«Невежественны в отношении простейших жизненных принципов, физических или каких-либо иных, а также в отношении своих собственных функций в качестве матерей и граждан», – так Александра Коллонтай характеризовала большинство российских женщин вскоре после Октябрьской революции. Преодоление их политической отсталости и пассивности было целью «решения женского вопроса». Заниматься этим должны были женотделы – группы активисток, организуемые при производствах.

Задачи приходилось решать самые разные, от борьбы с проституцией до ликвидации сиротства, от создания служб быта до надзора за жилищным строительством и, конечно, следовало заниматься коммунистическим образованием женщин. Главным рупором были СМИ: журналы «Работница», «Крестьянка», «Коммунистка», «Делегатка». Чтобы повысить читаемость, в них даже добавляли модные страницы. Однако женотделовки понимали, что печатной пропаганды мало для страны, где большинство женщин неграмотны, и шли «в народ». Они выступали с агитпоездов и агитпароходов, кочевали по Средней Азии и организовывали «красные юрты» – культурно-просветительские учреждения в отдаленных селениях. Агитацию вели даже в банях, которые во многих патриархальных районах оставались единственным местом, где женщины могли собраться и поболтать друг с другом «о своем».

Порабощение женщины возникает тогда, когда происходит разделение труда: производительный выпадает на долю мужчины, а подсобный – на долю женщины, писала в 1923 году Александра Коллонтай. Значит, чтобы женщину освободить, надо дать ей возможность зарабатывать. Придя к власти, большевики дали женщинам право свободно выбирать профессию и даже обещали платить равную с мужчинами зарплату. Реализация этих прав буксовала из-за тотальной женской неграмотности, и новая власть взялась за решение этой проблемы.

Если в 1926 году читать и писать умели только 42,7 % российских женщин, то в 1939-м – уже 83,4 %. Девочек не просто обучали – им помогали избавляться от стереотипов и не бояться пробовать себя в любых областях знания. Например, к концу 1920-х женщины составляли половину студентов-медиков. Образование открывало путь к росту квалификации.

Впрочем, женщины на протяжении почти всего XX века составляли и подавляющее большинство тех, кто занимался тяжелым ручным трудом: складских рабочих, уборщиц, сиделок, рабочих на конвейерах. То, что должно было женщину освободить, превратилось в принуждение во имя индустриализации. Хуже всего приходилось жительницам деревень, которые работали на земле и в большинстве своем не имели ни карьерных перспектив, ни даже доступа к технике.

Источником социального неравенства и несвободы женщин большевикам виделась патриархатная семья. Поэтому сразу после их прихода к власти советская гендерная политика представляла собой «рассемеивание» – полную ликвидацию частной жизни в привычном виде. Право на аборт, на развод (в 1920-е годы средняя продолжительность вновь заключенных браков составляла всего восемь месяцев), признание гражданского брака, признание отцовства и социальные гарантии матерям привели к тому, что работающие женщины стали экономически независимыми от мужей и отцов.

Мужьям и отцам это не нравилось. Журналы «Работница» и «Крестьянка» публиковали письма читательниц, которые жаловались на принуждение к домашнему труду. «Были частые сообщения о том, что мужчины избивали своих жен за организацию или даже участие в собраниях, и даже о женщинах-активистках, убитых неодобряющими их мужьями. В одной статье рассказывалось о том, как муж зарубил свою молодую жену топором на том основании, что она уделяла недостаточно времени работе по дому и уходу за детьми», – рассказывает Марианна Муравьева в статье «Бытовуха: семейное насилие в Советской России».

При этом государство видело в женщине не только работницу, но и мать. Это второе качество не просто отличало ее от мужчины, но становилось особой социальной обязанностью. Понимая, что забота о детях и домашний труд не позволяют работать на равных с мужчинами, государство строило прачечные, фабрики-кухни, ясли, детские сады.

Александра Коллонтай родилась 31 марта 1872 года в Санкт-Петербурге в обеспеченной дворянской семье – ее отец Михаил Домонтович был почетным генералом и служил в императорской армии. Во время учебы в школе Александра прониклась народовольческими идеями, а после ее окончания вышла замуж за своего дальнего родственника Владимира Коллонтая. Размеренная жизнь замужней женщины оказалась для нее скучной – в 1898 году Коллонтай поступила в Цюрихский университет и познакомилась с Кларой Цеткин, Розой Люксембург и другими политическими деятелями. «Коллонтай поступила в университет, будучи образованной и свободно говорящей на нескольких европейских языках девушкой», – объясняет доктор исторических наук, профессор, руководитель Центра гендерных исследований в Институте этнологии и антропологии РАН Наталья Пушкарева.

Спустя несколько лет Коллонтай вернулась в Петербург, где впервые встретилась с Владимиром Лениным. Она приветствовала революцию 1905 года, после чего вновь эмигрировала из-за угрозы ареста. В Европе продолжила строить политическую карьеру: с 1907 по 1912 год была делегатом на социалистических конференциях в Штутгарте, Копенгагене и Базеле. После начала Первой мировой войны в 1914 году Коллонтай поддержала позицию большевиков о необходимости гражданской войны, направленной против правительств воюющих держав. Это еще больше сплотило ее с Лениным, и в 1915 году Коллонтай окончательно присоединилась к большевикам.

После их прихода к власти в октябре 1917 года Александра Коллонтай стала наркомом общественного призрения (социального обеспечения) и способствовала принятию прогрессивных законов, которые облегчили жизнь женщин. Например, изменилось их положение в браке: было закреплено равенство между супругами, а также между детьми, рожденными в браке и вне брака. Отныне женщины имели полное право на развод: им занимался суд, а не церковь, причем дела стали рассматривать по запросу одного из супругов.

Революционными были взгляды Коллонтай не только на будущее страны, но и на любовь – их она изложила в 1919 году в своей работе «Новая мораль и рабочий класс», опираясь на размышления австрийского психолога Греты Майзель-Хесс о сексуальном кризисе. Как и Майзель-Хесс, Коллонтай считала господствующие представления об отношениях мужчин и женщин устаревшими и лицемерными. Влюбленным было запрещено вступать в интимную связь до брака, но юноши для удовлетворения сексуальных потребностей могли пользоваться услугами проституток, а девушки должны были ждать замужества. «Насколько естественнее и моральнее было бы, если бы два человека, подталкиваемые тем же запросом, искали утоления друг у друга», – пишет Коллонтай.

Александра Домонтович (в девичестве). 1888

Воплощением новой морали, по мнению Коллонтай, должна была стать «холостая женщина», обладающая «самоценным внутренним миром, живущая интересами общечеловека, внешне независимая и внутренне самостоятельная». Такая женщина могла искать партнера до тех пор, пока не находила подходящего мужчину, и рожать детей вне зависимости от своего семейного статуса. Идеалом отношений Коллонтай считала моногамный брак, но допускала и другие формы любовной связи между мужчиной и женщиной. Например, «эротическую дружбу» или «любовь-игру», когда общение партнеров основывается на симпатии и взаимоуважении, а не на страсти, из-за которой они не могут жить друг без друга. «Вполне возможно, – размышляет Коллонтай в „Новой морали“, – что из „игры“ вырастет великая чаровница – большая любовь. Вопрос лишь в том, чтобы создать для этого объективную возможность».

Коллонтай приписывают еще одну смелую мысль, связанную с сексом: любви не существует, а вступить в интимную близость должно быть так же просто, как выпить стакан воды. «Однако к этой идее она не имеет никакого отношения», – говорит Пушкарева. Согласно воспоминаниям композитора Ференца Листа, впервые теория «стакана воды» упомянута французской писательницей Жорж Санд. «Коллонтай и теорию стакана воды стали связывать в 1990-е. Это делали те, кто в годы перестройки писал о любовных связях большевичек и находил в биографии Коллонтай свидетельства того, что она придерживалась „свободных отношений“», – объясняет Пушкарева. «Никакой госполитики на основе новой половой морали было невозможно представить, но элементы концепции Коллонтай можно обнаружить в сформулированных позже подходах к семейной политике, в том числе в идее государственной помощи матерям. Идеи женской личностной свободы, имевшие значимое место в ее концепции, были отвергнуты», – добавляет историк.

Александра в Посольстве Советского Союза в Швеции. Стокгольм. 1943

Отношения с Лениным

Среди противников большевиков существовал миф об интимной связи Владимира Ленина с Коллонтай, о чем свидетельствуют такие поэтические строки:

Колька ЛенинС Коллонтайкою мадамСвадьбу новую справляетРусь продавший немцам хам

Основой для этих сплетен могло послужить то, что Ленин не критиковал революционные взгляды Коллонтай на отношения. Но действительно ли существовала интимная связь между вождем революции и его соратницей? Пушкарева объясняет: «Никакие иные отношения, кроме дружеских, точнее, товарищеских, Владимира Ленина и Александру Коллонтай не связывали. Иное дело – его отношения с Инессой Арманд, которую он любил. Рассуждения Коллонтай о свободных отношениях он принимал, поскольку они не противоречили его идее построения нового общества».

Намек на любовный треугольник между Крупской, Лениным и Арманд можно увидеть в повести Коллонтай «Большая любовь». Это беллетристический рассказ, в котором Надежда Крупская увидела себя в болезненной, неухоженной, непривлекательной жене главного героя. После этого, как отмечают исследователи, она стала относиться к Коллонтай с «особой неприязнью».

Иностранные издания работ Александры Коллонтай. Слева направо: The Workers Opposition in Russia (1921) и Communism and the Family (1920)

Скандинавская «ссылка»

В 1920 году Коллонтай была назначена заведующей Отдела по работе среди женщин (Женотдела) – специального органа ЦК, который занимался ликвидацией безграмотности и созывал специальные делегатские собрания, где обучал работниц и крестьянок управленческим навыкам. Тогда же для делегаток стал выходить журнал «Коммунистка», который положил начало женской прессе. Позже были запущены журналы «Делегатка», «Работница» и «Крестьянка».

Спустя два года Коллонтай оставила работу в Женотделе: ее назначили советским полпредом и торгпредом в Скандинавии. Она покинула Россию на 22 года. О причинах этого назначения до сих пор ходит множество домыслов. По одной версии, Коллонтай лично попросила Сталина отправить ее за границу, когда узнала об изменах своего второго мужа, революционера Павла Дыбенко. Согласно другой, правительство хотело ограничить влияние идей Коллонтай на советское общество, поэтому и отправило ее в Скандинавию (в дневниках она называла свой отъезд «почетной ссылкой»). Наталья Пушкарева комментирует эти версии так: «Никаких специальных репрессий в отношении „новой морали“ большевистское правительство не придумывало. Ее смели новые реалии – появление новой семейной политики».

Главным образом на смену ориентиров повлияла демографическая яма. Пришедший в 1922 году к власти Иосиф Сталин хотел повысить рождаемость. Впоследствии постановлением СНК и ЦК СССР от 1936 года правительство запретило аборты и наказание за невыплату алиментов, что должно было мотивировать женщин рожать детей. Сталинская модель семейной политики противоречила идеям «свободной любви» Коллонтай. Сама она оказалась на дипломатической работе в связи с участием в «рабочей оппозиции» (фракции Коммунистической партии, критикующей деятельность ЦК).

На дипломатической работе Коллонтай оставалась до конца Второй мировой войны как посол СССР в Швеции. В 1942 году ее здоровье ухудшилось, в 1945-м она вернулась в Москву, сохранив за собой пост советника МИД СССР. Александра Коллонтай умерла во сне спустя семь лет. Последние годы жизни она посвятила написанию мемуаров.

Коллонтай остается спорной исторической фигурой: одни ученые полагают, что ее идеи не получили общественного признания, другие же отмечают, что «новую мораль» обсуждали и поддерживали самые разные люди, в том числе члены партии. По мнению Натальи Пушкаревой, сочинения Коллонтай составляли важную часть литературного процесса 1920-х, а ее идеи провоцировали важные дискуссии: «Коллонтай хотела помочь тысячам женщин чувствовать себя не рабынями домашнего хозяйства, а свободно выбирающими себе партнеров личностями. И молодежь, и старшее поколение жили тогда обсуждением свободы любви. Взгляды и идеи этой удивительной женщины оказали влияние на то, что эти же идеи вновь оказались в центре дискуссий в начале 1960-х, а потом и в 1990-е».

В учебнике по физике за девятый класс можно найти иллюстрацию – шкалу электромагнитных волн. На ней подряд идут радиоволны (от сверхдлинных к ультракоротким), инфракрасное (тепловое) излучение, видимый свет, ультрафиолетовое излучение, затем рентгеновское и гамма-излучение. Границы между диапазонами условны, непрерывность шкалы – важный аспект физики электромагнитных волн. Не все виды излучения были открыты сразу, и долгое время в шкале оставались пробелы. Заполнить один из них, между радиоволнами и тепловым излучением, смогла Александра Глаголева-Аркадьева – физик, изобретательница и преподаватель.

В феврале 1884 года в селе Товарково Тульской губернии в семье священника Андрея Глаголева родилась девочка, которую назвали Александрой. Родители дали ей ласковое прозвище «солнышко».

В шесть лет Саша сама научилась читать и писать. Ей нравилось получать новые знания, поэтому она решила подготовиться к поступлению в среднюю школу в Туле. «Помню, как настойчиво я просила своих родителей отвести меня в Тулу на вступительный экзамен раньше, чем они сами предполагали это сделать, – рассказывала впоследствии Глаголева. – Не помню, каковы были мои ответы на экзаменах. Хорошо помню свое торжество: я была принята в среднюю школу, к удивлению своей семьи».

Александра училась хорошо, ее любимыми предметами стали математика и физика. Получив диплом, Глаголева устроилась учительницей и проработала в сельской школе шесть лет. Она была преподавателем-экспериментатором. Чтобы «внести живую струю в преподавание», ввела дополнительные занятия: занималась с учениками пением и рукоделием. Дети обожали ее. Если в первый год у Александры училось 35 детей, то к концу шестого ее классы посещали уже 130. Глаголева любила свою работу, но желание продолжить образование оказалось сильнее.

В 1906 году Александра приняла решение ехать в Москву: она мечтала поступить на физико-математический факультет Высших женских курсов. Задача была не из простых. На курсы принимали в первую очередь выпускниц гимназий, а Александра окончила епархиальную школу. Однако Глаголева не сдавалась и с третьего раза поступила.

«Нет слов для описания чувств, пережитых мною при посещении первых лекций, – писала она в дневнике. – Я испытывала чувство благоговения перед профессорами, которые казались мне сверхлюдьми. Необыкновенно сильное впечатление произвела на меня литературная, художественная и политическая жизнь столицы. По-видимому, деревенский житель должен „переболеть“ жизнью столицы. Мне казалось, что мне надо всюду успеть, все узнать, чтобы почувствовать себя человеком. И я действительно всюду успевала».

Александре нравилось ходить в музеи и театры, но на первом месте для нее всегда была учеба. Одна из современниц вспоминала, что во время занятий в лабораториях Глаголева работала «весело и сосредоточенно, чувствовалась любовь к своей работе». Казалось, будто «во время работы весь мир для нее исчезал». Так же энергично она занялась помощью раненым, когда в 1914 году началась Первая мировая война.

Глаголева пошла работать в военный госпиталь в Москве и оперативно организовала там рентгеновский кабинет, который сама же и возглавила. Она обратила внимание, что одна из самых сложных задач, стоявших перед врачами, – определить, где в теле раненого находится пуля или осколок снаряда. В 1916 году Александра придумала особый прибор, рентгеностереометр, который позволял измерить глубину залегания пуль и осколков снарядов в теле человека. Рентгеностереометр использовался не только во время войны, но и после – в гражданской медицине.

До самого конца войны Глаголева работала в военном госпитале, а также занималась сбором вещей, которые жертвовали для армии, и в конце концов в 1918 году заразилась сыпным тифом. Из-за сильного переутомления болезнь протекала у Александры непросто и дала осложнения на сердце.

Здоровье Глаголевой было навсегда подорвано, однако после войны она продолжила работать. В 1918 году Александра получила должность ассистента при кафедре физико-математического факультета МГУ. Днем она преподавала и читала публичные лекции в Политехническом музее и в других учреждениях. А затем, несмотря на регулярные недомогания и напряженный график, приходила заниматься собственными исследованиями в лабораторию электромагнетизма им. Дж. Максвелла при Московском университете. Лабораторию возглавлял физик Владимир Аркадьев, за которого Александра вышла замуж в 1919 году.

Замужество не помешало ее научной карьере. «Во всей ее деятельности как ученого-исследователя, как профессора виден был глубокий, искренний интерес к науке, любовь к ней, которые не ослабевали в течение всей ее жизни, – говорил советский физик Абрам Иоффе. – Александра Андреевна втягивала и других в научную работу; она интересовала ею своих слушателей и учеников. Она жила наукой и умела внушить любовь и интерес к науке целой группе своих учеников. Источником ее большой работы была искренняя преданность науке».

Глаголеву-Аркадьеву очень интересовал электромагнетизм. В то время «электромагнитная теория света была еще далеко не ясна», а «самые основания электродинамики подвергались сомнению, оспаривались», вспоминал впоследствии физик Сергей Вавилов. Коллега Аркадьевой Абрам Иоффе говорил: «После опытов [Генриха] Герца, которые установили связь электромагнитных волн со светом, заманчивой проблемой для физиков сделалась задача перекрыть промежуток между сравнительно длинными электромагнитными волнами, получаемыми вибраторами, и инфракрасными волнами, получаемыми от нагретого и светящегося тела» [вибраторы Герца – антенны для излучения и приема электромагнитных волн. – Прим. ред.].

За эту задачу брались крупнейшие экспериментаторы. По рассказам Иоффе можно понять, насколько она была трудна: «многочисленные исследователи разных стран пытались решить ее в течение почти 30 лет». В их числе была и Александра.

Глаголева сразу решила, что будет действовать не так, как ее предшественники и коллеги. Так, известный физик Павел Лебедев работал над решением этой проблемы, конструируя небольшие вибраторы Герца. Однако это не помогло ему открыть искомые электромагнитные волны – нужны были совсем миниатюрные антенны, чья длина была бы меньше длины искомой волны. Глаголева-Аркадьева, которая отчасти продолжила его работу, придумала абсолютно новый метод. Александра решила создать не прибор, а среду, в которой короткие волны возникнут естественным путем.

В 1922 году она разработала «массовый излучатель» – источник излучения электромагнитных волн длиной от 5 см до 82 мкм. Роль антенн играли алюминиевые опилки, взвешенные в вязком масле, через которые пропускали электричество. Эта работа принесла Глаголевой-Аркадьевой мировую известность. Открытие завершило построение единой шкалы электромагнитных волн.

«О большом научном значении этой работы спорить не приходится, – сказал позже Иоффе. – Это новый метод, совершенно оригинальный и по существу единственно правильный; он представляет собой определенное достижение, которое в истории физики навсегда останется и навсегда закрепит имя Александры Андреевны».

Заслуги Глаголевой-Аркадьевой были признаны в СССР. В 1933 году она заняла должность заведующей межфакультетской кафедры Московского университета общей физики для биологического геолого-почвенного и географического факультетов. В том же году Александра начала работать в НИИ физики МГУ.

В 1935 году Александре Глаголевой-Аркадьевой присудили степень доктора физико-математических наук без защиты диссертации. После этого она организовала собственную научно-исследовательскую лабораторию при кафедре физики II Московского государственного медицинского института. Там Глаголева-Аркадьева продолжила вместе со своими ассистентами изучать электромагнитное излучение.

