Собственный крик грубо вырвал меня из сна. Не понимая, проснулся или нет, я резко сел на кровати и начал лихорадочно шарить по стене в поисках выключателя. Наконец рука наткнулась на прохладную кнопку, и в комнате загорелся неяркий свет. Сразу стало легче, и тени прошлого отступили под натиском спасительных ватт. Из-за внезапного выброса адреналина воздух в моей каморке пах как прокисшее на солнцепеке молоко. Сердце рвано качало кровь по венам и грозилось остановиться при малейшем шорохе. Пот крупными каплями стекал с шеи на крайне огорчающую меня безволосую грудь. В горле пересохло, нестерпимо хотелось пить.

Шлепая босыми ногами, я спустился на первый этаж родительского дома и прокрался на кухню. На ночном небе среди россыпи звезд сияла полная луна, в свете которой мне удалось в кои-то веки не наткнуться на стол и окружающие его стулья. Я чертовски неуклюжий парень. До сих пор не могу понять, как можно жить столько лет в одном доме и не запомнить, где что стоит.

Я как можно тише открыл кран и стал жадно пить. Вскоре я понял, что не один бодрствую сегодня ночью. Даже не видя, кто стоит у меня за спиной, я знал, кто это. Едва уловимый запах ванили с нотками горечи полыни. Ее запах. Я поднял голову и увидел в окне отражение силуэта. Черт, так и есть — разбудил Аву своими воплями и хождениями по спящему дому.

— Опять снились кошмары?

В голосе сестры-близнеца слышались неподдельная тревога и участие.

— Я тебя разбудил?

Самый тупой вопрос, который можно было бы задать. «Конечно, разбудил, раз она не в постели, а с тобой, кретин, на кухне в два часа ночи разговаривает! — пронеслось у меня в голове. — А ведь завтра — точнее, уже сегодня — двадцать четвертое мая, такой важный для нее день!»

Не зная, что сказать в свое оправдание, я молчал. Щеки пылали от стыда. Аве пришлось встать из-за такой мелочи, как мои сны.

— Все хорошо? Посмотри на меня, Адам. С тобой точно все нормально?

Я медленно повернулся к сестре, не смея поднять глаза. Ава терпеливо повторила вопрос. Готовый провалиться сквозь землю, я с трудом оторвал взгляд от деревянного пола и посмотрел в ее встревоженное лицо. Сестра стояла на расстоянии вытянутой руки, но не пыталась подойти и обнять меня. Мы оба не любим лишних прикосновений. Да и к чему они? Будучи близнецами, мы всегда чувствуем настроение друг друга.

На Аве красовалась фенечка, которую я ей сплел из красных ниток несколько лет назад, а из одежды были только трусы, точь-в-точь как сейчас на мне. Сестра часто говорила, что ненавидит женские пыточные приспособления под названием «стринги» и «бюстгальтеры», она предпочитает мужские «слипы», а лифчик и вовсе игнорирует. Но наша мать-истеричка считает недопустимым подобный выбор. С ее точки зрения, ханжеские традиции — незыблемая основа женского поведения. Мать вечно закатывает Аве скандалы по поводу одежды, иногда обращаясь за поддержкой к мужу. Однако отец мастерски делает вид, что такая трепетная тема, как женское белье, его не касается. Он вообще предпочитает не спорить с супругой, считая умение в случае опасности притвориться «мертвым» залогом долгой счастливой семейной жизни.

Я мысленно изумлялся тому, как прекрасна сестра без ухищрений, которыми так сильно грешат наши ровесницы и женщины постарше. Как по мне, нет ничего более омерзительного, чем пуш-ап, зрительно увеличивающий грудь… Хотя нет, есть. Огромные накачанные силиконом сиськи, которые девки, ничем ни на первый, ни на второй взгляд не отличающиеся от потаскух, гордо выставляют напоказ. Особенно летом, одевшись в коротенькие платьица с вырезом до пупа или в прозрачные маечки. Тьфу, гадость какая!

Ава не такая. Она не развратница. Ее обычный наряд — джинсы и свободная футболка летом или толстый свитер зимой. Придурки из нашей школы считают сестру чокнутой из-за манеры одеваться «как мальчишка», и это меня крайне бесит. Что эти ничтожества понимают в настоящей женской красоте?!

Но сегодня вечером все недоброжелатели заткнут свои поганые рты, поскольку в честь выпускного Ава наденет красивое платье. Сестра с матерью не зря трудились над нарядом последние несколько недель. В нем Ава не просто великолепна, она сногсшибательна.

Вот поэтому ей следовало выспаться перед таким важным событием, а не нянчиться со мной.

Единственное, что омрачало мою радость за сестру, — выбор кавалера. Питер Андерсон, лучший квотербек за всю историю школьной команды. «Будущая звезда футбола» — так о нем думали большинство жителей нашего городка, а с моей точки зрения он говнюк, каких еще поискать. Когда Питер неожиданно пригласил Аву на выпускной бал, она была на седьмом небе от счастья, чего я не могу сказать о себе. Когда узнал, что этот недоразвитый спортсменишка, неспособный в уме сложить два простых числа, пригласил мою сестру на выпускной, я жутко разозлился. Одна мысль, что дегенерат Андерсон будет прикасаться к Аве и танцевать с ней, вызывала у меня тошноту. Я не понимал, почему все как одна девчонки средней и старшей школы так восхищаются Питером. Как ни крути, этот Аполлон местного разлива всерьез разглагольствовал, что способность быстро бегать — наивысшая степень одаренности, а Европа — отдельный континент, куда он отправится играть после колледжа. Ясно же как день, что его голова наполнена лишь воздухом, как футбольный мяч. Я всегда искренне считал, что сестра выше симпатий к подобным человекообразным, поэтому новость о том, что Ава тоже попалась в сети очарования Андерсона, выбила меня из колеи.

Вечером того ужасного мартовского дня 2008 года, почти за три месяца до выпускного, мы с Авой поссорились из-за ее желания принять приглашение Питера. Впервые сестра не только вступила со мной в спор, но и выиграла его. Я взбесился и решил, что мне срочно нужно успокоиться, чтобы не натворить глупостей. Дождавшись момента, когда родители сели смотреть шоу «Сделай меня супермоделью», я выскользнул из дома и отправился туда, где всегда чувствовал себя в безопасности, — к старому дубу на берегу реки.

Было прохладно, особенно у воды, но студеный воздух снаружи не шел ни в какое сравнение с холодом страха внутри. Мой самый жуткий кошмар — лишиться любви сестры — снова запустил в сердце ледяные лапы. Я пытался убедить себя, что сегодняшние события никак не могут повлиять на отношение Авы ко мне. Решение сестры принять столь подозрительное приглашение (раньше Питер считал ее пустым местом) — мелочь, неспособная разрушить нашу глубинную связь. Разумнее не препятствовать желанию Авы пойти на выпускной с этим хлыщом. Но страх сильнее разума.

Ощущение шершавой коры дуба под руками не принесло обычного облегчения. Сколько себя помню, прикосновение к старому исполину, стоящему на страже нашего города, всегда успокаивало меня.

Тогда, чтобы остудить воспаленный мозг, я поступил радикально — разделся и окунулся в воды ночной реки, в которых до сих пор плавали куски грязно-серого мартовского льда. Помогло.

Обратно я бежал что есть сил, словно за мной гонятся демоны. Впервые они преследовали меня наяву.

Всю жизнь меня мучают странные, порой внушающие трепет сны. Ава думает, что это просто кошмары, сочувствует мне, а я стараюсь не разубеждать ее. На самом деле, я вижу одну и ту же сцену из своей прошлой жизни. Вижу с тех пор, как очнулся зародышем после перерождения.

Мне снится, что я умирающий в больничной палате старик, чью кровать окружили четверо сыновей. Их головы поникли, лица выражают скорбь и смирение перед грядущими событиями. Самый младший сжимает мою руку с такой силой, словно так он сможет помешать мне уйти.

Однако сын не видит, что ангел смерти уже молча стоит в изголовье больничной койки, равнодушно дожидаясь нужного момента. От его неподвижной фигуры не веет ни злобой, ни кровожадностью. На бледном суровом лице явственно читаются умиротворение и… скука. Сколько душ ему пришлось забрать, пока длится его вечность? Думаю, не сосчитать, ибо «имя им — легион». Для посланца смерти это всего лишь работа, ничего личного. Он непоколебимое спокойствие, и кажется, ничто не способно вывести его из себя. На фоне пугающих своей белизной больничных стен чернокрылый ангел выглядит особенно эпично и величественно. В руках у него не коса, а серебряные ножницы, которыми ему предстоит перерезать тонкую, похожую на паутину нить жизни.

В палате стоит гробовая тишина, разбавленная только писком монитора и редкими женскими и детскими всхлипами — чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, толпятся мои внуки и внучки разных возрастов. На лицах родных видно искреннее горе, а не тайное желание, чтобы их предок как можно скорее покинул мир живых.

Несмотря на близость смертного часа, старик (то есть я) старается быть бодрым и даже веселым. Вот он что-то говорит сыновьям, и губы кривит усмешка. Сколько бы я ни силился, так ни разу и не смог разобрать собственных слов. Впрочем, за фальшивой жизнерадостностью умирающий тщательно скрывает от членов семьи адские муки и считает мгновения до забвения. Он устал от одному ему известной непосильной ноши. Но, помимо боли, в его глазах плещется непомерная гордость, словно он совершил подвиг.

Неожиданно в коридоре раздается шум. Судя по приглушенному раздраженному голосу, это мой лечащий врач, и он непривычно яростно спорит с кем-то у входа в палату. Это странно, обычно доктор говорит спокойным, слегка усталым после ночного дежурства голосом. Несмотря на его возражения, дверь открывается, и кто-то входит в палату. Ангел смерти оживляется при виде нарушителя спокойствия, будто именно его он все это время ждал и не давал мне покинуть этот мир. Из-за народа, столпившегося у входа, я не вижу внезапного визитера. Родственники с недоумением переглядываются, но все же расступаются, и…

На этом месте я всегда просыпаюсь. Мой крик — проявление не страха, а ярости. Сердце заходится от бессилия и злости, от невозможности узнать, что же случилось дальше. Ядовитый пот гнева заливает глаза. Я чувствую, что от меня ускользает нечто важное о прошлой жизни, и это сводит с ума.

Я никогда и никому, даже Аве (особенно Аве!) не рассказывал, о чем мои сны. Не хочу, чтобы сестра считала меня сумасшедшим. Знаю, она постарается понять меня, не будет издеваться или советовать обманчиво ласковым голосом сходить к «специалисту».

А какой будет ее реакция, если я скажу: «Знаешь, Ава, я не только вижу, как я провел последние часы прошлой жизни, но и помню наше знакомство в утробе матери. Мы там от души веселились — стебались над странноватым поведением родителей, возмущались данными нам именами, гадали, в каком городе нам предстоит жить. А еще мы дали клятву, что никто и ничто нас не разлучит после появления на свет. Но ты забыла обо всем, когда родилась, а я — нет?»

Вот и сегодня я проснулся от досады, что снова от меня ускользнула самая интересная часть воспоминаний — промежуток между смертью и перевоплощением. В который раз вопросы остались без ответа. Кем я был раньше? Почему посланец смерти так терпеливо дежурил возле моего смертного одра? Почему, черт возьми, потом меня не пустили в свет? Почему я не забыл эйфорию от полета, равно как и ужас от того, что никак не мог вспомнить, кто я? Для чего мне снятся эти сны?

— Адам, — отвлек меня от размышлений голос сестры, — у тебя больной вид. Ты весь вспотел, лицо покраснело. Может, примешь аспирин? Сегодня у нас важный день.

Ну да, ну да. Я ведь тоже окончил школу. Но идти на сопливые танцульки вечером у меня не было никакого желания. Я так и не придумал вескую отговорку, чтобы туда не ходить, но… болезненное состояние — отличный предлог. В душе я смирился, что Аве нравится Питер, но не сообщил ей о перемене своей точки зрения. Мне стало нестерпимо стыдно.

— Да, ты, наверное, права, мне и впрямь как-то нехорошо. Приму таблетку и пойду спать. Но не уверен, что мне станет лучше к вечеру. Придется тебе, сестренка, отдуваться на танцах за нас обоих, — фальшиво улыбнулся я.

Светло-голубые глаза Авы, точная копия моих, кажущиеся огромными в свете ночного небесного фонаря, пристально наблюдали за мной, будто пытаясь понять, говорю я правду или лгу. Тревога все еще не покинула бледного лица с тонкими аристократическими чертами. Ава убрала непослушную платиновую прядь со лба и обхватила плечи обманчиво хрупкими пальцами, обнимая саму себя.

Несмотря на то что мы похожи как две капли воды, Ава, несомненно, гораздо привлекательнее меня. В редкие минуты хорошего настроения мне кажется, что я похож на одного малоизвестного британского актера — Тома Хиддлстона. Недавно я случайно наткнулся на телефильм «Любовные неудачи Джейн Остин» на ВВС (да-да, у нас в доме показывает ВВС, поскольку мать без ума от всего английского). С первого появления актера на экране я поразился, насколько мы с ним похожи, только у меня светлые, почти седые и не такие кудрявые волосы. Но позднее я решил, что переоценил свою внешность, Том гораздо харизматичнее и симпатичнее меня. Все-таки он актер, а я всего лишь выпускник старшей школы захолустного городишки.

Изображая недомогание, я сел на стул. Ава, словно тень, опустилась на соседний и еще раз поинтересовалась:

— Ты снова видел дурной сон? Или…

Ее взгляд внезапно потускнел.

— Или ты, как и прежде, расстроен, что я иду на выпускной не с тобой? Мы же договорились…

«Ну да, не со мной, а с этим кретином и воображалой Андерсоном!» Только-только переставший душить меня гнев вспыхнул с новой силой, но мне удалось сдержать внутреннего зверя.

— Не беспокойся, все в порядке. Вероятно, я где-то подхватил вирус. Отлежусь пару дней и буду как новенький.

— Но ты же пропустишь выпускной, на который так хотел пойти...

Голос сестры звучал крайне огорченно. Теперь от стыда у меня горели не только щеки, но и уши.

Смотреть, как Ава танцует на балу с Питером и млеет от его взгляда, было бы выше моих сил. Я боялся, что не удержусь и все испорчу. Сестра мне этого никогда не простит. Поэтому я просипел:

— Жаль, конечно, но лучше мне не ходить в школу, чтобы никого не заразить. Да и тебе стоит держаться от меня подальше на всякий случай.

— Вздор! — фыркнула Ава. — Я еще ни разу от тебя ничем не заразилась. Обычно это я источник всякой заразы, но сегодня чувствую себя прекрасно. Только немного болит голова от переживаний за… — тут ее голос чуть дрогнул,— …за платье и прическу, и все… Выпью-ка и я таблетку с тобой за компанию.

С этими словами она поднялась со стула и пошла в нижнюю ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами.

Несмотря на то что разговаривали тихо, мы с сестрой все же разбудили мать.

Уголки ее губ еще много лет назад опустились из-за постоянного недовольства всем и всеми. Ревность, которой она изводит мужа по сей день, изуродовала некогда красивое лицо. Обычно тщательно уложенные волосы с проседью сейчас торчали во все стороны как солома.

Войдя на кухню и не обнаружив дочери, она пошла на свет в ванной.

— Ава, ты почему не спишь? Что случилось?

Только к сестре мать испытывала нечто похожее на любовь и проявляла хоть какую-то заботу. Ни мне, ни отцу (кроме ревности) уже давно ничего не перепадало с этого стола. Еще с утробы я знал, что она неистово хотела дочь. Кстати, отец, как ни странно, тоже не желал сына. Чуть ли не с первых мгновений, как мать узнала о беременности, все ее разговоры сводились исключительно к тому, какие прически она будет делать малютке, как они вместе будут ездить по магазинам за обновками и сплетничать о соседях. Я не удержался и тихонько злоехидно захихикал — ожидания матери не оправдались. Если в детстве сестра и позволяла заплетать себе дурацкие косички, то уже в средней школе решительно пресекла попытки сделать из нее красавицу-леди и потребовала подстричь ей волосы. А уж ездить за покупками она и вовсе терпеть не могла. Все это порядком огорчало родительницу, но перед соседями и приятельницами она всегда хвасталась тем, какая у нее прекрасная дочь. Меня же мать не замечала почти с рождения. Какое-то время меня это обижало, но потом я привык быть невидимкой. Мне хватает общества сестры.

— Голова разболелась. Решила принять аспирин, пока не разыгралась мигрень.

Ава в очередной раз постаралась отвести подозрения от меня. Напрасная трата сил — маман абсолютно не волновало, что меня заставило тоже бодрствовать в эту ночь.

— Отправляйся в постель, иначе утром будут круги под глазами.

Твердо взяв дочь под локоть, она повела ее наверх. Ава кинула на меня виноватый взгляд поверх материнского плеча и без сопротивления отправилась спать.

Я пересел в любимое кресло возле окна и погрузился в воспоминания о тех днях, когда мы с сестрой были еще зародышами и составляли единое целое.

Когда осознал, что, вместо того чтобы отправиться в свет, очутился незнамо где и практически ничего не помню, я страшно испугался. Как я мог догадаться, что я всего лишь эмбрион; что мозг еще не сформировался и поэтому всем моим знаниям и воспоминаниям попросту негде храниться? Инстинктивно я решил впасть в спячку до лучших времен.

Сколько я провел в отключке, не помню, но, очнувшись, обнаружил, что теперь у меня есть тело и все, что к нему должно прилагаться. И память моя, хоть и не полностью, но восстановилась. Я вспомнил содержание всех прочитанных книг и кучу другой не особо важной информации и понял, что переродился, но по-прежнему не знал своего имени. Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то, стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.

Из их разговоров я понял, что идет 1990 год, мой папаша — дантист, а его супруга, то есть моя маман, — одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету. Родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло — младенец по сравнению с ней в этом вопросе.

В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в ее попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило ей завести беседу с женщиной (скорее всего, красивой) или неприятным ей человеком, как ее голос становился строгим, с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.

Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучил один вопрос: что он нашел в моей маман? Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать — разговоров ему хватает на работе, — но, когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация.

Тогда я не знал имен родителей, между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».

Спустя некоторое время я обнаружил, что в утробе матушки не один. Однажды, размышляя о внешности родителей, я услышал приглушенное хихиканье. Даже неспособность вспомнить, кем я был, не взволновала меня больше, чем этот звук.

— Ты кто?

Я зачем-то перешел на шепот, будто кто-то нас мог подслушать.

— Естественно, я твоя сестра, кто ж еще? Возможно, даже близнец. Родимся — увидим.

Уже тогда Ава отличалась рассудительностью, а я — тугодумием в ее присутствии.

— Сестра? Так ты женского пола?

— А что тебя так сильно удивляет? По-твоему, мир состоит преимущественно из мужчин?

В ее голосе появились прохладные нотки. В тот момент я испугался, что обидел ее и она исчезнет.

— Нет, что ты! Это я ляпнул, не подумав… А где ты?

— Там же, где и ты, — в утробе нашей общей матери.

— Но я тебя не вижу. Ты реальна? Может, ты голос в моей голове, рожденный одиночеством…

— Дурачок, ты меня не видишь, потому что между нами стенки пузырей. У нас свои отдельные «комнаты».

— А почему я тебя раньше не слышал?

Почему-то в этот момент прояснение данного вопроса мне показалось резонным.

— Не видела причин подавать голос. Ты так занимательно размышлял о смысле бытия, так беспокоился о своем развитии, что я тебе не хотела мешать. К тому же, в отличие от тебя, я люблю не думать, а спать, как и положено эмбриону.

— Ты что, можешь читать мои мысли? И откуда ты так много знаешь обо мне?

— Слушай, у тебя точно мозг до конца сформировался? Ты же, получается, как минимум вторую жизнь начал, а элементарных вещей не догоняешь… Мы с тобой — из одной яйцеклетки, то есть генетические копии. И хотя мозг, слава богу, у каждого свой, я знаю все, что знаешь ты, и чувствую то же самое, что и ты. Да, если захочу, я смогу прочитать твои мысли.

И тут же я услышал внутри головы ее голос: «Привет! Можно и так общаться, но я предпочитаю более цивилизованный способ». Именно в этот момент я понял, что буду любить ее вечно и охранять от любых бед даже ценой собственной жизни.

— Круто! — пораженно прошептал я. — А у тебя это тоже не первая жизнь?

— Думаю, первая.

— А откуда ты тогда знаешь столько слов и их значений?

— Вот болван! — внезапно рассердилась сестренка. — Из твоей башки, откуда же еще?

— А, точно. Все никак не могу привыкнуть к нашей связи. Но согласись, это странно, что я совсем недавно был другим человеком, жил, имел семью, умер, в конце концов, а ты чиста, как лист бумаги.

— Не вижу ничего странного, — самоуверенно ответила «возможно близняшка». — Ты, насколько я поняла из обрывков твоих воспоминаний, что-то натворил или, напротив, недоделал, вот и пришлось тебя срочно реинкарнировать. А я новая незапятнанная душа, может даже, приставленная вернуть тебя на путь истинный… Ладно, давай заканчивать на сегодня знакомство, я что-то снова спать захотела…

— Я еще услышу тебя?

— Конечно, глупый, не волнуйся.

Мне показалось, что она усмехнулась.

— Можно задать последний вопрос? У тебя есть имя? Ты как-нибудь себя называешь? Я свое, как ты знаешь, не помню.

— Если бы ты внимательно слушал разглагольствования нашей маменьки, то знал бы, что она хочет назвать меня Авой в честь любимой актрисы. А зачем тебе вспоминать свое старое имя? Ты можешь придумать новое.

Поразмыслив, я немного пафосно сказал:

— Тогда зови меня Адам.

С этих пор я стал обожать Аву и мечтать поскорее появиться на свет. Теперь меня еще больше интересовало, как выглядят наши родители, поскольку от этого зависел будущий облик Авы. По голосу мать мне представлялась высокой худощавой блондинкой в цветастом платье и почему-то в соломенной шляпке. Отец представлялся мне чуть ниже ее, полноватым усатым шатеном в сером костюме-тройке и без галстука. Сестра не соглашалась, утверждала, что «они не могут выглядеть как парочка сельских жителей». Мы даже поспорили, и Ава, конечно же, выиграла.

После нашего рождения выяснилось, что Мэри Твинн — миниатюрная шатенка с безупречным вкусом в выборе одежды, а Чарльз Твинн — высокий блондин атлетического телосложения, предпочитающий твидовые пиджаки и джинсы. Их истинный облик стал шоком для меня, когда мы впервые встретились лицом к лицу в родильном зале муниципальной больницы маленького городка, расположенного чуть севернее Сиэтла, под названием Даун Крик.

— О божечки-божечки-божечки! — взвизгнула я и, бросив трубку, стремглав помчалась к Адаму, чтобы рассказать ошеломительную новость. — Питер Андерсон пригласил меня на выпускной бал! С ума сойти! Меня!

От неожиданно свалившегося счастья мысли хаотично плясали канкан, наступая друг другу на ноги. Что надеть, платье или элегантный брючный костюм? Какого цвета? Что сделать с волосами, подстричься по-модному или попробовать отрастить? Хм, хотя за три месяца это вряд ли удастся. Может, тогда сделать наращивание?

Мне так не терпелось поделиться с братом радостью, что я не сразу вспомнила: Адам недолюбливает школьную футбольную команду в целом и Питера в частности, да и вообще считает всех спортсменов выскочками и недоумками. Я замерла на середине лестницы.

В принципе, я согласна с братом, большинство членов команды реально недалеко ушли от дегенератов. Но Питер — совсем другое дело. Высокий, красивый, с потрясающим телом — он словно голливудская звезда с фото Энни Лейбовиц. Одна его улыбка сводит с ума. А как на нем сидит форма «Падших ангелов»! В общем, мечта, а не парень. И ему вовсе нет нужды быть умным — я же не замуж за него собираюсь.

Но Адаму бесполезно все это объяснять. Он никогда не понимал и не поймет, что значит для меня, школьной невидимки, приглашение на выпускной от самого популярного старшеклассника. Лучший квотербек в истории школы — это круче, чем особа королевских кровей. Любая девушка душу продаст за возможность быть его партнершей на балу.

Сам Адам ни с кем не общается и не разделяет моей тяги к социуму. Ему достаточно меня.

«Как же быть? Мне и с братом ссориться не хочется, но и об отказе Питеру не может быть и речи… Придумала! Нужно преподнести ему эту новость как можно более будничным тоном. Сделать вид, будто я еще раздумываю, принять предложение или нет. Точно, так и поступлю. Сегодня только одиннадцатое марта — к маю, глядишь, привыкнет».

Я стала медленно подниматься. Еще раз обдумала версию и, на всякий случай, вполголоса проговорила свою часть диалога. На первый взгляд, изъянов не было. Я почувствовала себя готовой к сражению и уверенно постучала в дверь.

Но Адам не отреагировал. «Может, спит?»

По-хорошему, это был шанс отложить разговор до лучших времен. Но, во-первых, я не хотела, чтобы брат узнал такие новости от родителей, которые сегодня, как всегда по вторникам и четвергам, обедали дома и стали невольными свидетелями моего разговора с Питером по телефону, а во-вторых, я не ручалась, что позже не растеряю бойцовский запал. Поэтому я решилась поговорить с Адамом сию минуту и вошла.

Однако обнаружила, что каморка пуста. «Хм, интересно, куда он подевался?» Идти в свою комнату, хотя она в двух шагах, было лень. «Дождусь его и разом покончу с этим неприятным разговором».

Я повалилась на старую узкую тахту, накрытую идеально чистым, хоть и видавшим виды покрывалом. «Проклятье! И как Адаму удается поддерживать здесь безупречный порядок? Это ведь чулан с грудой ненужных вещей!»

Мысли вернулись к родителям и утренним событиям.

Сегодня я не пошла в школу из-за жуткой головной боли. Я повалялась немного в постели, а после решила прогуляться, надеясь, что свежий воздух поможет. Погода оставляла, мягко говоря, желать лучшего, поэтому я предпочла моцион мотоциклу — все-таки на дворе стояло начало марта, и снег кое-где все еще лежал серыми неопрятными пятнами. Ездить, разбрызгивая грязь, — так себе удовольствие. Натянув любимую толстовку поверх водолазки, я направилась к берегу реки.

Дойдя до дуба, около которого мы в детстве любили играть, я невольно улыбнулась.

— Здравствуй, старый великан. — Я нежно коснулась мшистой коры и провела рукой по узловатому стволу. — Давненько не виделись. Ты скучал по мне?

В ответ дерево покачало голыми ветвями.

— И я по тебе скучала. Прости, что не приходила навестить тебя.

Я опустилась на корточки и прислонилась спиной к дереву. Стало уютно, словно я сидела под пледом в кресле на террасе, а не на продуваемом ветрами берегу. Все тревоги и печали унеслись куда-то, даже головная боль прошла.

Вдруг мне показалось, что у кромки воды мелькнуло нечто огненно-красное. Я вскочила, чтобы посмотреть на предмет, привлекший мое внимание. Пусто. Лишь река, равнодушно несущая обломки льда.

Только сейчас я поняла, как замерзла, и отправилась в кафе. Взяв большую кружку шоколада и кусок вишневого пирога, я села за самый дальний столик у окна. Посетителей в этот час было немного — я да странного вида мужчина, читающий «Сиэтл Таймс».

Вскоре тишину нарушил громкий визгливый голос местной сплетницы — нашей соседки миссис Госсипс. Я не хотела здороваться с ней и накинула капюшон, чтобы она меня не узнала. Услышав пару минут спустя, как миссис Госсипс с кем-то обсуждает мою мать, я поняла, что она пришла не одна. К сожалению, ее собеседница говорила очень тихо, поэтому их диалог звучал для меня как разговор по рации.

— Это возмутительно, как Мэри Твинн обошлась с вами! — гремела на весь зал старая сплетница. — Ее ревность переходит всякие мыслимые границы!

«О, маменька опять заподозрила какую-то папину клиентку в чрезмерном внимании к лечащему дантисту, — мысленно ухмыльнулась я. — Наверное, кто-то не из нашего городка. Местные все в курсе маменькиного характера».

И я тут же услышала подтверждение:

— Не берите в голову. Мэри, в сущности, добрый человек, хорошая соседка, но, стоит возле супруга появиться красивой женщине, она прямо теряет разум. Вы просто недавно в Даун Крике, и она к вам еще не привыкла.

Собеседница миссис Госсипс задала какой-то вопрос.

— Да, дети у нее есть. Они выросли, считайте, у меня на глазах. Близнецы Адам и Ава. Хотя, если хотите знать мое мнение, не так уж они и похожи друг на друга, как должны бы.

Я вздохнула. «Почему люди думают, что близнецам обязательно следует быть одинаковыми? Причем во всем: идентично вести себя, одеваться и даже продолжать друг за другом фразы. Странное, если честно, заблуждение. Никто не похож на другого на сто процентов в этом мире, даже однояйцевые близнецы. Да, у нас с Адамом много общего, но это скорее привычки, чем врожденные сходства. Например, мы оба засыпаем строго на левом боку, совершенно не представляя почему. Когда мы обнаружили эту общую особенность, долго смеялись и до сих пор при случае подкалываем друг друга. У нас схожие вкусы в одежде, и мы оба любим подолгу принимать душ, за что постоянно получаем нагоняй от родителей. Вот, пожалуй, и все наши сходства».

Тем временем миссис Госсипс продолжала свой спич:

— Ава — довольно милое дитя.

От неожиданного почти что комплимента «милое дитя» подавилось шоколадом.

— Она немного застенчива, и у нее странная манера одеваться. А еще мотоцикл. Я считаю, этот вид транспорта опасен и не подходит девушке.

«Ну вот, опять, прям как маменька. Сколько ни повторяй, что мотоцикл абсолютно безопасен, если им правильно управлять, все равно не верят. Да, я с детства обожаю скорость и в младших классах не расставалась с велосипедом. Мы с братом исколесили весь город и его окрестности на великах, обшарили каждый уголок. А что до общения со сверстниками, так это они считают меня чокнутой и всячески сторонятся — думаю, из-за поведения брата: раз мы близнецы, то и я неадекватная. На самом деле я люблю общаться с людьми и хотела бы иметь много друзей».

— А вот Адам стал очень и очень чудны́м юношей. В детстве они с Авой были не разлей вода, я постоянно видела, как они играют у реки. Сейчас Адам вечно сидит дома и даже в школу ходит редко. Директор, мой кузен, говорит, он умный мальчик, но уж больно неприветлив и молчалив, в отличие от сестры. — Соседка понизила голос, и мне пришлось напрячь слух. — Откровенно говоря, не удивлюсь, если на самом деле он психически нездоров и Мэри скрывает его большую часть времени, позволяя выходить лишь иногда. Бедный ребенок!

«Ну что за чушь? Брат просто интроверт, для счастья ему нужны только я, любимые книги и компьютер. Даже иногда завидно, если честно. Адам может часами изучать анатомию человека, чтобы правильно изобразить его, или лежать на берегу реки под ветвями старого дуба и читать, например, Достоевского. Он даже выучил русский язык, чтобы наслаждаться творчеством гениального автора в оригинале. Любимый роман брата — «Преступление и наказание». Как я ни пытала Адама, так и не смогла понять, что он нашел в этой мрачной истории про убийство старушки. Хотя брат объяснял мне что-то про неотвратимость наказания и муки совести, его любовь к этому произведению так и осталась для меня загадкой. Но считать его из-за этого психом — полный бред!»

Я не утерпела и фыркнула. Видимо, слишком громко, потому что старая сплетница резко вспомнила, что у нее дела.

Стукнула дверь, и я не удержалась от того, чтобы не посмотреть на собеседницу миссис Госсипс. К сожалению, я успела увидеть незнакомку только со спины: высокая стройная женщина в красном пальто и с огненными волосами. «Неудивительно, что маменька зашлась от ревности, особенно если она еще и красива. Не ее ли я заметила у реки?.. Да нет, она не смогла бы так быстро скрыться из виду».

Я посмотрела на часы и поняла, что родители, скорее всего, уже пришли на обед. «Пора домой. Может, я успею застать их».

По пути к дому мысли о различиях между мной и братом не давали мне покоя. Да, мы оба среднего роста, платиновые блондины щуплого телосложения с одинаковыми голубыми «ледяными» глазами и коротко стриженными волосами. Издалека нас вполне можно перепутать, особенно если я в любимых джинсах и худи, но при встрече лицом к лицу, уверена, есть отличия.

И по характеру мы разные. Я считаю себя веселой и неконфликтной. Часто, если что-либо не задевает напрямую мои принципы, мне проще уступить в данную минуту, но потом сделать по-своему. Адам же вспыльчивый и нелюдимый. Он легко впадает в ярость, особенно если речь идет обо мне. Брат старается держать людей на расстоянии вытянутой руки и контактирует лишь в случае крайней необходимости. Только я знаю, что он добрейшая душа и быстро забывает обиды, абсолютно честный и искренний человек.

Правда, иногда мне кажется, что у него есть какая-то тайна, которой он не хочет делиться даже со мной.

Увлечения у нас также различаются. Я обожаю фотографировать и мечтаю стать великой, как Анри Картье-Брессон или Энсел Адамс. Возможность запечатлеть на пленке неожиданные моменты жизни или уголки природы, нетронутые человеком, завораживает меня. А брат предпочитает часами засиживаться за мольбертом. Я поражаюсь, с каким терпением он может раз за разом выводить какую-нибудь неприметную птичку.

Мне всегда становится неловко, когда авторство пейзажа или натюрморта брата приписывают мне. Как и любой художник, Адам подписывает работы, в правом нижнем углу ставит свои инициалы, но окружающие считают, что «АТ» обозначает «Ава Твинн». Брат никак не реагирует на этот вопиющий факт, только пожимает плечами и говорит, что ему все равно. А я, чтобы каждый раз не раздувать скандал, никак не комментирую похвалы «моему таланту в рисовании».

Размышляя в подобном ключе, я дошла до дома. Едва переступив порог, услышала звонок телефона и взяла трубку.

Сейчас я валялась на диване брата и с облегчением рассказывала пустоте:

— Слава богу, родители присутствовали лишь в течение первых минут разговора. Услышав предмет нашей беседы, они тут же расплылись в дурацких улыбках и, даже не закончив обед, спешно ретировались на работу. Проклятье, как неловко! Только родители умеют так глупо улыбаться при словах «выпускной бал» и «приглашение». Хотя есть у меня подозрение, что я и сама выглядела со стороны не меньшей глупышкой.

Тревога никак не хотела отступать.

— И все же: рассказать Адаму о приглашении Питера или, раз так сложилось, оттянуть неприятную дискуссию?.. Нет, все-таки поговорю с ним сегодня. Я же твердо решила. Тем более брат всегда каким-то мистическим образом узнает про важные для меня новости или ситуации. И страшно злится, если я не успеваю сама рассказать ему о том, что произошло. Последствия иногда непредсказуемы.

Я очень сильно люблю брата, это правда. Ближе него у меня нет и никогда не будет человека. Мы реально две половинки одного целого. Адам сделает для меня что угодно, как и я для него. Однако его желание защитить меня от всего и всех иногда переходит все мыслимые границы. Брат придумал себе мой образ, представляет меня ангелом, но я обыкновенный человек со своими достоинствами и недостатками. И мне не хватает воздуха под его постоянным контролем моих знакомств, поездок и даже… мыслей.

Я люблю брата, но иногда боюсь его. И хотя знаю, что Адам ни при каких обстоятельствах и пальцем меня не тронет, испытываю всякий раз страх, когда ему чудится, что кто-то желает мне зла или грозит опасность.

В такие моменты он действует быстро и безжалостно, как, например, в случае с сыном кондитера в день нашего шестилетия. Я и глазом не успела моргнуть, как Адам избил парнишку до полусмерти. Удивительно, но я не могу вспомнить причину, по которой произошел инцидент. В моих воспоминаниях будто монтаж.

Первый кадр. Я качаюсь на качелях во дворе и предвкушаю грандиозный праздник: огромный торт, множество гостей и подарки.

Чик! Пленка обрывается, и вот уже соседский мальчик лежит на траве, а брат остервенело бьет его ногами и что-то в ярости кричит. Я беспомощно смотрю на это жуткое зрелище и ничего не делаю, не пытаюсь остановить Адама и защитить парнишку. Будто я во сне и наблюдаю как бы со стороны. Но главное — во мне нет жалости к жертве, я полностью на стороне брата. Чувствую металлический привкус крови на губах, и он будит во мне странное звериное начало, неподобающее маленькой девочке.

Чик! С кухни прибегает мама и останавливает побоище. Она в ужасе смотрит на меня, не в силах вымолвить ни слова. Соседский паренек без сознания валяется у моих ног. Наконец мама бросает: «Чудовище!» — и пытается привести в чувство пострадавшего.

Чик! Я крупным планом вижу лицо Адама. Он сильно раскаивается в том, что сделал. Глаза полны слез, но прощения просит брат не у своей жертвы, а у меня. И я понимаю: ему жаль, что он испортил праздник и напугал меня.

Проблема в том, что в момент избиения я не боялась брата. Страх пришел позже, после разговора с мамой. Она настойчиво убеждала меня, что Адам — монстр и я должна перестать общаться с ним и защищать его. Но как можно прекратить отношения с собственным братом, со своей половинкой?

С тех пор родители делают вид, что Адама не существует, и теперь я его единственная родная душа и поддержка. К сожалению, самого главного мама добилась — я стала бояться злить брата. Чтобы уберечь его от необдуманных поступков, начала скрывать свои неурядицы с окружающими людьми. Напрасный труд — Адам все равно как-то узнает о моих обидчиках.

Воспоминания немного утомили меня, и я задремала. Правда, вместо того чтобы смотреть радужные сны о выпускном бале, сотканные из надежды на любовь Питера к моей персоне, я продолжила прогулку по уголкам памяти.

Нам с Адамом было по одиннадцать лет, мы перешли в среднюю школу. После одиночества в начальных классах я надеялась на новые знакомства и думала, что наконец-то обрету друзей. Но брат не слишком был доволен моей идеей фикс иметь подружек, которые, по его мнению, «будут учить меня плохому».

Адам иногда похож на родителей, хотя сам он этого не осознает. Даже если указать брату на его поведение в конкретных ситуациях, он все равно не признается в том, что сильно похож на мать — те же интонации, те же жесты и практически идентичные доводы о том, как мне следует жить. Причем родителей переубедить гораздо легче, чем Адама.

Я в трепетном ожидании чуда с надеждой разглядывала новых одноклассниц, пытаясь по лицам определить, кто она, моя избавительница от жестокой социальной изоляции. И — о диво дивное! — на английском языке я оказалась за одной партой с миловидной рыжеволосой девочкой по имени Тесса.

А произошло это так. Я, как всегда, заняла нам с Адамом места в классе, хотя прилежным учеником, в отличие от меня, он не был и часто пропускал занятия. Мама сходила к директору до начала семестра и уведомила его, что брат — чрезвычайно болезненный ребенок, который большую часть года обучается дома, но родителям хотелось бы, чтобы он числился в школе. Директор не возражал, но поставил условие: раз в семестр Адам должен приходить и сдавать переводной экзамен. На том и порешили. Поэтому я сидела одна, ведь стул рядом со мной предназначался брату. Однако в тот год в средней школе учащихся оказалось больше, чем мест, поэтому мисс Голдстоун, учительница английского языка, посадила новую ученицу на единственное свободное место, рядом со мной, чему я не противилась.

Мы с Тессой заинтересовали друг друга, как мне показалось, с первого взгляда. Мы так активно стали знакомиться и радоваться схожести в увлечениях и чертах характера, что мисс Голдстоун была вынуждена сделать нам замечание и пригрозить рассадить по разным концам класса. Мы вняли предупреждению и вели себя подобающе до окончания урока. Во время перерыва на обед сбылась моя вторая мечта — в столовой я сидела рядом с новоиспеченной подругой, а не в одиночестве в углу, где обедают, как известно, только фрики и отвергнутые школьным сообществом индивиды. А после уроков, несмотря на то что Тессу звали другие девочки, она пошла домой со мной. Оказалось, мы живем всего в паре кварталов друг от друга, что, впрочем, неудивительно для такого крошечного городка, как Даун Крик.

Проводив Тессу, я направилась к своему дому, купаясь в розовых лучах надежды. Радость переполняла меня, грозясь выплеснуться наружу потоком бессмысленных вскриков и взвизгиваний.

— Теперь все будет иначе! Прощайте, насмешки и одиночество! Здравствуй, прекрасная жизнь, в которой есть друзья! Вроде Тесса собирается на смотр в группу чирлидинга — может, мне тоже попробовать записаться? Тогда мы еще больше времени будем проводить вместе!

Дома меня встретил брат и, увидев мое счастливое лицо, каким-то шестым чувством догадался, в чем дело. Но не обрадовался за сестренку, нет. Он разозлился. Впервые я поняла, что Адам хочет не просто защитить меня от потенциальной угрозы, а изолировать от всего мира, и всем сердцем желает, чтобы мое внимание принадлежало только ему. Я осознала, что брат ревнует меня. Видя, что назревает ссора, я не стала разговаривать с ним, просто ушла в свою комнату и трусливо игнорировала Адама до конца дня. Так я пыталась не дать ему испортить такой замечательный день.

Утром, даже не позавтракав, я выскользнула через заднюю дверь, чтобы не встречаться лицом к лицу с братом, и пошла к дому Тессы. Но вместо радостного приветствия меня ожидали слова:

— Больше никогда не подходи ко мне, Ава Твинн! Слышишь? Никогда! Ты и вся твоя семейка — просто чокнутые!

Я опешила от такой отповеди. Щеки начал заливать предательский румянец, на глазах выступили слезы обиды, голос задрожал.

— Тесса, что произошло? Что я могла натворить после того, как мы разошлись вчера?

— Я больше не хочу даже разговаривать с тобой! — процедила Тесса и отвернулась.

По ее искаженному презрением и, как мне показалось, страхом лицу я поняла, что допытываться о причине такого поведения сейчас совершенно бесполезно. Произошло что-то поистине ужасное, раз я не заслужила даже шанса на разговор. И объяснение этому существовало лишь одно: Тесса каким-то образом познакомилась с Адамом. Возможно, он сам к ней пришел и сотворил нечто такое, что навсегда отбило у Тессы желание общаться со мной.

Вне себя от злости, я прибежала домой и ворвалась в комнату к брату, собираясь высказать ему все, что я о нем думаю. Но Адама в каморке не оказалось. На диване лежал листок бумаги с краткой надписью «АВЕ». Дрожащими от напряжения пальцами я развернула записку и прочла: «Выбирай: либо она, либо я». От несправедливости ситуации я расплакалась.

— Это нечестно! — закричала я. — Нельзя заставлять выбирать между семьей и дружбой! Ты поступаешь так же отвратительно, как и мама, когда она пыталась заставить меня отказаться от тебя!

Ответа не последовало, только царила тишина, настолько мертвая, что меня обуял страх. Страх абсолютного одиночества. Представить себе жизнь, в которой нет брата, я не могла, даже мысль об этом сводила меня с ума. Вот тогда-то я и поняла, что и люблю, и ненавижу Адама с одинаковой силой.

Почему-то я никогда не вспоминала о том случае. Странно было воскресить вот так вот, во сне, историю нашей с Тессой несостоявшейся дружбы.

Я проснулась от ощущения тяжелого, сверлящего меня взгляда. Нехотя открыла глаза, но никого не увидела. «Почудилось, фух!.. Надо же, какой странный сон мне привиделся. И как я могла забыть об этом? Наверное, это из-за того, что Тесса — бывшая девушка Питера. В мозгу что-то замкнуло, и воспоминания вернулись».

Я медленно потянулась. Все тело будто одеревенело от сна на неудобной тахте. «И как Адам на ней не только спит, но и высыпается?»

Все же ощущение тревоги от чьего-то присутствия меня не покидало. Еще раз оглядевшись, я убедилась, что никого нет.

— Узнать бы время… — сказала я в пустоту.

— Время объяснить мне, почему ты собралась на выпускной бал с Питером Андерсоном, — ответил мне тихий и явно раздраженный голос брата.

Я дернулась, как от удара, и одним резким движением села. В воздухе отчетливо запахло озоном, как перед грозой в летний день.

— Откуда ты взялся, Адам? Напугал меня до икоты! — В подтверждение своих слов я икнула. — Тебя только что здесь не было!

Брат поднялся с колченогого стула, стоящего в глубине каморки, в тени коробок со старыми журналами, которые у мамы никак не поднималась рука выкинуть, и пересел на другой конец тахты. Его ледяные глаза сверлили меня из-под хмурых бровей, между которыми залегла глубокая складка. Губы были плотно сжаты, на челюсти заиграли желваки. Ноги были скрещены, левая рука судорожно сжимала край покрывала, а спина была неестественно выпрямлена и напряжена.

— Не пудри мне мозги и отвечай, — проскрежетал он сквозь зубы.

Я видела, что Адам вне себя от ярости, но пытается держать себя в руках, поэтому решила не испытывать судьбу и удовлетворить его просьбу. «Главное — не показывать своего страха. Ты ни в чем не виновата», — напомнила я себе, сделала резкий вдох и ответила ему в тон, глядя прямо в глаза:

— Ты что-то имеешь против выпускного бала?

— Я против, чтобы ты туда шла с Андерсоном! — прогремел Адам.

— И почему же? — округлив глаза, удивилась я. — Чем он плох? — И, не давая брату вставить слово, продолжила: — Самый крутой парень в старшей школе, однозначно король выпускного бала, лидер нашей футбольной команды, в конце концов. Не спутник, а мечта!

— У него есть девушка, Тесса!

— Уже нет. Они расстались, и он пригласил меня. Разве ты не рад? Или считаешь, я ему не ровня?

Я попыталась перевести разговор в другую плоскость. То, что Адам не рад, было видно невооруженным глазом.

— В том-то и дело, что ты слишком хороша для такого, как он. Питер недостоин даже чистить твои кроссовки после пробежки. Я запрещаю тебе идти с ним на бал! — выпалил брат, уже не фигурально сжимая кулаки.

— Ну а кто тогда достоин, Адам, если не самый звездный парень школы? Кто заслуживает чести повести меня на выпускной? Что-то я не заметила толпы страждущих!

Я не на шутку разозлилась и пошла ва-банк, потому что меня действительно никто, кроме Питера, не пригласил. А ведь все в школе нашли себе пару еще осенью.

— Это большая удача для меня, что Питер и Тесса поругались. Ты правда хотел бы видеть меня подпирающей стену на выпускном, одинокой и никому не нужной? Такого «веселья» ты мне желаешь, брат?

Сарказм все же пробрался в мою речь.

— Но он же…

— Что я, по-твоему, должна была сделать? Отказать? Ты же не захотел идти, цитирую, «на сборище придурков, празднующих не пойми что», — нанесла я последний, решающий удар.

Теперь брату придется уступить, потому что он ни за что не пойдет на выпускной.

В воздухе повисло молчание. Я, затаив дыхание, ждала, какое решение примет Адам.

— Давай найдем компромисс, — медленно, словно пробуя на вкус новое для себя слово, сказал брат. — Я не буду препятствовать твоим… кхм… отношениям с Питером. — На этом месте своей речи он остановился и тяжело вздохнул, потом продолжил: — Ты пойдешь с ним на выпускной бал, но…

Мое сердце сделало сальто.

— …но я тоже там буду и прослежу, чтобы он тебя не ла… не обидел как-нибудь.

Не такие слова я ожидала услышать. Разочарование было настолько сильным, что оно, вероятно, отразилось на лице.

— Таково мое условие и последнее предложение, — твердо договорил Адам, снова сжал кулаки и отвернулся, словно не желая видеть мое лицо.

Я задумалась. «Присутствие брата на выпускном — большая проблема. Ведь я не просто влюблена в Питера со средней школы и хочу пойти с ним на бал. Я решила подарить ему самое дорогое, что есть у девушки, — невинность. Питер — лучшая кандидатура для первого раза. — Тут я быстро посмотрела в сторону Адама, будто он мог подслушать мои мысли, как это не раз бывало ранее, но брат, как и прежде, сверлил взглядом стену. — Все знают, что выпускной — место и время становиться женщиной. Никто в наши дни не едет в колледж, не познав секса. Но брат мало общается, у него нет друзей, которые могли бы просветить его в этом вопросе. С другой стороны, он же не дурак и не глухой. Весь год у всех только и разговоров на эту тему. Ох, не зря он собрался пойти на бал, хотя до этого был категорически против… Надо соглашаться на его условия. Впереди три месяца. Я либо добьюсь взаимности от Питера и смогу убедить брата в нашей любви, либо как-нибудь хитростью заставлю Адама отказаться от намерений защитить меня».

— Хорошо, я согласна, — стараясь не выдать истинных чувств, произнесла я.

Теперь настала очередь брата удивляться. Он пристально посмотрел мне в глаза, желая увидеть в них правду. Я состроила невинное выражение и выдержала его взгляд. «Главное сейчас — выиграть эту битву. Когда дело будет сделано, Адаму придется смириться. Питер — не просто какой-то там парень, и я люблю его. Да и, в конце концов, когда-нибудь я выйду замуж. Не думает же Адам, что мы всю жизнь будем вместе».

Когда брат расслабился и разжал кулаки, а его лицо озарила обычная добрая улыбка, я поняла, что выиграла. Глядя ему в глаза, которые вновь стали лучиться любовью ко мне, я почувствовала себя предательницей.

Поздно вечером я услышала, как тихо скрипнула задняя дверь в кухне. Мне было жаль, что Адаму пришлось смириться с моим выбором, жаль, что я причинила ему боль. Однако мое сердце трепетало от радости. «Я иду на бал с Питером, и никто не встанет у меня на пути к его любви! Я стану его королевой!»

Майское солнце щекотало мне лицо, мягко намекая, что пора вставать. Я приоткрыла один глаз, кинула взгляд на часы и застонала:

— Еще слишком рано! К тому же я поздно уснула. Еще хотя бы полчасика!

Но, игнорируя мое нытье, тело решило, что я уже довольно поспала. Глаза упорно отказывались снова закрываться, чтобы досмотреть чудесный сон. Тогда я устроила небольшую забастовку и осталась нежиться в постели.

«Адам все же решил притвориться больным и не пойти на выпускной», — с удовлетворением вспомнила я события ночи. Но его спектакль не обманул меня, и теперь термит беспокойства точил дерево моего прекрасного настроения. Мне чудилось, что слишком уж легко Адам сдался, хотя с самого начала упорствовал. Мысли метались, как светляки, пойманные в банку: «Может, это какая-то проверка? Я поверю, расслаблюсь, а он свалится как снег на голову, например, во время медленного танца. Я его хорошо знаю, когда брат что-то обещает, он никогда не нарушает данное слово… Надо что-то такое придумать, чтобы фраза «пойти вечером на танцы» вызывала у него исключительно тошноту. Как же мне подтолкнуть его к финальному, но самостоятельному решению отказаться сопровождать меня? Желательно, чтобы при этом он чувствовал себя виноватым. Тогда я включу режим «лучшая в мире сестра» и прощу его».

Идея настолько захватила меня, что я окончательно проснулась, села на постели, взбила подушки и стала напряженно размышлять. Как назло, ничего путного не приходило в голову, а времени было в обрез. Неизвестно, как долго нелюбовь Адама к общению и школьным мероприятиям сможет противостоять желанию уберечь меня от Питера. Брат искренне считает, что люди, окружающие меня, злые и только и думают, как бы меня обидеть.

— Ага, вот делать нечего тому же Питеру, кроме как замышлять нечто дурное в моем отношении, — прошептала я, будто меня кто-то мог услышать, и усмехнулась. — Скорее, это я хочу воспользоваться им в личных целях.

При упоминании секса кровь прилила к моим щекам, а при мысли о предстоящем соблазнении Питера по телу пробежали мурашки. Ладони покрылись липким потом страха. «А что, если он отвергнет меня?» Мне даже думать не хотелось о таком развитии событий, поскольку тогда мне останется только сгореть со стыда. Ведь ужасно унизительно, когда тебя в такой момент отвергает парень.

Но червячок сомнений вновь начал терзать мое сердце. Без сомнений, Питер Андерсон был лучшей кандидатурой для потери невинности, но его отношение ко мне немного беспокоило. За минувшие три месяца со дня приглашения на бал мы встречались вне школы всего несколько раз — отчасти из-за истерик Адама, отчасти из-за неимоверной занятости Питера. Несомненно, тренировки были важной частью его жизни, но ревность мне подсказывала, что с Тессой он проводил гораздо больше времени. Со мной Питер вел себя немного отстраненно, но я списывала такое поведение на недавний разрыв. Все-таки они с Тессой встречались со средней школы, и нельзя просто взять и вычеркнуть из памяти совместное прошлое. Поэтому я старалась не подавать вида, как мне обидно.

Тем не менее в последние две недели что-то изменилось, и Питер стал уделять мне больше внимания. На прогулке взял меня за руку, а однажды мы даже поцеловались.

Мой первый поцелуй… Все произошло не так романтично, как я мечтала, и не так восхитительно, как представляла. Слишком быстро и слюняво, будто мопс облизал. В фильмах и книгах все по-другому, но там же выдумка, а здесь реальность, и она вполне может отличаться не в лучшую сторону. Правда, меня удивило, что он не стал настаивать на большем, как обычно поступают парни. Кто бы мог подумать, что Питер — настоящий джентльмен?

Мой взгляд упал на платье для выпускного, и на сердце сразу потеплело. Обычно я не жалую атрибуты женского гардероба, предпочитаю удобство красоте, но сегодня это даже не наряд для последнего вечера в качестве школьницы. Это моя снайперская винтовка. И у меня лишь один шанс на удачный выстрел в сердце Питера.

С фасоном платья я определилась быстро. В феврале мы с родителями смотрели церемонию «Оскар», на котором Тильде Суинтон вручили заветную статуэтку за лучшую роль второго плана в фильме «Майкл Клейтон». Актриса надела на премию изумительное черное платье в пол с одним рукавом а-ля «летучая мышь». Мама мой выбор одобрила, но настаивала на другом цвете, и после нескольких дней препираний мы нашли компромисс: бледный серо-голубой шелк.

Ненавижу ходить по магазинам, но в этот раз я сама настояла на поездке в Сиэтл за тканью. Как выяснилось, найти подходящий цвет не так уж легко, он оказался достаточно редким. Мы с мамой обошли дюжину бутиков, побывали практически во всех торговых центрах и, когда уже отчаялись найти нужный материал, заметили небольшой магазинчик, странный и довольно грязный. Мама засомневалась, что в подобном месте продается что-то приличное, но каким-то шестым чувством я поняла, что именно здесь мы найдем искомое, и убедила ее зайти.

Старик-продавец выглядел не менее нелепо и зачуханно, чем его заведение, но ткани, разложенные по пыльным прилавкам, были настоящим сокровищем. Такого разнообразия редких натуральных материалов по удивительно приемлемым ценам мы не видели ни в одном из посещенных магазинов. Подходящая на сто процентов и по цвету, и по фактуре ткань лежала в самом центре зала и притянула наши восхищенные взгляды как магнит. Мы даже не надеялись найти подобную красоту и незамедлительно попросили продавца завернуть выбранный товар. Поразительно, но ткани оказалось в наличии ровно столько, сколько было необходимо для пошива.

Когда впервые надела платье, я ощутила себя настоящей королевой. Шелк приятно холодил кожу и струился по фигуре, бережно обнимая каждый изгиб. Оказалось, что у меня не андрогинная красота, а хрупкая, как у китайской статуэтки. С удивлением я поняла, что привлекательна. Напрасно я всегда отмахивалась от мнения брата и родителей, считая, что они льстят из любви ко мне.

Мама сшила платье не точь-в-точь как у Тильды Суинтон. Мы сохранили длину наряда и оригинальные рукава — один отсутствует, другой — «летучая мышь», — но добавили глубокий вырез на спине. Модельная стрижка и модная тонировка на немного отросших волосах, туфли на высоком каблуке и серебряный клатч завершали образ, сделав его ошеломительным.

Адам просто остолбенел, когда увидел меня при полном параде. Восхищение в голосе брата было, как всегда, неподдельным, но в этот раз я ему поверила.

— Ава, ты потрясающе выглядишь!

— Спасибо, мне тоже нравится мое отражение.

В качестве доказательства я покрутилась перед зеркалом, широко улыбаясь.

— Теперь ты понимаешь, почему я непременно должен сопровождать тебя на бал?

Улыбка медленно сползла с моего лица. Такого побочного эффекта я не предусмотрела.

Однако желание понравиться Питеру оказалось сильнее, чем страх перед недовольством брата.

Я с трудом оторвалась от созерцания вечернего наряда. Нужно было немедленно придумать, как отвадить Адама от выпускного бала. «Что же способно остановить его или отвлечь? Ночью он вроде не особо горел желанием идти. Расхотел? Не думаю, что мне грозит подобное счастье. Зато я уверена, что, как только брат снова увидит меня в платье, его мнимое недомогание как рукой снимет. Может, ему слабительное или снотворное в сок подсыпать?»

Стоило в голове мелькнуть последней идее, как я сразу же устыдилась. Это уже явный перебор, даже для такой важной цели, как у меня. Понятно, что какая-нибудь неожиданная травма ноги, например, могла бы мне помочь, но это еще более отвратительный способ.

— Какая же я гадкая, раз мне в голову приходят столь чудовищные мысли!

Я заплакала, чувствуя себя абсолютно несчастной.

И тут меня осенило: «Плач! Адам не выносит моих слез! А еще он ненавидит школу!» Мысли закружил лихорадочный вихрь прозрения. «Адам собирается вечером на бал и категорически не хочет идти на вручение аттестата. Говорит, что дважды в один день не вынесет посещения «заведения для оболваненной молодежи». Если я найду на что обидеться, но не просто, а прям до горючих слез, тогда брату придется сопровождать меня в школу днем. Может, мне даже повезет, и Адам, утомленный общением с многочисленными одноклассниками и их родственниками, уснет и пропустит выпускной. Мне же достаточно не попадаться ему на глаза в новом наряде. Звучит наивно, но может сработать. Должно сработать! Какая же я умница!»

Я так восхитилась собой, что захлопала в ладоши от радости. Хорошее настроение вернулось, и я приготовилась прожить самый важный для меня день. В голове созрел макиавеллиевский план, и теперь оставалось с хирургической точностью воплотить его в жизнь.

Адам, кроме моих слез, совершенно не выносит еще одну вещь — бардак. Любовь к порядку и педантичность — те черты его характера, которые напрочь отсутствуют у меня. Это, кстати, еще одно различие между нами. Если заглянуть в чулан, который служит брату комнатой, то можно отметить, что, несмотря на пыль, возникающую, как по волшебству, практически сразу после уборки, там царит идеальный порядок. Старая тахта аккуратно застелена покрывалом, коробки выстроены по размеру, четкими, как по линейке, рядами, и даже старые журналы разложены по годам и номерам в порядке их выпуска.

