бывшими нацистскими судьями, которые узаконили принудительную стерилизацию.

Майра уже почти год сходила по Иэну с ума. В ее воображении она принадлежала ему задолго до того, как он об этом узнал. В реальной жизни Майра потеряла с ним девственность и стала его рабыней. От Майры-ревностной католички не осталось и следа, Брейди быстро убедил ее, что Бога не существует. Она была совершенно очарована Иэном, который был старше, «опытнее», читал умные книги, носил черные рубашки, пил немецкое вино и учил немецкий язык.

«За считаные месяцы он убедил меня, что никакого Бога нет, – позже признается Хиндли. – Даже если бы он говорил, что Земля плоская, Луна сделана из зеленого сыра, а солнце встает на западе, я бы поверила ему – он умел убеждать, меня завораживала его мягкая аргументированная речь. Я не все понимала, но, какие бы странные вещи он ни пытался донести до меня, они казались мне евангельскими истинами» [207].

Согласно показаниям Майры, после того, как Брейди соблазнил ее, он почти не проявлял к ней сексуального интереса. Он предпочитал, чтобы она мастурбировала ему, пока он вставлял себе в задний проход свечу. Еще он хотел, чтобы она занималась с ним анальным сексом, но, по ее словам, это было больно. Майра позировала и для порнографических фотографий. Брейди делал их, используя таймер: в кадре они вдвоем занимались сексом, натянув капюшоны. Вскоре Майра начала одеваться в стиле неонацистского шика – черные кожаные юбки, как у Ильзы, и сапоги до колен. Волосы она выкрасила в платиновый блонд.

По рассказам Майры, была одна книга, которая особенно восхищала Брейди. Это «Принуждение» (Compulsion) Мейера Левина, задокументированная история двух университетских студентов из богатых семей, Натана Леопольда и Ричарда Лёба, которые в 1924 году убили в Чикаго четырнадцатилетнего мальчика. Их мотив: доказать, что они сверхлюди и даже больше, совершив «идеальное преступление». Этих двух сверхлюдей арестовали довольно быстро, так как Леопольд обронил на месте преступления очки, единственные в своем роде. В ходе судебных слушаний всплыла информация о том, что они были гомосексуалистами и любовниками, что Леопольд обожал Лёба и покорно делал все, что тот предлагал.

В июле 1963 года, после того как они прожили вместе около полутора лет, Брейди, как вспоминала Майра, начал заводить разговоры об идеальном убийстве, которое доказало бы их превосходство над всеми. И вот 12 июля Майра и Иэн отправляются на идеальное убийство. Она садится за руль фургона, а он следует за ней на мотоцикле. Майра должна была подобрать девушку-автостопщицу. Она остановилась возле шестнадцатилетней Полин Рид, которая шла на танцы в ярко-розовом нарядном платье, и предложила ее подбросить.

Хиндли сказала девушке, что по дороге ей нужно заехать на верещатник – унылые, овеваемые ветрами и поросшие травой просторные пустоши в окрестностях Манчестера, где она якобы потеряла перчатку. Может, Полин поможет ее найти? Тогда ее ждет подарок – пара музыкальных пластинок. Полин согласилась, и они отправились на болотистый пустырь, а Брейди, соблюдая осторожность, покатил за ними на мотоцикле.

Когда они приехали на место, Брейди напал на Полин, изнасиловал ее и перерезал ей горло. Хотя Майра утверждала, что просидела все время в фургоне и не участвовала ни в изнасиловании, ни в убийстве, в открытом письме, написанном из тюрьмы в 1990 году, Брейди заявил, что Майра также совершила с Полин половой акт. Затем, вооружившись специально привезенной в фургоне лопатой, сообщники закопали тело Полин Рид на вересковой пустоши. Останки девушки были обнаружены только в июле 1987 года, ее опознали по нарядному розовому платью, в котором ее тело было предано земле.

23 ноября 1963 года, действуя по той же схеме, они убили двенадцатилетнего мальчика Джона Килбрайда. Майра утверждала, что Брейди изнасиловал ребенка и задушил его, потому что нож оказался слишком тупым, чтобы перерезать горло. Позже полиции удалось найти место захоронения Килбрайда, вычислив его по характерным приметам пейзажа на фотографии Майры, позирующей на свежей могиле вместе со своей собакой. Когда впоследствии Майру арестовали и вскоре сообщили, что ее собака умерла в полицейском участке, она возмутилась: «Да они там все кровавые убийцы!»

Еще один двенадцатилетний мальчик, Кит Беннет, был убит 16 июня 1964 года. Схема действий не менялась. Изнасиловав и задушив жертву, труп закопали на пустоши. Несмотря на неоднократные попытки, включая помощь Хиндли и Брейди, найти тело Кита так и не удалось.

Следующее убийство пара совершила через полтора года. 26 декабря 1965 года они похитили десятилетнюю Лесли Энн Дауни и привезли ее к себе домой. Брейди установил освещение и заставил девочку позировать на камеру для порнографических фотографий. Затем он изнасиловал ее, предварительно включив магнитофон и записывая крики ребенка. Как рассказал он в письме 1990 года, Майра «настояла на том, чтобы убить Лесли Энн Дауни своими руками, для чего воспользовалась шестидесятисантиметровым шелковым шнуром, с которым позже любила появляться на людях, втайне зная, для чего он использовался».

В октябре 1965 года Брейди решил, что хочет создать банду. О возможном ограблении он подолгу разговаривал с Дэвидом Смитом, безработным зятем Майры. Вечером 6 октября Смит заглянул к ним домой и пожаловался, что он на мели. Брейди предложил ему при случае «поиметь педика». Вскоре он привел домой семнадцатилетнего Эдварда Эванса, которому нанес несколько ударов топором, а потом задушил. Присутствовавшего при этом Смита он заставил взять в руки топор и оставить свои отпечатки пальцев. Вдвоем они завернули труп в полиэтилен и смыли следы крови. Майра с Иэном легли спать, а Дэвид Смит отправился домой в шоковом состоянии. Он рассказал о случившемся жене, и они тут же позвонили в полицию.

На следующее утро в дом Брейди нагрянула полиция с обыском. В спальне для гостей, все так же завернутый в полиэтилен, лежал труп. В корешке молитвенника обнаружили ключ от камеры хранения на вокзале, где были найдены фотографии и магнитофонная запись криков Лесли Энн Дауни, молившей о пощаде, когда ее убивали. Пленку проигрывали в зале суда во время совместного рассмотрения дел обоих убийц – Иэна Брейди и Майры Хиндли.

В мае 1966 года их признали виновными по трем пунктам обвинения и приговорили к пожизненному заключению. В убийстве Полин Рид и Кита Беннета они признались только через двадцать лет, в 1986 году. Их привезли на вересковые пустоши, чтобы они помогли полиции отыскать тела, но останки Кита Беннета так и не были обнаружены.

После вынесения приговора Хиндли и Брейди около семи лет продолжали переписываться и даже просили разрешения на брак. В 1972 году Майра соблазнила тюремного охранника и попыталась бежать. Со временем она все больше дистанцировалась от Иэна, а когда стала ходатайствовать об условно-досрочном освобождении, начала выставлять себя жертвой. Она утверждала, что Иэн избивал ее и накачивал какими-то препаратами, заставляя подчиняться ему. По ее словам, он угрожал убить ее, если она не будет участвовать в убийствах. В середине 1990-х, отбыв минимально положенный тридцатилетний срок и получив право на УДО, Майра развернула активную кампанию, добиваясь возможности выйти на свободу и доказывая, что она встала на путь исправления.

Британское общество было настолько потрясено преступлениями Брейди и Хиндли, что даже в конце 1990-х эта тема вызывала неоднозначную реакцию. Когда в сентябре 1997 года Королевская академия художеств проводила выставку работ молодых художников, где планировалось выставить четырехметровый портрет Майры Хиндли авторства Маркуса Харви, многие были против. Семья одной из жертв обратилась в академию с просьбой убрать работу. В день открытия выставки портрет забрызгали краской, облили чернилами и забросали яйцами. На неделю его забрали на реставрацию.

В разгар борьбы за досрочное освобождение, когда она, казалось, вот-вот утрясет все формальности, Майра Хиндли умерла от осложнений, вызванных болезнью сердца. Это произошло 15 ноября 2002 года. Ей было шестьдесят лет.

Иэн Брейди с первых же дней давал признательные показания, настаивая на том, что его и Майру нельзя выпускать на свободу. Не так давно он закончил исследование о серийных убийствах, скромно умолчав о собственных преступлениях. В США его опубликовало альтернативное издательство Feral House, вызвав возмущение британцев.

Когда Майра начала ходатайствовать об освобождении, Брейди написал письмо министру внутренних дел Великобритании Джеку Стро, отвечавшему за политику в области правосудия, в котором настаивал, что Хиндли нельзя выпускать на свободу. В письме, в частности, говорилось:

Не забывайте о решающем факторе. Мы с Майрой Хиндли когда-то любили друг друга. Мы действовали как одно целое, а не как противоборствующие стороны. В основе наших отношений лежала не бредовая концепция парной мании, а сознательно-бессознательная эмоциональная и психологическая близость.

Парная мания (folie à deux) – это психическое расстройство, которым иногда пытаются объяснить, почему в компании любовника или мужа некоторые женщины решаются на ужасные убийства. В «Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам» IV издания (DSM-IV) его называют индуцированным бредовым расстройством. Более сильная личность индуцирует свои идеи более слабой (реципиенту бредовой идеи), но бред также может возникать одновременно у связанных друг с другом индивидов, которые к этому предрасположены (конформный бред).

В заключение Брейди писал:

Она относилась к этим периодическим убийствам как к неким ритуалам взаимной иннервации, брачным церемониям, которые теоретически еще крепче нас связывали. Как известно из материалов моего дела, до знакомства с ней я совершал преступления по корыстным мотивам. А потом мотивация раздвоилась. Экзистенциальная философия, помноженная на ощущение призрачности смерти, взяла верх. Мы экспериментировали с теорией, что возможно всё. Мне нужна была леди Макбет, а оказалось, что это Мессалина. Действуя каждый по отдельности, мы пошли бы абсолютно разными путями.

В 1980 году Дуглас Кларк убил в Лос-Анджелесе как минимум шесть молодых женщин, которые либо путешествовали автостопом, либо работали проститутками в районе бульвара Сансет. Кларк, по всей видимости, получал удовольствие, стреляя в головы жертв, когда они занимались с ним оральным сексом. Затем он насиловал их трупы. Его девушка Кэрол Банди составила компанию Кларку как минимум в одном из убийств, сидя на заднем сиденье машины и наблюдая, как впереди Кларк убивает жертву. Когда она начала чувствовать, что Кларк ею больше не интересуется, она сама пошла на убийство.

Кэрол Банди родилась в Луизиане в 1943 году, она была средней из троих детей. Когда она еще не ходила в школу, семья некоторое время жила в Лос-Анджелесе, где ее старший брат, юный актер, несколько раз получал эпизодические роли в кино. Его можно увидеть в классическом фильме «Чудо на 34-й улице» (Miracle on 34th Street), где он сидит на коленях у Санта-Клауса.

То, что нам удалось узнать о детстве Кэрол, ставит в тупик [208]. По всей видимости, родители ее очень любили и заботились о ней. Когда у нее начали выпадать молочные зубы, отец однажды ночью обмакнул в грязь ножки куклы и оставил цепочку следов от окна до ее кроватки, как будто к ней приходила фея. Кэрол вспоминала, как мать, уложив девочек в постель, рассказывала им перед сном волшебные сказки. Хотя жила семья очень скромно, однажды на Рождество ее младшая сестра получила в подарок велосипед, а Кэрол – собственный телевизор. Дети росли умными, и время каникул часто использовалось в образовательных целях. Когда Кэрол начала изучать в школе американскую историю, на каникулах семья отправилась на машине в Вашингтон, посетив Смитсоновский институт[37], а также побывала в нескольких штатах Новой Англии. Родители ласково называли Кэрол Петунией.

В отличие от матери и младшей сестры, Кэрол не отличалась ни красотой, ни грациозностью: довольно упитанная, с бесформенной фигурой и жиденькими мышино-русыми волосами. С девяти лет она носила очки с толстыми линзами, и дети в школе дразнили ее четырехглазой и мисс Энциклопедия.

А потом в семье словно что-то сломалось. Кэрол было восемь лет, когда мать, по непонятным причинам, вдруг стала отталкивать ее. Однажды мать закрылась в доме, оставив дочь на улице. Крошка стучала в двери и окна, просила, чтобы ее впустили, на что мать, по словам Кэрол, сказала: «Уходи, девочка. Ты здесь не живешь. Ты не моя маленькая девочка».

Кэрол отправилась на работу к отцу – идти было больше трех километров – и с ним вернулась домой. Ночью родители подрались. С этого дня, уверяет Кэрол, для матери она словно перестала существовать. Младшая сестра Кэрол, Вики, вспоминала, что их мать была психически больной. Ей категорически нельзя было поднимать на детей руку, потому что, начав бить, она не могла остановиться, пока ее не оттаскивали. По словам Вики, у Кэрол выработались свои приемы психологической защиты. Она помнит, как сестра, улыбаясь, спокойно читала книгу комиксов, пока мать била ее ремнем по лицу и телу.

Умный, но замкнутый подросток, Кэрол любила для развлечения почитать словарь и с головой ушла в научную фантастику. Когда ей было четырнадцать, жизнь семьи снова перевернулась самым трагическим образом. От инфаркта внезапно скончалась мать. И той же ночью отец изнасиловал Кэрол и ее младшую сестру. Над сестрой он издевался несколько месяцев, а Кэрол изнасиловал еще один раз. Через восемь месяцев он привел в дом новую жену, и сексуальные домогательства к дочерям сменились побоями и словесными оскорблениями. Женщина продержалась недолго и ушла. Кэрол и Вики какое-то время жили в приемной семье, а потом отец вернул их, и они поселились в Лос-Анджелесе. В старшей школе Кэрол начала спать с парнями, со всеми без разбору. Привлекательностью она не отличалась и знала это. Понимала она также и то, что внимание привлечь легко – стоит только выразить готовность к сексу, хотя сразу после полового акта интерес к ней пропадал, перерастая в презрение. В девятом классе по школе поползли слухи, что Кэрол беременна, и она бросила учебу.

В семнадцать лет Кэрол вышла замуж за пятидесятишестилетнего мужчину, любителя выпить. По ее словам, она ушла от мужа, потому что он хотел, чтобы она занималась проституцией. Однако, как призналась она позднее, ей случалось в тот период иногда брать небольшие суммы за секс.

В том же году Кэрол познакомилась с тридцатидвухлетним писателем Ричардом Гейсом, автором фантастических и эротических книг. Ричарда привлекали чувство юмора и ум Кэрол, между ними завязались ни к чему не обязывающие отношения. Гейс отредактировал первый рассказ Кэрол, опубликованный в популярном журнале, – о женщине-полицейском, которая ездила на работу на автобусе. Кроме того, Кэрол подготовила и издала один номер научно-фантастического журнала и опубликовала несколько карикатур.

Когда ей было девятнадцать, ее отец покончил с собой. Кэрол попробовала отношения с женщинами, но быстро убедилась, что они так же причиняют боль и отталкивают ее, как и мужчины.

Однажды Кэрол попросила Гейса, чтобы он оплатил ее обучение в школе медсестер. Он согласился при условии, что учиться она будет хорошо. Она окончила школу с отличием и даже произносила на выпускном прощальную речь. В 1968 году в двадцать пять лет Кэрол получила диплом медсестры. Со временем они с Гейсом отдалились друг от друга, но оставались на связи. (В 1975 и 1976 годах Гейс дважды удостаивался премии «Хьюго» в номинации «Лучший автор-любитель».)

Устроившись работать в больницу, Кэрол вышла замуж за работавшего там же медбрата Гранта Банди. Они купили дом в Ван-Найсе, рабочем районе к востоку от Голливуда. В браке с Грантом у Кэрол родились двое сыновей, Дэвид и Крис. В 1979 году Кэрол ушла от мужа, забрав с собой детей, которым было соответственно девять и пять лет.

Кэрол переехала в убогий многоквартирный комплекс, где управляющим служил Джек Мюррей родом из Австралии, в свободное время исполнявший кантри. Хотя Мюррей жил в этом же комплексе вместе с женой, он быстро закрутил с Кэрол роман, убедив ее, что собирается уйти из семьи. Бракоразводный процесс Кэрол шел своим чередом, и дом, которым они владели вместе с бывшим мужем, был выставлен на продажу. На руках у Кэрол оказалась приличная сумма – около двадцати пяти тысяч долларов. А вскоре Джек признался ей, что не сможет на ней жениться, так как не может бросить жену – у нее обнаружили рак. Кэрол, недолго думая, дала Мюррею десять тысяч долларов на лечение жены, надеясь, что теперь-то он к ней переедет. Оставшиеся деньги она положила на совместный счет с Джеком, который вскоре облегчил его еще на восемь тысяч долларов.

Примерно в это же время в жизни Кэрол появился еще один стервятник – Дуглас Кларк. Кэрол Банди с ее распутным прошлым и опытом мазохистского секса в роли подчиняющейся партнерши стала для Кларка идеальной добычей.

Дуглас Кларк родился в 1948 году в семье старшего офицера военно-морских сил США. Он был третьим из пяти детей. Семья жила в Пенсильвании, затем в Сиэтле, Беркли и в Японии. В 1959 году отец ушел в отставку и стал работать в частной компании руководителем отдела снабжения. Семья Кларков переехала на Маршалловы острова в Тихом океане, затем в Индию. По рассказам соседей, Дуг рос симпатичным и шаловливым ребенком. В семье вспоминали только один странный инцидент: однажды мать застукала девятилетнего Дуга, когда он примерял ее нижнее белье и белье сестры.

Подростком Дуга отправили в частную школу в Швейцарию, а родители тем временем переезжали с места на место. Одноклассники вспоминали, что он любил рассказывать басни о несметных семейных богатствах. Впрочем, и в реальности он умел производить впечатление: уже в пятнадцать лет он легко соблазнял женщин старше него. На дворе стоял 1963 год, сексуальная революция еще не докатилась до Швейцарии и окрестностей, а Дуг запросто укладывал в постель взрослых жительниц Женевы. Однако, когда он написал своей школьной учительнице письмо сексуального характера, которое та посчитала «непристойным и вызывающим беспокойство», из школы его исключили.

В шестнадцать лет Дуг вернулся в США и поступил в военную школу. Там он прославился тем, что умудрялся тайком проводить женщин в казарму и заниматься с ними сексом. Все это он записывал на магнитофон и фотографировал себя прямо в процессе, а снимки раздавал однокурсникам. Военную школу он окончил в девятнадцать лет.

Затем Дуглас Кларк поступил на службу в ВВС США и прошел обучение как специалист-аналитик по перехватам. Служить ему пришлось на Аляске, где его работа заключалась в дешифровке русских радиопередач. Остается тайной, почему Кларк уволился из военно-воздушных сил, не дослужив до конца срока. Сам он объяснял это по-разному. По одной версии, он настучал наверх, что некий старший офицер представляет угрозу для безопасности. По другой версии, он раскрыл заговор белых офицеров, которые планировали убить чернокожего сослуживца. Личное дело военнослужащего Дугласа Кларка до сих пор засекречено. Достоверно известно только то, что он был демобилизован с почестями, награжден медалью «За службу в национальной обороне» и сохранил все положенные после службы льготы. Уволившись из ВВС, он переехал в Лос-Анджелес.

В биографии Кларка до этого момента нет ни малейшего намека на потенциального серийного убийцу. Он всегда мог положиться на семью, которая его поддерживала; он был человеком умным и довольно симпатичным, хотя и не без странностей, пользовался успехом у женщин. Он не всегда вписывался в окружение, очень любил прихвастнуть, отличался бунтарством и эгоцентризмом, мог вести себя безответственно. Но этого мало, чтобы разглядеть в нем серийного убийцу даже в зародыше.

В двадцать четыре года Дуг женился на женщине, работавшей бухгалтером. Вдвоем они решили заняться обивкой мебели, но их бизнес прогорел. По странному совпадению, обивочные материалы Дуг Кларк покупал у серийного убийцы Анджело Буоно, одного из «хиллсайдских душителей», который вместе с двоюродным братом Кеннетом Бьянки изнасиловал и убил в Лос-Анджелесе не менее десяти женщин. После ареста Буоно Кларк часто рассказывал о том, как бывал у него в магазине – том самом, где происходили пытки и убийства. Когда Кларк уже сам начал убивать, однажды он выбросил тело мертвой девушки напротив того места, где оставляли своих жертв Буоно и Бьянки.

После неудачи с бизнесом Дуг выучился на инженера по эксплуатации и начал работать в Лос-Анджелесе, обслуживая котельную на крупной электростанции в Сан-Фернандо. Одно время у него были проблемы с алкоголем, но общество анонимных алкоголиков помогло ему избавиться от зависимости как минимум на два года.

Брак его, однако, все равно распался. Бывшая жена, с которой они прожили четыре года, не любила распространяться о том, почему они расстались, однажды только заметив, что «он ничего не хотел делать по дому». Они с Дугом после развода оставались друзьями, и когда его арестовали, она не могла в это поверить. Она знала его как абсолютно нормального мужчину. Ну разве что однажды они обменялись нижним бельем и так пошли на работу, а еще Дуглас несколько раз предлагал попробовать обмен женами и секс втроем. Учитывая, что речь идет о Калифорнии начала 1970-х, такие вещи вряд ли могли встревожить – это было обычным делом.

Первые тревожные звоночки начали поступать в конце 1970-х, когда Кларк работал на электростанции в Сан-Фернандо. О том, что он хвастун, коллеги знали давно, а теперь узнали и Кларка в гневе: как минимум четыре раза он угрожал им расправой. Трудовая дисциплина у Дуга тоже хромала – около пятнадцати процентов рабочего времени его не было на месте. И при этом у него всегда находился какой-нибудь замысловатый предлог не выходить на работу. Наконец, в 1979 году, Кларка уволили, при этом мастер участка был до такой степени напуган его угрозами, что пришлось вызвать полицию, чтобы не дать Дугу вернуться на рабочее место. Кларк узнал о вакансии инженера по эксплуатации на мыловаренном заводе Джергенса, куда его и взяли.

Дуг начал крутить романы исключительно с полными и невзрачными женщинами. Соблазнив, он быстро переезжал к ним и устанавливал свои правила. Мог не платить за квартиру, жить за их счет, питаться тем, что они готовили. Как только женщины начинали слишком много требовать, он с ними расставался. Но в целом Кларк не выходил за определенные рамки. Обчистить банковский счет или обокрасть пассию – такого он себе никогда не позволял. Доставлял мелкие неприятности: мог одолжить машину и вернуть ее с пустым баком, не платить за продукты или междугородние звонки. Он просто использовал их, этих толстых, никому не интересных женщин, доведя это умение до настоящего искусства. По-видимому, этот женский типаж удовлетворял какую-то его патологическую потребность.

Однажды вечером в кантри-баре – дело было в Северном Голливуде в 1980 году – Кларк обратил внимание на полную женщину с волосами мышиного цвета, в больших и круглых, как у водолаза, очках. Он пригласил ее на танец. Так Дуглас Кларк познакомился с Кэрол Банди.

Хотя они переспали в первый же день, едва познакомившись, Кларк не торопил события, ухаживая и обольщая Банди. Он представился инженером и смотрел на нее взглядом соблазнителя. Рассказал, что учился в частной школе в Швейцарии, служил военным шифровальщиком. В отличие от многих серийных убийц, которые сочиняли о своем прошлом всякие сказки, Кларк не скрывал правду – врать он начнет позднее.

Сославшись на то, что сегодня он приглашен на ужин и ему уже пора, Дуг попросил у нее номер телефона, всячески показывая, что сражен ею наповал. Умная от природы, Кэрол оценила интеллект Кларка. Когда он позвонил на следующий день, она, должно быть, посчитала, что это и есть «настоящая любовь».

Кларк пришел в гости, поиграл с ее сыновьями и помог уложить их спать. Они были рады услышать от него: «Кстати, я останусь на ночь с вашей мамой».

Как свидетельствовала Кэрол, в постели он искренне пытался доставить ей удовольствие. Многие мужчины, уверяла она, хотели доставить ей удовольствие, но они словно делали над собой усилие и обязательно ждали от нее похвалы. А вот Кларку, казалось, нравилось делать ей приятно в постели, он мог часами заниматься с ней оральным сексом, не уставая повторять, какая она красивая и умная. По ее словам, его мягкий, интеллигентный голос гипнотизировал ее. Когда однажды утром Кларк проснулся в ее постели, так похожий на маленького потерянного мальчика, и спросил, не будет ли она против, если он перевезет к ней кое-что из своих вещей, она с готовностью согласилась.

Банди быстро поняла, какой на самом деле Кларк эгоцентрист. Хотя он и говорил, что она слишком много болтает, никакого желания выслушивать истории из ее жизни у него не было. Однажды Кэрол попыталась показать ему свой рассказ, а он в ответ вытащил собственную рукопись толщиной в пол-ладони, в которой описывались пытки в подземельях. Разговор у них часто заходил о серийных убийцах, и Кларк рассказывал ей, как встречался с Анджело Буоно, когда занимался обивочным бизнесом.

Лежа в постели под покровом ночи, Кларк начал потихоньку нашептывать на ухо Кэрол свои фантазии. Например, как он мечтает напасть и похитить молодую девушку, увезти ее в загородный дом с камерой пыток и держать там как секс-рабыню. В другой раз он стал рассуждать, что вся история человечества – это история чудовищных убийств, и Кэрол не могла с этим не согласиться. Убивать – это забавно, говорил Кларк, и женщина, которая его любит, должна быть готова убить ради него.

Однажды Дуг заявил, что он наемный киллер, работает на мафию, и ему нужна помощь: он должен убить кое-кого в Денвере. Кэрол без колебаний согласилась помочь ему, спросила, каким рейсом лететь и что она должна надеть.

В апреле 1980 года Дуг привел Кэрол в ломбард и попросил ее купить пару небольших пистолетов 25-го калибра. Он убедил Банди зарегистрировать оружие на свое имя, потому что у него якобы уже была судимость за вооруженное ограбление в Индиане и владеть огнестрельным оружием он не имел права. Это была неправда: в отличие от многих серийных убийц, к суду он еще ни разу не привлекался.

Сдерживать фантазии становилось все труднее. Кларк позволял себе оскорблять Банди и выказывать презрение к ней, из-за чего она все отчаяннее нуждалась в его внимании. Не заладились у него отношения и с одним из ее сыновей. Кэрол отправила детей жить к их бабушке и дедушке по отцу. Продала детскую мебель и стала искать квартиру поближе к работе Дугласа.

По версии следствия, убивать молодых женщин из пистолетов, купленных на имя Кэрол, Кларк начал на исходе весны 1980 года. 31 мая он подобрал проститутку в районе бульвара Сансет-Стрип и застрелил ее. Тело выбросил на одном из холмов Лос-Анджелеса. 11 июня он заманил в машину двух девочек-подростков и обеих застрелил. Трупы привез в гараж, который взял в аренду, и занялся с ними сексом, а перед тем как выбросить тела неподалеку от дороги на Голливудских холмах, сделал несколько фотографий. Сожительнице он ничего не рассказывал, пока она не обнаружила сумку с окровавленной одеждой у себя в машине, которую часто ему одалживала. Одежду Кэрол тщательно отстирала.

Когда он признался ей, что убил двух девушек, Кэрол сразу позвонила в полицию – она не собиралась его сдавать, просто хотела удостовериться, что он действительно кого-то убил. Она стала выспрашивать обо всем у детективов из убойного отдела, объясняя это тем, что подозревала в убийствах своего парня, но не хотела выдавать его, пока сама во всем не убедится. Не могли бы они подробнее рассказать ей об этих убийствах? Разговор они не закончили – их разъединил коммутатор в полицейском участке.

Между тем новоявленный убийца повел Кэрол на экскурсию – показать, где он выкинул тела двух девушек, а также тело первой жертвы, которое на тот момент еще не обнаружили. Он сказал Кэрол, что, убив ее, разрезал ей живот, чтобы трупные черви побыстрее ее доели. Одежду убитой проститутки он отдал одиннадцатилетней девочке, соседке по жилому комплексу (с которой и Кэрол, и Кларк занимались сексом), а ее нижнее белье оставил себе.

Банди, все верно поняв, назвала Кларка социопатом, на что тот очень обиделся.

Для охоты Кларк облюбовал участок бульвара Сансет, пролегавший между Голливудом и Западным Голливудом, – эпицентр уличной проституции Лос-Анджелеса 1980-х. Тогда это был – да и сейчас мало что изменилось – депрессивный, загруженный транспортом район, задыхающийся от выхлопных газов, с крошечными захудалыми магазинчиками, дешевыми квартирками, сомнительными мотелями, киосками фастфуда и супермаркетами, чьи парковки пестрели проститутками в ожидании клиентов. Унылое, выжженное солнцем плато, затиснутое между склоном, уходящим на юг, к центру Лос-Анджелеса, и подъемом на север, к прохладным Голливудским холмам. Проститутки рассчитывали на довольно плотный поток машин, которые медленно пересекали с востока на запад эти несколько кварталов, направляясь в другие районы Лос-Анджелеса.

Вечером 20 июня Кларк отправился на очередное убийство и взял Кэрол с собой. Оставив ее на заднем сиденье, он подобрал проститутку возле супермаркета на Хайленд-авеню. Она была не против обслужить клиента в машине, пока толстуха сидела сзади и смотрела. Когда девушка занималась с Кларком оральным сексом, он поднял руку, подав сигнал Кэрол, и она вложила ему в открытую ладонь маленький пистолет 25-го калибра. Он выстрелил девушке в голову. Она потеряла сознание, но не умерла. Кларк нажал на газ, а Банди запрыгнула на переднее сиденье. Голова девушки, истекающей кровью, лежала на коленях у Кэрол, а та стягивала с жертвы украшения и одежду. После чего промокнула бумажным полотенцем рану на голове и вытерла девушке нос, из которого пузырилась кровь. Выехав на одну из северных окраин Лос-Анджелеса, они выбросили тело на пустыре и оставили там умирать. Личность девушки, которой было примерно семнадцать-двадцать лет, до сих пор не установлена.

Как вспоминала Кэрол, убийство ее не заводило, но и отторжения не вызывало. По ее словам, ею овладело что-то вроде интеллектуального любопытства к происходящему. Снимая с девушки одежду, она думала о том, как трудно раздевать кого-то против его воли, о том, что девушка хорошо сложена, что у нее на лобке красивые светлые волосы. Снимая с нее сапоги и обнаружив нож, спрятанный внутри под сигаретами и расческой, Кэрол поймала себя на мысли: «Вот дурочка, что толку от ножа, если его так прятать».

Ее интеллект Дугу очень пригодится – после всего увиденного Кэрол в этом не сомневалась. Она посоветовала ему брать с собой «сумку для убийства» – бумажный пакет с ножом, бумажными полотенцами, резиновыми кухонными перчатками и жидким моющим средством. После каждого убийства он должен сразу отмыть машину. Ей же пришла в голову идея, что каждое новое преступление должно быть ужаснее предыдущего, и тогда полиция будет думать, что это дело рук психопата, а не «нормального» человека вроде Кларка. Отправляясь с ним на охоту за новыми жертвами, Кэрол, сидя в машине, каждой ставила клеймо: «сучка», «извращенка» или «ошибка природы».

Чтобы пустить полицию по ложному следу, Кэрол позвонила по телефону доверия для жертв изнасилования и заявила, что этих девушек убил ее черный бойфренд. А чернокожую медсестру, с которой они вместе работали в больнице, она попросила дать ей один волос с лобка. Дуг хотел подбросить его на место преступления в следующий раз. Медсестра обиделась и отказалась.

Убийца Дуг Кларк становился все азартнее. 22 июня он снова вышел на охоту, на этот раз один. В районе Сансет он увидел трех проституток – двух белых и одну черную. Девушки уже были наслышаны об убийствах, и сесть в машину к клиенту согласилась только черная. Кларк отказался. Как типичного серийного убийцу, Дуга интересовали жертвы только одной с ним расы. Кларк покружил еще, но больше ему никто не попадался. Уже по дороге домой он заметил одну из двух белых проституток, блондинку с мелированными волосами, которая брела по тротуару в одиночестве. На этот раз он уговорил ее сесть к нему в машину. Когда она делала ему минет, он убил ее выстрелом в затылок. После чего заехал на парковку позади закрытого ресторана – дело было в воскресенье ночью, – вытащил тело из машины, надрезал шею и отпилил голову. Спрятал ее в полиэтиленовый пакет, которым предусмотрительно снабдила его Кэрол, и закинул его на заднее сиденье легкового фургона. А потом уехал, оставив на задворках ресторана обезглавленный труп.

Чуть отъехав, Дуг запаниковал – две другие проститутки могли его опознать. Он вернулся в район Сансет и стал их высматривать. Увидел чернокожую девушку и заманил ее в машину, где тут же застрелил, снял с нее драгоценности, забрал деньги, а тело вышвырнул на улицу. Расправа над этой девушкой только подтверждает, что за каждым преступлением серийного убийцы стоит свой мотив, в каждом используется свой метод. Чернокожую проститутку Кларк убил с одной целью – устранить в ее лице свидетеля, по всем остальным параметрам она не подходила под типаж его жертв. После этого он пустился на поиски третьей девушки, но найти ее не смог.

Домой Дуг приехал с полиэтиленовым пакетом, в котором лежала голова блондинки. Кэрол очень хотела на нее посмотреть, но он не стал ей показывать, отговорившись тем, что это «слишком мерзко». И даже возражения Банди, что она медсестра и ничего не боится, потому что привыкла иметь дело с трупами, его не переубедили.

На следующее утро, войдя в кухню, Кэрол обнаружила голову на стойке возле раковины: у нее был широко открыт рот, а со светлых мелированных волос стекала вода. Он брал ее с собой в душ, объяснил Дуг, и занимался с ней оральным сексом. Хранил он голову в морозилке.

Два дня спустя Кларк решил, что от головы пора избавиться. Кэрол пошла и купила деревянный ящик тонкой работы – таких много привозили из Мексики. Дуг попросил ее расчесать и уложить волосы на голове феном, затем нанести макияж. В какой-то момент он испугался, что Кэрол могла оставить на голове отпечатки, и велел отдраить ее щеткой в кухонной раковине. Голову они спрятали в ящик, сели в машину и стали наматывать круги, пока Кэрол не выбросила ящик в каком-то переулке. Тем же вечером его обнаружил водитель, парковавший там машину.

Дуг был вне себя от злости, что она выбросила улику в таком неудачном месте. «Как я смогу сделать из тебя убийцу, если ты такая неуклюжая и рассеянная?» – отчитывал он ее.

Насмешки и оскорбления со стороны Кларка не прекращались. Банди казалось, что, во всем поддерживая Дуга, она станет ближе ему. Так же старательно, как она упаковывала ему на работу обед, Кэрол собирала «сумку для убийства», которую он брал с собой, уходя вечером «по своим делам». Но чем больше угодливого внимания к его делам она проявляла, тем сильнее было у Кларка чувство, что она полностью в его руках, с ней можно не церемониться и не считаться.

Объединив все преступления, в которых жертвы были убиты пулей 25-го калибра, полиция запросила списки людей, недавно покупавших пистолеты такого калибра. Среди тех, на кого регистрировалось оружие, фигурировало и имя Кэрол Банди, но, понятное дело, следователи присвоили ей низкий приоритет: полиция считала, что подозреваемый не мог быть женщиной.

Если верить Кларку, то на тот момент он совершил уже около сотни убийств. Однако полиция считает, что, помимо упомянутых выше пяти молодых женщин, его жертвами летом 1980 года могли стать еще от двух до пяти девушек. В конечном итоге его обвинили в шести убийствах, хотя было обнаружено еще несколько трупов с огнестрельными ранениями в голову пулей калибра 25. Однако доказать, что все они выпущены из пистолетов, которыми пользовался Кларк, не представлялось возможным, так как пули были слишком фрагментированы.

Тем временем Кэрол чувствовала себя сексуально отвергнутой. Она заметила, что после каждого убийства о сексе с Кларком можно было даже не заикаться. Не то чтобы он возвращался удовлетворенным – он был на взводе, в состоянии эйфории, но словно отдалялся от нее. Зато критики и насмешек в ее адрес становилось еще больше. Он никогда не поднимал на нее руку, но Кэрол с ее нездоровой психикой считала, что, если бы он ее бил, это означало бы, что она ему небезразлична. Она была в отчаянии.