Наука – не единственное, что интересовало Александру. Несмотря на признание коллег и интерес к исследованиям, она по-прежнему любила преподавать. По словам Сергея Вавилова, «многие физики обязаны ей своим воспитанием, напутствием на исследовательскую работу или на педагогическую деятельность».

С 1927 по 1930 год Глаголева-Аркадьева читала лекции для рабочих. Эти занятия пользовались большой популярностью. Один из ее учеников рассказывал: «Физику мы никогда не пропускаем; это самые интересные лекции, интереснее, чем кино». В Московском университете шутили, что Александра «физику медом намазывает», потому что от новых студентов и студенток не было отбоя. Также Глаголева-Аркадьева занималась организацией слетов женщин-ученых в Москве и провела выставку научных работ коллег женского пола.

Однако с годами ее здоровье ухудшалось. В 1939 году Александра была вынуждена оставить преподавание, и с этого момента посвятила все свое время исследованиям.

В 1941 году, когда началась Великая Отечественная война, здоровье Глаголевой-Аркадьевой было уже не таким, как во время Первой мировой, но она все равно хотела быть полезной. Александра придумала, как бороться с обморожением. Ее метод был парадоксальным: она предложила использовать энергию ветра. Ей пришла идея вшивать в подошву солдатских сапог проволоку, которая могла нагреваться при взаимодействии с ветром с помощью динамо-машины – чем сильнее дуло, тем теплее было бы бойцам. Однако плохое самочувствие не дало Глаголевой-Аркадьевой довести идею до реализации.

В эвакуации Александра продолжила работать и по-прежнему изучала свойства электромагнитных волн. Она дожила до победы и после возвращения в Москву помогала восстановить лабораторию электромагнетизма им. Максвелла. Однако за годы эвакуации ее здоровье совсем ослабло, и осенью 1945 года Глаголева-Аркадьева умерла. Ее похоронили на Новодевичьем кладбище.

На заседании, посвященном памяти Глаголевой-Аркадьевой, ее коллега Сергей Вавилов сказал: «Александра Андреевна принадлежала к тому кругу русских женщин-ученых, которые занимают почетное место в науке. По достигнутым ею в науке результатам она по праву занимает место наряду с Ковалевской».

Софья Мальцева вошла в историю спорта не только как пионер женского профессионального тенниса в России и одна из наиболее сильных теннисисток СССР, но и как трендсеттер новой манеры игры – яркой и агрессивной. В начале карьеры Мальцевой спорт считался неприличным занятием для девушки. Не слишком явно осуждалось лишь увлечение теннисом, при этом играли в него только представительницы высших слоев общества. Из 97 лет жизни 73 года Софья Мальцева посвятила спорту. Она ушла с корта, но любимое дело не забросила, продолжив работать судьей всесоюзной категории.

Юные годы будущей чемпионки прошли в Петровско-Разумовском – небольшом селе севернее Москвы (с 1917 года оно вошло в состав города). Софья Мальцева обучалась в гимназии закрытого типа, где воспитанницы непрерывно находились под строгим надсмотром руководства. Жестко контролировали даже свободное время гимназистов: так, просьбы молодежи отдать одну из полян на территории академии под футбольное поле отвергли как легкомысленные причуды.

Софья Мальцева с детства могла посоревноваться со своими старшими братьями в проказах и озорстве. Неудивительно, что постоянная физическая активность стала для нее образом жизни, а первой спортивной страстью был футбол. Когда руководство академии все же сдалось под натиском гимназистов, Софья тотчас записалась в кружок любителей спорта и вскоре стала капитаном и нападающим женской футбольной команды. В Москве их было всего три: «Пушкино», «Петровско-Разумовская лига» и сборная Коммерческого училища.

Женщин-футболисток тогда не воспринимали всерьез. Журнал «Русский спорт» в 1910 году (Мальцевой тогда было 15 лет) называл игру спортом для мужчин, потому что «ноги женщин обычно тяжелее, короче и слабее мужских, первые не имеют необходимой при игре в футбол быстроты движения и ловкости». Несмотря на все стереотипы и благодаря усилиям гимназисток-энтузиасток, в августе 1911 года состоялся первый в России матч между женскими командами «Пушкино» и «Петровско-Разумовская лига», капитаном одной из которых была 16-летняя Софья Мальцева. Результатом стало одно из немногих поражений спортсменки. Матч закончился со счетом 5:1 в пользу «Пушкино».

Вскоре возле гимназического футбольного поля появился и самодельный корт для тенниса – игры аристократов. «Теннисный мир того времени отличался крайней кастовостью, – вспоминала позже в заметке для журнала „Спортивные игры“ 1987 года сама Мальцева. – Так, Петроградский кружок спортсменов был оплотом дворцовой знати и титулованного дворянства. Крестовский лаун-теннис клуб – гнездом петроградских биржевых маклеров и банковских дельцов. В Москве наиболее привилегированным считалось Общество любителей лаун-тенниса, имевшее корты на Петровке. Здесь задавали тон известные богачи и денежные тузы. Клубы содержались, как правило, на субсидии меценатов».

Одним из первых, кто описал помпезный ритуал игры в теннис среди знати, был Лев Толстой. Это было развлечение, весьма далекое от современных стандартов профессионального спорта. В романе «Анна Каренина» можно найти следующие строки: «После обеда посидели на террасе. Потом стали играть в lawn tennis. Игроки, разделившись на две партии, расстановились на тщательно выровненном и убитом крокетграунде, по обе стороны натянутой сетки с золочеными столбиками […] Свияжский и Вронский оба играли очень хорошо и серьезно. Они зорко следили за кидаемым к ним мячом, не торопясь и не мешкая, ловко подбегали к нему, выжидали прыжок и, метко и верно поддавая мяч ракетой, перекидывали за сетку». Сам писатель заинтересовался теннисом лишь через 20 лет – играл азартно и долго, побеждая опытных теннисистов.

Гимназическая теннисная площадка не отличалась роскошью и изяществом: покрытый кочками пыльный корт с деревянными рейками и щитами, кое-как скрепленными между собой. Тем не менее Софье Мальцевой игра сразу пришлась по душе. Будучи зрителем, она запоминала правила и особенности игры. Но теннис все еще оставался для нее закрыт.

Через год русские спортсменки провально выступили на V летних Олимпийских играх в Стокгольме. Тогда в московских Сокольниках организовали состязания в беге, чтобы побудить женщин заниматься физическими упражнениями, – фактически первые женские легкоатлетические соревнования в России. Софья Мальцева не просто участвовала в них, но и поставила рекорд: дистанцию 100 м она пробежала за 14,6 секунды, а в прыжках в длину достигла отметки 3,4 м. Поскольку женские состязания были необычным явлением, о них и победительнице Мальцевой написали крупные газеты.

«Господи, сколько мне пришлось выслушать предостережений только за то, что отважилась выступать на людях, спорить с такими же отчаянными девушками, какой была сама, в силе, ловкости, быстроте!» – вспоминает Мальцева в одном из интервью. Ее рецепт борьбы с сомнениями – не обращать внимания на пересуды и всегда оставаться верной своим решениям. В дальнейшем вера в свои силы помогла Софье добиться невероятных спортивных вершин.

Теннис стал частью жизни Мальцевой в 1915 году, когда ее семья переселилась в дачный поселок Сходня. На его территории располагались два профессиональных корта, которые редко пустовали – в Сходню приезжали многие любители модного тенниса. Новичков на корт не пускали, но Софья решила отрабатывать удары у стенки. Этим она сразу обратила на себя внимание и получила славу чудачки.

О тренировках Софьи вспомнят во время товарищеского матча дачников с московской командой клуба «Унион», когда для девушки-теннисистки «Униона» не найдется партнера. Мальцева обыграет соперницу со счетом 6:1, 6:0, и это станет ее пропуском в профессиональный спорт.

Софья Мальцева стала членом клуба и начала заниматься теннисом на стадионе «Унион» (сегодня на его месте находится спорткомплекс «Олимпийский»). Ей нередко приходилось играть с мужчинами, поскольку даже «благородный» теннис оставался непопулярным среди женщин, как и любые другие виды спорта.

В 1916 году руководство клуба решило провести женские соревнования по теннису, чтобы популяризировать игру. У Мальцевой было четыре конкурентки, которых она легко обыграла (турнир проходил по круговой системе). Однако репортеры газет злословили: «В женских соревнованиях для выявления сильнейших теннисисток „Униона“ участвовало пять претенденток. Всеобщее же мнение таково, что лучше бы их не было вовсе».

«Свободные женщины Страны Советов! Отбросьте предрассудки, начинайте активно заниматься спортом!» – гласили плакаты на Первом революционном первенстве города Москвы по теннису, которое проходило в 1918 году. К тому моменту теннисисток, желающих принять участие в соревновании, стало значительно больше – входила в их число и Софья Мальцева. Уверенная и эффектная победа над конкурентками сделала ее известной уже не только в своем клубе, но и во всей Москве.

Сложнее всего Софье далась игра с достаточно известной теннисисткой Анной Генц. Мальцева быстро выиграла первый сет со счетом 6:3, и опытная Генц пошла на хитрость: попросила судей дать ей время на отдых. Почти получасовой перерыв остудил порывистую Мальцеву, и следующий сет она проиграла – 1:6 в пользу Генц. Чтобы победить в решающем третьем сете, Генц снова попросила перерыв, но протест Мальцевой был услышан судьями. Игра продолжилась, Мальцева одержала победу и стала первой в истории чемпионкой Москвы в одиночном разряде среди женщин.

Казалось, ее ждало блестящее спортивное будущее, но некогда аристократический теннис был объявлен буржуазной, вредной для пролетариата игрой. На четыре года Мальцева выпала из спортивной жизни. Все изменил 1921 год, когда в журнале «Вестник физической культуры» появилась заметка, призывающая отбросить предрассудки насчет тенниса.

Соревнования 1922 года Софья пропустила, но все же решила вернуться к тренировкам. Уже в 1924-м Мальцева приняла участие в первенстве Советского Союза по теннису и заняла второе место, уступив победу Тамире Суходольской. Затем сезон за сезоном она одерживала уверенные победы в турнирах всех масштабов. «В женских соревнованиях ленинградцам удалось взять реванш. Повинна в этом в первую очередь я, проигравшая финал Мире Суходольской. Расстроилась ли? Конечно. Увы. Мира в тот день играла лучше, и ее победа была заслужена», – вспоминала спортсменка в заметке для журнала «Спортивные игры».

Судьба проверяет на прочность Мальцеву в 1928 году во время подготовки к I Всесоюзной спартакиаде. Поражение на отборочном этапе в сборную Москвы настолько расстроило Софью, что она чуть было не ушла из спорта. Председатель Всесоюзной теннисной секции настоял на ее участии, и профессиональное чутье его не подвело: Мальцева стала чемпионкой. Она подтвердит свое право называться сильнейшей теннисисткой СССР в 1932 году в возрасте 37 лет.

Конец 1920-х – начало 1930-х стали наиболее плодотворными годами теннисной карьеры Мальцевой. Она одержала десятки блестящих побед, поражая конкурентов своим спортивным долголетием. Ее соперниками были ярчайшие спортсмены своего времени: Нина Теплякова, Тамира Суходольская, Зинаида Клочкова, Елена Александрова, Всеволод Вербицкий, Евгений Кудрявцев.

Великую Отечественную войну Мальцева провела в Москве, работая на строительстве укреплений. После войны вернулась в спорт уже в качестве судьи и функционера. Она умерла в 1993 году в возрасте 97 лет. Уже посмертно, в 2007 году, Софью Мальцеву номинировали на звание пионера отечественного тенниса в Зале российской теннисной славы.

Парадоксально, но имя первой советской женщины-архитектора Екатерины Максимовой, работавшей в стиле конструктивизма в начале прошлого века и создавшей свой главный шедевр в 1932 году, стало широко известно лишь в XXI веке. Возможно, причиной замалчивания явились обстоятельства таинственной гибели Максимовой в том же 1932-м, которая вполне могла быть связана с преследованием со стороны НКВД. Так или иначе, но имя первой русской женщины-архитектора (или, согласно феминитивам того времени, архитектрисы) стало известно широкой публике только после того, как в Самаре в здании созданной ею фабрики-кухни решили открыть филиал Государственной Третьяковской галереи.

Это здание было спроектировано Екатериной Максимовой и явилось ее единственным самостоятельно созданным шедевром. К началу XXI века оно находилось в плачевном состоянии, и спасти его удалось лишь благодаря усилиям самарских активистов – это произошло в 2010-х годах.

Кто такая Максимова, фигурировавшая как единственный автор проекта фабрики-кухни, никто не знал. В документации от 1930 года имелась только фамилия. За сведениями об архитекторе обратились в самарские архивы – в процессе поисков удалось отыскать ряд документов, связаться с внуками Максимовой, восстановить ее жизненный путь и получить представление о личности этой яркой, незаурядной женщины. А проект фабрики-кухни оказался первым женским индивидуальным архитектурным проектом в Советском Союзе.

Екатерина родилась в 1891 году в Казани, в православной, глубоко верующей семье. Отец преподавал татарский язык в школе, был человеком широких взглядов и не стал возражать, когда по окончании казанской художественной школы в 1910 году дочь решила поступить на архитектурное отделение недавно открывшихся Высших женских политехнических курсов в Санкт-Петербурге. Благодаря этому учебному заведению женщины в России впервые смогли получить инженерное образование – вещь, доселе казавшаяся просто немыслимой. Организованы курсы были при участии Прасковьи Ариян, равноправки и писательницы. Они вызвали колоссальный интерес и, как следствие, конкурс туда был очень велик.

Екатерина Максимова окончила курсы в 1915 году. Кроме непосредственно архитектуры ей, как и всем остальным студенткам, приходилось делать проекты по водоснабжению, канализации, электротехнике, вентиляции сооружений и прочим инженерным сетям. Иными словами, образование в этом вузе давалось полноценное и удовлетворяющее всем запросам инженерной науки.

После выпуска и до самой революции Екатерина работала в качестве помощника архитектора в Петрограде. В 1918 году приняла участие в разработке проектной документации для разных строительных объектов.

Однако тяжелое послереволюционное время, гражданская война, хаос и всеобщий упадок не позволили ей дальше развиваться в профессиональном плане. Строительство сменилось разрушением, работы не было, началась нехватка продовольствия.

В 1922-м у Екатерины родился сын Никита. Выжить в холодном и голодном Петрограде того времени с младенцем было практически невозможно, поэтому она уехала в Башкирию, в Белебей, где тогда жили ее родители. Работы для архитектора в крошечном городе не было, и Максимова устроилась преподавать в школе физику и другие точные науки.

Следом за ней в Белебей переехал и ее старший брат Владимир Максимов с семьей. Их судьбы с Екатериной были тесно связаны – и в благополучные, и в трагические моменты, поэтому о нем следует сказать особо.

Владимир, тоже архитектор, был старше сестры более чем на 10 лет, и очень вероятно, что профессию девушка выбрала под его влиянием. Он учился у знаменитого Алексея Щусева, был главным архитектором Царского Села, император Николай II в свое время стал крестным отцом его сына Арсения. В годы Первой мировой войны Владимир Максимов спроектировал в Массандре часовню Святого Николая – позже она стала последним визуальным образом России для беженцев, покидавших страну на пароходах, отплывавших из Крыма.

Владимир был глубоко верующим и с приходом советской власти отказался служить «безбожникам». Слово свое он держал твердо и с тех пор нигде не работал. И это несмотря на то, что в его семье росли четверо детей: Ирина, которой на момент революции было 11 лет, 9-летняя Елена, 5-летний Арсений и Злата, родившаяся в 1918 году.

Студенческие годы. 1910-е

Выживать ему и его многочисленной семье помогала сестра Екатерина. Она переехала в Москву в 1923 году, по завершении Гражданской войны. Начало НЭПа вселяло надежду, оживило строительство и производство, и Екатерину Николаевну взяли в группу проектировщиков Казанского вокзала, которую возглавлял Щусев. Скорее всего, здесь не обошлось без протекции брата, возможно, он помогал ей в работе – хотя его имя никогда не фигурировало в числе авторов проекта. Однако протекция и помощь не являлись определяющими: карьера Екатерины с того момента начала развиваться стремительно и успешно, что отметает все сомнения в ее таланте и самостоятельности.

По возвращении из Белебея Владимир с женой Анной Смирновой-Максимовой (к слову, внучатой племянницей Дмитрия Менделеева) и детьми поселились в подмосковном Клину. А после того, как Екатерина стала сотрудником Наркомата путей сообщения и в 1925 году получила участок земли в поселке Кратово Московской области, они вместе с братом спроектировали и построили дом на две семьи, ставший их общим родовым гнездом. Ныне в нем живут внуки Екатерины.

Освободить женщину от домашних обязанностей

В 1925 году Екатерину Максимову принимают на работу в Нарпит – Народное питание, как называлось паевое товарищество по созданию доступных столовых для рабочего класса. Эта организация была создана на базе нескольких наркоматов и Всесоюзного центрального совета профсоюзов для ликвидации последствий голода посредством создания принципиально новой системы общественного питания. Руководителем Нарпита стал Артемий Халатов, в послереволюционные годы бывший чрезвычайным комиссаром Москвы по продовольствию, один из организаторов продотрядов и карательных мероприятий, в числе прочего и во время голода в Поволжье. То есть фактически Халатову было поручено бороться с последствиями его же собственной деятельности.

Советский плакат. 1927

Забегая вперед, стоит сказать, что в 1937 году Артемия Халатова исключили из партии большевиков, а в 1938-м расстреляли. Система репрессий сбоев не давала и очень часто становилась орудием возмездия в отношении своих же последователей.

В середине 1920-х годов общественному питанию уделялось огромное внимание. С его помощью предполагалось не только сытно и недорого накормить рабочие массы, но и воплотить мечту о женском равноправии, провозглашенную одной из целей советского общества.

Вот что писала об этом сама Екатерина Максимова: «В будущем фабрика-кухня должна стать ключевым элементом в теории социального урегулирования, освободить женщину от скучных домашних обязанностей и дать возможность полноценной жизни и самовыражения наравне с мужчинами». Нет документальных подтверждений ее принадлежности к тому или иному движению за женские права, однако эта фраза очень красноречиво говорит о взглядах молодой «архитектрисы».

Однако на самом деле огромные комбинаты общественного питания, или фабрики-кухни, стали строиться в первую очередь из-за того, что большинство рабочих, трудившихся на развернутых повсеместно стройках индустриализации, жили в бараках, где не имелось ни кухонь, ни каких-либо бытовых условий. Питание должно было быть централизованным и поставляться в дома уже в готовом виде.

Самой знаменитой стала фабрика-кухня № 1 на Ленинградском шоссе в Москве, спроектированная архитектором Алексеем Мешковым, – один из символов советского модернизма. Сразу четыре таких комплекса только за один 1930 год было построено в Ленинграде.

Впервые такое заведение открыли в 1925 году в городе Иваново, в здании бывшего фабричного общежития. Перепланировкой общежития занималась архитектор Максимова. Она участвовала также в проектировании фабрик-кухонь в Москве, Свердловске, Магнитогорске, на Днепрострое. Однако лишь в Самаре Екатерине Николаевне доверили разрабатывать проект фабрики-кухни целиком.