Моя же комната похожа на помещение после локального торнадо. Вещи, которые я надевала или собираюсь надеть, обычно валяются на кровати, стол завален книгами, тетрадями, блокнотами, ручками и другими нужными мне предметами. Обычно визит Адама ко мне начинается с разговора о важности порядка для формирования сильной личности, во время которого брат методично раскладывает вещи по местам. Адам на полном серьезе считает, что экологическая катастрофа, надвигающаяся на планету, — не что иное, как недостаток порядка в умах и жилищах людей. Стоит ему увидеть незакрытый колпачком тюбик зубной пасты или фломастер, и вы можете тут же нарваться на лекцию о беспорядочной вырубке лесов или о вымирании редких видов животных. Как эти разрозненные, на мой взгляд, вещи связаны, я никогда не спрашивала, опасаясь новых нравоучений.

В общем, учитывая эту особенность брата, мне ничего не будет стоить вызвать у него недовольство подготовленным маленьким беспорядком.

Я так увлеклась построением плана, что забыла про время. Посмотрев на часы, я обнаружила, что уже полдень.

— Проклятье! У меня остался всего час, а я до сих пор в пижаме!

Я выпрыгнула из постели и заметалась по комнате, подготавливая авансцену для будущего спектакля. Сначала убрала с глаз долой вечернее платье, чтобы Адам не смог отвлечься на воспоминания о том, как я в нем выгляжу. Потом достала первую попавшуюся под руку белую блузку и запихнула ее под одеяло так, чтобы небольшой кусочек ткани был заметен.

Я не успела толком навести бардак, как в дверь постучал брат. «Ну и слух у него! Хотя ничего удивительного, ведь между нашими комнатами довольно тонкая стена». Я метнулась за ширму, крикнула «входи!» и начала делать вид, что собираюсь в большой спешке и не могу что-то отыскать в шкафу. Там висел на плечиках еще с вечера подготовленный костюм, но откуда брату об этом знать?

В процессе я не забывала с максимальной настойчивостью звать Адама на вручение аттестата, мотивируя тем, что это важный момент в жизни каждого выпускника. Даже не видя из-за ширмы его лица, я знала, что он скривился, будто съел лимон целиком. Решив, что не помешает усилить отвращение брата к встрече с одноклассниками, я еще раз призвала его сопровождать меня. Адам что-то пробурчал под нос, но я не стала уточнять, что именно, поскольку приближался кульминационный момент.

Я сделала глубокий вдох, чтобы усмирить бешеный пульс, и притворилась, что говорю сама с собой, мол, никак не могу найти блузку. Как я и ожидала, Адам быстро обнаружил пропажу под одеялом и, сам того не понимая, подыграл мне — стал иронизировать над моей неряшливостью. Просто подарок судьбы! Слезы моментально брызнули из глаз, я даже не предполагала, что так легко и натурально смогу зарыдать «от обиды». Брат опешил. Такой реакции на невинное подтрунивание он не ожидал и стал спешно успокаивать меня. Я заплакала еще горше. Ничего не понимая, Адам начал извиняться, и тут я, улучив момент, потребовала, чтобы он поехал со мной школу в качестве извинения. Ловушка захлопнулась, и теперь жертва была согласна на любые условия.

Брат ушел одеваться согласно дресс-коду, а я присела на край кровати, продолжая сжимать в руках блузку-спасительницу. Мне не верилось, что план сработал так быстро и четко.

— Теперь Адам ни за какие коврижки не придет на бал! — удовлетворенно сказала я и пошла переодеваться в подготовленный костюм.

Сев в машину, я отметила, что мы с Адамом, не сговариваясь, оделись максимально похоже. Мое настроение поднялось до предельно возможной высокой точки.

В школе царила атмосфера праздника и предстоящей свободы. Радостные выпускники и их родители сбивались в группы, делились планами, обсуждали, кто куда подал или собирается подавать документы.

Между учениками не менее воодушевленно велись дискуссии о том, кто же в итоге будет королем и королевой бала. Все единодушно предсказывали победу Питера, а вот когда речь заходила о королеве, мнения разделялись. Кто-то считал, что, вопреки тому, что пара Тесса-Питер распалась, они все равно возглавят бал. Некоторые, завидев меня, понижали голос и утверждали, что Тесса ни за что не захочет находиться рядом с бывшим парнем. Однако, к моему огорчению, практически все дружно соглашались с тем, что я не пара Питеру.

— Этой серой мышке никогда не сравниться с Тессой! — злобно шипели поклонники самой красивой пары в нашей школе.

— Без сомнений, она его приворожила, — вставляли свои пять центов верящие в мистику.

— Она явно что-то сделала, чтобы рассорить Питера и Тессу. Может, чем-то шантажирует? — рассуждали сторонники заговоров.

За последние месяцы я привыкла к подобным разговорам и шушуканьям за спиной. Но Адам, редко посещавший школу, был обескуражен таким общественным мнением. Я видела, как сжимаются кулаки и играют желваки на его скулах при каждой брошенной в мой адрес фразе. Чтобы не допустить скандала, мне пришлось отвести брата в сторонку от галдящей толпы и успокоить его.

— Как они смеют говорить такое?! — злился, надо сказать небеспочвенно, брат. — Чтоб они знали, этот Питер не заслуживает даже называться твоим парнем! А Тесса Вальддштейн недостойна целовать тебе ноги!

— Адам, успокойся, пожалуйста. Люди всегда болтают чепуху. Раньше, когда Питер и Тесса встречались, школа также разделилась на два лагеря. Одни говорили, что Тесса недотягивает до уровня Питера, а другие — что Андерсон «тупой качок» и для него любая девушка с минимальным количеством мозгов слишком хороша.

— Полностью согласен с последним утверждением! — запальчиво заявил Адам. — Хотя, может, про Вальддштейн я немного и перегнул — она красоткой выросла. — Заметив мой недовольный взгляд, он тут же добавил: — Но ты в тыщу раз лучше, тут даже не о чем спорить!

Чтобы не портить настроение, я повторила попытку убедить Адама, что все хорошо.

— Пойми, хоть тебе и не нравится, что я встречаюсь с Питером…

В подтверждение моих слов брат снова насупился.

— …главное — не то, что думают люди, а то, что он выбрал меня и мы счастливы вместе.

Тут я немного покривила душой. Прибыв в школу, я сразу увидела своего бойфренда в окружении толпы соратников по футболу, поклонников и просто подпевал. Я помахала ему рукой и радостно улыбнулась, ожидая, что он подойдет или, на худой конец, помашет в ответ. Тогда Адам поймет, что все хорошо и ему не о чем беспокоиться. Вот только Питер притворился, что не видит меня. Хотя, может, и вправду не заметил в толпе. «Вечером все изменится. Я буду в центре внимания!»

Я гордо задрала подбородок и прошла вслед за родителями к своим местам мимо десятков глаз, наблюдающих за мной.

Я сидела чернее тучи на заднем сиденье машины родителей. Из-за дурацкой болтовни одноклассников все мои успехи пошли прахом. «Проклятье! Кто их просил так громко чесать языками?!» Совершенно некстати меня вновь стало мучить чувство вины за то, что я так упорно пыталась воспрепятствовать желанию Адама сопровождать меня. Дошло до того, что сейчас я уже не была так уверена, что смогу беззаботно веселиться на танцах вне зависимости от присутствия брата. Мама что-то щебетала, но у меня не было настроения поддерживать беседу. Папа ничего не говорил, только изредка беспокойно поглядывал на меня в зеркало заднего вида. А брат довольно улыбался — его явно позабавила ситуация, в которой Питер выглядел как идиот.

Когда мы поднялись в мою комнату, Адам вдруг заявил, что принял важное решение.

— И что ты надумал? — уныло спросила я, ни на что не надеясь.

— Я не пойду с тобой вечером на выпускной. Даже не уговаривай. — И он задорно подмигнул мне.

— О-о-о… — Я округлила глаза, как герои аниме, и добавила, немного заикаясь от неожиданности: — Спа… спа… сибо…

Как только я осознала, насколько сильна любовь Адама, новая волна чувства вины накрыла меня с головой. Я видела, как нелегко далось ему решение не контролировать меня, и попыталась улыбнуться. Брат посоветовал мне начать собираться и ушел.

После контрастного душа мне стало легче. Уже через полчаса я, напевая модный мотивчик, наносила макияж. Обычно я не крашусь, но выпускной бал — особый случай, ради которого можно нарушить даже собственные правила. Сверяясь с журналом, я, как смогла, воспроизвела укладку на недавно подстриженных волосах. Наконец, затаив дыхание, я осторожно облачилась в платье. «Боже, какая же я красивая!» — снова восхитилась я своим отражением.

В этот момент внизу зазвонил телефон. «Наверное, это Питер хочет уточнить, во сколько заехать за мной. Ведь днем нам так и не удалось обговорить все детали». Крикнув родителям «это, скорее всего, Питер», я побежала вниз и, подняв трубку, произнесла немного запыхавшимся голосом:

— Алло, дом Твиннов.

— Ава, привет! Это Питер!

Голос Андерсона звучал не так, как всегда. В нем появились развязные нотки, и Питер немного растягивал гласные, будто ему лень разговаривать.

— Привет, Питер, рада слышать тебя. Ты насчет вечера звонишь?

— Типа того.

— Отлично! Во сколько ты за мной заедешь? Я уже почти готова!

— Слушай, Твинн, ты че, реально думала, что я пойду с тобой на бал?

На заднем фоне я услышала сдавленные смешки.

— Да. А почему нет? — растерянно произнесла я.

— Ты реально полоумная! Где ты, а где я?! Ты в зеркале-то себя видела, уродина белобрысая? — Питер и его дружки уже гоготали не сдерживаясь. — Все в школе, кроме тебя, давно поняли, что это розыгрыш, дура!

Перед глазами все поплыло, голова закружилась. Казалось, в уши набился плотный слой ваты. Я выронила трубку, и она повисла на проводе, продолжая вещать издевательским голосом Питера. Унижение давило настолько невыносимым грузом, что мне хотелось спрятаться куда-нибудь под плинтус, но я продолжала стоять, застыв, как жена Лота. Слезы, почуяв свободу, стекали по лицу, смывая ненужную теперь раскраску. Смысл слов Питера доходил до сознания с задержкой, причиняя боль, словно мне в мозг втыкали раскаленные иглы.

Наконец Андерсон кинул последнюю тираду:

— Даже если бы ты была единственной девушкой в Даун Крике, я бы предпочел пойти на выпускной один! — И в трубке раздались короткие гудки.

На мгновенье ярость захлестнула меня, опалив языками пламени, и я закричала:

— Ублюдок!!!

Схватив керамическую вазочку для мелочей, я швырнула ее в стену. Силы сразу же оставили меня, и я медленно опустилась на пол. В мгновение ока рядом оказалась мама и сразу кинулась обнимать меня. По ее сочувствующему взгляду я поняла, что она слышала разговор. Мне хотелось провалиться сквозь землю из-за того, что мама стала невольным свидетелем моего позора, и я разрыдалась у нее на плече. Боль обиды разрывала сердце, сквозь слезы я, как попугай, повторяла: «За что? Что я ему сделала?» В ответ мама лишь крепче сжимала меня в объятиях.

На пороге появился растерянный отец, услышавший звон разбившейся посуды. Он явно хотел спросить, что случилось, но, видимо, мама сделала предупреждающий жест за моей спиной, и он ретировался обратно.

И тут я заметила Адама, стоящего на верхней ступеньке лестницы. В его глазах сверкали молнии, а губы превратились в тонкую полоску. Брат, как всегда, понял все без слов. И хотя он не произнес так подходящую к ситуации фразу «я же говорил», меня вдруг взбесила его правота.

Я вырвалась из кольца рук матери, вскочила и побежала наверх, мимо Адама, словно не видя его. Повернув ключ в двери, я заметалась по комнате и стала крушить все на своем пути, рвать рисунки и фотографии, посвященные Питеру, и дневник, которому доверяла мысли и чувства. Увидев так и не надетые туфли, я завизжала, как безумная, и вышвырнула их в открытое окно. Но этого было недостаточно, чтобы утолить мое бешенство. Я стояла посреди комнаты, усеянной обрывками, и искала, что бы еще уничтожить. Зеркало услужливо отразило мою фигуру в вечернем платье, растрепанные волосы и лицо с потеками косметики. Задыхаясь от злости, я начала раздирать на куски праздничный наряд. Нитки натужно рвались от усилий моих рук, прекрасная ткань жалобно трещала.

Вскоре я осталась, подобно Золушке, в лохмотьях. Силы покинули меня. Я повалилась на кровать и снова разрыдалась. Родители начали стучаться в комнату и просить открыть дверь, но я не хотела никого видеть. Чем они могли мне помочь? Присказками, что «время лечит» и «это не смертельно»?

Вдруг я почувствовала, как нечто твердое уткнулось мне в бок, пошарила по постели и вытащила из-под смятого одеяла книгу, мою любимую «Керри» Стивена Кинга. Я недавно перечитывала ее и, как всегда, страшно сочувствовала девушке-изгою, вынужденной терпеть безумную мать. Я никогда и представить не могла, что окажусь на месте обожаемого персонажа. Вот только Керри владеет телекинезом и отомстила в полной мере своим обидчикам, а что могла сделать я? Как бы я наказала Питера за его издевательство?

В ответ на мой немой вопрос из-за двери донесся тихий голос Адама, просящего впустить его. Я немного подождала, вдруг он уйдет, но брат настойчиво стоял у двери. Зная, каким упрямым он может быть, я вздохнула, впустила его и сразу же вернулась в спасительные объятия постели. Адам присел на краешек кровати.

В молчании прошли несколько минут. Его лицо, изначально полное сочувствия, постепенно стало искажаться от гнева. В глазах заполыхал огонь. Сквозь сжатые зубы он процедил, что отомстит за меня во что бы то ни стало. Я ничего не ответила. Но, когда за Адамом тихо закрылась дверь, я скрестила пальцы и наконец заснула, утомленная переживаниями этого дня.

Ночное притворство не позволило мне избежать посещения пышного, но ничего не значащего для меня мероприятия под громким названием «вручение аттестата». Меньше всего на свете я хотел идти в переполненный выпускниками и их родственниками зал, чтобы в дурацкой мантии и уродской шапке слушать напыщенные напутствия от «лучших учеников» и директора. Собственно, так я и сказал Аве, когда она начала уговаривать меня пойти на этот парад пингвинов (не в обиду пингвинам сказано, потому что они милые и классные, в отличие от моих одноклассников).

Сама сестра из-за наших ночных «посиделок» проснулась лишь в полдень и сейчас металась по своей комнате в угаре сборов, по пути пытаясь уговорить меня поехать с ней и с родителями.

— Адам, ты обязательно должен присутствовать на вручении аттестата! — почти кричала она мне из-за ширмы, пытаясь что-то найти в шкафу.

— Зачем?

Я постарался вложить максимум страданий в голос, но моя актерская игра не возымела никакого эффекта — Ава меня не слушала и бормотала себе под нос:

— Да где же эта чертова блузка? Я точно помню, что подготовила ее заранее и повесила на вешалку! Не сбежала же она!

Я внимательно осмотрел комнату и увидел торчащий из-под одеяла рукав. На кровати царил жутчайший беспорядок, как, впрочем, и во всей комнате, поэтому неудивительно, что в бардаке, который Ава гордо именует «творческим хаосом», сестра не могла что-то найти.

— Ты эту блузку ищешь?

— А?

Сестра выглянула из-за ширмы и уставилась на меня.

— Вот какая-то, под одеялом, похожим на ком старьевщика.

Я улыбнулся и, дотянувшись до кровати пальцами ноги, указал на потерянный предмет гардероба. Ава прищурила глаза, словно на нее напала внезапная близорукость.

— Где? Ничего не вижу…

Покрасневшие щеки сестры выдали ее с головой. Она увидела, что пропажа обнаружилась, но не захотела признать это. Сидя на стуле, я насмешливо наблюдал, как Ава подходит к кровати и осторожно откидывает одеяло, будто там притаилась ядовитая змея. Я делано втянул носом воздух и ехидно прокомментировал:

— Опля! Какая неожиданность, вот же она! Ты точно ее собиралась надеть? На мой взгляд, эту рубаху кто-то жевал. Наверное, скунс, судя по запаху.

Я тут же понял, что перегнул палку. Ава так и осталась стоять, глядя на комок злосчастной блузы, а ее глаза налились слезами.

— Я была уверена, что подготовила и кофточку, и юбку для вручения. Как она попала на кровать? Что же мне теперь делать?

Сестра не относится к числу людей, впадающих в истерику по подобным пустякам, поэтому я перестал иронизировать над ситуацией и начал быстро успокаивать Аву. Она явно нервничала, но вряд ли из-за треклятой рубашки. Скорее всего, по поводу предстоящего бала.

В последние дни она только о выпускном и говорила. Андерсон выдвинут на звание короля бала вместе со своей бывшей девушкой, и если они оба победят, то сестра окажется в дурацком положении. Мне такой расклад совершенно не нравился, но я предпочел оставить размышления на этот счет при себе. Ава и так хорошо знала мое мнение о Питере. Сначала она пыталась переубедить меня, но потом оставила это занятие. Поэтому мы старались не говорить об Андерсоне, соблюдая нейтралитет.

— Ава, ничего страшного не случилось. Давай сейчас быстро погладим рубашку, и все будет просто отлично. К тому же под мантией ее совсем не будет видно, максимум манжеты.

— А как же запах, как от скунса? — недоверчиво спросила сестра. — Ты же сказал, от нее воняет. Как я ее надену?

— Да я неудачно пошутил! Все с рубашкой нормально. Прости, я просто придурок. Возьми ее и сама убедись.

Вытирая слезы тыльной стороной руки, Ава двумя пальцами подняла кофту, осторожно понюхала ее и с облегчением выдохнула.

— Адам Твинн, как можно так шутить в такой ответственный день?! Я и вправду поверила, что блузка воняет! Как тебе не стыдно?! Теперь ты просто обязан поехать на вручение аттестата, чтобы загладить свою вину!

— Конечно-конечно, — поспешил согласиться я. — Сейчас оденусь в соответствии с тюремным дресс-кодом, только больше не плачь, пожалуйста. Еще раз прости меня!

— Ты будешь прощен, когда я увижу тебя в радостной толпе выпускников, — проговорила Ава, быстро отворачиваясь от меня. — И кстати, это не рубашка, а блузка! — добавила она, и в ее голосе проскочили победные нотки.

И тут я понял, что меня обвели вокруг пальца, как пятилетнего пацана. Но делать нечего, сказанного слова не воротишь. Пришлось мне облачиться в парадные черные штаны и белую рубашку.

Садясь в машину, я отметил, что в итоге сестра надела брюки, а не юбку, как планировала ранее, и погрозил Аве кулаком в притворном гневе. На самом деле я обрадовался, что сестра улыбается и угроза ливневого дождя из ее глаз миновала.

Прибыв в школу, украшенную воздушными шарами и надписью «Выпуск 2008», я снова ощутил свою ненужность. Все друг друга поздравляли, обнимались и заверяли в вечной дружбе, тут и там раздавался веселый смех. Я явно был лишним на этом празднике жизни. На мое счастье, церемонию перенесли из душного спортзала на школьный двор. Несмотря на уговоры Авы, я не стал садиться с ней и родителями в первых рядах, а устроился позади галдящей толпы на одиноком стуле.

На помост к трибуне вышел директор, и скопище слабоумных (кроме Авы, конечно же) начало громко аплодировать ему и скандировать что-то нечленораздельное. Директор тупо заулыбался и пригласил выступить первой «лучшую выпускницу две тысячи восьмого года муниципальной школы Даун Крика» Тессу Вальддштейн, бывшую подружку Андерсона и по совместительству главную чирлидершу.

Даже я не мог отрицать, что Тесса хороша собой: точеная фигура, длинные темно-рыжие волосы до талии, огромные зеленые глаза — не зря ее прочили в королевы бала. Они с Питером, без сомнений, составляли отличную пару, и за это я их обоих ненавидел еще сильнее. Я злился, понимая, что Тесса подходит Андерсону больше, чем Ава. Сестра — ангел, кроткий агнец, тогда как Тесса представлялась мне Лилит, порожденной пламенем ада.

Я очнулся от размышлений, когда вокруг все снова зааплодировали. Тесса закончила напутствие выпускникам, и на помост снова взобрался директор. Началась торжественная церемония вручения аттестатов.

Первым в списке стояло имя Питера. И тут произошло чудо — поднимаясь на подмостки, Андерсон споткнулся и растянулся во весь рост на ступеньках. Он не просто упал, а приложился своим надменным лицом прямо к доскам затоптанного помоста. Вокруг воцарилась тишина — никто не посмел смеяться над любимым квотербеком. Один я хохотал так, что чуть не надорвал живот, и, даже увидев укоризненный взгляд сестры, не смог остановиться. И тут я признал, что Ава не зря притащила меня на это торжество безвкусицы и мещанства. Питер поднялся из пыли у ног директора. Красный как вареный рак, он вырвал из рук остолбеневшего главы школы свой аттестат и, чертыхаясь, ушел.

Как только Андерсон скрылся из виду, представление продолжилось. По очереди вчерашние школьники поднимались на «эшафот» и, глупо улыбаясь, уносили с собой в награду за участие в шоу заветную бумажку, заверенную большой круглой печатью.

Когда вызвали Аву, я взорвался аплодисментами. Она единственная, кто их по-настоящему заслуживал. Сестра с легким румянцем на фарфоровом личике легко взлетела на помост, поблагодарила директора и так же изящно вернулась на свое место. Родители ее обняли, отец лучился гордостью, а мать прижимала кружевной платок к глазам.

— Хочу напомнить, что вечером нам предстоит выбрать короля и королеву бала. В этом году самые большие шансы, по мнению многих учителей и учеников, у Питера Андерсона и Тессы Вальддштейн. Но все станет известно после оглашения результатов голосования.

Ава сразу сникла — ей было неприятно упоминание имени Питера в паре с его бывшей.

Несмотря на впервые весело проведенное в стенах школы время, на выпускной бал вечером я категорически не хотел идти, о чем незамедлительно заявил сестре, надеясь порадовать ее. Сначала Ава мне не поверила, но кончики ее губ дрогнули. Хотя скорченная сестрой гримаска лишь отдаленно напоминала ее прекрасную улыбку, для меня она означала маленькую победу над ее унынием.

— Давай, иди собирайся на выпускной. Тебе наверняка еще нужно управиться с тысячей дел — накраситься, причесаться и даже — о ужас! — вымыть уши перед таким важным событием, — со смехом добавил я и ловко увернулся от летящей в меня подушки.

Однако, выходя из комнаты и услышав вздох облегчения сестры, я подумал, что принял правильное решение, и отправился к себе в каморку. Там завалился на продавленную тахту и задремал.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услышал сквозь сон трель телефона в прихожей.

— Это, скорее всего, Питер!

Услышав переливы голоса сестры, я снова ощутил приступ раздражения.

Вдруг раздались крик, жуткий грохот, потом звук разбивающейся посуды и плач Авы. Я скатился со своего лежбища и помчался вниз. Там я увидел телефон со свисающей и издающей короткие насмешливые гудки трубкой, осколки керамики, рассыпанные по полу, и сестру, рыдающую на плече у матери, посреди этого бедлама. Я застыл на верхней ступеньке лестницы, не понимая, что мне делать. Ава подняла опухшее от слез лицо, повторяя «За что? Что я ему сделала?», и снова зарыдала.

Из бормотания матери я понял, что произошло. Питер позвонил буквально за полчаса до выезда и сообщил радостной Аве, что его приглашение — шутка. Мало того, этот урод сказал, что никогда бы не пригласил такую, как Ава, в качестве своей спутницы.

Настолько удушающей волны животной ярости я никогда не испытывал. Нечто слабо отдаленное по силе я ощутил только раз — осенью 2002 года, в день празднования нашего с Авой двенадцатилетия. Тогда соседский мальчишка, сын кондитера Берни Джекинс, испортил велосипед Авы, из-за чего она упала на глазах у практически всей школы и порвала новое платье. Но та злость не шла ни в какое сравнение со всепоглощающим желанием превратить Питера Андерсона в окровавленный мешок с переломанными костями. Я так сильно сжал кулаки, что ногти оставили багровые полумесяцы на ладонях. Мне хотелось тут же сорваться с места, найти будущую гордость команды Вашингтонского университета и превратить его в овощ, пускающий слюни и неспособный даже подтереть собственный зад.

«Спокойно, спокойно, к этому делу надо подойти с умом, — сказал я сам себе, вернувшись в каморку. — Не забывай, Андерсон — квотербек. Он выше тебя почти на голову и в два раза мощнее. Даже ярость тебе не даст преимущества при лобовом столкновении. Следует действовать тоньше, умнее и хитрее. Питер — идиот, но он сильный. Нужно застать его, во-первых, врасплох, а во-вторых, вне компании его дружков-футболистов».

Прежде чем обдумывать план мести, я хотел убедиться, что с Авой все более-менее в порядке, если такое вообще возможно при столь удручающих обстоятельствах. Я слышал, как к ней в дверь стучатся родители, как они пытаются утешить дочь и уговорить ее выйти из комнаты, которую она не покидала с момента телефонного разговора, разрушившего все ее надежды. Подождав, когда предки уйдут, так ничего и не добившись, я ужом выскользнул из своей комнаты.

— Ава, — прошептал я, — это я, Адам. Открой мне, пожалуйста.

Дверь мучительно долго оставалась запертой, но потом все же медленно отворилась. Я юркнул в темноту еще с утра уютной комнаты. Лишь ночник на прикроватной тумбочке слабо освещал кусочек тьмы.

Ава лежала на кровати. Из-за разноцветных потеков ее распухшее от слез лицо казалось еще бледнее, чем обычно. Волосы, ранее, вероятно, уложенные красивыми волнами, растрепались. Она выглядела такой несчастной, такой одинокой, что я снова почувствовал прилив ярости, еще более сильный, чем прежде.

— Я этого так не оставлю. Клянусь тебе.

Сестра не произнесла ни звука, только повернулась ко мне, словно лишь сейчас обнаружила чье-то присутствие. В ответ она долго вглядывалась в мое лицо, будто желая удостовериться, что я говорю серьезно. Все это время мне казалось, что я смотрю в зеркало.

Тихо, как тень, я вышел из комнаты. За эти несколько минут, проведенных глаза в глаза, я понял, как отомщу ублюдку Андерсону.

Я убедился, что родители смотрят телевизор, и вышел через дверь в кухне на задний двор. Оттуда спустился в подвал, в котором хранится всякое барахло, и стал искать мантию с капюшоном и маску Призрачного лица, которые валялись здесь с прошлого Хеллоуина. Я не беспокоился, что кто-то узнает костюм, ведь мы с Авой его так и не надели.

Выудив одеяние из кучи тряпья, я с удовлетворением понял, что не ошибся в выборе — достаточно свободный балахон не стеснит движений. Маску я сунул за пазуху и вдобавок вооружился бейсбольной битой (в детстве мы с сестрой любили покидать мяч). Теперь я был готов к встрече с Питером.

Чтобы никто меня не заметил и не запомнил, я пошел к школе вдоль реки, благо что наш дом стоит на самой окраине Даун Крика. Путь неблизкий, но я не особо торопился — подонок должен успеть накачаться спиртным к моему приходу.

В том, что Питер с дружками пронесет на выпускной бал выпивку, я не сомневался, и сто процентов, пить они будут за школой на небольшой площадке. К ней ведет запасный выход, который вообще-то должен быть заперт, но я ни разу не видел его закрытым. Им пользуются учителя и ученики старшей школы, чтобы покурить, там даже есть специальная пепельница. Самое удачное для меня обстоятельство — сразу за площадкой стоит большой мусорный бак и начинается изгородь из высоких кустов, за которой нет ни забора, ни работающих видеокамер. Про камеры понятно — кому из учителей охота, чтобы их делишки увековечили на пленке? Даже директор иногда выходил посмолить с подчиненными. За этими кустами я и планировал дождаться удобного случая и расквитаться с Андерсоном. Конечно, существовала вероятность, что Питер не останется один, но я надеялся на свою удачу.

Пока шел к школе, я не встретил ни единой души. Всего пара машин проехали мимо по шоссе, но я уже спустился по тропинке к реке, а она не просматривается с дороги. Самое сложное — обойти школу так, чтобы не нарваться ни на кого из учителей или учеников. Несколько раз я был на грани провала, но в итоге мне удалось занять позицию за кустом около мусорного бака. Воняло нещадно, но выбранное местоположение позволяло наблюдать за площадкой, при этом оставаясь невидимкой.

Пока сидел в засаде, я кого только не увидел: и абсолютно пьяную отличницу, без зазрения совести опустошающую желудок рядом с мусоркой, и королеву бала Тессу (она, как и следовало ожидать, победила в гонке за корону), раскуривающую сигарету, и страстно целующуюся с физруком, пока выпускники топчутся в медленном танце, училку по английской литературе. Лишь тот, кого я ждал, не торопился с визитом.

Выпускной подходил к концу. Я уже решил, что сегодня не судьба отомстить, но тут на площадку вывалилась футбольная команда почти в полном составе во главе с Питером. Они громко ржали, пили из бутылки виски и обсуждали мою сестру. В этот момент я за малым не сорвался. Безумная мысль выйти и пробить им головы чуть не разрушила мои планы. Я с трудом сдержался и продолжил наблюдать за сворой мерзавцев, потешающихся над позором Авы. Из их пьяной болтовни я понял, что Андерсон не просто оскорбил сестру, он еще и растрепал всем о совершенном «подвиге».

— Гнусный ублюдок, — прошептал я, сжимая биту. — Недолго осталось тебе ухмыляться. Это последнее унижение, которое ты смог нанести кому-либо.

Наконец бутылка опустела, и футбольные царьки засобирались обратно в танцевальный зал. Я ощутил холодок и покалывания в области сердца — мне до сих пор не представилась возможность свести счеты. Шансы выстоять против восьмерых горилл равны нулю. Тогда я взмолился: «Если кто-нибудь меня слышит — Бог, черт, ангелы или сам дьявол, — помогите мне совершить возмездие!»

Видимо, мои слова дошли до высших сил. Когда почти все ушли с площадки, Питер крикнул им вслед:

— Я пойду отолью в кусты — неохота тащиться в сортир через зал на глазах у всех!

— Окей, — ответил ему, по-моему, Джонсон. — Догонишь тогда, а то всех хорошеньких телочек разберут. Останутся такие уродины, что даже эта Твинн покажется тебе королевой красоты.

— Да пошел ты! У меня есть уже королева!

— Которая тебя знать не хочет, — заржал другой придурок.

— Она просто для вида ломается, понял меня, ублюдок?! — со злостью проорал Андерсон.

— Поцелуй меня в зад! — сказал напоследок один из дегенератов и скрылся за дверью.

Я замер и вскоре услышал, как Питер продирается через кусты, матерясь сквозь зубы, совсем рядом, буквально в пяти метрах. От предвкушения близости расплаты кровь бросилась мне в лицо и вена на шее запульсировала в бешеном танце. Я не чувствовал страха, лишь радостное возбуждение. До меня донесся звук расстегивающейся ширинки, и я понял: сейчас или никогда. Я надел маску и, сжав обеими руками биту, начал подкрадываться к жертве. Мне оставалась всего пара шагов, когда я случайно наступил на сухую ветку. В тишине, разбавляемой только характерным журчанием, хруст прозвучал как выстрел. Андерсон повернулся и увидел меня в маскарадном костюме с битой в руках.

— Какого чер…

Он не успел договорить — ему на голову обрушилась бита со всей силы, на какую я был способен. От неожиданного удара Питер повалился, как переполненный мусором мешок. Кровь тонкой струйкой стекла по его лицу, и ее вид пробудил во мне чудовище. Ноздри затрепетали, я, как зверь, учуял мускусный запах насилия. Он воодушевил и ожесточил меня. В ярости я снова атаковал лежащего у моих ног соперника. Метил по коленям, чтобы он больше не мог бегать, и по рукам, чтобы он больше не мог держать мяч. Удар за ударом я уничтожал его надежды на будущее в команде университета, а в дальнейшем и штата. Одежда на изувеченном теле пропиталась кровью. В пылу свирепого неистовства я даже не заметил, что Андерсон давно лишился сознания и, возможно, мертв. В помутневшем разуме пульсировало исключительно «я должен уничтожить его!»

Когда я занес окровавленную биту для завершающего удара по лицу, которое так привлекало Аву, мою голову пронзила невыносимая боль. Вены на лбу и шее вздулись и будто наполнились жидким огнем. Волосы встали дыбом, словно в меня ударила шаровая молния. Меня затрясло, покорежило и стало выворачивать наизнанку. Клянусь, я чувствовал, как мои внутренности соприкасаются с воздухом. Я выронил орудие мести, упал на колени рядом с похожим на кусок разделанной туши квотербеком и почувствовал под ладонями влажную от его крови землю и какой-то комок из ткани. До воспаленного мозга дошло понимание, что это маска, упавшая с моего лица, но мне было наплевать. Перед глазами замелькали картинки. Сначала слишком быстро, будто кто-то перематывает фильм, затем все остановилось, и я увидел последний кадр своего сна.

Я умирающий старик в окружении родственников. Кто-то входит в палату, несмотря на протесты врача. Родные, столпившиеся возле моей больничной койки, расступаются, и я вижу пожилого полицейского детектива. Его лицо мне смутно знакомо, но никак не вспомнить, при каких обстоятельствах произошла наша встреча.

— Детектив Джордж Смит, отдел по расследованию убийств полиции Питтсбурга, — представляется вошедший.

Позади него неловко мнется молодой человек, по всей видимости, напарник, не разделяющий действий Смита, но и не препятствующий ему.

— Том… — Наткнувшись на ледяной взгляд моего младшего сына, Смит поправляется: — Мистер Томас Слаер, сэр, у нас…

— Что все это значит, детектив? — перебивает его голос старшего сына, Роя. — Мой отец умирает, мы пришли проститься с ним, вероятно, это наша последняя семейная встреча, а вы берете и врываетесь к нему в палату! Кто вам позволил?

— Приношу извинения за вторжение в столь скорбный для вашей семьи час, но у нас… — Он поворачивается к коллеге, и тот печально качает головой. — У меня есть несколько вопросов касаемо…

Далее события происходят молниеносно. Я выхватываю из рук ангела смерти ножницы, беззвучно говорю «я согласен» и перерезаю нить, связывавшую мое тело с душой. Со стороны это выглядит иначе: я резко приподнимаюсь над кроватью, хватаюсь за сердце, и непрерывный пронзительно-тонкий писк аппарата подтверждает мою смерть…

Вдруг Питер застонал и приоткрыл глаза. Видение стремительно начало меркнуть, а потом и вовсе оборвалось.

— Нет! Нет!! Нет!!! — заорал я вне себя от ярости, забыв об осторожности — снова от меня ускользнула история прежней жизни. — Это ты виноват! — Я принялся в исступлении пинать замолкшего Андерсона. — Почему?! Почему ты не сдох?! — ревел я, как безумный.

Со стороны школы донеслись голоса, зовущие Питера. «Надо немедленно уносить ноги! Жаль, конечно, что я не добил ублюдка и лишился возможности узнать свое прошлое, но, надеюсь, он никогда не оправится от сегодняшней взбучки».

Я перестал избивать обидчика сестры и стал искать пути к отступлению. Как бы то ни было, мысль о том, что Андерсон проведет остаток жизни в инвалидном кресле, устраивала меня в качестве сатисфакции. Я подобрал биту с маской и, максимально пригибаясь к земле, добежал кое-как до мусорного бака.

Едва я спрятался за баком, раздался оглушительный вопль — какая-то девка нашла квотербека. На ее крик сбежался народ. Я быстро пересек школьный двор и побежал, пока все отвлеклись на состояние моей жертвы и не начался поиск виновника.

Я мчался как угорелый к реке и спасительному дубу, и в моей голове билась лишь одна мысль: «Теперь я знаю свое имя из прошлой жизни: Том Слаер».

Утром двадцать пятого мая я проснулся бодрым и веселым, меня грели воспоминания о вчерашнем вечере, несмотря на возникшие затруднения и некоторую незавершенность мести.

До дома я добрался без приключений. Удача сопутствовала мне, и я, как и по дороге в школу, никого не встретил. Даже машины службы «911», обязанные лететь на всех парах к месту избиения гордости футбольной команды, не застали меня ни на шоссе, ни возле дома. Окровавленные балахон и биту я спрятал в тайнике, который еще в детстве мы с Авой устроили в корнях дуба-исполина. Никто, кроме нас двоих, не смог бы найти этот хитрый схрон.

Мне захотелось очиститься от крови поверженного врага немедленно, вопреки здравому смыслу, ведь меня могли застукать не так далеко от школы и заподозрить в преступлении. Однако я решил, что принимать душ дома среди ночи — еще более опасное занятие с точки зрения расспросов, чем купание в реке. С огромным удовольствием я окунулся с головой в прохладную воду, и она постепенно смыла следы преступления с моего тела. Чем дольше я плавал, тем больше успокаивался. К моменту выхода на берег я снова мог трезво мыслить.

Домой я попал так же, как и вышел, — через заднюю дверь в кухне. Бесшумно поднявшись наверх, я потоптался возле комнаты сестры, размышляя, надо ли тревожить ее. Беспокойство победило, и я решил всего лишь одним глазком заглянуть и убедиться, что с Авой все в порядке.

Вопреки моим ожиданиям она не спала. В отражении зеркала, висящего напротив двери, я увидел ее сидящей возле окна. Взгляд Авы был устремлен в одну точку. Ее неподвижная фигура мне напомнила статую горгульи, держащей свой вечный пост на стенах Нотр-Дама. «Интересно, видела ли она, как я прокрался через задний двор, или настолько погрузилась в себя, что даже не заметила, что на улице глубокая ночь?»

Я опустился на колени перед сестрой, но она даже не шелохнулась. Тогда я прошептал:

— Все хорошо, родная. Ложись спать и забудь об этом кошмаре. Больше тебя никто не обидит. Я всегда рядом.

Ава посмотрела на меня огромными, полными боли глазами и, словно сомнамбула, пошла к кровати. Откинув одеяло, она так же молча и безучастно легла и закрыла глаза. Через несколько минут я услышал ровное дыхание и понял, что Ава заснула. Я подошел к спящей сестре, провел рукой над ее головой, тихо произнес:

— Завтра все будет иначе. От боли не останется и следа, — и ушел.

Утром мне показалось, что сестре стало легче. И хотя Ава не мурлыкала, как обычно, одну из популярных песенок, накрывая стол к завтраку, выглядела она намного лучше, чем накануне. Только круги под глазами и печальный взгляд выдавали вчерашнее потрясение.

— Как ты себя чувствуешь, милая? — заботливо спросила маман сестру, намазывая джем на тост.

— Неплохо.

Ава явно не желала поддерживать разговор о Питере, но мать не заметила этого или сделала вид, что не заметила. Она болтала о чудесной погоде, о том, какие безответственные пошли нынче пациенты, словно вчера не успокаивала рыдавшую от унижения дочь, и наконец добралась до соседей.

— Как хорошо, что у нас такая замечательная доченька, не правда ли, дорогой? Мне бы не хотелось ссориться с миссис Андерсон из-за вчерашнего казуса и терять партнершу по игре в покер. Жаль, Авочка, что у вас ничего не срослось. Мы с Оливией так надеялись стать родственницами — уж больно ей не по нраву эта выскочка Тесса. Вальддштейны, без сомнений, достойные люди, но… — маман понизила голос, будто ее кто-то мог услышать, — …но их дочка…

— Мэри, ну что ты такое говоришь! — раздался раздраженный голос отца. — Авраам Вальддштейн — великолепный врач, а его жена — прелестная женщина, которая, кстати, каждый год голосует именно за твои розы на городском конкурсе садоводов-любителей. И Тесса, по моему мнению, милая девушка.

В который раз я поразился бездушию матери. Спокойно завтракавшая до этого момента Ава резко поднялась из-за стола и со словами «я наелась, спасибо» ушла в свою комнату. Я тоже не стал дальше слушать продолжающуюся шепотом перебранку родителей и отправился вслед за сестрой.

Теперь я понял, что ошибался. Ей не стало легче, она целиком и полностью погрузилась в свою боль. Спокойствие Авы и настораживало, и радовало меня. Радовало, потому что я физически не выношу слез сестры; настораживало, потому что, судя по книгам, она должна плакать или как-то по-другому бурно переживать предательство любимого. Я поднимался по лестнице и совершенно не представлял, какие слова должен произнести сверх тех, что сказал вчера, чтобы помочь сестре. В итоге я решил просто оставить ее в покое, трусливо посчитав, что Ава сильнее, чем кажется, и через пару-тройку дней все станет как прежде.

Стыдно признаться, но сейчас меня больше занимало откровение, снизошедшее на меня во время избиения Питера. Я был возбужден новой информацией о своем предыдущем воплощении и рад, что неизвестность, сводившая меня с ума, немного прояснилась. Имя! Теперь я знал имя! Два коротких, но таких важных для меня слова: Том Слаер.

Мой щенячий восторг прервал звонок телефона, раздавшийся внизу. Я бы не обратил на него внимания, если бы маман, поднявшая трубку, не стала громко ахать и причитать:

— Да что же это такое творится! Прямо в стенах школы избили! Какое счастье, что Авочка решила остаться дома, ведь, пойди она с Питером, и ее могли обидеть или того хуже…

Дальше я не стал слушать ее кудахтанье. И так было понятно, что новость о вынужденной дисквалификации Андерсона уже разлетелась по всему городу и полицейские, несомненно, будут опрашивать всех — и присутствовавших на выпускном, и отсутствовавших.

Почти сразу я услышал, как дверь Авы открылась, и сестра стремительно спустилась к матери.

— Кто звонил? Что-то случилось с Питером, мама? Речь же о нем?

Неожиданно поведение сестры разозлило меня. Какие же могут быть варианты? Маман так орала в трубку, что слышал весь квартал! И вместе с тем я почувствовал разочарование от того, что после такого некрасивого поступка по отношению к ней сестра беспокоилась об этом ублюдке. Жаль, я его не убил. Гнев поднял приплюснутую, как у змеи, голову и зашипел: «Никто бы жалеть не стал о его смерти!» Однако в глубине души я понимал, что многие в этом городишке очень даже стали бы сожалеть о скоропостижной кончине лучшего в истории школьной команды квотербека. И этот факт злил еще сильнее.

— Да, дорогая, — мягко произнесла маман.

Со мной она никогда не говорила таким тоном.

— Кто-то напал на Питера возле школы и сильно избил его.

Почему никто не говорит, что этот подонок был безобразно пьян?

— Он сейчас без сознания в городской больнице.

Голос сестры стал вдруг визгливым и неприятным.

— Я поеду к нему! И вы не сможете остановить меня! Никто!

Я понял, что последняя фраза предназначена мне.

— Что ж, — тихо пробормотал я, поудобнее устраиваясь на тахте, — никто так никто.

— Милая, тебе не кажется, что это не очень хорошая идея? Питер пока не пришел в сознание… — подключился к разговору папенька, забыв, что Ава может быть ужасно упрямой, если что-то вобьет себе в голову, и в такие моменты ей лучше не мешать.

— Нет, я поеду! Хочу увидеть все своими глазами!

— А-а-а, вот это совсем другое дело! — улыбаясь, промурлыкал я. — Убедиться лично, что твой обидчик получил по заслугам, и не когда-то там в будущем, а здесь и сейчас, — это я понимаю.

Следующая мысль окончательно вернула мне отличное расположение духа: «Так вот почему вчера Ава сидела такая печальная — ее тяготили мысли о том, что Андерсон не будет наказан за ее унижение. Она плакала из-за невозможности отомстить. Как хорошо, что я сразу решил этот вопрос и моя любимая сестренка снова будет улыбаться мне!»

Полностью успокоившись, я зевнул и заснул сном невинного младенца.

Наутро после выпускного я проснулась с ужасной головной болью. С трудом разлепила глаза, приподняла раскалывающуюся черепушку, и взору предстала картина маслом — разгромленная варварами комната. «Проклятье! Что тут стряслось?»

Попытка воссоздать вчерашние события отозвалась приступом мигрени. Воспоминания, будто подернутые дымкой, походили на старые черно-белые фотографии, более не вызывающие никаких эмоций. Я помассировала виски и, морщась, откинулась обратно на подушку. Наблюдая за передвижением солнечного зайчика по потолку, я еще раз рискнула восстановить в памяти вчерашний день. «Так, с утра я думала, как заставить Адама не ходить на выпускной. Потом мы всей семьей поехали на вручение аттестата. Питер упал, когда шел… Питер! Как я могла забыть о мерзком звонке этого подонка?!»

Я резко села, не обращая внимания на острую пульсирующую боль, растекающуюся от левого виска к затылку. Обида и гнев, стертые каким-то чудесным образом из действительности, нахлынули с новой силой, непрошеные слезы покатились по щекам. Я вспомнила каждую мелочь, приключившуюся с момента звонка до погрома комнаты и уговоров родителей покинуть ее. «А что случилось потом?» Дальше провал, пустота. Сколько я ни силилась, не могла извлечь из памяти хоть какие-нибудь подробности. «Наверное, я заснула от пережитого потрясения».

Но самое странное — среди логичных и понятных эмоций, вызванных поступком Питера, мною постепенно овладевало незнакомое чувство торжествующей ярости. Оно было настолько сильным и приятным, что я перестала реветь. И вместе с тем у меня возникло ощущение, будто кто-то ласково гладит меня по голове. Боль потихоньку разжала стальные объятия, и даже дышать стало легче.

Я снова легла и заметила, что зайчик перепрыгнул с потолка на стену. Приглядевшись, я поняла, что солнечное пятнышко похоже на морду кота. «Хм, солнечный котик», — улыбнулась я, и мысли о произошедшем стали чуть менее горькими.

Впервые со мной поступили столь мерзко. Играть чувствами живого человека, вселить в него надежды, а потом растоптать прилюдно — поступок низкий и недостойный.

— Все-таки Адам оказался прав: Питер — дегенерат, а не принц на белом коне. А я, дурочка, хотела ведь, чтобы он стал моим первым мужчиной! Гнусность совершил Андерсон, а стыдно почему-то мне… Адам… Страшно подумать, как он отреагировал, когда узнал о моем унижении.

Я закрыла лицо руками, боясь представить, что мог задумать брат в качестве мести Питеру. Он даже грубо сказанное в мой адрес слово плохо переносит, а тут такое.

— Надеюсь, ему не пришла в голову какая-нибудь радикальная затея. Мальчишки — всегда мальчишки, в первую очередь думают о физической расправе. Питер — здоровый парень, который тренируется с младших классов, а Адам — щуплый ботаник. Хоть брат и обладает взрывным характером, по натуре он скорее созидатель, нежели воин, ему ни за что не победить Андерсона в драке… Проклятье! Не хватало еще, чтобы брата покалечили из-за моей наивности. Хорошо, что скоро мы уезжаем в Сиэтл.

Сейчас, оглядываясь на свои поступки в последние месяцы, мне стало стыдно за пренебрежительное отношение к Адаму, за возникшее желание быть единственным ребенком в семье, за грубое поведение и крайний эгоизм.

Несмотря на опасения за брата, настроение у меня немного улучшилось. Сожаления потихоньку теряли краски, а потом и вовсе растворились. Странное спокойствие заполнило меня от макушки до пят, будто кто-то забрал все мои печали. Хотелось остаться в объятиях постели навсегда — так хорошо и уютно мне было.

Но встать все же пришлось. Не снимая пижаму (а зачем ее снимать?), я поплелась умываться, перешагивая через обломки надежд и чаяний. В зеркале отразилась красная опухшая физиономия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это я.

— Да-а-а, Ава, ты и раньше не могла считаться красавицей, а сейчас и вовсе, мягко говоря, страшилище. Неудивительно, что Питер посмеялся над тобой. — Желудок недовольно заурчал, и я вспомнила, что в последний раз ела за завтраком вчера. — Девиз брюха: «Мне все равно, что ты чувствуешь, я хочу есть!» — усмехнулась я.

Мою рефлексию прервал еле слышный из ванной комнаты трезвон стационарного телефона. Я вернулась в спальню и прислушалась. Звонили из клиники отца — кто-то из пациентов отменил прием.

Вероятно, мама услышала мои передвижения по комнате и поняла, что я наконец проснулась.

— Ава, спускайся и помоги мне накрыть стол к завтраку!

Кое-что никогда не меняется. Мама считает, что ничто так не отвлекает от дурных мыслей, как домашние дела и вкусная еда. Я быстро натянула любимую растянутую футболку с Губкой Бобом и шорты и спустилась на первый этаж.

Мама намазывала обожаемый мною с детства малиновый джем на тонкие тосты. Кинув на меня взгляд, она на секунду скривилась от моего внешнего вида (мама ненавидит эту футболку), но решила сегодня не поднимать вопрос старой одежды и осведомилась о моем самочувствии.

— Неплохо, — уклонилась я от прямого ответа и взялась расставлять на столе кружки и тарелки ради того, чтобы хоть чем-то занять себя и не отвечать на неприятные вопросы.

Я люблю родителей, знаю, что они желают мне только добра, но сейчас я была не в силах выносить жалость с их стороны.

Пока мы завтракали, мама старалась развлечь нас с папой болтовней. Я не слишком прислушивалась к тому, что она говорила, пока речь не зашла об их с матерью Питера разбитых надеждах на наши отношения. Мне совершенно расхотелось есть, и я ушла к себе в комнату.

Забравшись с ногами на широкий подоконник — любимое место для чтения и размышлений, — я посмотрела в окно. День обещал быть ясным, а у меня в горле снова встал ком.

— Ну зачем сыпать соль на раны? Неужели мама думает, что раз я не плачу беспрерывно и не закатываю истерики с битьем посуды, значит, мне уже не больно? Как можно так сильно держаться за репутацию и не понимать, что меня унизили, считай, на весь город? Местным сплетницам теперь долго будет что обсуждать.

Слезы вновь навернулись на глаза, но уже не столько от обиды, сколько от возмущения.

— Люди так часто рассуждают об эффекте бумеранга, что, мол, за любое причиненное зло обязательно придет расплата. И где этот ваш хваленый бумеранг? Если бы справедливость существовала, то Питер бы уже горько сожалел о содеянном.

Невольно руки сжались в кулаки, и захотелось разбить ими окно, а лучше — ударить по смазливому лицу Андерсона.

Внизу опять раздалась требовательная трель телефона. «Наверное, снова из клиники звонят». Однако вместо спокойного голоса отца я услышала, как мама громко причитает об отсутствии безопасности в современных школах и о необходимости позвонить миссис Андерсон, чтобы выразить ей поддержку. Я вихрем спустилась на кухню, чтобы узнать, что произошло.

— Кто звонил? Что-то случилось с Питером, мама? Речь же о нем?

Я постаралась, чтобы в голосе не прозвучали нотки надежды.

— Соседка Андерсонов звонила. Кто-то избил Питера в конце выпускного, да так, что до утра он находился в коме. Сейчас врачи заверяют, что худшее уже позади, его жизни ничто не угрожает, хоть он пока и не пришел в сознание. Бедный мальчик! Он больше никогда не сможет играть в футбол, а ведь считался таким перспективным квотербеком! — Мама так сокрушалась, словно это ее сын находится почти при смерти. — Полиция уже начала расследование, — презрительно фыркнув, добавила она — судя по всему, маму и ее подруг возмутил тот факт, что полицейские подозревают кого-то из местных в этом вопиющем происшествии. — Все, что ни делается, — к лучшему. Хорошо, что ты осталась дома, в безопасности, — договорила мама, игнорируя причину, по которой я отсутствовала на выпускном.

— Я поеду к нему!

Мне нужно было убедиться своими глазами, что бумеранг справедливости все-таки существует. Родители отговаривали меня от визита, мотивируя тем, что Питер все равно без сознания, и только Адам молчал, никак не комментируя произошедшее, даже не вышел из комнаты.

Я быстро переоделась в первые попавшиеся под руку джинсы и более приличную футболку, прыгнула на любимый байк и помчалась в больницу.

На входе я столкнулась с Тессой. Окинув друг дружку недружелюбным взглядом, мы, тем не менее, поздоровались. Все-таки больница — не место для выяснения отношений.

Практически одновременно мы подошли к дежурной медсестре, чтобы осведомиться о состоянии Питера.

— Добрый день, юные леди, — пропела лучезарно улыбающаяся медсестра, что выглядело довольно странно, учитывая, что мы пришли в отделение для тяжелобольных пациентов.

— Я бы хотела навестить Питера Андерсона, если он пришел в сознание, — быстро сказала Тесса.

Сестра посмотрела в компьютер и ответила:

— Да, мистер Андерсон пришел в себя час назад, и его перевели в палату интенсивной терапии. Кем вы приходитесь мистеру Андерсону?

— Невестой, — одновременно отозвались мы с Тессой.

Лучезарная улыбка чуть омрачилась непониманием, но вскоре облегченный мозг медсестры решил не заморачиваться представшей перед ним задачей, и она произнесла:

— Третий этаж, палата номер триста три. Можете воспользоваться лифтом. Не забудьте о безопасности пациента. Хорошего вам дня! — И она переключила внимание на следующего посетителя.

Мы молча зашли в лифт. Тесса, до сих пор не проронившая ни слова, кроме «привет», вдруг выпалила:

— Мне очень жаль, что Питер так гнусно поступил с тобой, Ава! Клянусь, я ничего не знала о его планах!

— А тебя не смутило, что он пригласил меня на выпускной бал? — съязвила я.

— Мы с ним тогда крупно поссорились, и я подумала, что таким образом он мне решил отомстить.

— «Таким» — это каким? Пойти на бал с жуткой уродиной и ботанкой Авой Твинн?

Я разозлилась, потому что мне было проще думать о Тессе как о враге, а не просто как о такой же девчонке, как я.

— Я не считаю тебя уродиной, — мягко сказала Тесса. — Да, ты немного странная и отстраненная, у тебя необычные волосы и кожа, но это делает тебя загадочной, а не страшилищем. И еще…

— Что еще?

— Да так, ничего… В общем, мне жаль, что мы так и не подружились в средних классах.

Звякнул колокольчик, и двери лифта открылись. Моя спутница поневоле первой вышла из кабины, а я осталась стоять с открытым ртом, не веря ушам. «Тесса Вальддштейн сказала, что хотела тогда дружить со мной! Она что, забыла, как потребовала больше никогда не подходить к ней?»

— Ты идешь? — спросила Тесса.

— Д-да… да, сейчас.

Кивая, как болванчик, я поспешила за ней к палате Питера.

На пороге мы столкнулись с еще одной медсестрой. Ее огненные волосы всколыхнули воспоминания. «Похоже, это та самая женщина, которая сидела в кафе с миссис Госсипс». Словно подслушав мои мысли, медсестра обернулась, и мне почудилось, что она мне подмигнула. Я потрясла головой, отгоняя странные причуды воображения, и сосредоточилась на причине, которая привела меня в больницу.

Андерсоны расстарались для любимого сыночка и организовали небольшую, но зато отдельную палату. Практически все тело Питера покрывал гипс, лицо представляло собой сплошной синяк, голова была плотно забинтована. Кровать стояла так, чтобы пациент сразу видел, кто входит в палату.

При виде нас Питер начал жутко мычать и биться в конвульсиях. Глаза чуть ли не вывалились из орбит и выражали крайний ужас, приборы, трубки которых обвивали тело бывшего квотербека, словно клубок змей, визгливо запищали. Через минуту в палату ворвались доктор и уже другая медсестра. Врач попытался успокоить пациента, но тот стал издавать еще более громкие гортанные звуки и порывался то ли встать с кровати, то ли что-то показать. Тогда медсестра молниеносно ввела ему успокоительное, а нас попросили удалиться. Мы с Тессой удивленно переглянулись, но спорить не стали и вышли из палаты.

— Как ты думаешь, что с ним? — шепотом спросила меня Тесса.

Я пожала плечами и сказала:

— Наверное, последствия травм.

Но про себя подумала: «Он разнервничался, когда увидел меня… Нет, это не просто нервы, это страх. Что же видел Питер, что один взгляд на меня вызвал у него панику?»

Больше я не навещала Андерсона, ни в больнице, ни после выписки.

Весть о том, что с Андерсоном чуть не случился сердечный приступ во время визита двух бывших девушек, быстро разнеслась по Даун Крику. Сначала я грешила на Тессу, но где-то через пару недель она мне позвонила и пригласила в кофейню поговорить. Адам возражал против нашего перемирия, но мне стало любопытно, и я пошла на встречу вопреки его желанию.

Тесса ждала меня за крайним столиком возле окна. Когда-то за ним всегда сидел мистер Оак, считавшийся местным сумасшедшим. По профессии он был дендролог, а еще преподавал историю штата в нашей школе. Говорят, мистер Оак тронулся умом, изучая легенды коренных американцев из племени суквомиши. Он утверждал, что наш древний дуб, растущий недалеко от городской черты, — священное дерево, под которым приносились кровавые жертвы злому духу. В детстве мы с Адамом любили подсаживаться за столик к мистеру Оаку и слушать его рассказы. Даже пытались найти обитель духа под корнями дуба, но, естественно, ничего не обнаружили, кроме старой норы какого-то животного.

При виде одноклассницы я не смогла сдержать нотки вызова в голосе.

— Привет, Тесса. Чем обязана приглашению?

— Привет, Ава! Я просто решила наверстать упущенное, ведь скоро все разъедутся в разные стороны. Ты же в Сиэтле будешь учиться?

— Да, в Колледже искусств и наук. А ты куда поступать планируешь? Наверное, в один из университетов Лиги плюща?

— Нет, — рассмеялась Тесса. — Родители не потянут такое образование — слишком дорого, — да и отец не хочет отпускать меня куда-то без присмотра. Я еду в Мичиган, там у нас родственники.

Мы заказали по чашке капучино. Подумав, я взяла еще и кусок любимого вишневого пирога. И затем решила проявить вежливость:

— Как Питер?

На самом деле, после того, как увидела заключенного в гипс несостоявшегося бойфренда, я почувствовала себя отомщенной и влечение к нему пропало. Чудеса, да и только. Казалось, нанесенная рана никогда не затянется, а на деле уже через пару дней плевать я хотела на всю эту историю.

Единственное, что мне причиняло боль и раздражало, — это пересуды городских сплетниц, утверждающих, что неспроста я не пошла на выпускной и что избиение Питера — моих рук дело. Некоторые даже умудрились приплести Адама. Слава богу, у полицейских мозгов побольше, они понимают, что такие тщедушные особи, как мы с братом, вряд ли смогли бы нанести подобные увечья здоровенному парню. К тому же родители подтвердили, что вечером их дети не покидали отчий дом.

— Уже немного лучше, но ему предстоит провести в больнице как минимум пару месяцев. — Тесса запнулась. — И… маловероятно, что теперь он куда-то поступит. Его оценки оставляют желать лучшего, а спортивной стипендии он лишился. Хорошо, если Питер сможет хотя бы ходить со временем, но играть — точно нет.