Чтобы заставить Дуга ценить ее дружбу, 4 августа Кэрол решила сама совершить убийство. Она разыскала Джека Мюррея, бывшего любовника, к которому перекочевала большая часть денег с ее банковского счета. Соблазнив обещанием секса, она затащила Джека в его фургон, а когда они оказались внутри, выстрелила ему в голову. Как профессиональная медсестра, Кэрол проверила у него пульс – он четко прослушивался. Тогда она прострелила ему голову с другой стороны, после чего нанесла шесть ударов ножом в спину. После чего, по ее словам, рассекла ему анус и вырезала кусок ягодицы, имитируя действия психопата. Она помнит, что, когда резала его ножом, приговаривала: «Хотел трахаться – вот я тебя и затрахаю!»

Тщательно стерев отпечатки пальцев, Кэрол осознала, что две пули, которые она выпустила Джеку в голову, позволят связать это убийство со всеми предыдущими. Поэтому она отрезала ему голову, положила ее в полиэтиленовый пакет и забрала домой. Потом они сели с Дугом в машину. Когда он спросил ее, что она хочет сделать с головой, Кэрол ответила: «В ней три дырки. Можно сходить в боулинг и покатать шар».

Дуг притормозил возле контейнера для промышленных отходов и велел ей засунуть пакет поглубже в мусор. Голову так и не нашли. К разочарованию Кэрол, вместо того, чтобы гордиться ею, Дуг принялся ее отчитывать. Говорил, что она идиотка, потому что забрала простреленную голову, но оставила на полу фургона гильзы 25-го калибра.

В субботу вечером, когда жители соседних домов стали жаловаться на неприятный запах из припаркованного рядом фургона, полиция вскрыла его и обнаружила тело Джека. Нашлись свидетели, которые видели, как Джек разговаривал с Кэрол в одном из баров Северного Голливуда, где он часто бывал и где все знали, что она его бывшая любовница. В воскресенье днем полиция допросила Банди. Она подтвердила, что виделась с Джеком в день его исчезновения, но отрицала, что ей что-либо известно об убийстве. На вопрос, есть ли у нее пистолет 25-го калибра, она ответила, что у нее было два таких пистолета, но она продала их еще в мае. Нет, она не помнит, как звали человека, который их купил.

Никакой поддержки от Дуга Кэрол не дождалась. Наоборот, он сказал ей: «Делай, что хочешь, но не надо вешать на меня Джека. Я его не трогал и отвечать за него не собираюсь». После ухода полиции Кэрол Банди была на грани истерики. Она позвонила сыновьям, которые жили на севере у ее бывшей свекрови. Их разговор продлился минут двадцать. Потом она набрала Дика Гейса и спросила, можно ли ей приехать к нему в Орегон. Он ответил, что не хочет ее видеть. Дуглас тем временем ушел с другой женщиной, ничего не сказав Кэрол. В тот воскресный вечер она чувствовала себя одинокой и брошенной.

Нередко случается, что раскрывать преступления помогают какие-то мелочи. В истории Дугласа Кларка и Кэрол Банди такой мелочью стал либриум: проснувшись в понедельник утром, Кэрол, принимавшая этот транквилизатор, обнаружила, что он у нее закончился. Подвезя на работу Дуга, который ворчал всю дорогу, упрекая ее, что она слишком много болтает и наговорила лишнего полиции, Кэрол приехала в больницу в Вэлли-Сентер, где работала медсестрой.

В больнице многие уже давно считали Банди странной и надоедливой, но специалистом она была хорошим. В тот день коллеги-медсестры обратили внимание, что она очень взвинчена. Незадолго до обеда Кэрол отвела в угол одну из медсестер и выложила ей все про убийства, не упуская самых кровавых подробностей. Живописуя в мельчайших деталях, как она отрезала Джеку голову, но забыла подобрать с пола гильзы, Кэрол механически шарила в кармане халата. Ошарашенная медсестра, заметив это, в ужасе решила, что у нее в кармане пистолет. Закончив исповедь, Кэрол сказала, что сейчас поедет домой, соберет все улики и сдастся полиции.

Медсестра поспешила вызвать охрану, а когда в больницу прибыли полицейские, Кэрол Банди спокойно спустилась в подвал, переоделась и, не обращая внимания на поднявшуюся панику, покинула здание незамеченной. Дома она первым делом сложила одежду жертв, оставшиеся пули, фотографии и другие улики (пистолеты Кларк прятал у себя на работе на заводе Джергенса) и попыталась дозвониться до полиции.

Любопытно, что, набирая номер за номером, Банди натыкалась то на сигнал «занято», то на автоответчик, то на переадресацию на другой номер. В конце концов она дозвонилась до детектива по расследованию убийств, который не только работал в удаленном от места преступлений районе, но и слышал об этих убийствах лишь краем уха. Он даже не читал о них в газетах. Однако он удержал ее на линии и выслушал рассказ обо всем, что она знала. На вопрос, почему она сдает любовника, Кэрол ответила: «А потому, что он привык обращаться со мной как с куском дерьма. И с каждым днем становилось только хуже. А потом я сама пошла и убила. Убила без его помощи, и у него от этого снесло крышу. А мне это все уже осточертело».

Когда детектив спросил, жалеет ли она, что совершила убийство, Кэрол заявила: «Убивать людей забавно, и это чистая правда. Если бы мне удалось сбежать, я, скорее всего, сделала бы это снова. Я точно могу сказать – знаю, что это прозвучит жутко, может быть, ненормально, хотя на самом деле я не считаю себя какой-то ненормальной, – что это довольно забавно. Как кататься на американских горках».

Позже из тюрьмы она напишет Ричарду Гейсу:

Знаешь, Дик, я поняла простую вещь. Убить очень легко. Мы все на это способны. Только социальные условности, внушенные с детства, мешают нам становиться убийцами… Мне говорили, что это проще простого – совершить убийство и выйти сухим из воды. Я в этом уверена. Если бы я сама не созналась… Да что уж… Слишком поздно. Слишком поздно.

Едва Кэрол Банди положила телефонную трубку, как прибыла полиция. Им уже передали всё, что она наговорила в больнице. Банди сразу арестовали по подозрению в убийстве Джека Мюррея. Через несколько часов на выходе с завода Джергенса был арестован Дуг Кларк. Найти спрятанные на заводе пистолеты не составило труда.

В суде Дуглас Кларк решил защищать себя сам, как это делал Тед Банди. В 1983 году его приговорили к смертной казни. Он до сих пор сидит в камере смертников и продолжает настаивать, что все эти убийства совершили Кэрол и Мюррей, а его подставили.

Кэрол признала свою вину и получила два срока – от двадцати пяти лет до пожизненного заключения – за убийство неизвестной проститутки и Джека Мюррея. В 2012 году в возрасте шестидесяти девяти лет она получила бы право ходатайствовать об условно-досрочном освобождении. Но 9 декабря 2003 года Кэрол Банди умерла. Ей был шестьдесят один год.

Едва улеглись страсти после ареста Дугласа Кларка и Кэрол Банди, произведенного в августе 1980 года полицией Лос-Анджелеса, как спустя три месяца, утром 2 ноября, в полицию Сакраменто, штат Калифорния, поступил странный звонок. Студенты отмечали День основателя колледжа, устроив по такому случаю торжественный ужин и танцы. Когда поздно вечером двадцатидвухлетний Крейг Миллер и его девушка Мэри Бет Сауэрс, двадцати одного года от роду, вышли из ресторана, за ними незаметно увязался их друг Энди Бил. Он хотел их разыграть, но не успел. На парковке к ним подошла молодая блондинка. По непонятной причине они последовали за ней к ее машине и сели сзади. Энди Бил подбежал к автомобилю и со смехом запрыгнул на место водителя. К его удивлению, в темноте он увидел на переднем пассажирском сиденье мужчину мрачного вида. Энди оглянулся назад и по лицам друзей понял, что что-то не так. Внезапно со стороны водителя в салон заглянула блондинка, наклонилась, дала ему пощечину и громко потребовала, чтобы он выметался. Опешивший Энди вылез из машины и молча наблюдал, как женщина садится за руль и, взвизгнув тормозами, уносится прочь, увозя его друзей. К счастью, он сообразил записать номерной знак машины.

Проверив номера, полиция выяснила, что автомобиль зарегистрирован на жительницу Сакраменто, двадцатичетырехлетнюю Шарлин Гальего. Шарлин принадлежала к богатой и уважаемой в Сакраменто семье, окончила колледж, вышла замуж, была на седьмом месяце беременности. Полицейских, приехавших задать ей несколько вопросов, она заверила, что в тот вечер была одна и машину никто не брал – она оставила ее на подъездной дорожке. Не зная, действительно ли на парковке имели место какие-то противоправные действия, и не заметив в поведении беременной Шарлин ничего подозрительного, полиция уехала. Может, парень ошибся, записывая номера, решили полицейские, а может, выпил лишнего, и ему просто показалось. Однако через несколько часов было обнаружено тело Крейга Миллера. Ему трижды выстрелили в затылок из пистолета 25-го калибра и выбросили труп в поле.

Взявшись за мужа Шарлин, Джеральда Гальего, полиция установила, что за ним тянется длинный шлейф преступлений на сексуальной почве, начиная с нежного тринадцатилетнего возраста, когда он изнасиловал семилетнюю девочку. Выяснилось, что Гальего находился в розыске за анальный секс с четырнадцатилетней дочерью и изнасилование ее подруги. Более того, как оказалось, в их семье он не первый нарушитель закона. Его отец отличился тем, что убил двух сотрудников правоохранительных органов и стал первым человеком, которого казнили в газовой камере штата Миссисипи. Джеральду было тогда девять лет.

Когда полиция примчалась обратно в дом Джеральда и Шарлин Гальего, они успели скрыться. Исчезла и их машина. Вдвоем они похищали и убивали молодых женщин, часто по две одновременно, начиная с 1978 года.

У Шарлин был айкью 160, как показали тесты, проведенные в тюрьме. Бисексуалка Шарлин выросла в состоятельной калифорнийской семье, была талантливой скрипачкой, получила диплом колледжа. Однажды вечером, покупая в клубе наркотики, она познакомилась с Джеральдом Гальего. Очарованная «криминальным» ореолом, окружавшим его, вскоре она вышла за него замуж.

Опять-таки, Шарлин, по всей вероятности, была женщиной с высоким уровнем доминирования, искавшей такого же доминирующего мужчину, – и Джеральд подходил ей идеально. Вдвоем с Шарлин они фантазировали о секс-рабынях – юных девственницах, живущих в загородном доме где-нибудь в глуши. На четырнадцатый день рождения дочери (от предыдущего брака) Джеральд подверг ее анальному сексу и изнасиловал ее подругу. На глазах у Шарлин.

Перелом в их отношениях произошел после того, как однажды вечером они соблазнили шестнадцатилетнюю танцовщицу гоу-гоу. Сексом втроем все остались довольны, но на следующий день, вернувшись с работы, Гальего застал Шарлин с танцовщицей в постели. Он пришел в ярость, выгнал девушку и перестал заниматься с Шарлин сексом. И тогда она предложила похищать, насиловать и убивать молодых девушек.

Большинство жертв, убитых ими с сентября 1978 по ноябрь 1980 года, были похищены из торговых центров Сакраменто. Случалось им похищать девушек и в Неваде, и в Орегоне, часто они добивали их монтировкой по голове или убивали из пистолета 25-го калибра. Одну из жертв, беременную женщину, они похоронили заживо. Три раза похищали сразу двух женщин. Жертвами Джеральд и Шарлин пользовались вместе; она любила кусать одну девушку, пока другая занималась с ней оральным сексом. Однажды она откусила жертве сосок.

Доходило у них и до перестрелок. Как-то Джеральд, «не подождав ее», начал насиловать двух похищенных девушек-подростков в кузове фургона, пока Шарлин сидела за рулем. Она выстрелила в мужа, он стал стрелять в ответ, и это продолжалось до тех пор, пока пуля Шарлин не зацепила его руку.

В конце концов их задержали. Джеральду Гальего вынесли смертный приговор, а Шарлин Гальего, по уже опробованной схеме, приговорили к шестнадцати годам лишения свободы в обмен на показания против Джеральда.

В тюрьме она продолжала получать образование, изучая широкий спектр предметов – от психологии и бизнеса до исландской литературы. «Она очень умная женщина, – отмечал окружной судья Ричард Вагнер, главный обвинитель на суде по делу Гальего, проходившем в штате Невада. – У нее феноменальная память, что делает ее бесценным свидетелем… Почти с фотографической точностью она может вспомнить о жертвах все, вплоть до обуви и одежды».

Шарлин вышла на свободу 17 июля 1997 года и вернула себе девичью фамилию Уильямс. В одном из интервью она утверждала, что была такой же жертвой Гальего, как и остальные девушки: «Одни его жертвы умерли, другие выжили. Мне потребовалась куча времени, чтобы понять, что я тоже одна из его выживших жертв».

О Джеральде Гальего она говорила: «Перед моими родителями он изображал из себя суперсемьянина. А у меня было ощущение, что меня засасывает болото. В жизни становилось все меньше привычных вещей и знакомых людей, он отсекал их одного за другим, пока не оказалось, что меня окружают только его родственники, а они все такие же, как он, там других нет… Это безвыходная ситуация. Даже в тюрьме у меня было больше свободы, чем рядом с ним».

Гальего умер от рака, так и не дождавшись пересмотра дела, которого он так добивался. 20 ноября 1999 года фермер из Невады обнаружил на своей земле неглубокую могилу, где были захоронены тела двух из десяти предполагаемых жертв Шарлин и Джеральда – четырнадцатилетней Бренды Джадд и тринадцатилетней Сандры Колли. Они числились пропавшими без вести с 1979 года.

Если говорить о психопатологии, то серийных убийц, действующих парами, отличает ряд характерных признаков. Один из них мы наблюдали в большинстве описанных выше случаев: мужчина-сообщник фантазирует о том, как где-нибудь в глуши удерживает в сексуальном рабстве нескольких девственниц. Это так называемая фантазия «коллекционера». У женщин-сообщниц гораздо меньше общего. Разве что нескрываемая ненависть или гнев по отношению к другим женщинам в сочетании с гомосексуальными или бисексуальными наклонностями. Все преступления воспринимались партнершами через призму секса – либо через прямой сексуальный контакт с жертвами, либо через сексуальный контакт с ними мужчин-убийц.

В каждом из рассмотренных случаев, хотя и было доказано, что сообщница убийцы участвовала в преступлениях в равной, а иногда даже в большей степени, чем мужчина, ей всегда выносился более мягкий приговор. Общество не готово признать, что женщина в принципе может быть такой же садисткой и безжалостной убийцей, как и мужчина, особенно если речь идет о паре мужчина-женщина.

Дело Пола Бернардо и его жены Карлы Хомолки, орудовавших в канадской провинции Онтарио, поразительно похоже на преступления Хиндли и Брейди, Банди и Кларка, а также семейки Гальего. Разница лишь в том, что они использовали более совершенные технические средства, чтобы документировать изнасилования и пытки жертв: они снимали все на видеокассеты, оставив после себя жуткие свидетельства того, как именно обращается с жертвами организованный серийный убийца-садист. Никогда еще в истории криминалистики видеозаписи убийств, настолько же подробные и обстоятельные, как записи Бернардо и Хомолки, не рассматривались как улики – даже печально известные видеокассеты Леонарда Лейка и Чарльза Нга.

Убийцы Кен и Барби – так называли Пола Бернардо и Карлу Хомолку за их сходство с красивыми миниатюрными куклами, любимыми игрушками миллионов девочек. На момент ареста ему было двадцать восемь, ей – двадцать два года. Высокий голубоглазый блондин атлетического сложения, Пол Бернардо отличался умом и той красотой, которую многие называли ангельской. Карла была ему под стать: густые светлые волосы, красивые локоны, голубые глаза; миниатюрная, стройная, сообразительная и очень привлекательная. Он – бухгалтер с университетским дипломом, она – недавняя выпускница школы, работавшая помощником ветеринара. Оба выросли в однотипных пригородах, облюбованных средним классом, ходили в типичные в таких районах школы для семей среднего достатка. Посещали типичные школьные вечеринки и студенческие мероприятия. Типичные представители «среднего среднего класса» с его вкусами и стилем – прослойка между высшим средним и низшим средним классом. Фешенебельная посредственность, завсегдатаи торгово-развлекательных центров.

Богатая, но, опять-таки, типичная, вполне посредственная свадебная церемония Пола и Карлы словно сошла со страниц популярного свадебного журнала (скорее всего, так оно и было). Выйдя из церкви, они сели в карету, запряженную лошадьми, и покатили в медовый месяц, который провели на Гавайях.

Жить они решили в одном из тех типичных небольших богатых городов, которыми усеяны плодородные районы южного Онтарио, так называемой «Золотой подковы», протянувшейся от Торонто до Ниагарского водопада, недалеко от границы с Соединенными Штатами. За тысячу двести долларов в месяц они арендовали чудный небольшой домик в стиле кейп-код[38] на берегу озера, примерно в тридцати минутах езды от Ниагарского водопада, и обставили его типовой мебелью из канадской сосны.

Но было и кое-что нетипичное: к моменту отъезда в свадебное путешествие Пол и Карла уже изнасиловали и, вдоволь поиздевавшись, убили двух девушек-подростков. Одной из них была младшая пятнадцатилетняя сестра Карлы. Оба преступления они записывали на видеокассеты. Они были настолько симпатичной и безобидной парой, настолько приличными представителями среднего класса, что, когда в их районе начали пропадать школьницы, которых потом находили расчлененными, замурованными в цемент на берегу пруда или выброшенными без одежды в канаву, то никому и в голову не приходило их подозревать.

Карла Хомолка родилась в 1970 году, у нее было две младшие сестры. Ее детство прошло в Сент-Катаринсе, богатом городе с населением около ста тридцати тысяч человек, расположенном между Торонто и Ниагарским водопадом. Сент-Катаринс называли городом-садом – за обилие сельскохозяйственных угодий, где процветал бизнес по выращиванию винограда, яблок и овощей. Мать Карлы родилась и выросла в Канаде, работала администратором в больнице. Отец, чехословацкий эмигрант, торговал подвесными светильниками и картинами на черном бархате – из тех, на которых изображались Элвис Пресли или «Битлз».

О том, как жила семья, известно немного. По воспоминаниям друзей, Карла с детства любила командовать, и ее без тени иронии называли Принцессой. Очень развитая девочка, блондинка с длинными золотистыми волосами, она собирала кукол Барби (у нее была огромная коллекция) и читала детские детективные романы из серии «Нэнси Дрю» и «Братья Харди». Говорила, что, когда вырастет, хочет стать детективом. Друзья детства отмечали, что она всегда стремилась быть главной.

В старших классах, по единодушному мнению, Карла была самой умной, самой красивой и самой популярной девушкой. Не блистала разве что в спорте. И все-таки счастливой она себя не чувствовала. Она стала хуже учиться, ее интересовали только мальчики, и это было сродни одержимости. Казалось, ей не терпелось поскорее выскочить замуж и бросить школу. Но парни рядом с ней не задерживались.

Лет в пятнадцать-шестнадцать Карла начала красить волосы в кричащие черно-красные панковские цвета. Принимала противозачаточные таблетки и занималась сексом, как и сотни тысяч школьниц в старших классах. Дома случались скандалы, но ничего серьезного. Ей было семнадцать, когда ее бойфренд перебрался в Канзас и она решила к нему съездить. Родители ей запретили. Тогда она забронировала билет на самолет и все равно улетела, но по прибытии не забыла позвонить родителям, чтобы они не беспокоились, и предупредила, что вернется через две недели.

Как-то Карла показала одной знакомой мелкие царапины на запястьях и сказала, что пыталась покончить с собой, но ее собеседница, у которой на запястьях тоже виднелись глубокие шрамы от порезов, ей не поверила. Было непохоже, что Карла действительно хотела покончить с собой – она просто привлекала к себе внимание.

Депрессивных настроений в юности у нее тоже хватало. В выпускном альбоме одному из одноклассников она написала: «Помни: живи быстро, уходи сам! Это круто. Всё тлен! Смерть рулит. Смерть – это кайф. Я люблю смерть. Прикончим этот гребаный мир».

Еще одна девушка припомнила случай, когда они сидели в школьной столовой и Карла стала шептать ей на ухо: «Знаешь, чего мне хочется? Покрыть чье-нибудь тело точками, взять нож и поиграть в „соедини точки“, а потом облить всё уксусом».

Читала Карла запоем. Судя по тому, что проходило через ее руки в школьные годы, она любила литературу пожестче: детективы в жанре тру-крайм, оккультизм, ужасы и фэнтези.

У Хомолки с подружками, такими же «дрянными девчонками», была своя тусовка, которую они называли Эксклюзивным бриллиантовым клубом, или ЭБК. По их словам, цель у них у всех была одна: найти богатого симпатичного мужчину на пару лет старше, получить в подарок бриллиант, выйти замуж и жить с ним долго и счастливо.

Некоторые девушки запомнили Карлу другой – веселой и жизнерадостной, планировавшей поступить в университет и стать ветеринаром. Она любила животных и подрабатывала в зоомагазине.

Обнаружить в юности Карлы Хомолки что-нибудь особенное, отличавшее ее от жизни миллионов типичных подростков, так и не удалось. Никаких намеков на жестокое обращение, неблагополучную семью, чувство покинутости, изнасилование или эмоциональную травму. Все очень типично, обыкновенно.

В 1987 году, когда Карле было семнадцать, они с друзьями отправились на выходные в Торонто, где проходил съезд владельцев зоомагазинов. Забронировали номер в отеле в районе Скарборо. В пятницу вечером Карла с подругой сходили выпить и потанцевать, а в номер вернулись за полночь. С собой они привели двух мужчин и уже готовы были переспать с ними, но что-то не сложилось, и гостей выставили за дверь. Переодевшись в пижаму, Карла собиралась укладываться спать, как вдруг ей ужасно захотелось съесть бутерброд. Она позвонила в обслуживание номеров, но ей сказали, что они уже не работают. А вот ресторан внизу еще открыт. Как была, прямо в пижаме, Карла с подругой спустились перекусить в ночной ресторан. Там она и познакомилась с Полом Бернардо.

Оглядываясь назад, можно сделать страшные открытия. Если в прошлом Карлы не нашлось ничего, что указывало бы на потенциальную серийную убийцу, то у Пола Бернардо все было с точностью до наоборот. Только на первый взгляд Бернардо выглядел как типичный представитель среднего класса, такой же, как Карла. Третий ребенок в семье, он родился в 1964 году. Его отец, Кеннет Бернардо, был преуспевающим бухгалтером, а мать, Мэрилин, домохозяйкой, которая в свободное время отдавала все силы движению «Девочки-скауты».

Кеннет и Мэрилин, принадлежа к среднему классу, выросли в процветающем городcком поселении Китченер-Уотерлоу в провинции Онтарио, посреди земледельческих ферм менонитов. В городке действует один из ведущих университетов компьютерных наук в мире. Мэрилин вела свой род от лоялистов Объединенной империи – британских граждан, которые отвергли революцию 1776 года, охватившую Тринадцать колоний, и переехали в Канаду, став со временем правящей элитой. Ее отец, юрист, был полковником канадской армии и отличился во время войны в Италии. У отца Кеннета Бернардо корни были поскромнее: он эмигрировал из Португалии и, поселившись в Канаде, создал успешную компанию по производству облицовочной плитки, специализируясь на мелкозернистом мраморе.

Сочетавшись браком, Кеннет и Мэрилин Бернардо поселились в престижном районе Скарборо, восточном пригороде Торонто, который начал разрастаться в 1950-е, когда Канада переживала подъем. Они жили в доме с бассейном на заднем дворе – большая роскошь, учитывая, что канадское лето редко длится больше двух месяцев.

За благополучным с виду семейным фасадом скрывалась мрачная изнанка. Когда Пол был ребенком, отец неоднократно насиловал его сестру, которой было всего девять лет. Однажды Кеннет в одной пижаме ходил и заглядывал в окна к соседям, пока те не вызвали полицию. Эти факты, согласно исследованиям ФБР, позволяют отнести Пола к той же категории, что и 50–53 процента серийных убийц, которых растили родители с криминальным прошлым и психическими проблемами. (По странному стечению обстоятельств, в тот же день, когда Пол после ареста наконец предстал перед судом, его отца, Кеннета Бернардо, которому было уже пятьдесят восемь, доставили в соседний зал суда для оглашения приговора – его признали виновным в неоднократном совращении дочери двадцать лет назад, в период с января 1969-го по июнь 1974 года. Она выдвинула обвинения уже во взрослом возрасте после того, как узнала, что он стал приставать к ее дочери. [209]) Обстановка в семействе Бернардо, как вспоминали свидетели, была «сложной», супруги ночевали в отдельных спальнях. Мать Пола располнела, стала апатичной и утратила интерес к жизни.

Однажды, когда ему было лет пять-шесть, Пол сбежал из дома и вернулся только через несколько дней. По словам его старшего брата Дэвида, родители даже не поинтересовались, где он был.

Как и у многих серийных убийц, раннее детство Пола Бернардо не обошлось без проблем со здоровьем: из-за кислородного голодания во время родов у него развилась афазия. Он не разговаривал до пяти лет, а затем еще несколько лет страдал заиканием и другими нарушениями речи.

В юности Бернардо, как когда-то и Тед Банди, узнал тайну своего появления на свет, которую от него скрывали. Однажды, когда родители в очередной раз страшно поругались, мать ворвалась в комнату Пола с фотографией какого-то мужчины в руках и заявила, что это и есть его настоящий отец. Полу тогда было шестнадцать. Он уже привык слышать от матери, что он «гребаный ублюдок». На вопрос об отцовстве Кеннет Бернардо подтвердил, что Пол не его биологический сын, но отметил: «Его почему-то это задевало. А вот я никогда не видел в этом проблемы».

В младших классах дети издевались над нелюдимым Полом, обзывали его «грязной свиньей» и «вонючим животным». Однако уже через несколько лет он превратился в спортивного привлекательного юношу. Многие запомнили, каким популярным вожатым он был в летнем лагере, как помогал детям, относясь к ним с добротой и нежностью. Часто вспоминали и его ангельское лицо.

Конечно, у Пола были и свои секреты. Примерно лет с десяти он собирал рекламу женского нижнего белья, хотя это увлечение, наверное, коснулось и миллионов других десятилетних мальчиков. Было еще кое-что: он любил подглядывать в окна, и соседи несколько раз ловили его, а однажды даже вызвали полицию. По рассказам друзей, к старшим классам Пол стал заядлым любителем порнографических видео и ужастиков про убийц-психопатов.

В девятнадцать лет он поступил в Торонтский университет, планируя стать бухгалтером, как и его отец. Девушка, с которой он тогда встречался, вспоминала, что ему нравился очень жесткий секс. Они садились в его автомобиль, приезжали на пустынную заводскую парковку, где он начинал душить ее проводом, принуждал к анальному сексу и заставлял мастурбировать винной бутылкой. К девятнадцати годам он, как говорится, совсем слетел с катушек.

Чтобы подзаработать, в студенческие годы Бернардо занялся контрабандой – беспошлинным ввозом в Канаду сигарет из города Ниагара-Фолс, штат Нью-Йорк. Он хорошо изучил район между Торонто и Ниагарским водопадом. И начал культивировать в себе чувство человека «вне закона».

Однажды ночью Бернардо с другом зашли в ресторан при отеле выпить кофе. Едва заметив блондинку в пижаме, он сразу решил к ней подойти. Они проговорили около часа, Бернардо хвалился мифическими успехами в бизнесе. Красивый, напористый, уверенный в себе двадцатитрехлетний блондин, Пол совершенно очаровал Карлу Хомолку. Она назвала его «большим и страшным бизнесменом» – по аналогии с большим и страшным Серым Волком. Хомолка с подругой пригласили мужчин к себе в номер. Через час Пол и Карла уже переместились в постель. Они набросились друг на друга в порыве животной страсти.

Психиатры до сих пор пытаются разобраться, что связывало Бернардо и Хомолку. Карла была личностью властной и энергичной, но безропотно подчинялась Полу. Обладая задатками лидера, она считала, что рядом с ней должен быть сильный мужчина с характером. Психопат Бернардо отвечал всем ее требованиям. Последним, замыкающим, звеном в этой цепочке стала абсолютная аморальность Карлы. При всем ее интеллекте, в силу каких-то причин, она была лишена моральных принципов. Когда она сошлась с безнравственным психопатом Бернардо и последовала за ним в мир его фантазий, путь к убийству был открыт.

На следующие выходные Пол Бернардо приехал в Сент-Катаринс повидаться с Карлой. Всем подружкам по Эксклюзивному бриллиантовому клубу она уже растрезвонила, что встретила прекрасного принца. Он зашел к ней домой и познакомился с ее родителями, потом они вдвоем отправились на фильм ужасов «Князь тьмы» (Prince of Darkness), рассказывающий о злом духе, который прорывается в наш мир. После кино Карла устроила у себя дома вечеринку, пригласив нескольких друзей. Все, кто видел тогда Бернардо, согласились с Карлой: это был парень мечты.

В разгар вечеринки Карла с Полом ускользнули от всех и уединились в ее спальне наверху. Закрывая за собой дверь, Бернардо заметил, что на дверной ручке висит джинсовая куртка Карлы с пришитыми наручниками – что-то вроде украшения. Карла разрешила Полу использовать наручники на ней. Он приковал ее к кровати, и они занялись сексом.

Обаятельный и компанейский с ее родителями, Пол изображал заботливого бойфренда. Он называл Карлу своей маленькой принцессой. Приезжал каждую среду и на выходные, дарил цветы и подарки. Хомолка готовилась к его приезду, сочиняя приторно-сладкие записочки. Когда они предстанут перед судом за убийство, сотни этих записок будут фигурировать как улики. Спустя какое-то время Карла уговорила родителей разрешить Полу, когда он приезжал в Скарборо, ночевать на диване у них дома, чтобы они проводили вместе больше времени. Ночью Пол тихонько прокрадывался в спальню Карлы и возвращался на диван еще до того, как просыпались ее родители.

Карла обратила внимание, что Бернардо не большой любитель вагинального секса и предпочитает, чтобы она делала ему минет. Вагинальный секс с ней не доводил его до оргазма. Они часто ездили на озеро Гибсон, популярное у рыбаков, и там Карла по настоянию Пола прямо в машине делала ему минет.

Однажды оставшись ночевать у них в гостиной, Бернардо обошел дом со стороны заднего двора и стал подглядывать, как Тэмми, двенадцатилетняя сестра Карлы, раздевается перед сном.

В декабре 1987 года, через два месяца после знакомства с Хомолкой, Бернардо совершил первое из длинной серии изнасилований в Скарборо. Это был кошмар всех женщин. Поздно вечером она выходит из автобуса возле своего дома, а из темноты на нее набрасывается незнакомец, затаскивает в укромное место и насилует, в том числе анально. Судя по всему, на момент знакомства Карлы и Пола он уже совершал жестокие изнасилования, но, возможно, это началось вскоре после их встречи. Когда Бернардо арестовали за убийство, ему также предъявили обвинение в двадцати трех случаях изнасилования, зафиксированных в Скарборо.

А тем временем Бернардо уже начал показывать семнадцатилетней подружке свое истинное лицо. Теперь, занимаясь его членом, она должна была называть себя «сосалкой, трахалкой и шлюхой», причем именно в таком порядке. Когда они приезжали на озеро Гибсон, прежде чем сделать ему минет в машине, она обязана была говорить: «Меня зовут Карла. Мне семнадцать лет. Я твоя маленькая сосалка. Я твоя маленькая трахалка. Я твоя маленькая шлюха».

В декабре Бернардо заявил ей, что, поскольку, когда они познакомились, Карла не была девственницей, они должны заняться анальным сексом. Девушка отказалась. Несколько месяцев в их отношениях не спадало напряжение. Пол стал требовать, чтобы Карла придумала имя его пенису. Она назвала его Дружком.

Карла писала Полу письма. К одному из них прилагался любовный купон с таким текстом: «Предъявитель получит симпатичную маленькую семнадцатилетнюю блондинку, которую он поставит перед собой на колени, и она выполнит все его желания». В самом же письме говорилось:

Когда они приезжали в машине на озеро Гибсон, Карла должна была следовать такому сценарию:

– Мне нравится держать Дружка во рту.

– А кто ты?

– Твоя маленькая сосалка.

– А еще кто?

– Твоя маленькая трахалка. Твоя шлюха. Я хочу все время сосать Дружка.

В феврале 1988 года, после того как Бернардо пригрозил ее бросить, Карла наконец согласилась на анальный секс. Он привез ее в дом своих родителей, пока те были в отпуске. Как обычно, не успела Карла согласиться на анальный секс, как Полу этого было уже мало. Теперь он хотел одновременно делать фотографии. Настроив «Полароид», он заставил Карлу мастурбировать бутылкой вина. Потом велел ей лечь на кровать и проник в анус. В какой-то момент он накинул ей на шею черный электрический провод и натянул его. А в руку схватил двадцатисантиметровый охотничий нож. Карле он сказал, что она может не волноваться: просто два предмета возбуждают его сильнее. Эти точно датированные фотографии позже будут приобщены к делу.

Вместо того чтобы бежать от него куда глаза глядят, Карла, наоборот, втянулась в эти игры. Она надеется, признавалась она Полу, что он на ней женится.

Примерно через год после их знакомства, осенью 1988 года, по свидетельству Хомолки, Бернардо впервые ее ударил. Он сказал, что хочет, чтобы она надевала собачий ошейник, а она в ответ рассмеялась. И тогда он дал ей пощечину. Когда они в следующий раз занимались анальным сексом, Бернардо дергал Карлу за собачий поводок и нежно нашептывал: «Ты моя маленькая дворняжка». Вскоре Пол стал требовать от нее «анилингус», а в сценарии, которому должна была следовать Карла, появилось новое слово – «жополизка».

В первую годовщину их знакомства в открытке возлюбленному (а она отправляла их по почте почти каждый день) Карла написала:

В 1989 году Карла Хомолка окончила среднюю школу. Она хотела стать полицейским и собиралась поступать на факультет криминалистики Торонтского университета. Бернардо заявил, что не хочет, чтобы «его жена» занималась таким опасным делом, как служба в полиции. Так что вместо колледжа Хомолка устроилась помощником ветеринара в Сент-Катаринсе. Сначала она планировала переехать в Торонто, но к этому времени контрабанда сигарет стала основным занятием Бернардо, и он отказался уезжать далеко от Сент-Катаринса, который так удобно расположен на полпути между границей США и Торонто.

Еще одну грань Бернардо показал во время школьного выпускного вечера Карлы. Напившись, он стал обвинять нескольких ее одноклассников в том, что они с ней флиртуют. Завязалась драка. Парни играли в школьной футбольной команде и были в отличной физической форме, но Бернардо не боялся задирать их. Накачанные футболисты были в абсолютном большинстве, и Полу от них крепко досталось (они разбили ему нос), но он продолжал наносить удары и, казалось, наслаждался стычкой. В отличие от многих серийных убийц, Бернардо не боялся других мужчин и не тушевался в их присутствии.

Бернардо хотел заниматься рэп-музыкой и в домашней студии записал рэп-альбом под названием «Смертельная невинность» (Deadly Innocence). Когда слушалось его дело, судья не разрешил использовать тексты песен в качестве улик. С точки зрения закона, стихи или тексты песен необязательно отражают настоящие чувства и мысли автора. Возможно, и так… Тем не менее вот что написал Бернардо:

На видеокассетах видно, что Бернардо мочился на Кристен и пытался испражняться на нее. Он заставлял ее повторять: «Я твоя пятнадцатилетняя секс-рабыня Святого Креста» и «Ты самый могущественный человек на свете. Ты заслужил получать все, что пожелаешь… Ты такой красивый, сексуальный, от тебя исходит такая сила. Тебе удается все контролировать. Никто с тобой не справится. Никто… Ты король. Хозяин. Король королей. Лучший мужчина в мире. Это правильно, что меня наказывают».

Бернардо заставлял Карлу надевать одежду Тэмми, похожую на девчачью школьную форму, и забираться в постель вместе с Кристен. А потом требовал, чтобы они занимались оральным сексом и мастурбировали друг другу. Сам он, встав за камерой, кричал, что им делать, словно некий режиссер-психопат: «Начинай лизать снизу и продвигайся вверх… Ну давай, я хочу услышать звуки любви».

На допросах в полиции Карла рассказывала:

«Мы одевались почти в одинаковую школьную форму, красились, хихикали, смеялись. Как будто мы просто подружки, которые собираются сходить куда-нибудь или что-то вроде. Мы делали все, что говорил Пол. У меня было много тестовых флакончиков духов, и ей нравилось их пробовать».

В это невозможно поверить: изнасилованная и избитая, запертая в четырех стенах жертва пробовала духи! Какая-то дикость. Но спустя время всплыли видеокассеты, которые это подтверждали. Хомолка и Кристен стояли перед зеркалом в ванной. На полочке перед ними в ряд была выстроена косметика. Бернардо включил видеокамеру.

(Начало видеозаписи.)

ХОМОЛКА. Так какие духи тебе нравятся?

КРИСТЕН. «Этернити». Еще «Джорджо».

