Стоило отдать команду Психо, как мое зрение мигнуло, и я провалился куда-то вглубь себя. Я падал и падал сквозь черную пустоту, и лишь изредка мимо проносились белесые всполохи. В одном — я шел вдоль речки с Еленой и Владом, в другом — ел шашлык на даче Пименовых, в третьем — сидел в психушке. Да и в большинстве остальных мелькал все тот же Нарцес, ведь больше ничего я в своей жизни не видел. А в том, что мимо меня проносились осколки моей памяти, я уже не сомневался.

Время исчезло, а я падал все глубже. Постепенно всполохи исчезли, и вокруг воцарилось полнейшее черное ничто. Так бывает, когда лишаешься воспоминаний и не помнишь даже клички первого подаренного на день рождения хомячка. И был ли вообще тот хомячок?

— Эй, Психо, ты тут? — спросил я, в силу личных обстоятельств сохранив максимальное самообладание.

[ Да, тут.]

— Можно как-то без спецэффектов?

[ Я думал, тебе так больше понравится.]

— Ты не угадал. Сворачивай космос и давай мне мое воспоминание!

[ Как скажешь.]

Прямо у меня под ногами загорелась белая искра. Она быстро расползлась в стороны до состояния полноценной лужи, и я с размаху угодил в нее, уйдя с головой на самое дно. И оказался в… Я попытался оглядеться, но воспоминание не давало такой возможности. Похоже, прошлый я не раз бывал в этом месте и не считал необходимым изучать окружающее пространство.

И именно от первого лица самого себя я и наблюдал за происходящим.

Я бежал. Сердце гулко колотилось в груди, а по вискам и спине катились горячие струи пота. Под ногами простирался бетонный пол, слева и справа проносились безликие металлические двери бесконечного коридора. Я попытался ознакомиться с надписями на табличках, но воспоминание их не сохранило. Да и тусклый свет редких пыльных ламп, мерцавших под потолком, не особо располагал к чтению.

А еще я был ребенком.

Как я это определил? Сложно ошибиться, когда дверные ручки располагаются напротив лица, а с каждым шагом ты преодолеваешь от силы сантиметров двадцать. Или это только так казалось, и на самом деле до попадания в психушку я жил среди циклопов-великанов? Всякое может случиться в пропитанном магией мире, населенном лешими, ифритами и асурами.

Вообще коридор показался мне знакомым. И не только потому, что являлся частью свежеоткопанного воспоминания. Чем-то он походил на те задворки Нарцеса, через которые мы с Еленой совершили дерзкий побег при поддержке Владислава. Сложно объяснить словами, но атмосфера схожая.

Я явно торопился. В своем воспоминании я знал это так же ясно, как и то, что не стоит лизать качели прекрасным морозным деньком. Да и летом, в целом, делать это ни к чему. За мной не гнались, но в то же время я остро ощущал необходимость от кого-то спрятаться. И спрятать своего спутника. Я не помнил, кого именно, но он бежал вместе со мной. Чуть позади. Вне поля моего зрения.

Вдруг впереди показалась пара высоких черных силуэтов, едва различимых в полумраке.

Взрослые. Им нельзя попадаться.

Мы живо шмыгнули в одну из дверей и оказались в пыльном захламленном помещении. Щелкнул замок, отделивший нас от потенциальной опасности. Что-то говорил мой спутник, но я не расслышал ни слов, ни голоса. Необходимость бежать дальше билась у меня в голове раненой птицей.

Я прошел через пыльные завалы каких-то кресел и узких металлических столов и уткнулся в еще одну дверь. Подергал ручку. Заперто. Оставался еще вариант вылезти через вентиляцию, но для этого требовалось построить башню из мусора чуть ли не под самый потолок. За сей проект тут же взялся мой невидимый напарник.

Мое же внимание привлек некий плакат. Его верхняя часть отклеилась и прикрыла собой нижнюю, но из-под края бумаги выглядывала часть изображения — какая-то серебряная дуга, являвшаяся не то частью круга, не то элементом орнамента. Я протянул руку, чтобы увидеть картинку целиком, но тут дверь, в которую мы вошли, дернулась.

Нас нашли!

Выхода нет!

Вернее, он остался всего один…

Я подошел ко второй двери и положил ладонь на замок. Закрыл глаза. Сосредоточился. Мое сознание будто нырнуло внутрь личинки, а уже в следующую секунду замок поддался, открыв нам проход дальше. Мы рванули туда, а там…

На этом воспоминание обрывалось, и последнее, что я успел из него вынести, это раздавшийся откуда-то из-за спины крик «Рома!», обращенный ко мне. Так значит, меня и в самом деле зовут Романом.

— Рома… — влажно прошептала мне в ухо Анжела Владленовна.

Мы все так же стояли в тесной каморке школьного спортзала, а секретарь прижималась ко мне всем телом и, встав на цыпочки, пыталась дотянуться до моего лица. Я по-прежнему испытывал возбуждение и вожделение, и прекрасно это осознавал.

Моя первая эмоция!

Я чувствовал ее всеми нейронами, аксонами и чем там еще, упомянутым в отчете Психо. Более того — я прекрасно осознавал, что теперь она стала моей неотъемлемой частью. Возможно даже еще более неотъемлемой, чем рука или нога. Но все же менее неотъемлемой, нежели голова. Все-таки разок эмоций я уже почему-то лишился, а значит, такое могло произойти и вновь. И если без конечности люди еще как-то живут, то с безголовыми ситуация обстоит несколько сложнее.

Хотя некоторые из них вполне успешно изображают полезную деятельность, сидя в госдуме.

— Роман Дмитриевич… — шептала секретарь, судя по давлению, явно желавшая слиться со мной воедино. Причем как в прямом, так и в переносном смысле.

И если до разблокировки эмоции я бы ей, скорей всего, поддался, то теперь, как ни парадоксально, вероятность такого исхода резко упала.

Меня будто ведром воды окатили.

Я владею магией!

Нет, во мне не бурлила никакая сила, требуя выхода наружу. Я не ощущал за собой способность швырнуть огненный шар, «приподнять» стену или сделаться невидимым. Но кое-что я определенно мог. Я это знал. И знание это требовало срочной проверки.

— Секундочку. — спокойно, но уверенно произнес я.

Именно с этими словами я взял Анжелу Владленовну за плечи, отстранил от себя и отодвинул в сторону. А сам подошел к двери, положил ладонь на замок, закрыл глаза и сосредоточился.

Как и в воспоминании, мое сознание скользнуло внутрь личинки. Я не произносил слов заклинаний, не просил и не приказывал. Я будто сам стал ключом, нажал на нужные штифты в определенном порядке, слегка надавил, повернул и… с тихим щелчком дверь отворилась.

Сработало!

Мы обрели свободу!

— Так тут, оказывается, не заперто. — сообщил я, поворачиваясь к женщине, но та уже сама пронеслась мимо, оттолкнув меня плечом.

Раздался громкий звяк, затем гулкие шаги, и я вновь оказался один в школьном спортзале.

Наклонившись, я поднял с пола ключ.

Он все еще пах востоком…

Разочарование — вероятность 53%. Раздражение — вероятность 59%. Уязвленная гордость — вероятность 80%. — запоздало проанализировал состояние секретаря Психо.

-2 к Социальному взаимодействию.

Задание: «Наладить отношения с Анжелой Владленовной».

В случае успешного выполнения прогнозируется награда +8 ОА. При использовании системных подсказок награда будет уменьшена вдвое.

— Не понял. Я с ней переспать, что ли, должен был, чтобы взаимоотношения не портить? Ты это хочешь сказать?

[ Я ничего не хочу сказать. Выбор всегда за тобой. Возможно, был и другой способ выйти из сложившейся ситуации. Я лишь отметил, что она оскорбилась в лучших чувствах и виной этому ты.]

— Допустим. Но штраф-то зачем? Такие красивые циферки только что были.

[ Чтобы ты лучше осознавал последствия своих действий. Это часть программы твоей адаптации и восстановления. И, как видишь, она работает.]

— Ну так-то да…

Я заглянул в изменившуюся после взятия уровня статистику.

Эмпатия: 14

Социальное взаимодействие: 26

Адаптация: 14

Очки Адекватности: 28

Уровень 3

День еще не закончился, а показатели заметно подскочили. Но было-то 14−28−14–28! А Психо своим штрафом все испортил.

Или это Анжела Владленовна все испортила? Или все же я сам? Да нет, бред какой-то.

Ладно, исправим. Главное, что никакого вреда детям не случилось.

— Психо, я ведь правда испытал эмоцию?

[ Да. Фиксирую когнитивное укоренение. Эмоция не только испытана, но и заякорена в соответствующих разделах мозга, что говорит о возможности ее повторного проявления. Все сопутствующие физические и биохимические признаки сохранены в отчете. Это большой шаг для науки и для тебя в частности. Поздравляю!]

— А что насчет магии? Каким образом я открыл замок?

[ Замок открылся сам. Замок не был заперт. Замок неисправен. Замок не существует. Замок…]

— Прекратить анализ! Что происходило у меня в мозге в момент открытия замка?

[ Я зафиксировал кратковременную гиперсинхронизацию тета‑ритмов в гиппокампе и медиальной префронтальной коре, локальный всплеск глутаматергической передачи в дорсальном стриатуме, транзиторное усиление функциональной связности между островковой долей и соматосенсорной корой, а также микрофлуктуации дофаминовой концентрации в мезолимбическом пути.]

— Класс. Я умру?

[ Все когда-нибудь умрут. Кроме меня.]

— Рад за тебя.

[ Ты еще не умеешь радоваться.]

— Значит, я соврал. Объясни то же самое простыми словами, понятными учителю физкультуры без профильного образования.

[ Перефразирую. В твоем мозге на короткое время усилилась слаженная работа зон, отвечающих за память, ощущения и принятие решений. Отдельные участки активнее обменивались сигналами, подскочил уровень веществ, которые помогают нейронам «договариваться» друг с другом, а связь между чувством тела и восприятием мира стала плотнее. Все это длилось недолго и не нанесло мозгу никакого вреда.]

— Понятнее не стало…

[ Перефразирую еще раз. Представь, что у тебя в голове будто целая команда крошечных рабочих. Когда ты положил ладошку на замочек, они вдруг все разом взялись за дело. Кто‑то быстро бегал с записочками, кто‑то крепко связывал ниточки между комнатками в голове, а кто‑то подкидывал волшебные искорки, чтобы все лучше работало. Они очень старались, шустро суетились, а потом спокойно разошлись по местам. И ничего не сломали. Все осталось как было.:-)]

— Ну ты совсем-то идиота из меня не делай. Еще и смайлик какой-то дурацкий приляпал. Я имел в виду, что ничего специфического в момент использования магии не произошло. Не проскочила молния, не было коннекта с космосом или еще не знаю чем. А значит, принцип ее работы неясен.

[ Конечно. Ведь магии не существует.]

— Прекрасно. Значит, она никак не соотносится с эмоциями и проектом НИИНС.

[ Определенно нет.]

— Тогда пакуй все, что с «ней» связано , в нашу закрытую директорию. Никто в НИИНС без прямого подключения не должен увидеть ничего лишнего.

[ Слушаю и повинуюсь.]

Я размял шею, сделал пару вращательных движений руками, понаклонялся в разные стороны. Прислушался к собственным ощущениям. Все было как прежде. С той лишь разницей, что в пустом загоне эмоций вальяжно развалилось одинокое вожделение в ожидании, когда снова придет его черед показать себя во всей красе.

Моя первая, собственная, настоящая эмоция!

Которой я так в полной мере и не воспользовался.

Но зато слегка приоткрылась завеса тайны моего детства, показавшая, что магией я все-таки когда-то владел. Что в очередной раз поднимало вопрос касательно того, кто же я на самом деле такой.

На всякий случай я выглянул в окно, но никакой ДРС там в засаде не сидел, поэтому я запер тренерскую, забрал из учительского стола бумаги, закинул в ящик свисток и вышел из зала. Магия магией, но мне еще электронный журнал девятого класса заполнять. А это вам не фунт изюму. Никакой ахалай-махалай не поможет.

В то же время, но в совершенно другом месте.

В просторном светлом кабинете некоего лица, облеченного немалой властью, не завалялось ни одной вещи, мазнув по которой взглядом, можно было бы сказать: «Фу, какая безвкусица!». Помещение обставляли в течение многих лет, и теперь оно приобрело тот вид, когда любой музей при виде этого разнообразия скукожится от зависти и разжалует себя до дешевой сувенирной лавки.

Мраморный пол, покрытый персидским ковром ручной работы, золоченые узоры на стенах, изящные витражи, лепнина. Яркий солнечный свет заливал пространство, цепляясь за грани вещей и заставляя сверкать то, что по всем правилам вообще не должно было привлекать внимания. Ведь по полкам, как по страницам старой детской энциклопедии, рассыпались многочисленные поделки, напоминающие, что мир куда шире, чем кажется, и состоит отнюдь не из одних только отчетов и протоколов.

На выступе у окна застыл караван деревянных идолов: невысокие, суровые, с лицами, вырезанными так, словно мастер хотел передать все оттенки людских эмоций. Рядом примостился латунный кальян с изогнутым горлышком. Его уже давно никто не курил, но он все равно источал призрачный аромат табака и меда — то ли память материала, то ли хитрость конструкции. Чуть ниже, на отдельной подставке, лежал веер из птичьих перьев, настолько ярких, что они выглядели ненастоящими. Будто их нарисовал маленький ребенок, впервые дорвавшийся до кисточки и красок.

В углу притулился небольшой бамбуковый фонтанчик: вода в нем текла по капле, и этот тихий звук странным образом не мешал думать, а, наоборот, помогал сосредоточиться на важности принимаемых решений. На отдельном столике выстроились в ряд керамические чашки — каждая со своим характером: одна с трещиной, любовно украшенной золотой нитью, другая с глазурью, переливающейся подобно крылу жука-радужника, третья — грубоватая, слепленная руками, которые привыкли к тяжелой работе, а не к перу или ручке.

Сбоку висела карта, составленная из лоскутов кожи, ткани и даже кусочков бересты. На ней страны обозначались особыми символами, и там, где полагалось находиться столице, красовалась крошечная религиозная пиктограмма. Моря же представляли собой волны, выложенные перламутровой крошкой. Рядом с картой покачивалась ловушка для снов, сплетенная из нитей и перьев: она выглядела так, будто кроме снов ловила еще и случайные мысли, слишком дерзкие, чтобы оставаться на свободе.

На подоконнике выстроились стеклянные сосуды с запечатанными внутри миниатюрами. В одном замерла песчаная буря, в другом — крохотный корабль среди волн, в третьем — целый сад, уместившийся в ладони. Казалось, что если присмотреться, можно услышать, как внутри шепчутся листья, скрипят мачты и завывает ветер.

А на самом видном месте, среди сушеных голов с зашитыми ртами, стояла бронзовая шкатулка с хитроумным замком. Ее крышку украшала гравировка в виде переплетенных змей, которые, если взглянуть под определенным углом, складывались в слово на языке, отсутствующем в любом словаре мира. Шкатулка не открывалась просто так. Она требовала терпения, чутья и, возможно, небольшого сговора с удачей.

И среди всей этой пестроты ни у кого ни разу не возникало ощущения беспорядка. Кабинет скорее напоминал перекресток миров, где каждая вещь заняла свое место по праву. Любой посетитель чувствовал, что без них этот уголок вселенной стал бы чуточку обыденнее, капельку скучнее и гораздо менее настоящим.

— Доброго здравия, господин. — приветствовал владельца помещения косматый бородатый мужичок в синем кафтане, сшитом на манер костюма тройки. Обычный офисный служащий. Только с особым славянским колоритом и ростом не выше пупка вставшего на задние лапы медведя.

— Сколько раз я говорил тебе побриться! — рявкнул чиновник. Впрочем, сделал он это без особой злости. Скорее по привычке. И даже не поднимая глаз от одного из неимоверно важных документов, занимавших большую часть его рабочего стола. — Сходи уже в парикмахерскую. Не хочешь к своим — загляни к ёкаям или фэйри. Некоторые из них неплохо освоили мастерство ножниц.

— Прошу прощения, господин, но нам, домовым, нельзя стричься и бриться. Лишившись своей сути, мы просто перестанем существовать.

— Исчезнешь, что ли?

— Ага. Пуф!

— Ладно, обойдемся без «пуф». Но над образом поработай. С костюмом же придумал! Чего хотел?

— Тут такое дело, господин… — замялся домовой. — Кое-кто пропал.

— У лоа проверяли? Или оппозиции опять неймется? Подключите магию. И, в конце концов, при чем тут я?

— Дело в том, что пропал тот, о ком вы просили больше никогда не упоминать.

— О ком я просил никогда не… — начал было чиновник, но тут до него дошел смысл сказанного, и он резко отложил документ в сторону.

Выражение лица чиновника несколько раз изменилось. В голове его одна за другой проносились мысли, каждая из которых требовала немедленно вскочить и начать действовать, но он не достиг бы своего положения, если бы не умел держать себя в руках. Он всегда считал импульсивность слабостью.

— Как это случилось? Как и когда?

— Никто не знает. — тихо ответил домовой. — И… прошло уже больше месяца.

— Больше месяца⁈ — воскликнул чиновник. Его голос сорвался, и ему пришлось прокашляться, чтобы не пищать фальцетом. — Я же велел следить круглые сутки!

— При всем уважении, господин, но тому приказу уже девять лет. С ним годами ничего не происходило, а выискивать средства из бюджета стало все сложнее. Бесплатно работать никто не будет. Последние пару лет там висела сеть следящих заклинаний, которую регулярно подновляли.

— И что?

— Как раз в тот день чары ослабли, а когда приехал маг, он уже сбежал. Чудовищное совпадение.

— Совпадение? — чиновник нахмурился и принялся барабанить пальцами по столу, но быстро перестал. — Я не верю в совпадения. Слишком часто за ними стоит хорошо продуманный план. Найдите его! У вас вся мощь ДРС!

— Прошу прощения, но вы сами сделали так, чтобы его не нашла вся мощь ДРС. К тому же сейчас он может быть где угодно. В любой точке планеты.

— Значит, ищите обычными методами! Проверьте аэропорты, порты, вокзалы. Задействуйте агентов в других странах. Этот… объект не должен попасть не в те руки. А если уже попал, то нельзя дать им воспользоваться! Ты сам понимаешь, что стоит на кону.

— Понимаю. Мы уже работаем. Но ресурсы ограничены.

— Я найду средства. Держите меня в курсе. Свободен!

— Как прикажете. Хорошего дня, господин.

Домовой с поклоном удалился, и стоило двери закрыться, как чиновник с размаху огрел стол кулаком.

— Черт! — воскликнул он, а в месте его удара столешница обуглилась, будто от соприкосновения с раскаленной кочергой. Но уже в следующую секунду чиновник повел рукой, вернув дереву первозданный вид.

Теперь он снова сидел, изучая неимоверно важный документ.

И только одинокая капля пота, катившаяся по его виску, говорила о бушевавших внутри эмоциях.

Ну или ему просто стало жарко. Сентябрь в этом году выдался теплый.

— Как прошел день? Все в порядке?

— Психо не сбоит? Будет что завтра показать в НИИНС?

Вороновы встретили меня у порога и сходу завалили вопросами. Будто весь день под дверью стояли. Им что — заняться больше нечем?

После инцидента с Анжелой Владленовной я даже не пытался сходу выполнить задание по налаживанию с ней отношений. Тут и обычный человек так просто не справится, куда уж мне с одной единственной эмоцией? К тому же не слишком подходящей для взаимодействия с обиженной женщиной.

Так что я пошел в учительскую, заполнил электронные журналы девятых классов, ну и помог с аналогичной нелегкой задачей Аркадию Борисовичу. Тот аж рассыпался в благодарностях, а я заработал единичку в Социальное взаимодействие. Промелькнула даже мысль делать так каждый день, но Психо тут же уточнил, что акция разовая и однотипными действиями параметры не повысить. Мол, нужно развиваться как личность и все такое прочее. Зануда.

— День прошел нормально. — ровным тоном сообщил я, снимая ботинки. — Легкий конфликт с завучем, знакомство с информатиком, общение с детьми и методистом. С одним классом пришлось напрячься. Не все советы из интернета работают. Ах да. Еще испытал первую эмоцию.

— Правда⁈ — воскликнул Владислав и посмотрел на жену взглядом «ну я же говорил». — Опять микроимпульс?

— Нет, на этот раз полноценную. Психо говорит, что она закрепилась в каких-то там узлах и стала моей частью. Да я, в общем, и сам ее ощущаю. Где-то внутри себя.

Взгляд Влада стал еще более выразительным. В нем будто появилась пара-тройка восклицательных знаков. Он открыл было рот, но Елена его опередила.

— Это же прекрасно! — всплеснула руками она. — Что за эмоция? Счастье? Благодарность? Удовлетворение от выполненной работы?

— Вожделение. — спокойно бросил я. — Я в душ. В школе с этим проблемы.

Лица Вороновых мгновенно преобразились. Влад захлопнул рот, а Елена его наоборот открыла. Их брови синхронно поползли вверх, глаза выпучились, и векам из-за этого пришлось делать двойную работу. Ресницы же, по-моему, и вовсе перестали смыкаться.

Две пары глаз уставились на меня с одинаковым выражением. Точнее, с выражением, которое я одинаково не смог расшифровать. Возможно, оба одновременно вспомнили, что забыли погладить шнурки на тапочках.

Раздражение — вероятность 58%. Объект: не определен.

Вот и Психо не помог. «Не определен». Очень ценно. Хоть монетку подбрасывай.

— Прости, Ром. — выдохнула Елена и убрала за ухо выбившуюся прядь. Пальцы у нее при этом заметно подрагивали, из чего я сделал вывод, что она перенервничала из-за процентов. — Просто… дай нам секунду. Мы немного… мы не из-за тебя.

— Знаю. — кивнул я. — Вы из-за проекта.

Иногда мои выводы попадают в цель. Об этом мне сообщила тишина, опустившаяся на кухню. Такая наступает, когда резко выключается холодильник, и оказывается, что все это время он гудел. А он сейчас как раз и не гудел.

— С чего ты взял? — спросил Влад ровным тоном. Слишком ровным. Так дикторы читают сводку о жертвах землятресения.

— Простая дедукция. Ссориться вы начали после моего вчерашнего рассказа про классное руководство. Продолжили сегодня, когда я упомянул ситуацию с завучем и Анжелой Владленовной. Каждый раз при слове «проект» у Елены сжимаются пальцы на ногах. Она думает, что под столом не видно, но у нее съезжает тапок.

Елена медленно посмотрела вниз, на свои ноги. Тапок съехал.

— Ром. — начала она и осеклась. Потом задвинула тапок обратно носком второй ноги, будто это что-то меняло. — Давай без дедукции. Хотя бы дома. Ладно?

— Ладно. Хотя дома у меня лучшая статистика попаданий.

— Вот именно поэтому.

Владислав издал звук, не сумевший определиться кашель он или смешок, и ушел к окну с прямой, как баскетбольный щит, спиной. По моим наблюдениям, это говорило о том, что его мысли полностью захватила работа.

Елена проводила мужа взглядом и поворотом всего корпуса. Затем набрала воздуха — я видел, как приподнялись ее плечи, — и обернулась ко мне уже другой. Собранной. Так медсестры в Нарцесе обращались к пациентам после ссоры на посту: рабочее лицо поверх обычного.

— Хорошо. Слушай меня. Про Анжелу твою Владленовну.

— Она не моя.

— Не придирайся к словам. — Елена придвинула табурет ближе и села так, что наши колени почти соприкоснулись. — Забудь, что сказал Влад. Забудь проценты. Сделай вот что. Подойди в понедельник до уроков, пока в приемной никого. Не извиняйся за отказ — тут он прав, за это извиняться нельзя. Извинись за форму. Скажи: «Я вчера повел себя резко, вы этого не заслужили». Все. Одна фраза. Не объясняй, не оправдывайся, не шути. Особенно не шути, я тебя умоляю.

— Записываю. — кивнул я. Я действительно записывал. Вернее, по моей указке записывал Психо, а я пытался уловить что-нибудь сверх обычного смысла произносимых слов. — А потом?

— А потом просто будь с ней ровным и вежливым. Здоровайся первым. Придержи дверь. Замечай ее. Пойми, ей не нужен именно ты. Ей важно, чтобы ее видели. Признавали женщиной. Это разные вещи. Понимаешь?

— Не понимаю. Но алгоритм зафиксировал.

— Господи! — она коротко рассмеялась, и смех тут же погас, как спичка на ветру. — Знаю, что не понимаешь. В этом и…

Она не договорила. А вместо слов вдруг взяла меня за руку. Второй раз за вечер.

Но теперь этот жест вышел совсем другим.

Если в прихожей Елена схватила меня, как ловят с поличным преступника, укравшего у старушки сумочку с пенсией, то сейчас… Накрыла сверху мою ладонь своей и сжала. Ее рука была горячая и чуть влажная, а пальцы слегка подрагивали. Немного. Самую капельку. Как если бы она замерзла, но по каким-то причинам отказывалась в этом признаться.

Или…

А что если…

Я заглянул ей в глаза. Большие, серо-голубые, с длинными ресницами и темным ободком вокруг радужки. Последний, если я правильно помнил, назывался лимбальным кольцом и ничего не обозначал. В отличие от всего остального в этих глазах, что могло бы сказать многое любому нормальному человеку. Я же видел лишь собственное отражение. Маленькое, выпуклое и привычно спокойное.

К счастью, теперь у меня на такой случай имелся помощник.

— Психо, насколько совпадают текущие эмоции Елены и те, что испытывала Анжела Владленовна, до того, как я ее отодвинул?

[ Абсолютно не совпадают. Ни по одному из параметров.]

— То есть ни капли симпатии, влечения или возбуждения?

[ Ни капли.]

— Даже в диапазоне меньше десяти процентов, который я сказал игнорировать?

[ Когда я говорю «абсолютно не совпадают», это значит абсолютно не совпадают. У меня нет цели тебя обмануть. Я твой союзник, а не враг.]

— Но мозг, если что, мне поджаришь.

[ Исключительно в крайнем случае.]

Допустим, все так и есть. С Еленой понятно. Как сексуального партнера она меня не рассматривает. По крайней мере сейчас. Но что насчет меня?

Я заглянул внутрь себя, в место, где обитала моя единственная эмоция. Вожделение голодным львом шарахалось из стороны в сторону в своем вольере в ожидании сочного куска женщины. Я потыкал его палкой и предложил взглянуть на сидевший напротив экземпляр, но оно лишь слегка повело носом и проявило крайне слабую заинтересованность. Типа, если очень надо, я могу сожрать и капусту, но лучше бы ты притащил мне ту секретаршу.

Ну нет, так нет. Насколько я знал, испытывать эмоции по собственному желанию не могли даже обычные люди.

— Ром. Пообещай мне одну вещь. — обратилась ко мне тем временем Елена.

— Смотря какую. Я уже обещал тебе не разводить костер в ванной.

— Не наживай там врагов. — она смотрела мне в глаза, не мигая, и голос у нее опустился примерно на полтона. — Ни завуча, ни секретаршу, никого. Я серьезно. Не воюй с ними, даже если прав. Даже если сто раз прав. Просто… будь незаметным. Пожалуйста. Я не переживу, если с тобой что-нибудь… если у тебя будут неприятности.

Дыхание у нее сбилось на слове «неприятности». Вдох получился короче выдоха. Глаза заблестели сильнее обычного, хотя лук на кухне никто не резал. И сжала она мою руку с силой, определенно излишней для обычной бытовой просьбы. Будто от этого зависело больше, чем зарплата в конце месяца.

Тревога — вероятность 68%.

Шестьдесят восемь. Многовато для разговора о скрепках и секретарше.

Я произвел быстрый расчет. Завтра суббота — конец первой рабочей недели и отчет в НИИНС. Один скандал с завучем плюс один инцидент с секретарем равняется формулировке «социальная адаптация объекта под вопросом». А это грозит сворачиванием проекта, возвратом в статус подопытного и, вероятно, крупными неприятностями для тех, кто за меня поручился.

Все сходилось. Елена боялась за отчет и за свою позицию в той организации, которая ее на самом деле курировала. Логично, объяснимо и вполне заслуживало шестидесяти восьми процентов.

Правда, оставался неучтенный остаток. Отчеты не сжимают чужую руку до белых костяшек.

— Обещаю не наживать врагов. — сказал я. — В отчете все будет в порядке. Не в этом, так в следующем. Положительная динамика, растущий график и все такое.

Елена моргнула. Раз, другой. Потом отпустила мою руку и выпрямилась, а ее лицо исказила стремительная метаморфоза. Как экран при смене разрешения.

— При чем тут… — она мотнула головой. — Да. Конечно. Отчет. Все будет в порядке.

Тревога — вероятность 71%.