— Мне жаль, — выдавила я из себя и так сильно сжала стакан с кофе, что он немного выплеснулся.

— А ты-то тут при чем? — удивилась моя собеседница. — Или думаешь, кто-то верит этим сплетницам? Им лишь бы языками молоть. Расслабься, шеф полиции Стоун — наш сосед, и он буквально вчера говорил моему отцу, что смехотворно считать, будто такая кроха, как ты, смогла бы так отделать квотербека. Забей, поговорят немного и переключатся на кого-нибудь другого.

Пророчество Тессы не сбылось. Люди продолжали шушукаться за моей спиной. Как только я входила в магазин или кафе, все сразу замолкали и отводили глаза. Несмотря на официальную версию полиции — избиение с целью ограбления (с руки Питера пропали дорогие часы), — горожане были уверены в моей причастности. «Не обязательно делать все самой, — рассуждали они, — у нее мог быть сообщник. Ведь недаром бедный мальчик испугался, когда она пришла навестить его». Мысль о том, что «бедному мальчику» просто могло стать стыдно за свое поведение, в результате которого он получил по заслугам, не приходила им в голову. Хотя и это меня сделало бы преступницей. «Подумаешь, бросил накануне выпускного бала. Да, некрасивый поступок, но мальчишки есть мальчишки, что с них взять. Разве можно ломать ноги по такой пустяковой причине, в сущности, невинной шалости?»

Родители сильно переживали по поводу слухов. Особенно мама, которая вынужденно перестала играть в покер по пятницам после того, как миссис Андерсон бросила ей при всех обвинения в мой адрес. А в клинике отца начался массовый отток пациентов. Многие жители Даун Крика боялись лечиться у Чарльза Твинна из-за возможного осуждения общественности.

В этот поистине сложный для мамы период, когда я стала объектом досужих сплетен, папа решил, что мне всенепременно нужна собственная машина. Когда я начала убеждать его, что байка вполне достаточно, мама вскипела и тоном, не допускающим возражений, сказала:

— Юной леди совершенно недопустимо гонять, как какому-то нечесаному байкеру, на мотоцикле. Я этого и раньше не одобряла, но теперь ты выросла и должна забыть о ночных поездках. К тому же зимой тебе будет крайне неудобно приезжать домой. А мы с отцом не сможем часто навещать тебя, у нас слишком много работы в клинике.

Было бесполезно спорить с родительницей в таких вопросах. Она не раз повторяла, что совершила ужасную ошибку, позволив отцу пойти у меня на поводу и приобрести «эту треклятую железяку, позорящую ее репутацию». В конце концов я сдалась и согласилась, что машина — лучший вариант для колледжа, чем мотоцикл, и в середине июля стала обладательницей «Шевроле Импала» 2006 года выпуска.

— Машина не новая, но вполне надежная, — сказал отец, вручая мне ключи.

Адаму никаких подарков не полагалось, и я предложила ему скрепя сердце любимый байк, чтобы хоть как-то смягчить безразличие родителей. В глазах брата расплескался бесконечный ужас.

— Спасибо, наверное, но я не питаю, в отличие от тебя, пристрастия к скорости и плохо управляемым видам транспорта.

Я с облегчением выдохнула. Адам заметил мою реакцию, улыбнулся и добавил:

— При крайней необходимости одолжу у тебя машину. Я, конечно, умею водить мотоцикл, но не могу представить себе ситуацию, в которой мне захотелось бы оседлать твоего железного коня. Мне кажется, такое может произойти, только если встанет вопрос жизни и смерти.

Мы посмотрели друг на друга и прыснули со смеху — что может случиться в Сиэтле?

Я беззаботно смеялась, но в то же время внимательно смотрела на брата. В последнее время он вел себя непривычно, стал каким-то отстраненным, почти не доставал меня контролем и комментариями насчет участившихся встреч с Тессой. Адам либо пропадал в городской библиотеке, либо днями и ночами зависал за компьютером, пытаясь найти какую-то информацию. Несмотря на постоянную занятость подготовкой к переезду в Сиэтл, такое почти безразличие Адама к моей персоне обижало меня. «Одно дело, когда я не хочу его опеки, но большое свинство со стороны брата игнорировать мое существование!»

Подобные мысли часто приходили мне в голову, пока я не убедила себя, что так даже лучше для нас обоих. «Скоро мы уедем в разные колледжи, и, хотя они находятся в одном городе, у нас не будет времени на частое общение — учеба, новые знакомства… К тому же Адам подумывает о подработке в дневное время, чтобы не обращаться за финансовой помощью к родителям. Брату пойдет на пользу общение с кем-то кроме меня, а я получу больше свободы».

На этом я успокоилась и сосредоточилась на сборах. Будущее рисовалось мне радужными красками, и я с нетерпением ждала начала новой жизни в большом городе.

Колледж не обманул моих надежд. Мы с мамой не раз ездили в Сиэтл, но в большей степени это были шоп-туры. Кроме магазинов и кафешек, куда мы заходили перекусить, я нигде не бывала. Сиэтл всегда поражал меня разнообразием и даже некоторым величием по сравнению с Даун Криком. В отличие от Адама, я пребывала в восторге от переезда в крупнейший мегаполис штата Вашингтон. Я находила прекрасным все: оживленные набережные, башню Спейс-Нидл, величественную гору-вулкан Рейнир, манящие гладью водоемы, чудесные парки и, конечно же, музеи. Здесь открывались невиданные перспективы, от которых у меня захватывало дух. Одни фестивали чего только стоили! И люди, много разных, а главное, не знакомых с детства людей! Ощущение свободы пьянило и манило, и я точно знала, что здесь найду друзей и обязательно буду счастлива.

В кампусе меня определили в прелестную комнату с еще двумя студентками. Я немного нервничала перед встречей с ними — мне никогда не приходилось делить пространство с посторонними людьми. Соседки заселились до того, как мы с родителями приехали в колледж, поэтому, на мое счастье, когда пришло время знакомиться, я была не одна.

Я украдкой вытерла потные ладошки о задние карманы джинсов и робко постучала. Дверь открыла высокая чернокожая девушка в спортивных шортах и коротком топе.

— Привет! Ты, наверное, Ава?

Я молча кивнула.

— Я Эмма. А это Аннабель. — Она мотнула головой вглубь комнаты. — Проходи, не стесняйся.

Я шагнула через порог и застыла, не сводя глаз с девушек. Эмма напомнила мне Наоми Кэмпбелл и Лизу Лесли одновременно. В ней чувствовалось сочетание пластики и грации пантеры с мощью и неистовством ягуара.

— Привет, — чуть хрипловатым голосом лениво поздоровалась Аннабель, миниатюрная латиноамериканка. — Добро пожаловать.

Манера речи выдавала в ней истинную дочь Техаса. Она полулежала на кровати возле окна в джинсах и футболке с надписью «Женщины могут».

В комнате царил живописный бардак, везде были навалены одежда, книги и личные вещи. Глядя на столь милый сердцу беспорядок, я чуть расслабилась и поняла, что здесь мне будет хорошо. Мама же возмущенно цокнула, хотя ничего не сказала. Мне досталось место возле ванной, что вполне устроило меня. Вскоре после непродолжительной беседы, в ходе которой выяснилось, что Эмма — из Майами, штат Флорида, а Аннабель, как я и предполагала, из Эль-Пасо, штат Техас, родители уехали.

Едва за ними захлопнулась дверь, как Эмма поинтересовалась:

— У тебя есть парень? — Не успела я ответить, как она добавила, хитро улыбаясь: — Фигурка у тебя что надо. Могу познакомить тебя с парнями из баскетбольной команды. Они любят «белоснежек».

Слова застряли в горле от неожиданности. Я не представляла, что ответить, чтобы не обидеть новую знакомую. Видя растерянность на моем лице, Эмма прыснула со смеху, а Аннабель сказала:

— Не обращай на нее внимания, Ава. Эмма думает, что люди забудут, как она сюда поступила, если будет шокировать их своими нападками и поведением.

В голосе Аннабель не было издевки, но Эмма тут же вспылила:

— А что, спортивная стипендия теперь считается чем-то позорным? Раз я играю в баскетбол, то недостойна получить степень бакалавра изящных искусств? И вообще, таким малышкам, как некоторые, невдомек, что учиться в колледже — это не драть глотку на сборищах фригидных баб!

— У меня рост как у Венеры Милосской! — заорала в ответ вторая спорщица. — Это ты каланча! И у нас не сборища, а митинги в поддержку прав женщин!

— Не вижу разницы!

Я молча открывала рот, как рыба, выброшенная на берег, не понимая, как их разнять. Лишь спустя несколько минут догадалась, что их пикировки — это норма, девушки отнюдь не ссорятся. Спор завершился так же внезапно, как и начался.

— Так что насчет парня-баскетболиста с большим достоинством, Ава?

Я отрицательно покачала головой.

— Что ж, я попыталась, — продемонстрировав голливудскую улыбку, сказала Эмма и плюхнулась рядом со мной на кровать. — А может, ты из этих параноидальных истеричек?

Она показала ногой на соседку.

— Прости, но тоже нет.

— У тебя есть братья или сестры? — спросила меня Аннабель, игнорируя подкол. — У меня вот четыре старших брата.

Я знала, что рано или поздно этот вопрос мне зададут, но не ожидала, что так быстро. Я уже хотела рассказать им об Адаме, но резко передумала. Ведь не только брату могли не понравиться мои новые подруги, но и они, как когда-то Тесса, могли отказаться дружить со мной после знакомства с ним. Я почувствовала горечь страха в горле, поэтому, помедлив, ответила:

— Нет, я единственный ребенок в семье. — И, чтобы отвлечь девушек от щекотливой темы, полюбопытствовала: — Почему же ты присоединилась к феминисткам, если выросла среди мужчин?

— Ага, мне тоже интересно. Скажи, Анн: как девочка, которую всю жизнь носили на руках отец и братья, стала ярой мужененавистницей?

— Вот поэтому и стала, — процедила Аннабель, и ее глаза угрожающе сощурились. — Ты хоть знаешь, каково это — расти под постоянным контролем, когда тебе беспрерывно диктуют, как ты должна выглядеть, с кем дружить и как себя вести?

«Ох, как я тебя понимаю!» — подумала я.

— Я с трудом завоевала право поступить именно в Сиэтл, подальше от многочисленных родственников… И, кстати, феминистки не ненавидят мужчин.

Я испугалась, что снова начнется перепалка, поэтому решила увести разговор в другую сторону:

— У вас есть хобби? Я вот обожаю гонять на мотоцикле и увлекаюсь фотографией.

— Я люблю стрелять из ружья, но у нас в Техасе это не хобби, а часть жизни, — пожала плечами Аннабель. — Еще верхом ездить люблю.

— Я с детства только и делала, что отрабатывала броски на заднем дворе. На другое времени не оставалось. Зато я первая из семьи поступила в колледж, — гордо произнесла Эмма и, скрестив руки на груди, с вызовом посмотрела на нас.

Аннабель промолчала, а я коснулась запястья Эммы и сказала:

— Думаю, это потрясающий результат. Уверена, семья очень гордится тобой.

На этом разговор исчерпал себя, и мы начали разбирать вещи, пытаясь хоть немного привести комнату в приличный вид.

Адам пришел в бешенство, когда узнал, что одна из моих соседок — яростная феминистка, а другая меняет парней как перчатки. Я сразу же пожалела, что рассказала ему об Эмм и Анн. Брат попытался убедить меня держаться от них подальше, а лучше — попросить другую комнату. Я искренне не понимала, почему Адам против первых в моей жизни настоящих подруг. Они ведь такие классные, веселые, щедрые и отзывчивые! Раньше я могла максимум мечтать о друзьях. Да, я никогда не знала одиночества, с первых дней обо мне заботился брат, но сейчас я выросла и мне нужно больше общения за пределами семьи. Из-за девочек мы крупно поссорились.

Сначала я сильно переживала, что сделала больно любимому брату. Потом, обдумав ситуацию, я решила дать ему время смириться с тем, что наша жизнь изменилась, причем, скорее всего, навсегда.

Адаму тоже необходимо было социализироваться — познакомиться с новыми людьми, завести приятелей и, может, даже влюбиться, — поэтому я стала все реже звонить ему и писать, давая понять, что и он волен распоряжаться жизнью так, как хочет. Спустя время Адам нехотя отдалился и перестал вмешиваться в мою жизнь.

Проходили дни и недели. Я с удивлением обнаружила, что втянулась в учебу и прогулки с друзьями по Сиэтлу и перестала скучать по брату и провинциальной жизни Даун Крика. Школьные перипетии стали казаться далекими и туманными. Лишь редкие поездки домой напоминали о том, что все это когда-то имело значение.

В начале февраля подруги решили затащить меня на вечеринку в честь Дня всех влюбленных, на которую должны пожаловать старшекурсники с юридического факультета Сиэтлского университета. Я вяло отбивалась от их приставаний. С одной стороны, давно пора было развеяться и перестать корить себя за разрыв отношений с братом, а с другой — на вечеринке, кроме Эммы, Аннабель и пары девочек из кампуса, не будет знакомых. По привычке я боялась неодобрения Адама, но потом решилась: «Проклятье! Я сама хотела, чтобы Адам ушел из моей жизни, он больше не вправе контролировать меня! Я взрослая и могу сама принимать решения!»

Я пошла на вечеринку. И там познакомилась с Доном Трикстером. Эта встреча перевернула всю мою жизнь. В буквальном смысле.

Лето 2008 года пролетело незаметно. Большую часть времени я был предоставлен сам себе — Ава и родители занимались подготовкой сестры к предстоящему обучению в Колледже искусств и наук Сиэтлского университета. Сам я собирался учиться на вечернем отделении Школы визуальных концепций на веб-дизайнера. Оплата там в разы ниже, чем в колледже Авы, на который отец с матерью копили с момента нашего рождения. Маман любила повторять: «Мы можем позволить себе оплату учебы лишь одного ребенка», — но это вранье. Просто о моем будущем предки не беспокоились. Меня не ранило подобное отношение, напротив, я также считал, что сестре хорошее образование гораздо нужнее, чем мне.

Черт, я даже не понимал, хочу я в колледж ради себя или только из-за потребности быть рядом с Авой. Однажды в книге я наткнулся на цитату: «Любить кого-то по-настоящему — это давать этому человеку жизненное пространство без своего присутствия». Возможно, так оно и есть, но я пока не готов к такому подвигу. Балансируя между потребностью контролировать каждый шаг сестры и желанием видеть ее счастливой, все, что я мог сделать, — это принять решение поехать учиться в другой колледж Сиэтла. Учеба на вечернем отделении позволит мне подрабатывать в дневное время и иногда навещать Аву.

Пока сестра притворялась, что ее не волнует шушуканье горожан, считающих, что она виновна в избиении Питера, и позволяла матери развивать бешеную активность по ее сборам в колледж, я занимался расследованием новых фактов о своем предыдущем воплощении.

Первым делом я попытался найти в интернете сведения о себе, хотя и не питал лишних иллюзий — кроме имени, я не знал ничего. Вбив в поисковик «Том Слаер», я получил сотни ссылок. Оказалось, сочетание таких имени и фамилии на территории Америки вовсе не редкость. Можно было бы сузить круг поисков до года рождения или города проживания, но подобной информацией я, увы, не владел. Я не мастак определять возраст на глаз, но, тщательно припомнив свои сны, рассудил, что на момент смерти в прошлой жизни мне было где-то шестьдесят-семьдесят лет. На вечный покой я отправился приблизительно в феврале 1990 года, то есть в то время, когда маман забеременела нами, иначе, как я понимаю, не случился бы переход. Значит, мой предыдущий год рождения должен быть в промежутке с 1920 по 1930 годы. К сожалению, данное уточнение мне тоже не помогло. Томасов Слаеров, родившихся в тот период, также оказалось немало, а данных об их семьях (я же знаю, что у меня четверо сыновей) не было.

Тогда я решил попробовать найти что-нибудь о детективе — ведь зачем-то же он пришел в больницу к умирающему старику, несмотря на протесты врача и напарника. В руках Джордж Смит держал какую-то папку, скорее всего, с важными документами или фотографиями.

И тут меня осенило.

После расправы над Питером Андерсоном мне больше не снилась сцена моей смерти. Будто память восстановила первую ячейку и перешла к следующей части воспоминаний. Теперь сны стали похожи на триллер, центральная роль в котором отводится красивым молодым девушкам. На первый взгляд может показаться, что они спят, скрестив руки на груди, если бы не аккуратно перерезанное горло и буква «В», нацарапанная на их животах. Это зрелище сводило меня с ума и я не хотел просыпаться в такие ночи. Утренние лучи солнца, вырывавшие меня из сладостного плена, оставляли на моем теле такие же глубокие, хоть и невидимые глазу, порезы, как и у застывших в вечной красоте ангелов. Образ прекрасных, тщательно вымытых от следов крови тел, резко контрастирующих с грязью помойки, возбуждал. Я никогда не видел ничего более завораживающего. Быть может, детектив приходил из-за этих прелестниц?

Я быстро вбил в строку поиска новый запрос: «Джордж Смит, детектив полиции, убитые девушки». На этот раз мне улыбнулась удача. Уже на второй странице со ссылками мне попалась короткая оцифрованная заметка из питтсбургской газеты.

«Сегодня, 22 марта 1964 года, в Саванне была найдена очередная жертва серийного убийцы, прозванного Чистильщиком из-за тщательно вымытых тел жертв и их рода занятий. Вот уже пять лет он убивает молодых девушек по всему Восточному побережью, и полиция до сих пор не напала на его след.

Напомним, что первую жертву, Кэрол Сандарс, нашли в нашем городе Питтсбурге, штат Пенсильвания, в апреле 1960 года. С тех пор в Ричмонде (Вирджиния), Гринвилле (Южная Каролина), Уилмингтоне (Северная Каролина), а теперь и в Саванне (Джорджия) находят по одному трупу в год. Из-за того, что преступления были совершены в разных штатах, дела не сразу объединили в серию.

Предположение, что ко всем убийствам причастен один и тот же человек, первым высказал детектив Джордж Смит из отдела по расследованию убийств полиции Питтсбурга. Именно он расследовал обстоятельства смерти первой жертвы. Будем надеяться, что полиции Саванны повезет больше, и убийца, наводящий ужас на «ночных бабочек» Восточного побережья, будет пойман».

Прочитав заметку, я прислушался к внутренним ощущениям. Нет, ничего. Мне никак не откликались ни имя жертвы, ни прозвище убийцы. Фотографии к статье не прилагались, но, уверен, девушки из моих снов — это жертвы Чистильщика. «Возможно, я знал кого-то из них? Был отцом, дружком или даже клиентом?» По телу прошла дрожь отвращения от последнего предположения. «Нет, тогда бы я не видел все трупы. Может, я был журналистом крупного издания, освещавшим преступления?.. Тоже не сходится. Тогда я бы не знал про букву «В», вырезанную на животах жертв. В газете обязательно упомянули бы о такой немаловажной подробности. Так каково же мое участие во всем этом?»

Подобные мысли еще долго одолевали меня. Почему-то разобраться в старой истории о неуловимом серийном убийце имело жизненно важное значение для меня. Почти на месяц я лишился сна и покоя. Даже Ава отошла на второй план, чего не случалось с… да никогда такого не было!

Так продолжалось до тех пор, пока мне в голову не пришла самая простая догадка: я служил полицейским и расследовал одно из дел! Но, сколько ни искал, я не нашел информации о поимке Чистильщика, а значит, ни мое прошлое воплощение, ни мои коллеги не достигли успеха. Вероятно, данное обстоятельство мучило меня. Возможно, я даже уволился из полиции после такого оглушительного провала. Это объясняет то, почему, когда в палату вошел детектив Смит, все были против нашего общения — не хотели, чтобы он бередил старые раны. «Не исключено, что мы с ним были когда-то напарниками… Нет, тогда бы в газете написали про двух полицейских из Питтсбурга. Значит, я служил в одном из четырех других городов и по ходу расследования пересекался со Смитом. Скорее всего, он нарыл какие-то новые улики и хотел поделиться умозаключениями со мной, своим стародавним коллегой».

Как только пришел к таким выводам, я обрел спокойствие. Сны о девушках стали менее яркими и приходили все реже. Я наконец-то вернулся к прежней жизни и обязанностям по защите Авы, которыми большую часть лета пренебрегал.

У Авы занятия начались в середине августа, на три недели раньше, чем у меня. Естественно, я не остался дома, а тайно поехал вслед за ней. Честное слово, я не собирался вторгаться в ее жизнь, хотел лишь понаблюдать со стороны. Если вдруг сестре понадобится помощь, то я тут же выскочу, как джинн из лампы.

Сиэтл мне не понравился с первых же дней. Конечно, я раньше бывал здесь, но как-то не придавал значения многим вещам или попросту не замечал их. Наш Даун Крик — карлик по сравнению с этим мегаполисом, но его горожане еще сохранили добропорядочность, честь и достоинство. Такого количества фриков, извращенцев, феминисток и прочей гадости, сосредоточенных в одном месте, я не встречал. Нет, я знал об их существовании, однако и представить себе не мог, что они расплодились в таком количестве. Девушки в еще более откровенных нарядах, чем немногочисленные потаскухи Даун Крика, беззастенчиво демонстрировали свои прелести всем, кто хотел и не хотел смотреть на них. Но самое возмутительное то, что никто, абсолютно никто не обращал на них внимания, будто такие люди — норма современного общества.

Впрочем, даже эти отбросы не возмутили меня так, как новые друзья Авы. Я пришел в ужас, а потом и в ярость, когда узнал, кто ее соседки по комнате. Первую, чернокожую высокую баскетболистку, зовут Эмма. Глядя на ее распутную вызывающую внешность, я сильно сомневался, что такой, как она, блуднице интересны полотна художников XVIII века или шедевры Ричарда Аведона. Думаю, она бы прекрасно вписалась в коллекцию Дианы Арбус, если бы та была еще жива. Вторая соседка — менее пугающая, но такая же неприятная особа. Крохотная латиноамериканка с дьявольским именем Аннабель — сумасшедшая феминистка. Даже мельком увидев ее и Эмму, я испытал такое отвращение, что не захотел знакомиться с ними лично.

К моему великому сожалению, Ава наотрез отказалась переселиться в другую комнату или поменяться с кем-нибудь местами. Когда я впервые навестил сестру в кампусе, мы сильно поссорились. Соседок, слава богу, не было. Я не столько помогал сестре с передвижением немногочисленной мебели, сколько пытался настоять на своем.

— Разве ты не видишь, кто они? — кричал я в отчаянии. — Тебе не место среди им подобных!

— Говори тише!.. А что с ними не так? Что у тебя вызывает столь сильный негатив: то, что Аннабель — феминистка, или что Эмма — красивая темнокожая девушка, которая нравится мужчинам?

Ава стояла напротив меня и казалась совершенно спокойной. Лишь румянец на щеках и комкающие футболку руки выдавали ее злость.

— И то и другое. Тебе нельзя не то что жить с ними, а даже находиться рядом. Я… я… — От возмущения я стал заикаться и, разозлившись уже на собственную беспомощность, выпалил коронную фразу: — Я тебе запрещаю дружить с ними!

Правая бровь сестры взлетела, глаза сузились, а губы превратились в тонкую бледную полоску. Румянец из нежно-розового стремительно стал багровым и уже начал покрывать не только ее алебастровые щеки, но и шею.

— Адам, ты не можешь указывать мне, с кем дружить, а с кем нет. Сколько можно? Ты мне не отец и не мать. Хотя даже им я бы не позволила диктовать мне что-либо подобное.

— Я твой брат! И ты должна слушаться меня!

Мне хотелось плакать от бессилия. Я понимал, что снова проигрываю битву, как в случае с Андерсоном, но не оставлял надежду победить в войне.

Ава, хмыкнув, отвернулась к шкафу, давая понять, что разговор окончен. Я судорожно пытался подобрать «правильные» слова. Мне казалось, если их найти, то сестра обязательно прислушается ко мне. Но, как назло, все, что мне приходило на ум, носило повелительный характер.

И я был обескуражен упорством Авы. Я знал, что она невероятно упряма, но обычно проявление твердолобости относилось к родителям, а не ко мне. Сестра неизменно соглашалась со мной и в мелочах, и в сложных патовых ситуациях. Мы всегда действовали как одно целое (кроме истории с Питером, конечно). А сейчас выяснилось, что моя лучшая половина решила жить своей жизнью. Это пугало и злило. Точнее, злило, потому что пугало. Я не знал, как помешать Аве и хватит ли мне сил вернуть наши отношения в прежнее русло. Язык чесался напомнить сестре, кто из нас оказался прав по поводу Андерсона.

К своему стыду, я был в полушаге от того, чтобы силой заставить Аву уступить моим доводам, но в голове непрошено всплыли те самые слова про любовь и жизненное пространство, и я отступил. В тот день я ушел молча, оставив изображающую страшную занятость Аву в одиночестве. Я тогда еще не знал, что эта ссора положит начало целой цепочке событий.

Так же незаметно, как и лето, прошли сентябрь и октябрь. Мы с сестрой потихоньку отдалялись друг от друга отчасти из-за несовпадения графиков жизни (Ава с головой погрузилась в учебу и общение с однокурсниками), отчасти из-за нашей ссоры. И, несмотря на последовавшее примирение, все изменилось. Я чувствовал ледяное дыхание одиночества, но все еще упорно сопротивлялся ему.

Иногда я вместе с сестрой ездил в Даун Крик на выходные, в основном по ее просьбе, а не по собственному желанию. Я не считал небольшой двухэтажный коттедж родителей домом. Это просто строение, где я вырос и где, в принципе, меня особо не ждали, а, скорее, терпели из-за Авы.

Единственным местом, где я по-прежнему чувствовал себя хорошо, оставался берег реки с возвышающимся над ним старым дубом. Только там я воспринимал себя целым, даже когда Авы со мной рядом не было.

Близился наш день рождения. Я не знал, что подарить сестре, и решил просто побродить по Сиэтлу — вдруг что-нибудь натолкнет меня на хорошую идею? Я медленно шел по Восьмой авеню, погруженный в раздумья. Легкий бриз дул со стороны озера Юнион и мягко ворошил слегка отросшие волосы.

— Надо подстричься, — пробормотал я, — иначе скоро нас с Авой будет не различить.

Громкий звук клаксона вывел меня из задумчивости. Оказалось, я не заметил, как очутился на Шестой авеню и чуть не угодил под колеса автобуса. Я отскочил с проезжей части под вопли разъяренного водителя, показал ему средний палец и огляделся. Мое внимание привлек небольшой грязный магазин под названием «Коммивояжер». Не знаю, по какой причине меня вдруг потянуло зайти в него.

Я толкнул засаленную дверь и попал в настолько тесное помещение, что испытал приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал. Комната была сверху донизу забита разным товаром, по большей части хламом. Свет солнца почти не пробивался сквозь грязь крохотных окошек. В царящем полумраке я напрасно силился разглядеть хоть что-нибудь.

Я уже собирался покинуть эту обитель всевозможного старья, но тут одно из нагромождений рухляди зашевелилось. От неожиданности я подпрыгнул и чуть не заорал. Куча оказалась владельцем магазина — стариком индейского происхождения, чье лицо несло на себе печать хронического алкоголизма. Я почему-то сразу вспомнил одну статью из журнала, который как-то взял в нашей библиотеке. Забыл, чему конкретно она посвящена, но одна строка из нее крепко засела в моей памяти: «Коренному населению Соединенных Штатов Америки стоит воздержаться от систематического употребления крепкого алкоголя по причине быстро развивающихся психологической и физиологической зависимостей от приема напитков, содержащих этанол». Я еще тогда подумал, что «систематически употреблять» такие напитки не следует никому, но ученые, которым, видимо, больше нечем заняться, выяснили, что алкоголизм у индейцев развивается быстрее, чем у белых американцев.

С минуту старик пристально глядел на меня, словно удивляясь, что еще кто-то живой, помимо него, находится в лавке, щелкнул выключателем и грубым прокуренным голосом спросил:

— Чего надо?

Я опешил от такой любезности и вознамерился развернуться и уйти, тем более что воздух наполнился жуткой вонью — подозреваю, амбре появилось после того, как продавец пошевелился. Но тут взгляд упал на старую потертую коробку, в которой на выцветшей, похожей на атлас ткани лежала начищенная до блеска опасная бритва. При взгляде на нее мои руки мелко задрожали и в паху появилось привычное томление. Старик заметил, куда я смотрю, и спросил, усмехнувшись:

— Что, гринго, нравится тебе моя красавица?

Презрительное прозвище белых американцев из уст индейца прозвучало так чуднό, что я не удержался и прыснул со смеху, но быстро взял себя в руки, все-таки решив быть вежливым хотя бы из уважения к возрасту собеседника.

— Да, сэр. Сколько стоит эта бритва?

— Она не продается. У этой вещицы прелюбопытная история. Как, впрочем, у всех моих питомцев.

— Зачем тогда вы выставили ее на витрину?

— Проклятые деньги, все из-за них. Иначе бы в жисть не расстался со своими сокровищами.

— Значит, все же можно купить бритву?

— Одну не продам, и не проси.

— Хорошо, — согласился я, несмотря на то что ничего, кроме бритвы, брать не собирался. — Давайте так. Я возьму эту крошку и… — я огляделся и вытащил из кучи рядом довольно красивый охотничий нож в индейском стиле, — …вот этот нож за двести баксов наличными. По рукам?

Хозяин магазина посмотрел на меня в упор, не мигая, выцветшими, почти белесыми глазами, и ничего не сказал. Я тоже хранил молчание, потому что каким-то животным чутьем понял, что индейца ни в коем случае нельзя уговаривать, иначе не продаст, как бы сильно ни нуждался в деньгах. Старик перестал играть в гляделки. Он бережно, как ребенка, взял в ладони бритву и нежно провел большим пальцем темной руки со вспученными венами по ее лезвию, отчего оно тут же окрасилось в кровавый цвет.

— Ее нужно кормить. Уяснил, гринго? — вдруг резко сказал он, не глядя на меня.

Я ничего, конечно, не понял, но поспешил согласиться:

— Как скажете, сэр. Я буду кормить ее ежедневно.

— Ежедневно не надо, но раз в год ты непременно обязан покормить ее, иначе сам станешь закуской. Знаешь, кому принадлежала эта красавица?

— Нет. Какой-то знаменитости?

— Можно сказать и так. Тебе что-нибудь известно о Чистильщике?

Сердце бешено заколотилось, и, могу поклясться, я услышал чьи-то приглушенные крики. Я помотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и сказал:

— Нет. А кто это?

— Эх, молодежь, вы, кроме своих певцов-дегенератов, ничего ни о ком не знаете… Чистильщик — это величайший серийный убийца двадцатого века. Убил как минимум пять проституток на Восточном побережье и так и остался непойманным.

«Были и покруче серийники», — подумал я, но вслух озвучил, как мне показалось, резонный вопрос:

— С чего вы взяли, что это его вещь, если неизвестно, кто он?

— Говорю тебе, это его бритва! — рассердился индеец. — Давай триста баксов и убирайся из моего магазина!

Я молча вытащил из кармана все деньги, которые заработал за прошлую неделю, вкалывая по ночам, как раб на галерах, и отдал старику. Он демонстративно пересчитал купюры и мелочь, придвинул ко мне коробку с бритвой и нож и резко произнес:

— Проваливай! И чтобы я больше тебя здесь не видел! И помни, что я сказал тебе о бритве.

Я торопливо спрятал покупки во внутренний карман куртки и пошел к выходу. На пороге обернулся. Старик стоял не двигаясь, словно изваяние, однако, клянусь, мне почудилось, что он плачет. Я хотел поблагодарить бывшего владельца бритвы, но передумал и вышел на улицу.

После полумрака магазина солнце ослепило меня. Пройдя несколько кварталов, я уже не мог понять, почему приобрел эти два предмета за столь непомерную цену. Там, в магазине, мне казалось, что они мне жизненно необходимы, но сейчас при взгляде на переливающееся золотом зеркало поверхности озера Юнион чары старого индейца рассеялись и я не знал, куда деть свои нелепые покупки. «Надо хоть получше рассмотреть, за что я отвалил все наличные».

Нож не представлял собой ничего интересного. Обычная стилизация под оружие аборигенов, рассчитанная на туристов. Лезвие около восьми дюймов, деревянная ручка. Но ножны из толстой кожи, расшитые разноцветными бусинами, выглядели эффектно. А вот бритва оказалась настоящим произведением искусства — изящная конструкция с несъемным прямоугольным лезвием, которое при складывании прячется в роскошную ручку из рога какого-то животного. На широком, изготовленном явно из высококачественной стали полотне красовалась чуть стертая витиеватая гравировка «Soligen», а на ручке я обнаружил едва заметную выдавленную цифру «13». На крышке некогда черной глянцевой коробки дублировалась надпись «Soligen. Made in Germany». Я бережно взял в руку бритву, и мне послышался тихий шепот, от которого я покрылся гусиной кожей. Я поспешил вернуть орудие Чистильщика обратно в коробку.

— Надо спрятать их где-нибудь — нельзя же все время расхаживать по Сиэтлу с ножом и бритвой в кармане, а в общежитии хранить рискованно.

Всплеск воды мне напомнил о любимом дубе, и, отправляя сообщение «Привет, сестренка! Как насчет поездки к родителям на выходные после дня рождения?», я уже знал, где спрячу сегодняшние трофеи.

Лишь вернувшись в свою комнату вечером, я понял, что так и не купил Аве подарок на день рождения.

Сестра крайне удивилась моему желанию посетить родные пенаты, но, тем не менее, не стала расспрашивать о причинах.

В этом году Ава справляла день рождения с друзьями. Впервые без меня. Этот праздник перестал быть нашим, теперь у каждого он был свой. В ночь на четвертое ноября я лежал без сна, вспоминая счастливое лицо сестры, когда она веселилась со своей новой «семьей». Вчера я не удержался и решил пропустить занятия в колледже, чтобы поздравить Аву с нашим общим праздником, надеясь застать ее в одиночестве, но ошибся. Сестра, окруженная друзьями, больше не нуждалась во мне. Я смотрел, как Ава смеется над, несомненно, тупыми шутками соседки-феминистки, а глядя, как грубые ручищи одного из гориллоподобных дружков баскетболистки блуждают по телу моей прекрасной сестры — сначала на уровне талии, потом опускаясь все ниже, — я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Вопреки моему ожиданию, сестра не отпрянула с отвращением, а лишь чуть покраснела. Алкоголь, вкус которого до переезда не привлекал моего ангела, сделал свое грязное дело — Ава ступила на путь разврата и похоти, она захотела стать частью мира Сиэтла. Я вернулся к себе, больной от обиды и разочарования. Больше никогда Ава не принесет мне втайне от родителей кусок праздничного пирога. Это был наш секретный ритуал. Начался он давно, с тех пор как родители перестали писать мое имя на торте рядом с именем сестры.

«Изгнание» из семьи случилось аккурат в канун нашего шестилетия. Родители загодя готовились к этому знаменательному событию — закупили десятки воздушных шаров, которые обожала Ава, пригласили соседских детей практически со всей округи, заказали шикарный торт с надписью «С днем рождения, Ава и Адам». Кулинарный шедевр доверили лучшему в городе кондитеру — матери одного из приглашенных детей. Увидев надпись на торте, он не поленился прийти к нашему дому и, обнаружив Аву, невинно качающуюся на качелях, начал обзывать ее сумасшедшей. Я тогда еще не мог контролировать приступы ярости и избил мальчишку до полусмерти. Возможно, убил бы, если бы маман, увидевшая драку из окна кухни, не прибежала и не спасла гаденыша. Вот тогда впервые она процедила с перекошенным от ненависти лицом: «Чудовище», — и вычеркнула меня из жизни семьи. Любые попытки сестры защитить меня пресекались. С тех пор после окончания вечеринки в наш день рождения Ава всегда приносила мне кусочек праздничного торта со свечкой, чтобы я тоже мог загадать желание. И вот спустя двенадцать лет я стал абсолютно одиноким.

Я не знал, что мне делать. Нечто темное во мне, обычно сдерживаемое любовью к сестре, нашептывало, что я должен наконец повести себя как альфа и показать Аве, где ее место. К моменту нашей поездки в Даун Крик я почти решился поддаться внутренней тьме и уничтожить сестру, покончить с ее существованием раз и навсегда. Меня пугала такая быстрая перемена чувств к Аве, ведь совсем недавно я боготворил ее и, не задумываясь, расстался бы с жизнью, защищая от любого, кто захочет причинить ей боль. А сейчас сам готовился совершить ужасный поступок.

Когда мы приехали к родителям, я позвал ее на наше любимое место у реки под кроной дуба-исполина. Ничего не подозревающая Ава легко согласилась. Когда мы пришли и сестра повернулась ко мне спиной, чтобы полюбоваться рекой, я тихо достал из кармана бритву с целью покончить с властью Авы надо мной. Но в самый кульминационный момент, когда я уже поглаживал пальцами лезвие, совсем как старик-индеец пару недель назад, в голове зазвучали слова из песни Келли Кларксон «Моя жизнь была бы невыносимой без тебя»[1]:

В этот миг я понял, что не смогу — точнее, не хочу — жить в мире, где не будет Авы. Быстрым движением я спрятал коробку с бритвой и нож в тайник под корнями дуба и предложил сестре вернуться домой. Погода стала портиться, мы могли попасть под холодный осенний дождь. Думаю, именно тогда я принял решение бросить колледж и навсегда уйти из жизни Авы, но пока еще не осознал это.

После поездки в Даун Крик мы с Авой практически не виделись, может, всего пять-шесть раз за всю зиму, которую я провел в борьбе с самим собой. Стараясь научиться существовать без сестры, я больше не приходил к ней незваным гостем, не писал сообщения, не вмешивался в ее отношения с окружающим миром. Но всегда радовался как ребенок, когда вдруг получал весточку от нее. Я, словно смертельно больной, цеплялся за любое проявление жизни. Я пытался погрузиться с головой в учебу, отвлечься новыми знаниями, но, как назло, все, что нам преподавали на первом курсе колледжа, я уже давно знал.

А вот попыток завести новые знакомства я даже не предпринимал, потому что не особо люблю людей и не вижу смысла становиться частью чуждого мне мира. На удивление, я частенько вспоминал о продавце-индейце, о его любви к куче хлама, о его одиночестве, и отчаянно завидовал ему. Несмотря на всю внешнюю неказистость бытия старика, он был по-своему счастлив.

Я не поехал домой на Рождество. Словно во сне, провел и следующие два месяца. Если бы моя жизнь была дневником, то там бы были пустые страницы.

В марте природа потихоньку начала пробуждаться, и во мне затеплилась надежда на перемены. «Может, стоит дать шанс миру людей? Возможно, несмотря на наши отличия, мы сможем сосуществовать? Вероятно, тогда я пойму, почему Ава предпочла этих глупых неразвитых человечков мне, почему без раздумий поменяла пьедестал в моем мире на долю посредственности в людском».

Такие мысли посещали меня все чаще и чаще, и я почти решился на столь страшный для меня шаг, как вдруг сестра предложила встретиться в ближайший выходной. Я не раздумывая согласился.

С этого мига я считал не дни, не часы, а минуты. Не желая давить на Аву, я ни о чем ее не расспрашивал. Главное, что она захотела вновь стать частью меня. Не зря все эти долгие четыре месяца с того момента, когда я чуть не поддался соблазну убить ее, я ждал и надеялся, что все станет как прежде. Я предоставил ей максимум свободы, и это дало свои плоды.

В день нашей встречи я не мог найти себе места: прокручивал в голове разные варианты диалога, представлял, как прощу сестре все слова и упреки в мой адрес и глупые надежды интегрироваться в общество людей и с радостью приму ее обратно.

Ава преобразилась и выглядела даже прекраснее, чем я помнил. Ее взгляд и контур губ стали тверже, чуть детская припухлость щек спала, явив красиво очерченные скулы, модная стрижка сделала сестру взрослее и привлекательнее.

Буквально на первой минуте общения, прервав мою приветственную тираду, Ава сухо сообщила:

— Я не планирую возвращаться домой на лето — уезжаю с подругами.

Если бы в этот момент мне кто-то вдруг стал делать лоботомию, я бы никак на это не отреагировал — слишком велико было мое разочарование… Нет, не так. Осознание смысла ее слов просто уничтожило, растоптало все мечты и планы. Я ощущал лишь пустоту внутри себя.

Увидев мое состояние, сестра немного смягчила тон и сказала:

— Прости меня, Адам, но так будет лучше для нас обоих. Не хотела писать — это так пошло и несправедливо по отношению к тебе, — поэтому пришла рассказать тебе новости лично. Поверь, мне очень жаль, но по-другому нельзя. — И она покинула меня.

Моя темная сторона снова призвала меня действовать. Ее голос вопил в моей голове:

— Неужели ты ничего не сделаешь? Сейчас, прямо сейчас уничтожь ее, пока она не стала такой же, как они!

Я сложился пополам, словно меня ударили под дых, схватился руками за голову и с силой сжал ладонями виски. Слова, как разрывы снарядов, бомбардировали пульсирующий мозг:

— Давай, слабак! Сделай это! Сделай! Сделай!!!

— Замолчи! — заорал я. — Немедленно замолчи!

— Иначе что? Что ты сделаешь, слабак? Снова простишь ее и будешь ждать подачек в виде сообщений раз в полгода? Или будешь держать свечку, пока она трахается с каким-нибудь уродом типа Питера или той гориллы? ЧТО! ТЫ! СДЕЛАЕШЬ?!

— Я уйду! — из последних сил прокричал я Тьме. — Я уйду, исчезну!

На горле сомкнулись чьи-то раскаленные когти. У меня не осталось сил. Я упал и заплакал.

— Я уйду, исчезну, — хрипел я чуть слышно, обхватив себя руками и раскачиваясь вперед-назад. — Я уйду, исчезну…

После знакомства с Дональдом дни полетели, словно пейзажи за окном гоночного автомобиля. Я растворилась в любви к нему без остатка и сожалений. В первые месяцы для меня все перестало иметь значение: разрыв отношений с братом, учеба, даже общение с подругами ушло на второй план. Каждое утро я просыпалась и жаждала увидеть его лицо или хотя бы услышать его голос. Теперь я не выпускала телефон из рук, опасаясь пропустить сообщение или звонок. Я жила буквально от встречи до встречи с любимым.

Но встречи эти, к моему величайшему сожалению, случались не так часто, как хотелось бы. Дон заканчивал обучение и не мог проводить со мной много времени. Иногда мерзкий тоненький голосок мне нашептывал: «Помнишь, такое уже было с тобой в прошлом, и чем все закончилось?» Но я отвергала домыслы подсознания. Как можно сравнивать детское увлечение громилой-квотербеком с любовью к такому умному, образованному и утонченному юноше, как Дональд Трикстер?

Мы познакомились случайно и при максимально глупых обстоятельствах. Хоть я и согласилась пойти на вечеринку в честь Дня святого Валентина, радости от пребывания в душном прокуренном помещении, где грохочет музыка, вызывающая боль в ушах, не ощущала.

После неудачи с Питером — да и, собственно, до нее — я не особо жаловала День влюбленных и считала его переоцененным праздником. Не отрицаю, что легенда о жертве простого полевого врача и по совместительству священника, который, презрев запрет императора на браки военных, тайно проводил обряды бракосочетания, прекрасна и вызывает умиление. Но, в отличие от большинства, я всегда помнила, чем дело закончилось для самого Валентина: его казнили. Он воспылал страстью к дочери тюремщика и в знак своих чувств перед смертью передал ей первую в истории валентинку — письмо с признанием в любви. Поэтому до этого дня я придерживалась мнения, что праздновать день смерти Валентина, пожертвовавшего своей одной-единственной жизнью ради любви, тупо и неприемлемо с этической точки зрения.

В знак никому не ведомого протеста я не стала разряжаться в пух и прах, как другие девушки. Ансамбль из черной водолазки и классических брюк со стрелкой мне показался самым уместным нарядом на этом празднике несуществующего чувства. Завершали унылый образ темно-синие балетки и в тон им шифоновый шарф, повязанный на голову. Я была больше похожа на гостью похорон, чем участницу веселой вечеринки.

Впрочем, одежда служила лишь отражением моего внутреннего состояния. С бокалом красного вина я бродила среди танцующих парней и девушек, проходила мимо парочек, целующихся в укромных местах, и санузлов, из которых доносились характерные звуки. Спустя час мне все надоело, и я решила найти Эмму или Аннабель, чтобы предупредить их о своем уходе.

Вдруг в отражении одного из окон мне почудилась фигура Адама. Я рванула туда, где, как мне показалось, я его видела, и не заметила красивого шатена в обществе двух вертлявых брюнеток. Правда, то, что он привлекательный, я разглядела уже после случившейся трагедии. Естественно, при нашем столкновении вино выплеснулось на белоснежный джемпер незнакомца. Какой конфуз! Но я, гонимая образом брата, не собиралась терять время на долгие извинения перед пострадавшим. Храбрость, берущая исток в выпитом алкоголе, и спешка подавили привитое воспитание. Буркнув «извините», я собралась продолжить движение, как почувствовала, что кто-то удержал меня за локоть. Я развернулась, чтобы дать отпор наглецу.

— Мне кажется, простого «извините» в данной ситуации недостаточно. А вы как считаете? — спросил меня юноша с полуулыбкой на губах, совсем не обращая внимания на залитый свитер и не делая попыток очистить его.

— По мне так более чем. Но если вы настаиваете на большем, дайте ваш номер — я позвоню на днях и оплачу химчистку. Такого извинения, надеюсь, вам будет достаточно? — процедила я и попыталась вырваться из железной хватки.

— Вполне, — произнес незнакомец, отпустил меня и поднял руки, видимо, в знак примирения, после чего достал из заднего кармана визитницу. — Вот мои контакты, которых нет в Сети, — подмигнул он мне.

— «Дональд Трикстер», — прочитала я на картонке, дизайн которой сотворил явно мастер своего дела. — Вы везде носите с собой визитницу?

— Стараюсь. Именно для таких вот случайных интригующих знакомств.

— Окей, Дональд, я позвоню, — беспечно пообещала я и побежала дальше.

— Я буду ждать и верить! — услышала я сквозь грохот музыки насмешливый голос.

Естественно, Адама я нигде не обнаружила — скорее всего, чувство вины и тоска по брату вызвали столь яркие, похожие на явь галлюцинации. Я вернулась в комнату, где столкнулась с Доном, нашла укромный уголок и стала наблюдать за парнем.

Тут-то я и разглядела, как он хорош. Не обладая высоким ростом, Дональд обращал на себя внимание королевской осанкой и манерой держать лицо в обществе. Спортивная подтянутая фигура, явно дорогой прикид и копна чуть вьющихся каштановых волос, смягчающих впечатление от жесткого выражения лица человека, привыкшего отдавать приказы.

Видя, как клубятся вокруг него девицы, преданно заглядывая в глаза и ежеминутно облизывая пухлые губы, я достала телефон и набрала номер, указанный на визитке. Дон ответил после третьего гудка.

— Это я! — проорала я. — Девушка, испортившая вам свитер! Звоню узнать, можно ли его забрать прямо сейчас!

Мой собеседник начал крутить головой. Я вышла из своего укрытия и помахала ему рукой. Наконец его взгляд нашел меня в толпе. Он широко улыбнулся, стряхнул с себя очередную поклонницу и направился в мою сторону.

— Как насчет уйти отсюда и где-нибудь перекусить? — предложил Дон.

— Прямо в таком виде? — указала я на большое красное пятно на его джемпере.

— А я надену куртку, и никто не заметит, — подмигнул мне новый знакомый. — Так как насчет моего предложения… э-э-э…

— Ава. Меня зовут Ава. В честь Авы Гарднер, — зачем-то добавила я, хотя никогда так не делаю. — Я совсем не против чашки кофе и сэндвича.

— Прелестное имя для прелестной блондинки, — отвесил комплимент Дон, и мы стали пробираться к выходу.

В ту ночь мы просидели в кафе до утра и больше не расставались.

Дональд был похож на принца из современной сказки — единственный сын высокопоставленных родителей, будущий юрист с хорошими манерами и отличным вкусом. Правда, очаровательным и галантным Дон оставался ровно до того момента, как понял, что я по уши влюбилась в него.

Сначала я не придавала значения тому, что он всегда приглашает меня в уютные небольшие кафе в отдаленных районах Сиэтла, списывала это на желание побыть со мной наедине, чтобы нашим встречам не мешали его многочисленные знакомые. Но прошел месяц, другой, а любимый до сих пор не представил меня ни друзьям, ни родителям. Я наслаждалась нашими встречами и не хотела давить на него, опасаясь разрушить хрупкое счастье. Тогда-то и появился тоненький мерзкий голосок, вопрошающий: «А действительно ли ты его девушка? Или снова тебе так только кажется?» Тогда я подождала еще немного и подняла волнующую меня тему в один из вечеров.

— Дон, милый, мы встречаемся уже больше двух месяцев. Почему ты до сих пор не познакомил меня хотя бы с друзьями?

В свете ламп, висящих над столиком, мне почудился стальной блеск в глазах возлюбленного. Он помолчал и сказал:

— Ава, любимая, я не хотел говорить тебе, боялся обидеть… но ты не выглядишь как пара, достойная меня.

— Что ты имеешь в виду? — огорчилась я. — Тебе что-то не нравится во мне?

Дон нежно взял меня за руку и поцеловал ладошку.

— Мне в тебе нравится все, поверь, но в моем кругу не принято, чтобы девушка так одевалась, понимаешь? Поэтому, чтобы ты не чувствовала себя не в своей тарелке в обществе моих друзей, я не знакомлю тебя с ними. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива.

Естественно, я растаяла от таких слов. Чтобы соответствовать уровню возлюбленного, я отказалась от джинсов, растянутых футболок и толстовок. Теперь мой гардероб состоял из классических платьев в клетку и сдержанных цветов, юбок длиной чуть ниже колена и однотонных блузок. Минимум косметики, стильная стрижка и не кричащие аксессуары — таким стал мой новый образ, и он мне нравился, потому что удовлетворял высокие стандарты любимого.

Через пару недель на свидании, на котором я в красках расписывала Дону, какой крутой снимок нищего и собаки мне удалось сделать, он обронил:

— Ни одна девушка из высшего общества не отправилась бы в подобный район ради каких-то фоток.

Я молча проглотила пренебрежение в его тоне.

— И эта твоя странная любовь к байкам — ты же вся пропахла машинным маслом. Кстати, разве, чтобы удерживать равновесие, не нужно быть гораздо худее? Лишние фунты не мешают тебе?

На следующий день я записалась на фитнес, чтобы Дон не стыдился моей расплывшейся фигуры, а еще позже забросила фотографию и перестала посещать клуб байкеров в Сиэтле. Даже, приезжая в Даун Крик на выходные, не прикасалась к любимому мотоциклу. Иногда, глядя в зеркало, я спрашивала себя, что сказал бы брат, увидев меня сейчас. И сама же отвечала: «Я люблю тебя любой, просто за то, что ты есть». В такие дни я злилась на Адама, что он бросил меня, совершенно забыв, как сама отдалилась от него.

После упоминания низкого уровня моих образования и воспитания пришлось подтянуть знания в этикете, классической литературе и музыке. Листая наискучнейшие тома толщиной в руку с произведениями Толстого, Драйзера и Хемингуэя, я ловила себя на мысли, что Адам сейчас бы мне в два счета объяснил, в чем их великолепие. У брата дар превращать унылое изучение чего-либо в интереснейшее приключение. Хотя надо признать, что даже он не смог привить мне свое обожание Достоевского. Но ради Дона я была готова полюбить книги этого мрачного русского писателя, и не только его.

— И что такого все в нем нашли? — ворчала я себе под нос, пытаясь осилить очередную пару страниц романа под красноречивым названием «Идиот» под какую-то скучнейшую увертюру, лежа на кровати теплым майским вечером.

Пока мои усилия не давали ожидаемых плодов — мне все еще не довелось познакомиться с друзьями Дона. Он по-прежнему считал, что я не готова предстать перед ними или его родителями.

Планы на лето разрушились, и я не знала, куда мне податься. Я думала, что на каникулах мы с Доном отправимся сначала в какое-нибудь теплое местечко типа Гавайев, а потом попутешествуем по Европе (всегда мечтала увидеть Париж), но буквально на днях Дональд сообщил мне, что после окончания университета он приступает к стажировке в офисе окружного прокурора в качестве секретаря и все лето будет занят в суде. Я заверила любимого, что понимаю, насколько важна для его будущей карьеры эта практика, но теперь не знала, остаться мне в Сиэтле в надежде на редкие встречи с Доном или уехать в Даун Крик, хотя месяц назад сообщила родителям, что не приеду.

Спасли ситуацию подруги, пригласив погостить у них. Недолго думая, я согласилась. «Поживу месяц в Техасе и столько же во Флориде. А в августе, если Дон не освободится, поеду в Даун Крик. Возможно, и Адам там будет».

Конец лета я провела дома. В Сиэтле меня особо никто не ждал — однокурсники еще не вернулись, а Дон каждый день пропадал на стажировке. Мама с папой обрадовались моему приезду, и я все дни проводила на реке под дубом и ждала, что брат вот-вот появится. Не раз я порывалась позвонить ему, но так и не решилась нажать кнопку вызова знакомого номера.

Самым ужасным было осознание, что я не столько хочу снова увидеть Адама и терпеть его контроль, сколько получить прощение. Чувство вины пожирало меня изнутри и не давало чувствовать себя абсолютно счастливой рядом с Дональдом. Каждой клеточкой своего тела я хотела быть рядом с любимым, а не здесь.

Единственное, с чем у нас никак не складывалось на протяжении полугода, — секс. Дело не в том, что я не хотела Дона. Наоборот, каждый раз, когда он меня обнимал или целовал, мне приходилось изо всех сил сдерживать дрожь вожделения. Я просто умирала от желания пойти дальше, но не могла из-за всепоглощающего панического страха. Я уговаривала себя, что Дон не такой подонок, как Питер, что он не обидит меня, убеждала, что физическая близость лишь укрепит наши отношения, а может, даже выведет их на новый уровень, но травма, нанесенная год назад, оказалась глубже, чем я думала, и я никак не могла заставить себя лечь в постель с Доном. Спасало то, что любимый вел себя как джентльмен — несколько раз тема секса всплывала в нашем разговоре, но, видя мою нерешительность, Дон не настаивал на интиме. Я была благодарна ему за чуткость, однако в душе понимала, что терпение любимого отнюдь не бесконечно.

Осенью перед своим днем рождения я наконец удостоилась чести познакомиться с друзьями Дона. Теперь уже я сожалела, что так стремилась в их общество. Стоило любимому оказаться среди приятелей, как его словно подменили. Полностью поменялась его манера говорить со мной, в глазах появился стальной блеск, в каждом жесте сквозило неприкрытое высокомерие. Он стал прилюдно критиковать мой внешний вид и презрительно отзываться о провинциалах, заполонивших крупные города. Я старалась не слишком остро реагировать, потому что знала, что это маска, которую он, по всей видимости, привык надевать при общении с людьми своего круга. Наедине со мной он был совсем другим, и это позволяло мне держать себя в руках и не устраивать скандалы любимому.

Особенно мне не понравился его лучший друг Свен, который смотрел на меня маслеными поросячьими глазенками и при каждой встрече раздевал взглядом, облизывая тонкие губы. Из-за его постоянно влажных ладоней мне казалось, что я трогаю жабу, здороваясь с ним за руку. Естественно, я сразу же рассказала о своих наблюдениях Дону, но он отмахнулся и сослался на мое богатое воображение.

— Не преувеличивай. Он просто проявляет вежливость.

Мне было неприятно, что Дональд не верит мне, но я так сильно любила его, что предпочла отныне избегать Свена и не оставаться с ним наедине.

Впервые мы с Доном ужасно поссорились, когда я уговорила его поехать в Даун Крик на Новый год. О поездке на Рождество не могло быть и речи, Дон всегда отмечает этот праздник исключительно в кругу семьи — такова традиция. Я попросила маму сделать рождественское меню, чтобы ощутить дух Рождества вместе с любимым. Худшая из моих идей! Практически сразу все пошло не так.

Едва мы отъехали от Сиэтла, как Дон задумчиво проговорил:

— И почему вообще люди селятся в маленьких городах? Разве не лучше жить в мегаполисе и наслаждаться в полной мере благами цивилизации?

— В пригородах тоже есть определенное очарование, — улыбнулась я его словам. — Ты поймешь, когда мы приедем в Даун Крик.

— Это вряд ли, — скривился любимый. — Что мне может понравиться в подобной дыре?

— У нас чистый воздух и красивая река. После ужина я покажу тебе свое любимое место, и…

— Теперь мне ясно, почему у тебя настолько дурной вкус, — перебил меня Дон. — Кроме грязной реки и людишек с низким уровнем интеллекта ты в своей жизни ничего не видела.

Я задохнулась от таких уничижительных слов, но промолчала.

До Даун Крика мы доехали в гробовой тишине. Продолжение последовало после того, как он увидел наш всегда казавшийся мне милым и уютным дом.

— Надеюсь, это домик для гостей, а не все ваше жилище? — высокомерно поинтересовался Дон и тут увидел родителей, вышедших на крыльцо встречать нас. — Прошу, не говори, что эта жуткая тетка в старомодных шмотках и есть твоя мать! — простонал он. — Это так пошло и безвкусно — носить укороченный силуэт!

Я не знала, что сказать, поэтому снова проглотила обиду. Когда машина остановилась, я выбежала, не только желая поскорее обнять маму с папой, но и чтобы не ляпнуть что-нибудь в ответ.

Язвительностью Дон напомнил мне Адама, но у брата хотя бы имелась причина не уважать родителей. Я не понимала, как мне себя вести и что делать. С одной стороны, я любила своего парня и всем сердцем желала быть с ним до гробовой доски, но с другой — это же мои родители! Как можно мириться с подобным отношением к самым близким мне людям? Я начала жалеть, что затеяла это знакомство.

Следующим потрясением стало поведение родителей. Я, естественно, упоминала в разговорах с ними, что Дон — сын людей, занимающих высокие посты, но не ожидала, что мама с папой станут пресмыкаться перед ним. Ладно маменька, которая перебарщивает со значением общественного мнения, но чтобы отец так себя вел?.. С первой минуты они стелились перед отпрыском Трикстеров, будто он особа королевских кровей. Когда Дон откровенно грубо сказал «вы выглядите намного старше и хуже, чем я себе представлял», мама всего-навсего громко и неестественно рассмеялась в ответ, будто он удачно пошутил. А папа лишь поддакнул «вы совершенно правы» после того, как Дон отметил убогость обстановки и «как ужасно, что в доме нет отдельной столовой».

Во время праздничного ужина отвратительное поведение любимого достигло апогея. Отрезая кусок от лучшего маминого кулинарного шедевра — запеченной индейки, — он демонстративно закатил глаза и произнес:

— Что ж, надеюсь, готовите вы лучше, чем выбираете напитки к столу. Эту низкопробную кислятину, которую я, к сожалению, успел пригубить, даже вином трудно назвать.