Серп, молот и смерть

Результат этой работы превзошел самые смелые ожидания – Максимова создала конструктивистский шедевр. Символ советской власти, серп и молот, были заложены архитектором в основу и форму нового здания – если смотреть на него сверху, эта эмблема хорошо просматривается. Однако такая форма строения не только отдавала дань почтения коммунистической символике, но и в первую очередь позволяла технологически разумно организовать пространство.

«Серп» служил помещением для трех последовательно расположенных обеденных залов: в первом питались дети, во втором – рабочие, в третьем – сотрудники самой фабрики. В «молоте» же размещалась кухня – оттуда с помощью трех конвейеров еду подавали в обеденные залы. Кроме того, в здании были обустроены магазин-кулинария, читальный зал, а также спортивная школа.

На крыше фабрики-кухни в соответствии с проектом располагалась летняя терраса. Два этажа были объединены между собой шестью лестницами. И обеденные залы, и обширные лестничные площадки были очень светлыми, имели единое остекление, выполненное в виде витражей.

Однако сроки открытия здания, ставшего главным творческим детищем архитектора Максимовой, постоянно откладывались. На его строительство постоянно не хватало материалов, приходилось ждать новых поставок, увеличивать и согласовывать сметы. Стоимость стройки составила 1,2 млн. рублей – довольно большая сумма по тем временам. И даже когда 1 января 1932 года состоялось торжественное открытие фабрики-кухни, здание было завершено всего на 50 %.

Увидеть его окончательное воплощение в бетоне, стекле и металле автору проекта не довелось. В марте 1932 года в возрасте 40 лет Екатерина Максимова погибла при достаточно странных обстоятельствах: в Кратове, совсем недалеко от собственного дома, по дороге с работы ее сбил поезд.

Через месяц после смерти Максимовой, в апреле 1932 года арестовали ее брата Владимира – за участие в подпольной православной организации, связанной с делом священника Серафима Звездинского. Тогда, в 1932 году, в ознаменование начала так называемой безбожной пятилетки была проведена операция, по итогам которой множество священнослужителей отправили в лагеря или расстреляли. Владимир Максимов был приговорен к трем годам исправительно-трудовых лагерей за «принадлежность и активное участие в организации „Истинно православная церковь“».

Сразу после его ареста сотрудники ОГПУ снова явились в дом Максимовых в Кратове с ордером на арест – теперь уже он был выписан на имя Екатерины Николаевны. Но оказалось, что потенциальной арестантки больше нет в живых.

По поводу того, являлась ли смерть Максимовой под колесами поезда трагической случайностью или за этим стоит что-то иное, есть разные мнения. Но все они основаны лишь на предположениях и догадках.

Например, Виталий Стадников, доцент НИУ ВШЭ, один из тех, кому в 2012-м удалось привлечь внимание властей к бедственному состоянию фабрики-кухни и поучаствовать в ее спасении, писал: «Фабрику-кухню знали все в городе. Все были в курсе, что она выстроена в форме серпа с молотом, но никто не представлял, как это выглядит сверху. Многие всерьез считали, что архитектора расстреляли, потому что он спроектировал здание как указатель на завод – для вражеских бомбардировщиков».

Сегодня это предположение выглядит немного фантастично, однако, зная об абсурдности многих дел того времени, его вполне можно допустить. Узнать достоверную причину смерти первой русской женщины-архитектора можно будет лишь после того, как откроют архивы ОГПУ-НКВД-КГБ.

Архитектор Екатерина Максимова похоронена на Ваганьковском кладбище в Москве. На памятнике, установленном сотрудниками Нарпита и выполненном из черного мрамора, нет ни ее фотографии, ни даты рождения, только год смерти – 1932.

Это место – так же, как и ее имя – в течение почти века было известно лишь родственникам Максимовой. Только после восстановления фабрики-кухни и открытия в ее здании филиала Третьяковской галереи фактически случилось и «воскрешение» первой русской «архитектрисы». Ради одного этого стоило возродить шедевр конструктивизма.

Когда Зинаиду Троицкую спрашивали, как стать на нее похожей, она обычно отвечала: «Нужно просто родиться на железной дороге». И почти не преувеличивала. Она родилась 8 марта 1913 года, в Международный женский день, в «железнодорожной» семье. Папа – слесарь по ремонту поездов (после революции перешел на должность перронного контролера), мама – табельщица (она вела расписание работы машинистов). Оба работали в депо Москва-Сортировочная.

Дни напролет девочка проводила на работе у отца, помогала ему, смотрела на огромные черные машины. Песочницы у Зины тоже были железнодорожными – так называются емкости с песком, которые устанавливаются на паровозах. Песок используют для посыпки колес, чтобы улучшить сцепление с рельсами.

В годы Гражданской войны Зина с матерью ездила за отцом, служившим в армии. Саратов, Царицын, Калач, Ростов-на-Дону – и всюду по железным дорогам. Зина мечтала о путешествиях и приключениях. И родителям заявила, что жизненный путь выбрала твердо – будет капитаном дальнего плавания. Отец рассудил, что для начала неплохо бы овладеть «маленькой» профессией, и предложил пойти по его стопам и отучиться на слесаря по ремонту паровозов. В 15 лет, после окончания «девятилетки», Зинаида поступила в школу фабрично-заводского ученичества при депо станции Москва-Пассажирская.

Учиться нравилось. Зинаида зубрила названия частей локомотива и даже повесила в комнате разрезную модель паровоза. На выпускной экзамен, куда нужно было принести собственноручно изготовленный инструмент, Зинаида решилась делать сложный французский ключ (так называют разводной гаечный ключ, у которого расстояние между плоскостями регулируется вращением гайки). Все отговаривали – слишком сложно, не успеешь! – но она не боялась трудностей и заработала высший балл.

Получив «корочку» слесаря, Зинаида тут же пошла на курсы помощников машиниста. Мечта из детской фантазии превратилась во вполне конкретную цель. Правда, на железную дорогу были «нужны машинисты, а не девчонки», и когда Зинаиду с одногруппниками отправили на работу, ее определили слесарем. Основание – постановление Наркомтруда: работа на паровозе для женщин считалась «особо вредной». У Зинаиды насчет этих ограничений имелось совсем другое мнение: «Пусть те, кто не может, не работают, а ко мне это не относится».

Зинаида Троицкая у паровоза. 1930-е

О том, что Зинаида Троицкая хочет управлять паровозом, в депо Москва-Пассажирская знали все. Она подходила со своей просьбой к начальнику депо, к мастерам, к машинистам, обращалась в комсомольскую организацию. Там ей выбили еще один экзамен на профпригодность, и Зинаида получила, наконец, долгожданное распределение на паровоз – помощником машиниста. Правда, машинист, с которым Зинаиду послали на первую смену, отказался брать ее с собой. Но потом один из самых опытных и уважаемых сотрудников депо, Андрей Ермолаев, сам пришел к начальству и попросил назначить именно Зинаиду к нему в помощники – увидев, что, хотя опыта у нее нет, теорию она знает безупречно и по-настоящему хочет работать. Ездили они по маршруту Москва – Рязань.

Зинаида четыре года проработала помощником машиниста. Большинство тех, кто учился вместе с ней, давно уже дослужились до машинистов и самостоятельно управляли паровозами. Но только не Троицкая. Она подавала одно прошение за другим. Выполнила норму «наезженных» километров, получила рекомендации. Но на ее заявления о переводе даже не отвечали. Пока 8 марта, в день рождения, Зинаида Троицкая не получила вызов в управление Московской железной дороги на сдачу экзамена на должность машиниста. Ермолаев настоял, чтобы его помощницу, наконец, допустили. Домой Зинаида возвращалась уже в новом звании.

Ленинская железная дорога

Троицкой дали старый, потрепанный локомотив, на котором другие отказывались ездить, – Чн 394 маневровый. Он дергался, ехал рывками, управлять им было тяжело. Обычно Чн 394 отправляли только на дальние пути, в тупики вывозить вагоны. Вместе с помощником Троицкая долго «выхаживала» паровоз – чистила, проверяла механизмы, кое-что меняла. Коллеги смеялись: «Подмолодили старушку». Но когда обновленный локомотив встал на пути, то пошел совсем по-другому – плавно и податливо, и даже свисток его звучал чище. На новую машинистку обратили внимание, стали к ней присматриваться. Когда спрашивали, как ей удалось так улучшить фактически списанный паровоз, Зинаида спокойно раскрывала секреты: «На Чн 394 паровая машина системы „компаунд“. Мы с ребятами ее изучили, всю сами перебрали, смазали и опробовали. И убедились: все дело в управлении. Я попробовала помягче брать с места, и результат превзошел все ожидания».

На своей следующей машине, пассажирской З 104 (по имени машинистки ее называли «Зойкой», чтобы было созвучно – Зойка и Зинаида), Троицкая сделала 22000 км при норме в 5000 км. Во время ремонта она сама перепроверяла работы, не позволяла халтурить.

В стране набирало популярность стахановское движение. Зинаида мечтала, чтобы и ее высокие достижения заметили. Она всегда перевыполняла планку. Даже экипировку паровоза, которую другие составы делали за два часа, ее бригада успевала выполнить за полчаса. 4 апреля 1936 года Зинаиде Троицкой в Кремле вручили орден Ленина – как стахановке и победителю социалистического соревнования. Ей только-только исполнилось 23 года.

В 1936 году она стала машинистом первого класса. Параллельно с работой окончила университет по специальности инженера-механика. Летом 1937 года Троицкая – заместитель начальника депо Сортировочная, в 1938 году – начальник Первого паровозного отделения Ленинской железной дороги.

Москва – Ташкент

«Ваш почин опровергает лживую, „вредную“ теорию, будто женщины не могут быть машинистами, и практически подтверждает, что женщина при желании справится с работой на паровозе не хуже мужчины», – говорил в приветственной телеграмме нарком путей сообщения Лазарь Каганович. Когда Ольга Дейнеко рисовала плакат «Женщина, на паровоз!», машинистку на нем она изобразила похожей на Троицкую.

На дорогах организовали курсы помощников машинистов, дежурных по станции, осмотрщиков вагонов, кассиров, проводников. Всего их прошли около 20000 женщин. В родном депо Зинаиды на курсы пошли жены машинистов, работников дороги. Из них Троицкая решила сформировать полностью женскую бригаду. В октябре 1938 года эта самая бригада от перрона Казанского вокзала отправилась в Ташкент.

По радиорупорам пассажирам сообщили, что поезд обслуживается полностью женской бригадой, а паровоз ведет машинист-орденоносец Зинаида Троицкая. Но вдруг ночью случился резкий толчок. Пассажиры возмущались и сетовали, что все-таки женщина не может управлять транспортом. Но к утру выяснилось, что Троицкая использовала экстренное торможение, потому что впереди на участке рабочие не закрепили после ремонта рельсы. Если бы не ее внимательность, случилась бы катастрофа.

По возвращении Зинаиду встречали как героиню. Паровоз украсили лозунгом «Женщины, овладевайте техникой управления локомотивом!». Вскоре Совнарком исключил ряд железнодорожных профессий из списка запрещенных для женщин. В 1938 году Зинаида Троицкая стала первой и единственной в мире женщиной – начальником железнодорожной магистрали – Московской кольцевой железной дороги (сейчас она известна под названием МЦК). Ее звание звучало так: «генерал-директор тяги».

Кольцевая

В 1941 году беременная Троицкая отказалась от приоритетной эвакуации и продолжала курировать работу своей магистрали, иногда даже водила составы.

После окончания войны Зинаида Петровна перешла работать в Московский метрополитен. При ней началось строительство четвертой очереди линий – в первую очередь Кольцевой. В 1967 году она стала инициатором создания музея Московского метрополитена. В 1975 году вышла на пенсию, а в 1981 году умерла.

Парадоксально, но в этот же временной промежуток, по сути, «заглохло» и дело ее жизни. В 1971 году Кодекс законов о труде снова запретил женщинам работать на железной дороге. Запрет сняли только в 2021 году.

Советский плакат, изображающий Зинаиду Троицкую на паровозе ФД20 Ленинской железной дороги. 1939

Нину Демме с тремя коллегами по окончании экспедиции осенью 1933 года должны были забрать на материк, но сделать это не получилось из-за сильного шторма, который окружил остров льдами, преградив путь ледоколу. Исследователи оказались на острове почти без запасов продовольствия и топлива. В этих условиях Демме осталась в Арктике еще на целый год. Выживать приходилось, охотясь на тюленей и медведей. Когда осенью 1934 года отряд наконец забрал летчик, который смог посадить самолет на образовавшееся разводье (водное пространство между льдами), один из полярников умер прямо на борту от начавшейся цинги.

В следующий раз на севере Демме оказалась только спустя четыре года. Причиной такого перерыва стали ее высказывания: на одном из рабочих собраний она потребовала ответа на вопрос, куда исчезают наши товарищи. Под каток репрессий в 1930-е годы попали в том числе ученые-полярники, о чем Демме и решила заявить. Руководители Арктического института спасли ее от возможного ареста.

В 1938 году Демме просила географа Отто Шмидта, который в те годы был начальником Главного управления Северного морского пути, отправить ее одну на три месяца на острова. Она уверяла, что ей не нужны помощники, а экспедиция не будет затратной: «Пусть ледокол оставит меня на острове Большевик по пути на восток и обратно захватит меня на большую землю». Поездка нужна была для работы над диссертацией, в которой Демме собиралась описать животный мир архипелага Северная Земля. Однако никто ее одну на островах не высадил – в то время надо было вызволять изо льда корабли флота, которые застряли в Арктике, и Шмидт не мог позволить ледоколу заняться доставкой одной исследовательницы на остров вместо спасения моряков.

Статья в газете Восточно-Сибирская правда от 10 сентября 1934 года

Приплыть на Новую Землю Демме удалось в 1939 году, но для диссертации она выбрала новую тему и решила посвятить ее птицам гагам и их пуху. В конце 1930-х гагачий пух был ценным товаром и единственным хорошим утеплителем для одежды полярников, а власти были заинтересованы в изучении этих птиц.

С началом Великой Отечественной войны полярников в Арктику отправлять перестали, поэтому Демме продолжала работать в одиночку: промышленники завозили ее в домик на острове, оставляли ей еды и уезжали. По соседним островам архипелага она передвигалась на лодке сама – наблюдала за птицами, описывала их повадки и помечала на карте места гнездования. «Вообще, я не любила работать с помощниками – рисковать, так одной – были главные соображения, а наблюдения выигрывали всегда, если они производились одним лицом», – говорила Демме о своей работе.

Последствия войны были видны даже вдали от материка: Демме с горечью наблюдала за тем, как птицы гибли в нефтяных разливах от потопленных кораблей. В 1942 году Демме мобилизовали и возложили на нее заготовку яиц, мяса и шкур кайры и песца, помощь в доставке грузов на острова и на материк, обеспечение местного населения необходимыми продуктами и вещами. Вместе с жителями архипелага она собрала 5 т гагачьего пуха – добиться этого Демме смогла с помощью метода, которым пользовались исландцы. Она возводила для гаг искусственные укрытия, защищала их от хищников. Исследования тоже не прошли зря: в 1946 году Демме стала кандидатом биологических наук, защитив свою диссертацию о гнездовых колониях гаги.

На материке

Получив степень кандидата наук, Нина Демме осталась в академической среде, но уже в качестве преподавателя биологии и зоологии, доцента Ленинградского государственного университета. Долго она там не проработала: снова уехала на север, но на этот раз не на острова в Ледовитом океане, а туда, где в него впадает Обь. Пятидесятилетняя Демме жила с представителями народов ханты и манси, занималась разведением черных лисиц, норок и песцов и плавала по рекам – снова в одиночку. Объезжать приходилось 28 ферм, разбросанных на расстоянии 1000 км. В 1959 году Демме ушла на пенсию, вернулась в Ленинград и закончила свою биографию словами: «Думаю, мое настоящее безмятежное существование ненадолго. Север зовет!»

Надежды ее не оправдались: больше за полярный круг Демме не выезжала, но часто бывала на юге, где купила маленький дом у моря и проводила весну, лето и раннюю осень. На зимовку она возвращалась в Ленинград – там Демме и умерла в 1977 году.

Начатые ею исследования колоний полярных птиц и их численности продолжаются до сих пор, некоторые виды арктических животных, например белую чайку, до Демме практически не изучали. А кроме того, она показала, что женщина в Арктике может работать наравне с мужчиной.

К вечеру температура у нее поднялась до 37°, а затем превысила 38°. Большое красное пятно на месте инъекции росло с каждым часом, однако Покровская не паниковала. Наутро жар спал, остались только слабость и легкая боль в месте укола. 17 марта Покровская ввела вторую дозу вакцины, а доктор Эрлих – первую. Оба они в итоге благополучно перенесли вакцинацию. Эксперимент оказался удачным.

Магдалина Покровская собиралась продолжить эксперименты с бактериофагами и считала, что ученым нужно «смелее искать новые пути» и «фантазировать». «Думаю, бактериофаг поможет нам вывести не только „ручную“ чуму, – говорила Покровская. – Почему не попробовать создать авирулентные формы возбудителей тифа и дизентерии? Я хочу попытаться переделать все это проклятое царство болезнетворных микробов. И когда мы победим в пробирке, можно будет начать широкое наступление на природу. Суслики разносят чуму по степям. Мы создадим фабрику бактериофага и будем распылять его с самолетов. Бактериофаг попадет в кровь миллионов грызунов. Чумная бацилла, которая через многие столетия пронесла свою мощь, начнет вырождаться. В теле суслика возникнет та же форма AMP, которую пять лет назад мы получили в пробирке».

За последующие десятилетия разработанной ею противочумной вакциной были привиты миллионы людей. Однако ученые все же опасались, что от живой, хотя и ослабленной бациллы можно заразиться, к тому же такие прививки тяжело переносились. Поэтому в дальнейшем были разработаны более безопасные «убитые» вакцины.

В 1939 году началась советско-финская война. Покровская нашла новое применение своим наработкам: она предложила использовать бактериофаги для лечения инфицированных ран в военно-полевых условиях. После окончания войны Покровская вернулась к научной работе. Ее интересовала туляремия – зооантропонозная (то есть общая для животных и человека) инфекция, которая вспыхивает очагами. Исследовательница написала ряд работ по диагностике этого заболевания и начала разработки противотуляремийной вакцины.

Однако вскоре началась Великая отечественная война, и ей пришлось эвакуироваться из Ставрополя. В августе 1942 года, перед тем, как город заняли вражеские войска, Покровская рискнула вернуться, чтобы спасти свои наработки – в частности, пробирки с новой вакциной.

В городе была паника. Шла эвакуация, параллельно двигались колонны военных, но ученой удалось добраться до лаборатории и вынести вакцину. Покровская приехала на спецавтомобиле, однако на обратной дороге водитель дезертировал. Магдалина оказалась в Ставрополе совсем одна. Машину водить она не умела, но не хотела бросить уже погруженную в нее партию вакцины. В итоге на помощь пришли военные, и ей удалось уехать в город Фрунзе в Казахстане – вместе с вакциной.

Магдалина Покровская, которой присвоили звание майора медицинской службы, продолжила лечить раненых с помощью бактериофагов. За работу она получила медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

В 1944 году Покровская вернулась в Ставрополь и восстановила работу противочумной станции. В 1958 году ученую перевели в Москву, где она заняла должность заместителя директора по научной части и заведующего отделом иммунологии в Московском НИИ эпидемиологии и микробиологии Минздрава РСФСР имени Г. Н. Габричевского. Покровская была одной из инициаторов исследований клеточных механизмов в противоинфекционном иммунитете.