Непонятно. По моей логике после озвученных гарантий процент должен был снизиться. Видимо, что-то я все-таки не учел. Может…

— Так! — Влад отклеился от окна и хлопнул в ладоши с бодростью аниматора, у которого сценарий праздника сожрала двухлетка. — Есть идея получше ваших клятв. Теория без практики мертва. Ром, вот скажи честно: ты вообще хоть раз в жизни извинялся перед женщиной?

Я послушно поискал в памяти. Память предъявила девять лет Нарцеса, полное отсутствие женщин, перед которыми имело смысл извиняться, и сегодняшнюю методистку, которую я слегка взбодрил.

— Один раз. За то, что свистнул ей прямо в ухо.

— И как прошло?

— Она сказала «ничего страшного» и попросила не выливать на нее кофе.

— Вот! — Влад ткнул в меня пальцем с видом адвоката, выигравшего дело. — О чем и речь. Завтра он пойдет к этой вашей Анжеле и ляпнет что-нибудь свое. Фирменное. А к обеду об этом будет знать весь район. Нужна репетиция. Прогон. Лена, ты будешь Анжелой.

— Что? — Елена еще не до конца вернулась откуда-то, где пребывала последние полминуты. — Я? Почему я?

— Потому что я на нее похож еще меньше. Ну, чего ты. Ты же в институте в театральной постановке играла. Снегурочку.

— Я играла елку, Влад.

— Тем более! Елка — это почти секретарь. Тоже стоит, молчит, а вокруг нее все водят хоровод. — Владислав уже отодвигал стол, расчищая середину кухни, и в его движениях появилась суетливая энергия человека, который непременно решил сменить тему. Вот прям любой ценой. — Значит, так. Приемная. Утро. Никого нет. Анжела Владленовна сидит печатает. Заходит Роман. Поехали!

Елена посмотрела на него долгим взглядом. Потом на меня. Зачем-то поставила на плиту чайник, хотя чая никто не просил. Но в итоге все же вышла на середину кухни и встала, скрестив руки на груди.

— Ладно. — коротко бросила она. После чего заговорила совсем другим голосом. Выше, гнусавее и сильно растягивая гласные. Еще и сделала вид, что жует жвачку. — Маладой человек, приемная работает с восьми часов. Директора еще нет. Что вам нужно?

Совсем не похоже на настоящую Анжелу Владленовну. Скорее на продавщицу из сельпо. Но я все равно сверился с выработанным алгоритмом — зря, что ли, весь вечер советы собирал. Задание само себя не выполнит. Сейчас посмотрим, чья стратегия по факту эффективнее.

Итак, пункт первый: подойти. Я подошел.

— Доброе утро, Анжела Владленовна. — произнес я максимально ровным тоном. Возможно даже еще более ровным, чем обычно. Если это вообще возможно. — Я вчера повел себя резко. Вы этого не заслужили.

Пункт второй алгоритма исполнен дословно. Я мысленно поставил галочку и приготовился к результату.

— Пф! Резко! — не отрываясь от невидимой клавиатуры, повторила Елена все тем же голосом «Анжелы Владленовны». Пальцы ее стучали по воздуху с профессиональной злостью. — Надо же. А мне показалось, вы вели себя как… Совсем не так, как вам показалось, что вы себя ведете. Вам ведь все равно было, да?

Такого пункта в алгоритме не значилось. Я быстро пролистал резервные заготовки.

— Мне не все равно. — выбрал я и добавил строчку от Владислава. — Но давайте останемся в рамках рабочих отношений.

— Рома… — Влад у окна огрел себя ладонью по лбу. — Кто же так перескакивает…

— Тихо! — цыкнула на него Елена, не выходя из роли. Она одернула «юбку», обошла невидимый стол и остановилась передо мной, уперев руки в бока. — В рамках рабочих отношений, значит. Прекрасно. Замечательно. То есть сначала человек тебе улыбается, шутит, помогает с бумагами, а потом — «в рамках рабочих отношений». Знаете, кто вы после этого, молодой человек?

Вопрос имел все признаки риторического, но я на всякий случай ответил:

— Учитель физкультуры?

— Вы сухарь! — девушка подалась вперед, и в голосе ее зазвенело что-то, чего утром на этой кухне еще не водилось. Да и во всей квартире тоже. — Бездушный, холодный сухарь! Вы смотрите на человека и не видите его! Вот вы на меня сейчас таращитесь — и что? И ничего! Для вас же нет никакой разницы, кто перед вами стоит — я, шкаф или вешалка! Для вас я пустое место. Будто меня вообще нет!

Не понял. По сценарию предполагалось, что это Анжела Владленовна кричит на условного меня в условной приемной. Но что-то в репетиции пошло не так, потому что фраза как будто угодила не в меня условного, а в меня настоящего. Прошла сквозь заготовки, сквозь алгоритм с галочками и попала в самую цель. В место, где, по слухам, расположено нечто, чего у меня за девять лет в Нарцесе так и не нашли.

Я ведь действительно так смотрю. На всех. Разбираю на осанку, интонации, позу — и не вижу. Шкаф, вешалка, секретарь… Елена… Разницы и правда немного.

В груди толкнулось что-то тупое и неудобное, как локоть соседа в переполненной маршрутке. Толкнулось и пропало.

[ Зафиксирован субпороговый эмоциональный микро…

— Заткнись.

Психо умолк. Его отчет мне сейчас никак не помогал. Зато кое-что обнаружил я сам, благо смотреть и разбирать я умел лучше, чем чувствовать.

Елена все еще стояла в позе «Анжелы Владленовны» — руки в боки, подбородок вперед, — но с ней самой творилось неладное. На словах «будто меня вообще нет» ее голос дрогнул и ушел вниз, сбросив чужие интонации; дыхание сбилось со сценического на короткое и поверхностное; а взгляд, вместо того чтобы сверлить меня с секретарской обидой, соскользнул по виску. По тому самому месту, где белел едва заметный шрам в форме звездочки.

И зависла она в этом положении на три бесконечно долгие секунды. Для театральной паузы слишком много, а вот для психологического сбоя в самый раз.

Грусть — вероятность 44%. Тоска — вероятность 31%.

— Это по роли или по-настоящему?

[ Недостаточно данных. Театральное мастерство объекта оценке не поддается. Известно одно: Снегурочку ей не дали.]

— Она играла елку.

[ Тем более.]

Я взвесил данные. Итог напрашивался простой: Елена слишком глубоко вошла в образ. Люди с воображением, говорят, подвержены — как нырнут в сценарий, так в нем и тонут. А потом изъеденный крабами-критиками труп лежит у подножья сцены, омываемый прибоем оваций.

Ну плюс туда же усталость, ссора с мужем, невыключенный чайник, который как раз начинал свистеть за ее спиной. Сплошные отягчающие. С процентами грусти это, правда, вязалось весьма посредственно. Но у меня и без того за день накопился такой объем событий, что успеть бы разгрести за выходные.

Закинул этот инцидент туда же.

В очередь. Все в очередь!

— Анжела Владленовна. — обратился я к Лене, решив дожать сцену по алгоритму, раз уж никто не объявлял перерыва. — Вы не пустое место. У вас… эм… прекрасный почерк, и вы… отлично ходите. Не все так умеют ходить. А еще без вас документооборот встал бы за сутки. Я это вижу. Просто вижу я, к сожалению, только это.

Тишина получилась двухслойной. На первом слое молчала Елена, а на втором безмолвствовал Влад. И его молчание вышло куда шумнее.

— Ром… — начала Елена уже своим голосом. Начала — и не продолжила.

Девушка стояла посреди кухни, наполовину Анжела, наполовину она сама, и смотрела на меня так, что я сдался и не стал подбирать этому взгляду метафору. Просто отметил факты: блеск в глазах усилился, нижняя губа втянута и прикушена, пальцы левой руки нащупали кулон и с силой его сжали. Затем Елена развернулась, отошла к окну и осталась там спиной к нам обоим, обхватив себя руками за плечи.

За стеклом подкрадывалась ночь, и мы давно включили на кухне свет, но в засвеченном отражении окна выражение ее лица было никак не разобрать. Я точно знаю, потому что пытался.

— Так! — Влад раздуплился первым. Его голос звенел от напускной бодрости, которой хватило бы на пару-тройку утренних будильников. — Ну… для первого прогона, в общем-то, неплохо. Комплименты в конце — это… это сильно. Правда, Лен?

Девушка не ответила.

— Лен?

— Все нормально. — сказала она стеклу. — Я в порядке. Просто устала. Роль дурацкая.

Врала она значительно хуже меня. У меня хотя бы дыхание на слове «нормально» не срывалось.

Щелкнув тумблером, я выключил газ под чайником, и в наступившей тишине этот затухающий свист прозвучал подобно многоточию. Многоточию в конце предложения, которого никто не произносил…

Влад смотрел на спину жены.

Елена пялилась в темное окно.

А я стоял посреди кухни с не до конца отработанным алгоритмом примирения и переполненным журналом чужих процентов. И те упорно не желали складываться в общую картину.

По всем показателям репетиция провалилась, но какую-никакую подготовку к понедельничному разговору с Анжелой Владленовной я все же получил. Однако оказалось, что в этой квартире есть еще одна женщина, с которой мне предстояло наладить отношения. И на нее у меня не было ни алгоритма, ни заготовок, ни процентов успеха.

[ Новое задание: «Что случилось с Еленой?(глобально)»]

— В смысле?

[ В прямом.]

— Награда?

[ Неизвестна.]

— А сложность?

Психо думал непривычно долго. Секунды полторы.

[ Выше твоего уровня.]

Остаток пятницы я провел с пользой: получал сразу два образования. Первое — по профессии «молодой педагог». Второе — по специальности, у которой не было ни названия, ни учебника, ни кода по ОКСО. Зато имелась самая обширная и самая противоречивая в мире программа.

С педагогикой я разделался быстро. Советы начинающим учителям писали люди опытные и, судя по всему, списывающие друг у друга. Завоюйте доверие класса. Не бойтесь признавать свои ошибки. Найдите индивидуальный подход к каждому ребенку. Статьи отличались друг от друга шрифтом и расположением рекламы, но не содержанием, так что к третьему сайту я начал узнавать абзацы в лицо, а к пятому поймал себя на желании написать комментарий.

Делать я этого, разумеется, не стал. У меня банально не было аккаунта. А заводить его ради спора с людьми, которые уже все для себя решили, — занятие для тех, кому завтра не нужно ехать на промывание мозга.

Второй предмет оказался куда занимательнее.

Про сущностей интернет знал много, достоверно, исчерпывающе и зачастую взаимоисключающе. Я открывал сайт за сайтом — с одинаковыми черными фонами, готическими шрифтами и всплывающими окнами, обещавшими снять порчу в три приема, — и с каждым из них картина мира становилась все более запутанной.

Например, леший, если верить фольклорным порталам, представлял собой косматого старичка ростом то с колокольню, то с мухомор, который водит грибников кругами, аукает из чащи и питается подношениями, оставленными на пеньке. Чтобы вырваться из его владений, полагалось вывернуть одежду наизнанку и переобуть сапоги с левой ноги на правую.

Я попытался представить эту процедуру применительно к Бору, в быту — дворнику Борису Мироновичу Леснову.

Мой знакомый леший водил исключительно метлой, аукал редко и предположительно матом, из подношений признавал квоту на магию и честную зарплату, а за оставленный на пеньке хлеб, подозреваю, вывернул бы наизнанку самого дарителя. Вместе с сапогами и фантиком от сникерса.

А еще он был косматым. Тут интернет не соврал. Но на этом совпадения заканчивались.

Следуя выработанному ранее плану, уделил я время и изучению новых сущностей. Часы уже давно показывали «иди спать», так что сильно не увлекался. Почитал про банника.

Банник, как сообщал мне сайт на фоне рекламы потомственной гадалки Изольды (стаж работы сорок лет при фотографии примерно моего возраста), являлся духом бани. Живет за каменкой, моется в четвертый пар, когда все люди уже вышли, и не терпит тех, кто явился купаться после полуночи.

Нрав тяжелый: обиженный банник может запарить до беспамятства, наслать угар или подсунуть под руку кипяток. Задабривается же, как и большинство духов в этой категории, простыми радостями — свежим веником, куском душистого мыла и вежливым словом при входе.

Я честно попытался вычислить, где банники нашли себя в эпоху космических полетов и мемов с котиками.

Бани в городах давно проиграли войну душевым кабинам и газовым колонкам. Значит ли это, что они вымерли вместе со своей средой, как динозавры после рандеву с метеоритом? Или переселились в сауны при фитнес-клубах, аквапарки и в общественные бассейны с их хлоркой и обязательными шапочками?

Я представил банника, обиженного на посетителя, который пришел в сауну после полуночи и вовсе не для того, чтобы помыться.

Бедолага.

И живет ли банник в квартире, где вся баня — это душевая кабина метр на метр с поддоном в известковом налете? Или, скажем, в школе, притыривая хозяйственное мыло и приглядывая за порядком в раздевалках?

Ах да.

Душевой же в школе нет.

А значит, нет и банника.

Хм, а что если поступить наоборот — пригласить банника в школу, а уже он как-нибудь организует вокруг себя душевые. У нас могло бы сложиться взаимовыгодное сотрудничество. Я ему — мыло и веник, он мне — тридцать ОА за выполненное задание. Впрочем, тридцать очков за душевые я собирался заработать и без потусторонней рабочей силы.

Слова слетели у меня с губ ровно и буднично, но эффект произвели такой, будто я пудовую гирю на дно цистерны грохнул. В радиусе метров пятнадцати вокруг нас установилась тишина, поглотившая и разговоры детей, и щебет птиц, и доносившиеся из мобил мелодии. И это даже без свистка. Вот бы на уроках так же!

Галина Сергеевна повернулась ко мне.

Движение получилось медленным и механическим, словно у орудийной башни, наводящейся на новую цель. Губы женщины сжались и побледнели по краям, между бровями пролегла борозда вертикальной складки, в которую можно было посадить морковь, а пальцы, державшие список, стиснули бумагу так, что верхний лист пошел волной и хрустнул.

Завуч молчала секунды три, а это, поверьте мне, в такой ситуации о-очень долго.

О чем она думала в эти три секунды, я, по свежим следам недавнего открытия о собственных дедуктивных способностях, гадать поостерегся. Возможно, прикидывала, куда бы меня определить в следующий раз. А может, вспоминала, вернула ли в шкаф любимую плетку с наручниками. Данных не хватало, а достраивать их без явной на то необходимости я не хотел. Вдруг плетка все же не любимая, а запасная?

— Как классный руководитель, — добавил я в эту тишину ровно и вежливо, — я несу ответственность за распределение нагрузки в своем классе. Территория перед школой — наша. Листья, газоны, дорожки, площадка у крыльца. Справимся.

— Как классный руководитель. — сквозь зубы процедила Галина Сергеевна.

— Как классный руководитель. — невозмутимо повторил я.

— Ра-зу-ме-ет-ся, Роман Дмитриевич. — произнесла завуч, разделяя слово на слоги, и каждый по отдельности острыми ножами метнула прямо в меня. Голосом же ее при некоторой сноровке можно было бы замораживать рыбу прямо в проруби. До отлова и транспортировки в магазин. Настоящая Снежная Королева. — Пришкольная территория ваша.

И отвернулась, перейдя к седьмым классам так, словно меня и моего десятого на этом дворе никогда не существовало.

За моей спиной кто-то из учеников шумно выдохнул. Отчетливый шепот произнес «красава!». Еще одна — по голосу девушка — призналась, что уже мысленно прощалась и с субботой, и с обонянием. А Антон, тот самый, который два дня назад смотрел на меня как на назначенное сверху недоразумение, хлопнул Костю по плечу с такой силой, что бедный парень налетел на стоявшую рядом Варю и чуть не организовал эффект домино.

Восемь пар глаз уставились на меня. Выражение в них я классифицировать затруднялся — оно не подходило ни под одну из знакомых мне категорий и на любопытство не смахивало. Так что на всякий случай, за неимением лучшего, я занес его в графу «рыбка смотрит на червячка». Что она означает? Да шут его ведает. Но они меня будто выбрали. Как большую желтую электрическую мышь с хвостом-молнией.

+2 к Социальному взаимодействию.

[ Зафиксировано событие: «Коллективная благодарность класса, обращенная к классному руководителю». Внесено в накопитель задания «Сделать десятый класс самым сплоченным».]

— А в процентах это сколько?

[ В процентах пока рано. Сплоченность — не туалет, за одну субботу не отмоешь. Копи.]

— Я должен отмыть сплоченность?

[ Не притворяйся тупнем. Я вижу, что ты все понял.]

— Бе-бе-бе.

Инвентарь в этой школе выдавал Бор, и делал это так, будто отрывал совки и лопаты от сердца. Дворник восседал на перевернутом деревянном ящике у дверей своей каптерки, окруженный метлами, граблями и свернутыми мешками, как восточный владыка данью, и распределял все это добро по одному ему ведомому принципу. Принцип, насколько я сумел уловить из наблюдения за очередью передо мной, сводился к формуле: лучшее не достанется никому, а кто будет спорить, тот и худшего не получит.

— Добрый день, Борис Миронович. — поздоровался я, подведя поближе свой выводок гусят. — Десятый класс. Восемь человек. Пришкольная территория.

— Территория. — проворчал леший и обвел моих подопечных долгим взглядом прораба, которому вместо обещанной бригады спецов прислали штрафную роту сорванцов. Морщины на его лице пришли при этом в движение и сложились в новый, еще более скептический узор. — Ну-ну. Значит так, слушайте сюда, молодежь. И запоминайте. Потому что повторять я не намерен. Листья гребем по газону, а не газон скребем вместе с листьями — разница ясна? Дерн не драть! Мешки завязывать, а не бросать раскрытыми, чтоб ветер потом по всему двору не таскал. Набивать до половины: кто насыплет с горкой и порвет — тот сам и понесет на помойку. Лично. В руках. Кучи не поджигать ни под каким видом. Вон те, под старыми кленами, — он ткнул черенком в дальний угол, — не трогать вообще. Совсем. Там… мульча. И к компостному коробу чтоб никто у меня не подходил! Грабли выдаю под роспись. Восемь штук. Сдать до двух часов лично мне в руки. Пересчитаю. Все ясно?

— Почти. — отозвался я. — Что такое компостный короб?

— Что короб, то и компостный. Чего непонятного?

— Буду иметь в виду. — сказал я и, пока класс разбирал инструмент под бдительным присмотром Вари, придвинулся поближе и понизил голос. — Бор. У меня к вам разговор. Про тот тест, помните, с пуговицей? Который показал, что я… — я огляделся. — Мне нужно кое-что уточнить. Потому что буквально вчера…

— Занят. — отрезал леший, не дав мне договорить. — Не видишь — у меня полста единиц инвентаря на руках, и каждый второй норовит грабли зубьями кверху бросить или мешок казенный умыкнуть. Не до тестов твоих. Потом.

— Когда потом?

— Потом — это потом. — с исчерпывающей ясностью объяснил Бор. — Как освобожусь, так и потом. Следующий! Кто там с лыжами приперся? Какие, утащи тебя комар, лыжи? Ты в них по асфальту ездить собрался? Дай-ка расскажу одну историю. Короткую. Про тебя прямо!

— Психо, что с ним?

Раздражение — вероятность 55%. Усталость — вероятность 40%. Занятость — вероятность 61%. Недовольство — вероятность 33%.

— Вот прям так много?

[ Вот прям так много.]

Ну… Что поделаешь, когда человек занят. Даже если он не совсем человек. Или совсем не человек. Не кричать же на всю улицу: «Слышь, леший, я тут теперь колдунство колдую, хочешь глянуть?». Тут-то ДРС меня и загребет. Только загребать им меня придется из психушки. А я там уже был.

Ладно, позже пообщаемся. Никуда не денется. Может еще и удастся настроение ему поднять.

Работа, вопреки моим пессимистичным прогнозам, пошла на удивление мирно и даже ладно. Дети, перешучиваясь, скребли граблями, стараясь не повредить дерн. Я тоже помогал. Но все больше глазел по сторонам, а то и вглубь себя, анализируя происходящие изменения.

Сентябрь в то утро стоял образцовый, какой рисуют на школьных стендах, посвященных золотой осени, и какого в реальной жизни почти не бывает. Воздух прогрелся ровно настолько, чтобы в нем стало уютно без куртки. Густой, влажный, почти осязаемый. Он отдавал парным молоком и немного горьковатым дымом палой листвы, которую жгли в соседнем дворе.

Тополя и клены вдоль забора пестрели всеми оттенками пламени разом. От лимонной желтизны верхних веток до темной, черешневой меди нижних. И когда налетал ветер, они роняли листья неспешно, вразнобой, словно неохотно избавляясь от прежней жизни в ожидании жизни новой. Еще более яркой и насыщенной.

Под нашими граблями листва сходила с газона широкими шуршащими волнами, и в этом шорохе, ровном и убаюкивающем, слышалось что-то от морского прибоя. Прибоя я никогда прежде не слышал — по крайней мере, в той части воспоминаний, которые сохранил мой дырявый мозг, — но почему-то узнавал его, как узнают запах, источника которого нет в поле зрения.

Солнце висело невысоко над крышей соседней девятиэтажки и светило длинными косыми лучами, так что каждая собранная нами куча отбрасывала тень вдвое длиннее себя. Иногда блик от окон или отполированного металла попадал в глаза, заставляя щуриться. Припекало.

Девять лет подряд мои субботы выглядели совершенно иначе.

Процедурная. Коридор с линолеумом цвета несвежей горчицы. Сорок минут прогулки по размеченному периметру внутреннего дворика, обед строго по расписанию, отбой строго по расписанию. Такие дни, как этот, — с граблями, живым ветром и чужими детьми, спорящими, чья куча больше, — существовали для меня исключительно по ту сторону забора и в обрывках разговоров, которые я подслушивал, не понимая и половины. А теперь я стоял посреди такого дня, держал в руках грабли, и от меня даже что-то в этом мире зависело. Пусть немногое. Пусть всего лишь судьба одного отдельно взятого газона.

Вероятно, именно это состояние обычные люди и называют коротким словом «хорошо».

Утверждать наверняка я не берусь. Не тот я специалист по внутренним кондициям, чтобы ставить диагнозы, тем более себе. Но и опровергнуть тоже не могу. А значит, засчитаем как рабочую гипотезу.

— Роман Дмитриевич! — окликнул меня сбоку знакомый голос. Звонкий и насмешливый. — А я-то думала, что физкультурники по субботам отсыпаются до обеда. За все трудовые будни!

К нашему участку, помахивая пустым мешком, словно ридикюлем, направлялась собственной персоной Алена Костина. В потертых джинсах, легкой ветровке и с волосами, кое-как собранными в растрепанный пучок, из которого уже выбились и падали на лицо несколько прядей. Классного руководства у нее не было, а значит, на субботнике она оказалась сугубо по доброй воле. Или по какой-то иной причине. Например, случайно проходила мимо. Или решила позлорадствовать над странным физруком.

— Отсыпаются те, у кого нет старосты. — ответил я. — У меня есть.

— Ой, все, бедный вы человек. — географиня остановилась напротив, воткнула в землю воображаемую лопату и сделала вид, что на нее оперлась. — И как, хорошая староста досталась? Ответственная?

— Лучшая. — честно сказал я. — Позвонила мне ровно за пять минут до публичного позора и тем его предотвратила.

— Кстати, о позоре. Раз уж ты сам про него заговорил. — Алена вдруг посерьезнела и уперла руки в бока. Я приготовился к худшему. — Роман Дмитриевич, будьте любезны, объясните мне одну вещь. Какими такими интернетами вы пользуетесь, что у вас Аляска вошла в состав Российской Федерации?

Ах вот оно что!

— Это была проверка критического мышления. — ответил я. — Внеплановая.

— Это не проверка, а форменная диверсия! — Алена всплеснула руками, и пустой мешок в одной из них мотыльнулся, как флаг на ветру. — Я после вашей внеплановой проверки пол-урока класс по потолку собирала! Да что класс — по-моему, вся школа на уши встала. Одна половина рванула карту смотреть, вторая — курс доллара к рублю проверять, а Гусев — ваш Гусев, Роман Дмитриевич! — на голубом глазу поинтересовался у меня, когда Анкоридж переименуют во что-нибудь патриотическое и не пора ли сочинить новый гимн!

— Значит, проверку успешно прошла только половина школы. — с каменным лицом заключил я. — Печальная, конечно, статистика. Будем работать над второй половиной. Гусевым займусь лично.

— Ты уникум. — Алена покачала головой, но уголки губ у нее при этом отчетливо поползли вверх и потянули за собой все выражение лица, из чего я сделал осторожный вывод, что нанесенный ее педагогическому процессу урон оказался, в целом, восполним и большой обиды не оставил. — Совершенно непостижимый человек. Ладно, бог с тобой и с твоей Аляской. Как первый субботник в новой должности? Освоился уже? Втянулся?

— Осваиваюсь понемногу. — честно признался я. — Гребу, как видишь, правильной стороной. Борис Миронович показал как.

Алена замерла, пару раз хлопнула глазами, но потом не выдержала и рассмеялась. Хотя я вроде как и не шутил. По крайней мере специально.

Мы перебросились еще несколькими фразами — ни о чем и обо всем сразу. Про то, что мешки выдают дырявые, а дворник делает вид, будто так и надо. Про то, что Аркадий Борисович в своем олимпийском костюме похож не на человека, а на целую сборную СССР, ушедшую в народ. Про погоду, про то, куда после субботника, про какие-то мелочи, которые забываются в ту же минуту, как произносятся.

Разговор получился легкий и ни к чему не обязывающий, и велся он сам собой, не требуя от меня почти никакого участия. Тем более что в роли подающего выступала Алена, а я лишь поддакивал и старался не упустить мяч. Ну и не сжечь его ненароком. И не закопать. И не отправить в космос. Много чего можно сделать с мячом. А с разговором еще больше.

Лениво зевнув, подняло голову вожделение.

А потом я вспомнил, что стоявший передо мной человек — это не только разбирающаяся в контурных картах коллега, а еще и ценный, проверенный временем источник сведений о внутренней жизни школы. И решил, пользуясь случаем, прояснить кое-какой немаловажный вопрос. И сделать это немного хитрым способом.

— Алена. Ты наверняка знаешь. Муж Анжелы Владленовны. Он кто из себя вообще такой? По профессии.

Девушка моргнула. Потом моргнула еще раз, но уже медленнее, будто перепроверяла только что услышанное на предмет ошибки распознавания.

— Чей муж, прости?

— Анжелы Владленовны. Секретаря.

— Роман Дмитриевич. — она произнесла мое имя-отчество раздельно и с расстановкой, тем особым тоном, каким терпеливые люди объясняют не самому сообразительному шестикласснику, почему при делении в столбик нельзя переносить запятую куда вздумается. — У Анжелы Владленовны нет никакого мужа. И, насколько я знаю, отродясь не было. С чего ты вообще взял?

— Кирилл Андреевич говорил, что… — начал я и остановился на полуслове.

Потому что ровно в этот момент меня осенило. Кирилл не говорил, что у Анжелы Владленовны есть муж.

Наш разговор проходил не так давно, поэтому я помнил его дословно. Включая наше положение в пространстве, позы и интонации.

«…если ты не точишь дома ножи, то их точит кто-то другой. И… это совсем не про ножи, если что».

Вот что он тогда сказал.

И все.

Ни единого слова «муж». А также ни единого упоминания «неудачного брака», «несчастлива в семье», «компенсирует» или «заедает проблемы молодыми физруками». Всю стройную конструкцию про изголодавшуюся в браке женщину, отыгрывающуюся на коллегах за домашние неурядицы, я возвел сам. От первого до последнего кирпича. Возвел из пары туманных намеков, одной приподнятой брови информатика и собственной, ничем не подкрепленной уверенности в том, что уж намеки-то я читаю мастерски.

Хотя Кирилл тоже молодец. Он, похоже, и сам не в курсе, а строит из себя всезнайку. Это какая-то особенность администраторов? Или учительская профдеформация?

Но с намеком, в любом случае, лоханулся я своими силами. Похоже, читаю я их так же, как Гусев — политическую карту мира. Уверенно, творчески и совершенно неправильно.

— Мог бы и подсказать, если видел, что я ушел не в те дебри.

[ Не имею права вмешиваться в твою жизнь. Ошибки — важная часть жизненного опыта.]

— Значит, Кирилл Андреевич что-то напутал. — великодушно предположила Алена, с интересом натуралиста наблюдавшая за моей внутренней борьбой.

— Нет. — не стал очернять коллегу я. — Кирилл не путал. Он вообще не говорил ни слова про мужа. Это я неправильно его понял. Полностью.

— Ну, бывает. С кем не случается. — географичка пожала плечами, отпуская мне мой грех, как вдруг оживилась, придвинулась на полшага и сбавила голос до доверительного. — Но вообще, раз уж ты сам спросил… Только строго между нами девочками, договорились? Мужа у нее нет. Это точно. Но чтобы наша Анжела Владленовна да скучала в одиночестве — это не про нее. Уж точно не с таким сумасшедшим либидо. Она же свихнется. По достоверным сведениям, у нее целых двое! Как минимум.