Вместо того, чтобы возмутиться хамством гостя, папа снова залебезил:

— Вы совершенно правы, мистер Трикстер. Приношу вам искренние извинения. В следующий раз такое не повторится.

— В следующий раз? — манерно поднял бровь Дон.

Я ошеломленно посмотрела на отца и открыла рот, чтобы выразить протест, но в этот момент мама пнула меня ногой. Тогда я извинилась и вышла из-за стола. Я больше не могла смотреть на этот театр абсурда, где Дон играет роль господина, а родители — его преданных вассалов. Укрывшись в ванной комнате, я лихорадочно соображала, как исправить набирающую обороты катастрофу.

Так ничего и не придумав, я умылась холодной водой и уже собиралась вернуться на кухню, как услышала разговор Дона по телефону.

— Свен, ты не представляешь, какие тут все деревенщины, сплошные красные шеи. Даже вина приличного не подали к столу, не говоря уже об изысканных блюдах. Индейка с картофельным пюре — фу, как вульгарно! А дом? Ты бы видел их дом! Наверное, мне придется ночевать в гараже.

В этот момент попранное чувство собственного достоинства и обида за семью довели меня до наивысшей точки кипения, и я заорала:

— Пошел вон из моего дома, скотина! Твое место не в гараже — он слишком хорош для тебя, — а в свинарнике, если бы он у нас был!

Дон застыл с трубкой в руке. Впервые я заговорила с ним в таком тоне.

Тут вклинилась мама:

— Ава, что ты говоришь? Как можно так с гостем?

Ее слова разозлили меня еще больше.

— А вы? Как вы можете терпеть такое отношение к себе в собственном доме?

Я почувствовала, как волна удушающего гнева разливается багровым румянцем по лицу и шее. Воздух стал тяжелым и каким-то… пряным. Руки чесались дать оплеуху якобы не отошедшему от «унижения» Дону, но в глубине души я понимала, что такой поступок поставит крест на нашем романе. Несмотря на обуявшую меня ярость, я любила этого засранца, но спускать ситуацию на тормозах не намеревалась.

Родители растерянно молчали и переводили взгляд с меня на Дональда и обратно. Казалось, их больше беспокоит его реакция на мой демарш, чем уничижительное поведение в их сторону.

Дон медленно нажал кнопку отбоя, и я поняла, что Свен стал свидетелем скандала. «Это плохо! Очень плохо, просто катастрофа! Одно дело, когда мы между собой ругаемся, и совсем другое — потеря лица перед лучшим другом», — мысленно ужаснулась я. Гнев утих так же быстро, как гаснет небольшой костер, если в него плеснуть воды.

Не говоря ни слова, Дональд оделся и вышел из дома. Только услышав, как взревел мотор машины, я очнулась от оцепенения и побежала остановить его, извиниться за свое поведение. Но я опоздала. Автомобиль любимого вылетел с площадки перед домом, взвизгнув тормозами, и обдал меня фонтанчиками попавшего под колеса снега. «Это конец. Я больше никогда не увижу его, — пульсировало у меня в голове. — Что же я наделала…»

Всю ночь я не спала, оплакивая свою любовь и казня себя за несдержанность, а утром папа отвез меня в Сиэтл. Пока мы ехали, я названивала Дону и писала ему сообщения. Он, естественно, не отвечал. Снова все перестало иметь значение, но уже из-за потери любимого.

Почти весь январь я пыталась поговорить с Доном, подкарауливала его возле работы, бродила по местам наших встреч в надежде встретить там его. Я даже попыталась найти номера его друзей, но потерпела неудачу. Я перестала ходить на тренировки и следить за собой — какой в этом толк, если я потеряла свою единственную любовь? Я была готова на любые унижения, лишь бы вымолить прощение. Иногда мне становилось тошно от самой себя, особенно когда я вспоминала инцидент, из-за которого все произошло, но со временем я убедила себя в том, что сама спровоцировала любимого и он ни в чем не виноват.

Наступил февраль. Приближался День влюбленных — годовщина нашей первой встречи. Думать о том, как бы мы ее отмечали, стало совсем невыносимо. И вдруг однажды днем ожил телефон. Посмотрев на экран, я не поверила глазам. Звонил Дональд. Дрожащими пальцами я приняла вызов.

— Алло…

В горле мгновенно пересохло, и извинения, которые я так хотела принести все эти недели, застряли у меня внутри.

— Привет, любимая. Прости меня, я сожалею.

Голос Дона звучал так мягко и нежно, будто мы не расстались на дурной ноте.

— Я… я тоже прошу прощения. Извини меня, умоляю, Дон!

Сама того не желая, я начала рыдать в голос и больше не смогла произнести ни слова.

— Не плачь, милая, все хорошо… Извини, что не отвечал на звонки и сообщения, — мне нужно было побыть одному.

— Я думала, что потеряла тебя навсегда! — прорыдала я в трубку.

— Прости. Я много размышлял и понял, что вел себя как последняя сволочь. Ты и твои родители не заслужили такого хамского обращения. Хочешь, я принесу им личные извинения? — И он продолжил, не дожидаясь моего ответа: — Я знаю, как мне загладить свою вину. Ты же не забыла, что у нас скоро годовщина, любимая?

— Конечно, я помню…

— Я вот что подумал: романтический ужин в честь нашего маленького праздника и Дня святого Валентина — отличное решение для примирения. Как тебе идея, любимая? Ты придешь ко мне домой, чтобы я мог извиниться перед тобой за свое поведение и вернуть нашу любовь?

— Конечно, я с радостью приду, любимый!

— Отлично. Жду тебя в воскресенье в шесть часов вечера. Не опаздывай, у меня для тебя сюрприз! — И он сбросил звонок.

Несколько мгновений я сидела в шоке, сжимая в руках замолкшую трубку, а потом начала радостно вопить.

Вечером я поделилась радостью с подругами, и Эмма высказала мысль, которая не пришла мне в голову:

— Ставлю двадцатку, что он собирается сделать тебе предложение.

— Ты думаешь? — выразила я сомнение. — Мне кажется, Дон просто хочет помириться.

— Помириться он мог и по телефону. Зачем устраивать ужин для простого примирения? Вы и раньше ссорились, но не припомню, чтобы Дон приглашал тебя к себе.

— Мы по мелочи ругались и практически сразу мирились, — протянула я. — Но согласна, раньше он никогда не приглашал меня к себе.

— То-то и оно! — торжествующе воскликнула Эмма. — Сюрприз — это как пить дать помолвочное кольцо. Скажи, что я права, Аннабель!

Подруга, хранившая до этого молчание, ответила не сразу.

— М-м-м… Хотелось бы верить в такое развитие событий. Но, Эмма, тебе не кажется, что это как-то чересчур быстро?

— Почему? Они встречались целый год, а когда он повел себя как последний засранец, понял, что может потерять Аву навсегда, и это его подтолкнуло к решительным действиям. Все сходится!

— На первый взгляд все действительно сходится, но что-то меня тревожит, никак не пойму, что конкретно.

Эмма, беспечно отмахнувшись от подозрений Аннабель, задала мне «главный» вопрос:

— Что наденешь?

Четырнадцатого февраля ровно в шесть часов вечера я стояла возле подъезда Дональда и страшно нервничала. Ноготь на большом пальце снова был «съеден» до мяса. Раздражающе чистое стекло двери отразило мое бледное лицо. Нервным движением я пригладила волосы. Несмотря на то что мне сильно хотелось стать невестой, а впоследствии и женой Дона, в данную секунду я боролась с желанием бежать от его дома со всех ног.

— Чего ты боишься, трусишка? — пыталась я подбодрить себя и проклинала Аннабель за посеянные в моей голове сомнения. — Это же не замок Синей Бороды, а всего лишь квартира. В любой момент ты сможешь встать и уйти. Если сейчас сбежишь, то рискуешь навсегда потерять Дона и никогда не узнаешь, собирался ли он сделать тебе предложение.

Здравые рассуждения придали мне смелости, и я решительно нажала на кнопку звонка, но, пока поднималась в лифте на десятый этаж, сердце так сильно билось в груди, что я испугалась инфаркта. Пот предательской струйкой стекал от виска к шее. Около широко распахнутой двери меня встретил улыбающийся Дон. Увидев его неподдельную радость, я тут же расслабилась. «Все будет хорошо, я уверена».

Галантно взяв у меня пальто, хозяин пригласил меня войти. Я перешагнула через порог и ахнула — передо мной предстало огромное белое помещение, разбавленное черной мебелью. Казалось, что смотришь на монохромную старую фотографию. Я с сомнением взглянула на светлый ковер, потом на свою не слишком чистую обувь, и решила разуться.

На низком столике уже стояла бутылка красного вина, тарелка с сыром и нечто весьма вкусно пахнущее — оказалось, паста с морепродуктами.

— Неужели сам приготовил? — изумилась я.

— Конечно! — Увидев мои широко распахнувшиеся глаза, он засмеялся. — Шучу. Заказал в итальянском ресторане. Ты слишком высокого мнения о моих кулинарных способностях. Однако сыр я сам нарезал.

Дон явно гордился собой. «Заметно», — хотела сказать я, глядя на коряво наструганный сыр, но не стала — зачем портить сарказмом такой прекрасный вечер?

Дон протянул мне руку и помог сесть на подушку в углу комнаты. Из открытого окна напротив виднелись огни Сиэтла. Картина завораживала урбанистической красотой, и я невольно пожалела, что нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть такой вид.

Мы не спеша ели пасту и слушали чудесный голос Луи Армстронга. Незаметно для себя я выпила вина больше, чем собиралась, и теперь у меня слегка кружилась голова. Я ощущала абсолютное счастье и хотела, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

И вдруг Дон приглушил немного свет и полез в карман. «Неужели и вправду кольцо?» — радостно подумала я, и сердце забилось от предвкушения, но он достал небольшой пакет с белым порошком.

— Не хочешь расслабиться, милая?

Я разочарованно помотала головой.

— А зря. Это значительно помогло бы тебе пережить мой сюрприз.

Глаза Дональда сузились, улыбка превратилась в оскал. Он резко дернул меня под себя и прижал руки к полу.

— Ты сильно пожалеешь, милая, что оскорбила меня. Запомни: Дональд Трикстер обид не прощает. Входите, уже можно!

Я повернула голову и, к своему ужасу, увидела, как один за другим из соседней комнаты вываливаются четверо друзей Дона.

— Ну что, развлечемся, принцесса? — процедил Свен, закуривая сигару. — Держите ее покрепче и кляпом рот заткните.

— Зачем же лишать себя удовольствия слушать ее крики? — почти промурлыкал мой «возлюбленный», сменил нежные мелодии саксофона на рок и выкрутил звук на полную мощность.

Двое из его друзей крепко схватили меня за руки, еще двое раздвинули мне ноги. Я пыталась освободиться из железной хватки, но тщетно. Кричала в полный голос, но рев электрогитары заглушал его. Дон взял в руки нож и, ухмыляясь, разрезал платье.

— Смотри-ка, — раздался язвительный голос Свена, — а девочка-то готовилась к вечеру! Давайте не разочаруем ее, парни!

В ответ раздалось жуткое гоготание. Нижнее белье, которое я так тщательно выбирала с помощью подруг, было безжалостно разодрано. Я извивалась в руках насильников, пытаясь вырваться и понимая, что меня ожидает. Дон встал между моих ног и спустил штаны и трусы, демонстрируя возбуждение.

— Видишь, как ты меня заводишь? — спросил он, нависая надо мной. — Разве ты не этого сегодня хотела, глядя на меня щенячьими глазами?

Его пальцы грубо исследовали мое тело.

— Смотрю, ты не готова. Ну, ничего. Я не привередливый, и так справлюсь.

С этим словами он резко вошел в меня. Я задохнулась от обжигающей, раздирающей на куски боли. Очередной крик застрял в горле. Дыхание перехватило, мне стало не хватать воздуха. Перед глазами все поплыло, издевательский смех насильников теперь доносился словно издалека. В этот момент я вспомнила об Адаме, который всегда защищал меня. «Где же ты, Адам? Ты мне так нужен!»

Подонку оказалось мало причинять мне физическую боль. Упиваясь видом моих слез и не прерываясь ни на секунду, он со злостью прошептал мне на ухо:

— Как ты вообще могла подумать, что такой, как я, может полюбить такую, как ты? Если бы ты продолжила вести себя как покорная сучка — знала свое место, заглядывала мне в рот и молча сносила подобающее к себе отношение, — все бы осталось как есть. Но нет, тебе нужно было открыть свой поганый рот и опозорить меня! Так что ты сама во всем виновата. Получай теперь заслуженную за дерзость награду, детка!

Эти слова ранили душу сильнее, чем насилие — тело. Я не хотела снова плакать, чтобы не доставлять ублюдкам еще больше удовольствия, но слезы текли сами собой, не давая мне ни шанса сохранить лицо.

Вскоре Дон под подбадривающие крики друзей закончил насиловать меня, и я услышала его удивленное:

— А девка-то реально была девственницей! Не соврала! — Испачкав в крови пальцы, он провел ими по моему лицу, грубо поцеловал в губы и сказал: — С годовщиной, любимая!

— Хватит любезничать с ней, — прервал его Свен, — теперь моя очередь. — Мерзко ухмыляясь, он добавил: — Только я так просто не возбуждаюсь, ты должна хорошо постараться!

Свен закурил новую сигару, склонился надо мной и прижал раскаленный огонек к внутренней части бедра. От невыносимой боли, куда более сильной, чем прежде, я заорала так, что даже музыка не смогла заглушить мой крик о помощи. Тут же мне рот закрыла противная жабья ладонь, и я изо всех сил укусила ее. Почувствовав металлический вкус крови на губах и злобный вскрик Свена, я поняла, что моя попытка удалась.

— Ах ты тварь! — заорал он, ударил меня наотмашь по лицу и затушил сигару об мою грудь.

Наступило спасительное забвение. Вакуум. Несколько раз я приходила в себя, видела новое лицо и снова падала в бездну.

Абсолютная тишина.

Я парю…

Когда я окончательно очнулась, вокруг меня уже никого не было. Только играла музыка. Словно насмехаясь, Леди Гага пела «Bad Romance». Я лежала, измазанная собственной кровью и семенной жидкостью, ровным счетом ничего не чувствуя, будто меня заморозили в криокамере. Я не взывала к Богу, не вопрошала Вселенную, за что, и даже не реагировала на холодный воздух из раскрытого окна. Сознание продолжало цепляться за спасительную мысль о брате: «Адам защитит меня, как всегда». Но он не приходил.

Наконец я решилась подняться. Первое же движение вызвало шок. Болело везде и одновременно. На груди и бедрах горели многочисленные ожоги. Собрав всю волю в кулак, я с трудом встала сначала на четвереньки, а потом медленно, прикусив губу, чтобы не застонать, в полный рост. Ублюдки сладко спали в пьяном и еще бог знает в каком угаре. Осторожно, на трясущихся от напряжения ногах я доковыляла до входной двери, кое-как натянула на голое, все в крови тело пальто, взяла в руки сапоги и выскользнула из квартиры.

Обернувшись напоследок убедиться, что никто из подонков не проснулся, я увидела, что стрелки часов показывают десять вечера. Меня затошнило. «Этот кошмар длился не меньше трех часов! Надо срочно убираться отсюда!»

Лифт вызывать я не стала, опасаясь привлечь к себе лишнее внимание. Даже сейчас, изнемогая от боли, я понимала, что никто из соседей мне не поможет.

«Надо ехать домой. Там безопасно. Там меня любят».

Как добралась до своей машины, а после — до Даун Крика, я практически не помню. Все было как в тумане.

Но дома вместо безопасной гавани меня ждал еще один удар. Выслушав мой рассказ, постоянно прерываемый рыданиями, мама произнесла охрипшим голосом:

— Ты сама во всем виновата. Кто тебя просил дерзить ему? Забыла, какому унижению мы подверглись после случая с Питером? Теперь хочешь уничтожить репутацию отца? Ведь от нее ничего не останется, если за нас возьмутся Трикстеры. Как считаешь, сколько у нас шансов отмыться потом от этой истории?

Я уставилась на нее, не веря услышанному. Отец хотел что-то сказать, но промолчал и смущенно отвел взгляд.

— Но как же так, мама?.. Надо же заявить в полицию…

— Никакой полиции, — жестко отрезала она. — Больше ты не будешь позорить доброе имя Твиннов.

В ответ я не проронила даже слезинки. Я больше не могла плакать. Все, что мне оставалось, — это повторять бесконечное количество раз несколько слов: «Где же ты, Адам? Ты мне так нужен!» — и ждать, что он на них откликнется.

В окружающей меня пустоте раздался звук аудиосообщения от Авы. Я настолько отвык от ее голоса, что даже не сразу узнал его. А когда понял, чей призыв нарушил мой покой, не захотел откликаться. Изо всех сил я сопротивлялся требовательному и вместе с тем жалобному зову второй половинки, но проиграл. Возвращение напоминало тяжелое похмелье: хотелось пить, опустить жалюзи, чтобы лучи солнца не слепили с трудом раздираемые глаза, и спать, спать, спать.

Честно говоря, меня не слишком интересовало, что стряслось у сестры. Я бы проигнорировал ее мольбы, если бы наша связь не оставалась такой сильной. Я был вынужден вернуться к Аве. Слушая ее сбивчивый рассказ о произошедших событиях, я старался держаться максимально холодно и отстраненно. Как она вела себя во время нашей последней встречи! Я страстно желал, чтобы Ава ощутила ту же боль, что и я. Даже когда до меня дошло, что эти ублюдки сделали с ней, я сначала хотел оставить все как есть и посчитать неприятности сестры закономерным итогом ее выбора. У любого решения есть последствия, и надо идти до конца, честно принимая ответственность за свои деяния, слова и даже мысли. Особенно мысли. Тем не менее, узнав о реакции родителей на насилие, которое совершили над их любимым чадом, и данный ими трусливый совет, я передумал.

Меня не захлестывали эмоции, как тогда, во время эпизода с Андерсоном. Я не скрипел зубами от ярости, кровь не закипала в венах. В этот раз я неторопливо обдумал дальнейшие действия с холодными сердцем и головой. Сомнений в том, что Дональд Трикстер должен быть ликвидирован, у меня даже не возникло. У подобных ему ублюдков нет права на существование. Однако абсолютно точно следовало обмозговать, как все провернуть, чтобы подозрения не пали на Аву. План должен быть безупречным.

Первый пункт: выбор орудия убийства. Однозначно не пистолет — слишком громко, трудно быстро достать, да и к тому же я не умею стрелять. Бита, как в предыдущий раз, тоже не подойдет — опасно применять дважды один и тот же прием возмездия. Хотя в прошлом полицейские не рассматривали Аву всерьез как преступницу, сейчас они могли бы что-нибудь заподозрить. Слухи и так только недавно улеглись после отъезда Андерсонов из Даун Крика. Нож… И тут я вспомнил.

— У меня же есть бритва! Та самая, которая, по версии ее последнего хозяина, ранее принадлежала неуловимому серийному убийце. Весьма подходящее средство для уничтожения отбросов общества. Чистильщик убивал ею проституток — наиболее низкопробную часть человечества, — а я с ее помощью начну очищать Сиэтл от гнили, которая грозит разрастись и заразить своими спорами остатки порядочных людей.

Второй пункт: средство передвижения. Транспорт, достаточно быстрый, чтобы, не теряя времени, попасть в город и застать мерзавца врасплох. Того, что меня могут узнать, я не боялся. Во-первых, я почти год не появлялся в Сиэтле, а во-вторых, меня и раньше мало кто там знал. Машина Авы не подойдет, ее могли видеть около дома Дона, а у родителей старая развалюха, которую знает каждая собака в Даун Крике. Выбор пал на байк Авы, который ей подарили на шестнадцатилетие.

В отличие от меня сестра любит скорость и мощные машины. В более юном возрасте Ава просто бредила гонками на мотоциклах и постоянно клянчила у родителей вожделенный агрегат. Маман долго сопротивлялась, но, когда сестра сдала экзамен на специализированные права и показала, как управляется с железным конем, она сменила гнев на милость. Выбор пал на великолепный образчик, лучший в своей линейке «BMW R1200S». Правда, отец скрыл от дражайшей половины, что это спортивный мотоцикл мощностью более 120 лошадиных сил, способный развивать скорость до 240 километров в час. Ава пришла в дикий восторг и гоняла на нем день и ночь, но из-за поступления в колледж и переезда в Сиэтл ей пришлось оставить байк у родителей.

Думаю, соседи уже подзабыли, как он выглядит, но осторожность проявить не помешает.

Третий важнейший пункт: алиби. Решение пришло само собой, и с этой секунды я не дал бы за жизнь Дона и ломаного цента.

К тайнику я сходил пешком. Постоял на берегу, вглядываясь в темную воду, покрытую февральским льдом. Я кожей ощущал желание реки вырваться из оков и прошептал ей:

— Скоро, совсем скоро ты будешь свободна. Как и я.

Потом я обнял, насколько хватило рук, старого друга, погладил его по морщинистой коре и, уткнувшись лбом в мшистый ствол, мысленно пообещал: «Я вернусь целым и невредимым, клянусь тебе. Ава будет отмщена».

Нож брать я не стал, только бритву. Она блеснула лезвием в лунном свете, когда я открыл коробку, словно подмигивая мне и говоря: «Я ждала тебя».

Удачно, что родительский дом стоит на окраине Даун Крика. С полмили я просто катил байк, выбирая наиболее темные улочки родного города, мимо сонных домов, где за каждым окном спят знакомые с детства люди, так и не ставшие мне близкими. Первые несколько километров я не гнал — вспоминал, каково управлять таким могучим механизмом.

Вспомнились запрятанные в самый дальний уголок памяти моменты, когда Ава меня учила ездить на мотоцикле, как подбадривала и хлопала в ладоши, заливаясь радостным смехом, если у меня получалось. Отогнав непрошеные картины прошлого, я нажал на газ.

Минут через сорок показались огни Сиэтла. Я специально не стал выжимать из байка максимум, чтобы не привлекать к себе внимание дорожных камер, а значит, и полиции.

Я подробно расспросил сестру, в каком районе живет Дон, сверился с картой и в итоге без труда нашел логово ублюдка. Повинуясь голосу разума, я оставил мотоцикл в паре кварталов от места назначения, в темном переулке за мусорными баками, убедился, что его чрезвычайно сложно заметить случайно, и, натянув на голову капюшон, пошел вершить возмездие, стараясь не попасть в зону камер наблюдения магазинов и парковок.

В полночь я был на месте.

Подонок жил на десятом этаже. Из раскрытых, несмотря на холод февральской ночи, окон гремела музыка, всюду горел свет. Не сомневаюсь, это здорово не нравилось соседям Дона, но что они могли предпринять против единственного наследника помощника окружного прокурора и судьи? Все правосудие Сиэтла было сосредоточено в руках родителей этого выродка и насильника, и этот факт придавал пикантную остроту будущей мести.

Я осторожно поднялся на нужный этаж. На мою удачу, входная дверь оказалась незапертой. Я был готов к тому, что Дон сейчас не один, а с друзьями-подельниками. Сегодня мне явно везло — моя потенциальная жертва в данный момент в абсолютном одиночестве храпела на полу шикарной кухни-гостиной прямо напротив двери.

Наметанный глаз художника отметил задумку дизайнера: сочетание беспорядочных мазков античного белого, кремового, жемчужного и цвета слоновой кости создавало удивительно насыщенный и гармоничный интерьер. Большие, на полстены стеклянные часы без цифр показывали четверть первого ночи. Пол покрывал огромный дымчато-белый ковер — большая редкость в современных квартирах. Немногочисленная мебель также была не просто скучно-черной. Глянцевая поверхность смоляного столика в минималистичном японском стиле отлично гармонировала с матовыми графитовыми шкафами и льняными подушками, разбросанными по полу вместо привычных диванов и кресел. Под кухню отвели небольшую часть комнаты, отгородили ее от основного пространства барной стойкой из искусственного мрамора. «Хм, интересное жилище. Надо будет более внимательно присмотреться к обстановке, когда закончу с ублюдком».

Сперва я решил оглядеться и удостовериться, что он действительно один. Не хватало, чтобы во время расправы кто-нибудь из его дружков проснулся и пришел на подмогу. Я перешагнул через тело спящего Дона и методично обошел все спальни, подсобные помещения, ванные комнаты и даже заглянул в чулан. Кое-что в одном из туалетов привлекло мое внимание, но я не стал отвлекаться на это. «Позже. Все дела, не связанные с мщением, — позже».

Сначала я хотел закрыть окна, чтобы с улицы никто случайно не услышал, как я убиваю подонка, но, подумав, ограничился входной дверью и сделал музыку еще громче. Уверен, читать мораль отпрыску высокопоставленных лиц не наберется смелости ни один из соседей. Если они не пришли на помощь, когда кричала Ава, то сейчас и вовсе не высунут нос.

Удивительно, но Дон отреагировал на возросшую громкость лишь более мощным храпом.

Повернув ключ в замке, я направился обратно в гостиную и застыл как вкопанный, увидев то, что должно было броситься мне в глаза сразу, как только я вошел в квартиру. Недалеко от распластанного, мертвецки пьяного и, вероятно, накачанного бог знает чем Дона я увидел уже успевшие подсохнуть пятна брусничного оттенка среди валяющихся на полу стаканов и бутылок из-под виски. Кровь моей сестры. Именно в этот момент я до конца осознал, что на этом самом месте пятеро ублюдков насиловали Аву, издевались над ней и ржали над ее бесполезными криками о помощи. Тело дернулось, как от разряда электричества, я вскинул голову и завыл, как раненый зверь. Муки совести смертельным ядом разлились по венам, разъедая меня изнутри.

— Если бы я ее не оставил, если бы, как последний слабак, не ушел, ничего бы не случилось! — Я упал на колени под гнетом стыда. — Ава, прости меня!

Дон громко всхрапнул, привлекая к себе внимание. Этот звук отрезвил меня, и на смену сожалению пришло иное чувство. Я поднялся, позволяя темной сущности овладеть мною, и ощутил, как мышцы наливаются силой. Я почувствовал, как ноздри раздулись, а опустившиеся брови сомкнулись, образовав глубокую болезненную складку на лбу. В стекле часов отразились губы, сжатые в тонкую линию, и глаза, покрытые ярко-красной сеткой капилляров. Казалось, даже волосы на затылке встали дыбом, как у ощетинившейся бешеной собаки. Я начал пинать инициатора преступной вакханалии, желая, чтобы он находился в сознании, когда бритва Чистильщика наконец вдоволь напьется жертвенной крови. Выродок должен видеть, кто его убил, и даже, возможно, успеть раскаяться — я еще не решил, дам ли ублюдку такую альтернативу.

Через некоторое время мне удалось растолкать Дона. Он стал подавать признаки жизни и приходить в себя. Я схватил первый попавшийся под руку стакан, налил в него воды из графина, стоявшего на барной стойке, и выплеснул в лицо туго соображающему, где он — а может, даже и кто он, — парня. Дон с трудом разлепил глаза, закрылся рукой от яркого света ламп и опять отключился, за что получил новый удар в бок. Тогда он наконец сел, помотал головой и, заметив меня, прохрипел:

— Ты кто?

Я сделал вид, что не слышу его.

— Ты кто, мать твою? — повторил вопрос Дон с угрозой в голосе.

— Твоя смерть.

«Тело» пафоса не оценило и, пытаясь сфокусироваться на моем лице, переспросило:

— Кто?

Тогда я откинул капюшон, наклонился к нему и процедил:

— Я последний человек, которого ты видишь в своей поганой жизни, ублюдок.

— Ты… ты… как ты…

Пока Дон пытался осознать увиденное затуманенным рассудком, я сделал шаг назад и достал из кармана бритву. Лезвие радостно отразило свет ламп. Я сомкнул подрагивающие от возбуждения пальцы вокруг рукояти и приготовился одним росчерком перерезать жертвенному барану горло, когда он будет вставать.

Однако я недооценил силу страха и инстинкта самосохранения. Неожиданно резво Дон перекатился в сторону, вскочил на ноги и занял оборонительную позицию, которая выдала в нем профессионального спортсмена. Такого я не предвидел.

Впрочем, это ничего не меняло. Посмотрев на плохо держащегося на ногах, но решительно настроенного защищаться противника, я заметил, что он стоит прямо на кровавом пятне. «Что ж, вполне символично, — лениво подумал я. — За время отсутствия я набрался сил так, что могу запросто справиться даже с трезвым мастером спорта, а уж с этим и подавно».

Мне захотелось поиграть с ним в поддавки, как кот, который дает намеченной жертве иллюзию возможности спастись. Он должен был прочувствовать те же страх и ужас, что и сестра. Дон настороженно следил за мной, пытаясь предугадать мои действия. Я нарочито спокойно стоял на одном месте и улыбался, поигрывая бритвой. На лбу подонка появилась мелкая испарина, его побелевшие губы подрагивали в такт музыке. От этого зрелища мой оскал стал еще шире. Гнев снова испарился. Я чувствовал только пленительный запах мести, слышал ровное биение сердца и ощущал ледяное спокойствие.

Не выдержав неизвестности, Дон ринулся на меня с яростью быка, но я легко ушел от атаки и полоснул его лезвием по спине. Он взвыл от боли, но развернулся и снова кинулся на меня. Раз за разом его движения становились все увереннее и быстрее, и мне стало труднее пускать ему кровь. Я видел, как адреналин стремительно отрезвляет насильника, несмотря на раны, и обрадовался, что он встретит свою смерть в ясном сознании. Это отвлекло меня, и я совершил промах. Дон сделал ложный выпад, и один из панчей достиг цели. Ощутив боль в ребре, я понял, что пора заканчивать с ним.

— Хватит игр, пора умирать, — сказал я, скаля зубы.

Уклонившись от кросса, я оказался за его спиной, прижал к себе мертвой хваткой его плечи и с большим наслаждением провел лезвием бритвы по шее. В этот момент я расплылся в, пожалуй, самой счастливой улыбке. Предсмертные хрипы ублюдка растворились в звуках великолепной музыки «Нирваны». Подпевая Курту Кобейну, я отпустил жертву, слегка подтолкнув ее ногой в спину. Дон упал, и его кровь, растекаясь по полу, стала медленно поглощать следы насилия над Авой.

Мне почудилось, что кто-то поет. Сначала песня была едва уловимой, но с каждым мгновением нарастала. Я услышал в ней радость викинга, когда его боевой топор с громким хрустом врезается в череп врага; исступленный смех матери, отомстившей за смерть своего ребенка; звон мечей крестоносцев, поражающих в самое сердце безбожников. Все слилось в величавую песнь убийц. Я понял: это поет бритва — орудие, очищающее мир от людской плесени. Она снова почувствовала вкус крови и возликовала, выполнив свое предназначение. Воздух вокруг меня заискрился. Чем громче звучала ария бритвы, тем сильнее становилась головная боль. Достигнув апогея, она стала запредельной. Мне казалось, что кто-то выдавливает мне изнутри глаза. Из носа потекла тонкая струйка крови, кости затрещали, причиняя невыносимые страдания. Я закричал, не в силах больше терпеть.

— А-а-а!!! Плевать, что меня кто-то услышит, пусть это прекратится!!!

Реальность исчезает. Вместо роскошной квартиры сына прокурора я стою посреди кухни небольшого коттеджа. Обстановка выглядит непривычно, будто я внутри старого кинофильма пятидесятых годов. Теперь я смотрю не на безжизненное тело Дона, а на труп молодой мулатки лет шестнадцати с перерезанным горлом. Кровь все еще капает с бритвы у меня в руке. Несмотря на сожаление, я крайне возбужден и сбит с толку столь противоречивыми эмоциями. Человек, внутри которого я оказался, опускается на одно колено перед девушкой, перекладывает бритву в другую руку и окровавленной ладонью закрывает глаза, оставляя на них багровые пятна. Я чувствую, что он обнажен под халатом, залитым кровью, а его волосы все еще влажные. Видимо, жертва пришла, когда он совершал утренние процедуры.

Мужчина встает, вытирает бритву о кухонное полотенце, которое после небрежно кидает на лицо девушки. И тут я понимаю, что убийца испытывает вовсе не сожаление, а досаду. И еще — брезгливость. Вдруг он произносит:

— Что же ты наделал, Том? Как теперь убрать всю эту грязь? Сару совсем не обрадуют пятна крови на ее идеально чистом полу. — Он запускает пальцы себе в волосы, что-то обдумывая. — М-да, придется потрудиться, чтобы вернуть кухне ее прежний блеск.

С этими словами он откладывает бритву, открывает ящик и достает топор для разделки мяса. Покрутив в руке секач, он снова отрешенно смотрит на тело, как на кучу мусора, потом на свои руки и, захватив бритву, идет в ванную комнату.

Посмотрев на себя в небольшое зеркало, он видит, что одна щека чисто выбрита, а другая покрыта мыльным раствором. Тихо насвистывая, он тщательно моет руки и продолжает бриться, будто не существует никакого трупа в его кухне.

Меня же поражает вовсе не это. В зеркале отразился мужчина лет сорока, и его лицо я знаю как собственное. Да, он лет на двадцать моложе, чем во сне, но я не могу не узнать его. Это Том Слаер собственной персоной, мое предыдущее воплощение.

Едва пришло это осознание, меня силой вышвырнуло из его тела, и я вернулся в свое время. Блоки, удерживавшие воспоминания, рассыпались, и информация хлынула в мозг, как вода в открытый шлюз. Флешбеки сменялись со скоростью звука, мелькали картины из прошлого — не только из предыдущего воплощения, а отовсюду разом. Я увидел еще молодой дуб; индейцев, поющих ритуальные песни вокруг костра; демона, заключающего договор с мужчиной, в глазах которого — пустота; вереницу трупов как дань за вечную жизнь; свои детские годы вместе с Авой.

Но главное — я понял, что был вовсе не благородным полицейским, страдавшим от чувства вины, а серийным убийцей, тем самым, которым так восхищался старик-индеец. Я… нет, он, Чистильщик, — законный владелец бритвы, а девушка-мулатка — не просто случайная жертва Тома, а его незаконнорожденная дочь.

— Как?! Как я мог не видеть того, что лежало на поверхности?! Как мог настолько сильно обманывать себя?! — в отчаянии закричал я и от переизбытка эмоций и новой информации потерял сознание.

В отключке, как оказалось, я провел недолго. Часы показывали половину четвертого ночи. Близился рассвет.

«Хорошо, что сейчас зима и светает позже. Надо срочно уходить. Но вначале решить, что делать с трупом Дона. Оставить как есть? Сымитировать ограбление? Хм, тут наверняка есть чем поживиться… Или воспользоваться только что обретенным опытом предыдущей жизни — разрубить тело на части и выкинуть на свалку, где ему самое место? Последний вариант — наиболее удачный, но у меня мало времени, скоро настанет утро. Да и шнырять по улицам Сиэтла с мешком, в котором разделанный труп, — это самоубийство. Что же делать?..»

Больше всего мне сейчас хотелось свернуться у подножия старого дуба и хорошенько обдумать полученные сведения о своих воплощениях. Мне было жизненно необходимо все переварить и разложить по полочкам, желательно в хронологическом порядке, а не оставлять в хаосе.

Голова до сих пор болела. «Нужно срочно принять аспирин. Заодно поищу что-нибудь ценное и устрою бардак. Раз избавиться от трупа сейчас не успею, значит, остается вариант с ограблением».

Таблетки я нашел в шкафчике над раковиной, принял одну и стал методично обыскивать квартиру. Сначала, кроме денег, распиханных везде где можно, я ничего интересного не обнаружил. Баксы я присвоил, рассудив, что мертвому они больше не нужны.

И тут я вспомнил, что, когда искал собутыльников Дона, в хозяйской ванной комнате наткнулся на кое-что интересное — на туго набитые небольшие пакеты с белым порошком. Не надо быть умником, чтобы понять, что это. Находка навела меня на отличную мысль: «Не буду имитировать ограбление. Оставлю отраву возле трупа — посмотрим, как родители Дона будут ужом извиваться, лишь бы эти маленькие пикантные подробности жизни сына не попали в прессу».

Довольный придумкой, я продолжил изыскания. В спальне, в одном из ящиков комода, под стопкой одинаковых хлопковых носков, я наткнулся на маленькую бархатную коробочку от известного ювелирного бренда. Тут же лежала фотография Дона, обнимающего холеную брюнетку. В ней я узнал дочь помощника мэра Сиэтла. Я понял, что там, еще даже не открыв коробочку, — кольцо. Не исключено, что помолвочное. Не выпуская из рук доказательство подлой натуры бывшего парня Авы, я вернулся в комнату с трупом.

— Ах ты чертов ублюдок! — заорал я и снова начал что есть сил пинать теперь уже мертвого Дона. — Тебе показалось мало обманывать сестру и заставлять ее верить в то, что ты ее любишь, — ты к тому же захотел растоптать ее репутацию, унизить самым мерзким из возможных способов! Она же обожала тебя, а ты ее подложил под своих дружков!

До этого момента я считал, что больше не испытываю сильных чувств к Аве. Что убийство ее обидчика — просто мой долг брата, раз отец побоялся отомстить за дочь. Но в свете последних событий и новой информации я понял, что инстинктивно руководствовался совершенно иными мотивами. Ава — часть меня, часть моей души, и это не сможет изменить ничто и никто, даже она сама. Да, я не в первый раз живу на свете, но стал первым, кто осознал истинную причину и цель своего существования.

С омерзением откинув коробочку, словно это ядовитая змея, я пошел на кухню за топором, который попался мне под руку недавно во время обыска квартиры. За окном уже почти рассвело, но мне было все равно. Я четко понимал, что должен сделать.

Мне хотелось сохранить хладнокровие во время предстоящего процесса, но я не смог. В исступлении я начал кромсать тело Дона на куски. Сначала отрубил ему кисти и ступни, потом полностью руки и ноги. С непривычки получалось плохо — виртуальный опыт прошлого не слишком помогал в физическом плане. Кусая губы, на которых уже смешалась моя кровь с кровью Дона, я упорно продолжал свое занятие. Сейчас мне кажется, что, если бы в тот момент меня застали полицейские и стали угрожать расстрелом, я бы все равно не бросил этот странный ритуал инициации.

Пока разделывал Дона, как свинью, я словно наяву видел Тома Слаера, занятого тем же процессом после случайного убийства. Правда, в отличие от меня, он не испытывал никаких чувств, просто избавлялся от трупа. Я же сейчас сожалел. Сожалел, что решил поиграть в благородного мстителя за честь прекрасной дамы и хотел всенепременно убить насильника в честном бою. «Надо было порубить его на куски, спящего и еще живого, чтобы он проснулся от адской боли, чувствуя, как топор вонзается в его тело, как ломаются кости, раздирая плоть. Как бы я хотел в этот момент смотреть в его лживые глаза и видеть, как утекает с каждой каплей крови из его поганого тела жизнь. А я, идиот, даровал ему быструю смерть, которой он не заслужил».

Несмотря на обширные познания об устройстве человеческого тела, с отделением головы от туловища пришлось повозиться дольше всего. Завершающей серией ударов я хотел разрубить тело напополам, но из-за пережитых эмоций и усталости силы стали покидать меня. Первый удар вышел недостаточно сильным, и топор застрял лезвием в ребрах. Я попытался вынуть его, но не смог, плюнул и оставил как есть, торчащим из груди.

Взамен топора я взял острый, как скальпель, поварской нож и срезал, сколько смог, кожи с останков. Это оказалось еще более сложным искусством, чем расчленение трупа, ведь я раньше такого не делал, однако решил проявить креативность. Получилось не особо аккуратно — кое-где вместе с кожей срезался слишком толстый слой плоти, а где-то, напротив, такой тонкий, что проявлялись дыры. «И как охотники это так быстро и красиво делают? Видимо, сказывается опыт».

Почти довольный результатом труда, я добавил финальные штрихи: посыпал останки Дона толстым слоем белого порошка и написал его кровью на стене огромными буквами: «Beast[2]».

Я испачкался и не мог идти в таком виде по городу к мотоциклу, поэтому снял с себя одежду, положил ее в мешок, чтобы позже либо сжечь, либо утопить в каком-нибудь водоеме, и быстро отмыл лицо и руки — на полноценный душ не хватало времени. Среди вещей Дона я подобрал новые штаны и толстовку, что оказалось не так просто — покойник был крупнее меня и предпочитал другой стиль одежды. А вот укороченные сапоги пришлись впору.

— Хм, надо же! Дон оказался Золушкой, — усмехнулся я.

Перед тем как покинуть квартиру, я окинул взглядом место преступления и решил, что для первого раза в этой жизни получилась довольно неплохая инсталляция. Я бы даже сказал, с изяществом и вкусом.

Заметив на полу бархатную коробочку с кольцом, я забрал и ее.

Я осторожно выглянул из окна на парковку перед зданием. Вроде никого. Наступил понедельник, и я надеялся, что люди, живущие в этом элитном доме, не спешат начать рабочую неделю в такую рань. Накинув на голову капюшон, я порадовался, что толстовка мне великовата и мое лицо сложно разглядеть, несмотря на наступившее утро. Секунду поколебался: оставить дверь открытой, чтобы люди как можно быстрее смогли насладиться видом моего первого шедевра, или все же закрыть и отсрочить начало следствия? Холодный разум взял верх над чувствами художника, и дверь я закрыл.

Словно невидимка, я спокойно дошел до оставленного мотоцикла, завел мотор и отправился домой, в Даун Крик.

Хоть я и придумал алиби еще до того, как отправиться на ликвидацию Дона, все равно пришлось внести кое-какие коррективы.

Сначала я не хотел впутывать Аву, но, поразмыслив, решил, что нет варианта, при котором не упадет хотя бы тень сомнений в ее сторону. В сущности, было бы даже неплохо, что сестру какое-то время будут подозревать в причастности к такому, я уверен, громкому делу об убийстве с особой жестокостью. Ведь, когда алиби Авы подтвердится, полиция вычеркнет ее из списка возможных преступников, а если нам повезет и расследование поручат не шибко умному детективу, то больше о сестре и не вспомнят. Я не сомневался, что родители прикроют дочь и подтвердят, что она приехала домой около часа ночи, потому что хотела поделиться с ними самой большой радостью в жизни каждой девушки — новостью о помолвке. Идея об этом мне пришла в голову, когда я забирал кольцо из квартиры Дона.

Ядовитые слова матери, выплюнутые после рассказа Авы об изнасиловании, для меня стали железобетонной гарантией того, что родители никому ни при каких обстоятельствах не выдадут секрет дочери. Во-первых, мать была не так уж неправа — репутация в маленьких провинциальных городках типа Даун Крика превыше всего. Стоит лишь раз попасть в двусмысленную ситуацию, и сплоченная диаспора местных жителей будет напоминать об этом даже твоим правнукам. Во-вторых, заявлять на Дона Трикстера, единственного наследника мамы-судьи и папы — помощника окружного прокурора, могут только самоубийцы. А уж после того, как родители узнают об убийстве, они и вовсе будут держать рот на замке.

Остальные стороны «конфликта» также не станут настаивать на детальном расследовании. Высокопоставленные родители Дона не позволят общественности узнать о том, что их сын не просто был моральным уродом, но и регулярно употреблял запрещенные вещества. Дружки-подельники и подавно будут держать язык за зубами, ведь за групповое изнасилование их никто по голове не погладит, кем бы ни были их родственники.

Одним словом, все должно было сложиться как нельзя лучше. Оставалось придумать убедительное объяснение отсутствию мотоцикла, ведь никто не знал, что я вернулся. Для всех, в том числе и для родителей, я путешествовал по стране. Согласно плану, я «вернусь» через несколько дней, узнав о трагической гибели жениха сестры.

Как и на пути в Сиэтл, я строго соблюдал все правила дорожного движения, не привлекал к себе внимания и старался выбирать безлюдные дороги. Сообщив Аве, что буду ждать ее у тайника на берегу реки для обсуждения алиби, я свернул на объездную дорогу к Даун Крику. Придется сделать приличный крюк, но зато ни одна душа не заметит моего возвращения.

Я прибыл на место встречи раньше сестры, несмотря на то что мне пришлось катить байк пару миль вдоль реки. Это было непросто — ноги скользили на кусках льда и утопали почти по щиколотку в смеси песка и грязного снега. В итоге маневры заняли больше времени, чем я рассчитывал.

Бросив мотоцикл у кромки воды, я взобрался по склону на полянку с дубом. Одежду, в которой я был во время убийства, решил не уничтожать, а спрятать как трофей. Теперь, когда память полностью восстановилась, я знал, что так делал всегда. Вещи, покрытые кровью жертв, были источником огромной силы и вдохновляли на новые свершения. Достав из кармана коробочку с кольцом, я покрутил ее в руках и кинул на землю.

Утро было холодным и промозглым. На кроне старого исполина образовалась наледь, около корней уже валялось множество обломанных веток. Их вид причинял такую боль, будто это мои изломанные кости проглядывали сквозь остатки чахлой травы. С тяжелых туч начал срываться мелкий снежок.

Когда прятал в тайнике вещи и бритву, я почувствовал чье-то присутствие, словно кто-то пристально наблюдал за мной. Я хотел бы надеяться, что это Ава или, на худой конец, какой-нибудь случайный прохожий, однако, судя по тому, как встал дыбом каждый волосок на теле, задрожали руки и ноги, а из горла начал вырываться рык, я понял, что снова встретился с великим злым духом, со Зверем, только на сей раз во плоти. Я не хотел оборачиваться, не желал общаться с ним, жалел, что стремился любой ценой узнать свое прошлое. Как оказалось, вечная жизнь дается не просто так. Я пытался бороться с воздействием на меня силы Зверя, но, как и восемь лет назад, проиграл.

Великий дух вновь выглядел как рыже-красный мейн-кун огромного размера. Все в облике этого сверхъестественного существа вызывало неконтролируемый ужас: светящаяся шерсть, жуткие багряные глаза, когти, как ножи мясника. Воздух пах смертью. Но сегодня он показался мне… довольным? «Может, мне повезет и от меня больше ничего не потребуется? Ведь, в конце концов, я же убил Дона, Зверь обрел плоть и у сказки добрый счастливый конец… Черт! Я забыл, что он умеет читать мои мысли!»

— Здравствуй, Адам. Ответ на оба твоих вопроса — да. Да, я доволен тем, что ты выполнил первую часть сделки, теперь я могу выйти за пределы Даун Крика. И да, ты верно вспомнил: находясь рядом, я способен читать мысли тех, с кем заключил договор.

Я не знал, как лучше поступить, чтобы он не разозлился, как в прошлый раз, поэтому решил встать, поклониться и вежливо поздороваться в ответ.

— О великий дух, приветствую тебя на земле и во плоти! — торжественно, без капли иронии проговорил я, сопровождая слова поклоном.

Видимо, я сделал все правильно, потому что Зверь добродушно и вместе с тем жизнерадостно рассмеялся. Задорные нотки в его смехе озадачили меня. Когда выпрямился, я увидел перед собой не гигантского кота, а красивую женщину лет тридцати с огненными волосами и в неизменном красном пальто. Она хохотала так, что в уголках ее разноцветных глаз собрались слезы. Я обомлел.

— Так это был… была ты! — вырвалось у меня. — Но как?.. Зачем?..

Зверь вытер изящной рукой с кровавым маникюром глаза и ответил:

— Спасибо, Адам, давно меня никто так не веселил… Я иногда подглядывал за тобой, а сейчас подумал, что нам будет проще общаться, если я приму человеческий облик. Этот — мой любимый… Присаживайся, не стой столбом.

Я послушно опустился на землю и осторожно поинтересовался:

— А как мне к тебе обращаться?

— Можешь звать меня Бекка[3].

Я сразу решил, что осмелюсь настолько фривольно обратиться к нему только в самом крайнем случае.

— Вижу, у тебя есть вопросы.

— Я один такой?

— Какой «такой»? — прикинулся ничего не понимающим Зверь.

— Ну-у-у… избранный, — почему-то краснея, выпалил я.

— Может, нет, а может, да. Кто знает? — Бекка пожала плечами и кокетливо заправила локон за ухо. — В сущности, какая разница?

— Значит, не единственный, — выдохнул я, и почему-то мне стало легче.

Тон духа стал подчеркнуто официальным и суровым.

— Один, не один — мы здесь не для обсуждения моих подопечных и сделок с ними. Считаешь, я не в курсе, что ты задумал?

Душевное равновесие, которое я обрел буквально несколько минут назад, снова покинуло меня. Сердце пропустило удар. Несмотря на холод, на лбу выступили капельки пота. Я не мог оторвать взгляд от глаз человеческой формы Зверя: голубой, как ясное небо, пронзал меня ледяными иглами, а зеленый, словно драгоценный изумруд, казалось, видел меня насквозь. Настроение моего собеседника менялось так же быстро, как цвета в северном сиянии.

— Что я задумал, Бе… Бекка? — пытаясь вернуть утраченную непринужденную обстановку, проблеял я.

— Не пудри мне мозги, — сухо ответил дух. — К тебе вернулась память, и ты решил сделать то, что не удалось твоему прошлому воплощению.

Мысли запрыгали, как блохи во время дезинсекции. Мне стало трудно дышать, по венам разлилась паника.

— Успокойся, — вдруг проявила сочувствие Бекка и, только я решил, что меня пронесло, нанесла новый удар: — А то я не могу прочитать, о чем ты думаешь.

«Нужно срочно перевести разговор в другое русло — Том Слаер явно не любимый персонаж Зверя. Напрасно я надеялся, что он спустит мне с рук его попытку разорвать договор». Усилием воли я подавил бессмысленное желание дать деру и стал мысленно представлять сестру. Ее образ подействовал на меня как седативное средство. Дыхание выровнялось, боль в груди притупилась.

— Почему ты заблокировал мою силу, когда мне исполнилось двенадцать? Из-за того случая?

— Да, ты был эмоционально нестабилен, не мог контролировать себя, и поэтому я посчитал, что ты пока не готов… Не заговаривай мне зубы, это не поможет.

Я и сам понимал, что обвести вокруг пальца короля лжи мне не под силу. По крайней мере сейчас, в его присутствии.

— Я не посмею, — едва шевеля побелевшими губами, прошептал я, но дух услышал и удовлетворенно кивнул.

— Согласно уговору с первым тобой, — как ни в чем не бывало продолжил он, — ты должен принести мне не менее шести жертв в обмен на вечную жизнь. Я получил пока только две.

— Я помню. — Склонив покорно голову, я все еще тихо, но уже твердо сказал: — Я не нарушу договор и выполню все пункты.

— Ты правда считаешь, что меня можно обмануть притворным смирением? — саркастически рассмеялась Бекка, и ее глаза стали красными, а сквозь лицо проступил хищный оскал Зверя. — Мы знакомы полтора века, и мне известно, насколько ты упрям.

Я склонил голову еще ниже.

— Я далек от мысли, что ты откажешься от попыток разорвать договор. Не пойму только одного: что такого произошло? Раньше тебя интересовало лишь то, как можно получить желаемое. Идеальный партнер! Если честно, ты был моим любимчиком на протяжении нескольких десятилетий, а потом вдруг захотел свободы даже ценой своей души. Зачем?

Голос Зверя становился все громче. В ответ я молчал и, сцепив зубы, продолжал удерживать образ Авы в надежде не думать о том, о чем хотелось.

— Ладно, — вдруг совершенно успокоившись, произнес он. — Дам тебе шанс разорвать договор, но у меня есть условие.

— Какое?

Радостное любопытство в голосе выдало меня с головой.

— Ты должен посвятить в наши дела Аву и получить ее согласие.

— Зачем впутывать Аву?

— Она твоя вторая половина души, ваше решение должно быть единым.

Мысль о том, чтобы рассказать все без утайки сестре, страшила меня больше, чем предстоящие четыре убийства, тем более что я уже наметил достойные жертвы. Они заслуживали смерти, так что это было бы не преступление, а возмездие, как в случае с Доном.

— Узнаю Чистильщика, — поморщилась Бекка и снова стала похожа на очаровательную женщину. — Никогда не понимал твоей склонности в прошлой жизни считать свое стремление убивать благородным. Что столь страшного в принесении кровавых жертв? Люди испокон веков так делали во имя мое… С другой стороны, у меня нет человеческих чувств.

— А как же смех? — удивился я. — Или ярость?

Вспомнив наш прошлый разговор, я невольно поежился.

— Смех — не более чем искусная имитация, — признался Зверь. — Я слишком долго живу среди людей. А вот ярость — настоящая, помни об этом.

— Не забуду, — искренне пообещал я и, вознамерившись идти до конца, добавил: — Можно мне подумать? Еще же есть время? Не обязательно принимать настолько важное решение прямо сейчас?

Я, затаив дыхание, ждал ответа и неожиданно поймал на себе пристальный и недоуменный взгляд собеседника, будто он пытался понять, серьезно ли говорю я. Дух склонил голову набок и прищурил глаза.

— Так ты ничего не знаешь… Любопытно!

— Не знаю чего?

— Потерпи, недолго осталось, — усмехнулся он и неожиданно засобирался. — Что-то подзадержался я тут с тобой. Теперь я свободен от пространственных оков и у меня есть дела. Встретимся в момент перехода. Или в Преисподней — выбор за тобой.

С этими словами он пошел к реке и в процессе начал распадаться на сотни маленьких огоньков, а потом исчез совсем. Мне показалось, что мы беседовали по крайней мере пару часов, однако, взглянув на экран смартфона, я обнаружил, что прошло всего несколько минут. Будто, ожидая Аву, я задремал и увидел странный сон.

— И так каждый раз, — проворчал я. — Время останавливается, и ты, как дурак, щиплешь себя за руку, гадая, наяву это все происходило или нет. Черт, можно было бы уже и привыкнуть за столько лет.

В этот раз мне не пришлось наносить себе травмы. На припорошенной снегом земле виднелись следы кошачьих лап, ведущие к дубу, и отпечатки сапог, резко обрывающиеся у кромки воды. «Канул в Лету» — подходящее выражение к ситуации, но, увы, я знал, что Зверь ушел не навсегда из моей жизни. Хотя нужно признать, что сегодня мне крупно повезло и дух действительно благоволил мне. Можно сказать, что я отделался просто испугом. Мысль о том, что и он обязан исполнить договор и не в силах что-либо изменить, просто не приходила мне в голову.

Я настолько погрузился в мысли о недавнем разговоре, что пропустил приход Авы.

— Ты чего так байк бросил? — услышал я голос сестры. — Больше не дам тебе его ни за что! Разве можно так поступать с теперь уже легендарным представителем «BMW»?!

Ава стояла в метре от меня и читала мне нотацию о правилах обращения с мотоциклами в общем и с чужой собственностью в частности. Выглядела она ужасно: потухшие красные от слез глаза, тонкая, как пергамент, кожа, на шее виднеются следы от укусов и засосов, на правой щеке темнеет синяк, на запястьях вздулись отметины от чужих пальцев, волосы торчат во все стороны, делая ее облик еще более беззащитным. Глядя на нее, я не мог больше злиться, хотя желал и имел на это право.

Я вздохнул и поискал взглядом коробочку с кольцом. Обнаружив ее около корней дуба, уже слегка припорошенную снегом, я указал на нее:

— У меня для тебя подарок от Дона. Кольцо.

Ава замотала головой и отшатнулась. В ее глазах снова появились слезы.

— Я не хочу, выкинь его. Оно не мне предназначено.

— Теперь оно твое, — сказал я чуть более жестко, чем собирался, и, увидев, что у сестры вот-вот начнется новый приступ истерики, поспешил объяснить: — Это часть твоего алиби. Кольцо вполне сойдет за помолвочное и докажет, что ты была счастлива с Доном. Раз вы собирались пожениться, причин желать ему смерти у тебя не было.

— А как же родители? Они же знают правду. Вдруг мама с папой захотят…

— Уверяю тебя, не захотят. Когда вернешься домой, покажешь кольцо и расскажешь, какой версии им нужно придерживаться. — И со злостью я добавил: — Они согласятся, вот увидишь.

— Не знаю. Я не уверена… — растерянно проговорила сестра. — Думаешь, я смогу обмануть полицейских?

— Почему ты не спрашиваешь, что с Доном? Тебе не интересно, что с ним стало?

— Нет, — резко ответила Ава и отвернулась. — Но надеюсь, он мертв.

— Посмотри на меня! — заорал я. — И назови вещи своими именами! Ты рассчитывала, что я убью его, так?

Сестра вытерла слезы, взглянула на меня исподлобья и тихо произнесла:

— Я не знала, справишься ли ты, но верила, что сможешь. Ведь всю жизнь ты защищал меня… И я надеюсь, что этот ублюдок мучился.

Мне хотелось сказать, что она предала меня, променяла на фальшивых друзей, из которых никто не сделал бы для нее то, что сделал я; что из-за убийства Дона мне пришлось вспомнить, кто я, и теперь я должен выполнить условия договора; что я ее люблю так, как никто не любил и не полюбит, и боюсь, что, узнав о возможности жить вечно, она не поддержит меня. Но вместо этого я сказал:

— Не так сильно, как я хотел.

— Все равно спасибо. — Помолчав, она добавила: — Я скучала по тебе, Адам. Больше не покидай меня, ладно?

— Хорошо, — выдавил я, потому что не ожидал от нее подобных слов.

Казалось, уже целую вечность она не признавалась в том, что я ей нужен…

«Так, сейчас не время для сантиментов. Важнее закончить подготовку алиби».

— Послушай, Ава, тебе еще вот что предстоит сделать…

Я кратко изложил ей свой план. Сестра внимательно выслушала меня и признала, что в целом все выглядит логично и может сработать.

Мы вытащили мотоцикл на дорогу, и я на прощанье ей напомнил:

— Носи длинную одежду до тех пор, пока не пройдут ожоги, синяки и ссадины. Не упоминай обо мне без особой необходимости. Родителей и просить не надо, они и так не скажут. Главное, чтобы мать с отцом сыграли отведенную им роль и не сфальшивили. Из-за перевозбуждения, вызванного предложением руки и сердца, ты никак не могла заснуть, поэтому рано утром решила прокатиться на любимом мотоцикле, но, так как давно не ездила, попала в небольшую аварию. Все запомнила?

Сестра послушно повторила за мной легенду, завела мотор и с ревом унеслась домой. А мне еще предстояло обдумать дальнейший план действий.

Ава уехала рассказывать родителям «правильную версию» произошедшего, а я остался возле дуба. Мне было необходимо побыть в одиночестве и сосредоточиться на мыслях о договоре и последствиях его разрыва.

Когда Зверь упомянул, что я ему должен еще четыре жертвы, у меня мелькнула мысль: «Как удачно, что живых дружков-насильников осталось ровно столько, сколько мне нужно для выполнения условий договора», — но потом отвлекся на возможность разрыва сделки и угрозу беседы с Авой. И вот сейчас я снова вернулся к обдумыванию сего счастливого стечения обстоятельств и, как заметил дух, «благородному оправданию своих поступков». Чем обусловлена минимальная схема убийств «1+5», я не смог понять из бардака воспоминаний. Однако в каждой жизни так выходило, что первая жертва была непреднамеренной, а оставшиеся пять и более — осознанными. Свою случайную жертву я принес еще в детстве. Дон — второй в списке.

