Тарасенков смотрел на меня и ждал. Я смотрел на Тарасенкова.

Пауза тянулась. В кабинете тихо гудел кондиционер. Молчание — это хороший инструмент. Люди его очень часто не выносят.

— Я не совсем понял вопрос, — сказал я.

— Да всё вы поняли, — мягко ответил Старовойтов.

— Тогда объясните для протокола.

Слово «протокол» я вставил намеренно. Диктофон лежал в наружном кармане, микрофоном наружу. Пусть будет ясно, что разговор я считаю официальным.

Тарасенков глянул на мэра. Тот чуть заметно повёл плечом.

— Дмитрий Игоревич выразился неудачно, — сказал Старовойтов. — Речь не о конверте, Александр Александрович. Вы не тот человек, которого можно купить деньгами.

Приятно, когда тебя хвалят. Особенно те, кто только что попробовал купить.

Старовойтов чуть придвинул стул. Тарасенков открыл папку и достал три листа.

— Мы говорим о сотрудничестве, — сказал мэр. — Завод входит в город. И не хочет новых скандалов. Теперь завод официально будет заниматься удобрениями, и более ничем. Очистные сооружения вы видели, и убедились, что мы намерены позаботиться о городе. А город доверяет именно вашему мнению. Значит, договариваться надо с вами.

— О чём?

— Например, ремонт в вашем детском отделении. Новый аппарат УЗИ. Закупка новых автомобилей, в том числе для скорой.

Я слушал и ловил себя на неприятном. Мне это было нужно. Не им, а мне.

— А что взамен?

— Просто пара формальных бумаг, — Тарасенков развернул ко мне документы. — Договор на периодические медосмотры персонала. Вы сами сегодня предложили проходить их у вас. Мы согласны. Договор на утилизацию отходов. Через ваш действующий контракт. И акт инспекции. Что вы осмотрели производство и претензий не имеете.

Я откинулся на спинку стула. Первая бумага была настоящая. Третья вполне логичная. Но вот вторая…

— Дмитрий Игоревич, — сказал я спокойно, будто из любопытства. — Объясните мне, я не химик. Вы производите удобрения?

— Минеральные удобрения и агрохимию, да.

— У вас четвёртый класс опасности отходов. У нас медицинские, класс Б и В. Это разные лицензии, разные контейнеры, разные полигоны.

— Мы в курсе.

— Тогда зачем вам наш контракт? — спросил я. — Вам он ничего не даёт. Он вам даже мешает.

Тарасенков не сбился ни на секунду.

— Экономика, — сказал он. — У вас вывоз идёт два раза в неделю, машина уходит недогруженной. Мы платим за долив, вы получаете скидку на тариф. Ваш перевозчик сам предлагал такую схему в области, я проверял.

Ответ явно подготовили заранее. Он даже интонацию не изменил.

Я перевёл взгляд на Старовойтова. Он смотрел в окно.

Вот это было интереснее всего. Мэр умеет держать лицо, я это знал. Но сейчас он вышел из разговора ровно на той бумаге, о которой я спросил.

— Александр Александрович, — сказал он, не поворачиваясь. — Вам предлагают отличный вариант, выгодный. И вы сидите и считаете классы отходов.

— Считаю, — согласился я.

Я сидел и слушал себя. Ждал. Голос молчал.

Он сказал одно слово, когда этот разговор только начался. «Опасность». Больше ничего. Я ждал второго сигнала весь разговор, и второго не было.

Значит, опасность не в этой комнате. Не в этих людях и не в этих трёх бумагах. Она где-то рядом, но не здесь.

Ладони у меня были сухие, и это тоже что-то значило. Тело обычно понимает раньше головы. Сейчас тело было спокойно.

— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно время.

— Сколько? — спросил Тарасенков.

— Три дня, — сказал я. — И копии договоров сейчас.

Тарасенков сложил листы обратно в папку. Аккуратно, ровняя края.

— Копии подготовит юрист, — сказал он. — Это пока черновики. Я не даю черновики на руки, вы же понимаете. Потом скажут, что мы что-то подменили.

Я кивнул, ну конечно.

Он дал мне посмотреть, но не дал забрать. Значит, второй договор не должен покидать этот кабинет в бумажном виде.

— Тогда и подписывать буду по чистовику, — сказал я. — С нашим юристом.

— Разумеется.

Старовойтов наконец повернулся от окна.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я вам одну вещь скажу по-человечески. Без завода этот город умрёт за десять лет. Вы это знаете лучше меня, вы у себя видите, кто остаётся, а кто уезжает. Завод даёт рабочие места, даёт бюджет городу.

— Знаю, — сказал я.

И правда знал. У меня в приёмном отделении это видно лучше, чем в любой статистике. Молодых почти нет. Есть старики и есть дети стариков, приехавшие на похороны.

— Так не мешайте, — он поднялся. — Или хотя бы не мешайте с той стороны, с которой не разбираетесь.

Мы вышли из кабинета. В коридоре пахло свежей краской и чем-то кислым под ней. Лену привели через пять минут.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Меня по цехам водили.

Мы попрощались у административного корпуса. Тарасенков пожал мне руку. Старовойтов сказал что-то про «жду решения» и ушёл к своей машине.

Костя ждал за воротами, у обочины. Внутрь его так и не пустили.

Мы сели, я закрыл дверь. И только тогда выдохнул.

— Костя, поехали, — сказал я.

Машина тронулась, я достал диктофон и выключил его.

— Саш, — Лена открыла тетрадь на коленях. — Я всё записала, что видела.

— Читай.

Первый цех это упаковка, там было пусто, ещё даже оборудование не распаковали. Второй цех это был склад сырья.

— В третьем меня дальше входа не пустили, — сказала она. — Но я успела посмотреть.

— Что там?

— Синие бочки, литров по двести. И маркировка.

— Какая?

— Я не поняла, — призналась она. — Буквы латинские, и цифры. А ещё там стоял рабочий в респираторе.

— Полнолицевой? С двумя фильтрами?

— Как маска, на всё лицо, — она показала рукой у щеки. — И такие штуки по бокам.

— А тот, кто тебя вёл?

— А он без ничего, — сказала она. — Совсем. Я спросила, он сказал, там ничего опасного, это по регламенту положено.

Один человек в полной защите. Второй рядом с ним в рубашке. Так бывает, когда защита нужна только тому, кто работает с веществом. И только тогда, когда работа идёт.

— Ещё что?

— График смен, — Лена перевернула страницу. — На стене висел, в коридоре. Ночные расписаны на месяц вперёд.

Я повернул голову к ней.

— Точно ночные?

— Точно. С восьми вечера до восьми утра, фамилии. Я не всё успела, но там до тридцатого числа всё заполнено.

Завод не запущен. Они всё ещё собирают все разрешения и бумаги. А ночные смены уже есть.

— И последнее, — сказала Лена. — Это, наверное, ерунда.

— Говори.

— В раздевалке объявление висело о наборе, — она посмотрела в тетрадь. — Требуются лаборанты-химики с опытом органического синтеза. Зарплата от ста пятидесяти тысяч.

Это очень солидная сумма для Аткарска. И зачем им химик? Удобрения смешивают, их не синтезируют. Для смешивания нужен технолог и лаборант с техникумом.

— Лена, — сказал я. — Тетрадь никому не показывай. И не переписывай заново, набело.

Лена закончила читать, и отдала мне свои записи. Мы вернулись в больницу к пяти. Я отправился к себе в кабинет.

Почему молчит голос? Мне бы пригодились ещё какие-то подсказки о том, что вообще происходит.

Надо было решить ещё пару рабочих вопросов, и я отправился в приёмное отделение. Там суетился Шарфиков.

— Саш, ты вовремя, у меня тут что-то странное.

— Что такое?

— Парня двадцатилетнего направил с домашнего вызова. Не понимаю, что с ним, но что-то не так.

На кушетке в приёмном отделении действительно сидел молодой парень. Худой, в футболке, с дрожащими руками. И очень бледный.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Артём. Артём. Вы это… там дверь, там за дверью, вы посмотрите, я не могу.

Речь сбивчивая, очень непонятная.

— Пульс сто сорок, — сказал Шарфиков. — Я мерил три раза. Давление сто пятьдесят на девяносто.

Я посветил фонариком в глаза. Зрачки были широкие, на свет не реагировали.

— Артём, вы спали когда последний раз?

— Не, я не спал, я не хочу, мне не надо, — он замотал головой. — Мне работать надо. Я работал.

Я взял его за руку. Кожа была сухая и горячая.

— Где вы работаете?

Он посмотрел мимо меня, на дверь.

— Там, — сказал он. — Ну, там.

Больше ничего внятного я не получил.

— Родители его сказали, что он просто переутомился, — сказал Шарфиков. — Мол учится заочно, работает.

Мидриаз, тахикардия сто сорок, гипертензия, третьи сутки без сна, тревога с идеями преследования, сухость во рту, тремор. Это не переутомление.

— Кровь, ЭКГ, глюкозу, электролиты, — сказал я. — И терапию симптоматически. Ночь пусть лежит здесь, никуда не переводите.

— Саш, а что это?

— Интоксикация, — отозвался я. — И из-за неё вегетативный криз. Изотонический раствор пусть в терапии не жалеют.

— Чем интоксикация?

— Не знаю, — честно сказал я. — Поэтому и не переводите.

Шарфиков кивнул и занялся оформлением, а я полистал журнал приёмного отделения. Нашёлся похожий случай, мужчина, тридцать один год. «Вегетативный криз». Тахикардия, тревожность, отпущен с рекомендациями.

Не нравится мне всё это…

Вернулся к себе, и меня сразу вызвал Кречетов. Я рассказал ему всё, что произошло на заводе, ничего не утаив.

Он слушал молча, ни разу не перебил.

— Александр Александрович, — сказал он. — Медосмотры нам нужны, это деньги в кассу и это законно. Акт точно подписывать не стоит. Никакой инспекции вы не проводили, у вас нет полномочий, и это ваша защита, а не их проблема.

— А второй?

— А второй мы даже не обсуждаем, — сказал Кречетов. — Я не подпишу, и вы не подпишете.

— Обоснование?

— Обоснование простое. Наш контракт на медотходы — это моя лицензия и моя подпись. Если через нашу машину поедет что-то не наше, отвечать буду я. А я в тюрьму не собираюсь.

Мы посидели молча. За окном проехала скорая, коротко мигнув мигалкой без звука.

— Юристу звонили? — спросил Кречетов.

— Сейчас позвоню.

Михаил Борисович взял трубку на третьем гудке. Я пересказал ему то же самое.

— Копии на руки не дали?

— Нет.

— Значит, договора не существует, — сказал он. — Юридически вы сегодня не видели никакого документа.

— Я его читал.

— Вы его читали, но подтвердить не можете. Запомнили название?

— «Договор на оказание услуг по транспортированию и утилизации отходов», — сказал я. — Пункт про долив к нашему рейсу.

— Так, — он что-то записывал. — Александр Александрович, сегодня же сядьте и напишите служебную записку на имя Кречетова. Своими словами, всё, что видели и слышали.

— Зачем?

— Затем, что через месяц это будет единственный документ, где всё зафиксировано вовремя, — сказал он.

— Сделаю.

— Схему я вам объясню, если хотите.

— Хочу.

— Медицинские отходы, класс Б, никто не проверяет по составу, — сказал Михаил Борисович. — Их не вскрывают, а только взвешивают и жгут. Или везут на полигон по накладной. Понимаете?

Я понимал.

— То есть в наш пакет можно положить что угодно.

— В ваш пакет можно положить что угодно, и никто никогда не узнает, — сказал он. — Это идеальный канал. И работает он в обе стороны, Александр Александрович. Не только на вывоз.

Я не сразу сообразил, что он имеет в виду. А когда сообразил, стало холодно в кистях.

— Вы про завоз.

— Я про завоз, — сказал он. — Ваша машина проезжает любые посты. Её никто не досматривает. Завтра я к вам приеду сам, а послезавтра на подписание пойду с вами.

Он положил трубку.

Я сразу же написал служебную записку. Писал сорок минут, от руки. Потом перепечатал. Отдал Кречетову под подпись в журнале входящих. Он подписал и убрал в сейф.

Вечером я сразу отправился домой. День был долгим, и поэтому просто хотелось отдохнуть и всё обдумать. Лиля весело рассказывала про дела в приюте, а я вспоминал разговор на заводе. Ночные смены, странное оборудование, химик…

Утром мой рабочий день начался со стоматологов, которые пришли ко мне в кабинет втроем. Кажется, они окончательно сдружились.

— Беда, Сань, — сказал Ренгачёв. — Компрессор сгорел ночью.

Я потёр глаза. Проблемы начали сыпаться одна за другой, как специально!

— Работать можете?

— На одном кабинете, — ответил Измайлов. — Там свой старый стоит, маленький. Он две установки не держит, только одну. А у нас очередь, и удаление, и кариесы.

— Сколько новый компрессор стоит?

Ренгачёв назвал цену. Оказалось, что ремонт стоит дороже нового компрессора.

— Как ремонт может быть дороже нового?

— Мотор надо менять и ресивер, — объяснил Розов. — У него ресивер проржавел изнутри.

— Значит, ремонт не рассматриваем.

— Так денег на новый нет, — сказал Измайлов. — Я к завхозу ходил, он говорит, что и так трат много.

Ох.

— Так, до конца дня даёте мне список по срочности. Кого нельзя тянуть, принимайте на одном кабинете, но в две смены. До восьми вечера. Оплатим переработки, — решил я.

Стоматологи кивнули.

— Вы сказали, у вас есть старый маленький компрессор. Ещё такие в больнице есть?

— Есть, — вспомнил Измайлов. — В физиотерапии стоял, под ингалятор. И в ЦСО был воздушный, я его в акте видел весной.

Я снял трубку и вызвал Чердака.

— Чердак, слушай, — сказал я, когда он пришёл. — Мне нужен рабочий компрессор. Любой, хоть от ингалятора. Пройдись по физио, по ЦСО, по гаражу.

— В гараже есть, — сразу сказал он. — Для подкачки. Только он масляный, Саня. Ему в стоматологию нельзя, там масло в воздух пойдёт.

— Ты откуда это знаешь?

— Так я в армии на компрессорной стоял, — отозвался тот.

Бывают в этой больнице открытия приятнее, чем в кочегарке.

— Хорошо, тогда ищи безмасляный. И глянь сгоревший, может, там не мотор, а пускатель или реле.

— А если реле?

— Если реле, ты его заменишь за триста рублей, и мы завтра работаем.

Чердак ушёл. Стоматологи выжидательно смотрели на меня.

— Я позвоню в Саратов, в стоматологическую поликлинику. У них в прошлом году меняли парк, старые аппараты списывали. Возможно, что-то стоит на складе.

— Они не отдадут.

— Отдадут, если правильно попросить, — сказал я. — Это называется безвозмездная передача между учреждениями. Им это плюс в отчёт по эффективности.

Я позвонил при них. Мне дали телефон завхоза и велели позвонить ему завтра.

— Так, — сказал я после того, как положил трубку. — Никаких «мы встали» до октября. Работаем в две смены, ищем железо, и я утром звоню в Саратов. Список по срочности до конца дня.

— Спасибо, — кивнул Измайлов, когда всё было решено. — Всё сделаем!

Они с Розовым ушли, Ренгачёв ненадолго задержался.

— Сань, можно у тебя совета спросить?

Советы по личной жизни как будто бы совсем не вязались с тем, что происходит. Но с другой стороны это был хоть какой-то способ отвлечься.

— Спрашивай, — кивнул я.

— Короче, Вика собаку хочет, — выпалил он.

А я и забыл, как абсурдно зачастую звучат подобные проблемы.

— И? — поднял я бровь.

— Ну, мы встречаемся, всё хорошо. Но я собак не очень люблю. А я если мы потом съедемся, то собака будет с нами двумя жить. А как я тогда…

— А как ты тогда что? — спросил я.

Ренгачёв замялся и потёр ладонью шею.

— Ну, я же не смогу сказать, что мне не нравится. Поздно будет.

— Ты уже сказал ей, что собак не любишь?

— Не совсем.

— То есть нет.

— Я сказал, что подумаю.

Знакомая история. Я такое видел много раз, в разных декорациях.

— Женя, смотри, — сказал я. — Проблема не в собаке. Проблема в том, что ты врёшь снова. Она думает, что ты сомневаешься. А ты не сомневаешься. Ты против.

— Ну да, — признал он.

— И через год ты будешь жить с собакой, которую не хотел. И злиться. Только не на собаку.

Ренгачёв молчал.

— Скажи прямо, — сказал я. — Не «нет, и точка». А как есть: я собак не люблю, я к ним не привык, мне это трудно.

— А если она обидится?

— Обидится. Переживёт.

Он поморщился.

— Звучит грубо.

— Грубо — это через три года разъезжаться из-за пса. И ещё у тебя ведь есть варианты. Спроси у неё, зачем ей собака. Может, ей просто одиноко.

— И что мне это даст?

— Иногда выясняется, что человеку нужно не то, что он просит.

Он задумчиво покивал.

— А если ей всё-таки нужна именно собака?

— Тогда решаешь ты, — сказал я. — Готов терпеть или нет. Это твоё право, а не её вина.

— Так просто?

— Так просто. Только решать надо сейчас, а не после переезда или свадьбы.

Он потоптался у двери, потом кивнул.

— Спасибо, Сань, — сказал он. — Кстати, ты что-то бледный. Всё хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

Головокружение я чувствовал со вчерашнего дня, был уверен, что это просто переутомление.

После ухода Ренгачёва я позвонил Сергею Викторовичу, и рассказал новости ему. Он выслушал всё очень внимательно. Повторил почти то же, что сказал Михаил Борисович. Про то, что не нужно подписывать вторую бумагу.

— И ещё, — сказал он. — Про завоз вам юрист правильно объяснил. Держите это в голове, но никому больше не говорите.

А потом мы договорились о личной встрече завтра, чтобы обсудить дальнейший план. Заодно и с юристом встретимся. Перед поездкой на завод.

Я положил трубку, и тут ощутил, что головокружение стало гораздо сильнее.

Кабинет качнулся вправо. Потом влево. Я упёрся ладонями в стол, и стол оказался неожиданно далеко.

Сердце сбилось с ритма. Удары шли неровно, с провалами. Под левой лопаткой резануло.

В следующую секунду меня повело. Я понял, что теряю сознание.

А куда делось самоисцеление⁈

Сознание я всё-таки не потерял, в этом отношении моё тело было довольно упрямым. Но пришлось сесть на стул и сделать несколько медленных вдохов и выдохов.

Через секунд десять кабинет вокруг перестал кружиться. Так, теперь надо разобраться.

Ортостатика? Я не вставал. Гипогликемия? Нет, питание в порядке. Переутомление? Ну, вариант, конечно. За последний месяц я спал в среднем часов по шесть.

Я закрыл глаза и потянулся к пране. Почему-то не сработало самоисцеление, надо было узнать причину.

Обычно пользоваться праной было просто. Мысленное движение — и тепло разливается от солнечного сплетения. Сейчас отклика не было, прана словно испарилась.

Так-так… Вторая попытка. Я снова закрыл глаза, медленно потянулся к магическому центру. На этот раз прана отреагировала, с чуть заметным усилием, но проснулась. Запустил самодиагностику, и не нашёл в организме никаких патологий.

Я был здоров. Проверил лёгкие, думая, что могла вернуться бронхиальная астма. Чисто. Сердце в порядке, сосуды в норме. Внутреннее ухо, лабиринт, вестибулярный аппарат. Щитовидка. Всё в норме.

Абсолютно здоровый мужчина двадцати шести лет, чуть недосыпающий, с повышенным уровнем кофеина в крови.

Так, что это может значить? Вариант первый, банальное переутомление, вегетативная реакция на стресс. Объясняет всё, кроме одного, почему прана не отреагировала с первого раза.

Вариант второй, что-то с магическим центром. Но сейчас я его проверил, и всё было в норме.

Странно всё это. Я достал из ящика блокнот. Открыл на чистой странице и написал сверху дату.

'9:40. Головокружение, длительность ~10 сек. Головокружение системное, вращательное. Сознание сохранено. Провокатора нет.

9:41. Прана — первая попытка неудачна. Полное отсутствие отклика.

9:43. Вторая попытка — успешна, но с сопротивлением. Латентность ~20 сек.

Скан: отклонений нет. Все системы норма.

Продолжительность полного восстановления: неизвестно'.

Я подчеркнул последнюю строку и добавил ниже:

«Наблюдать. При повторе фиксировать время суток, предшествующие события, локализацию».

Пока что на этом всё. Больше ничего сделать не получится, и я закрыл блокнот. И тут мне вспомнилось «Опасность».

Голос сказал это перед историей с заводом. И я тогда, честно говоря, привязал предупреждение к заводу, потому что завод был самой большой и самой громкой опасностью в моей жизни. Логично же.

Но Голос никогда не был конкретным. И вполне мог иметь в виду что-то, связанное с моей праной. Закрыл глаза, снова проверил магический центр. Всё работало как надо.

Странно…

Дверь в мой кабинет распахнулась.

— Саш! — Лена возникла на пороге с журналом. — Кречетов просит подписать до конца дня, а я забыла отдать. Извини!

— Давай, — сказал я и взял ручку.

Пока что буду наблюдать.

После ухода Лены я занялся другим вопросом. А именно пропавшими картами. После расследования в старой кочегарке у меня появилась зацепка, прошлый врач, который работал до меня на моём участке. Это было давно, и много персонала уже сменилось в поликлинике. Но не все.

Я вызвал к себе Остроухову. Галина Фёдоровна пришла через десять минут, аккуратно села напротив меня.

— Слушаю, Александр Александрович.

— Галина Фёдоровна, вы же в поликлинике работаете уже лет тридцать?

— С двухтысячного года, — с достоинством сказала она.

— Значит, вы помните, кто вёл мой участок до меня.

Остроухова помолчала, вспоминая.

— Цыганков, — сказала она. — Валерий Петрович Цыганков.

— А что с ним стало?

— Уволился, — она пожала плечами. — Собрался и уехал из Аткарска.

— Куда?

— А кто его знает. Говорили, к родне куда-то, не то в Волгоград, не то ещё дальше.

— Хороший был врач?

Остроухова чуть прищурилась.

— Хороший, — сказала она. — Настоящий. Он на вызовы ходил зимой пешком, если машины долго не было.

— А почему уехал?

Повисла пауза.

— Александр Александрович, — сказала Галина Фёдоровна. — Он в последний год был сам на себя не похож.

— В каком смысле?

— Молчаливый стал. Дёрганый. Раньше постоянно анекдоты рассказывал, а потом сидел один, чай пил и в стену смотрел. Мы думали, устал. У него жена тогда болела тяжело.

Я кивнул.

— А потом взял и уехал?

— Взял и уехал, — она поджала губы. — Заявление написал, две недели отработал и всё. Даже проводы не стали делать, он не захотел.

— Галина Фёдоровна, а в тот его последний год… в больнице ничего странного не происходило?

Остроухова посмотрела на меня очень внимательно.

— Вы о чём?

Умная женщина.

— Например, повышенная смертность, — осторожно предположил я.

— Это было, — кивнула Галина Фёдоровна. — Я тогда совсем молоденькой была, и помню, что было много смертей на участках.

— Вскрытия были?

Остроухова хмыкнула.

— Александр Александрович, вы молоды конечно, и то время совсем не помните. Пятый год. У нас в морге патологоанатом был один на три района, и он приезжал по вторникам. Формально всё делали. По-настоящему — не всегда.

— Понял.

— Тогда никто не копал, — сказала она. — Времена были тяжёлые. Умер и умер, царствие небесное.

— А Цыганков про эти случаи что-нибудь говорил?

— Ничего не говорил, — помотала она головой. — По крайней мере мне.

Я снова кивнул.

— Спасибо большое, — сказал я. — Тогда это всё.

Остроухова вышла. Через полчаса после её ухода пришла Елена Александровна. Я повторил ей все те же вопросы.

— Валерий Петрович. Да, помню. Работал такой, потом уехал.

— Расскажите как это было.

Она задумалась, глядя куда-то в сторону окна.

— Он всё время повторял одну вещь, — сказала она. — В последние месяцы. Говорил «В городе больные какие-то не такие стали».

— В каком смысле не такие?

— Я не знаю. Я его тогда спросила, он не объяснил. Только рукой махнул. Говорил ещё, что назначения не работают так, как должны. Что он лечит, как учили, а получается по-другому.

— Он приводил примеры?

— Он был не из тех, кто приводит примеры, — она чуть улыбнулась. — Он был тихий. Знаете, Александр Александрович, он за все годы, что я его помню, ни разу не повысил голос. Ни на медсестру, ни на пациента, ни на завотделением. Такой человек был. Но перед уходом стал ужасно раздражительным, и пару раз сорвался. Мы все решили, что это из-за проблем дома. У него жена болела. А потом собрался и уехал.

— Елена Александровна, спасибо.

— Не за что, — она встала. — Только вы мне так и не сказали, зачем вам это?

— Просто узнаю про старого врача, — ответил я.

— Ну да, — она покачала головой и вышла.

Так, у меня есть кое-какие зацепки. Следующий пункт — покопаться в старых личных делах сотрудников. Может быть, там остались контакты самого Цыганкова…

Странно, что он все эти карты не сжёг. Мог просто выкинуть в мусор, и никто бы никогда ничего не нашёл, потому что в нулевых за учётом старых карт никто не смотрел.

Интересно всё это.

К обеду вселенная решила, что мне надо отдохнуть от размышлений, и прислала Чердака.

Он вошёл, как всегда резко распахнув дверь на всю ширину, и я мысленно поблагодарил того, кто ставил в этом кабинете доводчик.

— Саня, брат! — объявил он. — Хорошие новости!

— Садись, — улыбнулся я.

— Компрессор! — он плюхнулся на стул. — Я его нашёл!

— Где?

— В гараже у Митрича, — он развёл руками. — Помнишь, у него сын мебелью занимался? Так вот там стоял безмасляный, старый, но нормальный. Я его выпросил, разобрал, продул, фильтр поменял, реле почистил. Работает!

— Точно работает?

— Гудит как трактор, — честно сказал Чердак. — Но давление держит. Я его два часа гонял, ничего не отвалилось.

Значит, стоматология проживёт неделю. Хоть что-то.

— Ренгачёв в курсе?

— В курсе. Они с Измайловым и Розовым уже туда бегали смотреть. Неразлучная троица прям. Измайлов сказал, что «шумит, но приемлемо», а Ренгачёв сказал, что готов работать хоть с кузнечными мехами, лишь бы не отправлять людей в Саратов.

Похоже на Женю.

— Хорошо, — сказал я. — Но это временное решение. Заявку на новый компрессор я всё равно подал, и не отзову.

— А зачем, если этот работает?

— Потому что «работает» у безмасляного компрессора возраста двадцать лет — это состояние, а не свойство, — сказал я. — Он может гудеть ещё три года, а может встать в пятницу посреди приёма. И тогда ты у меня будешь искать второго Митрича.

Чердак почесал затылок.

— Логично, — признал он.

— Заявка идёт, компрессор работает, все довольны, — сказал я. — Ты молодец.

Он расцвёл, но с места не поднялся.

Я это движение знал. Когда Чердак получил похвалу и не убежал сразу её кому-то пересказывать, значит, пришёл он не за этим.

— Саня, — сказал он. — У меня разговор.

— Ага.

— Серьёзный.

По-другому и не бывает.

Он поёрзал на стуле.

— Муха и Чародей предложили бизнес.

Звучит как начало плохого анекдота.

— Какой?

— В общем идея такая, — затараторил он. — Купить газель-рефрижератор, но живую и заняться перевозками. Кирюха-то дальнобойщик, он маршруты знает, он клиентов знает, у него связи по всей области. Лёха готов на погрузке-разгрузке пахать. А я, ну… я вложусь и буду помогать с организацией.

— Сколько стоит газель?

— Смотрели за шестьсот. Есть за четыреста, но там убитая.

— И вы втроём складываетесь?

— Ну да. По двести.

Я откинулся на спинку стула.

— Ты хочешь моего совета или моего благословения?

— Совета, — сказал он. — Саня, у меня скоро ребёнок. А вдруг прогорим? Двести тысяч — это… это для нас с Лизкой много. Гришаня потом вернёт свой долг, но всё равно, тут деньги явно вернутся, а если прогорим в бизнесе — то ничего не получу.

— Бизнес-план есть?

— Ну… Кирюха говорит, что рейс до Саратова и обратно — это столько-то, а в месяц можно сделать столько-то…

— Это не бизнес-план, это устный оптимизм, — сказал я. — Бизнес-план — это бумага, где написано сколько стоит машина, сколько солярка, сколько страховка, сколько ремонт в год, сколько налоги, сколько стоянка, сколько вы платите себе. И внизу цифра, через сколько месяцев вы вернёте вложенное.

Чердак завис.

— Такого нет, — признал он.

— Хорошо. Кто оформляет ИП?

— Кирюха, наверное.

— «Наверное»?

— Мы не обсуждали.

— Значит, на Кирюху оформляется ИП, машина, договоры с клиентами и все деньги, — сказал я. — А ты вносишь двести тысяч и остаёшься человеком, который «помогает с организацией». Кирюха — твой друг, я знаю. Но объясни мне, как ты через год докажешь, что эта газель на треть твоя?

Чердак почесал голову.

— Никак, — сказал он.

— Правильно. Дальше. Как делите прибыль?

— Ну на троих.

— Поровну?

— Ага.

— Кирюха будет крутить руль двенадцать часов в сутки. Лёха будет таскать ящики. Ты будешь звонить по телефону и вести таблицу. Прибыль — на три равные части?

— Это несправедливо, — признал он.

— Это неважно, справедливо или нет. Важно, что вы этого не обсудили, а значит, обсудите через полгода. И обсуждать будете уже не как друзья, а как трое мужиков, которым не хватило денег.

Чердак посмотрел на меня.

— А что делать-то? — спросил он. — Ты говоришь, не влезать?

— Я не говорю не влезать, — сказал я. — Перевозки в нашем районе — нормальная тема. Кирюха действительно знает дело, а это самое важное. Из этого может выйти хороший бизнес.

— Тогда что?

— Только на бумаге, — сказал я. — Всё. Доли, кто чем занимается, кто сколько получает и за что, кто отвечает. И самое важное в договоре с друзьями — это не как делить прибыль. Это как разойтись, когда кому-то из вас надоест или прижмёт. Ты через год можешь захотеть свои двести тысяч назад, потому что ребёнок, потому что жизнь. И у тебя должно быть написано, как ты их получишь.

Чердак медленно кивал.

— Хочешь — пусть придут ко мне, — добавил я. — Втроём, вместе сядем и я с ними поговорю. А потом покажем Михаилу Борисовичу, он посмотрит бумагу глазами юриста, за небольшие деньги.

— Он же адвокат, это дорого.

— Договоримся.

Чердак выдохнул.

— Понял, — сказал он. — Значит, пока думаем.

— Пока думайте, — согласился я. — И вот что, не думай, что я против. Я не против. Я против того, чтобы твоя дочь через год спрашивала маму, почему папа не разговаривает с дядей Кирюхой.

— У меня сын будет, — машинально сказал Чердак. — Никаких дочек.

— Тем более.

— Саня, брат, спасибо! — сказал Чердак. — Ты мозг, как обычно!

Он встал и вышел из кабинета.

После его ухода я решил ещё ряд дел, а потом решил сходить к Марье Ильиничне.

Она уже закончила приём, и заварила чай. Увидела меня и улыбнулась.

— Александр Александрович, — сказала она. — Садитесь. Как раз свежий.

— Не откажусь.

Она поставила передо мной кружку.

— За медсестру и стол спасибо, — сразу же сказала она. — Светочка прекрасная девушка, и работать мне стало проще. Сейчас она на участке. Мы уже разобрались с половиной адресов.

— И?

— И ничего, — она села напротив. — Все препараты на месте. Упаковки целые, блистеры расходуются по графику. Я проверяла остатки и сверяла с датами выдачи. Недостачи нет.

— Все пьют?

— Все, кого я видела своими глазами, — уточнила она. — Я не наивная, Александр Александрович. Кто-то мог показать мне полный блистер и выкинуть таблетки в форточку. Но следов того, что кто-то препараты уносит, продаёт или собирает, я не нашла. А это я бы увидела.

Значит, пока ничего. Что ж, будем искать, для Лили очень важно найти виновного.

— Спасибо, — сказал я. — Вы очень много сделали.

— Остальные пройду позже.

Мы помолчали, каждый наслаждаясь чаем.

— Марья Ильинична, — сказал я. — А как вы вообще в медицину попали?

— Случайно. Я в училище пошла, потому что там общежитие давали. Родом я из деревни, семь человек детей, а я старшая. Мне надо было куда-то уехать, чтобы младшим еды больше осталось.

— А потом?

— А потом я попала на практику в тубдиспансер и поняла, что мне не страшно. Всем было страшно, а мне нет. Ну и осталась.

— А тюрьма?

— Колония, — поправила она. — Двенадцать лет в медчасти. Туберкулёз там был как насморк, у каждого второго. Вот там я и научилась.

— Чему именно?

Марья Ильинична подумала.

— Не верить на слово и не бросать человека, — сказала она. — Это, вообще, две вещи, которые обычно не сочетаются. Обычно человек либо доверчивый и добрый, либо недоверчивый и злой. А надо уметь одновременно.

— А потом перевелись сюда?

— Потом мужа перевели, а я за ним, — она пожала плечами. — Он умер девять лет назад. А я осталась.

Снова помолчали.

— Здесь, знаете, особые люди, — сказала она через минуту. — В Аткарске. Они в таблетки не верят. Вообще. Они верят в баню, в самогон и в то, что «само пройдёт». Но врачу они верят.

— Странная комбинация.

— Никакая не странная. Они не лекарство пьют, Александр Александрович. Они вам верят и поэтому пьют.

Она посмотрела мне в глаза.

— Так что всегда помните это.

Я кивнул. Мы ещё немного поговорили о пустяках, и я ушёл.

После поликлиники отправился в администрацию, там тоже меня ждала работа.

Старовойтов поймал меня в коридоре на выходе. Разумеется, случайно. Мэр вообще очень много ходит по коридорам своей администрации и очень часто там кого-то случайно встречает.

— Александр Александрович! — он раскинул руки, как будто мы не виделись год. — Вот удача. Вы уже приняли решение?

— Пока думаю.

Старовойтов улыбнулся.

— Думайте, думайте, — сказал он. — Дело серьёзное, торопиться нельзя. Только помните одну вещь.

— Какую?

— Вы всегда говорили, что любите людей, — он чуть наклонил голову. — Что вы за них. И я вам верю, я вас за это уважаю. Так вот завод — это тоже для людей. Для всего города. Рабочие места, налоги. А из налогов, между нами, и медицина ваша. Новое оборудование, ремонт корпуса, всё оттуда.

— Я знаю, откуда идут налоги.

— Так и я про это, — он развёл руками. — Не для себя же прошу.

Я посмотрел ему в глаза.

— Я думаю о людях, — сказал я. — Именно поэтому и не тороплюсь.

Улыбка на секунду стала чуть тоньше.

— Хорошо сказано, — одобрил он. — Вот и славно.

Он похлопал меня по плечу.

— Только не затягивайте, Александр Александрович. Время сейчас такое, что долго думать себе дороже.

— Я запомню.

— Запомните, — кивнул мэр. — Всё, не задерживаю. Вам работать, мне работать.

И пошёл дальше по коридору.

Я же пошёл к себе в кабинет, пару часов просидел с делами там.

В «Шёпот Полыни» зашёл ближе к семи. Как обычно, в лавке творилось что-то странное.

Ритмичное хлопанье в ладоши. Стук каблуками, с оттяжкой. И поверх всего гитарный проигрыш из телефонного динамика.

Посреди зала, между стойкой и стеллажом с травами, стоял Женя. В зубах у него была красная роза.

Он держал руки над головой, изогнувшись так, как человеческий позвоночник изгибаться не должен, и бил ногой в пол в примерном соответствии с ритмом.

Варя сидела на табурете за прилавком и хохотала. Катя стояла у кассы, прикрывая рот ладонью и глядя на всё это круглыми глазами.

Геннадий сидел на коробке с чабрецом и с абсолютно серьёзным, каменным лицом отбивал ритм по картону. Ритм он держал лучше телефона.

— Так, — сказал я.

Женя развернулся ко мне, не разжимая зубов, и сделал что-то, что, видимо, означало приветственный поклон.

— Мгмф, — сказал он.

— Что происходит?

— У нас два месяца! — выдохнула Варя, отсмеявшись. — Сегодня! С первой встречи! И он решил станцевать мне фламенко, танец такой.

Женя выпрямился, вынул наконец розу из зубов и торжественно протянул её Варе. Роза была слегка обкусанной с одной стороны, но в целом держалась достойно.

— Это, между прочим, сложнее, чем кажется, — сказал он с достоинством. — Тут нужна осанка.

— Тут нужна медицинская страховка, — сказал я. — Женя, ты мне товар хотя бы не роняй.

Варя встала, забрала розу и поправила косу.

— Саш, — сказала она. — Это лучший мужчина на свете. Я его никому не отдам.

— Никто и не претендует, — сказал я. — Особенно после этого.

Геннадий поднялся с коробки.

— Ритм был правильный, — сообщил он. — Я держал сорок восемь ударов в минуту.

Я кивнул, и перешёл к делам. Ко мне тут же поднырнула Катя с папкой.

— Александр Александрович, этикетки. Вот эти три надо подписать, а вот тут я состав переписала, потому что в старой было «зверобой», а по факту у нас зверобой продырявленный, и я подумала, что правильнее указать полностью.

— Молодец, — сказал я и подписал. — Именно так и надо.

Катя покраснела и ушла к кассе. Никита возник из подсобки с телефоном в руках.

— Саш, глянь. За неделю охваты выросли в два с половиной раза.

— За счёт чего?

— За счёт того, что я перестал выкладывать красивые баночки и начал выкладывать, как Геннадий заряжает посылки.

— А Геннадий в курсе, что он лицо бренда?

— Я в курсе, — сказал Геннадий из-за стеллажа. — И в связи с этим у меня вопрос о премии.

— За что?

— За энергетическое сопровождение продаж.

На самом деле энергетическим сопровождением продаж занимался как раз я. Каждый раз, приходя в лавку, я напитывал праной травы.

В этот раз я тоже это сделал, прана отозвалась легко.

— Геннадий, у нас нет такой статьи расходов.

— Значит, надо создать, — невозмутимо сказал он.

— Обсудим в конце месяца, — сказал я.

Закончив с делами, я оглядел лавку. Все занимались каждый своим делом, и лавка жила свою жизнь. Отлично.

После лавки я отправился домой. Думал про завод, про собак, про Цыганкова.

И в этот момент послышался ужасный рёв. Из-за поворота вылетел байк, и развернулся передо мной в трёх метрах.

Байкер снял шлем.

Да ладно⁈

— Никита? — удивлённо спросил я.

Хотя нет, не так уж и удивительно. Я бы удивился, если бы это был Кречетов, или Савинов. А Ткачёв… Ну это как-то менее удивительно.

— Он самый, — довольно сказал Ткачёв.

Патологоанатом Аткарской ЦРБ сидел на чёрном байке, в кожаной куртке с какими-то нашивками, и с ужасно довольным лицом.

— Ты же вчера ещё был на роликах.

— Ролики — это для помещения, — серьёзно сказал он. — Для формы. А для души вот.

Он похлопал рукой в кожаной перчатке без пальцев по бензобаку.

Я вспомнил историю с ключами и форточкой. Как я толкал Ткачёва в окно, и он застрял. А теперь вот.

— Ну как тебе? — спросил он.

Я оценил ситуацию.

Мужчина сорока лет. Не женат, детей нет. Работает патологоанатомом, то есть проводит рабочий день в компании людей, которые уже закончили все свои дела. И вот теперь у него мотоцикл.

Это классика. Человек в определённый момент вдруг обнаруживает, что молодость не то что уходит, а уже ушла и даже дверь за собой закрыла. И начинает срочно возвращать себе ощущение скорости, свободы и того, что он ещё чего-то стоит.

Кто-то покупает гитару. Кто-то уходит от жены. Кто-то начинает бегать марафоны и рассказывать об этом всем.

Ткачёв купил байк.

Вслух я, разумеется, ничего этого говорить не собирался. Есть вещи, которые человеку про него самого сообщать не надо.

— Внушительно, — сказал я. — Права есть?

— Есть, — сказал он. — Категория А. Я в армии мотоцикл водил.

— То есть лет двадцать назад.

— Двадцать один, — признал Ткачёв. — Но это как плавать, Саша. Тело помнит.

Тело помнит. Прекрасная формулировка от человека, который тела вскрывает. Он же должен знать, чем может закончиться такое хобби!

— Шлем?

— Хороший! — он оживился и протянул мне шлем. — Вот, смотри. Карбон. Не Китай, я специально брал с сертификатом.

Шлем действительно был приличный. Значит, хотя бы в этом Ткачёв к себе отнёсся серьёзно.

— Куртка с защитой?

— Плечи и локти. Спину отдельно заказал, придёт через неделю.

— Никита, — сказал я. — Я тебе вот что скажу. Ночью не гоняй. Не потому, что ты плохо видишь, а потому, что тебя не видят. Ты для водителя одна точка света, и он не понимает, на каком ты расстоянии и с какой скоростью идёшь.

Ткачёв кивнул.

— В дождь не садись на байк вообще. И после смены тоже не садись.

— Это почему? — он удивился.

— Потому что после смены у тебя реакция ниже, ты уставший. Так что строго оценивай своё состояние.

Ткачёв подумал.

— Логично, — сказал он. — Но я всё равно доволен.

— Я вижу.

Он снова погладил бак.

— Я его назвал «Катрина». И это девочка.

— Почему Катрина и почему девочка?

— А что мне, верхом на мужике сидеть? — возмутился Ткачёв. — Я не из таких!

А, ну да, логично.

— Слушай, а может, прокачу? Сделаем кружок по Советской?

— Нет, — сказал я. — Я лучше пешком.

— А сам не думал? — он прищурился. — Ну, сесть на что-нибудь такое? Ты молодой, тебе пойдёт. Адреналин!

— Мне адреналина на работе хватает, — честно сказал я. — У меня сейчас куча проблем, и не до мотоциклов.

Ткачёв надел шлем, опустил визор и завёл двигатель. В соседнем дворе залаяла собака.

— Заеду как-нибудь! — крикнул он через рёв. — С ветерком!

— Только не в приёмный покой!

Он поднял большой палец и уехал.

Я постоял, послушал, как «Катрина» удаляется по Советской, и подумал, что вообще-то это неплохо. Работа в морге к экзистенциальным размышлениям очень располагает. А так хоть у него их будет поменьше.

Главное, чтобы он не встретился со своей работой раньше срока.

Покачал головой и пошёл домой.

Лиля стояла у плиты, в моей футболке, с собранными в узел волосами.

— Привет, — сказала Лиля. — Ужин готов почти. Проходи.

— Как приют? — спросил я.

— Ох, так себе, — призналась она. — Сегодня собаку ещё привезли, в сарае держали. Там шерсти почти нет, всё в корках, воспалено, местами до мяса. Она чешется постоянно, не спит. Похоже на демодекоз запущенный, или что-то аутоиммунное. Я не дерматолог, назначила что смогла, обработку и антибиотик. Нужны соскобы, посевы, но это у нас не сделать.

— А где можно?

— В Татищево есть лаборатория. Но туда везти надо…

— Соскобы сама сможешь снять?

— Смогу, — Лиля посмотрела на меня. — А кто повезёт?

— Я найду. Бородин, например, из Татищево, а сюда по делам часто гоняет. Вот его и попросим.

— Бородина? — с сомнением переспросила Лиля. — А он согласится?

— Тортом твоим подкупим, — улыбнулся я. — Я всё решу.

Она кивнула, сняла кастрюлю с плиты и поставила передо мной тарелку. Мы принялись за ужин.

— Кстати, Шанс сегодня сам поел, — сказала Лиля через минуту. — Из миски, стоя. И хвостом вильнул.

Один из питомцев приюта, Лиля мне про него уже рассказывала.

— Один раз?

— Два, — с гордостью сказала она.

Я улыбнулся.

— А ты чего так поздно?

— Меня Ткачёв задержал. Он купил мотоцикл.

Лиля подняла голову.

— Ткачёв? Патологоанатом?

— Ага. И назвал его «Катрина».

Она поставила чашку и начала смеяться.

— Саша, это же анекдот. Это буквально анекдот.

— Согласен.

Поговорили ещё про её родителей, про мелкие бытовые вопросы. Потом отправились спать.

С утра я зашёл в отделение профилактики. Вика выглядела очень загруженной работой.

— Саш, — сказала она. — У нас проблема со Школой Здоровья.

— Знаю, лекции провисли.

Тут моя вина, и отпираться было бы глупо. Раньше я читал сам, каждую неделю, и это было нормально. А теперь у меня две должности, завод, и на Школу совсем мало времени.

— Я понимаю, что ты занят, — осторожно сказала Вика. — Но некоторые ходят только на тебя, и много спрашивают, где ты.

Она пододвинула мне листок с посещаемостью. Картинка была выразительная. Мои лекции — сорок человек, стоят у стены. Лекция Алисы по гипертонии — четырнадцать. Лекция от Роспотребнадзора по кишечным инфекциям — девять, и я подозреваю, что четверо из них были сотрудники.

— Люди идут на тебя, а не на тему, — сказала Вика.

— Да, — согласился я. — Значит, будем приучать к теме.

— Как?

— Разбираемся по порядку, — я сел. — Главное, каждую неделю я читать не смогу. Это не «не хочу», это физически невозможно. Школа не должна быть школой одного лектора. Значит, делаем систему. Нужны постоянные лекторы по профилям. Я остаюсь куратором, утверждаю темы, смотрю материал перед лекцией, чтобы никто не начал рассказывать людям про очищение организма.

Вика фыркнула. Ну да, всякое бывает. С моим вступлением в новую должность я теперь мог курировать это без Кречетова, чем и собирался заняться.

— Давайте по темам, — сказал я и начал загибать пальцы. — Неврология и реабилитация — Лысова. Психика, стресс, сон — Карина Вячеславовна. Кардиология и давление — Алиса. Гигиена полости рта — Ренгачёв, можно Розова. Марья Ильинична по туберкулёзу. Терапия — все подряд. Составлю список, каждый терапевт раз в неделю пусть выступает. Сам я буду изредка читать, но в основном останусь на руководстве.

— Хитро.

— Это управление, Вика, — сказал я. — И ещё меняем формат. После каждой лекции двадцать минут «вопрос-ответ». Люди приходят не слушать, а спрашивать. Пусть спрашивают у того, кто читал. Так они запомнят, что Лысова про инсульт, а Алиса про давление, и в следующий раз пойдут уже на них.

— Анонс?

— Анонс честный, — сказал я. — Пиши прямо «Лекции теперь читают профильные специалисты. Куратор Школы Агапов».

— Хорошо.

— И сам я тоже подготовлю обращение, запишем с тобой потом. Объясню, почему я появляюсь реже. Люди должны понять.

Вика кивнула. Разобравшись с делами школы здоровья, я отправился в отдел кадров. Там меня встретила одна из сотрудниц, Тамара Ивановна.

— Александр Александрович. Что вам?

— Личное дело старое нужно. Цыганков Валерий Петрович, врач, участковый терапевт, увольнение в середине двухтысячных.

— Это архив, — сказала она. — А это найти не так-то просто.

— Знаю. У меня есть время.

Против сидящего терпеливого замглавы отдел кадров бессилен, это проверенная тактика. Она долго рылась, но всё-таки нашла мне нужную папку.

— Вот, — сказала Тамара Ивановна. — Только под расписку и не выносить.

— Разумеется.

Я развязал тесёмки. Внутри было немного документов. Анкета, заполненная от руки. Копия диплома — Саратовский медицинский, лечебное дело. Приказ о приёме. Пара приказов о премировании. Справка о повышении квалификации. Приказ об увольнении по собственному желанию, дата, подпись.

Никаких выговоров. Никаких служебных проверок. Ни одной жалобы за все годы. Чистое дело хорошего врача.

Я переписал в блокнот главное, полное имя, год рождения — шестьдесят второй, значит, сейчас ему шестьдесят четыре, если жив. Диплом, распределение.

Потом посмотрел адрес. Аткарск, улица Революционная, дом четырнадцать. Частный дом. Можно будет туда сходить.

Я перевернул последний лист и остановился. Там почему-то лежал документ об отказе одной из пациенток от услуг этого врача. Странно, что это вообще затесалось в этом деле. Но адрес пациентки я знал хорошо, как и имя.

Евдокия. Баба Дуня.

Интересно… Значит, ниточка ведёт к ней. Обязательно поговорю с ней про Цыганкова.

Только не сегодня и не по телефону. Такие разговоры с разбегу не начинают, и уж точно не с фразы «баба Дуня, а расскажите-ка мне про Валерия Петровича». Приду в субботу. Как всегда, посижу, поговорю про травы, а дальше посмотрю, куда разговор пойдёт сам.

Терпение, Александр Александрович. Оно у тебя вообще-то профессиональное.

В два часа дня ко мне в кабинет пришли Сергей Викторович и Михаил Борисович.

И расселись вокруг стола.

— Начнём с фактов, — сказал Сергей Викторович. — Проверку приостановили.

— Причина?

— Формальная и, к сожалению, безупречная, — он развёл руками. — Производство юридически ещё не запущено. Нет выпуска продукции — нет объекта надзора в том объёме, в котором мы его хотели проверять. Всё, что мы можем, это документы и разрешительная база.

— То есть они выиграли время.

— Да, — кивнул он. — Я думаю, они просто ждут, пока уляжется. Скандал был громкий, статья в областном вышла, а через два месяца про неё никто не вспомнит.

— Это плохая новость. Есть хорошая?

Сергей Викторович чуть улыбнулся и вытащил из папки лист.

— Есть интересная. Я запросил, что они завезли за последние два месяца по линии оборудования.

— И?

— И там нет ничего, что относилось бы к очистке, — сказал он. — Ни одного фильтра, ни одного скруббера, ни одной установки водоподготовки. Зато есть реакторное оборудование, теплообменники и система вентиляции с характеристиками, которые для смешивания минеральных удобрений, мягко говоря, избыточны.

— Насколько избыточны?

— Настолько, что такую вентиляцию ставят там, где работают с летучими органическими соединениями.

— Дальше.

— Дальше накладные, — он положил передо мной ещё лист. — Копия. Ацетон, технический. Соляная кислота. Объёмы промышленные, Александр Александрович.

Михаил Борисович поднял бровь.

— Для удобрений это нужно? — спросил я, хотя ответ знал.

— Для смешивания сухих туков? — Сергей Викторович хмыкнул. — Для этого нужен смеситель, сушилка и фасовка. Ацетон в таких объёмах там не нужен вообще ни для чего. Соляная кислота нужна для мытья оборудования, но не в таких количествах.

— Это синтез.

— Это очень похоже на синтез, — аккуратно сказал он. — Я как эксперт формулирую так, закупка не соответствует заявленному профилю производства. Что там будет синтезироваться, я по накладным не скажу.

— Ещё что-нибудь?

— Кадры, — он положил третий лист. — Они набирают людей с химическим образованием. Технологов, аппаратчиков химического производства. Четыре вакансии на области, я нашёл через объявления. Для завода, который смешивает удобрения, это странно. Там нужны механики и грузчики. Поэтому из персонала, который работал на заводе до этого, подошли не все. Часть людей действительно вернули на рабочие места, но не всех.

Всё интереснее и интереснее… А ведь для очистки у них уже действительно всё установлено.

— Теперь я, — сказал Михаил Борисович и открыл портфель. — Юридически они на сегодня чисты. Полностью. Всё, что назвал Сергей Викторович, это не нарушения. В суде я с этим ничего не сделаю.

— Понимаю.

— Но, — он поднял палец, — это отличный материал для запросов. И это очень хороший материал для того, чтобы вы завтра вели себя определённым образом.

— Про завтра, — сказал я. — Меня ждут на подписании.

— Да. И я иду с вами.

— Они этого не ждут.

— Именно поэтому я и иду, — спокойно сказал Михаил Борисович. — Теперь слушайте внимательно, Александр Александрович. Что вы подписываете и что вы не подписываете.

Он выложил на стол два листа.

— Подписываете вы одно, предварительный протокол о намерениях по организации периодических медицинских осмотров работников. Это нормальный документ, он ни к чему не обязывает, он вам даже выгоден. Там сказано, что осмотры будут, а значит, у вас появляется законный доступ к их персоналу и к результатам.

— А второй?

— А второй — это тот самый договор, который вам пытались подсунуть в прошлый раз. Его вы не подписываете ни в каком виде. Даже если вам скажут, что это формальность.

— Я и не собирался.

— Собирались бы вы или нет, вы, скорее всего, не заметите, — сказал Михаил Борисович. — Они не дадут вам два документа отдельно. Они дадут вам папку из шести листов, и второй договор будет третьим листом, сшитым с первым, и подпись будет одна на последней странице.

Вот это было полезно.

— Поэтому вы подписываете только то, что я вам передам в руки, — продолжил он. — Всё остальное вы забираете «для изучения». Формулировка стандартная «Направьте, пожалуйста, на согласование с юристом». Всё. Больше ничего не говорите.

— Устные договорённости?

— Никаких, — он покачал головой. — Ни одной. Всё через почту. Если вам говорят «мы же с вами договорились», вы отвечаете «Пришлите на почту, я отвечу письменно». Это выглядит бюрократично и портит отношения, и это единственное, что работает.

— Хорошо.

Сергей Викторович кашлянул.

— Александр Александрович. И ещё одно, раз вы там будете.

— Слушаю.

— Попросите их показать журнал учёта отходов.

— Просто попросить?

— Просто попросить, — кивнул он. — В присутствии их людей. Вам, как замглавного врача, интересно, с какими веществами будут работать пациенты, которых вы будете осматривать. Это абсолютно законный интерес, и отказать вам будет неловко.

— А если покажут?

— Если покажут — прекрасно, я его прочитаю. Если он у них не ведётся, а я почти уверен, что не ведётся, потому что производство «не запущено» — это уже нарушение. И тогда мы фиксируем не намёк, а факт.

— Понял.

Михаил Борисович собрал бумаги и защёлкнул портфель.

— И последнее, — сказал он. — Старовойтов будет давить.

— Он уже.

— Он будет давить сильнее, потому что завтра решается важный вопрос. И давить будет не угрозами, он не дурак. Он будет давить тем, что вы хороший человек.

— В смысле?

— В прямом, — сказал адвокат. — Вам скажут, что от вашей подписи зависят рабочие места. Что без завода не будет ремонта корпуса. Что вы тут все умные, а людям кормить детей. И вы почувствуете себя виноватым, потому что вы, к несчастью, действительно приличный человек.

— И что мне делать?

— Ничего, — сказал Михаил Борисович. — Просто знайте заранее, что это за приём.

Он встал.

— До завтра, Александр Александрович. Девять сорок, у входа. Не заходите внутрь без меня.

Они ушли, и я остался разгребать то, что накопилось за день.

Заявка на компрессор. И куча других бумаг, требующих моего прочтения и подписей.

Часам к шести я дописал последний эпикриз, поставил точку.

И кабинет снова поехал.

Так же, как вчера. Стена справа поплыла влево, шкаф качнулся. Я не стал вставать. Уже знал, что делать. Положил руки на стол, опустил голову и стал дышать.

Через минуту это прошло. Так, теперь снова проверим прану… ничего.

Блок.

Хорошо. Вторая попытка.

Ничего.

Третья попытка… прана начала медленно откликаться. И тут я внезапно осознал, в чём дело.

Дело не в болезни. Я себя просканировал трижды, я здоров как бык.

И не в переутомлении. Переутомление не выключает магический центр.

Дело даже не в магическом центре. Он в порядке, я проверял, он цел и работает.

Дело в теле. Тело Сани Агапова перестаёт принимать прану.

Оно её отторгает.

Прана — это то, что пришло со мной, с душой. А тело не моё. И между ними всё это время держалось равновесие, которое я принимал за норму, потому что оно было с самого начала.

А нагрузка была. И каждый раз я тянул из этого тела больше, чем оно могло дать, и каждый раз оно справлялось, и я решил, что так и надо.

И латентность теперь будет только расти.

Я хороший врач и без всякой праны. Но половина того, что я сделал в этом городе за год, была сделана не знаниями.

«Опасность». Вот что имел в виду Голос.

Никакой не завод. Голос предупреждал про меня.