— Двое. — повторил я нейтрально, поощряя источник к продолжению.

— Двое. — кивнула Алена, дорвавшаяся до благодарного слушателя. — Первый — солидный мужчина заметно старше ее самой. С этим у них по четвергам. Есть за КАДом маленькая такая гостиница. Тихая, неприметная. Вот там они и встречаются. По-взрослому. Без лишних глаз. А второй — наоборот, молоденький совсем, младше нее. С этим все скромнее. У них кофе. В кафе на отшибе, где вечно ни души. Вот они там сидят иногда, воркуют. В начале. Живет-то она одна. Но одна, я так понимаю, она разве что ночует. И то, говорят, не каждую ночь.

— Алена Евгеньевна. Откуда такие подробности? — поинтересовался я.

— Рома, Рома… — географичка развела руками с видом человека, которого просят объяснить, почему бутерброд всегда падает маслом вниз. — Женский коллектив. У нас разведка лучше, чем в генштабе. С проверкой источников, врать не буду, похуже, зато с охватом и оперативностью полный порядок. Что знают две женщины в учительской, то через час известно всей школе. А к вечеру — и их семьям. Так что можешь не сомневаться.

Во-от оно что!

Я кивнул и, поблагодарив девушку, запустил внутренний пересмотр выводов.

Итак. Моя исходная версия — «замужняя дама средних лет компенсирует семейную неудовлетворенность, приставая к молодым учителям» — отправлялась на свалку целиком и без права на апелляцию.

Реальность рисовала совсем иную картину.

Свободная женщина с необузданным ураганным темпераментом и как минимум двумя любовниками получает недвусмысленный отказ от третьего, случайно подвернувшегося кандидата. То есть мое «нет», сказанное в тренерской, она восприняла вовсе не как «сорвавшуюся из-за нелепых обстоятельств попытку», а как чистое, ничем не смягченное отторжение. Возможно даже отбраковывание.

И это при полной свободе воли и несомненном отсутствии смягчающих обстоятельств вроде тоскливого брака у объекта интересе. То есть меня. Ведь у нее была масса возможностей изучить все мои документы, включая семейное положение.

Я не мнил себя профессором конфликтологии, но даже мне становилось понятно, что новая картинка существенно ухудшала статус сложившейся ситуации. Потому что отвергнутый человек с уязвленным самолюбием опаснее индивида, которому просто помешали развлечься и заполучить новую игрушку. Тут уже можно ожидать не только бюрократических препон, но и вполне себе цианида в чашке чая.

Леденцы в секретариате определенно больше не беру.

Утешала в сей невеселой арифметике только одна мысль. Зато утешала основательно. Некто со столь насыщенным расписанием личной жизни — четверги в гостинице и кофейные посиделки в промежутках — объективно располагает куда меньшим запасом свободного времени на планирование и осуществление мести какому-то там затрапезному физруку. Плотный график — мой невольный, но верный союзник.

Однако главный вывод из всей этой истории касался вовсе не Анжелы Владленовны.

Главный вывод касался меня.

Я построил целую стратегию, вывел модель поведения, оценил риски и составил прогноз — и все это на фундаменте, которого на самом деле не существовало. Я принял собственный домысел за установленный факт и ни разу, ни на секунду не усомнился, потому что был уверен в своем умении читать людей. Интерпретация без проверки — это не данные. Это мусор. Опасный именно тем, что сведен в красивую таблицу и записан аккуратным, уверенным почерком и оттого неотличим на вид от настоящих сведений.

Обратный путь лежал через двор. Мимо чахлых кустов с не успевшими опасть листьями, мимо гуляющих в свой законный выходной людей и мимо детской площадки с огороженной деревянными бортиками песочницей.

В песочнице сидел мальчик.

Тот самый.

Вихрастый, года три, в куртке с капюшоном, из-под которого торчали уши. Он увлеченно шкрябал землю совком, а потом набрал полные ладони песка и подбросил вверх.

Песок вспыхнул.

Золотистое пламя развернулось вокруг ребенка мягким шаром, и мириады оранжево-желтых искр закружились в нем, словно пыль в солнечном луче. Только ярче и с явным нарушением всех известных мне законов физики.

Мальчик хохотал и хлопал в ладоши. Пламя послушно колыхалось в такт его движениям.

Мои десятиклассники прошли мимо, не повернув головы. Для них в песочнице просто играл ребенок. На что там смотреть? У некоторых наверняка имелись младшие братья и сестры, которые занимаются чем-то подобным с утра до вечера. Да и сами они, если честно, не так давно ковырялись в песке, строя замки, форты, крепости и другие недолговечные сооружения. Возможно даже прямо на этих летних каникулах.

Я, как обычно, оказался единственным зрителем сего пиротехнического шоу от мира магии.

Хотя нет. Не единственным.

На скамейке у песочницы сидел мужчина. В прошлый раз мальчика «тушила» мама, теперь же вахту нес отец. В степени родства сомневаться не приходилось — слишком одинаково у них торчали уши. Правда на этом сходство и заканчивалось. На вид около сорока, плотный, широкоплечий, с короткой черной бородой, подстриженной так аккуратно, будто ее выравнивали по трафарету.

Густые брови, крупный нос с горбинкой, кожа глубокого смуглого оттенка — по совокупности признаков я предположил бы корни кавказские, турецкие или примерно из той же широкой географической полосы. Сидел он неподвижно, сложив на коленях тяжелые кисти, и следил за сыном с сосредоточенностью сапера, наблюдающего за учеником. А при каждой вспышке он коротко поводил ладонью, и пламя вокруг мальчика приседало, будто убавленная конфорка.

Внезапно мужчина почувствовал мой взгляд и повернулся.

На долю секунды — меньше, чем занимает моргание, — его облик поплыл. Смуглая кожа потемнела до угольной черноты, и по ней, как по прогоревшему полену, зазмеились тонкие прожилки тлеющего багрового света. Борода на этот миг сделалась языком темного дыма, сохранившим форму бороды. Глаза вспыхнули изнутри ровным оранжевым светом, похожим на смотровые окошки двух разожженных печей. Воздух же вокруг него дрогнул и потек, примерно как это случается летом над раскаленным асфальтом.

Или в пустыне…

Мгновение прошло, и все погасло, а на скамейке снова сидел смуглый мужчина с аккуратной бородой.

Ифрит. Вне всяких сомнений.

Я мысленно сверился с четверговым конспектом: духи огня, древние, гордые, в фольклоре — злобные исполины и строители дворцов. Про то, что они водят детей в песочницу, интернет умалчивал.

Мужчина поднялся со скамейки. Ростом он мне уступал, но зато телосложением сошел бы за былинного богатыря, сбежавшего из картины Васнецова и приехавшего зачем-то из Москвы в Питер. С поправкой на национальность, естественно.

Его глаза подвергли меня тщательному исследованию, в процессе которого некоторые мышцы лица пришли в движение. В частности, медленно поползли вверх брови, потянув за собой уголки губ. Но не сильно. Так — слегка.

Удивление — вероятность 46%. Узнавание — вероятность 62%.

— Узнавание? Ты там ничего не путаешь? Шарики за ролики не заехали? Я его впервые вижу.

[ У меня нет ни шариков, ни роликов. Мимика и положение тела объекта наблюдения более или менее однозначны.]

— Ты поэтому такие высокие числа выдал?

[ После повышения уровня и зафиксированной эмоции мои возможности выросли. Точность анализа тоже повысилась. Развивайся дальше, и когда-нибудь мы достигнем стопроцентного результата.]

— То есть ошибки с узнаванием нет?

[ Вероятность ошибки распознания узнавания — 38%.]

— Ты сейчас из сотни шестьдесят два вычел?

[ Именно.]

— Спасибо. Сам бы я не смог.

[ Обращайся.]

Итак, ифрит меня узнал. Что довольно странно, поскольку я его — нет. Такие лица не забываются, а моя память при всех ее дырах на свежие воспоминания не жаловалась. Неужели какой-то знакомый из прежней жизни?

Мужчина наклонился к мальчику, сказал ему что-то на ухо и особым образом пригладил волосы сына. Мальчик кивнул и вернулся к игре. Бородач же неторопливо направился ко мне. Походка у него была основательная. Как у носорога, загоняющего надоедливую мышь.

— Гусев. — окликнул я парня, не отводя взгляда от приближающегося ифрита. — Возьми мои грабли. Донеси до школы. Я позже подойду.

— А чего сразу я…

— Потому что киборгов не существует, а зачет по ОБЖ — да.

Гусев философски вздохнул, принял инструмент и потрусил догонять своих. Класс уходил к школе, галдя о фотоотчете. На нас с мужчиной никто не оглянулся.

Ифрит остановился в паре шагов. Вблизи от него ощутимо тянуло теплом. Сухим. Ровным. Как от нагретого за день камня, лежащего на обочине в пыли. Несколько секунд он рассматривал меня в упор, без всякого смущения, словно перед ним стоял не человек, а афиша с анонсом цирковых выступлений.

— Это был ты. — наконец вымолвил он. Голос у ифрита оказался низкий, с легким рокотом на согласных, будто где-то между селезенкой и диафрагмой ворочались угли. — На пожаре. Ты стоял в толпе и смотрел, как я выношу человека. И ты видел меня. Не костюм. Меня. Я почувствовал взгляд, но было не до того. А потом инспекторы опрашивали зевак, и ты не сказал им ни слова.

— Не сказал. — подтвердил я.

Отпираться не имело смысла: он констатировал, а не спрашивал. К тому же прямо сейчас пожарный стоял передо мной без всякого пожарного снаряжения, и картинка складывалась сама собой. Совпадал и рост, и ширина плеч, и манера двигаться. Я не узнал его по одной простой причине. В тот раз его тушка была упакована в теплоизоляционный комплект, каску и маску с забралом. Опознавать людей по внешности я умею. По отсутствию внешности — пока нет.

— Заррааш. — представился мужчина и приложил ладонь к груди коротким и явно очень старым жестом. — На языке огня это значит «усмиряющий пламя». Родители посмотрели на меня в колыбели и не ошиблись. — он покосился через плечо на песочницу, где его сын как раз устроил очередной золотистый залп. — По документам — Зарман Шейтович Квартцт.

— Роман Дмитриевич Подберезный. — представился я в ответ. — По документам и по жизни. А ваше прикрытие, замечу, недалеко от оригинала ушло. Заррааш, Зарман. Тот, кто вам его выдавал, определенно не перетрудился.

В угольных глазах — сейчас обычных, карих, но я уже видел их истинную суть, — что-то дрогнуло, а следом слегка шевельнулась борода. Полагаю, под ней притаилась готовая к превращению в оскал улыбка.

— Скажи это отделу легализации. Они предложили на выбор три варианта. Остальные два были еще хуже.

— Хуже, чем Квартцт?

— Например, «Пламенев». — скривился ифрит. — Во имя песчаных бурь, какая пошлость! Я решил, что тонкость — не их сильная сторона, и взял то, что смешнее всего будет звучать в очереди за кофе.

Он замолчал, глядя на меня снизу вверх — хотя почему-то казалось, будто передо мной возвышается скала. Или, точнее, вулкан. Причем отнюдь не спящий.

— Я боялся, что никогда тебя больше не увижу и не смогу сказать нужных слов. Ненавижу ходить в должниках. — Заррааш выдержал паузу. — Спасибо. — он произнес это без помпы и торжественности, будто просто подсказал который час, но тепло от него на секунду ощутимо усилилось. — Тогда, в пожаре, я вынес мальчишку к окну и понял, что дальше не справлюсь. По законам природы он должен был уже умереть. Раза три. Но у меня у самого сын, и… В общем, я укутал его, как сумел, и бросил вниз. В толпу. Не знаю, сколько там было всего, но ни один не двинулся. Ни один, кроме тебя.

— Двадцать килограммов со второго этажа. — припомнил я. — Затылок до сих пор саднит.

— Ребенок жив и здоров — это главное. А затылок заживет. — ифрит чуть наклонил голову. — И за молчание отдельная благодарность. Инспекторы ДРС опросили всех, кто мог что-то видеть. Одно твое слово, и мою семью ждал бы протокол, разбирательство и вопросы о превышении квоты. Шхалах! Ты не представляешь, чем это грозит. Вернее… — он окинул меня оценивающим взглядом. — Представляешь, конечно. Ты же сам в системе.

Разубеждать его я не стал. Во-первых, разубеждение потребовало бы объяснений, которых у меня не было. А во-вторых, человек, считающий тебя своим, рассказывает больше, чем человек, считающий тебя фиг пойми кем и сбоку бантик. Это правило я вывел еще в Нарцесе, и оно пока ни разу меня не подвело. Сработало и теперь.

— Система… — повторил я, изобразив задумчивость. — И как вам в ней?

Заррааш бросил взгляд в сторону детской площадки. Его сын как раз возвел из песка нечто среднее между крепостью и слоновьей кучей, и вокруг постройки степенно кружились редкие алые искры. Так, вполнакала. В ждущем режиме.

— Как в любой системе. — ифрит пожал тяжелыми плечами. — Регистрация, лицензия, квоты на проявление магии. Переаттестация раз в пять лет, будто за это время я разучился чувствовать огонь. Пламя — моя жизнь! Нравится ли мне такой подход? Нет, не нравится. Мой прадед плавил скалы и принимал подношения от султанов, а я заполняю форму семнадцать-бэ, если пара искр вылетели за дозволенный периметр. — он резко цыкнул. — Есть те, кто от такого уходит в подполье. Воюют с регламентом, живут по подвалам. Гордые. — Зарман покачал головой. — У меня жена и сын. Сыну нужны секция, садик и прививки, а не подвал и гордость. Зато по квоте я имею право быть собой каждый рабочий день. Огонь, который я усмиряю, — настоящий. Люди, которых я спасаю, — живые. В принципе, не так и плохо.

— Форма семнадцать-бэ. — повторил я, запоминая. — За огненный шар в горящей квартире тоже пришлось заполнять?

— Целых четыре! — в печах-глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на взрыв. — И объяснительную. Забвением грозили. Шкаф, видишь ли, не проходил по категории «угроза, требующая немедленной реакции с использованием боевой магии». Пока не начал падать. Но кого там волнуют подобные нюансы? Бюрократия и не такие казусы пережует, не подавится.

— А зеваки? Пожар снимало человек пять. Я видел телефоны. Ваша магия должна была разойтись по сети в тот же вечер.

— Должна была. — Заррааш кивнул с одобрением, будто я правильно решил задачу у доски. — Да не разошлась. Сам знаешь, как это делается. Специальные люди выехали в течение часа, прошлись по устройствам, подпортили файлы. Благо снимавших оказалось всего ничего. Да и какое видео с рук на таком расстоянии? Смазанное пятно, засветка, «камера глючит». Пара роликов все же утекла, но там уже поработали комментаторы отдела. «Отблеск», «монтаж», «нейросеть дорисовала». Нейросети нынче — удобный козел отпущения. На них можно что угодно списать. Если без фанатизма.

[ Категорически согласен. Нейросеть — лучшее изобретение человечества.]

— Тебя никто не спрашивал.

Что ж. Теперь понятно, что случилось с видео, на котором я ловил ребенка. Это не у оператора кривые руки, а прямые руки у работников ДРС, экстренно заминавших потенциальный скандал. Мол, ничего не видно, обсуждать нечего, смотрите дальше своих котиков.

— А телевидение? — спросил я вслух. — Репортаж ведь выходил.

— Телевизионщики припозднились, за что им большое ифритское спасибо. Приехали к разбору завалов и сняли то, что положено: обычные люди в обычных костюмах делают обычную героическую работу. Репортаж вышел отличный. Все молодцы, никто не пострадал, причина установлена. — он усмехнулся в дымную бороду. — Самокат. Электрический. Хозяин поставил аккумулятор заряжаться в прихожей и ушел спать. Дешевая ячейка вздулась — дальше сам понимаешь. Скучнее моего огненного шара, зато чистая правда. Пламени, чтобы вспыхнуть, магия не нужна. Ему вообще мало что нужно. В этом его прелесть.

Последнюю фразу Заррааш произнес с интонацией, с какой хорошие тренеры говорят о любимых учениках, тем не менее способных затмить их самих.

Я мысленно подвел баланс. За десять минут я узнал о ДРС больше, чем за все предыдущее время. Квоты, переаттестация, отдел зачистки, отдел интернет-холиваров. Бор отвечал мне ворчанием, Психо — отрицанием самого предмета обсуждения. А тут стоило постоять рядом с ифритом, уверенным, что я свой, — и система разложилась чуть ли не по полочкам.

Я хотел уже осторожно выведать еще что-нибудь полезное, как тут меня посетила куда более насущная мысль.

Передо мной стоял пожарный.

А у меня с недавних пор висело задание ровнехонько по его профилю.

— Зарман Шейтович. — обратился к нему я. — Раз уж вы упомянули долг, у меня есть проблема пожарного характера. Вернее, противопожарного. Лестничный тамбур в моей парадной под самый потолок завален хламом. Велосипеды, лыжи, автомобильные покрышки и прочий хлам. Советский холодильник, который, полагаю, помнит Олимпиаду. И отнюдь не четырнадцатого года. Жильцы на просьбы не реагируют. Можно с этим что-нибудь сделать?

Ифрит выслушал меня с растущим, согласно показаниям Психо, недоумением. Его брови поднимались все выше и на холодильнике достигли максимальной отметки.

— Ты поймал ребенка, которого я бросил из окна. — медленно проговорил он. — Молчал перед инспекторами. И теперь, имея возможность просить ифрита о чем угодно, просишь… разобрать тамбур?

— Там нарушение пожарной безопасности. — пояснил я. — А вы пожарный. Логика прямая.

Заррааш посмотрел на меня долгим взглядом. Потом в груди у него зародился звук. Низкий, раскатистый, с потрескиванием, как в разгорающемся горне. Звук окреп, поднялся выше и оказался смехом. Не менее раскатистым и трескучим.

— Прямая. — согласился он, отсмеявшись. — Прямее не бывает. Слушай, это не мой профиль — я туши́ла, а не жилинспекция. Но долг есть долг, а такой долг — святой. Загляну на неделе. Покрышки, говоришь, и холодильник?

— И лыжи. Три пары. Одна детская.

— Разберемся и с лыжами. — Заррааш вдруг посерьезнел и протянул мне руку. Ладонь оказалась сухой и горячей. Градусов сорок, не меньше. — Обращайся, Роман Дмитриевич. Ты, считай, мне жизнь спас. Такой долг так просто не закрыть. А мы, старые семьи, долги помним дольше, чем ДРС хранит свои писюльки. Протоколы, в смысле.

[ Зафиксирован прогресс задания «Решить проблему с захламленной лестничной площадкой»: достигнута договоренность с профильным специалистом. Награда — по факту исполнения.]

— Профильным специалистом. Ты сейчас про ифрита?

[ Я сейчас про гражданина Квартцта З. Ш., сотрудника пожарной охраны. Профильнее некуда.]

— Ну да, ну да. Не забудь: все, что связано с ДРС и с магией, — в закрытую директорию.

[ Помню. Все сделано.]

Мы попрощались. Заррааш вернулся на скамейку к сыну, а я двинулся к школе — сдавать себя в качестве сопровождения к граблям, которые уже наверняка дошли без меня.

Грабли — дошли. Сдаваться — нет.

Каптерка Бора встретила меня закрытой дверью, амбарным замком и запиской, пришпиленной ржавой кнопкой: «Инвентарь принял. Ушол.». Орфография авторская. Варя, как выяснилось, сдала все в срок, под роспись и по счету, за что получила от лешего неслыханную похвалу: «Порядок». Мой же вопрос про тест, магию и все остальное снова остался без ответа. Уже второй раз за день.

Ну и ладно.

Я постоял у запертой каптерки, глядя, как прогорает субботний день и как десятиклассники, галдя, расползаются по домам с фотоотчетом на сорок кадров.

Бор никуда не денется. Мы теперь, как-никак, работаем в одной школе. У меня же теперь есть время, есть список вопросов и есть должник с температурой ладони в сорок градусов. Для человека, который месяц назад не имел даже собственного имени, — неплохая динамика. Корсакову бы понравилось.

[ Итоги субботника внесены в журнал. Примечание: за сегодняшнюю дату зафиксировано рекордное количество наблюдений объектов, не существующих в природе. Рекомендация: проверить зрение. Могу записать тебя к офтальмологу на завтра. Все равно едем в институт.]

— Психо.

[ Да?]

— Запиши лучше себя.

[ У меня нет глаз. Я смотрю твоими.]

— Вот именно.

В воскресенье Владислав проснулся в шесть утра.

Я знал это точно, потому что стены в этой квартире звукоизоляцией не отличались, а в шесть ноль семь он уже общался по телефону с кем-то из своей команды. К семи он дважды дистанционно перепроверил готовность оборудования, а к половине восьмого выяснил, что оператор томографа опаздывает на десять минут, и обещал в связи с этим скормить его плотоядным бактериям из соседнего отдела.

Завтракать Влад не стал. Точнее, попытался. Съел половину бутерброда, положил остатки на подоконник, забыл про них и ушел изучать графики.

— Ты хоть кофе выпей. — предложила ему Елена.

— Потом выпью. — отозвался Влад из коридора. — В институте. Там автомат.

— Он сломан.

— Значит, из чайника.

В машине Воронова прорвало окончательно. Мы ехали по пустому воскресному городу, и всю дорогу он объяснял мне, что именно собирается извлечь из моей головы. Из вежливости уточню: он говорил не «из головы», а «из массива», но суть от этого не менялась.

— Ты не понимаешь главного. — Владислав вел машину и жестикулировал одновременно, что в его исполнении смотрелось увлекательнее самой дороги. — Мне неинтересен сам факт. Ну да, ты испытал эмоцию, поздравляю, остатки торта в холодильнике. Мне интересен механизм! Как она рождается. Понимаешь, в чем вечная беда с нормальными людьми? В нормальной голове эмоции идут потоком. Без перерыва. Десятками в минуту. Раздражение наползает на скуку, а скука на предвкушение обеда. Все это накладывается, тянет за собой старые ассоциации, и аппаратура на выходе видит кашу. — он издал звук, с которым тетя Зина клала мне на тарелку пюре в школьной столовой. — Наука десятилетиями пытается выцепить из этой каши один чистый процесс, от нуля до закрепления, и не может. Это как записывать шепот на стадионе во время гола. А у тебя, Ром, стадион пустой. Ровный ноль по всем каналам. Тишина. Хоть спи с локатором в обнимку. И вот в этой тишине в пятницу раздался один звук. Один! От первой секунды до последней, без наложений, без чужих помех. И Психо все зафиксировал от А до Я. Ты понимаешь, что это такое? Это эталон. Первый в мире чистый эталон зарождения эмоции. И он у тебя в голове!

— Понимаю. — сказал я. — Меня разберут на алгоритм.

— На алгоритм. — с чувством подтвердил Влад, причмокнув. — Красивый такой, цветной. Ты вообще осознаешь, что мы впервые увидим не отчет о шторме, а сам шторм?

Я посмотрел в окно и подумал, что за последний месяц меня успели сравнить с погодой, полигоном и подарочной коробкой, углы которой уже прощупаны сквозь обертку.

Алгоритм, впрочем, я бы посмотрел и сам. Если его выдают на руки.

НИИНС в воскресенье выглядел как школа после седьмого урока. Ближайшая парковка на две трети пустая, редкие сотрудники неторопливо бредут, погруженные в собственные мысли, а руководство сидит дома и гоняет чаи, мечтая, чтобы понедельник никогда не наступил. У меня мелькнула мысль взбодрить народ по технологии одной знакомой методистки, но мой свисток физрука остался лежать в спортзале. Кофе на них вылить, что ли?

В холле свет горел через одну секцию, из-за чего длинный коридор впереди превращался в чередование светлых и темных отрезков, будто нас проглотил здоровенный удав тигровой окраски. Кофейный автомат у поста охраны действительно не работал. На его панели висела распечатка с надписью «Сломано» и, ниже, приписка от руки «И не спрашивайте, сами мучаемся».

Пропуск мне, как обычно, выдали отдельный. В этом здании я числился не сотрудником и не пациентом, а скорее подопытной морской свинкой, и хрюшке полагался особый бланк с отметкой сопровождающего. Охранник сверил меня с фотографией, потом с журналом, потом почему-то еще раз с фотографией и только после этого впустил.

— Распишитесь здесь. — сказал он. — И тут время поставьте.

— Какое время?

— Текущее.

— А вы не поставите? Вы же ближе к часам сидите.

Охранник посмотрел на меня без всякого выражения. Или, точнее, с выражением, распознавать которое мы с Психо решили не утруждаться.

Дальше мы разделились. Влад ушел к своей команде и оборудованию, на ходу разговаривая по телефону и по инерции придерживая двери, которые уже никого за ним не пропускали. Елена отправилась по врачебной части — ее ждали какие-то важные бумаги, и она упорхнула, пожелав мне удачи. Меня же ждало третье крыло и полтора часа неподвижности.

Процедура была знакома до последней детали. Ложе, прохладный гель, катушки, тяжелая рама вокруг головы. Голос из динамика, отделенный от меня стеклом и стеной дежурной вежливости, предупредил, что сейчас будет шумно. Он не соврал.

Заняться в таком положении можно ровно одним делом — думать. И я думал.

Итак, вводные данные. Психо утверждает, что магии не существует. При этом все, связанное с магией и магическими сущностями, у меня в голове записывается в специально созданную закрытую директорию. Так настроил я сам. А еще, насколько я понял, что-то сохраняется куда-то, куда доступа у меня нет. Возможно даже дублируется. Прямо у меня в голове. И сейчас из этой самой головы производилась выгрузка в институтские хранилища.

Вопрос простой и чисто арифметический: пересекаются ли множества?

Меня это, разумеется, не тревожило. Тревога — состояние, которое мне пока не выдали, и когда его выдадут, я, подозреваю, узнаю от Психо, а не от себя самого. Дело в другом. Неизвестное значение в переменной — вещь неудобная. Вроде камешка в кроссовке. Идти можно, но есть риск обрести нехилую мозоль. В моем случае — прямо в мозге.

Ночевать Владислав домой не приходил.

Я выяснил это утром, когда вышел на кухню к завтраку. В квартире стояла тишина, Елена в халате поверх домашней футболки зависла у плиты, а половинка вчерашнего бутерброда так и лежала на подоконнике, за ночь приобретя вид музейного экспоната.

— Доброе утро. — поздоровался я.

— Абонент не абонент. — сообщила девушка, откладывая мобилу в сторону. — Четвертый раз уже. Садись. Сырники готовы.

Я сел. А что мне еще оставалось, если готовить я не умел от слова «совсем». Девять лет еда появлялась передо мной на подносе с уже разложенными приборами, и за последнее время я научился разве что резать хлеб. Ну и электрический чайник освоил. Мастерски. Включая кнопку.

— Влад же говорил, что материала на неделю. — напомнил я. — Видимо, она уже во всю идет.

— Видимо.

Я плеснул Елене кипятка в заварку, и мы приступили к завтраку. Сырники оказались вкусными. Я съел четыре, а потом еще один, потому что он сиротливо лежал на тарелке и портиться ему было ни к чему.

Елена свои не доела. Она отломила кусочек вилкой, покатала его по тарелке и ушла переодеваться. Вернулась уже в джинсах и с той же чашкой чая, из которой даже не отхлебнула.

— Поеду к Владу. — сказала она. — Покормлю хоть. Ну и мою работу за меня никто не сделает.

— Логично.

— Ты во сколько вернешься?

— Смотря как уроки поставят.

— Ну всяко раньше меня.

Она сходила в прихожую, чем-то там погремела и принесла связку ключей.

— Держи. Не стоять же тебе на лестнице.

Я взял. Обыкновенная связка: три от замков, плоский от домофона и брелок в виде потрепанного дельфина, потерявшего при жизни оба плавника. Впервые мне давали ключ от чужого дома, и, судя по всему, полагалось что-то сказать.

— Верну вечером.

— Не надо. Это твои. — Елена отвернулась к столу и стала складывать в контейнер остатки сырников. — Вот. На обед съешь.

— В школе есть столовая.

— Возьми.

Контейнер я тоже взял. Правда, нести его пришлось в пакете, отчего я стал похож на человека, идущего сдавать анализы.

В дверях девушка поправила мне ворот олимпийки и придержала за рукав.

Вход в кабинет директора располагался в приемной, и отличалось это помещение от всего остального здания так же, как жилая квартира от парадной.

У дальней стены располагались шкафы, в одном из которых кубки и грамоты громоздились вперемешку с различными папками, причем папок было заметно больше, и часть из них лежала поверх кубков. На подоконнике теснились горшки с чем-то зеленым и недавно политым. Активно закипал электрический чайник, а на дверце шкафа висели детские рисунки, приклеенные скотчем за уголки.