ХОМОЛКА. Да, «Джорджо» мне тоже нравится. У меня тут есть пара капель новых духов «Хэлстон». Я ими еще не пользовалась, может, сегодня начну.

БЕРНАРДО. Так, девочки, мне нужно от вас вот что. Обе одновременно задираете юбки. Окей, теперь наклоняетесь. Мне нужен хороший ракурс задниц.

(Кристен выполняет все, что ей говорят.)

БЕРНАРДО. Хорошие девочки. Ладно, давайте за дело.

ХОМОЛКА. Посмотрим, что тут у нас есть.

КРИСТЕН. «Этернити».

ХОМОЛКА. Да, «Этернити». Мне нравится. А вот это «Искейп». Я их ненавижу.

КРИСТЕН. Да? А можно мне понюхать?

ХОМОЛКА. Фу, гадость.

КРИСТЕН. У меня никогда таких не было.

ХОМОЛКА. Однажды по дороге на работу я купила какой-то журнальчик, типа «Мадемуазель», так потом все провоняло духами, которые они вкладывают между страниц. У меня есть еще пробники. Например, «Альфред Сунг».

КРИСТЕН. А мне можно попробовать?

ХОМОЛКА. Конечно.

Комментируя в суде сделанные ими видеозаписи, Хомолка рассказала, что Бернардо устроил соревнование между ней и Кристен. Каждая должна была выбрать и нанести себе макияж и подобрать духи. Как объяснил Бернардо: «Победит та, что будет лучше пахнуть, ее я не буду трахать в задницу».

БЕРНАРДО. Говорю в камеру. М-м-м, шикарно, шикарно.

(Бернардо наклоняется вперед и нюхает Кристен. Потом нюхает Карлу.)

БЕРНАРДО. Без вариантов, леди. Это не приятный запах.

ХОМОЛКА. (Обнюхивая шею Кристен.) Запах приятный.

БЕРНАРДО. (Кристен.) Даже если ты пахнешь лучше, я все равно надеру тебе задницу. Она моя жена, в конце концов. Она как брауни[39], зарабатывает очки.

То, что зафиксировала камера за три дня издевательств над Кристен со стороны семейки Бернардо, временами кажется нереальным. Иногда невозможно даже догадаться, что Кристен – пленница двух психопатов-убийц, которые насиловали ее и собирались убить.

Приведем здесь несколько таких эпизодов, от которых волосы встают дыбом, проливающих свет на хрупкий баланс сил между жертвой и убийцами – это лезвие бритвы между жизнью и смертью от рук серийника. В разгар всего этого садистского кошмара изобретательная Кристен Френч отчаянно пытается выжить и как-то повлиять на похитителей. В одной из снятых Бернардо сцен Кристен и Карла занимаются друг с другом сексом.

ХОМОЛКА. Ты мне нравишься, Кристен.

КРИСТЕН. Ты мне тоже нравишься.

ХОМОЛКА. Не хочешь развлечься?

КРИСТЕН. Хочу, конечно. У тебя такие ровные зубы, как тебе это удалось?

ХОМОЛКА. Не знаю. А у тебя какие зубы?

КРИСТЕН. (Хихикает.) Какие глупости.

ХОМОЛКА. (Раздевая Кристен.) Не нервничай так. Все нормально.

КРИСТЕН. Меня всю трясет.

ХОМОЛКА. Не надо. Представь, что ты дома. У тебя классные ноги.

КРИСТЕН. Они коротковатые.

ХОМОЛКА. Нормальные.

КРИСТЕН. Могу я кое о чем тебя попросить? Можно мне перед уходом увидеть вашу собаку… только чтобы она на меня не набросилась?

(Хомолка смотрит на Бернардо, стоящего за камерой.)

ХОМОЛКА. Тут все решает он.

БЕРНАРДО. Да, конечно, можно. Перед уходом.

КРИСТЕН. Я люблю собак.

БЕРНАРДО. Я тоже.

Некоторые увидели в легком подтрунивании Кристен Френч над Бернардо и Хомолкой признаки того, что она поддалась стокгольмскому синдрому (когда люди, оказавшись в заложниках, в состоянии шока и дезориентации начинают выстраивать отношения с похитителями и чувствовать связь с ними). В случае с Кристен это маловероятно. Из диалогов ясно, что она не утратила самообладания и в общении с похитителями всячески пыталась внушить им мысль, что ее придется отпустить. Словно не сомневаясь в ответе, она спрашивала: «Можно мне перед уходом увидеть вашу собаку?» Смелая и находчивая попытка сохранить себе жизнь, которая в принципе могла бы сработать, окажись ее похитители серийными убийцами немного другого профиля.[40]

За то время, что они удерживали у себя Кристен, Бернардо дважды выходил из дома, чтобы купить еды навынос. Кристен оставалась наедине с Хомолкой. Как только за мучителем закрывалась дверь, девушка отчаянно умоляла Карлу отпустить ее, но Карла отказывалась.

На третий день Кристен Френч начала открыто бунтовать против Бернардо, отказываясь подчиняться его командам, – жертвы стокгольмского синдрома так себя не ведут. Тогда Пол показал ей видео с пытками и изнасилованиями Лесли Махаффи и сказал: «Ты ведь знаешь, кто это? Не будешь делать все, что я говорю, с тобой будет то же самое».

Кристен с ужасом узнала девушку, которая пропала без вести, а потом была найдена расчлененной в озере Гибсон.

Но даже ужас узнавания Лесли Махаффи не сломил отважную пятнадцатилетнюю Кристен Френч. Она отказалась выполнять извращенные прихоти Бернардо и с вызовом заявила: «Есть вещи, за которые можно умереть».

На что тот ответил длинной серией ударов – бил руками и ногами не разбирая куда. Потом они с Карлой изнасиловали ее еще несколько раз, после чего Пол снова избил ее. На одном из последних кадров видна связанная Кристен, избитая почти до потери сознания, которая бросает в лицо садисту: «Не знаю, как твоя жена может находиться рядом с тобой».

На видео слышен голос Бернардо: «Заткнись, слышишь? Просто заткнись», – а потом экран гаснет.

Через какое-то время Бернардо принес электрический провод и накинул на шею Кристен. Затянул и, не ослабляя хватку, отсчитал ровно семь минут. Карла утверждает, что слышала, как, убивая Кристен, он шептал ей на ухо: «Что ты знаешь о том, как умирают?»

Если бы в Дантовом «Аду» существовало игровое шоу молодоженов-психопатов «Он сказал – она сказала», то Пол и Карла стали бы его звездными участниками. Согласно показаниям Хомолки, обеих девушек убил Бернардо, а тот заявлял, что это сделала Хомолка, когда он оставлял ее с ними наедине. По словам Бернардо, он не хотел убивать Кристен Френч, а думал сделать из нее секс-рабыню. Но Хомолка приревновала ее и убила. Такой вариант тоже возможен, учитывая, что, помимо «Американского психопата», в то время у Бернардо была под рукой еще одна книга – «Идеальная жертва» (Perfect Victim) Кристин Макгуайр и Карлы Нортон. Это история в жанре тру-крайм о двадцатилетней женщине, которую похитила в Калифорнии супружеская пара, превратив ее в секс-рабыню и удерживая в рабстве семь лет. Кроме того, в отчете о вскрытии Лесли Махаффи упоминались синяки, обнаруженные у нее на спине, по размеру и форме идентичные следам от коленей Карлы.

Бернардо убил Кристен, потому что родители Карлы ждали дочь с мужем на пасхальный ужин и им нужно было уехать. Такую версию озвучивала Карла, утверждая также, что Пол заставил ее уничтожить все улики. Тем не менее, понимая, что в волосах Кристен могли застрять волокна ковра, лежавшего в спальне, Карла не стала уничтожать свой любимый коврик. Она не придумала ничего лучше, чем отрезать волосы Кристен и сложить их в пакет. Тело девушки они отнесли в ванную, погрузили в воду, и Карла стала его отмывать, потому что Бернардо убеждал ее, что полиция снимает отпечатки пальцев даже с тела. Он велел ей промыть влагалище и анус Кристен, чтобы не осталось никаких следов спермы. Одежду девушки, ее волосы и спортивную сумку, с которой она ходила, Бернардо сжег в камине, а пепел выгреб. Тщательно оттер стеклянный циферблат ее часов, а затем разбил их.

Тело Кристен Френч пара хотела подбросить на могилу Лесли Махаффи, чтобы заставить думать, что убийцы живут в Берлингтоне, откуда была похищена Лесли. Но могилу они не нашли. В итоге труп выбросили на какой-то незаконной свалке. Обнаженное тело Кристен с остриженными волосами нашли через четырнадцать дней после ее исчезновения.

Бернардо и Хомолка оставались на свободе еще восемь месяцев. Избиения продолжались, не переставал он и насиловать женщин на улицах. Иногда они с Карлой нанимали проституток для секса втроем. Бернардо много пил и почти каждый день избивал жену, теперь уже целясь в лицо и выдергивая клочья волос. Однажды Бернардо затолкал ее в холодный подвал, выключил свет и запер дверь. «Лесли идет за тобой! Она там, в подвале, – выкрикивал он перепуганной жене. – Там, где я разрезал ее на куски». Целую ночь Карла провела в темном подвале под замком.

Посадив жену в машину, Пол разъезжал по городу и показывал ей женщин, которых выслеживал, выбрав в качестве очередной жертвы. Однажды, наблюдая за девушкой на улице, он начал мастурбировать, заставив Карлу отвернуться. Иногда он требовал, чтобы она делала ему минет, пока он следил за потенциальными жертвами. Она бездумно во всем поддерживала своего мужчину.

У Бернардо был фонарик «Мэглайт» с длинной ручкой из твердой оружейной стали. Такие часто носят полицейские, они долговечны и могут использоваться в качестве дубинки. Известны случаи, когда от ударов таким фонариком, нанесенных полицейским, человек умирал. Когда Бернардо пустил в ход «Мэглайт», Хомолка наконец от него сбежала. 5 января 1993 года она появилась в доме родителей в ссадинах и кровоподтеках. Ее немедленно доставили в отделение неотложной помощи, и тем же вечером Бернардо предъявили обвинение в нападении.

Чтобы спрятать ее от мужа, родители отправили Карлу в Торонто к ее тете и дяде. Соседи по дому прозвали загадочную блондинку с синяками под глазами Енотихой. Но прошла каких-то пара недель, и Хомолка начала ходить по дискотекам, где быстро нашла себе нового любовника. О своем прошлом она ему ничего не рассказывала, упомянула только, что переживает «тяжелый развод».

Тем временем Бернардо бродил по опустевшему дому и звал Карлу. «Мой зайчонок, ты дома, моя кудряшечка?» Он записал обращение к Карле на видеокассету, угрожая покончить с собой: «Ты мне нужна, Кар. Я люблю тебя, моя принцесса, моя королева, мое все. Целыми днями я только и думаю о тебе… Я понимаю, что ты больше не вернешься. Меня это убивает, подруга. Как бы я хотел, чтобы ты дала мне шанс все исправить… Знаю, что ты вынуждена была уйти, и не виню тебя. На самом деле это лучшее, что ты могла для меня сделать. Это вывело меня из того состояния, в котором я находился. И заставило понять, как много ты для меня значишь… Ты самая необычная девушка, которая попадалась мне на моем пути. Да, даже с Тэмми не сравнить. Когда понимаешь, что все потерял и идти тебе не к кому, единственное, что остается, – красная ковровая дорожка, ведущая к смерти… Да уж, вся моя жизнь пошла коту под хвост. Когда я окажусь по ту сторону, я сделаю все, чтобы тебе там было хорошо. Хочу сделать хоть что-то хорошее. Так что, когда настанет твой черед, все будет в порядке. Ты понимаешь, о чем я?»

Развязка приближалась, и выглядела она очень гнусно. Подозреваемых в изнасилованиях в Скарборо было немало, в том числе и Бернардо – его внешность подходила под описание насильника. Пришлось предоставить полиции образец ДНК. Через три недели после ухода от него Карлы полиция наконец получила результаты экспертизы. Из-за сокращения государственного финансирования на проведение необходимых анализов ушло двадцать шесть месяцев. Да, это был их клиент – вежливый молодой бухгалтер Пол Бернардо. Полиция сразу установила за ним круглосуточное наблюдение. Его не выпускали из поля зрения все то время, пока он выслеживал женщин, разъезжая на машине.

Выяснив, что Бернардо живет в окрестностях Ниагары, его вскоре начали подозревать в убийстве Лесли Махаффи и Кристен Френч. К Карле Хомолке наведались детективы, которые расспрашивали ее, приходилось ли ей стричь кому-нибудь волосы и бывать на парковке возле церкви, с которой была похищена Френч (почему ей задают эти вопросы, Карле не объясняли). Хомолка запаниковала. Пола Бернардо арестовали 17 февраля 1993 года, ему было предъявлено обвинение в ряде изнасилований в Скарборо.

Хомолка не выдержала и во всем призналась дяде и тете. Ей сразу же нашли адвоката. Тем временем полиция в поисках улик начала в доме Бернардо обыск, используя все технико-криминалистические средства. Облачившись для соблюдения стерильности в защитные костюмы, как у космонавтов, криминалисты ломали стены, просверливали отверстия в полу, отсоединяли сантехнику, срывали ковры, отдирали плинтусы, собирали пылесосом все волоски и ворсинки, снимали отпечатки пальцев с каждого квадратного сантиметра. Полицейские эксперты провели в доме смерти в Порт-Далхаузи семьдесят два дня, но не нашли практически ничего, что указывало бы на причастность Бернардо к убийству двух девушек.

Тем временем Карлу Хомолку все в один голос – врачи, полиция, медсестры, социальные работники, друзья и родственники, ничего не знавшие о ее роли в преступлениях, – убеждали, что она в этой ситуации, без сомнения, не кто иная, как избиваемая жена. Она жертва. Вскоре и сама в это поверив, сообразительная Хомолка много читала о синдроме избиваемой женщины и посттравматическом стрессовом расстройстве, изучала терминологию и симптомы. Описывая свои отношения с Бернардо, Карла часто упоминала понятия «цикл жестокого обращения» и «выученная беспомощность» – термины, введенные Ленор Уокер в ее программной книге 1979 года «Избиваемая женщина». Всякий раз, когда полиция пыталась прояснить у нее новые обстоятельства, о которых Хомолка предпочла умолчать (например, о том, как она – по своей инициативе – заманила и накачала наркотиками девушку, фигурирующую в деле как Неизвестная, которую Бернардо изнасиловал), Карла списывала все на потерю памяти, вызванную посттравматическим расстройством, как следствие ее виктимизации Полом Бернардо. Хотя Карла жила вместе с семьей в родном доме, а Бернардо приезжал к ней только по выходным, она утверждала, что не могла сопротивляться его требованиям и поэтому помогла ему тогда на Рождество накачать наркотиками и изнасиловать свою младшую сестру.

Когда от адвоката Карлы Хомолки поступило предложение, что она даст показания против Бернардо в обмен на смягчение приговора, прокуратура охотно согласилась, потому что обыск у него дома не выявил никаких улик, которые связывали бы его с Махаффи и Френч. Признав вину в непредумышленном убийстве и дав показания против Бернардо, Хомолка выторговала себе заключение сроком на двенадцать лет с правом на условно-досрочное освобождение через четыре года, а в случае отказа – на автоматическое освобождение через восемь лет, в соответствии с уголовным законодательством Канады. Обвинение согласилось не оспаривать ее ходатайство об условно-досрочном освобождении.

Пока велись переговоры с Хомолкой, Бернардо отправил своего адвоката в дом в Порт-Далхаузи, снабдив нарисованной от руки картой, которую он составил сразу по окончании обыска. Оставшись в доме один, адвокат поднялся в ванную на втором этаже, встал на туалетный столик, отвинтил потолочную лампу, засунул руку под изоляцию крыши и вытащил шесть маленьких видеокассет Hi-8: записи всех изнасилований и пыток, которые полиция не смогла найти в небольшом доме за семьдесят два дня поисков! Сразу же спрятав кассеты, адвокат скрывал их существование еще пятнадцать месяцев. У него на руках они оказались за неделю до того, как прокуратура заключила сделку с Хомолкой. Если бы он передал их следствию тогда же, скорее всего, сделка с Карлой не понадобилась бы.

Давая показания против Бернардо, Карла выставляла себя как одну из его жертв. Впрочем, в ее показаниях острой необходимости уже не было. Сделанные ими записи были приобщены к другим уликам в суде, присяжные увидели их полностью, а зрители и пресса слышали только аудиоверсию. Присяжные могли убедиться, что Карла охотно участвовала в изнасилованиях и пытках жертв и получала от этого удовольствие. Но изменить они уже ничего не могли. Суд пошел на сделку.

Пол Бернардо признался в изнасиловании девушек. Видеозаписи не оставляли ему другого выбора. Однако он по-прежнему отрицал, что убил Махаффи и Френч, продолжая утверждать, что обе они погибли, когда он оставлял их под присмотром Карлы. Уже заканчивая давать показания, Бернардо признал, что у него есть определенные сексуальные «проблемы». «В будущем, думаю, мне понадобится профессиональная помощь», – серьезно заявил он, не понимая, почему по залу суда прокатилась волна презрительного смеха.

В 1995 году Пола Бернардо приговорили к пожизненному заключению (в Канаде нет смертной казни). Ходатайствовать об условно-досрочном освобождении он сможет, отсидев двадцать пять лет. Маловероятно, что его когда-нибудь выпустят.

Оказавшись в тюрьме, в пространных письмах друзьям Хомолка писала: «Вы ведь из тех, кто знает, что я во всем этом ужасе не виновата». Рассказывала, что тюрьма дала ей возможность пройти несколько университетских курсов: «Могу сказать, что жить здесь не так плохо, как большинство людей думает… Надеюсь, я успею получить образование, пока я тут. Через четыре года у меня будет право на условно-досрочное освобождение, и я намерена выйти на свободу – без вариантов!» Ожидая вынесения приговора, она беспокоилась только об одном: «Надеюсь, в тюрьме я смогу ухаживать за волосами. Я умру, если с моими волосами что-то случится».

Карла не вышла на свободу ни через четыре года, ни через восемь. Ее сделка с судом вызвала общественное возмущение, в СМИ без конца мелькали материалы о ее тюремных вечеринках, лесбийских связях, о романе с одним из заключенных, которого осудили за убийство своей девушки, выписки из ее психиатрической карточки, личные письма и фотографии. Под таким давлением пенитенциарная система вынуждена была продержать Карлу в заключении двенадцать лет. Когда в 2005 году, отбыв весь срок, она вышла на свободу в День независимости, в Канаде это вызвало безумный ажиотаж, вплоть до слежки за ней на нескольких вертолетах. Газетчики преследовали ее еще около полугода, потом это всем начало надоедать. Сейчас Хомолка живет где-то в Монреале под фамилией Тиль. Так они с Полом стали называть себя незадолго до ареста – в честь героя одного из своих любимых фильмов «Преступный закон» (Criminal Law) серийного убийцы Мартина Тиля, которого сыграл Кевин Бейкон.

В обществе звучали опасения, что Карла может снова взяться за старое или стать смертоносной музой для другого серийного убийцы. Но, вероятнее всего, мы о ней больше никогда не услышим, разве что пресса, как это случалось в последнее время, снова будет что-то вынюхивать, застукав Карлу где-нибудь на остановке транспорта, где она просто ждет автобус.[41] По статистике, известные преступницы вроде Карлы Хомолки, выйдя из тюрьмы или даже избежав наказания, не склонны к совершению новых серий преступлений. Сохраняя анонимность, продолжает жить и Шарлин Гальего – надеемся, что ее анонимность вполне невинна.

Понять Карлу – задача не из легких. До встречи с Бернардо у нее не было ничего общего с другими серийными убийцами (или психопатами, если быть точным). В тюрьме Карла прошла практически все известные психологические тесты – и ее результаты всегда оставались в пределах нормы. По оценочному листу психопатии Хаэра (PCL-R) она набрала пять баллов, тогда как психопаты набирают не меньше двадцати [211]. Следует, однако, учитывать, что, отбывая заключение, Карла получила диплом психолога Королевского университета, где изучала также психологию девиантного поведения. Она могла фальсифицировать ответы на тесты.

Хомолка остается загадкой. Ее переполняло не столько зло, сколько – пустота. Она была такой же бесцветной и бездушной, как и те безликие жилые массивы и торговые центры, которые окружали ее и ее подружек по Эксклюзивному бриллиантовому клубу. Карлу интересовало только одно – «ее право на вечеринку», как пели Beastie Boys[42]. Ее семья, черствая и косная, представляла собой типичное для «среднего среднего класса» логово алчности. Все, чего хотела на шестнадцатый день рождения ее бедная сестра Тэмми, – это «порше», хотя такие подарки среднему классу обычно не по карману. В разгар изнасилований и неминуемого убийства Карла Хомолка могла беззаботно обсуждать достоинства разных брендов косметики; она была неспособна дать моральную оценку очевидным вещам – и не позволить изнасиловать сестру или отпустить перепуганную и избитую девушку, когда это было в ее власти. У нее атрофировалась способность поступать адекватно.

В глазах Карлы Бернардо был идеалом, словно сошедшим с обложки дешевого любовного романа – высокий блондин с эффектной внешностью, «большой и страшный бизнесмен». Он придавал значение тем же никчемным вещам, что и она, и в этом смысле они были идеальной парой. Стены его кабинета пестрели постерами дорогих спортивных автомобилей и напечатанными на листах бумаги лозунгами вроде: «Мы сами виноваты в своей бедности», «Время – деньги», «Деньги никогда не спят», «Шире мыслишь – выше поднимаешься», «Я не сталкиваюсь с конкуренцией – я ее уничтожаю», «Бедность – отстой». Его любимым фильмом был «Уолл-стрит».

Ужас в том, что в душе Карлы Хомолки до встречи с Бернардо, вероятнее всего, не было даже намека на желание убивать; вполне вероятно, что его нет и сейчас. Однако, познакомившись с Бернардо, та скучная пустышка, та маленькая принцесса Барби, какой была Карла, превратилась в настоящую стерву, одержимую убийством. Понятно, что таких полов бернардо в мире более чем достаточно, отсюда и возникает вопрос: сколько еще молодых мужчин и женщин – с таким же атрофированным чувством моральной ответственности, как у Хомолки, – ожидают встречи со своей половинкой?

Нам могут возразить, что, пока Бернардо не встретил Карлу Хомолку, он не совершил ни одного изнасилования, ни одного убийства. Так же как Иэн Брейди – до встречи с Майрой Хиндли, а Дуг Кларк – до встречи с Кэрол Банди. Использовали ли все эти женщины – как это иногда случается – мужчин, чтобы их руками реализовать свою жажду убийства? Возможно. Стали бы эти мужчины насиловать и убивать, если бы не встретили этих женщин? Скорее всего, да. Но вот что можно сказать точно: современная хроника не знает ни одной истории женщины-убийцы типа Карлы Хомолки, Майры Хиндли или Шарлин Гальего, в которой обошлось бы без мужчин. (Пожалуй, единственное известное исключение – женский тандем лесбиянок Гвендолин Грэм и Кэтрин Мэй Вуд, которые убивали пожилых пациентов в доме престарелых ради острых сексуальных ощущений.)

Проанализировав данные Министерства внутренних дел Великобритании практически обо всех женщинах, казненных в стране с 1843 года (среди которых были как жертвы мужчин, так и их сообщницы), Патрик Уилсон пришел к выводу, что «так или иначе к преступлению всегда оказывается причастен муж или любовник женщины-убийцы – хотя бы потому, что он, как Эверест, всегда где-то рядом. И совсем другая ситуация с насильственными преступлениями, которые совершают мужчины» [212].

Брауни – девушки-скауты, которые носят коричневую или бежевую форму (brown в переводе с английского – коричневый) и зарабатывают очки за хорошие поступки.

См. книгу Питера Вронского «Серийные убийцы: безумные монстры и их методы», из которой можно узнать, как повысить шансы на выживание, если вы оказались в руках серийного убийцы или насильника. (Прим. авт.)

Когда эта книга готовилась к печати, канадские СМИ взахлеб пересказывали слухи о том, что после освобождения Карла завела собаку, тайно вышла замуж и недавно родила мальчика. Газета «Торонто сан» от 8 февраля 2007 года вышла с кричащим заголовком: «Кто бы мог подумать: Карла стала матерью! Новые щенок, сынок и муженек – не прошло и двух лет». (Прим. авт.)

Имеется в виду знаменитый хит хип-хоп-группы Beastie Boys «(You Gotta) Fight for Your Right (to Party!)» («Вы должны бороться за свое право на вечеринки!»), пародийная песня, которую многие слушатели, к огорчению музыкантов, восприняли всерьез.

Фильм «Ильза, волчица СС[43]» (Ilsa, She Wolf of the SS), вышедший в 1975 году, напомнил нам, как сильно мы все-таки верим, что женщины не станут никого убивать или издеваться, если только они не нацистки. Действие этого известного фильма, снятого по канонам эксплуатационного[44] кино, происходит в нацистском трудовом лагере (хотя на самом деле он снимался в декорациях американского ситкома «Герои Хогана»). Эсэсовка Ильза, которую играет Дайан Торн, – комендантша лагеря, невменяемая сексуальная маньячка и чокнутый ученый в одном лице. Она наслаждается тем, что принуждает мужчин-заключенных к сексу, а тех, кому не удается ее удовлетворить, кастрирует. А еще она проводит медицинские эксперименты, цель которых – выяснить, способны ли женщины выносить более сильную боль, чем мужчины, что, конечно же, предполагает множество эффектных кадров пыток с участием пышногрудых обнаженных актрис. Жанр это не новый. Начиная еще с 1950—60-х годов он прочно обосновался на страницах дешевых мужских приключенческих журналов (типа Argosy, Stag, Man’s Action, True Adventure), где время от времени публиковались истории о сексуально озабоченных нацистских садистках, которые добивались плотского удовлетворения от мужчин, находившихся у них в сексуальном рабстве, чья жизнь зависела от их старательности.

Через год после «Ильзы» итальянский кинорежиссер Лина Вертмюллер обратилась к этой же теме в фильме «Семь красоток» (Pasqualino Settebellezze), в котором Ширли Столер (сыгравшая также роль Марты Бек в фильме «Убийцы медового месяца») предстала в образе женщины-эсэсовки, комендантши концлагеря, требующей удовлетворения своих сексуальных прихотей от заключенного Джанкарло Джаннини. Ряд созданных режиссером эпизодов, по мнению веб-сайта IMDb, «входит в число самых душераздирающих и завораживающих сцен в истории кино» [213].

Можно бесконечно спорить о том, почему многим мужчинам эти красивые нацистские сучки, эти белокурые убийцы кажутся такими сексуальными, но корни этого явления, безусловно, следует искать в недавней истории – в тех событиях, что разворачивались в нацистской Германии в период с 1933 по 1945 год.

Сегодня мы уже понимаем, что серийными убийцами становятся не только мужчины и движут ими не только сексуальные побуждения. Есть те, кто убивает ради корысти или жажды власти, а есть и наемные убийцы, работающие на мафию. Еще лет десять назад звучали споры о том, следует ли причислять к серийным убийцам военных преступников и соучастников геноцида, однако именно они в первую очередь и есть серийные убийцы – особенно взращенные Третьим рейхом. Фактически в Третьем рейхе массовые серийные убийства стали частью государственной политики. Вероятно, первое государство в истории, где это происходило в таких масштабах.

За двенадцать лет своего существования нацистская Германия убила около двенадцати миллионов человек, среди которых почти половину составляли евреи. Мы не говорим здесь о людях, погибших в результате воздушных бомбардировок, в осажденных городах, от голода и лишений на оккупированных территориях или под перекрестным огнем во время городских боев. Речь идет об убийствах отдельных жертв, совершаемых коллективно: это расстрелы жертв в затылок несколькими убийцами с использованием стрелкового оружия, повешения, избиения, инъекции фенола в сердце, затаптывание ногами, сжигание заживо, убийство в ходе медицинских экспериментов или ради забавы, а также другие формы насилия. Под конец нацисты ускорили процесс, массово отправляя людей в газовые камеры, которые не всегда работали, как положено, и часто ломались. Но их рабочего ресурса тем не менее хватило, чтобы убить три миллиона человек. А что касается остальных девяти миллионов, то они большей частью погибли от рук тысяч серийных убийц, которые убивали день за днем, выстрел за выстрелом, жертву за жертвой, пока не смогли больше убивать.

Долгое время мы верили в оправдания нацистов, которые «всего лишь выполняли приказы». Мы их не прощали, но принимали их объяснение, и это стало одной из причин, почему до недавнего времени нацистских военных преступников не рассматривали как серийных убийц. Мы исходили из предположения, что они действовали не по своей воле и не выбирали, кто станет их жертвой, они подчинялись приказу убивать под угрозой жестокого наказания в случае отказа. И вот недавно появились исследования, которые полностью это опровергают. Теперь нам известно, что непосредственно участвовать в убийствах, как правило, было необязательно, решение принималось добровольно, и ни один немецкий солдат не понес наказания за отказ стрелять в безоружных мужчин, женщин и детей. Тех, кто отказывался (а такие были), не расстреливали, не заключали в концлагерь и даже не отправляли на Восточный фронт. В худшем случае боевые товарищи дразнили их «слабаками», и, возможно, им становилось сложнее продвигаться по службе.

Иногда нацистских преступников относят к категории серийных убийц-миссионеров, у которых были свои мотивы – политические, моральные, религиозные или идеологические – чтобы расправляться с жертвами определенного типа. Жертвами, от которых обществу, по их мнению, следовало избавиться. Однако чаще всего они шли на эти преступления совсем не потому, что были фанатичными нацистами. Историк Кристофер Браунинг изучал работу одного из оперативных карательных отрядов на востоке Польши, который третировал деревенских жителей. На счету отряда тысячи убитых мужчин, женщин и детей, которых расстреливали одного за другим и скидывали в братские могилы. Как установил Браунинг, убийцами становились чаще всего полицейские резервисты среднего возраста, в основном рядовые, из которых только двадцать пять процентов состояли в нацистской партии [214]. Это подразделение не включало ни вымуштрованных элитных солдат СС в черной форме, ни агентов тайной полиции, ни специально подготовленных диверсантов из айнзацгрупп, ни даже мстителей из числа нацистских фанатиков. Это были обычные дорожные полицейские из Гамбурга, временно откомандированные в сельские районы Польши в немецком тылу. Браунинг так и назвал свою книгу – «Обычные люди» (Ordinary Men).

Сегодня мы начинаем понимать, что нацистам удавалось вводить граждан в состояние близкое временной психопатии, в результате чего обычные здравомыслящие, «нормальные» люди в течение некоторого времени становились способны на серийные убийства. Хватало их ненадолго, потому что у многих вскоре отмечались психические срывы, склонность к алкоголизму, ночные кошмары и даже попытки суицида. Это симптомы расстройства, которое определяют как «травматический стресс, вызванный совершением преступления». Оно представляет собой разновидность посттравматического стрессового расстройства, которое развивается у виновников зверских преступлений [215]. Так что даже газовыми камерами зимой 1941–1942 годов нацисты стали пользоваться, не только чтобы нарастить масштабы убийств, но и для того, чтобы меньше травмировать преступников. Газ считался «гуманным» способом убийства, смягчавшим психологическое давление на убийц, которые сотнями тысяч истребляли людей на Востоке.

Мы уже вплотную приблизились к пониманию того, как Третий рейх превращал обычных мужчин в серийных убийц, однако информации об «обычных» женщинах, причастных к убийствам, у нас пока недостаточно. А они в нацистской Германии, несомненно, были, что и нашло отражение, отчасти достоверное, в непритязательной ленте «Ильза, волчица СС».

У экранной Ильзы было два прототипа – две печально известные нацистские серийные убийцы, рыжеволосая и блондинка, обе, по сути, – продукт государственной машины: Ильза Кох, прозванная Бухенвальдской сукой, и Ирма Грезе, известная как Бельзенский зверь. Обеих женщин обвиняли в том, что они для личного удовольствия подвергали садистским пыткам и наносили увечья узникам концлагерей, действуя с превышением служебных полномочий. Они были больше чем серийные убийцы, взращенные государством: они были добровольными беспринципными убийцами, зашедшими слишком далеко, потому что получали удовольствие от самого процесса. В связи с чем нацисты не могли их не осудить и даже отчасти осуждали. Однако, как и в случае с женщинами-сообщницами серийных убийц, о которых рассказывалось в предыдущей главе, сомнительно, чтобы Ильза Кох или Ирма Грезе совершили все те зверства, о которых мы знаем, если бы государство само не подталкивало и не готовило их к этому.

Когда в 1947 году пышнотелая, рыжеволосая и зеленоглазая Ильза Кох предстала перед судом, ей был сорок один год. Судили ее за преступления, совершенные в концлагере Бухенвальд, где погибло больше пятидесяти тысяч узников. Примечательно, что за разные преступления в Бухенвальде Ильзу судили трижды: в 1943 году сами нацисты, в 1947 году – американцы, а в 1950-м – новое западногерманское правительство.

Наибольшую огласку получил судебный процесс, инициированный американцами. Выдвинутые против Ильзы обвинения шокировали своей чудовищностью. Будучи женой коменданта лагеря, Кох собирала вновь прибывших заключенных и приказывала им снять рубашки, а сама ходила между рядами и выбирала людей с татуировками по своему вкусу. Потом этих заключенных по ее приказу убивали, сдирали с них кожу и из татуированных лоскутов изготавливали предметы домашнего обихода: абажуры, обложки фотоальбомов, сумки и перчатки. Как утверждалось, в ее доме на территории концлагеря были выключатели света, сделанные из костей большого пальца человека, мебель и украшения – из разных частей людских тел и усохших голов. По некоторым сведениям, для этого ею было убито около сорока заключенных [216].

Все это внушало неподдельный ужас, а десять лет спустя натолкнуло на похожие идеи одного из американских серийных убийц. Как выяснилось в 1957 году, Эд Гейн, начитавшись дешевых мужских приключенческих журналов, решил перенять придуманный Ильзой декоративный стиль, о котором много писали, и обставил в таком же духе свой уединенный фермерский дом в Висконсине, используя части тел женщин, убитых им или выкопанных из могил [217].

Это делает Ильзу Кох уникальной серийной убийцей. Убийца-гедонистка, одержимая похотью, – редкий тип среди женщин, а в новейшее время вообще единственный из известных: страдая компульсивным расстройством сексуального поведения, она совершала особо тяжкие преступления ради коллекции частей людских тел. Мы знаем только один подобный пример в истории – это Елизавета Батори, жившая четыреста лет назад.

Против Ильзы выдвигались и другие обвинения. Любого мужчину-заключенного, который осмеливался взглянуть в ее сторону, забивали до смерти за дерзость и «сексуальное домогательство». На строительстве ее личных конюшен на территории лагеря работали на износ целые бригады узников. Обойдя бараки, Ильза сообщала о реальных или выдуманных нарушениях правил со стороны заключенных, за что их забивали до смерти, а она очень любила за этим наблюдать. Ее считали нимфоманкой, хотя для удовлетворения сексуальных излишеств ей хватало других эсэсовцев, работавших в лагере, узники ее не интересовали. Однако обвинения в коллекционировании человеческой кожи и изготовлении абажуров из татуированных кожных лоскутов ставили ее особняком среди остальных тридцати сотрудников Бухенвальда, которых судили одновременно с ней. Ее преступления были настолько безнравственными, что стали символом безумного нацистского геноцида в его самых зловещих крайностях. Газеты и журналы перепечатывали фотографии похожих на татуированную человеческую кожу лоскутов, в том числе с парой отчетливо различимых сосков, снимки усохших голов и других предметов, включая абажуры, предположительно, из человеческой кожи, которые находили в Бухенвальде после освобождения лагеря американскими войсками в 1945 году. В кинотеатрах об этом рассказывали в кинохронике.

Бухенвальдскую суку Ильзу Кох в 1947 году приговорили к пожизненному заключению, но год спустя американские оккупационные власти неожиданно смягчили приговор, сократив его до четырех лет заключения, чем шокировали мировую общественность. Еще через год, когда до конца срока ей оставалось всего три года, под давлением общественности состоялся новый суд, и западногерманские власти вынесли Ильзе Кох пожизненный приговор. Сегодня у нее появилась масса защитников, и далеко не все они неонацисты или отрицатели Холокоста. Да, как вы уже догадались, на ее защиту встали феминистки. Они преподносят Ильзу как жертву мужчин-заключенных, оклеветавших ее за то, что она «нарушила гендерные стереотипы» [218].

И я не шучу!