Я вспомнил про свои травы, с помощью которых всегда получалось восстановить прану. Нашёл один из сборов, заварил и медленно выпил.

Прана внутри меня ожила, и на следующую мою проверку отреагировала вполне естественно. Так, хорошо, значит, сбор работает. Пока я не придумаю, как достигнуть равновесия между телом и магическим центром, надо постоянно поддерживать себя травами.

Я разделил сбор на пакетики и рассовал по карманам. Это поможет мне продержаться, хоть и не избавит от проблемы.

Главное, чтобы полицейские не обыскивали, а то им объяснять придётся…

Я собрался и отправился в лавку. Варя стояла за прилавком и выглядела встревоженной.

— Саш, — сходу сказала она мне. — Мёд не привезли.

— Поставщик что говорит?

— Не отвечает. Ни на звонки, ни на сообщения. Машина должна была ещё в девять утра приехать, но до вечера так и не появилась. Я уже и в Саратов им писала, и…

— Варя, — перебил я. — Стоп. Давай сначала. Позвони ещё раз. Прямо сейчас, при мне.

Она позвонила, мы послушали длинные гудки.

— Ясно, — я достал телефон. — Шишкин у тебя в базе есть? Пасечник из Карамышевки.

Варя нахмурилась.

— Это который к нам раньше привозил?

— Нет, другой. Аркадий Евгеньевич. Я его как пациента знаю, он ко мне с давлением ходит. У него своя пасека, небольшая, но мёд приличный. Сам лично мне баночку на какой-то праздник дарил.

Я нашёл номер в своём телефоне и позвонил.

— Александр Александрович, здравствуйте! Что случилось? — почти сразу ответил он.

— Ничего серьёзного. Вопрос деловой. У вас сейчас есть мёд? Для небольшого магазина, килограммов двадцать для начала. Разнотравье, липа если есть.

Короткая пауза.

— Липа есть, — сказал он. — Разнотравье тоже. Двадцать килограммов — это не проблема.

— Пробная партия. Если пойдёт хорошо, то будем разговаривать дальше. Устроит?

— Отчего же нет? Когда нужно?

— Чем раньше, тем лучше.

— Могу завтра, — сказал Аркадий Евгеньевич с удовольствием. — Всё равно в город еду.

— Тогда договорились. И ещё, Аркадий Евгеньевич. Документы на мёд у вас в порядке? Ветеринарно-санитарная экспертиза, справка с пасеки?

— А как же, — почти обиделся он. — Я же на рынок вожу. Без бумаг там никто и разговаривать не станет.

— Вот и хорошо. Копии привезите вместе с мёдом.

Мы договорились про цену и попрощались.

Варя выдохнула.

— Вот видишь? — сказал я. — Всегда должен быть запасной план и запасной поставщик. Этот саратовский решил устроить монополию. Ты за эту партию уже платила?

— Нет, — выдохнула она. — А почему он мог замолчать?

— Неудобно возить, проблемы с бизнесом, просто не успел, мало ли причин, — махнул я рукой. — Если срастётся с местным поставщиком, то нам даже лучше. Возить ближе, цена ниже, и если что-то не так, я знаю, где этот человек живёт и с каким давлением он ходит.

Варя фыркнула.

— Ты страшный человек, Саш.

— Я терапевт. Это ещё хуже.

Она внимательно посмотрела на меня. Потом огляделась по сторонам, убедилась, что нас никто не слушает.

— Саш, а что у тебя с праной? — спросила она тихо.

Точно, она ведь в курсе, что у меня есть прана. Только понимает её по-своему, основывается на каких-то учениях из йоги.

— Всё в порядке, устал немного.

— Я же вижу… — сказала она. — Что-то не так, её словно меньше стало. Как-то по-другому. Я не знаю, что я вижу, но береги себя, пожалуйста.

— Обязательно, — улыбнулся я.

Варя была умной девушкой. Сейчас она решила, что больше ничего говорить не стоит.

— Ты разберёшься, — сказала она, уже отходя к полкам. — Ты всегда разбираешься.

В торговый зал влетел Никита с телефоном.

— Александр Александрович, — выпалил он, — конкурс!

— Здравствуй, Никита.

— Здравствуйте, — смутился он. — Я такое придумал! Конкурс репостов. Слушайте, кто больше всего друзей отметит в посте о лавке — получает набор «Спокойный вечер». Люди охотно делятся, если приз реальный!

— Критерий отбора победителя?

— Количество отметок. Считать буду вручную, всё будет предельно кристально!

— Так, условия публикуешь сразу, чётко. Сроки, что считается, что не считается. И правило: один аккаунт — один участник. Иначе будет накрутка.

— Уже написал, — он показал телефон. — Вот черновик. Посмотрите?

Я просмотрел, кивнул.

— Одно добавь. Что итоги объявляются публично, скриншотом. И что призовой набор выдаётся в лавке лично, а не пересылается.

— А зачем?

— Чтобы победитель пришёл сюда своими ногами и может быть что-то ещё купил. Запускай.

— Отлично!

Из-за стеллажа появился Геннадий, как всегда, бесшумно и в самый неожиданный момент.

— Я проверю участников, — объявил он.

— Что проверите? — поднял голову Никита.

— Ауру. Энергетически нечистым будет отказ. У нас не обычная лавка.

— Геннадий, — сказал я, — это конкурс репостов, а не собеседование на должность.

— Тем более, — сказал Геннадий невозмутимо. — Конкурс привлечёт новых людей. А каких — мы не знаем. Я проверю. А то приз может попасть не в те руки.

Железная логика. Я махнул рукой и занялся накладными.

После лавки я отправился к бабе Дуне. Варя пошла гулять с Енотом, так что шёл я один, всё думал про свою прану.

Я постучал в дверь.

— Открыто, Александр, — донеслось изнутри.

Она всегда знала, кто пришёл. Я уже перестал этому удивляться.

— Садись, будем чай пить, — проговорила старушка. — Тебе с травами надо, чую, проблемы у тебя с твоим колдовством.

И этому я тоже не удивился. Во всём мире только она и её внучка знали про мою особенность.

— Пей сборы, что собирал лично, чаще, — она села на лавку напротив меня. — Держи себя в теле, Саша. Не давай силе уходить в пустое. Она тебе нужна.

Она поставила передо мной кружку, и отдельно на стол положила два бумажных кулька.

— Вот это утром. А это на ночь. И не хитри, не пей всё сразу, чтобы быстрее было. Так не бывает.

Мы немного помолчали.

— Баба Дуня, — сказал я. — Вы знали Цыганкова Валерия Петровича?

Она едва заметно скривилась.

— Шарлатан, — сказала она. — Не хочу о нём говорить.

— Этот врач работал на моём участке до меня. И я нашёл его карты, — сказал я. — В кочегарке, в старом корпусе. Он их спрятал, не уничтожил. Почему? Что он скрывал?

Она посмотрела мне в глаза.

— Совесть замучила, — хмыкнула она. — Он был хорошим человеком, доктор Александр. Только слабым. Это разные вещи — плохой и слабый. Люди такое часто путают.

Я слушал внимательно, не перебивал.

— Он нормально начинал. Врач был настоящий, внимательный, аккуратный. Я его видела ещё молодым, он сюда распределился, работал честно. А потом кто-то его поймал. В Саратове, на каком-то семинаре. Красиво говорил этот человек. Про силу, про природу, про то, что лекарства калечат, а природа исцеляет. И Валерий поверил. Он так и устроен был: если поверил, то полностью.

— И начал лечить по-своему?

— Камни, наложение рук, — она махнула рукой. — Заговоры, какие-то кристаллы. Я ему говорила, что он путается. Это не то же самое, что травы. Он не слушал.

— А в чём разница? — спросил я. — С вашей точки зрения.

Баба Дуня посмотрела на меня почти с укором.

— Трава — это трава, — сказала она. — Она или помогает немножко, или не помогает вовсе. Она места врача не занимает. А он камушек положил и сказал человеку, что больше ему ничего не надо. Вот в этом и разница, Александр.

— Кто-то умер?

Она кивнула.

— Двое. Я точно знаю про двоих. Может, больше. Один с сердцем, он к нему ходил, камни прикладывали, а инфаркт-то шёл. Надо было в больницу. Другой с воспалением лёгких.

Я смотрел в кружку. Баба Дуня знает о двоих. Значит, в реальности их больше.

— Он не убийца, — продолжила баба Дуня. — Он верил, что так он сможет помочь людям. В карты он свои назначения не писал, но там было бы видно, что и лекарств он не назначал. И когда понял, до него дошло, что он делает, он сломался. Собрал всё, ушёл.

— А карты почему не сжёг?

— Потому что сжечь — это как будто ничего не было, — она посмотрела на меня. — А он не мог. Не мог сделать вид, что ничего не было. Спрятал и сбежал. Как будто надеялся, что найдут и рассудят.

Страх и стыд. Человек, который не смог ни уничтожить своё прошлое, ни остаться с ним рядом.

— Вы знаете, куда он уехал? — спросил я.

Баба Дуня покачала головой.

— Нет. Он мне не говорил. Мы и не виделись тогда, он просто исчез. Я услышала от людей. Мы с ним поругались, я от него отказ написала даже официальный. Не хотела видеть его.

— Отказ я видел. Он в его личном деле лежит почему-то. А к главврачу не ходили?

Она усмехнулась.

— Ходила. Ничего не добилась, он на хорошем счету был. А смертность так и так была, бывает мол. Ты теперь знаешь. Что будешь делать?

Я подержал кружку в руках.

— Не знаю. Но оставить так, как есть, не могу.

Она кивнула.

— Только смотри, — добавила баба Дуня. — Ты его судить будешь, а он тебя не услышит. Живым от этого лучше сделай, если можешь. Мёртвым уже никак.

Мы ещё немного посидели. Баба Дуня спросила про Лилю, про успехи на работе. Потом снова велела себя беречь, и я ушёл домой.

Утром отправился в поликлинику. Встреча была только в одиннадцать, так что пока что занялся бумагами.

Без четверти девять постучала Лена.

— Александр Александрович, тут жалоба поступила, — она положила мне лист бумаги на стол. — На кабинет флюорографии от одного пациента. Говорит, ему нагрубили, когда он за талоном пришёл.

Я прочитал. Пенсионер семидесяти двух лет, Семён Васильевич Кульков, жалуется на грубость.

— Кто там работает сейчас, у флюорографии?

— Наташа, — ответила Лена. — Она вообще-то тихая очень. Не то что нагрубить, она иногда так тихо говорит, что приходится переспрашивать.

— Семён Васильевич слышит хорошо? — спросил я.

— Ну… — Лена задумалась. — Вроде нет.

— Думаю, Наташа не грубила. Она говорила тихо, он не расслышал, решил, что его игнорируют. Передай ей, что я в курсе, что у меня к ней вопросов нет, и чтобы не переживала.

— Хорошо. А с ним что?

— А с ним поговорю лично. Вызову его к себе, не переживай. И заодно на приём к лору его запишем, раз уж он всё равно придёт. Человек не слышит, а ходит жалобы писать. Непорядок.

Лена улыбнулась и ушла.

Через десять минут заглянул Виталик, который уже пару дней занимал новую должность заведующего терапией.

— Александр Александрович, у вас есть минута?

— Есть, заходи.

Он сел, положил на стол листок с графиком.

— Вот, принёс на согласование график дежурств. Там Остроухова в один день не сможет, но Шарфиков…

— Виталий, — перебил я. — Ты заведующий. Это твой вопрос.

Он замолчал.

— Распределяй и согласовывай сам, ко мне с такими делами можешь не приходить, это твоя зона ответственности.

— Я просто боюсь накосячить.

— Накосячишь — будешь разбираться, — сказал я. — Но всё равно, зона это твоя.

— Хорошо, — выдохнул он.

— Вообще в отделении всё нормально?

— Да, — кивнул он. — Пациент интересный вот был. Слабость, тошнота, головная боль и возбуждённость. Гоняю по анализам, ничего найти не могу. Ну отправил на гормоны пока что.

— Будут вопросы — приходи.

Виталик кивнул и вышел.

Я глянул на часы и начал собираться. Сегодня меня снова ждал завод.

Михаил Борисович ждал у проходной, как мы и договаривались. Мы подошли к охраннику.

— Пропуск на Агапова, — буркнул он. — На одного.

— Нас двое, — сказал я.

— Вижу, но пропущу только одного.

Михаил Борисович стоял чуть позади и молчал. Он заранее сказал мне, что все переговоры с охраной на мне.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Без юриста я ничего подписывать не буду. Либо мы заходим вдвоём, либо разворачиваемся, и вы объясняете Тарасенкову, почему встреча не состоялась.

Охранник смотрел на меня секунды три. Потом взял трубку внутреннего телефона.

— Денис Игнатьевич, у меня тут… — пауза, — понял.

Он положил трубку и молча нажал кнопку.

Мы прошли в сопровождении охранника в кабинет к Тарасенкову.

— Александр Александрович! — он протянул руку, потом посмотрел на юриста. — И…

— Михаил Борисович, — представился адвокат. — Юридический советник Александра Александровича.

Улыбка у Тарасенкова осталась на месте.

— Прекрасно, прекрасно. Рады всем. Кофе? У нас хороший, зерновой.

— Спасибо, нет, — сказал я.

— Ну как угодно, — он сел. Рядом с ним устроился молодой человек в костюме, с папкой на коленях.

— Вот документы, о которых договаривались, — сказал Тарасенков и кивнул юристу.

Тот выложил на стол папку.

Михаил Борисович взял её, неторопливо раскрыл. Листал аккуратно, страницу за страницей. Договор на периодические медосмотры персонала. Договор на утилизацию отходов. Акт инспекции, что я осмотрел производство и претензий не имею.

Всё было ровно так, как он предсказывал вчера. Один документ, который мне нужен, и два, которые нужны им, сшитые в один пакет с одной подписью на последнем листе. Я бы это, скорее всего, действительно не заметил.

Потом Михаил Борисович закрыл папку и отложил её в сторону.

— Александр Александрович подпишет договор по медосмотрам, — сказал он спокойно. — Остальное мы забираем для изучения.

Юрист завода подался вперёд.

— Там всё согласовано, это формальные документы, которые…

— Направьте на согласование в письменном виде, — так же спокойно ответил Михаил Борисович. — Мы ответим письменно.

Тарасенков посмотрел на меня.

— Александр Александрович, — голос его стал другим. — Мы же взрослые люди. Я понимаю юридическую осторожность, я её уважаю. Но там действительно всё стандартно. И я вам честно скажу, у меня на работу выходят люди. Сорок три человека. Им семьи кормить. Вот это медицинское заключение, которое вы подпишете, это их выход на смену.

— Денис Игнатьевич, — сказал я. — Я не задерживаю никакой выход на смену. Протокол о медосмотрах я подписываю прямо сейчас. Люди выйдут на смену, как только у вас будет подтверждение медицинского сопровождения. Это я вам обеспечу.

Я положил подписанный лист на стол.

— Остальное требует изучения.

Денис Игнатьевич молчал.

— Кстати, — добавил я, будто вспомнил на ходу. — Раз я буду осматривать ваш персонал, мне нужно понимать, с какими веществами эти люди работают. Покажите журнал учёта отходов.

Тарасенков посмотрел на юриста. Юрист посмотрел в папку.

— Он в производственном отделе, — сказал молодой человек.

— Хорошо. Значит, пришлите копию.

— Это внутренний документ.

— Это документ, который мне нужен для медосмотра, — сказал я. — Я запрошу письменно.

Юрист завода хотел что-то сказать, но Михаил Борисович опередил его тихо и очень вежливо:

— Все дальнейшие предложения, пожалуйста, в письменном виде.

Тарасенков смотрел на меня ещё секунды три. Потом встал.

— Ладно, — сказал он. — Как хотите.

Мы уже выходили, когда он добавил:

— Как бы вы не пожалели, что решили всё так усложнить.

Я обернулся.

— Я пожалею, если подпишу то, чего не понимаю.

Мы вышли с завода, покинули его территорию.

— Что теперь? — спросил я у юриста.

— По идее, они будут искать другой способ утилизации отходов. А с вашей инспекцией им придётся сформулировать бумагу по-другому. Ваша подпись так и так нужна им для запуска. Но прошу, ничего не подписывайте без меня.

— Это я уже понял, — кивнул я. — А журнал?

— Журнала нет, — спокойно сказал Михаил Борисович. — Иначе молодой человек не полез бы искать его в папке. Пишите запрос сегодня же, пока они не успели его завести.

Мы пожали друг другу руки и разъехались. Костя на служебной машине отвёз меня назад в поликлинику.

Ехали молча минуты три. Потом Костя осторожно заговорил.

— Сань, — начал он. — А вот ты там был внутри. Как оно вообще, завод?

— А что завод?

— Да я вот думаю, — он пожал плечами. — Они водителей набирают. Я узнавал. Пятьдесят пять на руки, плюс премия. У меня в больнице сколько выходит, сам знаешь, цифры смешные.

Знал. Цифру эту я видел в ведомости каждый месяц, и радости она не вызывала.

— Тебе там что предлагают? Служебную возить или на производство?

— Погрузчик, вроде. И бортовая машина. Сырьё, тара, туда-сюда по территории.

— То есть внутри цеха.

— Ну да, — сказал Костя. — А что?

Вот тут надо было быть аккуратным. Сказать ему прямо «там синтез неизвестно чего, вентиляция как в химическом производстве, ацетон цистернами» я не мог. Но и промолчать я не мог тоже.

— Костя, — сказал я. — Это хорошие деньги. Только их платят не просто так. Погрузчик в закрытом цехе — это восемь часов в воздухе, который непонятно с какими парами.

Костя помолчал.

— То есть вредность.

— То есть неизвестность, — поправил я. — Вредность — это когда написано в договоре про доплату и досрочную пенсию. А когда производство официально «ещё не запущено», вредности нет, а дышать уже есть чем — это другое. У тебя дочка школьница ещё, таскать всё это домой — не самая лучшая идея. Да и тем более непонятно всё с этим заводом. Ты бы не спешил принимать решение, подожди немного. Пусть оформятся, покажут аттестацию. А там видно будет.

— И то верно, — кивнул Костя. — Спасибо, Сань.

— И договор мне покажи, если дойдёт до этого. У меня теперь юрист есть, он проверит, чтобы тебя не обманули.

Костя усмехнулся и промолчал.

Мы доехали до поликлиники, я вернулся в свой кабинет.

Сел за стол, и тут комната перестала существовать. Я снова оказался в пустоте. Со мной снова решил поговорить тот самый голос.

«Ты держался хорошо, Александр Велесов. Я знал, что ты не сломаешься».

— Что происходит? Что с моей праной?

«Твой город стоит на пороге. Ты видишь только часть. Завод — это оболочка. Оболочка для чего-то другого. Внутри зреет то, что отравит не воду. Души».

— Что именно?

«Ты знаешь, просто не соединил всё воедино. В этот раз угроза серьёзнее, чем просто загрязнение города. В этот раз будут страдать люди».

— Я не допущу этого.

«Ответь мне на один вопрос. Готов ли ты пожертвовать ради города самым ценным? Готов ли ты снова на такую жертву?»

Пустота вокруг меня не имела ни стен, ни потолка, ни пола. Я стоял, хотя стоять было не на чём, и разговаривал с тем, чего не видел. За это время я к этому почти привык. Почти.

— О чём ты? — спросил я. — Что значит пожертвовать самым ценным? Говори прямо, без этих загадок.

«Ты знал, что вторая жизнь не бывает бесплатной, Александр Велесов. Я предупреждал тебя с самого начала. Цена пришла».

— Ты про мою прану?

«Твоя сила — это не то, что тебе дали. Это то, что ты принёс с собой. Ты пришёл сюда с ней, как приходят с сердцем и с памятью. А тело, в котором ты живёшь, чужое. И оно начинает её отторгать. Это уже началось. Ты сам это увидел».

— Увидел, — согласился я. — Латентность растёт и отклик всё слабее. Это я уже понял без тебя.

«Если ты хочешь защитить город до конца, тебе придётся отдать силу полностью. Без остатка».

Вот теперь стало окончательно понятно. Прана — это половина того, что я умею. Не диагностика, которую я умею сам, за это спасибо шести годам института и многим годам стажа в другой жизни. Прана — это то, что позволяет мне видеть, где болит, до того, как человек откроет рот. То, что может помочь починить гены у нерождённого ребёнка. Помочь людям на расстоянии.

Прана в этом мире развивалась по своему пути. Давно уже не было у меня рангов, как в прошлой жизни. Всё было иначе. И всё работало.

Без праны я останусь просто хорошим терапевтом в райцентре.

Хотя, если быть честным до конца, «просто хороший терапевт в райцентре» — это тоже не мало. Люди работают без праны всю жизнь и вытаскивают из ямы тех, кого можно вытащить руками, головой и вовремя сделанным анализом.

Но с праной я мог сделать куда больше.

— Без праны я не смогу лечить так, как нужно, — сказал я. — Я не успею остановить завод. Не успею разобраться, чем травят город. Ты сам сказал, что угроза серьёзнее загрязнения. И ты же предлагаешь мне отдать инструмент прямо перед работой. Это как предложить хирургу отдать руки, чтобы он лучше оперировал.

«Значит, ты уже выбрал?»

— Я готов защищать город, — сказал я. — Но не потому, что кому-то что-то должен и обязан платить по счёту, которого не подписывал. А потому что по-другому не могу. Прана мне нужна. Я буду её удерживать, пока могу. А если она всё-таки уйдёт, я всё равно останусь врачом.

Пустота молчала долго.

«Ты не сломлен, — сказал наконец Голос. — Это хорошо. Я не ошибся в тебе. Помни одно, Александр. Время твоей силы на исходе. Не трать её на пустое. И не думай, что цена отменяется, если ты её не признал».

Пустота дрогнула, и я снова оказался в своём кабинете.

Автоматически проверил прану. Она была, но отзывалась с едва заметной задержкой. Я вынул из кармана пакетик со сбором, посмотрел на него и убрал обратно. Утреннюю дозу я уже выпил. Дважды в день — значит, дважды в день. Дисциплина дозирования начинается с себя, иначе она у пациентов не начинается никогда.

— Ну и хорошо, — вслух сказал я. — Работаем.

Мне никто не ответил. Оно и понятно, в кабинете я был один.

Отправился в администрацию, решать вопросы там. И меня почти сразу позвал к себе Старовойтов. Доложили уже, значит, о моём возвращении с завода. Думаю, Тарасенков позвонил сразу же. Знать бы, какие у них отношения…

Старовойтов встал мне навстречу и даже вышел из-за стола.

— Александр Александрович, — начал он мягко. — Вот скажите мне честно, по-человечески. Зачем вы всё усложняете?

— В чём именно усложнение?

— Юрист, — он развёл руками. — Отказ подписывать документы. Запросы какие-то. Я думал, мы с вами договорились. Я думал, мы друг друга поняли.

— Мы договорились о том, что я обеспечу медицинское сопровождение персонала завода. Я его обеспечиваю. Договор на периодические медосмотры подписан мной вчера, лично, в кабинете Тарасенкова. Он у них на руках. Всё остальное, акт инспекции и договор на утилизацию, требует проверки.

— Формальности же!

— Игорь Валентинович, — сказал я. — Акт инспекции — это документ, в котором написано, что я осмотрел производство и претензий не имею. Моя подпись под ним означает, что если через год у сорока трёх человек будет обструктивный бронхит, отвечать буду я. Это не формальность, это подписка о том, что я согласен быть виноватым.

Он посидел молча. Взял со стола карандаш, повертел, положил обратно.

— Вы понимаете, что завод — это рабочие места? — спросил он. — Сорок три человека сейчас, а к зиме сто двадцать. Это Аткарск, Александр Александрович. Тут людям ехать некуда. У нас молодёжь вся в Саратове и в Москве, а тут остались те, кому уже не переехать. И вот им работа. А вы со своим юристом затягиваете процесс.

Красиво. Он сказал это почти искренне. И самое неприятное, по сути он был прав. Я и сам видел этих людей на приёме. Но я также слишком много раз видел, чем заканчивается «зато рабочие места».

— Я не затягиваю, — сказал я. — Я проверяю. Разница простая. Если у них всё чисто, завод запустится через неделю, и я лично подпишу всё, что нужно, и ещё поздравлю. Если у них не чисто, он тем более не должен запуститься.

— У вас есть основания что-то подозревать?

— У меня есть основания задавать вопросы, — сказал я. — Я запросил журнал учёта отходов. Обычный, предусмотренный законом. Его мне не дали.

— Может, у них бухгалтер в отпуске.

— Может, — согласился я. — Тогда пусть напишут мне это на бумаге. Одну строчку. «Журнал будет предоставлен после такого-то числа». Я подожду и приложу к делу.

Он молчал.

— Знаете, что я думаю, — сказал он наконец. — Я думаю, вы играете с огнём. Вы молодой, способный, я вас в город тянул, между нами говоря, я вас поддерживал. Но такие, как вы, на должностях долго не задерживаются. Слишком принципиальные. Всегда находится кто-то, кому принципиальность мешает.

Угроза.

— Игорь Валентинович, — сказал я спокойно. — Я не боюсь потерять должность. Я боюсь потерять пациентов. Должность мне дали, должность могут забрать. А пациенты, люди этого города, они у меня останутся при любой должности. И вот перед ними я буду отвечать.

Он смотрел на меня, барабаня пальцами по столу.

— Идите, — сказал он. — Работайте.

Я вышел. В приёмной меня на секунду поймала его секретарша.

Она посмотрела на меня, потом на дверь, потом снова на меня.

— Зря вы так, Александр Александрович, — сказала она тихо. — Он мстительный.

— Спасибо, — сказал я. — Скажите, а в приёмной у вас журнал входящей корреспонденции ведётся?

Она удивилась.

— Ведётся, конечно.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, я всё, что нужно, буду подавать через вас. Под номер и с датой.

В своём кабинете я сделал ряд дел, а потом выбил себе маленький перерыв. Принялся листать переписанные данные Цыганкова с его личного дела. Кое-что я сфотографировал, чтобы рассмотреть позже. Потом принялся искать его в интернете. А именно в социальных сетях.

Во «ВКонтакте» по полному имени нашлось одиннадцать человек. Восемь я отсёк сразу по возрасту, подростки и мужчины лет тридцати. Один жил в Красноярске. Один был явной фейковой страницей с аватаркой из мультфильма.

А одиннадцатый подходил. Лет на пятнадцать старше фотографии из личного дела. Тот же узкий нос, те же залысины. Место: сначала Аткарск, потом Камышин.

Я щёлкнул по фотографиям. Их было немного, десятка полтора. Огород. Река. Какое-то собрание в помещении с деревянными стенами, человек двадцать сидят кругом. Ещё огород.

Последняя запись была сделана в мае этого года.

Так. Интересно.

Я открыл вкладку «личные сообщения» и начал печатать.

'Валерий Петрович, здравствуйте.

Меня зовут Александр Александрович, я врач из Аткарска.

Пишу не по работе и без всякого официального повода. Я разбирал старый архив в больнице и наткнулся на документы, которые вы вели. Я их читал внимательно, потому что мне попадаются ваши бывшие пациенты'.

Так, что дальше? Подумал немного…

Писать «я вас проверяю» нельзя. Писать «вы шарлатан» тем более. Ему семьдесят с чем-то, его двадцать лет назад выставили из больницы.

«Мне бы хотелось с вами пообщаться. Вы кажетесь интересным человеком».

Так, сойдёт. Нажал «отправить». Сверху висело «был в сети три дня назад». Значит, читает.

Теперь буду ждать ответа.

Я пока не знал, зачем мне это. Но всё-таки чувствовал нужным закончить это расследование.

Закончив дела, я отправился домой.

Утро пятницы у меня началось с Марьи Ильиничны.

— Александр Александрович, — сказала она. — Я нашла, кто это был.

— Кто и что это было?

— Кто подбросил отраву собакам в приют.

Я отложил ручку.

— Рассказывайте.

— Я вчера на патронаж ходила к Гуляевой Зинаиде Тимофеевне, семьдесят девять лет, туберкулёз в анамнезе, снята с учёта четыре года назад, но препараты у неё дома оставались, я это знала, — она перевела дух. — Захожу, а у неё на кухне пакет изониазида валяется прямо на столе. Открытый. Пачка початая, и таблеток там явно меньше, чем должно быть.

— Она сама принимает?

— Не принимает, я проверила. Ей давно отменили. Она их просто не выбросила. Я спрашиваю: «Зинаида Тимофеевна, а это откуда?» Она сразу забегала глазами. А я спросила про внука. И она заплакала.

— Внук у неё?

— Двадцать два года. Антон. Не работает, дома сидит, живут на её пенсию. Она мне говорит: «Он не со зла, он связался с плохими людьми, ему сказали и он сделал». И плачет.

Я помолчал. Соблазн был очевидный — поехать к нему самому и поговорить.

Только я был не частным лицом, а заведующим поликлиникой и должностным лицом. Приехать к внуку своей пациентки и начать выяснять, травил ли он собак, это ровно то, что называется «превышение полномочий». Хотя, признаться, разговор я в голове уже провёл, и получился он неплохо.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Вы всё сделали правильно и очень вовремя. Дальше я разберусь аккуратно. И ещё. Про изониазид никому в поликлинике не рассказывайте.

— Я что, похожа на болтушку? Я и не собиралась, — она встала. — Только знаете что? Не думаю, что он живодёр.

— А кто?

— Ведомый, — сказала она. — Я таких много в своей жизни повидала. Цепляются за сильного вожака и всё.

Она ушла. Я взял телефон и позвонил Жарову.

— Александр Александрович! — обрадовался тот. — Что у нас, опять вампиры?

— Хуже.

Я рассказал про травлю собак изониазидом. Без имени Марьи Ильиничны, обозначив её как «сотрудник на патронаже». Адрес подозреваемого.

Жаров помолчал.

— Так это ж состав, — сказал он. — Жестокое обращение с животными…

— Стоп, — сказал я. — Вот именно поэтому я тебе и звоню, а не пишу бумагу. Мне не нужно, чтобы ты приехал с мигалкой и увёз парня. Мне нужно, чтобы ты с ним поговорил.

— Зачем? — удивился Жаров.

— Затем, что парень — не заказчик, — сказал я. — Парню заплатили. Двадцать два года, не работает, живёт на пенсию бабки. Такому не приходит в голову идея потравить собак в приюте. Такому приходит идея заработать тысячу рублей. А кто и зачем платит — надо выяснить.

Жаров засопел в трубку.

— Сделаю, — наконец сказал он. — Всё узнаю.

— Держите в курсе, — попросил я и отключился.

После занялся своими делами, а потом мне неожиданно позвонила Карина Вячеславовна.

— Добрый день, Александр Александрович, — проговорила она. — Так до сих пор с должностью вас и не поздравила.

— Пустяки, — отмахнулся я. — Что-то случилось?

— Да, — помолчав, сказала она. — Участились случаи химико-токсикологических отравлений… Клиника одинаковая до деталей. Симпатомиметик, но клиника не наркотическая.

— Сколько за неделю?

— Четвёртый. И все четверо мужчины от двадцати пяти до сорока.

— Химико-токсикологическое делали?

— Делала, — хмыкнула она. — «Обнаружены следы веществ, не идентифицированы». Наша лаборатория такое не тянет. Надо в область, а в область — это официальный запрос и вся история наружу выйдет.

— Пока давайте без огласки, — решил я. — Мало случаев, чтобы поднимать панику. Есть где неофициальное заключение сделать?

— Да, — тут же ответила она. — На лечение это не повлияет. Поняла вас.

— И ещё, — добавил я. — У каждого поступившего спрашивайте место работы. Просто в анамнез, обычной строкой. Не выделяйте.

Она помолчала секунду.

— Я примерно догадываюсь, что вы хотите там увидеть. Всё будет.

Я положил трубку. Ситуация вокруг завода всё обострялась.

В дверь постучали, и ко мне заглянул Виталик.

— К тебе можно? — спросил он. И, помолчав, добавил: — Я не по работе.

— Можно, — кивнул я.

Виталик сел и немного помолчал.

— У нас с Алисой… — он потёр ладони. — Не знаю, как сказать. Она хочет, чтобы я познакомил её с мамой.

— А ты не хочешь.

— Я хочу! — он вскинулся. — Я очень хочу. Но я боюсь, ты же помнишь, кто моя мама.

Татьяна Александровна. Такую сложно забыть.

— А как она вообще?

— Мама после всего… она до сих пор не отошла. В Саратове сейчас, там у нас квартира… Там живёт. Там у неё и подруги, и всё.

Я посмотрел на него.

Двадцать восемь лет. Заведующий терапией. Вчера приходил ко мне согласовывать график дежурств, потому что боялся решать сам. Сегодня пришёл, потому что боится мать. Одна и та же проблема, два разных повода. Лечить надо не повод.

— Рано или поздно тебе надо будет их познакомить, — сказал я. — Потому что это твоя мать. Так что лучше сделать это сразу. Просто продумай как.

— Как?

— Позвони маме заранее. Не за час, а дня за три. И скажи не «мам, а можно я приеду с девушкой», а «мам, в субботу я приеду с Алисой, я хочу вас познакомить». Разница слышна?

Он подумал.

— В первом случае я разрешения прошу.

— Именно. А когда ты просишь разрешения, ты даёшь человеку право сказать «нет». Во втором случае ты сообщаешь решение. Ты даёшь ей три дня, чтобы привыкнуть, прибрать, купить торт и заранее провести все свои разговоры сама с собой. Матери, Виталий, всё лишнее говорят от неожиданности. Дай ей время, и лишнего будет вдвое меньше.

Он молчал, обдумывая.

— И ещё, — добавил я. — Приезжайте не на весь день. Два часа. Чай, торт, разговор, уехали. Первое знакомство должно закончиться раньше, чем у людей кончатся хорошие темы.

— А если она всё равно не примет?

— Тогда ты всё равно будешь с Алисой, — сказал я. — Потому что это твой выбор, а не её. Но она должна понять важную вещь: ты её мнение уважаешь. Уважать мнение и подчиняться мнению — это разные действия. Люди их путают всю жизнь и ссорятся из-за этого десятилетиями.

Виталик выдохнул.

— Спасибо, — сказал он. — Я позвоню сегодня.

— Позвони. И ещё, Виталий. Пациент твой интересный, со слабостью и возбуждением, помнишь? Гормоны пришли?

— Норма, — он поморщился. — Тиреотропный в норме, свободный Т4 в норме, кортизол в норме. Я в тупике.

— Значит, ты не в тупике, — сказал я. — Ты просто исключил эндокринологию. Спроси, где он работает и не принимал ли препаратов. Любых. Потом покажи мне историю болезни.

Виталик посмотрел на меня с интересом, но переспрашивать не стал. Кивнул и вышел.

В лавку я зашёл около восьми, по дороге домой, чтобы забрать накладные на мёд от Аркадия Евгеньевича.

Свет в торговом зале был приглушён. Варя, судя по всему, ушла в подсобку и оттуда не показывалась.

На прилавке стояла эмалированная кастрюля с водой. Вокруг кастрюли лежали кругом четыре куска мутного кварца, пучок полыни и почему-то деревянная ложка. Над всей этой композицией сосредоточенно склонялся Геннадий.

В руке у Геннадия был кипятильник.

— Геннадий, — сказал я.

— Не мешайте, — ответил он, не поворачиваясь. — Я заряжаю воду.

— Чем?

— Электричеством, — сказал он с достоинством. — Вода запоминает воздействие. А электричество — это чистая энергия. Вода примет структуру и передаст её каналам.

Я вздохнул.

— А ложка зачем? — спросил я.

— Деревянная, — объяснил Геннадий. — Дерево не мешает потоку. Металл экранирует.

— А кипятильник у вас из чего?

Геннадий помолчал.

— Из металла, — признал он. — Но это функциональный металл. Он проводник, а не экран.

Логика была безупречная.

— Геннадий, — сказал я. — Вы держите в руке нагревательный элемент на двести двадцать вольт и собираетесь опустить его в кастрюлю с водой, стоя на бетонном полу в резиновых тапках.

Он машинально посмотрел на свои тапки. Левый был рваным.

— Ток пойдёт по воде, — продолжил я. — И вы получите не заряд, а фибрилляцию желудочков. Это когда сердце вместо того, чтобы качать кровь, начинает дрожать. Через четыре минуты умирает мозг.

— Но я же…

— Не смейте, — я перехватил его руку на полпути к воде. — Кипятильник старый, мне тут такого не надо. Ну-ка выключайте из розетки.

Тот тяжело вздохнул, но спорить не стал. Подошёл к розетке, наклонился, дёрнул вилку…

Короткая синеватая вспышка, короткий сухой треск, и Геннадий оказался на спине на полу.

Я оказался рядом раньше, чем успел подумать.

Первым делом автомат. Я дотянулся до щитка у входа и вырубил его, и только потом сел рядом.

Затем проверил праной. Она откликнулась с той самой полусекундной задержкой, но откликнулась.

Ожог на кончиках двух пальцев, точечный, поверхностный. Мышцы предплечья свело. Сердце частое, около ста двадцати, но ритмичное, злое и целое. Дуга прошла по кисти и ушла в стену, а не через грудную клетку.

Повезло.

— Дышите, — сказал я. — Ровно.

Из подсобки выскочила Варя с фонарём:

— Что⁈ Саш, что случилось?

— Свет вырубил я. Всё живы. Принеси холодной воды в кружке и полотенце.

— Ну что я говорил? — нахмурился я, поворачиваясь к Геннадию.

Геннадий лежал на полу и смотрел в потолок.

— Наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то это со мной случилось! Мой отец был прав! Я ждал этого всю жизнь!

Ох и не нравится мне всё это. Как бы снова помощь Карины Вячеславовны не понадобилась.

Геннадий был в порядке. Небольшой ожог на кисти, пульс в пределах нормы, отделался лёгким испугом.

— Больно где-нибудь? — спросил я.

— Нигде.

— В груди не давит?

— Нет.

— В глазах не темнело?

— Александр, — сказал Геннадий торжественно, — в глазах у меня, наоборот, посветлело.

— Это называется фотопсия, и ничего хорошего в ней нет.

Обработал ожоги на кисти, затем убрал подальше этот кипятильник, заново включил свет. Розетка в порядке, проблема была именно в нём.

Кипятильник, кстати, я осмотрел внимательно. Изоляция у провода была протёрта почти до жил и замотана синей изолентой в три слоя, причём давно. То есть он этой штукой пользовался не первый месяц и каждый раз выигрывал.

Варя принесла полотенце и пакет льда. За ней пришла Катя, и у Кати в руках был почему-то веник, видимо, схваченный просто для солидности.

— Геннадий, вы живой? — выпалила Варя.

— Не мешайте, — строго сказал Геннадий. — Это был важный опыт.

— Лёд не нужен, — сказал я. — Ожог электрический, он сухой. Полотенце давай, под руку подложу.

— Я ждал этого всю свою жизнь, — повторил тем временем Геннадий. — Это передаётся в нашей семье.

— Что передаётся?

— Восприимчивость, — сказал он. — К электричеству. Деда моего молния ударила, когда он в поле сено сгребал. Все разбежались, а он остался, грабли жалко было бросать. И он выжил. Три дня лежал, ничего не говорил. А потом стал видеть, где у людей хворь прячется.

— Как это видеть?

— Руками, — Геннадий пошевелил забинтованной кистью. — Он вёл ладонью над человеком, и там, где болит, ладонь грелась. Вся деревня к нему ходила. Отец тоже, кстати. Его в трансформаторной будке тряхануло, в семьдесят шестом, по молодости. Он в электрики пошёл, представляете? Как будто нарочно. И он погоду за сутки чуял. Ноги ломило. Я уверяю, это у нас родовое!

Я сел на табурет напротив.

Спорить с Геннадием — занятие бессмысленное, я это выяснил ещё в первый месяц знакомства. Но и молчать нельзя.

— Геннадий, — сказал я. — Про деда. Три дня не говорил — это, скорее всего, была контузия.

— А ладонь?

— А ладонь у него грелась ровно там, куда он её нёс, потому что он уже знал, где у человека болит. Он тридцать лет в деревне жил и видел этих людей каждый день. Это не мистика, скорее наблюдательность.

Геннадий подумал.

— Красиво, — признал он. — Но неубедительно.

— Теперь про отца, — сказал я. — Трансформаторная будка — это уже не бытовые двести двадцать. Это высокое напряжение, и удар оттуда редко заканчивается хорошо. То, что он вообще выжил, исключительное везение, а не наследственность. И ноги у него ломило, я вам почти гарантирую, не от погоды, а от того, что после такого удара остаются последствия в нервах и в сосудах.

— Он до восьмидесяти двух дожил.

— Значит, повезло трижды.

Геннадий сел на кушетке и свесил ноги.

— И всё-таки ты неправ, — сказал он. — Сам видел, что я что-то умею. Я людей чувствую, Александр.

Геннадий действительно попадает в точку. Не всегда. Примерно один раз из четырёх. Но одного раза из четырёх достаточно, чтобы человек уверился в своём даре, а окружающие в его репутации. Промахи никто не считает, а попадания пересказывают.

— Умеешь, — улыбнулся я. — Но больше никаких экспериментов в лавке. Тут травы, так что только пожаров нам и не хватало. Обувь нормальную носи. Кипятильник мы выкидываем. А в ближайшие сутки, если станет дурно, звони мне, в любое время. После удара током неприятности иногда приходят с опозданием.

Хотя прана уже показала мне, что всё в порядке.

— Понял, — сказал Геннадий серьёзно.

— И если хочется зарядиться, — добавил я, — пей иван-чай и ходи пешком. Час в день, быстро, до испарины.

Он встал, посмотрел на забинтованную руку и вздохнул.

— Ты, Геннадий, и без электричества неплохо работаешь, — сказал я. — Просто не рискуй собой. Лавке нужен живой талисман, а не легенда.

Он расцвёл. Слово «талисман» ему явно понравилось больше, чем всё остальное, включая молнию.

— Обещаю, — сказал он, прижав руку к груди. — Больше никакого кипятильника в кастрюле.

— Вот и славно.

— А можно я хотя бы кварц в микроволновку положу? — на всякий случай спросил он.

— Нет.

— Ясно, — он не стал спорить. — Тогда просто подзаряжу его на подоконнике.

— Подзаряжай, — вздохнул я.

Кварц на подоконнике — это солнце, стекло и тёплый камень. Совершенно безопасно, абсолютно бесполезно и человеку приятно. Из трёх свойств два меня полностью устраивают.

Геннадий был чудным человеком, и я знал это с самого начала. Но именно его чудачества и придавали нашей лавке популярности. Главное, чтобы собой так не рисковал.

Домой я пришёл в восьмом часу. Пахло курицей и картошкой.

— Слышно что-то про отравителя? — первым делом спросила Лиля.

Её очень волновал этот вопрос.

— Что-то слышно, — кивнул я. — Мальчишка, двадцать два года, исполнитель. У бабушки препарат воровал и травил. Не сам, по заказу.

— И что теперь?

— С ним должен Жаров поговорить. Выйдет на заказчика. А что с самим парнем будет — это не нам решать.

Телефон зазвонил, когда я успел съесть примерно треть. Как раз Жаров.

— Я поговорил с парнишкой, — сказал Жаров без приветствия.

— Как он?

— Сидит. Раскаивается. Боится, — короткая пауза. — Не изображает, а правда боится, я разницу вижу. Он очень сожалеет о своём поступке.

— Обвинение ему будет?

— Жестокое обращение с животными, если Вера подаст заявление. Но вообще он завтра приедет к ней извиняться лично. Там уже всё от неё зависит.

— А кто его нанимал?

Пауза.

— Кабанов Игорь Леонидович, из компании «Приволжье-Ритейл», ООО. Магазин хотят построить, на месте приюта. Оказывается, они к Вере уже приходили с предложением выкупить землю, она отказала. Решили припугнуть.

— А как выдавливать собирались? Приют-то стоит.

— Приют без собак — это просто постройки, — сказал Жаров. — Ещё месяц такого, и Вера бы сама всё закрыла. У неё волонтёры и так разбегаться начали.

Я помолчал.

— Хорошо, — сказал я. — Я к нему завтра сам схожу, и поговорю. Не дело, чтобы он из-за своих хотелок травил собак.

— Спорить с тобой всё равно бесполезно, уже знаю, — хмыкнул Жаров. — Так что просто будь аккуратнее.

— Всегда аккуратен, — я отключился.

Пересказал Лиле разговор. Она вздохнула.

— Травить собак из-за какой-то земли, совсем у людей совести нет.

— Я разберусь, — сказал я.

Лиля встала, обошла стол и села рядом со мной, привалившись к плечу.

— Ты только осторожно, — сказала она. — Пожалуйста.

Я обнял её.

— Я всегда осторожен, — сказал я. — Просто иногда это не видно со стороны.

В субботу к десяти утра площадка перед поликлиникой была забита. Вика устроила большое собрание посетителей «Школы здоровья», и мне предстояло на нём выступить.

— Всё, — сказала Вика. — Саш, пора.

Я вышел к людям.

— Доброе утро, — сказал я. — Спасибо, что пришли в субботу. Начну с того, из-за чего вы, вероятно, и собрались в таком количестве. По городу ходит слух, что Школа здоровья закрывается.

Площадка загудела.

— Школа здоровья не закрывается, — сказал я. — Школа здоровья остаётся, и расписание на осень уже есть, оно висит в холле и будет в группе. Но я буду читать свои лекции реже.

— Почему? — крикнули из середины.

— Потому что я один, а вас много, — сказал я. — И потому что я, кроме лекций, ещё работаю. Если я буду каждую неделю продолжать читать лекции, то через полгода вы будете слушать очень усталого человека, который повторяет одно и то же. Вам это не нужно, и мне это не нужно.

— А кто вместо вас? — спросила женщина.

— Не вместо, — сказал я. — Вам продолжат читать лекции специалисты из поликлиники и стационара.

— А вы будете приходить? — спросила ещё одна женщина.

— Буду, — сказал я. — Как куратор и как слушатель. И иногда буду читать сам, но реже.

Потом начались вопросы, на которые я отвечал минут двадцать.

А потом к микрофону вышла Алиса, которая вызвалась сегодня прочитать лекцию по кардиологии.

— Здравствуйте, — сказала Алиса. — Меня многие уже видели. Я не русалка, я кардиолог.

Пауза у неё вышла на полсекунды дольше, чем надо, от страха, что не засмеются. Но люди заулыбались и засмеялись.

— Сегодня поговорим о том, почему ваше сердце бьётся не так, как вам бы хотелось, — продолжила она. — И начнём с самого популярного заблуждения в этом городе. Кто из вас считает, что нормальное давление — это сто двадцать на восемьдесят, а сто сорок — это «моё рабочее»?

Поднялся лес рук.

— Прекрасно, — сказала Алиса. — Значит, полтора часа мы проведём с пользой.

Она начала свою лекцию, я немного послушал и ушёл. Школа здоровья, построенная моими руками, жила дальше. И это было приятное ощущение. Как будто выпустил руку у велосипеда, а он не упал.

Я отправился к себе в кабинет, и ко мне вскоре пришла Карина Вячеславовна. Я уже привык, что заразил своим трудоголизмом чуть ли не всю поликлинику, и встретить коллег на работе в субботу было совсем не странно.

— Александр Александрович, — сказала она. — Я поговорила с одним из поступивших. С тем, что был в четверг, молодой, с психомоторным возбуждением и тахикардией. Он признался мне, что купил препарат у человека, который работает на заводе.

Ага…

— Он назвал имя?

— Нет, — Карина покачала головой. — И, я думаю, не потому, что скрывает. Он его не знает. Тот представлялся «химиком». Встречались они за рынком, вечером. Цена одна и та же, порошок в бумажном пакетике, без всякой упаковки. Симпатомиметик.

— То есть кустарный, — сказал я.

— То есть кустарный. И, Александр Александрович, вот что важнее всего. За последние дни число пациентов с тревожными расстройствами и бессонницей у меня выросло больше чем вдвое. Что-то происходит.

С этим городом происходит завод.

— Что с вашим пациентом? — спросил я.

— Стабильный. Я его выписала во вторник, держать дальше было незачем, ритм ровный, сон вернулся.

— Карина Вячеславовна, — сказал я. — Я вас очень прошу, пока что не распространяйтесь. Дело не в осторожности. Дело в том, что если завод действительно связан с распространением, то это уже не нарушение трудовой дисциплины. Это уголовное дело, и не одна статья. И как только слух пойдёт по городу, «химик» исчезнет в тот же вечер, а вместе с ним исчезнет всё, что можно было найти.

— А что мы можем найти? — спросила она.

— Пока ничего, — сказал я честно. — Нам нужны доказательства. Пока что пришлите мне данные и копии осмотров всех тех, у кого были подозрительные симптомы. И отдельно выпишите цех и должность, без фамилий, под номерами. Мне надо понять, откуда именно это растёт.

Она кивнула.

После разговора о делах мы немного поговорили о личном.

— Я познакомилась с мужчиной, — призналась Карина Вячеславовна.

— Хорошие новости, — улыбнулся я. — С кем?

— Пока не скажу, — смутилась психиатр. — Просто это так волнительно… После моего бывшего супруга.

Да, Власов был тем ещё супругом. Обманом оформил на Карину бумаги, и её едва тоже не посадили в той истории.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда обойдёмся без имени. Он вам нравится?

— Да, — сказала она. — И это худшее в этой ситуации.

— Почему худшее?

— Потому что если бы не нравился, я бы не боялась.

— Карина Вячеславовна, вы сейчас делаете то, за что сами ругаете пациентов. Вы называете это как-то по-своему, у вас там термин есть.

Она усмехнулась.

— Катастрофизация.

— Вот. Вы взяли худший исход, объявили его прогнозом и стали от него лечиться заранее.

— Он не худший, — сказала она. — Он один раз уже случился. Это не фантазия, это анамнез.

— Анамнез, — согласился я. — Анамнез — это не прогноз. Вы уязвимы, это правда. Но он ничего не говорит про этого человека.

— А как понять, что этот человек мне подходит? — спросила она.

— Смотрите не на то, что он говорит. Смотрите, что происходит с вами рядом с ним. Если человек вам подходит, вам рядом с ним становится больше. Вы больше говорите, больше смеётесь, больше глупостей себе позволяете. А если не подходит, вас становится меньше. Вы начинаете следить за собой и подбирать слова.

— Кажется, я это где-то слышала, — медленно сказала Карина. — В своей же формулировке.

— Наверняка. Только к себе вы её не применяли. Так всегда бывает, про себя человеку нужен кто-то другой, кто скажет вслух.

Она усмехнулась и встала.

— Вы правы, — заявила она. — Потом я скажу вам, кто он.

Я улыбнулся и кивнул. Психиатр вышла.

Автоматически посмотрел во двор, но на улицу она так и не пошла. Наверное, ещё какие-то дела в главном корпусе.

После дел в поликлинике я отправился в администрацию. Светлана Андреевна перехватила меня в коридоре, ещё на подходе к кабинету.

— У нас проблема, — сказала она.

— Отчёт?

— Отчёт по диспансеризации. Область требует к понедельнику.

Самое время узнать об этом в субботу.

— Но данных из сёл нет. ФАПы не передали. А терапевт, которая по сёлам…

— Сейчас разберусь, — успокоил её я.

Проблема явно не в Остроуховой, эти данные фельдшеры должны были передавать отчётами отдельно. Так что я засел в кабинете и принялся их обзванивать.

Как оказалось, во многих сёлах были проблемы с интернетом, и они не смогли отправить в пятницу. Уговорил фельдшеров прогуляться в субботу до ФАПов и отправить мне данные. Вскоре документы были у меня.

— Вы умеете решать такие вопросы быстрее, чем я, — улыбнулась Светлана Андреевна.

— Ерунда, — махнул я рукой. — Это моя работа, для этого меня сюда и взяли.

В коридоре, у лестницы, я налетел на Старовойтова.

— Александр Александрович, — кивнул он.

— Владимир Сергеевич.

— Как ваша школа здоровья? — спросил он. — Люди не бунтуют?

— Почему они должны бунтовать?

— Ведь у вас на них теперь меньше времени. Слышал, вы выступаете с лекциями всё реже.

Всё-то он слышит.

— Нет, всё в порядке, — коротко ответил я. — Под контролем.

— Вы любите, когда у вас всё под контролем, — Старовойтов отправился по коридору дальше. — Но так бывает не всегда.

Закончив со своими делами, я отправился в ФОК. И первое, что увидел, войдя в зал, человека на беговой дорожке. Мужчина шёл на скорости примерно шесть с половиной, в джинсах и в шлёпанцах.

Я остановился в дверях.

— Руслан, — сказал я. — Вон там.

— Вижу, — мрачно сказал Руслан, не поднимая головы от журнала. — Третий раз ему говорю. Он отвечает, что кроссовки в машине.

— А почему тогда не в кроссовках?

— А потому что машина у брата.

За стойкой с гантелями второй парень, в огромных наушниках, между подходами танцевал.

Я переоделся и отработал свою программу, тяга, жим, приседания, отжимания.

Между подходами всё-таки подошёл к беговой дорожке. Парень в джинсах увидел меня и стянул один наушник.

— Хорошо идёте, — сказал я. — Сколько уже?

— Сорок минут, — сказал он с некоторым вызовом.

— Дыхание ровное. Это правильный темп, многие берут выше и через десять минут сходят. Но в шлёпанцах есть проблема. Стопа в них не закреплена, и вы её при каждом шаге поджимаете пальцами, чтобы обувь не улетела. Через час у вас начнёт тянуть по внутренней стороне пятки, а через неделю таких занятий вы придёте ко мне с болью, которая называется плантарный фасциит и лечится потом месяцами.

Он посмотрел на свою ногу.

— А вы врач?

— Врач, — кивнул я.

Хотя уже и не принимаю, это ему знать не обязательно.

— Джинсы, кстати, ерунда, в джинсах ходите сколько хотите, просто вспотеете. А обувь очень важна. Бегущая нога получает нагрузку втрое больше вашего веса, и вся она уходит в стопу.

— Понял, — сказал он. И остановил дорожку. — Спасибо.

Руслан наблюдал это издалека с одобрением.

— Тебе легче, — сказал он. — Врачей слушаются охотнее, чем тренеров.

— Люди не боятся запретов. Люди боятся последствий. Не говори «нельзя», говори, что будет.

— Запомню, — Руслан отложил журнал и вдруг оживился. — Сань, кстати, новая история есть. Пришёл вчера мужик, лет сорока, в костюме. Прямо с работы, с портфелем. Говорит, хочу быстро похудеть к юбилею. Я ему набросал программу на три месяца, всё по-человечески, три занятия в неделю, кардио, питание. Он смотрит и говорит «Нет, мне надо к пятнице».

— К пятнице.

— К пятнице! У него юбилей в пятницу, — Руслан развёл руками. — Я говорю, так не бывает. Он говорит, мол, тогда будет бегать по два часа каждый день. И побежал.

— И?

— Через двадцать минут я его снял с дорожки, — Руслан посерьёзнел. — Пульс подскочил просто запредельный. Зато теперь он меня слушает. Записался на три месяца и в пятницу придёт после юбилея.

— Ты правильно сделал, что снял, — сказал я. — Только запомни на будущее. Если после пятнадцати минут отдыха пульс не падает или человек говорит, что в груди давит, звони в скорую сразу и не рассуждай.

— Записал уже, — кивнул Руслан.

Чего только не бывает.

— А ещё у нас теперь есть девушка, которая в наушниках поёт вслух.

— Громко?

— Она не знает, что вслух, — с тоской сказал Руслан. — Она в наушниках, ей кажется, что она мурлычет. А зал слушает всё. Причём слов она не знает и поёт примерно. И вчера ей дед с гребного тренажёра подпевать начал. Он-то слова знает.

— Может, скажешь ей?

— Да я стесняюсь, но это уже слишком далеко зашло, — фыркнул он. — Так что уже рукой махнул. Зато зал не скучает.

Да уж, в зале свои проблемы, оказывается.

Закончив тренировку, я переоделся и отправился домой. И на углу парка встретил Шарфикова и Кристину. Они стояли на газоне, оба согнувшись, и разглядывали что-то в траве.

— Саня! — заметил меня Стас. — Тут ёжик, иди сюда!

Я подошёл к ним.

В траве у бордюра действительно сидел ёж. Небольшой, с забитыми пылью иголками и мокрым чёрным носом.

— Смотри, какой! — сказала Кристина восхищённо. — Он совсем не боится!

— Он очень боится, — сказал я. — Просто он не умеет убегать.

— Да ну, — Шарфиков потянул к нему руку. — Он ручной. Смотри, он даже не фыркает.