Единственным прирожденным преступником был тот, кто заключил сделку. Иронично, что его тоже звали Адам. Точнее, при рождении его нарекли Томасом (еще одно возможное совпадение), но, когда он стал жить среди индейцев, взял себе имя первого человека на Земле. Хотя следовало назваться Каином. Я всегда считал его чистым злом, безжалостным убийцей и удивлялся, что подобное ему исчадие ада способно на такую сильную любовь и верность.

Я никак не мог сосредоточиться и разобраться в коктейле из воспоминаний, ощущений и чувств. Они были моими и в то же время чуждыми мне. Я то ассоциировал себя со всеми воплощениями, то дистанцировался от них, пытаясь выделить себя в отдельную личность. Я не хотел погружаться слишком глубоко в омуты памяти, но должен был «пройти по лезвию бритвы», чтобы в этот раз все сделать правильно. Я был обязан разорвать договор даже ценой отказа от вечной жизни и потери своей души — она и так уже навеки проклята.

Хаос усугублялся тем, что базовой моделью, незыблемым постулатом всех воплощений до текущего служила убежденность в превосходстве мужчины над женщиной. В лучшем случае прекрасной половине отводилась роль безмолвного украшения, иногда — верной помощницы, но никогда — самостоятельной личности. Добродетельность мужей являлась аксиомой, поэтому мы (буду звать так все свои перерождения) в выборе жертв руководствовались принципом «все женщины — источник греха, начиная с Евы». За редким исключением все убитые либо были проститутками (ибо нет профессии древнее этой, кроме политиков), либо выступали за права женщин, что считалось еще бόльшим прегрешением. В обоих случаях истребление нечестивых дев мы, подобно инквизиторам, рассматривали как великое благо для них и спасение их душ от пламени ада.

Собственно, поэтому газетчики и дали Тому Слаеру прозвище Чистильщик — не только за тщательно вымытые тела жертв, но и за очищение общества. Несмотря на подобное отношение к дочерям Евы, некоторые из нас имели семью. В супруги, естественно, выбирались самые покорные и чистоплотные экземпляры. Красота не была обязательным атрибутом второй половины, а вот набожность крайне приветствовалась. Возможно, так мы пытались очистить свою душу, запятнанную скверной от заключения сделки с, по сути, аналогом христианского дьявола. А может, Зверь и есть один из его ликов, кто знает.

Однако в этот раз все сложилось по-другому. Ава — не потаскуха и не продажная девка. Сомневаюсь, что до колледжа она вообще знала о существовании подобных особей. Наша разведенная соседка, которую невзлюбила маман за яркую внешность и нежелание выходить замуж, не в счет. И хотя одна из подруг сестры — ярая феминистка, сама Ава никогда не участвовала ни в каких демонстрациях или митингах. Да и я за девятнадцать лет существования так и не встретил девушку, которая могла бы сравниться с сестрой в чистоте помыслов и красоте души. Вплоть до мерзкого поступка Дона и его дружков, представителей лучших семей Сиэтла, Ава сохраняла невинность и за год ни разу не уступила плотским желаниям парня, даже несмотря на то что искренне любила его. С моей точки зрения, Трикстер-младший, повстречавший такого ангела на своем сомнительном жизненном пути, должен был немедленно ухватиться за шанс очистить запятнанную грешными удовольствиями душу и пожелать сделать Аву супругой. Подобное устремление естественно для любого настоящего мужчины — высшего существа, лучшего творения Бога.

Выбор Дона ломал безукоризненно выстроенную логику всех наших жизненных принципов. Кроме одного…

— Нет, в этом нет никакого смысла, — сказал я вслух. — У Дональда Трикстера просто не было мотивов, как у нас, применять насилие. Он совершил недопустимый проступок в отношении моей сестры, поэтому я абсолютно правильно принял решение убить и его самого, и его четверых подельников. Да будет так! Они все должны отправиться в ад, где их душам самое место!

После столь нелегкого для меня разрешения дилеммы в отношении первого в нашей истории сознательного убийства мужчины алгоритм дальнейших действий сложился сам собой.

В начале марта мы с Авой вернулись в Сиэтл. За три недели, проведенные дома, синяки и ссадины исчезли, а ожоги от сигар начали затягиваться. Все это время сестра при помощи матери прилагала максимум усилий для выздоровления, чтобы как можно быстрее вернуться в колледж и приступить ко второй части моего плана.

После того как газеты раструбили об убийстве наследника семьи Трикстеров во время ограбления квартиры неизвестными, никому из знакомых сестры и в голову не пришло спрашивать Аву о причинах, по которым она пропустила учебу. Все в колледже были в курсе, что они с Доном встречались год, и многие считали их идеальной парой. Друзья сестры, позже допрошенные полицией, в один голос утверждали, что «никогда не встречали более влюбленной друг в друга пары» и что «без сомнений, Ава и Дон в скором времени собирались обручиться». Так что захваченное мною с места преступления кольцо как нельзя лучше вписалось в общую картину взаимоотношений потерпевшего и сестры.

Сильно помогли показания Эммы, безапелляционно заявившей под протокол: «Ава и Дональд были гармоничной парой. Он — сильный, мужественный, порядочный молодой человек. Она — кроткая и милая девушка. Всем, кто ее хорошо знает, хочется защищать ее, и Дон не был исключением. В день ограбления Дональд пригласил Аву на романтический ужин. Не сомневаюсь, что он сделал ей предложение».

На похороны Ава не поехала, объяснив это тем, что не желает видеть мертвое тело жениха и хочет помнить его таким, каким видела в последний раз, — красивым и влюбленным в нее парнем, сделавшим ей предложение руки и сердца. На самом деле ей бы и не пришлось лицезреть тело Дона — его похоронили в закрытом гробу, сославшись на глубокие раны, полученные от убийцы.

Семейство Трикстеров, как я и думал, не допустило, чтобы широкая общественность узнала, при каких именно обстоятельствах погиб их наследник и что его тело превратили практически в фарш. Не сомневаюсь, что это они настояли на глупой версии с ограблением, ведь, по сути, я взял только деньги, кольцо и пару тряпок. Единственное скупое заявление, которого дождались акулы пера от Трикстеров, гласило: «Мы сожалеем, что сын не познакомил нас со своей избранницей и до последнего скрывал намерение жениться. Возможно, если бы помолвка происходила в нашем доме, подобного ужаса бы не произошло и у нас появилась бы дочь». Оставалось лишь невольно восхищаться их выдержке и способности беззастенчиво врать. Думаю, они знали о той, другой девушке, но предпочли не впутывать дочь помощника мэра в скандал и сделали вид, что не осведомлены об амурных делах сына.

Трикстеры невольно сыграли мне на руку такой реакцией. Вероятно, благодаря их заявлению полицейские проявили невиданную тактичность и вызвали Аву на допрос, лишь когда она вернулась в Сиэтл. Да и то ограничились тем, что сняли отпечатки пальцев и взяли кровь на анализ.

Однако родителей полиция пригласила на предварительную беседу практически сразу, как началось расследование. В полицейском участке отец с матерью подтвердили, что их дочь в течение года встречалась с Дональдом Трикстером. Совсем недавно, на Новый год, они приезжали в Даун Крик и выглядели влюбленными друг в друга и очень счастливыми. В ту роковую ночь дочь действительно неожиданно приехала поделиться с ними радостью. На этом месте маман, как заправская актриса, всплеснула руками и произнесла: «Какое счастье, что Авочка не смогла дотерпеть до утра после того, как Дональд сделал ей предложение, и приехала в отчий дом! Страшно подумать, что и ее тоже могли убить во время ограбления! Я бы не пережила, если бы с моей единственной дочерью что-нибудь случилось!» После она так натурально разрыдалась, что дальше допрашивали только отца. Он завершил показания рассказом о том, что утром Ава отправилась на прогулку на мотоцикле, но не справилась с управлением и попала в небольшую аварию. Ничего страшного, в основном ушибы и ссадины.

Если бы копы осмотрели байк, они нашли бы доказательства правдивости слов родителей, но пока имя Авы не стояло в списке подозреваемых, так что экспертизу проводить не стали. Получилось, что зря я волочил мотоцикл по берегу, а сестра впоследствии прекрасно сымитировала падение. С другой стороны, всегда лучше перестраховаться.

Уверен, родители догадались, кто отомстил за их дитя, но с их губ не сорвалось ни единого слова обо мне. Думаю, они решили так: пока никто в лоб не спрашивает их о сыне, лучше делать вид, что его не существует. Впрочем, им не привыкать.

Старый лейтенант полиции Сиэтла, допрашивавший Аву, сразу проникся к ней симпатией. Вопросами сильно не докучал и, в целом, выполнил свою работу до смешного формально. Правда, был один неприятный момент, связанный с тем, что эксперты все-таки нашли множество отпечатков пальцев Авы и ее кровь на ковре в квартире потерпевшего, но в итоге все разрешилось благополучно. Полицейские пришли к выводу, что такая хрупкая девушка никак не сумела бы убить парня, весившего почти в полтора раза больше, чем она. И уж конечно, этот кроткий ангел не смог бы расчленить тело жениха, который только что стал ее первым мужчиной.

План сработал практически идеально, и можно было переходить к следующему этапу — наблюдению за дружками Дональда Трикстера, причастными к изнасилованию. Я собирался подробнейшим образом изучить их маршруты, знакомства и любимые места, чтобы, когда уляжется шум от убийства их главаря, приступить к завершающей стадии. Я не хотел придавать жертвоприношению широкую огласку и не желал себе славы серийного убийцы. Все, к чему я стремился, — это выполнить условия сделки со Зверем и наказать обидчиков Авы. После оказания сестре подобной «услуги» она не сможет отказать мне в маленькой просьбе, и мы станем свободными.

Однако вскоре я понял, о чем говорил дух. Случилось событие, вынудившее меня приблизить час возмездия. Остался без ответа только один вопрос: как Зверь об этом узнал?

Я нес обжигающий пальцы стаканчик с кофе, изо всех сил стараясь не пролить его. Еще немного, и драгоценный эликсир бодрости окажется на полу или, еще хуже, на мне. Курить хотелось нещадно. При мысли о сигарете левое плечо с наклеенным никотиновым пластырем начало зудеть. От невыносимого желания почесать там вероятность разлива кофе возросла.

Наконец я донес свой бесценный трофей и издал победный клич. Марта, сидящая за соседним столом, подняла глаза от отчета и посмотрела на меня с таким сожалением, с каким может смотреть только счастливая мать семейства.

— Жениться тебе надо, Джек. Вон, уже седина начала пробиваться, тридцать шестой год пошел, а ты все в холостяках бегаешь.

— Что ж поделаешь, Марта, если ты уже замужем? Буду ждать, как верный пес, твоего развода.

— Паяц, — улыбнулась Марта, и ее щеки окрасились легким румянцем.

Подобный разговор неизменно возникает у нас где-то раз в месяц, и я неизменно отшучиваюсь. Не могу же я рассказать ей правду.

Мне шел двенадцатый год. День Благодарения. Мама испекла тыквенный пирог и зажарила индейку. Я зашел в кабинет отца, чтобы позвать его ужинать. Папа, как это часто бывало, заснул за столом прямо на разложенных бумагах. Пахло виски и дешевыми сигаретами. Я застыл в дверях, не зная, как мне поступить — оставить все как есть и провести нормальный вечер без ругани родителей или разбудить его.

После долгих колебаний я решил посмотреть, что за документы на столе. Если это «дело Чистильщика», то лучше дать отцу проспаться до утра, иначе он встанет дьявольски злым и праздник будет безнадежно испорчен. Если другая работа, то велика вероятность, что все обойдется. Я на цыпочках подошел, заглянул в бумаги и не удержался от вздоха. Так и есть, отец снова пытался разгадать личность неуловимого серийного убийцы.

Я тихо развернулся и собрался уходить, но тут увидел на полу возле стула листок с каким-то рисунком. Мне стало любопытно, и я поднял его. Это был фоторобот. Точнее, копия искусно нарисованного портрета женщины. В то время еще не существовало специализированных программ, поэтому рисунок был выполнен карандашом вручную. Не знаю, насколько фоторобот был близок к оригиналу, но художник изобразил лицо с таким количеством деталей, что казалось, женщина сейчас улыбнется. Она просто поразила меня своей удивительной красотой. В ней было прекрасно все: глаза с чуть вздернутыми уголками, пухлые губы, высокие скулы. Несмотря на то, что, вероятнее всего, эта женщина — преступница и на вид старше меня лет на тридцать, ее образ навсегда отпечатался в моей памяти.

Я осторожно спрятал листок за пазуху и покинул кабинет, молясь, чтобы отец утром не стал искать пропажу. Добычу я спрятал в своей комнате и впоследствии часто перед сном вглядывался в лицо незнакомки, пытаясь понять, кто же она. Мне повезло, позже я узнал, что фоторобот не является важной уликой из дела Чистильщика, и поэтому его не хватились.

Повзрослев, я периодически задумываюсь, была моя одержимость женщиной с рисунка дьявольским наваждением или просто интересом мальчишки, вступившего в пубертатный возраст. Так или иначе, с тех пор я всегда бессознательно пытаюсь найти в толпе ее черты…

— И где ты увидела седину? Я еще мужчина хоть куда, в самом расцвете сил.

— Да уж, мужчина в расцвете сил, — фыркнула Марта. — Тебе что, заняться нечем? Могу подкинуть работенку. Когда в отпуск уходишь?

— Сегодня какое? Двадцать четвертое мая? Еще две недели смотреть на ваши унылые физиономии.

— Везунчик, — вздохнула коллега и указала на заваленный документами стол. — А меня скоро похоронят в этих бумажках. Я еще не успела обработать прошлые запросы, а сегодня пришла новая порция. Воистину, понедельник — мой самый нелюбимый день недели.

— Я тебе помогу, — пообещал я, устраиваясь на рабочем месте. — Все равно до отпуска вроде никаких дел не намечается. Сейчас напишу пару последних рапортов и присоединюсь к тебе после ланча. Я возьму запросы с первого мая до середины месяца, а ты — остальные.

— Тогда с меня ланч! — воскликнула Марта. — Спасибо тебе, Джек. Лейтенант хочет видеть отчет об обработанных запросах к завтрашнему полудню. А к нам, как на грех, сегодня свекровь приезжает — не хотелось бы допоздна задерживаться на работе и потом выслушивать, какая я плохая жена и мать.

— Ты отличная жена и мать.

— Да, ведь я кормлю семью китайской едой всего лишь дважды в неделю! — рассмеялась она и вернулась к работе.

Я последовал ее примеру.

После ланча я забрал со стола Марты стопку факсов и распечаток. Надо же, на дворе XXI век, а полицейские так и шлют по старинке факсы. Есть же электронная почта, в конце концов.

Работа с запросами — весьма нудная и кропотливая. В базе дел нужно найти по ключевым словам схожие случаи, собрать информацию в отдельный файл и отправить ответ. Если совпадений нет или данные засекречены, то все равно необходимо выслать пояснения или отказ. В том случае, если запрос поступает по поводу конкретной серии убийств или преступника, приходится идти в архив и рыться там. А ведь в день могут прислать до десятка запросов из разных штатов. Многие ушлые детективы только и занимаются подобным бумагомарательством вместо расследования по горячим следам, чтобы снять с себя ответственность за «холодные» дела[4]. Потому что, если обнаруживаются несколько похожих убийств, их объединяют в федеральную серию и расследование передают ФБР. Главное условие: преступления должны быть совершены в разных штатах. Правда, такое случается нечасто, но детективы раз за разом не теряют надежды и упорно шлют запросы, отнимая время у коллег.

Я работал, не поднимая головы, почти до трех часов дня. Вдруг один из запросов мне показался задвоенным. Я вернулся к проделанной работе.

Действительно, из Сиэтла поступили две практически одинаковые заявки, от четвертого и от пятнадцатого мая. На всякий случай я еще раз перечитал сообщения. В обоих случаях жертвы — молодые мужчины из благополучных семей (личности установлены), найдены в разных районах города. Горло перерезано, половые органы отделены, на животе вырезан знак, похожий на логотип «Макдональдса», перечеркнутый посередине горизонтальной чертой. Я положил оба документа перед собой. Что-то смущало меня в этих убийствах, и вовсе не отрезанные гениталии и не выбор жертв. Что-то знакомое. Но вот что?

— Ставлю двадцатку, что убийца — женщина, — раздался из-за плеча голос Марты. — Так и напиши им.

— С чего ты взяла?

— Почти уверена, что мотив — месть. Убийцы мужского пола редко отрезают гениталии у собратьев — сказывается цеховая солидарность. Они, скорее, просто застрелят, в крайнем случае задушат или забьют до смерти. Женщины — дело другое, ими движут эмоции. Оттяпать причиндалы бывшему дружку или, например, насильнику — самое оно. И хотя, по статистике, дамы предпочитают менее кровавые способы расправы, всегда есть исключения. Да и чтобы перерезать горло, особой силы не нужно, достаточно взять острый инструмент и подобраться поближе к жертве. Так что, cherchez la femme, ищите женщину.

— Может, ты и права, — протянул я. — Довольно убедительно звучит. Но меня беспокоит сейчас не пол убийцы.

— А что же тогда?

— Не знаю, но что-то в этих убийствах мне кажется знакомым.

Я продолжал обрабатывать запросы, но мысли упорно возвращались к убийствам в Сиэтле. Мне повезло, среди заявок не было ни одной по застарелым преступлениям и мне не пришлось идти в архив. Терпеть не могу это сонное царство. К тому же там редко делают уборку, а у меня аллергия на пыль. Причем не на уличную — иначе я бы спускал все деньги на лекарства, — а на бумажную и книжную. Из-за этого дома пришлось все книги и старые отцовские дела отнести на чердак.

На все запросы, кроме тех, что из Сиэтла, я составил отказы и переслал Марте на проверку. Все же это не мой участок работы, я мог недоглядеть какие-нибудь нюансы.

В четверть седьмого я все еще пялился в сводки о жертвах из Сиэтла и знал все детали наизусть. Автоматически я рисовал ручкой описанный в них знак, который оставил убийца. Именно он вызывал у меня чувство тревоги и заставлял предположить, что это не просто схожие убийства, а серия. Непонятно, почему полиция Сиэтла этого не видела. Или, наоборот, прекрасно осознавала, но надеялась на более широкую географию подобных убийств. Я еще раз пересмотрел базу на предмет совпадений. Ничего.

— Интересно, в прессу уже что-нибудь просочилось? — Я потянулся, разминая затекшие мышцы спины, и открыл интернет. — Ага, вот в чем дело… — пробормотал я, увидев заметку об убийстве Фрэнка Питерса, второй жертвы. — Любопытно, каким образом коллегам удалось избежать огласки о первом трупе, Свене Миколсоне. Учитывая, кто его мать, выглядит по меньшей мере странно. Неужели придерживают инфу, уповая на быстрое расследование?

Я взял изрисованный листок, чтобы выбросить его, и вдруг при взгляде на каракули сердце пропустило удар. На висках выступил пот, похолодели руки. Я медленно повернул рисунок на девяносто градусов и понял, что вырезано на животах жертв. Я посмотрел на часы: в Сиэтле без четверти четыре вечера. Как безумный, я стал искать имя детектива, отправившего запрос. Дрожащими пальцами я начал набирать номер отдела по расследованию убийств полиции Сиэтла. Вышло только с третьего раза.

— Департамент полиции Сиэтла, серж…

— Это детектив Смит из полиции Питтсбурга, мне нужно срочно поговорить с детективом Беркли. У меня важные сведения для него насчет убийств Миколсона и Питерса, — выпалил я, невежливо перебив сержанта, как бы его ни звали.

Тон моего собеседника стал серьезным, будто офицер вытянулся по струнке.

— Понял. Подождите, я вас переключу.

Дурацкая мелодия играла целую вечность, и наконец в трубке раздался голос:

— Детектив Беркли слушает.

— Я детектив Смит из полиции Питтсбурга, — повторил я. — К нам поступили ваши запросы.

— У вас есть совпадения?

Мне даже стало неудобно — столько надежды прозвучало в голосе детектива. Что ж, нельзя винить его в этом.

— Нет, но я, кажется, знаю, что за знак вырезан на животах жертв. Я уже видел похожий раньше.

— И как это поможет в поимке убийцы?

— Дело в том, что в начале…

Тут кто-то громко позвал Беркли, и он сказал:

— Подождите минутку.

— Да, конечно, — ответил я и стал пытаться понять, что же говорят детективу, но тщетно — он, как назло, прикрыл трубку рукой.

— Извините, детектив Смит, но я вынужден прервать наш разговор. Мне нужно идти.

Внутреннее чутье мне подсказало, что произошло нечто важное.

— Третье убийство, детектив? Нашли третий труп?

— Откуда вы узнали? Слышали, как мне докладывал офицер?

— Нет, просто я практически на сто процентов уверен, что уже встречался с подобной серией. Могу я попросить фото жертв, чтобы полностью убедиться в своих выводах?

— Пришлите официальный запрос, я посодействую. А сейчас извините, мне пора на место преступления. — И он положил трубку.

Я тут же устремился к столу Марты за бланком запроса, заполнил его и уже хотел было отправить, но тут вспомнил, что нужна подпись лейтенанта и поэтому придется отложить заявку до завтра.

Выйдя с работы, я содрал никотиновый пластырь с руки и отправился в ближайший магазин за сигаретами. Мне предстояла непростая ночь.

Я приехал домой и сразу полез на чердак. Безостановочно чихая и игнорируя жутко чешущиеся от пыли глаза, я стал перебирать кучу старого хлама, который давно следовало выкинуть. Спустя полчаса я наконец нашел, что искал, — коробку с материалами по Чистильщику, — и после ужина разложил на столе многочисленные копии рапортов, вырезки из газет и записную книжку, исписанную размашистым отцовским почерком.

Мой отец, Джордж Смит, был самым молодым детективом в отделе по расследованию убийств полиции Питтсбурга в 1960 году. Ему исполнилось всего двадцать шесть, он жаждал стоять на страже закона и отчаянно романтизировал работу полицейских. Убийство проститутки было его самым первым делом в карьере. И оно же его и погубило.

«4 апреля 1960 года

Это был совершенно будничный вызов — патрульные в Триптауне[5] обнаружили труп «ночной бабочки» позади мусорных баков. На первый взгляд, ничего интересного. Проститутки — частые жертвы как уличных потасовок, так и разборок с сутенерами. Наши ребята чуть ли не ежедневно выезжают на вызовы в этот криминальный район.

Моему напарнику, старику Хэндерсу, остается до пенсии всего полгода. Он страшно не хотел выходить из уютного кабинета и рыться в помойке, но ему полагается передавать мне опыт, поэтому, ворча и изрыгая ругательства, он все же соизволил поехать на место преступления.

Прибыв в Триптаун, мы осмотрели труп. Кое-какие детали привлекли мое внимание. Во-первых, убитая была обнажена. Волосы ей тщательно расчесали, тело явно вымыли хлорсодержащим средством. Остался только след от пореза, выглядящий так, словно на горло жертвы повязали красную нить. Во-вторых, поза. Руки девушки были скрещены на груди, как у египетских фараонов, на каждом глазу — по центовой монете. Тем не менее, потратив время на весь этот спектакль, убийца положил труп прямо в мусор, будто давая понять, что там девушке самое место. В-третьих, на животе была вырезана буква «В».

С моей точки зрения, перед нами лежала жертва психа или маньяка. Ведь никто из обитателей трущоб или членов преступных группировок не стал бы так заморачиваться».

Далее отец подробно описывал, как поделился с напарником выводами, но Хэндерс отмахнулся от него. Старик хотел спокойно доработать остаток срока без неприятностей, которые сулили «выдумки» молодого детектива, и, желательно, в теплом кабинете, перебирая бумажки.

Следующая запись была сделана отцом седьмого апреля.

«Личность убитой удалось установить на редкость быстро. Кэрол Сандарс, восемнадцать лет, сбежала из приемной семьи три месяца назад. Приехала в Питтсбург из родного города на автобусе. Сначала бомжевала, потом приглянулась местному сутенеру, и он взял девушку под крыло. За день до убийства состоялся ее дебют в качестве «ночной бабочки». К сожалению, товарки Кэрол не видели клиента, с которым она ушла, и не заметили, во сколько это случилось. Других подробностей выяснить не удалось».

Я перелистнул несколько записей вперед, но там больше ничего не было об убийстве Кэрол, только одна странная строчка, подчеркнутая дважды: «Довольно редкий способ убийства». Тогда я взял папку и начал искать, к чему может относиться эта фраза.

Среди документов лишь два представляли интерес: отчет коронера и короткая записка от некоего мистера Дж. Найфа. Протокол о вскрытии был абсолютно стандартным. Я быстро пробежал глазами по знакомым формулировкам, а потом наткнулся на любопытную подробность: горло девушки было перерезано одним четким движением с сильным нажимом. Но орудием послужил не нож, как предполагалось, а опасная бритва с интересным нюансом — более широким лезвием, чем у стандартных экземпляров, и квадратной формы.

Записка же содержала следующую информацию:

«Ваше орудие убийства может быть немецкой опасной бритвой «Solingen». Изделия этой фирмы отличаются от других особой углубленной заточкой. Оригинальные образцы во время бритья издают шуршащий шелест, и поэтому их прозвали «поющими». Судя по предоставленным фото глубины разреза, у данного экземпляра нестандартная ширина лезвия — 1⅛ дюйма, что позволяет предположить, что бритву изготовили по индивидуальному заказу и, вполне вероятно, привезли в Америку как трофей после Второй мировой войны».

Я полез в интернет и вскоре нашел буквально пару строк о Дж. Найфе: «Джеффри Найф — известный коллекционер холодного оружия. Его собрание ножей и опасных бритв со всех уголков мира — лучшее в США. Признанный эксперт. Неоднократно сотрудничал с полицией и ФБР в качестве консультанта».

Другие улики, увы, не дали никаких ниточек детективам. Тело было вымыто с отбеливателем, который стоял в ванной комнате чуть ли не каждой американской семьи. Поза фараона, как прочитал отец в энциклопедии, придавалась телу в Древнем Египте, чтобы после смерти Ка (духовный двойник человека) и Ба (душа) нашли друг друга в загробном мире. Монеты в верованиях многих народов служили платой за переправку души через подземную реку. Это могло означать только то, что либо убийца увлекался мифологией, либо учился в колледже. Ни отпечатков пальцев, ни волос не удалось найти. Что касается буквы «В», то по ее поводу у отца не было никаких версий, кроме того, что с нее начинается имя убийцы. Следствие зашло в тупик.

Я чихнул и отодвинул бумаги. Пепельница заполнилась окурками, кофе давно остыл. Я потянулся, чтобы размять задеревеневшую поясницу, и решил, что нет ничего хуже, чем холодный кофе, и надо бы приготовить новый. До утра оставалось несколько часов, а я так и не нашел ничего убедительного. Я вытряхнул остатки растворимого кофе в кружку и залил кипятком. Воздух тут же наполнился кислым запахом дешевого сублимата.

— Гадость какая, — поморщился я. — Но выбора нет, нужно продолжать поиски, иначе не видать мне подписи на запросе, как своих ушей.

Я вернулся к столу, зажег новую сигарету и стал копаться дальше.

Три года отец жил нормальной жизнью, изредка вспоминая первое дело.

«22 мая 1963 года

Я поехал в Уилмингтон навестить в доме престарелых тетушку Джоан. Милое создание, но страшно любопытное и болтливое. Вывалив на меня гору старушечьей чепухи, она вдруг сказала:

— У нас всегда был милый город, эдакая тихая гавань. Но в прошлом месяце на городской свалке нашли труп девушки. — Тут тетя понизила голос. — Говорят, она занималась древней профессией.

Я насторожился.

— Но это не все, — с горящими глазами вещала тетушка. — По слухам, тело девушки кто-то тщательно вымыл, а руки сложил на груди, как у ангела… Кому понадобилось сначала тратить время на очищение тела, а потом бросать его в нечистоты, ума не приложу. Да еще эти намеки, что продажная девка — такая же светлая душа, как и ангелы Божьи. Чистое святотатство! Вот попомни мои слова: это сделал антихрист!

Дальше я перестал слушать разглагольствования Джоан. Мой мозг напряженно работал. Таких совпадений не бывает. Неужели убийца снова вылез из своей норы?

Прервав рассуждения тети о богохульстве, я извинился перед ней и поехал в местный полицейский участок. Там меня направили к детективу Чамису, который занимается делом уилмингтонской проститутки…»

Отец рассказал Чамису о собственном расследовании три года назад. Детали совпали вплоть до буквы на животе, и детективы пришли к однозначному выводу, что убийца один и тот же. Чамис оказался таким же дотошным полицейским и на предложение коллеги держать связь на случай обнаружения новых улик или соображений ответил согласием.

По дороге домой отцу пришла в голову идея обзвонить полицейские управления от Питтсбурга до Уилмингтона — вдруг там тоже происходили подобные убийства? Задача оказалась не из легких. Не во всех городах, особенно крупных, обрадовались тому, что чужаки суют нос в местные дела. Но упрямства отцу было не занимать, и, как только у него образовывалось свободное время, он продолжал искать доказательства своей теории о том, что на Восточном побережье появился серийный убийца.

Наконец ему повезло. Полиция Ричмонда подтвердила, что в марте 1961 года у них произошло схожее убийство. Еще одна жертва обнаружилась в Гринвилле, преступление было совершено в апреле 1962 года. Все встало на свои места. В середине сентября 1963 года отец записал следующее:

«Наконец я собрал убедительные доказательства того, что Кэрол Сандарс — первая жертва в серии. Воодушевленный результатами, я подал капитану рапорт, в котором подробно изложил свою теорию о серийном убийце-маньяке, который каждый год, весной, совершает акт очищения общества от грешниц. За эту особенность я дал ему прозвище Чистильщик.

Капитан, однако, моего пыла не оценил и два часа кряду орал на меня в кабинете. Как следствие, дело не только не продолжили, но и пригрозили увольнением, если я буду копаться в этой истории. Но я все же попробую убедить коллег…»

Полиция других штатов тоже отвергла эту теорию — никому не нужна была серия. Тогда в отчаянии отец обратился к знакомому репортеру, и тот опубликовал материалы расследования. Шум поднялся неимоверный, и отца уволили с работы.

Так бы все и закончилось, если бы в марте 1964 года в Саванне не нашли новую жертву Чистильщика. На этот раз газетчики не растерялись и уже в вечернем выпуске на первой полосе опубликовали статью об убийстве. Телефоны всех полицейских управлений стали разрываться от звонков граждан, возмущенных бездействием правоохранительных органов. На следующий день отца восстановили в должности.

Листая чуть пожелтевшие страницы записной книжки, я видел первые признаки одержимости отца этим делом. Весь год, даже будучи гражданским лицом, отец не прекращал думать о Чистильщике. Больше всего его мучили два вопроса: как тела доставлялись с места убийства до мусорок, где их обнаружили, и что означает вырезанная буква «В»?

По поводу второго вопроса отец полностью отверг свое изначальное предположение, что с этой буквы начинается имя убийцы, и теперь практически не сомневался, что это своеобразное клеймо Чистильщика, первая буква слова «bitch»[6]. И еще он пришел к выводу, что убийца заворачивал трупы после обработки во что-то типа пленки или большого мусорного пакета. Если бы он перевозил их как есть, то криминалисты обнаружили бы на телах как минимум ворсинки от обивки багажника или сидений машины. Убийства были совершены весной, в марте-апреле, и раз нет ни единого отпечатка пальцев, значит, Чистильщик надевал перчатки, в том числе и как средство защиты от грязи мусорок.

Несмотря на десятки построенных теорий, отец так и не приблизился к пониманию личности убийцы. Хотя география преступлений указывает на то, что он либо часто переезжал с места на место, либо у него была разъездная работа.

Как только отца восстановили в должности, он связался с полицией Саванны и убедил их прочесать окрестные помойки на предмет обнаружения большого мешка для мусора или пленки. Его расчет оказался верным. Через два квартала от места преступления полицейские обнаружили кусок полиэтилена, от которого сквозь вонь нечистот все еще пробивался запах отбеливателя. Отец ликовал — наконец-то они смогут получить отпечатки пальцев убийцы!

Однако радость была преждевременной. Да, на пленке чудом сохранились несколько хороших отпечатков, но, увы, они принадлежали женщине. А по составленному отцом профилю, маньяк — крепкий мужчина, ростом чуть выше среднего. Скорее всего, одна из обитательниц трущоб касалась улики, пока копалась в мусорке в попытках найти что-нибудь полезное.

Несмотря на то что версия о серийном убийце подтвердилась, все пять дел вскоре забросили, так как следующей весной ни в одном городе на Восточном побережье подобного убийства не произошло. Все забыли о Чистильщике. Но только не мой отец…

После бессонной ночи я был почти уверен, что на жертвах Сиэтла вырезан знак Чистильщика. Само по себе это, конечно, ничего не значило, тем более что почерк имел существенные отличия. Но внутреннее чутье мне подсказывало, что такие совпадения — неспроста. Несомненно, сиэтловский убийца — не Чистильщик, ведь прошло полвека с момента первого случая. Даже если он был в то время юнцом, сейчас он уже глубокий старик, ему вряд ли под силу одолеть двадцатидвухлетних парней. Да и отец не сомневался, что Чистильщик умер у него на глазах в феврале 1990 года.

По дороге на работу я завернул в «Старбакс» и наконец выпил хорошего кофе. Лейтенанта еще не было на месте. До его появления я раз пять выходил покурить и выпил еще две кружки кофе, чем вызвал озабоченность Марты. Видя мое жуткое состояние, красные глаза и крайнюю нервозность, она ничего не спрашивала, только изредка кидала вопросительные взгляды в мою сторону.

Едва лейтенант переступил порог своего кабинета, я кинулся к нему с запросами в руках.

— Я думаю, Чистильщик вернулся! — выпалил я вместо приветствия.

Я знал, что он поймет, о ком я говорю, ведь когда-то Стивен Райт был напарником и другом отца.

— И тебе доброе утро, Джек, — спокойно произнес лейтенант. — Странные мысли в такой прекрасный день. С чего вдруг ты решил стряхнуть пыль с этого старого, как мои кости, дела?

— Дьявол!.. Прошу прощения, лейтенант Райт. Доброе утро, сэр. — Я вспомнил и о вежливости, и о субординации одновременно. — Докладываю. К нам в отдел поступили запросы от полиции Сиэтла. Совершено два убийства, возможно, уже три. Почерк похож на Чистильщика. Хотя признаю, есть много отличий: пол жертв, частота преступлений, география.

— Тогда с чего ты взял, что это его рук дело? — помрачнел друг отца. — Сам говоришь, случаи не похожи. Да и не может твой маньяк быть Чистильщиком — уже лет сорок прошло с последнего случая.

— Сорок шесть, сэр.

— Вот-вот.

— Похоже, на телах вырезан знак в виде буквы «В». Точнее буду знать, когда вы подпишете мой запрос в Сиэтл и они мне пришлют фотографии с мест преступления.

— Ясно. Давай свои бумажки и садись. Чувствую, разговор будет долгим и неприятным. — Лейтенант внимательно изучил сведения коллег из Сиэтла и тяжело вздохнул. — Понимаю, почему ты подумал об этом деле, но одного знака недостаточно для подобных скоропалительных выводов.

— Знаю, — устало выдохнул я. — И все-таки, интуиция мне подсказывает, что эти убийства как-то связаны с Чистильщиком.

— Считаешь, подражатель?

— Это первое, о чем я подумал. Но не сходится. В газетах про знак ничего не писали — отец и другие детективы держали эту подробность в секрете. Да и подражатель воспроизвел бы все максимально точно.

— Тогда кто?

— Есть одна идея. Родственник.

— Родственник Чистильщика? Думаешь, у него была семья?

— Почему бы и нет? Многие серийные убийцы считались добропорядочными и уважаемыми людьми, ходили в церковь, вносили вклад в благотворительность, имели семью, а некоторые даже участвовали в собственной поимке.

— Намекаешь, что это, вероятно, внук?

— Или сын.

— Сын одного из детективов, участвовавших в расследовании?

— Не хотелось бы расширять список до коронеров и прочих участников, но, думаю, он наследник либо Чистильщика, либо кого-то из полицейских.

— Так, давай не будем пороть горячку. Сначала убедимся, что знак действительно тот же.

Я будто перенесся на двадцать лет назад. В тот поздний вечер я проснулся по нужде и случайно услышал, как отец спорит со Стивеном на кухне.

— Стив, это точно он! Я почти уверен!

— Да с чего ты это взял, Джордж? Столько лет прошло, а ты все успокоиться не можешь!

— Я должен взять его, Стив, как ты не понимаешь?! Это мой долг!

— Твой долг — заботиться о семье. Когда ты в последний раз водил жену в ресторан или сына на бейсбол? Джеку уже пятнадцать, он нуждается в отце. Разве ты не видишь, как он любит тебя и боится разочаровать?

Я услышал, как отец начал ходить из стороны в сторону. Он всегда так делал, когда был несогласен с тем, что слышит.

— При чем тут Маргарет и Джек? С ними все хорошо, я уверен.

— Джордж, я общаюсь с твоей семьей чаще, чем ты. Ты вот знаешь, например, что твой сын не хочет быть полицейским?

— Глупости. Конечно, хочет.

— Нет, он хочет стать адвокатом. Но дрожит от страха при мысли, что ты будешь против.

— Естественно, я против!.. Но сейчас речь не о будущем Джека, а о Чистильщике. Я уверен, это Том Слаер.

— Хорошо, давай по порядку. Ты считаешь, что у Чистильщика было не пять жертв, а шесть.

— Да.

— И что первой его жертвой стала так и не опознанная мулатка в пятьдесят восьмом году.

— Точно.

— А убил ее некий Том Слаер тысяча девятьсот двадцатого года рождения, о котором все говорят, что он великолепный семьянин и честный трудяга. Ты еще скажи, что фамилия у него подходящая[7].

— Это маска. Он и есть убийца.

— Послушай, Джордж…

В голосе Стивена послышалась усталость.

— Почему ты так уверен? Ведь убийства не идентичны.

— Во-первых, с вероятностью в девяносто процентов девушка была убита той же бритвой, точнее скажу, когда придет копия заключения от эксперта. Во-вторых, ее тело было вымыто все тем же отбеливателем. В-третьих, труп найден в мешке. В-четвертых, есть свидетельские показания, что рано утром в день обнаружения тела Слаер выкидывал ковер на свалку, от которого за версту воняло хлоркой. Наконец, в-пятых, он большую часть жизни проработал коммивояжером и объездил все Восточное побережье.

— Но у этой жертвы отрублены руки и нет вырезанного знака, а Слаера допросили и отпустили. Ты же сам читал протокол. Он просто делал уборку перед возвращением супруги и случайно пролил средство на ковер. Чтобы не расстраивать жену, решил выкинуть старый и купить новый.

— Ага, как же! Он убил бедную девочку и вынес ее труп в ковре, на который, видимо, попала кровь. Он пытался замыть пятно отбеливателем, но вышло неудачно, и поэтому избавился от него. Какая жалость, что эти недотепы не проверили чертов ковер!

— Джордж, ты же опытный детектив, служишь в полиции уже тридцать лет. Ты не можешь не понимать, что это косвенные улики, которые, если честно, и вовсе похожи на домыслы.

— Вот поэтому я и прошу тебя помочь мне. Ты же мой напарник, в конце концов, уже семь лет. Я не собираюсь предъявлять Слаеру обвинения, просто хочу показать ему фото жертв и посмотреть на его реакцию. Ты со мной?

Стивен тяжело вздохнул и сказал:

— Хорошо, Джордж. Но давай сначала дождемся заключения эксперта. И если — я подчеркиваю, если! — окажется, что раны были нанесены одной и той же бритвой, то я поеду с тобой.

В феврале 1990 года отец и Стивен поехали допросить Томаса Слаера в Милл Крик. Оказалось, что подозреваемый практически при смерти и находится в больнице. Это не смутило отца, и он прорвался к Слаеру в палату, полную родственников. По досадному совпадению, при виде детективов у подозреваемого случился сердечный приступ, и он скончался. Семья Слаера подала в суд на полицию Питтсбурга. Шумиха закончилась увольнением отца со службы, точнее, его принудительно проводили на пенсию. Через три года папа спился и умер. После его смерти я забрал документы из юридического колледжа и поступил в полицейскую академию…

Я отогнал морок воспоминаний и продолжил разговор с лейтенантом.

— И способ убийства в Сиэтле тот же… Эх, если бы можно было сравнить раны новых жертв с…

Тут мне в голову пришла отличная мысль.

— А что, если мне присоединиться к расследованию? Конечно, в случае совпадения знаков на телах, — поспешил я добавить.

Лейтенант печально посмотрел на меня, немного помолчал, что-то обдумывая, и сказал:

— Джек, я не смог остановить Джорджа и вижу, что и тебя не удастся отговорить. Сын стоит отца… Капитан полицейского департамента Сиэтла — мой однокашник по академии. Я договорюсь с ним о твоем временном переводе.

— Спасибо, Стив! То есть сэр!

Я вскочил со стула, намереваясь бежать к Марте, чтобы отправить запрос, но Райт остановил меня.

— Погоди благодарить. У меня есть два условия. Первое: ты отправишь детективу Беркли запрос не только на фото жертв, но и на отчет коронера. Если улики совпадут, тогда отправишься в Сиэтл. Второе: у тебя всего шесть месяцев, Джек. Пообещай мне, что если за полгода ты не выйдешь на след убийцы, то навсегда забудешь о Чистильщике.

— Я согласен, сэр. Разрешите идти?

«Проклятье! Как же, оказывается, сложно играть роль убитой горем невесты и принимать соболезнования по поводу «безвременной кончины возлюбленного»! — сетовала я, в очередной раз натягивая на лицо скорбную личину и выдавливая подобающе грустную улыбку. — Наверное, жены, отравившие мужей за их «преданность семье», чувствуют себя так же: стараются не выдать истинных чувств, владеющих ими, — радости и облегчения». Толпы сочувствующих не оскудевали. Подруги, знакомые и даже преподаватели из колледжа, а до этого соседи и, что удивительно, оставшаяся в Даун Крике кучка одноклассников — все они доставали меня своим участием.

Родители, знающие правду, порой забывали о событиях, предшествовавших смерти Дона, и искренне принимали соболезнования. Иногда казалось, что мама наслаждается ситуацией — наконец-то она в центре внимания и ее имя упоминается рядом с сильными мира сего! Адаму такое поведение не нравилось, он считал, что нашей семье лучше не высовываться и не мелькать на публике.

Порой я не могла заставить себя участвовать в этом спектакле. Вместо надлежащих «спасибо, я тронута» или «благодарю за участие» мне хотелось визжать, топать ногами, как капризный ребенок, и на весь мир орать: «Дональд Трикстер был мерзким ублюдком и сукиным сыном! Он заслужил свою участь! Собаке — собачья смерть!» Но, конечно же, я не могла так поступить и скрепя сердце продолжала играть роль безутешной невесты.

На похороны я не поехала — еще были слишком хорошо видны синяки и ушибы на лице. Естественно, в качестве объяснения пришлось сочинить тошнотворно сладкую сказку о великой любви и нежелании видеть труп жениха. На самом деле я боялась, что не смогла бы удержаться и мои последние слова о покойнике были бы «гори в аду, ублюдок» или «надеюсь, ты мучился, когда подыхал».

Адам изо всех сил берег мою психику и отказался рассказывать подробности расправы над Доном. Только упомянул, что выродок получил по заслугам и, к сожалению, умер слишком быстро.

Честно говоря, я не узнавала себя в последнее время. Я всегда была мягкосердечной и, чего греха таить, наивной. Последние же события превратили меня в жаждущую мести фурию. Душевные раны продолжали кровоточить. Они не могли, увы, так быстро затянуться, как физические. Из-за моих рыданий при виде кольца Адам подумал, что в глубине души я все еще люблю Дона и тихо страдаю. Как будто такое вообще возможно! На самом же деле мои мысли звучали так: «Какая жалость, что я не знаю всех подробностей того, как подыхала эта тварь!» И плакала я от стыда и злости на себя. Ведь я действительно совсем недавно мечтала о кольце от Дона на безымянном пальце. Идиотка.

В итоге все сложилось как нельзя лучше, церемония погребения прошла в узком кругу во избежание огласки. Парочка журналистов смогли пробраться в церковь, но их ждало разочарование: закрытый гроб и никаких скандальных смачных подробностей, связанных с покойным. А мне не пришлось публично плевать на его могилу. Кроме кучки причастных — Адама, судмедэксперта, следователей из полиции и родителей Дона, — никто так и не узнал, при каких обстоятельствах умер единственный сын Трикстеров.

И, кстати, несмотря на сделанное заявление, судья и окружной прокурор так и не предприняли ни единой попытки познакомиться со мной. Думаю, сейчас они прилагали массу усилий, чтобы расследование закончилось как можно быстрее и опасная для их карьеры история поскорее сошла на нет.

Труднее всего было обманывать Эмму и Аннабель. Когда я вернулась в Сиэтл, они окружили меня такой душевной теплотой и заботой, что на глаза наворачивались настоящие слезы. Подруги ходили вокруг меня на цыпочках и обращались как с драгоценной китайской вазой эпохи Мин. А все потому, что, пока я оставалась в Даун Крике, ожидая, когда пройдут синяки и ссадины, на плаву меня удерживали злость и благодарность брату. Необходимость постоянно играть роль держала меня в тонусе, раскисать было некогда, любой промах мог стоить обвинения в убийстве.

Но стоило мне оказаться в кампусе колледжа в обществе любимых подруг, как гнев ушел на второй план и на авансцену вышла боль. Воспоминания о счастливых днях обрушились на меня яростным водопадом, переплетаясь причудливым узором с эпизодами изнасилования. Иногда во сне я весело хохотала над шутками Дона или видела, как мы гуляем под звездным небом. Но чаще я просыпалась с криками, мокрая от пота, не понимая, где нахожусь. Реалистичные кошмары, в которых я чувствовала запах собственной горелой плоти и слышала издевательский смех, сводили с ума. Уже зажившие ссадины и синяки от лапавших меня рук начинали мучительно пульсировать, заставляя корчиться от боли. Я стала бояться ночи. Аннабель и Эмма поддерживали меня как могли, списывая мое состояние на шок от гибели Дона. Я разрывалась между желанием рассказать им правду и страхом от того, что эта правда выйдет наружу.

Вскоре я стала похожа на убитую горем невесту без каких-либо уловок.

На допрос меня все же пригласили, но я знала, что этого не избежать. Мы с Адамом тщательно подготовились и обговорили все мелочи вплоть до внешнего вида. Для посещения участка я выбрала, как и положено скорбящей невесте, траурный черный наряд: элегантное кашемировое пальто, ботинки на низком удобном каблуке и кожаные перчатки. Слегка отросшие волосы я зачесала и забрала в пучок — просто и изящно, — а поверх повязала платок в стиле героини Сьюзан Сарандон из фильма «Тельма и Луиза». Приталенный силуэт платья-футляра сделал мою фигуру визуально хрупкой, а длинные рукава удачно скрыли начавшие затягиваться ожоги. Завершили скорбный образ небольшая сумка-клатч и огромные солнцезащитные очки. Окинув себя взглядом в зеркале перед выходом, я осталась довольна: невинный нежный ангел с бледным осунувшимся лицом и печальными, полными боли глазами.

— Примите мои соболезнования в связи с утратой жениха, мисс Твинн, — начал беседу полицейский и почему-то стал пристально разглядывать мои руки после того, как я сняла перчатки. — Меня зовут лейтенант Купер. Я вынужден задать вам несколько вопросов, хотя понимаю, как вам сейчас тяжело.

— Благодарю, лейтенант Купер, — едва слышным голосом ответила я и сняла очки, чтобы продемонстрировать свое бледное лицо. — Я понимаю, что это ваша работа — задавать вопросы. Постараюсь помочь, но боюсь, я мало чем буду полезна вам.

— Любая информация окажет содействие в расследовании… Почему вы не носите кольцо? У вас же есть кольцо? — неожиданно резко спросил Купер.

«Теперь понятно, чего ты так пялишься на руки, старый хрыч. Хочешь подловить меня на таком пустяке? Не тут-то было!» — с раздражением подумала я и вслух печально ответила:

— Мне слишком тяжело смотреть на него. Каждый раз при взгляде на символ нашей с Доном любви сердце разрывается от боли и осознания, что мы больше никогда не будем вместе. — В подтверждение своих слов я пустила слезу и вытащила кольцо на цепочке из-за скромного декольте платья. — Я предпочитаю скрывать его от людских глаз, как и свое горе.

Похоже, лейтенант, несмотря на долгие годы службы в полиции, как и большинство мужчин, не выносит женских слез. Он сразу сконфузился, засуетился и предложил мне воды.

— Это было бы так любезно с вашей стороны, лейтенант. Я действительно не откажусь от стакана воды, — пролепетала я, не забывая всхлипывать, достала из сумочки бумажный платок и принялась театрально прикладывать его к глазам.

— У меня дочь почти одного возраста с вами, — признался Купер, наливая воду из графина и подавая мне стакан. — Не представляю, что бы я чувствовал, если бы с ее женихом произошла такая трагедия. Ваши родители наверняка тоже сильно переживают за вас?

«А то ты не знаешь! — мысленно прошипела я. — Будто не допрашивал их через пару дней после убийства! Как же, дочь у него моего возраста! Думаешь, я сразу проникнусь к тебе доверием?»

— О да, мама с папой — моя главная поддержка. Если бы не они, я не знаю, как бы справилась… Не знаю, как мне теперь жить без Дональда…

— Вы еще молодая, найдете себе другого жениха.

Фраза прозвучала грубо даже для полицейского. «Хм, что это значит? Провокация или неумелая поддержка? Он, возможно, и не выглядит пожилым тюфяком, но все же ему много лет. Надо придерживаться разработанной с Адамом версии и не выдать случайно истинных чувств».

— Как вы можете говорить такое? — в притворном ужасе откликнулась я и добавила истеричных ноток в голос. — Тело Дона еще не успело остыть, а вы мне уже предлагаете забыть о нем?!

«Наверное, про неостывшее тело я зря сказала — все-таки уже почти месяц прошел». Но вроде бы детектив не счел мои слова неуместными и удовлетворенно кивнул.

— Мы нашли множество отпечатков ваших пальцев в квартире мистера Трикстера-младшего.

— Это неудивительно, ведь накануне его… его уб… убийства, — я сделала вид, что выдавливаю из себя слова, — я была у него дома.

— Как вы оказались в квартире убитого вечером четырнадцатого февраля этого года?

— Дон пригласил меня на романтический ужин в честь годовщины нашей первой встречи. Я, честно говоря, даже не предполагала, что он сделает мне предложение.

— Который был час?

— Где-то около четверти седьмого вечера, может, чуть раньше.

— Хорошо. Что происходило дальше?

— Ах, все было волшебно: прекрасный ужин, чудесная музыка, вино и только мы вдвоем на всем белом свете! — вдохновенно врала я, с трудом сдерживая тошноту от совсем других картин, которые стояли у меня перед глазами.

— А после ужина?

— Дональд сделал мне предложение. Он встал на одно колено и, очень мило смущаясь, попросил меня выйти за него замуж.

Это самая гнусная ложь, на которой настоял Адам. Дон никогда не смущался и всегда брал что хотел, считая это своим правом.

— Через несколько часов я поехала в кампус, но по дороге решила отправиться в Даун Крик и обрадовать родителей новостью. Знаю, что неправильно садиться за руль слегка нетрезвой, но, честное слово, я выпила всего пару бокалов вина и вела машину предельно аккуратно.

— Во сколько вы покинули квартиру мистера Трикстера-младшего и приехали к родителям?

— М-м-м… — Я притворилась, что вспоминаю. — Дайте подумать… К сожалению, я не смотрела на часы. Наверное, несильно ошибусь, если предположу, что около полуночи я ушла от Дона и в Даун Крик, соответственно, приехала около часа ночи. Я разбудила маму с папой, возможно, они скажут точнее.

Время всегда является важнейшей деталью, и с ней нужно быть начеку. Одно неверное слово — и ты подозреваемый.

Разумеется, я знала от Адама, что Дон был убит между полуночью и первым часом ночи, а лейтенанту об этом известно от коронера. Родители же дали показания, что мой приезд разбудил их без четверти час.

— Если ты будешь убедительна, то полиции придется сделать вывод, что тебе просто не хватило времени убить превосходящего по силе жениха и успеть приехать домой, — говорил мне брат перед моим визитом в полицию. — Постарайся, чтобы они поверили тебе.

— Вы настаиваете, что дело обстояло именно так? — уточнил следователь.

— Да, безусловно. А почему вы спрашиваете об этом?

— Дело в том… кхм… — Купер откашлялся. — Дело в том, что на ковре, помимо крови жертвы, мы обнаружили также засохшую кровь, принадлежащую женщине. Эксперты установили, что это ваша ДНК.

Наступил кульминационный момент. Адам не сомневался, что полиция задаст мне этот вопрос. Брат беспокоился, что кровь Дона покрыла не все мои следы, поэтому существовала вероятность обнаружения моей ДНК. Теперь самым сложным было покраснеть. Я принудила себя вспомнить наиболее отвратительный эпизод того вечера, и мне удалось вызвать румянец на лице. Только не от смущения, а от гнева.

— В этом нет ничего удивительного, лейтенант, — медленно произнесла я. — После того, как я официально стала невестой, мы с Доном решили… как бы правильнее сказать… скрепить наш союз.

— Не могли бы вы поточнее описать ваши дальнейшие действия с убитым?

— Мы занялись любовью! Впервые! Отсюда и кровь! — повысила я голос и в этот момент не притворялась. — До этого я была девственницей! Теперь вы довольны?!

— Да, мисс Твинн. Примите мои извинения. Конечно, это абсолютно все объясняет… Еще один вопрос: во время опроса ваших соседей из Даун Крика они засвидетельствовали, что утром заметили на вашем лице кровоподтеки и ссадины. Как вы это прокомментируете?

— Все очень просто, офицер, — сухо ответила я, давая понять, что все еще оскорблена предыдущим вопросом. — Я с детства обожаю быструю езду, все соседи в курсе моего увлечения мотоциклами. На шестнадцатилетие родители подарили мне байк, и я даже участвовала в местных гонках. Но после поступления в колледж у меня редко появляется возможность покататься. В тот день мне хотелось летать от радости, но я не учла, что давно не садилась за руль. Дорога на повороте была скользкой, и я не справилась с управлением. Пришлось положить байк набок, чтобы избежать более серьезных травм — отсюда синяки и царапины.

— Но и соседи, и ваши родители утверждают, что не слышали, как вы выезжали со двора.

— Естественно, они не слышали. Во-первых, мама с папой спали, когда я уходила, думаю, соседи тоже. Во-вторых, я не стала заводить мотор во дворе, докатила байк аж до старого дуба — именно для того, чтобы никого не потревожить. Вы же в курсе, что наш дом стоит почти на границе города и до указанного места чуть более мили?.. Есть еще вопросы, лейтенант Купер?

— Последний вопрос, мисс Твинн: вы знали, что ваш жених также встречался с другой девушкой, которая утверждает, что покойный собирался сделать предложение ей?

Вопрос выбил меня из колеи. Я впервые услышала о другой женщине в жизни Дональда. «Хм, не исключено, что это правда. Дон был красивым богатым холостым мужчиной, женщины слетались на него, как мухи на… на мед, и само собой, он не мог не пользоваться этим. Но вот чтобы прям невеста… Я не заметила ни женских вещей в квартире, ни фотографий. Неужели Адам наткнулся на следы присутствия другой девушки и ничего мне не сказал? Или того хуже — кольцо действительно помолвочное. Брат догадался о его предназначении по каким-то признакам, но сделал вид, что это просто украшение…»

Вероятно, на моем лице отразилось искреннее недоумение, потому что полицейский встал, давая понять, что допрос окончен.

— То есть вы подозреваете меня во лжи и убийстве Дона? — чуть более резко, чем хотела, спросила я. — Вероятно, мне нужен адвокат?

— Ну что вы, мисс Твинн, не нужен вам никакой адвокат. Если бы мы вас подозревали, у нас был бы не душевный разговор, как сейчас, а допрос со всеми вытекающими последствиями. — Купер открыл дверь допросной и отрывисто произнес: — Вы можете идти. Благодарю за беседу. Если у нас возникнут новые вопросы, мы вас еще раз пригласим. До свидания, мисс Твинн.

— Надеюсь, прощайте, лейтенант. — Поняв, что сейчас переборщила с дерзостью, я мягко добавила: — Мне было приятно познакомиться с вами. Вы настоящий джентльмен.

Он мне сухо кивнул и ушел.

Пока шла к выходу, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидела чернокожего полицейского, внимательно разглядывающего меня. Его лицо мне показалось смутно знакомым. Заметив, что я обнаружила его интерес, мужчина быстро склонился над бумагами, сделав вид, что работает.

Выйдя на улицу, где все еще было по-зимнему холодно, но уже ярко светило мартовское солнце, я запахнула поплотнее пальто и подняла лицо к небу. «Надеюсь, я правильно ответила на все вопросы, и теперь полиция будет искать более подходящую кандидатуру на роль убийцы Дональда. Например, эту таинственную другую девушку. Интересно, кто она? И почему Трикстеры, давая скудное интервью, не упомянули о ней? Неужели они не знали о ней, как и обо мне?» Вопросов стало много, а ответов не было вовсе.

Убийство бывшего парня и последовавшие за ним события настолько захватили меня, что я не сразу обратила внимание на отсутствие менструации в положенные дни. Когда страсти улеглись и жизнь начала входить в привычную колею, я вдруг осознала, что приходящее, как по часам, ежемесячное кровотечение отсутствует уже четыре недели. Чувствуя надвигающуюся панику, я пыталась убедить себя, что после всего пережитого это норма. Логично предположить, что организм, перенесший физический и психологический шок, просто сбился с ритма. Но мысленные увещевания не помогли, голову взорвало озарение.

Я! Беременна!! От насильника!!!

К горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, словно резко наступила ночь. Каждый вдох требовал усилий. Сердце сначала пустилось в пляс, а потом стало замедляться с каждой секундой. Не в силах принять такую новость, я потеряла сознание. К счастью, в этот момент я находилась в своей комнате в кампусе, а не на занятиях и не в городе.

Спустя целую вечность я очнулась. Голова болела адски, во рту стоял металлический привкус — видимо, падая, я прикусила губу. С трудом подняв руку, я ощупала рот. Так и есть, нижняя губа немного распухла. Я попыталась сесть и тут увидела Адама.