Ильза Колер Шницель родилась 22 сентября 1906 года в Дрездене. После окончания средней школы она работала в книжном магазине, позже устроилась секретаршей. Относительно рано, в мае 1932 года, она вступила в нацистскую партию. Это делало ее личностью вдвойне исключительной: она стала членом партии до прихода к власти Гитлера в январе 1933 года и входила в женское партийное меньшинство. В то время женщины в партийных рядах составляли около 7,8 процента [219]. Нацисты Третьего рейха отводили слабому полу исключительно роль жен и матерей арийских солдат. Им позволялось заниматься традиционными женскими профессиями (школьная учительница, медсестра, продавщица или секретарша), а представительницам других профессий в Германии настойчиво рекомендовали вернуться домой и создать расово чистую семью.

Ильза работала секретаршей в партийной организации. В 1936 году, в качестве доверенного лица партии, ее направили в концлагерь Заксенхаузен недалеко от Берлина. Нужно отметить, что концлагеря первого поколения в Германии, такие, как Заксенхаузен и Бухенвальд, не создавались как «лагеря смерти». В отличие от второго поколения «лагерей массового уничтожения» – типа Треблинки, Собибора и Белжеца в Польше, единственной целью которых было как можно быстрее расправляться с потоком прибывающих узников, в основном евреев и цыган, – в германских концлагерях первого поколения, как правило, жизнь заключенным сохраняли достаточно долго. Условия, без сомнения, были крайне суровыми, узников регулярно расстреливали, забивали до смерти, заставляли работать, ставили над ними эксперименты, убивали, просто чтобы освободить место. И все-таки главной целью этих лагерей была нейтрализация политических противников. Со дня основания Бухенвальда в 1937 году и до момента его освобождения союзниками в апреле 1945 года, за девяносто три месяца его функционирования, погибло пятьдесят шесть тысяч человек [220]. Через него прошло около двухсот сорока тысяч узников, многие из которых выжили, возможно большинство, хотя впоследствии они могли быть убиты в других лагерях. В этом суть концентрационного лагеря. В трех лагерях уничтожения, Треблинке, Собиборе и Белжеце, за двадцать один месяц было убито в общей сложности полтора миллиона человек. Выжило, насколько известно, всего несколько десятков – огромная разница в масштабах гомицида между лагерями разных типов. В 1936 году лагерь Заксенхаузен, куда направили Ильзу, представлял собой скорее экстремально суровую тюрьму, чем место, предназначенное для «окончательного решения», которое стало руководством к действию не раньше осени 1941 года [221].

Работая секретаршей в канцелярии Заксенхаузена, Ильза познакомилась с Карлом Отто Кохом, комендантом лагеря. Церемония их бракосочетания проходила по эсэсовским языческим канонам, в браке родилось двое детей. В 1937 году Коха назначили комендантом только что открывшегося лагеря Бухенвальд, и они с Ильзой переехали в новый дом на его территории. Говорят, что именно в этом доме американские солдаты нашли жуткие сувениры из человеческой кожи.

Ильза Кох никогда не занимала в лагере официальных должностей. Она была женой коменданта. Это давало ей огромную, но совершенно неофициальную власть. По мнению немецкого историка Александры Пширембель, именно в этом кроется ключ к пониманию того, почему Ильзу так настойчиво преследовали после войны и почему ее обвиняли в преступлениях сексуально-извращенного характера. Отстаивая феминистскую позицию, Пширембель утверждала: Ильзу Кох заставили отвечать прежде всего за то, что она отвергала традиционные гендерные роли и тем самым оскорбляла патриархальные чувства заключенных мужского пола. Ильза как женщина задела за живое «мужское сообщество узников». Как отмечала Пширембель,

…судя по всему, Ильза Кох – в восприятии заключенных – поднялась на ту ступень власти, которая была доступна только мужчинам – членам СС – или, в виде исключения, некоторым капо (заключенным, которые надзирали за работой других узников). В этом напряжении между (кажущимся) признанием и нарушением гендерных стереотипов, на мой взгляд, и следует искать причину «феномена Ильзы Кох» после 1945 года. [222]

Когда доходит до женщин-убийц, радикальный феминизм, похоже, не останавливается ни перед чем, доказывая, что женщины, совершающие серию преступлений, – это, в сущности, социальный конструкт, созданный репрессивным и враждебным мужским патриархатом, даже если это патриархат, ограниченный стенами концлагеря. Для радикальных феминисток Ильза Кох – такая же жертва патриархата, как и Эйлин Уорнос.

Но если бы все было так просто! Ильза и ее супруг на должности коменданта – преступники уже потому, что сотрудничали с нацистским режимом в период войны. Эсэсовца Карла Коха гестапо арестовало в 1942 году, его обвинили в коррупции и убийстве двух заключенных с целью сокрытия своих преступлений. Судивший его трибунал СС вынес смертный приговор. По иронии судьбы, Кох был казнен эсэсовцами в Бухенвальде в апреле 1945 года, всего за несколько дней до освобождения лагеря.

Ильзу СС арестовали за два года до окончания войны, в августе 1943-го; она также обвинялась в коррупции, но суд ее оправдал. (Хотя произошло это, как жаловалась она арестовавшим ее американцам, только после того, как Третий рейх отобрал у нее немалые денежные сбережения под видом конфискации доходов от преступной деятельности. Изъятая у нее сумма составляла двенадцать тысяч рейхсмарок – около тридцати тысяч долларов по современному курсу.)

В изготовлении абажуров из человеческой кожи Ильзу Кох впервые обвинили именно после этого внутреннего расследования СС в 1943 году. Нацистский кодекс поведения, требовавший, чтобы убийства осуществлялись с «соблюдением приличий», трактовал ее действия как преступные. Даже фотосъемка считалась серьезным правонарушением, хотя тысячи преступников снимали себя за самыми неприглядными занятиями. Пойманные за фотографированием зверских преступлений, уличенные в том, что убивали евреев без приказа или из порочных личных побуждений, эсэсовцы предавались суду и отправлялись за решетку [223]. Во время одного из военных трибуналов рядовой солдат СС, давая показания против обвиняемого эсэсовца, свидетельствовал, что тот убивал детей, поднимая их за волосы над землей и расстреливая. «Через какое-то время, – утверждал свидетель, – я просто не мог этого видеть и попросил его остановиться. Я сказал ему, что нельзя поднимать детей за волосы и что он должен найти более пристойный способ убийства» [224].

Эсэсовца могли отправить под суд за то, что во время отпуска в Германии он раздавал фотографии кровавых преступлений как коллекционные карточки. (Были и такие, кто отправлял фотоснимки женам, подругам и матерям.) Шеф СС Гиммлер не уставал повторять, что убивать надо с соблюдением приличий. Выступая перед собранием убийц из высших чинов СС, он подчеркивал: «Большинство из вас знает, каково это – видеть сто трупов, лежащих в ряд, видеть пятьсот трупов или тысячу. То, что мы стойко все это выдержали и – не считая случаев человеческой слабости – остались порядочными людьми, только закалило нас» [225].

Поэтому отметим, что, когда в 1945 году в ее бывшем доме в Бухенвальде якобы нашли кожу с татуировками, Ильза уже два года здесь не жила. Дом тщательно обыскивали еще в 1943 году, и, если бы там действительно обнаружили такого рода фетишизированные трофеи, следователи СС изъяли бы их и уничтожили, а Ильзу сурово наказали за такое нарушение, тем более что она была даже не членом СС, а гражданской женой эсэсовского преступника.

Когда в 1947 году Ильза Кох предстала перед военным трибуналом США, главным пунктом выдвинутых против нее обвинений значилось убийство заключенных и «сдирание с них кожи» ради татуировок для декора. Однако ее вина конкретно в этом преступлении не была доказана судом. Как и всех остальных подсудимых, Ильзу обвинили в том, что она участвовала в «совместном умысле» подвергать узников Бухенвальда «убийствам, пыткам, голодной смерти, избиениям и прочим унижениям». Для приговора достаточно было того, что она имела прямое отношение к лагерю, а в отдельные пункты обвинения можно было не углубляться.

Однако образцы татуированной кожи не были пропагандистской выдумкой. Они существовали – и действительно были обнаружены в 1945 году вместе с усохшими головами, возможно, именно в том доме, где когда-то жила Ильза, а может быть, и в патологоанатомическом отделении лагеря. Такие образцы, несомненно, собирались, но с официального разрешения СС! Занимался этим неприглядным делом врач СС Эрих Вагнер, который писал диссертацию о связи между преступностью и желанием покрывать тело татуировками. Вагнер неоднократно фотографировал заключенных с наколками и, по всей видимости, уже после их смерти либо после приказа об убийстве отделял участки кожи с татуировками, «консервировал» их и хранил, но не в декоративных целях, а как научные образцы. Историк Александра Пширембель утверждает, что Ильза Кох никогда не присутствовала на таких фотосъемках и могла даже не знать о существовании тату-проекта [226].

Фотография абажура, предположительно сделанного из человеческой кожи, стоящего рядом с усохшими головами и образцами сохраненной татуированной кожи, была приобщена к доказательствам на суде, но предъявлять сам абажур посчитали неуместным. Хотя судебная экспертиза действительно идентифицировала имеющиеся образцы кожи как человеческие, суду не было предъявлено ни одного протокола экспертизы абажура.

Одним из главных свидетелей обвинения выступил Ситте, доктор физических наук и бывший узник концлагеря. Он попал в Бухенвальд в сентябре 1939 года и пробыл там до апреля 1945-го, когда лагерь освободили. Он рассказал, что работал в патологоанатомическом отделении лагеря и что татуированную кожу сдирали с мертвых заключенных, «часто используя ее для изготовления абажуров, футляров для ножей и тому подобных вещей для СС». По словам Ситте, «всем было известно», что Ильза Кох выбирала узников с наколками, после чего их уводили, убивали и сдирали с них кожу.

На перекрестном допросе, однако, Ситте признался, что лично не видел ни одного абажура, якобы сделанного из человеческой кожи. Не знал он также ни одного заключенного, которого якобы выбрала Ильза Кох и которого убили, чтобы превратить в предмет декора его татуированную кожу. Что касается фотографии, где абажур стоит на демонстрационном столике, то, по словам Ситте, это не тот абажур из кожи, якобы сделанный для Кох, о котором он рассказывал. Спустя какое-то время, после того как Ильзе Кох смягчили приговор, в письме в газету «Нью-Йорк таймс» в 1948 году Ситте сделал еще одно признание:

Я начал работать в лагерном патологоанатомическом отделении уже после того, как Кох был арестован за растрату и обвинен в коррупции. К тому времени руководство СС уже отказалось от привычки выставлять напоказ предметы, украшенные дубленой татуированной кожей заключенных. [227]

Письмо Ситте заканчивалось словами: «Это не говорит о вине Ильзы Кох, это доказывает вину работавших в лагере офицеров СС, которые убивали заключенных ради их татуировок».

Тем не менее Ситте выступил против смягчения приговора вдове коменданта: «Разве соблюдение формальной справедливости по отношению к этой своре убийц важнее, чем справедливая защита жертв Ильзы Кох и ей подобных?»

О какой «формальной справедливости» идет речь? Глава военной администрации американской зоны оккупации Германии генерал Люциус Д. Клей объяснял, почему принял решение смягчить приговор Ильзе Кох. Он считал, что «на основании доказательств, представленных в суде, на которые изначально ссылалось обвинение, Кох не может быть признана виновной в совершении серьезных военных преступлений. Конкретно она обвинялась в том, что использовала татуированную человеческую кожу для изготовления абажуров и других предметов домашнего обихода» [228]. Однако проблема, по мнению Клея, заключалась в том, что американский военный суд брал во внимание не только письменные показания под присягой, но и показания с чужих слов, тогда как защите не разрешали даже проводить перекрестные допросы свидетелей.

В 1976 году Люциус Клей вспоминал:

Мы судили Ильзу Кох… Ее приговорили к пожизненному заключению, а я смягчил приговор до трех лет. Когда она уже отсидела год. И нашей прессе это очень не понравилось. Ее судьбу решил тот простой факт, что предприимчивый репортер, первым попавший в ее дом, придумал ей эффектное прозвище – Бухенвальдская сука – и нашел там несколько белых абажуров, о которых написал, что они сделаны из человеческой кожи.

На самом деле, как потом выяснилось, это козья кожа. Однако на суде по-прежнему говорили о человеческой коже. Кох едва ли могла надеяться на справедливый суд [229].

Все это, разумеется, нисколько не умаляет зверств нацистов и не опровергает обвинение в том, что заключенных убивали ради коллекции татуированной кожи. Отрицатели Холокоста обращают особое внимание на слова Клея, что абажур оказался изготовлен из козьей кожи. (И что экспертиза, заказанная Национальным архивом США, где сегодня хранятся фотоальбомы из дома Ильзы, так и не смогла установить, из какого «животного» были сделаны замшевые обложки альбомов.) Ни у кого не вызывал сомнения тот факт, что некий сумасшедший ученый в Бухенвальде собирал образцы татуированной человеческой кожи и усохшие головы. С какой целью, узники не знали. Они приписали это извращенности Ильзы Кох, которую презирали, и всю ответственность переложили на нее.

Но даже если это снимает с Ильзы ряд конкретных обвинений, то не освобождает ее от ответственности как члена нацистской партии, жены коррумпированного коменданта, с которым она жила на территории концлагеря, и виновницы других преступлений. Остальные обвинения, выдвинутые против нее, – в том, что она использовала труд узников в личных целях, мстительно доносила на них, за что их наказывали, а иногда и казнили; что заключенных, которые осмеливались взглянуть на нее, подвергали наказаниям или убивали за «дерзость» по отношению к немке, – звучат правдоподобно и кажутся вполне вероятными. На самом деле узники концлагеря ненавидели ее именно за это, а не за нарушение гендерной роли. Эсэсовцам высшего звена заключенные прислуживали дома, работали у них поварами, экономками и садовниками. А жены эсэсовцев устанавливали для этих домашних рабов систему наказаний.

В конце концов Ильза обрушила гнев на воображаемый «еврейский заговор», который, как она считала, и стоял за всеми обвинениями против нее. Кох много лет была членом нацистской партии, и нетрудно догадаться, как она относилась к евреям, коммунистам и другим «врагам государства», помещенным в лагерь под управлением ее супруга. Она заслужила пожизненное лишение свободы, однако ее преступления выглядели более эмблематическими, чем действия других преступников, многим из которых в 1950-е смягчили приговоры.

Смягчение приговора Бухенвальдской суке до четырех лет, притом что один год она уже отсидела, вызвало такой общественный резонанс, что ей пришлось снова предстать перед судом, на этот раз по инициативе восстановленной судебной системы Западной Германии. Суд был очень политизированным. В Бухенвальд и другие лагеря отправляли цвет немецкого истеблишмента, оппозиционного Гитлеру. С 1933 по 1937 год в концентрационные лагеря бросили всю верхушку огромной Социал-демократической партии и Коммунистической партии Германии. Многие выжили и создали внутри лагерей влиятельные подпольные группы сопротивления из противников режима. Сохраняя сплоченность, эти группы и по окончании войны оставались политически активными. В послевоенной Германии они делали все, чтобы наверстать упущенные двенадцать лет, когда нацистский режим жестоко преследовал их, объявляя вне закона. Едва ли можно было рассчитывать, что такое яркое воплощение нацистских пороков, как Ильза Кох, избежит наказания. Влиятельные немецкие ассоциации выживших узников концлагерей проводили акции протеста и требовали повторного суда над Ильзой Кох. В конце концов они добились своего.

Новый процесс над «абажурной Ильзой», как окрестили ее в прессе, начался в Баварии в декабре 1950 года. В 1952 году, после того как было доказано, что она «способствовала» смерти конкретного узника, ее приговорили к пожизненному заключению. Во время этого суда вопрос о коллекционировании образцов татуированной кожи был далеко не главным. Кох настойчиво пыталась обжаловать приговор, не признав вину ни по одному пункту обвинения, но в 1967 году в возрасте шестидесяти одного года сдалась и покончила с собой, повесившись в камере.

Ильза Кох была страшным человеком, ходячим злом, и получила по заслугам. Но что касается ужасающих обвинений в использовании человеческой кожи для бытового декора, из-за которых о ней и пошла дурная слава, то вполне вероятно, что она была ни в чем не виновата. Эти нападки на нее напоминают домыслы, окружавшие Елизавету Батори, которая якобы купалась в крови своих жертв. Но, как говорили в классическом вестерне Джона Форда «Человек, который застрелил Либерти Вэланса» (The Man Who Shot Liberty Valance), если приходится выбирать, что опубликовать – правду или легенду, то побеждает всегда легенда. Какими бы неприемлемыми ни казались феминистские доводы историка Пширембель, которая объясняла характер выдвинутых против Ильзы Кох обвинений тем, что она оскорбляла патриархальные чувства узников лагеря, опровергнуть это утверждение далеко не так просто, как кажется. Как ни крути, но наше восприятие и отношение к женщинам – серийным убийцам часто диктуются социальными конструктами и установками, в том числе и гендерными стереотипами.

Если говорить о реальных вдохновительницах фильма «Ильза, волчица СС», то ею стала скорее Ирма Грезе, прозванная Бельзенским зверем, чем лагерная домохозяйка Ильза Кох. Юная белокурая красавица, Грезе была частью лагерной системы: ее направили сюда на работу в качестве SS-Aufseherin – надзирательницы, или охранницы. Она не числилась в рядах СС – женщин в эту организацию не принимали, – но несла службу как сотрудница СС, вспомогательная работница. Ей было всего двадцать два, когда британские оккупационные власти казнили ее за серию жестоких убийств, которые она совершила во время службы в системе концлагерей.

Объяснить феномен Ирмы Грезе во многом проще. Она родилась 27 октября 1923 года в Мекленбурге на севере Германии, в семье Берты и Альфреда Грезе, занятых сельскохозяйственным трудом. У нее было два брата и две сестры. О детстве Ирмы известно очень мало. В 1936 году, когда ей было тринадцать, мать покончила с собой. Альфред Грезе, ее отец, истово ненавидел нацистов, но ему хватало ума держать свое мнение при себе. (Согласно некоторым источникам, в 1937 году он вступил в нацистскую партию.)

Когда к власти в Германии пришли нацисты, Ирме было десять лет. Получая образование в нацистской школьной системе, она с раннего детства усвоила расовую теорию с ее тезисами о превосходстве арийцев Германии, об имманентной угрозе со стороны «низшей расы» евреев и «большевистско-жидомасонского заговора». Ирма выросла на красочных детских книгах в стиле доктора Сьюза, под названиями вроде «Еврей – ядовитый гриб» или «Еврей – хитрая лиса». Они пестрели кричащими цветными иллюстрациями, изображавшими красивых светловолосых и голубоглазых немецких детей, которые гнали прочь из школы и из города уродливых, как по шаблону, маленьких евреев, темнокожих и горбоносых.

Серая мышка, в школе Ирма, насколько известно, подвергалась унижениям. Она чувствовала себя одинокой – как и многие будущие серийные убийцы в детстве. Пытаясь защитить ее от выдвинутых обвинений, ее сестра утверждала, что Ирма была трусихой и, если ей что-то угрожало, всегда сбегала, а следовательно, неспособна была отвечать насилием. Но мы-то лучше знаем. Сбегая, она могла очень долго накапливать ярость – до тех пор, пока не появилась возможность стать лагерной охранницей и отыграться на бесправных заключенных.

С огромным энтузиазмом Ирма участвовала в жизни Союза немецких девушек (Bund Deutscher Mädel), нацистской версии скаутской организации для девочек. Отвергаемая одноклассниками, по-видимому, здесь она почувствовала себя нужной. Как следствие, ее и без того не блестящие оценки в школе стали еще хуже, а в 1938 году пятнадцатилетняя Ирма Грезе бросила школу. Два года она проработала помощницей медсестры в санатории СС «Гогенлихен», безуспешно пытаясь получить сестринское образование.

С образованием у нее так и не сложилось, возможно, из-за посредственной успеваемости в школе. А в 1941 году начальник Ирмы в «Гогенлихене» рекомендовал ее в женское подразделение СС в концентрационном лагере. Ее пригласили на собеседование, но отказали, так как она была еще слишком молода – всего семнадцать лет. Она устроилась механизатором на молочную ферму, где проработала год [230].

В 1942 году, когда Ирме исполнилось восемнадцать и возраст перестал быть помехой, она успешно поступила в SS-Helferinnenkorps, женское вспомогательное подразделение СС, которое предоставляло разные услуги, от секретарских функций до работы в тюремной и лагерной охране и полиции безопасности. Ирма утверждала, что Имперская служба труда, которая занималась обязательным трудоустройством молодых немцев, назначила ее на эту работу без ее согласия. Звучит маловероятно, потому что женщин, которых призвали на службу, классифицировали как SS-Kriegshelferinnen («военные помощницы»), чтобы отличить их от более достойных SS-Helferinn, которые шли служить добровольно [231].

Подготовку к работе охранницы Ирма начала в июле 1942 года в женском концентрационном лагере Равенсбрюк. Надзирателей нацистских концлагерей отличала особая жестокость – жалость и милосердие считались у них проявлениями слабости. Стажерам вбивали в головы, что заключенные – враги государства, и обращаться с ними следует без малейшего снисхождения. По всем канонам психопатии, охранникам запрещалось вступать с заключенными в любые разговоры, кроме предусмотренных служебными обязанностями. Это гарантировало, что узник останется анонимным объектом их жестокости.

Чтобы пытки и наказания заключенных проходили как можно более бесстрастно (обычно их пороли палкой или розгой, за мелкое нарушение полагалось минимум двадцать пять ударов, за серьезное – максимум тысяча), наказывать их поручали не тем, кто доносил или выбирал меру наказания, а другим надзирателям. А значит, они выполняли приказ, не руководствуясь личными эмоциями или садистскими побуждениями. И в то же время участвовать в экзекуциях должны были все, отказаться не мог ни один охранник, даже если сам он не доносил о нарушениях.

Надзирателям СС полагалось быть суровыми, несгибаемыми и ненавидеть заключенных, за которых они отвечали. Даже во время дождя им запрещалось прятаться в укрытии, если узники продолжали работать на улице. Охранник не мог быть ни на йоту менее выносливым, чем вверенные ему заключенные.

Одна из узниц Равенсбрюка вспоминала, как в лагерь прибывали девушки-подростки, которых готовили в надзирательницы:

Попадая в лагерь, на первых порах новенькие обычно выглядели перепуганными, им нужно было время, чтобы стать такими же бесчеловечными и безнравственными, как и вышестоящие чины. Мы даже придумали такую невеселую игру: подсчитывали, сколько времени понадобится новой Aufseherin (надзирательнице), чтобы показать, на что она способна. Одной молоденькой двадцатилетней Aufseherin, которая поначалу настолько не понимала, как вести себя в лагере, что извинялась, сталкиваясь с заключенными, потребовалось ровно четыре дня, чтобы освоить нужную манеру, хотя для нее все это было совершенно внове.

Есть все основания полагать, что примерно половина охранниц получала явное удовольствие, избивая и нагоняя ужас на заключенных, особенно слабых, больных и напуганных. Одни принимались наносить побои с незатейливой грубостью крестьянки, которая дрючит осла, другие просто подчинялись обстоятельствам, чтобы не уронить лицо перед коллегами или мужчинами-эсэсовцами. В любом случае даже лучшие из них никак не реагировали, если в их присутствии избивали узников [232].

Никаких «нежелательных реакций»: никакой субъективации жертвы, никаких чувств и эмоций, никакого сострадания и милосердия. Состояние, близкое психопатии, в которое людей искусственно погружали с детства: идеологическая обработка, суровые условия и дисциплина делали свое дело. Но, как ни парадоксально, откровенный садизм в концлагерях нацисты осуждали как нечто «неподобающее». Убивать следовало хладнокровно, руководствуясь благородными государственными соображениями, а не ради извращенного личного удовольствия. Эсэсовцы, которые убивали, потакая своим патологическим слабостям или преследуя материальную выгоду (как это было с мужем Ильзы, Карлом Кохом), отвечали перед законом. Их ждали тюремные сроки или смертные приговоры, вынесенные трибуналом СС [233].

Как свидетельствовала на суде сестра Грезе, когда Ирма в первый раз приехала из лагеря домой, она носила форму лагерной охранницы, за что отец избил ее и велел никогда больше не возвращаться.

В Равенсбрюке Ирма прослужила год, после чего в марте 1943 года ее направили в место, которое доктора СС иногда называли anus mundi – задницей мира – жуткую болотистую дыру, занимавшую площадь, равную примерно сорока американским городским кварталам: лагерь Аушвиц-Биркенау, где было убито свыше миллиона человек. Лагерь третьего поколения, он был одновременно и концлагерем принудительного труда, и масштабным конвейером уничтожения. Прямо в лагерь вели двойные железнодорожные пути, по которым каждый день прибывали грузовые вагоны с тысячами депортированных евреев из самых отдаленных уголков оккупированной Европы – из городов Греции, Румынии, Венгрии, Италии, Югославии. (Евреи Германии, Польши, России, Северной и Центральной Европы были уже по большей части убиты – либо расстреляны на месте, либо уничтожены в лагерях смерти второго поколения.)

Высадившись из поезда на платформу, люди проходили «сортировку»: те, кого оставляли жить, двигались в одну сторону, те, кого обрекли на смерть, – в другую, к четырем огромным строениям размером с железнодорожный вокзал, которые служили крематориями и газовыми камерами одновременно. Сегодня их можно увидеть на аэрофотоснимках, которые делают бомбардировщики B-17 ВВС США, пролетая над ними по пути к своим целям в этом районе. По фотографиям легко представить, какую огромную площадь занимают эти фабрики смерти, – стоит сравнить их с вагонами, выстроившимися на путях рядом. Две гигантские подземные газовые камеры легко вмещали от тысячи двухсот до тысячи пятисот жертв каждая.

Врачи СС прямо на платформе «отсортировывали» самых старых, самых юных, а также слабых, больных и немощных, отправляя их примерно в пятиминутный путь до ближайшей газовой камеры. Конечно, необязательно было иметь медицинское образование, чтобы определить, кто пригоден к рабскому труду, – это мог сделать кто угодно. Но каждый раз, выбирая, кому жить, а кому умереть, врачи фактически брали на себя ответственность за судьбу человека, переводя убийство в плоскость медицинской процедуры, прописываемой доктором. Как говорил Виктор Брак, руководивший немецкой программой «эвтаназии»: «Только врач решает, как распорядиться шприцом».

Те полицейские – «обычные люди» – которые вышибали мозги одному ребенку за другим, а потом и их рыдающим матерям, в конце концов сходили с ума. Нацисты хоть и научились временно провоцировать психопатию, но, как оказалось, долго удерживать в этом состоянии не могли: убийцам не давало покоя то, что они делали. Поэтому в Аушвице этот процесс поставили на конвейер и превратили в медицинскую процедуру. Это перестало быть убийством – так же, как никого не убивает хирург, вонзающий острый, как бритва, инструмент в тело пациента. Это была «расовая гигиена» в исполнении профессиональных медиков. Они исцеляли немецкую расу, уничтожая еврейскую бациллу, которая ее заражала. На платформе врачи работали постоянно, в резерве всегда имелась еще одна бригада медиков, если понадобится помощь [234].

Опять-таки, мы имеем дело с вариантом «искусственной психопатии», внушенной государством, – псевдонаучным медицинским обоснованием серийных убийств. Один из выживших, сам ученый, вспоминал, что врачи, сортировавшие узников, сначала в шутку, а затем всерьез начали использовать медицинский термин therapia magna[45]:

Они убедили себя, что проводят Therapia Magna Auschwitzciense. Они даже использовали аббревиатуру ТМ. Сперва это была просто шутка, они говорили об этом с иронией, но с какого-то момента эти буквы стали использовать для обозначения газовых камер. Так что каждый раз, когда вы видите аббревиатуру TM, помните, что она обозначает. Выражение ввел в оборот Шуман, возомнивший себя академическим интеллектуалом среди медицинской интеллигенции Аушвица [235].

Врачи «отсеивали», отправляя на смерть, в основном стариков и мужчин среднего возраста, женщин и детей до четырнадцати лет. Для работы отбирались здоровые молодые мужчины и женщины, а также люди с необходимой квалификацией, за исключением случаев, когда у молодой женщины на руках был младенец, и тогда ее отправляли на смерть вместе с ребенком. (Кто-то ведь должен был отнести младенца в газовую камеру.) Иногда заключенные, пользовавшиеся доверием охранников и работавшие на платформах, осторожно шептали молодой матери, чтобы она отдала ребенка на руки пожилой родственнице, когда будет подходить ее очередь. Это могло спасти жизнь ей, но не ребенку. Некоторые матери занижали возраст детей, надеясь уберечь их от каторжного труда и невольно обрекая на смерть в газовой камере.

Те, кого «отсеяли» врачи, становились ходячими мертвецами – прямо с платформы их отправляли в газовые камеры. Перед тем как они должны были принять «душ», их загоняли в огромные подземные раздевалки. Одежду велели аккуратно повесить на пронумерованные крючки и напоминали, что шнурки ботинок нужно связать, чтобы они не потерялись. (Подобранную по размеру одежду и обувь убитых потом легче было сортировать.) Их торопили поскорее пройти в душ в соседней комнате, пока не кончилась горячая вода или пока не остыли завтрак и кофе, ожидающие их. И они торопливо проходили.

Когда они заполняли огромную бетонную камеру с фальшивыми насадками для душа, позади внезапно захлопывались герметичные двери, гас свет, а находившиеся на крыше санитары (опять-таки, медработники) через четыре металлические вентиляционные сетчатые колонны распыляли по всей площади помещения цианид в гранулах, производившийся в промышленных масштабах. Под воздействием теплого воздуха из гранул выделялся газ цианистый водород. «Циклон Б» (Zyklon-B), как его назвали, разрабатывался для борьбы с крысами в зернохранилищах – их травили газом, чтобы не загрязнять пестицидами зерно и само хранилище. Эсэсовцы стали требовать у производителей выпускать специальные партии газа без «раздражающего» запаха, чтобы люди не подозревали о его присутствии. Производитель отказался, потому что в таком случае возникли бы проблемы с патентом на «Циклон Б». СС настаивали. Сошлись на производстве под заказ специальных партий газа без «раздражителя». Газ не имел запаха и действовал безболезненно: люди умирали быстро из-за остановки сердца и дыхания и нехватки кислорода в крови. Они не корчились от отравления, а просто падали в судорогах замертво. Но в любом случае это был ужасный конец: в кромешной тьме смерть расходилась кругами от сетчатых колонн, и умирающие люди, окруженные чужими голыми телами, сбившись в толпе, цеплялись друг за друга, чувствуя, как отказывают легкие и замирает сердце.

Каждая газовая камера крематория, а всего их было четыре, легко могла пропускать по десять тысяч человек в день. Проблема была не том, как убить, а в том, как избавиться от тел. При максимальной нагрузке все крематории вместе могли утилизировать не больше пяти тысяч трупов в сутки. Но печи часто ломались, и трупы приходилось сжигать в огромных открытых ямах по периметру лагеря, окутанных адским дымом. Кости и останки измельчали в пыль, вывозили на самосвалах и сбрасывали в ближайшую реку. Таким образом в Аушвице было убито от одного до полутора миллионов человек. Помимо евреев, составлявших большинство, избавлялись также от цыган, поляков, русских и прочих «недочеловеков».

Лагерный комплекс Аушвиц напоминал маленькое рабовладельческое государство, в котором максимальное количество зарегистрированных заключенных доходило до ста пятидесяти пяти тысяч человек. В обязанности узников входило очищать газовые камеры от трупов, извлекать золотые зубы и сортировать вещи умерших (все это потом отправлялось в Германию и приносило дополнительный доход). Они также работали на кухне, в садах, на складах, в клиниках и мастерских, обслуживавших эти фабрики смерти, или в строительных бригадах, расширявших и без того огромный периметр лагеря, чтобы он мог принимать еще больше несчастных, травя их газом и сжигая, изо дня в день, эшелон за эшелоном.

Именно здесь, в Аушвице, миниатюрной блондинке Ирме Грезе, прошедшей через Союз немецких девушек и мечтавшей стать медсестрой, в нежном девятнадцатилетнем возрасте поручили охранять женское отделение лагеря – тридцать тысяч узниц, которым еще немного продлили жизнь. До тех пор, пока они не начнут болеть, теряя сознание, и смогут выполнять положенную работу, пока не будут замечены в нарушениях, реальных или мнимых, или не столкнутся с каким-нибудь скучающим эсэсовцем или надзирательницей вроде Ирмы в скверном настроении, ищущей, с кем бы из заключенных «поиграть».

Эвфемизм «поиграть» придумали охранники – так они называли издевательство над заключенными без всякой причины, просто от скуки. Формально это считалось серьезным нарушением, но, пока «все было под контролем», начальство закрывало на это глаза. Ирма развлекалась тем, что бросала какой-нибудь предмет за колючую проволоку, ограждавшую по периметру территорию, за которую узникам запрещалось выходить, и приказывала женщине принести его. У охранников был строгий приказ стрелять на поражение в любого заключенного, который оказывался в запретной зоне, не делая предупредительного выстрела. Есть данные, что таким образом Грезе обрекала на смерть в среднем по тридцать женщин в день. И продолжалось это до тех пор, пока однажды охранник не отказался стрелять в заключенную, которую Ирма погнала в запретную зону. Его обвинили в нарушении лагерного устава, но, когда проведенное СС расследование выяснило все обстоятельства, его вернули в строй, а Ирму перевели в другой отряд [236]. Даже для СС это было слишком.

Одна из выживших узниц вспоминала, что когда Ирма прибыла в Аушвиц, «она выглядела как молоденькая девушка лет восемнадцати-девятнадцати, с широким круглым лицом и двумя длинными косами». Потом узницу перевели в другую секцию, и она снова увидела Ирму только через несколько месяцев. А увидев, была поражена резкой переменой. Надзирательница «похудела, волосы собирала в пучок, форма сидела на ней безупречно, голову покрывала кепка, а на ремне висел пистолет».

Эффектная юная блондинка, Ирма оказалась в центре мужского внимания. Поговаривали даже, что она была любовницей печально известного доктора Йозефа Менгеле, красавца и героя войны, раненного на фронте. Менгеле, облаченный в идеально сшитую форму, работал на «сортировочной» платформе, а в свободное время ставил бесчеловечные медицинские опыты над карликами и детьми-близнецами. Он пытался, например, изменить цвет глаз, вводя краситель прямо в радужную оболочку. Прозванный Ангелом смерти, Менгеле насвистывал мелодии Шумана, когда «сортировал» новоприбывших или без анестезии брал образцы костного мозга у детей, исходивших криком. Свидетели часто видели Грезе возле вагонов, когда там работал Менгеле. Она яростно избивала и пинала тех, кто пытался увильнуть от осмотра или после «сортировки» встать в другую очередь.

Один из узников, врач по профессии, свидетельствовал, что Ирма была зациклена на женщинах с большой грудью и регулярно избивала их, целясь в грудь, чтобы занести инфекцию. А потом старалась обязательно присутствовать при осмотре врачом и болезненных лечебных процедурах, «раскачиваясь взад-вперед с остекленевшим взглядом», пока узница кричала от боли.

Ирма носила с собой легкий целлофановый кнут, специально изготовленный под заказ в лагерной мастерской, нанося им особенно болезненные режущие удары. Она заставляла заключенных часами стоять во время переклички, а тех, кто терял сознание, безжалостно избивала и пинала ногами. По ее приказу узники могли часами стоять на коленях, а тех, кто падал, она убивала. Она любила пострелять в заключенных из пистолета, рассекая по лагерю на велосипеде.

Отметим, что не все свидетельские показания одинаково достоверны. Так, один из очевидцев утверждал, что Ирма ходила в сопровождении немецкой овчарки, которую научили кусать узниц за грудь и которую она натравливала на женщин, отставших от колонны. Но это мало похоже на правду, потому что за собак отвечали специально обученные кинологи и за каждым из них был закреплен свой питомец. Сторожевую собаку нельзя было просто так «одолжить».

По слухам, Менгеле порвал с Ирмой, когда узнал, что у нее были лесбийские отношения с узницами – это строго запрещалось не только лагерным уставом, но и германскими законами. Уличение подсудимой Грезе в развратных действиях, опять-таки, напоминает обвинения, выдвинутые против Ильзы Кох. Свидетелями на суде выступали в основном женщины, и обвинение Ирмы в лесбийских связях, если придерживаться логики историка Пширембель, можно объяснить женскими табу того времени.

Лагерь Аушвиц был закрыт в декабре 1944 года – приближалась Красная армия. Когда заключенных переводили в Равенсбрюк, а затем во временный транзитный лагерь Бельзен, Ирма Грезе обеспечивала их сопровождение. К тому времени Третий рейх доживал последние дни, и администрация переполненного лагеря, по сути, игнорировала потребности многочисленных узников, больных и умирающих от голода. Когда британские войска освободили Бельзен, они застали Грезе и остальных охранников и надзирательниц посреди нагромождений истощенных трупов. Большинство узников умерли от смертельной эпидемии тифа, их трупы сваливались в братские могилы бульдозерами. Ирма была сразу же арестована и предстала перед судом в сентябре 1945 года вместе с сорока четырьмя другими обвиняемыми. Это был один из первых процессов над военными преступниками после Второй мировой войны.