— Стас, не надо.

— Я аккуратно.

— Стас! Ёж — не игрушка. Он…

Ёж укусил. Молниеносно, без всякого предупреждения, коротко цапнув за подушечку указательного пальца.

Шарфиков сел на землю.

— Ай, — поморщился он. — Ай! Он меня укусил!

Только укушенного ёжиком мне не хватало сегодня!

Итак, напоследок этот день решил мне преподнести укушенного ёжиком Шарфикова.

Сам ёж, кстати, поспешил в кусты и был таков. Стас сидел, схватившись за пострадавший палец.

— Дай руку, — сказал я.

— Да ерунда, — отмахнулся он.

— Дай руку.

Он дал. На указательном пальце красовались две точки. Глубина совсем небольшая, палец целый.

— Ну? — спросил он.

— Ну, во-первых, ты взрослый врач, — сказал я. — Шесть лет университета, и всё ради того, чтобы хватать ежей на улице? Как это называется?

— Он сам подошёл!

— Он шёл по своим делам, а ты его схватил, — сказал я. — Он защищался. Виноват не ёж.

— А я говорила, — не сдержалась Кристина.

Стас обиженно надул губы.

— Идём в приёмное отделение, — вздохнул я.

— Сань, ты чего, какое блин приёмное. Промою дома перекисью и…

— Стас, — строго сказал я. — Ежи входят в число возможных переносчиков бешенства. Случаев в стране единицы, но летальность заболевания сто процентов. Лечения нет, сам знаешь. Есть только профилактика, и она работает, если её начать вовремя.

Он помолчал. Считал вероятности. Как любой врач, который про себя всегда оптимист, а про пациента всегда пессимист.

— Ладно, идём, — вздохнул Шарфиков.

Мы добрались до приёмного отделения, и за его палец взялся лично я. Сначала минут пятнадцать мыл ему палец. Именно мыл, хозяйственным мылом, под струёй воды, долго и нудно, потому что механическая очистка раны в первые часы делает для профилактики больше, чем всё остальное вместе. Шарфиков сначала возмущался, потом смирился.

— Схема простая, — сказал я. — Шесть введений. Сегодня нулевой день, потом третий, седьмой, четырнадцатый, тридцатый и девяностый. В дельтовидную мышцу, в плечо.

— Не в живот?

— В живот кололи сорок уколов, и это было в другую эпоху, — сказал я. — Сейчас шесть, в плечо, вакцина очищенная, реакции обычно нет. Максимум поболит место инъекции.

— Шесть уколов, — с тоской повторил Шарфиков.

— Шесть.

— Я это…– он оглянулся на Кристину.

— Уколов боишься? — спросила она.

— Не боюсь! — возмутился Стас. — Так, слегка опасаюсь.

Ёлки-иголки.

— Ну придётся потерпеть, — строго сказал я. — Сейчас дежурного хирурга позову.

Дежурным оказался Тоха, на беду Шарфикова. История про ежа ему понравилась, и он развеселился.

— Ну ты даёшь, — хмыкнул он. — Мало тебе приключений. Ну давай колоть тебя буду.

— Сань, может всё-таки не надо, — дрогнул Стас. — Я это… пронесёт!

— Не пронесёт, — строго ответил я. — Кристина, держи его за руку. Тоха, отставить шуточки, коли.

Шарфиков зажмурился, Никифоров сделал первый укол, и все выдохнули.

— Наблюдай за пальцем, — сказал я, пока он натягивал рубашку. — Появится отёк, краснота, начнёт дёргать, поднимется температура, полезет лимфоузел в подмышке — идёшь ко мне сразу.

— Я знаю, — кивнул тот. — Я же тоже врач…

— Врач-грач, — фыркнул Тоха. — Ладно, я пошёл, у меня там пациенты.

Он ушёл, Шарфиков понуро опустил голову.

— Кристин, ты прости, что прогулка не задалась…

— Ерунда, главное, чтобы ты был в порядке, — отозвалась она.

— Слушай, а меня же теперь вся поликлиника…

— Да, — сказал я. — До Нового года эту историю точно не забудут.

— Может, скажем, что собака?

— Скажем как есть, — сказал я. — А то ещё интереснее придумают.

Кристина фыркнула в кулак. Шарфиков посмотрел на неё с укором, потом на меня.

— Ну и ладно, — сказал он. — Идём, Крис.

Они ушли, и я тоже отправился домой.

В воскресенье мы с Лилей пошли в кино. Это было целое событие. Мы редко куда-то выбирались вдвоём, не по делу, не в приют, не к её родителям, а вот просто так. Но тут она меня всё-таки уговорила сходить на какой-то новый фильм.

Свет погас, началась реклама. Минут через сорок в четвёртом ряду что-то упало.

— Вова? Вова! — раздался женский голос.

Вот почему я не люблю ходить в кино. Поспешил на звуки голоса.

— Свет включите, — громко попросил я. — В зале плохо человеку. Свет.

Мужчина лет пятидесяти пяти лежал между рядами. Жена держала его за плечо и трясла.

— Отпустите, я врач, — я опустился рядом. — Сознание. Владимир, слышите меня?

Не отвечает. Дыхание есть, шумное. Пульс на шее есть, частый, слабоватый, но есть. Кожа бледная, влажная.

— Лиля, — сказал я, не оборачиваясь. — Звони в скорую. Кинотеатр «Родина», Гагарина двадцать шесть, зал два, мужчина пятьдесят пять лет, потеря сознания, дыхание сохранено.

Лиля тут же достала телефон.

— Проход освободите, — сказал я остальным. — Все три ряда вниз пересядьте. Мне носилки провезти.

Люди задвигались.

Я подложил ему под ноги чью-то куртку, поднял их выше уровня сердца, повернул голову на бок, расстегнул воротник и ослабил ремень. Дальше проверил праной, несколько секунд подождал, пока она заработает. Так, ритм держится, гипоперфузия, но ничего катастрофического.

— Он ел сегодня? — спросил я жену.

— Не… не завтракал. Мы торопились.

— Диабет есть?

— Нету. Давление есть, таблетки пьёт. Сегодня, кажется, не пил.

— Пил алкоголь вчера?

— Немного. Немного, честно.

Замечательное слово «честно» в устах жены, которая отвечает за мужа.

Мужчина шевельнулся и застонал. Я подсунул руку ему под голову.

— Владимир, откройте глаза. Не вставайте, лежите.

— Что… я чего?

— Вы потеряли сознание, — сказал я. — Лежите. Как зовут, где вы находитесь?

— В кино…

Ориентирован, уже хорошо. Я влил в него немного праны, он начал приходить в себя. Ортостатика на пустой желудок плюс духота плюс, скорее всего, пропущенная таблетка и алкоголь вчера вечером.

Прибежала администратор.

— Я сеанс пока остановила, запустим как всё решится.

В маленьких городах в кинотеатре, где один зал, это было обычным делом. Я кивнул.

— И воды принесите. Обычной, без газа.

Она убежала.

Скорая приехала быстро. Фельдшер оказался знакомый, снял ЭКГ прямо в проходе. Ритм синусовый, ничего острого. Сахар в норме, давление повышено.

— Лучше всё равно в приёмное заберите, — покачал я головой. — Там дежурный разберётся.

— Хорошо, Александр Александрович.

— Не хочу я в больницу, — протестовал Владимир. — Мне лучше.

— Вам лучше, — согласился я. — Но обморок бывает от духоты, а бывает от того, что сердце на несколько секунд остановилось и снова пошло. Снаружи это выглядит одинаково. Так что лучше перестраховаться.

Его увезли, все остальные расселись по местам, и фильм снова включили.

Прана отозвалась хуже, чем позавчера. И это было очень плохо.

Я достал термос со своим сбором, сделал глоток. Пока что так.

После кино Лиля пошла на маникюр, а я отправился в офис «Приволжье-Ритейл». Один, без юриста, без бумаг. Разговор, которого не будет ни в одном протоколе, только так и ведут.

Кабанов Игорь Леонидович оказался мужчиной лет пятидесяти.

— Александр Александрович! Наконец-то. Я столько хорошего слышал про вас! Даже рад лично познакомиться.

— Спасибо.

— Чай, кофе?

— Нет.

Он сел, положил руки на стол.

— Слушаю вас.

— Недавно в приюте «Верный друг» отравили собак, — сказал я. — Изониазидом. Препарат противотуберкулёзный, для собак смертельный, для человека нет. Взят из домашней аптечки пожилой женщины, снятой с учёта четыре года назад. Взял её внук, двадцать два года, не работает. Ему заплатили. Сумму он называет, посредника описывает, готов говорить дальше.

Улыбка Кабанова не изменилась ни на миллиметр.

— Какой ужас, — сказал он. — Собаки. Я, между нами, животных очень люблю, у меня самого кот. Но вы, извините, зачем это мне рассказываете?

— Потому что участок, на котором стоит приют, вы третий месяц пытаетесь оформить под магазин, — сказал я. — Это открытая информация, я её посмотрел в администрации. А приют вам мешает.

— Мешает, — легко согласился он. — Я и не скрываю. Только, Александр Александрович, я собак не травлю. Я землю покупаю. Это, знаете, разные профессии.

— Не сомневаюсь.

— Тогда о чём мы говорим?

— О последствиях, — сказал я.

Сделал паузу, посмотрел ему в глаза.

— Я не в полиции работаю, Игорь Леонидович. Я не буду вам ничего доказывать, это не моя функция. Моя функция другая. Я заместитель главврача в поликлинике и член администрации города, меня в этом городе знают почти все. И вот что будет, если в приюте «Верный друг» хоть одна собака ещё раз пострадает. Об этом узнает районная газета, об этом узнает область, об этом узнают в интернете. И все эти люди вас уничтожат. И в магазин ваш никто тоже не пойдёт.

Он молчал.

— Проверок вы не боитесь, это я понимаю, — сказал я. — А вот выручку вам делают люди. И запомнят они не то, что магазин новый и удобный. Запомнят они одно слово. Собачий.

Улыбка сошла с его лица.

— Вы мне угрожаете? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Я ставлю прогнозы.

— Знаете, — сказал он. — Поликлинике ведь помощь нужна. У вас там ремонт, я слышал. Мы могли бы…

— Нет, — сказал я.

— Я даже не назвал сумму.

— Игорь Леонидович, вы сейчас пытаетесь перевести разговор из категории «конфликт» в категорию «сотрудничество», — сказал я. — Приём хороший, работает часто. Но у меня на такое устойчивость профессиональная. Так что давайте просто такого больше не будет? Есть много других мест под магазин.

Он коротко усмехнулся.

— Я вас услышал.

Отлично.

— Вот и хорошо, — я встал и вышел за дверь.

Проблема была решена. После этого мы снова встретились с Лилей и отправились в сам приют. Я пообещал помочь с мелкими накопившимися делами.

Я перебирал сетку на третьем вольере, где она отошла от рамы, Лиля выгуливала по очереди собак, Вера бегала между нами с ведром.

— Саш, я… — она поставила ведро. — Я же думала, всё. Я ночами не спала. Думала, нам конец. А ты опять всё решил!

— Не я, — сказал я, придерживая сетку. — Просто у них теперь другие планы. Держи вот тут, ровно.

— Да я…

— Ровно.

Она подержала. И потом всё-таки полезла в подсобку и вынесла лист ватмана. На ватмане были собаки. Штук двадцать, разноцветных, с непропорциональными лапами и очень счастливыми лицами. Сверху кривыми буквами: «СПАСИБО ЧТО ВЫ ЕСТЬ».

— Это дети рисовали, из третьей школы, у нас экскурсия была, — сказала Вера. — Возьми себе.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Потом повешу в кабинете, пусть радует глаз. У меня там висит только график и пара плакатов, а это, пожалуй, документ поважнее.

Под ногами всё время путался щенок, месяца три. Он ложился ровно туда, куда я собирался наступить, и смотрел на меня с полным доверием.

— Ты кто, — сказал я ему. — Ты будущий заведующий терапией.

— Почему? — спросила Лиля.

— Мешает, ничего не делает и уверен, что всё правильно.

Щенок вильнул хвостом.

Потом Лиля дала мне поводок и попросила надеть на него, и я минуты три занимался этой процедурой, потому что щенок считал ошейник новой игрой. Лиля хохотала.

Домой мы шли в девятом часу, оба грязные и оба довольные.

— Слушай, — сказала Лиля. — Ты сегодня спас человека в кино и собак в приюте. Неплохой выходной.

— Человека спас фельдшер, — сказал я. — А собак спасла жадность. Кабанову дешевле не связываться.

— Ты когда-нибудь говоришь себе просто «спасибо, я молодец»?

— Нет, — сказал я. — Это плохо влияет на диагностику.

Она взяла меня под руку, и мы дошли молча.

В понедельник я начал рабочий день с новой порции сбора. Выпил его ещё до утренней летучки. Прана постепенно ожила.

Сделал пару записей в свой блокнот, где отслеживал расходы праны. Дата, отклик, восстановление, вывод.

Потом занялся служебной почтой. Сверху в папке лежало письмо на фирменном бланке завода. С подписью Тарасенкова, с синей печатью.

Просили предоставить полные медицинские данные работников, прошедших предварительные медицинские осмотры. Диагнозы, результаты обследований, заключения специалистов. Основание «производственная необходимость и обеспечение безопасности труда».

Красиво придумали. Отдам, и нарушу врачебную тайну и закон о персональных данных сразу, и меня можно снимать с должности не за принципиальность, а за состав.

Не отдам, и завод сразу же объяснит сорока трём рабочим, что заместитель главврача не даёт заводу заботиться об их здоровье. И объяснит убедительно, потому что сорок три человека работу потерять боятся.

То есть меня приглашают выбрать: нарушить закон или стать врагом рабочих.

Я позвонил Михаилу Борисовичу.

— Никаких диагнозов, — сказал он. — Сведения о состоянии здоровья — врачебная тайна, работодателю передаётся только заключение о годности к работе. Годен, не годен, с ограничениями. И всё. Даже согласие работника тут не универсальная отмычка. Отказывайте письменно, со ссылками. Я формулировки скину.

— Ссылки я и сам знаю, — сказал я. — Мне другое интересно. Как отказать так, чтобы это не выглядело отказом.

— А это уже, Александр Александрович, не юридический вопрос.

Вот именно.

Я сел и написал ответ.

В первом абзаце сообщил, что предоставить запрашиваемые сведения не представляется возможным, со ссылками на статью тринадцатую основ охраны здоровья граждан и на закон о персональных данных.

Во втором, что поликлиника, разумеется, готова оказать заводу всю предусмотренную законом помощь. Направить заключения о профессиональной пригодности по каждому работнику, предоставить обезличенную сводную статистику по выявленной патологии в виде процентов по группам, а также, по отдельному согласованию, провести для персонала лекцию по профилактике профессиональных заболеваний.

В третьем абзаце написал, что для организации всего перечисленного достаточно ответного письма.

Прочитал. Формально я им помог. Фактически я не дал ничего, кроме процентов, лекции и бумажки про годность.

Отнёс Кречетову, тот внимательно всё прочитал.

— Правильно, — сказал он. — Пусть пишут запросы по форме. Тогда и мы будем отвечать по форме. Это, Александр Александрович, самая скучная война на свете, и в ней всегда выигрывает тот, у кого лучше подшиты документы.

Ответ я зарегистрировал через журнал исходящей почты, с номером и датой, и копию положил в отдельную папку.

В девять утра я собрал терапевтов. Пришли все: Виталик, Остроухова, Шарфиков с забинтованным пальцем, Елена Александровна, Анастасия Григорьевна, Юля.

И новенький, которого я и хотел всем представить.

— Коллеги, — сказал я. — Знакомьтесь, это Дегтярёв Антон Сергеевич. Терапевт. С сегодняшнего дня работает у нас.

Антон встал и зачем-то коротко поклонился.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я приехал работать. И учиться. Если я что-то сделаю не так, пожалуйста, поправьте меня сразу.

Остроухова хмыкнула.

— Все так говорят, — заметил Шарфиков.

— Садись, — сказал я Антону. — Пойдёшь на мой участок. Лена покажет кабинет, регистратуру и столовую. Она твоя медсестра теперь, сама она в курсе.

Мы обсудили ещё ряд вопросов, и летучка закончилась. Меня перехватила Остроухова.

— Молодой слишком, — сказала она.

— Мне тоже так говорили.

— Вам и сейчас говорят, — невозмутимо ответила она и ушла.

Виталик задержался.

— Саш, — сказал он. — Спасибо. Я в первый раз наставник.

— Поздравляю.

— А как… — Он замялся. — Как наставлять-то?

Я посмотрел на него.

— Вот так и наставляй, — сказал я. — Только вопросы задавай ему, а не мне.

К обеду выяснилось, что Шарфиков уже рассказал Илье Бумагину про ежа, и в его версии ёж был размером с кошку, укусов было три, а Шарфиков перед этим спас от ежа ребёнка.

А тот рассказал всей поликлинике. Слух набирал обороты. Пускай, главное, чтобы Стас уколы не пропускал. Но я поручил следить за этим Кристине.

В середине дня направился в лавку.

Геннадий выставлял банки с травами по стихиям, и чувствовал себя как обычно.

Катя за кассой как всегда воспользовалась моментом.

— Александр Александрович, а давайте скидочные карты сделаем? Постоянным клиентам. У нас человек тридцать ходит каждую неделю, они и так всё берут, а им приятно будет.

И снова отличное предложение, Катя меня ими радовала постоянно.

— Идея хорошая, — сказал я. — Теперь давай думать. Сколько процентов?

Катя оживилась.

— Десять!

— Стоп. Какая у нас наценка на травы?

Она заглянула в тетрадь.

— Ну… по-разному. На сборы побольше, на мёд совсем мало.

— Вот, — сказал я. — Тогда только пять процентов, и то не на все товары.

— А почему не на всё?

— Потому что скидка должна быть на то, что человек и так возьмёт, а не на то, на чём мы держимся. Мёд и настойки в скидку не идут, иначе будем продавать их из любви к искусству. Дальше, вторая проблема. Ты сказала: они и так всё берут. То есть?

— То есть они и так придут.

— Правильно. Значит, мы им дарим пять процентов за то, что они и так собирались сделать. Это не скидочная карта, это благотворительность. Карта должна не благодарить, а стимулировать покупать больше. От какой суммы?

— От… тысячи?

— От тысячи в месяц накопительно, — сказал я. — Не с одной покупки. Пришёл на триста рублей три раза, и получил карту. Тогда человек начинает считать свои походы к нам.

— О, — сказала Катя. — Это хитро.

— Это арифметика. Третья проблема, самая противная. Кто будет вести список?

— Я, — это Катя ответила сразу. — По номеру телефона!

— Хорошо. Только не весь номер. Номер карты, имя и последние четыре цифры. Опознать хватит, а хранить чужие данные в тетрадке на прилавке я не хочу. И карта без имени работает как деньги. Поэтому на обороте пишем имя от руки и просим показывать при расчёте. Просто чтобы человек понимал, что карта его личная.

— А если он всё равно даст соседке?

— Значит, соседка придёт к нам покупать травы, — сказал я. — Это, Катя, худшая из наших проблем.

Она засмеялась и кивнула.

— И через месяц принесёшь мне цифры. Сколько выдали, сколько по ним покупок, средний чек с картой и без. Если с картой выше, то работаем дальше. Если такой же, то отменяем без обид.

Никита вынырнул из-за стеллажа с телефоном.

— Смотрите, конкурс работает! Репостов сто сорок, за выходные семнадцать новых человек.

— Молодец, — кивнул я.

— А я вот думаю, надо больше ритуалов проводить… — задумчиво проговорил Геннадий.

Отлично, в лавке всё в порядке. Я решил пару вопросов, и вернулся в поликлинику.

В своём кабинете, выудив небольшой перерыв, заглянул во «Вконтакте».

Цыганков Валерий Петрович. Ответил.

Так, посмотрим, что же он написал.

Сообщение было длинным. Не формальный ответ, и не отписка, человек явно очень долго его писал.

'Здравствуйте, Александр Александрович.

Я сразу понял, кто вы. Слежу за новостями Аткарска, и читал про вас много статей. Молодой врач, сначала заведующий терапией, теперь заместитель главврача. Я не удивился вашему письму. Если честно, даже ждал его.

Вы спросили про карты. Отвечаю прямо, потому что у меня уже нет ни возраста, ни здоровья на то, чтобы отвечать не прямо.

Да, я лечил камнями. Да, я снимал людей с назначений. Я не буду вам объяснять, как это со мной случилось, вы всё равно не поймёте, потому что вы, судя по всему, человек, которого не обманешь красивыми словами. А меня обманули. Один раз, в Саратове, в восемьдесят девятом, и хватило на всю оставшуюся жизнь.

Я помню каждого. Вы, наверное, думаете, что такие, как я, не помнят. Помним. Фамилии, отчества, у кого какая жена приходила потом ругаться. Их было четверо, кого я точно увёл от врачей. Четверо, которых можно было лечить в больнице. Двое умерли в тот же год. Один через три. Четвёртая дожила, но не благодаря мне, а благодаря хирургу в Саратове, который успел.

Я перестал в нулевых. Не потому, что меня поймали. Меня никто не трогал. Просто в один день я взял в руки эту свою чёртову коробку с камнями, и мне стало плохо.

Дальше я жил как жил. Восемь лет назад я пошёл в полицию. Сам. Сказал: возьмите заявление, я хочу, чтобы это было записано. Молодой сотрудник сначала подумал, что я сумасшедший. Потом позвал старшего. Старший меня выслушал внимательно, я ему благодарен, он не хамил. И объяснил, что сроки вышли, что дела нет, что заявление на самого себя по событиям десятилетней давности он принять не может, потому что нет ни экспертизы, ни трупа, ни родственников с претензией. И сказал идти домой.

Пишу я вам не для этого.

Александр Александрович, у меня к вам просьба, и она вас, скорее всего, разозлит.

У меня есть дочь. Ей тридцать четыре года. Я ушёл из семьи. Дочка ещё училась в школе. Просто ушёл, потому что мне тогда казалось, что я иду за чем-то большим. Жена потом вышла замуж за нормального человека и уехала из страны.

А дочь вышла замуж и осталась в Аткарске. Работает в МФЦ, зовут Ольга.

Я слежу за ней в соцсетях. Знаю, что она любит кофе с корицей, что у неё есть кот, что она в прошлом году ездила в Казань. Знаю, что в июне она перестала выкладывать фотографии. Совсем. До июня было по два-три в неделю, а потом ничего.

Она не знает, что я жив. Я не собираюсь появляться в её жизни, не имею права.

Но я прошу вас, посмотрите, всё ли у неё хорошо. Для меня это очень важно.

Я понимаю, что вы можете отказать. Понимаю, как это выглядит, и на вашем месте не стал бы этого делать.

Но мне больше некого просить'.

Ёлки-иголки. Я готовился к другому.

К человеку, который начнёт мне рассказывать про энергии, про то, что медицина всех губит, про то, что его травят. Оказывается, Цыганков уже сам себя наказал за свои поступки. И письмо его было совсем о другом.

Я не имел права лезть в чью-то частную жизнь. Но я хорошо понимал, что чувствует Цыганков. Понимал, что ему действительно плохо. Заслуживает ли человек прощения после всего, чего сделал? Не мне решать.

Помогу ли я ему? Скорее всего, да. Просто не могу иначе.

Я решил пока что ничего не отвечать. Вот посмотрю на дочь, а там видно будет. Мне в этом месяце нужно сдать в МФЦ бумаги на переоформление лицензии по лавке, так что совмещу два дела сразу.

Я закрыл ноутбук и отправился в стационар, в отделение терапии. В большей степени для маленькой проверки своей праны, я выпил отвар, и мне нужно было посмотреть, как он работает.

— Александр Александрович, — обрадовалась Татьяна Тимофеевна. — А мы вас не ждали. Какими судьбами?

— Просто так, можно сказать, — улыбнулся я. — Давайте по тяжёлым пациентам пройдёмся.

Первым была бабушка из шестой палаты, восемьдесят один год, с пневмонией. Я потянулся к ней праной.

Отклик пришёл с задержкой. Заметной. Я проверил, что всё у пациентки хорошо, влил немного праны. Сделал запись себе в блокнот.

Второй — мужчина пятидесяти двух лет, декомпенсация по сердцу, четвёртые сутки. Отклик ещё хуже.

Третий был в четвёртой палате, и вот тут я оказался очень кстати.

— Вот эту я вам как раз хотела показать, — сказала Агишева. — Хабарова, шестьдесят три года. Третья госпитализация за полгода.

— С чем?

— Формально со слабостью и нарушениями ритма. Фактически с калием два и девять.

Я взял карту.

— Восполняете?

— Восполняем, — Агишева поджала губы. — Капаем, поднимаем до нормы, она уходит домой. Через шесть недель приезжает обратно с тем же самым. Александр Александрович, я уже всё перебрала. Диуретики она не получает, я лично проверяла назначения. Поносов нет. Почки смотрели, креатинин в порядке. Эндокринолог думал про альдостерон, но там…

— Там давление, — сказал я, глядя в лист. — Давление у неё какое?

— Высокое, — сказала Агишева. — Сто семьдесят на сто. И на трёх препаратах не сбивается толком.

Высокое давление, низкий калий, и всё это упорно возвращается.

— Отёки?

— Небольшие, к вечеру.

Мы вошли в палату. Хабарова Нина Григорьевна оказалась полной аккуратной женщиной.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Я вам задам странные вопросы. Не удивляйтесь.

— Да я привыкла, — вздохнула она. — Меня уже всё на свете спрашивали.

— Не всё. Что вы едите?

— Да что все едят, — сказала она. — Ничего вредного.

— Тогда конкретнее. Вы что-нибудь принимаете, что вам не врач назначил? Травы, добавки, что-то из аптеки без рецепта, что-то от кашля, что-то для похудения?

— Нет, — сказала она.

Я подождал, специально сделал паузу.

— Ну, сироп только, — сказала она.

Ага.

— Какой сироп?

— От кашля, — она пожала плечами. — Обычный. Я его пью, у меня горло сохнет, я курила когда-то. Хороший сироп, натуральный, без химии. С корнем солодки.

Ёлки-иголки.

— Как долго пьёте?

— Да я его года три пью, — сказала она удивлённо. — А что? Он же травяной.

— Сколько в день?

— По-разному. Флакончик за два дня уходит. Ну, за полтора.

Агишева за моим левым плечом сделала очень короткий вдох.

— Нина Григорьевна, — сказал я. — Спасибо. Вы только что сами поставили себе диагноз.

— Я?

— Да, вы. Солодка. Точнее, глицирризиновая кислота, которая в ней содержится. В маленьких дозах и коротким курсом это нормальное отхаркивающее средство, им лечатся сто лет и правильно делают. А если пить её три года по флакону за полтора дня, она начинает работать как гормон. Блокирует фермент в почке и заставляет организм задерживать натрий и выбрасывать калий. Отсюда ваше давление, которое не сбивается тремя таблетками. Отсюда ваш калий. Отсюда слабость, отёки к вечеру и перебои в сердце.

— От сиропа? — переспросила она. — Доктор, он же травяной.

— Нина Григорьевна, у меня своя лавка с травами, — сказал я. — Через дорогу от рынка, «Шёпот Полыни», может, слышали. Я травы люблю, я их сам собираю. И именно поэтому я вам говорю: «травяное» не значит «безобидное». Наперстянка тоже трава, и от неё останавливается сердце. Аконит трава. Табак, между прочим, тоже трава. Слово «натуральный» — это не про безопасность, это про происхождение. Вы три года принимали лекарство в дозе, которую вам никто не назначал, и оно честно сделало то, что умеет.

Она молчала, потом растерянно кивнула. Мы вышли в коридор. Агишева уже открыла историю болезни.

— Отменяем сироп, — сказала она. — Совсем.

— Совсем и сразу. Восполняете калий, магний тоже посмотрите, он у неё почти наверняка тоже низкий, они гуляют вместе. Ренин и альдостерон сдайте обязательно, они у неё будут оба низкими, и это нам подтвердит диагноз окончательно и снимет вопрос с гиперальдостеронизмом раз и навсегда. И через месяц контроль калия и давления. Я вам предсказываю: половина её гипертонии уйдёт сама.

— Я про солодку знала, — сказала Агишева с досадой. — Я это в институте учила. А тут не догадалась, хотя у меня столько опыта за плечами!

— Татьяна Тимофеевна, добавьте в опросник в отделении отдельную строку. Спрашивайте про травы, сиропы, добавки, спортивное питание, чай для похудения.

Она это даже записала. А я вдруг сообразил, что за все двадцать минут разговора о солодке я ни разу не проверил прану. Диагноз я поставил вопросом. Интересно…

— И ещё один, — сказала Агишева, останавливаясь у второй палаты. — Поступил вчера ночью по «скорой». Двадцать семь лет. И я его не понимаю, Александр Александрович.

— Что там?

— Тахикардия сто тридцать, давление сто шестьдесят на сто, тремор, потливость, психомоторное возбуждение, не спал двое суток. Классика для передозировки чем-нибудь стимулирующим. Мы его прокапали, к утру ритм сто, ему легче. Но у него, — она замялась, — рот.

— Что со ртом?

— Посмотрите сами.

Парень сидел на кровати.

— Здравствуйте, — сказал я. — Александр Александрович, заведующий терапией. Откройте рот пошире.

Он открыл. Я взял шпатель и фонарик. И замер.

Слизистая щёк и мягкого нёба была изъедена. Поверхностные эрозии с белесоватым налётом по краям и ярко-красным дном.

Химический ожог.

— Больно? — спросил я.

— Жжёт, — сказал он невнятно. — Второй день не жру нормально. И горло…

— Что чувствуете во рту? Вкус какой-нибудь?

— Вот! — сказал он. — Вкус. Я всем говорю, никто не понимает. Как ацетон. Знаете, как когда ногти красят, вот такое. И в носу тоже.

— Расскажите, что вы принимали.

— Да ничего я не…

— Молодой человек, — сказал я мягко. — Я не полиция и не ваш начальник. Мне на вас доносить некуда и незачем. У вас во рту химический ожог, и мне нужно знать, чем он вызван, чтобы вас лечить.

Он подумал секунд десять.

— Порошок, — сказал он. — Предтрен. На смене, чтоб не отрубиться.

— Где брали?

— Не скажу.

Но у меня и так было подозрение… Ни один нормально произведённый предтрен не оставляет во рту эрозий с белым краем.

— Татьяна Тимофеевна, — сказал я в коридоре. — Полоскания и обезболивающее местно, кормить жидким и прохладным, ничего кислого и горячего. Осмотр ЛОРа обязательно, мне нужно знать, что там ниже глотки. И сфотографируйте эти эрозии. Опишите словами, подробно, локализацию каждого элемента.

Она подняла на меня глаза.

— Это для чего?

— Надо, — коротко ответил я. — И ещё, если у него сохранился хоть грамм этого порошка, пусть отдаст. Скажите, что для анализа, что это в его интересах и что никто ему за это ничего не сделает.

— А это правда? — спросила она.

— Правда. Мне не он нужен.

Я проверил на молодом человеке прану. Отозвалась с задержкой, но немного влить получилось.

После обхода вернулся к себе в кабинет. И задумался над результатами эксперимента. А что, если поступать наоборот?

Не усиленно пытаться дотянуться праной, а пускать её короткими порциями? Так она будет значительно экономнее расходоваться, и это даст мне ещё времени.

А время — это единственное, что мне сейчас и нужно.

После работы ещё раз зашёл в лавку по делам. Лавка встретила меня тишиной. И это было странно.

— Так, — сказал я. — Кто умер?

— Мы, — сказал Никита. — Мы умерли, Александр Александрович.

— Подробнее.

Варя молча положила передо мной сложенный листок. «Дом Травника». Открытие в Аткарске, улица Советская. Скидка тридцать процентов на всё в первую неделю. Внизу мелким шрифтом: сеть, восемь магазинов, Саратов, Энгельс, Балашов, Ртищево.

— Открываются в субботу, — сказала Варя. — Помещение уже ремонтируют, я мимо шла. Там вывеску вешают.

— Ясно, — сказал я. — Что ещё?

— Ко мне подходил их человек, — сказала она. — В пятницу. Управляющий, наверное. Вежливый такой. Сказал, что они знают про нашу лавку, что у нас хорошо поставлено дело, и что им нужен человек, который «понимает в травах и знает город». Предложил зарплату. Я отказалась, Саш! Но неприятно.

— Ты умница, — улыбнулся я. — Так, всем общий сбор.

Ко мне подошли мои сотрудники.

— Итак. У нас в городе появляется конкурент. Мы это знали, мы с Варей лично говорили с этим директором, он хотел, чтобы мы присоединились к нему. И мы отказались. И он открывает свою точку здесь. Давайте подумаем, чем он будет лучше нас?

— Ассортимент, — сказала Варя. — Судя по всему он у них шире.

— У них упаковка красивая, — сказала Катя. — Я на сайте смотрела, баночки покруче наших.

— Теперь второй вопрос, — сказал я. — Чем мы лучше них?

— Люди нас знают, — сказала Варя. — И ты врач.

— Хорошо, но это не всё, — я взял с полки первую попавшуюся банку. Пустырник. — Смотрите, вот пустырник. У них он тоже будет, и он будет дешевле, и в красивой коробке. Если человек пришёл за пустырником, он у них его и купит, и мы этот бой проиграли ещё до открытия.

— И что тогда? — спросил Никита.

— Человек, который заходит в травяную лавку, вообще-то приходит не за пустырником. Он приходит с проблемой. У них проблема будет решаться продавцом по скрипту. А у нас на этот вопрос вы ответите со всей тщательностью. И иногда та же Варя скажет, что травы не нужны, нужно идти на приём.

— Так мы же тогда продажу потеряем, — сказал Никита.

— Продажу потеряем. Человека получим, — сказал я. — Он вернётся, потому что будет нам доверять.

Варя медленно выпрямилась.

— Дальше, — сказал я. — Никаких скидок тридцать процентов в ответ. Мы не входим в ценовую войну, у нас на неё нет денег. Местное сырьё. Что мы можем поставить такого, чего у них нет физически?

— Наши сборы, — сказала Варя. — Баба Дуня же по своим местам собирает, там такого нигде нет.

— Верно. Значит, вот эти сборы мы выносим на отдельную полку, и на этой полке никаких скидок никогда. Это наше лицо. Мёд Аркадия Евгеньевича туда же, с копиями его бумаг на стенке в рамке, чтобы видно было. Никита, продолжай вести соцсети. Геннадий, продолжай… быть собой. Катя, продолжай придумывать идеи. У нас всё получится, потому что мы вместе.

Геннадий вышел на середину зала. Как всегда, он появился в тот момент, когда его никто не ждал.

— Геннадий, — сказал я. — Что такое?

— С самого начала, — сказал он. — Я слушал твою стратегию. Она хорошая. Но неполная.

— Слушаю.

— Вы не учли энергетику, — сказал Геннадий. — Улица Советская. Это плохое место, там раньше был ломбард. Место с плохой памятью.

— И что ты предлагаешь?

— Барьер, — сказал Геннадий. — Я поставлю защитный контур по периметру нашего помещения. Соль, полынь, четыре угла. Работы на два вечера. И я предлагаю сходить туда и посмотреть на их витрину лично.

— Посмотреть на витрину — согласен, — сказал я. — Сходишь к ним на открытие, купишь три позиции и принесёшь мне чеки и упаковки.

Геннадий кивнул.

— А барьер?

— Барьер — на твоё усмотрение, — улыбнулся я.

Он ушёл в подсобку.

— Саш, — тихо сказала Варя. — Ты серьёзно его в разведку послал?

— Абсолютно, — сказал я. — Он единственный из вас, кто может три часа стоять в чужом магазине и разглядывать полки, и его при этом никто не выгонит. Потому что выгонять его страшно.

Варя фыркнула.

Я прошёлся вдоль стеллажей, как всегда, заряжая праной травы. Удавалось, хоть и чуть хуже, чем обычно. Работаем.

Вторник начался с того, что в поликлинику приехал Тарасенков.

Мне доложила Лена, ещё за десять минут до его появления, потому что у Лены в главном корпусе была своя разведка.

— Саш, — позвонила она мне. — Приехал тот директор с завода. У Кречетова сейчас.

— Один?

— Да, не считая водителя.

Ко мне Тарасенков вошёл ровно в девять.

— Александр Александрович. Доброе утро.

— Доброе, Денис Игнатьевич. Какими судьбами?

Он сел напротив меня.

— Я на пять минут, — сказал он. — Я, собственно, с хорошей новостью.

Ага.

— Слушаю.

Он достал из портфеля файл.

— Это копия, — сказал Тарасенков. — Оригинал ушёл вчера в министерство здравоохранения области. Ознакомьтесь, пожалуйста.

Письмо было превосходное.

Руководство завода выражало искреннюю благодарность коллективу Аткарской районной больницы и отдельно заместителю главврача А. А. Агапову за высокий профессионализм, оперативность и внимательное отношение к работникам предприятия.

Далее сообщалось, что при плановом расширении производства численность работников к декабрю составит до ста двадцати человек, что означает рост нагрузки на медицинскую службу района. Далее завод, «сознавая свою социальную ответственность», просил министерство рассмотреть вопрос о выделении Аткарской РБ средств на приобретение аппарата ультразвуковой диагностики, и сообщал о готовности предприятия «принять посильное участие в софинансировании».

Красиво.

Сначала мне предлагали аппарат УЗИ в обмен на подпись под договором, и это было взяткой. А теперь ситуация такая.

В министерстве лежит бумага, в которой завод молодец, социально ответственный, заботится о медицине района и готов доложить денег. И больница молодец. И Агапов молодец.

Отказаться от этого нельзя.

Он не давал мне взятку. Он строил вокруг меня обстоятельства, в которых отказать будет неприлично.

— Красивое письмо, — сказал я искренне.

— Спасибо, — сказал Тарасенков. — Александр Александрович, я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Здесь нет второго дна. Завод действительно расширяется, людей действительно станет больше, и они действительно пойдут к вам. Мы в этом не заинтересованы враждебно. Нам нужны здоровые работники и работающая больница рядом. Это простая арифметика.

— Понимаю.

— Про договор я сегодня не говорю, — добавил он. — Вы просили время подумать. Думайте.

— Денис Игнатьевич, — сказал я. — Спасибо. Я, с вашего разрешения, отреагирую на письмо официально.

Он чуть приподнял бровь.

— В каком смысле?

— В прямом. Вы направили в министерство письмо, в котором благодарите нашу больницу и ставите вопрос о нагрузке на медслужбу района в связи с расширением производства. Это, вообще говоря, серьёзный документ. Он требует ответа.

— Мы не ждём ответа, — сказал Тарасенков.

— А я его напишу, — сказал я. — Иначе получится некрасиво. Предприятие проявило заботу, а больница промолчала.

Я включил компьютер.

— Смотрите, как это будет выглядеть, — сказал я. — Первая часть, благодарность за благодарность. Больница высоко ценит внимание предприятия, отдельно отмечает готовность к софинансированию, всё это с копией в министерство, чтобы там видели, что мы люди воспитанные.

— Разумно, — сказал Тарасенков.

— Вторая часть, — продолжил я. — Вы поставили перед министерством вопрос о росте нагрузки на медицинскую службу. Значит, министерство спросит нас: а какая нагрузка? Сколько людей, какие вредные производственные факторы, какие требуются осмотры, какая потребность в койках приёмного отделения.

— Логично, — сказал он.

— А посчитать это я могу только по двум документам, — сказал я. — Первое: профиль планируемого производства. Перечень технологических процессов и перечень веществ, с которыми будут работать люди. Второе: копия журнала учёта образования и движения отходов.

Я печатал и одновременно говорил.

— И третье, — сказал я, не поднимая головы. — Я включу в письмо просьбу о допуске врача больницы на территорию для составления санитарно-гигиенической характеристики условий труда. Это стандартная процедура при постановке работников на периодические осмотры.

Пауза.

— Александр Александрович, — сказал Тарасенков. — Журнал учёта отходов не имеет отношения к здоровью работников.

— Денис Игнатьевич, — сказал я. — Я прежде всего терапевт. У меня в отделении лежит человек двадцати семи лет с химическим ожогом слизистой рта. Он работает у вас. Так что журнал учёта отходов имеет прямое отношение к здоровью работников.

Тарасенков встал.

— Вы хорошо работаете с документами, — сказал он. — Что ж, отправляйте ваше письмо.

И вышел.

Ёлки-иголки. Бумажная война, что может быть скучнее?

Я снял трубку и позвонил Михаилу Борисовичу. Коротко пересказал ему ситуацию, попросил помощи с оформлением своего письма. Михаил Борисович уже стал для меня кем-то вроде личного адвоката, так что согласился, попросил прислать ему письмо.

Что ж, посмотрим, кто кого.

Я закончил с письмом, отправил адвокату. И тут заметил во входящих новое письмо. Пришли результаты содержимого тех пакетиков, которые были связаны с заводом.

Ожидал всего. Все эти симптомы, схожесть с отравлением психостимуляторами… Так, PDF-документ на пять листов. Что же там нашли?

Сейчас и узнаю.

Я принялся за чтение результатов. Пять листов, и первые три я пролистал сразу, потому что там была методика. Хроматография, масс-спектрометрия, номера образцов, подписи. Всё как надо, лаборатория попалась аккуратная.

На четвёртом листе начиналось уже самое интересное. Состав.

Кофеин безводный. Триста восемьдесят миллиграммов на порцию, при заявленных на пакетике двухстах. Синефрин. Йохимбин. И примечание внизу, сухое, лабораторное: обнаружены следовые количества ацетона и толуола, а также хлорид-ионы в концентрации, не характерной для пищевого сырья.

Я откинулся на спинку стула и минуту просто смотрел в окно.

Ёлки-иголки. А ведь я ждал другого.

Я готовился увидеть в этом протоколе что-нибудь такое, после чего можно снять трубку, позвонить в определённое место и спокойно наблюдать, как приезжают люди в форме и всё заканчивается. Классический сценарий, нашли запрещённое, дальше не моя работа.

А запрещённого не было.

Кофеин продаётся в любой аптеке. Синефрин — это экстракт горького апельсина, он в половине жиросжигателей на полке любого магазина спортпита, законно, свободно, хоть вагон покупай. Йохимбин — кора дерева, растительное сырьё, в добавках встречается, оборот не ограничен.

Не наркотики. Ни одного вещества, за которое можно кого-то посадить. Ни одной статьи Уголовного кодекса.

Я взял чистый лист и начал писать, укладывая всё в голове.

Триста восемьдесят миллиграммов кофеина — это можно сказать литр очень крепкого кофе одним глотком. Само по себе не убьёт здорового мужика. Но парень с ночной смены пьёт не порцию. Он пьёт полторы, потому что «не берёт», и он пьёт вторую в четыре утра. Итого больше грамма за смену. Плюс синефрин, который делает то же самое, что кофеин, только через другой механизм, и они складываются. Плюс йохимбин, который сам по себе поднимает давление и даёт тревогу с паникой.

Вот и вся загадка. Вот тахикардия сто тридцать, давление сто шестьдесят на сто, тремор, потливость и двое суток без сна. Никакой экзотики. Три легальных вещества, сложенные в одном пакетике в дозах, которые никто не считал.

И ацетон с толуолом.

Вот это было самое интересное во всём протоколе. Потому что кофеин, синефрин и йохимбин — это конкретный рецепт. Кто-то его придумал и насыпал, пусть криво, но осознанно. А ацетон и толуол в порошок никто не добавлял специально. Их незачем добавлять.

Они туда попали случайно.

Я встал и прошёлся по кабинету.

Смесительное оборудование. Тара. Помещение. Промывка линий техническими растворителями, потому что нормальная санитарная обработка стоит денег и времени, а ацетон дешёвый и сохнет быстро. Плохо просушили, засыпали следующую партию, и вот в пищевом продукте следы того, чем мыли бак. Хлориды — скорее всего оттуда же, с дезинфекции.

Отсюда и ожог во рту у парня. Из-за этих самых примесей.

И тут у меня наконец сложилась вся картина, целиком.

Завод не делает наркотики. Завод даже не делает свою продукцию. Завод — это контрактный производитель. Ему привозят техническое задание и красивую этикетку с чужим логотипом, а он мешает, фасует и отдаёт заказчику. Заказчик продаёт это в интернете под маркой «Титан» или «Циклон», с фотографией мужчины с кубиками на животе. Тысяч восемь заказов в месяц по всей стране, думаю.

Такого производства в стране много. Оно почти законное. Но вопрос не в веществах, вопрос в трёх других вещах: есть ли декларация о соответствии на каждую партию, есть ли производственный контроль, и соблюдаются ли санитарные требования к помещению и оборудованию.

У них, судя по протоколу, не соблюдается третье. И, скорее всего, нет второго. И, возможно, декларации оформлены на бумаге, которая с реальным цехом никак не связана.

За это не сажают. За это штрафуют и приостанавливают деятельность. Штраф завод заплатит и не заметит. Приостановку надо доказать.

И вот тут я понял, зачем им я.

Раньше я думал, что от меня хотят подпись под договором на отходы, и всё. Дескать, нужна больнице копейка, а заводу канал списания.

Нет. Им нужен не договор. Им нужен врач.

Потому что при расширении до ста двадцати человек предприятие обязано организовать периодические медосмотры, а для этого нужна санитарно-гигиеническая характеристика условий труда. Её составляет врач.

Он приходит на территорию, смотрит цеха, вписывает вредные производственные факторы, и от этого списка зависит всё: какие обследования, какие льготы, какие проверки. Если в характеристике написано «пыль растительного происхождения, лёгкий класс условий труда», то завод чист навсегда. А если написано «органические растворители, ацетон, толуол», то через месяц приезжает Роспотребнадзор, и приезжает не поговорить.

Им нужна была моя подпись под правильной характеристикой. Заранее. Пока я лоялен, благодарен за письмо в министерство и полон надежд на аппарат УЗИ.

Красиво.

И вот здесь стало окончательно ясно, чем Тарасенков отличается от прежнего хозяина. Прошлый директор был человеком девяностых, доживающим свой век в двадцатых. Он давил. Присылал людей, устраивал нападения, угрожал. С ним было тяжело, но понятно: он совершал преступления, а они оставляют следы. В итоге его и увезли.

Тарасенков не давит, он выстраивает систему. Пишет благодарственные письма в министерство. Предлагает софинансирование. Заботится о работниках. Он не покупает Агапова, он делает так, чтобы Агапову было неудобно отказать.

Ладно. Проверим, один я или нет.

Я нашёл в телефоне номер Сергея Викторовича. Начальник районного отдела экологического надзора, человек, с которым мы познакомились благодаря всей этой истории с заводом. И с которым продолжали общаться по поводу завода.

— Александр Александрович! — сразу ответил он. — Есть какие-то новости?

— Есть, — ответил я.

Я кратко рассказал всё, что удалось узнать. Сергей Викторович помолчал.

— Александр Александрович, мне поступил прямой приказ прекратить копать в эту сторону, — сказал он. — Потому что с нашей стороны там всё чисто. Могут производить всё, что угодно, но экологии больше ничего не угрожает. Нам присылали официальное приглашение провести инспекцию, и мы всё осмотрели. Очистные сооружения стоят, всё как надо. Оборудование всё новое. Так что моё участие в этом деле закончено.

Как я, собственно, и думал.

— Сергей Викторович, а у меня в отделении лежит их работник с химическим ожогом слизистой рта. И в пробе их продукции — ацетон и толуол.

Он помолчал.

— Понимаю, — сказал он. — И ничем не могу помочь. Они там внутри могут хоть в ацетоне купаться, пока это не льётся за забор, я не имею права зайти. Более того, помните вашего знакомого эколога, который выступал в суде? Нечаев кажется?

— Нечаев Владимир Сергеевич, — ответил я. — Что с ним?

— Так они его наняли. Официально, по договору, на аудит. Заключения им выдаёт, всё чин по чину.

Вот это был удар.

Человек, который помог мне закопать прошлого директора завода, теперь работает на нового.

— Спасибо, Сергей Викторович, — сказал я. — Правда, спасибо. Хоть картина стала яснее.

— Вы поосторожнее там, — сказал он. — Теперь у вас нет моей помощи.

Я положил трубку.

Ёлки-иголки. Я остался один.

Хорошо. Значит, буду работать в одиночку. У меня есть история болезни, фотография эрозий во рту, протокол лаборатории и право не подписывать характеристику условий труда.

Немного, но с этого можно начинать.

Часа в два ко мне пришла Карина Вячеславовна.

— Александр Александрович, — сказала она. — Я хочу вам сказать одну вещь, и она мне неприятна. За последние три недели у меня приём вырос почти вдвое. Тревожные расстройства, бессонница, панические атаки. И знаете, что самое интересное? Половина этих людей вообще ничего не принимала. Они просто живут рядом с заводом. У нас в городе началась паника, и она пока тихая.

— Тревога заразна, — сказал я.

— Заразна, — согласилась она. — Это единственное расстройство, которое передаётся через забор.

Но пока что мы и так делали всё, что в наших силах, чтобы её сдержать.

Карина Вячеславовна немного помолчала.

— Александр Александрович, — сказала она, переключая тему. — Я обещала сказать вам, кто он.

А вот это уже интересно.

— Слушаю.

— Павел Викторович, — призналась она.

Ёлки-иголки. Кречетов!

Тогда, в субботу, Карина от меня вышла и во двор не пошла. Осталась в главном корпусе. Я ещё, помню, машинально отметил и забыл.

Ёлки-иголки. Я — тот человек, который догадался про беременность Лизы раньше самой Лизы, но три месяца не замечал, что главврач и психиатр…

Да и подумать такого не мог про Кречетова! Который как раз мне говорил, что семьи у него нет…

— Понял, — сказал я. — Поздравляю!

— Вы не удивились, — сказала она с подозрением.

— Удивился, — улыбнулся я. — Просто не показываю этого.

— Александр Александрович, я в панике, — заявила Карина Вячеславовна.

— Из-за чего конкретно?

— Из-за всего конкретно, — сказала она. — Он главный врач. Он мой руководитель. Вы понимаете, как это выглядит? А если через полгода что-то пойдёт не так? Мне уходить из больницы? Куда, в Саратов?

Я слушал и понимал, что говорит она вообще не про Кречетова.

— Карина Вячеславовна, — сказал я. — Скажите честно. Вы сейчас боитесь того, что вас осудят, или того, что вы снова оказались зависимой от мужчины?

Она замерла.

— Второго.

— Так я и думал. Потому что первое — это сплетни, они переживаемы. А второе — это Власов.

— Не говорите про него, — быстро отвела взгляд она.

— Скажу, — сказал я. — Власов сделал вам страшную вещь. Он превратил вашу подпись в его инструмент. И с тех пор у вас в голове стоит очень простая формула: если я подпускаю мужчину близко, я теряю управление своей жизнью.

— Не то чтобы…

— И вот теперь, — продолжил я. — Вам снова нравится главврач. Ну конечно вы в панике. У вас не паника, у вас флешбэк.

— Так это же плохо, — сказала она глухо.

— Это не плохо и не хорошо. Карина Вячеславовна, психиатрическое отделение держится на вас. Да, вы потеряли независимость, и более зависимы от его решений. Но ваши заслуги остаются вашими несмотря на личную жизнь. Ваша репутация в этом городе построена не Кречетовым, а вами, и если кто-нибудь при мне скажет иначе, я с этим человеком лично поговорю.

Она чуть улыбнулась.

— То есть вы… за?

— Я вообще не должен быть ни за, ни против, — усмехнулся я. — Но если так угодно, то скажу, что я за. И потом, я вам сказал смотреть на то, что происходит с вами рядом с этим человеком. Так вот теперь ответьте мне на один вопрос. За эти три месяца вас стало больше или меньше?

Она думала долго.

— Больше, — сказала она.

— Вот это и есть ваш анализ, — сказал я. — Всё остальное — тревога, а тревогу, простите, вы лечите профессионально.

Карина Вячеславовна засмеялась.

— Вы невыносимы, — сказала она.

— Мне говорили.

Она встала и пошла к двери.

— Вы заслуживаете быть счастливой, — сказал я вслед.

Она обернулась и улыбнулась. Потом ушла, а я занялся работой.

После обеда ко мне явился Шарфиков.

Он вошёл ко мне в кабинет и вытянул руку.

— Второй укол надо делать, — сказал он трагически.

— Надо, — согласился я.

— Саня, ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Меня весь этаж знает, — сказал Шарфиков. — Я сегодня иду по коридору, а Светлана из регистратуры мне говорит: «Станислав Олегович, а ёжик не приходил?» А в буфете мне налили компот и сказали: «Это от коллектива, за мужество».

— Хороший коллектив, — сказал я.

— Кристинка сделала мне на телефон обои, — продолжал он с нарастающим отчаянием. — С ежом. Я не знаю, где она взяла эту фотографию, но у ежа на ней такое лицо…

— У ежей нет лиц.

— У этого есть! — сказал Шарфиков. — Он смотрит на меня с осуждением, Саня. Каждый раз, когда я разблокирую телефон, меня осуждает ёж.

Я не выдержал и засмеялся.

— Тебе смешно, — сказал он мрачно. — А мне на укол идти.

— Стас, — сказал я. — Хочешь профессиональный совет?

— Хочу.

— Иди сейчас в приёмное, а потом расскажи всем всё сам. Подробно, с деталями. И первым засмейся.

— Зачем⁈

— Затем, что над историей, которую человек рассказывает сам, смеются два дня. А над той, которую он прячет, смеются два года.

Он посидел, потом хлопнул себя по коленям и встал уже совсем другим человеком.

— Ладно. Пойду, — сказал он. — Только знаешь что? Я расскажу так, что виноват буду не я.

— А кто?

— Ёж, — твёрдо сказал Шарфиков. — Он первый подошёл.

— Он шёл по своим делам.

— Саня, — сказал Шарфиков от двери, — не порти мне версию.

И ушёл на второй укол, довольный собой.

А через двадцать минут после его ухода пришёл Тоха.

— Саня, — сказал он. — Можно кое-что личное спросить?

Я мысленно поставил галочку в графе «норма советов за день» и кивнул на стул.

— Давай.

— Это про Анжелику, — сказал он.

Разумеется.

— Слушаю.

Тоха собрался.

— Она завела канал, — сказал он.

— В смысле?

— Ну, канал. Про нашу пару, — он покраснел. — «Педиатр и хирург». Она снимает всякое, как я прихожу с суток, как она мне еду греет, как я засыпаю за столом. Смешно, вообще-то. У неё уже четыре тысячи подписчиков за месяц.

— Так, — сказал я. — И в чём проблема?

— А в том, что она хочет снимать в больнице, — сказал Тоха. — Говорит, что «люди хотят видеть реальную жизнь врачей». А я…

Он замолчал.

— А ты чего хочешь?

— Я не хочу, — сказал он. — Я вообще не хочу, чтобы меня снимали. Мне неловко. Я и в кадре-то деревянный. Но она говорит, что я стесняюсь её увлечения. Что ей это важно, что она первый раз в жизни делает что-то своё, а я не поддерживаю. И она права же. Ей это правда важно, я вижу.

Ёлки-иголки.

— Так, — сказал я. — Тоха, во-первых, ты прав, никаких съёмок в больнице. У нас весь коридор — это персональные данные. Я тебе это говорю не как друг, а как заведующий: если такое видео появится, ко мне придут из области, и я тебя защищать не смогу, потому что мне будет нечем.

Тоха выдохнул с явным облегчением.

— Стоп, — сказал я. — Не радуйся. Я вижу, что ты сейчас пойдёшь и скажешь ей: «Мне Агапов запретил». Так не делай.

— Почему? — смутился он. — Это же правда.

— Правда, — сказал я. — Но так ты спрячешься за меня, и получится, что ты бы и не против, просто злой начальник.

— И что тогда?

— А тогда во-вторых, — сказал я. — Тоха, ты сказал ей «Я не хочу, чтобы меня снимали, мне неловко»?

— Не такими словами, — сказал он. — Я говорил, что «нельзя», «не положено», «неудобно»…

— То есть ты говорил про правила, — сказал я. — А не про себя. Ты ей ни разу не сказал: мне лично от этого плохо.

— Ну как я скажу, — он поморщился. — Это как-то… по-детски.

— Это по-взрослому, — сказал я. — По-детски — это искать правило, за которым можно спрятать своё «не хочу». И вот что я тебе предлагаю сделать. Сядь и скажи ей три вещи. Первое: твой канал — это здорово, и я на самом деле им горжусь. Второе: в больнице съёмок не будет никогда, и не потому, что я не хочу, а потому что там пациенты. Это наша работа, а не место для съёмок.