За годы научной деятельности она написала более 100 работ и до самой смерти продолжала исследовать инфекционных возбудителей. Покровская умерла в 1980 году в Москве, но похоронили ее в Ставрополе.

Еще при жизни она стала прототипом главной героини пьесы Петра Жаткина и Германа Вечоры «Сильнее смерти». В честь Магдалины Покровской назвали персонажа вышедшей в 2014 году игры «Metro 2033 Wars» – доктора биологических наук.

Лина Штерн родилась в 1878 году в Курляндии Российской империи (территория современной Латвии). Она была одной из шести детей в семье состоятельного коммерсанта, который занимался зерноторговлей. Судя по всему, отец Лины был прогрессивным человеком: он оплатил дочерям не только домашних учителей и престижную гимназию с обучением на немецком языке, но и учебу в западных университетах. Это решение было смелым шагом на рубеже XIX–XX веков, когда высшее образование для женщин во многих странах, включая Россию, воспринималось как блажь. Общественный консенсус заключался в том, что важнейшая задача женщин – быть женами и матерями.

Впрочем, еще со времен Екатерины II в России существовали женские воспитательные общества. А во второй половине XIX века начали работать различные высшие женские курсы (например, основанные в 1872 году врачебные курсы, по словам мецената Давида Марголина, «стали первыми по времени не только в России, но и во всем мире»). Некоторые образовательные учреждения зачастую закрывались, не находя финансовой и государственной поддержки. Но постепенно их становилось все больше.

14 сентября 1897 года появился Петроградский женский медицинский институт, выпускницы которого могли даже претендовать на степень доктора медицины. Они получали право ведения медицинской деятельности, право заниматься научной деятельностью и ряд других возможностей, кроме «чинопроизводства» (чиновничьей службы). Позже открылся педагогический университет. А в 1905 году студентки были уравнены в правах со студентами.

Лина Штерн поступила на медицинский факультет Женевского университета в 1898 году. Интересно, что изначально Лина хотела учиться в России и тщетно пыталась поступить, но к женщинам даже из обеспеченных семей академическая среда была немилосердна. А к проблеме пола добавлялась еще одна – происхождение: Лина Штерн была еврейкой.

До 1917 года в Российской империи существовала черта оседлости, установленная еще в 1791 году Екатериной II. Это граница территории, за пределами которой евреи не имели права на постоянное место жительства за исключением некоторых категорий лиц вроде отслуживших рекрутов, лиц с высшим образованием (то есть тех, кто мог себе позволить получение диплома за границей), купцов первой гильдии и еще нескольких категорий. Черта проходила по территориям современной Беларуси, Украины, Латвии, Литвы, Польши и Молдавии и имела протяженность 1,2 млн. км. Жить в сельской местности евреям запрещалось, заниматься сельским хозяйством и целым рядом ремесел – тоже.

Подобное несправедливое положение и усталость от многовекового ущемления прав во многом способствовали росту популярности революционных идей среди еврейского населения. Разделяла эти взгляды и Лина Штерн.

Лина Штерн была дочерью богатых родителей, которые могли не только оплатить дочерям учебу, но и дать бал в честь их совершеннолетия. По воспоминаниям Натальи Рапопорт, мать которой была подчиненной Лины Штерн в Институте физиологии РАН СССР, именно во время такого бала Лина решила, что ее удел – наука: «Сестра пользовалась на балу бешеным успехом: элегантные, блестящие, богатые, светские молодые люди наперебой приглашали ее танцевать. О второй виновнице торжества, скромно сидевшей где-то в углу, все как будто забыли».

Во время учебы в Швейцарии Лина жила в пансионе, организованном Розалией Плехановой, женой русского философа-марксиста Георгия Плеханова. В пансионе бывали философ Николай Бердяев, священник и будущий политический лидер Георгий Гапон, писатель Максим Горький, художник Николай Ге и сам основатель РСДРП Владимир Ленин.

Швейцария в те годы привлекала богатых интеллектуалов и тех, у кого были состоятельные покровители. Маленькие по российским меркам Женева и Цюрих стали центрами русского революционного движения. И Лина была частью этого социального круга. В автобиографии она писала: «Живя в Женеве, я была знакома с целым рядом политических эмигрантов, между прочим с А. Н. Бахом [советский биохимик и физиолог растений, академик Академии наук СССР. – Forbes Woman] и его семьей, с Г. В. Плехановым и его семьей, однако в политической жизни никакого участия не принимала, хотя и сочувствовала революционному движению вообще».

Лина, учившаяся у легендарного физиолога Жана-Луи Прево, прилагала колоссальные усилия, чтобы стать одной из лучших студенток. Она совмещала лекции и практические занятия с изучением научных монографий по биологии. Уже с третьего курса Лина помогала Прево в проведении экспериментов. По предложению легендарного ученого Штерн принимала участие в исследовательской работе на тему внутренней секреции почек, и на этой базе позже защитила докторскую диссертацию в 1903 году, получив университетскую премию. Лине на тот момент было всего 28 лет.

Штерн считала своей родиной Женеву. Но даже с ее достижениями и прекрасными отношениями с местной профессурой продолжать научную карьеру в Швейцарии было затруднительно. Поэтому, получив диплом, Лина собиралась вернуться в Россию, чтобы работать земским врачом.

Она приехала в Москву, сдала экзамены в Московском университете, чтобы подтвердить диплом, и начала подыскивать место. Но внезапно пришло письмо от Прево – профессор звал ее обратно. Он предлагал ей особые условия работы: вопреки бюрократическим преградам в отношении женщин-ученых, она могла стать ассистентом на его кафедре с потенциальной возможностью роста. Лина сразу же приняла предложение и вернулась в Женеву. А уже через два года стала приват-доцентом кафедры. И с того времени вплоть до 1917 года Штерн читала приват-доцентский курс по физиологической химии на медицинском факультете Женевского университета.

В 1917 году Лина получила звание профессора и возглавила кафедру физиологической химии на медицинском факультете Женевского университета. Это первый случай в истории университета, когда женщина была назначена профессором.

В тот период Штерн с головой окунулась в международную научную работу. На IX Международном конгрессе физиологов в Голландии в 1913 году она выступила с докладом «Значение оксидов в механизме тканевого дыхания». Великий немецкий биохимик Карл Нейберг говорил о ней: «Если бы Лина Штерн ничего другого не сделала, кроме открытия оксидов, то уже только одним этим она завоевала бы почетное место в биохимии».

Штерн посещала всевозможные научные конференции и конгрессы, выстраивала отношения с признанными звездами науки, была вхожа в дома научной элиты. Ее друзьями были ученые из самых разных сфер: от медицины до физики. Она стала человеком мира, космополитом.

Жизнь Лины Штерн в Женеве была благополучной и насыщенной. Она занималась любимым делом, наслаждалась общением с лучшими учеными мира. У нее появились близкие друзья – например, Александр Бах и его жена. В России Баха арестовывали за революционную деятельность, и в 1885 году, опасаясь нового ареста, он покинул империю. После революции 1917 года многие из друзей Лины Штерн, включая Бахов, начали возвращаться на родину. Советский Союз был для них обещанием счастья и свободной жизни в атмосфере равенства и товарищества.

При этом с началом большевистского террора и гражданской войны одни ученые оказались жертвами расправ, другие вынуждены были эмигрировать. Начался кадровый голод. Развивать науку стало почти некому – и руководство страны начало кампанию по возвращению русских ученых. «Возвращенцам» предлагали роскошные квартиры, спецпайки. Но главное – давали зеленый свет на исследования и эксперименты, выделяли колоссальное финансирование и открывали целые научные институты.

Предложение вернуться в 1924 году получила от Баха и Лина Штерн. В Швейцарии она была крупным ученым, прилично зарабатывала преподаванием в университете и консультациями фармацевтических концернов, но все же небольшой размер страны не позволял ей по-настоящему развернуться. Поэтому, когда Бах официально от лица советского правительства предложил ей перебраться в СССР, Штерн согласилась. Спустя много лет она объясняла свое решение тем, что в Швейцарии и без нее все было хорошо. А Советский Союз, в котором все нужно было строить заново, с нуля создавая систему здравоохранения, нуждался в таких людях, как она.

Штерн приехала в СССР звездой со всеми причитающимися ей привилегиями. В Москве она приняла руководство кафедрой физиологии II Московского медицинского университета и начала исследовательскую деятельность в Медико-биологическом институте и Институте инфекционных болезней имени Мечникова. В 1929 году стала директором Института физиологии АН СССР, который создала сама, с нуля набрав команду лучших ученых.

По воспоминаниям современников, Штерн была фанатично предана делу. Центром жизни для нее была лаборатория. Часто это создавало проблемы ее подчиненным. Вот как вспоминает о ней дочь сотрудницы Наталья Рапопорт: «Лина претендовала на все 100 % маминого времени, и мама буквально разрывалась на части между нею и семьей, которую любила до полного самоотречения. Я, как на грех, часто болела – сказывалось холодное и голодное военное детство в Сибири».

А вот как говорил о ней племянник Юрий Башкиров в своем очерке «Тетя Лина»: «Она не могла смириться с мыслью, что у них есть и другие обязательства, кроме науки. В этом, несомненно, проявлялся эгоцентризм одинокого, очень хорошо материально обеспеченного и свободного от привязанностей человека».

Лина Штерн. 1929

В Москве Лина Штерн столкнулась со сложной задачей – необходимостью выстраивать процессы в большом коллективе. При этом она плохо ориентировалась в неформальных академических кругах «старой новой» родины и вызывала очевидное недовольство у коллег-физиологов, большинство из которых являлись представителями Павловской школы и восприняли Штерн как «чуждый элемент». Дорогие наряды, привычка ярко одеваться, французский акцент и полная свобода в контактах с иностранцами – все это сильно раздражало многих представителей научного сообщества.

И все же жизнь в Москве первое время была счастливой. Штерн абсолютно разделяла большевистскую идеологию и часто выступала с пропагандистскими речами в прессе. Она писала друзьям за границу: «Как прекрасно, что на работе, на улице люди друг другу говорят „товарищ“, какое это замечательное обращение – „товарищ“!»

В 1937 году арестовали двоюродную сестру Лины Штерн – Нину Стриевскую, ближайшую подвижницу Надежды Крупской. Арестовали и ее мужа Александра. Его расстреляли в 1938 году, а Нина провела в лагерях 17 лет. Но карьера Лины Штерн шла в гору. В 1939 году она достигла пика: Штерн стала первой женщиной – действительным членом АН СССР.

Когда Советский Союз вступил во Вторую мировую войну, Штерн начала продвигать изобретенный ею метод лечения травматического шока. Она сама выезжала на фронт, чтобы консультировать хирургов. Также она вела обширнейшую переписку с врачами, обсуждая результаты лечения. За эти заслуги в 1942 году Штерн получила Сталинскую премию II степени и целое состояние – 100000 рублей, колоссальные по тем временам деньги. Всю сумму Лина отдала на строительство санитарного самолета.

Великая Отечественная война началась для Советского Союза с череды поражений и полного отсутствия ресурсов. Одним за другим попадали в оккупацию города, немецкие войска оказались под Москвой уже 30 сентября 1941 года. Стало очевидно, что собственных сил СССР недостаточно, и, чтобы привлечь финансирование, видные деятели культуры и науки создавали тогда различные общественные организации, одной из которых был Еврейский антифашистский комитет (ЕАК).

Начались просветительские турне членов комитета по Великобритании, Канаде, Франции и другим странам. Во всем мире еврейские диаспоры объединялись, чтобы противостоять фашизму, – результатом совместной работы стали миллионы долларов пожертвований, материальной и гуманитарной помощи. Благодаря деятельности Еврейского антифашистского комитета экономика Советского Союза получила мощную поддержку. Хорошо сработал он и как рупор пропаганды: на какое-то время Советам удалось создать репутацию страны свободных, талантливых людей, открытых миру. Членом президиума Еврейского антифашистского комитета была и Лина Штерн, что сыграло в ее судьбе роковую роль.

«У меня просто нет центра страха»

Когда война закончилась, борьба с космополитизмом в правительстве, науке и культуре развернулась с новой силой.

В 1948 году ЕАК был ликвидирован как центр антисоветской пропаганды, некоторые его члены погибли при странных обстоятельствах, других арестовали. В том же году Институт физиологии, которым Штерн руководила 20 лет, внезапно был закрыт. Коллектив распустили. Бывшие подчиненные Штерн не могли найти работу, и никто не объяснял им причины.

5 октября 1948 года состоялось объединенное заседание медико-биологического отделения АМН СССР и Московского общества физиологов, биохимиков и фармакологов с повесткой «Критика научной концепции академика Л. С. Штерн». Основным обвинением был «космополитизм и низкопоклонство перед Западом». По словам обвинителей, выражалось оно, например, в том, что из 690 страниц сборника «Проблемы биологии и медицины», изданного к 30-летию ее научной деятельности, 600 страниц были на немецком и французском языках.

Несмотря на абсурдные обвинения, Лина Штерн пыталась бороться. Она прямолинейно отвечала на вопросы, называя вещи своими именами. Когда знакомые спрашивали, не боится ли она последствий такого смелого поведения, горько шутила: «У меня просто нет центра страха».

В 1949 году Лину Штерн арестовали. В квартиру пришли трое в штатском, попросили личную помощницу Штерн быть понятой. Профессор спокойно передала им дорогие ювелирные украшения и другие ценные вещи. Особенно интересной находкой стала расписка о том, что некто брал у Лины Штерн в долг 15000 рублей и обязался вернуть в такие-то сроки. Расписку изъяли. Должника вынудили деньги вернуть, пригласив в МВД. Удивительно, но, видимо, благодаря оставшимся связям эти деньги не затерялись и не были конфискованы – их перевели на счет Штерн, что позволило ей покупать продукты во время тюремного заключения.

Преддверие ада и возвращение с того света

На момент ареста Лине Штерн было уже 74 года. Ее отвезли в тюрьму на Лубянке и трое суток держали в одиночной камере. Допрашивал женщину-академика не рядовой следователь, а сам министр государственной безопасности Виктор Абакумов.

Вот как описывает в своих воспоминаниях допрос Штерн ее племянник:

– Нам все известно! Признайтесь во всем! Вы – сионистка, вы хотели отторгнуть Крым от России и создать там еврейское государство!

– Я впервые это слышу, – сказала Лина Штерн.

– Ах ты старая ***** [проститутка]! – выкрикнул Абакумов.

– Так разговаривает министр с академиком… – горько покачав головой, ответила она.

Лине Штерн были предъявлены обвинения по трем параграфам знаменитой 58-й статьи: шпионаж, антисоветская агитация, участие в подготовке террористических актов. Подготовленный заранее протокол допроса, где Лина Штерн должна была подтвердить все обвинения, она не подписала и упорно твердила, что рассчитывает выйти из тюрьмы, потому что верит в «имманентную справедливость».

После того допроса Абакумов потерял всякий интерес к Штерн, хоть и был одним из главных идеологов «борьбы с космополитами» – именно под его руководством началось дело против Еврейского антифашистского комитета. Самого Абакумова арестовали в 1951 году и по иронии судьбы обвинили в сионистском заговоре. 19 декабря 1954 года его расстреляли в Левашовской пустоши.

Следствие над Штерн продолжалось несколько лет. Ее переводили из Лубянки в Лефортово и обратно, морили голодом, пытали отсутствием сна. Вот как она на суде описывала это время: «Там, в Лефортове, – преддверье ада. Может, стоило бы вам как-нибудь сходить туда и посмотреть, что там делается… В конце концов, сколько можно было сидеть, мне ведь не хотелось умирать. Я не хочу умирать и сегодня потому, что я не все еще сделала для науки, что должна сделать».

Приговор огласили лишь спустя три года, в июле 1952-го. По неясным причинам, подписывая смертный приговор всем 15 осужденным по уголовному делу ЕАК, Сталин вычеркнул фамилию Штерн. Вместо казни ее на пять лет сослали в Джамбул (Казахстан), что было очень мягким приговором для обвиняемой по «расстрельной» статье. Более того, перед «отъездом» ей вернули все изъятые ценные вещи – почти запредельное везение.

В Москву Лина вернулась уже летом 1953 года. Ей не пришлось отсиживать весь срок: Сталин умер, чудом уцелевшим осужденным разрешили вернуться домой по амнистии. Ее квартира в Староконюшенном была разгромлена, и первую ночь на воле профессор провела на раскладушке в коммуналке у племянницы.

Постепенно все обвинения сняли, вернули дачу и титулы, дали возможность заниматься наукой. Всего через полгода после освобождения Штерн вернулась к работе и с 1954 года руководила небольшой лабораторией физиологии в Институте биофизики Академии наук. На тот момент ей уже исполнилось 79 лет.

А в 1958 году ее реабилитировали. Вот как описывает тот день в своих мемуарах Олимпиада Скворцова, бывшая сотрудница Института физиологии, которая даже в период ссылки поддерживала отношения со Штерн: «1958 год, холодный ноябрьский вечер. Помню его, очень помню. Лина Соломоновна вместе со мной по вызову отправилась в приемную Военной прокуратуры на улицу Воровского. Там собрались родственники расстрелянных… Небольшая комната… На улице она мне показала справку о реабилитации. Я не могла прочитать эту справку: очков у меня не было, в глазах рябило. Возвратившись домой к Лине Соломоновне, мы долго не находили ни желания, ни слов для разговора».

Ни извинений, ни компенсаций, ни наказания виновных. Спустя шесть лет после расстрелов родственникам просто сообщили, что погибшие не виноваты.

В том же 1958 году в Доме ученых отмечали юбилей Лины Штерн. С помпой, размахом и вазами цветов – как когда-то в далеком 1934-м, в период профессионального расцвета. Незадолго до начала приема, когда зал был траурно темен, освещалась лишь пустая сцена с корзинами цветов, Штерн грустно пошутила: «И как вам эта генеральная репетиция?» Затем, по воспоминаниям племянника, взяла себя в руки и блистала весь вечер, остроумно шутя и благодаря Академию за возможность работать даже в таком преклонном возрасте. Все сделали вид, будто не было этих лет травли и будто Штерн вернулась из долгой командировки. Умерла она в возрасте 90 лет.

Елена Гнесина в молодости. 1905-1906

В 1919 году училище Гнесиных перешло в сеть государственных учебных заведений под названием «Московская государственная показательная музыкальная школа», и обучение в ней стало бесплатным. А на следующий год ее реорганизовали: младшее отделение стало детской школой, старшее – государственным музыкальным техникумом.

Ближе к 1930-м в адрес Гнесиных началась травля со стороны Российской ассоциации пролетарских музыкантов, которая обвиняла Гнесину в семейственности. РАПМ занималась просветительской и общественной деятельностью, в том числе боролась с «идейно чуждыми» композиторами и произведениями. Требовала, например, исключить из учебной программы сочинения Шумана, Рахманинова и Чайковского – они не соответствовали идеологии, их музыка считалась «унылой» из-за отсутствия «порыва вперед». Многие руководители музыкальных учебных учреждений не смогли тогда устоять под напором РАПМ. Елена Гнесина не сдавалась.

Из-за развернувшейся против семьи кампании даже самых талантливых ее учеников заваливали в Московской консерватории на приемном экзамене. В 1930 году Елена Гнесина вынужденно стала не директором, а завучем, а в 1931-м покинула и этот пост.