Во время суда пресса была очарована двадцатиоднолетней подсудимой – Ирма выглядела как королева красоты. Она решила остаться в Бельзене, потому что влюбилась в эсэсовца, который вскоре оказался рядом с ней на скамье подсудимых. Каждый день она приносила в зал суда расческу и, когда в заседании объявлялся перерыв, аккуратно причесывала белокурые локоны.

Грезе не признавала вину по отдельным пунктам обвинения, особенно в самых серьезных преступлениях, но спокойно призналась в избиениях и издевательствах над людьми, оправдываясь тем, что это был единственный способ «поддерживать порядок». Она отрицала использование кнута в Аушвице, утверждая, что била узников «только» руками, но призналась, что пользовалась им в Бельзене, потому что брезговала прикасаться к заключенным, доведенным до омерзительного состояния.

Во время суда с лица Грезе не сходило презрительное выражение. Когда обвинение демонстрировало документальные кадры с горами трупов, обнаруженных в Бельзене, это не вызывало у нее никаких эмоций.

Ирма Грезе была приговорена к смертной казни через повешение. 13 декабря 1945 года приговор привели в исполнение. Грезе стала самой молодой женщиной, повешенной британцами в XX веке.

Избивая и обрекая людей на смерть, Ирма Грезе не «выполняла приказ». Она действовала по своей инициативе и так усердствовала, что даже эсэсовцы посчитали, что это чересчур. Когда однажды Ирма, решив «поиграть», отправила на тот свет слишком много узниц, ее отстранили от охраны периметра.

Все охранники нацистских концлагерей, как мужчины, так и женщины, были приучены подавлять любые проявления эмпатии по отношению к заключенным. А это ключевой признак психопатии. Они, по умолчанию, видели в узниках лишь типичных «врагов государства», и никого больше. Личное общение между узниками и охранниками запрещалось. В кровавом царстве Аушвица убийство было нормой. Могла ли Ирма Грезе вести себя иначе? Не было ли все это обусловлено ее окружением и условиями, в которых она жила?[46]

Нацизм в значительной мере был культом, но идеология, насколько можно судить, в преступлениях Ильзы Кох и Ирмы Грезе не сыграла почти никакой роли. Весьма отдаленное отношение имело к их поступкам и «выполнение приказа» – как правило, они обе действовали по собственной инициативе. Историки, социологи и психологи не устают задаваться вопросом, как так вышло, что для стольких «обычных» людей в Германии серийные убийства в конце концов становились нормой, приводя к страшным жертвам. И речь идет не о «банальности зла» чиновников, которые посылали на смерть из своих кабинетов, в глаза не видя ни одну жертву, а о тысячах людей, которые убивали в упор, так что кровь убитых брызгала им в лицо, – они-то и были серийными убийцами.

Одна из самых первых теорий, предложенная Теодором Адорно, состояла в том, что существует «авторитарный тип личности», который можно выявить по так называемой F-шкале[47]. Для такой личности характерны:

жесткое следование общепринятым ценностям;

подчинение авторитетам;

агрессия по отношению к чужим группам;

неприятие самоанализа, рефлексии и творчества;

озабоченность властью и «крутизной»;

деструктивность и цинизм;

проекция – склонность верить в конспирологию, грозящую опасностью;

повышенная сексуальная озабоченность.

Некоторые из приведенных признаков напоминают психопатологические характеристики серийных убийц. По мнению Адорно, фашистские культы поощряют таких людей проявлять свою жестокость и тягу к насилию, нацеливая их на враждебные группы, на которые указывает идеология [237].

Теория Адорно подверглась жесткой критике. Против такого подхода резко выступал историк Зигмунт Бауман, сравнивая его с тезисом: «Нацизм был жестоким, потому что жестокими были нацисты; а нацисты были жестокими, потому что именно жестокие люди становились нацистами». Бауман не признавал теорию об авторитарном типе личности, предложенную Адорно, так как это подразумевало, что обычные люди не участвовали в зверствах [238].

Свою версию авторитарного типа личности предложил Джон Штайнер. У него речь идет о так называемом «спящем» – латентно агрессивной личности, которая высвобождается при определенных условиях, например, при столкновении с субкультурой насилия, характерной для нацизма [239].

Эрвин Штауб, не отвергая идею Штайнера о латентно агрессивных людях, добавляет, что так называемое состояние «спящего» характерно для большинства людей: изначально каждый человек способен на насилие. В каждом из нас есть частица серийного убийцы. «Зло, порождаемое обыденным мышлением и совершаемое обычными людьми, – это норма, а не исключение» [240],– считает Штауб.

Бауман с этим не согласен. Он уверен, что большинство людей вживается в те роли, которые предлагает им общество, и очень критически относится к понятию «неблагополучной личности» как источнику жестокости. По Бауману, зло ситуативно. Серийные убийцы – продукт обстоятельств.

Это можно доказать. Филипп Зимбардо из Стэнфордского университета провел эксперимент, в ходе которого создал условную тюрьму и, набирая добровольцев на роль охранников, использовал личностные тесты, чтобы отсеять людей с садистскими наклонностями. Тем не менее за шесть дней выяснилось, что отобранные добровольцы без склонности к садизму проявляют большую изобретательность, выдумывая все более жестокие способы контроля и обращения с заключенными-добровольцами. Зимбардо пришел к выводу, что тюремная обстановка сама по себе – уже достаточное условие для возникновения антиобщественных отклонений поведения.

Треть из одиннадцати охранников, как показал эксперимент, стали проявлять грубость и жестокость и изобретать новые способы издевательства над заключенными; примерно половина старалась поступать жестко, но справедливо и играть по правилам, пусть и жестоким, при этом не выходя за рамки по собственной инициативе; и только двое охранников прилагали все усилия, чтобы не поступать жестоко, или проявляли доброту по отношению к заключенным.

Если жестокость и серийные убийства могут быть ситуативно обусловлены, то, прежде чем мы решим, что разобрались с Ильзой Кох и Ирмой Грезе, заклеймив их нацистскими суками, хорошо бы повнимательнее присмотреться к родившейся и выросшей в Кентукки Линди Ране Инглэнд, бывшей работнице птицефабрики и бывшей кассирше крупной сети супермаркетов. В возрасте двадцати одного года, неся службу в Ираке в качестве резервиста военной полиции в печально известной тюрьме Абу-Грейб, Инглэнд позировала перед камерами в момент пыток и издевательств над обнаженными заключенными. Линди никогда никого не убивала, но чем она принципиально отличается от Грезе? Как далеко Линди могла бы зайти? Сколько из нас живут с внутренним серийным убийцей, готовым вырваться на волю при благоприятных обстоятельствах? А может, процесс превращения в серийника намного проще и легче, чем нам кажется?

Перенесемся из мрачной, душной Европы наших бабушек, огороженной колючей проволокой, туда, где нацисты-серфингисты должны умереть,[48] – в солнечную Калифорнию четверть века спустя, в центр апокалипсиса, устроенного Чарли Мэнсоном и увлекшего преданных ему девушек-убийц. Это завораживающая история, произошедшая в завораживающем месте в завораживающую эпоху. Шестидесятые годы на Западном побережье, эра Водолея в разгаре: секс, наркотики, музыка, свобода, солнце, океан и массовые захоронения.

Большинство девушек знакомились с Мэнсоном в возрасте восемнадцати-двадцати лет. А когда им было чуть за двадцать, они проникали под покровом ночи в фешенебельные дома Лос-Анджелеса и избивали, душили, стреляли в упор и закалывали их богатых обитателей, а затем макали пальцы в кровь и оставляли надписи на белых стенах и новенькой технике. Одной из их жертв стала восходящая кинозвезда Шэрон Тейт, жена кинорежиссера Романа Полански, бывшая на девятом месяце беременности. Сам Чарльз Мэнсон никогда никого не убивал и даже не присутствовал при убийствах. Но он всегда был рядом – «Эверест», возвышающийся над судьбами этих женщин-убийц.

Сегодня Мэнсон никому не дает забыть, что с 1969 года отбывает наказание за семь убийств, ни одного из которых он физически не совершал. И с этим не поспоришь. Это факт. Но как кто-то сказал о нем однажды: «Чарли всегда умел выворачивать правду и превращать ее в ложь». Главное, что он совершил, – это заставил нескольких молодых женщин и мужчин пойти и убить вместо него.

Прошло уже почти сорок лет, а Чарльз Мэнсон и его женщины не выходят у нас из головы: они – темная изнанка тех сладостных воспоминаний о давно минувших днях, которые живут в душе каждого бэби-бумера. В коллективном сознании Мэнсон олицетворяет закат шестидесятых: Чарльз с татуировкой свастики на лбу, которую сделал сам, и его девушки-убийцы, выкрикивавшие и скандировавшие на суде: «Ну убейте уже нас всех прямо сейчас!» – и у каждой на переносице между глаз крест, выжженный раскаленными шпильками. Остальные его подружки-хиппи на газоне перед зданием суда – небрежно одетые, босые, некоторые с бритыми головами – все с вырезанными на лбу крестами. Через несколько лет одна из девушек Мэнсона, Пискля, наставит пистолет на президента США Джеральда Форда. Но все остальные убийства, приписываемые тайным последователям Мэнсона, так и останутся нераскрытыми. И с заключением его в тюрьму кошмар не прекратится. Даже через двадцать лет на телевидении будут выходить передачи с ним, снятые Джеральдо Риверой, в том числе и прямой эфир из тюрьмы в 1989 году.

ДЖЕРАЛЬДО. В твоем мире ты дьявол, да, Чарли?

МЭНСОН. Ладно. Подыграю. Буду дьяволом.

ДЖЕРАЛЬДО. Я еще никогда в жизни не смотрел в глаза человеку, который выглядел бы таким виноватым, как ты.

МЭНСОН. Неужели? Ну и ну. Тяжелое зеркало для тебя, да? Ты бы такого не вынес?

Чарли Мэнсон – умный и лживый старый змей. Таким он был всегда, такой он и сейчас,[49] зимой 2007 года, когда я пишу эти строки. Однако Мэнсон не помнит и никогда не запоминал, что он говорил еще пару дней назад, – и в этом проблема. Хотя говорил он красиво, с налетом поэтического безумия. К сожалению, глубоко внутри в нем всегда таилось опасное темное начало.

Чарли был из тех старомодных провинциалов, которых жизнь никогда не баловала: уже в восемь лет он познакомился с американскими исправительными заведениями и тюремной системой 1940-х… Потом 1950-х… И первой половины 1960-х. Тюрьма стала его домом. В остальном Чарли мало отличался от большинства из нас. Бывали у него хорошие, светлые дни, когда он спасал кому-то жизнь, а бывали и не такие светлые – те скверные, мрачные периоды, когда из глубины его естества поднималась черная ярость, уничтожая и убивая тех, кого он до этого спасал.

В общении Чарли напоминал ураган: его поэтичная речь пылала той харизматичной откровенностью, которая уходила корнями в деревенские старинные религиозные традиции; она была сродни глоссолалии в состоянии транса или заклинанию змей и оттачивалась в калифорнийских тюрьмах, где, сидя в камере, он изучал методы сайентологии и технику игры на гитаре. Чарли было даровано многое, причем в избытке.

У Мэнсона и сейчас есть немало вдохновенных последователей. «АТWА – Air, Trees, Water, Animals» («Воздух, деревья, вода, животные») – остается мантрой уже для третьего поколения защитников Мэнсона, многие из которых родились намного позже шестидесятых. Просто погуглите «ATWA» и найдете ключ к этому темному царству в Интернете. ATWA – своего рода фундаментализм защитников окружающей среды – Чарлибан, почерневшие зеленые, грозящие священной войной «свиньям», которые вырубают наши леса, писают в нашу воду и несправедливо сажают Мэнсона в тюрьму.

Чарли Мэнсон писал неплохие стихи и тексты песен. Он был эдаким философствующим литератором, который сегодня, в эпоху Amazon.com, мог бы стать миллионером, если бы в свое время не перешел черту. Он любил повторять: «Время – это игра, в которую играют на деньги». Или: «Поступай неожиданно. Смысл в бессмысленном». Но он стал смешивать все это с ЛСД и травкой, а его психика и так уже давала сбои под давлением накопившегося в организме метамфетамина, в моче, вероятно, изобиловал криптопиррол, а в голове догнивали остатки здравого смысла и сострадания. Сломанное детство, окончательно похороненное в «Бойз-тауне» (Boys Town[50]), растворилось в море ярости, которая в плохие времена рвалась из него наружу как черт из табакерки, но могла рождать и блестящие поэтические строки, и остроумные высказывания.

Смуглый, моложавый, симпатичный – джинсы, кожа и замша, виски, благовония и вся эта пыль в глаза, психический неадекват с ножом Боуи – в шестидесятые Чарли трахался без передышки. Он называл себя «садовником», орошая своим семенем лоно детей цветов, эдакий секс-проповедник эры Водолея, омраченной Альтамонтом[51]. Чарли словно взял Вудсток и на пляжном багги перевез его в долину Смерти. Многие последовали за ним даже в пропасть – и мужчины, и женщины, но именно женщины, как правило, оставались верны ему до конца. Они в каком-то смысле подвели черту под шестидесятыми – на излете десятилетия, летом 1969 года, когда, обмакнув пальцы в кровь, исписали простодушную эпоху ругательствами. Шестидесятые уже не вернуть – как бы дико это ни звучало, но «мэнсониты» от этой эпохи неотделимы.

До ночи с 8 на 9 августа 1969 года в жизни двадцатишестилетней Шэрон Тейт все складывалось вполне удачно. Хорошенькая добродушная актриса, она вышла замуж за Романа Полански, блистательного и успешного кинорежиссера с непростой судьбой. Незадолго до этого муж купил ей в Англии белый «роллс-ройс», и в Лос-Анджелесе ее сейчас огорчало только одно: ее красный «феррари» отдали в ремонт. Шэрон была на последних неделях беременности, недавно они с Романом арендовали в Лос-Анджелесе дом. И не просто дом, а роскошный особняк в закрытом, обнесенном стеной поместье на склоне холма Бель-Эйр, с бассейном и гостевым домиком. До них в особняке жила актриса Кэндис Берген вместе с музыкальным и телевизионным продюсером Терри Мелчером, сыном Дорис Дэй[52].

Полански остался в Англии, где заканчивал сценарий, и, чтобы скрасить одиночество, Шэрон Тейт пригласила в гости троих друзей. Они тоже были «красивыми людьми» того типа, который сегодня олицетворяет Пэрис Хилтон: двадцатипятилетняя Эбигейл Фолджер, наследница многомиллионной кофейной империи; тридцатидвухлетний Войцех Фриковски из Польши, любовник Эбигейл и друг Полански; а также бывший бойфренд Тейт – тридцатипятилетний Джей Себринг, успешный парикмахер-стилист, работавший в шоу-бизнесе.

Скучающие богачи, в целом они были приличными людьми. Тем вечером долго не засиживались и уже укладывались спать, когда – как напишут об этом позже – обезумевшая, улюлюкающая, одурманенная наркотиками орда хиппи, жаждущих крови, перелезла через стену поместья и всех их перерезала.

Было около половины первого ночи. Входные двери заперли, но оставили открытым окно в детской, чтобы выветрился запах краски – в тот день комнату покрасили. Убийцы разрезали сетку на окне и забрались в дом – «ползучие твари», как они себя называли.

Из отчета, предоставленного властями в 1992 году для слушаний по условно-досрочному освобождению Мэнсона, известно следующее:

8 августа 1969 года, незадолго до полуночи, заключенный [Мэнсон] сообщил подельникам, что пора устроить встряску. Соучастницы преступления должны были сопровождать Чарльза «Текса» Уотсона и выполнить все указания заключенного. Сообщницами заключенного были Линда Касабиан, Сьюзен Аткинс и Патрисия Кренуинкел. Когда они уже сидели в машине, готовясь отправиться в дорогу, заключенный со словами: «Ну вы понимаете, девочки, что я имею в виду», – велел им оставить на месте какой-то знак. Его подельник Уотсон подъехал прямо к дому номер 10050 на Сьело-драйв и притормозил. У Линды Касабиан было с собой три ножа и пистолет. Уотсон припарковал автомобиль, залез на столб и перерезал телефонные провода рядом с домом.

Его сообщницы Аткинс и Кренуинкел оставались на заднем сиденье, а Линда Касабиан сидела спереди на пассажирском месте. Уотсон перекинул веревку и перелез на территорию поместья по адресу Сьело-драйв, 10050.

К воротам, выходящим на улицу, подъехал автомобиль, в котором находился Стивен Пэрент, потерпевший. Подойдя к нему, Уотсон наставил на него пистолет. Пэрент попросил: «Пожалуйста, не трогайте меня, я никому ничего не скажу». Уотсон выстрелил в Пэрента пять раз и выключил зажигание в его машине.

После чего все подельники направились к дому, и Уотсон разрезал сетку на окне. Линду Касабиан оставили караулить, а одна из женщин проникла в дом через открытое окно и впустила внутрь остальных.

В доме подельники без всяких оснований, без повода и логичных причин убили Эбигейл Энн Фолджер, нанеся ей в общей сложности двадцать восемь ножевых ранений. Войцех, жертва номер два, погиб от множественных ножевых ранений. У него также обнаружено огнестрельное ранение спины с левой стороны и травма головы, нанесенная тупым предметом. Погибшей Шэрон Тейт Полански было нанесено множество колотых ран. Погибший Джей Себринг умер от множества колотых ран.

На самом деле Джей Себринг получил семь ножевых ранений и одно пулевое; в Войцеха Фриковски выстрелили дважды и нанесли ему тринадцать ударов по голове и пятьдесят одно ножевое ранение; на теле Шэрон Тейт обнаружено шестнадцать ножевых ранений – ее нерожденный ребенок, разумеется, умер. Шэрон и Себринга, перед тем как убить, повесили за шею, перекинув веревку через балку в гостиной. На входной двери дома кровью Тейт было написано слово «свиньи».

Шэрон Тейт убила двадцатиоднолетняя Сьюзен Аткинс по прозвищу Сэди Мэй Глатц. Согласно ее показаниям, она держала голову Тейт в захвате, пока других жертв избивали и наносили им удары ножом. Потом подошла очередь Шэрон. Она умоляла Аткинс не убивать ее. «Она просила: „Пожалуйста, отпустите меня. Все, чего я хочу, – это родить ребенка“, – рассказывала на суде Аткинс. – Я посмотрела на нее и сказала: „Женщина, мне тебя не жалко“. Я понимала, что говорю это себе, а не ей».

В тюрьме, бахвалясь перед сокамерницей, Аткинс была более откровенной. По ее словам, она посмотрела Тейт в глаза и сказала: «Послушай, сука, мне пофиг, родишь ты или нет. Лучше приготовься. Ты сдохнешь, и мне на это наплевать».

А еще она признавалась сокамернице, что облизывала пальцы, красные от крови Шэрон Тейт: «Вау, вот это глюкануло! Я подумала: „Я узнала вкус смерти, а она отдала жизнь“. Ты когда-нибудь пробовала кровь? Она теплая, липкая и вкусная».

Обмакнув полотенце в кровь Тейт, Аткинс написала на входной двери «свиньи». Она говорила, что хотела вырезать ребенка из матки Шэрон и привезти его Чарли, но у них было мало времени. «Чтобы делать такое с людьми, сердце должно быть наполнено настоящей любовью, – объясняла Аткинс сокамернице. – Я любила ее, и, чтобы ее убить, мне пришлось убить часть себя».

Убийцы будут установлены далеко не сразу. Новость о кровавой бойне шокировала всех, и по району Бель-Эйр и Голливудских холмов поползли слухи, что это было ритуальное убийство или часть сатанинского обряда. Тот факт, что Полански недавно закончил работу над фильмом «Ребенок Розмари» (Rosemary’s Baby), затрагивающим тему сатанизма, только подливал масла в огонь.

На следующий день, 10 августа, около 22:30, в полицию поступил вызов из Лос-Фелиза, другого фешенебельного района Лос-Анджелеса к востоку от Голливуда, неподалеку от Гриффит-парка. Прибыв в дом Лено и Розмари Ла-Бьянка, состоятельных владельцев сети супермаркетов, полиция обнаружила тридцативосьмилетнюю Розмари у себя в спальне. Ей было нанесено сорок одно ножевое ранение в спину и ягодицы, вокруг шеи затянут шнур от лампы, а позвоночник перебит ударом ножа. Ее муж, сорокачетырехлетний Лено, был найден внизу в гостиной с двенадцатью ножевыми ранениями. Кроме того, на его теле насчитали четырнадцать ударов большой сервировочной вилкой, которая так и осталась торчать из его внушительного живота. Там же, на коже живота, было неряшливо вырезано слово «война». Его же кровью на стенах было написано «смерть свиньям» и «мятеж», а на дверце холодильника – «встряска».

Из материалов слушания по условно-досрочному освобождению Мэнсона:

10 августа 1969 года заключенный привез подельников к месту жительства жертв Лено и Розмари Ла-Бьянка. Заключенный вошел в дом Ла-Бьянка и, угрожая пистолетом, связал хозяев.

Он сказал, что это ограбление, и заверил их, что они не пострадают. Потом вернулся к автомобилю, в котором сидели его сообщники, и велел им войти в дом и убить хозяев. Но запретил сообщать жертвам, что они будут убиты.

Затем его сообщники Чарльз Уотсон, Патрисия Кренуинкел и Лесли Ван Хаутен направились в дом, а заключенный уехал с места преступления. Его подельники проникли внутрь и безжалостно убили Лено Ла-Бьянку, нанеся ему множественные ножевые ранения в шею и живот. Розмари Ла-Бьянка умерла от множественных ножевых ранений шеи и туловища.

С помощью разделочной вилки подельники вырезали слово «война» на животе Лено Ла-Бьянки. В обоих вышеописанных случаях на месте преступления для написания слов подельники использовали кровь своих жертв.

Заключенный, проходивший по делу № А-267861 и обвиненный в убийстве первой степени, был доставлен в учреждение 13 декабря 1971 года, где отбывал наказание по совокупности приговоров.

Убийства в доме Шэрон Тейт и семьи Ла-Бьянка были не единственными и не первыми.

В следующих преступлениях, которые заключенный совершил вместе с подельниками Босолеем, Аткинс, [Браннер] и Дэвисом, использовались пистолет, ножи и мечи. Заключенный велел сообщникам отправиться в дом жертвы Гари Аллена Хинмана и заставить его переписать на них часть своего имущества. Они последовали указаниям заключенного и 26 июля 1969 года связались с ним из дома Хинмана, после чего туда приехали заключенный вместе с Дэвисом. Заключенный ударил Хинмана мечом, отрубив часть правого уха и нанеся рваную рану с левой стороны лица от уха до рта. Затем заключенный и Дэвис покинули место преступления на машине Хинмана.

27 июля 1969 года после трех дней издевательств Хинман был убит ударом ножа в сердце, который нанес Босолей.

Когда 31 июля 1969 года Хинмана обнаружили в его доме в районе каньона Топанга, у него на теле выявили ножевое ранение в сердце, колотую рану в груди, резаные раны на макушке, за правым ухом и на лице с левой стороны, от уха через всю щеку.

Массмедиа на все лады смаковали тот факт, что среди сообщников Мэнсона в этих по-звериному жестоких преступлениях оказалось так много молодых женщин, не давало им покоя и поведение его последовательниц, которых ни в чем не обвиняли, но которые толпились у здания суда с песнями и лозунгами и устраивали демонстрации.

История Мэнсона совершенно нетипична для серийных убийц. Если не считать убийства наркоторговца в результате конфликта – убийства, в котором Мэнсона никогда не обвиняли, – физически он никого не убивал и даже ни разу не присутствовал на месте убийства в момент смерти жертв. Два эпизода можно условно отнести к массовым серийным убийствам – в домах Шэрон Тейт и Ла-Бьянки погибло по несколько человек. Некоторые члены «семьи», фактические соучастники серийных убийств, лично убивали только один раз, были и такие, кто ни в чем не участвовал, а просто присутствовал как сообщник. Еще больше путаницы вносил тот факт, что на месте преступления всегда находился Текс Уотсон, который все контролировал. В конечном счете вместе с Чарльзом Мэнсоном за убийства были осуждены три женщины, которые до сих пор отбывают наказание.[53]

Прежде чем перейти к историям этих женщин, сначала нужно рассказать, кто же такой Чарльз Мэнсон. Мужчина, за которым они безропотно следовали, приехал издалека и, прежде чем так громко заявить о себе, провел не один десяток лет за решеткой. Когда на суде Мэнсон говорил, что попал в тюрьму в восемь лет, а вышел в тридцать два года, он не сильно преувеличивал. Когда в марте 1967 года его в очередной раз выпустили на свободу, ему действительно было уже тридцать два, и к этому времени в различных исправительных заведениях и местах лишения свободы он провел в общей сложности семнадцать лет – больше половины своей жизни. В первый раз его арестовали за кражу в восемь лет, а в девять поместили в исправительный дом.

Однако дело не только в том, сколько лет он провел в тюрьме, но и в том, когда и за что его сажали. Чарли любил рассказывать, что в последний раз его приговорили к десяти годам за попытку украсть тридцать семь с половиной долларов. И это правда.

Он пытался украсть чек из почтового ящика, а кража почты считается тяжким федеральным преступлением. Приговор заменили условным сроком. Но через какое-то время он снова попался, условный приговор был автоматически отменен, и ему пришлось отсидеть семь лет. Как тут не вспомнить предупреждение: «Чарли всегда умел выворачивать правду и превращать ее в ложь».

Когда Чарли посадили в 1959 году, ему было двадцать четыре, а пост президента занимал Эйзенхауэр. Когда в 1967 году в возрасте тридцати двух лет Чарли вышел, Кеннеди был уже давно мертв. Что еще тут скажешь? Львиную долю 1960-х Мэнсон просидел в тюрьмах: между двадцатью и тридцатью годами он больше времени провел в заключении, чем на воле.

Но и в тюрьме он времени не терял – изучал методы сайентологии. Церковь саентологии заинтересовалась Мэнсоном после того, как он попал в выпуски новостей. Внутренний документ службы безопасности церкви, изъятый ФБР в ходе расследования, не связанного с делом Мэнсона, и обнародованный в соответствии с Законом о свободе информации, гласит:

(22 июня 1970 года)

Отчет о допросе Рауля Моралеса. Ответ на письмо: Чарльз Мэнсон.

Со слов Моралеса, в 1962 году он прибыл в тюрьму на острове Макнил, штат Вашингтон, и его поместили в одну камеру с Лафайеттом Раймером, вероятно прошедшим обучение как сайентологический консультант (одитор), по оценке Рауля – примерно первого уровня. Тогда Рауль и познакомился с саентологией. В то время Раймер проводил в тюрьме одитинг; в одной из камер, рассчитанной на десятерых, ему удалось собрать группу примерно из семи человек и посвятить их в сайентологию. Чарльз Мэнсон присоединился позже, стал обучаться, подчинялся всем ограничениям вместе с сокамерниками и прошел около ста пятидесяти часов одитинга с Раймером. Использовались такие техники, как КОО («контроль, общение, обладание»), техника помощи («кому вы оказали помощь, а кому нет») и другие дихотомические техники (в терминах Рауля: «чему вы можете противостоять, а чему предпочли бы не противостоять»), а также обладание (например: «чем вы можете обладать? Оглянитесь вокруг и найдите то, что может стать вашим. Оглянитесь вокруг и найдите то, к чему не хотите иметь отношения»). Раймер вел записи своих сеансов одитинга. Поначалу Мэнсон был полон энтузиазма, и после одитинга его совсем переклинило: какое-то время он не мог говорить ни о чем другом, кроме сайентологии, так что его начали избегать. Однако наступил момент, когда Мэнсон стал требовать, чтобы одитор оставил его в покое (по мнению Рауля, он слишком перенапрягся или что-то в этом роде). В конце концов он добился перевода в одиночную камеру – лишь бы избавиться от одитора. Персонал тюрьмы тоже заподозрил неладное, наблюдая за странным поведением группы, и разогнал ее. Рауль вышел на свободу в 1965 году.

Жена Раймера проходила обучение здесь, в лос-анджелесском филиале, в 1965–1966 годах. С Раймером она порвала все отношения. Рауль только вчера узнал, что один из его друзей, Марвин Уайт, впоследствии присылал Мэнсону книги (после того как их группу разогнали) о гипнозе и черной магии [241].

В судьбе Мэнсона происходят все более невероятные вещи. Отбывая срок в тюрьме на острове Макнил, он научился играть на гитаре, а учил его Элвин Карпис, по прозвищу Жуткий, один из немногих оставшихся в живых гангстеров классической эпохи – времен «врагов общества номер один», Бонни и Клайда, Джона Диллинджера и Пулеметчика Келли. Бывший член кровавой банды Ма Баркер, Карпис стал рекордсменом по самому длительному заключению на острове Алькатрас. В тюрьме он сидел с 1936 года, отбывая пожизненное наказание за ограбление банка и похищение людей; незадолго до этого его перевели на остров Макнил, где он и встретил Мэнсона. Карпис был плохим парнем, но талантливым гитаристом и научил напористого Мэнсона всему, что знал сам.

21 марта 1967 года в восемь пятнадцать утра Мэнсон покинул территорию исправительного учреждения на острове Терминал в Лонг-Бич. Можно снова завести пластинку о том, каким был мир в 1959 году, когда Чарли сел, и каким стал к 1967 году, когда он вышел, но об этом и так сказано достаточно.

Мэнсон уверял, что вообще не хотел выходить на свободу. В тюрьме его все устраивало. Освободившись, Чарли получил на руки тридцать пять долларов, ровно на два доллара и пятьдесят центов меньше той суммы, за которую его посадили семь лет назад. Его привезли в Лос-Анджелес, находившийся в двух шагах. С собой у него был только чемоданчик с одеждой, в которой его арестовали, с ним он три дня катался в автобусах. Там же в автобусах он и спал, пока водители не выталкивали его взашей. По его словам, это напоминало ему, как его выгнали из тюрьмы. Затем, вспомнив о знакомых в Сан-Франциско, Мэнсон направился на север.

Чарли совершил аварийную посадку в эпицентре американской контркультуры – в районе Хейт-Эшбери в Сан-Франциско, в марте 1967 года, накануне «Лета любви», когда движение хиппи заявило о себе в полный голос. Это было время лозунгов «Власть цветов», «Любите, а не воюйте», «Включайся, настраивайся, выпадай», митингов за мир, сидячих демонстраций, раскрепощенных хиппи-тусовок, партизанского театра[54], коммун, подпольных газет, флюоресцентных плакатов, кислоты Оусли[55] и музыки, музыки, музыки. А Чарли еще даже не выкурил ни одного косяка – он был преданным поклонником «Джека Дэниэлса». Все, что произошло с Мэнсоном дальше, – сплошные легенды, сказки и досужие домыслы.

Существует две версии того, что именно произошло с Чарльзом Мэнсоном. Одна из них гласит, что, впервые приняв ЛСД на концерте группы Grateful Dead в танцевальном клубе «Авалон», он лег на пол посреди переполненного танцпола в позе эмбриона и пережил второе рождение, «усовершенствовав» музыку и заслужив аплодисменты своими лихорадочными вращениями, словно дервиш под кислотой [242].

По другой версии, с ЛСД Мэнсона познакомила молодая девушка по имени Нэнси Харт, мелкая мошенница, подделывавшая чеки, и будущая фолк-певица. Однажды весной, вспоминала Харт, посреди ночи, когда она спала в парке под грудой одеял, Чарли подошел к ней и попросил разрешения забраться к ней, потому что «от нее исходило невероятное тепло» [243].

«Великолепным любовником Чарли не был, но старательно играл его роль, – вспоминала Харт. – Он был великим аферистом, наверное, лучшим из тех, кого я знала или с кем пересекалась по делам. Он ходил со мной по всему Сан-Франциско вместе с нашими бумажками [обналиченными фальшивыми чеками] и рассказывал про всевозможные махинации, о которых слышал. Он знал столько всего, что от этого сносило крышу…

Мы много трахались, но рутина ему быстро надоела. Поэтому однажды, устав, он трахнул меня ручкой от метлы, а потом заставил, чтобы я проделала то же самое бутылкой из-под кока-колы, с обеих сторон. Сам он в это время дрочил, а я должна была рассказывать ему о своих ощущениях, о том, что якобы исходит от него, – что я чувствую рядом с ним. Под кислотой это было особенно часто: никакого физического контакта и расспросы о том, что со мной происходит».

В первый раз предлагая Чарли попробовать кислоту, Харт сказала ему: «Ты уже там, тебе это не нужно, это просто поможет направить поток». Они провели вместе всего несколько дней, а потом Нэнси Харт арестовали, а Мэнсон пошел своей дорогой.

«После кислоты я стал гораздо лучше понимать, что вообще происходит, – признавался Мэнсон. – Я был одним из них, был их частью. Мы все были частью друг друга».

ЛСД – диэтиламид d-лизергиновой кислоты. Впервые его синтезировали в Швейцарии в 1938 году, через четыре года после рождения Мэнсона. Тогда вещество не вызвало никакого интереса, его перестали изучать и надолго забыли. А 16 апреля 1943 года химик, открывший ЛСД, доктор Альберт Хофман, сотрудник фармацевтической компании «Сандоз» в Базеле, случайно принял небольшую дозу кислоты. В записной книжке Хофман позднее отметил:

В прошлую пятницу… мне пришлось среди дня прервать работу в лаборатории и уйти домой, так как меня охватило сильное чувство беспокойства, начала кружиться голова. Дома я лег и погрузился в довольно приятное бредовое состояние, которое отличалось крайне интенсивными фантазиями. Пребывая в полубессознательном состоянии с закрытыми глазами (дневной свет казался неприятно слепящим), я погрузился в поток необыкновенно реальных фантастических образов и сменяющихся как в калейдоскопе сочных красок. Через два часа это состояние прошло [244].

ЛСД относят к галлюциногенам – от латинского hallucinari (несбыточно мечтать) и греческого genesis (происхождение). Классифицируют его также как психоделик – от греческого psyche (душа) и delos (ясный, очевидный).

Психоделические вещества, которые помогают «увидеть душу», можно отыскать в естественной природе. До прихода европейцев мексиканские и центральноамериканские индейцы столетиями использовали их в мистических и религиозных целях. Психоделический эффект дают почки кактуса пейот, если их разжевывать. Из пейота получают мескалин, названный в честь племени мескалеро-апачей, которые первыми стали доставлять его из Техаса и Нью-Мексико на север. У мескалина меньше неприятных побочных эффектов, чем у пейота. Аналогичное психоделическое действие оказывает псилоцибин, содержащийся в некоторых видах грибов – так называемых «волшебных грибах». Коренные индейцы употребляли их во время религиозных ритуалов (а на северо-западе их до сих пор глотают адепты нью-эйджа).

Действие этих веществ с трудом поддается описанию. Во-первых, замедляется время. Одна минута тянется как десять, но человек не воспринимает происходящее в замедленном темпе. Меняется мышление, мозг воспринимает все иначе. Человек может видеть звуки, нюхать цвета, воспринимать запахи на слух и ощупывать вкусы. Может увидеть себя со стороны – по-новому заглянуть внутрь, объединить разные представления о себе, – если у него есть к этому предрасположенность,

Еще в XIX и начале XX века индейцы с помощью пейота лечили алкоголизм и облегчали постменопаузальную депрессию у женщин. В контакте с индейскими шаманами, расширяя сознание под действием пейота, многие женщины, утратившие способность к деторождению и переживавшие депрессию, обретали новый смысл жизни, получали надежду [245]. В отличие от антидепрессантов, которые симулируют «счастье» химическим способом, и оно улетучивается, как только действие препарата проходит, психоделики направляют естественные мыслительные процессы на поиски ментального озарения, которое, будучи пережито психикой, не исчезает еще долго после того, как заканчивается действие вещества. Утверждают, что эти вещества способны раскрывать новые возможности мышления – однажды усвоенные, они больше не забываются и уже не зависят от приема галлюциногенов. Неудивительно, что в 1950—1960-е некоторые психиатры увидели в ЛСД перспективное чудодейственное лекарство.

ЛСД примерно в сто раз сильнее пейота или мескалина. Это чрезвычайно сильный наркотик, который вызывает психоделический трип, длящийся до десяти и более часов. Медицинский ЛСД, который производила только компания «Сандоз», использовался неофициально в узком кругу сотрудников психиатрических клиник, их друзей и родственников на протяжении 1950-х и начала 1960-х. За пределами этого круга о кислоте никто не знал.

Между тем в 1960 году Тимоти Лири, преподававший в Гарварде, тестировал в Мексике псилоцибиновые грибы. «Это был классический визионерский трип, – рассказывал он, – я вернулся другим человеком. Вы уже никогда не будете прежними, после того как пережили эту вспышку и заглянули в ячеистый туннель времени. Вы никогда не будете прежними, если сдернули этот покров».