— Так.

— И третье, самое главное: меня не снимай в лицо. Не потому, что стыдно за тебя, а потому что я так устроен, мне плохо в камере. И тут же дай ей взамен что-нибудь настоящее.

— А что взамен?

— Ну подумай. Что ты можешь дать, что не нарушает ничего?

Тоха задумался.

— Голос, — сказал он. — Я могу говорить за кадром. Мы можем обсуждать медицинские темы друг друга, чтобы у неё был материал. И давать ей советы.

— Ну вот, — кивнул я. — Так и договоритесь. А ей скажи, чтобы в педиатрии тоже ничего не снимала.

Тоха кивнул.

— Спасибо, Сань, — проговорил он. — Как обычно, выручил.

Он вышел, а я решил сходить к фтизиатру. Марья Ильинична сидела в своём кабинете над телефоном с непонимающим лицом.

— Александр Александрович, — увидев меня, сказала она. — Вы в этих штуках понимаете?

— Смотря в каких.

— Внук мне записал. — Она развернула ко мне экран. — Тут какая-то женщина показывает, как делать оладьи. Я хотела посмотреть ещё раз, а оно исчезло. Я нажала, и всё, нет ничего. Он говорит, там есть какое-то «сохранённое», а я не нахожу.

Я взял телефон и принялся искать.

— Вот, — сказал я через полминуты. — Смотрите. Вот эта иконка внизу, флажок. Нажимаете на неё, и всё, что вы отметили, лежит здесь. Ваши оладьи никуда не делись.

Она наклонилась и прочитала.

— Правда. Вот они, — она подняла на меня глаза. — А вы можете сделать так, чтобы этот флажок был большой?

Я сделал шрифт крупнее и заодно вынес ярлык на первый экран.

— Всё, — сказал я. — Теперь при включении первое, что вы видите, это ваши оладьи.

Марья Ильинична вдруг засмеялась.

— Знаете, Александр Александрович, — сказала она. — Мне внук два раза объяснял. И оба раза я не поняла. А тут вот стало понятно!

— Ну ему тяжело представить, что кто-то может не разбираться в телефонах, — улыбнулся я.

— Во-вот, — она отложила телефон. — Мне его дочь подарила на юбилей, мол вот мама, пользуйся. Какое там! Две недели только пыталась понять, как с него звонить.

— Верю. Я зашёл сказать, что с тем хулиганом всё решили. Он не сам травил, его наняли. Я разобрался.

— Спасибо, — кивнула она. — Я и не сомневалась, что вы докопаетесь до справедливости.

Мы ещё немного посидели, и я вернулся к себе.

После работы я отправился в МФЦ. Нужно было разобраться с бумагами лавки, а заодно и посмотреть на дочь Цыганкова.

— Добрый день, — сказала девушка. — Что у вас?

На бейдже было написано Симонова Ольга Валерьевна.

Похожа. Не сильно, но есть в лице что-то от того человека с фотографии на форуме двенадцатилетней давности.

— Переоформление лицензии, — сказал я. — Розничная торговля, изменение перечня видов деятельности. Вот заявление, вот выписка, вот квитанция.

— Давайте.

Она взяла папку и начала листать. А я очень внимательно посмотрел на неё, а затем проверил праной.

И увидел кое-что очень серьёзное… Цыганков просил проверить, всё ли в порядке с его дочерью. Так вот, с ней всё было совсем не в порядке.

Ольга Валерьевна Симонова сидела за стеклом окна номер четыре и в третий раз объясняла мне, что ей нужен мой паспорт, а паспорт у меня был в руке.

— Вы меня слушаете? — спросила она.

— Слушаю, — сказал я.

На самом деле я целиком был сосредоточен на ней самой.

Тридцать четыре года, а выглядит на сорок. Кожа сухая и бледная, под глазами мешки. И воротник блузки застёгнут на верхнюю пуговицу, хотя в зале жарко.

Она была похожа на отца, я видел его старые фотографии. Это точно его дочь.

— Александр Александрович, у вас всё в порядке? — спросила она уже другим тоном. — Вы бумаги забыли?

— Нет, — сказал я. — Ольга Валерьевна, простите за бесцеремонность. Вы давно температуру мерили?

Она замерла.

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что я врач, — сказал я. — И я вижу, что вам сейчас нехорошо.

Ольга помолчала. Оглянулась на соседнее окно, где девушка выдавала кому-то выписку, и заговорила тише.

— Тридцать семь три. Каждый вечер, третью неделю. И… я подумала, это ковид, ну или что-то такое. Я болела в марте.

— Ночью потеете?

— Простыню меняю каждый день, — сказала она. — Но у меня окно на юг, и в комнате душно.

— Похудели?

— Пять килограммов, — сказала Ольга и улыбнулась. — Вообще-то, я даже была рада.

Часто слышал это от женщин. И каждый раз внутри что-то опускалось, потому что «я похудела и рада» в моей профессии почти никогда не бывает хорошей новостью.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Расстегните, пожалуйста, воротник.

— Здесь⁈

— Здесь. Просто воротник блузки, прошу вас.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего, но расстегнула.

Слева над ключицей кожа была натянута.

— Давно это у вас? — указав рукой, спросил я.

— Месяц, — сказала Ольга. — Может, полтора. Оно не болит, я поэтому и…

— Поэтому и не пошли, — закончил я. — Стандартная история.

Я закрыл на секунду глаза и активировал прану. Короткий импульс, сейчас я мог работать только так.

И увидел, что внутри у Ольги целая цепочка. Над ключицей, потом в подмышке, потом ниже, к средостению. И структура была неправильная. Это же…

Прана резко отключилась. Я открыл глаза и понял, что голова кружится.

— Александр Александрович? — Ольга приподнялась. — Вам плохо?

— Мне душно, — сказал я. — У вас тут ужасная вентиляция, я напишу жалобу.

Она нервно засмеялась. Хорошо. Пусть смеётся, мне нужно было десять секунд, чтобы в голове прекратился звон.

Ну и вот тебе, Саня, за твою инициативу. Пошёл менять бумажку и заодно заглянуть по просьбе старого шарлатана, всё ли у его дочки хорошо. Всё у неё хорошо. Просто прекрасно у неё всё.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — У вас увеличены лимфоузлы. Плюс температура, потливость, похудание. В медицине этот набор называется В-симптомы, и он означает, что вам нужно срочно обследоваться.

Она посмотрела на меня.

— Это рак? — спросила она напрямую.

— Я не знаю, — сказал я. — И это не вежливость, я действительно не знаю. Так может выглядеть лимфома. Так может выглядеть туберкулёз лимфоузлов, инфекционный мононуклеоз, реакция на кошачью царапину и ещё десяток вещей. И это я смогу сказать только после биопсии.

— А если лимфома?

— Если лимфома, — сказал я, — то вам крупно повезло, что вы сидите в этом окне, а я пришёл разбираться с документами. Потому что лимфома — одна из немногих онкологий, которые лечатся до полного выздоровления.

Но для этого нужно было точно знать, что это за лимфома. Я мог бы сейчас поработать праной. До тумана в глазах и полной потери сил, но уменьшил бы узлы. Только вот патолог потом посмотрел бы в микроскоп и написал «неспецифическая гиперплазия». И Ольга Валерьевна ушла бы домой с бумажкой, что она здорова, и с процессом, который никуда не денется.

Забавно. Цыганков сорок лет мучается, что снимал людей с лечения своими камнями. А я сижу и понимаю, что могу сделать то же самое, только более изящно.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Дайте мне ваш телефон. Не для того, о чём вы подумали, у меня есть Лиля, и она страшная женщина.

Ольга неожиданно фыркнула.

— Сегодня вечером я звоню в Саратов, в областной онкодиспансер. Завтра вы сдаёте кровь у нас, я сам подпишу направление, без очереди. В пятницу вы едете на консультацию. Если возьмут биопсию сразу — значит, сразу, если запишут — значит, я позвоню ещё раз, и запишут на ближайшее число.

— Я не могу в пятницу, — сказала она. — У меня смена, и Валентина Петровна в отпуске, и…

— Ольга Валерьевна.

— Что?

— У меня в терапии лежала женщина, которая тоже не могла, — сказал я. — Полгода не могла. Потом смогла, но было уже поздно, и вся её работа прекрасно обошлась без неё. Всегда обходится.

Эту историю я придумал, но она подействовала.

Она помолчала, а потом кивнула. Написала мне свой номер на обратной стороне какого-то бланка.

— А документами-то займёмся? — спросила она.

— Точно, — я протянул ей остальные документы.

Из МФЦ я вышел минут через двадцать. Постоял, подышал воздухом. Прана уходила стремительнее, чем я думал. И я всё ещё не придумал способ, как её наладить.

Записал использование праны в своей таблице, отметил время, особенности. И отправился домой.

Утром в среду я пришёл в больницу в семь двадцать и обнаружил у себя в приёмной Марью Ильиничну.

— Александр Александрович, — сказала она трагически. — У меня кабинет затопило.

— Что случилось?

— Трубу прорвало. А у меня там картотека… Ещё никого в поликлинике толком нет, что делать?

Я отправился к ней в кабинет. Да, прорвало трубу, и пол залило знатно. Воду фтизиатр перекрыла сама, надо было спасать её карты. Засучил рукава, принялся перетаскивать коробки с её бумагами прямо в коридор.

Верхние коробки не пострадали, но нижняя пострадала довольно сильно.

— Что там было? — спросил я.

— Двадцать девять человек, — сказала Марья Ильинична. — Первая группа. Там график приёма расписан от руки, и отметки.

— Например?

— Например, что Сорокин пьёт, и его надо ловить дома в четверг, потому что в пятницу он уже никакой, — она посмотрела на меня. — Светочка всё это начала переносить в электронные карты, но этого, например, не напишешь. За это меня уволят.

— За это вас надо в пример ставить, — сказал я. — Ладно. Смотрите, как сделаем.

Я вытащил из ящика первую карту, разлепил, положил на подоконник в коридоре.

— Сушим не феном и не на батарее, иначе всё склеится в кирпич. Раскладываем по одной на любой горизонтальной поверхности, страницами вверх. Остатки перенесём в конференц-зал, он всё равно стоит закрытый.

— Мне никто не даст конференц-зал.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Кто у нас заместитель главного врача?

Она на секунду задумалась.

— Вы.

— Вот и я так думаю.

Она улыбнулась и принялась раскладывать карты. Я же позвонил Петровичу, тот как раз уже пришёл на работу, велел прийти чинить трубу.

Работали молча. Я успел сфотографировать каждую коробку и залитый угол для акта.

— Александр Александрович, а вы знаете, что у меня кабинет на третьем этаже? — вдруг спросила Марья Ильинична.

— Я же не слепой, — удивился я. — А что?

— А не должно быть на третьем, — сказала она. — Фтизиатр должен сидеть отдельно, со своим входом и своей вентиляцией. У меня кашляющий человек с бациллярной формой поднимается по общей лестнице вместе с беременными из женской консультации.

Я перестал раскладывать карты и посмотрел на неё. Вот это было гораздо интереснее прорванной трубы.

— Вы об этом сообщали?

— Всем, — сказала она устало. — Прошлому главврачу говорила. Он говорил, денег нет. Потом писала в надзор, оттуда пришло предписание, его положили в папку. Я привыкла, если честно. Как-нибудь доработаю.

— Марья Ильинична, — сказал я. — Предписание сохранилось?

— Копия у меня в сейфе.

— Достаньте. И акт по трубе я сегодня подпишу сам, с фотографиями и с формулировкой «затопление помещения, в котором размещена картотека диспансерной группы риска, вследствие износа коммуникаций».

Она смотрела на меня и не понимала.

— Зачем так сложно?

— Так надо, — сказал я. — Я решу ваш вопрос с кабинетом.

Марья Ильинична молчала секунд пять. Потом аккуратно вытерла руки бумажной салфеткой.

— Знаете, Александр Александрович, — сказала она. — Вы очень хороший человек. Спасибо.

Пришёл Петрович чинить трубу, и я оставил их одних. А сам отправился к Кречетову.

Кречетов сидел за столом и пил чай из стакана в подстаканнике. Я видел такие в поездах, но первый раз видел такой у главврача.

— Александр Александрович, что случилось? — поднял он на меня глаза. — Вид у вас усталый, а ещё только утро.

Я кратко рассказал про потоп. А потом перешёл к главному вопросу.

— Марье Ильиничне нужен другой кабинет. У нас фтизиатр сидит на третьем этаже поликлиники. Это неправильно по всем нормативам.

— Я выделю деньги, обустроим кабинет на первом этаже, — кивнул он. — Я знал про это упущение, но с финансированием сейчас сложно. Однако решим, обещаю.

— В западном крыле есть бывший физиокабинет, — сказал я. — Пустой с прошлой зимы. Отдельный вход со двора, и вытяжку там делали в двенадцатом году, она рабочая, я смотрел.

— Смету принесите до пятницы, — сказал Кречетов. — И акт приложите. С формулировками, вы это умеете.

За это мне наш главврач всегда нравился.

— Спасибо, Павел Викторович.

— Что с заводом? — перевёл он тему. — Мне звонили из области. Комбинат прислал письмо, в котором нас предлагают как площадку для пилотного проекта производственной медицины. Оборудование. Ремонт двух кабинетов. Обучение двух врачей по профпатологии, с сертификатом, за их счёт. И договор на медосмотры, там неплохие деньги в наш бюджет. Я не могу от такого отказаться.

— Это правильно, — сказал я.

— Правильно? — он на долю секунды поднял брови.

— Вещества, которые они производят там, легальны. Экологии города ничего не угрожает. Меня волнует только тот химик, который распространяет эти добавки по городу, и сами рабочие. Поэтому я не против этого проекта.

— Вы меня путаете. Говорите прямо.

— Прямо, — сказал я. — Если это пилотный проект, значит, у него должна быть точка отсчёта. Значит, первый этап проекта — анализ заболеваемости работников комбината за три года. Форма шестнадцать-ВН, обращения в здравпункт, вызовы скорой на территорию, госпитализации. С разбивкой по цехам и по сменам.

Кречетов сидел молча секунд десять.

— Получается, — сказал он. — Вы хотите взять их деньги и построить дело против них же.

Простым языком, да. Это был единственный способ разобраться с этим муторным делом.

— Всё, что вы назвали, уже лежит в системе, у ФОМСа. Не надо оформлять это как первый этап. Тарасенков всё поймёт сразу же.

— Он и так поймёт.

— Пусть поймёт, — сказал Кречетов. — Но пусть поймёт постфактум. Соглашение подпишем как есть, без аналитики. А выборку вы сделаете отдельно, своим внутренним приказом по учреждению. «Анализ структуры заболеваемости трудоспособного населения района». Просто так вышло, что в Аткарске трудоспособное население работает в малом количестве мест, и одно из них очень большое.

Это было даже лучше, чем то, что придумал я.

— Я всё сделаю, — кивнул я. — И Павел Викторович… Поздравляю вас. Карина Вячеславовна — прекрасная женщина.

Первый раз увидел, как главврач смутился. На щеках появился румянец, он опустил глаза. Кречетов, который не позволяет себе практически никаких эмоций.

— Откуда вы… Неважно, это… Она просто…

— Вы молодец, и я уверен, у вас всё получится, — улыбнулся я. — А теперь мне пора работать.

Кречетов хмыкнул и кивнул. Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь.

В двенадцать часов я отправился в лавку.

Варя стояла у прилавка над раскрытой коробкой и задумчиво смотрела в неё.

— Саш, — сказала она. — Нам зверобой прислали.

— И в чём проблема? — вздохнул я.

Не могло же не быть проблемы.

— Это не зверобой.

Ёлки-иголки.

Я подошёл, взял горсть. Действительно, не зверобой. Те же метёлки, тот же жёлтый цвет. Только лист другой, стебель квадратный в разрезе, и запах не тот.

— Что это? — спросила Варя.

— Скорее всего, золотарник, — сказал я. — Или пижма, если не повезло. Сколько прислали?

— Восемь килограммов. Вся позиция. Я им написала сразу, они ответили.

Она развернула телефон. «Товар поставлен согласно накладной. Претензии по качеству принимаются в момент приёмки. Накладная подписана без замечаний. Возврат растительного сырья не предусмотрен».

— Я подписала, — сказала Варя убито. — Водитель торопился, я посмотрела количество мест и подписала. Саш, это восемнадцать тысяч.

— Дыши, — сказал я.

— Я подписала…

— Варя. Ты подписала, что приняла восемь коробок. Восемь коробок ты и приняла, — я взял коробку и повернул к себе боком. — А теперь смотри сюда.

На боку была наклейка. Наименование, партия, дата фасовки. «Трава зверобоя, ГОСТ 21106».

— Вот, — сказал я. — Он мне пишет про качество. А это другой товар. Прислали не то, что написано на упаковке. Это называется несоответствие ассортимента.

Я сел на табурет, поставил коробку на колени и набрал номер нашего поставщика.

— Добрый день. Александр Агапов, Аткарск, «Шёпот полыни». Соедините, пожалуйста, с тем, кто отвечает за отгрузку по Саратовской области. Не с менеджером, а с руководителем направления.

Секунду подумали и соединили.

— Слушаю, — раздался мужской голос.

— У меня партия, номер сто девяносто три дробь восемь, отгрузка от двадцать четвёртого августа. На упаковке написано «трава зверобоя, ГОСТ 21106». В упаковке зверобоя нет.

— Александр Александрович, вам ответили по регламенту. Претензии по качеству…

— Я не по качеству, — сказал я мягко. — Я по маркировке.

Пауза.

— В смысле?

— В прямом. У меня на складе лежит восемь килограммов сырья в вашей упаковке, с вашим ГОСТом и с вашим номером партии. Содержимое не соответствует наименованию. Я не прошу денег и не прошу возврата.

— А что вы просите?

— Я прошу вас заменить партию, — сказал я. — А если не замените, я поступлю ровно так, как обязан. Отбираю пробу, отправляю в лабораторию на Университетской, получаю протокол по подлинности сырья. Двенадцать рабочих дней, одиннадцать тысяч, деньги мои. И дальше у меня на руках документ, что ваша фасовка с вашим номером партии содержит не то, что заявлено.

— И что вы с ним будете делать? — спросил он.

— А вот это самое неприятное, — сказал я. — Я с ним ничего особенного делать не буду. Я просто приложу его к обращению. Партия у вас, надо думать, ушла не только в Аткарск. Восемь килограммов мне, а всего в партии сколько? Тонна? Полторы? И если у меня золотарник вместо зверобоя, то он не только у меня. И где-то в этой партии сидит аптека, а не лавка. А у аптеки за подлинность сырья спрашивают уже не менеджер и не я.

Он молчал секунд пять. Я слышал, как он что-то щёлкает мышкой.

— Сто девяносто три дробь восемь, — повторил он. — Секунду.

Ещё щелчки. Потом он вздохнул.

— У нас в августе сборщик менялся, — сказал он. — Второй участок. Мне уже звонили из Балашова, но там сказали «трава мелкая», и я подумал, что это по качеству. Александр Александрович, я вас понял. Замену отправлю с ближайшей машиной, в пятницу. Пробу в лабораторию, если можно, не надо.

— Пробу я всё равно отберу, — сказал я. — И оставлю у себя. Не отправлю.

— Зачем?

— Чтобы у нас с вами и дальше не было проблем, — сказал я.

И положил трубку. Варя стояла и смотрела на меня.

— В пятницу привезут замену, — сообщил я. — До пятницы поставь на стоп эти сборы.

— Ты гений, — ахнула Варя. — Спасибо!

— Не гений, — сказал я. — Просто прочитал наклейку. Тебе ответили на вопрос «плохая ли трава», а надо было спрашивать «та ли это трава». Запомни, пригодится в жизни.

— Вокруг нашего Александра самые добрые волны, — подтвердил Геннадий, который всё это время стоял у стеллажа и делал вид, что протирает банки. — А можно я буду развозить заказы на дом в зелёном колпаке?

— Хоть в шляпе ведьмы, — махнул я рукой. — Только чтобы адреса не путал, как в прошлый раз.

— Так я же исправил! Я бабушке два пакета отдал вместо одного, она была счастлива.

— Она была счастлива, а я был в минусе.

— Это кармой вернётся, — серьёзно сказал Геннадий.

Я отсыпал горсть золотарника в бумажный пакет, надписал «проба, партия 193/8, 27.08» и убрал в ящик.

Решив ещё несколько вопросов, вернулся в свой кабинет.

— Это караул, — заявил Бумагин, резко открывая ко мне дверь. — Лена уходит!

— Куда? — удивился я.

— В Саратов. Ей там предложили место старшей медсестры отделения, и она согласилась!

Так, стоп…

— Ты уверен? — спросил я.

— Конечно! — воскликнул он. — Даже не посоветовалась, а мы…

Я уже набирал Лену. Попросил срочно зайти к себе, и она явилась через пять минут.

— Саш, что такое? Илья, а ты тут что делаешь?

— Лена, ты правда собралась уезжать в Саратов? — прямо спросил я. — И даже не поставила меня в известность?

Лена перевела удивлённый взгляд с меня на Илью и вдруг расхохоталась.

— Это он тебе так сказал? — спросила она. — Илья, ну ты серьёзно?

— Ты сама мне так сказала! — воскликнул тот.

— Я сказала, что мне предложили место, — кивнула Лена. — И ты убежал, даже не договорила до конца. Я вообще-то отказалась, никуда отсюда не собираюсь. Просто решила поделиться, что меня вообще звали. Саш, а тебе я вообще не видела смысла рассказывать, всё равно тут остаюсь.

Бумагин залился краской.

— То есть ты никуда…

— Нет, и в следующий раз сначала поговори со мной, а потом беги к Саше, — отозвалась Лена.

В этом отчасти и я виноват. Помогал Бумагину с самого начала, и он привык, что с любой проблемой можно прийти ко мне. Та же Лена, несмотря на наши близкие отношения, все свои проблемы предпочитала решать сама, за редким исключением.

— Прости меня, — поник Илья. — Я так испугался.

— Рад, что мы всё решили, — сказал я. — Илья, Лена права, такие вопросы надо решать с ней, а не со мной.

Бумагин понуро кивнул, и они ушли. Вместо них ко мне зашёл неизвестный мужчина лет шестидесяти. Невысокого роста, в чёрной кепке и тёмной кофте.

— Здравствуйте, — сказал я. — Чем могу помочь?

— Я Цыганков Валерий Петрович, — ответил он. — Что с моей дочерью?

Цыганков сел на стул для посетителей, не дожидаясь приглашения. Снял кепку, положил на колени и разгладил её ладонью.

Вблизи он выглядел хуже, чем на фотографиях. Лицо серое, руки в старческих пятнах, и дышал он через полуоткрытый рот. Так дышат люди с сердечной недостаточностью, которые уже привыкли и не замечают этого.

— Валерий Петрович, — сказал я. — Как вы узнали, что я был в МФЦ?

— Я приехал во вторник, — ответил он. — Утренним автобусом. Я вам написал письмо и потом не мог сидеть дома. Ходил вокруг этого МФЦ с одиннадцати часов утра, стыдно признаться. Думал, зайду и просто посмотрю на неё в очереди, как все. До вечера так и не решился. А потом увидел через стекло, что вы с ней разговариваете.

— Вы меня узнали?

— Я вас в интернете видел, — он усмехнулся. — Там статей про вас больше, чем про футбол было накануне чемпионата.

Это так, тут даже не поспоришь.

— И вы не зашли.

— Не зашёл, — сказал Цыганков. — Я стоял и смотрел, как вы её о чём-то спрашиваете, а она расстёгивает воротник. И понял, что если бы вы просто меняли бумажки, вы бы её не просили расстёгивать воротник.

Он поднял на меня глаза.

— Что с моей дочерью, Александр Александрович?

Я мог сейчас сказать, что это врачебная тайна, до свидания. Формально я был бы прав на сто процентов, потому что дочери тридцать четыре года, и никаких прав у него нет никаких, и он это знал.

Но я подумал, что если я его выгоню, он никуда не уедет. Он останется в этом городе, снимет комнату и будет ходить вокруг МФЦ ещё месяц.

— У неё увеличены лимфоузлы, — сказал я. — Несколько групп. Плюс температура по вечерам, потливость и потеря веса. Это набор, который требует немедленного обследования.

— Это рак?

— Это подозрение, — сказал я. — Не диагноз. Диагноз ставит патолог по кусочку ткани. Так может выглядеть лимфома, так может выглядеть туберкулёз, так может выглядеть ещё десяток болезней. В пятницу она едет в Саратов, в областной онкодиспансер. Я уже договорился. Вы и сами должны знать порядок.

Он молчал.

— Лимфома, — сказал он наконец. — Это же…

— Это, из всей онкологии, самое благодарное. Лимфомы лечат до полного выздоровления, в том числе на третьей стадии. Не все и не всегда, но лечат. Именно поэтому мне не нужны ничьи инициативы.

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас объясню, — сказал я. — Валерий Петрович, вы не подходите к дочери. Не звоните, не пишете, не караулите у МФЦ. Не встречаете её у подъезда. Ничего.

Он вскинул голову.

— Я её отец.

— Вы человек, который ушёл, когда она была классе в третьем, — сказал я ровно. — И появитесь ровно в тот момент, когда ей нужно ехать на биопсию. Знаете, что будет? Она не поедет в Саратов. Она будет две недели разбираться с вами. Плакать, кричать, звонить матери, ходить по своим подругам и рассказывать, что папа нашёлся через двадцать лет. И на биопсию у неё не останется ни времени, ни сил.

— Я не буду…

— Будете, — сказал я. — Не потому, что вы плохой. Потому, что вы шестьдесят с лишним лет живёте с этой историей и хотите её закрыть. И, что важнее, вы хотите закрыть её сейчас, потому что понимаете: если она заболеет всерьёз, потом может быть поздно. Это по-человечески понятно. Но это не про неё, это про вас.

Цыганков смотрел в пол.

— Я мог бы просто быть рядом, — сказал он тихо. — Я же ничего не буду делать. Только рядом.

— А ещё?

— Что?

— Я спрашиваю, а ещё что вы собирались? — повторил я. — Валерий Петрович, вы собирались лечить её вашими камнями? Хотя сами же и убедились, что они не работают!

Он не ответил.

Ёлки-иголки.

— Я не собирался, — наконец выговорил он. — Я не такой дурак, каким был! Я не буду её лечить, я знаю, что это не работает! Я всё знаю!

— Вы знали и в нулевых? — спросил я.

— Нет, — сказал он.

— Валерий Петрович, я не хочу быть с вами жестоким, — сказал я. — Но вы четыре раза в своей жизни решили, что понимаете в человеке больше, чем врач. И погибли люди. И я знаю, что вы вините себя и сами. Но я не позволю вам сделать ничего такого с вашей же дочерью.

Он сидел, вцепившись в кепку.

— А когда?.. — он поднял голову. — Когда можно будет?

— Когда закончится лечение, — сказал я. — Или когда выяснится, что лечить нечего и это была банальная инфекция. Тогда приезжайте, стойте у подъезда, пишите ей письма, делайте что хотите, это уже не моё дело.

Цыганков долго молчал.

— Хорошо, — сказал он и начал подниматься со стула, тяжело, обеими руками упираясь в колени. — У меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Скажите мне результат. Когда узнаете. Просто одно слово, есть или нет.

— Скажу, — сказал я.

— Правду скажете? Не пожалеете меня?

— Я вас не жалею, — ответил я. — Скажу как есть.

Он вдруг усмехнулся.

— Верю.

Он снова надел кепку и ушёл. Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь.

До последнего ждал от него какого-то второго дна. Что он что-то знает. Что он поймёт про мою прану, скажет какое-нибудь слово, откроет какую-нибудь тайну, и я хотя бы получу зацепку.

Никакого дна не оказалось. Просто больной старик, который сорок лет назад поверил жулику в Саратове, испортил четыре жизни и свою заодно, а теперь приехал в чужой город на автобусе и таскал в сумке коробку с камнями.

Обычный человек. Никакой магии.

А потом я достал свою таблицу. Записывал расходы своей праны, но надо было искать закономерность.

Итак. Что у меня есть? Использования, своё самочувствие, время латентности. Открыл новую страницу и начал писать.

«Гипотеза. Прана — не заряд, а функция. Работает как любая функция организма: зависит от сна, питания, симпатического тонуса. Ухудшается при истощении. Тренд к снижению, возможно, необратим. Разброс внутри тренда управляем».

Дальше.

«Вывод первый. Я потратил половину этого года впустую».

И это было чистой правдой. Сколько раз я включал прану просто потому, что мог? Посмотреть, что у пациента с печенью, когда через два часа придёт биохимия. Проверить, действительно ли у бабушки болит колено, когда достаточно было рентгена по ОМС.

«Вывод второй. Правила расхода».

Не использовать там, где диагноз ставится осмотром, анамнезом или анализом. Не использовать для подтверждения того, в чём я уже уверен. Использовать только в ситуации, где обычная медицина не успевает по времени. Заранее знать, что именно я ищу. Не шарить наугад. Записывать всё. Не для отчёта, а потому что это единственный доступный мне научный метод в этой абсурдной ситуации.

Выгляжу сейчас как сумасшедший. Заместитель главного врача районной больницы пишет протокол по использованию сверхъестественных способностей. С нумерацией пунктов.

Хотя, если честно, а что мне ещё делать? Свечки жечь? Медитировать? В моём распоряжении не было ни магической академии, ни учителя, ни книжки с ответами. Так что как умею, так и разбираюсь.

Я перевернул лист и написал наверху: «Приоритет».

Смысл был простой. Если у меня осталось, условно, тридцать серьёзных вмешательств до полного нуля, то я должен заранее знать, на что я их потрачу.

'1. Дети. Любые, всегда, без обсуждения.

2. Острое состояние, когда до диагноза нужно меньше часа, а диагноз меняет тактику.

3. Симонова О. С. при необходимости, после морфологии.

4. Лиля. Отец и мать. Дядя. Родные вне очереди.

Не тратить: диагностика при наличии времени. Хроника. Собственное любопытство. Чужое любопытство. Никогда на демонстрацию'.

И отдельной строкой добавил:

«Допустить, что не сработает. Тогда я останусь просто врачом. Это, в общем, немного».

Так, всё. Хватит философии, у меня жалоба на столе лежит. Пора заняться работой.

«…врач Дегтярёв в грубой форме отказался госпитализировать мою мать, Кузнецову Раису Фёдоровну, 78 лет, находившуюся в тяжёлом состоянии, заявив дословно: „если вам так хочется в больницу, идите и ищите другого врача“. На мою просьбу вызвать заведующего ответил, что заведующий скажет то же самое…»

Взял телефон и позвал Дегтярёва к себе. Человек работает пару дней, а уже жалоба. Нехорошо.

Антон явился через семь минут.

— Александр Александрович, я…

— Садись, — сказал я. — Историю Кузнецовой принёс?

Он молча положил передо мной карту. Я открыл.

Так. Женщина семьдесят восемь лет, обратилась в понедельник. Жалобы: слабость, кашель две недели, температура тридцать семь два. Осмотр расписан подробно, что уже хорошо. Аускультативно жёсткое дыхание, хрипов нет. Сатурация девяносто семь. Частота дыхания восемнадцать. Давление сто тридцать на восемьдесят, пульс восемьдесят два. Сознание ясное. Отправлена на рентген, рентген в тот же день, пневмонии нет. Анализ крови — лейкоциты семь с небольшим.

Назначено лечение амбулаторно, повторный осмотр через три дня, инструкции при ухудшении расписаны, включая «при ЧД более двадцати двух или сатурации ниже девяноста четырёх вызов скорой».

Я закрыл карту.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил я.

Антон сглотнул.

— Я готов написать объяснительную. Я понимаю, что я не имел права так разговаривать, и…

— Я не про разговор. Я про медицину. Что ты сделал?

— Я… отказал в госпитализации.

— Ты правильно отказал в госпитализации, — сказал я. — Более того, ты сделал это грамотнее, чем половина моих терапевтов с двадцатилетним стажем. У тебя расписаны частота дыхания и сатурация. У тебя есть рентген в день обращения. У тебя есть критерии обращения за помощью, написанные в карте, а не сказанные на словах. Ты сработал по стандарту от первой до последней строчки.

Он смотрел на меня и молчал.

— Показаний к стационару у неё не было, — продолжил я. — Ни по шкале, ни по здравому смыслу. Если бы ты её положил, там она бы и получила свою пневмонию. Реальную, а не выдуманную. Ты это понимал?

— Понимал, — сказал Антон. — Я поэтому и…

— Поэтому и сказал ему про «идите ищите другого врача»?

Он покраснел.

— Её сын на меня двадцать минут кричал, — сказал Антон тихо. — Александр Александрович, я не оправдываюсь. Он кричал, что я убийца, что мне лишь бы отделаться, что у него мать умирает, а я студент и мне всё равно. И я… я сорвался. И сразу понял, что сказал глупость.

— Понял и что сделал?

— Ничего, — сказал он. — Он ушёл. Я остался принимать, у меня в коридоре сидело одиннадцать человек.

Я кивнул. Ну, всё понятно, обычная история.

— Значит, слушай сюда, — сказал я. — Объяснительную ты писать не будешь. Мы напишем ответ на обращение. От учреждения, с моей подписью.

Я взял чистый лист.

— Структура такая. Первый абзац: по существу обращения проведена проверка. Второй: изложение объективных данных на момент осмотра. Цифры. Сатурация, частота дыхания, давление, температура, результат рентгенографии от того же числа, результат анализа крови. Третий абзац: показания к экстренной госпитализации отсутствовали в соответствии с критериями, лечение назначено в соответствии с клиническими рекомендациями, приложение копии. Понимаешь, что происходит?

— Вы… доказываете, что я прав.

— Я не доказываю, я показываю. Разница есть. А теперь четвёртый абзац, и он самый важный, — сказал я. — В нём мы приносим извинения за форму общения врача с родственником пациента. Отдельно.

Антон нахмурился.

— Но если мы извинимся, они же решат, что мы признали…

— Они решат, что их услышали, — добавил я. — Антон, у человека мать болеет и он волнуется. Ему не нужна была койка. Ему нужно было, чтобы кто-то ему всё объяснил. Вслух ты не сказал ему ничего.

Он молчал.

— А если они не успокоятся? Пойдут дальше?

— Пусть идут, — сказал я. — С этим ответом на руках я готов встретить кого угодно, вплоть до прокуратуры.

Антон выдохнул.

— Я всё понял, — сказал он. — Александр Александрович, больше такого не повторится!

— Я надеюсь, — кивнул я. — В свободное время ходи к Юле, она научит тебя общаться с пациентами. А теперь садись за ответ к жалобе.

Через двадцать минут ответ был готов, и Антон ушёл. Я сам лично позвонил сыну той пациентки, и уладил вопрос ещё и с ним.

Потом взялся за приказ. «О проведении анализа структуры заболеваемости трудоспособного населения Аткарского муниципального района». Красивое название, ни к чему не придерёшься.

Внутри я расписал всё сухо и подробно. Цель: оценка структуры заболеваемости лиц трудоспособного возраста для планирования профилактических мероприятий. Период: три года. Ответственный: заместитель главного врача. Исполнители: медицинский статистик, заведующие отделениями в части предоставления данных. Источники: форма шестнадцать-ВН, данные о вызовах скорой медицинской помощи, сведения об обращениях и госпитализациях, выгрузка из территориального фонда. Срок предоставления сводной справки двадцать рабочих дней.

К обеду выяснилось первое препятствие. Светлана из отдела статистики принесла мне первую выгрузку и виновато сказала:

— Александр Александрович, по цехам не получится.

— А как получится?

— По работодателю в целом. Вот, комбинат — одна строка. И ещё по месту жительства, по участкам. А что человек в третьем цехе работает, у нас нигде не написано. Это же не наша информация, это их.

Я посмотрел на выгрузку.

Ну да. Логично. Медицинская система не знает, где именно внутри предприятия работает человек. Она знает адрес прописки и полис.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда делаем иначе. Дай мне разбивку по участкам обслуживания. И отдельно все вызовы скорой на адрес комбината.

— Это можно, — сказала Светочка. — Это быстро.

Смысл был простой. Я не знаю, кто работает в третьем цехе. Зато я могу посмотреть это по предоставленной выборке.

Если в этом кусочке города мужчины двадцати пяти — сорока лет обращаются с давлением и сердцебиением чаще, чем в остальном городе, уже можно зацепиться.

Первые цифры пришли к четырём часам, и я оказался прав. Обращений было довольно много. Нарушения ритма, тахикардия, возбуждение… Классика.

Я сложил листы в отдельную папку и убрал в сейф. А через сорок минут позвонил Тарасенков.

— Александр Александрович! — голос был бодрый. — Не отвлекаю?

— Слушаю вас, Дмитрий Игоревич.

— По пилоту. Мы соглашение подписываем в понедельник, я хотел заранее обговорить детали, чтобы не было потом неловкостей. Мы берём на себя обучение двух специалистов по профпатологии. Полностью, включая проживание в Саратове. И вот по кандидатам.

Ага, началось.

— Слушаю.

— Одного специалиста, я думаю, вы назовёте сами, у вас люди толковые, — сказал Тарасенков. — А второго позвольте предложить нам. У нас в здравпункте работает фельдшер, он уже, по сути, занимается производственной медициной, знает специфику, знает людей. Ему бы диплом и сертификат, и он идеально впишется. Мы даже готовы, чтобы он работал в штате больницы, если так удобнее. Ставку оплачиваем мы.

Он предлагал мне посадить своего человека в мою больницу. С сертификатом профпатолога. То есть человека, который будет читать все медосмотры работников комбината, знать все диагнозы, все жалобы, и, что самое очаровательное, знать, какие именно данные я запрашиваю.

Причём он предлагал это так мило, что отказаться было почти неприлично.

— Дмитрий Игоревич, спасибо, — сказал я. — За обучение искренне спасибо, это нам нужно, и мы принимаем.

— Отлично!

— По кандидатам ситуация такая, — продолжил я. — Врач в штате учреждения — это наш работник. Отбор наш, подчинение наше, ответственность наша. Иначе я не подпишу, потому что за его подписи под заключениями отвечать буду я. Поэтому кандидатов назовём мы, а вы, если хотите, посмотрите их резюме и скажете своё мнение, я учту.

Пауза.

— То есть нашего человека вы не берёте.

— Я беру любого человека, который придёт на общих условиях и пройдёт отбор, — сказал я мягко. — В том числе вашего фельдшера. Пусть подаёт документы, я посмотрю. Но принимать буду я, и работать он будет на меня.

Ещё пауза.

— Разумно, — сказал он наконец. — Хорошо, Александр Александрович, я передам. У вас, кстати, приказ вышел какой-то по заболеваемости района, мне сказали?

Ах, вот как. Уже сказали. В тот же день.

— Вышел, — подтвердил я. — Плановая аналитика, готовим базу под ваш же пилотный проект. Нужны исходные данные по трудоспособному населению, иначе потом не с чем будет сравнивать результат. Вы же хотите видеть эффект от вложений?

— Хочу, — сказал Тарасенков.

— Вот и я хочу.

— До понедельника, — сказал он и положил трубку.

Вечером я ещё раз заглянул в лавку. Варя встретила меня у прилавка с бумажкой в руке.

— Смотри, — сказала она. — По ящикам разложили. Мне три соседки принесли.

Листовка была цветная, глянцевая, явно из типографии. «ФИТО-МАРКЕТ. ОТКРЫТИЕ 29 АВГУСТА». Скидки, шары, дегустация чая. А ниже, помельче, красным:

«Только настоящие травы от проверенных производителей. Никакой пересортицы и кустарной фасовки!»

Я прочитал и засмеялся.

— Тебе смешно⁈ — возмутилась Варя.

— Мне очень смешно, — сказал я. — Шары — это сильный ход, конечно.

— Что нам делать?

— Ничего из того, чего он от нас ждёт, — сказал я. — Он ждёт, что мы уроним цены. А мы просто продолжим работать. И ещё, введём бесплатные консультации по сочетанию трав и препаратов. Вести будут Катя и Никита.

— Они же студенты!

— Они студенты фармацевтического, заочники, — сказал я. — У них в программе фармакогнозия и фармакология, они это знают лучше, чем половина города. Так что это будет хорошим ответом.

Тут за моей спиной раздалось деликатное покашливание.

Я обернулся.

Геннадий стоял в дверях подсобки в зелёном колпаке. Высоком, с загнутым кончиком, и бубенчиком.

— Геннадий, — сказал я. — Что это?

— Это образ, — с достоинством ответил Геннадий. — Ты же разрешил.

— Я разрешил зелёный колпак. Я не разрешал бубенчик.

— Бубенчик — это звуковое оповещение, — сказал он. — Клиент слышит, что доставка идёт, и заранее настраивается. Это снимает тревожность.

Варя за прилавком уже лежала от смеха.

— Ладно, — сказал я. — Носи. Но если хоть один клиент напишет, что к нему приходил эльф и звенел под дверью, колпак снимаешь.

— Не напишут, — сказал Геннадий уверенно. — Уже привыкли!

На следующий день Светлана из статистики подготовила мне список пациентов, которые вызывали скорую и работали на заводе.

Я сел и начал читать. Много повторных. Много «отказался от госпитализации». Много обращений в понедельник, то есть после смены с воскресенья на понедельник.

А потом замер.

«Мельников Роман Андреевич, 1991 г.р. Обращение 14.08. Диагноз: гипертензивный криз. Обращение 22.08: нарушение ритма. Тревожное расстройство».

Фамилия мне что-то говорила. И затем я понял…

Я открыл ящик, достал папку с материалами по пилотному проекту и нашёл письмо комбината. Приложение вторым листом «Сведения о медицинском персонале здравпункта».

«Фельдшер здравпункта Мельников Роман Андреевич, 1991 года рождения. Образование среднее медицинское. Второе образование химическое. Стаж работы по специальности 6 лет».

Тот самый фельдшер, которого Тарасенков вчера предлагал мне посадить в штат больницы.

Он не просто работал в здравпункте. У него было химическое образование, и он сам обращался к нам с тем же набором.

Я уверен, что это и есть тот химик, что торговал за пределами завода этими БАДами.

И именно его завод хотел провести ко мне в больницу.

Дальше события разворачивались стремительно.

В девять сорок в моём кабинете сидел человек, которого я собирался взять на работу, хотя знал про него то, за что нормальные люди не берут на работу никого.

Мельников Роман Андреевич, одна тысяча девятьсот девяносто первого года рождения, фельдшер здравпункта комбината. Он пришёл с дипломом медучилища, двумя справками о повышении квалификации и сертификатом.

— Вот, — сказал он. — Я всё собрал. Мне Дмитрий Игоревич сказал, что от вас зависит, возьмут меня или нет.

— От меня, — согласился я.

Он был худой. Тридцать пять лет, а на висках уже седые волосы, и кожа лица сероватая.

Я разложил его бумаги.

— Училище саратовское, — сказал я. — А до училища чем занимались?

— А до училища у меня химфак был, — гордо сказал Мельников. — Три курса. Университет, органика.

— Почему ушли?

— Да как… — он повёл плечом. — Мать заболела. И я посмотрел, как её лечат, и понял, что органика моя ей вообще никак. Ушёл. Год работал, потом в училище.

— Мать сейчас как?

— Похоронил в две тысячи двадцатом.

Я кивнул. Такие истории в медицине частая история.

— Шесть лет в здравпункте, — сказал я, глядя в трудовую. — Один?

— Один, — сказал он, гордость вылезла уже целиком. — Александр Александрович, вы поймите, у нас на смене до пятисот человек. Я в шесть утра прихожу и в семь вечера ухожу, и это нормальный день.

— Осмотры сами проводите?

— Сам. Двести человек за смену.

— Двести человек, — повторил я. — За сколько времени?

Он замялся на полсекунды.

— За два часа примерно.

Я посчитал в голове. Тридцать шесть секунд на человека, включая манжету. Всё понятно.

Но я не стал этого говорить. Я вообще собирался в этом разговоре говорить как можно меньше.

— Тяжело вам, — сказал я.

— Тяжело, — с готовностью согласился Мельников. — Но я не жалуюсь. Мужики хорошие. Они ж ко мне не только по травме идут, они идут просто поговорить. Я для них там… ну, единственный, кто в белом.

— Верю.

— И я им помогаю, — сказал он. — Не только таблетками. Я им режим объясняю, питание. Вы же знаете, какой у нас режим. Двенадцать часов, ночные через два дня, а дома дети, семья и всё прочее. Люди приходят на смену уже выжатые. Я им говорю, мол мужики, вам надо чем-то держаться.

Я взял ручку и стал что-то писать в блокноте. Просто чтобы Мельникову было легче говорить.

— Чем держаться? — спросил я.

— Ну, поддержка, — сказал Мельников. — Витамины группы B, магний. Я им подбираю индивидуально, у меня всё-таки химическое образование, я состав читаю не как в аптеке читают. Аптечное всё дорогое и половина пустая, вы же сами знаете.

— Знаю.

— А я беру нормальное. И развешиваю по порциям, чтобы человек не думал. Пришёл, взял пакетик, размешал, выпил.

— Развешиваете сами?

— Сам, — сказал он. — Дома, на кухонных весах. Пакетики покупаю на маркетплейсе, зип-локи. Знаете, там по тысяче штук, дешёво совсем.

Он рассказывал это легко. Как человек, который не совершает преступления, а работает сверхурочно и хочет, чтобы это заметили.

— Роман Андреевич, — сказал я. — А сырьё где берёте?

— Так у нас же на складе, — сказал Мельников. — У нас же ингредиентка идёт, комбинат по добавкам работает. Там кофеин фармакопейный, там таурин, нормального качества, лучше, чем в спортпите. Я договорился с кладовщиком, он мне по остаткам отдаёт. Оно всё равно списывается, там же по нормам списание идёт, естественная убыль, недовес мешка. Ну и…

Он остановился.

— Я не воровал, — сказал он быстро. — Вы не подумайте. Это списание. Это всё равно уходит.

— И не думаю, — сказал я.

Я действительно не думал. Я знал.

Он выносит сырьё с комбината. По договорённости с кладовщиком, под видом естественной убыли, дома фасует его на кухонных весах в зип-локи по тысяче штук за копейки, а потом отдаёт мужикам с ночной смены. И, судя по всему, отдаёт не бесплатно. Разница между «я помогаю» и «я торгую» тут стирается настолько плавно, что он и сам не заметил, где перешёл границу.

И он думает, что эту схему я оценю, как врачебную инициативу. Что это будет плюсом при его устройстве. Он не понимает, что делает на самом деле.

А самое интересное, это невозможно доказать.

У меня на руках есть протокол лаборатории на порошок, который попал ко мне незаконно. Сам порошок состоит из веществ, которые продаются свободно: кофеин, синефрин, йохимбин. Следы ацетона и хлорид-ионов — это плохое сырьё и грязная тара, нарушение технологии. Кладовщик, если его спросят, скажет, что ничего не отдавал. Мельников скажет, что помогал коллегам из личных запасов. И оба будут выглядеть убедительнее меня, потому что я — заместитель главного врача, который зачем-то полез в чужое дело.

Хорошо. Тогда думаем не про доказательства, а про людей.

Вариант первый: я его не беру. Пишу отказ, обосновываю, ссылаюсь на квалификацию. Что происходит дальше? Мельников остаётся на комбинате. Только теперь он будет знать, что зам главного врача его почему-то не пропустил, и станет осторожнее. И порошок будет тот же, а я буду сидеть в нескольких километрах и ничего не видеть. А Тарасенков просто заведёт в больницу другого человека, другим путём, потому что ему нужен не Мельников, ему нужен свой человек в моём учреждении.

Вариант второй: я его беру. Он получает трудовой договор, должностную инструкцию и подпись под ней. Всё, что он пишет, я вижу. Всё, что он делает в здравпункте, перестаёт быть частным делом комбината и становится частью деятельности учреждения, за которую отвечаю я. А значит, у меня появляется законное право туда войти, посмотреть журналы, посмотреть аптечку.

И третье. Он не циник.

Мельников сидит передо мной и с настоящей, неподдельной гордостью рассказывает, как он помогает мужикам держаться. Он бросил органику ради больной матери, шесть лет тянет пятьсот человек в одиночку и искренне считает, что порошок — это его личный вклад в здоровье района. Он не понял, что делает. Думает, что дал людям витамины, а дал полтора грамма кофеина за смену.

Его просто надо переучить. А переучить можно только того, кто сидит от тебя через коридор.

— Роман Андреевич, — сказал я и отложил ручку. — Давайте я вам сначала измерю давление.

Он засмеялся.

— Да зачем, у меня всегда высокое.

— Вот поэтому.

Он вздохнул и закатал рукав. Я принялся за измерение.

Сто шестьдесят на сто два. Пульс девяносто восемь, и не то чтобы совсем ровный.

— И часто у вас так? — спросил я.

— Да всегда, — сказал Мельников. — Это у меня семейное, у отца тоже было.

— Скорую вызываете часто?

Он посмотрел на меня внимательно.

— А вы откуда знаете?

— Я заместитель главного врача, — сказал я. — И такие вещи могу узнать легко.

— Ну… было, — сказал он. — Нервы. Часто без выходных пашу.

— Диагноз какой поставили?

— Нарушение ритма, — сказал он неохотно. — И тревожное расстройство написали. Но это ерунда, это они всегда пишут.

— Роман Андреевич, — сказал я. — Вы вот мужикам магний подбираете. А себе?

— Себе некогда.

Я собрал его бумаги.

— Документы приму, — сказал я.

— Спасибо. Александр Александрович, я правда…

— Не всё, — сказал я. — У меня есть условия. Обучение вы проходите по нашей программе. Программу составлю я. С первого числа вы ведёте документацию здравпункта по нашей форме и сдаёте мне ежемесячно. И вы становитесь на диспансерное наблюдение как сотрудник. ЭКГ, холтер, биохимия, всё как положено.

— Да зачем мне холтер…

— Затем, что я не подписываю допуск к работе человеку с давлением сто шестьдесят на сто два и неровным пульсом, — сказал я. — Вы сами предсменные осмотры проводите. Представьте, что вы сейчас на своём месте, а я к вам пришёл с такими цифрами. Вы бы меня пустили в цех?

Он помолчал.

— Не пустил бы, — признал он.

— Вот и я не пущу. Согласны?

— Согласен, — сказал Мельников и улыбнулся.

Он ушёл, а я ещё минуту сидел и смотрел на дверь. Что ж, пока всё складывается как надо.

Ольга Валерьевна Симонова пришла ко мне в десять пятнадцать

— Проходите, — сказал я.

Она села и положила передо мной результаты анализов.

Гемоглобин сто восемнадцать. Лейкоциты в норме, лимфоциты по нижней границе. СОЭ сорок два. ЛДГ четыреста восемьдесят при верхней границе двести пятьдесят. Щелочная фосфатаза повышена умеренно. Кальций нормальный, и это хорошо. Общий белок на нижней границе.

— Плохо? — спросила Ольга.

— Не плохо, — сказал я. — Ожидаемо. Это ровно то, что я предполагал во вторник.

— А что означает эта ЛДГ?

— Лактатдегидрогеназа, — сказал я. — Фермент, который есть в каждой клетке. Когда клеток делится много и они быстро гибнут, он выходит в кровь. Сам по себе он ничего не говорит. Он бывает высоким при инфаркте, при гепатите, при гемолизе, даже после хорошей тренировки. Но в вашей ситуации, вместе с СОЭ, вместе с температурой и вместе с тем, что я у вас пальпирую, он подтверждает, что процесс активный, и он системный.

— То есть это точно…

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Диагноз ставлю не я. Диагноз ставит патологоанатом, который посмотрит ваш узел под микроскопом и сделает иммуногистохимию. Всё, что делаю я и вот эти бумажки, это основание для того, чтобы вас взяли без очереди. Понимаете? Я собираю вам пакет документов. Как вы собираете человеку пакет на субсидию.

Она вдруг засмеялась.

— А вот так понимаю, — сказала она. — Так гораздо понятнее, чем когда мне говорят «надо обследоваться».

— Значит, работаем. Пятница, Саратов, десять утра, второй этаж, кабинет двести четыре. Направление у вас, талон у вас, ваши анализы приложены. Мужа берите с собой, для поддержки.

— У меня нет мужа, — сказала Ольга. — Был, но мы развелись.

Автоматически подумал, что это было бы интересно знать её отцу. Но я дал слово.

— Понятно, — кивнул я. — Простите.

— Ничего, с этим поздравлять надо, — улыбнулась женщина. — Я и одна справлюсь.

Я кивнул. Всё это время сидел и держал прану выключенной. Потому что сейчас моё вмешательство ничего бы не изменило.

Ольга ещё раз поблагодарила меня и вышла.

В одиннадцать я зашёл к фтизиатру.

После потопа и моих распоряжений Марью Ильиничну перевели в кабинет с отдельным входом. Отлично.

— Александр Александрович! — сказала она. — Садитесь. Я пирог из дома принесла.

— Марья Ильинична, я на десять минут.

— Пирог с капустой, — строго сказала та. — Садитесь.

Я сел. Против пирога с капустой аргументов не нашлось.

— Хороший кабинет, — сказала она. — Окно на восток. И бактерицидку новую поставили, я подпишу акт.

— Подпишите.

— Только зачем, — сказала Марья Ильинична вдруг.

Я поднял глаза.

— В смысле?

— Да в прямом, — она аккуратно поставила чашку. — Александр Александрович, вспомните, сколько мне лет. Только не вслух. Я в колонии двадцать два года отработала, там у меня было по сорок человек с открытой формой одновременно, и я тогда думала, что вот выйду на волю, в поликлинику, и будет мне тишина и старость. И вот я сижу тут. И работаю до последнего, потому что мне некому это отдать.

— Ставка одна?

— Ставка одна. И желающих ноль. Молодёжь во фтизиатрию не идёт, вы же знаете почему. Это не онкология, тут ни статуса, ни денег, тут алкоголики, бездомные и вечная маска на лице. А если я уйду, кабинет закроют. Мои пациенты поедут в Саратов, а они в автобус не сядут. Они таблетки-то через день пьют. Через год будет вспышка на весь район. Так что я работаю до последнего.

Я слушал и не перебивал.

— У вас кто-нибудь на примете есть? — спросил я. — Хоть кто-то, кого можно уговорить?

— Нет, — покачала она головой.

Я сделал себе мысленную пометку. Надо обговорить этот вопрос с Кречетовым. Опыт Марьи Ильиничны никем не заменить, но ей тоже пора бы и отдохнуть.

— Спасибо за пирог, — поблагодарил я.

— Заходите ещё, — сказала Марья Ильинична. — С вами приятно чаёвничать.

В мэрию я отправился к двум часам дня. Сначала решил все вопросы у себя в кабинете, а потом отправился к Старовойтову.

Мэр из-за стола не вышел, только указал на стул.

— Садитесь, Александр Александрович, — сказал он. — Вы по какому вопросу?

— По автобусу.

— По какому автобусу?

— По вашему, — сказал я. — У администрации на балансе стоит ПАЗ. Тридцать второй, две тысячи семнадцатого года. Он возит школьников с сентября по май, и в июне–августе стоит в гараже. Мне он нужен один день в неделю. Четверг.

Старовойтов взял карандаш и повертел его в пальцах.

— Вы в чужой карман хорошо смотрите, — сказал он.

— Вы сами меня взяли на такую должность в мэрии, — сказал я. — Смотреть, где у района лежит неиспользуемый ресурс.

— Зачем вам автобус?

— Игорь Валентинович, вы прекрасно знаете, что из многих посёлков до Аткарска на транспорте не добраться. У нас есть буханка, которая возит нескольких врачей на выезды в сёла. Но будет удобно раз в неделю подвозить на транспорте людей из сёл в поликлинику. Нужна ваша подпись. Водитель ваш, штатный. Топливо наше, из моего фонда. Всё, что вам от этого прилетит, это строчка в отчёте о том, что администрация обеспечила транспортную доступность медицинской помощи в сельской местности.

— Красиво говорите, — сказал Старовойтов. — Но с первого сентября автобус снова будет возить детей в школы.

— В четверг он детей не возит, — сказал я. — Я смотрел расписание подвоза. Четверг у вас единственный день, когда обе смены закрыты первым рейсом, и машина свободна с девяти утра до трёх часов дня.

Старовойтов посмотрел на меня и коротко, неохотно усмехнулся. Придвинул к себе чистый лист, что-то на нём написал и отчеркнул.

— Подпись будет, — сказал он. — Пользуйтесь.

Я кивнул, но уходить не собирался. Знал по опыту, что это ещё не всё.