В это же время ректором Московской консерватории стал Болеслав Пшибышевский – рьяный РАПМовец. Когда он отказал Гнесиной в аренде Малого зала консерватории для проведения очередного юбилейного концерта, она сказала: «Ничего, зато следующий юбилей мы отпразднуем уже в Большом зале, а вот будете ли вы тогда приглашены на этот концерт – это большой вопрос!» Слова оказались пророческими. С ликвидацией РАПМа в 1932 году Пшибышевский был снят с должности, а Гнесина снова стала директором своего училища.

Во второй половине октября 1941 года по распоряжению Комитета по делам искусства училище Гнесиных было закрыто, но лишь на две недели. Вскоре, по инициативе заместителя по учебной работе Лидии Рябковой, занятия были возобновлены. Гнесина, эвакуированная в Казань в начале ноября, не могла долго находиться вдали от своего детища, поэтому уже 21 января 1942 года вернулась в Москву. О своем приезде она никому не сказала, на Казанском вокзале ее никто не встретил, поэтому она пешком в 35-градусный мороз добралась до дома на Собачьей площадке (бывшая площадь в районе Арбата) и с еще большим усердием взялась за работу.

В те годы Гнесина была также депутатом Моссовета. В апреле 1942 года она писала своему близкому другу Максимилиану Штейнбергу: «…Все почему-то думают, что я „всемогуща“ и „всесильна“. Я всячески стараюсь разочаровать в этом всех обращающихся ко мне, но иногда действительно удается помочь людям. Приходится писать на своем „депутатском“ бланке всякие просьбы, а так как у меня своего секретаря нет и имеется обширная переписка со всеми уехавшими и мечтающими о возвращении в Москву, то Вы поймете, что я всем этим так загружена, что своим сестрам и Вам, лучшему из друзей, приходится писать не так часто, как хочется».

Елена Гнесина старалась сохранить весь коллектив, добивалась демобилизации гнесинцев, хлопотала по поводу их прикрепления к столовым и выдачи продовольственных пайков. В училище сформировали концертные бригады. Они выступали на фронте, в госпиталях и помогали детям-сиротам. Всего гнесинцы за время войны дали более 1000 концертов. А еще работали на лесозаготовках и собирали лом, ухаживали за ранеными.

В 1944 году Елена Гнесина смогла возобновить строительство института – эту мечту она начала воплощать в жизнь еще во второй половине 1930-х годов, но война изменила планы.

Когда в 1945 году во время празднования 50-летнего юбилея училища кто-то из гостей объявил о выделении Гнесиной персональной машины, она подошла к микрофону и произнесла: «Мне нужны гвозди! Строительство учебного здания задерживается. Дайте мне гвоздей! А без машины я могу обойтись!» На следующий год основная часть здания была достроена, начался переезд, тогда же при институте открылась специальная школа-десятилетка для особо одаренных детей.

Однако вскоре Гнесиной снова пришлось бороться за свое дело. 11 февраля 1948 года в газете «Правда» было опубликовано постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об опере «Великая дружба». Оно осуждало формализм в музыке и объявляло оперу Вано Мурадели «порочным антихудожественным произведением». Талантливых композиторов, в том числе знакомых Гнесиной – Арама Хачатуряна, Дмитрия Шостаковича и других, – назвали представителями антинародного формалистического направления. А уже в следующем году в той же газете появилась статья «О космополитизме и антипатриотизме», которая в связке с постановлением давала простор «оргвыводам» – они коснулись и учебных заведений Гнесиных, и ее семьи. Из вышестоящих организаций посыпались приказы об увольнении ее педагогов. Порой Гнесиной удавалось отстоять их, но не всегда это было в ее силах. На семью стали писать доносы и клеветнические письма.

В итоге руководящие посты в учебных заведениях Гнесиной заняли ее преемница, педагог-хормейстер Елена Давыдова, и бывший заместитель Гнесиной Лидия Рябкова. Но отдать институт она была не готова, даже когда в чиновничьих кругах заговорили о ликвидации и переводе его в другой город. Только в 1953 году директором вуза стал дирижер и пианист Юрий Муромцев, а Елена Гнесина покинула пост, заняв специально созданную для нее должность художественного руководителя института, на котором продолжила исполнять прежние обязанности.

Попасть на учебу к Гнесиным было непросто. Елена Гнесина всегда была требовательна. Она вела книжку, где давала каждому учащемуся профессиональную и просто человеческую характеристику, отмечала отношение к занятиям и перспективы развития. При этом Гнесиной было важно сохранить их творческую индивидуальность. Она придумывала персональные упражнения для студентов, испытывавших трудности. И со свойственной ей любовью к веселью и смеху зарисовывала в особый альбом спины неправильно сидящих учеников.

Елена Гнесина с учениками. 1929

«Я не люблю вычурности в игре и в движениях и добиваюсь простоты исполнения, стараюсь вырабатывать у своих учеников чувство меры; часто говорю о порочности торопливости и суетливости в игре. Говорю о том, что каждый длинный звук должен звучать до конца и каждое пиано и пианиссимо тоже должно звучать. Еле слышное пиано никому не нужно, также чрезмерное фортиссимо тоже только неприятно. – писала она. – Очень мало говорю об „образе“, никому не навязываю его, т.к. у меня нет полной уверенности в том, что композитор именно так думал, когда сочинял пьесу».

Гнесиной было известно о своих подопечных все: условия жизни, круг интересов и занятий. Однажды ее ученик устроился работать концертмейстером в оперную студию Константина Станиславского. Заметив у него снижение успеваемости и узнав о его работе, Гнесина позвонила Станиславскому и объявила: «Мой ученик поступил к вам в студию и перестал заниматься. Увольте его». Станиславский послушался, студент вернулся к учебе.

Одна из ее учениц вспоминала, как Гнесина, узнав о ее стесненном материальном положении, стала ежемесячно выдавать ей по 10 рублей в качестве стипендии и не раз отправляла ее по бесплатным путевкам в дом отдыха. При этом сами Гнесины не могли похвастаться жизнью в достатке: у них не было ни дачи, ни машины. Все их мысли и планы были связаны лишь с обучением музыке.

В последние годы жизни Елена Гнесина была прикована к передвижному креслу. Она по-прежнему участвовала в жизни своих учеников: в ее комнате установили динамик для прослушивания студенческих концертов, которые она никогда не пропускала, и поставили телефон.

В 90 лет она писала: «…я еще не слишком устала от работы и не утратила вкуса ни к жизни, ни к деятельности. Продолжать участвовать в строительстве художественной культуры нашей страны… и наблюдать новый, еще небывалый расцвет – предмет моих сильнейших желаний и надежд. Хочу жить и работать, чтобы успеть сделать еще что-нибудь хорошее для людей, для искусства, для молодежи». Ранним утром 4 июня 1967 года в возрасте 93 лет Елена Гнесина умерла. Сейчас основанный ей институт известен как Российская академия музыки имени Гнесиных и считается одним из ведущих музыкальных вузов страны. Работают и другие учебные заведения: Музыкальное училище имени Гнесиных, средние специальные музыкальные школы.

Ранние годы Марии Ковригиной были образцовыми для будущего крупного советского чиновника. Она родилась в 1910 году в селе Троицкое Катайской волости Камышловского уезда Пермской губернии (сейчас это уже часть города Катайска) и была седьмым ребенком в большой крестьянской семье. Окончила четырехлетнюю школу, руководила в родном селе пионерским отрядом, вступила в комсомол. Отучилась на курсах работников детских домов, организовала первый в районе пионерлагерь. Работала в райкомах ВЛКСМ, была секретарем комсомольской организации и членом правления сельскохозяйственной артели.

Юная комсомолка собиралась стать агрономом или трактористкой (в те годы как раз начала всходить звезда стахановки, бригадира первой женской тракторной бригады Паши Ангелиной). Но в конце 1930 года прочитала в газете объявление о приеме на вечернее отделение рабфака Свердловского медицинского института (рабфаки, то есть рабочие факультеты, готовили рабочих и крестьян для поступления в вузы). По рекомендации райкома ВЛКСМ она была принята и через год стала студенткой уже самого мединститута.

В вузе Ковригина выбрала специальность «психотерапия и невропатология». Помимо учебы, начала снова активно двигаться «по комсомольской линии»: стала комсомольским секретарем курса, потом секретарем Комитета ВЛКСМ института, и наконец, в декабре 1931 года вступила в партию. После окончания института Мария заняла административную должность в областном отделе здравоохранения, которую совмещала с работой невропатологом в городской больнице. Великую Отечественную войну бывшая крестьянка встретила в должности руководителя отдела кадров народного образования и здравоохранения Челябинского обкома партии.

Говорят, Ковригина просила послать ее на фронт. Но партия решила иначе: ее назначили заместителем председателя Челябинского облисполкома по социальным вопросам. Под руководством Марии Ковригиной на Южном Урале было развернуто 64 эвакогоспиталя, принявших на лечение десятки тысяч раненых солдат со всех фронтов. Но еще больше был поток эвакуируемых мирных жителей, приемом и размещением которых тоже занималась Ковригина.

«За первый же год войны наша область приняла 33000 эвакуированных детей, тех, что прибыли с детскими учреждениями: интернатами, яслями и садами, детскими домами, домами ребенка и санаториями, – вспоминала она впоследствии. – А сколько детей приехало в нашу область с мамами, бабушками и дедушками, со знакомыми и совсем незнакомыми людьми?! Им нет числа! Для размещения прибывших детей были заняты клубы, школы, санатории, даже больницы. Немалую часть детских учреждений приходилось размещать в домах колхозников».

Дети приезжали в том числе из блокадного Ленинграда. За труды по их спасению Мария, ни разу к тому времени не бывавшая в Северной столице, получила медаль «За оборону Ленинграда».

В первый год войны Ковригина дважды ездила в Москву, чтобы отчитаться о проделанной работе. Руководство осталось под впечатлением, и уже во время второй поездки нарком здравоохранения СССР Георгий Митерев предложил Ковригиной пост его заместителя по вопросам охраны здоровья детей и женщин. Та всячески отказывалась, не желая бросать свое огромное и беспокойное хозяйство на Урале. Но в начале сентября 1942 года из Москвы в Челябинск пришла телеграмма: «Молния. Челябинск, облисполком, Ковригиной. Решением правительства Вы назначены заместителем Наркомздрава СССР. Немедленно выезжайте. Союзнаркомздрав Митерев». И 23 сентября Ковригина уже приступила к новой работе в столице.

В Москве она начала с руководства двумя подразделениями Наркомата (с 1946 года – министерства) здравоохранения: Отделом акушерско-гинекологической помощи женщинам и Управлением лечебно-профилактической помощи детям. Участвовала она и в восстановлении системы здравоохранения на освобожденных территориях, которых с начала 1943 года становилось все больше. За орденами Трудового Красного Знамени и «Знак почета» последовала медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

Как заместителю наркома, Марии Ковригиной выделили квартиру в знаменитом Доме на Набережной (улица Серафимовича, 2). Здесь она поселилась со своей дочерью Таней и двоюродной сестрой Марией Дедюхиной, которая выполняла работу секретаря и помогала по хозяйству. В 1944 году к маленькой семье присоединилась 12-летняя Светлана – дочь брата Ковригиной Ивана, погибшего на войне. Мария воспитала ее как свою.

После войны Мария Ковригина продолжила подниматься по карьерной лестнице. В декабре 1950 года она была назначена министром здравоохранения РСФСР. С февраля 1953 года – первым заместителем министра здравоохранения СССР. А в марте 1954 года уже сама села в министерское кресло. До нее столь же высокого поста в советском правительстве удостоилась только одна женщина – Александра Коллонтай, занимавшаяся вопросами социального обеспечения. Но поскольку название ее должности еще звучало как «нарком», именно Марию Ковригину можно назвать первой женщиной-министром в СССР.

После войны, в 1956 году, появился Комитет советских женщин (ранее назывался Антифашистский комитет советских женщин, был создан в 1941-м). «Комитет советских женщин использовался как своего рода международное представительство для разных политических миссий, – рассказывает докторантка Центрально-Европейского университета Александра Талавер. – Он объединял женщин, которые занимали высокие посты в правительствах республик, в партийных структурах, на предприятиях. Там были директора фабрик, председательницы ЦК профсоюзов. Когда Советскому Союзу надо было отправить женскую делегацию, они собирали этих „лучших женщин“». О том, как работали эти делегации, вспоминает Ольга Шнырова: по словам ее старшей коллеги из греческого Mediterranian Women’s Forum, к каждой советской участнице был приставлен пресс-секретарь мужчина, «который ей на ухо нашептывал, что говорить, когда она выступала».

Профессор философии из Института философии Российской академии наук Ольга Воронина, которая одной из первых в Советском Союзе начала изучать теорию и историю феминизма, а позже руководила первым в России центром гендерных исследований, в интервью Наталье Пушкаревой вспоминала, как пыталась обсудить с представительницами Комитета советских женщин работы американских феминисток (прочитать их она смогла во время написания своей диссертации): «Туда нельзя было прийти. Мне составила протекцию моя свекровь. Свекор мой был посол, свекровь принимала кого-то в свое время из Комитета советских женщин, поэтому позвонила, и меня приняли, а иначе я бы дальше милиционера на проходной не прошла. Меня встретила очень милая женщина… Я ей сказала: „Вы знаете, я… узнала, я так хочу рассказать, совершенно бесплатно, мне никаких денег не надо“. В общем, очень бурно стала все это дело рассказывать. Она посмотрела на меня и сказала: „Деточка, милая, нам это совершенно не надо, мы занимаемся совершенно другими вопросами“».

По мнению Талавер, комитет стал для состоявших в нем женщин пространством неформальных связей. «Во многих ситуациях можно увидеть, что они, комбинируя мнение западных коллег, которое узнали во время обмена делегациями, со своей институциональной позицией, предлагают изменения законодательства», – говорит она. С конца 1950-х годов комитет также становится куратором женсоветов – низовых организаций, существовавших на предприятиях, в профсоюзах, при партийных комитетах. «Это была очень неструктурированная, но повсеместно присутствующая практика, – рассказывает Талавер. – Женсоветы занимались самыми разными вещами – одни проводили социологические опросы по бюджету времени, то есть изучали, как неравенство в домашнем труде сказывается на карьерном росте, другие могли заниматься просто организацией праздника 8 Марта и субботников. Все действовали кто во что горазд, но собирались под эгидой Комитета советских женщин».

Однако, несмотря на существование множества общественных организаций, от реального процесса принятия решений женщины были отстранены: «Это была „мужская“ политика, которую проводило патерналистское государство, – пишет Светлана Айвазова. – И женщина являлась ее объектом, а не субъектом». В 1961 году на совещании работников сельского хозяйства Украины Никита Хрущев посетовал: «Выходит, если руководить – тогда мужчины, а когда работать – тогда женщины», – и, по сути, дал характеристику всему зданию советской власти.

По оценке американского советолога Ричарда Стайтса (которую тот дал в конце 1970-х), участие женщин в советской политике фактически прекратилось после 1923–1925 годов, «когда среди большевичек не осталось хотя бы сколько-нибудь выдающихся личностей». «Среди 2100 представителей высшей политической элиты Советского Союза на протяжении 50 лет (1917–1967) женщины составляли только 3,4 %, или 77 человек. На среднем уровне государственной иерархии картина такая же: 4 %, или 109 женщин из 2500 персоналий», – указывала Ольга Воронина в работе «Революция и эмансипация: сравнительно-исторический анализ». Что касается законодательной власти, то в парламенте для женщин были предусмотрены квоты, но сам он был декоративным учреждением и реальной властью не обладал.

Сказать, что женщины в советской политике и в структуре государственного управления отсутствовали полностью, нельзя. «Были женщины-министры – здравоохранения, образования. Было огромное количество женщин – директоров фабрик. Были женщины-академики, ректоры вузов. Другое дело, что про них меньше известно, и их самих, конечно, было меньше», – говорит Ольга Шнырова. Она вспоминает, что тот же Ричард Стайтс в переписке с ней (Шнырова была одним из научных редакторов русского издания его книги) признавал, что в СССР у женщин было больше возможностей, чем в то же время у американок. Последние были вынуждены бороться за саму возможность выйти за пределы частной сферы. Советские женщины, в отличие от них, активно делали карьеру, например «по комсомольской линии».

Нина Васильевна Попова – партийный и общественный деятель. Председатель Комитета советских женщин в 1945–1968 гг.

«У нас в городе были замечательные истории, как ткачихи – передовики производства становились членами Верховного совета, – вспоминает Ольга Шнырова. – Власти находили активных комсомолок и их растили. Член Верховного совета – хорошая позиция». По ее мнению, участие женщин в органах власти выглядело как типичная «гендерная пирамида»: на низовых позициях их было много, но по мере приближения к высшим ступеням их доля снижалась – и так до нуля.

В статье «Швейные машинки для социализма?» научный сотрудник Европейского университетского института во Флоренции Элизабет Бэнкс на примере Мозамбика описывает тактику международной экспансии Комитета советских женщин: в ответ на просьбы помочь в деле борьбы с колониализмом они раз за разом отправляли в Африку детскую одежду, платки, игрушки, витамины, рулоны ткани и швейные машины.

Долгое время считалось, что Антарктиду могут покорить только мужчины, пока в 1956 году Мария Кленова, советский морской геолог, не доказала обратное. Дочь революционера, Мария с детства мечтала о севере. Она сделала научную карьеру, стала доктором геолого-минералогических наук, а во время Великой Отечественной войны составляла по собственной методике специальные карты морского дна для флота. После войны Кленова выпустила первый учебник по геологии моря. Когда она узнала, что, несмотря на все свои заслуги, не может отправиться в Антарктиду из-за пола, ученая бросила вызов системе.

Мария Кленова родилась 31 августа 1898 года в Иркутске в семье Василия и Раисы Кленовых. Ее мать работала фельдшером, и Мария решила пойти по ее стопам. После окончания гимназии в 1915 году она уехала в Москву обучаться на курсах по уходу за ранеными, а затем в 1918 году окончила в Иркутске школу фельдшериц, которую возглавляла ее мать, и поступила на медицинский факультет Томского университета.

Ни у кого не было сомнений, что Кленова станет врачом. Однако Мария неожиданно отказалась от идеи связать жизнь с медициной и решила заняться полярными исследованиями. Есть предположение, что на это решение повлияло увлечение Кленовой работой норвежского ученого Фритьофа Нансена. В 1888 году 26-летний норвежец возглавил экспедицию в Гренландию и впервые в истории успешно пересек ледниковый покров острова, а в 1893 году пошел на риск и сознательно позволил своему судну «Фрам» вмерзнуть во льды Северного мирового океана, чтобы с дрейфующими льдинами максимально приблизиться к Северному полюсу.

Экспедиция на «Фраме» сделала Нансена звездой мирового уровня. Он много путешествовал и несколько раз приезжал в Россию: исследователь был очарован Сибирью и ее коренными народами. Нансена хорошо знали в Российской империи, поэтому Мария действительно могла заразиться любовью к Арктике и полярным исследованиям от него.

Бросив медицину, она решила заняться геологией. В 1924 году Кленова закончила геолого-географическое отделение физмата МГУ им. М. В. Ломоносова по специальности «минералогия» и поступила в аспирантуру. Поворотное событие в жизни и карьере Марии произошло, когда она уже была аспиранткой: в 1925 году Кленова впервые отправилась в полярную экспедицию на борту «Персея», плавучего морского научного института.