Потом Лири заинтересовался ЛСД и с 1963 года начал рассказывать о нем в прессе. К 1965 году, спасибо Лири, ЛСД уже считался дьявольским наркотиком, был запрещен и объявлен вне закона. «Сандоз» прекратил его производство, и тогда его изготовлением занялась целая армия маленьких подпольных лабораторий. К ЛСД мгновенно вспыхнул интерес.

В 1965 году на конференции по психиатрии, посвященной использованию психоделиков в терапевтических целях, о ЛСД и мескалине сообщалось следующее:

Они ослабляют защитные механизмы пациента, в результате чего могут всплывать подавленные воспоминания и конфликтный психический материал. Воспоминания о таких событиях становятся четче, а переживания интенсивнее.

В проявляющемся материале проще разобраться, потому что пациент видит конфликт в виде зрительных образов или ярких визуальных символов. Пациент принимает его, не подавляя, потому что отстраненное состояние сознания смягчает возникающее чувство вины.

Пациент сближается с терапевтом, и ему становится проще выражать свои иррациональные чувства.

Острота восприятия не нарушается, а понимание сохраняется и после того, как заканчивается действие наркотика.

Применяемые для квалифицированной лечебной помощи, галлюциногены, по-видимому, действительно вызывают вышеописанные эффекты, а также еще один, о котором редко упоминают. Это заметное повышение внушаемости пациента. Другими словами, снижение критического отношения пациента к своим переживаниям. Это бывает полезно, поскольку озарения принимаются безоговорочно и кажутся гораздо более значимыми, чем в отсутствие препаратов [246].

И вот Чарльз Мэнсон, тридцатидвухлетний изгой, который провел в местах лишения свободы семнадцать лет, помешанный на саентологии и получивший музыкальное крещение от Элвина «Жуткого» Карписа, теперь подсел на ЛСД. Это как Северная Корея с ядерной бомбой. Этот «садовник» во время великого «Лета любви» отирался среди детей цветов – прежде всего потерянных молодых женщин – занятых отчаянными поисками себя. А находили они Чарли, со всеми его тараканами и агрессией, а теперь еще и с кислотой в кармане.

Трудно сказать, когда Мэнсон превратился в длинноволосого нечесаного хиппи. 29 июля 1967 года он был арестован за мелкое правонарушение – «препятствовал работе полицейского». Это было в канун августа и апогея грандиозного хипповского «Лета любви» с его властью цветов. Но на фото, сделанном в тот день в полицейском участке, мы видим Мэнсона с вполне консервативной стрижкой. Волосы средней длины, вьются сверху и спереди в духе стиляг конца пятидесятых, но аккуратно подровнены парикмахером вокруг ушей и шеи.

Мэнсон трезво смотрел на вещи. Знал всему этому цену. Через тридцать лет, в 1997 году, он вспоминал:

Когда я освободился в последний раз, я уже понимал, что все одним миром мазаны. Но тогда я еще не убедился, что я ничуть не лучше, чем худшие из них, и ничем не хуже, чем лучшие из них. Хрен редьки не слаще, черт возьми, куда ни кинь – повсюду дерьмо, так почему не попытаться вырастить в нем цветы? Я много всякого в жизни повидал, и вот, когда я вышел и увидел этих детей шестидесятых, я понял: это то, что нужно. Но сам я не дитя шестидесятых, я родился в сороковые. Моим героем был Бинг Кросби, а не Элвис Пресли [247].

Под прицелом Чарли Мэнсона оказались юные впечатлительные дети цветов, в одиночку открывающие для себя поистине дивный новый мир – мир, которого у молодежи раньше никогда не было, особенно у девушек, живших под двойными запретами и скованных устаревшими социальными нормами, которые обесценивали юность, а еще больше – женщин. Чарли призывал сбрасывать эти оковы, и предложить что-то лучше никто не мог. История не знала ничего подобного эпохе шестидесятых, они дали фору даже двадцатым годам. Правила не работали, сравнивать в прошлом было не с чем. Все казалось возможным.

О тех временах Чарли говорил:

Я видел этих людей на улицах – и видел их, можно сказать, насквозь. Они были такие же, как я: выброшенные из жизни, как бумажные стаканчики, упаковки от гамбургеров, старое тряпье, вонючие прокладки «Котекс» и использованные презервативы. Мусор, плавающий вокруг, или дерьмо, прилипшее к стенкам унитаза и сливной трубы… Я собирал их – отвергнутых обществом, тех, кого вы считали отбросами, и помогал им выживать.

Я помогал им наполнять жизнь смыслом и использовать обстоятельства в свою пользу, поддерживая их существование.

Эд Сандерс, участник группы The Fugs, называл «Лето любви» в Хейт-Эшбери временем красоты и свободы, но отмечал и «обратную сторону: все это движение детей цветов было слишком беззащитно – оно напоминало долину тысяч пухлых белых кроликов, окруженных ранеными койотами».

Когда движение хиппи в Хейт-Эшбери оседлали разные байкеры и любители скорости и к началу туманной ненастной осени 1967 года оно приобрело отталкивающий сифилитический вид, Мэнсон со своими последователями перебрался в более теплые края – в Лос-Анджелес.

Весной 1967 года, за полгода до переезда, Мэнсон околачивался перед воротами Калифорнийского университета в Беркли, попрошайничая и играя на гитаре. Там он завел дружбу с маленьким пуделем, а затем переключился на его невзрачную хозяйку, рыжую девицу в очках – двадцатитрехлетнюю Мэри Терезу Браннер.

Мэри родилась 17 декабря 1943 года в городе О-Клэр, штат Висконсин, в семье Джона и Эвелин Браннер. Она была примерной католичкой, получила диплом историка в Висконсинском университете и незадолго до этого переехала в Калифорнию, где ей предложили работу в библиотеке Калифорнийского университета в Беркли.

Чарли покорил Мэри с первого взгляда, и, чувствуя, как щекочет ноздри хипповская свобода, охватившая кампус весной 67-го года, Мэри решила ей не сопротивляться. Она предложила харизматичному уличному музыканту пожить у нее, а ночевать на диване. Никакого секса – все начиналось сугубо платонически. Но потом Чарли стал водить к ней девиц и заниматься с ними сексом. Мэри к этому времени успела влюбиться, у нее возникли свои желания – и она уложила Чарли в постель. Это не помешало ему продолжать приводить домой девушек, сначала одну, потом двух, потом еще, так что мало-помалу их набралось восемнадцать. Именно с Мэри Браннер и началась «Семья». Сами они никогда не называли себя «Семьей Мэнсона» – это выдумки газетчиков, – а всегда только «Семьей».

Браннер стала матриархом «Семьи», в которой ее называли Мэриок, или Мать Мэри Мэнсон. Она родила от Мэнсона ребенка, Чарли сам принимал у нее роды, а сына назвал Майкл Пух Ху. Если не как соучастница, то как свидетельница, Мэри присутствовала в доме Хинмана все те три дня, пока его пытали, а потом убили ударом ножа в сердце.

В 1971 году, когда Мэнсона признали виновным в убийствах, совершенных в домах Тейт и Ла-Бьянки, бывшая библиотечная служащая оказалась соучастницей неожиданной перестрелки в оружейном магазине в Лос-Анджелесе на Хоторн-бульваре. Вместе с несколькими сообщниками она заставила служащих и посетителей магазина лечь на пол, пока они загружали в фургон сотни единиц мощного оружия. Вооружались они, чтобы реализовать план по освобождению Мэнсона из тюрьмы, для чего собирались угнать «Боинг-747» и убивать каждый час по одному пассажиру, пока Чарльза не выпустят на свободу. Но вместо того чтобы сразу скрыться, они начали спорить, стоит ли убить всех, кто находился в магазине. Тем временем полиция, получив сигнал тихой тревоги, окружила магазин. Завязалась перестрелка, которая продлилась десять минут, прежде чем грабители сдались.

Спустя какое-то время Браннер примкнула к Арийскому братству (AБ), крайне жестокой группировке белых расистов, состоящей в основном из заключенных. Когда Мэнсона посадили, еще несколько его последователей перешли в Арийское братство и сблизились с ядром его основателей. После 1970 года в составе братства образовалось нечто вроде фракции из бывших членов «Семьи» Мэнсона.

Браннер давала показания против всех, кто проходил по делу об убийстве Гари Хинмана, потом отсидела срок за ограбление оружейного магазина в Хоторне, пока ее родители растили маленького Пуха Ху. Выйдя на свободу, в скором времени она затерялась где-то на Среднем Западе, поднимая на ноги сына Чарльза Мэнсона, которому скоро должно исполниться сорок лет.[56]

Вскоре после знакомства с Чарли у Мэри Браннер появилась добровольная помощница – Линетт Элис Фромм, по прозвищу Пискля. Прилежная стройная юная девушка с веснушками, похожая на актрису Сисси Спейсек в фильме ужасов «Кэрри», она жила в Редондо-Бич и в семнадцать лет ушла из дома – деспотичный отец выставил ее за дверь.

Лин родилась 22 октября 1948 года в семье Хелен и Уильяма Фроммов. Ее отец, авиаинженер, работал в авиационной промышленности Лос-Анджелеса. У нее были младшие брат и сестра. Умная и способная девочка, в школе она училась в основном на пятерки и четверки. В старших классах стала редактором школьного выпускного альбома и «специалистом» по творчеству поэта Дилана Томаса. Но дома отец держал всех в ежовых рукавицах, особенно ее. По непонятным причинам, ее заставляли жить по очень жестким правилам и требовали, чтобы она ела отдельно от остальной семьи.

Лин несколько раз убегала из дома, но, помирившись с матерью и отцом-деспотом, снова возвращалась. К 1966 году она вовсю путешествовала автостопом по побережью Калифорнии, пила, принимала кислоту и занималась сексом, который ей не нравился. В 1967 году она вернулась домой и поступила в колледж Эль Камино, записавшись на курсы французского языка, театрального искусства, психологии и современного танца. Она планировала учиться максимально хорошо и на следующий год перевестись в Калифорнийский университет. Но вместо этого окончательно разругалась с ненормальным отцом. «Вышло все очень глупо: мы начали спорить из-за какого-то определения в словаре, – рассказывала она позднее. – Могло быть только два мнения – его и неправильное. Я сказала: „Да, но…“, а он ответил: „Или так, или никак“» [248].

Взяв с собой только школьные учебники, Лин ушла из дома. Идти ей было некуда. Она добралась автостопом до Венис-Бич. Выступая на слушаниях по делу Мэнсона, она рассказывала: «Я приехала в Венис, села на бордюр и расплакалась. Ко мне подошел мужчина и спросил: „Что, отец выгнал из дома?“ Это был Чарли».

Они пообщались всего несколько минут. Чарли говорил с ней как мудрый отец. «Чтобы выйти из комнаты, дверь не нужна, – сказал он ей. – Стоит перестать хотеть выбраться, и ты свободна». Круто, подумала Лин.

Чарли сказал ей, что едет на север, возвращается в Сан-Франциско. Она может поехать с ним, если хочет. Когда? Да прямо сейчас, ответил он. Лин отнеслась к этому с недоверием, на что Мэнсон сказал: «Я не могу принять решение за тебя», – и ушел. До начала первого семестра оставалось всего три недели. Но Лин, по ее словам, схватила книги и побежала за Чарли.

Лин присоединилась к Мэнсону и Мэри Браннер, которая к этому времени уже уволилась из библиотеки и потратила последнюю зарплату на то, чтобы они втроем переехали в округ Мендосино, к северу от Сан-Франциско. Они арендовали небольшой домик на берегу океана, и Чарли начал окутывать Мэри и Лин сексуальными чарами, стараясь сломать их табу на секс и в конце концов уложить их обеих в постель. Как вспоминала позднее Лин Фромм, после тех нелепых совокуплений, которые происходили у нее с неуклюжими парнями из старших классов, секс с Мэнсоном показался ей фантастическим. С его подачи она изучила собственный клитор – эту «крошечную, упругую, сверхчувствительную штучку». Он был первым любовником, который занимался с ней оральным сексом.

«Понимаешь, какая штука, если мужчина любит, он сделает так, чтобы женщина чувствовала себя прекраснейшим созданием на свете, – пояснял Мэнсон смышленой семнадцатилетней девушке. – А если женщина любит, она чувствует и принимает всю его любовь, и, сливаясь в едином порыве, они становятся одним целым».

Выступая на суде как свидетель, Лин защищала его: «Чарли был нам как отец – в том смысле, что он открывал нам глаза на разные вещи. Когда я, забившись куда-нибудь в угол, читала книгу, он проходил мимо и рассказывал, о чем эта книга… Он знал, о чем мы думаем… Он всегда излучал счастье, всегда. Иногда, когда он заходил в ванную, чтобы причесаться, целая толпа народа собиралась и просто смотрела на него – он даже это делал весело».

Лин не участвовала в убийствах 1969 года, но через шесть лет попыталась наверстать упущенное. В сентябре 1975-го в Сакраменто, вооружившись заряженным полуавтоматическим пистолетом 45-го калибра, она протиснулась к президенту Джеральду Форду и была уже в шаге от него, когда ее остановила служба безопасности. Ее тут же отдали под суд и в ноябре приговорили к пожизненному заключению за покушение на убийство президента США.

Пожизненный приговор Пискли – из той же серии, что и семилетнее заключение Мэнсона за кражу тридцати семи с половиной долларов. Мало кто верит, что Пискля на самом деле хотела застрелить Форда. По факту, хотя в магазине пистолета было четыре патрона, в патроннике не было ни одного, а значит, Лин могла сколько угодно нажимать на спусковой крючок, пистолет все равно не выстрелил бы. Чтобы произвести выстрел, ей нужно было отодвинуть затвор и дослать патрон в патронник. Лин умела обращаться с оружием, поэтому маловероятно, что она не знала, как правильно заряжать 45-й калибр. С другой стороны, находясь в состоянии стресса или под наркотиками, она могла просто забыть про пустой патронник – такое случается. Но если она не собиралась никому навредить, зачем тогда зарядила оружие? И все-таки многие считают, что Линетт Фромм должна была сесть максимум за вооруженное нападение. Но она до сих пор отбывает заключение. На момент написания этой главы ей уже почти шестьдесят лет.

На момент совершения убийств Сьюзен Аткинс, которую знали как Сэди Мэй Глатц, был двадцать один год. Из всех членов «Семьи» в жестокости она, пожалуй, зашла дальше всех. На Сьело-драйв она преследовала одну из сбежавших жертв и зарезала ее на лужайке возле дома, после чего вернулась в особняк и заколола Шэрон Тейт, бывшую на девятом месяце беременности.

Сьюзен Аткинс родилась в Сан-Гейбриеле, штат Калифорния, 7 мая 1948 года. У нее было два брата – старший и младший. Судя по всему, родители злоупотребляли алкоголем, поэтому однажды у них даже пытались отобрать детей. Набожный ребенок, Сьюзен пела в церковном хоре, участвовала в организации девочек-скаутов и довольно хорошо училась в младших классах.

Однако в семье она чувствовала себя изгоем, братьев родители любили явно больше: мать – младшего, а отец – старшего. Аткинс своих чувств не скрывала: «Мать я не любила. Она пыталась находить со мной общий язык, но я не хотела иметь с ней дело. Не любила я и отца. Я их обоих терпеть не могла. Мать я не любила, потому что она была алкоголичкой… Отец тоже был алкоголиком и избивал мать» [249].

В 1963 году, когда Сьюзен было пятнадцать, ее матери диагностировали рак в терминальной стадии. Вместе с церковным хором Сьюзен пела под окном спальни, где мать доживала последние дни. Однако когда матери не стало, как вспоминали родственники, «Сьюзен отнеслась к этому довольно безразлично».

После смерти матери все стало еще хуже. «Складывалось впечатление, что ей на все наплевать, – рассказывала ее подруга. – Например, когда умерла ее мать, это ее нисколько не опечалило. Не думаю, что Сьюзен вообще что-то волновало. С ней творилось что-то неладное».

Когда Аткинс исполнилось восемнадцать лет, она ушла из дома – «буквально в тот же день», по ее словам. Она искала разные подработки, но не гнушалась и мелкого криминала. За угон автомобиля ее арестовали и дали условный срок. Сьюзен водила компанию с вооруженными грабителями и была причастна к ряду мелких преступлений. В Сан-Франциско она работала танцовщицей топлес и арендовала социальное жилье. А еще увлекалась сатанизмом. Согласно заключению ее психиатрической экспертизы, зачитанному при оглашении приговора и занесенному в протокол, в 1966 году Аткинс:

…вступила в так называемый сатанинский период. Связавшись с сатанистом Антоном Лавеем[57], она участвовала в коммерческой постановке шабаша ведьм[58] и, как вспоминала позднее, в вечер премьеры приняла ЛСД. Ее роль сводилась к тому, чтобы лежать в гробу, а легла она в него, когда у нее уже начались галлюцинации. Потом она отказывалась вставать из гроба, в результате чего занавес дали на пятнадцать минут позже. Она уверяла, что чувствует себя живой посреди уродливого мертвого мира. После этого случая ее «сатанинский трип» продлился еще около восьми месяцев.

С Чарли Аткинс познакомилась летом 1967 года на какой-то вечеринке, ей тогда было девятнадцать. Она вспоминала, что Мэнсон пел, аккомпанируя себе на гитаре, и совершенно очаровал ее своим голосом и текстами:

Он допел песню, и я спросила, можно ли мне сыграть на его гитаре. Ни слова не говоря, он просто передал ее мне.

Я посмотрела на гитару, положила на нее ладонь и провела по струнам. Я знала всего один аккорд. И подумала: «Я совсем не умею играть».

Просто подумала, вслух ничего не сказала. Но он обернулся, посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Ты сможешь играть на этой гитаре, если захочешь».

Я смотрела на него, и мне сразу было ясно, кто он и зачем он здесь. И знаете, что я поняла? Он тут для того, чтобы показать, что он читает мои мысли. И никуда мне от этого не деться.

Вау. Никогда раньше со мной такого не случалось – это словами не передать. С тех пор я всегда была с ним [250].

Через несколько дней Мэнсон вернулся за Сьюзен Аткинс:

Он сказал, что хочет заняться со мной любовью. Ну, я тоже призналась, что мне этого хочется, и он попросил меня раздеться. Я без малейшего стеснения сняла одежду, но там случайно оказалось зеркало в полный рост, и я отвернулась от него, а Чарли сказал: «Обернись и посмотри на себя, с тобой все в порядке. Ты совершенна. Ты всегда была совершенной». Он говорил: «Ты родилась совершенной, и все, что происходило с тобой с тех пор, как ты была ребенком, вплоть до этого момента, было совершенно. Ты не делала ошибок. Единственная ошибка, которую ты совершила, состояла в том, что ты думала, что совершала ошибки. Это были не ошибки…»

Он спросил меня, занималась ли я когда-нибудь любовью со своим отцом. Я посмотрела на него, хихикнула и ответила: «Нет». Тогда он спросил: «А думала ты когда-нибудь о том, чтобы заняться с ним любовью?» «Да, у меня были мысли, что можно заняться любовью со своим отцом», – ответила я. А он на это сказал: «Хорошо, когда мы займемся любовью, представь себе, что я твой отец, нарисуй у себя в голове такую картину». И да, я так и сделала, и результат был потрясающий [251].

Псевдосаентолог Чарли Мэнсон полностью отымел душу и тело маленькой Сьюзи Аткинс.

Аткинс стала Секси Сэди Мэй Глатц. У нее был ребенок от одного из членов «Семьи», и роды у нее Мэнсон тоже принимал сам. Мальчика назвали Зо Зо Зе Зе Задфрак (или, по другим данным, если это кому-то интересно, Зезо Зеце Задфрак).

Убийства на Сьело-драйв были не первыми, в которых участвовала Сьюзен Аткинс. 26 июля 1969 года она стала соучастницей пыток и убийства тридцатидвухлетнего Гари Хинмана. Хинман работал над докторской диссертацией по социологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и преподавал музыку. Он был членом буддийской секты «Нитирэн Сесю», владел несколькими автомобилями и домом на колесах «Фольксваген». В каньоне Топанга Хинмана хорошо знали, у него часто останавливались автостопщики и хиппи. Гостил у него в 1968 году и Мэнсон. Возможно, Хинман занимался изготовлением синтетического мескалина, но достоверно это не установлено.

Согласно показаниям свидетелей, в пятницу, 25 июля, Бобби Босолей, новый мужчина, влившийся в «семью», вместе с Мэри Браннер и Сьюзен Аткинс, вооружившись пистолетом и ножами, отправились к Хинману домой. Они требовали у него денег и документы о праве собственности на его автомобили. Хинман отказал, и тогда они втроем начали его избивать. Ничего не добившись, позвонили Мэнсону.

Мэнсон приехал, размахивая мечом и требуя, чтобы Хинман отдал ему деньги и автомобили. Тот снова отказался, и Чарли ударил его мечом, рассек ухо надвое и нанес глубокую рану в челюсть. После чего Хинман тут же передал ему ключи от своих машин, и Мэнсон уехал на одной из них, а девушкам велел зашить Хинману рану и попытаться все-таки вытянуть из него наличные.

Рану Аткинс и Браннер зашили зубной нитью, после чего возобновили пытки, которые растянулись на субботу и воскресенье. Спали они по очереди. К середине воскресенья добиться от Хинмана денег так и не удалось. Босолей снова позвонил Мэнсону, который, предположительно, сказал: «Ты знаешь, что делать», или «Ты знаешь, что делать. Убей его – он нам больше не нужен», или «Он слишком много знает».

Мэнсон категорически отрицал, что давал указания убить Хинмана:

Как показали свидетели телефонного разговора, единственное, что связывало меня с убийством Хинмана, это звонок Босолея, который спросил меня по телефону, что делать, и я сказал ему: «Ты знаешь, что делать». Я не говорил ему ничего типа [повышая голос]: «Ты знаешь, что делать». Я сказал: «Чувак, ты же мужик! Пора взрослеть, молодежь! Не спрашивай меня, что делать. Учись рассчитывать только на себя, брать на себя ответственность. Не спрашивай меня, что делать» [252].

Босолей нанес Хинману четыре удара ножом, выкрикивая при этом: «Общество в тебе не нуждается – ты свинья! Так будет лучше. Я твой брат». Одна из девушек дала истекающему кровью Хинману его четки, и он начал напевать мантру буддийской секты: «Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё – Наму-Мё-Хо-Рэн-Гэ-Кё».

Вскоре Гари впал в беспамятство, но еще дышал. Тогда Сьюзен Аткинс и Мэри Браннер стали по очереди накрывать его лицо подушкой, пока он не задохнулся. А потом написали на стене его кровью: «Смерть поросятам», – и попытались инсценировать все так, будто это дело рук «Черных пантер». Они даже оставили на стене схематический отпечаток кошачьей лапы.[59] Из дома Хинмана они уехали на двух его машинах.

В перерыве между убийством Хинмана и убийствами в доме Шэрон Тейт Мэнсон отправился на север от Лос-Анджелеса. Свидетели видели, как он проезжал вдоль побережья в фургоне-магазине 1952 года выпуска с надписью «Хостес твинкиз»[60]. Подтвердили это и выписанные ему штрафы за нарушение ПДД.

Мэнсон ездил в институт Эсален в районе Биг-Сур. Эсален был (и остается) «центром личностного роста» и фешенебельным курортом для богатых клиентов из Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Тут регулярно проводились семинары с участием приглашенных докладчиков по всем направлениям альтернативной философии, как восточной, так и западной. Тематика семинаров варьировалась от йоги до сатанизма. В институт Эсален часто наведывалась Эбигейл Фолджер.

Мэнсон вращался в высших кино- и музыкальных кругах Голливуда. Долгое время он был вхож в дом барабанщика группы The Beach Boys Денниса Уилсона. Еще в тюрьме Чарли познакомился с продюсером Филом Кауфманом, отбывавшим наказание за хранение марихуаны. Кауфман пообещал спродюсировать его альбом Lie («Ложь»), что и сделал уже в 1970 году, когда Мэнсон предстал перед судом. Несостоявшиеся сделки и упущенные возможности связывали Чарли Мэнсона со многими крупными игроками музыкальной и киноиндустрии. Шоу-бизнес постепенно избавлялся от «динозавров» – старых студийных магнатов, на первый план выходили интересы уличной молодежи. Перед таким парнем, как Мэнсон, открывалось множество дверей. (The Beach Boys даже записали песню Мэнсона «Перестать существовать» («Cease to Exist»), которая вышла на их альбоме 20/20 под названием «Never Learn Not to Love».)

В Эсалене Мэнсон бывал неоднократно, посещал семинары, принимал ванны, окунался в термальные источники и искал, кого еще взять под свое крыло. Однако последний его визит в Эсален прошел не очень удачно. По свидетельству Пола Уотсона, Мэнсон рассказывал ему, что ездил «в Эсален и играл на гитаре для немногочисленной избранной публики, но они не восприняли его музыку. Одни притворялись, что спят, другие говорили: „Для меня это слишком трудно“ или „Я к такому не готов“, третьи заявляли: „Я этого не понимаю“. А некоторые просто вставали и уходили» [253].

В Лос-Анджелес Мэнсон вернулся утром в пятницу, 8 августа 1969 года, в мрачном, подавленном настроении – после такого приема в Эсалене он чувствовал себя уязвленным и отвергнутым. Шэрон Тейт и ее друзьям оставалось жить чуть больше двенадцати часов.

Последние полгода Мэнсон с «Семьей» прожили в предвкушении апокалипсиса. Чарли предрекал скорую расовую войну, которая разразится между черными и белыми, и планировал спрятаться от нее в Долине Смерти. А чтобы добраться туда, купил пляжный багги. В последователях он планомерно разжигал ненависть и страх. Сторона обвинения на суде утверждала, что Мэнсон называл это «встряской» (Helter Skelter), вдохновившись одноименной песней «Битлз» из «Белого альбома». Все может быть.

А может, у Чарли просто размягчились мозги от наркотиков, от паранойи и всей этой голливудской хренотени – на его звонки не отвечали, все договоренности улетучивались как дым. Под настроение или под кайфом Мэнсону могло прийти в голову все, что угодно, и он тут же это выбалтывал, а на следующий день забывал. Однако, по словам Текса Уотсона, который был правой рукой Мэнсона, в тот день Чарли особо настаивал на том, чтобы они отправились в бывший дом продюсера Терри Мелчера на Сьело-драйв и убили всех, кого там застанут. Пусть, мол, Мелчер не расслабляется. Чарли пытался подписать с продюсером музыкальный контракт, но сделка сорвалась. Он знал, что Мелчер там больше не живет и теперь особняк занимает Шэрон Тейт. Он велел Сьюзен Аткинс и Патрисии Кренуинкел поехать вместе с Тексом и делать все, что тот скажет.

Когда Патрисия Кренуинкел познакомилась с Чарльзом Мэнсоном, ей было восемнадцать. Бывшая преподавательница пресвитерианской воскресной школы, она обожала читать Библию. Патрисия была откровенно некрасивой: мужеподобное лицо, повышенная волосатость тела и, как выяснилось позднее, когда она побрила голову, сильно оттопыренные уши. В «Семье» ее называли по-разному – Большая Пэтти, Кэти или Желтая.

Детство Кренуинкел прошло на Манхэттен-Бич в Лос-Анджелесе. Ее отец, Джо, был страховым агентом, а мать – домохозяйкой, активно участвовавшей в жизни церкви и местной общины. Успешно окончив старшую школу, Патрисия проучилась один семестр в иезуитском колледже Спринг-хилл в Мобиле, штат Алабама. Когда ее арестовали, родители в один голос описывали ее как прекрасного ребенка, абсолютно нормальную, счастливую, умную, прилежную, набожную, хорошо воспитанную девочку, которая любила семью, с удовольствием ходила в школу и участвовала в церковных мероприятиях, с которой никогда не было проблем. «Пэт увлекалась чтением Библии… Мы никогда не видели, чтобы она проявляла враждебность или агрессию… она никогда ни с кем не дралась… не мучила животных… не проявляла физическую агрессию… вспыльчивость ей была несвойственна… Просыпаясь утром первой, она оставалась в своей кроватке, рисовала или играла со всякими безделушками… играла сама, никого не беспокоила. Не плакала, чтобы ее забрали из кроватки или развлекали ее… У меня с ней никогда не было проблем… Она никогда не проявляла неуважения… Это был образцовый ребенок… Никаких проблем с полицией… Ни одного штрафа за нарушение правил на дороге» [254].

Аж мурашки по коже!

Оказавшись на Сьело-драйв, бывшая учительница воскресной школы вытолкала Эбигейл Фолджер на лужайку перед домом и, пока жертва скулила: «Перестань, я уже умираю», – нанесла ей двадцать восемь ножевых ударов. На следующую ночь, ворвавшись в дом Ла-Бьянки, она с такой силой пырнула ножом Розмари, что перебила ей позвоночник. А затем воткнула сервировочную вилку в живот Лено Ла-Бьянки, щелкала по ней и смотрела, как вилка качается.

Из ее разговоров с тюремными психиатрами вырисовывалась далеко не такая радужная картина детства, какую рисовали ее родители. По словам Патрисии, она всегда чувствовала себя никому не нужной и нелюбимой, считала себя уродливой и волосатой (хотя можно, конечно, возразить, что она и была такой). Ей казалось, что она толстая, и в четырнадцать лет она села на строгую диету. Патрисия уверяла, что родители полностью ее контролировали, загоняя вглубь ее «плохое» отталкивающее «я» и приучая напускать на себя благочестивый и послушный вид. Необходимость подавлять свое истинное «я» приводила ее в ярость, которую тоже нужно было обуздывать и скрывать.

Когда Патрисии было тринадцать, родители развелись, но при этом были уверены, что «детей это никак не коснулось. Все происходило очень спокойно – это касалось только нас двоих, на детях это никак не отразилось, и они не пострадали». Им просто хотелось так думать.

С Мэнсоном и Мэри Браннер ее познакомила сводная сестра, героиновая наркоманка, с которой Патрисия жила в одной квартире. (Тоже продукт идеального детства, по версии родителей, под одной крышей с которыми она росла. Сестра впоследствии умерла от передозировки.)

Как вспоминала Кренуинкел, когда она познакомилась с Мэнсоном, он заверил ее, что все будет хорошо. И помог высвободить ее тайное «я». Мэнсон был первым мужчиной, с которым она, вся такая волосатая и «плохая», занималась любовью при включенном свете. «После первой ночи с ним я плакала, положив голову ему на колени, – рассказывала Патрисия. – Он был словно отец. Все было так невинно, так хорошо… Я сказала, что теперь пойду за ним куда угодно». И она сдержала слово.

Едва Линда Касабиан попала в «Семью», ее отправили вместе с Уотсоном, Аткинс и Кренуинкел в дом Шэрон Тейт. Просто ни у кого, кроме нее, не было действительных водительских прав. Линда родилась 21 июня 1949 года в Биддефорде, штат Мэн. Когда она была совсем маленькой, родители развелись, но потом снова поженились. Детство ее прошло в Милфорде, штат Нью-Гэмпшир.

«Мать и отец часто ссорились, – вспоминала Касабиан. – Мое первое воспоминание детства: я сижу на диване и плачу… Отец ушел от нас окончательно, когда мы переехали в Нью-Гэмпшир. Мать очень хотела, чтобы, прежде чем нас бросить, он купил мне туфли, однако он отказался. Но перед уходом сунул мне в руку несколько пенни».

Она помнила, как потом отец подъезжал к дому, чтобы повидаться с ней. И в машине у него каждый раз сидела другая женщина. Линда инстинктивно ее ненавидела.

«У нас с мамой были хорошие отношения… Она причесывала мои вьющиеся кудряшки, одевала на меня сарафанчик, водила за собой повсюду и всем показывала. Отец все норовил стукнуть ее по спине, когда она наклонялась над стиральной машиной… Но отчим был еще хуже. Его звали Берд, у него были свои дети, и он постоянно твердил матери, что его дети намного лучше. Однажды я стала кричать на него, спрашивая: „Ты ведь меня ненавидишь?“ Он ответил: „Да, я тебя ненавижу“. И это меня убило. Просто убило».

В младших классах Линда была чирлидером, успешно занималась спортом. А потом, как она вспоминает, словно что-то перещелкнуло. Нечто похожее произошло в свое время и с Эйлин Уорнос.

Мы часто ходили на речку, раздевались. Все вместе, мальчики и девочки, мы валялись на песке, кормили уток и играли в мяч. И был там один мальчик, его звали Ларри, такой пучеглазый, я ему нравилась, и, кажется, он мне тоже нравился. Но мы запрещали ему ходить с нами на речку, и он был в бешенстве из-за этого. А однажды он подошел к нашей учительнице, и с того дня начались проблемы. Одна знакомая девочка назвала меня грязной маленькой оторвой. Но мальчикам я нравилась. Наверное, потому, что они считали меня оторвой [255].

В шестнадцать лет Линда бросила школу и выскочила замуж, но вскоре развелась. Потом познакомилась с хиппи Робертом Касабианом, который стал ее вторым мужем. Они путешествовали по стране, останавливаясь в разных коммунах. В марте 1968 года у Линды родилась девочка, ее назвали Таней. Около года они прожили в каньоне Топанга вместе с Чарльзом Мелтоном, знакомым с некоторыми членами «Семьи» Мэнсона. Однажды в 1969 году, когда их отношения с Робертом уже начали портиться, Линда приехала в гости к друзьям на ранчо Спана, где как раз проживала «Семья». Проведя один день с Мэнсоном, Линда вернулась в каньон Топанга, сложила свои вещи и, украв у Мелтона пять тысяч долларов, ушла от Роберта, решив присоединиться к «Семье».

В момент совершения убийств она находилась на улице – ее оставили караулить возле дома. Впоследствии она дала показания против всех подельников в обмен на неприкосновенность. После освобождения Линда помирилась с Робертом Касабианом и переехала в Нью-Гэмпшир, где у них родился второй ребенок.

В интервью 1971 года она называла себя фанатичной христианкой. «Свобода – это союз с этим мужчиной», – сказала она репортеру, указывая на изображение Иисуса над матрасом, который служил ей кроватью.

В 1996 году полиция нагрянула к Линде с рейдом, в рамках которого были изъяты оружие и наркотики. Линду и одну из ее дочерей арестовали. Дочь, прозванная Опасной Леди, была обвинена в хранении кокаина и приговорена к году тюрьмы. У Линды Касабиан нашли метамфетамин, но она избежала заключения, так как согласилась пройти курс реабилитации [256].

Перед тем как отправиться на Сьело-драйв, члены «Семьи» получили от Мэнсона указание оставить на стенах дома какую-нибудь «зловещую» надпись. В пятницу вечером, после того как Текс и Аткинс закинулись спидами (Чарли об этом не знал – он презирал амфетамины), а Касабиан и Кренуинкел обдолбались бог знает чем, они сели в «форд» 1959 года выпуска и помчались через долину Сан-Фернандо, объезжая Голливудские холмы. Поездка по высоким холмам ночью – волшебное зрелище. С высоты малонаселенных темных склонов бесконечные огни Лос-Анджелеса заливают долину внизу до самого горизонта, куда ни глянь, как огромное мерцающее электрическое море. Въехав на гребень холма, они пересекли Малхолланд-драйв и стали спускаться по другую сторону, двигаясь вдоль северной части бульвара Беверли-Глен. В районе Бель-Эйр свернули на восток, нырнув в переплетение улочек, обвивших склоны холма, недалеко от бульвара Сансет. Машину припарковали ниже по склону и пешком поднялись к воротам особняка на Сьело-драйв, взяв с собой сменную одежду, веревку, ножи и пистолет. Одеты все были в черное – Чарли заставил их купить такую одежду, идеально подходившую для «ползучих тварей», как они себя называли, которым предстояло проникать в чужие жилища под покровом ночи, не привлекая к себе внимания.

Касабиан плохо понимала, что происходило в доме, пока она караулила на улице, спрятавшись в кустах. До нее долетали крики и звуки потасовки. В какой-то момент она увидела, как из дома, истошно крича и истекая кровью, выскочил Войцех Фриковски. За ним гнались Сьюзен Аткинс и Текс, размахивая ножами и нанося ему удары. Вцепившись в садовый фонарный столб, Фриковски пытался устоять на ногах, словно раненый зверь, окруженный стаей, готовой его разорвать. В конце концов он рухнул на траву – с двумя огнестрельными ранами, пятьдесят одним ножевым ранением и тринадцатью травмами головы, нанесенными тупым предметом.

Когда Касабиан увидела, как из особняка выбегает Эбигейл Фолджер в белой прозрачной ночной рубашке, облепившей тело и залитой чем-то красным, а за ней с ножом несется Кренуинкел и зверски добивает ее на траве, Линда поняла, что с нее хватит. Она побежала к воротам поместья, спустилась по Сьело-драйв и села в машину. Через десять минут она увидела, как вниз по дороге, словно зомби, бредут Текс, Аткинс и Кренуинкел в насквозь промокшей темной одежде, а их лица и руки забрызганы кровью.