— Вы в понедельник с заводом документы подписываете, — сказал он.

— Да.

— Смотрите внимательно, — сказал он.

Я поднял брови.

— Игорь Валентинович, вы говорили ровно обратное. Что я всё усложняю и мешаю с той стороны, с которой не разбираюсь. И сами говорили, что мне стоит подписать те документы. Так что не так?

Старовойтов посмотрел в окно.

— Если вы в понедельник встанете и скажете «нет», в следующем году у вас не будет ни одной заявки, которая пройдёт с первого раза. Поэтому скажите «да». И все будут в шоколаде.

— И вы в том числе, — сказал я.

Он посмотрел на меня почти с удовольствием.

— И я в том числе, — кивнул Старовойтов. — Завод должен функционировать.

Он никогда не притворялся, что действует из любви к человечеству. У него свой корыстный интерес, и он его даже не скрывает.

— Я и не собираюсь воевать, — ответил я. — И собираюсь подписать. Так что не переживайте понапрасну.

Встал и вышел из кабинета.

После работы в мэрии отправился в свою лавку. И увидел на двери листовку.

«БЕСПЛАТНАЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ. Проверим, можно ли пить ваши травы вместе с вашими таблетками. Четверг и суббота, с 14:00. Специалисты аптечного дела».

Ниже кто-то от руки дописал: «И расскажем, что не надо».

За столиком у окна сидели Катя и Никита. Оба в белых халатах, и оба в эту минуту переживали худшие пятнадцать минут своей карьеры.

Перед ними сидела бабушка. А перед ней лежал список. Одиннадцать позиций, написанных на обороте квитанции. И полотняный мешок литров на пять.

— … а я говорю, надо сначала посмотреть взаимодействие с варфарином, — шипел Никита.

— А я говорю, надо сначала спросить, что в мешке! — шипела Катя.

— В мешке зверобой, — сказала бабушка спокойно.

— Это не зверобой, — сказала Катя.

— Мне сказали, зверобой.

Я взял табурет и сел рядом.

— Работайте, — сказал я. — Я просто послушаю.

Они посмотрели на меня с надеждой обречённых.

— Александр Александрович, тут одиннадцать препаратов, — сказал Никита.

— Вижу.

— И мы не знаем, с чего начать.

— Два вопроса, — сказал я. — Из этих одиннадцати какой один нельзя пропустить ни при каких обстоятельствах?

Никита посмотрел в список.

— Варфарин, — сказал он. — Потому что если он выпадет, будет тромбоз, а если передозировка — кровотечение. Узкое терапевтическое окно.

— Хорошо. Что из травы вообще трогает варфарин?

— Зверобой трогает, — сказала Катя. — Он индуктор, он ускоряет метаболизм, и МНО падает.

— Клюква трогает, — сказал Никита. — И чеснок. И гинкго.

— Дальше сами, — сказал я и замолчал.

Они говорили сначала неуверенно, потом всё быстрее, и через десять минут это уже была нормальная работа. Разложили список на три группы, вычеркнули четыре травы совсем, две оставили.

— Антонина Степановна, это не зверобой. У зверобоя листья с прозрачными точками, вот, к свету посмотрите. А это донник. Он тоже кровь разжижает. Вам его нельзя вообще.

Бабушка посмотрела к свету.

— Ишь ты, — сказала она. — А я его полгода пью.

— Поэтому у вас, наверное, синяки, — сказала Катя. — Правда?

— Правда.

Я встал и отошёл к прилавку, где Варя пересчитывала пакетики.

— Саш, они с двух часов не встают, — сказала она. — Одиннадцать человек уже. И четыре покупки. И одна женщина сказала, что придёт в субботу с мужем.

— Отлично.

— И ещё, — Варя понизила голос. — Они решили теперь в халатах ходить. И Геннадий тоже. Он сказал, что в халате чувствует ответственность.

Гена появился из подсобки ровно на этой реплике. В халате. И в зелёном колпаке с бубенчиком.

— Александр Александрович, — сказал он торжественно. — Я придумал стратегию.

Он положил передо мной вырванный из тетради лист в клетку. Сверху было написано «МАРКЕТИНГОВАЯ СТРАТЕГИЯ НА СУББОТУ».

Пункт первый: «Купить шары больше их».

Пункт второй: «Поставить у их входа человека с нашими листовками (можно меня)».

Пункт третий: «Пустить слух, что у них травы из Китая».

Пункт четвёртый: «Развозить по адресам бесплатные пакетики фиточая тем, кто у нас уже покупал, с записочкой».

— Пункт третий вычёркиваем, — сказал я.

— Почему? Это же…

— Потому что это клевета, Геннадий, и потому что если у них травы действительно из Китая, то через месяц об этом расскажет их собственная витрина, а не ты. Пункт второй тоже вычёркиваем, у них там охрана и глава поселения на открытии.

— А первый?

— Шары нам не нужны, — сказал я. — Но четвёртый пункт утверждаю. Полностью. Сколько у тебя адресов постоянных?

— Двадцать один.

— Сделай двадцать один пакетик и двадцать одну записку. И развези в субботу с утра, до одиннадцати, чтобы человек получил наш чай раньше, чем услышал про их шары.

Обсудил ещё ряд вопросов, и оставил их работать дальше.

После работы решил заглянуть к Грише в клуб. Гудели кулеры, в дальнем углу орали пятеро подростков, и над всем этим горела кривая гирлянда, которую в прошлом году вешал Вадик.

Гриша сидел за стойкой.

— О, — сказал он. — Садись. Колу будешь?

— Давай.

Он налил колу в пластиковый стакан и придвинул.

— Как ты один? — спросил я.

— Нормально, — сказал Гриша. — Тяжело первые дни было, я думал, всё, закроемся. У меня в понедельник шестая машина легла, а Вадик всегда с железом. Я четыре часа сидел с ней. Оказалось, память. Одну планку вынул — заработала.

— Сам нашёл?

— Сам, — сказал он и посмотрел на меня. — Саш, знаешь, что смешно? Я сидел рядом с Вадиком и думал, что я в железе ноль. А оказалось, я просто не пробовал.

— Обычная история.

— Я ему звонил, кстати. У него там всё нормально, снял комнату. Говорит, скучает по нашим стенам.

— Пусть скучает.

— Стася говорит, — сказал он, не поднимая головы, — что надо кофемашину поставить. Что люди сидят по четыре часа и пьют колу, а если кофе, то дороже и приятнее.

— Она права.

— Я знаю, что права, — сказал Гриша страдальчески. — Она всегда права, это невыносимо.

В этот момент из-за дальних мониторов поднялся Вовчик.

Вовчик был в наушниках, в шортах и в резиновых тапках, и на голове у него был надет пакет. Пакет был разрезан и держался на голове как чепчик, а поверх наушников шла синяя изолента.

— Гриш! — заорал он. — Работает!

— Что работает? — спросил Гриша устало.

— Шумоизоляция! Я говорил, что если поверх ушей пакет и лентой примотать, то бас лучше!

— Вовчик, — сказал Гриша. — Ты в прошлый раз через изоленту наушники сжёг.

— Это были другие наушники!

— Это были мои наушники.

Вовчик подумал.

— Ну, — сказал он. — Зато теперь мы знаем.

И сел обратно.

— А чего он вообще за компом делает? — спросил у Гриши я. — Он же администратор.

— Да попросил разрешения поиграть, я и разрешил на свою голову. Вот, теперь экспериментирует.

Я хмыкнул, но ничего не сказал. Мы поболтали ещё какое-то время, и я отправился домой.

И обратил внимание на наш почтовый ящик. Лиля обычно не проверяла его, постоянно забывала, и это всегда делал я.

Сегодня там что-то было.

Это был пакет. Спереди было написано «ЭНЕРГИЯ СМЕНЫ».

И ниже, мелким, приличным шрифтом «Специализированный пищевой продукт для питания спортсменов и лиц с повышенными физическими нагрузками».

Состав был написан ниже. Кофеин безводный — 380 мг. Синефрин — 20 мг. Йохимбина гидрохлорид — 5 мг. Таурин. Витамины группы B.

«Изготовитель: ООО „Аткарский комбинат пищевых ингредиентов“. Дата изготовления: 08.2026. Декларация о соответствии ЕАЭС № РОСС RU Д— … от 12.08.2026. Прошёл добровольную оценку. Рекомендовано к применению медицинским работником предприятия».

Комбинат пищевых ингредиентов. Полгода назад они делали удобрения. Значит, на площадку вышло второе юрлицо.

Они выводили продукт на рынок. «Медицинский работник предприятия», который это рекомендует, в понедельник становится сотрудником моей больницы. С моей подписью на приказе.

Ёлки-иголки.

Прямо с этим пакетом в руках я поднялся в квартиру и прошёл на кухню. Лиля как раз доставала из кастрюли картошку.

— Это что? — спросила она. — Добавка к ужину?

— Это то, из-за чего в следующие дни мне будет очень весело, — хмыкнул я.

Лиля вытерла руки, взяла пакет и повернула его к свету. С интересом прочитала название и состав.

— Что-то тонизирующее? — подняла она на меня глаза. — Для повышения работоспособности?

— Вроде того, — кивнул я. — Но всё куда сложнее. Но нам сейчас вообще не надо об этом думать, тем более когда такой вкусный ужин намечается.

Я убрал пакет на подоконник, вымыл руки, и мы приступили к ужину. Лиля рассказывала мне свои новости, обсуждали, что подарить на день рождения её маме. Сошлись на том, что сертификат в магазин для сада лучше очередного набора кастрюль, потому что кастрюль у неё уже шесть, а роз перед домом двадцать четыре куста.

Люблю такие спокойные вечера. Ни одного человека, которому надо что-то объяснять дважды.

Утро пятницы началось с Михаила Борисовича. Мне уже начинало казаться, что юрист вообще никогда не отдыхает. Трудоголик как я.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я по вашей просьбе поднял выписку.

— Рассказывайте, — кивнул я.

— Итак. Продукт производит не комбинат. Продукт производит общество с ограниченной ответственностью, зарегистрированное в июле этого года. Уставный капитал десять тысяч рублей. Директор — некто Светлячкова Олеся Вадимовна, тридцать один год. По другим базам она числится специалистом отдела снабжения того же комбината.

Понятно. Продукт делают на площадке комбината, а отвечает за него девочка из снабжения. Если что-то произойдёт, комбинат разведёт руками и скажет, что они-то тут при чём, это отдельное юридическое лицо. А отдельное юридическое лицо к тому моменту будет ликвидировано. Основной же комбинат так и занимается удобрениями.

Ёлки-иголки, этот завод просто головоломка!

— Дальше, — сказал я.

— Дальше самое интересное. — Михаил Борисович вытянул второй лист. — Декларация о соответствии у них есть, и она в порядке. Продукт заявлен как специализированное пищевое питание для лиц, испытывающих интенсивные физические нагрузки. Придраться к декларации я не могу. С точки зрения оборота они чисты.

— А с точки зрения чего они не чисты?

— С точки зрения одной строчки, — сказал Михаил Борисович. — «Рекомендовано медицинским работником предприятия. Выдаётся через здравпункт». Как только это выдаётся через здравпункт медицинским работником и на упаковке написано «рекомендовано», это перестаёт быть торговлей. Это становится медицинской рекомендацией. А медицинская рекомендация — это медицинская деятельность.

— А медицинская деятельность в здравпункте комбината осуществляется…

— По лицензии, — сказал он с наслаждением. — А лицензия у здравпункта не своя. Здравпункт работает как подразделение в контуре нашей больницы, по договору. Точнее, будет работать.

Я помолчал. Всё это время я не видел картины целиком. Думал, что в этот раз борьба с заводом будет такой же, как и в прошлый. Экология, пробы, прокуратура…

А здесь всё сложнее.

Тут никто не сливает ничего в реку. Тут просто берут пакетик, вешают ему на упаковку слово «рекомендовано» и этим словом переводят весь риск с юрлица с уставным капиталом в десять тысяч рублей на нашу больницу.

— Хорошо, что вы это выяснили до нового подписания, — заметил я. — Давайте продумаем, как действовать в понедельник. Если бы я подписал эту бумагу, то уже ничего нельзя было бы изменить. Продукт от моего лица пошёл бы в магазины.

Мы просидели над документами около часа. Расписали наши условия соглашения между заводом и поликлиникой.

— Главное, чтобы они это подписали, — заметил юрист.

— Подпишут, — хмыкнул я. — У них нет выхода, мы единственное медицинское учреждение в городе. А у них пилотный проект.

— А если упрутся?

— Тогда им придётся выбирать между тиражом упаковки и мной, — сказал я. — Тираж дешевле.

Юрист ушёл, мы распрощались до понедельника. А я погрузился в работу.

В десять утра ко мне пришла Анна Юрьевна Хвостова. Об этом меня заранее предупредил Кречетов и отдел кадров. Девушка, которая была в декретном отпуске, и заканчивался он первого сентября.

— Здравствуйте, — кивнула она мне. — Меня послали к вам. С первого сентября выходить, надо понять, на какой участок. А то за эти три года всё поменялось.

— Александр Александрович Агапов, — представился я. — Садитесь.

Анна села на стул, сложила руки на коленях.

— Ваш участок сейчас занят Козловым Виталием Аркадьевичем, — сказал я. — И справляется он хорошо. Я мог бы дать вам другой участок в терапии, но у меня есть и другой вариант. Фтизиатрия.

Она удивлённо захлопала глазами.

— У меня ординатура по терапии, — заметила она.

— Вот именно, я смотрел по вашему личному делу, что у вас есть ординатура, — кивнул я. — Переподготовка займёт четыре месяца. Она будет в Саратове, дистанционно с двумя выездами. Платить будете не вы. К окладу будет прибавка за вредность. У фтизиатра нет ночных дежурств и нет вызовов на дом по вечерам. График свой. С ребёнком это работает хорошо. И всему вас научит Марья Ильинична.

— Она давно мне предлагала фтизиатрию, — вдруг улыбнулась Анна. — Я снимки люблю. Но туберкулёз, с ребёнком…

— На одежде он не переносится, а терапевтом вы будете контактировать с куда большим количеством заболеваний, — заметил я. — Корь, ветряная оспа.

Она помолчала.

— А сколько человек на приёме?

— Восемь-девять, — сказал я. — И каждого вы будете знать по имени и по снимкам за два года. Это, Анна Юрьевна, совсем другая работа, чем тридцать восемь человек в коридоре.

— Я думала, там очередь из бомжей.

— Там есть и такие, — согласился я. — Врать не буду. Часть пациентов не приходит, за частью надо бегать через сельсоветы, и это самое неприятное в специальности. А самое приятное — что вы одна на район знаете, где чей очаг, и без вас его не найдёт никто.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Мне надо с мужем поговорить, — заявила Анна. — Можно?

— Конечно, — кивнул я.

— Я скажу вам в понедельник.

Она встала и вышла из кабинета.

А я записал в блокноте: «Хвостова — пятьдесят на пятьдесят». В понедельник в одиннадцать я буду выбивать у комбината целевое место, до сих пор не зная, есть ли у меня кому его отдать.

Я вновь погрузился в работу, а часов в одиннадцать ко мне пришла Ангелина Романовна, заведующая регистратурой. Сначала пришла с вопросом по новым правилам регистратуры, которые я ввёл.

По её отчёту работало всё отлично, потоки не пересекались. Скорость работы с одним человеком увеличилась. Отлично, всё это было не зря.

— Александр Александрович, вы в курсе вообще? — между делом сказала она. — Про Руслана.

— Какого ещё Руслана? — поднял я глаза.

— Который водитель со скорой, — Ангелина Романовна зачем-то перешла на шёпот. — Он теперь с Виолеттой нашей. Вместе с работы уходят, представляете. Он её на газели до дома довозит.

Я представил, как Виолетта выходит из служебной газели у своего подъезда. Романтика в Аткарске имеет специфический транспорт.

— Хорошо, — сказал я.

— И всё? — возмутилась она.

— А что я должен сказать? Рад за них. Пусть цветы ей дарит, а не мне.

А то мне тех роз хватило. Которые Руслан этот по ошибке принёс ко мне в кабинет. И Чердак чуть его за них не убил.

Ангелина Романовна посмотрела на меня с разочарованием. Человек принёс сенсацию, а сенсацию не оценили.

— Ну да, — сказала она. — Все счастливы. Александр Александрович, а вы выяснили что-нибудь по картам?

Я знал, что случилось с картами. Их прятал Цыганков Валерий Петрович, чтобы скрыть свои врачебные ошибки. Чтобы скрыть последствия своего лечения камнями.

И я решил об этом молчать.

Не из благородства. Просто я быстро посчитал, что будет, если сказать. Служебная проверка, объяснительные. Расследование.

Цена молчания меня, конечно, тоже не радовала. Но она была меньше.

— Выяснил, — сказал я. — Ничего интересного. Был потоп, карты просто выносили в архив. Часто перекладывали из коробки в коробку, и списки не сверяли.

— А проверка? — прищурилась она.

— Ложные следы, — махнул я рукой.

Это было правдой. Все эти ниточки к проверкам и журналам оказались просто совпадением, никак не относящимся к пропаже карт.

— Я так и знала, — сказала она. — Я Свете сразу сказала, что эти карты никому не нужны.

Она вздохнула и ушла. А я вернулся к работе.

Школа здоровья в пятницу вечером собрала полный конференц-зал. Тему я выбрал сам. «Домашняя аптечка: что должно быть, а что лишнее».

Читал сегодня Шарфиков. Я представил его, озвучил тему и сел в первом ряду. Шарфиков вышел без бумажки. В руках он держал обувную коробку.

— Добрый вечер, — сказал он. — Меня зовут Станислав Олегович, я врач-терапевт. Сейчас я вам покажу свою аптечку.

И поставил коробку на стол.

Зал заинтересовался мгновенно. Одно дело, когда тебе с экрана рассказывают про аптечку, и совсем другое, когда врач вытряхивает на стол свою.

— Итак, — сказал Шарфиков, запуская руку в коробку. — Начнём с того, что здесь лишнее.

Он достал три коробочки и поставил их рядом.

— Вот это, это и это — одно и то же. Я купил их в разное время, потому что в аптеке спросил «что-нибудь от температуры», и мне трижды дали одно и то же под разными именами. Отсюда правило номер один, читайте не название на коробке, а состав. Название придумывает отдел маркетинга и чего там только не бывает.

Зал загудел, кто-то засмеялся.

— Дальше, — он выудил блистер с таблетками. — Антибиотик. Половина упаковки. Остался с прошлой зимы, когда я болел и мне его назначил другой терапевт. Куда я его дену?

— В мусор! — крикнули из зала.

— В мусор, — подтвердил Шарфиков. — Чтобы в следующий раз, когда у меня будет температура тридцать восемь и пять, я в одиннадцать вечера сказал себе «мне тогда помогло» и начал пить. У меня тогда была пневмония. А сейчас у меня может быть вирус, и антибиотик его не тронет, потому что он не умеет. Он может только убить мне нормальную флору в кишечнике и вырастить бактерии, которым потом этот антибиотик будет ни по чём.

Женщина в третьем ряду подняла руку:

— А какой антибиотик самый сильный?

— Самый сильный тот, который подходит вашей бактерии, — сказал Стас. — А самый слабый — тот, который вы выбрали сами.

Дальше он полез в коробку и стал вынимать ампулы. Штук восемь. Разложил в ряд.

— А это лежит в каждой второй аптечке. Ампулы без назначения. Остались от того, как кому-то когда-то что-то колола знакомая медсестра. Я даже не буду читать, что это. Всё, что вводится под кожу и в мышцу без врача, из домашней аптечки летит первым.

— Так они ж дорогие! — возмутились из середины зала.

— Дорогие, — согласился Шарфиков. — Только таблетку в худшем случае можно перестать пить. А то, что вам уже вкололи, обратно не достанешь ни за какие деньги.

С третьего ряда внезапно встала бабушка в вязаной кофте, прошла к столу и поставила рядом с коробкой Шарфикова полиэтиленовый пакет.

— Станислав Олегович, — сказала она громко, на весь зал. — А это моё. Посмотрите, а?

Шарфиков заглянул в пакет. В зале повисло молчание.

— Как вас зовут?

— Нина Фёдоровна.

— Нина Фёдоровна, тут у вас двадцать две ампулы и шесть блистеров, и я половину названий вижу впервые с института, — заметил он. — Давайте так. Сейчас я лекцию дочитаю, а потом вы останетесь, и мы это разберём вдвоём.

— А то мне сын говорит выбрось, а я боюсь, — сказала бабушка. — Вдруг понадобится.

— Мы разберёмся, — улыбнулся Стас.

Дальше он рассказал про сроки годности. Про то, что открытые капли в глаза, сиропы и капли в нос живут не до даты на коробке, а недели. Дата указывается для закрытых упаковок.

Он перечислил то, что должно быть в каждой аптечке. Жаропонижающее. Обезболивающее. От аллергии. Что-то для желудка. Бинт, пластырь, антисептик. Термометр и тонометр. И постоянные препараты с запасом на две недели.

Про тонометр он сказал отдельно, что после пятидесяти это самый главный предмет во всей коробке. Потому что таблетки от давления пьют не «когда шумит», а каждый день, и проверяют не по самочувствию, а по цифрам.

Снова повторил, что антибиотиками не надо лечить простуду. И добавил про порошки, которые разводят в кружке, что там внутри уже есть жаропонижающее, а человек сверху пьёт его же таблеткой и за день набирает дозу, от которой потом страдает печень. И что ребёнку при температуре нельзя обтирания водкой и уксусом, потому что это не лечение, а отравление через кожу.

— А барсучий жир? — спросил мужчина у окна.

— Барсучий жир — это жир, — сказал Стас. — Если вам нравится, ешьте. На бронхит он не действует.

— А мне помогает!

— Вам помогает время, — мягко ответил Шарфиков. — Бронхит проходит за две недели с жиром и за две недели без жира. Жир просто идёт рядом и забирает себе всю славу.

Зал засмеялся, и мужчина у окна засмеялся вместе со всеми.

Я сидел и слушал, и даже не нужно было с чем-то помогать. Помню, как Стас боялся даже за комиссии взяться. А теперь сам читал лекцию, и читал её замечательно. Я гордился им.

Ёлки-иголки. Кажется, я где-то что-то сделал правильно.

Вслух я ничего такого не сказал. Подошёл после, когда он уже сидел с Ниной Фёдоровной и её пакетом.

— Саш, ну как? — вскочил он на ноги. — Всё нормально?

— Всё отлично, — улыбнулся я. — Ты молодец.

Он покраснел, и вернулся к Нине Фёдоровне и её аптечке.

В субботу я снова оказался на работе, и меня неожиданно поймал Цыганков.

Не уехал. Как я и думал, задержался в Аткарске.

— Валерий Петрович, доброе утро.

— Александр Александрович, — встрепенулся он. — Я к вам. Тут это…

Он протянул мне пакет.

— Тут деньги. Двести восемьдесят тысяч. Я всё, что было, снял.

— Уберите.

— Александр Александрович, вы не поняли. Это не вам. Это ей, на лечение, если понадобится. Только чтобы она не знала, от кого. Вы же можете как-нибудь так сделать, чтобы через больницу?

Как это вообще выглядит со стороны? Утро субботы, а заместителю главврача протягивает пакет с деньгами мужчина в кепке.

— Валерий Петрович, я не беру наличные. Ни для себя, ни для пациентов, ни от кого. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не потому, что я такой честный, а потому, что видел, как это заканчивается.

— Я не хотел…

— Её лечение по закону бесплатное. Химиотерапия, если она понадобится, оплачивается фондом, и там ваши двести восемьдесят тысяч не нужны. Деньги нужны в другом месте, дорога в Саратов, жильё, если придётся ездить курсами, что-то по мелочи. И на это я никак не смогу передать деньги от больницы. Так что заберите.

— Хорошо, — сказал он, наконец. — Вы правы. Я как-то… я копил и не знал, куда девать.

— Валерий Петрович, а теперь про вас. Сколько лет вы отекаете?

Он вздрогнул.

— Что?

— У вас отёки. Одышка при подъёме на второй этаж. Вы же сами терапевт, вы пьёте что-то от сердечной недостаточности?

— Я…да я на себя рукой махнул.

— А вот это зря, — серьёзно сказал я. — Я не вправе лезть в вашу жизнь с советами. Но если вы когда-нибудь всё-таки решитесь открыться дочери, то ей нужен здоровый отец. Мы договорились, что пока что вы не будете лезть к Ольге. Так займитесь пока собой.

Он помолчал.

— Смешно, — сказал он. — Я приехал сюда из-за дочери, а вы про меня говорите.

— Ничего смешного, обычное дело, — ответил я. — Эхо, кровь, калий, креатинин, суточное давление. И четыре препарата каждый день, а не когда плохое самочувствие. Вы это всё сами тридцать лет людям говорили.

— Говорил, — согласился он.

— Значит, знаете, что я прав. Это всяко будет лучше, — добавил я, и зашёл в главный корпус.

Через окно увидел, как Цыганков постоял ещё немного, а затем ушёл. Пакет он убрал за пазуху, и это уже был прогресс.

А в час дня ко мне пришла Ольга. С выпиской из областного онкодиспансера.

Всё сделали как надо. Биопсия под местной анестезией, взяли лимфоузел целиком, гистология и иммуногистохимия, результат будет через десять дней. И ей поставят диагноз.

А лечение я могу теперь начать сейчас. И пока Ольга рассказывала про поездку, я начал воздействовать на неё праной.

Прана откликнулась с задержкой, но всё-таки ещё работала. Я пока что не трогал лимфоузлы, решил начать с симптоматики. Терморегуляция. Потовые железы. Вечернее возбуждение, которое не даёт заснуть.

Тут была своя логика, и она была не героическая, а расчётливая. Диагноз мне уже не нужен, его поставит патолог, и я на это никак не влияю. А вот десять дней ожидания — это уже моя зона.

Пока что я не брался за само заболевание, а оказывал паллиатив. Быстро заметил, как много праны на это уходит. Но сделал всё, что смог.

— В общем, теперь ждём результатов? — спросила Ольга.

— Да, — кивнул я. — Пока план такой.

Ольга ушла, а я сидел в кресле минут пятнадцать, приходя в себя. В затылке было холодно, в ушах словно вата, во рту пересохло.

Отвар трав помог прийти в себя. Восемь минут работы стоили пятнадцать минут отходняка.

Потом мне позвонила Лиля, и попросила съездить с ней в приют, помочь. Мы приехали туда в три часа дня.

Там нас встретила Вера с незнакомым мне молодым человеком.

— Кажется, ни разу вас не знакомила, — весело проговорила Вера. — Это Сеня, мой молодой человек. Мы с ним со школы вместе. А это Саша, я тебе про него рассказывала.

Я протянул руку, чтобы поздороваться. Сеня посмотрел на меня с неприкрытой ненавистью в глазах.

— Ты⁈ — выкрикнул он.

Ёлки-иголки. А что я-то сразу?

Рука моя так и осталась висеть в воздухе. Странная ситуация, знакомство явно не задалось.

— Я, — согласился я со странным узнаванием. — Саша, приятно познакомиться.

Всё-таки сам я его не помнил.

— Семён, — сказал он и сжал кулаки.

Худой, невысокий, лет двадцати. Он смотрел на меня так, словно хотел убить.

— Сеня, ты чего? — Вера растерянно взялась за его локоть. — Это же Саша. Я тебе про него…

— Я знаю, что ты мне про него рассказывала, — резко ответил Сеня. — Я всё про него знаю, Вера. Побольше твоего.

Лиля рядом со мной напряглась. Я, не глядя, взял её за руку и слегка сжал. Девушка у меня взрывная, сейчас тоже разбираться полезет, а мне этого не нужно.

— Вера, — сказал я. — У вас в бытовке чайник есть?

— Есть, — захлопала она глазами.

— Значит, идём в бытовку. Все четверо.

— Я никуда с тобой не пойду! — заявил Сеня.

— Пойдёшь, — ответил я спокойно. — Нам явно нужно поговорить, а я говорить посреди приюта на улице не собираюсь.

Я развернулся и первым пошёл к бытовке. Он пошёл за мной. И тем самым уже заранее проиграл разговор, потому что позволил мне решать.

В бытовке обычно отдыхали работники приюта. Стол, стулья, чайник, холодильник, микроволновка.

— Так, — сказал я. — Давай по порядку. Что случилось? За что ты сразу же меня невзлюбил?

— За что? — Сеня подался вперёд. — Она из-за тебя в реанимации лежала! Ей восемнадцать лет на тот момент было, урод! Ей кровь переливали, четыре пакета!

Он ударил ладонью по столу.

— Ты её даже не посмотрел! — выкрикнул он. — Она пришла, у неё карта в руках, там всё написано, язва, всё написано! А ты ей преднизолон, тридцать миллиграмм, и в коридор! Я потом эти слова в интернете читал, я разбирался! Ты знаешь, что там надо было ещё что-то, чтобы желудок…

— Омепразол, — сказал я. — Или другой ингибитор протонной помпы. При язвенной болезни в анамнезе это обязательно, вместе с первой таблеткой, а не потом. И направление к ревматологу выписать, потому что за ним она и пришла.

Сеня замолчал.

— Ну вот, — сказал он неуверенно. — Сам знаешь.

— Знаю, — кивнул я. — Это была ошибка. Врач торопился, поленился и назначил гормон человеку с язвой без прикрытия. Всё правильно. Продолжай.

— Что продолжай?

— Продолжай. Это я и без тебя знаю. Ты кричал во дворе не для того, чтобы рассказать мне то, что я знаю. Что ещё?

Вера смотрела то на него, то на меня. Лиля сидела у окна, вцепившись в рюкзак.

— А то, что тебе ничего не было, — сказал Сеня. — Вот что.

— Так.

— Ей кровь переливали, а тебе ничего! — воскликнул он. — Ты ходишь тут, ты замглавврача, тебе весь город в рот смотрит! Приют он спас, лекции читает, «спасибо что вы есть»! А она таблетки пьёт каждое утро и будет пить всю жизнь!

— Верно, — сказал я.

— Что верно⁈

— Всё верно. Мне ничего не было.

— И тебе не стыдно, — сказал он с отвращением.

— Стыдно, — сказал я. — Только тебе от моего стыда ни горячо, ни холодно. Стыд вообще бесполезная штука. Мне жаль, что так всё сложилось. И с Верой мы давно уже это обсудили.

Более того, я праной почти полностью залечил её желудок. Только это уже Сеня знать не мог.

В бытовке повисла тишина. Я сидел, обдумывал эту ситуацию. Этот гнев Сени. Его осведомлённость…

И что-то в голове щёлкнуло.

— Девчонки, — обратился я к Лиле и Вере. — Там корм надо принести, мы с Лилей купили для подопечных, хороший.

— Какой корм? — начала Лиля.

Я посмотрел на неё. Она встала.

— Пойдём, Вера, — сказала она. — Правда, четыре мешка там.

Дверь за ними закрылась.

— Так, — сказал я. — А теперь ответь на один вопрос. В начале января мне подсыпали в кружку бета-блокаторы. Как раз вскоре после этой ситуации с Верой. Бисопролол или метопролол, я до сих пор не знаю, что именно, а хотелось бы, из чистого любопытства.

Видно, что он меня ненавидит. Он сам сказал, что разбирался в медицинском вопросе. Подозрение сходится на нем, потому что всех других знакомых я уже давно проверил. И сделал вывод, что это был кто-то не из поликлиники.

Сеня побелел.

— Я не понимаю, о чём ты, — отвел взгляд он.

— Понимаешь. Иначе ты бы спросил «и что?» А ты сразу же стал включать заднюю.

— Ты ничего не докажешь! — выкрикнул он. И тут же понял, что сам признался.

Ёлки-иголки. Злобы на меня этому парню отвесили не одну тонну. А вот разума дали гораздо меньше. Часто же мне такие недалекие встречаются. Впрочем, я уже понял, что частота подобного связана с недостатком образования у таких людей.

Всё это время я перебирал сотрудников. Горшков с его ненавистью к моей фамилии. Кто угодно из тех, кому я мешал. Я считал схемы, мотивы, доступ к ключам, кто дежурил, кто заходил, у кого какая специальность. Я искал того, кто рассчитал дозу и понимал, что у астматика бета-блокатор даст бронхоспазм, а бронхоспазм спишут на астму.

А это был Сеня, который просто прочитал в интернете. Не удивлюсь, если он еще с искусственным интеллектом посоветовался, выверяя идеальную схему. Нынче это популярно.

— Это был ты, — констатировал я.

Он молчал. Я молча начал обдумывать варианты.

Первый. Написать заявление. Покушение на убийство, причинение тяжкого вреда здоровью. Следствие, экспертиза по медицинским документам, допросы. Доказательств ноль, кроме того, что он сейчас сказал мне в бытовке приюта без свидетелей. Признание, не оформленное никак.

Второй. Промолчать. Просто встать и уйти, и жить дальше с тем, что человек, который убил Саню Агапова, спокойно живёт.

И третий.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Я скажу один раз, а потом мы будем жить с тем, что я сказал, оба. Заявление я писать не буду.

Он выдохнул, и я поднял палец.

— Не потому, что я тебя пожалел, и не потому, что я добрый. А потому, что я всё обдумал. Доказать нечем. Экспертизы нет, свидетелей нет, кружки нет, а есть только твои слова. Ты завтра скажешь, что я тебя запугал, и будешь прав, потому что я тебя как раз сейчас запугиваю. Полгода следствия закончатся ничем. Мне это невыгодно. А невыгодное я не делаю.

Я подвинул табуретку ближе.

— Теперь что будет вместо этого. Ты ей расскажешь сам. Вере.

— Нет.

— Да. Не сегодня. Тебе надо будет собраться, я понимаю. Даю время неделю, до следующей субботы.

— Она меня бросит, — сказал Сеня.

— Возможно, — согласился я. — Скорее всего. Знаешь, почему это всё равно надо сделать? Потому, что иначе ты сам себя изведёшь.

Так я дал ему возможность почувствовать себя нормальным человеком. Прямо обозначил, что он должен испытывать стыд. И скорее всего так и будет после всего сказанного.

— А если я не расскажу?

— Тогда расскажу я, — сказал я. — И это будет намного хуже.

Он молчал.

— И второе, — сказал я. — Ты никогда, ни при каких обстоятельствах, больше ничего никому не подсыпаешь.

— Я не собирался… — начал он.

— Ты собирался меня убить, — сказал я. — Именно это ты и собирался. Бета-блокатор астматику — это верная смерть. Так что не надо мне сейчас говорить, что ты не хотел. Ты хотел. Тебе просто повезло, что меня быстро нашли.

Точнее, ему не повезло. Саня Агапов умер, но этого никто и никогда не узнает.

— Мне не повезло, — тихо сказал он.

— Что?

— Мне не повезло, — повторил Сеня. — Я потом каждый день ждал, что за мной придут. Я даже сумку собрал. А ты выздоровел, и ты стал… Ты стал вот такой. Ты приют спас. Ты людей лечишь. А если бы я тогда доделал, кто бы её лечил?

Ёлки-иголки.

А ведь если бы он всего этого не сделал, я бы не очутился в этом теле. Я бы не спас город. И всё было бы иначе… Какая же ироничная штука — жизнь.

За дверью послышались голоса наших девчат.

— Вот что мы скажем сейчас. Мы поговорили, ты предъявил мне за Веру, я согласился, что был не прав. Про остальное ты расскажешь сам, до субботы.

Он кивнул. Я вышел во двор первым.

— Ну что? — спросила Лиля. — Что ему надо?

— Он злится на тот случай? — подскочила Вера. — Я ему говорила, что мы всё решили…

— Мы разобрались, –серьёзно ответил я.

Мне было понятно, почему он не искал меня всё это время. Просто боялся.

— Он хороший, — торопливо сказала Вера. — Он просто за меня очень переживает.

— Я заметил.

Лиля подошла и молча взяла меня под руку.

— Всё точно хорошо? — спросила она.

— Да, — улыбнулся я.

Главная загадка Сани Агапова раскрыта. И от этого мне стало легче. Всё это время эта тайна висела тяжким грузом. А теперь я знаю всё.

Мы с Лилей помогли в приюте, а затем я отправился на тренировку. Сегодня Руслана не было, дежурил Виталий. Мы поздоровались, и я отправился на разминку.

И возле кулера с водой увидел молодого человека, который держал в руках пакетик с надписью «ЭНЕРГИЯ СМЕНЫ».

— Извините, — сказал я. — Можно вас на секунду?

— Чего такое? — удивлённо поднял тот глаза.

— Вы это где взяли?

— Ну… Знакомый один подогнал. Говорит, для энергии топовая вещь. А тебе-то что?

Твою ж… продукт вышел из цехов. Он уже гуляет по городу.

— Что за штука?

— Да хрен её знает, главное, что энергия от неё прёт!

— Прёт, — согласился я. — В составе кофеина триста восемьдесят миллиграмм. Как думаешь, сколько это чашек кофе?

— Ну… Две?

— Четыре. Крепких. Выпитых одновременно, за минуту. Ещё там синефрин, он поднимает давление и частоту сердечных сокращений. Йохимбин работает через нервную систему, поэтому от него у людей бывают панические атаки. И ты хочешь выпить это в зале? То есть сначала химически разогнать себе пульс на сто двадцать в покое, а потом добавить к этому нагрузку. Я врач. Знаешь, как я это называю?

— Как? — растерянно спросил тот.

— «Внезапная сердечная смерть у ранее здорового молодого мужчины, тридцать четыре года, при физической нагрузке».

Парень посмотрел на меня испуганными глазами.

— Так оно ж легальное, — сказал он неуверенно.

— Легальное, — подтвердил я. — Абсолютно. Водка тоже легальная, но ты же не наливаешь её посетителям перед приседом. Легальность это про торговлю, а не про здоровье.

— Так, а что тогда пить-то? — возмутился парень. — У меня работа сутками, тренировки, учёба, я стоя сплю!

Настоящий вопрос, и хорошо, что его задали вслух. Запрещать людям — это дело бесполезное. Отбирать надо, предложив замену.

— Двести миллиграмм кофеина, — сказал я. — Одна таблетка в аптеке, шесть рублей. Или большая кружка кофе. За сорок минут до тренировки. Эффект тот же самый, а из трёх стимуляторов остаётся один, и тот с понятной дозой. Плюс поесть за два часа. И воды пол-литра.

— И всё? — разочарованно сказал парень.

— И всё, — сказал я. — Скучно, дёшево, работает. А вот этим лучше не увлекайся, если жизнь дорога.

Парень серьёзно кивнул.

— Мой друг купил у какого-то химика с завода, — проговорил он. — Я другу тоже скажу тогда.

Химик. Ну, три курса органического синтеза у него правда есть, так что городская молва хотя бы не с потолка. Только по трудовой книжке этот химик с понедельника фельдшер здравпункта, и подпись на его приказе моя.

— А в продаже ты его не видел? — спросил я.

— В одной аптеке, — парень вдруг полез в телефон. — Мне Серёга фотку кидал, я думал взять там, но дорого, двести рублей.

Он показал экран.

— Перекинь мне это фото, — сказал я. — Вот номер.

— А зачем?

— Надо.

Парень перекинул. Я убрал телефон и вернулся к тренировке.

В воскресенье мы с Лилей поехали на день рождения к её маме. Подарили сертификат в садовый магазин, и отлично провели время все вместе.

Понедельник обещал быть длинным. Начался он в восемь утра, потому что Анна Юрьевна Круглова стояла под дверью с восьми.

— Александр Александрович, я согласна, — сразу заявила она.

— Садитесь сначала.

Она села на край стула.

— Я всё посчитала. Переподготовка полгода, из них два месяца в Саратове с отрывом, мама берёт Мишку. Мне рентген нравится, мне вот это всё нравится, я в интернатуре при снимках сидела больше, чем в палатах, надо мной смеялись. И Марья Ильинична… — она запнулась. — Я понимаю, зачем это вам. Она же уйдёт.

— Уйдёт, — подтвердил я. — Через год, максимум через два. И если к тому моменту в районе не будет второго фтизиатра, туберкулёзный кабинет закроют, а больных отправят в Саратов.

— Я знаю и согласна, — заявила Анна.

— Тогда идите в отдел кадров, там вас сориентируют дальше, — кивнул я. — И не забудьте саму Марью Ильиничну обрадовать.

Она кивнула и вышла. В девять утра пришёл Мельников. Приказ на его назначение лежал у меня.

— Читайте должностную инструкцию, — сказал я. — Медленно, я не тороплюсь.

Он читал довольно долго. На третьей странице поднял голову и решил уточнить:

— Тут написано, что я не имею права выдавать работникам ничего, кроме того, что есть в утверждённом перечне укладки. И что все выдачи вносятся в журнал.

— Написано, — кивнул я.

— А раньше…

— А раньше вы были фельдшером частного предприятия и подчинялись начальнику цеха, — сказал я. — Теперь вы фельдшер больницы, работающий на площадке комбината по договору.

— А если начальник цеха скажет? — резонно спросил Роман Андреевич.

— Начальник цеха вам больше никто. Скажет — пишете мне докладную, я отвечаю ему письменно.

Он подумал и медленно кивнул. Потом расписался и вышел из кабинета.

Вот и всё. Самый осведомлённый работник комбината переведён из чужого хозяйства в моё правовое поле.

Осталось ещё одно важное дело этого дня. И в одиннадцать я приехал на комбинат. Со мной был Михаил Борисович.

В кабинете Тарасенкова сидел он сам, его юрист, незнакомая девушка, которую Тарасенков представил как Светлячкову. И Старовойтов Владимир Сергеевич, мэр, лично.

— Александр Александрович! — Тарасенков поднялся, руку протянул первым. — Рад, что вы всё-таки решили подписать бумаги. Прежде чем начнём, зафиксирую позицию. «Энергия смены» — программа поддержки работоспособности персонала. Продукт задекларирован, состав раскрыт до миллиграмма, изготовитель установлен, претензий у надзора нет. Мы не просим вас его одобрять. Мы просим вас в нём участвовать. Владимир Сергеевич уже направил справку в область, там это идёт как пилотный проект по производственной медицине.

— Идёт, — подтвердил мэр. — И скажу прямо, область смотрит хорошо. Первый район, где предприятие само вкладывается в здоровье работников. Городу такое надо.

А вот и его личный интерес.

— И ещё. У вас же там своя история с удобрениями была. Дело о клевете, подписка о невыезде. Зачем вам вторая такая история, Александр Александрович? — добавил он.

Я про это дело помню лучше их. И в этот раз всё было иначе.

— Мне вторая не нужна, — сказал я. — Поэтому здесь и сидит Михаил Борисович, мой юрист. И я согласен подписать бумаги.

— Вот, — сказал Тарасенков после паузы. — Вот и славно. Я говорил, что мы договоримся.

— Подпишу, — повторил я. — Но не всё. Уберите с пакетов строчку про рекомендацию врача. Я буду выдавать сотрудникам завода персональные допуски на основании осмотра. Список противопоказаний напишу я, и он абсолютный.

— Александр Александрович, — мягко сказал юрист Тарасенкова. — Продукт будет в свободном обороте. Работник сможет купить его в аптеке.

— Может. В аптеке. Тогда это его личное дело. А мы говорим про стимуляцию работников на самом заводе. И да, состав продукта вы поменяете. Триста восемьдесят миллиграммов кофеина плюс синефрин плюс йохимбин — это три разных способа разогнать сердце. Я такую комбинацию не согласую никогда.

— Это будет другой продукт, — сказала вдруг Светлячкова. Первый раз за всё время. — Там декларация на конкретный состав. Придётся регистрировать новую и всю отгруженную партию переклеивать.

— Отгруженную куда? — спросил я.

Она ответила на полсекунды позже, чем следовало.

— На склад, — сказала она.

— Хорошо, придётся, — кивнул я. — У вас получилось за месяц это запустить, очень оперативно. Сумеете и снова. И в договор входит пункт, при трёх обращениях в приёмное отделение с симпатомиметической клиникой у работников комбината в течение месяца выдача приостанавливается моим письменным распоряжением до разбора.

— Неприемлемо, — быстро сказал юрист Тарасенкова.

— Это единственное, что делает всю схему работающей, — сказал я. — И да, про продажу — это другой уровень. Программа поддержки будет мной подписана, но розница… В этом я не буду участвовать. У меня уже есть фотография, что товар можно купить в аптеке Аткарска. К этому я не буду иметь никакого отношения.

— Это всё? — спросил Тарасенков.

— Нет. Осталось два вопроса, и они для меня важнее всего предыдущего. Начинали вы переговоры со мной вообще с другого. Мой запрос по журналу учёта отходов. Ответа нет, поэтому фиксирую. Договор на утилизацию я подпишу только по медицинским отходам здравпункта, отдельным документом, с перечнем классов и с весовым журналом на входе в больницу. Ваши цеховые отходы через мою поликлинику не поедут ни разу. Ни ацетон, ни промывные воды, ни некондиция.

Тарасенков даже не изменился в лице.

— И про акт инспекции: «осмотрел производство, претензий не имею». Его я не подпишу ни сегодня, ни завтра, никогда. Это не акт, это подписка о том, что я согласен быть виноватым, если через год у сорока трёх человек будет обструктивный бронхит.

— Александр Александрович, это формальность…

— Вместо неё я подпишу протокол осмотра здравпункта, — сказал я. — Свою зону. Помещение, укладку, холодильник, журналы, аптечки по цехам. Хоть сейчас. А эту бумагу я подписывать отказываюсь.

Светлячкова посмотрела на Тарасенкова. Мэр посмотрел на меня. Повисла пауза.

— Александр Александрович, — сказал наконец Тарасенков. — Вы понимаете, что вы просите переделать продукт, ограничить сбыт, и всё это за право написать, что вы участвуете?

— Вы покупаете отсутствие проблемы, — пожал я плечами.

— Мне нужно согласовать с собственником, — поджав губы, заявил Тарасенков.

— Согласуйте. До пятницы. В пятницу с утра я направляю в область справку о четырёх случаях госпитализации с указанием места работы. Если к тому моменту есть подписанное соглашение — она идёт как отчёт по мониторингу внутри пилотного проекта. Рабочий документ, никого не пугает. Если соглашения нет — идёт как сигнал о неблагополучии.

— Как бы вы не пожалели, что решили всё так усложнить, — сказал он.

— Вы это уже говорили, — сказал я. — Не пожалел. Всего доброго.

Мы с юристом вышли за пределы завода. Он шумно выдохнул.

— Александр Александрович, это было красиво. Вы практически загнали их в угол.

— Не спешу праздновать победу, — честно сказал я. — Но сегодняшнюю битву мы выиграли.

После переговоров я отправился в «Шёпот Полыни». Хотелось бытовых проблем после глобальных.

Вся команда была в полном составе.

— Всем привет! — поздоровался я. — Ну как прошло открытие конкурента в субботу?

Четверо переглянулись, и никто ничего не ответил. И я увидел, как Геннадий стремительно краснеет.

— Так, — нахмурился я. — Что ты натворил?

— В общем, так получилось, что сегодня вечером у нас рэп-батл, — выдавил из себя Геннадий.

Я выждал паузу. Больше никто не спешил мне ничего объяснять.

— Геннадий, — сказал я. — Что ещё за батл? Не хочешь мне рассказать?

Геннадий покраснел.

— Хочу, — сказал он. — Но не хочу.

Идеальная логика!

Варя у витрины с чрезвычайным усердием протирала стекло. Причём протирала она его, судя по разводам, уже третий раз. Катя заполняла какой-то журнал, Никита наводил порядок на полке, который явно не требовался.

— Геннадий, — строго повторил я.

— Ну а что я мог сделать! — он всплеснул руками. — Ты пойми, у нас конкурент открылся!

— Открытие у конкурента, — кивнул я. — И у тебя было конкретное задание, побывать на этом открытии.

— Я и побывал, — с отвращением сказал тот. — Ты бы это видел. Колонки на весь квартал. Пробники в пакетиках, с ленточками. Девочка с шариками. И вся молодёжь наша стояла у него. И там продавец такой бойкий, а я с ним разговорился, слово за слово и…

— И что? Как до рэп-батла дошло?

— Я ему сказал, что я его сделаю, а он вызов принял, — заявил Геннадий. — Он не местный, переехал сюда из Татищево, и в общем… Вот.

Я вздохнул. Ну какой абсурд! Отменять уже ничего нельзя, иначе все решат, что мы испугались конкурента. А в маленьком городе такие вещи не забывают, их пересказывают на рынке ещё год.

— Хорошо, — сказал я.

Геннадий посмотрел на меня с недоверием.

— Что хорошо?

— Батл будет.

— Будет⁈ Спасибо! Я его порву!

— Так, спокойно. Рвать не надо. Я так понял, вы условились на нашей территории. Так вот, происходить это будет на улице. Не хватало мне, чтобы зрители разнесли всю лавку. Всё мероприятие закончится не позднее девяти вечера. Никого с алкоголем не пускать. И я попрошу Чердака прийти и последить за порядком.

— А Чердака зачем? — настороженно спросила Варя.

— А потому что его и так весь город боится, — махнул я рукой. — Ну а вообще всё-таки были другие способы показать, что мы лучше.

Геннадий махнул рукой, уже явно представляя, как будет блистать вечером. Ёлки-иголки. Хотел, Агапов, абсурда, и получил. Всё как надо.

До вечера я оставил их готовиться, а сам пошёл в поликлинику. Что ж, чтобы переключиться, этот рэп-батл даже неплохо подходит. Тарасенков подпишет или не подпишет в пятницу, и до пятницы я сделать больше ничего не могу.

Так что пока займусь обычной абсурдной жизнью.

Я вернулся в свой кабинет, занялся делами. А в начале третьего ко мне пришёл Цыганков. В своей неизменной кепке и сером пиджаке. Пиджак, я заметил, был выглажен.

— Валерий Петрович, — сказал я. — Заходите.

— Вы были правы, — заявил он.

— Несомненно, я часто оказываюсь прав. Но всё-таки нужно больше конкретики.

— Что надо заняться собой, — он усмехнулся. — Я, знаете, много думал. Потом понял, в чём проблема. Я и сам терапевт, но себя лечить не могу. Привык другим помогать, но не себе.

— Тогда давайте я буду лечить, — сказал я. — А вы будете тем, кто выполняет назначения. Договорились?

Он помолчал и кивнул. И я принялся за сбор анамнеза.

Одышка. При подъёме на второй этаж, лёжа. Ночью просыпается и садится, потому что сидя легче. К вечеру носки оставляют на голенях глубокий след.

И каждый симптом у него был заранее объяснён. «Все же задыхаются». «Привычка спать на двух подушках». «Носки тесные». Двадцать лет объяснений, на каждую жалобу.

— Давление меряете? — уточнил я.

— Когда вспоминаю.

— Препараты пьёте?

Он покачал головой. Чудесно, просто чудесно!

— Хорошо, — сказал я. — Тогда с самого начала. У вас хроническая сердечная недостаточность. Одышка, ортопноэ, ночные подъёмы, отёки к вечеру, никтурия. Это не старость, это синдром, и он называется словами.

— Я знаю, — даже чуть обиженно заявил Цыганков.

— Сердечная недостаточность сегодня — это не приговор и не «износ, которому не поможешь». Это состояние, которым управляют. И управляют каждый день, а не когда прижмёт. Что нужно сделать. Сначала мы должны понять, какое у вас сердце. ЭКГ пройдёте сегодня, девочки ещё работают. Эхо на этой неделе, и главное, что мне оттуда нужно, это фракция выброса. Дальше рентген грудной клетки. Общий анализ крови. Креатинин, и я сам посчитаю вам скорость фильтрации. Калий и натрий. Глюкоза. ТТГ, потому что щитовидка любит прикидываться сердцем. Ферритин и железо.

Он неожиданно хмыкнул.

— Непривычно быть в роли пациента, — заметил он. — Самое обидное, что всё это я знаю и сам, а словно из головы всё выветрилось.

— Так всегда, — сказал я. — Вы попробуйте сами себе зуб просверлить. Инструмент есть, знания есть, а рука не идёт.

Я взял чистый лист.

— Теперь про лечение. Нам нужно четыре препарата. Первый это ингибитор АПФ или сартан, он разгружает сердце и защищает почки. Второй это бета-блокатор. Третий препарат из группы, которая блокирует альдостерон. Четвёртый это мочегонное, от отёков.

Я расписал каждый препарат, дозировку, когда и сколько применять. Цыганков слушал внимательно, и кивал.

— И отдельно про бета-блокатор, — добавил я. — Начинаем с четверти дозы. Через две недели, если всё нормально, поднимаем. Полная доза выйдет месяца через два. Первые дни на нём может стать чуть хуже. Слабость, одышка та же или сильнее. Это ожидаемо и это проходит. Не бросайте.

Он медленно кивнул.

— Заведите тетрадь. Каждое утро вставайте на весы. Записывайте вес и давление. Если за три дня прибавили два килограмма, значит, вы начинаете декомпенсироваться. Убрать соль, убрать алкоголь.

— Алкоголь и так не пью, — гордо заметил Валерий Петрович.

— Хорошо. Вот и всё лечение.

Я протянул ему направления, список препаратов. Цыганков принял всё это, и внезапно замер.

— Я не пойду на ЭКГ, — сказал он.

— Почему? — удивился я.

Вроде всё уже решили!

— Потому что меня увидят. В поликлинике сидят люди, которые меня помнят. И помнят… всё.

Ох, да за что мне всё это!

— Вас узнают, — кивнул я. — Но только те, кто остался в поликлинике. Их не так уж и много, в основном врачи все сменились. А те, кто вас помнят… Они не знают всего, вы же всё это скрыли. Так что просто будут рады видеть старого знакомого. О вас хорошо отзывалась и Остроухова, и Елена Александровна.

— Галя, — улыбнулся Цыганков. — У нас с ней был даже служебный роман.

Не хотел я этого знать.

— В любом случае глупо из-за этого не заниматься здоровьем, — строго сказал я. — Если уж вы всё равно застряли в Аткарске. А единственный, кто знает про вас всё, это баба Дуня. Вот с ней вам нужно говорить отдельно. Остальные ничего не знают.

Валерий Петрович помолчал, покрутил в руках направления. Затем решительно кивнул, встал и вышел из кабинета.

А я поймал себя на том, что в случае с ним даже не активировал прану. Всё сделал сам. И удовольствие от этого было отдельное, забытое.

После него ко мне пришёл Антон Дегтярёв с бумажкой в руках. Не с блокнотом, а с обычным листом, сложенным вчетверо, на котором вопросы были заранее пронумерованы. Молодой человек мне определённо нравился.

— Первая неделя прошла, — сказал я. — Как успехи?

— Живой, — сказал он и сел. — Александр Александрович, у меня вопросы. Их восемь, но я понимаю, что у вас…

— Читай первый.

— Первый, — он развернул лист. — По нормативу на приём двенадцать минут. Ко мне приходит бабушка с тремя пакетами документов и списком на полтора листа, который она комментирует. За двенадцать минут я успеваю только прочитать список. Что делать?

— Не пытаться решить всё за один приём, это невозможно, и ты себя сломаешь. В первые две минуты ты спрашиваешь «что вас беспокоит больше всего сегодня» и добиваетесь одного ответа. Остальное записывай себе и приглашай повторно. Причём назначай конкретную дату, прямо в карту пиши. Люди, Антон, чаще всего приходят не за тем, чтобы им решили всё. Они приходят, чтобы их выслушали. И чтобы им назвали срок. Срок успокаивает сильнее лекарства.

Он записал. Прямо на том же листе, со своими вопросами.

— Второй. Просят выписать то, что им «в Саратове советовали». Или сосед. Могу отказать?

— Не только можешь, а обязан, если это не показано. Но отказывать надо правильно. «Я не могу это назначить, потому что вот у вас креатинин, и на этом препарате вам станет хуже; я предлагаю вот это, и вот почему». Отказ без объяснения это конфликт. Отказ с объяснением это консультация.

— Третий, — он замялся. — Медсестра. Она… она со мной примерно одного возраста… Но часто влезает в мою работу.

Медсестрой у него была Лена. Та самая, которая работала до этого со мной, и работала очень хорошо.

— Когда в кабинете пациенты?

— Нет, наедине… Но она же медсестра! А я врач! Почему она…

С ней я поговорю об этом отдельно.

— Лена — самая лучшая медсестра, которая только могла вам достаться. Скорее всего, она действует из хороших побуждений, хочет тебе помочь адаптироваться. Так что просто поблагодари её и всё. Причём вслух, словами. Тебе это ничего не стоит, а стоит очень дорого. Главное, что субординация не нарушается при пациентах.