«Персей» был небольшим парусно-моторным судном. Изначально, еще до октябрьской революции 1917 года, его задумывали как зверобойное, однако затем переоборудовали в экспедиционное и передали советским ученым. Детали для «Персея» нашлись с большим трудом. На корабельном кладбище со старых пароходов сняли брашпили, компасы, тросы и лебедки, паровую машину подняли со дна – ее позаимствовали у затонувшего буксира. Чтобы защитить судно ото льда, его укрепили дубовыми досками.

Карта России Гесселя Герритса (основанная на чертеже Федора Годунова). 1614

На «Персее» разместили пять научных лабораторий и библиотеку, однако условия для жизни во время экспедиций были непростыми. На небольшом корабле не хватило места для дров и запаса пресной воды. Чтобы утолить жажду, нужно было регулярно останавливаться у арктических островов и набирать снег, чтобы затем растапливать его в котлах. Из-за дефицита пресной воды ученые часто должны были мыться соленой морской.

Кроме того, приходилось терпеть холод, пронизывающий ветер и тесноту. Качка на «Персее» была сильнее, чем на других кораблях, из-за особой формы корпуса. Его было решено сделать яйцевидным, как корабль «Фрам» Нансена, чтобы льды не могли затереть и уничтожить судно. Если бы «Персей» вмерз в лед, при сжатии его бы выдавило наверх, а не раздавило.

«Мы в полной мере ощущали и штормы, и льды, и отсутствие карт и другого навигационного обеспечения, – вспоминала Кленова. – Много раз приходилось прерывать работы и „штормовать“ или менять маршрут, чтобы избежать ледового плена, или даже слабыми силами пробиваться через лед».

Первые победы и бегство от медведя

Мария была готова к любым трудностям, чтобы осуществить мечту и работать в полярных экспедициях: она влюбилась в Арктику. Как геолог Кленова приняла участие еще в десяти полярных плаваниях «Персея». Мария побывала в Карском, Белом, Баренцевом и Гренландском морях, на Новой Земле и Шпицбергене, видела Землю Франца-Иосифа.

В экспедициях она работала наравне с мужчинами и не позволяла другим думать, что на что-то не способна просто потому, что родилась женщиной. Казалось, Кленова ничего не боялась и была открыта новому опыту. В 1927 году Мария отправилась в Севастополь и совершила погружение на трехместном гидростате Даниленко на глубину 50 м. Этот опыт стал важным по двум причинам: Кленова дала старт регулярным исследованиям с помощью подводных аппаратов и стала первой женщиной, погрузившейся под воду на таком аппарате.

Кленова стала первопроходцем и в других областях. В 1929 году Мария снова отправилась в плавание на «Персее», но на этот раз как начальник. До этого ни одной женщине в мире не удавалось стать начальником морской научной экспедиции.

Через год после первого самостоятельного плавания Мария Кленова получила новое назначение: она стала заведующей лаборатория геологии моря на Плавморине, как сокращенно называли Плавучий морской институт. Во время работы на «Персее» Кленова обратила внимание, что у ученых не было единого метода сбора данных. Поэтому она разработала четкие инструкции для проведения исследований. Таким образом, сбор и обработка данных проходили по методике Кленовой. Коллеги очень любили Марию и даже придумали для нее ироничное и одновременно нежное прозвище МарВа, которое затем трансформировалось в «Мавра».

Ее любили не только за талант к геологии и умению все упорядочивать, но и за природное чувство юмора и умение разряжать обстановку.

«Говорят, на Новой Земле за Всеволодом Зенковичем, младшим сотрудником Кленовой, погнался белый медведь, – вспоминал коллега Марии, Макс Бараш. – Все участники экспедиции с палубы судна издалека бессильно наблюдали за ситуацией. В экспедициях было оружие (я лично видел акт о передаче Кленовой на полевой сезон винтовки с патронами). Однако возможная трагедия развивалась слишком далеко. Через некоторое время Мария Васильевна вышла из каюты на палубу и увидела Зенковича, оживленно делившегося впечатлениями. „Как?! – удивилась Кленова. – Я ведь уже записала в дневнике, что Вольку съел медведь!“»

Первое советское экспедиционное судно «Персей» в Баренцевом море. Иллюстрация

© Институт океанологии РАН

Старые чулки, грунтовые карты и магия Арктики

Одно из самых сильных впечатлений от экспедиций у Кленовой оставило Баренцево море. «Плоское белесовато-голубое небо, – описывала позже Мария увиденное. – Светящее, но не греющее солнце в туманной дымке; море светло-синее, гладкое, как политое маслом, усеянное плавучими льдами, напоминающими обломки гигантской стеклянной и фарфоровой посуды; соленый йодистый запах моря сливается с запахом свежего снега. Такова Арктика! И как художник не может передать на полотне всю чистоту и прелесть полярных красок, так не хватает и слов для их описания».

В 1933 году Мария составила первую полную карту морского дна Баренцева моря. Работа над грунтовыми картами казалась Кленовой необходимой, и свою точку зрения она обосновала в том числе в одной из статей, посвященной Карскому морю, одному из самых холодных морей в мире. Мария видела его своими глазами во время одной из полярных экспедиций.

Поверхность Карского моря практически всегда покрыта льдами, за что его прозвали «ледяной мешок», или «ледяной погреб», оно изменчиво и нестабильно, в целом его гидрологический режим, по словам Кленовой, «весьма сложен». В этой местности часто бывают перемены погоды, штормы и туманы, что делает море опасным для плаваний.

Грунтовые карты дна помогают лучше понять процессы, которые происходят в морских глубинах. Говоря простым языком, «жизнь моря» и его течения оставляют следы на дне. Так, одна из ветвей Обь-Енисейского течения на карте механического состава осадков «отражается вытянутой полосой песчанистого ила», рассказывала Кленова. Грунтовые карты позволяют понять море и его геологию, а также выявить геологические опасности, которые могут угрожать в том числе и мореплавателям.

Мария разработала классификацию морских грунтов, которая до сих пор используется Гидрофизической службой. Благодаря Кленовой было составлено больше 150 подобных карт Каспийского, Белого и Баренцева морей, а также других морских территорий.

Научный опыт исследовательницы пригодился во время Великой Отечественной войны. Мария руководила составлением около 200 специальных карт и атласов, которые были нужны для проведения военных операций советского флота, и лично ездила читать лекции подводникам. За работу во время войны в 1943 году Кленова получила орден Трудового Красного Знамени.

Награды Марии вручали часто, но исследовательница относилась к ним спокойно: для нее важнее всего была работа. Когда в 1951 году она поехала в Кремль на церемонию вручения ордена Ленина, водитель отказался ее везти. «Мария Васильевна, в таких чулках я вас в Кремль не повезу!» – заявил он. Мария посмотрела на старые чулки и отрезала: «Не ваше дело! Это мещанство!» По дороге в Кремль она все же согласилась заехать в ЦУМ и купить новые чулки, но спартанский образ жизни продолжила вести до последних дней. Могла накрыться экспедиционным ватником вместо одеяла и ела в основном молочные продукты и отварную треску, которой любила угощать своих кошек.

«В тяжелейший рейс женщины категорически не намечались»

В 1948 году Мария опубликовала руководство «Геология моря». Она верила, что пора дать зеленый свет новой самостоятельной научной дисциплине. «Геология моря, возникнув в недрах океанографии, в настоящее время соприкасается с ней только в небольшом кругу вопросов, – писала Кленова. – Значительно более тесную связь она имеет с геологией в широком смысле, но своеобразие методики и народнохозяйственных приложений геологии моря дает ей право на самостоятельное существование».

Мария оказалась права. Геология моря действительно была выделена в отдельную дисциплину, а сама Кленова стала считаться ее «бабушкой» и родоначальницей в СССР. На этом ее роль первооткрывательницы не закончилась. Ей предстояло одержать еще одну серьезную победу и над самой собой, и над системой.

13 июля 1955 года было издано постановление Совета Министров СССР об организации Комплексной антарктической экспедиции (КАЭ) под руководством Академии наук. До этого у ученых из Советского Союза не было опыта в Антарктиде, за исключением исследований, которые проводили советские китобойные суда. Экспедиция должна была организовать основную базу на берегах Антарктиды и выбрать подходящие места для научно-исследовательских станций внутри континента. «В этот тяжелейший рейс», по словам одного из коллег Кленовой, «женщины категорически не намечались».

Антарктида считалась землей, которая может покориться только мужчинам-исследователям. До Кленовой женщинам изредка удавалось побывать в Антарктиде, но они ни разу не выступали в роли исследовательниц. Так, в 1947 году американки Дженни Дарлингтон и Эдит Ронн приехали на континент, чтобы помочь в быту своим мужьям. Дженни взяла на себя роль домохозяйки, а Эдит – пресс-секретаря. На большее они претендовать не могли. «Есть области, которые никогда не будут женскими. Женщина не может быть папой римским или стать президентом, или отправиться в Антарктику», – говорил муж Дженни, Хэрри Дарлингтон. Женщинам, которые хотели отправиться в Антарктиду, раз за разом отказывали. «Здесь нет магазинов и парикмахерских, а значит, нет условий для женщин», – отвечали им.

Кленова была возмущена, что ее из-за пола не рассматривали в качестве участницы антарктической экспедиции. «Мария Васильевна начала борьбу. В критический момент она обратилась к И. Д. Папанину и всемогущему А. И. Микояну (прекрасно знавшим ее лично) со словами: „Я не женщина, а профессор!“ Сопротивление было сломлено, Кленову включили в состав экспедиции на дизель-электроходе „Обь“», – вспоминал Макс Бараш.

Экспедиция в Антарктиду и Австралию

30 ноября 1955 года участники экспедиции отправились в путь из Калининградского порта. К началу января «Обь» подошла к берегам Антарктиды, а уже 13 февраля 1956 года была открыта первая советская антарктическая станция «Мирный». Так назывался один из шлюпов военно-морской экспедиции во главе с Фаддеем Беллинсгаузеном и Михаилом Лазаревым, в ходе которой в 1820 году была открыта Антарктида.

К появлению Марии в составе экспедиции отнеслись прохладно. Других участников раздражало, что к ним присоединился еще «сверхплановый авторитарный профессор», объяснял коллега Кленовой. Поэтому во время плавания Мария держалась особняком и проводила исследования самостоятельно. В том числе благодаря работе Кленовой был создан первый антарктический атлас.

Из Антарктиды «Обь» отправилась в Новую Зеландию и Австралию, по дороге остановившись на Маккуори, небольшом зеленом острове, который облюбовали пингвины, тюлени и альбатросы. Там Марии удалось поработать вместе с австралийскими коллегами – на острове располагалась их база. Кленова не испытывала трудностей из-за языкового барьера. Она говорила на французском, немецком и английском языках, а также могла читать статьи на испанском, португальском и итальянском. «Это совсем не трудно, в них же латинские корни и несложные связи между словами, а научные термины в основном международные», – объясняла ученая.

В Новой Зеландии и Австралии Кленова вместе с другими участниками экспедиции продолжила общаться с иностранными коллегами. Советские ученые привлекли внимание местных СМИ, но прежде всего всех интересовала Мария. «Кленова была объектом особого интереса – первая женщина-ученый в Антарктике, знаменитая полярница, профессор, – вспоминал Бараш. – В местной прессе ее назвали old sea dog. Мария Васильевна сначала обиделась, а потом узнала, что это выражение – английский аналог вполне почетного русского крылатого выражения „морской волк“».

Последний выход в море

После Антарктиды Кленова занималась атлантическими исследованиями. В 1962 году 64-летняя исследовательница работала в тропической Атлантике на экспедиционном судне «Михаил Ломоносов». В каютах была очень слабая вентиляция, участники экспедиции мучились от влажности и жары. Мария спокойно переносила все тяготы: казалось, в ней энергии столько же, сколько в ее молодых коллегах.

Однажды она всю ночь описывала пробы, которые были взяты в ходе исследования, а на утро, несмотря на усталость и жару, пошла гулять по сенегальскому городу Дакару. Она посетила Музей африканского искусства и долго беседовала с директором музея на французском.

Мария Кленова

© Институт океанологии РАН

Даже в преклонном возрасте Кленова продолжала участвовать в морских экспедициях. В 1968 году 70-летняя ученая вышла в море на борту НИС «Академик Курчатов». В 1972 году она вошла в состав исследовательской экспедиции на корабле «Витязь». Параллельно с экспедициями Мария работала вместе с соавтором над монографией «Геология Атлантического океана», которая была издана в 1975 году.

6 августа 1976 года Мария Кленова умерла. В ее честь были названы горы на Новой Земле, океанская впадина севернее Гренландии, ударный кратер на Венере, а также учебно-производственное судно «Профессор Кленова», которое эксплуатировалось с 1979 до 2004 года. Кленова доказала, что женщина может построить успешную научную карьеру и дала ролевую модель для других советских и российских исследовательниц.

Женя-Блюма Герштейн появилась на свет 9 ноября 1901 года в литовском городе Пренай, в обеспеченной уважаемой еврейской семье, державшей небольшой магазин. Ее родители не были религиозны. «В семье говорили по-русски и на идише, – пишет в своих мемуарах Андрей Зейгарник, ее внук. – Идиш использовался в семье, чтобы обсуждать „взрослые проблемы“». «Наивные! – вспоминала Блюма Вульфовна, – они полагали, что я их не понимаю».

Дочь была единственным, поздним ребенком, родители уделяли ее образованию большое внимание, но к тому моменту, когда пришла пора поступать в гимназию, девочка заболела тяжелейшим вирусным менингитом. Смертельная или как минимум разрушительная для мозга в те времена болезнь пощадила Блюму, которая выздоровела полностью, однако поступление в гимназию пришлось отложить на несколько лет. Девочку обучали на дому, и в Алексеевскую женскую гимназию Рейман-Далматовой в Минске она поступила лишь через четыре года.

Блюма окончила ее с золотой медалью – это случилось в 1918 году. Однако для получения высшего образования, о котором она мечтала, требовалось освоить мужской гимназический курс, который был существенно шире женского. Девушка сделала это и в том же 1918-м сдала недостающие «мужские» экзамены.

Готовясь к поступлению в университет, Блюма по многу часов проводила в библиотеке – и именно там познакомилась с Альбертом Зейгарником, своим будущим мужем.

Они поженились очень скоро, в 1919 году. Несмотря на юность невесты (всего 18 лет) и бедность Альберта, родители Блюмы приняли выбор дочери. Как вспоминал внук Блюмы Вульфовны, они не только оплатили учебу зятя в Берлинском политехническом институте, куда он поступил два года спустя, но даже помогли деньгами его брату, который благодаря этому отправился учиться в Бельгию.

Сама же Блюма вместе с Альбертом поехала в Германию, где стала студенткой философского факультета Берлинского университета.

В университете Блюма увлеклась психологией, ставшей делом всей ее жизни. Большую роль в этом сыграл молодой приват-доцент Курт Левин, который к своим 30 с небольшим годам успел получить разностороннее образование в нескольких немецких университетах и принять участие в Первой мировой. На своих лекциях он вовлекал слушателей в горячие научные споры, а также постоянно подчеркивал, что любые гипотезы надо обязательно проверять экспериментально.

Однако у Блюмы Зейгарник получилось ровно наоборот – ее теория возникла на основании эксперимента, который произошел совершенно случайно. По крайней мере, так гласит легенда.

Курт Левин часто обедал со своими студентами в кафе – чтобы не просто тратить драгоценное время на прием пищи, а параллельно обсуждать изучаемые темы. Однажды Курту довелось делать заказ вместе с Блюмой Зейгарник. Они обратили внимание на редкую память официанта: ничего не записывая, тот обходил по нескольку столиков подряд, запоминал все позиции и ни разу не ошибся. Восхищенный Курт спросил юношу, может ли он вспомнить те заказы, которые уже передал на кухню? Тот долго морщил лоб, но, несмотря на свою необыкновенную память, не смог припомнить ни одного, хотя они были сделаны не более часа назад.

Именно этот случай лег в основу гипотезы Блюмы Зейгарник о том, что люди лучше помнят действие, которое еще не завершено. В дальнейшем для ее подтверждения она провела экспериментальное исследование, в ходе которого испытуемым предлагали решать несложные задачи. Некоторых из них исследователи намеренно прерывали, не давая довести дело до конца. В итоге, когда участников эксперимента попросили вспомнить свои задачи, выяснилось, что те из них, что были прерваны, не решены, запомнились намного лучше. Эта закономерность была названа эффектом Зейгарник.

В 1927 году Блюма Зейгарник опубликовала в Берлине написанную по результатам этого эксперимента монографию, за которую ей была присвоена докторская степень. Она продемонстрировала, что прерванные задачи запоминаются на 90 % эффективнее, чем завершенные. А дети вообще помнят только нерешенные задачи. Зейгарник объяснила это тем, что прерывание действий создает эмоциональную напряженность, вследствие чего память лучше фиксирует их.

Успешная работа в Берлинском университете закончилась в 1931 году, когда семья Зейгарник переехала в Москву. Внук Блюмы Вульфовны предполагает, что это решение было принято из страха перед зарождающимся фашизмом, а также из-за просоветских настроений Альберта Зейгарника и его братьев. В Германии Альберт работал в советском торгпредстве и, судя по всему, идеализировал СССР. Да и сама Блюма Вульфовна называла свой переезд «возвращением», считая свою литовскую родину российской по духу.

Конечно, оба они и предположить не могли, какой бедой обернется это возвращение.

Поначалу все складывалось неплохо. Блюму Зейгарник приняли во Всесоюзный институт экспериментальной медицины (ВИЭМ). Здесь она работала вместе с выдающимся психологом Львом Выготским, знакомство с которым произвело на нее огромное впечатление, однако впоследствии стало «черной меткой». В ВИЭМе главной сферой ее деятельности была медицинская психология; в 1935 году Зейгарник получила степень кандидата биологических наук.

Фотопортрет. Дата неизвестна

О своей немецкой степени доктора философии она старалась умалчивать – в Советском Союзе с чуждыми буржуазными научными течениями велась идеологическая борьба. Уже в 1936 году вышло постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе наркомпросов». Суть его заключалась в том, что педологи (специалисты крайне популярной в 1920-е годы психолого-педагогической науки, призванной растить из детей истинных строителей коммунизма) провалили поставленную задачу и были обвинены во всех неудачах советской школы.

Однако, как это часто бывало в те годы, под удар попали и смежные области науки, в частности экспериментальная психология. Труды покойного к тому моменту Льва Выготского также были подвергнуты жесткой идеологической критике. В результате в течение следующих четырех лет Блюме Зейгарник не удалось опубликовать ни одной научной работы.

А в 1940 году Альберта Зейгарника арестовали по обвинению в шпионаже. «Начались частые походы на Лубянку, чтобы выяснить хоть что-нибудь о его судьбе, – пишет в воспоминаниях Андрей Зейгарник. – События этих лет отложили глубокий отпечаток на всю последующую жизнь Блюмы Вульфовны. Основным в ее жизни стал страх, прежде всего за судьбу своих детей, внутренняя цензура. При необыкновенной душевной открытости, которая была так свойственна ее характеру, появилась закрытость информационная. Внутри семьи она избегала тем, которые так или иначе касались родственников, живших за границей, или берлинского и доберлинского периодов ее жизни. Все, что связывало ее с западной наукой, фактически было табуировано».

В 1942-м Альберт Зейгарник был приговорен к 10 годам заключения «без права переписки», в том же году он умер в лагере. Посмертно реабилитирован в 1956 году.