Он неподвижно сидел в метре от меня, не делая попыток привести меня в чувство. В его задумчивом взгляде я увидела не сострадание, а любопытство. Так смотрят, скорее, на интересный, неизвестный науке экземпляр редкого насекомого, а не на сестру, которая лишилась чувств и валяется на полу. В горле пересохло, но я все же сумела прохрипеть:

— Что ты тут делаешь, Адам?

Он никогда не приходил ко мне в общежитие, и я боялась, что кто-нибудь из моих соседок вернется и увидит его. Это породит множество ненужных вопросов.

— Я почувствовал, что тебе плохо. Так ясно, как раньше, в детстве. Ты помнишь, как я всегда ощущал твою боль или обиду как свою?

Я кивнула, не понимая, зачем он вспоминает о давно минувших днях.

Феномен близнецов описан в сотнях научных статей. В них изложены результаты десятков экспериментов и приведено множество доказательств того, что близнецы имеют особую связь и могут ощущать эмоции друг друга, при этом находясь в разных местах. Поэтому Адам и вернулся, как только понял, что я в беде.

Брат совершенно не обратил внимания на то, что мне трудно поддерживать разговор, и продолжил:

— Но в этот раз все по-другому. Я чувствую нечто новое и не могу понять, что это. Я ощущаю одновременно и твой страх, и отвращение, и нечто похожее на… любовь. Что с тобой происходит, Ава?

— Я, похоже, беременна от одного из этих ублюдков! — со злостью прошипела я.

— Это точно?

«Да как я могу быть уверена?!» — хотела закричать я, но не смогла. Лишь коротко ответила:

— Нет.

Брат снова уставился на меня с раздражающим любопытством, словно я неведомая зверушка, потом его взгляд затуманился, и, продолжая смотреть сквозь меня, он рассеянно произнес:

— Дитя насилия… Хм… Так вот о чем я не знал? Как же он так быстро определил?..

«Проклятье, о ком это он? Кто что определил? Кто смог предугадать всю эту мерзость, которая произошла со мной?» Голова начала еще сильнее болеть от возрастающего количества вопросов без ответов.

Но прежде чем я успела что-то спросить, Адам резко развернулся, словно его осенила какая-то гениальная идея, и направился к двери.

— Не теряй времени даром и сделай тест. К врачу не обращайся. Пока никто не должен знать, что ты беременна.

Он говорил так, будто не сомневался в положительном результате. Это было настолько непохоже на поведение брата, что я даже не стала останавливать его.

— И даже не думай избавиться от ребенка. Он мне нужен, — как удар хлыста, прозвучал жесткий голос Адама.

К тому времени, когда вернулись Эмма и Аннабель, я уже привела себя в порядок. Об обмороке напоминали лишь слегка опухшая губа и остаточная головная боль. Проблема с горлом решилась благодаря большой чашке какао с молоком.

После тихой угрозы — а я расценила запрет на аборт именно как угрозу — у меня практически не осталось сомнений, что во мне зародилась жизнь. «И почему я раньше считала Адама рохлей?» — этот вопрос меня занимал сейчас гораздо больше, чем перспектива стать матерью. «Когда он успел измениться? За тот год отсутствия? Или я просто не замечала в нем жестокости, уверенная, что он всегда будет боготворить меня и не попросит ничего взамен?»

Спустя несколько дней купленный на всякий случай в другом районе тест превратил подозрения в факт: я беременна от одного из насильников уже почти девять недель. Вероятнее всего, отец ребенка — ныне покойный Дон, ведь он был первым. Я не смогла связаться с братом и решила, что у меня нет другого выбора, кроме как отправиться в Даун Крик и рассказать новость родителям.

Услышав о новом обстоятельстве для семьи Твиннов, отец будто окаменел. Не дав жене произнести ни слова, он сказал:

— Ава, погуляй, пожалуйста, некоторое время. Нам с мамой нужно немедленно кое-что обсудить.

Я ошалело посмотрела на родителей, выгоняющих меня на улицу в собачий холод спустя всего четверть часа после приезда. Протестуя, я впилась взглядом в мать, уповая на ее поддержку, но она лишь попросила:

— Пожалуйста, Ава.

Я пожала плечами, снова надела пальто и шарф и вышла из дома. На пороге я обернулась. Мама с папой стояли на том же месте и смотрели мне вслед. Я вздохнула и закрыла дверь. Учитывая надвигающуюся темноту и не располагающую к прогулкам погоду, я пошла в кафе.

Через два часа мне позвонила мама — наконец мне позволили вернуться. Зайдя на кухню, я увидела небывалую картину: за столом сидел отец, а перед ним стояли початая бутылка виски и стакан. «Папа же не пьет, они с мамой не держат в доме крепкий алкоголь. Максимум, что может позволить себе отец, — это кружка пива в выходной или редкий бокал вина за ужином, — пронеслось у меня в голове. — Что вообще тут творится?» Я смотрела во все глаза, отчаянно желая, чтобы все это оказалось просто сном. Родители молчали — то ли оттягивали неприятный разговор, то ли не знали, с чего начать. «О чем они спорили почти два часа?» О том, что велась яростная дискуссия на какую-то тему, можно было легко догадаться по покрасневшим щекам матери и отсутствующему взгляду отца.

Я разделась и села за стол. Наконец мама решилась нарушить тишину:

— Если хочешь знать мое мнение, то я категорически против аборта. Это не по-христиански. Грех.

Я повернулась в ее сторону так резко, что у меня закружилась голова. «Кто ты? — хотелось мне спросить. — И куда ты дела мою мать?»

— Издеваешься? При чем здесь религия? Это дитя насилия, мама! Смогу ли я полюбить его?

Я искренне не понимала, зачем обсуждать очевидные вещи.

Внезапно голос подал отец:

— Ну, мы уже любим нашего внука или внучку и с удовольствием поможем тебе вырастить ребенка. Он может пожить у нас, пока ты учишься в колледже. Правда, Мэри?

Мать согласно закивала. Тут я совсем растерялась.

— Пап, мам, вы понимаете, что несете бред? А как же соседи? Что они скажут? Как же репутация семьи? — я подчеркнула последние два слова.

— Ничего не скажут, — со стальным блеском в глазах отрезала совершенно чужая мне женщина, волею небес точь-в-точь похожая на мою маму. — В противном случае им будет отказано в моем обществе и расположении.

«Да уж. Когда не надо, мама может прикинуться королевой в изгнании. Значит, если тебя изнасиловали, то «не позорь семью», а результат насилия — «с радостью воспитаем». Бред какой-то! Что такого сказал маме отец, что ее поведение изменилось на диаметрально противоположное?»

— А что по этому поводу думает Адам?

Я в недоумении уставилась на мать. Она почти пятнадцать лет не упоминала имя брата вслух и с блеском делала вид, что его не существует. Это был удар ниже пояса. Я настолько опешила от вопроса, что сказала правду:

— Он против аборта.

— Молодец мальчик, — произнесла мать и как ни в чем не бывало спросила: — Кто-нибудь хочет печенье? Я испекла дивное печенье с утра.

Никто не ответил. Отец молча налил полный стакан виски и залпом его осушил. Сделав паузу, он повторил, и тут я поняла, что все на редкость серьезно.

— Есть разговор, — сказал он, глядя мне в глаза. — Мэри, выйди.

— Чарльз, ты уверен? Может, завтра, на свежую голову? — забеспокоилась мама, не решаясь выйти из кухни. — Или вовсе не нужно ей этого знать…

Отец стукнул кулаком по столу.

— Нужно! Давно пора, а мы все тянули и тянули. Принеси…

Я вытаращила глаза и подобрала челюсть. Тихий спокойный папа никогда не повышал голос на жену. Теперь уже любопытство взяло верх. Что за тайну такую скрывали родители почти двадцать лет?

Мама молча ушла и вернулась с фотоальбомом и пожелтевшим от времени конвертом в руках.

— Может, я все-таки останусь?

— Не беспокойся, мам, иди. Все будет хорошо, — уверенно произнесла я. — Клянусь, я не буду нервничать и выслушаю все, что захочет рассказать мне папа.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, глубоко вздохнул, словно набираясь смелости, и открыл старый альбом. С первой фотографии на меня посмотрела серьезная миловидная девушка примерно моего возраста: личико в форме сердца, темные волосы и глаза, так не похожие ни на мои, ни на папины. Она одета в простое платье, единственное украшение — брошь в виде фиалки. Это фото бабушки, и оно мне знакомо с детства. Оно стоит на папином рабочем столе наряду с нашими с мамой снимками. С любовью посмотрев на фото матери, отец провел дрожащими кончиками пальцев по ее лицу и наконец заговорил:

— Все детство я приставал к матери с расспросами об отце. Кто он? Где он? Почему не живет с нами? И еще сотни вопросов, которые могут задавать мальчишки, растущие без отца. Мать неизменно отвечала, что так легли звезды и нет ничего дурного в том, что наша семья состоит из двух человек. Большего я от нее не смог узнать. Несмотря на то что мама растила меня в одиночку, ее уважали и ценили. Редкий случай, когда женщину, родившую вне брака, не клеймили блудницей, а ее ребенка не травили другие дети. Нет, периодически, конечно, кто-нибудь из одноклассников дразнил меня безотцовщиной, а иногда и ублюдком, но такие случаи пресекались в жесткой форме их родителями и учителями. Мама никогда не стыдилась того, что я появился на свет вне брака, и учила меня гордиться своими поступками, а не происхождением.

— Ну да, — прервала я отца. — Именно поэтому вы с мамой сначала стелились перед Доном, а потом сказали, что ваша репутация важнее того, что меня изнасиловали. Смотрю, после смерти бабушки ты вычеркнул из памяти ее советы.

— Дочка, я знаю, тебе кажется, что мы с мамой — бессердечные уроды, положившие на алтарь общественного мнения судьбу единственной дочери, но поверь, это не так.

— А как же Адам?

— Ава, о факте существования Адама мы никогда не забывали и будем помнить до конца своих дней. Когда-нибудь ты поймешь наше отношение к нему и… кхм… к последним событиям. Хотя я бы предпочел, чтобы ты как можно дольше пребывала в неведении, даже ценой того, что ты будешь ненавидеть нас всю оставшуюся жизнь.

Последняя фраза отца озадачила меня. «Может, из-за алкоголя он несет бред? Зачем скрывать от меня причины своего поведения, не делая попыток оправдаться?» Родители всегда были странноватыми, но в настоящий момент мне стало казаться, что крыша у них поехала окончательно.

— Сейчас, дочка, речь не об Адаме, а о твоем будущем ребенке. Дослушай мою историю, и тогда, возможно, ты изменишь отношение к ситуации.

Он перевернул страницу альбома, и я увидела две фотографии. На первой, очень плохого качества из-за зернистости, были запечатлены сидящая на стуле девочка лет пятнадцати и стоящий рядом с ней высокий худощавый мужчина в сутане.

— Как ты знаешь, мой дедушка был священником и весьма образованным человеком, но, как и многие служители церкви, он зарабатывал немного, поэтому не смог послать дочь учиться в колледж. Его жена умерла от воспаления легких, когда маме только исполнилось тринадцать. Дед как мог воспитывал дочь в одиночку и занимался ее образованием. Мама не обладала яркой внешностью и не могла похвастаться большим приданым, поэтому молодые люди не толпились у дверей ее дома с предложением руки и сердца. Когда маме исполнилось двадцать, дед сильно заболел, и она преданно ухаживала за ним в течение восьми лет.

Я недовольно заерзала, потому что прекрасно знала историю прадеда. Чтобы скрыть раздражение, я указала на другое фото, где, лучезарно улыбаясь, бабушка стояла на пороге какого-то здания в окружении стайки детей, и спросила:

— Что это за дети? Где это снимали?

— Это городская библиотека, в которой мама работала с юности и почти до самой смерти. Она обожала читать и считала, что в книгах собрана вся мудрость мира. И она очень любила детей. Устраивала для них бесплатные литературные вечера, помогала в приюте и ухаживала в больнице за маленькими пациентами в тяжелом состоянии.

Я придвинула альбом к себе и начала листать его. Пропустив несколько однотипных студийных фотографий, я наткнулась на пару любопытных. Первое, несомненно, было сделано возле больницы после рождения папы. На нем бабушка с сияющими глазами держит на руках маленький сверток. Но рядом с ней только медсестра. Я удивилась.

— Значит, ты не знаешь даже, как выглядел твой отец? Он еще до твоего рождения смылся, что ли?

— Да, именно так.

— А кроме матери, ни один человек не знал, кто он и куда делся?

— Жители нашего города были прекрасно осведомлены об обстоятельствах моего появления на свет, но никто не торопился посвящать меня в них.

— Это, конечно, странно. У нас в Даун Крике все бы уже тебе всё рассказали, даже то, чего не было.

Отец улыбнулся.

— О, ты ходил на теннис! — удивилась я, разглядывая следующее фото, на котором серьезный светловолосый мальчик сжимает в руках ракетку.

— Три года я старательно ходил на корт и даже подавал надежды, но к пятнадцати годам увлекся медициной, и спорт потерял для меня привлекательность.

— Круто! Понятно теперь, откуда у тебя спортивная выправка. Но бабушка работала библиотекарем — откуда у нее были средства на такие недешевые занятия?

— Знаешь, в детстве я никогда не задумывался о том, где мама берет деньги на нашу, в общем-то, хорошую жизнь. Она никогда ни в чем мне не отказывала. Я ходил на разные кружки и даже, как видишь, занимался большим теннисом.

— Так откуда брались деньги?

— Размышлять о семейном бюджете я стал, только когда загорелся поступлением в медицинский колледж. Стипендия мне не светила, и я решил посоветоваться с мамой, какой студенческий кредит мне лучше взять. О том, чтобы учиться на другую профессию, я даже слышать не хотел. Когда мама убедилась, что я тверд в своем намерении стать дантистом, она велела мне не переживать о деньгах, а усиленно готовиться к экзаменам. Вот тогда-то я и задумался впервые, откуда у нас столько денег.

— То есть ты не решался задать этот вопрос напрямую?

— Я знал, что мама мне не ответит. Я уехал учиться и забыл о мучивших меня вопросах. Домой приезжал редко, лишь на Рождество и День благодарения. Летом предпочитал путешествовать с друзьями по стране. В одной из поездок я встретил твою маму. Мы влюбились, поженились и, когда я закончил обучение, решили обосноваться в моем родном городе, тем более что дедушкин давний друг предложил мне неплохую стажировку в своей клинике.

— О как! А я даже не знала, что вы с мамой жили у бабушки. Почему вы переехали?

— Не успели мы обустроиться на новом месте, как маме диагностировали рак. Она сгорела слишком быстро, через полгода ее не стало. Накануне смерти она позвала меня и сказала, что пришла пора раскрыть тайну моего рождения. Ей было трудно говорить, и я запротестовал против того, чтобы она тратила последние силы на рассказ, который теперь мало что изменит в моей жизни. Меня уже не заботила личность моего биологического отца, я вырос и не нуждался в нем. Но мама погладила меня по щеке, сняла с шеи ключ от ящика стола, который всегда был заперт, сколько я себя помнил, и вложила мне в руку со словами: «Принеси большой конверт. В нем письмо. Это важно, поверь… Я люблю тебя, сынок». Я не стал спорить с умирающей и отправился в небольшую комнатку, служившую маме подобием кабинета. В общем-то, кроме большого старого письменного стола, доставшегося от деда, и полки с любимыми книгами, там ничего не поместилось. Когда я вернулся с конвертом в спальню, мама уже не дышала. Я бросился к ней, откинув злополучное письмо, из-за которого лишился возможности попрощаться с единственным родным человеком. Только на похоронах, на которые пришел, казалось, весь город, я понял, что мама специально отослала меня, чтобы мне не пришлось видеть ее агонию. Она хотела остаться в моей памяти живой.

И тут я увидела слезы на глазах отца. Он больше не смотрел на меня, а нежно водил пальцами по пожелтевшей бумаге и что-то беззвучно шептал. Я замерла, не в силах понять и прервать этот момент скорби. Наконец отец поднял на меня заплаканные глаза, взял мою руку в свою и тихо сказал:

— Я хочу, чтобы ты тоже прочитала это письмо.

Я лежала на кровати и смотрела на конверт с историей бабушки, как на ядовитую змею. Мне не хотелось читать письмо. Я боялась, что узнаю нечто ужасное. В итоге любопытство победило. Я устроилась поудобнее и достала несколько страниц, исписанных с двух сторон округлым почерком отличницы.

Дорогой Чарльз, если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет. Как только узнала, что у меня рак в последней стадии и мне осталось жить всего несколько месяцев, я решилась доверить бумаге историю твоего появления на свет.

В конце июля 1965 года к нам в библиотеку заглянул мужчина лет сорока с весьма необычной внешностью. Его волосы и брови были практически белыми, а кожа — настолько светлой, словно он всю жизнь принимал ванны из молока диких ос[лиц][8]. Но больше всего взгляд притягивали его глаза — бледно-голубые в обрамлении густых светлых ресниц, что придавало ему ангельский облик, несмотря на возраст.

Ему нужен был трактат «Государь» Н. Макиавелли. Довольно редкий выбор для современного человека, поэтому я выразила удивление вслух. Мужчина застенчиво улыбнулся и сказал, что в силу обстоятельств сейчас работает коммивояжером, но желал бы достичь большего. Несмотря на то что ему уже стукнуло сорок пять, он поступил на вечернее отделение в колледж, и там его группе задали сделать доклад по этой книге. Из-за постоянных разъездов львиную долю домашних заданий приходилось выполнять в мотелях. Теперь я уже была покорена не только его внешностью, но и стремлением учиться, поэтому без лишних слов выдала ему нужный фолиант.

— Меня зовут Том, — сказал он и протянул руку.

— София, — представилась я и ответила на рукопожатие.

— Я немного задержусь в вашем очаровательном городке — уж больно бойко идет торговля. Редкая удача! Как только напишу доклад, сразу верну книгу в целости и сохранности.

Том вернул книгу через несколько дней, рассыпавшись в благодарностях. Отдавая трактат, он коснулся моей руки и сделал комплимент натуральному оттенку моих волос. Мне не так уж часто мужчины говорили приятные слова, особенно в отношении внешности, и я покраснела, не зная, как правильно реагировать. Том долго мялся, говорил о прекрасной погоде и прочитанных книгах. Он явно пытался найти предлог, чтобы задержаться, но так ничего и не придумал. Прощаясь, он сказал, что завтра уезжает в следующий город и надеется на обратном пути домой снова заехать к нам. Я пожелала ему счастливой безопасной дороги и сказала, что буду рада новой встрече.

Том уже открыл дверь, когда я решилась.

— Не хотите поужинать со мной завтра перед отъездом? Я освобождаюсь в восемь, — выпалила я на одном дыхании.

— С удовольствием, — согласился Том. — Давайте встретимся в девять вечера в милом ресторанчике за парком. Правда, я, к сожалению, не смогу заехать за вами — сами понимаете, собираться надо.

— Ничего-ничего, я сама на велосипеде доеду. Я в парке все тропинки знаю.

— Тогда до завтра. Буду очень ждать нашей встречи, — сказал Том и ушел.

После этого я долго сидела, прижав ладони к пылающим щекам, и удивлялась собственной смелости. Ни разу в жизни я не ужинала с мужчиной после нескольких дней знакомства… Нет, не так. Я никогда не приглашала на ужин мужчину.

Наверно, прочитав до этого места, Чарльз, ты сильно удивился. Ты знал меня совсем другой. Но тогда мне было уже двадцать восемь, надежды выйти замуж таяли с каждым годом, да и большинство мужчин моего возраста уже имели семью. Твой дедушка умер, и мне было очень одиноко. Поэтому не делай поспешных выводов о моей ветренности.

В тот вечер мы так и не встретились. Мы вообще больше никогда не виделись.

И, прежде чем ты прочтешь историю своего зачатия, знай: я любила тебя каждую секунду с того момента, как узнала о беременности, и никогда ни о чем не жалела.

В тот вечер на ужин с Томом я надела любимое белое платье. Оно когда-то принадлежало моей маме, и я доставала его из шкафа только по особым случаям. Конечно, ездить на велосипеде в платье — жутко неудобно и непрактично, но я подумала, что свидание того стоит.

Как ты помнишь, наш парк раньше был частью огромного леса. То, что сейчас мы считаем городской достопримечательностью, когда-то отбили активисты-экологи у промышленников. Это сейчас в парке проложены дорожки и есть отдельные полосы для машин и велосипедов, а во времена моей молодости были лишь тропинки и укатанные колеи, и нужно было знать капризные повороты, чтобы не попасть в беду.

Я поехала по дорожке, выходившей прямо на ресторанчик, в котором мне назначил рандеву Том. Вдруг мне навстречу выбежала женщина. Выглядела она ужасно: светлые, почти седые волосы всклокочены, на лбу кровь, белый спортивный костюм в грязи. Я не могла не остановиться и не предложить помощь. Женщина была неместной, представилась Тамарой. Она ехала на машине в соседний городок. Надеясь срезать путь, она свернула на колею, гордо именуемую местными жителями дорогой. Однако, хотя скорость была невелика, колесо машины на что-то наехало. Тамара не справилась с управлением и врезалась в дерево. Как назло, в этой части парка редко ходили и проезжали люди, и она уже отчаялась выбраться. Я опаздывала, но все же спросила:

— Вы помните, где оставили машину?

— Я не уверена, что запомнила место правильно, но не очень далеко.

Я слезла с велосипеда и буквально на мгновение отвернулась от незнакомки. Краем глаза я увидела, как Тамара поднимает с земли камень, но не успела увернуться. Получив сильный удар по голове, я потеряла сознание.

Очнулась я на земле со связанными руками и ногами, кляпом во рту и повязкой на глазах. Я попыталась освободиться от веревок, но тщетно. Мне стало страшно, я не знала, где нахожусь, и не могла позвать на помощь. Вдруг позади треснула ветка. Кто-то подошел ко мне и проверил, хорошо ли я связана. Сердце забилось так быстро, что показалось, инфаркт совсем близко. Кто-то ласково провел ладонью по моему лицу и развязал мне ноги. Спустя мгновение я услышала шепот: «Прости. Так надо», — и это был не голос Тамары.

Я стала мычать и извиваться, попыталась пнуть похитителя. В ответ с меня резко стянули трусики, развели крепкими руками ноги, и я почувствовала тяжесть мужского тела. Ужас охватил меня, я была обездвижена. Жуткая боль пронзила плоть, по щекам потекли слезы. Никогда, даже в страшном сне, я не могла представить себе, что лишусь невинности подобным образом. Кошмар продолжался несколько часов. Когда насильник заканчивал свое дело, он снова связывал мне ноги. К сожалению, я больше не теряла сознание. С каждым разом я становилась все пассивнее и не пыталась освободиться. Я просто хотела умереть, потому что не знала, как дальше жить обесчещенной.

Но мое желание не исполнилось. Насытившись, насильник снял путы, но только с рук и ног. Я услышала стремительно удаляющиеся шаги и попыталась быстро снять повязку, чтобы увидеть, кто это был, но затекшие руки меня плохо слушались. Освободив наконец глаза, я обнаружила, что уже глубокая ночь. Мужская фигура отдалилась на приличное расстояние, и все, что мне удалось рассмотреть при свете луны, — это белый спортивный костюм. Раздался звук мотора заведенной машины, и я увидела свет слепящих фар.

Через некоторое время я смогла встать на ноги и, спотыкаясь о корни деревьев, побрела наугад в сторону города. Не знаю, сколько я бродила, но в итоге вышла к месту, где встретила Тамару, сообщницу изверга, изнасиловавшего меня. Там валялся мой велосипед. Я села на него и, сжав зубы от раздирающей боли, поехала домой. Только занимался рассвет, и никто из горожан мне не встретился.

Добравшись до квартиры, я первым делом пошла в душ и долго стояла под ледяными струями воды, пытаясь смыть с себя всю эту грязь. Как следствие, я заболела, и это даже обрадовало меня — не придется смотреть людям в глаза. Мне казалось, что каждый теперь поймет, что я блудница.

Болезнь усугубилась воспалением легких, и я снова понадеялась на скорую кончину, но врачи вытащили меня.

А вскоре я обнаружила, что беременна. Но мысль об аборте даже не возникла. Вера в Бога и собственные принципы не давали мне права на убийство своего ребенка. Я уже любила еще нерожденное чадо, несмотря на то что его отец — чудовище.

Долго я не смогла бы скрывать свое положение, поэтому мне пришлось довериться старым друзьям отца — главному врачу больницы и шерифу. Я больше не стыдилась того, что стала жертвой, но не хотела обвинений в прелюбодеянии со стороны жителей города. Шериф отругал меня, что я не пришла к нему сразу, потому что теперь шансы найти хотя бы Тамару практически растаяли. Но все же он попросил меня нарисовать портрет сообщницы, чтобы разослать его по ближайшим городам и попытаться отыскать ее следы. Я с детства хорошо рисовала, но художница из меня так и не вышла — книги привлекали меня больше, чем краски.

Как только живот стал виден, в городе случился скандал: дочь священника беременна незнамо от кого! Мне стали приписывать романы чуть ли не с половиной женатых мужчин, несмотря на то что мои обстоятельства уже не были тайной для большинства горожан. Я не захотела оправдываться, убеждать всех и каждого в своей невиновности и ходила с гордо поднятой головой.

К рождению ребенка страсти улеглись, кумушкам надоело сплетничать обо мне, и в городе снова воцарился провинциальный мир.

Наверное, ты не раз задавался вопросом, откуда у нас столько денег на хорошую безбедную жизнь и на колледж, ведь я с молодости работала в библиотеке, а мой отец был нищим священником. Когда вернулась домой с тобой на руках, я обнаружила под дверью конверт с наклеенными буквами, явно вырезанными из газетных заголовков: «СОФИИ ДЛЯ СЫНА». Открыв его, я увидела там деньги, пять тысяч долларов. Первым порывом было выкинуть подношение насильника, однако, подумав, я решила, что оно пригодится, чтобы обеспечить твое будущее, Чарльз. С тех пор каждый месяц вплоть до окончания тобой колледжа я получала конверт с деньгами.

Я давно простила твоего отца. Да, он поступил отвратительно и чудовищно, и ему нет оправдания, но он мне подарил тебя, моего любимого сыночка, и я была счастлива целых двадцать три года.

Прости, что не рассказала все тебе раньше, но я боялась, ты возненавидишь меня, и не хотела, чтобы ты почувствовал себя ущербным из-за своего происхождения.

Люблю тебя больше всего на свете.

Твоя мама.

Бабушкина исповедь потрясла меня, но не рассеяла сомнения. «Возможно ли полюбить ребенка лишь потому, что он часть меня? Так ли силен материнский инстинкт, как считают? Можно ли, глядя на свое чадо, забыть, как оно было зачато?» Вопросы к самой себе накапливались, а ответы так и не приходили в голову. Раздражительность росла день ото дня. Я замкнулась в себе и практически перестала общаться с подругами. Они не понимали, чем могли так меня обидеть, а я была не готова рассказать им, как обстоят дела. Я опять стала носить бесформенную одежду, так я могла отсрочить распространение новости о беременности. Я не хотела, чтобы меня начали поздравлять с рождением отпрыска Дона раньше, чем я буду готова к новой порции лжи. А еще меня пугала вероятность того, что, когда Трикстеры узнают о ребенке, они захотят проверить отцовство Дона, и неизвестно, какие результаты покажет тест.

Активизировались родственники. Мама призывала меня подумать о будущем ребенка, и это меня страшно раздражало. Папа, когда я ему вернула письмо бабушки, просил простить этих выродков ради моего спокойствия и малыша.

Адам не предлагал никому отпускать грехи. Он просто заявил, что я должна произвести на свет здоровое чадо, а дальше могу делать что захочу. Даже предлагал тут же отдать его на усыновление. Почему-то после этих слов у меня все внутри воспротивилось такому ходу событий. И я терялась в догадках, почему брату так важно появление на свет племянника.

Чем больше на меня давили со всех сторон, тем яростнее я сопротивлялась.

Все изменилось после первого визита к врачу, разумеется, в Сиэтле и под вымышленным именем. Я не хотела, но родители настояли на полном обследовании. Когда услышала, как бьется сердце моего малыша, я вдруг приняла реальность. Он уже живой человечек, и аборт — осознанное убийство. Глядя на экран монитора, я почувствовала прилив странной нежности, и у меня защипало в глазах. Выйдя из кабинета врача, я поняла, что хочу этого ребенка, несмотря ни на что.

Однако сообщать семье о переменах в собственном мнении я не торопилась. Особенно Адаму. Меня пугала его настойчивость.

Выждав пару недель, я все же отправилась в Даун Крик. Родители засветились от счастья, узнав, что я смирилась.

— Ты не пожалеешь, доченька, я тебе обещаю! Мы с папой сделаем все, чтобы помочь тебе с малышом! — смахивая слезы радости, сказала мама.

Каждый раз, когда она ведет себя таким образом, то есть не как обычно, это повергает меня в шок и кратковременный ступор. «Наверное, я никогда к этому не привыкну», — подумала я, глядя на мамино лицо.

— Да-да, — вторил ей отец. — Ты сможешь вернуться к занятиям после родов. Ни о чем не беспокойся. Адаму уже сказала?

— Пока нет. Позже сообщу.

— Уверена, он будет рад, — удивила меня своей репликой мама.

— Не исключено, — протянула я.

Часов в шесть вечера меня страшно потянуло в сон, и, даже не поужинав, я отправилась спать.

На следующий день, третьего мая, я встала поздно, уже давно миновал полдень. Мама хлопотала у плиты, собираясь готовить панкейки. В окно кухни я увидела свой мотоцикл, который должен стоять в гараже.

— Мам, а что делает байк во дворе? Папа затеял уборку в гараже?

— Доброе утро, соня. Нет, вчера поздно вечером, когда ты уже спать легла, заглянул Адам и попросил взять мотоцикл, — спокойно сказала мама, не переставая взбивать тесто. — Я разрешила. Ты ведь не против, правда? Утром он его вернул.

Я вытаращила глаза.

— Адам приходил и вы разговаривали? Кто ты и куда дела мою мать?

Мама улыбнулась левым уголком рта, давая понять, что оценила шутку.

— Он вырос хорошим мальчиком. Так тебя любит! И готов защищать до последнего вздоха. Я была несправедлива к нему. И, как человек, всегда признающий свои ошибки, я извинилась перед ним. Он простил меня, представляешь? Милый мальчик!

От изумления у меня отвисла челюсть, и я села прямо на ступеньки, не зная, что сказать. Столько лет я убеждала родителей, особенно мать, в том, что брат — хороший человек и нуждается в их любви, но все было без толку. Но стоило им оказаться на одной стороне по поводу ребенка, как они уже «дружат» против меня!

Словно не видя моей реакции на воссоединение семьи, мама продолжила:

— У нас с Адамом, дочка, к тебе небольшая просьба. Не могла бы ты до конца семестра на уик-энды приезжать домой? Правда, наверное, тебе будет трудновато каждую неделю садиться за руль. Хочешь, папа тебя будет забирать из Сиэтла и отвозить обратно?

— «У нас с Адамом»?! Ну офигеть! Всего день как вы помирились, а уже плетете заговоры против меня!

— Какие заговоры, Ава? Мы просто беспокоимся о тебе и малыше.

— Я уже сказала, что оставлю ребенка, что вам от меня еще надо?! — рассвирепела я.

— Не волнуйся, милая, — безмятежно выпекая панкейки, «пропела» мама, — тебе вредно. Лучше сядь и поешь, пока выпечка не остыла. И возьми свой любимый кленовый сироп. Ты же наверняка голодная.

Я хотела ответить, что ничуть, но в животе громко заурчало.

— Адам присоединится к нам? — ехидно спросила я, усаживаясь за стол.

— Нет, у него какие-то дела. Но он обещал заскочить на следующей неделе, как управится.

На кухню заглянул отец.

— Доброе утро, милая.

— Доброе утро. Папа, ты тоже вдруг стал общаться с Адамом?

Я не хотела, чтобы это прозвучало агрессивно, но неожиданное изменение в поведении родителей раздражало.

— Да, мы перекинулись парой слов с утра, когда он возвращал байк. Выглядел, надо сказать, уставшим. Я предложил ему остаться, но он вежливо отказался, сослался на незаконченные дела.

— Да что с вами такое?! — взорвалась я. — Больше десяти лет вы делали вид, что его не существует, а теперь мы дружная семья?!

— Разве не этого ты всегда хотела, Ава? — мягко спросил меня отец. — Почему же ты сейчас на нас сердишься?

Его вопрос поставил меня в тупик. Действительно, почему я так зла на родителей? «Может, ты ревнуешь? — мелькнула гаденькая мысль. — Раньше любили только тебя, а теперь придется делиться вниманием с братом». Я затрясла головой, чтобы отогнать непрошеные выводы.

— Я не сержусь, пап, — слукавила я. — Просто столько событий за последнее время… Наверное, нервы шалят.

— Так, хватит разговоров! — вклинилась мама. — Давайте ешьте, пока панкейки не остыли окончательно. Вечером папа отвезет тебя в Сиэтл, если захочешь.

— Не, не надо, — сказала я с набитым ртом. — Я беременная, а не инвалид. Справлюсь. В конце концов, у меня срок всего лишь одиннадцать недель.

После завтрака я отправилась гулять. Теперь для здоровья малыша мне нужно было чаще двигаться и дышать свежим воздухом.

Не торопясь, я дошла до дуба и решила немного отдохнуть. Вокруг уже полным ходом дело шло к лету. Солнце пригревало весенними, еще не обжигающими лучами. Речка манила прозрачными водами. Земля вокруг старого исполина покрылась мягкой зеленой травой. Ветер доносил чудесный аромат магнолий, которыми так славится наш город.

Я не заметила, как появился Адам и сел рядом.

— Привет, Ава. Как твое самочувствие?

— В последнее время все только и справляются о моем здоровье, — съязвила я в ответ. — Зачем брал байк?

— Ты против? Мне было нужно уладить одно дело, а машины у меня нет. Я бы спросил разрешения у тебя, но ты уже спала. Я не хотел будить тебя, вот и пришлось получить согласие у мамы.

— Смотрю, ты больше не называешь ее «маман».

В ответ Адам пожал плечами.

— Тебя это тревожит?

— Немного, пожалуй, — призналась я.

— Не беспокойся, Ава. — Адам поднялся с земли и посмотрел на меня сверху вниз. — Ничего не изменилось. Ты по-прежнему для меня важнее всех на свете. И для родителей тоже.

— Даже важнее моего ребенка? — не удержалась я.

— Когда-нибудь ты поймешь, почему я настаиваю на его появлении.

Вот снова это: «Когда-нибудь ты узнаешь, когда-нибудь ты поймешь!»

— Ты по-прежнему ничего к нему не чувствуешь? — спросил брат, пристально глядя на меня.

— Да, ничего не изменилось, — солгала я.

— Ладно. Тогда увидимся на следующей неделе. — И он ушел.

Я осталась на берегу реки, пытаясь понять, зачем скрываю от Адама, что хочу этого ребенка и даже, наверное, уже люблю. Каждый раз, когда брат спрашивал о моих чувствах, я ощущала потребность защитить свое чадо от него. Это странно, ведь я знала, что Адам никогда не причинит вреда ни мне, ни своему будущему племяннику.

Поэтому для отвода глаз я согласилась каждые выходные проводить в Даун Крике.

Все стало хорошо и гладко, жизнь потекла своим чередом. А потом я познакомилась с детективом по имени Джек. Судьба снова совершила кульбит и в который раз поставила меня перед выбором: брат или любовь.

Совпадение способа убийства (перерезанное опасной бритвой горло) и оставленной метки указывало на то, что связь между делом Чистильщика и убийствами в Сиэтле все-таки прослеживается и что я не заражен безумием отца. Нового маньяка я стал мысленно называть Последователем, потому что он не мог быть оригинальным Чистильщиком в силу разрыва во времени и различиях в преступлениях.

Забавно, но как раз эти расхождения в итоге и послужили причиной согласия старины Стивена помочь мне присоединиться к расследованию.

После того, как из Сиэтла пришел ответ на запрос, я сильно воодушевился, но лейтенант Райт охладил мой пыл. Он пригласил меня в бар, куда часто заглядывают полицейские, выпить пива и обсудить ситуацию.

— Джек, я правда понимаю, почему ты так настойчиво пытаешься увязать эти два дела, но согласись, отличий в них немало.

— Да, но…

— Задай себе вопросы, как я. Почему в этот раз жертвы — мужчины, и все, как один, дети высокопоставленных чиновников? Ведь это большой риск. Если бы не Джордж, то в прошлый раз серия прошла бы незамеченной. В конце концов, убитая проститутка, пусть и необычным способом, — не такая уж редкость. А тут убийство каждые две недели.

Я задумался и сделал большой глоток пива.

— Как вариант, у Последователя на исходе время. Может, он смертельно болен и боится не успеть довести свою дьявольскую миссию до конца.

— Предположим. Но в чем заключается миссия? В истреблении «золотой» молодежи? Протест против коррупции людей во власти?

В словах Стивена был резон, но я не хотел отказываться от своей версии. Я развел руками.

— Приходит на ум вендетта. Возможно, у Последователя личная обида или зависть к детям чиновников, вот он и «чистит» ряды власть имущих.

— Ладно. А почему в этот раз трупы не вымыты и брошены там, где жертвы были убиты? У них не скрещены руки и нет монет на глазах. Не хватает времени перемещать тела и возиться с ними? Или они недостойны попасть в загробный мир и их души прокляты? И, кстати, что на этот раз означает буква «В»?

Последний вопрос был ударом ниже пояса, и лейтенант это прекрасно знал. Я понимал, что сейчас «В» не означает «Bitch», но все равно не сдавался.

— Может, «Bad» или «Beginning», — предположил я наугад. — Или просто «Blade»[9]… Нет-нет-нет, тут что-то должно быть со смыслом. Но я пока никак не могу уловить его.

Райт удовлетворенно улыбнулся и допил пиво.

— Стивен, послушай, я понимаю твой скептицизм, особенно учитывая одержимость отца. Но, дьявол меня побери, ставлю сто баксов, что будут еще две жертвы и что в этот раз, помимо миссии, у психопата есть мотив, и весьма весомый. Как только пойму первопричину, я его поймаю. Но, что важнее, я уверен, что Последователь — ключ к личности Чистильщика.

Лейтенант Райт посмотрел на меня тяжелым взглядом и устало сказал:

— Черт с тобой. Вот разрешение от капитана отдела по расследованию убийств полиции Сиэтла. — Он достал из внутреннего кармана документ и протянул его мне. — Но помни, Джек: полгода.

Я прибыл в Сиэтл вечером седьмого июня, в понедельник.

Мне не терпелось приступить к детальному рассмотрению материалов дела и улик. Отчего-то я был убежден, что найду среди них то, что упустили другие. Но сначала необходимо было соблюсти протокол.

Прямо из аэропорта я направился в отдел по расследованию убийств полиции Сиэтла. Там я узнал, что утром в Ярроу Поинте был обнаружен четвертый труп. Личность уже установили: Марк Пейдж, сын государственного нотариуса. Детективы выехали на место преступления, пытаясь выяснить, что жертва делала вчера вечером в туристическом районе, ведь она проживала в Кэпитол-Хилле. Я понял, что сегодня мне не удастся присоединиться к расследованию, и решил немного прогуляться по вечернему Сиэтлу.

Я направился в парк Кола Андерсона рядом с департаментом и с наслаждением стал бродить по аллеям и газонам, вдыхая свежий воздух. Недаром этот парк признали лучшим. Здесь невероятно красиво и спокойно.

Однако я не переставал думать о деле, перебирал в уме известные мне факты об убийствах.

Первая жертва: Свен Миколсон, дата рождения — 10.03.1986, окончил юридический факультет Сиэтлского университета, сын помощника мэра Сиэтла Гвендолин Миколсон. Убит, предположительно, между 8 и 9 часами вечера 2 мая этого года. Найден в переулке недалеко от Пирса 66. Горло перерезано острым предметом, по всему телу нанесены хаотичные неглубокие ножевые ранения, гениталии отделены при жизни. Смерть наступила от потери крови и болевого шока. На животе вырезан неопознанный знак.

Вторая жертва: Фрэнк Питерс, дата рождения — 27.08.1986, окончил Школу бизнеса и экономики Альберса Сиэтлского университета, сын начальника пожарной охраны Дэвида Питерса. Убит, предположительно, между 6 и 7 часами утра во время пробежки по парку Уэсткрест 9 мая этого года. Горло перерезано острым предметом, в районе печени ножевая рана, гениталии отделены посмертно. Смерть наступила от потери крови. На животе вырезан тот же знак, что и у первого убитого.

Третья жертва: Брайан Хьюз, дата рождения — 12.05.1986, также окончил Школу бизнеса и экономики Альберса Сиэтлского университета, сын члена Совета Сиэтла Патрика Хьюза. Убит 23 мая между 7 и 8 часами вечера на автомагистрали 405 в районе парка Ньюкасл-Бич тем же способом, что и Фрэнк Питерс. Предположительно, остановился оказать кому-то помощь на дороге. На обочине около машины Хьюза найден частичный отпечаток протектора мотоцикла.

Почему Последователь убил Свена Миколсона таким беспощадным способом, а Фрэнку Питерсу и Брайану Хьюзу даровал относительно легкую смерть? Тут явно что-то личное к первой жертве, потому что ударить ножом в живот, а потом спокойно перерезать горло гораздо проще, чем напасть на сильного юношу. Требуются хорошее знание анатомии человека, хирургическая точность и сила, чтобы вот так, с одного раза перерезать горло.

— Нужно посмотреть на место первого убийства. Вдруг, когда я увижу обстановку, пойму если не мотивы, то логику выбора района?

Если верить картам Гугл, Пирс 66 находился сравнительно недалеко. За час я не спеша добрался до нужного места, до сих пор зачем-то огороженного лентой. Согласно показаниям свидетелей, Свен Миколсон ужинал в «Рыбном баре Энтони» с девушкой.

— Что ж, поесть сейчас бы мне не помешало. Заодно поболтаю с персоналом.

Я не сомневался, что полиция Сиэтла тщательно расспросила всех очевидцев, но у меня теплилась надежда узнать какие-нибудь новые детали. Я заказал рыбные тако и кружку пива на розлив, но не стал садиться за столик, а занял место у стойки. Гораздо легче разговорить бармена, если периодически просить новую порцию выпивки.

В начале недели посетителей обычно меньше, чем в выходные, поэтому ждал я от силы минут пятнадцать. Увидев, что бармен освободился, я подозвал его, показал значок и попросил ответить на пару вопросов. Но молодой человек явно не пылал желанием общаться с копом.

— Я же уже ответил на все вопросы. Чего еще надо?

Я постарался проявить максимальное дружелюбие.

— Не сомневаюсь, что вы дали максимально честные показания коллегам, но, видите ли, я новый человек в команде и хотел бы уточнить некоторые детали. Это займет всего пару минут.

— Окей, спрашивайте.

— Свен Миколсон — ваш завсегдатай или в тот вечер он пришел впервые?

— Пару раз в месяц точно заходил, особенно если девка из «простолюдинок».

— Что вы имеете в виду?

— Ну так Свен же входил в свиту Принца — те еще, скажу я вам, высокомерные ублюдки. Вечно сорили деньгами и строили из себя элиту из элит. — Бармен изобразил плевок. — К девушкам из высшего общества просто так не подступишься, они знают себе цену. Им рестораны и курорты подавай, какой-то богом забытый бар — не их уровень. Поэтому, если девка была на пару раз, то ее приводили сюда. Может, и еще куда-то, я не в курсе.

— Значит, Миколсон в тот вечер приходил с девушкой?

— Да, и свидание явно не задалось, — усмехнулся бармен.

— Почему вы так решили? — полюбопытствовал я.

— Сначала вроде норм все было, сидели ворковали. Вдруг девка взбесилась, заорала, назвала его подонком и отвесила пощечину. Но Свен реально был ублюдком, он ударил ее в ответ, да так сильно, что губу ей разбил.

— А дальше что было?

— Да, собственно, это все. Девка разревелась, вызвала такси и укатила. Свен допил пиво и ушел.

— Во сколько уехала девушка?

— Я на часы не смотрел, но, думаю, где-то без четверти восемь, не раньше.

— А потерпевший?

— Свен минут через двадцать после нее, он, похоже, особо никуда не спешил… Все это я уже рассказал другому копу.

— А что за Принц? И кто входит в его свиту?

— Принцем мы за глаза звали Дональда Трикстера, сынка судьи. За ним вечно таскались Свен, Фрэнк, Брайан и Марк. Грохнули его, довыпендривался наследничек, — неприятно осклабился бармен.

— Когда? При каких обстоятельствах? — тут же спросил я.

— Да зимой еще, вроде при ограблении… Я могу идти работать?

— Да. Спасибо за уделенное время.

Бармен вернулся к обязанностям, а я задумался над полученной информацией. Погибший при ограблении Дональд Трикстер не вписывался ни во временные рамки, ни в профиль преступлений.

— Если бы ему перерезали горло и нанесли метку, то детектив Беркли уже бы включил его в серию. Значит, он не жертва Последователя, — пробубнил я себе под нос.

Есть у меня такая привычка — проговаривать вслух показания свидетелей или свои выводы.

Важнее другой вопрос: причастна ли к убийству Миколсона девушка, которая была с ним? Не сомневаюсь, ее допросили первой, и таксист подтвердил, что во время убийства она либо еще ехала в такси, либо он ее уже довез до места назначения. Следовательно, убийца выследил Свена до этого бара и ждал, пока тот пойдет к машине. Но откуда он мог знать, что девушка психанет и жертва останется одна? Счастливое стечение обстоятельств или?..

— Вы явно неместный, — раздался сбоку красивый мелодичный голос.

Воздух наполнился запахом ванили с какой-то небольшой горчинкой. Я повернулся на голос и обомлел. На соседнем стуле сидела девушка лет двадцати, похожая на ангела: светлые, почти белые волосы, убранные в хвост, бледно-голубые глаза, кожа, будто никогда не знавшая солнца. Она была одета в широкое белое платье, скрадывающее фигуру, и босоножки в тон глазам. Однако меня поразила не внешность девушки и не голос, очень ей подходящий, — нежный и звонкий одновременно. В ступор я впал из-за невероятного сходства незнакомки и женщины с фоторобота из моего детства. Да, между ними несомненная разница в возрасте, но эти черты я узнал бы среди миллионов лиц. Сердце яростно застучало: «Это она, она!» Спустя четверть века, практически отчаявшись, я встретил девушку своей мечты!

Я взял себя в руки и поддержал разговор:

— Почему вы так думаете?

— Никто из жителей Сиэтла не взял бы у Энтони рыбные тако, — сказала девушка и засмеялась.

Ее смех оказался еще прекраснее, чем голос.

«Опомнись, Джек! — одернул я себя. — Перестань так пялиться, иначе ты ее спугнешь!»

— Я не слишком прихотлив в еде, — признался я. — И мне нечасто удается вот так не спеша сидеть и ужинать.

— Потому что вы коп? — снова улыбнулась незнакомка.

— Это так очевидно?

— Нет, я просто слышала ваш разговор с барменом, — призналась моя собеседница и слегка покраснела. — Знаю, нехорошо подслушивать, но я поклонница детективных историй и любопытна как кошка. Вы расследуете убийство, которое произошло месяц назад здесь, неподалеку?

— Раз вы все слышали, то уже знаете, что да.

— Как интересно, — произнесла она, мило растягивая гласные. — Расскажете подробности?

— Увы, пока идет следствие, не могу, сами понимаете.

Тут у нее зазвонил телефон. Девушка ответила и, выслушав мужчину на другом конце, сказала мне:

— Было приятно поболтать, но мне пора.

— Меня зовут Джек, — быстро представился я, надеясь на взаимное знакомство.

— До свидания, Джек. И добро пожаловать в Сиэтл!

Девушка бросила несколько купюр на стойку и направилась к выходу.

— Мы еще встретимся? — прокричал я ей вслед. — Как вас зовут?

— Вы же коп — вот вы мне и скажите, — рассмеялась она и исчезла.

Мне захотелось побежать за ней, но я сдержался. «Она явно разговаривала со своим парнем. Такая красавица не может быть одинокой», — уныло подумал я и стал доедать тако, которое теперь потеряло всякий вкус.

Еще в Питтсбурге мы с лейтенантом Райтом решили, что из-за нашей версии о происхождении современного Чистильщика стоит ограничить количество посвященных. Также Стивен обещал разузнать по своим каналам, переезжал ли кто-либо из родственников полицейских, участвовавших в расследованиях шестидесятых годов, в Сиэтл или его окрестности.

На следующий день утром я встретился с Беркли. Он выглядел уставшим и потрепанным. На него явно давили семьи погибших и начальство, поэтому детектив был рад любой помощи или версии, даже самой нереалистичной. Я без утайки рассказал Беркли все, что знал из материалов отца о Чистильщике, а также о своих предположениях насчет текущей серии. На удивление, он выслушал меня с большим вниманием, не перебивал и отнесся к моим выкладкам серьезнее, чем я рассчитывал.

— Значит, вы думаете, что к нынешним преступлениям имеет отношение серийный убийца по прозвищу Чистильщик, а точнее, его подражатель, несмотря на разночтения в почерке и уликах? — уточнил детектив, выслушав меня до конца.

— Не подражатель, а скорее последователь. Предположение, что это тот же преступник, — уже из области мистики.

— И этот последователь, по вашему мнению, родственник либо самого убийцы, либо кого-то из полицейских? И все из-за того, что о знаке, вырезанном на телах, не было известно широкой общественности? Серьезное заявление.

— Я никого не обвиняю, это всего лишь предположение. Стивен, мой непосредственный начальник, обещал проверить, не переезжал ли кто из ближайших родственников с Восточного побережья сюда после убийств.

— В этом я, пожалуй, могу вам помочь, — после короткой паузы сказал Беркли. — Я сын следователя из Уилмингтона.

— Как это?! — пораженно воскликнул я. — Вы же…

— Черный? — рассмеялся мой собеседник. — Да, отцу, по рассказам мамы, нелегко пришлось. Единственный чернокожий с латиноамериканскими корнями, да еще и детектив в Уилмингтоне, а может, и во всей Северной Каролине.

— Но у того полицейского была другая фамилия…

— Верно, фамилия отца — Чамис. Мои родители развелись, когда мне исполнилось три. Мама забрала меня и переехала к сестре в пригород Сиэтла. Когда я вырос, взял ее фамилию.

«Дьявол, вот об этом мы с лейтенантом почему-то не подумали. Смена фамилии — не такая уж и редкость. Что же теперь делать? Беркли вполне может быть причастен к текущим убийствам, а я, как назло, ему все выложил».

На моем лице, видимо, промелькнула досада от совершенного промаха, потому что детектив усмехнулся и сказал:

— Держу пари, я знаю, о чем вы сейчас думаете. Хотите верьте, хотите нет, но о Чистильщике я услышал впервые сегодня от вас. Отец никогда не рассказывал матери о делах, которые вел, а я после переезда с ним ни разу не встречался. Хотя именно так бы и сказал истинный убийца, чтобы отвести от себя подозрения, не так ли, Смит? Однако подумайте, стал бы я вам рассказывать свою историю, если бы был Последователем?

«Как раз для того, чтобы выглядеть максимально искренним, и рассказал бы. В истории расследований не редкость участие преступников в следственных мероприятиях. Их так и тянет снова побывать там, где они чувствовали себя вершителями человеческих судеб, и они любят контролировать ход событий».

Интуиция молчала, и, честно говоря, ничто не указывало на причастность Беркли. У него просто-напросто не было мотива. Поэтому я решил рискнуть, доверившись ему.

— Я верю вам, — сказал я и протянул руку. — В ответ прошу взаимности.

— Договорились. — Беркли ответил на рукопожатие. — Давайте подытожим. Вы считаете, что будет еще одна жертва, потому что Чистильщик убил аккурат пять проституток.

— Да, именно так, — подтвердил я, понимая, как нелепо звучит моя теория.

— А вывод этот вы сделали на основании сходства орудия убийства, знака в виде буквы «В» на трупах и некой миссии маньяка по очистке общества.

Я кивнул.

— А что означает буква, вы не знаете?

— В прошлый раз отец предположил, что это первая буква слова «Bitch».

Тут к детективу подошел полицейский и вручил ему документ, который оказался заключением экспертов.

— А вы знаете, я готов согласиться, что в вашей теории есть разумное зерно, — медленно произнес Беркли и протянул мне бумаги. — Хотя она и кажется сверхъестественной.

Я жадно впился взглядом в отчет. Эксперты по холодному оружию сделали заключение, что горла всех жертв были перерезаны одной и той же опасной бритвой с нестандартной шириной лезвия 1⅛ дюйма. Судя по анализу микрочастиц высокоуглеродной стали в ранах, орудие убийства было изготовлено в начале ХХ века, предположительно в Германии. А вот нож, которым нанесли раны двум жертвам, — современный, с заточкой, как у разделочных ножей мясников, и особенностей не имеет.

— Если я правильно понял, похожей бритвой Чистильщик убивал своих жертв? — уточнил детектив.

— Именно так, — пробормотал я.

— Нужно отправить экспертам фото убитых из архива вашего отца. Если вид ран и способ их нанесения похожи, то это еще одно доказательство вашей теории, Джек. Считаю, не стоит ее отбрасывать. Но и особо распространяться о ней давайте пока не будем. Нам бы сильно пригодился мотив. Почему Последователь выбрал именно стиль Чистильщика?

— Я как раз работаю над этим.

— Отлично. И все же надеюсь, что пятого трупа не будет… Итак, убиты четверо представителей «золотой» молодежи. Их родители выкручивают мне яйца, требуя найти убийцу и отправить его в газовую камеру. Капитан злой как черт и грозит уволить нас по три раза на дню. Репортеры уже прозвали убийцу Мстителем и вовсю фантазируют.

— Кстати, как вам удалось избежать огласки с первым трупом?

— Чистое везение. Тело обнаружил полицейский, подрабатывающий по ночам на стоянке недалеко от места преступления. Он совершал обход и заприметил поломанные кусты. Проверил, а там труп. Вызвал бригаду, а мы, как только установили личность жертвы, тихонько уведомили родственников. И дураку понятно, что помощнику мэра такая огласка ни к чему, а наш капитан — далеко не дурак… Я распоряжусь, чтобы вам выделили стол и выдали все материалы дел.

— Спасибо. Только, если можно, не в архиве — у меня аллергия на бумажную пыль, дьявол ее побери, — попросил я и почувствовал, как щеки начали пылать, будто иметь подобную болезнь стыдно.

— Хорошо. Добро пожаловать в Сиэтл, Джек! — сказал Беркли, чем напомнил мне о вчерашней незнакомке.

Вечером мне позвонил лейтенант.

— Привет, Джек! Пока поиски родственников полицейских ничего не дали, но проверили еще не всех. Я не теряю надежды, хотя это весьма слабая зацепка. А что у тебя?

— Привет, Стивен. У меня улов побольше твоего. Во-первых, Беркли — сын того самого Чамиса, первого из полицейских, который поверил отцу. Удивительное совпадение, не правда ли?

— Вот черт! А ты об этом узнал до или после того, как посвятил его в свою теорию?

— После. Но я уверен, детектив тут ни при чем. К тому же он практически не помнит отца, так как не видел его с трехлетнего возраста.

— Все равно приглядывай за ним на всякий случай, окей?.. Что еще разузнал?

— Все жертвы входили в так называемую свиту «золотого» мальчика Дональда Трикстера, сына местного судьи.

— Значит, они были не просто знакомыми, вращающимися в одних и тех же кругах, а приятелями?

— Да, и, по словам бармена, их не особо любили. «Высокомерные ублюдки» — так он назвал потерпевших. Думаю, все-таки за этими убийствами стоял личный мотив. Чем-то они насолили нашему Последователю. Буду копать в этом направлении.

— Ты там поосторожнее, помни, из каких они семей, там, небось, скелеты на каждом шагу. А что в показаниях Трикстера?

— Ничего. Он был убит при ограблении.

— Тоже наш клиент?

— Не думаю. Трикстер погиб зимой, то есть прошло минимум три месяца, а наш Последователь убивает с периодичностью в одну-две недели.

— Ясно. Но за Беркли присматривай, — еще раз предостерег Райт. — Если будут неприятности, немедленно звони, я попробую прикрыть тебя.

— Спасибо, Стивен.

— Пока не за что, — проворчал лейтенант. — Я все же за тебя в ответе. — И он положил трубку.

А я стал прикидывать, с кого из уже известных жертв мне начать, и решил, что с последней, Марка Пейджа, потому что у него единственного гениталии остались на месте.

Прошла одна неделя, вторая, третья, а нового убийства так и не произошло. Это было неплохо, но опровергало мою теорию о последователе Чистильщика. Я и сам, все больше закапываясь в материалы преступлений, начал думать, что сумасшествие отца передалось и мне. Нет никакого таинственного серийного убийцы с мистической миссией, все это игры разума и оправдание собственного фиаско. Лейтенант никак не комментировал ситуацию, но я знал, что он думает именно так, однако дает мне возможность самому убедиться в призрачности своих догадок.

Хотя все мои мысли занимал Последователь, все же не было дня, когда бы я не вспомнил незнакомку из бара, которая похитила мое сердце. «Когда поймаю убийцу, обязательно разыщу ее. Я буду круглым идиотом, если хотя бы не попробую продолжить знакомство», — настраивал себя я, анализируя улики.

Найденный частичный отпечаток протектора шин предположительно принадлежал спортивному мотоциклу «BMW R1200S». Хотя в продаже он пробыл недолго, отследить, сколько экземпляров продали и кому в США, в частности в Сиэтле, не представлялось возможным.

Еще одна странность — убийца не обезобразил труп последней жертвы. Более того, у Марка Пейджа просто перерезано горло и вырезан знак. Никакого дополнительного удара ножом. Причем эксперты утверждали, что ранение было нанесено под другим углом, будто жертва стояла на коленях и спокойно ждала, когда ее убьют. Если так, значит, я прав: у убийцы личные мотивы, он знал всех жертв, и его выбор неслучаен.

— Что же могли сотворить эти четверо вчерашних студентов? За что их приговорили к казни? — По-другому я не мог назвать способ их устранения. — А может, дело не в самих юношах, а в их родителях, и месть предназначена им?

Кстати, именно этой версии придерживалась полиция Сиэтла. Однако они так же, как и я, далеко не продвинулись.

— И все-таки жертв должно быть пять, — упрямо считал я, в очередной, наверное, сотый раз изучая протоколы, отчеты и фотографии. — Я что-то упускаю. Что-то, лежащее на поверхности.

Я снова погрузился в записи отца. Когда дошел до его предположения о том, что за несколько лет до серии у Чистильщика была еще одна жертва, самая первая (он назвал ее «случайной»), я наткнулся на слово «воскресенья» и рядом три вопросительных знака. Тут же лежал сложенный в несколько раз листок. Я не раз видел эту закладку, но никогда не обращал на нее пристального внимания. Сегодня же я решил развернуть ее — вдруг там что-то важное?