— Понял, — он даже не стал спорить. — Четвёртый. Тут не про медицину.

Я заметил, что Антон покраснел.

— Тем интереснее.

— Мне намекнули, что я должен проставиться. Ну, коллективу. Новичок должен. И я… У меня первая зарплата будет только через две недели. И отказать вроде нельзя.

Я подумал секунд десять.

— Проставляйся, — сказал я.

Он поднял голову с изумлением.

— Разрешаете?

— Разрешаю. В выходной, скромно, пирогом и чаем. Это знак уважения к людям, с которыми тебе работать двадцать лет. Купить их всё равно не получится, а вот уважение они заметят.

Он аккуратно сложил лист.

— Спасибо. Я пойду.

— Антон. Есть у тебя вопрос, который ты не записал?

Он стоял в дверях довольно долго.

— А я вообще нормально работаю?

Вот, собственно, и главный вопрос первой недели. Все остальные были прикрытием.

— Ты работаешь хорошо, — сказал я. — Задаёшь вопросы, стараешься. Продолжай в том же духе.

Он кивнул, вышел и закрыл дверь очень тихо. А я продолжил работу.

К семи часам пришёл во двор «Шёпота Полыни». Там было полно народу.

Молодёжь стояла в центре. По периметру, вдоль стены, сидели бабушки на своих стульях, принесённых из дома, что в нашем городе означает высшую степень серьёзности намерений. Кто-то приехал с коляской.

Чердак, которого я всё-таки попросил постоять, стоял с видом охранника у дверей. Геннадий прыгал в спортивном костюме, разминался.

Сам батл я запомнил надолго. Рэп про травы с двух сторон, «раунд».

Продавец от конкурентов зачитал текст про полынь, про то, как она горькая, как жизнь, и про то, что бабки тут торгуют сеном. Я ничего не понял, но ошибок он там совершил много…

И тут раздался голос нашей покупательницы.

— Молодой человек, полынь при язве нельзя!

— И при беременности! — добавил кто-то ещё.

— Она желчь гонит, — сказал третий голос. — Ты бы хоть узнал, чем торгуешь.

Он попытался оправдаться, но не вышло. Парень не понял главного, он приехал работать продавцом трав в город, где второй месяц работает Школа здоровья, и половина двора знает эту полынь по показаниям и противопоказаниям. Да и наша лавка тоже работу свою делала хорошо.

Победил «Шёпот Полыни». И Счастливому Геннадию стали аплодировать все собравшиеся.

Продавец из магазина-конкурента сбежал, а нам пришлось держать лавку открытой ещё час, потому что возникло много желающих купить травы.

— Я победил, — поймал меня Геннадий. — Я рэп-гигант!

— Ты молодец, — хмыкнул я.

Запоминающийся конец понедельника.

Утром во вторник я снова поехал на завод. По дороге раздумывал над этим их продуктом.

У «Энергии смены» три дороги в город. Первая официальная, работникам через здравпункт, по журналу, под подпись. Вторая легальная розница, аптека, ценник, чек. А третья — это конкретный человек с сумкой.

Я не стал никого вызывать и не стал устраивать облаву. Я приехал в семь сорок, без предупреждения, и на проходной сказал ровно то, что это приёмка помещения здравпункта по протоколу осмотра. Меня впустил Мельников.

Внутри было чисто. Журнал выдач, начатый вчера, заполнен аккуратно, почерк ровный, всё как я велел.

А в шкафу с медикаментами, на нижней полке, стояла коробка, которой в укладке здравпункта места нет ни по одному перечню. Рядом лежала школьная тетрадь в клетку.

Я закрыл за собой дверь.

— Садись, — сказал я.

— Я по чуть-чуть продаю, — сказал он сразу, не дожидаясь вопроса. Значит, сразу понял о чём я хочу спросить. — Двести рублей пакет. Оно легальное, в аптеках лежит уже, а будет ещё больше лежать, я ничего…

— Стоп, — отрезал я. — Ты больше не фельдшер завода. Ты фельдшер районной больницы, прикомандированный к здравпункту. Понимаешь, что это значит? Это значит, что торговля с рабочего места, из шкафа с медикаментами, в помещении медпункта — это увольнение как минимум. Твои покупатели пьют это без осмотра. И потом попадают ко мне в приёмный покой, случаи уже были.

Мельников помолчал.

— Я просто хотел подзаработать, — проговорил он. — Я не хотел вредить людям.

— Коробку я забираю по акту, — сказал я, достав бланк. — Ты пишешь мне список, кому продал, сколько и когда. И вот здесь послушай внимательно, я тебя не покрываю. Я тебя сегодня не сдаю.

— А если я откажусь писать?

— Тогда я подписываю акт и пишу докладную сегодня же. Выбор твой.

Мельников схватил ручку и торопливо написал всё, что я просил. Затем мы обговорили пару вопросов по работе, я забрал коробку и ушёл.

Вернулся к себе в кабинет. Едва я разложил бумаги, в дверь заглянул Шарфиков.

— Саня, я по расписанию, — сообщил он мне. — У меня сегодня третий укол был!

Всё ещё расхлёбывает последствия своего ёжика.

— Как самочувствие?

— Уже даже меньше боюсь! — гордо ответил он. — Утром во вторник кружилась голова, но я думаю, это потому что я не завтракал.

— Скорее всего, именно поэтому. Не забывай про завтраки.

Шарфиков потоптался.

— Сань, я хочу дом купить, — заявил он.

Ёлки-иголки, неожиданно.

— У меня лишних нет, — сказал я.

— Да я понимаю, просто…– он замялся. — Я никогда дома не покупал.

— Я тоже, — заметил я.

— Но у тебя вид человека который вообще всё и про всё знает! Как мне купить дом, Сань?

Ну, серьёзно?

— Шаг первый, берёшь деньги. Шаг второй, находишь дом. Шаг третий, меняешь деньги на дом. Стас, я могу сказать тебе, что это серьёзное решение. И это нормально, если ты испытываешь волнение. Но я мало что могу подсказать. Просто изучи вопрос и сделай это.

— А это не глупо делать в Аткарске… Может, я уеду отсюда?

— А ты собрался уезжать? — спросил я.

— Нет…

— Вот и ответ, — улыбнулся я. — И тебе надо куда-то будущую жену привести, так что действуй.

— Спасибо, Сань!

Шарфиков приободрился и ушёл. А через час мне позвонил Чердак.

Точнее, сначала он не позвонил. Сначала телефон вздрогнул сообщением, и в сообщении было одно слово «Коляска».

Через минуту пришло второе.

«Савчук сказала выбрать. Я не понимаю».

А потом он позвонил.

— Саня, брат, мне надо коляску выбрать, — заявил он.

Они сговорились все сегодня?

Впрочем, как всегда.

— А Маша тебе разве не отдаст? — спросил я, намекая на сестру Чердака, которая сама недавно родила.

— Лизок новую хочет, — хмыкнул Чердак. — И сказала, чтобы я выбрал сам. Я вот нашёл интернет-магазин, но их тут столько… Помоги, а?

— Ну приходи ко мне, — вздохнул я.

Чердак явился секунд через десять. Такое ощущение, что он звонил мне, уже стоя под дверью кабинета. Он вошёл и сразу же ткнул мне под нос планшет с вариантами колясок.

Я посмотрел. Ассортимент был впечатляющий. Первая же коляска стоила двадцать восемь тысяч, называлась «премиум» и выглядела как автомобиль среди колясок.

— Двадцать восемь тысяч, — сказал Чердак. — Я не настолько богат.

— Тут написано «прогулочная система премиум-класса».

— Это коляска, — мрачно отозвался Чердак. — Это просто коляска. Зачем ей система?

Второй вариант — розовая коляска с рюшами.

— У меня пацан будет, никаких рюшей, — строго заявил Чердак.

— А ты откуда знаешь, что пацан? УЗИ было?

— Было, — он помолчал. — Не сказали ещё. Но я знаю.

Железный аргумент.

Третий вариант ему не понравился, потому что тяжёлый.

— Пятнадцать кило, — прочитал он вслух с искренним негодованием. — Пятнадцать! Куда столько?

— Чердак, для тебя же это пёрышко.

— Для меня да, — объяснил он. — А это Лизок будет спускать. Ей нельзя такое тяжёлое.

Это даже мило. Четвёртый вариант он тоже назвал женским.

— Чердак, это коляска. Они все, в известном смысле, женские.

— Эта особенно, — отрезал он.

К пятнадцатому варианту у него появились критерии. Не должно быть цветочков. Не должно быть слова «система». Колёса должны быть большие, «чтобы через бордюр переезжать». И обязательно должна складываться одной рукой, потому что «а вторая рука ребёнком занята, сообразить надо».

К двадцатому он начал читать отзывы.

— «Скрипит», — сообщил он с отвращением. — Двадцать одна тысяча, и скрипит.

— Так не бери.

— «Хорошая коляска, но ручка ниже, чем хотелось бы», — прочитал он следующий комментарий и посмотрел на меня. — Саня. У меня рост метр девяносто.

— Значит, ручка регулируется. Смотри в характеристиках высоту ручки.

— А тут её нет.

— Тогда это плохой магазин.

К тридцатому варианту я поймал себя на том, что разбираюсь в детских колясках лучше, чем в половине приказов Минздрава. Появились слова «шасси», «амортизация», «люлька», «блок». Выяснилось, что коляска бывает «два в одном» и «три в одном», и Чердак твёрдо решил, что три лучше, чем два, просто потому что три больше.

— Стой, — сказал я. — Три в одном значит, что там ещё автокресло в комплекте. Это имеет смысл, у тебя же есть машина.

К сороковому варианту он начал прикидывать вслух, пройдёт ли коляска в подъезд.

— У нас там под лестницей место есть, но там велосипед Сергеича, — объяснил он. — Сергеич сказал, что не уберёт его.

— А если попросить?

— Я попросил, — сказал Чердак. — Один раз. Он сказал, что не уберёт.

Я решил, что судьбу велосипеда Сергеича мы обсуждать не будем, потому что Чердак, если захочет, сам это решит.

Где-то к девяностому Чердак впервые за всё время замолчал надолго. Он смотрел не на планшет, а куда-то в стену.

— Чердак?

— А я нормально всё делаю? — спросил он.

Ёлки-иголки. Второй за день. Сегодня, видимо, день такой.

— Ты сто колясок смотришь два часа, потому что боишься выбрать не ту, — сказал я. — Знаешь, что это значит? Что ребёнку повезло.

Чердак засопел, отвернулся и сделал вид, что читает характеристики.

— Тут написано «поворотные колёса с блокировкой», — сообщил он сдавленно. — Это чего?

— Это чтобы по гравию ехало прямо, а не вбок.

— Полезно, — одобрил он.

Наконец, где-то на сто первом варианте, выбрали. Тёмно-синяя, без цветочков, колёса большие, ручка регулируется. Чехол снимается, вес одиннадцать двести, три в одном.

— Вот эта, — сказал Чердак. — Она.

— Точно?

— Точно, — сказал он и посмотрел на меня. — А если Лизку не устроит?

— Точно устроит, — заверил я. — После таких мучительных выборов.

Чердак сделал онлайн-заказ, сказал мне тысячу спасибо и убежал.

Я сделал небольшой перерыв, и вновь задумался о пране. Она продолжала работать всё хуже, и у меня было несколько гипотез, почему так.

Гипотеза первая. Ресурс не бесконечен в принципе, у него есть общий объём, и я его тратил, не считая. Тогда моя задача экономить.

Гипотеза вторая. Организм этого тела прану отторгает. Не выдерживает нагрузки, и падение отдачи есть защитная реакция. Тогда экономия не поможет, поможет только состояние тела.

Гипотеза третья. Это что-то ещё. Ещё одна плата за вторую жизнь. С этим я ничего не сделаю.

Классика дифференциальной диагностики: три версии, и подтвердить можно только исключением. Значит, будем исключать. Как всегда.

Я решил попробовать не использовать прану несколько дней подряд и проверить, что же будет в таком случае. Если после этого отдача вырастет, значит, работает гипотеза расхода. Если нет, то одну из гипотез вычеркну.

И записал себе в блокнот условия: фиксировать перед каждым запуском сон, еду и уровень стресса, а после — отдачу и длительность. Если я собираюсь в этом разобраться, то по правилам, а не по наитию.

После перерыва я занялся работой. Ко мне стали приходить анализы Ольги, и я вспомнил, что она сама должна прийти сегодня. Только её не было.

Ни в назначенное время, ни через час. Я позвонил.

Длинные гудки, никто не ответил. Позвонил ещё раз. То же самое.

Я набрал ещё раз. И ещё через десять минут.

А потом женский голос автоответчика сказал «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Не нравится мне всё это.

Телефон Ольги молчал весь вечер.

Я сделал то, что делает любой врач, у которого пациент не пришёл на приём с готовыми анализами. Открыл карту и стал смотреть контакты. Нашёл там номер её подруги, которая была указана как экстренный контакт.

— Здравствуйте, — позвонил я ей. — Меня зовут Александр Александрович, я врач-терапевт. Звоню вам по поводу Ольги Симоновой, она не явилась ко мне на приём. Ваш номер указан как экстренный.

— Оля к подружке уехала, она меня попросила кота кормить, — удивлённо ответила она. — Даже не сказала про врача. Она чем-то заболела?

— Я не имею права это разглашать, — вежливо ответил я. — А есть контакты её подруги?

Она продиктовала телефон, попросила если что сообщать ей. Я перезвонил второй подруге, объяснил ситуацию. Как выяснилось, Ольга ей не сказала про приём у врача, просто попросилась пожить несколько дней. Эту подругу звали Таня, и у неё был частный дом в Екатериновке, Ртищевской области. И Ольга ушла гулять в лес, якобы чтобы о чём-то подумать.

Таня сообщила мне адрес, потому что я объяснил, что это очень важно. И я предупредил, что приеду.

Не нравилось мне всё это. То Ольга не хотела даже один день на работе пропустить, а то не пришла к врачу и уехала непонятно куда.

Сбежала. Вообще-то это личное дело пациента, сбегать или оставаться. Формально я сделал всё, что должен: пригласил, назначил, зафиксировал неявку в карте. Дальше начинается зона, куда врача никто не звал.

Но я обещал её отцу. А обещания у меня, к сожалению, обладают неприятным свойством, они не забываются.

Так что я набрал Чердака.

— Саня! — заорал он в трубку так, что я отодвинул телефон от уха. — Брат! Ты не поверишь!

— Что случилось?

Я уже напрягся автоматически.

— Лизок коляску одобрила!

— Поздравляю, — улыбнулся я. — А мне нужно в Екатериновку. Отвезёшь?

— Конечно! — легко отозвался он. — Вообще без проблем, я теперь твой должник! Давай через десять минут у входа в главный корпус.

Мы поехали в Екатериновку. Чердак вёл аккуратно и всю дорогу говорил.

— Я, значит, всё сделал, — сообщил он. — Как ты сказал.

— Что именно сделал? — я говорил ему даже слишком многое. Так что сразу понять сложно.

— Бизнес, — отозвался тот. — Помнишь? Ты советовал мне, Мухе и Чародею. Так вот, мы всё по уму сделали!

— Это правильно.

— Я, знаешь, что понял, — продолжал он. — Дружба дружбой, а работа — это отдельно. Мы всё обговорили, даже этот, план составили. Так что всё чики-пуки!

— А по бумагам?

— Оформился, — сказал Чердак. — И в МФЦ даже ходил. Всё как надо!

Рад, что всё так. Советы всё-таки я давал не напрасно.

Мы приехали в Екатериновку, нашли нужный дом. Открыла подруга Таня, крупная встревоженная женщина в спортивном костюме.

— Вы уж простите, но я Оле сказала, что вы приедете, — проговорила она. — И та так разозлилась! В комнате заперлась и сидит там теперь.

— Я поговорю, — сказал я. — Чердак, побудь пока с Татьяной.

Она показала мне комнату, я постучал.

— Ольга, откройте, это Александр Александрович, — проговорил я. — Бесполезно уже вам скрываться.

Молчание. Затем раздался щелчок замка, и я смог открыть дверь.

Ольга сидела на диване, и глаза у неё были красными.

— А вы так за всеми пациентами гоняетесь? — спросила она. — Или это всё потому что отец попросил?

Ёлки-иголки, разговор ещё сложнее, чем я думал.

— Отец?

— Не притворяйтесь! — она воскликнула это громче обычного. — Я знала, как его зовут. И давно следила за его страничкой во «ВКонтакте». А тут мне подруга из регистратуры сказала, что человек с такой же фамилией завёл снова карту в поликлинике. И что он работал в ней же раньше. Я не дура, Александр Александрович. Я знаю, что это мой отец. И, видимо, это он попросил найти меня, да?

— Да, — не стал отпираться я. — Он попросил узнать, всё ли у вас хорошо. Я поэтому оказался в МФЦ. И увидел, что у вас не всё хорошо.

Ольга обняла себя руками.

— И поэтому примчались сюда?

— Нет. Я приехал, потому что сам волнуюсь за вас. Ваш отец тут ни при чём.

— С чего бы вам волноваться за чужого человека?

Она была права, без просьбы её отца я бы и не знал про её существование.

— Вы в чём-то правы, — сказал я. — Я волновался за вас только благодаря просьбе вашего отца. Но какая разница? Разве это меняет тот факт, что я хочу вам помочь? И ради этого нашёл ваш адрес и приехал. Какая разница, что было в начале?

Ольга помолчала.

— Наверное, никакой… — сказала она.

— Так почему вы сбежали? — я присел рядом.

— Я боюсь, — она посмотрела в сторону. — Боюсь, что будет известен диагноз. И я перестану жить обычную жизнь. Сейчас я просто плохо себя чувствую. Но потом я стану не человеком, а диагнозом.

Вот это надо запомнить и потом рассказывать тому же Антону Дегтярёву. Люди боятся не болезни. Болезнь у них уже есть, они с ней живут месяцами и годами. Люди боятся момента произнесения. Слово кажется им причиной, а не следствием.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Диагноз ничего не изменит. Мы так же будем лечить вашу болезнь. Вам кажется, что пока вы не услышите диагноз, вы в безопасности. Но это обманчивое чувство. А вот время вернуть нельзя.

— Время, — повторила она.

— Да. Есть болезни, где два месяца ожидания не значат ничего. И есть болезни, где два месяца могут играть критическую роль. Я знаю, вам страшно. Но скрываться от всего — это не выход.

— А если там плохое?

— Тогда у вас будет план, — сказал я. — Понимаете разницу? Предстоит долгий путь, лечение, врачи, анализы. Но это люди выдерживают. Неизвестность не выдерживает никто. Вы вот двое суток не выдержали и уехали в чужой дом, а ведь вам ещё даже ничего не сказали.

Она помолчала.

— А мой отец… — начала она. — Он за меня переживает?

— Поэтому и приехал в Аткарск, — сказал я. — Конечно переживает. Я могу организовать вам встречу.

— Пока не надо, — ответила она сразу же. — Я… не готова ещё.

— Хорошо, — кивнул я. — Ольга, если диагноз подтвердится, нас ждёт лечение. Это непросто, да. Но сидеть здесь и прятаться — значит, делать себе только хуже.

Ольга посмотрела в окно. Я видел, что уже смог убедить её.

— Что мне делать?

— Сегодня спать. Завтра утром вернуться в Аткарск и пойти ко мне, чтобы я посмотрел анализы. И расписал дальнейший план. Я запишу вас на девять, до общего потока, чтобы вы не сидели в коридоре и не смотрели в стену сорок минут.

Симонова помолчала.

— Я приеду, — кивнула она. — И телефон включу.

— Это было моё следующее условие, — сказал я.

Улыбнулся и вышел из комнаты. Коротко переговорил с Татьяной, а затем сел в машину к Чердаку.

— Эта Татьяна хорошая такая женщина, если бы не Лизок, я бы тут… — протянул Чердак. — О, ну как всё прошло?

— Всё отлично, — ответил я. — Поехали домой.

Мы поехали обратно в Аткарск.

Когда мы ехали уже по улицам родного города, я заметил один из домов. Одноэтажный, кирпичный, с высоким крыльцом и жестяным козырьком. Красивый. Во дворе росли три яблони, и одна из них стояла так близко к крыльцу, что можно было, не сходя со ступеньки, дотянуться до яблока рукой.

— Продаётся, — сказал Чердак, проследив мой взгляд. — Уже месяца два объявление висит.

— Откуда знаешь?

— Шарфиков его смотрел, — Чердак усмехнулся. — Сказал, что для него дорого очень, хотя цена вполне приличная. И большой, говорит. Хозяева на славу строили. Могу контакты дать.

— Дай, — сказал я и снова отвернулся к окну.

Хороший дом.

В среду утром меня вызвал к себе Кречетов. Павел Викторович сидел за столом, и перед ним лежал лист с областным угловым штампом. Он не стал ничего объяснять, просто развернул его ко мне.

Я прочитал.

«…о фактах воспрепятствования реализации социально значимого проекта…», «…действия заместителя главного врача носят характер систематического давления на хозяйствующий субъект…», «…имеются основания полагать наличие личной заинтересованности…», «…просим провести служебную проверку и рассмотреть вопрос о соответствии занимаемой должности…»

Умно. Именно так: не подло, не мерзко, а умно.

— Ваши мысли, — сказал Кречетов.

— Они поменяли предмет спора, — сказал я. — Смотрите, всё это время мы с ними спорили о том, безопасна ли «Энергия смены». В этом споре они проигрывают, потому что у меня есть зарегистрированные случаи в приёмном покое. Поэтому они больше не спорят о препарате. Они спорят обо мне. Теперь тема разговора не «вреден ли продукт», а «мешает ли врач Агапов инвестициям и рабочим местам». И заметьте, как выбраны слова. «Социально значимый проект». Против этого нельзя возразить по существу.

— Из области звонили до письма, — сказал Кречетов. — Полчаса назад.

— И?

— Просили не создавать поводов для скандала до пятницы.

Я усмехнулся. До пятницы я и так ничего сделать не могу, соглашение подписывает Тарасенков, срок в пятницу, и всё это время я обязан сидеть и ждать. А теперь мне ещё и официально связали руки именно на эти дни, и любое моё движение будет выглядеть как подтверждение их жалобы.

Красиво.

— Павел Викторович, — сказал я. — Я поводов создавать не буду.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Совсем?

— Совсем. Мне не нужно ничего создавать, у меня всё уже есть. Акт изъятия немедицинского товара из шкафа с медикаментами здравпункта, вчерашний, с подписью Мельникова. Журнал выдач препарата в здравпункте, начатый в понедельник по моему распоряжению. Собственноручный список Мельникова. Три случая обращения в приёмный покой с описанием клиники. Все документы датированы. И все они датированы раньше, чем эта жалоба. Я не мешал их проекту, просто вёл документы.

Кречетов вздохнул и убрал лист в папку.

— Копии всего перечисленного мне на стол до конца дня, — сказал он. — В двух экземплярах. И, Александр Александрович… до пятницы на завод не ездите.

— Не поеду, — согласился я.

Ездить и не требовалось. Что я мог там сделать, уже сделал во вторник.

— Любите же вы лезть на рожон, — добавил Павел Викторович. — Но за это я вас и уважаю. Идите.

Я вышел в коридор. Пока что надо было сфокусироваться на работе.

В десять утра было общее собрание. Началась осень, и у Жидкова была кое-какая информация по этому поводу.

— Коллеги! — начал Владимир Фёдорович. — Началась осень. А это особый геморрой, как вы, молодёжь, говорите.

Никто так не говорит.

— А можно покороче, — попросил Виталик.

— Короче не получится, — с наслаждением сказал Жидков. — Первая партия вакцины от гриппа пришла, вторая в конце месяца. Разнарядка сверху по охвату, цифра плановая, но спрашивать будут по факту.

— Да прививаться никто не хочет, — буркнула Елена Александровна. — Каждый второй говорит «я в прошлом году привился и всё равно заболел».

— А ещё, — ядовито заметила Остроухова, — в этом кабинете половина сама не привита. Начнём с этого?

Стало тихо. Хороший вопрос, честный.

— Начнём именно с этого, — сказал я. — Виталий Аркадьевич, слушай задачи по терапии, потом продублируешь письменно. Первое. Приоритетные группы называем конкретно, а не «всем желающим». Шестьдесят пять плюс. Все хроники: ХСН, ХОБЛ, астма, диабет, ХБП. Беременные. Медработники.

— Понял, — сказал Виталик.

— Второе. Сотрудники прививаются первыми, и публично. Списком, с датами, на видном месте.

— А если врач не хочет? — спросила Елена Александровна.

— Если есть медицинские противопоказания, то вообще без вопросов. Если просто «не хочу» — имеет право, но тогда и в кабинете он агитировать не сможет. Пациент чувствует это за три секунды. Мы для него не источник информации, мы для него пример поведения, хотим мы того или нет. Третье, и это важно практически. Я не хочу, чтобы каждый из вас в своём кабинете самостоятельно изобретал ответы на одни и те же три возражения. Владимир Фёдорович напишет памятку для этого, раздаст всем.

Жидков радостно закивал.

— Напишу, — сказал он.

— «Я привился и всё равно заболел». Ответ: вакцина не обещает, что вы не подхватите вирус. Она снижает вероятность тяжёлого течения, госпитализации и осложнений. Разница между неделей с температурой дома и двусторонней пневмонией в стационаре — это и есть результат. «Прививка от гриппа не помогла, я потом три раза простужался». Ответ: это разные вещи. От гриппа — значит от гриппа, а не от двухсот прочих респираторных вирусов, которые ходят по школам. Мы большего и не обещали. «Я никогда не болею». Ответ: замечательно, я за вас рад. Прививка нужна не только вам. Вы живёте с матерью восьмидесяти лет, и она болеет.

По залу прошёл смешок.

— А как всё организовать?

— Не гонять по этажам, — сказал я. — Пришёл на приём, показано, согласен — на прививку. Виталик, договорись, чтобы прививочный работал в те же часы, что и терапевтический приём, включая вечерний.

— Сделаю, — сказал Виталик.

— Пятое. Отказ фиксируем письменно в карте. И шестое. Цифры охвата не подгонять. Никаких приписок. Если кому-то нужен план, то идите ко мне, будем думать, как его выполнить по-настоящему.

— А если он невыполним? — негромко спросила Остроухова.

— Тогда я напишу наверх, что он невыполним, и объясню почему, — сказал я. — Это моя работа, а не ваша. Всё, свободны.

Люди начали расходиться. Жидков подошёл ко мне.

— Александр Александрович, а можно я в школе Здоровья лекцию про это прочитаю тоже?

— Читайте, — кивнул я. — Только с Викой это обсудите, она расписанием заведует.

Инфекционист радостно убежал. Ёлки-иголки. Сколько счастья-то.

В обед ко мне в кабинет пришла Алиса. Постучала, вошла и остановилась у двери, что было на неё не похоже.

Заметил у неё новый пирсинг, на этот раз в брови. И волосы перекрасила.

— Александр Александрович, там конференция будет, — сказала она. — В Саратове. По кардиологии, на два дня. И я очень хочу туда попасть!

— Скажи название конференции, даты, я оформлю, — кивнул я. — Всегда поддерживаю, когда кто-то хочет участвовать в чём-то подобном.

— Да, но… — Алиса помолчала. — Там будут нормальные врачи. Из областной, из Москвы кто-то. А я приеду вот такая. И они будут смотреть не на то, что я говорю.

Так, ясно. Алису это никогда не волновало. Но тут её явно кто-то накрутил. За время работы в Аткарске она уже доказала, что является прекрасным врачом, и её волосы тут ни при чём. Однако видно, что она всё равно переживала.

Я мог бы сейчас сказать речь про то, что внешность не имеет значения. Но решил сделать по-другому.

— Садись, — сказал я. — Больной шестьдесят два года, ХСН, фракция выброса тридцать два процента, на ингибиторе АПФ, бета-блокаторе, спиронолактоне и торасемиде. Пришёл на приём, за три дня плюс два килограмма, отёки до середины голени, ортопноэ усилилось. Что делаешь?

— Смотрю, что он сделал с диетой и не пропускал ли диуретик, — ответила она. — Дальше временно увеличиваю дозу петлевого, контроль веса ежедневно. Калий, натрий, креатинин обязательно, потому что я его сейчас буду сушить. Смотрю, нет ли провокатора: анемия, инфекция, тахисистолия, НПВС кто-нибудь назначил от спины.

— Хорошо. А если у него при этом давление девяносто на шестьдесят?

— Тогда осторожнее с наращиванием и думаю, что урезать первым. И, наверное, это уже разговор про госпитализацию, а не про амбулаторную коррекцию.

— Твой самый сложный пациент за месяц?

Она рассказала. Подробно, минуты три, с цифрами, и на середине я перестал слушать содержание. Я слушал, как она говорит. Говорила она как врач.

— Вот, — сказал я, когда она закончила.

— Что вот?

— Вот это и поедет на конференцию, — сказал я. — Твои знания, опыт. Не твои волосы. Стиль на знания не влияет. Единственная категория людей, которая будет судить тебя по кольцу в брови и после этих тридцати секунд, это люди, которым нечего сказать по делу. Такие есть везде, и на таких ты и сама привыкла не обращать внимания. А остальным будет интереснее послушать доклады, а не твой вид.

— А если это будет профессор?

— Тем интереснее. Задай ему вопрос по его же докладу, только по делу, а не для красоты. После хорошего вопроса твои волосы станут его любимым цветом.

Алиса фыркнула.

— И одно условие, — добавил я. — Едешь за счёт больницы, значит, привезёшь пользу на всех. Так что по возвращении с тебя доклад.

— Спасибо, — Алиса даже в ладоши хлопнула. — Всё сделаю!

Она убежала, забыв закрыть дверь. Через три секунды вернулась, закрыла и сказала «спасибо» ещё раз.

Хорошая девушка, в кардиологии разбирается отлично. Пора и Саратову показать, что её волосы тут ни при чём.

После Алисы я вызвал к себе Лену.

— Лена, садись. Разговор рабочий, не страшный.

— Про Дегтярёва, — сказала она.

— Про него, — кивнул я. — Сначала главное. Ты лучшая медсестра, которая есть в поликлинике. Это факт, и я его повторю кому угодно. Теперь границы. При пациенте в кабинете врач один. Даже если врач говорит глупость. Даже если он говорит опасную глупость. Пациент должен видеть разграничение.

— Я и сказала ему наедине, — тут же ответила Лена. — Саш, ты же знаешь, я этику уважаю. Но Антон не знает людей. Он молодец, он читает, он старается. Но он вчера бабе Зое расписал схему на четыре препарата. Красиво расписал, всё правильно. А баба Зоя не купит четыре препарата. У неё пенсия кот наплакал.

Это был хороший аргумент.

— И что ты посоветовала?

— Оформить ей часть по льготе, она диабетик, — сказала Лена. — И вот он рассердился…

— Я понял, — кивнул я. — С ним я уже поговорил отдельно. Ты тоже ещё раз поговори. Объясни, что не хотела его как-то принижать. Он всё поймёт.

— Хорошо, — сказала Лена. — Всё сделаю.

— И договоримся о механизме, чтобы больше не гадать. Ошибка не срочная — молчишь до конца приёма и говоришь ему в коридоре. Ошибка жизнеугрожающая — говоришь немедленно, при всех. Не слушает — приходишь ко мне, и я гарантирую, что тебя услышат.

Лена кивнула и ушла. А ближе к пяти пришла Марья Ильинична. И поставила мне на стол пирог.

— Будем чай пить, — строго сказала она.

Совсем меня пирогами решила закормить! Я поставил чайник, спорить с пирогами — дело заведомо проигрышное.

— Спасибо вам за Аню, — сказала фтизиатр. — Девчонка хорошая. Честно говоря, даже не думала, что вы так быстро этот вопрос решите.

— Ерунда.

— Не ерунда, — она сурово сдвинула брови. — Вы хороший человек, Александр Александрович. Вот я про вас так и говорю всем. Строгий, но хороший.

Я промолчал. Похвалу я переношу примерно как чужой плач: и то и другое требует немедленно что-то ответить, а отвечать нечего.

— Знаете, я всё думаю про то, что скоро уходить. Силы заканчиваются не от работы, а от отсутствия их пополнения. Колодец не от того пустеет, что воду берут. Он пустеет, когда его чистить перестают. Я свой колодец чистила, и потому столько проработала. Но пора на покой уже. Анечку обучу, и отдыхать.

— Хорошее дело, — задумчиво кивнул я.

— Да, а ещё… — Марья Ильинична вдруг замерла и уставилась в окно широко распахнутыми глазами.

Я проследил её взгляд. За окном шёл верблюд.

Так, чего? Закрыл глаза, открыл. Да, за окном по улице Аткарска шёл верблюд. Двугорбый такой.

— Вы его тоже видите? — прошептала Марья Ильинична. — Или я сошла с ума?

Верблюд шёл по улице спокойно, вальяжно, не торопясь. Ну да, ничего удивительного.

Давно сам у себя не спрашивал… Но бывает ли и хуже?

— Марья Ильинична, — сказал я. — Отойдите от окна на два шага и посмотрите ещё раз.

Она послушно отошла и посмотрела.

— Всё ещё идёт, — сообщила она.

— Идёт, — согласился я.

Вообще-то это был хороший момент. Потому что зрительная галлюцинация у человека моей нагрузки — это разговор про очаговую симптоматику, про сосуды, про то, о чём я сам предпочёл бы не думать. А вот верблюд, которого видят двое, это уже не медицина, а… не знаю, что, но точно уже не медицина.

Ёлки-иголки, врач радуется верблюду. До чего дошёл!

— Пойдёмте, — сказала фтизиатр и решительно поставила чашку. — Если мы оба его видим, значит, он есть. А если он есть, то он чей-то.

Логика железная, и ведь не поспоришь.

Мы вышли на улицу. Возле поликлиники уже стояло человек тридцать. Из окон второго этажа смотрели все, кому не лень. Остроухова стояла на крыльце с телефоном и снимала.

— Галина Фёдоровна, — сказал я. — Вы что делаете?

— Фиксирую, — невозмутимо ответила она. — Александр Александрович, мне шестьдесят один год. Я в этом городе видела всё, но верблюда я не видела.

Верблюд между тем добрался до перекрёстка и остановился. Посмотрел на «Пятёрочку» с выражением глубокого разочарования. Да-да, верблюд, цены нынче никого не радуют. Видел, сколько сейчас стоят перцы и огурцы?

Тут появился Чердак собственной персоной, который куда-то ехал в этот момент на своей машине.

— Саня, брат! — заорал он. — Что тут у вас?

— Верблюд, — сказал я. — Выходи, поможешь.

Чердак посмотрел вперёд, и видимо только сейчас заметил верблюда. Дверь машины закрылась. Щёлкнул замок.

Ага.

— Чердак, — позвал я.

— Я тут, — отозвался он из машины.

— Ты чего заперся?

— Я не заперся! — голос прозвучал возмущённо. — Я это… в машине. По технике безопасности!

Я подошёл поближе. Чердак, гроза Аткарска, с битой в багажнике, сидел за рулём, вцепившись в него обеими руками.

— Ты боишься верблюда?

— Я не боюсь! — с достоинством сказал Чердак. — Я его уважаю. На расстоянии.

— Ясно.

— Саня, ты не понимаешь, — он заговорил быстро, шёпотом. — Он плюётся! Понимаешь? Плюётся!

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. Мы в третьем классе в Саратов ездили, в зоопарк. И там был этот. И я на него посмотрел. Просто посмотрел, Саня! А он в меня плюнул. И это было при Наташке Ерошиной.

— И?

— Я ей три месяца записки писал, — мрачно сказал Чердак. — А потом стал «плевком».

Я помолчал, обдумывая масштаб трагедии. Звучало и правдо трагично.

— До какого класса?

— До девятого, — произнёс он. — Пока Витька Косов с крыши не упал.

Вот так и формируются фобии. Чистая психология, сочетание сильного стыда, публичности и объекта.

— Ладно, — сказал я. — Сиди в машине. Будешь координировать.

— Вот это я могу! — с явным облегчением отозвался Чердак. — Это я умею! Я буду руководить!

И начал отдавать команды прямо из машины. Причем не опуская стекла, но его всё равно было слышно.

— Мужики! Не подходите справа! Заходи слева! Нет, ещё левее!

Толпа слушалась, хоть и плохо. Пока он организовывал оборону, к верблюду спокойно подошла Марья Ильинична.

— Марья Ильинична! — сказал я. — Стойте.

— Я справлюсь, Александр Александрович, — ответила она.

И взяла верблюда за повод, который волочился по асфальту. Верблюд посмотрел на неё. Она посмотрела на верблюда.

— Пошли, — строго сказала она.

И он пошёл. Да на его месте любой бы пошёл! С таким-то строгим взглядом.

— Как⁈ — проорал Чердак из машины. — Как она это сделала?

— Она в медицине дольше, чем мы с тобой вместе на свете живём, — сказал я. — Она уговаривала людей с открытой формой туберкулёза лечиться полгода в закрытом отделении. Она в изоляторе работала. Так что верблюд — это для неё мелочи.

В этот момент из-за угла выбежал мокрый мужчина в куртке, с ведром в руке.

— Барон! — закричал он. — Барон, стой! Стоять, я сказал!

Барон, значит. Вполне подходящее имя для верблюда, хотя я плохо разбирался в верблюжьих именах.

— Ваш? — спросил я.

— Мой, мой, — мужчина схватился за повод и часто закивал. — Спасибо вам. Спасибо огромное. Я думал, всё, я думал, мне конец.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Да мы транзитом! — он замахал руками. — Зоопарк передвижной, шапито. Едем из Балашова в Саратов, а у нас на трассе колесо разорвало, у фуры. Час стоим, два стоим. Животным-то надо размяться, они в фуре не могут долго. Вывели, а Тимоха, дурак, повод к столбику привязал вместо коновязи. А Барон умный, он это дело за минуту…

— И он ушёл в город.

— Он не в город, — с гордостью сказал мужчина. — Он к воде, воду чует. Тут же речка у вас.

Барон подтвердил версию, засунув голову в ведро.

— Так, — сказал я. — Я заместитель главного врача местной поликлиники. Документы на животное есть?

— Есть! — мужчина полез за пазуху. — Всё есть, вот. Ветеринарное свидетельство, вот прививки, вот справка о благополучии хозяйства.

Я посмотрел. Всё было аккуратно, с датами, со штампами. Видимо не первый раз верблюд ноги делает, раз человек за ним сразу с пакетом документов бегает.

— Претензий не имею, — сказал я.

Хотя по идее я и не мог их иметь, но слишком уж за эти минуты я привязался к Барону.

— Вот и славно, — он выдохнул и вдруг засуетился. — А вы возьмите, возьмите визиточку. Мы через месяц обратно поедем, встанем в парке, если разрешат. Вы приходите.

Я взял визитку. «Зоопарк-шапито „Саванна“».

— Гриша! — заорал мужчина куда-то за угол. — Нашёлся! Веди трейлер сюда, не потащу я его по асфальту!

Барон допил воду и посмотрел на меня.

— Увидимся, приятель, — погладил я его.

Через десять минут его увели. Толпа разошлась. Из машины наконец вылез Чердак.

— Ну вот, — сказал он. — Всё под контролем.

— Да-да, во многом благодаря тебе, — хмыкнул я.

К вечеру в городе уже говорили, что верблюдов было два. К ночи — что верблюд забежал в приёмный покой. Через два дня Шарфиков рассказывал Илье Бумагину, что он лично держал животное за повод, пока Агапов делал ему укол успокоительного.

Ну а что, нашему городку нужны новые легенды.

Я вернулся к себе в кабинет, и ко мне вскоре пришла Ольга. Я и не сомневался, что после нашего разговора она придёт, но всё равно был доволен.

— Я утром была в Саратове, — заявила она. — Меня приняли, и мне отдали. Вот.

Она положила папку на стол и села. Гистологическое заключение. Иммуногистохимия. Лимфома.

— Я прочитала, — быстро сказала Ольга. — Знаю, что диагноз подтвердился. Знаете, вы были правы. Мне страшно, но в каком-то смысле даже легче.

Я закрыл папку.

— Ольга Валерьевна, — сказал я. — Да, это лимфома. «Лимфома» — это не одна болезнь. Это большая группа заболеваний, их несколько десятков. Они ведут себя по-разному, лечатся по-разному и прогноз у них разный. Дальше решает тип.

— А у меня какой?

— Вот это, — я показал на строчку в заключении, — и есть ответ. Именно за этим брали узел целиком, а не иголкой. Иголкой берут клетки, а тут надо видеть строение ткани, как она устроена, что где расположено. Иначе тип не определить.

— Мне так и сказали, — проговорила она. — А я не поняла, зачем резать, если можно уколоть.

— Что будет теперь, по порядку. Вам нужно стадирование, то есть надо понять, где ещё есть процесс. Это компьютерная томография грудной клетки и брюшной полости с контрастом, а лучше ПЭТ-КТ, если дадут квоту. Полный анализ крови, биохимия, обязательно ЛДГ, это прогностический показатель. Анализы на гепатиты B и C, ВИЧ — это не потому, что вас в чём-то подозревают, а потому что перед серьёзной терапией это делают всем, без исключений.

— А почему?

— Потому что лечение снижает иммунитет, и спящая инфекция может проснуться. Лучше знать заранее.

Она кивнула.

— Дальше ЭКГ и УЗИ сердца, эхокардиография. Обязательно.

— При чём тут сердце?

— При том, что часть схем содержит препараты, которые дают нагрузку на сердце. Поэтому фракцию выброса надо измерить до начала лечения, а не после. Чтобы потом было с чем сравнивать, и чтобы гематолог знал, чем можно, а чем нельзя.

— Гематолог, — повторила она.

— Да. Лимфомы лечит гематолог, вместе с онкологом. Не я. Моя роль здесь другая: я собираю вас, довожу до нужного кабинета в нужный срок и потом веду всё остальное. Направление в областной онкодиспансер я выпишу сегодня. А сейчас дайте я вас осмотрю.

Разумеется, осмотр был просто предлогом. Я активировал прану.

Она отозвалась с задержкой, но я уже привык. Снял тремор, тахикардию, слабость. А потом пошёл глубже. Стал пробовать разобраться с лимфомой.

Я и раньше не питал иллюзий. Прана не может вылечить вообще всё. Но узлы я чувствовал ясно, и мне казалось, что за несколько сеансов справиться можно. До этого я ведь переписывал гены праной!

Я потянулся туда — и упёрся в стену. Пять минут попыток. Обычные пять минут праны, которые прежде я тратил, не задумываясь, дались мне так, что рубашка на спине стала мокрой.

Ничего.

— Александр Александрович? — Ольга встревоженно меня окликнула. — Вы побледнели.

— Душно, — сказал я. — Всё, осмотр закончен.

Я не смог ничего сделать с основной болезнью. Только снял некоторые симптомы. Сел за стол, расписал все дальнейшие шаги, отдал ей направления.

— Спасибо, — сказала Ольга. — Мне словно легче стало.

— Организм отходит, — сказал я. — Вы всё это время были на адреналине.

Она помолчала.

— Вы были правы, — сказала она наконец. — Знать не страшнее. Страшнее было не знать.

— Именно так.

— Александр Александрович, — она подняла голову. — А вы можете… Про отца. Я хочу его увидеть.

— Сейчас?

— Не сейчас, но скоро буду готова.

— Организую, — пообещал я. — Скажите, когда.

Она кивнула и ушла. Я закончил работу. И около семи снова зашёл в лавку, подписать кое-какие бумаги.

У прилавка стоял знакомый мужчина. Мы с ним уже встречались, когда он предлагал нам присоединиться к его сети. Не помнил только, как его зовут… Кажется, Роман Игоревич.

— Александр Александрович, — сказал он. — Я к вам по важному вопросу. Есть минут двадцать?

— Есть, — кивнул я. — Давайте выйдем.

Мы вышли во двор, туда, где был рэп-батл.

— Я закрываюсь, — сказал он.

Я промолчал.

— Вам, наверное, приятно это слышать, — он усмехнулся. — Но давайте я объясню, почему. Я не проиграл вам, я неправильно посчитал город. Хотите цифры?

— Хочу.

Хотя даже удивлён, что решение о закрытии он принял так быстро. Видимо, всё настолько плохо, что даже пытаться дальше не стоит…

— Проходимость, — начал он. — Я встал на Чапаева, думал, что поток будет там. А в Аткарске поток идёт по Советской, от рынка. Аренда. Мне сдали помещение по цене, близкой к саратовской, потому что владелец видел, что я из города. А средний чек здесь вдвое ниже. Арифметика простая: я плачу почти как в области, а зарабатываю как в райцентре.

— Не надо было соглашаться на эту цену.

— Не надо было, — легко согласился он. — Дальше ассортимент. У меня он шире. Но вы легко экспериментируете с травами, составляете сборы. Людям это нравится больше, чем покупать отдельные травы. Но главное не это. Главное — я недооценил, что вы тут продаёте.

— Травы, — пожал я плечами.

— Доверие, — сказал он. — В городе на двадцать тысяч человек нельзя продавать травы. Тут все друг друга знают. И знают, что лавку держит врач, у которого лечится половина города. Я такой аргумент не могу купить ни за какие деньги. У меня продавец бойкий, из Татищево. Он хороший работник. Но он никого не вытаскивал из приёмного покоя.

Умный человек.

— И что вы хотите? — спросил я.

— Чтобы вы у меня выкупили помещение, — сказал он. — Точнее, переуступили аренду и забрали оборудование. Ремонт свежий, стеллажи, витрины, холодильник, кассовая зона, вывеска. Открывайте там второй «Шёпот Полыни». Цену я назову честную, ниже, чем я вложил.

Вот теперь всё встало на место.

— Хотите вернуть часть вложенного?

— Верно.

— Но это ещё не всё, — усмехнулся я. — Вам ведь нужно объяснить это своим людям. И «нас выдавила лавка с травами в Аткарске» звучит одним образом, а «мы вышли из точки, продав актив» — совсем другим.

Собеседник чуть склонил голову.

— И самое интересное. Сейчас у меня одна лавка, и воевать со мной за неё дорого и бессмысленно. Но если через два года у меня будет три точки по району и налаженная логистика, вам будет гораздо выгоднее купить готовую сеть целиком, чем строить свою с нуля. Вы сейчас продаёте мне помещение, из которого я сам себе построю то, что вам потом захочется приобрести, — закончил я.

Наступила пауза.

— Я не буду говорить, что это не так, потому что это было бы неправдой, — заявил он.

— Спасибо за честность.

— Это не честность, — он пожал плечами. — Скорее расчёт. Врать вам невыгодно, иначе вы потом не сядете со мной за стол вообще. А я хочу, чтобы через два года мы могли поговорить.

— Я подумаю, — сказал я.

— Само собой. Что вам нужно?

— Договор аренды целиком, со всеми приложениями и сроком. Кто собственник и что он думает про повышение ставки. Опись оборудования.

— Бумаги будут в пятницу, — кивнул он.

Я вернулся в лавку, где Варя, Катя и Никита сделали вид, что сильно заняты и вовсе не пытались подслушивать под дверью.

— Ну⁈ — не выдержала Катя.

— Возможно, у нас будет второй магазин, — сказал я. — Но это пока не точно. Работайте, большие ухи.

После лавки я отправился к бабе Дуне в гости. Обсудить новости, попросить совета по новому сбору.

Она как обычно налила чай, села напротив меня.

— Варька гуляет снова, — усмехнулась баба Дуня. — Эх, молодость. Может, и прабабкой стану на старости лет. А у тебя, я вижу, совсем туго стало с силой твоей.

Я кивнул.

— Тратишь силу свою понапрасну, а пополняешь её мало. Травы эти совсем по чуть-чуть силу возвращают.

Сегодня мне похожую мысль говорила и Марья Ильинична, только использовала сравнение с колодцем. Забавно.

— Сила не вернётся, пока не решишь, зачем она тебе. Пока ты сам не знаешь, для чего она, она у тебя и течёт мимо, — добавила баба Дуня.

Я помолчал. Это надо обдумать.

— Спасибо, баба Дуня, — улыбнулся я.

— Не за что, — махнула она рукой. — Помоги-ка лучше дров наколоть, а то не хочу Егора звать.

Я помог бабе Дуне по хозяйству, совсем как в старые добрые времена, и отправился домой.

Вечером после ужина мы с Лилей немного решили прогуляться. И я показал ей тот самый дом.

Лиля молчала секунд десять, потом стала внимательно его изучать.

— Окна на юг, — сказала она. — Вот эти два. Тут утром будет светло. А там кухня, видишь, труба и вытяжка. Саша, а там сирень или что?

— Не знаю.

— А фундамент высокий, это хорошо. — Она обернулась. — Ты уже узнавал цену?

— Шарфиков смотрел, ему дорого. Но для нас это значения не имеет, если тебе понравится — я всё решу. Но я ещё сомневаюсь.

— Почему?

Я перечислил. Крышу, которую придётся смотреть. Отопление, которое непонятно какое. Участок, который надо обрабатывать, а не любоваться. Счётчики, соседей, снег зимой. И самое главное — время, которого у меня нет ни минуты.

— У меня две должности, — сказал я. — Завод, лавка, Школа здоровья, администрация.

Лиля выслушала это всё до конца, внимательно.

— Саша, — сказала она. — Ты вот сейчас минуту рассказывал, почему нельзя дом покупать. А сам смотришь на него как на свой уже.

Крыть было нечем.

— Возьму контакты у Чердака, — улыбнулся я. — Но ещё подумаем.

Мы пошли обратно. Похоже, всё-таки будем брать этот дом. Слишком я в него влюбился.

В четверг мне позвонил Кречетов, и сказал, что мне надо ехать в минздрав. В одиннадцать, на беседу.

— Одному? — спросил я.

— Приглашают вас.

— Тогда я возьму с собой Михаила Борисовича.

Пауза в трубке была выразительной.

— Адвоката? — уточнил Кречетов.

— Юриста, — сказал я. — Он мой знакомый. Я на беседу еду по своей должности, а не по своей воле, и хочу, чтобы рядом сидел человек, который умеет читать бумаги.

— Александр Александрович, вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю, — сказал я. — Я выгляжу человеком, который относится к процедуре серьёзно. Хуже, если я приеду один и буду импровизировать.

Михаил Борисович согласился легко, он уже правда привык быть моим личным адвокатом.

В министерстве нас приняли на удивление вежливо. Небольшой кабинет, трое людей.

— Александр Александрович, — начала женщина. — Ситуация резонансная. Есть обращение, и мы его читали.

— Я его тоже читал.

— Скажу вам сразу, чтобы не тратить время: обращение слабое, — она чуть улыбнулась. — Юридически. Там много слов и мало фактов.

— Тем более непонятно, зачем беседа.

— Затем, что за обращением стоит предприятие, которое даёт району рабочие места и налоги, а также выразило желание участвовать в ремонте детского сада, — сказала она. — И затем, что был звонок. Нам не нужен конфликт с инвестором. Нам нужно, чтобы вы нашли компромисс.

— Уточните, что вы вкладываете в это слово, — сказал я.

Она посмотрела на сидящего рядом мужчину. Он кашлянул.

— Три вещи, — сказал он. — Не выносить историю за пределы района. Никаких публикаций, никаких обращений в надзорные органы через нашу голову. Дать предприятию возможность устранить нарушения самостоятельно, своими силами и без акта. Скорректировать формулировки вашей служебной записки. Убрать оценочные суждения.

— По первому пункту соглашаюсь. Я не собираюсь ничего никуда выносить. По второму соглашаюсь с оговоркой. Пусть устраняют сами, я даже помогу. Оговорка одна, срок. Устранение до конца следующей недели, письменное подтверждение от них ко мне.

— Разумно, — сказала женщина.

— По третьему пункту я скажу нет.

— Александр Александрович…

— Давайте по существу, — сказал я. — Служебная записка зарегистрирована в журнале входящей документации нашего учреждения. Я не могу её «скорректировать», я могу только написать новую с другой датой. И тогда у вас будет два документа. Скажите, как это будет выглядеть при служебной проверке? И оценочных суждений в записке нет. Мне убирать нечего.

— Позволите, — мягко вступил Михаил Борисович. — Обратите внимание на хронологию. Все документы Александра Александровича зарегистрированы до поступления обращения. То есть его действия не могут быть реакцией на жалобу. И если проверка будет исследовать вопрос всерьёз, а не формально, то вопрос «почему обращение появилось именно после акта изъятия» встанет сам.

Повисла пауза.

— Мы это учтём, — сказала женщина.

— Я не спорю о препарате, — продолжил я. — Пусть его продают в киоске, в магазине, в аптеке — это не моё дело. Но он выдавался людям через здравпункт, из шкафа с медикаментами, руками медработника, и потому воспринимался как назначение врача. Вот и всё, что есть в моей записке. Уберите здравпункт из этой цепочки, и у меня к заводу останется ноль вопросов. Я это и в понедельник им сказал.

Третий мужчина, всё это время молчавший, наконец повернулся от окна.

— До пятницы ничего не предпринимайте, — сказал он.

Ну разумеется.

— Не буду, — сказал я. — Мне и предпринимать нечего.

На этом беседа кончилась. Ни выговора, ни поддержки. Просто область отложила решение до подписания соглашения.

Обратно ехали молча, думая каждый о своём.

Через полчаса мне внезапно позвонил Мельников, заведующий здравпунктом.

— Слушаю.

— Александр Александрович, — проговорил он. — Приезжайте. Прямо сейчас, пожалуйста.

— Мне до пятницы нельзя на завод. Официально.

— Я знаю, — сказал Мельников. — Но приезжайте!

— Что случилось?

— Тут… случилось кое-что нехорошее. Не телефонный разговор!

— ЧП? Что-то с сотрудником? Человек вообще жив?

— Жива, — ответил он.

Значит, речь идёт про женщину. Ну уже хоть какая-то информация!

— Еду.

Я убрал телефон и начал размышлять над ситуацией. Ехать по-хорошему нельзя.

Любой мой шаг на территорию завода до пятницы — это ровно тот аргумент, которого не хватает моим врагам. «Врач препятствует социально значимому проекту, врач ходит на предприятие, врач нагнетает и тд».

Не ехать тоже нельзя. Если там ЧП с человеком и медработник вызывает заместителя главного врача, то всё очень серьёзно.

— Что случилось? — спросил юрист, который как обычно был за рулём.

— Мне надо на завод.

Он повернулся ко мне.

— Александр Александрович…

— Я слышал, что мне сказали в министерстве. Слово в слово.

— И?

— Мне сказали не предпринимать действий, — сказал я. — Я и не предпринимаю, а реагирую на звонок своего сотрудника.

Я изложил то немногое, что мне сказал Мельников. Михаил Борисович помолчал. Потом невесело усмехнулся одним уголком рта.

— Ехать надо, — согласился он. — Но не одному и не молча.

Он посоветовал, что надо сделать. Я достал телефон и набрал Кречетова.

— Павел Викторович, добрый день. Это Александр Александрович.

— Слушаю вас. Что-то с министерством? — спросил тот.

— Нет. Мне сейчас позвонил фельдшер здравпункта завода Мельников Роман Андреевич. Сообщил о медицинской ситуации, попросил приехать. Повод медицинский.

— Александр Александрович, вам же сказали…

— Мне сказали не предпринимать действий по проекту. Я еду по вызову медицинского работника, который между прочим прикреплён теперь к нам. Это разные вещи. Зафиксируйте, пожалуйста, служебной запиской, что я позвонил вам и предупредил.

— Зачем?

— Затем, что потом кто-нибудь обязательно спросит, что я делал на территории в четверг. И у вас будет конкретная бумага.

— Хорошо.

Я положил трубку.

— Правильно, — одобрил юрист, не отрываясь от дороги. — Я вас довезу.

Мельников встретил меня на проходном пункте. Бледный, испуганный. Мы вышли. Он посмотрел на юриста.

— Это кто?

— Михаил Борисович, юрист. Он со мной.

— Мне юрист не нужен.

— Рома, — я подошёл ближе. — Ты позвонил человеку, которому запрещено сюда приезжать. Я приехал, но юрист будет со мной. Рассказывай.

Мельников выдохнул.

— Сизова Валентина Петровна, — сказал он. — Пятьдесят четыре года. Упаковочный цех, ночная смена. В два двадцать ночи ей стало плохо прямо у линии. Головокружение, давление сто девяносто на сто десять, тахикардия, рвота. Вызвали скорую, увезли в приёмный покой ЦРБ.

— Так, — по крайней мере, медицинскую помощь мне здесь оказывать уже никому не надо.

— Она три недели пила «Энергию смены». По программе. Плюс своё, от давления, эналаприл, ей терапевт назначал года два назад. И ещё что-то, я не всё знаю.