Следующей ночью Чарли, Текс и Кренуинкел отправились в дом к Лено и Розмари Ла-Бьянка. С ними поехала девятнадцатилетняя Лесли Ван Хаутен, тоже член «Семьи». Еще один «идеальный» ребенок из пресвитерианской семьи, в детстве Лесли была «синей птицей», «хранительницей костра»[61] и членом религиозной женской организации «Дочери Иова». У нее был старший брат. Когда ей исполнилось семь, родители усыновили двух корейских сирот.

И, опять-таки, хотя семья считалась религиозной и со стороны казалась идеальной, на самом деле отец Лесли злоупотреблял алкоголем. Брак трещал по швам. Лесли было четырнадцать, когда родители развелись.

Училась Лесли хорошо, в школе всегда была на виду. В выпускном классе ее избрали королевой выпускного бала. Но она вела двойную жизнь. Курила марихуану, что в те времена дети из семей среднего класса позволяли себе нечасто. Забеременела и сделала аборт.

Ван Хаутен окончила бизнес-школу, но поисками работы себя не утруждала. Ее занесло в Сан-Франциско, где она закрутила роман с красавчиком Бобби Босолеем, которого андеграундный режиссер Кеннет Энгер снял в фильме «Восхождение Люцифера» (Lucifer Rising). Босолей общался с Мэнсоном и постепенно сближался с «Семьей». Когда Чарли окончательно принял его под свое крыло, он привел с собой и Лесли Ван Хаутен.

Лесли казалось, что Мэнсон ее игнорирует, он даже не придумал ей прозвище, как другим девушкам. Более того, он решил, что она будет спать с Уотсоном, и это ее еще больше расстроило. Когда она услышала, как девушки, вернувшись со Сьело-драйв, рассказывают о совершенных ими убийствах, она решила, что при первой же возможности тоже должна пойти с ними и доказать Мэнсону свою преданность. Уже на следующий вечер ей выпал такой шанс.

Сначала Мэнсон сам проник в дом Ла-Бьянки и, угрожая оружием, сломил сопротивление Розмари и Лено и связал их. После чего ушел, отдав их на милость Чарльза Уотсона, Патрисии Кренуинкел и Лесли Ван Хаутен, которые первым делом расправились с Лено, а затем накинули на шею Розмари электрический провод. Уотсон и Кренуинкел нанесли ей множество ножевых ранений, после чего Ван Хаутен закрыла ей лицо подушкой и навалилась сверху, прижимая к полу. Лесли помогала избавляться от улик в доме и наносить на стены и холодильник «зловещие» надписи. И Чарли наконец-то дал ей уменьшительное имя – Лулу.

Их судили всех вместе – Мэнсона, Кренуинкел, Ван Хаутен и Аткинс, и всех приговорили к смертной казни. Но вскоре смягчили приговоры: в 1970 году применение смертной казни было временно приостановлено. При желании в интернете можно найти полные стенограммы слушаний каждой из трех осужденных по условно-досрочному освобождению. Аткинс уверяет, что стала истовой христианкой, ее подельницы свои чувства к Иисусу описывают скромнее. Но все они раскаиваются, хнык-хнык. Все ждут своих энных слушаний по УДО, которые состоятся в 2006 и 2007 годах. Маловероятно, что их выпустят на свободу.[62]

А вот Мэнсон все никак не успокоится. Одно время он поддерживал веб-сайт ATWA.com[63], который в конце концов закрыли. Согласно информации в базе данных WHOIS, сайт был «заблокирован», но выставлен на продажу. А что в наше время не продается? Теперь его сайтом управляют другие люди под другими веб-адресами, используя архивные страницы прежнего сайта.

От людей, которые его окружали, Чарльз Мэнсон требовал абсолютного послушания. Его слова не подвергались сомнению. На первый взгляд может показаться, что подчинять остальных ему помогали наркотики, особенно ЛСД. Но это не так. Дело было скорее в сексе. Как утверждает доктор Дэвид Смит, работавший в медицинской клинике в Хейт-Эшбери и знакомый с окружением Мэнсона: «У каждой девушки, входившей в „Семью“ Чарли, был за плечами свой багаж буржуазной морали. Первое, что Чарли делал, – показывал им, что эта мораль устарела. [Через секс] он ослаблял власть тех установок, которые обычно управляют нашей жизнью» [257]. Девушки Мэнсона становились его последовательницами не вопреки принадлежности к среднему классу и образованию, а благодаря этому.

Мужскую часть «Семьи» Мэнсон контролировал через девушек. Им нередко приходилось заманивать мужчин, знакомя их с Чарли, после чего только он мог решать, будут ли девушки заниматься с мужчинами сексом или нет. Парней он тоже использовал для соблазнения новых девушек – понимал, что в силу возраста некоторых молоденьких девочек он отпугивает.

Мэнсон не возражал и против применения физической силы по отношению к девушкам, проявлявшим непослушание. Особенно доставалось от него тринадцатилетней Дайан Лейк по прозвищу Змея, которое она получила за характерные движения во время секса. Ее родители, с концами ушедшие в хиппизм и жившие в разных коммунах, не возражали против того, чтобы она стала частью «Семьи». Есть свидетели, видевшие, как однажды Мэнсон бил Дайан ножкой стула, а в другой раз электрическим шнуром. (Когда Мэнсона отправили за решетку, Змею усыновил окружной прокурор, она вернулась в школу; сейчас она занимает пост вице-президента банка. Не уверен, что это такой уж счастливый конец.)

Устраивал Мэнсон и сеансы группового секса. «Все делалось по указанию Чарли», – рассказывали свидетели. Вся «Семья» выстраивалась паровозиком за Мэнсоном, и они танцевали, повторяя его движения и сбрасывая с себя одежду. Мэнсон щедро раздавал всем ЛСД и пейот, и начиналась «семейная» групповуха под его четким руководством. «Он умел организовать все красиво, словно создавал некую скульптурную группу, только вместо глины использовал живые тела».

С помощью секса Мэнсон срывал внутренние тормоза. На глазах у всех он изнасиловал тринадцатилетнюю Дайан Лейк и сделал фелляцию парню, чтобы показать, что у него самого никаких тормозов нет.

Но не только в этом было дело. Иногда важно само время. Сегодня Чарли Мэнсон, пытавшийся вести свою игру, вызывает в лучшем случае смех или пожимание плечами. Но шестидесятые были совершенно особой эпохой: целое поколение детей, выросших на комедийном ситкоме «Оставь это Биверу» (Leave It to Beaver[64]), разом потеряло невинность, когда выяснилось, что вчерашние дети не только употребляют кислоту, курят травку и занимаются сексом, но и погибают во Вьетнаме, гибнут в борьбе за гражданские права во время акций протеста в кампусах, а обрабатывают их дубинками и убивают те самые взрослые, которые так любили смотреть «Отец лучше знает» (Father Knows Best[65]). В отличие от «потерянного поколения», вернувшегося с Первой мировой войны и причастного к бунтарству двадцатых годов, дети шестидесятых, как правило, никуда не уезжали – свои травмы они получали не на поле боя, а в уединенных домах в тихих пригородах, и травмированными вырастали не только парни, но и девушки. Лицемерие насквозь пронизывало эпоху. В Мэнсоне молодежь видела своего Спасителя, свою версию Христа. Это было нечто абсолютно новое. Неслучайно многие женщины, последовавшие за Мэнсоном, выросли в религиозных семьях. Поиск новой духовности – в характере Калифорнии, и Мэнсону удалось оказаться в эпицентре этих поисков.

На оглашении приговора Чарльз Мэнсон сказал:

Вы едите мясо, уничтожаете то, что намного лучше вас, и при этом считаете себя вправе жаловаться, какие плохие у вас дети, и даже называть их убийцами. Но это вы делаете своих детей такими. Я всего лишь ваше отражение… Дети, которые берут ножи и идут к вам, – это ваши дети. Вы их этому научили. Я их не учил. Я просто пытался помочь им выстоять [258].

Наверное, единственный случай, когда Чарли не извратил правду, превратив ее в ложь.

Валентину Майклу Браннеру сорок лет исполнилось весной 2008 года.

Антон Шандор Лавей основал в Сан-Франциско первую Церковь Сатаны – псевдосатанинский культ для мудаков с толстыми кошельками и крошечным мозгом. (Прим. авт.)

На самом деле между сатанизмом и черной магией нет никакой связи. Либо психиатр по ошибке связал эти два явления, либо сами организаторы постановки называли свое сценическое действо шабашем ведьм. (Прим. авт.)

Это была очень глупая идея, потому что организация «Черные пантеры» если и совершала какие-то политические убийства, то не писала никаких лозунгов кровью жертв и не оставляла на месте преступления кровавые кошачьи следы. (Прим. авт.)

Американская актриса и певица, звезда первой величины в 1950—1960-е.

Из трех осужденных женщин – Сьюзен Аткинс, Патрисии Кренуинкел и Лесли Ван Хаутен – до сих пор наказание отбывают только две последние. Аткинс умерла в тюрьме в 2009 году в возрасте шестидесяти одного года.

Партизанский театр – форма политического протеста в виде внезапных выступлений в общественных местах для случайных, неподготовленных зрителей. Термин появился в 1965 году, а само явление родилось в начале 1960-х, во время войны во Вьетнаме и социальных протестов, с целью информировать людей о социально-политических проблемах.

Стэнли Оусли – американский звукоинженер и подпольный химик, который первым стал производить ЛСД в промышленных масштабах. В 1965–1967 годах он изготовил около пятисот граммов ЛСД – это примерно пять миллионов доз.

Твинки (англ. Twinkies) – популярнейший американский снек (бисквит с кремовым наполнителем), который производился компанией «Хостес брендз» (Hostess Brands).

Оригинальное название – Camp Fire Girls of America (англ.), организация для девочек, ставящая своей целью воспитывать патриотизм, хозяйственность и прививать здоровый образ жизни. «Хранительниц костра» делят на несколько возрастных групп, самых маленьких – от семи до десяти лет – называют «синими птицами».

После смерти Сьюзен Аткинс в 2009 году, Кренуинкел и Ван Хаутен раз в пять лет подавали прошение об условно-досрочном освобождении и неизменно получали отказы, так как они «представляют серьезную угрозу общественной безопасности». Лесли Ван Хаутен в последний раз отказали в марте 2022-го, Патрисии Кренуинкел – в октябре 2022 года.

ATWA – акроним от Air, Trees, Water, Animals («Воздух, деревья, вода, животные») или All The Way Alive («Всегда живые»). Так называлась созданная Мэнсоном организация, которая претендовала на установление единого мирового порядка, основанного на идее взаимосвязи всего живого на Земле.

Американский телевизионный ситком, выходивший в 1957–1963 годах, о приключениях мальчика Теодора Бивера в школе, дома и во дворе. Теодор часто попадает в неприятности, а родители проводят с ним воспитательные беседы и объясняют, почему он неправильно поступил.

Американская телерадиокомедия, выходившая на радио в 1949–1954 годах, а в телеверсии – с 1954 по 1960 год. В центре сюжета – жизнь страхового агента и его семьи, принадлежащей к среднему классу.

Therapia sterilisans magna (лат.), или большая стерилизующая терапия по Эрлиху, – лечение инфекционного заболевания путем введения больших доз специального препарата для уничтожения инфекционного агента в организме без причинения серьезного вреда больному. (Прим. авт.)

Если выйти за рамки этой книги и шире посмотреть на проблему женщин – серийных убийц в нацистской Германии, то нельзя обойти вниманием сотни врачей и медсестер, причастных к убийству не менее ста пятидесяти тысяч умственно и физически неполноценных немецких детей в рамках медицинской кампании по уничтожению неугодных, замаскированной под эвтаназию. (Прим. авт.)

F означает фашизм.

«Нацисты-серфингисты должны умереть» (англ. Surf Nazis Must Die) – американский боевик Питера Джорджа, в котором, по сюжету, в разрушенной землетрясением Калифорнии устанавливает свои порядки группировка неонацистов-серфингистов.

SS – Schutzstaffel (нем.) – «отряды охраны», нацистские военизированные формирования немецких фанатиков, которые носили черную форму с изображением черепа и костей на фуражках и, среди прочего, служили в Третьем рейхе охранниками концентрационных лагерей. (Прим. авт.)

Exploitation films (англ.) – фильмы разных жанров, разрабатывающие какую-нибудь популярную тему, обычно связанную с сексом и насилием, с целью быстрого заработка.

Чарльз Мэнсон умер в тюрьме 19 ноября 2017 года от остановки сердца, вызванной дыхательной недостаточностью.

Исправительное учреждение в штате Небраска, оказывающее помощь подросткам всех возрастов, нарушившим закон, подвергшимся насилию, оказавшимся в сложной или опасной жизненной ситуации.

Имеется в виду Альтамонтский рок-фестиваль, состоявшийся 6 декабря 1969 года в Калифорнии. Он собрал ведущих блюз- и рок-звезд того времени и около трехсот тысяч зрителей, но омрачился обилием наркотиков и вспышками насилия, вплоть до убийства. Три человека погибли в результате несчастных случаев, многие получили ранения или подверглись интоксикации и были госпитализированы.

Может ли ваша мать, сестра, дочь, бабушка, жена, подруга, няня ваших детей, медсестра, меряющая им температуру, или домашняя сиделка, ухаживающая за вашей бабушкой, быть серийной убийцей, только и ждущей случая, чтобы нанести удар? Вероятно, нет, но исключать этого нельзя. На какие еще тревожные звоночки нужно обратить внимание, кроме, конечно, жжения в горле после чашечки кофе, которую она вам любезно предложила?

Существует ряд характерных признаков – их можно наблюдать у женщин, о которых мы рассказывали в этом исследовании.

Склонность выдумывать разные истории, преувеличивая свою значимость или важность в глазах слушателей.

Патологическая лживость.

Мелкое воровство, махинации с чеками, плохая кредитная история.

Резкие перепады настроения или постоянные перемены в отношениях – от любви и уважения к агрессии и желанию унизить.

Беспорядочные половые связи.

Нездоровый интерес к литературе о смерти и жанру тру-крайм.

Злоупотребление наркотиками или алкоголем.

Расстройства пищевого поведения или ожирение.

Жестокое обращение в детском возрасте.

Несколько неудачных браков.

Разумеется, такие проявления мы можем наблюдать у миллионов обычных мужчин и женщин. Суть в том, что каждый тревожный звоночек нужно рассматривать в контексте. Чек могут вернуть просто потому, что неправильно подведен баланс чековой книжки. Однако в случае с черной вдовой это может означать, что надо держать ухо востро. Главное – собрать полную информацию для понимания всей картины.

Психопата можно распознать по характерным признакам:

поверхностное обаяние;

эгоцентризм и самовлюбленность;

потребность в постоянном психическом возбуждении, склонность к скуке;

введение других в заблуждение, лживость;

склонность к мошенничеству и манипуляциям;

почти полное отсутствие раскаяния или чувства вины;

поверхностность эмоциональных реакций;

черствость, отсутствие эмпатии;

паразитический образ жизни или использование людей;

слабый поведенческий контроль;

импульсивность поступков;

неспособность к реалистическому долгосрочному планированию;

беспорядочные половые связи.

Но отнюдь не все психопаты – убийцы. Многим из них, особенно не обделенным интеллектом, отлично удается создавать правовой хаос, сидя в начальственных кабинетах, а то и в Конгрессе.

По определенным симптомам можно вычислить и делегированный синдром Мюнхгаузена, но снова подчеркну: поставить точный диагноз можно, только зная все обстоятельства. Эти симптомы информативны для терапевтов или других медработников, которые способны заметить и проанализировать такого рода сведения, но семье от них пользы немного.

Хронические или рецидивирующие заболевания, причину которых установить не удается; мать постоянно навязывает представление о ребенке как о жертве, то и дело добавляя новые детали или внезапно «вспоминая» о каких-то симптомах.

Нестыковка между анамнезом и клинической картиной; сообщаются факты жестокого обращения, которое не могло не оставить физических следов (например, неоднократное изнасилование), но медицинские осмотры ничего не выявляют; фактические противоречия в изложении событий, к примеру, указываются места, которые полиция не может проверить.

Симптомы и признаки, которые исчезают, когда матери нет рядом с ребенком, или наличие которых ребенок отрицает, находясь вне общества матери.

У ребенка наблюдается непереносимость медикаментозной терапии или отсутствие реакции на лекарства без внятной причины; ребенок не реагирует на психотерапию.

Родитель проявляет меньше беспокойства, чем врачи, иногда даже утешая медперсонал; ребенок повторяет заученные фразы, механически перечисляет симптомы или ему очень хочется поделиться историей болезни.

Неоднократные госпитализации и тщательные медосмотры матери или ребенка без постановки окончательного диагноза; мать очень часто подвергает ребенка осмотрам на предмет болезней или жестокого обращения и недовольна отрицательными результатами.

Мать не отходит от постели ребенка, настаивает на том, чтобы оставаться рядом, когда с ним беседует врач; чрезмерно нахваливает персонал, слишком сильно привязывается к персоналу или чересчур увлекается уходом за другими пациентами.

Мать охотно подвергает ребенка всевозможным анализам, даже если это болезненные процедуры; создается впечатление, что ее радуют неоднократные экспертизы на предмет сексуального домогательства и расспросы ребенка об этом.

Мать часто сравнивает проблемы со здоровьем у себя и у ребенка.

Описывая жалобы, мать уверена, что лучше знает, что чувствует ее ребенок, чем он сам.

Все это может помочь медработнику, но совершенно бесполезно для отца ребенка в домашних условиях. Что знал муж Мэрибет Тиннинг о том, чем болели или якобы болели его дети, пока он работал на фабрике? А даже если бы и знал, как часто он сопровождал жену, когда она водила детей к доктору или сдавать анализы? Смог бы он уличить жену во лжи, находясь в кабинете врача рядом с ней?

Ким Яннетта, гавайский судебный эксперт-почерковед, исследует, как хищническая природа человека отражается в его почерке. У нее за плечами тридцатилетний опыт судебной экспертизы документов и судебного поведенческого профилирования на основе письменных материалов; она проанализировала почерки многих женщин-убийц, как одиночек, так и серийниц [259].

На вопрос, в чем, по ее мнению, основное отличие между мужчинами и женщинами, совершающими особо тяжкие преступления, Яннетта отвечает: «Составляя профили, я поняла, что в самом широком смысле разница между мужчинами и женщинами или между различными типами женщин обусловлена, по-видимому, их персональным стилем как отражением личности убийцы. То есть их методы убийства можно рассматривать как продолжение личности, проекцию не только того, кем они являются, но и кем хотят быть.

А конкретнее, учитывая, что и мужчины, и женщины так или иначе подстраиваются под культурные нормы общества, анализируя их почерк, мы можем оценить, насколько им комфортно или дискомфортно в предлагаемых ролях. Женщины, как правило, по-прежнему занимают более пассивную позицию, беря на себя воспитание, заботу о близких, ведение хозяйства, организационные и координационные обязанности. От мужчин общество ожидает более активной позиции, поэтому заносчивость, самодовольство и напористость чаще ассоциируются с мужской манерой поведения. Что объединяет убийц обоих полов – так это та степень социо- или психопатической отстраненности, которая подталкивает их к окончательному высвобождению гнева, ярости и неудовлетворенности – к акту убийства как таковому.

Наиболее важное отличие между мужчинами и женщинами, которые решаются на убийство, состоит в том, что женщины действуют как настоящие эксперты по пассивно-агрессивному поведению, создавая тщательно продуманный образ. Отлично справляясь с традиционными ролями и производя впечатление нормальности, они „растворяются“ в обществе. Так им гораздо проще достигать своих целей. Такое коварство делает их особенно опасными.

Действуя в рамках привычных ролей, некоторые женщины-убийцы испытывают острую потребность в повышенном внимании. Для них нормально вторгаться в чужое личное пространство, не проявляя достаточного уважения к социальным или личным границам, а то и вовсе пренебрегая ими. Они часто бывают эмоционально незрелыми и, как Карла Хомолка, могут играть роль „милой маленькой девочки“, которая жаждет привлечь внимание мамы или папы. Как и некоторыми мужчинами-убийцами, ими могут овладевать навязчивые сексуальные мысли (вспомним Карлу Хомолку и Кэрол Банди), которые искажают их систему ценностей. В почерке Кристин Фоллинг четко отразилась склонность к навязчивому сумбурному мышлению, извратившему ее понимание ценностей…

На мой взгляд, женщин-убийц радикально отличает от мужчин их способность методично создавать продуманный образ или носить маску утонченного обаяния, демонстрируя соблазняющее и заискивающее поведение. Мужчин, очевидно, ролевые игры интересуют гораздо меньше, их влечет скорее секс, дающий чувство превосходства и нередко возможность отомстить за свою „честь“ и попранное самолюбие» [260].

Если женщины, как считает Яннетта, на самом деле действуют как «настоящие эксперты по пассивно-агрессивному поведению», то их хищническая природа может долго скрываться от чужих глаз, пока не окажется слишком поздно. Мужская агрессия носит более явный характер, ее легче распознать: от мужчины ждут напористого поведения в карьере, в спорте, на службе и поощряют его. О мужчине судят по тому, насколько он пробивной и на кого направлена его энергия. А вот от женщин мы в принципе – никогда – не ждем проявлений агрессии, и они привыкают скрывать агрессивные эмоции, поэтому так трудно бывает понять, что с ними не так. Их агрессия незаметна, и очень трудно оценить – как это проделывают с мужчинами – не переходит ли она опасную грань. Мы ее не видим, пока не становится слишком поздно.

Мы достаточно хорошо изучили хищническую агрессию (в отличие от «реактивной» агрессии – реакции на нападение) [261]. Хищническая агрессия связана с определенными участками мозга. У агрессора-хищника главенствует не симпатическая нервная система с ее реакцией «бей или беги». Тут речь идет о хладнокровном контролируемом нападении, хотя иногда эмоциональный маятник раскачивается между реактивными и хищническими действиями, что особенно характерно для преступлений на сексуальной почве.

Отмечается отсутствие эмоций. Как признаются мужчины-серийники, наибольшего накала их эмоции достигают перед убийством, часто во время преследования, когда их накрывает чувство возбуждения. Само убийство обычно совершается в состоянии эмоционального притупления.

А вот у женщин, по-видимому, максимальный накал эмоций приходится на момент убийства. Например, Дженин Джонс, Джейн Топпан и Эйлин Уорнос, убивая, переживали состояние эйфории. Их опьяняло само убийство, но не подготовка к нему. Поэтому, по факту, можно считать, что убийство – главная особенность почерка женщин-серийниц. Хищническое насилие носит спланированный и преднамеренный характер. «Дезорганизованные» женщины – серийные убийцы встречаются редко. Большинство из них действуют по плану, который часто включает обман или соблазнение предполагаемой жертвы.

Самооценка у агрессоров-хищников, как правило, завышена: непомерно раздутое самомнение соседствует с полным обесцениванием жертвы. Вспомните, насколько очевидно это было в случае с Эйлин Уорнос, которая очерняла жертв, заклеймив всех «насильниками»; с Доротеей Пуэнте, убедившей себя, что ее жертвы никому не нужны и бесполезны для общества; с Джейн Топпан, считавшей, что ее жертвы слишком стары, чтобы жить; и с женщинами Мэнсона, которые видели в жертвах богатых «поросят».

Было много попыток создать классификацию женщин – серийных убийц: черные вдовы, ангелы смерти, последовательницы сект, миссионерки, сообщницы, импульсивные мстительницы, убийцы с делегированным синдромом Мюнхгаузена и так далее. Но очевидно, что во многих случаях действия женщин-серийниц невозможно объяснить одним мотивом.

Что двигало Эйлин Уорнос – материальная выгода, ярость или желание отомстить за прошлые унижения?

Видела ли Джейн Топпан в убийстве некую миссию – убивая тех, кто, по ее мнению, слишком стар, чтобы жить, или ею двигала месть? А может, она была садисткой с сексуальными отклонениями и получала удовольствие от самого вида смерти?

Убивала ли Велма Барфилд ради мизерной выгоды, а потом заметала следы, чтобы спасти самооценку? Был ли вызван ее гнев гормональным дисбалансом после гистерэктомии, или у нее был делегированный синдром Мюнхгаузена, и она добивалась внимания сына, к которому была привязана сверх всякой меры?

Считать ли Карлу Хомолку подчиняющейся партнершей, жертвой развратных садистских фантазий мужа? Или она стала его музой и сама использовала его для воплощения своих хищных сексуальных желаний?

Анализируя преступления мужчин-серийников, мы крайне редко сталкиваемся с такой неоднозначностью.

Единственное, что мы знаем точно: практически все серийные убийцы, и мужчины, и женщины, родом из детства, из того жестокого омута, где они были жертвами. Первая жертва в жизни любого серийника – это он сам: маленький мальчик или девочка, ожидавшие любви, заботы и воспитания, но всего этого лишенные. Мы не пытаемся искать оправдания их ужасным поступкам, мы пытаемся понять, где та точка – то место в сердце ребенка, – в которой еще можно было всё остановить и не дать ему случиться. Если бы только это было возможно.

В одном феминистки правы: нашей жизнью управляет богатая автократия, которая стремится сортировать нас, разделять и властвовать. Ее прихвостни и кореша – это массмедиа и торговые центры. Эта трудно уловимая автократия поощряет массовое потребление, социальную и интеллектуальную деградацию, бездумное молчаливое согласие на принуждение и насилие. Женщины становятся его жертвами в той же мере, что и мужчины и дети. Нет никакого целенаправленного гиноцида. Есть только демоцид – убийство всех в равной мере. Убийство не только людей, но и ATWA («Воздух, деревья, вода, животные»). Как говорил Чарли Мэнсон: «Вы либо работаете ради ATWA, то есть жизни, либо работаете ради смерти. Исправьте ситуацию – и живите или убегайте от нее – и умирайте» [262].

Мэнсон по-своему прав. Выросший из деревенщины, он знал, что такое настоящая боль. И сеял вокруг настоящее зло. Но если Чарли умел превращать правду в ложь, тогда, возможно, нам удастся пролить свет на правду, которая скрывается за его ложью, порожденной болью. Это зависит только от нас.

Любите друг друга и никогда не убивайте – несмотря ни на что.

Просто не надо.

1. Eric W. Hickey, Serial Murders and Their Victims (3rd Edition), Belmont, CA: Wadsworth/Thomson Learning, 2002, p. 213.

2. Peter Vronsky, Serial Killers: The Method and Madness of Monsters, New York: Berkley, 2004, pp. ix – xix.

3. Hickey, p. 213. (Statistics rounded off.)

4. Michael D. Kelleher and C. L. Kelleher, Murder Most Rare, New York: Dell Books, 1998, pp. 287–288.

5. Hickey, p. 215.

6. A. Frodi, J. Macaulay, and P. R. Thome, «Are Women Always Less Aggressive Than Men?» Psychological Bulletin 84 (1977), pp. 634–660.

7. Hickey, p. 215.

8. U.S. Department of Justice, Bureau of Statistics, Female Homicide Offenders 1976–2002, http://www.ojp.usdoj.ov/bjs/homicide/gender.htm.htm.

9. Stacey L. Shipley and Bruce A. Arrigo, he Female Homicide Offender, Up-per Saddle River, NJ: Pearson-Prentice Hall, 2004, p. 3.

10. Ann Jones, Women Who Kill, New York: Fawcett Columbine, 1981, p. 14.

11. Susan McWhinney, «Petit Treason: Crimes Against the Matriarchy», in Amy Schroder (ed.), Critical Condition: Women on the Edge of Violence, San Francisco: City Lights Books, 1993, p. 48.

12. Patricia Pearson, When She Was Bad: How and Why Women Get Away With Murder, Toronto: Random House Canada, 1998, p. 229.

13. James Tyson, «Woman’s Pending Execution Revives Death Penalty Furor», Christian Science Monitor, January 16, 1996, p. 3.

14. Amnesty International Execution Alert: February 7, 2000 (http://www. ccadp.org/bettiealert.htm).

15. http://www.clarkprosecutor.org/html/death/US/smith746.htm.

16. Hickey, p. 224.

17. Nancy C. Jurik and Russ Winn, «Gender and Homicide: A Comparison of Men and Women Who Kill», Violence and Victims, 5:4 (1990), pp. 227–242.

18. As reported by Patricia Pearson in When She Was Bad, p. 30.

19. D. Cameron and E. Frazer, The Lust to Kill: A Feminist Investigation of Sexual Murder, New York: New York University Press, 1987, p. 1.

20. Jane Caputi, The Age of Sex Crime, London: Women’s Press, 1987, p. 2.

21. Jane Caputi, «The New Founding Fathers: The Lore and Lure of the Serial Killer in Contemporary Culture», Journal of American Culture, 13, 1—12, 1990, p. 2.

22. Ann Jones, Next Time She Will Be Dead, New York: Beacon Press, 1994, p. 81.

23. Ann Jones, Women Who Kill, p. xviii.

24. Ann Jones, Women Who Kill, pp. 12–13.

25. Quoted in Susan McWhinney, p. 48.

26. Jane Caputi, The Age of Sex Crimes, London: Women’s Press, 1987, p. 8.

27. Mary Daly, Beyond God the Father: Toward a Philosophy of Women’s Liberation, Boston: Beacon Press, 1973, p. 194; A. Quindlen, «Gynocide», New York Times, March 10, 1993, p. A19.

28. Jane Caputi, The Age of Sex Crimes, London: Women’s Press, 1987, p. 2.

29. J. Radford and D.E.H. Russell (eds), Femicide: The Politics of Women Killing, New York: Maxwell MacMillan International, 1992.

30. Lynda Hart, Fatal Women: Lesbian Sexuality and the Mark of Aggression, New York – London: Routledge, 1994, p. 141.

31. See Jane Caputi and J. Radford, for example.

32. See Vronsky, Serial Killers, pp. 23–29 for a detailed treatment of the «5000 victims» myth.

33. Hickey, p. 242.

34. U.S. Department of Justice, Bureau of Statistics, Female Homicide Offenders 1976–2002, http://www.ojp.usds/homicidej.gov/bjs/homicide/gender.htm.

35. Belinda Morrissey, When Women Kill: Questions of Agency and Subjectivity, New York – London: Routledge, 2003. p. 19.

36. McWhinney, p. 50.

37. Lynda Hart, p. xiii.

38. Ronald M. Holmes and Stephen T. Holmes, Murder in America, Thousand Oaks, CA: Sage Publications, 1994.

39. S. A. Egger, «A Working Definition of Serial Murder and the Reductions of Linkage Blindness», Journal of Police Science and Administration, 12: 348–357, 1984.

40. V. Gerbeth, Practical Homicide Investigations, Boca Raton, FL: CRC Press, 1996.

41. B. T. Keeney and K. Heide, «Gender Differences in Serial Murderers», Journal of Interpersonal Violence, Vol. 9, No. 3, September 1994.

42. Helen Morrison, Forensic Psychiatrist, Evaluation Center, Chicago, Mind of a Killer CD, Kozel Multimedia, 1995–1998.

43. Deborah Schurman-Kauflin, The New Predator: Women Who Kill, New York: Algora Publishing, 2000.

44. Ronald M. Holmes and Stephen T. Holmes, Serial Murder (2nd Edition), Thousand Oaks, CA: Sage Publications, 1998. pp. 42–44.

45. Vronsky, pp. 258–267.

46. Patricia Springer, Blood Rush, New York: Pinnacle Books, 1994.

47. Robert D. Keppel and Richard Walter, «Profiling Killers: A Revised Classification Model for Understanding Sexual Murder», International Journal of Offender Therapy and Comparative Criminology, Vol. 43, No. 4, 1999.

48. See Hickey and Kelleher and Kelleher.

49. K. E. Cole, G. Fisher and S. S. Cole, «Women Who Kill: A Sociopsychological Study», Archives of General Psychiatry, 19, 1968. pp. 1–8.

50. Wayne Wilson, Good Murders and Bad Murders: A Consumer’s Guide in the Age of Information, Lanham, NC: University Press of America, 1991.

51. Kelleher and Kelleher, p. 9.

52. Associated Press, June 1, June 21, 2006.

53. Hickey, p. 221.

54. Vronsky, pp. xii – xvi.

55. Robert K. Ressler, Ann W. Burgess, John E. Douglas, Sexual Homicide: Patterns and Motives, Lexington Books, Lexington, Mass.: 1988, pp. x – xi.

56. Schurman-Kauflin, p. 57.

57. Hickey, p. 139.

58. Hickey, p. 215.

59. Keeney and Heide, p. 389.

60. Hickey, p. 137.

61. Keeney and Heide, p. 389.

62. Schurman-Kauflin, p. 61.

63. Gitta Sereny, Cries Unheard, New York: Henry Holt, 1998, p. 109.

64. Hickey, p. 144.

65. Hickey, p. 221.

66. Hickey, p. 221.

67. Hickey, p. 225.

68. R. A. Wesheit, «Female Homicide Offenders: Trends Over Time in an Institutionalized Population», Justice Quarterly, Vol. 1, No. 4, 1984, p. 478.

69. Hickey, p. 217.

70. Wesheit, p. 478.

71. Keeney and Heide, p. 391.

72. Ressler, et al., Sexual Homicide, pp. 16–19.

73. Patricia Pearson, pp. 17–18.

74. Ilsa M. Glazer and Wahipa Abu Ras, «On Aggression, Human Rights, and Hegemonic Discourse: The Case of a Murder for Family Honor in Israe» l, Sex Roles 30:3/4 (February 1994), pp. 269–302.

75. Otto Pollack, The Criminality of Women, New York: A. S. Barnes, 1961.

76. Ressler, et al., Sexual Homicide, p. 34.

77. Ressler, et al., Sexual Homicide, p. 29.

78. Ressler, et al., Sexual Homicide, p. 29.

79. Schurman-Kauflin, p. 87.

80. Schurman-Kauflin, p. 88.

81. For references, see: Martens, W.H.J., «Marcel: A Case Study of a Violent Sexual Psychopath in Remission», International Journal of Offender Therapy and Comparative Criminology, 43(3) 1999, p. 392.

82. Jack Olson, The Misbegotten Son: A Serial Killer and His Victims, New York: Delacorte Press, 1993, pp. 491–505.

83. Joel Norris, Serial Killers, New York: Doubleday (Anchor Books) 1989, pp. 246–247.

84. Daniel M’Naghten’s Case, 8 Eng. Rep. 718, 722 (H.L. 1843).

85. Richard L. Jenkins, «The Psychopath or Antisocial Personality», Journal of Nervous and Mental Diseases, No. 131 (1960), pp. 318–334.

86. Hervey Cleckley, The Mask of Sanity, (5th Edition), Privately Printed, 1988. p. 191. http://www.cassiopaea.com/cassiopaea/psychopath.htm.

87. American Psychiatric Association, Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, Quick Reference Guide (4th Edition), American Psychiatric Association, Washington D.C.: 1994, pp. 649–650.

88. Shipley and Arrigo, p. 44.

89. John Bowlby, Attachment and Loss: Volume 1. Attachment, New York: Basic Books, 1969, p. xiii.

90. M.D.S. Ainsworth, et al., Patterns of Attachment: A Psychological Study of the Strange Situation, Hillsdale, NJ: Erlbaum, 1978.

91. American Psychiatric Association, p. 118.

92. Shipley and Arrigo, p. 47.

93. D. A. Reiger, J. H. Boyd, et al., «One Month Prevalence of Mental Disorders in the United States», Archives of General Psychiatry, No. 45, (1988), pp. 977–986.

94. L. N. Robins, Deviant Children Grow Up, Baltimore: Williams & Wilkens, 1966.

95. CBC News, Canada: «B.C. woman waiting for beating death trial arrested for assault». http://www.cbc.ca/canada/story/2004/02/11/ellard_bc040211.html.

96. R. Warner, «The Diagnosis of Antisocial and Hysterical Personality Disorders: An Example of Sex Bias», The Journal of Nervous and Mental Disease, No. 166 (1978), pp. 839–845.

97. R. T. Mulder, et al., «Antisocial Women», Journal of Personality Disorders, No. 8 (1994), pp. 279–287.

98. M. Rutter, «Antisocial Behavior: Developmental Psychopathology Perspectives» in D. M. Stoff, J. Breiling, and J.D.D. Maser (Eds), Handbook of Anti-social Behavior, New York: Wiley, 1994, pp. 115–123.

99. Shipley and Arrigo, p. 51.

100. R. T. Mulder.

101. Shipley and Arrigo, p. 52.

102. G. Cote and S. Hodgins, «The Prevalence of Major Mental Disorders Among Homicide Offenders», International Journal of Law and Psychiatry, No. 15 (1992), pp. 89–99.