Оказалось, что листок — это не закладка, а сложенная в несколько раз карта Восточного побережья. На ней отец крестами отметил города, в которых произошли преступления, и даты их совершения. Сердце забилось сильнее, словно я золотоискатель времен лихорадки и нашел первый в жизни самородок. Быстро открыв на компьютере календарь, я обнаружил, что все убийства действительно произошли в воскресенье. Интересно! Я посмотрел на даты нынешних преступлений. Так и есть, тоже воскресенья! Я обрадовался… но тут же потух. Данная информация ничего не прояснила. Единственная польза от открытия — еще одно косвенное совпадение, не более.

Я до боли в глазах пялился в карту, крутил ее и так, и эдак.

— Тут должно быть что-то важное. Не мог отец положить ее в записную книжку просто так. Крестики… Зачем он отмечал на карте места преступлений? Что хотел увидеть? Какую-то закономерность? Связь?

Я разочарованно вздохнул и решил передохнуть.

Когда я возвращался со стаканом кофе в здание полиции Сиэтла, мой взгляд упал на полустертое граффити в виде пентаграммы. Меня как током ударило. Одним глотком я допил кофе и взлетел на второй этаж.

— А может, выбор городов неслучаен?

Я схватил карандаш и соединил все пять крестиков между собой. Получилась не пентаграмма, но стилизованная буква «В» — знак, вырезанный на жертвах. Я загрузил в ноутбук карту Сиэтла и отметил места обнаружения тел. Мне не хватало только одной точки, но и без нее я увидел тот же знак. Руководствуясь рисунком, я провел еще одну линию. Выходило, что пятую жертву должны убить в районе Грин-Лейк. Я обвел полученный участок, позвонил Беркли и попросил срочно подойти.

— Вы все еще считаете свою версию жизнеспособной? — с сочувствием спросил детектив, глядя на мой внешний вид, который и вправду оставлял желать лучшего.

— Посмотрите, что я обнаружил благодаря записям отца! — воскликнул я, лихорадочно тыча карандашом в экран компьютера.

— И что это значит? — не понял Беркли.

— Это означает, что пятое убийство будет в этом районе, я уверен, — указывая на выделенный участок, пояснил я. — Смотрите, везде фигурируют разные парки: Свен Миколсон — Олимпийский парк скульптур, Фрэнк Питерс — Уэсткрест-парк, Брайан Хьюз — Ньюкасл-Бич Парк, и наконец Марка Пейджа нашли недалеко от Морнингсайд-парка.

— И что?

— Если соединить все точки, то пятая жертва будет найдена в районе Грин-Лейк Парка или Вудленд-парка.

— Но прошло уже три недели с последнего убийства, и дай бог, больше не будет никаких трупов.

— Его нет… пока… Или… — Я хлопнул себя по лбу. — Или оно уже было! За пределами сложившихся временных рамок в одну-две недели! Как же я сразу об этом не подумал, как только понял, что пятого трупа нет?! Потому что он не пятый, а первый! Нужно срочно посмотреть все убийства в этом районе за последние полгода! Ставлю пятьдесят баксов, что он есть!

— Выглядит притянутым за уши, но не могу спорить, что некая закономерность и логика прослеживаются, — сказал Беркли, почесывая подбородок с трехдневной щетиной. — Пожалуй, стоит отработать эту версию. Только, скорее всего, дела в архиве. Придется тебе проглотить немного пыли, не обессудь. Сейчас не могу выделить тебе помощника, все люди заняты… Этот город когда-нибудь сведет меня с ума! Неужели нельзя хоть пару недель обойтись без криминала?!

После ухода детектива я распечатал список из коротких справок по всем нераскрытым преступлениям в интересующих меня районах с января 2010 года. Дело шло медленно, правонарушений была масса, хотя эта часть Сиэтла считалась местом поселения для людей выше среднего класса. Не каждый там мог себе позволить иметь жилье.

Ничего.

Тогда я включил в выборку все без исключения преступления и практически сразу наткнулся на знакомое имя: «Дональд Трикстер, 22 года, убит в своей квартире на Северной 67-й улице во время ограбления». Я сделал стойку, как гончая, почуявшая добычу на охоте.

— Дональд Трикстер! Тот самый Принц, предводитель убитых! Неужели я ошибся, когда посчитал его смерть не связанной с остальными? И почему это дело оказалось в списке раскрытых? — Я задрожал от охватившего меня возбуждения и хотел было снова звонить Беркли, но взял себя в руки. — Сначала необходимо проверить, точно ли входит Шестьдесят седьмая улица в нужный район, посмотреть материалы дела, и если звезды сойдутся, то тогда уже отвлекать детектива. — Я открыл другую, более подробную карту. — Так, где у нас Северная Шестьдесят седьмая улица?.. Район Финни-Ридж. Отлично, подходит. А рядом… Парк Линден Орчард! Годится!

Окрыленный полученной информацией, я помчался в архив за материалами. Как только я увидел фотографии с места преступления, понял, что передо мной, несомненно, дело первой жертвы Последователя. Надпись кровью на стене объясняла новое значение буквы «В»: «Beast».

— Какие такие проступки совершили сыновья чиновников, что даже серийный убийца заклеймил их чудовищами?

Я теперь не сомневался, что дело не в родителях.

Я погрузился в чтение выписки из дела.

«Дональд Трикстер, 1988 года рождения, убит в ночь с 14 на 15 февраля 2010 года. Время смерти: с полуночи до 1 часа ночи. Причина смерти — разрез в районе горла острым предметом. Из-за того, что с тела срезана значительная часть кожи, не удалось установить орудие убийства. Предположительно, это скальпель или острый нож с тонким лезвием. У тела посмертно отделены голова, руки, ноги и гениталии. Орудие — топор, обнаруженный в грудной клетке жертвы. Также по всей поверхности трупа рассыпан белый порошок. Экспертиза установила, что это тропановый алкалоид, получаемый, главным образом, из листьев коки двух видов, произрастающих в Южной Америке. Слово «Beast» на стене написано кровью жертвы.

По свидетельству родителей, из квартиры украдено свыше 10 000 долларов наличными и некоторые драгоценности.

Следствие восстановило события вечера накануне убийства. Потерпевший Дональд Трикстер встретился со своей невестой Авой Твинн в 6:30 PM с целью совместного ужина. Далее, по свидетельству самой Авы Твинн, они занялись сексом, что подтверждается найденным на ковре пятном крови, принадлежащей вышеупомянутой мисс Твинн».

Дальше перечислялись проведенные следственные мероприятия, были приложены протоколы допроса лиц, причастных прямо и косвенно к преступлению. Я еще раз изучил фотографии с места убийства Трикстера. Что-то на них выглядело не так, что-то шло вразрез со свидетельскими показаниями.

Так и не уловив ускользающую от сознания деталь, я решил съездить еще раз в бар.

— Надо поподробнее расспросить того бармена о Дональде Трикстере. Может, и Принц туда заглядывал с какой-нибудь «простолюдинкой».

Бросив взгляд на часы, я прикинул, что вполне успею до наплыва вечерних посетителей, и вызвал такси. В этот раз дело не терпело отлагательств.

Бармен явно не обрадовался моему появлению.

— Снова вы? Опять расспрашивать будете или так, поужинать зашли?

— К сожалению, мой друг, я пришел с вопросом, но всего с одним. Если тебе неудобно, мы можем поговорить в кабинете полицейского управления Сиэтла. Выбирай.

— Ладно, валяйте свой вопрос, — сдался парень. — У меня как раз небольшой перерыв.

— Ты в прошлый раз упоминал, что Свен и другие потерпевшие состояли в «свите» Дональда Трикстера и частенько водили сюда девушек не из своего круга, так?

— Да, так и было.

— А теперь хорошо подумай: сам Дональд не посещал ваше заведение с подобной целью?

— Чего тут думать, конечно, посещал. Я лично его видел несколько раз с одной странной девкой. Я бы на такую и не взглянул.

— А не знаешь, случайно, кто она или как ее зовут?

— Да, как-то слышал, но никак не могу вспомнить. Имя странное… Эмма?.. Нет, Эва… Как у какой-то древней актрисы…

— Быть может, Ава? — спросил я неестественным от напряжения голосом.

— Точно! Ава! Я ж говорю, имя дурацкое.

— А больше она здесь не показывалась, уже без Трикстера? Скажем, после Дня всех влюбленных…

— Появлялась, и не раз. Вы же с этой белобрысой в прошлый раз ворковали и, как безумный, пялились на нее.

— Так девушка, с которой я месяц назад разговаривал, и есть невеста Дональда Трикстера?

— Да какая невеста… Свен как-то по пьяни хвалился, что через пару-тройку лет Дон женится на его младшей сестре и они станут родственниками, так что эта девка служила не более чем развлечением, как и другие. У нее уже живот виден, хоть она и пытается скрывать его — неужели не заметили? Спорю на что угодно, Трикстер ее обрюхатил и бросил… Это все? Я могу идти? А то перерыв вот-вот закончится…

— Да, благодарю за помощь.

Я пошел к выходу, бессознательно вытряхивая из полупустой пачки сигарету. «Если любимый человек обесчестил ее и бросил, то она, скорее всего, причастна к его убийству. Сама убила или нашла сообщника?.. Но при чем тогда остальные четверо?»

И тут я понял, что не так на фотографиях из квартиры Дона Трикстера, и ответ пришел сам собой. В голове прояснилось, и совсем некстати всплыли слова Марты «cherchez la femme».

Пазл сложился.

— Нет никакого Последователя, и никогда не было. Чистильщик и расследование отца никоим образом не связаны с серией в Сиэтле.

Осознание неприятной правды обрушилось на меня, как полноводная река — на старую дамбу, и мне впервые за долгое время захотелось напиться. Я не стал возвращаться в «Рыбный бар Энтони», где меня уже знают в лицо, а побрел куда глаза глядят.

Заходя в первый попавшийся бар, я сначала хотел выпить пару порций за стойкой, но в итоге передумал — взял целую бутылку виски и устроился за угловым столиком, подальше от людей. Чем больше алкоголя в меня вливалось, тем более разнообразную гамму чувств я испытывал.

Стыд и благодарность лейтенанту Райту. Я поддался тому же безумию, что и отец. Придумал несуществующие нити, притянул так, как мне хотелось, факты и улики, а все из-за страстного желания оправдать действия отца. Мне казалось, если я раскрою это дело, то пойму, почему вместо семьи он выбрал маньяка. Как, наверное, больно было Стивену сначала смотреть на саморазрушение напарника и друга, а после понимать, что и сын пошел по стопам отца, но все равно пытаться помочь мне.

Злость. Я злился на себя за то, что проигнорировал несколько нестыковок. Даже не различия в почерках совершенных преступлений, на которые сразу указал Райт, а конкретные улики, изученные мной уже в Сиэтле.

Во-первых, растерзанный труп Дональда Трикстера сразу и недвусмысленно указывал на личный мотив убийцы. Воры так себя не ведут. Да и наемник не будет утруждаться перерезанием горла ножом или бритвой, он просто возьмет пистолет с глушителем. Даже если он оригинал преступного мира, расчленением трупа и срезанием кожи с тела, отнимающими большое количество времени, он уж точно заниматься не будет. Только человек, испытывающий личную ненависть и находящийся в ярости, может совершить подобное.

Во-вторых, если смотреть на все снимки с места убийства Трикстера одновременно, а не по отдельности, то на них можно ясно увидеть пять стаканов для виски, разбросанных по комнате вокруг тела, в то время как на столике с остатками ужина стоят два бокала для вина. Нетрудно догадаться, что убитый выпивал с друзьями в тот вечер. Конечно, теоретически Дон и прочие могли распивать виски и до прихода Авы, но сомнительно, что «жених» не убрал следы посиделок — партию с ужином надлежало разыграть достоверно.

В-третьих, Чистильщик вырезал метку на трупах той же бритвой, которой убивал, а на телах мажоров знак нанесен ножом. Кстати, тем же, которым отделены гениталии трех жертв, но отличным от того, который использовался при освежевании Трикстера. Это должно было навести меня на мысль, что убийц как минимум двое, но я предпочел пренебречь этим фактом в пылу увлечения своей теорией.

Недоумение. Несмотря на самоедство, в голове зудел тоненький голосок, заставляя меня недоумевать: «Ладно ты, безумный сын своего отца, но как Беркли и его команда могли проглядеть столь очевидные предположения и улики? Даже если на них оказали беспрецедентное давление, после которого они озвучили нелепое «убийство в ходе ограбления», неужели у них не возникло и тени подозрения, что имело место групповое изнасилование, послужившее мотивом для всей серии?» Судя по протоколу допроса Авы Твинн, ей не выдвигались никакие обвинения. Это и допросом-то сложно назвать.

Вопросы множились. Почему дело Трикстера помечено как раскрытое? Почему в материалах не фигурируют отпечатки со стаканов из-под виски, только с бокалов? Почему, зная о знакомстве на тот момент трех жертв, Беркли скрыл это и стал бомбардировать запросами другие штаты? Вдруг дело передали бы федералам? Уж они в два счета нарыли бы подобные очевидные вещи. Ведь даже я с затуманенными нелепыми теориями мозгами додумался. Неужели детектив понимал, что никаких похожих преступлений нет, и просто прикрывал задницу запросами в стиле «я делаю все, что могу» или он что-то скрывает?

Сожаление. Я почти решился подойти к девушке своей мечты. Даже сейчас, узнав о ее беременности, я бы не отступился, если бы в реальности все не складывалось до ужаса просто: Ава Твинн подверглась насилию со стороны пятерых ублюдков и решила свершить возмездие своими силами, правильно предположив, что сыновья настолько высокопоставленных чиновников не понесут должного наказания. Марта прямым текстом мне говорила, убийца — женщина, но я ее не услышал. Теперь даже гипотетическое совместное будущее казалось невозможным. Я коп, а девушка, которую я искал в толпе столько лет, вероятно, преступница.

Этим «вероятно» я жаждал оправдать Аву. К тому же я не считал, что такое хрупкое создание, как она, в состоянии справиться с Дональдом Трикстером, даже если он находился под воздействием алкоголя. И я никак не мог представить, каким образом она сумела хладнокровно убить еще четверых здоровых парней, будучи беременной. Поэтому у меня в голове крутилась лишь одна версия: убийства были совершены кем-то из родственников или близких знакомых Авы.

Все эти мысли и эмоции бурлили во мне, заставляя чувствовать себя ничтожеством. Вчерашний Я непременно бы возразил: «А как же тот факт, что жертвы убиты схожими способом и орудием?» Сейчас я склонялся к тому, что в действительности это простое совпадение. Правда, оставались метки, мое «бесспорное» доказательство связи двух серий, разделенных полувековым периодом, однако и ему, скорее всего, вскоре найдется разумное объяснение. В конце концов, Чистильщик — не единственный маньяк в истории, оставлявший метки на жертвах.

Когда бутылка опустела, я принял твердое решение разобраться в деле об убийствах в Сиэтле самостоятельно.

— А начать стоит с биографии членов семьи Твинн. И кто же мне добудет нужную информацию, как не Марта? Она же лучшая в своем деле.

Я уже потянулся к телефону, но тут мой проспиртованный мозг вспомнил о разнице во времени — в Питтсбурге сейчас глубокая ночь.

Утром следующего дня я чувствовал себя так, словно меня переехал грузовик, хотя никаких физических сверхусилий не предпринимал.

— Дьявол, странная реакция на виски. Головная боль и неприятный вкус во рту были ожидаемы, но боль в мышцах — это что-то новое.

Я пошел бриться, и вдруг при взгляде в зеркало меня пронзило озарение. Из бара я отправился… на озеро Юнион, и там зачем-то со скандалом и тыканьем полицейского значка потребовал лодку для проведения следственных мероприятий. Какую сумасшедшую версию я проверял, неизвестно, зато понятно, откуда столь плачевное состояние.

После двух чашек кофе мне стало значительно легче, и я позвонил Марте.

— Привет, Марта! Как дела? Как муж, дети?

— Джек, говори прямо, что тебе нужно. Вряд ли ты звонишь исключительно для того, чтобы узнать, все ли в порядке с моими близкими, но все равно спасибо.

— Мне нужно полное досье на одну семью, поможешь?

— Это касается дела, из-за которого ты укатил в Сиэтл?

— Да, Марта, и это очень-очень важно и секретно.

— Лучше бы ты девушку себе нашел, а не разгребал убийства на чужой земле.

— Я почти.

— Что ты сказал? Плохо слышно. Мне показалось, ты сказал, тебе наконец-то кто-то приглянулся!

Уровень децибелов в голосе Марты повысился вдвое.

— Тише, не кричи так.

— Я хочу — нет, я требую — немедленного отчета! Кто она? Откуда? Как выглядит?

— Пока не могу ничего рассказать, сначала мне нужно разобраться с этими убийствами.

— Она что, свидетель по делу?

— Можно и так сказать.

Я, как ребенок, скрестил пальцы, будто от этого моя ложь перестанет быть таковой.

— Немедленно высылай данные! Уж я-то расстараюсь ради того, чтобы увидеть тебя в смокинге и с цветком в петлице!

— Спасибо, Марта. И…

— Лейтенанту ничего не говорить, я поняла.

— Ты лучшая! — выдохнул я, но Марта уже положила трубку.

Сбросив коллеге данные о семействе Твинн, я решил разыскать Беркли и попросить его выделить мне доску и какой-нибудь закуток. Марте понадобится не меньше двух дней для подготовки полного досье, и я хотел занять себя чем-нибудь.

— Собираешься поймать преступника по старинке? — улыбнулся детектив, давая добро. — Есть какие-то новые версии, догадки?

— Пока нет, — солгал я. — Планирую просмотреть еще раз все по порядку от Миколсона до Пейджа — вдруг я что-то упускаю?

После вчерашних размышлений мне не хотелось делиться выводами с Беркли. Что-то настораживало меня в нем, поэтому я так и не сказал ему, что считаю Трикстера первой жертвой. К тому же детектив даже не спросил, нашел ли я подтверждение этой теории — то ли забыл, то ли уже знал, что я взял дело Трикстера в архиве.

Я развесил на доске фотографии с каждого места преступления, под ними написал имена жертв, способы убийства и основные улики. Карту с крестиками и линиями в форме «В» я решил не использовать — она относилась к старой версии, которую я теперь категорически отвергал. Хотя эта буква прекрасно соответствует слову «beast» на стене квартиры Трикстера, сейчас эта информация мешала здравым логическим построениям.

— Итак, что мы имеем? У всех жертв есть порез на горле, а в остальном сплошной разнобой. Трикстера расчленили, а Хьюзу, Питерсу и Миколсону отрезали гениталии, причем последнему — при жизни. Также у всех троих есть ножевые раны, только у Хьюза и Питерса по одной, а у Миколсона — множественные. Меньше всех пострадал Марк Пейдж, у него лишь перерезано горло, и, возможно, в момент смерти он стоял на коленях. Единственная связь между всеми убитыми — личное знакомство, а также предположительное участие в изнасиловании Авы Твинн.

Сколько бы я ни пялился на доску, первоначальная версия не изменилась: у Авы, без сомнений, был сообщник мужского пола, который совершил либо все преступления, либо четыре из них. Как бы внутренне я ни сопротивлялся, способ убийства Пейджа говорил, что он, вероятно, принял смерть из рук Авы. Не исключено, что ее сообщник держал Марка на мушке или угрожал другим способом, чтобы девушка смогла отомстить одному из насильников лично. Полоснуть по горлу человека, стоящего перед тобой на коленях и без оружия, по силам даже хрупкой беременной Аве. Но кто же ее сообщник?

— Самой логичной кандидатурой на роль благородного мстителя напрашивается отец. Кто еще, кроме главы семьи, имеет моральное право покарать обидчиков дочери? И разве можно заподозрить в милом добродушном дантисте серийного убийцу? Но все же стоит помнить, дантисты — тоже медики, и они осведомлены, как быстро и в каком месте следует перерезать горло. Но, дьявол меня побери, читая протокол допроса четы Твинн, я не заметил ни одного признака лжесвидетельствования! Будь они причастны, непременно чем-нибудь себя выдали бы. Они же не профи, в конце концов.

К полудню третьего дня пришло долгожданное письмо от Марты с двумя файлами на личную электронную почту.

Биография родителей у меня никаких особых подозрений не вызвала. Отец Авы, Чарльз Твинн, родился 30 апреля 1966 года в маленьком городке Джефферсон, Северная Каролина, с населением чуть более полутора тысяч человек. В разделе «Информация об отце» прочерк.

Однако переезд Твиннов в Даун Крик за два месяца до рождения Авы, несмотря на работу Чарльза в лучшей частной стоматологической клинике родного города, возбудил мое любопытство. Я загуглил информацию о городке и выяснил, что Даун Крик находится недалеко от Сиэтла и его население едва превышает пять тысяч человек.

— Хм, интересно, какие причины могли возникнуть для того, чтобы потащить беременную жену через полстраны из одного захолустья в другое? Неужели он настолько сильно хотел открыть собственное дело? Сомнительно.

Тем не менее, кроме факта миграции, досье главы семейства Твиннов было скучным. Никаких правонарушений, налоги уплачивает вовремя, даже штрафов за превышение скорости нет. Одним словом, добропорядочный американец.

Мать Авы, Мэри Твинн, воспитывалась в приемной семье Луизы и Майкла Муров в городе Кэмден, Нью-Джерси. Данных о биологических родителях нет. В сертификате рождения указано 1 августа 1967 года, так как точная дата неизвестна. И снова никаких случаев нарушения закона. Почтенная жена и мать.

А вот второй файл вызвал у меня учащенное сердцебиение, поскольку он назывался «Дети». Сначала я не обратил внимания на множественное число, но, когда открыл и прочитал первую строку, не поверил глазам: «Ава и Адам Твинн, родились 03.11.1990 в Даун Крике, Вашингтон». Информация о наличии у Авы брата взорвала мне мозг, и первой реакцией на нее стало: «Брат-двойняшка или близнец больше подходит на роль сообщника, чем отец!»

Далее я обнаружил нечто странное: сертификат о рождении Адама был выдан в виде дубликата на месяц позднее, чем сертификат Авы. Сам по себе факт повторной выдачи ничего не значил, разные причины и обстоятельства бывают, но в совокупности с отсутствием даже упоминания имени Адама Твинна в протоколах допросов по делу Трикстера настораживал.

— Почему полицейские не установили полный состав семьи Твиннов?

Вопросы к полиции Сиэтла в общем и к Беркли в частности плодились, как австралийские кролики. Теперь интуитивное недоверие к детективу переросло в стойкую убежденность, что он что-то усиленно скрывает.

Сертификат выдал Департамент здравоохранения округа Кинг, офис которого находился здесь, в Сиэтле. Однако без официального запроса тамошние чиновники мне не скажут даже «добрый день».

— Самый простой и правильный выход из ситуации — пойти к Беркли и рассказать о всех моих размышлениях последних дней, включая мысли о нем самом и информацию о брате Авы. Задать прямо вопросы и, возможно, получить ответы. А дальше предоставить детективу действовать по привычной схеме: подать официальные запросы, в том числе и в Департамент здравоохранения, и на основании их результатов найти либо подтверждение виновности Адама Твинна и получить ордер на его арест, либо опровержение.

Но все внутри меня сопротивлялось подобному решению.

— Если я не прав и брат с сестрой ни при чем, тогда у меня никогда не будет шанса даже близко подойти к Аве. Потерю репутации она мне не простит.

Это звучало глупо и наивно — у копа не должно быть никаких колебаний в процессе поимки преступников, — но я задолжал себе нормальную жизнь. Поэтому решил сначала поехать в Даун Крик и разузнать побольше о том, какой человек Адам Твинн.

Я не стал никого уведомлять об отъезде из Сиэтла на пару дней, просто взял в аренду неприметный серый автомобиль и отправился в родной город Авы. Доехал быстро, буквально за час, несмотря на утренние пробки. Это навело меня на мысль, что на спортивном байке, отпечаток шин которого полицейские нашли около трупа, Адам Твинн мог добраться из Даун Крика до Сиэтла минут за тридцать-сорок, особенно ночью, когда дороги менее загружены. Я заселился в единственную гостиницу Даун Крика и немедля поехал в местный госпиталь с целью узнать, в чем причина выдачи дубликата сертификата, и побеседовать с врачами, принимавшими роды у Мэри Твинн.

Найти заведующего родильным отделением не составило труда, меня к нему в кабинет проводила очаровательная медсестра, едва я показал жетон. И тут меня настигло первое фиаско: заведующий занимал пост всего три года, а его предшественник, который, как выяснилось, и принимал роды у матери Авы, скончался. И хотя мою просьбу посмотреть, есть ли документы о рождении Адама Твинна в архиве, удовлетворили, ее результат был бесполезен. В сущности, мне просто подтвердили, что повторный бланк выдавался. Данные о первичной анкете отсутствовали, и, как объяснила мне работница архива, это нормальная практика — хранить информацию только о последней выдаче.

Вторым местом, которое я собирался посетить, стала школа. Меня интересовал психологический портрет Адама. Какой у него был характер в школьные годы? С кем он дружил? Проявлял ли агрессию в адрес одноклассников? Здесь меня подстерегала вторая неудача. Директор сообщил, что Адам Твинн большей частью находился на домашнем обучении по причине слабого здоровья и приходил в школу исключительно на экзамены, раз в семестр. Умный, болезненный, замкнутый, ни с кем в классе не общался — вот и вся характеристика брата Авы из уст директора. Я заметил, что он неохотно говорит о сыне Твиннов, однако после некоторого нажима досье на ученика показал. Нехорошо с моей стороны нарушать закон, но я не видел другого выхода. В личном деле Адама я обнаружил уже имеющиеся у меня данные, ничего нового или подозрительного.

Оставалась последняя надежда — паб или бар, места, где в любом городе Америки есть люди, знающие все и обо всех. В таком крошечном городке, как Даун Крик, не могло не быть паба с местными сплетниками. И в этот раз мне наконец повезло. То ли меня напоследок фортуна решила одарить своей благосклонностью, то ли городские кумушки соскучились по свежим ушам, но стоило мне упомянуть Аву Твинн, как информация полилась на меня рекой. Мне даже не пришлось показывать жетон — никого не волновало, зачем я интересуюсь одним из членов их сообщества. Главное, я был неместным и явно жителем мегаполиса. Уж как они это определили, для меня осталось загадкой.

Первым делом мне рассказали, как два года назад из-за Авы пострадал Питер Андерсон, гордость школьной футбольной команды.

— Бедный мальчик всего-то неудачно пошутил! — сокрушалась одна из собеседниц. — Это не повод так избивать его! В конце концов, Ава Твинн действительно на редкость непривлекательна. Вы же видели ее?

— Да, я имел удовольствие познакомиться с мисс Твинн, и мне она не показалась уродиной, — твердо сказал я, давая понять, что не разделяю мнения сплетниц.

— Вы в больших городах, наверное, привыкли видеть всяких разных фриков, — фыркнула вторая, сделав ударение на последнем слове, — но у нас здесь приличная публика. И, признаюсь, в обществе Авы я всегда чувствовала себя дискомфортно.

— Почему? — с любопытством спросил я, потому что сам таких эмоций не испытал.

— Я даже не знаю, как объяснить. Дело не столько в странной внешности — эта бледная тонкая кожа, практически седые волосы… В конце концов, девочка не виновата, что уродилась такой. — Сплетница отвела взгляд, будто ей было стыдно произносить подобное вслух. — Но от ее светло-голубых глаз меня при каждой встрече кидает в дрожь. — Она добавила шепотом: — Словно она видит меня насквозь.

— А еще она странная с детства и слушала болтовню Оака, раскрыв рот, — встряла первая дама, видимо обидевшись, что у нее перехватили пальму первенства по сплетням.

— Кто такой мистер Оак и что с ним не так?

— О, это наш городской сумасшедший. Раньше работал в школе учителем истории, но потом свихнулся на преданиях индейцев, которые когда-то здесь жили. Якобы наш дуб, который растет на окраине города, — пристанище злого духа, дарящего вечную жизнь убийцам в обмен на бессмертную душу. Ава — единственная, кто ему верит.

— А как же ее брат Адам? Он тоже интересуется легендами? — осторожно закинул я удочку.

— Адам? Я о нем особо ничего сказать не могу, — рассеянно произнесла она, затем ее взгляд прояснился, и она снова вернулась к началу разговора: — В любом случае, со стороны Питера это был всего лишь невинный розыгрыш, понимаете?

— Я не понял одного: как он пошутил?

— Ой, а я не сказала? Он пригласил Аву на выпускной, притворившись, что она ему нравится. Естественно, в день бала он открыл ей правду. В тот же вечер ему все кости переломали. Бедный мальчик был прикован к больничной койке почти полгода и лишен будущего. Скажете, Ава здесь ни при чем?

— Почему вы считаете, что он притворился? Может, просто передумал без злого умысла.

— Это все знают! — хором сказали сплетницы.

«Странные люди здесь живут. Защищают отвратительное поведение юнца, чья заслуга — всего лишь точное кидание мяча, а его жертву травят».

— Хорошо, тогда у меня возникает сразу два вопроса: почему вы не усматриваете ничего постыдного в поведении этого Питера и как хрупкая Ава справилась со спортсменом, который, без сомнений, сильнее ее?

— Как же вы не понимаете?! — всплеснула руками первая старушка. — Разве мог Питер, король выпускного бала, лучший квотербек в истории школы, в такой день опозориться, придя под руку с Авой?

— И никто и не говорит, что она своими силами сие безобразие сотворила, — добавила вторая. — Тот же Адам мог ей подсобить. Она сама-то дома отсиживалась. Как говорят в фильмах о полицейских, создавала себе алиби.

«Обстоятельства весьма схожи с инцидентом в Сиэтле. И Питер, и Дон пренебрегли Авой. Первый ославил ее на весь город, но физического вреда не причинил, поэтому, скорее всего, и остался жив. А вот второму так не повезло».

— Полиция нашла виновных в этом злодеянии?

— Нет, естественно. Списали на какого-то бездомного. Будто он напал внезапно на Питера, чтобы часы отобрать. Смех один!

— Ясно. Но вы в это не верите, разумеется, — не удержался я от сарказма.

И тут же пожалел об этом. Видимо, удовлетворив жажду сплетен, милые старушки вдруг стали разглядывать меня с подозрением.

— А что это вы тут все выспрашиваете и вынюхиваете? Вы кто такой?

— Детектив Смит, леди, — ответил я, приподнимая воображаемую шляпу.

Глаза сплетниц загорелись огнем любопытства.

— Ава что-то и в Сиэтле натворила? Убила кого? То-то она к родителям зачастила! Каждые выходные тут ошивается, а раньше могла месяцами не появляться.

— До свидания, леди, — попрощался я, бросив пару купюр на барную стойку за выпитое пиво.

— Скажи хоть, кто ее обрюхатил! — прокричала одна из них мне вслед.

— До свидания, — повторил я и ушел.

Я возвращался в гостиницу пешком, наслаждаясь чистым провинциальным воздухом, когда случайно увидел городскую библиотеку. Она была все еще открыта, и я решил зайти.

— Добрый вечер. Подскажите, в вашем городе есть собственная газета? — осведомился я у библиотекаря.

— Добрый вечер. Конечно. Выходит два раза в неделю со дня основания Даун Крика, — гордо ответила сотрудница.

— Могу я посмотреть некоторые выпуски? — с надеждой спросил я.

— Разумеется. У нас полный архив, правда, на бумаге — все никак не можем оцифровать, — посетовала моя собеседница. — Какие год и месяц вас интересуют?

— Давайте все номера с… — Я задумался. — Пожалуй, с девяносто пятого года.

Вряд ли Адам мог что-то натворить в возрасте менее пяти лет.

— Тогда вам лучше пройти в читальный зал, в секцию газет и журналов.

— Спасибо.

Я искал все статьи, связанные с упоминанием семейства Твинн. С компьютером я бы управился в пару кликов, но мне пришлось листать пыльные страницы, чихать и молиться, чтобы я страдал от аллергии не напрасно. Начал с текущего года. Ничего. Избиению Питера Андерсона был посвящен целый разворот, но имя Авы даже не упоминалось.

Я уже почти отчаялся, когда наткнулся на маленькую заметку о пожаре, в котором случайно погиб хозяин дома. Скорее всего, я бы ее пропустил, если бы не дата: 3 ноября 2002 года. День рождения Авы. Я посмотрел на адрес. Так и есть. Соседний дом Твиннов.

С утра я отправился в полицейский участок Даун Крика. Честно говоря, я не надеялся особо, что местные коллеги будут рады копу из Сиэтла и поделятся информацией об эпизоде двухлетней давности. Однако шеф полиции Стоун, добродушный мужчина лет пятидесяти с пивным брюхом и пышными усами, неожиданно оказал мне содействие. На вопрос, подозревал ли он Адама в причастности к избиению Андерсона, Стоун рассмеялся так, что на его глазах выступили слезы.

— Кто? Адам Твинн?! Если бы вы видели, насколько это тщедушный паренек, то не задали мне настолько смешной вопрос. Сомневаюсь, что он знает, с какого конца держаться за биту. Если он и выходил из дома, то лишь для того, чтобы картинки малевать или книжки читать. Большую часть времени на берегу реки под дубом торчал. Я его в городе всего пару раз встречал, так он даже глаз не поднимал и еле слышно здоровался. Не повезло Чарльзу, вместо сына и дочери воспитал двух девчонок.

— То есть его кандидатуру даже не рассматривали?

— Нет, конечно. Ни его, ни Авы. У нас тогда табор недалеко останавливался — уверен, это их рук дело. Такое уже было лет восемь назад.

«Наверное, он имеет в виду случай с пожаром. В заметке что-то упоминается о цыганах».

— Я слышал, на Андерсона напал бездомный.

— А!.. — махнул рукой шеф. — Больше слушайте наших сплетниц. Андерсоны уже год как уехали, а они все языками мелют, успокоиться не могут.

— Можно задать еще один вопрос? Вы знаете, что в этом году жениха Авы убили?

— Да, не повезло девчонке.

— Я читал протокол беседы с мистером и миссис Твинн и заметил, что они ни разу не упомянули сына. Не находите это странным?

— А что тут странного? Мальчишки не было в штате, когда это произошло. Он где-то путешествовал вроде. Вернулся то ли в конце февраля, то ли в начале марта.

— Понятно. Спасибо, шеф Стоун, — сказал я и протянул руку. — Вы очень помогли.

— Всегда рад выручить коллегу.

Из полицейского участка я вышел вконец озадаченным. Никто в этом городе не воспринимал всерьез Адама. Складывалось впечатление, что про него вспоминали только тогда, когда я спрашивал о нем напрямую, и после тут же забывали.

— Неужели это из-за того, что он практически всю жизнь болеет и редко выходит из дома? Поразительное равнодушие для столь маленького городка.

Меня заинтересовал рассказ о местной достопримечательности, дубе, и я решил перед визитом к Твиннам посмотреть на него. Дерево действительно выглядело весьма старым. Ствол около земли и толстые скелетные ветви сплошь покрывал мох, кора была темно-серая, практически черная. Дуб рос почти у самой воды, эдакий древний исполин на страже… кого? Или чего? Он явно видел много событий и хранил еще больше тайн.

Чувствовалось нечто странное в этом месте, но сначала я никак не мог понять что. Несмотря на жаркий летний день и легкий ветерок, в тени дуба было прохладно, даже зябко. Трава вокруг казалась обычной, но, присмотревшись, я понял, что она безжизненная и какая-то… однообразная, что ли. Не суетились насекомые, которых, как правило, масса в таких местах, и не было ни одного гнезда на ветвях. Но главная странность заключалась в том, что весь город будто огибал этот дуб. В радиусе около мили я не заметил ни одной постройки, даже дорога делала зигзаг близ дерева. Мне стало грустно и тяжко, словно груз последних дней разом опустился мне на плечи.

Около корней что-то темнело, возможно, нора или лаз. Я решил посмотреть, что там, встал на четвереньки и заглянул. Сразу же послышался тихий рык, и в темноте зажглись два желто-красных огонька. Мне стало не по себе, и я отпрянул — вдруг я и правда потревожил какое-нибудь древнее существо?

Смешок за спиной застал меня врасплох и заставил вздрогнуть. Я обернулся и увидел красивую женщину с огненно-рыжими волосами.

— Ищете клад? — не скрывая насмешки, спросила она.

Я поднялся с колен, отряхнул сухую траву, прилипшую к брюкам, и улыбнулся.

— Хотелось бы. А вдруг там и впрямь несметные сокровища?

Не говорить же ей, что мне почудилось незнамо что.

— И как?

— Просто нора. — Я состроил огорченную гримасу и развел руками, чем вызвал еще один приступ смеха у незнакомки. — Я Джек Смит.

— А я Бекка. Добро пожаловать в Даун Крик, Джек Смит! — И она пошла к реке.

Я понял намек, крикнул «до свидания!» ей в спину и направился к родителям Авы.

Твинны жили неподалеку, на Ривер Стрит, дом 6. Первое, что я увидел, когда подъехал, — спортивный байк около гаража.

Когда я дошел до крыльца, входная дверь открылась, и из дома вышла женщина лет сорока пяти, видимо, Мэри Твинн. Ее лицо не выражало ни радушия, ни тревоги, лишь серые глаза пристально изучали меня: враг или друг? Ее осанка, тщательно уложенные волосы и уверенный взгляд почему-то мне напомнили английскую королеву. С такой дамой лучше не играть краплеными картами, а сразу выкладывать на стол козыри. Поэтому я не стал изображать случайно заблудившегося приезжего и сразу показал жетон. В ответ получил полный достоинства сдержанный кивок и молчаливое позволение войти. Я постарался быть дружелюбным и дать понять, что приехал не с обвинениями.

— Спасибо за приглашение, миссис Твинн. Я детектив Джек Смит, расследую серию убийств вместе с полицией Сиэтла. Хочу задать вам пару вопросов о вашей дочери Аве.

— Я вас не приглашала, — резко ответила Мэри Твинн. — Это простая вежливость и попытка избежать ненужных любопытных глаз… Зря вы проделали столь дальний путь, Авы здесь нет.

— Я приехал поговорить с вами и с мистером Твинном.

— Мы уже давали показания, когда жениха нашей дочери ограбили и убили. Ава была здесь, когда все произошло, и не причастна к этим печальным событиям.

Я заметил, что она не назвала Дональда по имени, будто отстранилась.

— Возникли новые обстоятельства, поэтому я приехал, чтобы задать пару уточняющих вопросов. Это будет простая беседа.

— Чарльз вернется с минуты на минуту. — Мать Авы будто вспомнила манеры и правила радушной хозяйки: — Чашку кофе, детектив? Домашнего печенья?

— Не откажусь, спасибо.

В воздухе разливался приятный аромат выпечки, но к нему примешивался еще один. Нечто знакомое, но я не мог вспомнить, где встречал этот запах.

В окно я увидел, как по дорожке к дому идет Чарльз Твинн. В жизни он выглядел точь-в-точь как на фото из досье — ничем не примечательным дантистом из провинциального городка. Мистер Твинн зашел в дом с улыбкой, но она сползла, едва он увидел меня на собственной кухне. Тем не менее он подошел ко мне и протянул руку для приветствия.

— Чарльз Твинн.

— Джек Смит.

— Дорогой, мистер Смит — детектив из Сиэтла. Приехал задать нам несколько дополнительных вопросов насчет убийства и ограбления жениха Авы. Я решила не начинать без тебя, так как не знаю, чем еще мы можем помочь следствию сверх того, что уже сказали.

«Ах какая умница! — мысленно восхитился я. — Не имея возможности предупредить мужа, о чем следует говорить или молчать, она одной фразой ввела его в курс дела совершенно открыто. И не придерешься же! Браво!»

— Мистер Твинн, миссис Твинн, мне нужно задать вам весьма важный вопрос. Прошу, хорошо подумайте, прежде чем ответить на него.

— А в чем все-таки дело, детектив? — с беспокойством спросил Чарльз. — Разве расследование ограбления Дональда не завершено?

— Не совсем, — уклонился я от прямого ответа. — Появились новые обстоятельства.

— Но при чем тут мы?

— Спрашивайте, детектив, — прервала мужа Мэри Твинн. — Мы вам поможем, если это в наших силах.

— Вы знали, что в ночь убийства Дональда Трикстера ваша дочь подверглась групповому изнасилованию?

Воцарилась мертвая тишина. Ни один мускул не дернулся на лице матери Авы. А вот отец не смог скрыть чувств. «Они знали, — понял я. — Знали и утаили от полиции такую важную деталь. Мало того, еще и поддержали сказку о помолвке. Интересно почему? Не желали портить репутацию дочери и свою? Боялись власти Трикстеров? Вероятно, и то и другое».

— Мистер Твинн, миссис Твинн, я понимаю ваши опасения и верю, что у вас имелись причины скрыть эту информацию от полиции Сиэтла. Но сейчас это не допрос, и у меня нет враждебных намерений по отношению к вашей дочери, хоть я и состою в следственной группе.

Мне было стыдно врать родителям, пытающимся защитить свое дитя, но я должен был докопаться до истины в этом деле.

Твинны переглянулись. Мне ужасно хотелось закричать, чтобы они немедленно ответили на вопрос, но сдержался.

Мое терпение вознаградилось коротким «да».

— Тогда мне нужно задать еще один вопрос. Вы знали, что остальные участники изнасилования также были убиты?

Чарльз Твинн в ужасе уставился на меня и вскочил на ноги.

— О боже! Когда?!

«Так, он явно не в курсе. Версия о его причастности несостоятельна. Хотя есть еще небольшая вероятность, что он прекрасный актер». Я перевел взгляд на его супругу и уловил, как в глазах миссис Твинн мелькнула гордость, а губы тронула быстрая, едва заметная улыбка. «Она не просто знала, она как минимум поощряла возмездие. Не могу винить ее, положа руку на сердце».

— Вы же не думаете, что мы или наша дочь имеем к этому какое-либо отношение?! — негодовал тем временем кроткий дантист, меряя шагами кухню.

— Убийства произошли второго, девятого, двадцать третьего мая и шестого июня, — отрапортовал я. — Скажите, где ваша дочь находилась в эти дни?

— Да вы с ума сошли?! Она беременна! — Чарльз стукнул по столу кулаком. — Вы правда считаете, что Ава могла убить четверых молодых людей?!

— Пятерых, — спокойно поправил я его. — Всех пятерых убил один и тот же человек.

— Она была здесь каждые выходные весь май и июнь!

Это я уже знал от городских сплетниц, что косвенно подтверждало непричастность Авы.

— На одном из мест преступления найден отпечаток протектора спортивного мотоцикла. Как считаете, если я сравню его с шинами того, который стоит у вас во дворе, они совпадут? — спросил я, глядя на мать Авы, которая утратила хладнокровие при упоминании байка.

На ее лице отразилась гамма чувств от растерянности до гнева, потом она взяла себя в руки и ледяным тоном сказала:

— Сядь, Чарльз. От твоих метаний нет никакого проку.

Муж пристально посмотрел на нее и понял то, о чем догадался я пять минут назад.

— Ты знала? Мэри, ты знала обо всех этих убийствах?! — снова завопил мистер Твинн.

— Это сделала не Ава, — твердо заявила его супруга, глядя мне в глаза.

— Вы знаете, кто совершил убийства, миссис Твинн? — мягко спросил я.

Мать Авы молчала, поджав губы.

— Вы знаете, кто виновен в смерти насильников вашей дочери? — снова спросил я, изменив формулировку. — Если Ава не делала этого, может, тогда Адам?

Имя Адама возымело действие. Словно осознав, что ее загнали в угол, Мэри Твинн кинула короткий взгляд на второй этаж, скрестила руки на груди и ответила:

— Да, это сделал Адам. Он спросил разрешения, я его дала.

Если честно, я не ожидал, что она подтвердит роль Адама в преступлениях. Я поразился, насколько будничным тоном миссис Твинн призналась, вместо того чтобы отрицать вину сына. И мне уже не казалось, что я загнал ее в угол. Наоборот, возникло ощущение, что со мной играют в какую-то игру, правил которой я не знаю. С другой стороны, я добился, чего хотел, — получил имя убийцы, и какая разница, как это произошло, быстро или в результате многочасовых допросов?

— Как ты могла позволить ему такое, Мэри?

Чарльз снова ужаснулся, но теперь от действий супруги. А та продолжала говорить, не обращая на его вопли никакого внимания.

— В указанные вами дни дочь гостила у нас, соседи это подтвердят. Допросите их, если хотите. Больше ничем вам помочь не могу.

Я понял, что разговор окончен и мне больше ничего не добиться от родителей Авы, но все же сделал последнюю попытку:

— Могу я встретиться с Адамом?

— Мы не знаем, где он, — ответил за жену Чарльз и, понимая мои сомнения, добавил: — Это правда, детектив Смит. Мы не видели Адама с середины июня.

— Благодарю за беседу, миссис Твинн, мистер Твинн. Рад был познакомиться.

— Не могу ответить тем же, — отозвалась Мэри. — Но знайте: я считаю, мальчик поступил правильно.

Я вышел во двор и сфотографировал на сотовый мотоцикл и его шины. Мать Авы наблюдала из окна, но не стала останавливать меня. Мудрое решение.

На следующее утро я покинул Даун Крик, посчитав, что узнал всю необходимую информацию. Теперь я не сомневался, что серийный убийца, сообщник Авы Твинн, — ее брат Адам. У него были и мотив, и возможность. К тому же велика вероятность, что это он поджег дом соседа в детстве, а поджигатели часто идут дальше и становятся убийцами. Я был доволен и горд собой.

Теперь оставалось всего-то выйти на след Адама и доказать его причастность ко всем пяти убийствам. С этим без помощи детектива Беркли я справиться не мог. «Придется раскрыть все карты, по-другому никак. Хоть я ему и не до конца доверяю, выхода у меня нет».

Детектив снова внимательно выслушал меня. Я рассказал ему о результатах расследования, включая то, что считаю первой жертвой серии Дональда Трикстера.

— То есть вы полагаете, наш убийца — Адам Твинн, а его мотив — насилие, совершенное убитыми над его сестрой?

— Да, именно так.

— И нет никакой связи между ним и Чистильщиком или его последователем? — уточнил Беркли, как мне показалось, с сожалением.

— Боюсь, я ошибся и принял желаемое за действительное.

— А как же буква, бритва и прочие ниточки?

— Совпадение, — твердо сказал я. — К тому же, если убрать версию о Последователе, то ранения в живот не только вписываются в картину преступлений, но и делают ее более реалистичной.

— Что ж, может, вы и правы.

— На месте убийства Дональда Трикстера были найдены неопознанные мужские отпечатки пальцев, — напомнил я. — Если они совпадут с отпечатками Адама Твинна, то как минимум одно убийство будет раскрыто.

Беркли никак не отреагировал на эту фразу, чем окончательно убедил меня, что дело Трикстера закрыли под давлением.

— Значит, теперь ваша версия: убийца всех пятерых — Адам Твинн?

— Да, детектив. Отпечатки протектора шин байка и пальцев — хоть и косвенные улики, но, думаю, их будет достаточно для задержания и предъявления первичных обвинений.

— Лучше бы, конечно, иметь в распоряжении орудие убийства или, на худой конец, нож, которым вырезали метку. И, судя по результатам вашего расследования, найти нашего нового подозреваемого будет непросто. Я так понимаю, никто, включая родителей, давно его не видел.

Я не хотел впутывать Аву, но понимал, что без нее не обойтись. Во мне теплилась слабая надежда, что она все-таки не пачкала руки кровью.

— Думаю, сестра знает, где он может скрываться. Нужно вызвать ее на допрос и убедить раскрыть местонахождение брата.

— Надеюсь, судья с вами согласится, — с сомнением ответил детектив. — Получить ордер на допрос беременной женщины не так уж просто.

— Если получится, я смогу присутствовать?

— Почему бы и нет, ведь это вы связали убийства с Адамом и Авой Твиннами, — меланхолично отозвался Беркли, явно обдумывая, как убедить судью. — Я дам вам знать, когда состоится допрос.

Я смотрел на Аву через стекло и не мог налюбоваться. Она немного округлилась с момента нашей встречи, но это придавало ей дополнительное очарование. Сегодня девушка надела бледно-голубое платье под цвет глаз и синие босоножки без каблуков. Ее белые, чуть отросшие волосы рассыпались по хрупким плечам, а кожа казалась полупрозрачной. Несмотря на серьезные обвинения в адрес брата, Ава вела себя спокойно, ее лицо не выражало никаких эмоций. Она сидела, сложив руки на животе, и молчала.

Беркли устало посмотрел на нее и вышел из допросной.

— Так и не произнесла ни слова. Понятия не имею, что делать. Не могу же я силой заставить ее сказать, где брат и какова ее роль в каждом из убийств. Черт, да она даже никак не отреагировала на вопрос об изнасиловании!

— Может, я попробую?

Детектив задумчиво посмотрел на меня и кивнул.

— Похоже, у нас нет другого выбора, хоть это и не по правилам. К тому же я обещал, что ты сможешь поучаствовать в допросе. — И он повторил, словно уговаривая себя: — Не можем же мы пытать беременную…

Я зашел в допросную и сел напротив Авы. Пахло ванилью. Вероятно, мне показалось, но ледяной взгляд девушки слегка потеплел при виде меня.

— Здравствуй, Ава. Я детектив Смит. Возможно, ты не помнишь, но мы с тобой встречались в закусочной у Энтони.

Никакой реакции.

— А еще я недавно навещал твоих родителей, и они во всем признались, — забросил я пробный шар.

Снова тишина.

— Я понимаю, — как можно мягче и убедительнее продолжил я, — ты не хочешь признаваться в том, что подверглась насилию и что твой брат совершил возмездие, наказав тех, кто тебя обидел. И я сейчас говорю не только о твоем бывшем женихе Дональде Трикстере и его друзьях-подонках, но и о Питере Андерсоне и о соседе мистере Джекинсе. Твое нежелание делиться с полицией информацией о местонахождении брата естественно, но бесполезно. Мы все равно найдем Адама, с твоей помощью или без. Однако чем дольше он будет в розыске, тем сложнее ему будет доказывать свою непричастность.

— Нет.

«Она пошла на контакт!» — мысленно обрадовался я и постарался закрепить результат.

— Что ты имеешь в виду под «нет»? Ему не придется доказывать невиновность?

— Вы его не найдете, — произнесла она меланхолично и вдруг улыбнулась. — Никогда.

От сочетания холодных глаз и растянутых в ухмылке губ у меня по спине побежали мурашки. Я почему-то сразу вообразил, что именно с таким выражением лица она могла убить Марка Пейджа. «Может, Адам выполнил миссию и она его ликвидировала? — ужаснулся я собственному предположению. — Нет, нет, нет, я в это не верю!.. Но она сейчас совсем непохожа на ту живую и милую девушку, которую я встретил в баре».

— Мы его никогда не найдем, поскольку он уехал из страны? — осторожно поинтересовался я. — Или потому, что его… больше нет?

Ава удивленно посмотрела на меня и расхохоталась. Сначала ее смех звучал как колокольчик, точь-в-точь как при нашей первой встрече, потом в нем появились грубоватые нотки и хрипотца, словно у Авы пересохло в горле от долгого смеха. Я схватил бутылку с водой и наполнил стакан.

— Хочешь воды?

— Не откажусь.

Движения девушки стали увереннее и в то же время более расслабленными. Внутри меня затеплилась надежда, что она мне начала доверять. Однако неожиданно Ава решила сменить тему.

— Расскажи мне о себе, детектив Смит. Кто ты? Откуда?

— Вообще-то у нас здесь допрос, — растерянно сказал я, — и вопросы должен задавать я.

— Ты же понимаешь, у нас с тобой всего два варианта. Либо вы с Беркли продолжаете бессмысленно пытаться узнать, где Адам, и в ответ получаете молчание, либо ты любезно развлекаешь меня беседой, и тогда я, возможно, намекаю, где скрывается брат.

Я не знал, как поступить, и невольно посмотрел на зеркало. Ава перехватила мой взгляд и усмехнулась. Она все меньше походила на девушку, которую я помнил. Манера речи стала другой, мне даже показалось, что ее лицо и руки как-то изменились.

Вдруг прямо в голове раздался голос Беркли:

— Расскажи ей все, что она просит.

Лишь через пару секунд я вспомнил о наушнике и зачем-то кивнул.

— Хорошо, мисс Твинн. Меня зовут Джек Смит. Родом я из Питтсбурга, там же служу в отделе по расследованию убийств. Сейчас по некоторым… хм… личным причинам помогаю полиции Сиэтла.

— Из Питтсбурга? — перебила меня Ава. — Смит… Ты единственный коп в семье?

Последний вопрос мне показался странным.

— Нет, мой отец тоже был детективом.

— А как его звали? Это из-за него ты приехал в Сиэтл?

Такой поворот беседы окончательно обескуражил меня.

— Отца звали Джордж.

— Значит, сын Джорджа Смита, — протянула девушка, внимательно разглядывая меня, и мне почудилось, что она беззвучно добавила: — Ну надо же…

Ава снова стала холодной и отчужденной. Она смотрела в точку прямо перед собой и казалась погруженной в раздумья.

— Ты приехал из-за Чистильщика? — наконец нарушила тишину девушка. — Ты нашел связь между прошлым и настоящим?

Я замер. Думаю, Беркли за стеклом тоже. Я не знал, что сказать, поскольку, наоборот, отказался от такого рода версий. Теперь же со слов Авы выходило, что связь реально существует. Но откуда она может знать что-то о Чистильщике?.. Я молчал, окончательно запутавшись.

Прежде чем я придумал хоть какой-то ответ, девушка вновь заговорила. Но грубые слова резко контрастировали с внешностью ангела.

— Хорошо. Я расскажу тебе, где Адам и все, что знаю об убийствах этих выродков. Но у меня есть условие: вы прекращаете видео- и аудиозапись, никто не подглядывает за нашей беседой. Только ты и я. Если не согласны, то на этом прекратим бессмысленное общение. Я больше не произнесу ни звука, и можете до смерти искать Адама.

Я молча вынул наушник и вышел из допросной. «Неважно, действительно ли связан Чистильщик с убийствами в Сиэтле. Главное — она укажет, где скрывается Адам». За дверью меня уже ждал Беркли. Я вопросительно посмотрел на него. Он кивнул мне и поднял большой палец вверх.

Вернувшись к девушке, я увидел, как погас огонек камеры и аудиозаписи, опустились черные защитные шторки на зеркало.

— Я выполнил твою просьбу. Нас никто не видит и не слышит. Запись не ведется. Надеюсь, ты не откажешься от своего обещания.

— Надеюсь, ты не пожалеешь, получив то, о чем просил, — ответила Ава чужим голосом и поднялась со стула.

Я замер в ожидании чего угодно, но к подобному зрелищу не был готов. С каждым мгновением я чувствовал, как мои глаза округляются все больше и больше. Челюсть отпала совсем не фигурально, а волоски по всему телу невольно встали дыбом. Я инстинктивно отшатнулся, опрокинув стул. На лбу выступили капли холодного пота, а в горле, напротив, пересохло. Когда все закончилось, мне хватило сил лишь прохрипеть:

— Что ты такое?..

Детектив Смит оказался догадливым малым — смог размотать настолько сложное дело и выйти на мой след. Он привлек мое внимание практически сразу, как мы встретились. Я даже невольно восхитился его упорством, когда он посетил родителей. Уж не знаю, как ему все это удалось. Чистое везение или чудеса дедукции? Может, врожденная интуиция?

С вопросом о Чистильщике я, конечно, дал маху. Уж очень удивился, что Джек — сын того самого настырного полицейского Джорджа Смита, из-за которого я не смог расторгнуть договор в прошлый раз. Бытует мнение, что каждый маньяк тайно желает быть пойманным, поэтому и оставляет безмозглым полицаям подсказки. Так вот, я не хотел. Во-первых, я не маньяк, а во-вторых, никогда не жаждал ни славы, ни внимания.

Раз уж мы так давно, хоть и заочно, знакомы, я постарался, чтобы Джек Смит меня хорошо разглядел. «Заодно и посмотрим, достоин ли этот человек интереса Авы». Я с ухмылкой наблюдал, как расширяются глаза детектива, как появляются на его лице крайнее изумление и неверие в происходящее. Я специально перевоплощался из Авы в себя максимально медленно. Для начала мне хотелось сбить спесь со всезнайки-детектива, который думал, что докопался до правды, и наверняка чрезвычайно гордился этим. Вторая причина: из-за беременности Авы трансформация в последнее время занимала больше времени, наличие ребенка осложняло преображение женского организма в мужской и требовало осторожности.

Зверь был прав, я не отказался от мысли разорвать договор. Вот только я не собирался открывать Аве правду, а искал другой способ. И когда узнал о том, что Ава в положении, я понял, как смогу провернуть аферу прямо под носом злого духа и даровать своей второй половине нормальную жизнь. Будучи не уверенным на все сто процентов в успехе, я на всякий случай решил выполнить условия сделки. Всегда нужно иметь запасной вариант. План я обдумывал долго и не спеша, стараясь учесть все нюансы и предугадать последствия. Раскрытие личности входило в мой сложный замысел, а случайное знакомство с детективом Смитом помогло мне определиться с кандидатурой того, кто будет удостоен этой чести.

Сегодня, наблюдая за Смитом, я понял: не только Ава симпатизирует детективу, но и он неравнодушен к моей женской ипостаси. Это чувствовалось по отношению к ней, по тому, как он подбирает слова, стараясь ненароком не обидеть. В глазах Джека читалась если еще не любовь, то, несомненно, глубокая симпатия, несмотря на беременность Авы и родство с убийцей. Открытие радовало, но меня пока мучили сомнения. Как Смит отнесется к истине? Сможет ли принять Аву такой, какая она есть? Мне нужно было убедиться, что на него можно положиться. Ведь, когда я уйду, пусть и очистив имя Авы от подозрений, она останется одна.

Пока длилась моя метаморфоза из бабочки в гусеницу, детектив практически не шевелился, лишь выражение лица менялось вслед за увиденным от ужаса до осознания. Я понимал его чувства, поскольку однажды сам захотел посмотреть на переход со стороны. Потом долго не мог прийти в себя и избавиться от ощущения брезгливости и мерзости процесса. Пожалуй, это было самое отвратительное зрелище в моей жизни, меня потом долго тошнило.

Сначала ты видишь, как по лицу и телу будто проходит электрический разряд. Черты становятся нечеткими, чуть размытыми, словно ты вылеплен из пластилина и теперь тебя решили переделать. Потом все стирается, твое лицо — белый лист. Ломаются и рассасываются кости, втягиваются в череп волосы, исчезают гендерные признаки, и остается нечто, похожее на гигантского белого червя, покрытого слизью. Затем проступает облик другой личности, скелет срастается в нужной конфигурации, а слизь превращается обратно в кожу. Обычная полная трансформация длится несколько минут, причиняя краткую мучительную боль. Иногда я меняю только лицо и руки, и это практически безболезненно, но сейчас я чувствовал бесконечную агонию.