В тяжелые военные годы Блюма осталась одна с двумя сыновьями, годовалым и шестилетним. Вместе с детьми она поехала в эвакуацию в поселок Кисегач Челябинской области, работала там в госпитале, занималась восстановлением психических функций пациентов после ранений в голову. К слову, по окончании войны Блюма Зейгарник написала диссертацию на основе этих исследований. Однако, будучи уже почти завершенной, работа пропала. «Попросту говоря, один из сотрудников института психиатрии, бывавший у нее дома, украл ее. Впоследствии Блюма Вульфовна уничтожила все черновики. Она боялась, что это окажется где-то опубликованным, и ее обвинят в плагиате. Сегодня такой поворот событий кажется неправдоподобным, но страх иногда сильнее здравого смысла», – вспоминал Андрей Зейгарник.

Оттепель

В 1943 году Блюма с сыновьями вернулась в Москву, где ей пришлось приложить немало усилий, чтобы поселиться в собственной квартире. В период эвакуации там жили посторонние люди; обогреваясь, они сожгли в печке мебель и семейную библиотеку. Пройдя все круги ада ради возвращения жилья и наконец получив его назад, Блюма Вульфовна должна была организовывать свой домашний быт с нуля.

В то же время она приступила к работе в ЦНИИ психиатрии, где заведовала лабораторией патопсихологии, а пятью годами позже начала читать по ней курс в МГУ. Однако вскоре государство вновь нанесло неожиданный и тяжелый удар: в 1950 году прошли Павловские сессии Академии наук, организованные для борьбы с западным влиянием на советскую физиологию и психиатрию. Одновременно с этим началась антисемитская кампания – печально известное «дело врачей» и разгром Еврейского антифашистского комитета. В 1950 году Блюму Вульфовну отстранили от руководства лабораторией, а в 1953-м уволили из института. Она оказалась без всяких средств к существованию, и лишь помощь нескольких верных друзей помогла выжить ей и ее детям.

Несмотря на случившееся, несмотря на то, что лишь в 1957-м, через несколько лет после смерти Сталина, ее вновь допустили к работе в ЦНИИ психиатрии, Блюма Зейгарник не сломалась и не утратила научного куража. Эта миниатюрная женщина (она никогда не читала лекций за кафедрой – ее бы просто не было за ней видно) отличалась невероятной волей к жизни и оптимизмом. В 1958–1959 годах она написала свою третью (после берлинской и утраченной) докторскую диссертацию под названием «Нарушения мышления у психически больных», защитила ее и получила степень доктора педагогических наук.

Наконец-то государство перестало вставлять ей палки в колеса. В 1967-м она заняла выборную должность профессора кафедры психофизиологии и нейропсихологии МГУ. Были опубликованы ее новые монографии: «Введение в патопсихологию», «Личность и патология деятельности», «Основы патопсихологии» и другие. После перевода на иностранные языки они стали известны за рубежом.

В 1969-м Блюма Зейгарник впервые за свой «советский период» смогла выехать за границу, в Лондон, на Международный психологический конгресс. Тогда для многих на Западе стало откровением, что ученый, известный под инициалами «Б. В. Зейгарник», – женщина.

И все-таки полностью оставить ее в покое советская власть не могла. В 1980 году после участия 79-летней Блюмы Вульфовны в Международном конгрессе по психологии ее работы заинтересовали комитет по присуждению премии Курта Левина. В 1983 году ее наградили этой престижной премией. Однако для получения американской награды советскому гражданину необходимо было получить разрешение партии. «Эксперты сообщили, что Курт Левин являлся сомнительной личностью и пособничал враждебным СССР элементам, – пишет Андрей Зейгарник. – Посему рекомендация однозначно содержала предложение, чтобы Б. В. Зейгарник отказалась от премии. Партком выезд за получением премии настоятельно не рекомендовал, что было равносильно запрету».

Незаконченная история

Блюма Вульфовна продолжала работать практически до самой своей смерти, наступившей 24 февраля 1988 года. В 1980-е она публиковала новые монографии, преподавала на кафедре патои нейропсихологии психологического факультета МГУ.

«Она любила, когда к ней в дом приходили люди, много людей. В ее квартире в Большом Тишинском переулке побывали все ее аспиранты… Запомнилось ее забавное и трогательное отношение к беременным студенткам. „Их я спрашиваю очень быстро и ставлю обычно хорошие оценки“», – говорила она. Однажды она принимала экзамен вместе с одним молодым преподавателем, который, по ее мнению, «слишком тянул». Она подозвала его и спрашивает: «Вы что, умеете принимать роды? Отпустите же ее поскорее», – вспоминал ее внук.

Вклад Блюмы Зейгарник в медицинскую психологию оказался огромным. Она доказала, что как в норме, так и при психических заболеваниях основное влияние на функционирование человеческой психики оказывает социальная среда, мир, который окружает больных. Поэтому эти условия так важны для психологической коррекции и реабилитации, для возвращения к полноценной жизни.

Любопытно, что Блюма Вульфовна негативно относилась к массовому применению психотерапии. Она считала, что зрелая, личность, то есть та, что в состоянии давать себе критическую оценку, вполне способна сама решить свои внутренние проблемы. Психотерапевтическая же помощь необходима людям, у которых не сформирована система психического саморегулирования.

Блюма Зейгарник. 1970-1980

Что же касается знаменитого эффекта Зейгарник – способности мозга сильнее фокусироваться на незаконченном, чем на том, что доведено до конца, – то он продолжает использоваться в самых разных областях. Например, в сериалах каждый эпизод сценаристы стараются закончить так, чтобы не было понятно, что будет дальше. В этом случае зрители возвращаются к экрану скорее, чем если сюжет оказывается завершенным.

Использование эффекта Зейгарник также помогает преодолеть прокрастинацию. Чаще всего люди оттягивают начало того или иного дела из-за того, что задача кажется им очень сложной. Однако, если заранее делить большие задачи на более мелкие или сперва выполнять простые, а затем переходить к более трудным, приступить к процессу и одолеть его будет значительно проще.

Применяется этот эффект и при обучении. Если перед учеником ставится задача, которая затем прерывается, а впоследствии возобновляется снова, то в процессе выполнения этой задачи информация усваивается лучше – вследствие того самого эффекта незавершенности. В связи с этим преподаватели советуют делать в процессе занятий короткие паузы и переключать внимание на другие дела.

Софья была впечатлена. Она попросила школу Володи освободить его от занятий и пригласила на Петровку, 38, чтобы составить фоторобот. Сегодня это кажется абсолютно рутинной задачей. Но в 1960-е годы не было ни графических программ, ни приложений. Софье пришлось придумывать весь процесс с нуля. Примерно 400 фотографий мужчин разрезали на части, и Файнштейн вместе с Володей сели составлять портрет. Ничего не получалось, как вдруг в кабинет зашел один из сотрудников Московского уголовного розыска. Володя был в шоке.

Он прошептал Софье: «Это он!» Сотрудник не был маньяком, однако его внешнее сходство с убийцей было поразительным. Ориентируясь на внешность коллеги, Софья по кусочкам составила портрет маньяка. Так появился первый фоторобот в истории советского уголовного розыска. Фотороботы раздали милиционерам и дружинникам Москвы, но убийца исчез из города.

Петровские казармы. 1913

«Откройте, Мосгаз»

Маньяк по прозвищу Мосгаз быстро стал частью городского фольклора. Мамы говорили детям: «Не будешь слушаться – придет Мосгаз и заберет». В Москве царила паника. Между тем маньяк совершил еще три нападения, на этот раз в Иванове. Две жертвы – бабушка и мальчик – погибли, третья, 15-летняя Галя, чудом выжила.

Софья Файнштейн отправилась в командировку: в МУРе хотели понять, может ли убийца из Иванова быть Мосгазом. Увидев фоторобот, Галя упала в обморок. Слухи об убийствах тем временем распространялись все дальше, и генеральный секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев взял дело под личный контроль.

«Требую в двухнедельный срок найти, арестовать и наказать убийцу малолетних детей, – написал Хрущев министру охраны общественного порядка РСФСР. – За результаты работы отвечаете лично перед партией и перед всем советским народом». Теперь у Софьи Файнштейн и других милиционеров не было права на ошибку.

Однако убийца вскоре попался из-за собственной глупости. Из квартиры 46-летней Марии Ермаковой, которой он нанес 20 ударов топором, Мосгаз забрал телевизор. Когда он садился в попутку, странного мужчину с телевизором заметили местные жители, включая участкового милиционера, который частично запомнил номер машины – все сотрудники милиции были начеку. Водителя попутки нашли, тот рассказал, по какому адресу подвозил пассажира. Преступником оказался Владимир Ионесян, певец оперетты.

Допрос убийцы проводили министр охраны общественного порядка и генеральный прокурор. Когда у маньяка спросили, зачем он убивал, тот заметил: «В первый раз мне были нужны деньги». И уклончиво добавил: «Потом уже были не нужны». Всего Мосгаз совершил пять убийств. Мотивы его преступлений так и не были до конца раскрыты. Никита Хрущев, узнав о поимке преступника, приказал: «Чтоб через две недели духу его не было на этом свете». 31 января 1964 года Ионесяна расстреляли в Бутырской тюрьме.

Софья Файнштейн продолжила работать криминалисткой. За 20 лет службы ей удалось провести примерно 4000 экспертиз. После окончания работы в милиции она вернулась к преподаванию, была сотрудницей Учебного центра ГУВД Москвы. Еще при жизни Файнштейн получила множество наград и была признана первоклассной криминалисткой.

На пенсию она вышла в должности полковника. Впрочем, работать не перестала – устроилась в Центральный музей МВД России. 25 мая 2012 года 87-летняя Софья Файнштейн умерла «после продолжительной болезни», как было сказано в ее некрологе.

В том же году вышел сериал «Мосгаз» про серию убийств в Москве 1960-х годов. Софья Файнштейн стала прототипом одной из героинь, молодой талантливой криминалистки по имени Софья Тимофеева, которую сыграла актриса Марина Александрова.

Евгения Гинзбург советовала знакомым запоминать ее телефонный номер (АД-1–37–18) так: «АД один – это нетрудно; 37 – это год, когда меня посадили; 18 – столько лет я просидела».

Она родилась 20 декабря 1904 года в благополучной еврейской семье в Москве. В 1909 году родители, Соломон и Ревекка Гинзбург, переехали в Казань и открыли там аптеку. Окончив школу, Евгения поступила сначала в Казанский университет, а затем перевелась на факультет истории и филологии в Восточный педагогический институт.

Она талантливо писала и начала работать корреспондентом газеты «Красная Татария». Параллельно преподавала историю партии. В 1930 году Евгению отправили на партконференцию в Москву, и там она познакомилась с Павлом Аксеновым. Тот возглавлял Казанский горсовет и, как и Евгения, был убежденным коммунистом.

В 1932 году Гинзбург вышла за него замуж, у супругов родился сын Василий. У семьи была хорошая квартира и служебный автомобиль, а для маленького Васи наняли няню. Однако благополучной жизни в достатке вскоре пришел конец.

Евгения Гинзбург говорила, что 1937 год для нее начался 1 декабря 1934-го. В четыре часа утра в ее квартире раздался телефонный звонок. По телефону Евгении коротко сказали прийти к шести утра в обком, зачем – никто не объяснил. Гинзбург испугалась: неужели началась война? В обкоме выяснилось, что речь шла не о войне, а об убийстве сподвижника Сталина и одного из секретарей ЦК Сергея Кирова.

«Самое громкое убийство в истории СССР» дало повод для усиления репрессий в 1930-е годы. После гибели Кирова начались партийные чистки, а еще через три года начался «большой террор». Евгения видела, как одного за другим арестовывают ее коллег, а вскоре и ее саму стали подозревать в неподобающих политических взглядах.

Следствие считало, что Гинзбург в 1932 году «примкнула к контрреволюционной троцкистской террористической организации, совершившей 1 декабря 1934 г. в г. Ленинграде злодейское убийство т. Кирова и подготавливающей террористические акты против других руководителей Советского правительства». Впоследствии она вспоминала: пока следователь говорил, «уточнял и оттачивал формулировки» обвинений, ей казалось, будто «снежный ком покатился под гору, катастрофически разбухая и грозя задушить».

Допросы продолжались, «нервы готовы были сдать». Привычную жизнь отбирали у Гинзбург фрагмент за фрагментом, ее преследовала устойчивая мысль о самоубийстве. Одним из самых сильных ударов была потеря возможности преподавать. Гинзбург замкнулась в себе, почувствовав, что стала одинока, «как Робинзон Крузо».

«Лекарством (правда, временным) оказалась для меня трагическая история коммунистки Питковской», – говорила Евгения. Питковская была сотрудницей школьного отдела обкома. Гинзбург вспоминала о ней как об убежденной коммунистке, которая расценивала партию как «великое братство». Муж Питковской (ее имени Гинзбург не называет) в конце 1920-х не был согласен с партийной политикой. В 1935-м об этом вспомнили, мужа арестовали, а сама Питковская отреклась от супруга и даже запретила ему попрощаться с сыном, заявив, что у ее ребенка не может быть такого отца. Однако женщину это не спасло: за «связь с врагом партии» она была уволена, с ней перестали здороваться, друзья один за другим отворачивались. Питковская осталась без средств к существованию. Гинзбург помогала ей чем могла: поддерживала и «подкармливала». Муж говорил Евгении, что это опасно, ведь Питковская считалась неблагонадежной. Но Гинзбург не могла отказать человеку, попавшему в беду.

Когда Питковская неожиданно перестала приходить в дом Гинзбург, та забеспокоилась. Через несколько дней стало известно, что Питковская написала Сталину письмо, «полное выражений любви и преданности», и выпила стакан уксусной эссенции. В предсмертной записке она просила никого не винить в своей смерти и умоляла считать ее коммунисткой.

«За гробом ее шел пятилетний Вовка, обкомовская уборщица, которую покойница часто выручала деньгами, и два-три „отчаянных“ из бывших товарищей, – вспоминала Евгения Гинзбург. – Увидав этот жалкий холмик без креста или звезды, я поняла: нет, я не сделаю так. Я буду бороться за сохранение своей жизни. Пусть убивают, если смогут, но помогать им в этом я не буду».

В 1937 году Гинзбург признали виновной, приговорили к 10 годам исправительно-трудовых лагерей и в 1939 году отправили на Колыму. Ее муж также был арестован по обвинению в участии в троцкистской террористической организации и приговорен к расстрелу (затем приговор заменили на 15 лет лишения свободы).

Их сына, которому не было и пяти лет, отправили в особый детский дом для детей заключенных. Там маленькому Васе предстояло прожить 10 лет, пока его не забрал на воспитание дядя по отцу. Снова увидеть мать он смог только в 1948 году – к тому времени Гинзбург уже жила в Магадане и смогла добиться разрешения на приезд сына.

Евгения Гинзбург с сыном Алексеем. 1926

«Серый, подернутый тоской небытия пейзаж»

Татьяна Полянская, кандидат исторических наук и старший научный сотрудник научно-исследовательского отдела Музея ГУЛАГа, рассказывала в интервью: «Женские лагерные отделения были необычайно крупными, где содержалось одновременно несколько тысяч женщин. Женщины были практически в каждом лагере, в женских зонах. В зоне находились бараки, столовая и другие бытовые помещения. Женская зона отделялась от мужской колючей проволокой. Мужчины и женщины пересекались на работах, когда их выводили из зоны». Находясь там, Евгения Гинзбург решила, что ей надо обязательно постараться все запомнить «в надежде рассказать об этом тем хорошим людям, тем настоящим коммунистам, которые будут же, обязательно будут когда-нибудь слушать» ее рассказы.

Сначала ее отправили в Магадан, а через год – по этапу в Эльген, где располагался самый большой колымский лагерь для женщин. Там Евгения Гинзбург пробыла до 1944 года, работая воспитательницей в «деткомбинате» – месте, где жили дети, рожденные арестантками. Впервые увидев своих воспитанников, она не смогла сдержать слез. «Их нельзя забыть, эльгенских детей. Когда вспоминаешь плоский, серый, подернутый тоской небытия пейзаж Эльгена, то самым немыслимым, самым сатанинским измышлением кажутся в нем именно эти бараки с надписями: „Грудниковая группа“, „Ползунковая“, „Старшая“», – писала она.

Выжить в лагерях помогала литература: арестантки читали друг другу по памяти все, что помнили. У Гинзбург была хорошая память – как-то раз она вспомнила и записала дословно всего «Евгения Онегина».

В 1947 году Гинзбург освободилась из лагеря и устроилась в магаданский детский сад воспитателем и пианисткой. На Колыме у нее появилась новая семья: Гинзбург познакомилась с врачом Антоном Вальтером, осужденным за анекдот. Они стали жить вместе и удочерили двухлетнюю Антонину, дочь репрессированных. Она позже вспоминала: «В Магадане мы жили в бараке. Хотя мама не любила готовить, все было очень чисто и разумно в нашей четырехметровой комнатке. Моя кровать стояла за ширмочкой. Было ощущение безопасности, уюта. Рядом стоял барак с пленными немцами. У многих из них была гангрена – стоял запах жуткий. Отец ходил туда втихаря, лечил их».

Однако на свободе Евгения Гинзбург пробыла недолго. В 1949 году ее снова арестовали на месяц, а после освобождения отправили в бессрочную ссылку на Колыму. Она боролась за реабилитацию и даже написала Председателю Президиума Верховного Совета СССР Климу Ворошилову, но реабилитировали ее только в 1955 году, уже после смерти Сталина.

Между тем лагерные воспоминания оформились в рукопись, которую Гинзбург назвала «Крутой маршрут». После прихода к власти Никиты Хрущева и наступления оттепели была надежда, что однажды книга увидит свет. Тем более что в 1962 году была опубликована в журнале «Новый мир» повесть «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына. Повесть имела такой успех, что тираж номера пришлось допечатывать. В том же году Гинзбург вплотную занялась поисками издателя для своей рукописи.

Под сенью Люциферова крыла

«Крутой маршрут» получил замечательные отзывы писателей, критиков, литературоведов – Вениамина Каверина, Александра Аникста, Ильи Эренбурга, Корнея Чуковского, Бориса Пастернака, Константина Паустовского и многих других, однако издать книгу никак не получалось. Тот же «Новый мир» отказался печатать рукопись, потому что она показалась редакции журнала «переперченным блюдом».

Продолжая получать отказы, Гинзбург работала над новым вариантом рукописи, куда более критически настроенным по отношению к Сталину. В такой версии книга должна была называться «Под сенью Люциферова крыла». Однако в 1965 году Гинзбург начала опасаться нового ареста и уничтожила рукопись со всеми черновиками.

Растаяла и надежда на публикацию «смягченной» версии. «Крутой маршрут» начал распространяться в самиздате и в 1967 году без ведома автора был отправлен за границу. Книга вышла в Милане. По словам дочери, Гинзбург опечалилась из-за того, что в рукописи все упоминавшиеся в ней люди были названы подлинными именами: «Она вздыхала: „Вот эта девчушка, которая в Казани смотрела на меня влюбленными глазами, – что будет, если она узнает, что это по доносу ее отца меня…“ – и она сокрушенно качала головой».

Лагерный опыт остался с Гинзбург не только в воспоминаниях. Антонина вспоминала, что ее мать всегда носила с собой паспорт и партийный билет, а ночью держала их под подушкой – так работал «Великий Страх». Ее мучали и «страшные физические боли», но каждое утро на протяжении многих лет в 10:00 она садилась за печатную машинку. У Гинзбург было много планов, и она боялась не успеть все реализовать.