Женщина пятидесяти четырёх лет, гипертоник на терапии, три недели принимает «оздоровительный комплекс» неизвестного состава и попадает в приёмник с гипертоническим кризом.

— Дальше.

Мельников посмотрел куда-то мимо меня.

— В журнале здравпункта записи нет.

— Как нет?

— Так, — сказал он. — Я её стёр. Мне позвонили в семь утра. Сказали без паники, разберёмся, а бумаг пока не создавайте. И я… Я первый раз в жизни стёр запись. И всё думал об этом… Не могу вам не рассказать!

Приказали стереть, он и стёр. А потом понял, что сделал, и решил сообщить мне. Всё понятно.

— Кто звонил? — спросил я.

— Не скажу.

— Рома.

— Не скажу, — повторил он твёрдо.

Ладно. Тоже позиция. Да и не так это важно, ясно же, что Тарасенков или его помощники.

— Почему ты позвонил мне? — спросил я. — Зачем?

— Потому что больше некому, — криво усмехнулся он. — И только вам можно доверять. Я не знаю, что теперь делать…

Отличная характеристика.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда работаем. Пойдём в здравпункт.

Мы прошли в здравпункт, я сел за стол.

— Я ничего восстанавливать не буду, — заявил я.

Он поднял голову.

— Как?

— Так. Если я сейчас своей рукой впишу в твой журнал вчерашнюю дату — это подлог. Я стану вторым человеком в этой комнате, который врёт в документе. Мне такая компания не нужна, и тебе тоже.

— А что тогда? — не понимал Мельников.

— Ты напишешь объяснительную. Сегодняшним числом.

— Вы понимаете, что я в ней напишу? Что я подделал журнал.

— Что ты удалил запись. Это разные формулировки.

— Меня уволят.

— Тебя не могут уволить, ты же теперь проведён через нашу больницу, — напомнил я. — И в этой ситуации это сыграет тебе на пользу.

Он вздохнул и взял ручку.

— Что писать?

— Я продиктую структуру. Должность, стаж. Что произошло — дата, время, ФИО, жалобы, что ты делал. Что тебе поступило указание не оформлять и ты удалил запись.

Он писал минут двадцать. А я обдумывал произошедшее. Вероятно, случай очень хотели скрыть от меня. Только расчёт был глупый, я работаю в поликлинике, единственной в городе. И след всё равно останется, в приёмном отделении, в терапии. Да даже на станции скорой, где вызов тоже зафиксирован.

— Готово, — сказал Мельников.

— Ну всё, дело сделано, — прочитав, кивнул я. — Теперь работай как работал.

— А как же?..

— Я со всем разберусь, — сказал я.

Я вышел к Михаилу Борисовичу, он подбросил меня до поликлиники. Отправился в отделение терапии к Сизовой.

— Здравствуйте, Валентина Петровна. Я Агапов Александр Александрович, заместитель главного врача. Я пришёл как врач. Давайте я вас посмотрю, а разговаривать будем потом или не будем вообще, как захотите.

Я приступил к осмотру. Давление сто пятьдесят пять на девяносто пять. Пульс восемьдесят восемь, ритмичный. Тоны приглушены. Отёков нет. ЭКГ во вчерашней карте — синусовая тахикардия, признаков острой ишемии нет.

— Что вы принимаете постоянно?

— Эналаприл утром, десять миллиграмм.

— Один?

— Один. И ещё это, заводское.

— «Энергия смены»?

Она кивнула.

— Сколько раз в день?

— Два. Утром и перед сменой, — она помолчала. — А в последнюю неделю три. Потому что не помогало уже. Первые дни бодрит, а потом как будто пусто. Вот я и…

— И добавили.

— Добавила. Мне надо работать, на пенсию не проживёшь.

Вот весь проект в одном предложении. Женщина пятидесяти четырёх лет, гипертоник, самостоятельно повышает дозу «оздоровительного комплекса» неизвестного состава, потому что от прежней перестало «бодрить». Никто не предупредил. Никто не спросил про сопутствующие заболевания. Никто не посмотрел, что она пьёт от давления. Просто раздали баночки под роспись и повесили плакат.

— Валентина Петровна, вы состав читали?

— Нет, — покачала она головой.

— Там кофеин, экстракты, витамины группы В. Кофеин в такой дозе на фоне гипертонии — это дополнительная нагрузка на сосуды каждый день в течение трёх недель. Я вас не ругаю. Вам никто не объяснил. Это не ваша ошибка, это чужая.

Кое на чём я себя поймал. Обычно я сразу же проверял людей ещё и праной. А сейчас даже не пытался.

Неприятное открытие. Полгода я жил с мыслью, что у меня есть козырь. А теперь козыря нет.

Ладно. Значит, будем работать тем, чем работают все остальные врачи. Голова, руки, назначения. Как-то же справлялись в этом мире все остальные.

— Что мне будет? — спросила Сизова.

— Коррекция терапии, суточный мониторинг давления и разговор с кардиологом. Комплекс отменяем полностью.

— Я не про это, — она посмотрела в потолок. — На работе что будет.

— На работе, — сказал я, — вы ничего не подписываете. Ни объяснительных, ни отказов, ни «претензий не имею».

— А если будут настаивать?

— Валентина Петровна, — я встал. — Вас увезли с производства на скорой. Это зафиксировано в трёх местах. Никто не будет вас трогать. Отдыхайте.

Я вышел в коридор и остановился у окна.

Итак. Утром у меня была позиция «есть нарушения в организации медицинского сопровождения проекта». Это претензия.

Сейчас у меня в портфеле лежит объяснительная фельдшера о том, что случай госпитализации был удалён из журнала после звонка сверху. Это сокрытие.

Я вышел на крыльцо, набрал номер Тарасенкова.

— Слушаю, — отозвался он.

— Завтра в одиннадцать подписание соглашения. Пункт третий про корректировку формулировок в моём заключении. Я его не подпишу.

— Александр Александрович, мы это обсуждали.

— Обсуждали. Но с тех пор изменились обстоятельства. Сегодня мне позвонил фельдшер вашего здравпункта. И рассказал о том, что случай госпитализации работницы упаковочного цеха, произошедший в ночь на среду, был удалён из журнала здравпункта после телефонного указания. Вы попытались скрыть от меня новый факт отравления.

— Мы не пытались.

— Завтра я приезжаю на подписание. И мне надо, чтобы вы изменили пункт третий. Предприятие письменно фиксирует все случаи обращения работников за медицинской помощью, связанные по времени с участием в программе, за весь период её действия. Сводная справка передаётся в ЦРБ до конца следующей недели. Программа приостанавливается до заключения. Приём комплекса лицами с гипертонической болезнью прекращается немедленно, сегодня.

— Это… — он подбирал слово, — это довольно много. Вы просите о многом.

— Только так, — сказал я и положил трубку.

Что ж, посмотрим, что будет завтра. После стационара я отправился в главный корпус, и увидел машину Чердака. Сам он стоял рядом, привалившись к капоту, и махал мне обеими руками.

Рядом с ним топтался незнакомый мужик лет шестидесяти, в кепке.

— Саня! — заорал Чердак. — Брат! Я решил вопрос!

— Какой вопрос? — подошёл я к нему.

— Дом!

Мужик в кепке вежливо кивнул.

— Николай Степанович, — представился он. — Здравствуйте.

— Это хозяин! — торжественно объявил Чердак. — Того самого дома! Я его нашёл, поговорил, посадил в машину и привёз. Прямо сюда. А тебя нет, и вот, ждём!

Ёлки-иголки. Даже не хочу спрашивать, сколько ждут. И почему Николай Степанович не возразил. Хотя Чердаку ещё попробуй возрази.

— Николай Степанович, — осторожно спросил я, — вы сами сюда поехали?

— Сам, — сказал тот. — Он очень настойчиво предложил.

— Я культурно! — возмутился Чердак. — Я сказал, мол Степаныч, есть человек, серьёзный, врач, ему дом нужен. Поехали. Всё, поехали. Никакого давления!

— Никакого, — подтвердил бедный Николай Степанович. — Я как раз суп варил.

— Выключили плиту хоть?

— Да, но доварить не успел, — грустно сказал он. — Он сказал, что на двадцать минут буквально дело.

Я посмотрел на часы. Они ждали меня явно больше двадцати минут.

— Чердак.

— А?

— Ты человека от плиты увёл.

— Ну а чего он суп варит, когда тут такое дело! — искренне возмутился тот. — Саня, я, между прочим, всё продумал. Я даже соседей его опросил.

— Каких соседей?

— Всех, — сказал Чердак с гордостью. — Я подъехал, вышел и спросил, мол кто тут за домом плохо смотрит? Никто не признался. Значит, район нормальный.

Николай Степанович тихонько крякнул.

Я потёр переносицу. Гроза Аткарска провёл маркетинговое исследование методом устрашения. Всё, теперь можно и умереть спокойно. Второй раз.

— А ещё я тебе яблоки привёз, — добавил Чердак и полез в багажник.

— Какие яблоки?

— С твоих яблонь! — он достал пакет. — Ну а чего, дом же почти твой. Я подошёл, потряс.

— Ты тряс чужие яблони?

— Я аккуратно тряс! — оскорбился он. — Я даже одну не стал трясти, там оса сидела.

Вот теперь картина сложилась полностью. Верблюда он боится, а вламываться на чужой участок и трясти деревья — это, значит, нормально.

— Про верблюда напомнить? — спросил я.

Чердак мгновенно набычился.

— Мы про верблюда не вспоминаем.

— Мы про верблюда будем вспоминать до Нового года.

— Саня!

— Ты закрылся в машине.

— По технике безопасности!

Николай Степанович заинтересованно повернул голову.

— Какого верблюда? — спросил он.

— Никакого, — быстро сказал Чердак.

— Настоящего, — сказал я. — Двугорбого.

— Саня!!!

— Молчу, — усмехнулся я.

Мы поговорили с Николаем Степановичем про дом. Дом блочный, крыша — металлочерепица. Скважина. Газ, электричество, водоснабжение. Документы в порядке, приватизация девяносто восьмого, наследство оформлено, обременений нет.

— А почему продаёте? — спросил я.

— К дочери в Саратов уезжаю, — сказал он. — Мне семьдесят один и я его один не вытяну. А ему хозяин нужен.

— Понял, подумаю до понедельника, — сказал я. — Мне дом нравится. Но у меня завтра тяжёлый день, и я не хочу принимать решение на эмоциях.

— Разумно, — кивнул тот. — Если что — звоните.

Чердак сиял так, словно лично построил этот дом своими руками.

— Видал? — шепнул он мне, когда Степаныч отошёл к машине. — Я полезный.

— Ты полезный, — согласился я. — Отвези человека обратно, домой, к плите. И спасибо тебе.

Я отправился к себе в кабинет, поработал. А потом зашёл в лавку. Геннадий сидел за прилавком с ноутбуком. С ноутбуком? Это что-то новое.

— Александр Александрович! — он вскочил. — Вы очень вовремя.

— Я никогда не бываю вовремя. Что случилось?

— Мне написали, — сказал он и развернул экран. — Из «Аткарск Лайв». Паблик такой, очень популярный в городе.

— Поздравляю, — кивнул я. — И что?

— Они после батла написали. Говорят, давай снимем рекламу. Про лавку.

— Это же хорошие новости.

— Хорошие. Я сценарий написал, — сказал Геннадий.

— Саш, держись, — вздохнула Варя.

Ой-ёй. Домой я попаду теперь не скоро, видимо.

— Ну читай.

Геннадий откашлялся и принял позу. Отставил ногу, поднял подбородок. И гордо начал.

— Значит. Открывается дверь. Медленно. Туман.

— Откуда в лавке туман? — не понял я.

— Дымовая машина, я узнавал, семьсот рублей в сутки. Не перебивай пока. Дальше из тумана выхожу я в капюшоне. И говорю «Аткарск. Здесь всё дорого. Но не у нас».

— Геннадий.

— Что?

— Ты первой же фразой сказал, что в городе всё дорого. Это реклама города или лавки?

Он задумался.

— Ну… это контраст.

— Это иск от «Пятёрочки», — вздохнул я. — Дальше.

— Дальше камера едет по прилавкам. И тут — куры.

Я помолчал.

— Что?

— Куры, — повторил Геннадий с достоинством. — Живые. Штук пять. Они идут по прилавку, а я иду за ними и говорю «Всё натуральное, все травы отличного качества».

— А зачем куры в травяной лавке?

— Для антуража. Всего секунды на три. Не переживай, я их вымою.

— Ты собрался мыть кур?

— А что такого? — удивился он. — Я в детстве гуся мыл. Ну пришлось там однажды.

Варя закрыла лицо ладонью. Никиты и Кати в лавке не было, но они явно будут жалеть, что такое пропустили.

— Дальше, — сказал я обречённо. Мне уже было интересно, как человеческий мозг доходит до такого без органических изменений.

— Дальше кульминация, — Геннадий понизил голос. — Я выхожу на крыльцо. И у меня за спиной фейерверк.

— Какой фейерверк? — я аж опешил.

— Салютная батарея. Двадцать пять залпов.

— Гена, лавка стоит между жилым домом и поликлиникой.

— Так вечером же! Это повысит узнаваемость!

— Это создаст нам коллективное заявление в полицию.

— А если один залп?

— Нет.

— Половину залпа?

— Геннадий, нет.

Он тяжело вздохнул и пролистал вниз.

— Тогда финал. Появляется Варя. И говорит в камеру «Заходи, братан».

— Я тебе сейчас дам «братан», — сказала Варя. — Я не буду этой чепухой заниматься! Я тебе не братан, я продавец и администратор!

— Это образ! — взвился Геннадий.

Ёлки-иголки. Пора заканчивать.

— Так, — сказал я. — Всем стоять. Геннадий, слушай сюда. Идея хорошая, но реализация ужасная. Убираешь туман. Убираешь капюшон. Убираешь кур. Особенно убираешь фейерверк.

— А что остаётся-то⁈

— Правда остаётся, — сказал я. — Варя утром открывает лавку ключом. Ты проводишь свои ритуалы. Катя и Никита проводят свои консультации. И всё прочее.

— Но цеплять не будет! — в последний раз попытался Геннадий.

— Будет, — заверил я. — Точно будет.

— А куры?

— Нет.

— А одна курица?

— Геннадий.

— Понял, — вздохнул он. — Ну ладно. Пусть так.

Я решил несколько дел в лавке, и отправился домой. Вечером после ужина засел на кухне со своим блокнотом. Пранный вопрос.

Расчертил лист на три столбца. «Идёт легко». «Идёт тяжело». «Не идёт вообще». И стал заполнять. Всё, что помнил, за всё время.

В первом столбце везде были люди, которые сами хотели вылечиться. Я как будто не делал работу за них, а добавлял им последние проценты.

Во втором столбце оказались те, кто ждал, что всё сделают за них. Раненые в беспамятстве, истощенные или парализованные страхом. Они не сопротивлялись, но и не помогали. Чтобы вытащить такого, раньше мне приходилось тащить его на собственном горбу, вливая энергию ведрами и расплачиваясь полным личным истощением. Сейчас же я больше отдаю предпочтение препаратам, если это возможно.

В третьем столбце были люди, которые не боролись. И сейчас прана на них не работала.

Всё это время думал, что нужно найти ответ на вопрос «зачем она мне». Зачем мне сила, что я хочу с ней сделать, какая у меня цель. И это было логично, это было в моём стиле.

А может, вопрос стоит иначе. Не «зачем она мне». А «зачем я ей». Но это тоже была гипотеза, и это надо было проверить.

Я закрыл блокнот и отправился спать.

Пятница началась в шесть сорок утра. Я собрался, сходил на пробежку, оделся, позавтракал. Сложил все документы.

В семь пятнадцать позвонил Михаил Борисович.

— Доброе утро, Александр Александрович.

— Доброе, — отозвался я. — Что-то случилось?

— Подписание переносится.

Ёлки-иголки.

— На когда?

— Не на когда. Просто переносится. Мне звонили из министерства пятнадцать минут назад. Формулировка: «в связи с необходимостью дополнительного изучения материалов».

— Каких материалов?

— А вот это, Александр Александрович, самый интересный вопрос сегодняшнего дня, — сказал юрист. — И на это я отвечу вам лично.

Интересно…

Мы договорились встретиться в моём кабинете. Михаил Борисович пришёл в семь пятьдесят пять.

— Кофе? — спросил я.

— Не откажусь.

Я включил чайник, налил нам две кружки кофе.

— Рассказывайте.

Он щёлкнул замками портфеля и выложил на стол несколько листов.

— Копия. Неофициальная, разумеется. Достал по своим каналам, поэтому распространяться о ней не стоит. Но прочитать вам нужно.

Я взял верхний лист. Обращение в министерство здравоохранения области. Не от завода, а от некоего общественного объединения по защите прав предпринимателей — организации, о существовании которой я до сегодняшнего утра не подозревал.

Читал я медленно.

Пункт первый: заместитель главного врача Аткарской ЦРБ А. А. Агапов принимал непосредственное участие в подготовке заключения о продукции «Энергия смены», выпускаемой предприятием. Правда.

Пункт второй: указанный сотрудник имеет прямое отношение к деятельности торговой точки, реализующей фитопродукцию на территории города Аткарска. Является её владельцем и директором. Правда.

Пункт третий: указанная торговая точка находится в положении прямого конкурента по отношению к продукции предприятия. Формально — тоже правда. Ромашка против кофеина правда, но это уже не написали.

Пункт четвёртый, вывод. Имеются основания полагать наличие конфликта интересов, в связи с чем заключение не может считаться объективным, а действия должностного лица носят характер недобросовестной конкуренции с использованием служебного положения.

Я дочитал и положил лист на стол. Красивый ход.

— Ну? — спросил юрист.

— Кто писал?

— Юрист. Не заводской, другой. Хороший образованный юрист, которого нанял Тарасенков.

Так. Информация про лавку — не тайна. Весь город знает про этот мой бизнес. Информация про заключение — тем более не тайна. Оно официальное, оно ушло по инстанциям, там стоит моя подпись.

То есть никакого расследования не было. Просто объединили два факта в одну линию.

Ёлки-иголки.

— О чём думаете? — спросил юрист.

— О том, что я этот их шаг не просчитал, — честно сказал я. — И о том, что не понимаю, зачем им это сейчас.

— В смысле?

— Смотрите, — я развернул лист к нему. — Если бы они хотели меня уничтожить, они подали бы это в прокуратуру. Или сразу в две инстанции. А это ушло тихо, в министерство, ровно накануне подписания. Результат какой?

Юрист отпил кофе.

— Подписание отложено.

— Именно. Не отменено, а отложено. А значит, им просто нужна пауза.

— И зачем им пауза?

— Чтобы переторговать, — сказал я. — Вчера я по телефону выкатил Тарасенкову три новых условия. Фиксация всех обращений за весь период, приостановка программы, немедленный отказ от выдачи препарата гипертоникам. А в семь пятнадцать утра мне звонят и говорят, что подписания не будет. Это их ответный ход.

Юрист внимательно посмотрел на меня.

— И что дальше?

— Продолжим в том же духе, — пожал я плечами.

Он усмехнулся.

— Лавка оформлена на вас.

— Оформлена, — согласился я.

— Тогда, Александр Александрович, — сказал он спокойно, — они написали правду, и это подтверждается выпиской из реестра.

— А я и не собираюсь это отрицать, — сказал я. — Отрицать очевидное — это худшее, что можно сделать. Скажите, насколько я в опасной позиции?

Он подумал, прежде чем ответить.

— Позиция неприятная, но не смертельная, — сказал он. — Разбираем по частям. Государственный служащий вы или нет?

— Нет. Я работник учреждения по трудовому договору. Не чиновник.

— Значит, антикоррупционный запрет на предпринимательскую деятельность к вам напрямую не применяется. Это важно. Врач имеет право владеть бизнесом.

— Дальше.

— Дальше трудовой договор. Там наверняка есть пункт о необходимости уведомлять работодателя о работе по совместительству или об иной оплачиваемой деятельности. Вы уведомляли?

Вот тут я поморщился.

— Устно.

— Плохо. Это их единственный настоящий крючок. Не то, что вы владеете лавкой. А то, что вы владеете ею молча.

— Исправлю. Дальше конкуренция.

— А вот тут они как раз натянули, — оживился Михаил Борисович. — Читайте формулировку «прямой конкурент по отношению к продукции предприятия». На каком основании?

— На том основании, что у них травы в баночке и у меня травы в пакетике.

— А по существу?

— По существу это разные вещи, — сказал я. — «Энергия смены» — тонизирующий комплекс с кофеином, позиционируется как средство для повышения работоспособности в ночную смену. У меня в лавке просто сушёные травы.

— То есть, пересечения по ассортименту нет.

— Нет ни одного наименования, — сказал я. — У меня нет тонизирующих сборов вообще.

Юрист усмехнулся.

— Вот это, — сказал он, — надо оформить. Официальный ответ на пункт три, сводная таблица ассортимента торговой точки с указанием, что позиции, аналогичные или сопоставимые с продукцией предприятия, отсутствуют. Приложить накладные. Пусть попробуют найти пересечение.

— Сделаем, — сказал я. — А что с заключением? В бумаге написано: «А. А. Агапов принимал непосредственное участие в подготовке заключения». Звучит так, будто я его сочинил в одиночку у себя на коленке.

— А на самом деле?

— А на самом деле там протокол лабораторного исследования, который делал не я. Мне не надо оправдываться. Мне надо, чтобы в министерстве узнали про других, которые занимались этим делом. Тогда весь пункт про личную заинтересованность рассыпается сам.

— Логично, — сказал юрист. — Сводную справку кто подпишет?

— Кречетов. Он главный врач, это его подпись. Пойду к нему через час.

Михаил Борисович кивнул.

— Пока всё логично.

— И ещё, я подам сам на себя.

Он поднял брови. Впервые за всё утро.

— В каком смысле?

— В прямом. Уведомление о наличии конфликта интересов. От меня, на имя главного врача, с копией в министерство.

— Александр Александрович, вы отдаёте им козырь.

— Я его сжигаю, — сказал я. — Меня обвиняют в том, что я заинтересован. Прекрасно. Я действительно заинтересован. Я сообщу, что являюсь учредителем и руководителем общества, осуществляющего розничную торговлю травами. Укажу дату регистрации, задолго до всей этой истории с заводом.

— Хорошая деталь, — заметил он.

— Сообщу, что данная деятельность может быть воспринята как обстоятельство, влияющее на объективность моего участия в оценке продукции предприятия.

— Формулировка правильная, — одобрил юрист.

— Укажу, что ассортимент торговой точки не содержит позиций, конкурирующих с продукцией предприятия, приложение прилагаю. Попрошу дать оценку и вывести меня из состава лиц, участвующих в подготовке заключений по данному вопросу.

— Вывести? — юрист прищурился. — Вы сами попросите себя отстранить?

— Я попрошу заменить меня комиссией, — сказал я.

— И вы правда готовы выйти?

— Михаил Борисович, — сказал я. — Мне не нужно, чтобы под бумагой стояла моя фамилия. Мне нужно, чтобы люди были в безопасности. Если для этого надо, чтобы бумагу подписал кто-то другой — пусть подписывает кто угодно.

Юрист помолчал.

— Знаете, — сказал он наконец, — вот это и есть самый сильный ваш ход. То, что вам действительно всё равно, чья там подпись. Они этого не закладывали в расчёт.

— Почему?

— Потому что человек, у которого своё дело, обычно воюет за своё дело. А вы воюете за справедливость.

Мы помолчали.

— Ещё одно, — сказал я. — Пока не забыл. Лавку надо привести в порядок изнутри.

— В каком смысле?

— Я в ней бываю каждый день. И если завтра кто-нибудь напишет, что заместитель главного врача направляет пациентов из поликлиники в собственный магазин, доказывать обратное я устану.

Михаил Борисович посмотрел на меня с интересом.

— И что вы предлагаете?

— Внутренний приказ по лавке. Сотрудники не дают медицинских рекомендаций, а только консультируют по составу и способу заваривания. Любому посетителю с жалобами — рекомендация обратиться к врачу. И я лично прекращаю обслуживать за прилавком и консультировать посетителей. Всё это есть у нас и так, но надо оформить всё в приказе.

Он всё тщательно за мной записал.

— И ещё Мельников. Он вчера написал объяснительную. Если сейчас начнётся возня с проверками, его сожрут первым.

— Формально он теперь ваш сотрудник.

— Формально. А фактически он каждый день ходит по их территории мимо их охраны. Подготовьте мне текст: ходатайство о недопустимости давления на медицинского работника, сообщившего сведения.

— Сделаю к обеду.

Он ушёл. Я допил остывший кофе, посмотрел в окно. Бодро же начался мой день. Слишком много бюрократии, однако. Надо переключиться на другие дела.

После разговора с юристом я отправился к Кречетову. Тот прочитал копию обращения.

— Откуда это у вас? — спросил он.

— Это неважно.

— Тут и я упомянут, — заметил он. — Вот, в конце. «Руководством учреждения не приняты меры по предотвращению конфликта интересов».

Кречетов встал и прошёлся по кабинету. Остановился у окна, спиной ко мне.

— Александр Александрович, — сказал он, не оборачиваясь. — Я задам вопрос прямо. Первый раз за всё время прямо задам.

— Задавайте.

— Вы вообще собираетесь останавливаться?

— Нет, — сказал я. — Не собираюсь. Пока я с этим не разберусь, я не остановлюсь. И вы это прекрасно знаете.

— Знаю, — вздохнул он. — Но решил на всякий случай уточнить.

— Павел Викторович, я не прошу вас воевать вместе со мной, и никогда не просил.

— И это я тоже знаю. Но я вас не брошу. Показывайте, где и что мне подписать.

Кречетов поставил все необходимые подписи, и я ушёл.

К двум часам дня я отправился в лавку.

Ёлки-иголки. Пришёл я вовремя, конечно.

Возле лавки стоял парень лет двадцати пяти с камерой, в кепке козырьком назад. Внутри было светло, чисто и… торжественно.

Посреди зала, рядом с прилавком, стояли напольные часы с маятником.

— Геннадий, — сказал я. — Это что?

— Часы, — с достоинством ответил Геннадий.

На нём была белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы.

— Я вижу, что часы. Откуда?

— Из дома привёз. Они бабушкины, — на всякий случай пояснил он, будто этот факт хоть на что-то влиял.

— Зачем?

— Для солидности, — сказал он. — Ты фейерверк запретил. Туман запретил. Кур запретил. Я подумал: чем брать? И понял, часы.

— У нас травяная лавка. При чём тут напольные часы?

— При том, что человек заходит и сразу видит: тут не шарага. Тут время идёт медленно, — важно ответил Геннадий. — Тут традиция.

Оператор из-за камеры подал голос:

— Вообще, часы норм заходят. Фактурно.

Предатель.

— Слышал? — обрадовался Геннадий. — Профессионал сказал.

— Ладно, как скажете, — махнул я рукой.

Варя стояла за прилавком с бледным лицом.

— Саш, — сказала она, — я всё равно не буду говорить ни про каких братанов.

— И не надо, — улыбнулся я.

Дальше начался съёмочный процесс. Сначала снимали Геннадия за прилавком. Потом снимали Никиту. Никита консультировал бабу Клаву — которая пришла за пустырником и не подозревала, что попадёт в рекламу.

Сняли Варю и Катю. А потом в приоткрытую дверь лавки медленно и вальяжно зашла рыжая курица.

— Геннадий! — нахмурился я.

— Это не я! — завопил он. — Честное слово! Я тут ни при чём!

— А откуда тогда курица?

В магазин забежала девочка лет двенадцати, и поспешно схватила курицу.

— Вы простите, калитка распахнулась, разбежались, заразы, — скороговоркой выпалила она. — Извините!

Курица успела издать деловое «ко», девочка взяла её в охапку и убежала.

Геннадий медленно повернулся ко мне.

— Саша, — сказал он шёпотом. — Это знак!!!

— Это соседская курица.

— Это знак, посланный мне! — Геннадий поднял руки. — Ты запретил кур. Вселенная прислала курицу.

Оператор, надо отдать ему должное, снимал всё. Курицу, Геннадия, часы, Варю, которая уже не выдержала и хохотала, согнувшись за прилавком.

Ох, реклама, думаю, получится что надо. Зато повеселились все от души.

После лавки я вернулся в кабинет. И ко мне пришёл Цыганков. Его анализы пришли утром, и я стал их рассматривать.

— Общий анализ крови нормальный. Гемоглобин сто тридцать восемь, лейкоциты в пределах. Биохимия хуже, но не критично. Креатинин девяносто восемь. Скорость клубочковой фильтрации шестьдесят четыре.

— Калий? — уточнил он.

— Четыре и один.

Он кивнул. Ему не надо было объяснять много, как терапевт он и сам это помнил.

— А фракция выброса?

— Тридцать восемь по эхо, — посмотрел я. — Препараты начали пить?

— Да, всё по схеме, — кивнул он. — Стараюсь.

Повисла пауза. Странные у нас отношения конечно. Я его искал, вытащил его карты из кочегарки, я знаю про камни, и про его нестандартное лечение. Я знаю, как он собрал вещи и уехал в две тысячи пятом, оставив в этом городе жену и дочь.

А теперь он мой пациент.

— Как Ольга? — спросил Валерий Петрович.

— Она проходит лечение, всё хорошо. И она хочет с вами встретиться.

Он вздохнул. Потом сказал:

— Нет.

— Нет?

— Не надо, — повторил он. — Не надо, Александр Александрович. Я этого не заслуживаю.

Я ожидал такой реакции.

— Валерий Петрович, — сказал я. — Вы сейчас разговариваете со мной языком приговора. «Заслужил», «не заслужил». Вы совершили ужасные поступки, и это правда. Но вы себя достаточно за них наказали. Человеку свойственно ошибаться. Иногда маленькие ошибки, иногда непростительные. Но она ваша дочь. И если она готова дать вам шанс, то дайте шанс себе сами.

Он поднял на меня глаза.

— Но…

— А наказание вы себе уже выписали. Двадцать лет чужого города. Жена, которая ушла к другому. Дочь, которая выросла без вас. Профессия, из которой вы вышли сами.

— А вдруг она меня увидит и… — начал он.

— И что?

— И передумает, — сказал он. — Она сейчас думает про какого-то отца. А придёт старик с одышкой, который бросил её мать.

— Она про вас всё знает, — сказал я. — И всё равно хочет встретиться.

Цыганков вытер лицо ладонью.

— Что мне ей говорить-то? — спросил он. — Вот я приду. И что я скажу?

— Этого я вам не подскажу, — покачал я головой. — Вы должны это сами.

Цыганков посидел ещё. Потом кивнул.

— Скажите ей, — сказал он, — что я приду. Пусть сама назначит когда и где.

— Скажу.

Он встал, прошёл к двери. Взялся за ручку двери и добавил, не оборачиваясь:

— Знаете, что самое обидное? Я ведь тогда искренне верил, что помогаю. Я не за деньги. Я камень клал и думал, что делаю доброе дело.

— Знаю, — сказал я.

— И что, это меня как-то оправдывает?

— Нет, — ответил я честно.

Он усмехнулся и вышел.

В шесть вечера я решил заглянуть в конференц-зал на новую лекцию школы здоровья. Сегодня читал Бумагин. «Питание при заболеваниях желудка и кишечника: мифы и реальность».

Илья начал хорошо. Вышел представился, озвучил тему.

— Начну с плохой новости. Диеты, которые вам назначали в больнице по номерам — первый стол, пятый стол — в современном виде почти не применяются.

По залу пошёл шум.

— Как это отменили? — возмутилась женщина в первом ряду. — Мне пятый стол доктор говорил!

— Правильно говорил, — сказал Бумагин. — Только он имел в виду принцип, а не список. Сейчас объясню разницу.

Он начал перечислять мифы про питание. Миф первый: при гастрите надо есть протёртое.

— Не надо, — сказал Бумагин. — Протёртое нужно на несколько дней при обострении, когда больно. Как только боль ушла — возвращайтесь к нормальной еде. Если человек полгода ест пюре, у него не заживает желудок быстрее. У него просто становится однообразный рацион и дефицит клетчатки.

Миф второй: надо есть шесть раз в день маленькими порциями.

— Вот тут внимательно, — сказал Бумагин. — Дробное питание работает при некоторых состояниях: после операций на желудке, при демпинг-синдроме, при выраженном рефлюксе иногда. Но здоровому человеку и человеку с обычным гастритом шестиразовое питание чаще вредит.

— Почему? — спросили из зала.

— Потому что желудку нужны паузы, — сказал он. — Если вы едите каждые два часа, у вас постоянно идёт секреция. И люди, которые «едят понемногу шесть раз», на деле съедают за день больше. Я это вижу в дневниках питания постоянно.

Миф третий: можно пить молоко от изжоги.

— Стакан молока гасит изжогу на пятнадцать минут, а через час она возвращается сильнее, потому что белок и кальций стимулируют выработку кислоты. Это самый популярный способ сделать себе хуже с добрыми намерениями.

Женщина из третьего ряда подняла руку.

— А сода?

— Сода — то же самое, — сказал Илья. — Кислота нейтрализуется, выделяется углекислый газ, желудок раздувается, в ответ идёт вторая волна секреции. Не надо соду.

Дальше был разбор «запрещённых» продуктов, и вот тут зал оживился всерьёз. Бумагин обсудил кофе, цитрусовые, шоколад, многие другие продукты, которые якобы были запрещены.

— А что тогда вообще нельзя? — под конец не выдержал кто-то.

— Универсальный список короткий, — сказал он. — Алкоголь. Курение, особенно натощак. Обезболивающие без прикрытия. И переедание на ночь. Всё. Остальное индивидуально.

Он ответил на вопросы, которых было много. Потом лекция закончилась.

— Ну как? — подошёл он ко мне.

— Отлично, — похвалил его я. — Сам заслушался.

Школа здоровья отлично функционировала, и я чувствовал большую гордость за это.

Закончив с работой, я отправился домой. Поужинали с Лилей, уснули.

А в три часа ночи у меня зазвонил телефон. Мельников.

— Александр Александрович, — сказал он. — Простите, что так поздно.

— Говори.

— Мне звонили только что и сказали приехать на завод.

— Сейчас?

— Сейчас. Сказали, разговор есть, недолгий.

Ночью в пятницу, через полупустой завод. Так-так…

— Кто звонил?

— Номер незнакомый. Александр Александрович. Мне идти?

— Не иди, — сказал я.

— Александр Александрович, он представился начальником смены. И сказал, что надо прийти срочно. У меня номер его и не может быть забит. Но если там ЧП…

— Рома, у тебя выходной. И что за ЧП, если тебе сказали про короткий разговор? Я сам туда поеду.

— Вы поедете? Ночью?

— Уже одеваюсь, — отозвался я. — А ты сиди дома, я во всём разберусь.

Если они задумали что-то сделать с Мельниковым — сначала пусть разберутся со мной. Если же правда что-то случилось — то я просто разберусь в ситуации сам.

Я положил телефон на тумбочку и сел на кровати. Три часа семь минут. Самое время съездить на завод!

Лиля приподнялась на локте.

— Что случилось?

— Завод зовёт. Спи, к утру вернусь.

— Куртку возьми, — сказала она и легла обратно. — Ночью холодно.

Я оделся за две минуты, взял на всякий случай сумку с тонометром и фонендоскопом, вышел на улицу.

И задумался о том, а как мне добираться до завода. Такси ночью по Аткарску не ходят, пешком будет слишком долго. Так что придётся снова пользоваться помощью одного хорошего знакомого.

Чердак взял трубку со второго гудка.

— Саня, брат! — голос такой бодрый, словно он и не ложился. — Проблемы?

— Можешь кое-куда меня отвезти? — спросил я. — Прости, что среди ночи, но дело срочное.

— Через десять минут буду у тебя, — коротко сказал он.

Приехал даже раньше. Без лишних вопросов повёз меня на завод.

— Саня, брат, я тебя тут подожду, — остановив возле КПП, заявил он. — Лизку предупредил.

— Я там могу задержаться, — сказал я.

— Да неважно, — отмахнулся он. — Ты меня столько раз выручал, что это мелочь.

Я кивнул, вышел и отправился на завод.

На проходной неожиданно встретил Тарасенкова. Который явно не ожидал меня увидеть, впрочем как и я его. Директор завода выглядел перепуганным, в мятой рубашке, накинутом на плечи пиджаке, без галстука.

Он увидел меня, и на лице его появилась гримаса.

— Я не вас звал.

— Знаю, — сказал я. — Через начальника смены сюда был вызван Мельников Роман Андреевич. Он теперь мой сотрудник, поэтому я приехал вместо него на этот «короткий разговор».

— Александр Александрович, тут ситуация деликатная.

— Что случилось?

— Людям стало плохо. Надо сделать всё тихо, без скорой и госпитализаций. Они так, чуть-чуть…

— Где люди⁈

— Послушайте меня, две минуты.

— Дмитрий Игоревич, вы серьёзно сейчас? У вас на заводе стало плохо группе людей. Вы вызвали фельдшера вместо того, чтобы вызвать скорую, и теперь ещё пытаетесь что-то скрыть⁈

— Мельникова звал начальник смены, он же позвонил мне.

— Где люди?

— Второй цех.

Я пошёл первым, он поспешил за мной. Во втором цехе было несколько пострадавших. Сидели прямо на полу, один вцепился руками в колени и дышал часто и поверхностно.

— Вызовите скорую, — велел я.

— Нет, — отозвался Тарасенков.

Мне захотелось повернуться и ударить его по лицу.

— Повторите.

— Три машины скорой ночью к заводу, — сказал Тарасенков. — Вы понимаете, что это такое? Это конец предприятия.

— Понимаю, — сказал я.

Я достал телефон и набрал сам.

— Диспетчер? Агапов, заместитель главного врача ЦРБ. Аткарский завод, второй цех. Массовое отравление на производстве, шесть человек, один тяжёлый. Нужны минимум две бригады, лучше три. Предупредите приёмный и реанимацию, я звоню Кречетову следом. Старший на месте я, Агапов Александр Александрович.

Продиктовал и положил трубку.

Тарасенков смотрел на меня выпученными глазами.

— Вы что делаете?

— Свою работу, — сказал я и пошёл к людям.

Работа моя начиналась не с лечения, а с сортировки. Звучит странно, но нужно понять, кому нужна экстренная помощь, а кто может немного подождать. Так что я начал осматривать пострадавших, быстро и аккуратно.

Отравление, тут и думать нечего. С самого начала было понятно.

Первый был парень лет двадцати восьми. Кожа сухая и горячая. Зрачки во всю радужку. Пульс я не смог поймать, но мой пульсоксиметр показал сто девяносто восемь.

— Как звать?

— Лёха, — сказал он и облизнул губы. — Доктор, у меня сердце сейчас вылетит.

— Не вылетит. Что пил?

— Порошок, — сказал он. — Из пакетика, как всегда.

— Сколько пакетиков?

Он посмотрел куда-то мимо меня и молчал секунды три.

— Четыре, — наконец выдавил Лёха. — Или пять. Я не считал, доктор.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Второй и третий пострадавший лежали прямо на полу, их трясло крупной дрожью. У одного уже начались настоящие судороги, он выгибался и стучал затылком о бетон.

Четвёртый был бледным мужчиной, который качался взад-вперёд.

Пятый мужчина под пятьдесят лет, самый спокойный на вид. Такие всегда обманчивы: сердце у них уже не молодое, и держатся они ровно до того момента, пока не перестают держаться совсем.

У шестого сатурация была семьдесят девять. И хрипы в лёгких, начался отёк.

Из-за станка вышел мужик в спецовке, лет сорока пяти, с седой щетиной. Начальник смены, судя по всему, тот самый, который звонил.

— «Энергия смены», — сказал он глухо. — У шестерых вот такое началось после употребления.

— Те, что в раздатке?

— Те, да не те, — он отвёл глаза. — Из коробок берём по одному в смену, как положено. А по рукам ходит ещё кое-что. Наработки Ромкины, он начинал химичить. А мы потом домешали и начали, по три-четыре порции принимать, чтобы работать лучше.

— И давно так работаете лучше?

— Месяца два, — сказал он совсем тихо.

Симпатомиметик. Что-то из кофеинового ряда, в кустарной дозировке, которую никто не считал. Тахикардия под двести, гипертермия, судороги, отёк лёгких у самого невезучего. Вот к чему приводит употребление психостимуляторов без контроля.

— Александр Александрович, — сказал Тарасенков за моей спиной. — Они просто перебрали. Понимаете? Утром пройдёт.

Я выпрямился и резко развернулся к нему.

— Вот у того молодого человека, — показал я, — отёк лёгких. Подойдите и скажите ему, что утром пройдёт. Вслух скажите, а я послушаю.

— Я…

— Линию заглушите, мне четверых людей в помощь, и ждите скорую, — заявил я.

Расклад был простой. Скорая приедет только минут через двадцать. За один заход увезут четверых. И надо было помочь всем до её приезда.

В наличии был холод. В цеху стояли ящики с бутылками воды, а в подсобке лаборатории был лёд, потому что там стоял холодильник.

— Лёд весь сюда, — скомандовал я. — Воду тоже. Всех раздеть до пояса. Обтирать, не жалея. Лёд на шею, под мышки, в пах, через тряпку, не на голое.

— Простудятся, — сказал кто-то.

— Пусть простудятся. С простудой мы справимся. Того, что у стены, ни в коем случае не класть. Посадить, ноги вниз, спину подпереть скатанной курткой.

Люди задвигались. Заводские слушались меня беспрекословно, хотя я тут был никто и звать меня никак. В экстренной ситуации люди всегда идут за тем, кто не сомневается.

Я начал соображать, что делать дальше. Отправил одного из сотрудников завода в здравпункт, оттуда тот принёс две системы с магнезией. Поставил тем, у кого зашкаливало давление. Судорожным уколол реланиум — две ампулы, всё, что было в наличии, больше взять неоткуда.

А потом активировал прану. Она отозвалась сразу же, что было необычно. В последние дни она отзывалась с третьей или четвёртой попытки.

Начал с пострадавшего у стены. Тот употребил сразу три пакетика, потому что работал вторую смену подряд. Не стал его лечить полностью, ушло бы слишком много праны, да и было бы подозрительно. Просто сделал так, чтобы вода в лёгких перестала прибывать, а сердце немного успокоилось.

Со стороны это выглядело как осмотр. Никто бы и не подумал ничего лишнего — все были заняты другим.

Перешёл ко второму, убрал судороги. У третьего то же самое. На четвёртом пострадавшем меня пошатнуло. На пару секунд мир вокруг поплыл, я усилием воли заставил себя работать дальше.

Пятый.

Мой затылок налился чугуном, во рту стало солоно и железно. Из носа неожиданно потекла кровь. Я утёрся рукавом и продолжил.

Перешёл к шестому. У всех снимал симптомы, облегчал состояние. И прана не кончалась. Она отзывалась сразу, просто пользоваться ей было всё труднее.

Тело при этом страдало. Голова, кровь из носа, дрожь в пальцах. Но я понял, в чём суть самой праны в этом мире. Как она работает.

Всё это время я тратил её много понапрасну, и это я понял уже давно. Но если её тратить по делу, она работает как надо.

Скорая пришла через двадцать минут. Две машины, потом, через семь минут, третья.

Дальше пошла нормальная суета. Я отдавал короткие распоряжения фельдшерам. Возраст, что принял, сколько, когда, пульс, температура, сатурация, что сделано.

— Этого первым бортом и только сидя, — сказал я про мужика от стены. — В машине не укладывать, кислород сразу. Отёк.

Фельдшер первой бригады коротко глянула на меня поверх карты.

— Александр Александрович, у вас кровь на лице.

— Духота тут, — сказал я так, словно это хоть на что-то влияло.

Когда третья машина мигнула фарами и ушла в темноту, я сел на деревянный ящик у ворот. Всё, самое сложное позади.

Начальник смены подошёл и неловко потоптался рядом.

— Александр Александрович, — начал он.

— Что?

— Я ж не со зла, — сказал он. — Я Ромке позвонил, потому что думал — укольчик поставит, отлежатся, и всё. Я ж не знал, что оно так.

— Вы сказали про короткий разговор, — заявил я. — Вы сразу хотели попросить не звонить в скорую, а потом уже пустить к людям.

— Я просто… Мне велено было в случае такой ситуации.

— Кем велено?

Он не ответил. Мне и не надо было ответа, если честно.

— Если бы кто-то погиб, это было бы на вашей совести, — холодно сказал я. — И линию до понедельника не запускайте. Скажете — врач запретил, письменно подтвержу.

И пошёл к Тарасенкову. Тот стоял возле ворот завода.

— Это не должно было стать известно, — сразу же сказал он.

Я поднял на него глаза.

— Дмитрий Игоревич. Вы вообще слышите, что вы говорите?

— Я говорю, что…

— Шесть человек, — сказал я. — Шесть. У одного из них отёк лёгких. И первое, что вы мне сказали при встрече, было не «спасите людей», а «я не вас звал». А теперь «это не должно было стать известно».

Он помолчал.

— Александр Александрович, давайте решим это по-взрослому, — он подошёл ближе. — Вы же прекрасно знаете важность этого завода. И если вы будете молчать про эту ночь… Мы оформим всё как несчастный случай, халатность сотрудников завода, а потом…

— Нет.

— Как это нет?

— Я хочу добиться того, чтобы вы в принципе перестали давать людям эту дрянь. Чтобы в аптеках никогда не появилось вашего продукта. Чтобы этот чёртов завод занимался только удобрениями! Мне осточертели ваши интриги, ваши бумаги, проверки, тайные схемы. Весь этот завод! Сначала экология, теперь вот это… Пытались от меня всё скрыть, потом попытались включить в схему, потом вообще вскрылось то, что вы людям даёте этот стимулятор. Это уже перебор, всё.

Тарасенков удивлённо похлопал глазами. Не ожидал от меня такой эмоциональной речи.

Я и сам не ожидал. Но когда в три часа ночи резко дёргают на завод, а тут такое…

— Что «перебор»? — спросил Дмитрий Игоревич.

— «Энергия смены». С этой минуты вы перестаёте её выдавать. Производить. Раздавать. Я не прошу и не предлагаю, я вам сообщаю, потому что через три часа этим буду заниматься уже не я.

— Вы не имеете права распоряжаться на моём предприятии.

— Я могу написать бумагу о произошедшем, и против вас уголовное дело заведут. Так что не надо мне говорить, на что я имею право, а на что не имею. Приказ жду в понедельник.

Я развернулся и пошёл к выходу. Он что-то говорил мне в спину. Про то, что я не понимаю, куда лезу. Про область, про людей, про триста рабочих мест, про то, что я ещё пожалею.

Я его перестал слушать. Худшее, что можно сделать с таким человеком, — перестать его слушать.

Чердак ждал меня в машине.

— Саня, брат, ты какой-то бледный, — заметил он. — Что с тобой?

— Всё в порядке, — отозвался я. — Довези до дома пожалуйста.

Он довёз меня и всю дорогу молчал.

— Если что звони, — ещё раз напомнил он возле подъезда. — В любое время, я серьёзно.

Хороший он всё-таки мужик. Я кивнул и скрылся в подъезде.

Дома я успел поспать ещё пару часов, а потом отправился в поликлинику. И меня возле главного корпуса поджидал Цыганков.

— Мне стало гораздо легче, — заявил он. Потом резко осёкся и заметил: — Выглядите так, словно у вас была очень тяжёлая ночь.

— Так и было, — хмыкнул я. — Не обращайте внимания. Пройдёмте, я подкорректирую схему препаратов.

Мы прошли в мой кабинет, я посмотрел новую порцию анализов, сделал свои правки в лечении.

— В двенадцать, — сказал Цыганков.

— Что в двенадцать, Валерий Петрович?

— Ольга. Она назначила встречу на сегодня на двенадцать. Сама позвонила вчера вечером. В парке, рядом с кофейней.

— Хорошее место, — сказал я. — Можно и кофе попить, и погулять.

— И уйти если что, — добавил он.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ольге сейчас тяжело. Я вообще не хотел форсировать вашу встречу, но она так решила. Так что не смейте. Ничего не готовьте. Никаких речей, никаких «прости меня», никаких списков. Ей это не нужно. Слова придут сами.

— А если она заплачет?

— Тогда сидите рядом и молчите, — сказал я. — Задача на сегодня одна, не сбежать. Планка низкая, зато выполнимая.

— Очень на то надеюсь, — сказал Цыганков.

Он ещё немного посидел, затем встал и ушёл.

А я отправился к Кречетову. Тот был на рабочем месте, читал какие-то бумаги.

— Заходите, — буркнул он, не поднимая головы. Потом поднял. — Александр Александрович… вы в зеркало смотрели?

Видимо, сегодня я и правда плохо выгляжу.

— Смотрел, там по-прежнему такой же красавец, — хмыкнул я. — Вы уже в курсе?

— Про новых с завода? Да, мне сообщили. Один в реанимации, двух вообще класть не стали, вы оказали хорошую помощь. Трое в терапии.

Отлично, моя работа праной помогла. После ночи я пока ещё не проверял сам центр, но был уверен, что сделал всё правильно.

— Дежурный реаниматолог, кстати, сказал странную вещь, — добавил Кречетов, глядя на меня в упор. — Что по описанию скорой ждал пациента гораздо хуже, чем привезли.

— Значит, вовремя приехали.

— Значит, вовремя, — медленно повторил он и отвёл взгляд. Спрашивать дальше не стал, и это было правильное решение. — Что вы там делали в три часа ночи?

— Работал.

— Мне доложили, что заместитель главного врача самовольно, без уведомления руководства, ночью проник на территорию частного предприятия и оказывал медицинскую помощь вне лечебного учреждения, — мрачно сказал он. — Что именно произошло?

— В три ноль семь фельдшеру здравпункта, который теперь в штате нашей ЦРБ, звонит начальник смены. Вызывает ночью, в выходной, на «короткий разговор». Фельдшер звонит мне как непосредственному руководителю. Я его на завод не пускаю и еду сам. Вижу шестерых пострадавших. В три сорок две вызываю скорую, потому что до меня её никто не вызвал. И оказываю помощь.

— До вас её никто не вызвал, — повторил Кречетов.

— Вот именно.

— Вы понимаете, что теперь будет?

— Проблемы, — хмыкнул я. — Ничего нового. Я потребовал закрыть производство этих психостимуляторов. Сказал, что иначе подам на них заявление. Но это руководство не чета предыдущему, тут всё так просто не решить.

— В понедельник будет комиссия, — сказал Павел Викторович. — Будет решаться этот вопрос.

— Я примерно этого и ожидал, — заметил я. — Комиссия так комиссия. Я расскажу всё как есть. С результатами из лаборатории. Со случаями отравления и передозировки. С продаж, которые начались ещё до официальных разрешений.

Про Мельникова, который тоже торговал сам, я рассказывать не хотел. Но если придётся — всплывёт и это. И удалённая запись из журнала. И просьба не вызывать скорую.

— Александр Александрович… — Кречетов запнулся. — Я вам скажу один раз, и мы к этому больше не вернёмся.

— Слушаю.

— Если в понедельник вопрос поставят так: вы или больница, — он посмотрел мне прямо в глаза, — я выберу больницу. Не потому, что вы мне не нужны. А потому, что я главврач этой больницы.

— Правильно выберете, — сказал я. — На вашем месте я бы выбрал так же.

— Хорошо, идите.

— Это всё?

— Всё равно с вами нет смысла спорить, — он позволил себе короткую улыбку. — В понедельник всё решится. Пока что идите.

Мы уже настолько хорошо изучили друг друга, что дополнительных слов не понадобилось. Я кивнул и вышел из кабинета.

После работы отправился в лавку. Там меня встретил довольный донельзя Геннадий.

— Александр, девять тысяч!

— Что девять тысяч?

— Просмотров! — он развернул ко мне чей-то телефон. Явно не свой. — Ролик вышел, и у нас уже девять тысяч двести. Каждый второй посмотрел!

Я взял телефон и посмотрел сам ролик от начала до конца.

На экране была лавка. Дурацкие напольные часы, которые Гена притащил «для солидности». Варя, отворачивающаяся от камеры. Никита, важно объясняющий бабе Клаве разницу между пустырником и валерианой. Катя, поправляющая сборы.

А потом в кадр медленно и вальяжно входила рыжая курица. И даже посмотрела в объектив.

Комментариев было четыреста двенадцать.

«ЭТО ЧТО ЗА КУРА»

«кура в травах топ»

«я туда пойду только ради куры»

«часы зачем там часы»

«у них курица работает консультантом?»

«спросил у куры про давление, помогло»

«Аткарск живёт»

Про завод ни слова. Никто не был в курсе новых проблем, все обсуждали нашу лавку. Я улыбнулся.

Бывает и хуже.

— Посещения выросли? — спросил я у Вари.

— Ещё как, — она представила мне подробный отчёт. Реклама явно сделала своё дело.

— Отлично, — кивнул я.

Решил несколько вопросов, отправился домой. По дороге позвонил владельцу того самого дома и назначил просмотр на завтра. Хватит это откладывать. Мне нужен дом. Место, где я буду жить с Лилей. И с котами, конечно же.

Потом мне позвонила Вера.

— Саш, — коротко сказала она. — Мне Сеня всё рассказал.

В субботу, как и договаривались. Я думал, что снова струсит.

— Он объяснил зачем?

— Объяснил, — сказала Вера. — Всё объяснил. Саш, я… Не знаю, как на это всё реагировать. Как мы теперь с ним… Саш, мне так жаль!

— Ты тут ни при чём, — поспешно сказал я. — И это то, что тебе надо уяснить. Сеня взрослый человек, это было его решение. С ним мы это уже тоже обсудили и решили вопрос. А вот как тебе быть с ним — это решать тебе и только тебе.

— Саш, я не уверена… Он это ради меня сделал, но я же не просила!

— Я знаю, — сказал я. — Вера, понимаю, что это очень сложная ситуация. Но я не имею права ничего советовать. Решать только тебе. Всё, что зависело от меня, мы уже решили.

Вера помолчала.

— Я взяла время подумать, — сказала она.

— Правильно, — улыбнулся я. — Всё будет хорошо. И помни, твоей вины тут нет.

Сеня отравил прежнего Саню Агапова, и в его тело попал я. Знал бы он, какой каскад событий он на самом деле запустил…

Вера попрощалась и положила трубку. И мне сразу же позвонил Старовойтов.

Что за час звонков такой! Впрочем, звонка мэра я ждал ещё с утра.

— Александр Александрович. Вы освобождены от обязанностей советника при администрации. Приказ подписан сегодня, задним числом, с пятницы.

Ну разумеется.

— Основание?

— Утрата доверия в связи с наличием конфликта интересов.

— Понял.

— Это не всё, — сказал Старовойтов. — Александр Александрович, в область ушло представление по вашей основной должности тоже. Заместитель главврача, который устраивает подобные… скандалы. Вы врач, который проник на территорию предприятия и оказывал помощь вне лечебного учреждения, с превышением.

Я усмехнулся.

— С чего вы мне это говорите?

— Я вам изначально говорил туда не лезть. Этот завод, эти владельцы. Вы меня не послушали. В понедельник будет решаться сразу несколько вопросов на большом собрании. Скорее всего, всё закончится лишением вас медицинской лицензии.

Лишиться возможности лечить из-за помощи людям? Сильно.

Я поблагодарил бы его за информацию, хотя благодарить было не за что.

— Владимир Сергеевич, — сказал я. — Давайте начистоту. Вы мне сейчас звоните зачем?

— В смысле?

— В прямом. Приказ вы подписали задним числом, представление в область ушло. Дело сделано. Можно было не звонить и спать спокойно. Но вы звоните в субботу вечером. Значит, вам от меня что-то нужно.

Старовойтов помолчал.

— Вы всегда так с людьми разговариваете?

— Не со всеми, только с мэрами города, — усмехнулся я.

Ну не смог удержаться от шутки.

— Мне нужно, чтобы в понедельник вы не упоминали администрацию, — сказал он наконец. — Ни одним словом. Заключение вы делали как врач, а не как советник. Совещаний у меня в кабинете не было. Вы вообще действовали отдельно от мэрии.

— А что мне за это будет?

— Простите?

— Я и не собирался упоминать свою работу в мэрии, так что можете быть спокойны за своё место. А вот за свою совесть едва ли. Но вы так просите об этом… Что я требую хоть чего-то взамен. Например, скажите, чем этот завод важен для вас. И не говорите про деньги, должна же быть ещё какая-то причина.

Старовойтов долго молчал. Я даже подумал, что связь оборвалась.