Перевоплотившись, я приветственно склонил голову и сказал:

— Разреши представиться. Адам Твинн. Прошу любить и жаловать. — И протянул руку.

Все еще ошарашенный, Смит автоматически ответил на рукопожатие. Я видел, как он судорожно пытается принять реальность, и решил добить его.

— Не возражаешь, если я частично верну облик Авы? Ребенку вредно находиться в столь тесном месте. — Я показал на свой плоский живот.

Пока Смит лихорадочно глотал воздух, я, не дожидаясь ответа, аккуратно вернул доказательство беременности «сестры» на место.

— К-к-как такое возможно?..

Его голос дрогнул, и мне, если честно, стало жаль детектива. Не каждому под силу пережить перевоплощение женщины, к которой ты неравнодушен, в мужчину, да еще таким способом. Но если мы с Авой в нем не ошиблись, то скоро он придет в себя.

— Позволь рассказать тебе одну легенду…

Сто пятьдесят лет назад там, где в настоящее время расположен Даун Крик, жило племя миролюбивых индейцев. Они верили в духов воды, огня, земли, ветра, деревьев и многих других. Лес и река давали им кров и пищу. В разные времена года индейцы приносили в дар духам фрукты, коренья, иногда рыбу, выловленную в реке, но никогда — убитых животных или людей. Только к одному месту они старались не приближаться — к одиноко стоящему на берегу реки дубу. По преданиям, с начала времен подле него живет дух Зверя, способный сделать любого человека бессмертным, но плата за это берется наивысшая — жизнь себе подобных.

Однажды дочь вождя племени по имени Анум нашла раненого бледнолицего и уговорила отца вылечить его, а не убить. Белый мужчина Том был красив лицом, но черен душой. Он, конечно же, скрыл от добросердечных индейцев криминальное прошлое, но случилось чудо — он влюбился в спасительницу. Узнав легенду о Звере, Том отправился к дубу и пожелал заключить сделку с духом, не считаясь с ценой: пять кровавых подношений в каждой жизни в обмен на вечность.

К несчастью, его первой жертвой стала любимая. Случайность, которую не исправить. Том возвратился к Зверю и начал умолять его оживить Анум, обещая все что угодно взамен, лишь бы вернуть ее. Внезапно он понял, что ему не нужна вечность без нее. Тогда Зверь соединил души Тома и Анум в одном теле, навсегда связав их друг с другом.

С тех пор все воплощения Тома, взявшего себе имя Адам, представляют собой симбиоз мужской личности, альфы, и его женского альтер эго. Первый убийца не использовал сущность любимой для жертвоприношений. Но вот его последующие реинкарнации оценили дар духа по достоинству и стали убивать в женском облике, оставаясь неуловимыми.

— Так продолжалось до моего рождения…

Пока я наблюдал за тем, как девушка моей мечты перевоплощается в «брата», в голове взрывались фейерверками десятки вопросов. Я с трудом верил глазам и пытался понять, не вижу ли кошмар, ведь зрелище, разворачивающееся передо мной, не могло быть явью. Тем не менее спустя целую, как мне показалось, вечность я увидел реального молодого человека, одетого в платье Авы и явно тесные ему босоножки. Мозг автоматически анализировал увиденное: «Он действительно похож на «сестру»: те же черты лица, тот же цвет кожи, глаз и волос. Однако, если Ава — ангел, то Адама можно с трудом причислить к небесным созданиям. Скорее он похож на жнеца».

Когда Адам заговорил, я понял, что смеялся он, и холодный взгляд с кривой улыбкой тоже принадлежал ему. Его рассказ о первом убийце и его возлюбленной дал мне немного времени, чтобы привыкнуть к виду беременного мужчины, но никак не объяснил ситуацию. «Это бред какой-то! Мы же в двадцать первом веке, дьявол меня побери!»

— Ну ты же поверил в то, что в Сиэтле орудует Чистильщик, разве нет? — раздался насмешливый голос, и я понял, что последнюю фразу произнес вслух.

— Не совсем. Я считал, это Последователь — его сын или родственник кого-то из полицейских, расследовавших дело.

— Неужели ни на одно мгновение не мелькнула мысль, что обе серии — его работа? — усмехнулся Адам.

Я промолчал, хотя голова разрывалась от молниеносно меняющихся мыслей и чувств. «Я, несомненно, теряю рассудок или все же сплю. — Я тайком ущипнул себя за руку. — Больно. Значит, сошел с ума. Иначе как объяснить, что я тут как ни в чем не бывало болтаю с существом, которому, по его словам, полтора века?»

Несмотря на сомнения в собственной разумности и реальности происходящего, я почувствовал, как во мне просыпается профессиональный интерес. Все же я коп и сын копа, этого не изменить. На смену шоку и неверию пришло любопытство, а оно в свою очередь уступило место осознанию, что я влюбился в монстра и убийцу. Эта мысль должна была меня ужаснуть и выбить почву из-под ног, но я чуял, что Адам не просто так раскрыл себя и подверг опасности Аву. «Нет, это Адам — монстр и убийца, а Ава — невинная жертва. Без сомнений, у Адама есть очень веская причина для сегодняшнего спектакля, иначе он мог просто прятаться всю оставшуюся жизнь».

Я решил задать вопросы, имеющие первостепенное значение, прямо, а не ходить вокруг да около.

— Что тебе нужно? Какую цель преследуешь? Зачем раскрыл свою личность и почему именно мне?

Адам пристально посмотрел на меня ледяными глазами, улыбка испарилась с его лица в мгновение ока. Он положил руки на живот, как делают беременные, и сказал таким убийственно спокойным тоном, что я снова невольно покрылся мурашками:

— Моя цель — разорвать договор со Зверем.

Я машинально кивнул. Чего-то подобного я ожидал — не зря же он рассказал легенду.

— Если план удастся, то Ава сможет прожить вместе с сыном нормальную жизнь. Ради этого я все поставил на кон. А от тебя я хочу помощи. К тому же ты мне должен.

— Когда это я тебе успел задолжать?

— Из-за настырности твоего отца я не смог расторгнуть сделку в прошлый раз. Дети в ответе за грехи родителей, — нагло заявил «брат» Авы и стал прихлебывать из стакана воду мелкими глотками.

— Вот еще! — возмутился я. — Во-первых, все ровно наоборот, а во-вторых, ты убил шесть человек. По-твоему, отец должен был просто закрыть на это глаза?

— Другие же закрывали, — осклабился Адам. — Значит, он все-таки разнюхал про убийство той мерзкой девчонки? Это случайно вышло. За этим он приходил ко мне в больницу?

— А убийства пяти девушек тоже случайны?! — повысил я голос, проигнорировав последний вопрос.

— Не распаляйся ты так. Они же проститутки, отбросы общества, а мне нужно было подстраховаться на случай, если все сорвется. Видишь, как в воду глядел! — И он сердито добавил: — А твой папашка влез со своей жаждой справедливости и не только порушил все планы. Из-за него перерождение со сбоями прошло, и я потерял воспоминания обо всех жизнях.

В голове по-прежнему творилась неразбериха, но среди всего этого хаоса появился островок уверенности. «Я не сплю и не лишился рассудка. Адам — реально существующий человек, как и Ава. И пусть я всегда считал, что в мире не существует сверхъестественных существ, сейчас перед моими глазами стопроцентное тому доказательство».

Мне полегчало, захотелось задать тысячи вопросов про Чистильщика, но сейчас было важнее всего разобраться с текущей серией.

— Смелее, детектив, — насмешливо подбодрил меня Адам, словно прочитав мои мысли. — Сам подумай: если поможешь мне, то сможешь и раскрыть убийства в Сиэтле, и узнать подробности деятельности Чистильщика, так сказать, из первых рук.

— Заманчиво. А в этот раз ты убил пятерых тоже на всякий случай? Зачем? Я правда не понимаю. Ты же подставил Аву. Как теперь доказать, что она непричастна к преступлениям, если вы одно целое?

Голос Адама стал злым и колючим.

— Они заслужили смерть. Я не мог оставить их в живых после того, что они сделали. Собакам — собачья смерть.

Он, без сомнений, ненавидел убитых. Честно говоря, я и сам не испытывал к жертвам никакого сострадания, но обязанность копа — представить убийцу перед судом. Однако я совершенно не представлял, как это сделать в сложившейся ситуации.

— Я могу еще согласиться, что Трикстер с дружками заслуживали наказания, но Питер Андерсон и сосед Джекинс за что пострадали? Они же не причинили никакого физического вреда Аве.

— Питер — самовлюбленный урод, он опозорил Аву перед всем городом. А мистер Джекинс погиб действительно случайно. На самом деле я хотел сжечь велосипед его сына, на котором он сбил Аву прямо в день ее рождения. Она поранилась и порвала новое платье, поэтому виновник должен был понести наказание.

— Хорошо, оставим прошлое в прошлом. Каков твой план? Как я тебе могу помочь?

— Я все расскажу, но сначала хочу предложить тебе сделку, Джек Смит, — медленно проговорил Адам, и я ощутил себя Фаустом, которого вот-вот соблазнит Мефистофель.

Я ждал ответа Джека, но знал, что он согласится. Я увидел это в его глазах и понял, что не ошибся в выборе.

— Что за сделка? — опасливо спросил он.

— Я дам признательные показания по серии в Сиэтле, предоставлю тебе железобетонные улики против себя, отпечатки и орудие убийства, расскажу о Чистильщике, а также бонусом отвечу на все твои вопросы. Подозреваю, их у тебя немало.

Детектив вскочил и начал мерить шагами комнату, взъерошивая на ходу волосы. Наконец он перестал мельтешить и задал главный вопрос:

— А что взамен?

— Ты сделаешь все, чтобы Ава осталась невиновной без единого пятнышка на репутации и смогла спокойно растить ребенка, не опасаясь, что прошлое разрушит ее жизнь.

— Неравноценный обмен, — с сомнением протянул детектив.

— Есть еще одно, но не условие, а пожелание: надеюсь, ты будешь рядом с Авой и ее ребенком, станешь им защитником, а в идеале — мужем и отцом.

Смит опешил от такого предложения и снова сел. Я видел, как он потрясен, поэтому пояснил:

— Я понимаю, ты не можешь влюбиться в Аву по моему требованию, а она — в тебя, — тут я слукавил, поскольку знал, что эти двое уже симпатизируют друг другу, — но если такое возможно, то я спокойно уйду, зная, что моя жертва не напрасна.

— Дело не в этом. Я и сам бы хотел, но… — запротестовал Джек, и я понял, что моя манипуляция достигла цели. — Все зависит от Авы. Надо спрашивать у нее, а не договариваться за ее спиной о таких важных вещах.

— Вот и спросишь сам. Мне будет довольно твоего обещания попытаться стать для нее опорой и клятвы очистить ее имя.

— Погоди, — опомнился он и посмотрел на меня с подозрением. — Куда ты собрался уйти? А главное, как?

— Сначала прими условия сделки.

Детектив еще немного поиграл в джентльмена, потом решительно сказал:

— По рукам. Кровью что-то нужно подписывать?

— Достаточно рукопожатия, я ж не Зверь, — усмехнулся я. — Теперь можешь задавать вопросы, но постарайся выбрать самые значимые. Боюсь, у нас мало времени.

Смит немного помолчал и поинтересовался:

— Каким образом и когда я получу твое признание и нужные улики?

— С этим все просто. После того, как ты приехал в Даун Крик и родители, следуя моим указаниям, «выдали» меня, я знал, что скоро Аву вызовут на допрос. Это был лишь вопрос времени. Поэтому я заранее подготовился: написал подробные показания, не забыв оставить четкие отпечатки пальцев на конверте и листах, аккуратно завернул в полиэтилен бритву со следами крови и попросил отца анонимно отправить посылку. Завтра на твое имя сюда придет пакет. — В конце я не удержался и съязвил: — Думаю, сравнить отпечатки пальцев и ДНК жертв у полиции хватит умений.

Смит и глазом не повел в ответ на мой выпад.

— Вы разные личности? Ава знает об убийствах? Что будет с ней, когда ты уйдешь? Как вообще можно разделить вас?

— Да, хоть у нас фактически одно тело и схожая внешность, мы совершенно разные личности. Правда, у меня сохранилось небольшое преимущество: я могу «читать» воспоминания Авы и корректировать их. Иногда приходится удалять наиболее плохие. А у Авы нет доступа к моей части памяти, поэтому она не знает о моей вендетте. Когда осознал, что у каждого из нас своя душа, я понял, как смогу разорвать договор со Зверем.

— И как же?

— Тебе необязательно знать все подробности. Один раз я почти смог уйти, но тут эти подонки учинили насилие над Авой, и мне пришлось вернуться. В этот раз все получится, потому что я знаю главное условие. — Я стукнул кулаком по столу. — Обязательно!

— А вдруг не выйдет? И что бы ты делал, если бы я не согласился?

— Ну ты же согласился, какая теперь разница? — ухмыльнулся я. — Даже если вдруг что-то пойдет не так, план не изменится. Ты получишь посылку и объявишь меня в розыск. Все равно ж не найдете. А я придумаю новый план в следующей жизни.

Горькие нотки все же проскочили в мой голос вопреки желанию. Джек задумался, словно у него есть выбор, и в итоге кивнул перед тем, как задать следующий вопрос.

— Говоришь, ты потерял воспоминания при некорректном перерождении? Что это значит? И почему так вышло?

— Хотел бы я сказать, что во всем виноват твой отец, — скривился я, — но не буду. Можешь смеяться, но Чистильщику не хватило смелости перерезать себе горло в нужный момент для перерождения в своем потомке, как положено.

В то, что сосудом должно быть непременно дитя насилия, я решил не посвящать Джека.

— Но когда на порог больничной палаты заявился твой отец, Чистильщику экстренно пришлось переродиться. Почему, спросишь при случае у Авы. Однако сосуд — не прямой потомок Тома, а его… хм… технически он внук. Поэтому реинкарнация произошла некорректно, и я забыл о том, кто я. Еще вопросы?

— Почему жители Даун Крика считают вас разными людьми? Как они могли видеть вас вместе, если вы одно существо?

— В этой жизни, помимо выносливости и физической силы, у меня появились еще некоторые способности. Например, сила иллюзии и проекции.

— А есть разница? — удивился Джек.

— Да. С помощью проекции я могу создавать виртуального двойника, своего или Авы. Он довольно хорошего качества, надо сказать, не полупрозрачный, как в фильмах, — презрительно фыркнул я. — Если человек смотрит издалека или хотя бы из соседнего двора, то ему кажется, что он видит двоих детей. Поэтому многие в городе считали, что мы вдвоем играем под дубом или катаемся на велосипеде, а впоследствии — на байке. Кстати, именно при помощи проекции мы с Авой общаемся наедине — не очень-то удобно, знаешь ли, разговаривать внутри черепушки. Нужен зрительный контакт, чтобы видеть эмоции, а не только чувствовать.

— Хорошо, а иллюзия для чего?

— Чаще всего при встречах с людьми мне лень трансформироваться. Я могу делать это быстро, но испытываю сильную, хоть и краткую боль. Гораздо проще навесить на лицо иллюзию и внушить собеседнику, что он встретил не Аву, а меня. Обычно через некоторое время память о таких встречах тускнеет или исчезает вовсе.

— Так вот почему жители Даун Крика вспоминают о тебе исключительно при прямом вопросе! То-то мне показалось странным их поведение.

Я кивнул.

— Все, время вышло. Мне пора. Помни, ты обещал мне. У нас сделка.

— Подожди! — закричал детектив. — Ты так и не объяснил, зачем отделял гениталии жертв, вырезал знак на телах и наносил удары ножом, если уже перерезал горло.

— Я этого не делал, — ответил я и запустил процесс. — Прощай, Джек Смит, ты хороший парень. Береги Аву и малыша.

Последнее, что я увидел в своей жизни, — бешеные глаза чернокожего копа, ворвавшегося в допросную.

Адам медленно исчезал. Только в этот раз трансформация выглядела так, словно его тело служит оболочкой для Авы и теперь постепенно истончается, а потом и вовсе испаряется без следа. Если он правильно все рассчитал, то после смерти Авы они больше не переродятся. Душа первого убийцы наконец упокоится с миром и даже, возможно, воссоединится с душами всех своих любимых. Удивительно, но я испытывал в этот миг чувство благодарности к Адаму за то, что отныне в моем сердце поселится мир. И пусть я пока не узнал всех подробностей о Чистильщике, Томе Слаере, будущее рисовалось мне прекрасным и спокойным. С Авой и ее малышом.

За дверью послышался шум, и в допросную ворвался детектив Беркли, чем застал меня врасплох.

— Не-е-ет!!! — заорал он, глядя как стираются последние черты Адама. — Не дай ему исчезнуть! Я должен узнать, как получить бессмертие!

Его лицо было в этот момент лицом сумасшедшего. Он бросился к Аве, вероятно, в безумной попытке остановить процесс.

— Вернись! Я что, зря все это время помогал тебе?!

— Беркли, что на вас нашло? Что вы делаете?

— Остановите его! Он должен рассказать мне! Я слишком долго ждал!

И тут до меня дошло. Беркли нисколько не удивлен зрелищем метаморфозы Адама. Напротив, он прекрасно осведомлен о происходящем. Я бросился на него, чтобы не дать причинить вред Аве, пока она полностью не восстановится. Детектив был крупным мужчиной, и я с большим трудом скрутил его и надел наручники.

Увидев, что Адам бесследно исчез, Беркли перестал сопротивляться и позволил усадить себя на стул. Он стал похож на шарик, из которого выпустили воздух. Я вывел Аву из допросной и попросил подождать. Вернувшись к Беркли, я обнаружил, что он продолжает так же безучастно сидеть и смотреть в одну точку. Мне пришлось несколько раз повторить его имя, прежде чем он отреагировал.

— Майкл, вы слышите меня? Майкл! Дьявол, что вы тут пытались сотворить? Напасть на свидетельницу?

Я не знал, как много известно Беркли, поэтому решил не рисковать.

Он посмотрел на меня и сказал:

— Брось, Смит, я знаю, что из себя представляет мисс Твинн. Я столько лет и сил потратил, чтобы приблизиться к ней и узнать секрет вечной жизни, но ты все испортил. Ты и это ее воплощение — Адам! — Он с презрением плюнул в мою сторону. — Вы оба со своей любовью свели на нет усилия всей моей жизни! Теперь эта девка бесполезна, она просто человек. Так что сними с меня наручники, и давай поболтаем. Мне терять больше нечего.

Он выглядел таким уставшим и унылым, что я достал ключ и освободил его. В конце концов, Авы здесь не было и он не смог бы причинить ей вред.

— Так ты не отключил запись?

— Запись-то я отключил — зачем мне, чтобы кто-то еще узнал секрет бессмертия? А вот связь оставил. Есть у меня тут маленькая прослушка. Давно поставил на всякий случай, — вот пригодилась. Слышно глуховато, но разобрать можно. Хотел, когда она в мужском обличии признается в убийствах, зайти и пригрозить разоблачением, если не сведет меня со Зверем, но не успел.

— Откуда ты знаешь и о сделках с духом, и о существовании таких, как Ава? — удивился я.

Несмотря на то что весь процесс я видел сам и разговаривал с Адамом, все равно оставалось ощущение сна.

— Потому что я не дурак.

— Сильное утверждение, — усмехнулся я, — но оно ничего не объясняет.

— А я и не собираюсь ничего объяснять после того, что ты наделал! — со злостью произнес он. — Зачем ты полез во все это? Неужели правда ради отца? Или тоже хотел стать бессмертным и притворялся, что ничего не знаешь?

Я проигнорировал его предположения и продолжил спрашивать:

— Так откуда, Беркли? Это как-то связано с Чистильщиком и расследованием, в котором участвовали наши отцы?

Беркли с ненавистью посмотрел на меня.

— Да! Сказал же, я не дурак! В отличие от тебя и наших папаш, я еще в детстве сложил два и два и понял, кто такой Чистильщик. К сожалению, я не знал, за какой личностью он скрывается. Мои родители действительно развелись, когда я был совсем крохой, но отец часто навещал меня, а летом я ездил к нему в Уилмингтон. Конечно, я солгал, говоря, что никогда не слышал о Чистильщике и больше не виделся с отцом. Напротив, он часто вспоминал это дело и рассказывал про него множество подробностей. До самой смерти твоего старика он поддерживал с ним связь. Однако, видимо, хоть твой папаша и сбрендил под конец, имя вероятного Чистильщика не разболтал.

— Ничего не понимаю, — перебил его я, хотя этого не следовало делать. — Я тоже всю жизнь слушал истории о неуловимом маньяке, но мне даже в голову не приходило такое.

— На самом деле, конечно, тут сыграл большую роль случай. Как-то раз мы с приятелем поехали в соседний городок под названием Даун Крик. Мы зашли в кафе промочить горло, и тут я услышал, как какой-то полубезумный старик рассказывает легенду о Звере, дарующем бессмертие убийцам.

— Да, я тоже слышал в городе эту историю, но значения ей не придавал. Да и кто может поверить в подобный бред?

— Дураки вроде тебя обычно и пропускают мимо ушей самое важное, — презрительно скривил губы Беркли. — Моя мать — мамбо, от нее я узнал, что в мире существует много чего, во что большинство людей не верят. К тому моменту я уже подозревал, что Чистильщик — не просто человек, и его убийства — принесение жертв. На это указывали совершенные им ритуалы: омовение, монеты как плата за проезд, знак, придающий силу.

— Ладно, допустим, ты всю жизнь верил в сверхъестественное и решил, что серийный убийца — нечто большее, чем человек. Но как ты мог догадаться о переселении душ и о том, в ком эта душа сейчас?

— Я просто спросил у старика: «Можно ли вычислить того, кто заключил сделку с духом?» И он ответил: «У старых проклятых душ оболочка светлая, как у ангелов. Чем больше жизней они отнимают, тем светлее их кожа».

— Хорошо, светлая кожа и волосы — серьезный аргумент. Хотя, судя по фильмам, и у вампиров те же признаки, — не удержался я от сарказма. — А как ты узнал об их возможности перевоплощаться из мужчины в женщину и обратно?

— Я не знал и даже не подозревал о таком таланте… Пока расспрашивал старика, заметил рядом с ним девочку лет пяти. Она идеально подходила под описание, кроме пола. Но я, как и многие, считал, что бессмертный убийца может быть исключительно мужчиной.

— То есть ты увидел маленькую светленькую девочку и понял, что в ней душа убийцы? Бред какой-то, так не бывает. Ты псих.

— Я заподозрил, что она как-то связана с ним. Из всех людей, которые находились в кафе, только она внимательно слушала безумца. Я отправился к дубу и попытался вызвать Зверя для заключения сделки, но он не явился на мой зов, хотя это точно место его обитания. Ты же наверняка ездил туда и заметил, что вокруг дуба растет только определенный вид травы, и все. Нет ни цветов, ни насекомых, даже птицы облетают это место стороной. А вода в реке такая, будто в ней растворили не одну пинту крови. В общем, после этой неудачи я принял решение не упускать девчонку из виду на всякий случай.

— Так ты следил за ней все пятнадцать лет?

— Нет, лишь изредка наведывался узнать, что да как. Случаи с соседом и Питером Андерсоном укрепили мои подозрения, но нужны были веские доказательства — я же коп. Когда она приехала на учебу в Сиэтл, стал присматривать за ней: куда ходит, с кем дружит. Пару раз вечером видел, как из ее кампуса выходит парень, как две капли воды похожий на нее. В тот вечер, когда убили Трикстера, я тоже следил за ней, — многозначительно протянул он и мерзко улыбнулся.

— Хочешь сказать, ты знал, что пятеро подонков насилуют девушку, и ничего не предпринял?! — заорал я на коллегу.

— Не пори чушь. Я, конечно, не святой, но знать не знал, что там происходит. У меня нет крыльев, чтобы подсматривать за людьми, находящимися на десятом этаже. Да и музыка скрывала все посторонние звуки.

— Что ты видел? — процедил я, усилием воли сдерживая себя, чтобы не вцепиться ему в горло, как бешеный волк.

— Я видел, как девчонка выбежала из дома Трикстера и уехала, взвизгнув тормозами. Спустя час ушли его дружки. Я уже хотел покинуть пост, но Ава вернулась. В тот вечер я все и узнал.

— Как?

— В дом вошла девушка, а вышел парень. Я его сначала чуть не пропустил, ведь на нем была другая одежда, однако парнишка зашел в тот самый переулок, где Ава оставила мотоцикл, и уехал на нем. Я поднялся в квартиру Трикстера и увидел, что он сотворил с сынком судьи. То еще зрелище, скажу я тебе. Поэтому, когда мы получили сигнал о происшествии, я вызвался лично вести это дело.

— Неужели Трикстеры действительно не захотели расследовать такую жестокую расправу над единственным сыном? Не верю, что они хотя бы не подозревали о его увлечении запрещенными веществами.

— Знаешь, что заявила его мамаша нашему капитану после того, как я доложил о первых результатах расследования? Дословно не скажу, но суть такая: «Пока Дональд был жив, нам приходилось мириться с тем, что он позорит имя Трикстеров, и покрывать все его выходки. Мы не могли допустить, чтобы электорат узнал о его связях с преступным синдикатом, грабежах мелких магазинов и заправок. Вы не представляете, скольких сил и денег нам стоило закрыть всем рты. Даже своей смертью он решил испортить нам карьеру! Если журналисты пронюхают о том, как его убили, — нам конец». Мать века, черт побери! Мы с капитаном даже не знали, как реагировать на такую речь.

Реакция родителей на смерть наследника потрясла и меня. Я всегда считал, что люди у власти охотно потакают своим детям и встают на их защиту при любом раскладе.

— Теперь ясно, почему дело закрыли с формулировкой «убийство в ходе ограбления» и отправили в разряд раскрытых, — протянул я. — А как же групповое изнасилование? О нем ты не докладывал?

— Ты правда думаешь, что Ава Твинн — единственная жертва этих подонков? — искренне удивился моей наивности Беркли. — Нам велели припугнуть Твиннов, если они начнут поднимать бучу, но, как ты знаешь, они промолчали, чем несказанно всех удивили.

— Поэтому Трикстеры объявили ее невестой?

— Ага, а мы не стали дотошно допрашивать их, так, побеседовали и все. К тому же, сам понимаешь, меня устроил такой расклад. Если бы Трикстеры сами так удачно все не прикрыли, пришлось бы что-нибудь придумывать.

— Хорошо. Ты убедился в том, что Адам существует. Почему же сразу его не прижал?

— Ты плохо слушаешь. Во-первых, со слов старика, по условиям сделки жертв должно быть пять. Во-вторых, я столько натерпелся от вот таких богатых ублюдков и их родителей, поэтому решил немного подсобить Аве.

— Так это ты наносил им раны ножом и вырезал знак?

— Ага, и гениталии отрезал. Моя придумка. Классный штрих, правда? — хохотнул он, явно довольный собой. — С Миколсоном помог. Она достаточно поверхностно полоснула его по горлу, не задела нужную артерию — пришлось добить. Правда, чуток перестарался и наделал много дырок в ублюдке. Только с последним, с Пейджем, за ней не успел, сама управилась. Меня в тот день вызвали на другое место преступления, и я никак не мог следить за ней.

— Прекрати говорить «она убила», ты же сам знаешь, что это дело рук Адама.

— Окей, как скажешь. Буду говорить «он», раз тебя так задевает формулировка.

— Значит, ты специально подчистил все сведения об Адаме, еще до майских убийств?

— Конечно. Я ведь возглавлял следствие и позаботился, чтобы в материалах отражались исключительно «правильные» факты. Все шло просто прекрасно, пока…

— Пока я не приехал с версией о Чистильщике?

— Ну да. Я сначала подумал, ты в курсе всей истории. Если я смог раскопать, то и ты тоже. Даже подумывал убить тебя где-нибудь в темном переулке, особенно после твоего заявления о Последователе, ребенке либо Чистильщика, либо одного из следователей. Думал, ты мне так намекаешь, что тебе все известно. Но потом я понял, что ты идиот, да еще и втюрился в подозреваемую. На мой вкус, она страшновата, но любовь, как говорится, слепа.

Я сжал кулаки. Так и хотелось набить его самодовольную морду, но вместо этого я нажал на кнопку, вызывающую конвой. Я не был уверен, что мой трюк сработает, — все-таки я не сотрудник полиции Сиэтла. Оставалось надеяться, что за два месяца я тут примелькался. «Мне нужно выиграть совсем немного времени».

Когда двое конвоиров зашли, я объявил уверенным тоном:

— Детектив Майкл Беркли, вы обвиняетесь в пяти убийствах: Дональда Трикстера, Свена Миколсона…

— Ты сдурел?! — заорал Беркли.

Я продолжил, не обращая внимания на его вопли:

— …Фрэнка Питерса, Брайана Хьюза и Марка Пейджа. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Полицейские замялись, не зная, что им предпринять, но тут Беркли кинулся на меня и начал душить:

— Ты же знаешь, как найти Зверя! Он рассказал тебе! Скажи мне, или я убью тебя!

После того, как упирающегося Беркли увели, я проводил Аву к машине отца, позвонил лейтенанту Райту и попросил его срочно прилететь в Сиэтл.

Вероятно, в моем голосе он уловил что-то, и это заставило его бросить все дела и исполнить мою просьбу. Стивен был мне вторым отцом, и я доверял ему, поэтому рассказал все, что узнал от Адама и Беркли, опустив лишь отдельные подробности. Вместе мы придумали нормальную версию без мистических вкраплений и изложили ее на следующий день начальнику Беркли. Наши слова подтвердила обещанная Адамом посылка с уликами. С тяжелым сердцем капитан полиции Сиэтла выписал ордер на обыск в доме детектива Беркли.

В гараже в тайнике полицейские обнаружили нож, которым детектив наносил раны жертвам и отрезал гениталии. Честно говоря, я не ожидал, что он оставил столь серьезную улику против себя. Все же Беркли — коп с многолетним стажем, и такой промах непростителен. Видимо, он считал, его никто не заподозрит. Однако после обыска Беркли не стал отрицать свою роль соучастника преступлений и объяснил, почему он не избавился от ножа:

— Я не мог уничтожить орудие, мою потенциальную визитную карточку после обретения бессмертия. У Чистильщика это были бритва и метка, а у меня — нож и отрезанные гениталии.

После заключения экспертов, что отпечатки пальцев с письма и бритвы совпадают с неизвестными отпечатками из дома Трикстера и с других мест преступлений, Адама официально объявили в розыск.

Я вернулась в свой облик и почувствовала пустоту. В мои плечи вцепился детектив Беркли и что-то заорал прямо мне в лицо. Я хотела оттолкнуть его, чтобы он случайно не причинил вред ребенку, но обнаружила, что моя сила испарилась вместе с Адамом. Я стала обычной слабой девушкой. На мое счастье, Джек быстро отошел от шока и оттащил от меня изрыгающего бессвязную речь и проклятья Беркли. Глядя на отчаявшегося детектива, я вспомнила, где его раньше видела — в Даун Крике два года назад. Это он сидел в кафе и делал вид, что читает газету. Видимо, шпионил за мной и Адамом.

Меня отпустили за неимением прямых доказательств причастности к убийствам, но попросили не покидать границы округа. Из Сиэтла после допроса меня забрал отец, и всю дорогу мы с ним молчали, думая каждый о своем.

Когда мы приехали домой, мать бросилась к нам узнать, как все прошло. Я обняла сначала ее, потом папу, как делала в детстве.

— Мам, пап, Адама больше нет, — выдавила я. — Он ушел. Навсегда. Теперь я — это просто я.

Родители расплакались, но непонятно, от облегчения ли, или их потрясла смерть Адама. Я пока не стала рассказывать им подробности. Им рано знать, что фактически он даже не умер, а прекратил существование во всех мирах. Его душа просто растворилась в моей. Лишь таким способом, как оказалось, можно расторгнуть договор — уничтожить душу того, кто заключил сделку. Плюс Адам догадался еще об одном условии: день и час разрыва контракта должны совпадать с моментом его заключения. В другое время полноценного слияния не вышло бы. Теперь я свободна и смогу прожить обычную жизнь и умереть в положенный срок.

Я медленно поднялась на второй этаж. Постояв пару минут перед кладовкой, которую Адам считал своей «берлогой» в те дни, когда я трансформировалась в мужскую ипостась, я пошла к себе в комнату. Зеркало услужливо отразило беременную девушку с печальными глазами. Устроившись с комфортом на подоконнике, я позволила себе в последний раз подумать о том, о чем никто и никогда не должен узнать.

В тот день, когда мы в последний раз встречались со Зверем, я разговаривала с ним в теле Адама. Тогда дух намекнул ему о моей беременности. Ума не приложу, как он это понял спустя несколько часов после изнасилования. Но Адам не знал еще кое-чего: брошенная Зверем фраза относилась не только к ребенку, но и к моей тайне: альфой была я. Бедный Адам так и не понял, что, полюбив меня еще в чреве матери и признав полноправной личностью, он поменялся со мной местами и стал не более чем альтер эго. Однако, как оказалось, и я не все знала. Рассказ Адама о том, что у него осталась автономная часть памяти, а также о его способности манипулировать моими воспоминаниями и ограничивать мой доступ к своим мыслям и снам, потряс меня. Видимо, из-за этих остаточных способностей альфы Адам считал себя основной личностью.

— Милый, милый Адам, — с нежностью прошептала я, — ты думал, что совершил все преступления по своей воле, но ошибался. На самом деле ты не принимал ни одного решения об убийстве. Ты также не повинен и в избиении Питера. Да, технически все совершил ты, но лишь потому, что тебя заставила я. Прости меня.

Запоздалая слеза прочертила линию на щеке. Лишенный воспоминаний Адам стал таким, каким должен быть альтер эго, — кроткой душой, художником, невинным агнцем. Негативные эмоции, которые он якобы испытывал, принадлежали мне. Да, он всегда беспокоился обо мне и, как выяснилось, из-за этого стирал кое-какие нежелательные воспоминания, мог вспылить, сказать неприятную вещь, но никогда никого и пальцем не тронул бы.

До того, как мои руки обагрила кровь Дона и я получила полную власть над нашим общим телом и доступ ко всем, как я полагала, воспоминаниям, трансформация проходила несколько хаотично и мною по большей части неосознаваемо. Теперь я поняла почему. Бесконечная череда проекций, иллюзий и корректировок моих воспоминаний запутала меня. Лишь в критических ситуациях власть возвращалась в мои руки, и я натравливала Адама, как цепного пса, на тех, кто меня обидел.

История с изнасилованием показала, что не страх является катализатором перевоплощения. Сопоставив все известные теперь в мельчайших подробностях факты, я пришла к выводу, что причина перехода — гнев. Этим объясняется отложенный эффект моих действий, особенно в случае с Дональдом. Если бы я сразу почувствовала ярость, то убила бы их всех на месте. Но я испугалась, и страх заблокировал мои способности. Только после обретения полного контроля и всех знаний я смогла убивать и контролировать процесс в облике Адама.

Почти все время, пока длилась моя вендетта, я жила в теле Адама и возвращалась в Аву, исключительно когда выходила из дома, чтобы соседи видели, что я гощу у родителей. Однако перед смертью каждому из подонков, кроме Миколсона, выпала честь лицезреть, как я преображаюсь. Они должны были знать, кто их убийца и за какие грехи они расстаются с жизнью. Увиденное парализовывало их на несколько мгновений и давало мне шанс практически без сопротивлений с их стороны перерезать им горло. Я уезжала, не дожидаясь, пока они умрут. Кто ж знал, что больное воображение Беркли толкнет его на дополнительные штрихи к моим убийствам?

Я стыдилась того, что поддалась искушению, окончательно подчинила Адама своей воле, позволила ему жить в иллюзии прежнего главенства и стирала из его памяти ненужные подробности, потому что меня поглотила ненависть. Вот только время показало, что и Адам был мне под стать. Взять хотя бы его замысел с расторжением договора.

В начале осени Джек часто приезжал навестить меня в Даун Крик. Постепенно мы стали близкими друзьями, много разговаривали, гуляли, рассказывали друг другу о детстве. Я чувствовала себя в безопасности в его присутствии. Джек охранял и защищал меня, как когда-то Адам, и вовсе не потому, что обещал. Я знала, что он любит меня и надеется на совместное будущее. А я почему-то медлила с признанием, хотя отвечала ему взаимностью.

Родители сначала не слишком обрадовались продолжению нашего знакомства, но вскоре Джек покорил и их сердца. После завершения дела о серии убийств «золотых мальчиков» он съездил в Питтсбург, подал в отставку и переехал в Сиэтл, чтобы быть поближе ко мне. Марта, его бывшая коллега и подруга, была в восторге и всячески намекала на свадьбу при каждом удобном случае. Джеку предложили работу в большом детективном агентстве.

Беркли в итоге предъявили обвинения в надругательстве над телами Миколсона (хотя он был еще жив, когда ему наносили колотые раны и лишали его достоинства, полицейскую солидарность никто не отменял), Питерса и Хьюза, превышении должностных полномочий и незаконном закрытии уголовного дела, но после психиатрической экспертизы признали сумасшедшим. В общем, все решилось довольно тихо и полюбовно. Джек при содействии своего лейтенанта и его друга, капитана полиции Сиэтла, сдержал слово, данное Адаму: никто не узнал о моей причастности к этому делу.

Из-за смерти Адама мы сильно сблизились с мамой, особенно после одного разговора, который расставил все точки над i.

В конце сентября мы с ней ужинали вдвоем, и неожиданно мама попросила меня:

— Ава, ты можешь рассказать мне, как не стало Адама? — Она расплакалась. — Бедный мальчик, я с самого рождения была так несправедлива к нему!

Я опешила. Почему-то всю жизнь мне казалось, что родители узнали о существовании Адама только в день моего шестилетия. «Наверное, это одно из подправленных воспоминаний», — догадалась я и постаралась сосредоточиться на остатках памяти Адама. Спустя пару мгновений я нашла нужное. Так и есть, на праздничном торте красовалась надпись «С днем рождения, Ава и Адам», а не «С днем рождения, Ава», как я считала все время. «Теперь понятно, почему я помню тот день урывками. Адам еще не научился правильно корректировать память, поэтому воспоминания выглядят как из рук вон плохо смонтированный фильм».

— Мама, так ты с самого начала знала о том, что нас двое в одном теле? — пребывая в шоке от восстановленной информации, спросила я.

— Конечно. Разве могут подобные вещи ускользнуть от внимания матери?

— И, несмотря на это, ты всю жизнь пыталась доказать мне, что Адам — не более чем моя галлюцинация?

— Прости меня, доченька, я думала, что так защищаю тебя, и если притворюсь, что ничего не вижу, то ты станешь нормальной, как все дети.

Мне захотелось наговорить гадостей матери, уязвить ее посильнее за все те годы, когда она заставляла меня думать, что я сумасшедшая, однако я удержалась. Теперь, когда носила под сердцем малыша, я не могла осуждать мать за желание защитить единственное чадо от того, чего она не понимает. К тому же за последние недели мама очень изменилась, я решительно не узнавала в ней человека, с которым жила бок о бок почти двадцать лет. Словно она тоже пережила перевоплощение вместе с Адамом.

Я положила руку ей на плечо.

— Я тебя прощаю. Откуда ты могла знать, что мы такое? Давай забудем о прошлых обидах. Лучше расскажи мне, как вы с папой познакомились и почему переехали именно в Даун Крик.

— Ты никогда не интересовалась этой частью семейной истории.

— Раньше я была маленькой эгоистичной девчонкой, которую больше всего на свете волнует контроль Адама. Теперь его нет. К тому же историю бабушки я знаю, а вашу — нет. Надо же мне что-то будет рассказывать малышу.

«Не истории же, как мама убивала плохих дядей», — усмехнулась я про себя и погладила живот.

— Хорошо… Знаешь, если подумать, вся наша история какая-то мистическая. Мы с Чарльзом познакомились в мае восемьдесят восьмого года на концерте «Пинк Флойд» в Филадельфии. Представляешь, твой папа в молодости увлекался роком! После концерта он пригласил меня на чашку кофе в ближайшее кафе. Мы разговорились и обнаружили, что учимся в соседних городах. Сначала Чарльз писал мне письма, что я считала весьма романтичным. Он был таким милым и застенчивым, и я не смогла не влюбиться в него. Я первая приехала к нему на выходные, поскольку поняла, что сам он никогда не решится. С тех пор каждый уик-энд мы встречались.

— А папа сказал, что познакомился с тобой в поездке по стране, — хихикнула я.

— Все родители считают своим долгом скрывать от детей «бунтарское» прошлое. Видимо, папа решил, что поездка по достопримечательностям — более предпочтительное место для знакомства с будущей женой, нежели рок-концерт.

Я закатила глаза в ответ на такое старомодное объяснение и стала слушать дальше.

— Мы поженились в августе восемьдесят девятого и осенью переехали в Джефферсон. Папина мама, София, сразу приняла меня как родную, и я ответила ей взаимностью. Вскоре свекровь заболела, мы с Чарльзом сильно переживали, но победить рак было не в наших силах. За несколько дней до смерти София позвала меня, когда муж ушел на работу, и попросила убедить Чарльза переехать в другой город, как можно дальше от этих мест, после ее кончины. Я удивилась, но расспрашивать не стала — у бедняжки и так оставалось мало сил. И пообещала сделать все возможное.

— А что удивительного в этой истории, кроме желания бабушки, чтобы вы уехали?

— Потерпи немного… После смерти свекрови начали происходить загадочные события. Правда, я поняла их значение только спустя время. Где-то через три недели после похорон мне пришло письмо от однокурсницы, живущей в Даун Крике. Как ее занесло в другую часть страны, я не интересовалась. Немного удивилась, конечно, откуда ей известен мой нынешний адрес, но потом решила, что упоминала в разговорах с ней, где живет Чарльз. В колледже мы были довольно близкими подругами. Она очень красочно расписывала свой маленький городок, и я подумала: вот он, подходящий шанс выполнить волю свекрови! Она мне даже фото прислала, и я просто влюбилась в это место. Удивительно, но Чарльза не пришлось долго уговаривать. Наверное, он и сам хотел уехать из города, где каждый уголок напоминал ему о любимой маме. Мы нашли этот чудесный домик с помощью той самой подруги, и уже День труда девяностого года мы отмечали здесь.

— Классная история, — искренне сказала я и посмотрела на большое свадебное фото, висящее на стене.

Мама и папа на нем были запечатлены такими молодыми и счастливыми, что я невольно улыбнулась.

— Ну и где же обещанная мистика?

— Дело в том, что из-за переезда я не сразу вспомнила, что не поблагодарила подругу за помощь. Почти перед самым твоим рождением мне напомнил об этом Чарльз, предложив пригласить ее на ужин. И вот что странно: на конвертах не оказалось точного адреса, только название города. Тогда я решила расспросить соседей, не знают ли они мою подругу, но никто не мог припомнить ее имени. Тогда я обратилась к шерифу, с которым у мужа установились хорошие отношения после того, как Чарльз вылечил его долго болевший зуб. Шериф с радостью откликнулся на мою просьбу, но через пару дней сообщил, что женщина с такими данными здесь никогда не проживала.

У меня по спине пробежал холодок. «Неужели это все подстроил Зверь, чтобы мы вернулись в то место, где все началось, к истокам, и где ему будет легче контролировать нас?» Но с мамой, не знавшей всю историю, я не стала делиться подозрениями, а попросила продолжить дальше рассказ.

— Впервые я заметила, что с тобой происходят непонятные вещи, через неделю после родов. Я собралась поменять тебе подгузник, но обнаружила, что они закончились в детской, и спустилась за новой пачкой. Ты сильно плакала, поэтому я очень спешила. Вдруг я услышала, что плач прекратился и ты как будто засмеялась. Не дойдя до ванной комнаты, я вернулась и увидела вместо тебя мальчика, похожего на тебя, как отражение. Я жутко перепугалась, подумала, тебя кто-то подменил. Глупость, конечно, но тогда я была в таком ужасе, и это первое, что пришло мне в голову. Я снова бросилась вниз, только уже к телефону, чтобы позвонить Чарльзу и в полицию, но тут вновь услышала плач. Осторожно и медленно я поднялась в детскую, с опаской заглянула в кроватку и снова обнаружила в ней своего ребенка. Тогда я решила, что после родов моя психика дала сбой и все вылилось вот в такую галлюцинацию.

Я попробовала представить, как бы повела себя на месте мамы. «Я бы, наверное, впала в истерику или даже побоялась подходить к ребенку».

— В следующий раз трансформация произошла на моих глазах. Я купала тебя, и, видимо, вода оказалась слишком горячей. Ты яростно заплакала и превратилась в мальчика, и тот улыбнулся мне. От неожиданности я уронила тебя в ванночку и стала истерично звать Чарльза. Пока он бежал ко мне, чтобы выяснить, что случилось, Адам снова стал тобой и… раздвоился. Вероятно, он хотел показать, что беспокоиться не о чем. Когда Чарльз влетел в ванную комнату, он застыл от шока рядом со мной. Пока мы изображали соляные столбы, мальчик исчез, а ты начала захлебываться в воде. Это привело нас в чувство, и мы бросились спасать тебя.

«Бедные родители, — посочувствовала я маме и погладила ее по руке. — Как они вообще справились с таким потрясением?»

— У меня началась форменная истерика. Я хотела бежать к врачам, в полицию — куда угодно, лишь бы сделать свою дочь нормальной. Чарльз еле отговорил меня и сам осмотрел тебя — все-таки он врач, хоть и не педиатр. Ты была абсолютно здорова, за исключением этого нюанса. Мы проспорили всю ночь, и я сдалась перед доводами мужа, что никто не должен узнать об этом. С тех пор в моем сердце навечно поселился страх, и я придумала себе маску безупречной леди. Тогда никто не заподозрит, что у идеальных Твиннов есть такая постыдная тайна. Постепенно я срослась с этой маской и потеряла себя, стала жестокой не только по отношению к Адаму, но и к тебе, и к мужу. Прости меня, доченька! Я была неправа!

Мама опять горько заплакала, и я не знала, как ее успокоить. Кое-как выбравшись из-за стола, я налила ей стакан воды. Через четверть часа мама немного успокоилась и продолжила рассказ.

— Словно осознав, что пугает нас трансформацией, Адам стал все чаще появляться в виде двойника и таким образом успокаивал тебя.

— Наверное, это несильно помогло, да? — тихо спросила я.

— Как тебе сказать… К тому времени, как тебе исполнился месяц, я немного привыкла, но появилась ксенофобия. Понимая, что с возрастом это не пройдет, мы с Чарльзом решили подстраховаться и оформили сертификат о рождении и на Адама. Нам стоило больших денег подкупить заведующего в больнице, чтобы он подтвердил, что детей двое.

— Неужели он даже не поинтересовался, зачем это вам?

— Доченька, за такую сумму, какую ему отвалил твой отец, он бы подтвердил и не такое… Моя ненависть достигла апогея, когда ты избила соседского мальчишку. Я видела в окно, как все произошло. Ты качалась на качелях в новеньком белом платье. Это был мой ритуал — на каждый день рождения шить тебе красивую одежду. Парнишка подошел к тебе и начал обзывать. Сначала ты не реагировала на его насмешки, но потом вдруг резко встала и толкнула его, пока оставаясь собой. Но даже упав, мальчик не перестал оскорблять тебя. Тогда ты начала пинать его и трансформировалась в Адама. Жуткое зрелище: мальчик, которого я ненавижу всей душой, в твоем новом платье изо всех сил избивает ребенка ногами в белых сандаликах. Я побежала в сад, но не чтобы защитить соседского парнишку, а чтобы спасти тебя, ведь если твоя жертва видела перевоплощение, то, скорее всего, нам придется переехать в другой город. Ему, может, и не поверят до конца, но слухи имеют способность распространяться со скоростью пламени, как это произошло после случая с Питером. К счастью, мальчик ничего не заметил. Я обработала его раны и сказала: «Я видела, как ты первым начал задирать мою дочь». Мальчик все понял и ничего не разболтал — наверное, не захотел, чтобы узнали о том, как его побила девочка младше его на два года.

«Интересно, как бы отреагировала мама, если бы узнала, что Адам не виноват в избиении мальчишки? Что это я жестокое создание, не терпящее и тени оскорблений…»

— Когда тебя обидел Питер, я понимала, ты и твоя половинка так дело не оставят. Я видела, как ты ночью выскользнула из дома с битой, и все, чем могла помочь, — это увести Чарльза пораньше спать, заверив его, что ты у себя в комнате. Он мне, слава богу, поверил. В тот вечер я хотела признаться тебе, что все знаю, и отговорить тебя, но струсила… Когда ты начала встречаться с Доном и приезжала настолько влюбленной и счастливой, что перестала говорить о «брате», я вздохнула с облегчением и решила, что ты «вылечилась». Поэтому мы с отцом и терпели все его выходки. Ну а дальше тебе все известно. Узнав, что с тобой сотворили эти нелюди, я решилась попросить помощи у Адама. Кто-то должен был отомстить за тебя, а мы с отцом не имели такой возможности. Пока ты ходила в облике Адама, я много общалась с ним и поняла, насколько несправедливо относилась к нему. А теперь его больше нет, и некому защитить тебя.

Мама снова заплакала. Меня тронули ее рассказ и признание, поэтому я крепко ее обняла, насколько мне позволял живот, и пробормотала:

— Мам, не плачь. Адам позаботился обо мне. Теперь у меня есть Джек, а скоро еще родится сын. Все будет хорошо. Спасибо, что все мне рассказала.

В ответ я кратко обрисовала, как исчез Адам, утаив истинную причину.

Хоть мама и объяснила, почему ее отношение к домочадцам не отличалось душевностью, я все же не могла не спросить.

— Это из-за привычки быть леди ты мне сказала те болезненные слова после… — я запнулась, — после зачатия малыша?

Мама с удивлением посмотрела на меня.

— Что ты, дочка! Да я бы никогда подобного даже не подумала бы, не то что вслух произнести! Я же сказала, что просила Адама о помощи.

— Ну и?..

— Это Адам нам с отцом велел сказать так тебе.

— Что?!

— Когда ты приехала из Сиэтла вся в синяках и слезах, появился Адам, и я попросила его защитить тебя. Он согласился и приказал нам не обращаться в полицию ни при каких обстоятельствах. Сказал, сам во всем разберется.

«Вот тебе и агнец! — мысленно рассмеялась я. — Мое восхищение, альфа! Всех обвел вокруг пальца: и родителей, и Зверя, и даже меня!»

В день моего двадцатилетия с утра неожиданно разошлись тучи, висевшие над городом последнюю неделю, и выглянуло ласковое ноябрьское солнышко. День обещал быть ясным, и я пригласила Джека на пикник возле старого дуба. Мне хотелось провести этот день с ним, к тому же мне давно следовало сдержать обещание, данное ему Адамом, — рассказать о жизни Чистильщика. Я подумала, что в такой прекрасный день самое время выполнить уговор. Джек и так ждал слишком долго.

Когда мы расположились на берегу реки под сенью древнего исполина, он вручил мне красиво упакованный сверток.

— В прошлый раз, когда я сюда приезжал, мне стало не по себе, — признался Джек.

— А я здесь всегда чувствовала себя спокойно, — с улыбкой сказала я и с грустью добавила: — Мы с Адамом часто приходили сюда в детстве поиграть или просто посидеть на берегу реки. Еще до того, как узнали, что здесь логово Зверя, мы устроили тайник в корнях дерева.

— Как раз теперь есть что в него положить, — сказал Джек. — Разверни.

Я в предвкушении содрала подарочную бумагу и обнаружила свою бритву. Она блеснула лезвием, будто здороваясь со мной.

— Спасибо, Джек, но, право, не стоило.

Мне почему-то было неприятно снова держать орудие убийств в руках. Эта страница моей жизни уже перевернута, и я не хотела возвращаться в прошлое даже мысленно. «Неужели он выкрал ее ради меня?» Другого объяснения я не смогла придумать.

— Я же обещал, что верну ее тебе! — радостно произнес Джек, не заметив, как я напряглась. — Но это еще не все. У меня есть и другой подарок.

Он пошел к машине, а я быстро сунула бритву в тайник. Пусть лежит там, больше она мне не нужна.

Джек вернулся с объемным пакетом в руках. Когда я в него заглянула, обнаружила красивое голубое одеяльце для младенцев и рамку для фотографии.

— Это для вашего с сыном первого совместного фото, — смущенно пробормотал Джек.

Я не удержалась и поцеловала его в щеку. Он покраснел как рак и спросил:

— О чем ты мне хотела рассказать?

— Не о чем, а о ком! — немного торжественно провозгласила я. — Я хочу, чтобы ты узнал всю историю Тома как она есть.

— Ты уверена, что нужно говорить об этом в такой день? — забеспокоился Джек.

— Конечно, дурачок. Я же сама предложила.

Я начала рассказ с молодых лет Тома, когда он служил на флоте и был, в сущности, неплохим человеком. Как встретил будущую жену, и это знакомство перевернуло всю его жизнь. Он стал другим и пожелал просто быть с любимой. Он наивно полагал, что сможет не отнимать жизни людей, но злой дух подстроил так, чтобы Том убил собственную дочь — ошибку молодости. Так будущий Чистильщик понял, что ему не избежать судьбы, и стал строить план по расторжению сделки. Он выбирал в качестве жертв женщин, чья жизнь не имеет ценности в его глазах, убедив себя, что спасает их души от смрада земного существования. Несмотря на составленный план, Том все же оставил себе путь к отступлению и, преодолев отвращение, зачал дитя насилия. Так на свет появился мой отец. Однако в решающий момент Тому не хватило силы духа убить себя для перерождения, расстаться с любимой женой и детьми, поэтому он просто стал помогать матери внебрачного ребенка. Находясь на смертном одре, он понял, что ангел смерти, слуга и пособник Зверя, пришел не просто так. Как только Том умрет, дух заберет его душу в адское пламя навсегда за дерзкую попытку разорвать договор. Но Тому повезло. Он почувствовал, что зародился новый сосуд для перерождения, и, если успеть лишить себя жизни, то можно ускользнуть от страшной расплаты. Что он и сделал, перехитрив ангела смерти…

Джек внимательно слушал меня, не перебивая. Когда я закончила рассказ, на его глазах выступили слезы. Он обнял меня и поблагодарил.

В этот момент я ощутила страшную раздирающую боль, а по ногам потекла кровавая жидкость. Я поняла, что по какой-то причине воды отошли раньше времени и жуткие приступы боли — это схватки.

— У меня отошли воды! — прокричала я Джеку прямо в ухо, отчего он вздрогнул. — Я рожаю!

Джек в мгновение ока вскочил на ноги и помчался к машине.

— Я сейчас вызову «девять-один-один»! Они приедут через десять минут и отвезут тебя в больницу!

Это был хороший и правильный план, но я чувствовала, что у меня нет даже пяти минут — ребенок собирался познакомиться с мамочкой прямо сейчас. Я осознала, что роды слишком стремительные и так не должно быть. «Некогда рассуждать о невозможности происходящего! Нужно спасти малыша во что бы то ни стало!» Паника накрыла меня с головой, и я закричала:

— Джек, тебе придется принять роды!

Он вернулся ко мне с перепуганным видом.

— Связи нет. Я не могу позвонить ни твоей маме, ни в службу спасения. Я не знаю, что делать. Нам рассказывали когда-то давно в академии о вероятности таких случаев, но мне никогда не доводилось…

— Выбора нет! Он должен выжить любой ценой!

Джек засуетился, пытаясь выбрать для меня более удобную позу. Я почувствовала, что малыш уже на подходе, и, вспомнив курсы, начала тужиться.

— Я вижу головку! — услышала я удивленно-восторженный голос Джека. — Постарайся, милая, осталось совсем чуть-чуть! Ты молодец!

Я старательно дышала и тужилась и наконец ощутила, как ребенок покинул меня… но не услышала его крика.

— Почему он молчит?! — в панике спросила я Джека и из последних сил приподнялась на локтях.

Он бережно держал в руках новорожденного.

— Прости, Ава, я не знаю, что произошло, но он не дышит, — прошептал Джек, и слезы заструились по его лицу.

Я протянула руки.

— Дай мне его.

Джек аккуратно положил мне на грудь ребенка. Сын был таким крошечным, таким беззащитным, с абсолютно белой, как алебастр, кожей. Я погладила его холодные как лед маленькие пальчики на руках и ногах и оцепенела от горя. План Адама провалился.

— Зачем мне счастливая жизнь без моего малыша? Я хочу, чтобы он дышал! И сделаю все что угодно ради этого! — пробормотала я, не осознавая, что произношу те же слова и почти в таких же обстоятельствах, как и первый Адам.

В этот момент краем глаза я увидела появляющееся свечение. «Пожаловал Зверь», — поняла я и воспрянула духом, когда услышала у себя в голове вкрадчивый голос.

— Хочешь вернуть сына к жизни?

Я скосила глаза на Джека. Видит ли он Зверя? Но возлюбленный сидел возле меня, обхватив голову руками, и никак не реагировал на появление духа. «Значит, его вижу только я и слышу его голос в голове».

— Правильно думаешь, — снова промурлыкал Зверь. — Не будем вмешивать в наши дела смертных.

— Чего ты хочешь взамен? Мне нечего предложить тебе.

— Неужели?.. Давай заключим новую сделку? Я ведь всемогущ, знаешь ли, и мне ничего не стоит вернуть его на пару минут, чтобы у тебя хватило…

— …времени переселиться в него, — закончила я предложение.

— Недаром ты моя любимица, — признался Зверь. — Такая умница, не то что твое альтер эго.

— Пообещай, что он не будет таким, как мы! — потребовала я, удивляясь самой себе, поскольку ситуация не располагала ставить условия. — Никаких жертвоприношений, просто моя душа в обмен на его жизнь.

— Обещаю, — как-то быстро согласился Зверь, но мне уже было все равно — озвученные условия сделки даже он не может изменить.

— Тогда я согласна.

— Ты знаешь, что делать, — произнес дух и исчез.

Я протянула руку к тайнику, и пальцы сжали бритву. В моем распоряжении осталась всего пара мгновений.

— Джек, — позвала я друга и возлюбленного. — Джек, посмотри на меня.

Он повернул ко мне заплаканное лицо.

— Прости меня, Ава. Я не смог спасти его.

— Ш-ш-ш! — остановила я его, чувствуя, как зашевелился ребенок на моей груди. — Все хорошо, любимый, все хорошо.

У Джека от радостного удивления расширились глаза — впервые я назвала его любимым.

— Пообещай мне позаботиться о моем малыше, Джек.

— Но он…

— Просто пообещай.

— Хорошо, — сказал ничего не понимающий Джек и тут заметил, что ребенок дышит.

— Он дышит, Ава! Слышишь? Он дышит!

— Я люблю тебя, Джек, — прошептала я и быстрым движением руки перерезала себе горло.

— Не-е-ет! — последнее, что я услышала в этой земной жизни.

— Будь счастлив, — прошептала я, собрав остаток сил.

Где-то рядом блеснули красные огоньки и погасли одновременно со светом в моих глазах.