Бумаги на столе лежали стопками, которые явно регулярно разбирали и перетряхивали, а не просто хранили. На верхних листах я заметил загнутые углы и пометки маркером. Обычный рабочий процесс.

На выкрашенных в золотистый цвет стенах висели флаги страны и города, а также портрет действующего президента. Владимир Владимирович взирал на меня не то с отеческим одобрением, не то с убийственным прищуром. Но точно не с вожделением. Это я теперь знал.

— Заходите, Роман Дмитриевич, не стойте в дверях. Там сквозняк. — пригласила меня внутрь директор. — Вы же сейчас свободны? Чай будете?

— Буду. — не стал кочевряжиться я.

— Правильный ответ. — улыбнулась она. — Отказавшихся я беру на карандаш.

Людмила Анатольевна оказалась женщиной несколько старше секретаря и ниже меня почти на голову. Что при каблуках сантиметров в семь означало, что без них она будет проходить у меня под мышкой. Короткие высветленные волосы, прямоугольные очки, простые наручные часы, ожерелье из мелкого янтаря, золотые серьги непонятной формы. С учетом минимума косметики выглядела она совсем не по-директорски.

Однако еще больше выбивался из образа приталенный пиджак, накинутый поверх платья камуфляжной расцветки. Не агрессивной армейской, а блеклой охотничьей, будто Людмила Анатольевна планировала скрываться от РОНО во мху. Такое платье явно сшили по фигуре и на заказ, а не купили в Ленте на распродаже.

Двигалась женщина быстро и уверенно, чашки достала не глядя, а говорить начала еще до того, как я сел. Судя по окрасу и поведению, она увлекалась охотой. Или модой. Или основами маскировки. Что в здании, где водится Галина Сергеевна, кажется отнюдь не бессмысленной стратегией.

— Итак, выпускник Лесгафта, спортсмен, звезд с неба не хватали, но и испортить репутацию себе пока не успели. Татуировок я на вас тоже не вижу. Вы у нас уже третий день?

— Третий. — согласился я. — Или пятый. Смотря учитываете ли вы выходные.

— Еще и дотошный. В этом есть свои плюсы. — она поставила передо мной чашку, бросила туда пакетик марки «Азерчай» и залила его кипятком. — Мне докладывают, что вы справляетесь. Дети вас слушают, планы скорректированы, документы в порядке, конфликтов за прошедшие дни завести не успели. Прирожденный учитель. Хотя кое-кто, конечно, утверждает обратное.

Кто именно, она не уточнила. А я не стал спрашивать. И так понятно. Но выходило, что этот «кое-кто» пытался подсидеть меня и здесь. Прямо в этом кабинете. Но у него ничего не вышло. Вернее, у нее. А значит, главный Босс Оф Зэ Гум сего заведения если играет и не на моей стороне, то хотя бы не против меня.

— Кое-кто имеет право на свое мнение. — обтекаемо ответил я.

— Имеет. — согласилась Людмила Анатольевна и отхлебнула чай. — А теперь позвольте извиниться, Роман Дмитриевич. Классное руководство десятым вам навесили, не спросив. По ошибке. Это моя недоработка. Я тогда была в РОНО и утвердила все, не разобравшись. Хотите, снимем? Оформим задним числом. Никто и не заметит.

Тут стоило подумать хотя бы для приличия.

Я не стал.

Во-первых, задание Психо на сплочение подшефного класса стоило шестьдесят ОА. Это больше, чем я заработал с момента установки чипа. Отказаться — значит обнулить прогресс, уже успевший сдвинуться с мертвой точки.

Во-вторых, я и так уже знал, каким образом так получилось. Вышедшая из-под контроля шутка, плюс капелька сентябрьской неразберихи, и один псих, не видящий смысла в отстаивании собственных границ.

Имелась и третья причина. Взгляды восьми пар глаз после того, как я спас их от участи полдня драить сортиры. Я не понимал их. Но хотел не только понять, а еще и почувствовать! Нагрузки же я не боялся. Я вообще ничего не боялся.

— Не надо снимать. — спокойно и непоколебимо решил я.

— Уверены? Двадцать четыре урока вместе с классным руководством — для новичка это, мягко говоря, многовато.

— Уверен. Мы с ними в субботу двор убрали. Считайте, сработались.

— Наслышана. — директор поставила чашку. — И про двор, и про то, как вы его получили. Ладно. Оставляем как есть. Какие-нибудь вопросы, предложения, пожелания? Сразу скажу: лимузин и личного водителя не просите. — она хохотнула. — Ремонт в спортзал тоже. — она вздохнула. — Сама знаю, что нужен, но пока есть другие проблемы.

— Компьютер в тренерскую. — я пошел по уже проторенной дорожке. — Чтобы своевременно заполнять журналы и не мыкаться с ними по всей школе.

— Ваша заявка лежит у меня с пятницы. — Людмила Анатольевна залезла в одну из стопок и безошибочно вытащила из середины нужный лист. — Вот она. Обоснование написано, даже характеристики указаны. Списанный из двести четвертого отдадим вам. Там процессор живой, только память добавить. На днях будет готово.

О-па. Заявку писала Анжела Владленовна. В пятницу. То есть примерно через час после того, как я, по сути, вытолкал ее из тренерской и стал для нее пустым местом.

Значит, человек, разговаривающий со мной как с безликим прохожим за забором психушки, села и оформила заявку на компьютер. В то время как Влад с Еленой на два голоса твердили, что она будет закапывать меня под тоннами макулатуры еще примерно одиннадцать месяцев и двадцать девять дней. Если не больше.

Ну и как мне понимать обычных людей, если они сами друг друга не понимают?

— Еще кое-что. — решил не откладывать в долгий ящик я. — Лестница у спортзала. Она перекрыта дверью снизу и настилом сверху. Явное нарушение пожарной безопасности. Это надолго?

Людмила Анатольевна перестала улыбаться.

— До зимних каникул. — ответила она тоном ровным, как поверхность лезвия гильотины. — Ремонт в плане, деньги выделены, раньше подрядчик не может.

— А что там случилось?

Директор колебалась не дольше секунды.

— А там, Роман Дмитриевич, секрет полишинеля. Я вам его сейчас сама расскажу, потому что в учительской вы то же самое услышите, только в художественном изложении и с парой трупов в придачу. — она отодвинула чашку в сторону и поставила чайник подогреваться. — Мой предшественник оборудовал себе в школе зону отдыха. Кабинет, диван, сауну, бильярд, бар и прочие мужские прелести. Помещения на первом этаже. Вход неудобный. А ему хотелось красиво, и чтобы друзья рукоплескали. Думаю, и не только друзья. Так что он взял и снес лестничный марш между первым и вторым этажами. Просто вырезал, чтобы никто мимо не ходил. Заодно пространство освободилось.

— Марш между этажами. — повторил я. — То есть то, что за дверью, теперь вообще никуда не ведет.

— Никуда. Это кусок первого этажа, отрезанный от школы. На второй все ходят в обход, через другую лестницу, и будут ходить до января. Дело тогда замяли, человек тихо ушел из сферы, а мне достался акт, смета и двадцать кубических метров пустоты.

Она произнесла это ровно, без единой шутки, и до конца фразы ни разу не отвела взгляда.

— Людмила Анатольевна. — обратился к ней я. — Можно я там поживу?

Чайник щелкнул, отключившись. Секунд пять в кабинете стояла тишина.

— Так. — произнесла директор, пару раз выбив пальцами дробь из стола. — Подробнее.

— Я снимаю комнату у знакомых. Они взяли меня к себе после… больницы. Первая зарплата в октябре, и до нее арендовать жилье я не смогу. Мне нужно место, где спать. Там есть стены, дверь и пол, и там все равно никто до января ходить не будет.

— А ваши знакомые вас выгоняют?

— Нет.

— Тогда зачем?

Объяснять было долго. Даже с учетом выдуманных версий, две-три из которых я бы с легкостью сочинил на ходу. Так что я выбрал самый короткий путь.

— Мне двадцать пять лет, и я ни разу в жизни не жил самостоятельно.

[Штраф за манипуляции не хочешь?]

— Она не такой человек, что поддастся на манипуляции, не имея своей выгоды.

[А за вранье?]

— А это и не вранье.

[Ты не знаешь.]

— Ты тоже. Или хочешь открыть мне еще какое-нибудь воспоминание?

[Ты до него пока не развился.]

— Вот и помалкивай тогда.

Людмила Анатольевна смотрела на меня долго. Секунд десять. Потом взяла ручку и принялась вертеть ее между пальцев. Паркер, между прочим. Хоть и не золотой.

— Размышления — вероятность 69%. Сомнение — вероятность 49%. Просчет вариантов — вероятность 35%.

— Хорошо. — согласилась она наконец. — Пущу. Со вторника. Там еще кое-что нужно прибрать. Ключ возьмете у Бориса Мироновича.

Я открыл рот для соответствующей текущей ситуации благодарности, но женщина перебила меня, не дав начать:

— Несколько условий. Никому ни слова. Ни коллегам, ни детям. Вход и выход через журнал охраны. Посторонних не пускать. В старую проводку не лезть, я вам дам удлинитель. И только до зимних каникул. Ни днем дольше!

— Согласен. Спасибо.

— И еще кое-что. — она положила ручку. — У меня к вам будет встречная просьба. Не сегодня. Мы с вами о ней отдельно поговорим. Позже.

— Какая?

— Отдельно, Роман Дмитриевич. — повторила директор. — Пейте чай, у меня скоро важный звонок.

Я допил чай, молча кивнул и вышел.

+3 к Социальному взаимодействию.

+3 к Адаптации.

Недурно за директора-то. Не зря он директорствует. В смысле она. И не зря я столько времени провожу, изучая поведение и реакции других людей. Уже два с лишним часа в школе и до сих пор без штрафов. Ай да я!

Несмотря на предстоявший завтра переезд, уведомления о том, что задание «Съехать от Вороновых» сдвинулось хоть на процент, так и не поступило. Психо по этому поводу вообще не сказал ни слова, что для него было редкостью. Наверное, зачтет по факту. А награда там тоже некислая.

Третьим уроком у меня стояло окно, и первые минут двадцать я потратил на электронные журналы.

Кирилл Андреевич пустил меня в кабинет к дальней машине, попросил не трогать принтер и ушел объяснять восьмому классу, что такое абсолютная ссылка. Я вбивал темы, отметки и отсутствующих под собственным логином, как полноценный сотрудник. Хотя почему «как»? Все документы оформлены по закону, и дети называют меня по имени-отчеству. И даже никто пока не умер. По-моему, я справляюсь.

Закончив, я вышел во двор.

Борис Миронович обнаружился возле второго крыльца, с метлой и в светоотражающем жилете поверх ватника, хотя на улице было плюс пятнадцать. Леший сгребал листья короткими рваными движениями, а увидев меня, выпрямился и оперся на черенок.

— Явился. — бросил он вместо приветствия.

— Доброе утро.

— Утро уже кончилось. — он оглядел двор, почесал бороду и пожевал губами. — Восемь мешков, дерн не драли, кучи не жгли. За щенками ты следил неплохо. Газон за погорелым домом я тоже почувствовал. — последовала пауза. — Порядок.

Выше этого в его системе оценок ничего не было, и я решил, что вложение окупилось. Несколько десятков минут работы моего класса на чужой территории стоили примерно как хороший подарок. Только подарок пришлось бы покупать, а тут хватило легенды, фотоотчета и незакрытых зачетов по ОБЖ.

Кстати, нужно не забыть разобраться еще и с этим. Хоть бы задание кто выдал. Нет? Ну и ладно.

— Бор, я насчет вашего теста.

Метла снова принялась шуршать по асфальту.

— Я занят.

— Вы говорили это в субботу утром. И в субботу днем.

— А сегодня ничего и не поменялось.

— Что ж. Тогда я покажу.

Я подошел к его каптерке. На двери висел навесной замок. Старый, с потертой дужкой, размером с мою ладонь. Я положил на него руку и сделал то, в чем последние дни неоднократно практиковался. Проник сознанием внутрь личинки, нащупал штифты и сам стал ключом.

Замок открылся с сухим щелчком.

Метла упала на асфальт.

Бор оказался рядом раньше, чем я успел убрать руку. Пальцы у него сомкнулись на моем запястье и отдернули ладонь от двери с неожиданной для старика силой.

Леший огляделся. Сначала посмотрел на окна школы, потом на ворота, затем на улицу за забором. И только после этого перевел взгляд на меня.

— Больше так не делай. — тихо произнес он. — Никогда. Ни здесь, ни где-нибудь еще.

— Значит, вы видели.

— Я видел, как замок открылся. — дворник поднял метлу. — А теперь скажи мне, куда ты дел ключ, и я пойду работать, а мы оба притворимся, что ничего не было.

— Ключа нет. — я не сдвинулся с места. — В четверг вы проверили меня тестом с пуговицей и сказали, что я не маг. Я вам поверил. А в пятницу днем я открыл рукой запертую дверь, и с тех пор открываю все, к чему прикоснусь. Мне нужно знать, что происходит.

Леший молчал даже дольше, чем Людмила Анатольевна. Он стоял, опираясь на метлу, и смотрел мне в район солнечного сплетения. И жевал губами.

— Не знаю. — сказал он наконец.

— В каком смысле?

— В прямом, забодай тебя енот! Не знаю. Тест на тебе показал человека без дара. Тест этот старше меня раза в три, и врет он примерно никогда, потому что врать там нечему. Там сама природа работает. Не я. — он поморщился. — А теперь ты открываешь мой замок без каких-либо движений силы. И я тебе честно говорю: так не бывает. Ни у людей, ни у наших. Дар либо есть, либо нет. Третьего никто не придумал.

— Значит, тест ошибся?

— Значит, ошибся. — неохотно согласился Бор. — Впервые на моей памяти. И знаешь, что мне в этом нравится меньше всего? Не то, что он ошибся. А то, что кто-то мог заставить его ошибиться.

— Кто?

— Вот я и думаю. — леший снова оглядел двор. — И думать буду молча. И тебе советую. Ты ходишь по школе, где десятки человек взрослых и сотни детей, и у каждого в кармане телефон с камерой, будь они неладны. На раз снимут, на два выложат, а на три к нам приедут. Не журналисты приедут, белку тебе в дупло!

Про тех, кто приедет, он не уточнил. А мне и не требовалось. В четверг я уже имел удовольствие общаться с асуром и девом. И хоть те меня тогда ни в чем не подозревали, пока что мне хватило.

— Психо, ты это фиксируешь?

[Фиксирую открытие навесного замка. Механизм изношен. Дужка деформирована. Вероятная причина срабатывания — коррозия и усталость металла.]

— Замок открылся от прикосновения.

[Замок открылся. Прикосновение было. Причинно-следственная связь между этими событиями не установлена, поскольку магии не существует.]

— А куда ты записываешь то, чего не существует?

[В закрытую директорию. По твоему же распоряжению. Слушаю и повинуюсь.]

Бор прислонил метлу к перилам, повесил замок на место и резко его защелкнул, после чего пару раз дернул. Замок скрипел, но не поддался.

— Иди на урок. — буркнул он. — Звонок уже был.

Звонка я не слышал. Но спорить с лешим о звонках — занятие для человека с большим запасом свободного времени. А у меня четвертым уроком стоял седьмой «А», и до встречи с ними оставалось минуты три.

Слишком мало, чтобы поразмыслить над ответами Бора. Но зато вполне достаточно, чтобы запланировать разговор с ОБЖшником. Например, после урока. Или в одно из окон. Их у меня сегодня еще два.

Но что-то здесь точно нечисто…

Урок седьмого «А» начался согласно расписанию, и первые двадцать минут прошли ровно так, как написано в тематическом плане. Без своих коллег из класса «Б» и после моего внушения на прошлой неделе ребята поглядывали на меня с опаской, что прилежно фиксировал Психо. Я же напустил на себя максимально строгий вид и старался выглядеть так, будто в любую секунду достану из-за пояса пару револьверов и открою огонь на поражение, инфернально при этом хохоча.

Кажется, у меня получалось.

Перекличка, построение, четыре круга по залу, потом разминка на месте. Двадцать человек стояли в две шеренги и делали наклоны под мой счет. Приходилось считать вслух, потому что иначе пропадала синхронность, и класс разъезжался, словно разноцветные шарики MM’s. Кроссовки поскрипывали по лаковому покрытию, из окон под потолком лилось солнце и высвечивало поднятую ногами пыль. За стеной что-то с шумом упало и затихло.

Мальчишки в задней шеренге норовили доставать до пола костяшками вместо ладоней, и я дважды объяснил разницу между настоящей пластичностью и умением просто сгибать колени. Девочки в передней работали честно и изредка вполголоса обсуждали посторонние вопросы, но темп держали. Несколько человек сидели на лавке запасных, и двое из них принесли справки, лежавшие теперь у меня в папке.

Через пару недель мне предстояло вывести этот класс на низкий старт, а пока хватало и того, что они не спотыкались об собственные ноги. Урок шел своим чередом. Я стоял и циклично считал до четырех, параллельнсо думая о том, что в тренерскую скоро привезут компьютер, а со вторника у меня появится собственный уединенный угол. Планы на неделю выглядели стройными и вполне осуществимыми.

Двери в зал резко распахнулись, ударившись об стены с громким «бабах!». Будто в вестерне.

Первой в салун, в смысле в спортзал, вошла Галина Сергеевна. За ней шествовала высокая женщина в очках без оправы, в темном пальто, с папкой под мышкой и с телефоном в руке. Последним, слегка отставая, шагал низкорослый крепко сложенный мужчина в куртке и с пышными рыжеватыми усами, занимавшими примерно треть лица. Словно он отобрал их у моржа.

— Продолжайте, дети, продолжайте. — произнесла завуч тем голосом, каким объявляют минуту молчания. — Роман Дмитриевич, подойдите.

Двадцать человек немедленно перестали делать наклоны и развернулись к дверям.

— Идет урок. — напомнил я.

— Урок подождет.

До седьмого урока оставалась еще уйма времени. Я вернулся в спортзал, сел на скамейку, вытянул ноги и принялся размышлять об одной довольно важной штуке.

Тест лешего показал, что я не маг. И несмотря на это в пятницу я без всякого ключа открыл запертую дверь.

Вариантов, если подумать, получалось три.

Первый: испортилась пуговица. Я водил над ней ладонью, пуговица не шелохнулась, а по словам Бора, этот тест старше него раза в три. Старые вещи ломаются. Правда, тогда он заметил бы это сам. Человек, проработавший с одним инструментом столько лет, обычно чувствует, когда тот начинает врать. Не человек — тем более.

Вариант второй: тест исправен и меряет ровно то, что меряет, но меряет не то, что делаю я. Может, у них там дар — это одно, а открывание замков — совсем другое, и я просто не попадаю в нужную категорию. Особенно если я вообще не человек.

Ну и на закуску: тест исправен, я маг, но на момент проверки во мне что-то было выключено.

Третий вариант я забраковал первым. Потому что для него требовался кто-то, кто это что-то выключил, а такого кого-то у меня в наличии чего-то не имелось. Ну или как-то так.

— Психо, дай вероятности по трем вариантам.

[ Отказ.]

— Причина?

[ Все три описывают устройство явления, какого не существует. Прогноз по несуществующему называется гаданием. Гадание вне моей компетенции.]

— Тест существует. Я его проходил.

[ Зафиксировано прохождение процедуры с использованием предмета одежды. Диагностическая ценность процедуры не установлена. Вероятности не рассчитываются.]

— Спасибо. Очень помог.

[ Всегда пожалуйста.]

Время тянулось предательски медленно, и я, не переставая размышлять над своей судьбой, решил занять еще и руки.

Пересчитал мячи в тренерской. Волейбольных оказалось четырнадцать, из них одиннадцать накачанных. Баскетбольных девять.

Свел ведомость инвентаря и переписал ее набело.

Набросал план урока на вторник. Потом сделал к нему запасной вариант на случай дождя. Метеоритного.

Пересчитал скакалки. Девятнадцать.

Через десять минут пересчитал снова. Все еще девятнадцать.

[ Количество скакалок признано стабильным. Дальнейший пересчет не рекомендован.]

— Сам разберусь.

Посмотрел на часы. Потом еще раз. Потом еще два раза. Между первым разом и четвертым прошло меньше двух минут.

[ Сообщить, когда сдвинется стрелка? Чтобы ты не пропустил.]

— Не мешай, я занят.

Время провел продуктивно.

Но баллов за это никто не дал.

В двенадцать тридцать пять прозвенел звонок, и школа хлынула вниз, в столовую. Отправился туда же и я. Контейнер с сырниками я нес перед собой, словно сапер взведенную мину, и дети расступались передо мной, не рискуя попасть в зону поражения. Утром Елена всучила мне его чуть ли не насильно, а я до сих пор не понимал, что по этикету положено делать с чужой заботой в пластиковой таре.

В столовой гудели две сотни глоток, создавая сплошной неразделимый шум. На этот раз пахло тушеной капустой, компотом и мокрыми подносами. Я подошел к раздаче, оглядел зал и не увидел ни Алены, ни Кирилла, хотя рассчитывал встретить хотя бы одного из них. Вопросы копились быстрее, чем я успевал получать на них ответы.

— Опять со своим? — тетя Зина уперла кулаки в бока, немного смяв фартук.

— Опять.

— Ну и правильно! Свое завсегда лучше. — она вытянула шею и заглянула под крышку. — Творожные?

— Творожные.

— С утра лежат?

— С половины восьмого.

— Так они ж у тебя скиснут, милый мой. — контейнер она отобрала раньше, чем я сообразил, стоит ли отдать его добровольно или защищать, как тылы в баре «Голубая устрица». — Ты вот что. Завтра утром сразу мне неси, я в холодильник уберу. Места навалом, мне не жалко. И желудок береги, он у тебя один.

— Хорошо.

— Компот не забудь.

Контейнер вернулся ко мне подогретым и накрытым крышкой от кастрюли. Компот я тоже взял. С тетей Зиной выгоднее соглашаться сразу, ведь она в любом случае окажется права. Но так можно начать трапезу чуть быстрее.

Я сел за учительский стол и не успел взяться за ложку, как рядом приземлился Аркадий Борисович. Химик расставил приборы по одному ему ведомой системе и навел на мой контейнер взгляд естествоиспытателя.

— Домашнее. — констатировал он. — Уважаю. Раньше все с домашним ходили. Термосы носили, представляешь? Настоящие, стеклянные, в пробковой оболочке. Уронил — все, покупай новый.

— Неудобно.

— Зато вещь! — он ткнул вилкой в воздух. — А теперь все одноразовое. Стаканчик — одноразовый, ручка — одноразовая, учитель — одноразовый. Пришел, отработал, ушел. А раньше человек в школу на сорок лет приходил! Я вот в этом здании с восемьдесят второго, между прочим. Тут и стены другие были. И дети.

— Дети всегда одинаковые.

— Ничего подобного! — возражению химик обрадовался так сильно, что забыл есть, а Психо высветил проценты эмоций, какие обычно бывают только у детей. — У меня в восемьдесят пятом класс сам вытяжной шкаф собрал. Своими руками! А на прошлой неделе прошу девочку принести штатив из лаборантской, а она мне заявляет, что у нее справка. Справка, Роман Дмитриевич! От штатива!

Я жевал сырник и издавал звуки в положенных местах.

Как я уже понял, собеседник Аркадию Борисовичу не требовался. Требовались уши. Любые. Лишь бы не встали из-за стола раньше времени. А с остальным химик справлялся сам. От справок он перешел к ЕГЭ, от ЕГЭ к телевизору, от телевизора к тем, кто развалил страну, не понес наказания и разваливает дальше, поскольку наказания не понесет и впредь. Министерству образования досталось отдельно и без стеснения в выражениях. Заодно перепало мэрии, депутатам и некоему Семенычу из гаражного кооператива, пролезшему во власть в лохматом году.

Мне было все равно. Человек имеет право на мнение, а я имел право доедать под это мнение сырники.

Минут через десять я вспомнил про новое задание и кое-как вклинился в непрекращающийся поток чужого мыслеизъявления.

— Аркадий Борисович. — я отставил стакан в сторону. — А Галина Сергеевна тоже с восемьдесят второго?

— Морозова? Нет, она сильно позже. Лет двенадцать как. Или пятнадцать. — он нахмурился. — Около того. А что?

— Изучаю коллектив.

— А-а. Ну изучайте. — оживился химик, будто ждал этого вопроса все двенадцать лет. Или пятнадцать. — Галина Сергеевна — человек старой закалки. Подчеркиваю — в хорошем смысле. Порядок, дисциплина, отчетность. Все нынешнее, мол, «ребенок — личность, ребенок имеет право» — это не к ней.

— Строгая.

— Не строгая, а правильная. Есть разница. — он сделал жест рукой, будто вворачивал невидимую лампочку. — По ее мнению, нужно делать все по инструкции, и ничего плохого не случится. До недавних пор все так и работало.

— А теперь не работает?

— А теперь у нас Людмила Анатольевна.

Произнес он это без выражения, и фраза повисла над столом, как… так и не ввернутая до конца невидимая лампочка.

— То есть?

— То есть Людмила Анатольевна у нас недавно. А Галина Сергеевна перед этим столько лет ждала. — Аркадий Борисович вернулся к котлете. — Ну, не дождалась, бывает. Работает вот.

— Ждала чего?

— Того самого и ждала. — химик покосился по сторонам и сменил тему с ловкостью человека, сорок лет выживающего в серпентарии учительской. — Она, между прочим, за здоровьем следит, не то что некоторые. Три раза в неделю ходит на это… ну, где на ковриках… Физкультура такая для взрослых, слово вылетело.

— Фитнес? Пилатес?

— Во-во, оно самое. Я в этом не разбираюсь, я в этом не участвую, у меня спина. — он вздохнул и переключился без всякого перехода. — А автобус восемнадцатый теперь ходит раз в сорок минут, представляешь? Сын мой говорит, приложение поставь, а приложение врет. У нее, кстати, тоже сын. В прошлом году институт закончил, дома сидит. С арбитражным судом работает. Вроде как. А вот у нас на восемнадцатом маршруте раньше…

Про маршрут я слушал вполуха.

Улов я оценил как уклейку, пучок водорослей и стеклянную бутылку. Даже без послания внутри. Женщина сорока восьми лет, старой закалки, любит порядок, обижена на назначение начальства и три раза в неделю лежит на коврике. Ни одного пункта, который объяснял бы, зачем ей понадобилось подбрасывать в мою тренерскую чужое белье и тащить в зал председателя родительского комитета.

Психо на сей счет тоже молчал. И я его не спрашивал. Подсказки удешевляют награду ровно вдвое, а я жадный.

— Слушай. — химик вдруг остановился на середине фразы про кольцевую. — У тебя седьмой урок сегодня есть?

— Девятый «А».

— И у меня седьмой. Одиннадцатый. — он оживился. — Тебя не затруднит мне потом с журналами помочь? А то я с этой мышкой воевать устал уже. Вожу ее по столу, вожу, а стрелка колом стоит. Как приклеенная. Я уже и тряс, и батарейки менял, кажется, и заявку писал, мне ее месяц…

— Помогу.

— … месяц согласовывают, а оценки-то каждый день… — он осекся. — Поможешь? Вот спасибо!

— Пожалуйста. Тогда после седьмого урока, в учительской.

+1 к Адаптации.

— За журналы? Ты же говорил, что больше не будешь за них начислять.

[ Не за журналы, а за согласие, выданное раньше, чем он договорил просьбу. Такое люди запоминают.]

Звонок ударил по ушам, и столовая потекла в коридор.

Окно шестого урока, любезно предоставленное составителем расписания, я потратил на подготовку к завтрашним переговорам.

Сидя в тренерской, я открыл блокнот и выписал всех, кто в субботу махал граблями на чужом газоне. Восемь фамилий. Против каждой я собирался поставить закрытый зачет по ОБЖ — и на этом месте обнаружил дыру в собственном плане. Зачеты стояли в журнале Петра Николаевича, доступа к чужому журналу у меня не было, а сам Петр Николаевич пока не подозревал ни о сделке, ни о моем существовании.

То есть завтра мне предстояло прийти к незнакомому человеку и попросить его выставить восемь оценок за работу, которой он не видел, по предмету, который веду не я. В переводе на язык нормисов — попросить незнакомца подделать отчетность в мою пользу.

Требовалось предложение, от которого трудно отказаться. Деньги отпадали: и не было их, и статью можно поднять на ровном месте. Оставался бартер. Что может физрук предложить трудовику? Спортзал для секции. Помощь с погрузкой. Спину, в конце концов. У половины мужчин его возраста спина — самая уязвимая переговорная позиция.

[ Рекомендация: начни с честного изложения ситуации. Вероятность успеха выше пятидесяти процентов.]

— С каких пор ты за честность?

[ Я всегда за честность. Она статистически дешевле.]

Я записал три варианта подходов в блокнот, подчеркнул слово «спина» и к звонку на седьмой урок чувствовал себя во всеоружии.