Евгения Гинзбург умерла 25 мая 1977 года. Одной из первых она дала голос женщинам ГУЛАГа и стала примером того, как даже в невыносимых условиях можно сохранить человечность.

Справка о реабилитации Евгении Гинзбург. 1955

В 1975 году Елена Боннэр получила за мужа Нобелевскую премию мира: самому академику Андрею Сахарову власти отказали в визе под предлогом доступа к государственной и военной тайнам. В мотивировке Нобелевского комитета говорилось: «Бескомпромиссно и с неослабевающей силой Сахаров боролся против злоупотребления властью и всех форм посягательства на человеческое достоинство, и не менее мужественно он боролся за идею государства, основанного на верховенстве права». Однако эти слова можно отнести и к тому, чем занималась сама Боннэр, создавшая фонд помощи жертвам репрессий, о которых знала на примере собственной жизни.

Елена родилась в 1923 году в туркменском городе Мерве (Мары). Родители – Руфь Боннэр и Левон Кочарян – разошлись, когда девочке был год. Вскоре ее мать, Руфь Боннэр стала гражданской женой Геворка Алиханова – одного из основателей коммунистической партии Армении, фамилию которого Елена (а тогда просто Люся от Лусик) и носила до подросткового возраста. Отчим считал Люсю родной, о чем сохранились воспоминания самой Боннэр: «…его родственники не знали, что я не родная его дочь. Он просил маму никогда им этого не говорить».

Ей пришлось рано узнать, что такое репрессии. В 1937-м Геворка Алиханова арестовали, а в феврале 1938-го расстреляли по обвинению в «допуске нежелательных лиц в организацию и подавлении критики в адрес своего ведомства». Мать Лусик органы НКВД также обвинили в антипартийной деятельности и сослали на восемь лет в «А.Л.Ж.И.Р.» – крупнейший женский лагерь для «членов семей изменников родины». Предотвратить ссылку не помогла даже давняя дружба Алиханова с наркомом внешней торговли СССР Анастасом Микояном – во время следствия он бездействовал.

Девочка осталась без родителей. Микоян, близкий друг Алиханова, чувствовал свою ответственность перед Еленой и решил удочерить ее, но для нее это было равносильно предательству: «Он сказал, что ничего не может сделать, даже ничего не может узнать. И я должна ему поверить. А потом сказал, что он бы хотел (они с Ашхен) взять нас с Егоркой жить к себе, вроде как усыновить [Ашхен – жена Микояна, Егорка – брат Елены Боннэр. – Forbes Woman]. Меня это обидело и разозлило почти так же, как предложение комсорга на комсомольском собрании отказаться от родителей, раз они изменники родины».

Теперь уже Елену Боннэр взяла на воспитание бабушка: вместе с братом девочка переехала из Москвы в Ленинград. Окончив школу, поступила на филологический факультет Педагогического института имени Герцена, на вечернее отделение: денег на жизнь катастрофически не хватало, поэтому днем приходилось работать уборщицей.

Чтобы иметь возможность работать, еще будучи школьницей, Люся добавила себе год возраста и взяла фамилию матери Боннэр. Имя будущая правозащитница выбрала в честь вдохновлявшей ее литературной героини, одной из тургеневских девушек, Елены Стаховой из романа «Накануне». Так, при получении паспорта, Люся-Лусик Алиханова превратилась в Елену Боннэр.

К сожалению, училась она недолго. Наступил 1941 год, и Елена добровольно ушла на фронт медсестрой в санитарный батальон. Ее ждали новые испытания. Жених, известный в узких кругах и почти не публиковавшийся при жизни поэт Всеволод Багрицкий был убит на фронте, бабушка умерла в блокаду, а эвакуированный брат голодал в трудармии.

Еще в самом начале войны сама Боннэр была тяжело ранена и контужена, но после небольшого восстановительного периода вернулась на фронт и к концу войны стала старшей медсестрой санитарного поезда. Война для Елены закончилась только в августе 1945 года в связи с контузией: в мае ее назначили замначальника медицинской службы в саперный батальон, который занимался разминированием поля в Карелии.

После возвращения домой Елена решила получить новую специальность – стать профессиональным врачом. Она поступила в Первый Ленинградский медицинский институт, преодолев запреты и сопротивление семьи и вступительной комиссии. Доучиться там ей удалось с большим трудом – ее отчислили в 1953-м году после выступления в защиту профессора, арестованного по «делу врачей» и восстановили только после смерти Сталина. Тогда она жила как обычный советский человек: вышла замуж за однокурсника, работала врачом, родила дочь и сына, периодически печаталась. Жизнь Боннэр приобрела иное направление в 1965 году: она разошлась с мужем, переехала в Москву и вступила в партию.

В 1968-м советские войска вошли в Чехословакию, и это событие стало поворотным в жизни Боннэр. С тех пор она больше не могла равнодушно наблюдать, как попирают права других. Боннэр поняла, что с политическим произволом нужно и можно бороться даже в условиях советской диктатуры. На тот момент ей было 45 лет.

Елена стала посещать политические процессы над диссидентами. В 1970-м она приехала в Калугу на суд над Борисом Вайлем, Револьтом Пименовым и Валентиной Зиновьевой – их обвиняли в распространении самиздата. На процессе она познакомилась с правозащитником Андреем Сахаровым, создателем советского термоядерного оружия. В 1972-м они поженились. В том же году Елена вышла из партии.

Вручение Сахарову Нобелевской премии мира в 1975 году придало новый импульс политическому активизму Елены: спустя год она стала одной из создателей Московской Хельсинкской группы (в январе 2023 года ликвидирована решением Мосгорсуда). МХГ следила за соблюдением Хельсинкских соглашений, которые были приняты по итогам Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе в 1975-м: отныне все страны Европы, США, Канада и СССР должны были соблюдать международные стандарты в области прав человека.

МХГ фиксировала нарушения соглашений, привлекала внимание прессы к политическим процессам, участники НКО составляли протоколы судебных заседаний, публиковали ежегодные доклады о нарушениях прав человека.

Благодаря присуждению Сахарову Премии Чино дель Дука, Боннэр смогла осуществить свою давнишнюю мечту: основала Фонд помощи детям политзаключенных, не понаслышке зная, что им приходится переживать. Преодолевая невероятные бюрократические сложности, Фонд работал исключительно благодаря инициативе правозащитницы и ее неравнодушных друзей в Европе. Боннэр присылала доверенным лицам адреса нуждавшихся семей, затем их адреса направляли во Внешторгбанк для денежных переводов. Изначально организация помогала только гражданам СССР, но со временем Фонд вырос и материально поддерживал детей из Чехословакии и Польши, вплоть «до конца горбачевской эры и времени бархатных революций», как вспоминала сама правозащитница.

В 1979-м Елена Боннэр и Андрей Сахаров осудили ввод советских войск в Афганистан. В июле следующего года академик написал открытое письмо советскому руководству, в котором описал ужасы, которые в Афганистан принесла война, – ответом стало лишение всех государственных наград и ссылка в Горький (Нижний Новгород). Елена Боннэр последовала за ним.

Ссылки в виде наказания советской власти показалось мало, давление на Сахарова и Боннэр продолжалось. Например, к сыну Боннэр, эмигрировавшему в США, не выпускали жену. Чтобы добиться для нее визы, Боннэр и Сахаров объявили голодовку. Виза была санкционирована на 18 день голодовки.

Сахаров вновь голодал, протестуя против уголовного преследования Боннэр: в 1984-м ее осудили по статье о распространении ложных сведений о советском государстве и уже «официально» отправили в ссылку в Горький. До этого она была связующим звеном между Сахаровым и всем остальным миром: постоянно ездила в Москву, передавая из ссылки рукописи мужа, была «голосом» академика. «Говорят, человек, лишенный связи с внешним миром, становится живым мертвецом. Мне кажется, я в своей фантастической горьковской изоляции не стал мертвецом; если это так, то только благодаря Люсе», – вспоминал Сахаров.

Третья голодовка Сахарова в 1985-м была критической во всех смыслах: постоянное сопротивление государству сказалось на здоровье обоих. Боннэр требовалась операция на сердце, довериться советским врачам она не хотела и не могла: они просто отказывались ее лечить. Сахаров не принимал пищу суммарно 178 дней, его периодически госпитализировали и насильно кормили по распоряжению главврача Горьковской областной больницы. В итоге власти пошли на уступки, и Боннэр выпустили в США на операцию.

По возвращении из горьковской ссылки в 1987 году Сахаров и Боннэр приняли участие в создании «Мемориала» (организация признана иностранным агентом и ликвидирована). «Мемориал» занимался сохранением памяти жертв репрессий: сотрудники НКО старались создать наиболее полный архив репрессированных, оказывали юридическую помощь жертвам репрессий, вели просветительскую деятельность. В 2022 году «Мемориал» получил Нобелевскую премию мира. Учитывая, что именно Боннэр добилась регистрации «Мемориала», можно считать, что премию получила и сама правозащитница, пусть и посмертно.

После распада СССР Елена Боннэр активно участвовала в построении новой страны. Она входила в Комиссию по правам человека при президенте России, но вышла из нее в 1994 году, протестуя таким образом против ввода войск в Чечню.

После смерти мужа (Сахаров умер в 1989-м) Елена Боннэр старалась увековечить память о нем и его общественной деятельности: она была основателем Сахаровского центра (организация признана иностранным агентом и ликвидирована), который занимался сохранение наследия академика.

Последние годы жизни Елена Боннэр, сохраняя российское гражданство, провела в Америке, где жили ее дети. Она умерла в 2011 году. За самоотверженность в защите прав человека ей присуждена не одна международная награда: в их числе медаль «За Свободу прессы» и премия Ханны Арендт.

Долгое время считалось, что Генеральный секретарь ЦК КПСС женат не на женщине, а на Родине. Раиса Горбачева успешно разрушила этот глубоко укоренившийся стереотип.

На архивных фотографиях со вкусом одетая жена генсека стоит не позади, а рядом с ним, машет рукой толпе журналистов и лучезарно улыбается, приковывая к себе взгляды. Вот Горбачева сопровождает мужа на встрече с папой римским Иоанном Павлом II. Вот присутствует на чаепитии с Нэнси Рейган в Белом доме и ничуть не уступает ей в умении себя подать. А вот ее портрет на обложке журнала Time. Заголовок гласит: «Раиса – новая икона для утомленных и недооцененных женщин Советского Союза».

Уильям Таубман в книге «Горбачев. Его время» приводит слова сотрудника британского МИДа Мартина Николсона о том, что Раисе Горбачевой «очень хотелось показать нам всем, что она не просто какая-нибудь очередная простушка в платочке». Она действительно стремилась быть увиденной и услышанной не только в СССР, но и за рубежом. Не просто сопровождала мужа в командировках и на официальных мероприятиях, но и публично выражала свое мнение. Ее ужасно раздражало времяпрепровождение «кремлевских жен», которое выглядело как «бесконечные тосты за здоровье вышестоящих, пересуды о нижестоящих, разговор о еде, об „уникальных“ способностях их детей и внуков, игра в карты» (из книги «Горбачев. Его время»). Сама она хотела, подобно Жаклин Кеннеди и Нэнси Рейган, участвовать в общественных и протокольных мероприятиях наравне с мужем. «Михаил Сергеевич сказал: „Пусть все идет естественно“. Так сама собой и у нас начала приживаться практика, принятая во всем цивилизованном мире: у супруги руководителя государства стало появляться и свое общественное лицо. Еще одна, далеко, разумеется, не главная, „либерализация“, принесенная перестройкой», – писала Горбачева в мемуарах «Я надеюсь…».

Супруги Михаил и Раиса Горбачевы. 1953

В 1985 году, на саммите в Женеве по ядерному разоружению, произошел ее первый «международный» выход в качестве жены главы государства. Тогда она познакомилась с Нэнси Рейган, и та позже вспоминала, что жена советского генсека вела себя «как особа, с которой должны считаться» и оказалась требовательнее иных принцесс и королев. Например, дважды просила заменить стул, пока не принесли тот, что ее устраивал.

До этого, в 1984-м, Горбачева успела произвести впечатление на Маргарет Тэтчер благодаря тому, что свободно поддерживала беседу на философские и политические темы. В отличие от супруга, Раиса блестяще знала английский и на встречах с западными лидерами обходилась без переводчика. Позже, во время визита британской премьер-министра в Москву в 1987 году, Горбачева спросит ее: «Нравственно ли отстаивать идею необходимости сохранения ядерного оружия на Земле?» В ответ Тэтчер назовет ее идеалисткой.

К поездкам за границу Раиса Горбачева всегда подходила ответственно, изучала каталоги с достопримечательностями, готовила заметки для публичных выступлений, но говорила без бумажки, щеголяя познаниями в области искусства, политики и социологии. «С самого начала она все говорила и говорила, не умолкая, так что я даже словечка вставить не могла. Госпожа Горбачева говорила о марксизме и ленинизме и указывала на недостатки американской политической системы. Я не была к этому готова, и мне это не понравилось», – вспоминала Нэнси Рейган (из книги «Горбачев. Его время»).

Важной вехой в истории Раисы Горбачевой оказывается ее превращение в икону стиля. Ходили слухи, что жену первого лица наряжает сам Ив Сен-Лоран, – на самом деле Горбачева одевалась у мастеров Дома моды на Кузнецком мосту. Желая, чтобы и другие советские женщины могли выглядеть стильно, она даже пригласила в Москву немецкую издательницу Энне Бурду, которая запустила в СССР журнал с выкройками одежды Burda Moden.

На претензии, касавшиеся ее образа жизни, отвечала: «Есть люди, которых привлекает, я это знаю, внешняя сторона моей жизни. Даже завидуют – моей одежде, моим протокольным „нарядам“… Для меня же важнее другое – сопричастность к тем огромным делам, которые выпали на долю близкого мне человека, моего мужа… Этим и дорожу».

Женщина-революция

Раиса Титаренко родилась в городе Рубцовск на юге Алтайского края. Мать занималась домом и воспитанием детей, а отец работал железнодорожным инженером. Семья часто переезжала: «Каких „гнезд“ у нас только не было: и бараки, и щитовые сборные домики… Хотя нет, был и прекрасный, большой деревянный дом на Урале. Он достался нашей семье в годы войны – я уж и не знаю, какой оказией. А какое-то время была и „квартира“ в помещении бывшего монастыря. Представляете? Война. Да и после войны семья по-прежнему жила, как живут перелетные птицы. Только через 40 лет работы отец и мать получили, причем с большим трудом, постоянное жилье», – вспоминала Горбачева в мемуарах «Я надеюсь…».

Несмотря на постоянные лишения, Раиса мечтала о хорошем образовании и достойном будущем. Она преодолела внутреннюю скованность и стеснительность, окончила школу с золотой медалью, поступила на философский факультет МГУ и в 17 лет покинула отчий дом. Во время долгого путешествия в Москву прощалась с прошлой жизнью: «На душе… грусть расставания с родными, расставания со школьными друзьями, расставания с обжитым, понятным миром. Грусть и тревога. Начало неизведанного…». В университете Горбачева попала в интеллектуальную среду, которая сильно повлияла на ее взгляды. Она поставила перед собой цель прочитать Гегеля, Фихте и Канта на немецком. Увлекшись западной политической теорией, решила ознакомиться с работами Томаса Джефферсона в оригинале.

Ставропольца Михаила Горбачева, учившегося на юридическом факультете МГУ, Раиса покорила «аристократизмом и сдержанной гордостью». Позже он вспоминал: когда она говорила, «каждое слово выходило драгоценным, словно тщательно выношенное дитя». Сошлись они не сразу: Раиса тяжело переживала разрыв со студентом-физиком Анатолием Зарецким, но в итоге доверилась решительно настроенному Михаилу. «Наши отношения, наши чувства с самого начала были восприняты нами как естественная, неотъемлемая часть нашей судьбы. Мы поняли, что друг без друга она немыслима, наша жизнь. Наше чувство было самой нашей жизнью», – вспоминала Раиса. В 1953 году пара сыграла свадьбу в столовой студенческого общежития.

О супруге Горбачев говорил так: «Моя жена – очень независимая женщина, первая независимая женщина в СССР, образованная, привлекательная, со своим мнением, женщина-революция». Раиса же утверждала: «Если мы равны, то мы должны быть рядом».

«Нравственная Голгофа»

В Ставрополе, куда в 1955 году в краевую прокуратуру распределили Михаила Горбачева, Раиса преподавала философию – в медицинском и сельскохозяйственном институтах – и писала кандидатскую диссертацию. В столицу супруги вернулись в 1978-м: Михаил Горбачев был назначен на должность секретаря ЦК КПСС, а Раиса продолжила преподавать, теперь в МГУ. Спустя семь лет, в 1985-м, Горбачев становится Генеральным секретарем ЦК КПСС.

«На долю перестройки пал Чернобыль, землетрясение в Армении, события в Нагорном Карабахе, Сумгаите, Оше, Южной Осетии, в Баку, Литве… Тысячи беженцев в своем Отечестве!.. Все эти драматические события – испытание души, ума и воли. За ними – неизлечимая душевная боль и бессонные ночи», – писала Горбачева.

Она старалась сеять добро: взяла под свое крыло фонд «Помощь детям Чернобыля», оказывала поддержку Международной благотворительной ассоциации «Гематологи мира – детям», в создании которой принимала участие, а также покровительствовала Центральной детской больнице в Москве. Вместе с академиком Дмитрием Лихачевым основала Советский фонд культуры, который оказывал поддержку множеству музеев. Благодаря участию Горбачевой в СССР вернулись произведения искусства, вывезенные за рубеж после революции.

Августовский путч 1991 года Раиса Горбачева перенесла очень тяжело. На фоне сильнейшего стресса она пережила инсульт, а публичный остракизм, которому они с мужем подверглись после распада СССР, называла «нравственной Голгофой».

Взгляд женщины

Работая над диссертацией, Горбачева, как она сама говорила, занималась «социологией с человеческим лицом». Благодаря научным исследованиям, она «познакомилась с реалиями жизни»: особенно Раису беспокоили судьбы пожилых женщин-одиночек. Обездоленные войной женщины «так и не познали радости любви, счастья материнства, а теперь одиноко доживали свой век в старых, разваливающихся, тоже доживающих домах», – писала она.

Тогда же Раиса выявила гендерное неравенство в зарплатах и нашла этому объяснение: женщины были гораздо менее квалифицированы и образованы, чем мужчины, и были полностью загружены домашним бытом.

Раиса Горбачева интересовалась историей феминистского движения, но себя его частью не считала. Хотя вопрос равноправия ее действительно волновал. «Право на равный труд, на материальную, социальную независимость, на реализацию себя как личности – все это огромные завоевания женщин нашего времени. Мне самой приходилось проводить анкетный опрос среди женщин: оставили бы вы работу в том случае, если бы муж полностью обеспечивал семью? Даже при этих условиях большинство женщин отвечали: нет», – говорила Горбачева.

Теперь вместе с деятелями культуры, учеными, журналистами и активистами Горбачева обсуждала социальные проблемы. Первая конференция Клуба называлась «Современная Россия – взгляд женщины».

В 1999 году ей был диагностирован лейкоз. «Наверное, я должна была заболеть такой тяжелой болезнью и умереть, чтобы люди меня поняли», – говорила Горбачева. Она все же успела получить признание сограждан – тысячи писем со словами поддержки.