— Я не хочу быть тем мэром, который разрушит город. Я хочу сохранить инфраструктуру. Завод, рабочие места. Чтобы город не умер.

— Красиво, — сказал я. — Только вот это неправда.

— В смысле?

— Это удобное оправдание для вас. Но вы защищаете не людей, а вывеску на заводе. У вас есть цифра рабочих мест, сколько там, триста. А шестеро, которых ночью вынесли из цеха, это фамилии. И почему-то, когда речь про них, вы про город не вспоминаете. Для вас люди не важны, и никогда не были важны.

Снова повисла тишина.

— Вам легко говорить, — сказал он глухо. — Вы полечили и ушли. А мне здесь бюджет верстать.

— Мне не легко, — сказал я. — Я могу лишиться работы, лишиться всего. И всё равно буду стоять на своём. Потому что я не завод закрыть пытаюсь. А программу, пилотный проект по «Энергии смены». Это разные вещи, Владимир Сергеевич. А вы чего боитесь? Можете не отвечать. Я вас услышал, спасибо, что предупредили про риски собрания в понедельник. Всего доброго.

И я повесил трубку. Старовойтов мне не перезвонил.

Утром следующего дня проснулся в семь утра. Не от будильника, его на воскресенье я милосердно не заводил. Проснулся я оттого, что на груди у меня сидело нечто тяжёлое и смотрело в упор.

Федя. Который за это время отъелся до размеров взрослого Фёдора.

— Доброе утро, — сказал я ему.

— Мурр, — отозвался кот.

— Меня, между прочим, завтра могут лишить лицензии.

— Мяу, — что означало, что его миска пуста, и это важнее любых лицензий.

— Кормить будешь? — спросила Лиля, не открывая глаз.

Я аккуратно снял кота с груди и переложил на Лилю. Кот немедленно оценил новую позицию как стратегически более выгодную и лёг ей на голову.

— Саш, — сказала Лиля из-под кота. — А если правда лишат?

— Тогда буду дома чаще, — усмехнулся я. — Коты одобряют. Да и борщ тебе варить буду.

— Я серьёзно, — она выбралась из-под Феди. — Ты же не сможешь без работы врачом!

— Значит, буду искать другие пути, — сказал я. — Всё равно сделать больше ничего нельзя. А сегодня у нас просмотр дома. Так что вставай.

Перед боем надо заниматься чем угодно, только не еще одним боем. Это я усвоил уже давно.

Лиля ворчливо поднялась и принялась за сборы. В одиннадцать мы уже стояли у понравившегося нам дома.

Николай Степанович встретил нас у калитки в тапках, в тренировочных штанах и с полотенцем на плече. Я невольно вспомнил, как Чердак выдернул его прямо из-за плиты, и привёз разговаривать о доме.

— О, доктор! — обрадовался он. — А я вас с девяти жду.

— Мы на одиннадцать договаривались, — удивился я.

— Ну а я с девяти жду, — резонно заметил он. — Проходите, проходите. Это супруга?

— Лиля, — представилась Лиля. — Пока что нет.

— Дело поправимое, — деловито сказал Николай Степанович.

И начался осмотр. Который проходил по весьма своеобразной схеме.

— Вот сени, — сказал он, когда мы вошли в прихожую. — Сени добрые. Тут раньше валенки сушил постоянно.

— А сейчас? — спросила Лиля.

— И сейчас сушу, — вздохнул он. — Но сейчас никто валенок не носит. Вы носите?

— Нет.

— Вот и я о чём, — покачал он головой.

В прихожей был отличный ремонт. Шкаф-купе. Стойка для обуви. Не могу представить здесь валенки. Да и сенями это было сложно назвать.

— Кухня, — объявил Николай Степанович, распахивая дверь.

Кухня была отличная. Гарнитур, вытяжка, плита на четыре конфорки, столешница под камень.

— Плита газовая, — сказал хозяин. — Духовка электрическая. Вытяжка работает, но я ей не пользуюсь.

— Почему?

— Гудит, — пояснил он.

— Так она и должна гудеть.

— Вот поэтому и не пользуюсь, — объяснил он. — Дочь на новый год дарила.

Лиля открыла один шкафчик, потом второй. Провела рукой по столешнице. Всё было сделано на совесть. Похоже, дочка у Николая Степановича зарабатывала хорошо и задаривала отца подарками. А теперь вот он решил и совсем к ней переехать.

Потом мы пошли дальше.

— Санузел, — важным голосом объявил Николай Степанович.

Санузел был совмещённый, но огромный. Плитка, душевая кабина, полотенцесушитель.

— Кабина с гидромассажем, — гордо сказал хозяин.

— Работает?

— Работает.

— Вы им пользуетесь?

Он помолчал.

— Один раз пользовался, — Николай Степанович потёр шею. — Ощущения, доктор, я вам скажу, как будто тебя допрашивают. Стоишь, а в тебя со всех сторон бьёт. И музыка ещё играет.

— Там ещё и музыка?

— Да, только я так и не понял, как её настраивать, — вздохнул он. — Это мне дочка устанавливала, подарок на юбилей. И играет там всегда песня «Угнала тебя, угнала. Ну и что же здесь криминального?» А я никого не угонял.

Ёлки-иголки.

— Хорошая песня, — невозмутимо сказал я.

— Хорошая, — согласился он. — Но не когда ты голый и в тебя бьёт водой в самые заветные места.

И не поспоришь. Мы прошли в спальню. Кровать двуспальная, шкаф, две тумбочки. Из спальни прошли в другую комнату, где стояла одинокая беговая дорожка.

— Мой тренажёрный зал, — гордо объявил Николай Степанович.

Даже спрашивать ничего не стал. После просмотра дома и моих уточняющих вопросов мы вышли во двор.

— А вот тут у меня баня, — торжественно объявил он, останавливаясь посреди участка.

Я огляделся. Бани не было. Была ровная площадка, аккуратно выложенная плиткой, и на ней четыре бетонных блока.

— Николай Степанович, тут нет бани.

— Бани нет, — легко согласился он. — Место есть. Фундамент вон, залит. Коммуникации подведены, труба вон торчит, видите?

— Вижу.

— Ну вот. Баню любой дурак поставит. А место найти — это, доктор, талант нужен. Я это место три года выбирал. А вот поставить не успел, это уже сами.

— Три года выбирали, — уточнил я, — и не успели поставить?

— Так весь талант на выбор ушёл, — развёл руками Николай Степанович. — На стройку уже не осталось.

Лиля отвернулась к яблоням. Я вспомнил, как рассказывал друзьям Чердака про пользу бани. А было бы правда неплохо иметь такую у себя на участке. Заодно и доказал бы им, что теорию знаю не только на словах.

— Отлично, — кивнул я. — А это яблони?

— Да, три штуки. Антоновка, белый налив и вон та. Я не помню, как третья называется. Я у соседей спрашивал, у агронома одного спрашивал, никто не знает. Яблоки кислые, но вкусные.

Мы дошли до погреба, который был отдельно от дома. Он откинул крышку и сделал приглашающий жест.

— Погреб сухой. Вентиляция есть. Банки стоят как в аптеке, ничего не плесневеет.

Я наклонился и посветил фонариком телефона. В дальнем углу, за пустым ящиком, что-то отчётливо фыркнуло.

— Николай Степанович, — сказал я. — У вас в погребе кто-то живёт.

— А, — махнул он рукой. — Это Гоша.

Замечательно!

— Кто такой Гоша?

— Ёж.

— У вас в погребе живёт ёж?

— Ну а что ему на улице делать, — пожал плечами Николай Степанович. — Он тут третий год. Мышей ловит, между прочим. Полезный.

— А банки?

— Банки он не трогает. Он культурный.

Опять ёж. Я вспомнил Шарфикова, его попытки погладить ежа, укус и последующие уколы от бешенства. Эти ежи меня преследуют! Обязательно придётся с ним что-то решать.

— Гладить его не пробовали? — на всякий случай уточнил я.

— Я что, дурак? — искренне удивился хозяин.

Вот с кого некоторым терапевтам стоило бы брать пример.

— В общем, нам всё нравится, мы готовы брать, — сказал я.

Лиля с улыбкой кивнула.

— А торговаться? — тут же спросил Николай Степанович.

Документы на дом он показал в самом начале и цену уже сказал.

— А смысл? Цена нормальная. Дом хороший. Я не люблю торговаться, когда меня всё устраивает, это неуважение к обеим сторонам.

Николай Степанович заметно расстроился. Он готовился к торгам.

— Ну ладно, — сказал он. — Тогда условия.

— Какие условия?

— Кот.

Подборка самых неожиданных поворотов при покупке дома!

— Что кот?

— Кот у меня есть, Тимофей. Ему четырнадцать лет. Я к дочери в Саратов уезжаю, в квартиру, на девятый этаж. Он там сдохнет, доктор. Он всю жизнь во дворе живёт. Я вам скидку дам. Просто пусть живёт. Он не объедает никого, он мышей…

— Оставляйте.

Николай Степанович поднял голову.

— Что? — не веря своему счастью, переспросил он.

— Оставляйте кота. У нас своих два есть. Третий кот ситуацию принципиально не изменит.

Николай Степанович помолчал.

— Вы это… — сказал он хрипло. — Хороший человек.

— Ещё какой! — добавила Лиля.

Мы потратили около часа, обсуждая детали. Договорились о риэлторе, и назначили сделку через неделю. Дом в ипотеку, но Сбербанк давал мне её без проблем. Всё-таки я долго проработал у них в программе СберЗдоровье.

Надеюсь, я всё-таки не лишусь основной работы.

Я проводил Лилю до дома, а сам отправился по другим делам. Мне написала Ольга, захотела встретиться. Мы пересеклись в парке возле кофейни, где вчера она встречалась с Валерием Петровичем.

Выглядела Ольга хорошо. Сегодня я не планировал снова её лечить, но праной при встрече быстро проверил её состояние. Ей стало чуть лучше, отлично.

Мы поговорили о её лечении, о неважных делах.

— Он пришёл на сорок минут раньше, — сказала она вдруг. — Я думала, это я приду раньше. А он уже сидел с букетом.

— С букетом?

— Ага, — Ольга усмехнулась. — Дурацкий такой, три хризантемы. Он его положил на скамейку рядом с собой и не отдал сразу. А потом смутился, что не отдал, и так с ним и сидел.

Она замолчала. Я тоже молчал. Молчать в таких разговорах было очень важно.

— Он не оправдывался, — сказала Ольга. — Вот это меня добило. Я ждала, что он начнёт рассказывать, как и почему он пропал. А он нет… И знаете, в разговоре я случайно сказала «папа». И он так побледнел. В итоге он в среду придёт ко мне в гости домой. Я пока не готова жить вместе с отцом…

— Это абсолютно нормально, — заверил её я.

Симонова внимательно посмотрела мне в глаза.

— Александр Александрович, — сказала она через минуту. — А зачем вам это всё?

— Что именно?

— Ну вот это. Вы врач. Вам положено анализы смотреть и капельницы назначать. А вы меня с отцом мирить пытаетесь, вы с его просьбы разыскали меня, потом ещё раз нашли, помогаете. Зачем?

Я подумал.

— Потому что я не могу иначе, — сказал я. — Я случайно оказался вовлечён в эту историю. Правда случайно, потому что шкаф в регистратуре упал. И не могу теперь оставить всё просто так.

Ольга улыбнулась.

— Шкаф упал, серьёзно?

— Цепочка из шкафов, — ответил я. — Так будет точнее.

— Я пока не готова его простить. Но я, кажется, готова впустить его в свою жизнь. А это уже кое-что.

— Это уже кое-что, — кивнул я.

Мы ещё немного поговорили и разошлись. Я отправился в свою лавку.

У входа стояла очередь, и это было очень странно. Геннадий метался туда-сюда.

— Александр! — заорал он, увидев меня. — Александр, у нас аврал! Варька вызвала всех! Люди приехали! Из Екатериновки! Из Петровска! Вон те, — он ткнул пальцем, — аж с Ртищево!

— Зачем?

— Фотографироваться!

— С кем?

Гена сделал паузу и произнёс с придыханием:

— С Кудесницей.

Ёлки-иголки.

— Геннадий, кто такая Кудесница?

— Курица! — он всплеснул руками. — Я имя придумал! Кудесница! Это же бренд, Александр! Я уже прикинул: наклейки, кружка, отдельная витрина под её продукцию…

— Какая у курицы может быть продукция?

— Яйца.

— Не в травяной же лавке, — вздохнул я.

Пробрался внутрь. Варя поймала меня возле стеллажа.

— Это действительно все желающие посмотреть на курицу. Которая, по слухам, чуть ли не сама травы продаёт, — поделилась она со мной. — Но попутно покупают, и покупают очень хорошо.

— Насколько хорошо?

Варя молча повернула ко мне журнал. Я посмотрел на цифру и решил, что курице, пожалуй, положена премия.

— … да, курицы сейчас нет, — раздался голос Никиты. — Она отдыхает. Но раз уж вы приехали — обратите внимание, у нас как раз сбор с пустырником, который очень хорош при нервном перенапряжении в дороге. Дорога-то дальняя была?

— Дальняя, — раздался голос женщины.

— Вот. Два пакета?

Молодец, выручку делает отличную. А мне сейчас это особенно важно со всеми тратами и событиями.

Тут в лавку зашёл мужчина лет сорока, в костюме. Поспешил ко мне.

— Здравствуйте. Бровин Станислав Евгеньевич, территориальный отдел Роспотребнадзора. Ко мне поступил сигнал о содержании живой птицы в помещении розничной торговли пищевой продукцией.

Ну вот, накукарекались. Или что там курицы делают? Накококались?

— Здравствуйте, — сказал я. — Агапов Александр Александрович, я собственник. Проходите.

— Мне поступил видеоматериал, — он повернул ко мне телефон. На экране была наша реклама. Именно тот момент, где рыжая курица вальяжно входит в кадр и смотрит в объектив.

Настолько сильно их заинтересовало это видео, что даже в воскресенье проверка к нам пришла!

— Да, — сказал я. — Это наш ролик.

— То есть факт нахождения птицы в помещении вы подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Тогда мне придётся составить…

— Секунду, — сказал я. — Вы неверно формулируете сигнал. Сигнал звучит как «содержание живой птицы». Содержание — это когда птица наша, живёт у нас и мы её держим.

— А она не ваша?

— Нет, — сказал я. — У нас вообще нет курицы.

Проверяющий поднял бровь.

— А это тогда что?

— Это курица соседей, — сказал я. — Соседка, дом напротив, вон её забор видно. И курица её сбежала через открытую калитку. Во время съёмки дверь была открыта, курица зашла, десять секунд постояла, посмотрела в камеру и ушла обратно. Мы её не заводили, не кормим, не содержим и, честно говоря, даже не приглашали.

— Но она в кадре.

— В кадре, — согласился я. — Как и покупатели. Их мы тоже не содержим.

Мужчина помолчал.

— А почему вы её не выгнали?

— Потому что оператор кричал «не двигайтесь, снимаем», — сказал я. — Вы сами попробуйте выгнать курицу бесшумно. Это невозможно, я узнавал.

— Хорошо, — сказал Станислав Евгеньевич. — Осмотр помещения я всё равно проведу.

— Разумеется. Варя, покажи товарищу всё. Сертификаты в верхней папке, журнал приёмки во второй, санитарные книжки в третьей. Помещение просматривается насквозь, подсобка вон там, чердака нет, подвала нет, курицы нет.

Он ходил довольно долго. Смотрел добросовестно, без придирок. Я не мешал. Человек делает свою работу, а работа у него, судя по мешкам под глазами, не самая спокойная.

— Нарушений не вижу, — сказал он наконец. — Птицу в помещение не пускайте. И это… Есть что-нибудь, чтобы спалось лучше?

— Давно не спится?

— Месяца три, — признался он.

Я подобрал Бровину хороший сбор с мелиссой, объяснил, как заваривать, и отдельно посоветовал не пить его на ночь вместе с кофе. Он ушёл довольный.

— Геннадий, — позвал я. — Больше никаких куриц. Даже Кудесниц.

Он задумался.

— А если, — медленно сказал он, — мы заключим с соседкой договор на рекламное сотрудничество… и тогда курица будет привлечённым лицом, а не имуществом…

— Геннадий!

— Я просто рассуждаю, — обиженно сказал он.

Варя прыснула со смеху и вернулась к очереди. Что ж, даже если лишат лицензии, лавка останется со мной.

После лавки я пошёл на встречу с Мельниковым. Тот уже тоже был в курсе произошедшего в пятницу вечером.

Мы встретились в моём кабинете, куда я забежал по рабочим делам.

— Александр Александрович, ну зачем вы? — спросил Роман Андреевич. — Ведь если бы поехал я…

— То тебя могли бы убедить не звать скорую, и последствия были бы плачевными, — закончил я за него. — Так что всё мы сделали правильно.

— Но из-за меня…

— Ты тут ни при чём, — отрезал я.

Мельников помолчал. Руки у него сжались в кулаки.

— Я завтра пойду на комиссию, — сказал он. — Я хочу рассказать про наработку с другими пропорциями психостимуляторов. Про то, что из-за неё отравились люди. И что вы просто всем помогли. Александр Александрович, они же вас за меня топят. Я не могу вот так стоять и смотреть.

— Нет, не пойдёшь.

— Но почему?

— Если ты признаешь свою вину, им это будет выгодно. Комиссия получит виновного. Не завод, не программу, не Тарасенкова, а конкретного фельдшера Мельникова, который химичил в подсобке. Всё, вопрос закрыт. Производство продолжается, потому что оно ни при чём, это же фельдшер-энтузиаст воду мутил. Ты станешь стрелочником, на которого всё спихнут. Меня не тронут в этом случае, да. Но линия останется, и через месяц парни в цеху опять начнут глотать этот порошок. Ещё и без тебя.

— Я об этом не подумал, — сказал он. — И что мне делать?

— Работать. Мне нужен свой фельдшер на предприятии. То, что ты не явился по зову начальника смены — не повод тебя увольнять. Мне ты там нужен. Одно но, напишешь мне объяснительную. По поводу этих своих дополнительных экспериментов.

— И вы это отнесёте на комиссию?

— Нет.

— Тогда зачем? — растерялся он.

— Затем, что это будет лежать у меня, — сказал я. — Я хочу иметь полную картину. И ещё, полностью останови свою подпольную продажу.

— Я уже остановил, — торопливо ответил Роман.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда на этом всё. Мне твоё присутствие на комиссии не нужно.

Мельников помолчал.

— Александр Александрович. А если вас всё-таки…

— Тогда ты останешься там один, — сказал я. — И будешь делать всё то же самое. Только без меня.

Он побледнел, но кивнул.

— Тогда удачи вам, — он протянул мне руку.

— Удача точно пригодится, — согласился я.

Роман ушёл. Я обвёл взглядом свой кабинет. Вернусь ли я сюда ещё? Так мало в нём успел поработать. Не хотелось бы этого терять.

И тут уже привычным для меня образом стены, потолок и пол исчезли. Я снова очутился в пустоте.

— А я уже думал, ты больше со мной и не поговоришь, — обратился я в пространство.

«Ты правда готов лишиться возможности лечить людей в этом мире?» — спросил Голос.

— Мне бы этого не хотелось, но я не отступлюсь от своих принципов, — отозвался я.

«Ты правда готов лишиться праны, но до последнего помогать людям?» — задал он новый вопрос.

— И этого мне бы не хотелось, — отозвался я. — Но не вижу другого выхода.

«Я должен сказать тебе кое-что очень важное. Ты попал в этот мир не случайно», — заявил Голос.

Ёлки-иголки. Приехали!

Разговор с Голосом становился всё более и более интересным.

— В каком смысле «не случайно?» Я знаю, почему здесь. Я прыгнул в трещину, когда умирало это тело. Двадцать пять лет, отравление, участковый терапевт и долги. Мне не приходилось выбирать, потому что ты сказал, что это мой единственный шанс снова лечить людей. И я попал сюда, лишился воспоминаний, праны. Всё ради шанса.

«Ты так и думаешь. Что не выбирал. Это правда, я тебя выбрал», — сказал Голос.

— Продолжай, — велел я.

«Трещина между жизнью и смертью открывается не там, где хочется. Она открывается там, где нужно. Александр Агапов умирал в Аткарске. Не в Москве, не в Петербурге. В городе, где через полгода должны были запустить пилотный проект по производству, которое убивает людей медленно и по документам законно».

— Совпадение, — сказал я. Сказал, потому что надо было что-то сказать.

«Ты в это веришь?»

Я никогда не верил в совпадения. Тем более, у нас уже был похожий разговор из-за проблем с экологией у завода. Сперва мне казалось, что разобраться с этим вопросом и есть плата.

Но сейчас оказывается, что всё пошло гораздо дальше. Я должен был предотвратить цепочку событий.

— То есть меня сюда доставили. Как посылку.

«Как инструмент. Я не могу лечить. Не могу говорить с людьми. И мне нужен был кто-то, кто поможет этому городу», — поправил меня Голос.

— И всё ради Аткарска, города Саратовской области? — усомнился я. — Даже не столица… Даже не страна. Это просто забытый кусочек России.

«Так кажется. Всё началось бы здесь, а привело бы к катастрофе. Ты должен был это остановить».

— Почему я?

Смутно вспоминаю, что об этом мы уже беседовали. Но как будто от тех воспоминаний мало что осталось.

«Потому что ты уже один раз это делал. Не отступал там, где было выгодно отступить. Ты подошёл вплотную к Мортису, зная, что он тебя выпьет. Ты просто не умеешь проходить мимо», — сказал Голос.

Одновременно с этим мне окончательно возвращались воспоминания о прошлой жизни. Какие-то мелкие фрагменты, которые я не помнил.

— У тебя были другие? — спросил я.

«Были. Одиннадцать человек, из разных миров. Но они не смогли».

— Ты меня всё это время проверял, — хмыкнул я.

«Я всё это время задавал тебе вопросы. Ты замечал, что я никогда не отвечал?»

Замечал ещё как.

— Зачем тогда лишать меня всего, если я нужен этому миру? — спросил я.

«Этот мир нужен тебе ещё больше. Только такой человек сможет всё исправить», — заявил Голос.

— Что ты вообще такое? И что дальше?

«Последняя битва».

— Что?

Пустота пропала, я вновь оказался в своём кабинете. Чудесно, Голос многословен как всегда.

Но то, что я узнал, меняло всё. Я не просто оказался в этом мире. Я изначально жил здесь с миссией. Голос много раз велел мне что-то делать. Каждый раз я делал это, потому что выбирал сам.

Но и это оказалось частью его плана. Что ж, посмотрим, что будет на собрании.

Вечер воскресенья я потратил на отдых с Лилей. А в понедельник отправился в актовый зал администрации Аткарска, где и проходила комиссия.

По дороге я позвонил Мельникову, ещё раз сказал ему никуда не приходить. У входа в администрацию меня перехватил Старовойтов.

Мэр стоял на крыльце и выглядел так, будто ночевал в кабинете. Может, и ночевал.

— Александр Александрович.

— Владимир Сергеевич, — кивнул я.

— Я буду в зале.

— Зачем?

Он посмотрел куда-то мимо меня.

— Затем, что если вас сегодня съедят, а меня там не будет, то через месяц съедят меня. И уже без свидетелей. Не думайте, что я вдруг стал хорошим человеком. Я вчера всю ночь считал. Получилось, что мне выгоднее сидеть рядом с вами, чем напротив.

— Это честно, — сказал я.

— Это расчётливо, — поправил он. — И, Александр, просьбу про администрацию я не снимаю.

— Я и не обещал.

Он кивнул, и мы вошли внутрь. Зал был полон.

Кречетов, представитель Роструда, юрист от завода, кто-то из минздрава области, две женщины из профсоюза, даже Щербаков, который тут же помахал мне рукой. Парень за это время стал чуть ли не главным журналистом Аткарска. Я был очень за него рад.

Тарасенков сидел в первом ряду. Увидел меня и отвернулся.

А потом вошёл человек лет пятидесяти пяти, в хорошем пиджаке. Я сразу обратил внимание, что несмотря на хороший костюм кожа у него была бледной, а лицо одутловатым.

Профессиональная деформация. Я всегда сначала вижу пациента и только потом человека.

— Хромов Игорь Леонидович, — представился он залу. — Куратор пилотного проекта «Энергия смены» по области.

Автор программы, значит. Тарасенков был исполнителем, логично.

Хромов обошёл первый ряд, поздоровался за руку с Кречетовым, с Тарасенковым, с представителем Роструда. Дошёл до меня.

— Александр Александрович. — Рукопожатие сухое, крепкое. — Наслышан. Как вы?

— Спасибо, хорошо, — сказал я.

Он кивнул и пошёл к столу.

— Коллеги, — начал Хромов, — давайте без формальностей. Регламент я подписал, вы его читали, зачитывать не буду. Ситуация следующая. На производстве в Аткарске произошёл групповой случай отравления. Шесть человек. Все шестеро живы. Это, прямо скажем, выдающийся результат. И я хочу, чтобы прозвучало вслух, заслуга в этом Александра Александровича Агапова. Я читал историю болезни. Работа блестящая.

Кречетов бросил на меня быстрый взгляд. Так, начало уже не такое, как я ожидал. Но дальше явно будет хуже.

Меня только что похвалили. Публично, при протоколе, при журналисте. Теперь всё, что я скажу, будет выглядеть неблагодарностью.

— У меня к вам ровно один вопрос, Александр Александрович, — Хромов повернулся ко мне. — Как?

— В смысле?

— В прямом. Шесть тяжёлых отравлений неустановленным агентом. По вашим же записям один человек был в очень тяжёлом состоянии. Как вы им помогли?

Я встал.

— Игорь Леонидович, вы задали неправильный вопрос.

— Простите?

— Вы спрашиваете, как я их вылечил, — я обвёл глазами зал. — Правильный вопрос — как их отравили.

Хромов чуть склонил голову.

— Это другая тема заседания.

— Это единственная тема заседания, — я взял со стола лист. — В моём заключении на второй странице указан предполагаемый агент. Никто из присутствующих его не оспорил. Вместо этого вы решили обсудить, как я помог людям. Меня это, знаете, как врача даже оскорбляет. Впервые в жизни ругают за то, что пациенты выжили.

Щербаков хмыкнул и показал мне большой палец.

— Причина в норме выработки, — продолжил я. — Норму на двенадцатичасовую смену считали от четырнадцатичасовой. Здоровый мужик её не тянет. Поэтому мужики себе помогают.

— Чем помогают? — спросил представитель Роструда.

— «Энергией смены», — хмыкнул я. — Не всегда в нужных дозировках. Кофеин, синефрин, сибутрамин.

— Это спортивное питание, — вставил юрист завода. — Легальный продукт, который будет запускаться в свободную продажу. И отравление…

— Отравление вызвали другие пропорции той же «Энергии смены», — сказал я. — Продажу вы уже нелегально запустили в одной аптеке. А согласно заключению из лаборатории, в порошке есть и следы ацетона. Значит, у вас и само производство проходит не так уж и гладко.

— Это случайность! — выкрикнул Тарасенков. — Игорь Леонидович, на самом деле…

Хромов отмахнулся от него и взял лист с моей экспертизой.

— Экспертиза чья?

— Саратовская областная. Не районная.

— Отбор материала оформлен актом?

Вот он, вопрос профессионала. Я его ждал.

— Нет, — сказал я честно.

Юрист завода довольно уселся обратно.

— То есть в суде это ноль, — сказал юрист.

— В суде ноль, — согласился я. — А у нас не суд. У нас комиссия по производственной медицине. Комиссия, которая хочет лишить меня лицензии за то, что я помог людям с завода.

Поднялся мужчина из областного минздрава. Он был на том собрании, когда меня просили не лезть в завод до пятницы. А я в итоге влез ещё как…

— Позвольте компромисс. Никто никого лицензии не лишает, что вы. Но пока идёт экспертиза, разумно было бы отстранить Александра Александровича от практики. Временно. В интересах самого Александра Александровича, чтобы к нему потом не было вопросов.

Звучало практически как забота. «В интересах самого». Экспертиза будет идти год, и мне предлагалось сидеть дома.

— И на заводе и дальше будут травиться люди? — уточнил я.

Тарасенков снова подскочил.

— Это провокация! Эти случаи никак не связаны!

— Денис Игнатьевич, — я повернулся к нему. — У меня есть объяснительная сотрудника вашего завода, который подробно признался мне во всех схемах.

— Предъявите документ, — потребовал юрист завода.

— Не предъявлю.

— Почему?

— Потому что человек, который её написал, завтра пойдёт на работу, — сказал я. — А вы сейчас все посмотрите, кто в этом зале сидит, и запомните лица. Вот поэтому.

Стало очень тихо.

— Вы использовали «Энергию смены» по максимуму, — продолжил я. — Давали рабочим, чтобы повысить работоспособность. Начали распространять по Аткарску. Планировали запустить в общее производство. Как я уже понял, с подачи Игоря Леонидовича. Но вряд ли вы докладывали ему о всех промахах пилотного проекта. Я вам нужен, потому что уже разобрался с прошлым владельцем завода. И потому что меня любит город. Именно поэтому вы сделали так, чтобы меня взяли в мэрию. И начали давить, чтобы я подписал некоторые акты. А когда я их не подписал, запаниковали.

Хромов посмотрел на часы.

— Объявляю перерыв двадцать минут, — громко заявил он.

Тарасенков подошёл было к Хромову, но тот отмахнулся от директора завода, как от назойливой мухи. И подошёл ко мне.

— Красиво сработали, — сказал он без злости. — Про объяснительную сильно. Значит, у вас есть доказательства того, что мой пилотный проект — это провал?

— Есть, — кивнул я.

— Александр Александрович, давайте по-взрослому. Хотите в область?

— Простите?

— У меня освобождается ставка. Заместитель руководителя направления. Оклад втрое, служебная квартира, машина. Лечите хоть весь регион. Ставьте свои эксперименты, я подпишу что угодно. Просто не трогайте мой проект.

— Я изначально не хотел полностью трогать проект по стимуляции рабочих, — пожал я плечами. — Я вносил идеи, ограничения препарата, медицинские осмотры. Что же в итоге? Мне сказали, что вы хотите запретить мне лечить людей.

Хромов выглядел удивлённым. Ещё бы, похоже ему информацию подавали совершенно не так, как дела обстояли на самом деле.

— Мне говорили, что вы безо всяких причин препятствуете работе проекта. Я не мог вообще поступать иначе, думал воспользоваться связями.

— Знаете, я успел об этом подумать. Если так хотите — пользуйтесь чем угодно. Но я не позволю, чтобы люди травились некачественными психостимуляторами. Я не позволю, чтобы людей накачивали этим порошком как лошадей перед скачками. Я не позволю, чтобы некачественный состав оказался на полках аптек. Я готов помочь с проектом, тем более изначально Тарасенков меня в него и назначал.

— Я говорил, что здесь нужен медицинский работник, — кивнул Игорь Леонидович. — Похоже, Денис Игнатьевич решил сделать это лишь формально.

Он отвернулся к окну. А я внезапно обратил внимание совсем на другое.

Отёки на пальцах. Одышка после трёх шагов по залу. Землистый оттенок кожи над воротником. Я потянулся внутрь и проверил его праной. Диагноз подтвердился легко.

А вот лечить она не далась.

За полгода такое случилось впервые. Я отложил эту мысль на потом.

— Игорь Леонидович, — сказал я. — Давно у вас отёки к вечеру?

— Что?

— Лодыжки. Обувь к семи вечера жмёт, хотя утром была свободна. Одышка при подъёме на второй этаж. Ночью просыпаетесь и садитесь, потому что лёжа тяжело дышать. Встаёте два-три раза в туалет. Давление меряли когда последний раз?

— Это вас не касается.

— Это меня касается больше, чем всё остальное в этом зале. Вы теряете вес, но живот растёт. У вас на левой руке след от кольца, которое вы сняли, потому что палец отекает.

Он машинально спрятал руку в карман.

— Вы меня сейчас лечите, чтобы я закрыл проект? — огрызнулся он.

— Нет, — покачал я головой. — И я вас не лечу. Я не буду ставить диагноз в коридоре, это непрофессионально. Но вы очень похожи на человека с декомпенсирующейся сердечной недостаточностью. У нас в поликлинике чудесная кардиолог, Алиса Дмитриевна. Советую сходить к ней на приём.

— Зачем вы это делаете? — захлопал глазами Хромов.

— Потому что мне всё равно, кто вы, — сказал я. — Вы можете меня сегодня уничтожить, уволить, лишить всего, дальше травить людей. Это не отменяет вашей декомпенсации.

Хромов посмотрел на меня и медленно кивнул.

— А вы если что… правда готовы были бы помочь моему проекту? Ведь моя задумка была совсем не в этом!

— Я правда готов вам помочь, — просто сказал я.

Перерыв кончился. Он бросил на меня ещё один короткий взгляд, и я понял, что решение он принял.

— Продолжаем, — заявил Игорь Леонидович. — Коллеги, по итогам обсуждения у меня сформировалось следующее мнение. Пилотный проект «Энергия смены» на площадке в Аткарске приостанавливается до проведения независимой экспертизы условий труда. Отдельно считаю необходимым назначить пересмотр норм выработки с привлечением медицинской службы предприятия. Как автор программы, я обязан признать, что реализация на данной площадке отклонилась от концепции. Состав препарата стоит дополнительно проверить.

Он подал это как своё решение. Как будто сам додумался.

— Что касается претензий к Агапову Александру Александровичу — предлагаю снять в связи с отсутствием состава. Насчёт директора предприятия, Тарасенкова Дениса Игнатьевича, будет проведено дополнительное заседание. Денис Игнатьевич, объяснитесь, почему вы скармливали мне ложные сведения о проекте с самого первого дня.

Тарасенков побледнел, и очень сильно. А в зале поднялся Старовойтов.

— Разрешите зафиксировать в протоколе. Администрация города Аткарска была осведомлена о ситуации на предприятии. Совещания в моём кабинете проводились. Александр Александрович привлекался мною как советник по медицинским вопросам. Прошу занести.

Он на меня не смотрел. Он смотрел на Щербакова в третьем ряду.

Ну конечно. Пилот приостановлен, Тарасенков утоплен, Хромов сдал позиции. И Старовойтов развернул парус ровно в ту секунду, когда это перестало быть риском и стало биографией. Завтра в газете будет: «Мэр держал ситуацию на личном контроле».

Он не стал хорошим человеком, как и сказал. Он остался ровно тем, кем был, человеком, который очень быстро выбирает выгодную сторону. И ему по-прежнему плевать на людей. Но это я пока что точно не смогу исправить.

Дальше пошло голосование. Заняло минуты полторы. Руки, подсчёт, «принято единогласно», подписи в трёх местах.

Всё. Меня не уволили, не лишили лицензии. Завод тоже не закрыли. Всё решил короткий разговор с владельцем проекта. Которого обманывал Тарасенков.

Вот почему директор завода так метался. То полностью скрывал деятельность завода, то попытался всё повесить на меня. А теперь ему отвечать самому. А я… а я помогу Хромову с его проектом. И продолжу защищать город.

Не потому что так велел Голос. Всегда только потому что я выбрал это сам.

В коридоре меня догнал Щербаков.

— Александр Александрович! Заголовок можно?

— Валяй.

— «Врач против системы»?

— Отлично, — хмыкнул я. — Ты молодец.

Он убежал, а ко мне подошёл Кречетов.

— Александр Александрович, это было красиво, — сказал он. — Наблюдал сейчас за тем, как Тарасенков орал на своего юриста.

— Жаль я пропустил, — хмыкнул я.

— Я готовился вас защищать, но делать этого не пришлось. Готовился заявить, что не позволю вас увольнять. А в итоге просто просидел молча. Вы победили. Александр Александрович. Снова.

— Спасибо, — кивнул я. — Вы и так достаточно мне помогли.

— Надеюсь, так и будет, — сказал Кречетов. — Не могу себе уже представить работу без вездесущего зама.

Он коротко улыбнулся, что было для него большой редкостью. И ушёл.

Из администрации я поехал сразу в поликлинику. У меня была назначена встреча с Ольгой. Ей во вторник надо было ехать к гематологу, уже определять схему лечения.

Она пришла с Цыганковым, что было неожиданно.

— Можно мне с папой? — спросила она.

— Можно, — кивнул я. — Проходите. Ольга, мне нужно посмотреть вас ещё раз.

Валерий Петрович зашёл вторым и остановился у двери.

— Садитесь, Валерий Петрович.

— Да я постою.

— Садитесь. Вы у меня тоже пациент, между прочим.

Он сел. Я отметил, что Ольга назвала его «папой» с куда большей лёгкостью.

Затем спросил у Ольги про слабость.

— Ну… с утра тяжеловато, — сказала Ольга. И добавила: — Он мне карту мою переписал от руки. Всю. Говорит, так понятнее, чем в этих ваших распечатках.

— Почерк разборчивый? — спросил я.

— Ужасный, — сказала она. — Как у врача.

Цыганков посмотрел в пол, и коротко улыбнулся.

Я принялся за осмотр Ольги. Прощупал её лимфоузлы.

Надключичный узел тот же. Плотный, безболезненный, спаян с подлежащим. Подмышечные цепочкой. Кожа сухая, восковая, под глазами тени. Я снимал праной симптомы, но сейчас пора разобраться с самим заболеванием.

Прана пошла тяжело. Я помнил, как уже пытался вылечить Ольгу, и упёрся в стену. Сейчас я тоже почувствовал затруднение, но не остановился. Продолжил, усилил отдачу праны.

Первая минута — ничего. Вторая минута. У меня начала кружиться голова. Я вновь и вновь толкался в эту стену, и она, наконец, поддалась. Прана начала воздействовать на лимфоузлы. На кровь. Я удалял лимфому из организма Ольги.

Однажды я менял гены у неродившегося ребёнка, и справился. Сейчас я убирал онкологию. И справлялся с куда большим трудом.

Но справился.

Пол качался под ногами, и я очень аккуратно, очень медленно сел на свой стул. Падать в обморок в собственном кабинете при двух пациентах — это минус вся репутация.

— Александр Александрович? — Ольга смотрела на меня. — Вы бледный.

— Духота, — сказал я. — Батареи включили с запасом. Так, Ольга, направление ваше готово. У гематолога сдадите анализы повторно, так всегда делают перед схемой.

— Я с ней поеду, меня Алиса Дмитриевна всё равно в кардиоцентр отправила, — заявил Цыганков.

— Тем лучше, — улыбнулся я.

Праны на Цыганкова мне уже не хватит. Только на Ольгу. И я знаю, что у неё теперь не найдут никаких отклонений. Продержат там какое-то время. И решат, что это спонтанная регрессия. Пусть так. Главное, я её вылечил.

— Спасибо, — Ольга встала, развернулась к двери. — Пап, идём?

— Идём, — тихо сказал Цыганков.

Они вышли вдвоём. Я выглянул в окно и проводил их взглядом. Цыганков, который прятал карты, лечил людей камнями и бросил свою семью. Ольга, которая пыталась сбежать от врачей.

Теперь у них всё будет хорошо.

Я успел заполнить ещё один документ, и снова оказался в пустоте.

«Ты выиграл», — сказал Голос.

— Я знаю.

«Ты закончил то, зачем тебя сюда доставили. Трещина открылась в Аткарске не потому, что тут умирал Агапов. Агапов умирал в тысяче мест одновременно, Александр, люди умирают везде. Я выбрал ту трещину, где рядом запускали программу, которая за пять лет убила бы этот город. А потом этот мир бы разрушился, потому что так всё устроено. Ты спас весь этот мир».

— Как именно разрушился бы мир?

«Через пять лет в этом городе не рождались бы здоровые дети. Через восемь состав ушёл бы в аптеки тридцати регионов под видом спортивного питания. Через двенадцать никто уже не смог бы связать причину со следствием, потому что причина была бы у всех. Тебе хватит этого или назвать цифры?»

— Хватит. Меня вернут обратно? — спросил я. — Или я снова умру?

«Нет. Ты заслужил своё право прожить вторую жизнь целителя. Однако ты сделал ещё один выбор. Прана».

— А что с ней?

«С ней ничего. Прощай, Александр Велесов».

— Подожди, ты скажешь мне, кто ты⁈

— Сашка, ты чего? — удивлённо спросила Лиля. — Я зашла узнать, как ты, как прошло собрание.

Вокруг снова был мой кабинет. Что ж, ответ понятен, Голос мне больше ничего не скажет.

С чего начал, к тому и пришёл. Но что он имел в виду, когда говорил про прану? Я потянулся к магическому центру, и понял, что его больше нет. Магии больше нет.

Александр Велесов, лейб-целитель, Хранитель Праны пятой ступени, один из сильнейших целителей Империи, умер окончательно. Сегодня, в понедельник, в кабинете заместителя главврача.

Остался Саша Агапов. Участковый терапевт из Аткарска.

Я полностью лишился своих сил.

— Собрание прошло отлично, — ответил я Лиле. — Осталось последнее дело. Ты выйдешь за меня?

Год спустя

Аткарск за год изменился до неузнаваемости.

Завод стоял, и продолжал работать. Только теперь он действительно производил минеральные удобрения и более ничем не занимался. Михаил Борисович и Сергей Викторович тщательно проследили, что все очистные сооружения в норме, и теперь городу ничего не угрожало.

Проект «Энергия смены» закрыли той же осенью. Не громко, просто в один день на сайте министерства исчезла страница, а через неделю вышло постановление о приостановке пилотной программы «в связи с выявленными нарушениями порядка согласования». Скучная формулировка для завода с ночными сменами на незапущенном производстве. Я предлагал свою помощь, но в итоге проект всё равно оказался провальным.

Тарасенкова уволили. Обвинений ему представлено не было, но увольняли его с такой характеристикой, что теперь он вряд ли сможет найти себе хорошую работу. Хромов ушёл сам. Он в этой истории был виноват меньше всего, но всё-таки тоже решил уйти со своего поста.

Мельникова Романа Андреевича, фельдшера с завода, перевели к нам в штат. Я отправил его на скорую помощь, и там ему нравится куда больше, чем на заводе. Звонит иногда среди ночи, консультируется, извиняется за звонок и тут же спрашивает следующее. Хороший он фельдшер. Может, и врачом будет когда-нибудь. Или химиком, как и мечтал.

А завод работает. Четыреста рабочих мест для жителей Аткарска, регулярные медосмотры. Всё, как надо.

Старовойтов так и остался мэром. Городом он управляет неплохо, хотя выгода для него по-прежнему на первом месте. Звал меня назад в штат, но я не пошёл. Хватит с меня всей этой истории, и так дел хватает.

А в июне я женился.

Гриша потерял кольца в семь утра. Мои сборы происходили у них в квартире, потому что дом был оккупирован сборами невесты. И Гриша явно сильно из-за этого нервничал.

— Саша. Саша! Их нет.

Он стоял посреди комнаты в расстёгнутой рубашке, с одним носком, и держал в руках коробочку, где кольца лежали ещё вчера вечером. А у меня было стойкое дежавю, перед свадьбой Гриши происходило всё в точности так же.

— Гриш.

— Я их положил сюда. Вот сюда, я помню!

— Гриша.

— Я плохой свидетель. Я всегда говорил, что я плохой свидетель, ты сам меня выбрал…

Федя вышел из-под дивана и сел посреди комнаты. Кольца обнаружились там же, под диваном.

— Ну вот, я же говорил, найдутся, а ты паниковал, — тут же заявил Гриша. — Давай, собирайся!

— Ага, — хмыкнул я.

Из кухни выглянула Стася.

— Саш, ты его вообще не слушай. Он всю ночь вставал проверять, на месте ли коробочка.

— Я не вставал!

— Ты вставал четыре раза. Я считала.

Гриша сел на диван и стал натягивать второй носок с видом оскорблённого достоинства.

Расписывали нас в одиннадцать. Стандартная роспись в ЗАГСе Аткарска, кольца, гости. На росписи были только самые близкие, остальные сразу отправились на место празднования.

Родители приехали из Саратова накануне вечером. Отец всю дорогу до ЗАГСа поправлял галстук и делал вид, что ему жарко. Мама немного поплакала, но выглядела очень счастливой.

— Ты только посмотри на него, — сказала она отцу шёпотом, который слышал весь коридор. — Взрослый совсем.

— Он уже давно взрослый, — отозвался отец.

— А сейчас совсем взрослый.

Родители Лили приехали из Ртищево. Её отец одобрительно положил руку мне на плечо.

— Я рад, что ты не отступился от моей Лили, — сказал он. — Береги её.

— Всегда, — пообещал я.

— Вот и всё, что мне надо было услышать.

Мама Лили за всю церемонию не сказала ни слова. Просто держала дочь за руку до самой последней минуты, пока не пришлось отпустить. А когда отпустила, то отвернулась к окну и долго смотрела на улицу.

Брат Лили, Тимофей приехал со своей невестой, поздравили нас отдельно.

Дядя Андрей приехал тоже. У них с Горшковым дела шли теперь отлично, и в Саратове их сеть клиник разрослась на весь город.

— Последний раз предлагаю, — сказал он вместо поздравления. — Своё отделение, любой профиль, оборудование — какое скажешь.

— Дядь Андрей.

— Молчу, — он поднял руки. — Но предложение бессрочное.

Саму регистрацию я запомнил плохо. Вопросы, кольца, подписи, чужой торжественный голос.

И помню, что я впервые за две жизни ничего не анализировал. Ни пульс, ни дыхание, ни цвет кожи, ни кто чего не договаривает. Две жизни подряд это работало само, а тут выключилось.

Стояла девушка, которую я люблю. Читали казённый текст. Я слушал.

Двадцать пять лет, сто семнадцать килограммов, долги и отравленное тело в приёмном покое, вот с чего всё началось. Я тогда думал, что мне дали шанс лечить. Оказалось, мне дали гораздо больше, а я это понял только сейчас.

Голос молчал. Он молчал уже год.

А потом мы поехали к больнице.

Мои планы на скромную свадьбу были разрушены очень быстро. Кречетов заявил, что отдаёт под это дело территорию поликлиники, потому что людей собралось прийти ну очень много. Мы никуда бы не поместились.

Поэтому снова пришёл на работу, да. Шатры, поставленные Чердаком, гирлянды. Очень много еды, шариков, украшений. Все постарались на славу.

Я ходил между столами весь вечер и, кажется, ни с кем не поговорил дольше двух минут — и при этом успел поговорить со всеми.

Первым ко мне подошёл Тоха. Никифоров пришёл с Анжеликой, с которой они и сами уже собирались пожениться.

— Слушай, я тост скажу, — заявил он.

Он встал, постучал вилкой по бокалу и подождал тишины.

— Я про жениха скажу. Когда он пришёл в больницу, я был по отношению к нему полным мудаком. Реально полным. Я его подставлял, я про него гадости говорил, я один раз… ладно, не буду. А он меня потом вытащил. Ни разу не попрекнул. Ни одного раза, представляете? И стал мне отличным другом. Саня, тебе очень повезло с Лилькой. Берегите друг друга. Горько!

Кричали долго. Тоха сел, выдохнул и негромко добавил, уже только мне:

— Я это, знаешь, полгода репетировал. Думал, длиннее выйдет.

— Нормально вышло.

За соседним столом стоял Антон Дегтярёв, терапевт, которого я взял год назад. Поначалу делал много ошибок, но теперь работает хорошо. Подошёл, помялся, протянул руку.

— Александр Александрович, я тут… я хотел сказать. Спасибо за всё.

— Не за что, — кивнул я.

Юля Беляева коротко подняла свой бокал и улыбнулась. Она теперь учится в ординатуре, ей захотелось получить другую специальность. Выбрала пульмонолога, сказала, что в Аткарске его не хватает.

— Через два года вернусь, — пообещала она. — Так что место не занимайте.

— Не займём, — пообещал я.

Павел Викторович Кречетов пришёл с Кариной Вячеславовной. У них двоих всё тоже отлично.

— Я за свою жизнь видел много врачей, Александр Александрович, — сказал мне Кречетов. — Хороших видел. Плохих видел. Но таких, как вы, не встречал. Не бросайте наш город. И спасибо вам за всё.

Он отошёл прежде, чем я успел что-то ответить.

Поздравить пришли многие пациенты. В том числе Цыганков и Ольга Симонова. У Ольги уже год ремиссия, как считают врачи. На самом же деле она просто полностью здорова, я тогда смог убрать всё заболевание с помощью праны.

Цыганков остался жить в Аткарске. Он работает в доме престарелых, и всеми силами пытается загладить свою вину за те события двадцатилетней давности. Его сердечную недостаточность мы стабилизировали, чувствует он себя теперь хорошо.

Он мне за весь вечер так ничего и не сказал. Просто подошёл, постоял рядом с минуту, кивнул и ушёл к дочери.

Галина Фёдоровна, Елена Александровна, Татьяна Тимофеевна стояли отдельной группой. Подарили нам с Лилей сервиз, и отошли обсуждать сложных пациентов.

— … а я говорю, надо было госпитализировать!

— Девочки, вообще-то свадьба, — напомнила Марья Ильинична, проходя мимо с тарелкой.

— А мы что делаем? Мы празднуем.

Марья Ильинична, кстати, весь вечер следила, чтобы у меня в тарелке что-нибудь было.

Виталик пришёл в галстуке, вместе с Алисой, которая теперь решила перекрасить волосы в розовый. Вовчик рассказывал за третьим столом, как однажды был свидетелем на свадьбе олимпийского чемпиона по плаванию, и ему даже почти верили. Вадик, который приехал на мою свадьбу из Москвы, снимал всё подряд на телефон и обещал смонтировать фильм.

Из Саратова приехал Колян, который перешёл уже на второй курс медицинского. Приехал с девушкой, одногруппницей, и был невероятно горд от этого факта.

Чердак пришёл с Савчук и дочкой. Да, у Елизаветы Михайловны всё-таки родилась дочка, и теперь Чердак уверяет всех, что именно так он и хотел. Называет её своей принцессой и готов скупить для неё весь магазин игрушек.

— Саня, братан, ты только глянь, — он развернул ко мне свёрток. — Глаза мои. Все говорят — мои.

— Твои, — согласился я.

— Вот, — кивнул он. — Я ж говорю. Моя дочурка!

Щербаков тоже пришёл, с твёрдым намерением написать потом громкую статью про главную свадьбу Аткарска. Хотя я бы её так не назвал, спорить бесполезно.

Отдельным гостем приехал и мэр. Старовойтов зачитал тост про то, как он с первого дня поддерживал молодого специалиста, и как город гордится тем, что я работаю здесь заместителем главврача. Ага-ага.

Поздравить пришла даже баба Дуня, нарядившись в красивый платок. Её по-прежнему побаиваются, но всё-таки стереотипы о ведьмах мне удалось разрушить.

Она подарила мне новый мешочек с травами в подарок.

— Пусто? — внимательно посмотрела баба Дуня мне в глаза.

— Пусто, — кивнул я.

Прана исчезла полностью. За этот год она так и не вернулась. Голос я тоже больше не слышал. Постепенно учился жить обычной жизнью, без своей магии.

— Вернётся ещё, — вдруг сказала баба Дуня.

— Не вернётся, баба Дуня. Там не потрачено. Там вырвано.

— Вырвано, — согласилась она неожиданно легко. — А корень остался.

— Нет там никакого корня. Я проверял. Двести раз проверял.

— Вот потому и нету, — она поправила платок. — Ты в поле весной был? Пашут, жгут, трактором ходят. Земля чёрная, голая, мёртвая совсем. А через месяц глянешь — трава.

— Это не одно и то же.

— Это всегда одно и то же, доктор Александр.

Она сунула мешочек мне в карман и похлопала по руке.

— Тебе надо просто жить. Вот сегодня как раз хороший день, чтобы начать. Женился же.

И отошла к другому столу.

Поздравить пришли Варя с Енотом, Катя, Никита и Геннадий. Устроили целое шоу.

Геннадий подготовился основательно. Он привёз с собой чемоданчик и разложил на скамейке инвентарь. Две свечи, пучок какой-то травы, колокольчик и, почему-то, деревянную ложку.

— Так, все встали в круг, — объявил он. — Молодые в центр. Александр Александрович, вы не иронизируйте, вы просто стойте.

— Я стою.

— Вы стоите иронично.

Ритуал «для привлечения счастья в семью» состоял из танца собственного сочинения, который Геннадий исполнял с абсолютно каменным лицом, обходя нас с Лилей по часовой стрелке и звеня колокольчиком на каждом четвёртом шаге. Никита подпевал. Катя снимала.

Потом была «защита от неудач»: Геннадий обошёл шатёр по периметру, помахивая пучком травы и приговаривая что-то, что даже баба Дуня не смогла разобрать.

— Это на каком языке? — спросила она с интересом.

— Это на древнем, — с достоинством ответил Геннадий.

— Ага, — сказала баба Дуня. — Ну ладно. Ты потом, милок, подойди ко мне. Может, в ученики возьму.

Завершилось всё ложкой. Геннадий торжественно вручил её Лиле и объявил, что теперь в этом доме никогда не переведётся еда. Лиля приняла ложку с абсолютно серьёзным лицом и поблагодарила.

Варя обняла нас обоих сразу. Енот молча пожал мне руку.

Патологоанатом Ткачёв тоже не остался в стороне, и в ответ начал петь песню собственного сочинения. То ещё зрелище. В песне было девять куплетов, и в шестом он зарифмовал «Лилия» и «терапия». Хотя я вообще не был уверен, что это возможно.

Вера пришла с Сеней. Кажется, они смогли наладить отношения. И я уважал её выбор.

А потом стало внезапно плохо жене Савинова, Марине.

Я увидел это боковым зрением, как она поднялась из-за стола, сделала два шага и схватилась за спинку стула. Побледнела, покрылась испариной, её повело в сторону.

Я оказался рядом раньше, чем додумал.

— Марина, садись.

— Мне душно… мне что-то…

Савинов уже был здесь, белый, как скатерть.

— Что с ней? Саш, что с ней⁈

— Отойди на шаг. Воды принеси, — я подхватил её под локоть и усадил, ноги приподнял на соседний стул. — Медленно дыши.

Пульс частый, слабого наполнения. Кожа влажная, холодная. Ничего страшного, духота, весь день на ногах, с утра ничего не ела. Обычный ортостатический обморок, каких я за две жизни насмотрелся тысячи.

И я, не задумываясь, потянулся к пране. Привычка, от которой так и не избавился.

Я это делал раз двести за год, и каждый раз натыкался на пустоту. А тут она откликнулась.

Слабо. Едва-едва. Но откликнулась, и я смог немного влить её в Марину. Та открыла глаза.

— Ой. Ой, простите. Мне уже нормально.

— Посиди пять минут, не вставай.

— Да мне правда…

— Пять минут, Марина.

Савинов притащил воду и сунул ей в руки. Кто-то принёс салфетки.

А я всё ещё не верил тому, что сейчас произошло. Год тишины. Год без праны. И вот она вернулась.

Но вернулась не полностью. А как в самый первый день. Когда я только очнулся в этом теле.

Всё придётся выстраивать заново. Годами. По капле, по упражнению, по каналу. Я улыбнулся.

Поймал глазами бабу Дуню, та мне подмигнула. Почему-то мне казалось, что у неё тоже есть своя тайна. Может быть, когда-нибудь она мне и расскажет её. Но не сегодня.

Марине полегчало, все вернулись к празднику. Ко мне подлетел Гриша.

— Слушай, я тут подумал. Это важно. Вот смотри. Мы сидим на территории поликлиники. Свадьба в поликлинике. Гости это половина больницы. И у нас человеку стало плохо, и его тут же откачали, потому что кругом одни врачи.

— И?

— И я к чему, — сказал Гриша. — Это же идеальная бизнес-модель. Свадьбы при больнице. С медицинским сопровождением. Гарантия — никто не умрёт. Саня, мы озолотимся.

Я посмотрел на него. На Стасю, которая закатила глаза. На Тоху, который танцевал с Анжеликой и делал это ужасно. На Чердака с дочкой на руках. На Кречетова, который нежно обнимал Карину Вячеславовну. На бабу Дуню, которой Геннадий что-то увлечённо объяснял про «древний язык». На Лилю, мою жену, которая смеялась, запрокинув голову.

— Ужасная идея, — сказал я.

— Гениальная.

— Ужасная, Гриш.

Он махнул рукой и полез за телефоном, записывать, пока не забыл.

А я подумал, что вот теперь у меня есть всё. Город, который меня принял. Работа, которую я люблю. Друг, с которым никогда не будет скучно. Женщина, которая понимает меня. И тонкий огонёк праны внутри.

Правда, проблем впереди явно ещё больше. Ну…

Бывает и хуже.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.