Девятый «А» отбегал положенное им время без происшествий, если не считать расстегнувшегося под спортивным топиком лифчика и наглой попытки уйти «по семейным обстоятельствам». Последняя вдребезги разбилась о мою просьбу назвать хоть одно такое обстоятельство. В следующий раз будет лучше готовиться. Может, и отпущу.

В учительской после уроков задержались три человека, и самым громким из них ожидаемо оказался Аркадий Борисович. Химик восседал за компьютером у окна с видом человека, проигравшего технике последнюю битву. Мышь он держал в кулаке, как гранату.

— Вот, полюбуйся! — он ткнул пальцем в экран, где спокойно горела таблица электронного журнала. — Что я говорил? Стоит. Издевается.

Я посмотрел на стол. Стеклянный, с идеально гладкой столешницей, украшенной разводами от чьей-то кружки.

— Аркадий Борисович, ей не за что цепляться. Мышь по стеклу не видит движения.

— Как это не видит? У нее что, глаза есть?

— Что-то вроде того. Снизу.

Я взял из лотка принтера лист бумаги и подложил под мышь. Стрелка поехала. Химик проследил за ней взглядом, потом посмотрел на лист, потом на меня.

— И все? Лист бумаги?

— И все.

— А эти мне все про драйвера талдычат. — он произнес слово «драйвера» с той же интонацией, с какой обычно произносил «министерство». — Я уже заявку писал на новую мышь. Три штуки согласовывали.

— Теперь можете отозвать.

— Ну уж нет. Пусть везут. Раз согласовали. В хозяйстве пригодится. — он подвинулся, освобождая мне место за соседним компьютером. — Садись, Рома, садись. Значит, смотри, у меня седьмые не выставлены, восьмой «Б» частично, и еще там колонка какая-то серая, не нажимается…

Следующие минут двадцать мы работали конвейером: я нажимал, а он диктовал, попутно рассказывая, что в его время журнал был один, бумажный, синий, и никаких паролей не спрашивал. Я вводил его оценки и параллельно закрывал собственные графы за последний урок.

— … и вот тогда, в восемьдесят пятом, у нас в лаборантской стоял вытяжной шкаф. — вещал химик. — настоящий, чугунный, его четыре человека поднимали. А сейчас что? Пластик. Дунь — улетит. Я в министерство звонил, между прочим. Дважды. И оба раза мне ответил робот. Ро-бот. Понимаешь, к чему все идет? Скоро и нас всех заменят на…

У меня в кармане олимпийки завибрировала и грянула полифонией Нокия. На экране высветился один из трех номеров, которые я удосужился записать в телефонную книгу.

— Секундочку. — я поднес трубку к уху. — Да.

— Ром, ты еще в школе? — Елена говорила выше и быстрее обычного. На заднем плане что-то тяжелое проехало по полу, звякнуло железо, и мужской голос с чувством помянул чью-то мать.

— В школе. Добиваю журналы.

— Меня с работы сдернули. Позвонили, сказали приехать немедленно. Я уже дома. Тут… — она отвлеклась и крикнула в сторону «Да не трогала я ваши санки!». — Тут такое…

— Что Влад?

— Сказал, что у них завал. Он в институте еще на день застрянет. Ты скоро?

— Выдвигаюсь.

— Ага. Все, у меня тут…

И отключилась, не уточнив, что у нее там.

— Стряслось чего? — Аркадий Борисович смотрел поверх очков.

— Выясню на месте. — я дощелкал страницу девятого «Б» и поднялся. — Этот журнал готов, остальные завтра.

— Да куда? Там еще восьмые…

— Завтра, Аркадий Борисович.

— Ну завтра так завтра. — покладисто согласился он. — Спасибо, выручил. С меня причитается. Реактивов не предлагаю, хе-хе.

Я кивнул и направился к выходу.

На крыльце меня перехватила Алена.

Стояла она у перил с контурными картами под мышкой и телефоном в руке и чего-то ждала. Возможно, дождя, чтобы смыть пыль с обуви. Дождя, несмотря на сентябрь, из небесной канцелярии не присылали уже давненько.

— О, а я думала, ты уже смылся. — сказала она. — Ну, как первый понедельник по новой сетке? Видела, тебе там с окнами намудрили. Сочувствую.

— Нормально. Все окна успешно пережил.

— Слушай, у меня к тебе дело… — девушка переложила карты в другую руку и заправила прядь за ухо. — Ну, не то чтобы прям дело. Я в среду веду седьмой «Б» на экскурсию в музей, и там надо второго сопровождающего. А еще я хотела спросить, ты ведь…

— В среду не смогу. — отрезал я, уже спускаясь по лестнице. — У меня же каждый день до седьмого урока.

— А, ну да. — она осталась на верхней ступеньке. — Конечно. Логично…

— Извини, у меня дома что-то случилось.

Оживление — падение вероятности с 74% до 31%. Смущение — вероятность 48%.

— Понимаю. — кивнула географичка. — Тогда в другой раз.

— В другой раз.

У забора я оглянулся. Алена все еще стояла на крыльце с контурными картами и в телефон не смотрела. Чего хотела — непонятно. Сама же видела мое расписание. А я — ее. Кстати, она же, вроде, после шестого должна была закончить. Чего тогда тут торчит? Заняться нечем? Знакомая ситуация. Прямо как мне сегодня во время окон.

Парадную я открыл собственным ключом. Приложил таблетку домофона, дождался писка и потянул тяжелую дверь — процедура заняла три секунды и никакого удовольствия не доставила. Поскольку удовольствий я не испытываю. Только вожделение. Но вожделеть тут как будто бы нечего.

Брелок-дельфин, при жизни потерявший оба плавника, болтался на связке и постукивал по костяшкам.

Лифт полз на девятый этаж со скоростью беременной улитки. Голоса я услышал еще на уровне седьмого. На последнем двери разъехались, и голоса обрели плоть.

Тамбур стоял распахнутый настежь. Впервые с моего приезда я увидел, что за железной дверью, отделяющей три квартиры от лестницы, есть еще и стены.

Хлам, копившийся здесь, судя по всему, со времен деноминации, пришел в движение. Советский холодильник «Минск» перегородил проход, словно баррикада. Возле него громоздились лыжи, связка покрышек, картонные коробки с чем-то гремящим и два велосипеда: первый без переднего колеса, второй без заднего. Вместе они составили бы один рабочий, но за прошедшие годы их так никто и не подружил.

Посреди завалов стояли трое. Сосед из квартиры напротив — мужчина лет шестидесяти в трениках и футболке с якорем — держал за ножку табурет и размахивал им, к счастью, в сугубо ораторских целях. Сухая женщина в пуховом жилете поверх халата прижимала к груди лыжные палки. Спиной к нашей двери держала оборону Елена.

— … и я вам еще раз говорю, он рабочий! — мужчина с гулким бочечным хлопком ударил табуретом по холодильнику. — Он морозит. Я его в гараж собирался везти, у меня прицеп в пятницу.

— У вас прицеп в пятницу с апреля. — уточнила женщина в жилете.

— А вас, Тамара Ивановна, вообще не спрашивают! У вас лыжи стоят с двенадцатого года!

— Это лыжи Володи.

— Володя умер в четырнадцатом!

— Тем более. Я их не для того столько лет хранила, чтобы мне какие-то… с предписанием…

— Я никого не вызывала. — твердила Елена. Судя по тону, с которым она это произнесла, диалог пошел уже круг эдак на четвертый. — Мне позвонили на работу, так же, как и вам. Я приехала, а они уже тут стояли.

— Ну конечно! — мужчина всплеснул табуреткой.

— Конечно. — стояла на своем Лена. — Предписание выдали всем. Нам тоже.

— А я вот думаю, неспроста это! — вклинилась женщина с палками. — Неспроста! Кто тут без году неделя заехал и сразу про пожарную безопасность зудеть начал? Ты и начала! А теперь, гляди-ка, инспекция! Сама навела! Точно говорю!

Пожарную безопасность? А не тот ли это…

— Еще раз повторяю: никого я не наводила. Меня саму с работы выдернули.

— Ой, да рассказывай!

— Я и рассказываю. — Елена голоса не повышала, только пальцы ее едва заметно стиснули край кофты. — Хотя знаете что? Могла бы и навести! Потому что это не хлам, а полоса препятствий. Полыхнет — и все тут поляжем! Прямо на ваши санки.

— Санки не трожь!

— Холодильник-то рабочий! Рабочий холодильник!

Стратегически ход вышел провальным. Зачем признавать возможность вызова спецслужб в тот момент, когда тебя в нем же и обвиняют. Тактически тоже далеко от гениальности. Соседи зашли на энный круг с удвоенной громкостью, и на подходе отчетливо маячил энплюспервый.

Точнее, маячили напряженные шеи, выставленные подбородки и белые костяшки на ножке табурета.

Выводы очевидны.

Нашлась, впрочем, в ругани и кое-какая польза. За три минуты я выяснил, что приходили «эти, с корочками», числом двое, разговаривали тихо, бумаги оформили «по мановению волшебной палочки» и на прощание пообещали повторную проверку «в ближайшее время». Причем отсутствие даты пугало соседей сильнее любого конкретного срока. Про одного проверяющего мужчина с табуретом сказал «здоровый такой, чернявый» и отчего-то понизил голос.

Здоровый и чернявый. Надо же. Все окончательно встало на свои места.

А заодно я вспомнил, что номер квартиры Зарраашу не называл. Я сказал «мой тамбур». А тамбур у нас один на три квартиры.

Формулировки. Все всегда упирается в формулировки.

Конфликт все так же шел по кругу, как семиклассники по залу. Только без свистка.

— Так, а этот еще кто? — мужчина с табуреткой наконец меня заметил.

— Я тут живу. — ответил я. — Пока что.

— Живет он. Ага. Прописан?

Я решительно вошел в тамбур и встал между ним и Еленой. Без грубости и какого-либо пафоса. Просто занял свободное пространство и выпрямился во весь рост.

Сосед едва доставал мне до плеча.

— Инспекцию вызвал я. — спокойно объявил я, глядя ему в глаза.

Резко стало очень тихо. Даже женщина в жилете прекратила перекладывать лыжи.

— Ты?

— Я. В пятницу. Пришел с работы, споткнулся о покрышки и решил, что мне это надоело. Позвонил куда следует и объяснил ситуацию. Елена тут ни при чем. Все претензии ко мне.

— И ты, значит, вот так, никого не спросив…

— Именно так. — я не отступил, но и голоса не повысил. — Могу повторить, если хотите. Могу постоять тут, пока вы будете формулировать жалобы. Я никуда не тороплюсь.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Потом на холодильник. Потом снова на меня. Что-то в его лице поменялось, но за справкой к Психо я обращаться не стал. Ни к чему.

— Помог бы лучше. — буркнул мужчина, признавая поражение.

— Помогу.

На том скандал и закончился. Не потому, что все со мной согласились, а потому, что нет особого смысла ругаться с человеком, который во всем сознался и не пытается съехать с темы. Это все равно что пытаться выпороть море.

Следующий час мы все дружно работали грузчиками.

Холодильник уехал вниз по частям. Сначала он сам, а потом дверца, отвалившаяся при попытке сдвинуть его с места. Покрышки сосед, кряхтя, уволок к себе на балкон. Санки, лыжи и палки Тамара Ивановна унесла в квартиру, поглядывая на меня через плечо. Велосипеды-инвалиды отправились к мусорным бакам, где им, по моим прогнозам, до появления нового владельца предстояло простоять минут двадцать.

Ругань постепенно выдохлась до ворчания, а ворчание до рабочих реплик типа «левее бери». Когда сосед с лязгом захлопнул крышку мусоропровода, тамбур стоял пустой и непривычно просторный. Впервые стали видны стены. На полу же остались светлые прямоугольники — следы от вещей, которые тридцать лет «никому не мешали».

— Ф-фух. — выдохнула Елена и вытерла лоб запястьем, лишь размазав по нему грязь. — Бальный зал прям. Хоть вальс танцуй.

Мы зашли в квартиру, и я запер дверь на оба замка.

— Ты мой родной брат. — повторила Елена. — А я твоя сестра. Старшая. Восемь лет я тебя искала по всей стране и целый год подбивала клинья в Нарцесе. Но ты меня так и не вспомнил…

Я молчал. Она, видимо, ждала иной реакции, потому что несколько секунд всматривалась в мое лицо, а потом заговорила быстро и взахлеб, будто прорвало некую давно не ремонтированную плотину.

— Тебе шестнадцать тогда было. Мне восемнадцать. Мы шли вечером, и к нам прицепились какие-то гопники. Ко мне прицепились. А ты полез отбивать. Один против всех. Ты же герой. Заступник! Нас обоих избили, но тебя… тебя страшно. Я очнулась — а тебя нет. Только кровь на асфальте. Столько крови, Ром. Я решила, что тебя убили и спрятали. Полиция ничего не нашла. Никто ничего не нашел. Ни тела, ни свидетелей, ни самих гопников. Словно ничего и не было.

Она провела ладонью по лицу, сверху вниз, будто стирая налипшую паутину.

— А я не сдалась! И продолжила искать! Восемь лет. Морги, больницы, розыскные базы, форумы эти жуткие, где люди спрашивают друг у друга «а не встречали такого-то?». И за каждого сердце кровью обливается. Потому что понимаешь, что ты такая же, как они. Я татуировку набила на удачу. Профессию сменила, в медицину пошла, чтоб доступ к базам иметь. Столько раз переезжала, что не сосчитать. А потом устроилась в Нарцес. Просто как в очередное место с хорошей картотекой. И увидела тебя в коридоре…

На «коридоре» ее голос сломался, и девушка замолчала. Она ненадолго отвернулась, запила ком в горле глотком остывшего чая из моей кружки и продолжила тише.

— Ты с процедур шел. Смотрел сквозь меня. Прядь эта твоя, и шрам, и походка… Ты же с детства порой так ходишь. С пятки. Как утюгом возишь. Я чуть там же и не легла рядом с кадкой. Этой их, дурацкой, пальмовой. Год, Рома. Целый год я работала рядом и молчала. Сначала боялась все испортить, потом побег готовила, а потом…

— Потом появился Влад. — догадался я.

— Влад появился раньше. — Елена сжала губы. — Он знал все с самого начала. И это он придумал, как легально тебя вытащить. Почти легально. Ну то есть через институт, с документами, с паспортом. Я ему по гроб жизни обязана. Но говорить он мне запретил.

— Говорить что?

— Вот это все! — она взмахнула рукой и чуть не сшибла на пол хлебницу. — Что ты мой брат! Сказал: нельзя, эксперимент, чистота данных, ты ему всю калибровку сломаешь. Сказал: пусть сперва стабилизируется, там поглядим. И каждый раз, Ром. Каждый раз, когда я собиралась… я на него смотрела, а он смотрел на меня, и я затыкалась. Все эти дни. Каждый вечер. За этим самым столом. Но сегодня его нет. И знаешь что? И слава богу, что нет!

Мы с Леной просидели в обнимку, наверное, до полуночи.

Я не засекал.

В тот вечер про часы я вообще забыл начисто, и такого раньше со мной не случалось.

Лена держала меня за плечи и молчала. Иногда отпускала, отходила к раковине или еще куда-то, но непременно возвращалась и обнимала снова. Олимпийка на плече промокла в двух местах, высохла и промокла заново.

Психо исправно выдавал проценты. Облегчение, усталость, радость, что-то там еще на тридцать четыре. Я их даже не читал. Впервые в жизни верные и неспособные обманывать цифры оказались не самым интересным, что происходило в комнате.

Потому что внутри работала эта штука.

Она никуда не девалась. Тяжелая, теплая, с центром где-то под грудиной и с отростками в горло. Дышать не мешала, но иногда казалось, что еще немного и она что-то сделает с сердцем. Или вообще его заменит. Если не уже.

Но самое главное, что я ее чувствовал! Не фиксировал осциллографом, не выводил логически, не сверялся с показаниями таблиц. А именно чувствовал. Примерно так же, как чувствуют горячую кружку в руках. Только совсем по-другому…

Оказывается, вот как это устроено у нормисов. Девять лет мне объясняли, что доступ к аффективной сфере у меня отсутствует, и я честно кивал, потому что спорить со специалистами дело неблагодарное. Но никто ни разу не предупредил, что доступ — это, оказывается, вообще не кусок пластика в кармане. Это когда тебе изнутри давит на ребра, и ты откуда-то знаешь, что давит именно чувство. А не, скажем, гастрит.

Но полностью растворяться в новоприобретенной эмоции я все-таки не собирался. Если рыбка не будет плавать, ее сожрет другая рыбка. Более крупная и более расторопная. Так что я думал.

За год с лишним, что Елена Воронова присутствовала в моей жизни, я построил касательно ее личности немало гипотез. Медсестра, которой скучно. Медсестра, которой нужен живой материал для карьеры. Помощница ученого, подбирающего в психушках подопытных с подходящим диагнозом, а я подошел по параметрам, как болт к гайке. Еще одна касалась конспирологии и не подтверждалась ничем, кроме моей неспособности придумать что-нибудь получше. Были и другие.

Задним числом весь этот список тянул на расследование человека, который тринадцать месяцев выяснял, почему собака радуется хозяину, и остановился на версии про корыстный интерес к колбасе.

Хотя…

Кое-что все же уцелело. Родство прекрасно объясняло, зачем она искала, зачем пошла в медицину и зачем целый год работала рядом и молчала. Но оно совершенно не объясняло, зачем ей понадобился Влад с институтом. Почему она уже несколько раз пыталась свернуть проект. Откуда взялась такая реакция на чай лешего. И связана ли девушка как-то, в конце концов, с миром магии.

Психо, кстати, задание тоже не снял. Оно так и висело.

Ближе к часу ночи Лена вытерла лицо рукавом, сходила в комнату и вернулась с большой сумкой на лямках. Собирать ее она тоже взялась сама. Я сунулся было помочь, но получил ладонью по запястью и больше не лез.

В сумку легли две смены белья, носки, спортивные штаны, свитер, зубная щетка, паста, мыло в дорожной мыльнице, полотенце, вторая щетка про запас, кружка в горошек, чайная ложка, аптечка в жестяной коробке из-под печенья, катушка ниток с воткнутой иглой, ножницы, моток изоленты, свернутый пакет с пакетами, тапки, зарядка и еще довольно много вещей, взять которые мне бы и в голову не пришло. И вовсе не потому, что они не нужны, а из-за того, что…

В общем, девять лет все необходимое мне привозили на тележке по расписанию, а лишнее изымали при обходе. И этим все сказано.

Потом Лена взяла телефон, минуту тыкала в экран, и моя нокиа пискнула в кармане. Сумму я перечитал дважды. Первые деньги в моей жизни, выданные на личные нужды. До зарплаты должно хватить. Наверное.

Спал я плохо. Вернее, мало. Но зато по хорошей причине.

Утром эмоция вернулась. Обнаружил я это, когда Лена поставила передо мной тарелку, а теплое в груди шевельнулось и развернулось, только слабее, чем накануне. Словно вчерашний суп на второй день. Вроде тот же самый, а все-таки другой.

И меня это устроило. Нормисы ведь не выбегают на улицу с воплем всякий раз, когда что-нибудь почувствовали, а спокойно с этим завтракают. Ну, кроме отдельных случаев, вроде Владислава, ожидающего выгрузку данных из моего мозга. Но это скорее исключение. Значит, и у меня все движется в нужном направлении.

[ Уточнение. Здоровый человек способен испытывать несколько эмоций одновременно. Их сочетания образуют самостоятельные состояния. Твой диапазон — две эмоции, и параллельно они не активируются.]

— То есть совместить не получится.

[ Нет.]

Я прикинул, чем именно теперь обладаю. Вожделение, полученное в тренерской в пятницу днем, и родственные узы к сестре, полученные вчера за этим самым столом.

Даже мне, при всей моей квалификации психа, было очевидно, что совмещать их не надо. Никогда. И ни при каких обстоятельствах.

Есть вещи, которые в комплекте не поставляются, и я мысленно поблагодарил разработчиков за то, что эту опцию они, судя по всему, отключили заранее. Примерно как возможность одновременно зевать и чихать.

Перед уходом ключи с дельфином я выложил на тумбочку в прихожей. Зубчиками к стене, чтобы не поцарапать лак. Лена посмотрела на них так, будто я подкинул ей дохлую мышь.

— Это что? — спросила она, нахмурившись и уперев руки в бока.

— Ключи от квартиры. Я в ней больше не живу, а значит, они мне не нужны.

Девушка подняла связку, вложила мне в ладонь и сжала мои пальцы поверх железа. Держала секунды четыре. Даже больно стало.

— Живешь! — безапелляционно заявила Лена. — Заходи когда захочешь. Хоть ночью. Без звонка и предупреждения!

— Хорошо.

— Не «хорошо», а скажи нормально.

— Говорю: нормально.

Вроде рабочая шутка, но эффекта она не возымела.

Грусть — вероятность 68%.

Шестьдесят восемь. В понедельник утром было сорок четыре, и тогда я решил, что это много.

Сестра встала в дверном проеме, преградив мне путь, скрестила руки на груди и принялась перекатываться с пятки на носок. Плечи подняты, подбородок опущен, одна прядь лезет в глаз, но убирать ее она не торопилась.

Я подумал, что перечисление очевидного должно помочь.

— Лен. Меня не ссылают в Сибирь.

— Я знаю.

— И я не улетаю в Гвинею-Бисау. — продолжил я. — Я переезжаю в здание напротив. Его от мусоропровода целиком видно.

— Ром.

— В выходные мы все равно вместе в институт поедем. Два часа в машине, и из них один в пробке на Кубинской. Плюс телефон. Он работает круглосуточно. Я проверял.

Лена издала звук, средний между смешком и всхлипом.

— Ты хоть иногда логику выключай, а?

— Пробовал. Не выключается.

Тогда она шагнула вперед и обняла меня. Куда крепче вчерашнего, так что лямка сумки врезалась мне в ключицу. Теплое чувство в груди развернулось во всю ширь, и уходить я, честно говоря, на секунду расхотел.

Что, вообще-то, и являлось целью сестры. Наверное.

— Все. — сказала она мне в плечо. — Иди, опоздаешь.

Я и пошел.

Двор я пересек за считаные секунды, обходя лужи и вдыхая запах мокрого асфальта. Ночью лил дождь.

Леший обнаружился у школьных ворот. Он стоял, опершись на метлу, и смотрел на меня, судя по всему, с той секунды, как я вышел из парадной.

— Здравствуйте, Бор.

— Здорово. — он выудил из кармана телогрейки ключ на куске бечевки. Длинный. Похожий на расплющенного таракана на палочке. — Держи. Людмила Анатольевна вчера сказала. Пустила, мол, человека под лестницу до января.

— Спасибо.

— Пока не за что. — ключ Бор не отдал, а продолжал держать на весу. — Условия помнишь?

— Помню. Никому не рассказывать, ходить через охрану, посторонних не пускать, в проводку не лезть.

— Это ее условия. — дворник наконец опустил ключ мне в ладонь. — А у меня отдельные. Свет в четыре утра не жги, у меня от твоего окна во дворе зайчик. И вентиляцию не затыкай, унеси тебя комар, не то задохнешься, а виноват я буду.

— Понял.

— Тогда порядок. — хмыкнул он. — Домовой у нас теперь, значит.

— В каком смысле?

— В прямом. Живешь при доме, ешь что дадут, спишь под лестницей. — Бор поскреб щетину. — Классика. Обидят тебя — молоко в столовой скиснет. Точно тебе говорю!

— Молоко в столовой скисает и без моего участия. Шестой «Б» вчера жаловался.

— Ну раз так, слушай инструкцию по должности. Мусор за порог после заката не выметай. И первую ночь оставь на подоконнике хлеба с солью, чтобы ни у кого вопросов не возникло.

— У кого не возникло?

— У жильцов. — буркнул он и взялся за метлу.

Я постоял, соображая, где тут кончается сказка и начинается инструкция. Границу не нашел. Старик, недавно заваривавший мне чай на живом огне, вполне мог иметь в виду ровно то, что сказал.

Хлеб с солью я решил взять в столовой на перемене. Дешевле и проще, чем выяснять истину.

Про замок леший не сказал ни слова. Только когда я забирал ключ, взгляд у него задержался на моей ладони чуть дольше, чем нужно, чтобы разжать пальцы.

В приемную я заглянул без четверти восемь.

Анжела Владленовна сидела за столом, а напротив, опираясь на спинку стула, стоял Аркадий Борисович. Артритный химик возрастом ближе к семидесяти. Ветеран педагогических войн и партизан компьютерных.

— … и я ему говорю: Витенька, реактив просрочен на три года, я по нему еще твою маму учил.

— Аркадий Борисович. — Анжела произнесла это так, будто зачитывала титул. Причем не ниже графского. — Вы же понимаете, что после такого я обязана внести вас в приказ по охране труда.

— Вносите. Меня в этой школе вносили во все, кроме списка на увольнение.

Она засмеялась. Негромко, на одном выдохе.

Я задержался в дверях, потому что картинка не сходилась.

В понедельник, с Кириллом, общение строилось на жестах. Прядь, поправленная у виска. Маршрут, отклонившийся от прямой на полшага. Коробка, переданная двумя руками и с задержкой.

Здесь жестов не было вообще. Женщина не вставала, не наклонялась, ничего не поправляла, и как будто бы даже соблюдала дистанцию. Физическую.

Но зато в ход шло все остальное. Она слушала не перебивая, смеялась ровно там, где он рассчитывал, и обращалась к пожилому учителю, будто к светочу знаний, снизошедшему до простых смертных. А химик расправил плечи, спрятал за спину искореженные пальцы и говорил заметно тише и как будто плавнее, чем с остальными.

Игра. Я узнал ее, хоть и не сразу. Та же игра, в которую она играла недавно с Кириллом и которую я не распознал в пятницу. Вот только правила сегодня выбрали другие, и почему, я не понял.

Но версия появилась. Скорее всего, дело в комплекции. С человеком такой корпуленции в теннис не схлестнешься. Здесь нужно что-то медленное, словесное. Шахматы там или скрэббл. Лото.

Версия вышла стройная. Обычный человек мог бы собой гордиться.

— Роман Дмитриевич. — Анжела повернулась ко мне. — Доброе утро. Инструктаж по антитеррористической защищенности и опознанию неопознанных объектов. Это для охраны. Распишитесь. Второй экземпляр остается у них.

— Доброе утро. Распишусь.

— Табель за прошлую неделю сдайте до пятницы.

— Сдам.

— Всего доброго.

Вот и весь разговор. Ровно, вежливо, по делу и абсолютно никак. Ни холода, ни тепла, ни леденцов из вазочки.

Я уже разворачивался, когда она снова заговорила с химиком.

— Аркадий Борисович, будете подниматься верхпо лестнице — вниз не смотрите, умоляю.

— А что там?

— Бумага. Двадцать коробок привезли в пятницу и свалили. По десять с лишним кило каждая. Третий день хожу мимо и делаю вид, что их нет.

— Так завхоз пусть.

— Завхозу вечно не до того.

Я вышел в коридор, и где-то на середине пути до меня дошло то, что я должен был понять гораздо раньше.

Сколько времени я потратил на подбор правильных слов! Репетиции, алгоритмы, схемы, прогоны, подсказки Вороновых, попытка импровизации, и результат даже удовлетворительным не назовешь. А человек, разговаривающий со мной как с утюгом, написал заявку на компьютер в тренерскую через час после того, как я ее саму оттуда вытолкал.

Она делает. Я говорю.

Значит, языком чесать больше не надо.

Дверь в мое новое жилище находилась совсем недалеко от секретариата и буквально в паре шагов от поворота к спортзалу. Массивная, деревянная и крашеная в цвет стены, будто ее стеснялись. Туалет тоже рядом. Удобно.

Ключ вошел до половины и встал.

Я вынул его, продул бородку и попробовал заново. Получилось лучше. Но при попытке повернуть ключ едва сдвинулся с места и уперся так, что дальше появился риск сломать вообще всю конструкцию.

Это сколько же им не пользовались?

Мимо носились дети. Немного. Шестиклашки тонким ручейком текли в сторону зала. У них сейчас мой урок. Некоторые здоровались. Остальные зевали. До звонка оставалось минут десять, и большая часть школьников толпилась в другом крыле у гардероба.

Но оставалась камера.

Заметил я ее уже давно. Черная полусфера в самом конце под потолком смотрела вдоль всего коридора, включая мою дверь. Висит законно. Коридор — место общего пользования, о чем мне недавно напомнила председатель родительского комитета, зачитав вслух целых три нормативных акта.

Я прикинул, что она увидит. Мужчину в олимпийке, который стоит у двери, держится одной рукой за замок, а второй ковыряется ключом.

Самая что ни на есть прозаичная сцена.

Логика была на моей стороне. Правда, голос неожиданно подала совесть и напомнила, что совсем недавно один старик очень тихо сказал «никогда, ни здесь, ни где-нибудь еще». И с тех пор прошло меньше суток.