103. Shipley and Arrigo, p. 65.

104. Keppel and Walter, p. 435.

105. Vronsky, p. 53.

106. The Bible, Mark 6:21–29.

107. Vronsky, pp. 43–45.

108. See for example, Shelley Klein, The Most Evil Women in History, London: Michael O’Mara Books, 2003.

109. Vronsky, pp. 45–49.

110. Laszlo Turoczy, Ungaria suis cum regibus compendio data, Nagyszombat: 1729.

111. Michael Wagener, Beiträge zur Philosophischen Anthropologie (Articles on Philosophical Anthropology) Vienna: 1796.

112. Raymond T. McNally, Dracula Was a Woman: In Search of the Blood Countess of Transylvania, New York: McGraw-Hill, 1983.

113. McNally, p. 66.

114. State Archives of Hungary, Budapest, Thurzo, F. 28, Nr. 19.

115. State Archives of Hungary, Budapest, Thurzo, F. 28, 2.19.

116. Peter Haining, Sweeney Todd: The Real Story of the Demon Barber of Fleet Street, London: Robson Books, 2002, p. 10–11.

117. T. Edwards Clark, M.D., The Galaxy, Volume 6, Issue 3, Sept. 1868.

118. Geoffrey Best, Mid-Victorian Britain 1851–1875, New York: Schocken, 1972, p. 224.

119. Punch (17), London: 1849, p. 214.

120. Judith Knelman, Twisting in the Wind: The Murderess and the English Press, Toronto: University of Toronto Press, 1998, p. 24.

121. Vronsky, pp. 23–29.

122. Quoted in Knelman, p. 52.

123. Times (London), 21 September 1846, p. 4.

124. Béla Bodó, «The Poisoning Women of Tiszazug», Journal of Family History, Vol. 27, No. 1, January 2002, pp. 40–69.

125. Quoted in Knelman, p. 67.

126. United Kingdom Parliamentary Papers 1850, Volume 45, pp. 447–463.

127. Katherine Watson, Poisoned Lives: English Poisoners and Their Victims, London: Hambledon and London, 2004, p. 47.

128. Mark Seltzer, Serial Killers: Death and Life in America’s Wound Culture, New York – London: Routlege, 1998, p. 1.

129. Harold Schechter, Fatal: The Poisonous Life of a Female Serial Killer, New York: Pocket Books, 2003, p. 4–5.

130. Schechter, p. 17.

131. Kerry Segrave, Women Serial and Mass Murderers, London: McFarland & Co, 1992, p. 252.

132. Schechter, p. 66.

133. Harland Manchester, «Jane Toppan, Champion Poisoner», American Mercury, 49: 340–346, March 1940.

134. Source: www.queerculturalcenter.org/pages/wuronos/intro.html (obsolete); see also: Tracy L. McKee, Good Girls Do It Too! A Look at the Representation of Women Who Kill in Made-for-TV Movies, MA Thesis, Concordia University, Montreal: 2000, p. 6.

135. See photos in Sue Russell, Lethal Intent, New York: Pinnacle Books, 2002.

136. Ian Brady, The Gates of Janus, Los Angeles: Feral House, 2001, pp. 87–88.

137. Aileen Wuornos statement, January 16, 1991.

138. Shipley and Arrigo, pp. 128–129.

139. Schurman-Kauflin, p. 118.

140. Phyllis Chesler, Patriarchy: Notes of an Expert Witness, Monroe Maine: Common Courage Press, 1994. Quoting Andrea Dworkin, back cover.

141. New York Times, January 8, 1992, p. A1.

142. Chesler, pp. 85—160.

143. Chesler, p. 86.

144. Chesler, p. 95.

145. Vronsky, p. 258.

146. Vronsky, p. 276.

147. Chesler, p. 86.

148. Hickey, p. 215.

149. http://wwwchesler.phyllis.chesler.com/bio.php.

150. Chesler, p. 95.

151. Chesler, p. 103.

152. Chesler, p. 104.

153. Chesler, p. 104.

154. Russell, p. 160, p. 499.

155. Chesler, p. 127.

156. Russell, p. 457.

157. Chesler, p. 127.

158. Chesler, p. 105.

159. Resler, et al, Sexual Homicide, pp. 46–47.

160. Dolores Kennedy with Robert Nolin, On a Killing Day, New York: SPI Books, 1994, p. 251.

161. Chesler, p. 86.

162. Jerry Bledsoe, Death Sentence, New York: Onyx Books, 1998, p. 119.

163. Velma Barfield, Woman on Death Row, Nashville, TN: Oliver- Nelson Books, 1985, p. 89.

164. Barfield, p. 90.

165. Bledsoe, p. 127.

166. Bledsoe, p. 133.

167. Bledsoe, p. 136.

168. Barfield, p. 26.

169. Barfield, p. 28.

170. Barfield, p. 54.

171. Barfield, p. 59.

172. Barfield, p. 69.

173. Barfield, p. 69.

174. Barfield, p. 84.

175. Barfield, p. 86.

176. Daniel J. Blackburn, Human Harvest, New York: Knightsbridge, 1990, p. 153.

177. Blackburn, p. 152.

178. William P. Wood, The Bone Garden, New York: Ibooks, 1994, p. 68.

179. California Department of Corrections (Parole) Probation Report, Dorothea Puente, June 1982.

180. Wood, p. 116.

181. California Department of Corrections (Parole) Probation Report, Dorothea Puente, June 1982.

182. Wood, p. 18.

183. http://www/crimelibrary.com/notoriousmurders/women/puente/4.html.

184. Kelly Moore and Dan Reed, Deadly Medicine, New York: St. Martin’s Press, 1988, p. 148.

185. Peter Elkind, The Death Shift, New York: Onyx Books, 1989, p. 19.

186. Elkind, pp. 22–23.

187. Elkind, p. 67.

188. New York Times, «Contempt Asked in Baby Deaths Inquiry», November 4, 1983; New York Times, «Investigators Near End of Inquiry into Deaths of Infants at Hospital», April 11, 1984.

189. Steven J. Boros, M.D., and Larry C. Brubaker, «Munchausen Syndrome by Proxy: Case Accounts», FBI Law Enforcement Bulletin, Washington D.C.: June 1992.

190. Roy Meadow, «Munchausen Syndrome by Proxy: The Hinterland of Child Abuse», Lancet, 2, (1977), pp. 342–345.

191. Roy Meadow, «Munchausen Syndrome by Proxy», Archives of Disease in Childhood, 57, (1982), pp. 92–98.

192. Roy Meadow, «Management of Munchausen Syndrome by Proxy», Archives of Disease in Childhood, 60, (1985), pp. 385–393.

193. Kathryn A. Hanon, «Munchausen’s Syndrome by Proxy», FBI Law Enforcement Bulletin, Washington D.C.: December 1991.

194. M. Sigal, I. Carmel, D. Atmark, and P. Silfen, «Munchausen Syndrome by Proxy: A Psychodynamic Analysis», Medicine and Law, 7 (1988), pp. 49–56.

195. K. Feldman, D. Christopher, and K. Opheim, «Munchausen Syndrome/Bulimia by Proxy: Ipecac as a Toxin in Child Abuse», Child Abuse and Neglect, 13, (1989), pp. 257–261.

196. K. Ravenscroft, Jr., and J. Hochheiser, Factitious hematuria in a six-year-old girl: A case example of Munchausen syndrome by proxy. Presented at the Annual Meeting of the American Academy of Child Psychiatry, Chicago, 1980.

197. Joyce Egginton, From Cradle to Grave, New York: Jove Books, 1990, p. 340.

198. Hickey, p. 213.

199. Kelleher and Kelleher, p. 107.

200. Kelleher and Kelleher, p. 108; Hickey, p. 216.

201. Janet I. Warren and Robert R. Hazelwood, «Relational Patterns Associated with Sexual Sadism: A Study of 20 Wives and Girlfriends», Journal of Family Violence, Vol. 17, No. 1, March 2002, pp. 75–89.

202. Warren and Hazelwood, p. 79.

203. Warren and Hazelwood, p. 87.

204. Emlyn Williams, Beyond Belief, London: Pan Books, 1967, p. 119.

205. Emlyn Williams, p. 120.

206. Vronsky, pp. 165–185.

207. Colin Wilson and Donald Seamen, The Serial Killers, Virgin Publishing, London: 1992, p. 238.

208. For the definative account of both Bundy’s and Clark’s childhoods, see Louise Farr, The Sunset Murders, New York: Pocket Books, 1992.

209. Jennifer, Furio, Team Killers: A Comparative Study of Collaborative Criminals, New York: Algora, 2001, p. 105; Globe and Mail, March 3, 1993, page A6.

210. According to the testimony of Karla Homolka as to what Paul Bernardo told her of the encounter.

211. Stephen Williams, Karla: A Pact with the Devil, Toronto: Seal Books, 2003, p. 85.

212. Patrick Wilson, Murderess: A Study of Women Executed in Britain Since 1843, London: Michael Joseph, 1971, p. 94.

213. http://www.imdb.com/name/nm0831471/bio.

214. Christopher Browning, Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland (2nd Edition), New York: Harper Perennial, 1998, p. 48.

215. Rachel MacNair, «Psychological Reverberations for the Killers: Preliminary Historical Evidence for Perpetration-Induced Traumatic Stress», Journal of Genocide Research, Vol. 3, No. 2, 2001, pp. 273–282.

216. «Information on the Infamous Concentration Camp at Buchenwald», February 14 1945, in US vs. Josias Prince zu Waldeck, et al., War Crimes Case No. 12—390 (The Buchenwald Case), War Crimes Office, National Archives and Records Service, 1976, Record Group 153, Records of the Judge Advocate General, National Archives (Washington, D.C.) [cited as Buchenwald Case].

217. Vronsky, pp. 185–186.

218. Alexandra Przyrembel, «Transfixed by an Image: Ilse Koch, the Kommandeuse of Buchenwald», German History, Vol. 19, No. 3. (2001), pp. 369–399.

219. Michael Kater, The Nazi Party, Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1983, pp. 148ff and 254.

220. http://yadvashem.org.il/odot_pdf/Microsoft%20Word%208.-%206088.pdf.

221. See Christopher Browning, The Origins of the Final Solution: The Evolution of Nazi Jewish Policy, September 1939—March 1942, Lincoln, Nebraska/Jerusalem: University of Nebraska Press/Yad Vashem, 2004.

222. Przyrembel, p. 376 and pp. 386–387.

223. Yehoshua R. Buchler, «Unworthy Behavior’: The Case of SS Officer Max Taubner», Holocaust and Genocide Studies, Vol. 17, No. 3, Winter 2003, pp. 409–429.

224. Ernst Klee, Willi Dressen, Volker Riess, «Those Were the Days»: The Holocaust as Seen by the Perpetrators and Bystanders, London: Hamish Hamilton, 1991, p. 197.

225. PS-1919, International Military Tribunal, Vol. 29, 1948, p. 145.

226. Przyrembel, pp. 383–384.

227. K. Sitte, Letter to the Editor, New York Times, October 18, 1948, p. 22.

228. «Clay Stands Firm in Ilse Koch Case», New York Times, October 22, 1948.

229. George C. Marshall Research Foundation, Virginia. Videotaped interview with General Lucius Clay, cited by http://www.nizkor.org/features/techniques of denial/clay-koch-03.html.

230. Daniel Patrick Brown, The Beautiful Beast, Ventura, CA: Golden West Historical Publications, 1996, p. 25.

231. Brown, p. 27.

232. Germain Tillion, Ravensbrück, Garden City, NY: Doubleday, 1975, pp. 69–70.

233. See for example, Yehoshua R. Buchler, «Unworthy Behavior: The Case of SS Officer Max Taubner», Holocaust and Genocide Studies, Vol. 17, No. 3, Winter 2003, pp. 409–429.

234. See Robert Jay Lifton, The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide, New York: HarperCollins, 1986.

235. Lifton, p. 208.

236. Raymond Phillips, Trial of Joseph Kramer and Forty-four Others (The Belsen Trial), London: William Hodge and Company, 1949, p. 706.

237. Theodor Adorno, The Authoritarian Personality, New York: Harper & Row, 1950.

238. Zygmunt Bauman, Modernity and the Holocaust, Ithaca: Cornell University Press, 1989.

239. John M. Steiner, «The SS Yesterday and Today: A Sociopsychological View», in Joel E. Dimsdale (ed), Survivors, Victims, and Perpetrators: Essays on the Nazi Holocaust, Washington D.C.: 1980.

240. Ervin Staub, The Roots of Evil: The Origins of Genocide and Other Group Violence, Cambridge: University of Harvard Press, 1989, p. 18.

241. Church of Scientology, GS-C Comm; GS-G; D/G Intell U.S., Compliance Report Re: Manson, Bruce Davis, 22 June 1970—see: http://bernie.cnc family.com/sc/Manson_Scientology.htm.

242. Ed Sanders, The Family, [Revised and Updated Edition], New York: Signet Books, 1989, p. 22; and also see Joel Norris, pp. 162–163.

243. John Gilmore and Ron Kenner, The Garbage People, AMOK Books, Los Angeles: 1995, pp. 23–24.

244. John Cashman, The LSD Story, Greenwich, CT: Fawcett Publications, 1966, p. 31.

245. Paper presented by Dr. Robert L. Bergman, Head of U.S. Public Health Service for Navajos, Annual Conference of the American Psychiatric Association: 1971.

246. Dr. Sidney Cohen quoted in Edward M. Brecher, Licit and Illicit Drugs, Little Brown and Company, Boston: 1972, p. 350.

247. Interview with SECONDS, http://www.sni.net/central/manson/man/ interview1.html, December 19, 1997.

248. Jess Bravin, Squeaky: The Life and Times of Lynette Alice Fromme, New York: St. Martin’s Griffith, 1998, p. 46.

249. Lawrence Schiller, The Killing of Sharon Tate, New York: New American Library, 1970, p. 70.

250. Lawrence Schiller, p. 82.

251. Susan Atkins (cowritten by Bob Slosser), Child of Satan, Child of God, Logos International: 1977.

252. Life Term Parole Consideration Hearing of Charles Manson, 1992.

253. Vincent Bugliosi, Helter Skelter, New York: Bantam Books, 1975, p. 374.

254. Clara Livsey, The Manson Women, New York: Richard Marek Publishers, 1980, pp. 204–206.

255. Bill Trent, «The Girl Who Was Involved in One of North America’s Most Bizarre Mass Murders», Weekend Magazine, St Thomas Times Journal, Ontario, Canada, July 24, 1971.

256. http://www.cielodrive.com/.

257. Quoted in Vincent Bugliosi, pp. 222–223.

258. Los Angeles County case number A-252156, Statement of Charles Manson, November 19, 1970.

259. http://www.trialrun.com.

260. Kim Iannetta, e-mail to author, March 24, 2006.

261. See J. Reid Maloy, The Psychopathic Mind: Origins, Dynamics, and Treatment (2nd Edition), Northvale, NJ: Aronson, 1992.

262. http://en.wikipedia.org/wiki/ATWA.

Агриппина Младшая (15–59 годы н. э.) Императрица ядов

«Волчица» смерти времен Римской империи. Судьба связала ее с тремя римскими императорами подряд: сестра Калигулы, она вступила с ним в инцестуальную связь, вышла замуж за Клавдия и стала матерью Нерона.

В погоне за властью она совершила целую серию жестоких умышленных убийств.

Елизавета Батори (1560–1615) Женщина-Дракула

Графиня, жившая в Трансильвании в эпоху Возрождения и, по слухам, купавшаяся в крови женщин, чтобы сохранить красоту кожи. Если считать этот факт достоверным, то Елизавета – одна из тех редких преступниц, которую можно отнести к серийницам-гедонисткам, одержимым похотью.

Лидия Шерман (1824–1878) Американская Борджиа

После двадцати лет безоблачного брака привлекательная сорокалетняя жена нью-йоркского полицейского и мать шестерых детей подмешала мужу, потерявшему работу, смертельную дозу яда. И на этом не остановилась, отравив в течение года одного за другим трех сыновей и трех дочерей. После чего изменила имя и вышла замуж еще два раза, убив не только обоих мужей, но и их детей от предыдущих браков. Ее можно отнести к серийным убийцам гедонистического типа, а конкретно к ценительницам комфорта, которыми движут материальные интересы, выгода и безопасность.

Архив истории криминалистики

Мэри Энн Коттон (1832–1873)

Типичная женщина-убийца Великобритании середины викторианской эпохи, травившая жертв мышьяком. Она убила одиннадцать своих детей, пятерых пасынков, троих мужей, невестку, жильца и родную мать. Задолго до 1880-х годов, когда в Лондоне появился Джек-потрошитель, Великобританию потрясла эпидемия серийных убийств, совершаемых женщинами, которые травили как родных, так и незнакомых людей ради ничтожной выгоды или страховых выплат на похороны. Дошло до того, что, когда обсуждался Закон о продаже мышьяка, предлагалось вообще запретить продавать его женщинам

Ирма Грезе (1923–1945) Бельзенский зверь

Бывшая помощница медсестры и юная надзирательница, сотрудница женских вспомогательных подразделений СС в концлагерях Аушвиц и Бельзен, Грезе была красивой, как кинозвезда, садисткой, которую неудержимо влекло к пыткам и убийствам заключенных под ее надзором.

Полковник Джеральд Дрейпер, частная коллекция (любезно предоставлено Дэном Брауном)

Фотография из дела Ирмы Грезе в период Трибунала по военным преступлениям, 1945 год. Воспитанная и подготовленная нацистской системой, Ирма стала частью государственной машины убийств, но под конец начала убивать для собственного удовольствия. Ею настолько завладела жажда крови, что на нее жаловались даже мужчины-надзиратели СС. Повешенная 13 декабря 1945 года, она стала самой молодой женщиной, казненной британцами в ХХ веке.

Архив истории криминалистики

Ильза Кох

Обработанная человеческая кожа с татуировками, засушенные головы людей, различные сохраненные части тел и абажур, предположительно изготовленный из человеческой кожи, – все это было найдено в концлагере Бухенвальд. Выжившие заключенные обвиняли Ильзу Кох в том, что она отбирала лагерников с самыми интересными татуировками и убивала их для своей коллекции. Если это достоверный факт, то Кох можно считать второй женщиной-серийницей гедонистического типа, одержимой похотью, о которой нам известно.

Архив истории криминалистики

Карла Хомолка и Пол Бернардо Серийные убийцы Кен и Барби

Пара запечатлена в день их свадьбы в 1991 году, через две недели после того как они похитили, изнасиловали и убили девочку-подростка, записав все на видео. Это была их вторая известная жертва. Первой стала пятнадцатилетняя младшая сестра Карлы, изнасилованная и убитая парой в качестве «рождественского подарка» Бернардо. Процесс тоже снимался на видео. Не прошло и года после свадьбы, как Карла заманила в машину третью девушку-подростка, которую пара насиловала и жестоко избивала, доведя до смерти и оставив видеозапись преступления.

Архив истории криминалистики

Карла Хомолка

В старшей школе ее прозвали Принцессой – без всякой иронии. Все, чего она хотела, – быть популярной, иметь собаку, детей, большой дом и идеального мужа. Она утверждала, что участвовала в изнасилованиях и убийствах только потому, что Бернардо избивал ее. Однако обнаруженные видеозаписи показали, что она сама активно участвовала в преступлениях. Правда, к моменту обнаружения записей она уже заключила сделку с прокурором, пообещав дать показания против своего мужа. Бернардо приговорили к пожизненному заключению, а Хомолка отсидела двенадцать лет и вышла из тюрьмы в 2005 году. Как сообщала пресса, недавно она вышла замуж во второй раз, завела собаку и родила ребенка.

Архив истории криминалистики

Майра Хиндли Убийца на болотах

Майра в возрасте двадцати с небольшим лет помогла своему бойфренду Иэну Брейди изнасиловать и убить, предположительно, десять детей и подростков мужского и женского пола, иногда делая фотографии. Майра позировала на могиле убитого ими двенадцатилетнего мальчика в том самом шелковом шарфе, которым он был задушен. Иэн Брейди был в восторге от нацистских надзирательниц, и Майра, угождая ему, носила черные сапоги а-ля неонацистский шик и кожаные юбки в стиле Ильзы.

Архив истории криминалистики

Шарлин и Джеральд Гальего

Муж и жена, которые в 1978–1980 годах изнасиловали и убили не менее десяти девочек-подростков в Неваде и Калифорнии. Дав показания во время следствия против своего мужа, Шарлин вышла на свободу в 1997 году. Джеральд умер в тюрьме от рака, дожидаясь казни в камере смертников. Действуя в одиночку, женщины – серийные убийцы редко пытают или насилуют жертв, предпочитая сразу приступать к убийству, но как сообщницы преступни-ка-мужчины часто издеваются над жертвами, проявляя склонность к садизму.

Архив истории криминалистики

Кэрол Банди

С заднего сиденья автомобиля она спокойно смотрела, как ее бойфренд подобрал и убил проститутку с Голливудского бульвара. Когда однажды он принес домой отрезанную голову жертвы, Кэрол уложила ей волосы и заново нанесла макияж, после чего он занимался с ней (с головой) сексом. В конце концов, чтобы произвести впечатление на бойфренда – серийного убийцу, она застрелила и обезглавила своего бывшего любовника.

Архив истории криминалистики

Марта Бек и Раймонд Фернандес Убийцы медового месяца

Познакомившись в конце 1940-х, Бек и Фернандес вскоре превратились в серийных убийц. Марта Бек выдавала себя за его сестру, а Фернандес соблазнял одиноких женщин и убивал их, чтобы завладеть их имуществом. Точно установлено, что Бек и Фернандес убили как минимум четырех женщин, но жертв могло быть не меньше двадцати. В 1951 году их посадили на электрический стул в Синг-Синге. Они умерли в один день. Марту Бек, которую считали главной в их паре, казнили после Фернандеса.

Архив истории криминалистики

Эйлин Уорнос

Уорнос иногда называют первой женщиной – серийной убийцей Америки. Она действовала в одиночку, грабя и убивая незнакомых мужчин, а тела выбрасывая недалеко от дороги вдоль межштатных трасс Флориды. Уорнос, придорожная проститутка, утверждала, что все семь убитых мужчин пытались ее изнасиловать и каждый раз это была самооборона. Ее случай привлек внимание ряда феминистских движений, решительно вставших на ее защиту.

Архив истории криминалистики

Доротея Пуэнте

Доротея была заботливой владелицей пансионата для престарелых алкоголиков, который она открыла в Калифорнии. В саду возле ее дома полиция обнаружила семь закопанных тел, завернутых в простыни и обмотанных полиэтиленом. Все они были ее подопечными, получавшими социальную помощь. Еще одну жертву она спрятала в ящик, вывезла за пределы Сакраменто и выбросила на берегу реки. Пожилая Доротея казалась такой безобидной, что, даже откопав труп у нее в саду, старший детектив позволил ей покинуть дом без сопровождения, и, воспользовавшись этим, она сбежала.

Архив истории криминалистики

Дженин Джонс Ангел смерти

Джонс подозревалась в убийстве около сорока больничных пациентов в штате Техас. Джонс даже на должности младшей медсестры стремилась всегда быть на пер-вых ролях. Она оставляла за собой шлейф детских смертей, а пер-сонал тем временем восхищался ее удивительной способностью за несколько часов предугадывать сердечный приступ у маленьких пациентов.

Архив истории криминалистики

Велма Барфилд Бабушка из камеры смертников

Велма, успевшая понянчить внуков, стала первой женщиной в США, которую казнили после восстановления смертной казни в 1976 году. Используя отраву для муравьев и тараканов на основе мышьяка, она убивала мужей, пожилых людей, у которых жила, ухаживая за ними на дому, и даже старушку мать – бабушку своих детей. Казнили ее, введя смертельную инъекцию, в 1984 году в Северной Каролине.

Архив истории криминалистики

Сьюзен Аткинс, Патрисия Кренуинкел, Лесли Ван Хаутен

Девушки Мэнсона, 1969 год. Фотографии из уголовных дел.

Архив истории криминалистики

Сьюзен Аткинс, Патрисия Кренуинкел, Лесли Ван Хаутен

Девушки Мэнсона тридцать лет спустя. Фотографии из удостоверений личности, выданных Управлением исправительных учреждений Калифорнии.

Архив истории криминалистики

Политическое движение, возглавляемое Союзом Спартака – революционной рабочей организацией, существовавшей в Германии в нач. ХХ в. Во время Первой мировой войны спартакисты призывали к мировой пролетарской революции и свержению капитализма и империализма. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, примечания переводчика.)

Феминные лесбиянки, которых не всегда можно отличить от женственных гетеросексуалок.

«Обычная» лесбиянка, без крайностей – показной брутальности или утрированной женственности.

Англ. the Burning Bed – термин отсылает к истории тридцатилетней американки Франсин Хьюз, которая после тринадцати лет домашнего насилия подожгла кровать, на которой спал ее бывший муж. Хотя он погиб во время пожара, суд признал Хьюз невиновной, так как она действовала в состоянии аффекта. Это был один из первых случаев, когда защита в суде ссылалась на «синдром избиваемой женщины».

Министерство юстиции, Бюро судебной статистики, статистика по высшей мере наказания, http://www.ojp.usdoj.gov/bjs/cp.htm. (Прим. авт.)

«Каждая волна феминизма порождает и волну острейшего интереса к женской преступности. Я уверена, что так и будет до тех пор, пока мы не усвоим, что свободные люди не опасны». (Прим. авт.)

Англ. gynocide, образовано от gyno- (имеющий отношение к женщине) + – cide (убийство), то же самое, что и фемицид – преступления на почве ненависти по половому признаку.

Речь идет об американской черной комедии Arsenic and Old Lace (1941), в которой главный герой узнает, что две его благовоспитанные тетушки отправили на тот свет двенадцать стариков и старушек, «спасая» их таким образом от одинокой жизни.

ФБР дает следующие данные об убийствах на сексуальной почве, совершенных мужчинами: в 42 процентах случаев изнасилование происходит после смерти жертвы, а в 56 процентах случаев – до нее. В оставшихся 2 процентах случаев изнасилование не совершается, несмотря на сексуальный характер убийства. (Прим. авт.)

Специалисты по профилированию – идентификации подозреваемых и установлению связи между преступлениями, к которым может быть причастен конкретный преступник.

47 × 44 – YY-синдром. (Прим. авт.)

Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders IV (англ.) – «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, IV издание», использовавшееся в США в 1994–2000 годах.

Высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве: наместник короля, совмещавший функции премьер-министра и верховного судьи. Иногда его называли вице-королем.

В переводе с латыни: умершая от издевательств и пыток.

True crime (англ., буквально – настоящее преступление) – документальный жанр литературы и кино, который рассказывает о реальных преступлениях, подробно излагая ход событий и описывая действия всех участников.

Одна унция равна примерно 28,35 грамма.

1 фунт равен примерно 454 граммам.

Повышенная детская потливость, по мнению педиатров, может быть вызвана как инфекционными заболеваниями, так и врожденным пороком сердца или детским апноэ, увеличивающим риск синдрома внезапной детской смертности. Связь между потливостью и внезапной смертностью новорожденных была известна давно.

Методизм – протестантская конфессия, которая придерживается последовательного и методичного соблюдения евангельских предписаний.

Сатурнизм (от латинского Saturnus, так как свинец в алхимии ассоциировался с Сатурном) – отравление свинцом, вызывающее психотропное, нейротоксическое и гемолитическое действие, поражающее все отделы головного мозга.

Истинными американцами принято было считать белых протестантов англосаксонского происхождения – white anglo-saxon protestants, сокращенно WASP.

Отсылка к криминальному триллеру 2001 года «Американский психопат» (англ. American Psycho), главный герой которого, банкир, днем ведет благопристойную жизнь, пользуясь всеми преимуществами своего статуса, а по ночам совершает кровавые убийства.

Убийцей с Грин-ривер называли американского серийного убийцу Гари Леона Риджуэя, на счету которого 49 доказанных убийств девушек и женщин.

6 декабря 1989 года в Монреале двадцатипятилетний Марк Лепин, который не смог продолжить учебу в Политехнической школе города, вошел в один из кабинетов школы с винтовкой и, выставив за двери всех мужчин, убил четырнадцать студенток и сотрудниц инженерного факультета, выкрикивая: «Я ненавижу феминисток». После чего покончил с собой. (Прим. авт.)

Розеттский камень – найденная в Египте каменная стела с благодарственной надписью на трех языках, датированная 196 г. до н. э. Сравнение идентичного текста на разных языках (включая хорошо известный лингвистам древнегреческий) дало толчок к расшифровке египетских иероглифов.

В это время Чеслер кружила над другой навозной кучей – темой Ближнего Востока и терроризма. Незадолго до этого она выпустила книгу «Смерть феминизма» (The Death of Feminism), в которой, согласно «Паблишерс уикли» (Publisher’s Weekly), Чеслер «упрекает либеральных феминисток в том, что они не высказываются против, как она считает, самой серьезной угрозы западной свободе – исламского терроризма». Теперь мы можем спать спокойно, зная, что Филлис присоединилась к войне с терроризмом. (Прим. авт.)

Mylanta (англ.) – безрецептурный препарат для лечения проблем с пищеварением, в частности несварения и изжоги.

Американский ситком о бедной провинциальной семье, живущей на задворках американского Юга, которая неожиданно обнаруживает на своем участке огромные запасы нефти и, выгодно продав землю, переезжает в Беверли-Хиллз.

Недельный форсированный марш семидесяти тысяч американских военнопленных на Филиппинах, захваченных японцами в 1942 году. Около десяти тысяч военнопленных по дороге погибли, многие были убиты японцами. (Прим. авт.)

Сердечно-легочная реанимация.

Каждые два-три года Джонс подает запросы на условно-досрочное освобождение, ни один из них не был удовлетворен. Параллельно ей уже несколько раз выдвигались новые обвинения, выносились новые приговоры, и срок ее заключения продлевался.

Начиная с 2007 года Тиннинг шесть раз подавала прошение об условно-досрочном освобождении, но все они были отклонены. Успехом увенчалась только седьмая попытка, и летом 2018 года Тиннинг вышла на свободу.

Precious Memories (англ.) – традиционная песня в стиле госпел, которую часто исполняют на похоронах.

Очередное прошение об УДО Фоллинг подавала в 2017 году, ей было отказано. Следующая возможность у нее появится в 2024-м.

Lonely hearts killers (англ.), которых также называют want-ad killers, или убийцы по объявлению, – категория преступников, которые находят жертв через объявления с целью знакомства (или продажи личных вещей), устанавливают с ними контакт и убивают.

Тюрьма максимально строгого режима в городе Оссининг, штат Нью-Йорк. До 1963 года здесь регулярно проводились смертные казни на электрическом стуле.

Научно-исследовательский и образовательный институт США, который включает также множество исторических и архитектурных достопримечательностей, в том числе 19 музеев.

Cape Cod (англ.) – традиционный стиль загородного (сельского) дома в Северной Америке XVII–XX вв., для которого характерны симметричный фасад, деревянная отделка, мансардные окна.

Брауни – девушки-скауты, которые носят коричневую или бежевую форму (brown в переводе с английского – коричневый) и зарабатывают очки за хорошие поступки.

См. книгу Питера Вронского «Серийные убийцы: безумные монстры и их методы», из которой можно узнать, как повысить шансы на выживание, если вы оказались в руках серийного убийцы или насильника. (Прим. авт.)

Когда эта книга готовилась к печати, канадские СМИ взахлеб пересказывали слухи о том, что после освобождения Карла завела собаку, тайно вышла замуж и недавно родила мальчика. Газета «Торонто сан» от 8 февраля 2007 года вышла с кричащим заголовком: «Кто бы мог подумать: Карла стала матерью! Новые щенок, сынок и муженек – не прошло и двух лет». (Прим. авт.)

Имеется в виду знаменитый хит хип-хоп-группы Beastie Boys «(You Gotta) Fight for Your Right (to Party!)» («Вы должны бороться за свое право на вечеринки!»), пародийная песня, которую многие слушатели, к огорчению музыкантов, восприняли всерьез.

SS – Schutzstaffel (нем.) – «отряды охраны», нацистские военизированные формирования немецких фанатиков, которые носили черную форму с изображением черепа и костей на фуражках и, среди прочего, служили в Третьем рейхе охранниками концентрационных лагерей. (Прим. авт.)

Exploitation films (англ.) – фильмы разных жанров, разрабатывающие какую-нибудь популярную тему, обычно связанную с сексом и насилием, с целью быстрого заработка.

Therapia sterilisans magna (лат.), или большая стерилизующая терапия по Эрлиху, – лечение инфекционного заболевания путем введения больших доз специального препарата для уничтожения инфекционного агента в организме без причинения серьезного вреда больному. (Прим. авт.)

Если выйти за рамки этой книги и шире посмотреть на проблему женщин – серийных убийц в нацистской Германии, то нельзя обойти вниманием сотни врачей и медсестер, причастных к убийству не менее ста пятидесяти тысяч умственно и физически неполноценных немецких детей в рамках медицинской кампании по уничтожению неугодных, замаскированной под эвтаназию. (Прим. авт.)

F означает фашизм.

«Нацисты-серфингисты должны умереть» (англ. Surf Nazis Must Die) – американский боевик Питера Джорджа, в котором, по сюжету, в разрушенной землетрясением Калифорнии устанавливает свои порядки группировка неонацистов-серфингистов.

Чарльз Мэнсон умер в тюрьме 19 ноября 2017 года от остановки сердца, вызванной дыхательной недостаточностью.

Исправительное учреждение в штате Небраска, оказывающее помощь подросткам всех возрастов, нарушившим закон, подвергшимся насилию, оказавшимся в сложной или опасной жизненной ситуации.

Имеется в виду Альтамонтский рок-фестиваль, состоявшийся 6 декабря 1969 года в Калифорнии. Он собрал ведущих блюз- и рок-звезд того времени и около трехсот тысяч зрителей, но омрачился обилием наркотиков и вспышками насилия, вплоть до убийства. Три человека погибли в результате несчастных случаев, многие получили ранения или подверглись интоксикации и были госпитализированы.

Американская актриса и певица, звезда первой величины в 1950—1960-е.

Из трех осужденных женщин – Сьюзен Аткинс, Патрисии Кренуинкел и Лесли Ван Хаутен – до сих пор наказание отбывают только две последние. Аткинс умерла в тюрьме в 2009 году в возрасте шестидесяти одного года.

Партизанский театр – форма политического протеста в виде внезапных выступлений в общественных местах для случайных, неподготовленных зрителей. Термин появился в 1965 году, а само явление родилось в начале 1960-х, во время войны во Вьетнаме и социальных протестов, с целью информировать людей о социально-политических проблемах.

Стэнли Оусли – американский звукоинженер и подпольный химик, который первым стал производить ЛСД в промышленных масштабах. В 1965–1967 годах он изготовил около пятисот граммов ЛСД – это примерно пять миллионов доз.

Валентину Майклу Браннеру сорок лет исполнилось весной 2008 года.

Антон Шандор Лавей основал в Сан-Франциско первую Церковь Сатаны – псевдосатанинский культ для мудаков с толстыми кошельками и крошечным мозгом. (Прим. авт.)

На самом деле между сатанизмом и черной магией нет никакой связи. Либо психиатр по ошибке связал эти два явления, либо сами организаторы постановки называли свое сценическое действо шабашем ведьм. (Прим. авт.)

Это была очень глупая идея, потому что организация «Черные пантеры» если и совершала какие-то политические убийства, то не писала никаких лозунгов кровью жертв и не оставляла на месте преступления кровавые кошачьи следы. (Прим. авт.)

Твинки (англ. Twinkies) – популярнейший американский снек (бисквит с кремовым наполнителем), который производился компанией «Хостес брендз» (Hostess Brands).

Оригинальное название – Camp Fire Girls of America (англ.), организация для девочек, ставящая своей целью воспитывать патриотизм, хозяйственность и прививать здоровый образ жизни. «Хранительниц костра» делят на несколько возрастных групп, самых маленьких – от семи до десяти лет – называют «синими птицами».

После смерти Сьюзен Аткинс в 2009 году, Кренуинкел и Ван Хаутен раз в пять лет подавали прошение об условно-досрочном освобождении и неизменно получали отказы, так как они «представляют серьезную угрозу общественной безопасности». Лесли Ван Хаутен в последний раз отказали в марте 2022-го, Патрисии Кренуинкел – в октябре 2022 года.

ATWA – акроним от Air, Trees, Water, Animals («Воздух, деревья, вода, животные») или All The Way Alive («Всегда живые»). Так называлась созданная Мэнсоном организация, которая претендовала на установление единого мирового порядка, основанного на идее взаимосвязи всего живого на Земле.

Американский телевизионный ситком, выходивший в 1957–1963 годах, о приключениях мальчика Теодора Бивера в школе, дома и во дворе. Теодор часто попадает в неприятности, а родители проводят с ним воспитательные беседы и объясняют, почему он неправильно поступил.

Американская телерадиокомедия, выходившая на радио в 1949–1954 годах, а в телеверсии – с 1954 по 1960 год. В центре сюжета – жизнь страхового агента и его семьи, принадлежащей к среднему классу.