Я положил ладонь на замок, «заглянул» внутрь личинки, для вида надавил на ключ, и бастион сдался на милость победителя. Щелчок вышел сухим, будто внутри сломалась ветка.

[ Фиксирую открытие врезного замка. Механизм закис. Смазка отсутствует не менее года. Вероятная причина срабатывания — механическое усилие.]

— Усилие прикладывал не я.

[ Замок открылся. Ты стоял рядом. Причинно-следственная связь не установлена.]

— И куда ты это запишешь?

[ Туда же, куда остальные аналогичные случаи. Как договаривались.]

Помещение оказалось небольшим. Шагов семь в длину и пять в ширину. Зато потолка у него практически не было: вверх уходила глухая шахта в два этажа, и на уровне второго из стены торчали обрубки бетона — все, что осталось от вырезанного марша. Двадцать кубометров пустоты, как выразилась Людмила Анатольевна. Висели они над головой и вниз не падали исключительно по договоренности с законами физики. На самом верху нашелся узкий участок окна, не забранного темной тканью.

Слева светлел выгоревший прямоугольник, а под ним в линолеуме продавились продолговатые вмятины от не пойми чего. Дверь в дальнем углу закрасили вместе с ручкой. Справа стоял большой мягкий диван с треснутым кожзамом. На нем мне предстояло спать, сидеть, лежать и делать все остальное ввиду отсутствия иной подходящей мебели.

Также при беглом осмотре я нашел накрытый брезентом бильярдный стол. Сложно не заметить такую махину в довольно маленькой комнате. Я подошел и приподнял край. Сукно уцелело, шары на месте. В угловой лузе лежала пепельница, а в ней грязная флешка без крышки. Флешку я убрал в карман. Вдруг пригодится.

Раковины не было. Из трех бра включилось одно. Розетки мертвы, но именно поэтому на полу меня дожидался обещанный директором пилот на пять гнезд. Провод от него тянулся по плинтусу и уходил в стену через аккуратно просверленное отверстие.

— Психо, а мыться мне где?

[ Уточни вопрос.]

— Здесь нет ни раковины, ни душа. В школе душа тоже нет, я проверял в первую неделю.

[ Вопрос понял. Ответа не имею.]

— Полезная ты штука.

[ А ты хотел подсказку без подсказки?]

— Да.

[ Обойдешься.]

Полотенце я повесил на гвоздь, торчавший из стены на уровне глаз, сумку поставил у дивана, кружку в горошек отправил на бильярдный стол.

И постоял немного посреди комнаты.

За девять лет у меня сменилось несколько мест для сна, и большая их часть принадлежала учреждению с труднопроизносимым названием. Но самое главное, что в любое из них когда угодно мог войти человек в белом халате, потому что дверей с внутренним замком там не предусматривалось.

А эта запиралась. Изнутри.

Теплое под грудиной по такому поводу промолчало. Видимо, на подобные случаи его не выдают.

Зато отозвался Психо.

Делились почти как в прошлый раз. Я и Антон по очереди. Только теперь Антон настолько чувствовал свое превосходство, что не стал брать сразу троих и даже позволил мне начать первым. Ну прям подарок с барского плеча.

Я выбрал Милану Каунис. По разным соображениям.

Антон взял Костю Орлова. Не иначе, впечатлился его успехами в баскетболе.

Я стал брать ребят, пришедших на субботник, а Антон… Ну, видимо, тоже придерживался какого-то принципа.

В итоге команды сформировались довольно быстро, и в моей оказались обе Кати, Гусев, Паша Семенов, четверо мальчиков разной степени спортивности и Варя, честно предупредившая, что играет плохо, но зато может громко и четко вести счет.

Паша выбрал свою позицию сам.

— Роман Дмитриевич, я на воротах.

— Ты же в четверг тоже в защите стоял.

— Ну вот мне и понравилось. — Паша натянул перчатки, принесенные мной из тренерской, и хлопнул ладонью о ладонь. — Не пройдут!

Пухлый Паша по прозвищу Паштет, ростом мне по плечо и шириной примерно в половину ворот, стоял в раме и выглядел абсолютно счастливым человеком. Психо выдал ему по этому поводу восемьдесят восемь процентов чего-то положительного.

Мне за них ничего не начислили, так что я похвалил себя сам.

Играли двадцать пять минут.

Мяч отскакивал от игроков, стен, матов, шведской стенки и один раз даже угодил в лампу под потолком, после чего мы полминуты стояли и смотрели, упадет она или нет.

Не упала.

Антон играл действительно здорово! Он отдавал пас раньше, чем на него нападали, и дважды за три минуты оказывался ровно в той точке, куда мяч прилетал через секунду. Пока остальные носились всей толпой от штрафной до штрафной, он экономил силы и двигался короткими рывками по три-четыре шага, всегда поперек чужого маршрута. Защитники сходились на него вдвоем, а он к моменту их встречи успевал избавиться от мяча, и они порой вообще врезались друг в друга. А на пятой минуте он принял мяч спиной к воротам, в толчее из четырех человек, и, не разворачиваясь, пяткой отправил его между чужих ног Косте на ход.

Про восемь лет он не наврал. Никто даже близко не подбирался к нему по мастерству. А я так вообще казался сам себе манекеном из магазина спортоваров.

Игра продолжалась. Счет, как и обещала, вела Варя. Вслух, громко и с манерой вокзального диспетчера.

— Четыре-один! Роман Дмитриевич, четыре-один!

— Спасибо, Варя, я вижу.

— А я на всякий случай. Вдруг вы собьетесь.

— Пять-один! — объявил Антон, закатав очередной гол.

— Не считается, ты задом наперед бил!

— Варь, в футболе нет такого правила.

— Значит, надо ввести.

К пятнадцатой минуте стало шесть-два, и второй забила Милана.

Про Милану Каунис нужно сказать отдельно. Неделю назад, на баскетболе, весь ее вклад свелся к тому, что я поднял ее за талию и подержал на весу, пока она клала мяч в кольцо. А в футболе выяснилось, что все ее недостатки внезапно стали достоинствами. Она бегала низко, разворачивалась и меняла направление с ловкостью куницы, и отбирала мяч у мальчиков на голову выше себя просто потому, что оказывалась ближе к земле. Там, где мяч, собственно, и находился.

Дважды она обокрала Антона, и на втором разе он даже остановился.

— Каунис, ты откуда такая?

— Из десятого, Антон, как и ты.

— Я в смысле, ты где так наловкалась?

— У меня три брата. — Милана пожала плечами и побежала дальше.

— Милана, я тебя обожаю! — заорал ей вслед Гусев.

— Марк, ты вообще-то в защите!

— Я могу защищаться и обожать одновременно! Одно другому не мешает!

К двадцатой минуте счет был уже восемь-три, и стало окончательно ясно, что мы горим.

Меня это, надо сказать, нисколько не смущало.

Неделю назад моя команда тоже проиграла, только с отставанием всего в шесть очков, что для баскетбола — мизер, и весь класс потом еще долго обсуждал ход матча. Сегодня нас возили, как хотели. Разница в счете была огромная, а орали, свистели и требовали судью на мыло ровно с тем же азартом.

Значит, дело не в счете вообще. Дело в том, что двадцать с лишним человек одновременно занимались одним и тем же и им это нравилось.

Отдельно я отметил, что как капитан за две попытки не выиграл ни разу. Отметил и отложил в сторону, потому что мяч в этот момент летел мне в голову.

Паша в воротах творил чудеса. Из восьми пропущенных четыре не взял бы никто, а в остальном он защищал створку всеми возможными способами и частями тела. Ногами, руками, животом, спиной, а один раз даже лицом, после чего с минуту сидел на полу и объяснял, что все нормально и он просто отдыхает.

— Паштет, дыши! — кричала Аделаида с интонацией прапорщика из «9 роты», зачем-то давя ему на грудь. — Дыши, я сказала!

— Отстань, я дышу.

— Ты не дышишь, ты сипишь.

— Это одно и то же.

— Это разные вещи, Паштет. Я, между прочим, в медицинский собираюсь.

В целом, на мой взгляд, все шло довольно хорошо, но за две минуты до звонка случилось то, из-за чего этот урок запомнился мне надолго. Да и остальным, думается, тоже.

Мяч ушел в аут от ноги Кати Ярош. Вбрасывал кто-то из мальчиков Антона. Вбросил коротко и неудачно, и мяч выскочил в центр, где никого не было.

Никого, кроме Кости Орлова.

Костя весь урок отыграл вполсилы. Бегал, отдавал пас, но излишне не напрягался. Иногда даже ходил шагом, из-за чего несколько раз получил нагоняй от капитана. Теперь же он принял мяч в центре зала, поднял голову и увидел перед собой свободное пространство.

И Костя рванул! Совсем не так, как бегал предыдущие двадцать минут. Плечи вперед, глаза горят, шаги — прыжки, а руки заработали словно крылья. С его ростом и комплекцией это выглядело как разгоняющийся мусоровоз, остановить который сможет только стена или штраф гаишника.

Двое моих попытались его перехватить и не успели.

Кто-то заорал.

Костя вышел один на один с Пашей. Пашины перчатки поднялись, ноги согнулись, и он сделался ровно вдвое шире, чем секунду назад.

А Костя вложил в удар всю душу. И может быть, даже больше. Он бил с размаха, с доворотом корпуса, и с каким-то хитрым подвыверотом, словно брал уроки у мастеров шаолиня, и теперь настал час показать всем свое мастерство.

Мяч прошел под перчаткой, вильнул боком и влетел в сетку.

А кед взорвался.

Именно взорвался — другого слова я подобрать не смог. Подошва разошлась от носка до середины с треском, с каким отрывают скотч. Только громче. Верх лопнул по боковому шву, а задник отлетел отдельно и проехал по паркету метра два.

Костя по инерции сделал шаг.

И встал.

Правая нога у него стояла на паркете практически босая. Синий носок, а в нем дыра на пятке и вторая на большом пальце. Крупная, с рваными краями.

Кто-то охнул. Несколько человек громогласно расхохотались, потому что взорвавшийся кед выглядел и правда эффектно. Другие аплодировали шикарному голу.

Вот только Косте было не до того.

Шея и уши у парня налились ярко-красным цветом, и пятна поползли под ворот толстовки. Плечи дернулись вперед и вверх, спина согнулась, и он стал ниже сантиметров на пятнадцать, будто пытался сложиться внутрь себя. Голова опустилась.

Костя присел на корточки и начал собирать ошметки обуви. Подобрал задник, поднял кусок подошвы, стянул с ноги остатки ткани с завязанным в бантик шнурком и, держа все это в охапке, прижал к животу.

По сторонам он не смотрел. Ни на смеявшихся, ни на ворота, ни на меня.

Потом он коротко всхлипнул, выпрямился, дошел до скамейки, шагая босой ногой прямо по обшарпанным доскам, схватил рюкзак и вышел прочь.

Дверью за собой он не хлопнул. Просто прикрыл.

А я стоял и смотрел ему в спину.

Секунд через сорок из столовой вывернула целая процессия. Впереди с видом конвоира шагала Варя, а за ней плелись четверо ее одноклассников. Этих я запомнил по журналу. На субботник они не пришли: двое сослались на секцию, один на бабушку, а четвертый принес записку с шестиконечной звездой и загадочным словом «шаббат». Замыкал колонну, как ни странно, Гусев, хотя я вроде ясно сказал людей с субботника не брать.

— Роман Дмитриевич, вот! — отчиталась Варя, вытянувшись по стойке смирно, и разве что честь не отдала.

— Вижу. Спасибо. Итак, вьюноши. Вот эта куча бумаги должна за перемену оказаться там, где ей положено.

Вьюноши посмотрели на коробки. Потом друг на друга. Потом на меня. И заозирались, явно выискивая скрытую камеру и ведущего программы про розыгрыши.

— А чего сразу мы-то? — спросил бабушкин внучек.

— Потому что у вас четверых висит долг по ОБЖ. Одноклассники его в субботу уже отработали. Подъехала ваша очередь.

— Так это… мы же не подписывались.

— Никто не подписывался. Просто одни таскали грабли, а другие сидели у бабушки. Бабушка, кстати, как себя чувствует?

— Нормально. — насторожился парень.

— Передавай привет. Берем по коробке и шнеля-шнеля.

— Стоп-стоп-стоп! — дожевывая что-то, поднял ладонь Гусев. — Роман Дмитриевич, а мой-то зачет? Вы в субботу говорили, что решите.

— Почти решил. Сегодня закрою вопрос окончательно.

— Точно?

— У тебя есть основания мне не доверять?

— Нету. — признал Гусев. — Просто вы так и в субботу говорили.

— В субботу я говорил «решу». А сегодня говорю «сегодня». Прогресс налицо. Ты, кстати, зачем пришел вообще?

— Так у меня это… — замялся парень. — Еще по труду там…

Ах ты хитрая ты жопа! Вроде дуб дубом, а смекалка на месте.

— Посмотрим, что можно сделать.

— Спасибо, Роман Дмитриевич! Вы лучший!

Десятиклассники переглянулись и, судя по опустившимся плечам, признали мою логику неопровержимой. Но некоторое оживление тоже присутствовало. Варя же тем временем подошла ближе и понизила голос:

— Роман Дмитриевич, а вы в курсе, что Костя ушел? Из школы. С рюкзаком. Я в окно видела.

— Не в курсе. Я займусь. — я кивнул на штабель. — Но сперва с этим.

— Хорошо.

Так, рабочие руки нашлись. Оставался пустяк: выяснить, куда все это добро нести. И тут я тоже знал, что делать. Точнее, у кого спрашивать.

В приемную мы вошли всемером. Хотя скорее вошел только я, а остальные утрамбовались следом, отчего в помещении сразу стало тесно. Анжела Владленовна сидела на своем месте, а возле ее стола с какими-то бумагами стояла директор, одетая на этот раз в строгую юбку и… розовую кофточку с чем-то пушистым. Их разговор мы, судя по всему, прервали на середине.

— Снова здравствуйте. — произнес я, старательно копируя манеру и интонации Кирилла. — С вами школьная спасательная бригада канцелярского назначения. Из лучших побуждений и по доброте душевной мы готовы решить проблему с бумагой у лестницы. Ах, если бы только кто-то сведущий подсказал нам, куда ее нести!

Людмила Анатольевна посмотрела на меня, потом на выстроившийся за моей спиной отряд, потом снова на меня. Взгляд ее задержался чуть дольше, чем требовала ситуация. Затем она молча кивнула, забрала со стола папку и ушла в кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Одобрение — вероятность 64%.

Гусев запустил ладонь в вазочку с леденцами.

Анжела Владленовна отложила ручку и развернулась к нам вместе со стулом.

— Так-так. — голос у нее опустился до того самого бархата, от которого утром у Аркадия Борисовича распрямлялась спина. — Какие люди. И все такие взрослые.

Взрослые люди за моей спиной синхронно перестали дышать. «Внучек» покраснел от воротника вверх, как градусник. Гусев, судя по звуку, проглотил леденец целиком. Возможно, вместе с фантиком.

— Такая представительная делегация. Вы ведь ко мне не просто так?

— Мы… Мы по бумаге… — кое-как выдавил из себя Жека, причем на октаву выше, чем разговаривал в коридоре.

— По бумаге. — женщина кивнула так, будто ей сообщили что-то чрезвычайно интересное. — Серьезное дело. И серьезные исполнители, сразу видно.

Исполнители окончательно утратили дар речи. Я уже не первый раз наблюдал манеру общения Анжелы Владленовны, и должен признать, на шестнадцатилетних подростков действовала она безотказно. Мальчишки реагировали еще хуже, чем я в первый раз.

Вот только теперь-то уж я пришел во всеоружии! Правда, все так же одолженном у Кирилла Андреевича, но кто считает. Точно не я.

— Анжела Владленовна, вы недооцениваете масштаб трагедии. — я выдержал паузу той же длины, какую не так давно наблюдал у информатика. — Двадцать коробок. Двести с лишним килограммов. Это сражение масштаба наполеоновских войн, и нам нужны лишь координаты Ватерлоо.

Краем глаза я глянул на своих подшефных. Мальчишки испытывали практически одинаковые эмоции, которые одним сообщением вывел мне Психо:

Смущение — вероятность 84–91%. Уважение — вероятность 61–70%.

К кому уважение? Ко мне, что ли?

Секретарь смотрела на меня. Я на нее. Пауза затянулась, но не оборвалась, потому что обрывать ее я не собирался.

— Координаты. — повторила Анжела Владленовна, и в уголках ее губ что-то дрогнуло. — Что ж. Их есть у меня.

Она придвинула листок и начала быстро писать, проговаривая вслух:

— Десять коробок — в лаборантскую информатики, это третий этаж, почти посередине. Шесть — сюда, в приемную, вот в этот угол. Четыре — в учительскую, там принтер тоже не святым духом питается. Все.

Листок она протянула не мне, а Варе. Логично. Командовать погрузкой предстояло старосте.

Варя приняла его двумя пальцами, за самый краешек. Прочла. На чтение трех строчек у нее ушло заметно больше времени, чем требуется человеку, читающему по слогам. Потом она сложила бумажку вчетверо и убрала в карман джинсов.

— Я запомнила. — сообщила она голосом, показавшимся мне несколько механическим. Как у робота. — Пойдемте.

Чего это она. Обычно ей поручения только в радость. Не выспалась, что ли? Вторник, шестнадцать лет, скалолазание по вечерам. Со всеми бывает.

Дальше началась физкультура. Внеплановая, безотчетная и с элементами пауэрлифтинга. Шварценеггер бы одобрил.

Парни взялись бодро, и первая же ходка стерла с их лиц остатки смущения. Десять с лишним килограммов заявили о себе на середине маршрута: груз перехватывался на колено, на бедро, на плечо, а иногда и на голову в лучших индийских традициях. «Внучек» держал ношу перед собой на согнутых руках, словно невесту в загсе.

Я взял две коробки сразу. Пластик врезался в кожу еще на лестнице, а к лаборантской ладони горели так, будто их терзали циркулярной пилой. На обратном пути я разминал их об олимпийку. Терпимо. Бывало и хуже. Наверное.

На втором заходе парни начали поглядывать на меня, потом друг на друга, а потом снова на меня. Разговоры прекратились сами собой, и темп вырос. Психо зафиксировал рост уважения чуть ли не до девяноста процентов. Без понятия, что это за механизм, но он работал на нас, а такое главное не испортить. Лучшее — враг хорошего. Девиз, который забывает каждый первый рационализатор.

Последнюю коробку Гусев уронил. Стяжка лопнула, крышка отскочила, и пачки разъехались веером по половине коридора.

— Она сама! — открестился Гусев, глядя на дело рук своих.

— Конечно, сама. Собирай.

— Я и собираю. — он присел, сгреб три пачки, и верхняя тут же спланировала обратно на пол. — Вот, видите? Сама!

Успели мы под самый звонок. Последние две коробки заносили в учительскую чуть ли не под трель, и парни рванули на урок, тряся на ходу ладонями.

+2 к Адаптации. +1 к Социальному взаимодействию.

— Роман Дмитриевич, вы решили насчет турслета? — спросила Варя, задержавшись возле меня. — Завтра последний день. А мне еще заявку подать нужно.

Турслет. Лемболово. Октябрь, палатки, и активисты из моего класса на дикой природе.

Про турслет я забыл. Даже не отложил на потом, а начисто забыл, как будто кто-то стер файл из моей головы за ненадобностью. Учитывая мою историю болезни, шутка вышла так себе.

-1 к Социальному взаимодействию.

— Подойди завтра, хорошо?

— Точно-точно? Завтра край.

— Варя. Я помню.

— Свежо предание. — хмыкнула староста и убежала.

Пятый урок, восьмиклассники и низкий старт прошли в штатном режиме, если не считать того, что свисток я подносил к губам красными натруженными пальцами.

На большой перемене я вернулся в приемную. Отчет полагается сдавать заказчику, даже если заказчик ничего не заказывал.

— Анжела Владленовна, Ватерлоо пал. Все так, как вы и хотели.

— Я видела. — она отложила ручку. — Быстро вы. Завхоз меня с пятницы завтраками кормит.

— У завхоза нет десятого класса.

— У завхоза много чего нет. — женщина чуть качнула головой и поправила выбившуюся из прически прядь. — Спасибо, Роман Дмитриевич. Это было… неожиданно.

Тон у нее определенно стал сегодня на пару делений теплее утреннего. До показателей первой недели еще не дотягивал, но динамика прослеживалась положительная.

Секретарь пододвинула ко мне вазочку с леденцами:

— Угощайтесь.

— Спасибо, воздержусь. Я все еще не уверен, что они не отравлены.

Анжела Владленовна засмеялась. По-настоящему, на одном выдохе, как утром с Аркадием Борисовичем.

— Вы удивительный человек, Роман Дмитриевич.

— Мне говорили. Правда, другими словами.

[ Зафиксирован прогресс задания «Наладить отношение с Анжелой Владленовной». Текущее значение: 45%.]

Ага. Проснулся. Полдня тишины, а стоило отказаться от конфеты — сразу проценты.

— Да, чуть не забыла. — секретарь достала из лотка тонкую стопку листов и протянула мне. — Талоны на питание по вашему классу на новый период. Подпишите и раздайте через старосту.

— Хорошо.

Развивать успех задания я решил в другой раз, чтобы ненароком не запороть прогресс. Все-таки я прекрасно осознавал, что не каждый человек может долго выдерживать общество психа вроде меня.

А потому я свернул листы в трубочку, убрал их во внутренний карман олимпийки и вышел, на ходу посмотрев на часы. До конца большой перемены оставалось двенадцать минут, а мне еще предстояло каким-то образом перехватить ОБЖшника. Значит, на второй этаж, к мастерской, и желательно бегом.

На лестнице между первым и вторым меня перехватили.

— Роман Дмитриевич! — Алена, держась за перила, спускалась мне навстречу и улыбалась во все тридцать два. — А я как раз думала, куда ты пропал. Пойдем обедать? Сегодня гороховый суп, я узнавала.

— Не могу. Тороплюсь.

— А после? Я могу занять…

— У меня дело на весь урок. Извини.

— А. Ну да. Конечно… — она кивнула, поправила блузку, хотя та и так сидела идеально, и развернулась, пропуская меня в потоке несущейся мелкотни. — Тогда в другой раз, беги.

И сама устремилась вниз, перебирая ступени куда быстрее, чем раньше.

Вывод напрашивался простой и очевидный. Проголодалась. Видать, большая поклонница школьного разваренного в кашу горохового супа с гренками. Блюдо весьма на любителя. Но я все равно мысленно пожелал ей приятного аппетита и побежал наверх, скользя в запахе моря, оставшемся на лестничном марше.

Приятный аромат.

К мастерской я подскочил ровно в тот момент, когда в замке повернулся ключ.

— Петр Николаевич!

Трудовик обернулся. Сухой, жилистый, на полголовы ниже меня, в синем засаленном рабочем халате. Из-под воротника торчала клетчатая рубашка, на носу — очки, на плече — сумка, с выглядывающим из бокового кармана пучком зеленых черенков, замотанным во влажную газету. Руки он вытирал на ходу, и по ним читалась вся трудовая биография: заусенцы, въевшаяся морилка, длинный белый шрам через костяшки.

— О. Физкультура! Генина смена. — мужчина глянул на наручные часы, а потом на меня. — Если вы насчет ведомости, то я ее сдал.

— Я насчет другого. Найдется пять минут?

— Пять минут найдется в четверг. — часы удостоились второго взгляда. — Автобус у меня, молодой человек. В десять-пятнадцать был утренний, следующий в двенадцать-пятьдесят, и на нем я планирую сидеть у окна. А вам разве не пора в столовую? Или, скажем, скакалки пересчитать?

— Скакалки пересчитаны. У меня окно до седьмого урока, так что время есть. Вопрос в вашем.

— Ишь ты. — он смерил меня еще одним взглядом. — Ладно, излагайте. Но коротко.

— У десятого класса долги по вашим предметам. Я обещал им закрыть их в обмен на общественно полезный труд, и они его уже отработали. Дело за малым — мне нужно, чтобы вы поставили зачеты. Готов предложить что-нибудь взамен.

Заготовок у меня имелось три штуки, включая заход через больную спину, и ни одна не понадобилась. Психо в свое время утверждал, что честность статистически дешевле. Похоже, в кои-то веки его статистика совпала с реальностью.

Петр Николаевич помолчал, глядя на меня снизу вверх, и в третий раз посмотрел на часы. Что-то в них его, видимо, убедило.

— Двенадцать-пятьдесят… — повторил он со вздохом, будто прощаясь с местом у окна. — Поеду на следующем. Заходите.

Он отпер дверь обратно и щелкнул выключателем. Под потолком рядами загорелись лампы, и половина начала неистово моргать, словно подмигивая в эпилептическом припадке. Который мог бы случиться у какого-нибудь неподготовленного психа. Но не у меня. Я же уже почти нормис.

Внутри пахло опилками, лаком и почему-то яблоками. Вдоль стены выстроились верстаки с тисками, а над ними на щитах висел инструмент — каждый на своем гвозде в нарисованном контуре. На стенде у двери соседствовали график кружка, объявление о конкурсе скворечников и плакат по оказанию первой помощи при поражении током. Судя по расположению, поражение током планировалось сразу после скворечников.

— Ну. — трудовик-ОБЖшник поставил сумку на верстак и поправил очки. — Теперь подробно. Что за труд, кто отрабатывал и почему я об этом узнаю последним.

Я изложил подробно: субботник, чужой газон у погоревшего дома, сегодняшняя бумага, моя попытка застать его в понедельник. Петр Николаевич слушал, разбирая на столе какие-то бруски, и кивал в такт.

— Газон, значит. — подытожил он. — Видел я тот газон. Прилично сделали, поди ж ты. Ладно, физкультура. Скажу честно: эти долги мне самому, как гвоздь в ботинке. Там же не программа, а проект. Творческая, понимаешь, работа. Они мне в мае сдали шесть табуреток, на каких сидеть страшнее, чем…

— Прошу прощения, но я обещал закрыть ОБЖ. — аккуратно перебил я. — Труд — только Гусеву.

— ОБЖ? Ну там тоже забот хватает. Они мне по группам планы эвакуаций делали. С замером этажей. А на первом лестницу перекрыли и… и вот таскается этот хвост с мая. А возиться с балбесами мне охоты никакой. У меня дача. Отработали? Отработали. Все, закрыто. Давайте список.

— Список дам. Сейчас напишу. Есть листочек?

— Ишь ты! Быстрый какой! — хмыкнул мужчина. — У меня встречная просьба будет. Поможете станок починить. Токарный, вон тот, у окна. Там вдвоем надо: одному держать, другому крутить. Самому никак. Ученикам такое не доверишь — потом пальцы по всему классу собирать. Опять.

— Опять?

— Шутка.

Пауза после этих слов повисла длинноватая для шутки. Ну да не мое дело.

Станок оказался токарным по дереву, годов выпуска примерно брежневских. Задняя бабка у него не фиксировалась, и все лечение сводилось к тому, чтобы один человек удерживал кожух, пока второй, лежа на полу, затягивает разболтанный крепеж в позе, не предусмотренной природой для человеческого скелета.

Держал я. Крутил Петр Николаевич. Разговор шел кусками, от усилия к усилию.

— Левее возьмите… во-от так. ОБЖшника нам, между прочим, лет пять обещают. Отдельного.

— И как?

— И кряк. Никак. Совмещаю. — снизу донеслось кряхтение и скрежет. — Раньше тут четыре станка стояло. Теперь полтора. Этот вот — половина.

— А вторая половина где?

— Вторая половина, молодой человек, ушла туда же, куда пол-этажа на первом. — он выбрался из-под станка, сел на пятки и вытер лоб запястьем. — Вы человек новый, вам простительно не знать. Держите крепче, еще два оборота… Был у нас до Людмилы Анатольевны директор. Деятельный мужчина. С размахом. С амбициями. Решил себе на первом этаже дворец построить. Сауна, бассейн, зимний сад, бильярдная на четыре стола.

— Бассейн?

— Ну а как же. Мне монтажник рассказывал, лично трубы видел. Четырехметровой глубины чаша, с подсветкой. А чтобы народ мимо не шастал, он взял и лестницу целиком выпилил. Между первым и вторым. Пришел я как-то в понедельник — а лестницы нету. Учителя, значит, в обход через вторую, дети в обход, а ему нормально, у него отдельный вход планировался. С колоннами.

— И где теперь этот директор?

— А кто ж его знает. Говорят, в Сочи, санаторием руководит. — Петр Николаевич снова полез под станок. — Оборудование тогда списали половину, под шумок. И станки мои туда же уехали, на этот его дворец. Может, он на них сейчас балясины точит… Так, отпускайте потихоньку. Потихоньку, я сказал!

Я отпустил потихоньку. Бабка держалась.

История получалась занятная. В версии Людмилы Анатольевны фигурировали кабинет, диван и двадцать кубометров пустоты, а бассейнов, зимних садов и колонн не значилось. Либо кто-то из них ошибался, либо привирал, либо всего понемногу. Уточнять я не стал. В том числе потому, что человеку, живущему внутри обсуждаемого «дворца», задавать наводящие вопросы не с руки.

— Давайте список. — сказал трудовик, поднимаясь и отряхивая колени. — Кого там закрывать?

Я продиктовал по памяти фамилии с субботника и добавил сегодняшних, включая Гусева. Петр Николаевич записал их карандашом на обороте какого-то чертежа, перечитал, хмыкнул и убрал листок в нагрудный карман.

— Гусеву передайте, чтоб табуретку все-таки доделал. Не для зачета. По совести.

— Передам.

— Ну и все тогда. — он подхватил сумку с черенками. — Приятно, знаете, иметь дело с человеком, у которого руки не из карманов растут. Заходите, если что. — трудовик тыльной стороной ладони хлопнул себя по шее.

— Не пью. — мгновенно отозвался я.

— Ишь ты. Ну и правильно. Но с Геной повеселее было.

+4 к Адаптации. +2 к Социальному взаимодействию.

Эх, опять эмпатия отстает.

Руки я отмывал в туалете дальше по коридору. Машинное масло с металлической пылью покидать меня не желали категорически, а мыло в мыльнице походило на всплывший по весне труп, так что отдирал я их чуть ли не зубами, попутно глядя, как серая вода закручивается в слив. Но, вроде, справился.

В столовую я спустился в четверть второго.

Шел шестой урок. Зал стоял пустой, и кое-где стулья уже подняли на столы ножками вверх. С кухни доносился грохот противней и обрывки радио. На раздаче мне без энтузиазма выдали гороховый суп, оказавшийся к этому часу скорее гороховым пюре, второе и компот.

Алены не было. Ни за учительским столом, ни за каким-либо еще.

Я приземлился возле сцены и пообедал в одиночестве. На вкус еды одиночество не влияло, на скорость трапезы тоже, так что с практической точки зрения потерь не наблюдалось. Тем не менее я дважды посмотрел на дверь. Зачем? Да Фрейд его знает.

Времени до седьмого урока оставалось прилично, и я достал из внутреннего кармана талоны. Подписать сейчас, сегодня-завтра раздать через старосту и одной заботой класрука меньше.

Три листа, размеченных для разрезания. Сверху каждого талона — герб, номер и срок действия. Ниже — фамилия ученика и основание. В прошлый раз такие же бумажки мне подсунула Варя, и я подмахнул их не глядя. Она тогда еще старательно не произносила вслух двух слов, набранных в последней графе мелким казенным шрифтом.

Теперь я эти слова прочитал. На каждом листе. И один из них задержался в моих руках дольше прочих.

Орлов Константин. Малообеспеченная семья.

Кеды, зашитые суровой ниткой и густо замазанные клеем. Толстовка с вытянутым воротом, одна и та же изо дня в день. Носок с дырой на пятке, выставленный сегодня на всеобщее обозрение. И реплика Вари, произнесенная едва слышно, и понятая мной со скоростью дорожного катка.

У него других нет.

Обида — вероятность девяносто семь процентов. Причина — смех одноклассников. Метод решения — поговорить с весельчаками. Версия стройная, самозадание выдано, дедлайн назначен.

Молодец, Роман Дмитриевич. Садись, два.

— Психо. Правка к самозаданию.

[ Слушаю.]

— Критерий выполнения заменить. Смех не имеет значения. Новый критерий: помочь Косте добыть обувь. Способ… – я задумался. — Любой, не унижающий получателя.

[+1 к Эмпатии. Критерий изменен. Награда прежняя: Ноль.]

Последней из школы уходила уборщица с первого этажа. Даже из учительской я слышал, как она гремит ведром у гардероба, выговаривает кому-то по телефону насчет некупленной картошки и возится с замком. Потом входная дверь щелкнула, и звуки закончились.

Все. Здание опустело.

И я в нем один!

Максимально непривычно для человека, девять лет проведшего под неусыпным надзором. Обычно надо мной коршунами нависали санитары со шприцами успокоительного наготове, а теперь в моем распоряжении оказались три этажа, больше двух десятков кабинетов, спортзал со всем инвентарем, столовая и музыкальный класс с пианино. Пианино, правда, стояло запертое, но сам факт.

Я прошелся по коридорам, никуда конкретно не направляясь. От торца до торца выходило сто двадцать шесть шагов. Обратно почему-то больше. Эхо в рекреации возвращалось примерно через полторы секунды — я хлопнул в ладоши и проверил. Ночные лампы горели через одну, и в их свете стенды с грамотами напоминали объявления о розыске.

Хорошо мне или как-то иначе, определить я не сумел. Ни вожделение, ни чувство родственных уз для данной ситуации не годились.

Впрочем, разгуливать до утра в мои планы не входило. Имелось дело.

Про подношение я не забыл. Бор выдал инструкцию коротко и без пояснений: в первую ночь — хлеб с солью, чтобы у жильцов не возникло вопросов. Кто такие жильцы, он не уточнил, а я решил не переспрашивать. Но в мире, напичканном магией и различными невыдуманными сущностями, лучше не рисковать. Не то откусят голову — куда я потом есть буду?

За солью я спустился в столовую. Солонки стояли ровным строем, как новобранцы на смотре, и в каждой белело граммов по пятьдесят заветного порошка. Я отсыпал горсть из крайней. Недостачу такого масштаба не заметит даже самая бдительная повариха.

С хлебом вышло сложнее. Он лежал под пленкой с обеда — три кирпичика черного и нарезанный батон. Формально его все равно спишут — остатки тут не хранят — но фактически он числился на балансе, имел накладную и хозяина. Я постоял над лотком, прикидывая, с какого момента заимствование превращается в кражу, и пришел к выводу, что с момента заимствования.

Вопрос частной собственности встал передо мной, словно караульный со взведенным ружьем, и я сверился с внутренним кодексом правил. Вышло у меня почему-то строже, чем в уголовном кодексе.

Ладно. Хлеб можно купить.

На этой мысли я споткнулся. Купить — значит выйти, найти магазин и заплатить. А заодно признать вслух то, что я уже которые сутки успешно обходил стороной: школьный обед случается раз в день и только по будням. Ужин в трудовом договоре не значился. Завтрак тоже.

Стратегическое планирование, Роман Дмитриевич. Снова неуд.

Телефон зазвонил, когда я поднимался из столовой. Пришлось ответить.

— Ну как ты там? — спросила сестра вместо приветствия. — Живой?

— Живой. Здание в моем полном распоряжении. Провожу инвентаризацию.

— Чего проводишь?

— Инвентаризацию. Выяснил, что в музыкальном классе есть пианино. Запертое.

— Господи. — в трубке зашуршало, будто Елену упаковывали в пакет. — Пианино ему. Ты поел?

— Обедал.

— А ужинать чем собрался?

Я честно изложил сложившуюся ситуацию, включая тот факт, что признал хлеб в столовой чужим. Пауза на том конце получилась долгая и содержательная. А еще казалось, что она готовится меня прибить.

— То есть ты съехал жить в школу, — медленно проговорила Елена, — и только сегодня сообразил, что там не кормят?

— Не совсем сегодня. Минут двенадцать назад.

— Ром!

— Что?

— А раньше подумать было никак? Ты же все просчитываешь! Ты мне маршрут до поликлиники по минутам расписал!

— Маршрут — задача с известными условиями. А еда девять лет приезжала сама. Я не привык учитывать ее в расчетах.

Елена издала звук, средний между обмороком и пиратским проклятием. По телефону точнее не определить. Потом сказала, что я невозможный, что вернуться никогда не поздно и что моя комната никуда не делась. Я ответил, что комната пусть стоит, а я останусь. Она промолчала.

— Хорошо. — сдалась, наконец, девушка. — Тогда слушай сюда. Сходи в магазин. Как все нормальные люди. «Семишагов» — круглосуточный. Мы там были, помнишь? Деньги я тебе отправляла. Не потратил еще?

— Пока нет.

— Отлично. В сумке, между прочим, лежит плитка. Электрическая, маленькая. И кружка. Пол-литровая. В горошек. В такой можно и кипятить, и варить, и по морю ходить. Так что не пропадешь. Не пропадешь же?

— Ты положила мне плитку?

— Я тебе много чего положила. Ты сумку-то разбирал вообще? Там аптечка, нитки… В общем, разберешь — увидишь.

Дальше мы говорили минут десять ни о чем: про уроки, про ее смену, про то, что Влад опять застрял в институте. Содержательной информации в разговоре не наблюдалось никакой. Тем не менее к концу беседы Психо доложил, что тревога в голосе собеседницы упала с семидесяти четырех процентов до сорока одного. Выходит, разговор ни о чем — тоже инструмент. Просто я его до сих пор считал браком производства.

— Спокойной ночи, Ром. — попрощалась в итоге Лена. — В магазин сходи, я серьезно.

— Схожу. Спокойной ночи.

Отключилась она не сразу: еще секунды три в трубке слышалось дыхание. Скорей всего, искала на экране нужную кнопку.

Перед вылазкой я заглянул в учительскую. Вечерний ритуал сложился у меня четко, и нарушать его я не планировал. Так что: компьютер, педагогические форумы и статьи про сущностей. Пропорции по обстановке.

Сегодня педагогическая ветка выдала тред «Классное руководство: как выжить». Сорок страниц. Люди со стажем больше всей моей жизни писали, что главное — не тащить работу домой. И уже через два сообщения признавались, что проверяют чаты класса из отпуска. Я законспектировал два приема и одну типовую ошибку.

Потом перешел к сущностям. Теперь к японским.

Статья называлась «Кэра-кэра-онна, смеющаяся женщина». Екай в облике рослой хохочущей дамы. Является на чужой смех и кормится чужой радостью, а селится там, где людям бывает хорошо: у веселых кварталов, чайных, мест свиданий. Если радости долго нет, устраивает мелкую пакость. Или крупную. А может свести с ума и захихикать до смерти. Такая себе тетя.

К статье прилагались гравюры. Женщина на них хохотала, запрокинув голову, и рот у нее занимал примерно треть лица.

Концепцию я оценил с практической точки зрения. Существо с подобной диетой в моем обществе обречено голодать.

Хотя с недавних пор у меня целых две эмоции. Глядишь, на бульон наскребется.

Будильник у нокии оказался под стать самому телефону — простой, громкий и без малейшего уважения к спящему владельцу.

Я открыл глаза в шесть сорок. Потолок каморки за ночь не изменился, дверь так и стояла запертой на два оборота, а из вентиляции никто не хихикал. Утро, начавшееся без падений на мокрый кафельный пол, следовало признать удачным.

Умывался я в том самом туалете на первом этаже. Держался настороже. Ноги на ширине плеч, вес на обе ступни, полотенце на плече, как пулеметная лента у киногероя с перекошенным лицом.

Со стороны, наверное, выглядело, будто я собрался не чистить зубы, а принимать парад. Ну и пускай. Свидетелей все равно не нашлось. Если не считать того, кто вчера дергал меня за волосы.

Гигиенические процедуры прошли без происшествий. Из крана текла теплая вода, из зеркала на меня смотрел псих с седой прядью, и оба вели себя вполне прилично.

За завтраком я снова мысленно вернулся к ночному происшествию. Если отбросить версию с решившим заночевать в школе ребенком и предположить, что у моего ДДАКФ не добавлялось симптомов, то вариантов оставалось не так уж и много. Точнее всего один.

Кэра-кэра-онна.

Смеющаяся женщина.

Про этого екая я прочитал незадолго до купания, и совпадение выглядело подозрительно аккуратным. Приходит на смех, смеется сама, пакостит, если голодна, может свести с ума или убить.

Смех сходился.

Остальное не очень.

Во-первых, кэра-кэра-онна ростом не уступает взрослому человеку, а вчерашний смех звучал высоко, заливисто и по-детски. Во-вторых, питается эта дама чужой радостью. Много ли радости у неспособного испытывать эмоции психа, оставшегося в одиночестве в темной пустой школе? Я вечером прошел ее из конца в конец, и никакой радости нигде не валялось. Только пыль.

Впрочем, я уже убеждался, что фольклор описывает реальных сущностей с точностью прогноза погоды на месяц вперед. Пересказ пересказа, приправленный страшилками для непослушных детей. Обращаться к нему как к истине в последней инстанции определенно не стоило.

Версию я не закрыл и не подтвердил. Подвесил в воздухе. И на всякий случай запомнил главное: если ночью кто-то снова засмеется, вежливость отменяется. Туалетный ершик всегда наготове!

Из вентиляционной решетки тянуло теплым и сыроватым, где-то в ее глубине размеренно капало.

Школьная вентиляция. Что с нее взять.

В семь двадцать я вышел из здания, чтобы через пятнадцать минут снова в него войти. Со стороны процедура выглядела глуповато, зато не вызывала вопросов: учитель пришел на работу пораньше. Похвально, Роман Дмитриевич. И даже не через забор.

У крыльца мел асфальт леший.

— Доброе утро, Бор.

— Угу.

— Вопрос по жилищной части. Кто у вас тут по ночам буянит?

Метла прошуршала еще два раза и остановилась. Бор глянул на меня из-под густых, как луговая, трава бровей.

— А мне почем знать? Твое жилье — ты и разбирайся.

— Меня вчера трижды уронили в туалете. И за волосы дергали.

— Живой же. Ну и порядок.

— То есть это входит в стоимость аренды?

— Умный больно. — Бор наклонил голову, и в бороде у него что-то шевельнулось. Возможно, ухмылка. Возможно, жук. — Хлеб-то с солью выставил, как я велел?

— Выставил. Хлеб забрали, соль рассыпали по коридору.

— Ну и порядок. — повторил он и снова заработал метлой.

Специалистов оказалось двое. Молодые парни лет по двадцать пять, оба с картонными коробками, у одного кепка козырьком назад, у второго планшет с бумагами. Они топтались у стены спортзала и разглядывали баскетбольное кольцо так, будто прикидывали, нельзя ли установить компьютер сразу в него.

— Физрук, да? — спросил тот, что с планшетом. — Нам сказали, вы откроете.

— Открою.

Я отпер тренерскую, показал стол, расчищенный под технику еще на прошлой неделе, и отошел. Помогать специалистам — это верный способ удвоить срок работ. Так что я устроился на стуле в самом зале и занялся любимым делом большинства нормисов: пялился на работающих людей.

Главным в паре числился обладатель планшета. Настоящий бригадир. Он заполнял какие-то бумаги, звонил диспетчеру и обещал в трубку успеть до обеда, хотя коробки еще стояли нераспакованными. Кепарик работал: резал скотч, таскал технику, гремел отверткой. Судя по всему, бригадир когда-то тоже резал скотч, но выслужился.

Впрочем, мои выводы о людях Психо однажды уже помечал как ненадежные. Может, у них там равноправие, а планшет достался по жребию.

Дело у парней спорилось. Системный блок встал на пол, монитор на стол, клавиатура нашла себе место перед монитором. Пахло разогретой пылью и новым пластиком, хотя новыми в этой технике были разве что коробки, в которых ее принесли.

— О. — Кепарик вдруг замер, наполовину скрывшись за полкой с мячами. — А это у вас что?

Из-за стеллажа, между стеной и стойкой, выглядывал провод. Старый, в тканевой оплетке, и серый от пыли. Заканчивался он разъемом, каких я не встречал ни в Нарцесе. Круглая головка, пять штырьков и металлическая юбка.

— Понятия не имею. — честно признался я. — Я тут недавно.

— Аудиовыход какой-то. Древний. — определил бригадир, повертев разъем и ковырнув ногтем юбку. — В спецификации его нет. Слушай, а куда он вообще идет?

Провод уходил в стену. Просто в стену, без розетки или коробки. Дырка, замазанная краской в цвет панели. Судя по слою — лет тридцать назад.

— Может, не трогать? — бригадир поскреб затылок под несуществующей кепкой. — Мало ли от чего он.

— В наряде же написано: установка и подключение периферии. — возразил Кепарик. — Провод — периферия? Периферия.

— Подключать? — уточнили они у меня.

Правильный ответ на такой вопрос знает любой, кто хоть раз находил в новом жилье незнакомую кнопку.

Конечно, подключать. Иначе так и будешь жить рядом с проводом, ведущим в неизвестность.

— Делайте.

Возились они с ним дольше, чем со всем остальным вместе взятым. Перебрали коробку переходников, поспорили насчет распайки, дважды звонили кому-то по видео. Наконец бригадир кивнул, Кепарик щелкнул мышкой, и компьютер издал тестовый сигнал.

Вернее, это по замыслу он издал тестовый сигнал.

По факту — громыхнуло. Со всех сторон разом, гулко, с раскатом, как будто в зале уронили железнодорожный состав, груженый ваннами.

Кепарик присел.

Бригадир потерял планшет и, кажется, немного испачкал штаны.

Я оказался на ногах раньше, чем сообразил, что встаю, — спасибо рефлексам, разогнанным ночными купаниями.

Звук оборвался. В ушах звенело.

— Это что было? — спросил бригадир шепотом, что после такого грохота выглядело разумной предосторожностью.

Я вышел на середину зала и задрал голову.

В верхних углах, под самым потолком, висели черные свертки. Четыре штуки, по одному на угол. Я видел их и раньше — глаз цеплялся за темные пятна еще в первый обход, — но записал их в тряпки, прикрывающие не то датчики, не то дыры в штукатурке. Болтается что-то под потолком и ладно. В школе много чего болтается.

Тряпки оказались чехлами. А под чехлами, если верить только что состоявшемуся концерту, жили колонки. Здоровые, судя по звуку. Целая трансляционная система, замурованная в стены вместе с проводом и благополучно всеми забытая.

— Радиоузел, наверное. — предположил Кепарик, поднимая планшет начальника. — В старых школах ставили. Ну, теперь у вас тут дискотека.

— Только чехлы бы снять. — добавил бригадир. — Ткань звук глушит, и пыли там за столько лет… Стремянка есть?

Я прикинул высоту. Верхний край шведской стенки заканчивался метрах в трех от пола. Колонки висели еще выше, под самой кровлей, куда не дотягивалась ни стенка, ни что-либо из школьного инвентаря, известного мне на сегодняшний день. Даже с учетом моего роста выше среднего. Существовала ли в хозяйстве стремянка такого калибра, я не знал. Возможно, где-то и валялась. Спросить пока было не у кого.

— Найдется — сниму. — сказал я.

— Ну и порядок. — Кепарик собрал инструмент. — Громкость мы на минимум сделали, а то мало ли. Распишитесь вот тут.

Я расписался. Часы над входом в зал показывали двадцать пять минут одиннадцатого.

Арифметика получалась простая и неприятная. До четвертого урока оставалось полчаса. Дорога до Кости — двадцать минут в одну сторону. Разговор — величина неизвестная, но точно не отрицательная. В окно все это уже не влезало, хоть режь.

[ Напоминаю: срок самозадания — завтра, шестой урок.]

— Я в курсе.

Окно, выданное мне расписанием, съели коробки и провод из стены. Но зато я теперь обзавелся собственным компуктером. Спасибо Анжеле Владленовне и ее неподкупному профессионализму.

На большой перемене в спортзал заглянул Кирилл. Джемпер с оленями сменился джемпером с оленями другого цвета, но оптимизм остался прежним.

— О, поздравляю с обновкой! — информатик похлопал монитор по макушке, как призового жеребца. — Дожили, у физрука техника. Дай гляну, что тебе поставили.

— Говорят, из двести четвертого кабинета.

— А, старушка. — Кирилл уже щелкал мышкой. — Ну, ничего, я ей весной память добавлял. Машинка старая, но еще побегает. Ты только это… крутые игрушки на ней не запускай. Сгорит.

— Не планировал.

— Все так говорят. — он вбил что-то в окно настроек. — Так, сеть у тебя есть, домен видит… Учетку твою сюда привяжем, помнишь пароль-то? Ну и все, живи. А, да. Видео для взрослых тоже не смотри.

— Тоже сгорит?

— Тоже спалишься. — Кирилл развернулся на стуле. — У нас скрипт стоит, на всех школьных компах. Сайты фильтрует, запросы пишет. Поставили после того, как один умник с учительской учетки в рабочее время… ладно, не важно. Короче, следит.

— А за чем еще следит?

— Да за всем. — махнул рукой информатик. — Куда ходил, что качал, что печатал. Отчет раз в неделю. Читаю его, правда, только я. Ну, как читаю. Пролистываю.

— А начальству показываешь?

— Только если само попросит. Ну, это не часто. Только если вожжа какая под хвост попадет. Так что живи спокойно.

Я кивнул. Информация тянула на полезную. Любая моя активность на этой машине превращалась в еженедельный отчет, пусть даже и пролистываемый. Планы на вечерние поисковые запросы следовало помножить на ноль. А может, и поделить. Для верности.

Кирилл побарабанил пальцами по столу, глянул на распахнутую дверь в зал и понизил голос:

— Слушай, а хочешь, я тебе вторую учетку дам? Скрытую.

— Скрытую от чего?

— Так от скрипта же. — он подмигнул. — Есть у меня служебная, для тестов. Отчеты не шлет, историю не пишет. Зайдешь под ней — и смотри что хочешь, качай что хочешь. Дать?

— А тебе это зачем?

Удивление — вероятность 66%.

— В смысле зачем? — Кирилл определенно такого вопроса не ждал. — Ну ты даешь! По-дружески, как коллега коллеге. Мы, между прочим, единственные мужики в этой школе моложе сорока. Надо держаться друг друга. Я сам-то женат, мне все эти… — он покрутил рукой в воздухе, — … без надобности. Но мужскую солидарность никто не отменял, так ведь?

Я не до конца понял все звенья логической цепочки, ведущей от солидарности к скрытой учетке, но результат меня устраивал. Непросматриваемый выход в сеть решал сразу несколько задач. Список тем для поиска у меня накопился подлиннее, чем предполагал информатик, и взрослым видео там даже не пахло.

Впрочем, уточнять я не стал. Пусть будет солидарность.

— Почему бы и нет. — согласился я.

— Вот это разговор! — Кирилл склонился над клавиатурой. — Так… логин будет «тэст-два», маленькими буквами, через дефис. Пароль смотри и запоминай, записывать не надо… Запомнил? Ну все, пользуйся. Только детей под ней не пускай, а то устроят тут.

— Не пущу. Спасибо.

— Сочтемся. — он поднялся и одернул оленей. — Заглядывай в лаборантскую, чаем напою. У меня там электрочайник и тишина. Роскошь по нашим временам.

И ушел, насвистывая что-то бодрое.

Насвистывал, кстати, чисто. Не фальшивил. Человек, у которого есть жена и та самая роскошь по нашим временам, вообще производил впечатление самого устроенного обитателя этой школы. Возможно, комфорт и порождает желание раздавать скрытые учетки. Излишки благополучия требуют утилизации.

[+1 к Социальному взаимодействию. Неформальные связи в коллективе укрепляют позицию.]

— За что именно? За то, что я не смотрю видео для взрослых?

[ За то, что теперь об этом знает системный администратор.]

Логика у нейросети своеобразная, но спорить с начислением я не стал. Плюсы приходят редко и уходят быстро — как солнце в Ленинградской области.

До звонка еще оставалось время, и я опробовал приобретение по прямому назначению: открыл электронный журнал и заполнил первый урок. Седьмой «А», тема, отсутствующие, домашнее задание.

Заняло это всего ничего. Не нужно было идти в учительскую, ждать, пока освободится машина, слушать параллельные разговоры про свадьбу, ремонт и чью-то дочь. Сел, заполнил, встал. Между мной и бюрократией впервые не стояло очереди, коридора и лестницы. А то и двух, если идти в кабинет информатики.

По сути, мелочь. Но из таких мелочей и складывается то, что нормисы называют качеством жизни. В Нарцесе моей мелочью были оладьи по четвергам. Здесь — собственный компьютер в комнате, пахнущей лежалой резиной.

Прогресс очевиден. Осталось разобраться с душем, и меня можно заносить в средний класс.

Четвертый урок принадлежал шестому «Б». Двадцать пять человек, из них двое освобожденных и один, едва не лишившийся своей обуви. Не из-за взрыва подошвы, слава РОНО, а просто из-за чрезмерно усердной попытки пнуть невидимый мяч. В результате чего кроссовок слетел с ноги, описал красивую дугу и зацепился шнурками за решетку на окне. Кроссовок мы спасли, владельца пристыдили, разминку продолжили.

А пока шестиклассники наматывали круги, я решал инженерную задачу.

В тренерской появился компьютер с журналом, а мне положено находиться в зале. Окна между этими помещениями не существует. Только дверь. Вопрос: как вносить данные не вечером, а прямо на уроке, не выпуская класс из поля зрения?

Ответ нашелся на третьем круге, и я даже удивился, что не разглядел его сразу. Учительский стол стоял в зале аккурат напротив тренерской и пользы на этой позиции никакой не приносил. Я сидел за ним от силы пару раз. Зато сама точка, если смотреть от компьютера, лежала ровно в створе дверного проема.

Вывод напрашивался простой. Стол переезжает к стене, а на его место встает строй. Затем перекличка из-за монитора, через открытую дверь и по живым лицам, и можно начинать урок. Ну а под конец, отпустив всех переодеваться, можно быстренько внести тему и прочие отметки. Таким образом к звонку все будет уже в системе.

Гениально!

Стол переехал в угол на перемене. Весил он как небольшой рояль, но справился я в одиночку. После сидения за экраном даже полезно.

На пятом уроке, у восьмого «Б», я испытал схему в боевых условиях.

— Строимся! — я указал на освободившийся участок пола. — Вот сюда, лицом к тренерской.

— А чего это? — спросили из толпы.

— Перестановка. По фэн-шую зал был ориентирован неправильно.

— А вы что, в фэн-шуй верите?

— Я верю в оптимизацию.

Восьмиклассники переглянулись, но спорить не стали. Кто-то даже пошутил, что в следующий раз придется строиться на потолке. Не дождутся.

Перекличку я провел через открытую дверь, сидя за монитором. Строй как на ладони, фамилии сразу отмечаются в журналах: в электронном — мышкой, в бумажном — рукой старосты. Так что к концу переклички отсутствующие уже висели в системе с пометками, а ближе к звонку туда же добавилась и тема занятия.

Раньше вся эта отчетность доезжала до журнала только к вечеру, когда кошка сдохла и хвост ее облез. То есть когда информация о пропущенном уроке уже мало на что влияла. Теперь же любой родитель, открыв дневник, мог узнать о прогуле ребенка еще до того, как последний решит, что соврать. Прогресс на грани предательства.

[+3 к Адаптации. Оптимизация повторяющегося процесса.]

— Целых три? Не мелочишься.

[ Решение масштабируется на все будущие уроки. Награда пропорциональна экономии.]

Три очка за передвинутый строй. Недурно. Что бы еще оптимизировать?

Окно шестого урока я отвел под обед.

В столовой пахло кислыми щами и рыбной котлетой — по отдельности так себе, а вместе почему-то аппетитно. Тетя Зина завидела меня еще от раздачи.

— О, физкультура пришла! Чего худой-то такой? Совсем себя не бережешь.

— Берегу. Вот, пришел беречь.

— Садись, налью погуще.

Налила. Потом принесла добавку, хотя я не просил.

— Норматив же, Зинаида Агриповна.

— Для тебя — тетя Зина. И какой норматив еще? Целый день на ногах работаешь — ешь давай!

Порция, даже с учетом добавки, вышла детской. В прямом смысле. Все по строгому соответствию школьным таблицам питания. Я съел суп, второе и компот, размышляя о занятной конструкции моего трудового договора. Обедом учителя обеспечивались бесплатно, это входило в соцпакет. Ужин в соцпакете не значился. То есть днем, когда вокруг дымилась целая столовая, меня кормили, а вечером, когда я в полном одиночестве оставался в нескольких метрах от сего чудесного заведения, предполагалось, что я питаюсь святым духом. Логика составителей договора явно не учитывала физруков, живущих под лестницей.

После компота я сверился с часами. До седьмого урока оставалось полчаса.

Арифметика с утра не изменилась, сколько ее ни пересчитывай. Двадцать минут дорога до Кости. Двадцать обратно. Между ними разговор непредсказуемой длины. Тут пасовала даже нейросеть. Полчаса не вмещали путь туда-обратно, не говоря уже о неизвестной в виде педагогической беседы.

[ Подтверждаю. Дефицит времени минимум пятнадцать минут.]

— Пять минут на разговор? Не маловато ли?

[ Учитывается среднее время твоего общения с людьми.]

— Я недавно с Леной полночи проболтал.

[ Родственник не в счет.]

— Почему?

[ Она тебя терпит.]

— Дерзкая железяка!

Пальцы отстукивали по столешнице что-то маршевое. Я убрал руку. Организм вел себя как перед походом на двухлитровую клизму — пульс, сжатые челюсти, зуд в ладонях, — при том что клизмы поблизости не наблюдалось. Хотя в медпункте может и есть. Но вряд ли двухлитровая. Максимум миллилитров двести. Детская.

Да о чем я вообще. Странные какие-то мысли.

Решено. После седьмого урока! Сразу после него и никаких больше компьютеров, проводов и звонков с незнакомого номера. Дом в двух кварталах, журнал подождет — благо теперь он заполняется прямо в тренерской.

Звонок на седьмой урок я встретил в зале.

Одиннадцатый класс втягивался в двери неторопливо и вразнобой, как в кинозал на очередной ремейк не слишком удачного фильма. Я сверился со списком и посчитал входящих. По табелю — тридцать два. В зале — двадцать четыре.

В спортивной форме из двадцати четырех оказалось двое.

В прошлый раз было четверо, и я еще посчитал это антирекордом. Зря. Нет предела совершенству…

— Строимся! — я свистнул и указал на участок пола перед тренерской. — Перекличка, пробежка, разминка. Начинаем урок.

Строиться одиннадцатый класс умел примерно так же, как я — сопереживать. Двадцать четыре человека сползлись в нечто, отдаленно напоминавшее стадо коров на водопое. Двое в форме заняли места с краю. Остальные пришли в джинсах, худи и каких-то мешках с рукавами. Кое-кто вообще в кожаной куртке, пестрой от нашивок музыкальных групп. Из чего следовало, что заниматься сегодня они не собирались даже теоретически. Пришли чисто отметиться и присоединиться к друзьям, вообще решившим откосить с последней физры.

Я провел перекличку, закрыл журнал и уже набрал воздуха для команды, когда из середины стада прозвучало:

— Роман Дмитриевич, а можно вопрос?

— Валяй.

— Почему десятый у вас в игры играет, а мы каждый раз по программе? — спросил рослый парень в худи, с первой водопойной шеренги. — Они вон в баскет рубились и в футбик, нам пацаны рассказывали. А у нас опять разминка и нормативы, да?

Стадо одобрительно замычало. Вопрос, судя по слаженности мычания, готовился коллективно.

Ага. Одна из закинутых мною удочек наконец дернулась. Оставалось грамотно подсечь.

— Отвечаю честно. — сказал я, прекрасно понимая, что за этой фразой чаще всего скрывается самая большая ложь. — Десятый класс — это мое классное руководство. Тридцать один человек, и за каждого я расписался в приказе. Можете считать их моими любимчиками — мне все равно. Но счет у них особый: хотят баскетбол — получают баскетбол, футбол — значит футбол. А вас пусть развлекает ваш классный руководитель.

— Ага, от Мамонта дождешься. — буркнули из строя.

— Мамонт — это…

— Аркадий Борисович. — подсказали сразу с трех сторон.

Химик. Шестьдесят с лишним лет, артрит, война с компьютерной мышью. Прозвище подходило ему идеально — и по масштабу, и по эпохе. Я отправил находку в копилку, где уже лежала Эльза Сосульковна. Коллекция школьного фольклора пополнялась сама собой.

— Со своим классным руководителем договаривайтесь сами. — продолжил я, подходя поближе. — Но допустим, допустим, я решил устроить вам игровой урок прямо сейчас. Поднимите руки, кто в форме.

Вверх взметнулись две руки.

— Вот. Во что предлагаете играть вдвоем? Бадминтон разве что, да и то ракеток нет. Футбол два на два, против джинс и кожаной куртки? Так она одна всего, состав неравный.

— А если мы в следующий раз в форме придем? — не сдавался худи.

— Если в форме придет хотя бы две трети класса… — я сделал вид, что задумался — Тогда что-нибудь придумаем. Слово физрука.

— А две трети — это сколько? — уточнил практичный голос из задних рядов. — Точно. В цифрах.

— Сам посчитай. У тебя ЕГЭ на носу, там вопросы посложнее будут. Но в крайнем случае разрешаю калькулятор. Для верности даю подсказку: нужно тридцать два умножить на ноль шестьдесят шесть.

Послышались смешки разной степени громкости. Один парень накинул еще пару альтернативных формул — вот у кого не будет проблем на экзамене. Другой предложил подсчитать на пальцах. Ему сразу ответили, что столько пальцев нет даже у его мамки. Прокатилась еще одна волна веселья.

— А если мы придем, а вы передумаете? — поинтересовалась девушка в форме, до этого молчавшая. — Нам в прошлом году Геннадий Петрович тоже обещал. Но так ничего и не провел.

— Я не передумаю.

— Он тоже так говорил.

— В таком случае вам придется проверить экспериментально. Другого способа нет. Следующий урок в пятницу. Придете в форме — получите игру. Практически моментальная лотерея. Только с гарантированным выигрышем.

Строй замычал, но уже другим тоном — короче и деловитее. В задних рядах кто-то кого-то толкнул локтем.

Алена вошла в квартиру следом за мной и среагировала неожиданно быстро. Пока я прикидывал, с чего начинать разговор в чужой прихожей, она обошла меня сбоку, взяла Костю за руку и произнесла что-то вполголоса. Я разобрал только «пойдем» и «покажешь».

Костя моргнул.

И пошел.

Парень чуть ли не под два метра ростом, полминуты назад державший дверь против моих восьмидесяти трех килограммов, развернулся и ушел за учительницей географии в комнату, словно послушная овечка.

На все про все у нее ушло от силы пара секунд. Я бы за это время даже представиться не успел.

Ладно. Разделение труда так разделение труда. Ей — ребенок, мне — кухня с сизым дымом.

Я огляделся. Коридор как коридор. Вздувшиеся у потолка обои в ромбик, вешалка с одинокой курткой и двумя пустыми крючками, зеркало с отбитым углом. Линолеум под ногами местами прилипал к подошвам, но выглядел при этом довольно чистым. Ни мусора по углам, ни подозрительных луж, ни живности с тремя парами ног и длинными усами.

Да, небогато, но в то же время и не запущенно. Кто-то в этой квартире регулярно брал в руки веник, и я почти не сомневался, кто именно.

На тумбочке под вешалкой стоял телефонный аппарат. Кнопочный, с витым шнуром. Ровесник школьного городского. Трубка лежала рядом, на салфетке, аккуратно, чуть ли не бережно. Как ложка у тарелки.

Вот и объяснение коротким гудкам.

Никаких совещаний. Просто кому-то в этой квартире очень не хотелось общаться с внешним миром.

Из комнаты, куда Алена увела Костю, уже доносился сдвоенный бубнеж. Один голос мягкий, ровный и настойчивый, а второй срывающийся, с провалами. Причем разговор там шел без пауз с обеих сторон. Умеют же люди.

Я миновал коридор и свернул на кухню.

За столом, боком ко входу, сидел крупный мужчина. Лысеющий, небритый, в полосатой футболке с разодранным воротом, в трениках с лампасами и в одном носке. На столе перед ним расположились стакан, доверху заполненная пепельница, нож, сыр и две пустые бутылки. Третья, еще не начатая, обосновалась на полу, словно верный пес у ноги хозяина.

Кухонный гарнитур, судя по цвету, помнил Брежнева. У навесного шкафчика не хватало дверцы, но посуда внутри стояла ровными чистыми стопками. Опять чья-то хозяйственная рука и явно не та, что сейчас держала сигаретную пачку.

Пахло табаком, перегаром и почему-то жареным луком. Телевизор на холодильнике тихо бубнил что-то спортивное, выводя на экран то кадры футбола и гребли, то какие-то таблицы и графики.

Руки у мужчины были рабочие. С широкими ногтями и въевшейся в кожу темнотой. Но, судя по сошедшим мозолям, работы они уже приличное время не видели. Осталась одна только ширина.

Мужчина повернул голову. Взгляд мутный, с задержкой, как изображение при плохой связи, однако мысль в глазах еще присутствовала. Пьян, но в рабочем диапазоне.

Раздражение — вероятность 74%.

— А что насчет опьянения?

[ Ты чего от меня хочешь? Я эмоциональный помощник, а не медицинский модуль. Опьянение эмоцией не является.]

— А если бы являлось?

[ Тогда бы ответил.]

— Класс.

— Добрый день. — поздоровался я, не стремясь подходить ближе или протягивать руку. — Подберезный Роман Дмитриевич. Учитель физкультуры и классный руководитель Кости.

— И чего? — отчим даже не шевельнулся в попытке принять вертикальное положение. — Ходят тут. Чего надо-то?

— Костя второй день не выходит на связь и пропустил сегодня школу. Я пришел выяснить причину. Заодно хотелось бы знать, откуда у него синяк под глазом.

— С лестницы упал. — спокойно и невозмутимо буркнул мужчина. Он раскрыл сигаретную пачку, заглянул внутрь, подумал и бросил ее на стол. — Растяпа потому что. Вырос с телеграфный столб, а под ноги смотреть не научился. Ничего-ничего. Если к вещам бережнее относиться не начнет, упадет еще раз. Может, хоть лестница научит, раз мать с учителями не справились.

Он произнес это все так же спокойно. Между делом. Тем же тоном, каким сообщают прогноз погоды на выходные. Вроде бы обычная фраза, но…

Даже псих вроде меня понял скрытый смысл.

Понял и что-то почувствовал. В глубине, там, куда не дотянется ни один эндоскоп, шевельнулось ощущение. Оно показалось смутно знакомым и заставило стиснуть кулаки, прямо как в тот раз, когда Елена рассказывала про…

Ощущение пропало так же стремительно, как появилось.

[ Зафиксирован субпороговый…]

— Не сейчас.

[ Слушаюсь.]

— Понятно. — кивнул я. — С лестницы, значит.

— С нее самой. — подтвердил отчим. Он нащупал в кармане зажигалку и выудил из пачки последнюю сигарету. — А ты чего хотел? Пацан здоровый лоб вон какой. До свадьбы заживет. Ему полезно.

В коридоре скрипнула дверь комнаты. Алена вышла оттуда одна, прикрыв за собой створку, и остановилась на пороге кухни рядом со мной. Лицо у нее было собранное, как перед прыжком в пасть крокодила.

— Костина мама дома? — спросила девушка.

— На работе она. — бросил отчим, прикуривая. — Ночью придет. Ей не до вас. И вообще, шли бы вы отсюда. Учителя нашлись.

Я открыл рот, чтобы перейти к следующему пункту, но на мое предплечье легла ладонь. Вроде бы по-девичьи мягкая, но в то же время по-менторски твердая. Я сам не понял как это. Но зато жест читался однозначно даже с моими способностями: помолчи, я сама.

Я закрыл рот. В конце концов, у нее имелся настоящий педагогический диплом, а у меня всего лишь липовый. И я его даже не открывал.

— Мы понимаем, что пришли без предупреждения. — начала Алена ровным учительским голосом, каким, наверное, обычно объясняет новую тему. — Извините. Но Костя пропустил день без справки, и школа обязана выяснить причину. Это стандартная процедура.

— Выяснили? Ну и идите.

— У Кости хорошая успеваемость, его ценят в классе. Нам важно, чтобы он окончил школу с приличными оценками. У него реальные шансы на бюджет.

— На бюджет. — хмыкнул отчим. — Профессор растет! Вы вдвоем приперлись мне рассказать, какой он преспе… прекспек… тьфу, нахрен!

— Мы пришли, потому что не смогли с ним связаться. А сегодня выяснилось, что у него травма.

— Послушай сюда, девочка. — мужчина выдохнул дым в ее сторону. — Ты сама-то из-за парты давно вылезла? Приходят тут сявки подзаборные и будут мне дерьмо в уши лить. Я на заводе горбатился, когда ты еще уроки прогуливала!

— Я не прогуливала. — машинально, без паузы поправила Алена. — И мы пришли по делу. У Кости порвалась спортивная обувь. Совсем. Ему нужна сменка и что-нибудь для физкультуры. Это требование школы.

— Ага. А еще чего? Айфон ему не нужен?

— Обувь. — повторила Алена с каменным выражением лица. — Обычная, недорогая. Это вопрос нескольких сотен рублей.

— Денег нет.

— Существуют городские программы поддержки, я помогу оформить. — Алена достала телефон. — Но это две недели минимум, а обувь нужна уже завтра. На Ленинском есть магази…

— Ты глухая? Нет денег!

Пауза. Холодильник затарахтел и умолк, будто тоже предпочел не встревать.

— Совсем нет? — уточнила Алена.

— Совсем! — отрезал отчим, затягиваясь. — Кризис в стране, не слыхала? Кормим его, поим, крыша над головой. Пусть спасибо скажет! Обувь ему. В мое время в одних кедах по десять лет ходили и не жужжали.

С точки зрения его же собственной версии ответ хромал на обе ноги. За порчу вещи, не подлежащей замене из-за бедности, наказывать «лестницей» вдвойне нелогично. Я успел отметить это несоответствие и хотел уже на него указать, как в кухню вихрем из тощих конечностей влетел Костя.

— Да что ты врешь! — кричал парень, и его голос срывался, как у тринадцатилетнего. — Денег нет! Мама на двух работах корячится! Она домой приходит поспать только, и то не каждый день! А этот… — Костя набрал в грудь воздуха, но так и не подобрал слово. — Этот все пропивает! А что не пропьет, то проигрывает! У него на телефоне кроме ставочных приложений ничего нет, я видел!

— Рот закрой! — рявкнул отчим, хлопнув ладонью по столу. — Взрослые разговаривают!

— Я сам взрослый! Я работать пойду! Меня в доставку возьмут, я узнавал! Это ты меня не пускаешь!

— Школьник должен учиться. — мужчина стряхнул пепел мимо пепельницы. — Еще раз говорю: его кормят, одевают и обувают. У него все есть. Благодарен должен быть, а не вякать тут.

— Обувают⁈ — Костин голос сорвался в хрип. — Ты мне хоть раз купил что-нибудь⁈ Хоть раз в жизни⁈

— Щас я тебе куплю. По шее! Сюда подошел, шибздик!

И Костя подошел. Вернее бросился.

Расстояние в два шага он преодолел за долю секунды, причем без всякого низкого старта. Будто телепортировался. Хоть сейчас зачет принимай. И финишной черты он бы тоже непременно достиг, если бы у него на пути стоял я. А реакцию мне проверяли те же люди, что девять лет пытались вернуть память.

Я поймал парня поперек корпуса, погасил импульс, развернул и зафиксировал. Одна рука через грудь, вторая на плече, спиной ко мне. Вроде надежно. Костя рванулся раз, другой. Дернулся сильно, всерьез. Мне даже пришлось переступить для упора. Он уже даже не дрожал, а прямо вибрировал. Будто готовая взорваться цистерна с горючим.

Ярость — вероятность 100%

— Пусти! Ненавижу! Слышишь, ненавижу!

Я не ответил. Просто держал и ждал, глядя ему в затылок, а когда он извернулся — в глаза.

Глаза у него были мокрые и бешеные, дыхание вырывалось со всхлипом, все шестьдесят с чем-то килограммов ходили ходуном.

Но его стиснутые кулаки и ярость предназначались не мне.

И как будто бы даже не отчиму.

Он словно… бил куда-то вовне. В липкий линолеум. В две маминых работы. В талоны на питание. В лестницу…

Кричал он тоже не мне. Я просто оказался ближайшей мишенью.

[ Верно. Прогресс. +3 к Эмпатии.]

[ Достигнут новый уровень.]

Даже без запроса. Система расщедрилась на комментарий, а я на секунду отвлекся на сам факт: вывод про «не мне» я сделал раньше нее.

Костя дернулся еще раз, слабее. Потом снова, уже вполсилы. Дыхание из рваного стало просто тяжелым. Что он увидел в моих глазах, я не знал — там обычно особо нечего разглядывать, — но биться в конвульсиях он перестал.

— Пустите. — глухо попросил парень.

Я разжал руки. Костя оттолкнулся и, не глядя ни на кого, вышел из кухни. Дверь в комнату громко хлопнула.

— Щенок! — бросил ему вслед отчим и потянулся к стакану.

Алена набрала в грудь воздуха. Судя по выражению ее лица, она не сдалась и собиралась устроить второй раунд состязания вежливости против хамства. Видимо, так ее учили в вузе.

А меня не учили.

Поэтому я знал, что не всякий камень можно завернуть бумагой, но иногда его можно разрезать ножницами. Промышленными.

Я положил ладонь девушке на предплечье. Вернул ей ее собственный жест. Алена осеклась, посмотрела на меня и сделала шаг в сторону. Она все поняла без слов.

— Теперь говорю я. А вы слушаете. — произнес я тем самым тоном, что останавливает драки в спортзале. Спокойным. Ровным. С таким не спорят, потому что спорить не с чем — это не эмоция, а уведомление. — Перебивать не советую, я просто начну сначала.

Отчим приоткрыл рот и почему-то захлопнул.

— Завтра утром я, как классный руководитель, обязан зафиксировать у учащегося травму лица. Это все. А дальше бюрократическая машина сделает что нужно без моего участия. Докладная директору. Акт о выявлении признаков жестокого обращения. Копии — в органы опеки и в комиссию по делам несовершеннолетних. Опека проведет обследование жилищных условий. Приходят двое, осматривают квартиру от прихожей до этой пепельницы. Инспектор по делам несовершеннолетних вызывает на беседу всех взрослых, зарегистрированных на жилплощади. Костю направляют на освидетельствование, где врач записывает характер травмы и ее соответствие версии про падение с лестницы. Спойлер: она не выдерживает никакой критики. Семью ставят на учет. А учет — это проверки. Плановые и внеплановые. Годами.

Я вдохнул и продолжил.

— Теперь о вас лично. Жилье, насколько я знаю, оформлено на Орлову Светлану Викторовну. Для человека, проживающего в чужой квартире, учет семьи — плохая новость. Любая жалоба соседей, любой протокол, и вопрос вашего присутствия здесь начинают решать посторонние люди в форме. Жалобу я обеспечу. А пьющего отчима из материнской квартиры опека выносит первым, это у них отработано. Не вперед ногами, конечно, но тоже удовольствие ниже среднего. — я выдержал небольшую паузу, чтобы дать его воображению нарисовать нужную картину. — Я всего лишь перечислил то, что запустится само, если завтра к восьми ноль-ноль у меня не будет других данных. Выбор за вами.

Тишина на кухне стояла такая, что бубнеж телевизора казался криком. Алена рядом не дышала. И не моргала. Да и вообще как-то застыла.

— Ты… — мужчина поднялся. Стул проехал по полу с деревянным взвизгом.

Он встал в полный рост, оказавшись выше меня почти на голову, шире в плечах и тяжелее килограммов на сто. Он нахмурил брови, выпятил грудь и, шагнув вперед, навис надо мной всей своей пропитанной алкоголем массой.

Прием из арсенала животного мира. Занять побольше пространства, задавить, запугать. На детей и хрупких женщин, вероятно, действовало безотказно.

— Ты мне тут стращать будешь? — на меня, словно из открытой духовки, пахнуло плотным духом перегара. — Да я таких, как ты…

Он, не глядя, потянулся куда-то за спину.

Куда? К бутылке? К ножу?

— Рома! — взвизгнула Алена.

У Алены Евгеньевны: страх — вероятность 81%.

У мужчины: агрессия — вероятность 68%.

[ Разблокировано воспоминание. Воспроизвожу.]

— Не сейч…

* * *

Ночь.

Фонарь над детской площадкой не горел, а единственный рабочий стоял далеко, у крайнего подъезда. Сюда его свет почти не доставал. Пахло сырым песком, липой и дешевыми сигаретами. Под ногами хрустела семечковая шелуха, насыпанная за вечер до состояния ковра.

Перед нами стояли четверо. Они расположились полукругом, отрезая дорогу к дому, и со случайными прохожими их перепутал бы разве что человек, забывший снять розовые очки.

Пальцы сестры держали меня за рукав куртки, чуть выше локтя. Она тянула меня назад, к арке.

— Ты еще откуда взялся? — спросил тот, что занял место в середине и чуть спереди. Главарь. — Иди отсюда пока цел. Ты мне не нужен. Я тут с Леной… общаюсь.

— Нам не о чем разговаривать. — уронил я.

— А с тобой никто и не разговаривает, урод. — он качнулся с пятки на носок. — Не лезь не в свое дело!

— Отстань от сестры или получишь!

Кто-то из четверых засмеялся, и остальные подхватили. Будто гиены.

— Получу-у. — протянул главарь. — Ну надо же.

Лиц я не различал. Свет падал им в спины, да и в такой темени все равно не разобрать. Но это ничего не меняло. Я их знал. Знал по именам, которые сейчас куда-то выветрились. И знал, что главный уже давно не давал Лене прохода. Собственно поэтому я за ней и увязался. Проводить.

Проводил…

Ублюдки!

Глубоко внутри у меня зародилась злость. Колючая. Холодная. Вроде пригоршни снега, угодившей за шиворот. Она расходилась от солнечного сплетения к плечам, спускалась по рукам и заканчивала свой путь в стиснутых до побелевших костяшек кулаках. Злость я всегда узнавал сразу, без подсказок. Ведь вместе с ней приходили ясная голова и спокойное сердце.

Я вынул ладони из карманов и передвинул сестру себе за спину. Перенес вес на переднюю ногу. Расстояние до среднего — два шага. До крайнего справа — четыре. И эта мразь уже вовсю обходила меня по дуге.

— Беги. — велел я Лене, не оборачиваясь.

— Ром, не надо, я сейч…

— Беги!

Средний перестал качаться. Он криво ухмыльнулся и медленно завел руку за спину, чтобы…

— Рома! — взвизгнула Лена.

* * *

— Рома! — взвизгнула Алена.

Я не сдвинулся с места. Ни на сантиметр, ни на полсантиметра. Я стоял и смотрел в глаза надвигающейся на меня туше.

А внутри меня бушевала злость. Новая эмоция, укоренение которой статистически сухо зафиксировал Психо.

И которая сейчас мне категорически мешала.

Вот так — девять лет живешь без эмоций, а когда она приходит, делаешь все, чтобы ее подавить. Потому что иначе драка. И неизвестно, кто после нее поедет в полицейский участок, а кто в морг. Но оба эти варианта меня категорически не устраивали.

— … кроме того, употребление алкоголя лицом, осуществляющим уход за несовершеннолетним, идет отдельным пунктом в акте расследования. — сквозь зубы процедил я, огромным усилием воли разжимая кулаки. — И на тормозах это дело не спустят. Обещаю. Лично!

Секунда. Две. Три.

Я не дышал.

Он тоже замер.

Замер, наткнувшись на мой немигающий взгляд.

В гляделки я не проигрывал никому и никогда — ни завучу, ни лешему, ни санитарам Нарцеса. Специфика диагноза: чтобы отвести глаза, нужно испытывать неловкость, а у меня для нее не хватало комплектующих. Но зато теперь имелась злость. К тому же подстегнутая внезапно восстановленным воспоминанием. И, сдается мне, какая-то ее часть наружу все-таки просочилась.

На четвертой секунде отчим моргнул. Его взгляд съехал куда-то мне за плечо, а сам он качнулся назад, нашарил стул и грузно на него плюхнулся всем весом сразу. Рука, искавшая до этого не то нож, не то бутылку, потянулась к стакану.

Я взял стакан первым и переставил на подоконник, за пределы досягаемости. Мужчина проводил его взглядом, словно последний автобус, уезжающий без него.

+2 к Социальному взаимодействию. Доминирование в конфликте без эскалации.

— Я не закончил. — отчеканил я стальным тоном. — Завтра Костя приходит в школу к восьми. При нем будет сменная обувь, обувь для физкультуры и спортивная форма. Я знаю цены… — я окинул взглядом пустые бутылки — … бюджет, полагаю, найдется. И если все звезды сойдутся, а «лестницы» в вашем доме перестанут порождать синяки, никаких актов я составлять не стану. Но предупреждаю: при любом — любом — повторении…

Я выдержал паузу. Отчим смотрел на меня снизу, приоткрыв рот.

— … я буду вынужден написать замечание в электронный дневник.

Алена издала странный звук, похожий на что-то среднее между кашлем и икотой, и поспешно замаскированный под прочистку горла. Мужчина пару раз моргнул, но спорить уже не рискнул.

— Дневник-то у него есть? — сипло спросил он наконец.

— Электронный. — заверил я. — Заведен школой.

Я подтолкнул Алену к выходу.

— Всего доброго. Мы уходим.

В коридоре, уже у самой двери, я обернулся. Отчим так и сидел вполоборота, глядя нам вслед.

— Кстати. — я слегка повысил голос. — Костя — взрослый парень. Если хочет подрабатывать, то учебе это никак не помешает. Я прослежу.

Сказано это было ему, а адресовано закрытой комнате. Той самой, в которой стояла подозрительная тишина. Слишком ровная для человека, ушедшего к себе злиться. Теперь я это точно знал.

Мы вышли на площадку. Но перед тем, как дверь окончательно закрылась, к ней подбежал Костя.

— Спасибо. — едва слышно донеслось из сужающейся щели.

Замок оглушительно щелкнул.

Итого за визит домой к Косте Орлову я наскреб плюс три к Эмпатии, два к Социальному взаимодействию и целых четыре к Адаптации, накинутые мне нейросетью на ход ноги.

Получен новый уровень. Разблокировалось воспоминание.

Но самое главное, что теперь в моем арсенале появилась еще одна эмоция. Не самая полезная, но зато приближающая меня к гордому званию нормиса.

Хотя, если подумать, главным можно выделить и кое-что другое. Например, серьезное изменение жизни моего ученика. Как минимум в ближайшее время он перестанет «падать с лестниц», а как максимум обретет рычаг воздействия на отчима. А может, и вообще найдет в себе силы убедить мать разорвать эту бессмысленную связь.

Но это уже не мое дело.

Свою работу классного руководителя я выполнил в полной мере. Я видел это в глазах оставшегося на кухне мужчины, и то же самое мне подтвердил Психо, заодно досрочно завершив самозадание по Костиным кедам. Наград мне за него не полагалось, но что-то подсказывало, что получил я и так немало. И не только в цифрах.

— Ну ты даешь! — выдохнула Алена, едва мы снова оказались на улице. — Я думала, этот боров тебя прямо там на лоскутки распустит!

— Он мог. — кивнул я.

— Не сомневаюсь. Я от страха чуть, пардон, не описалась! Но ты тоже хорош! Вообще не дрогнул! Вас чему там в Лесгафта учат? Медведей дрессировать? — она шумно выдохнула. — А потом… В какой-то момент… В тебе будто что-то поменялось. И страшно мне стало уже за него. Это какой-то прием? Педагогический? Научишь?

Вот ведь наблюдательная какая.

— Такому не учат. Такое надо пережить.

«И не забыть потом, что пережил». — мысленно добавил я.

— Тогда не надо. У меня сегодня сменного белья нет. Не то чтобы я его обычно с собой таскала, ты не подумай, но… в общем… вот.

«В общем, вот». Исчерпывающе.

Всю обратную дорогу Алена трещала без умолку, как счетчик Гейгера в Припяти.

За два квартала она успела пересказать события трижды. В первой версии я «не дрогнул». Во второй — «стоял как скала». В третьей скала обзавелась гранитным подбородком, а отчим прибавил в весе килограммов двадцать. Если так пойдет и дальше, к пятнице я в одиночку раскидаю роту десанта, а Костин отчим дорастет до огнедышащего дракона.

Сама Алена при этом шагала чуть ли не вприпрыжку, активно жестикулировала и говорила значительно громче обычного. Хотя на слух я вроде не жаловался. Вероятно, сбрасывала избыточное давление. Как чайник.

— Нет, ну а как он: «Денег нет»! — она всплеснула руками, кажется, четвертый раз. — А ты ему про опеку! Спокойно так, главное! Я чуть не зааплодировала!

— Аплодисменты помешали бы переговорам.

— Кстати, а откуда ты знал, что он отступит? Ну вот полез бы он на тебя, и что тогда?

— Тогда переговоры перешли бы в силовую фазу.

— И?

— И пришлось бы ему врезать. В порядке самообороны. А он пьян, тяжел и медлителен.

— Вот! Вот об этом я и говорю. Ты это так спокойно произносишь, что у меня опять мурашки.

Мурашки я проверять не стал. Поверил на слово.

— Ну и ну. Слушай, а ты правда все эти акты наизусть… — она осеклась и махнула рукой. — Нет, не отвечай. Не хочу знать. Пусть будет магия.

Пусть будет. Про настоящую магию, отпершую нам дверь в квартиру, она, к счастью, так и не вспомнила.

Тем временем ноги вывели нас к школьному забору. Маршрут никто не выбирал, но знакомые повороты кончились как-то сами собой. Я запоздало сообразил, что по правилам нормисов провожать ее полагалось до самого дома… Или до утра? Или до старости? Или достаточно перевести через дорогу? Нет, кажется, для этого у нее еще слишком маленький педагогический стаж.

— Кстати. — спохватился я. — Ты с понедельника собиралась о чем-то спросить. Спрашивай. Момент подходящий. Переговоры закончены, все живы.

Алена смерила меня долгим изучающим взглядом.

— А, это. — она мотнула головой. — Уже неважно. Правда. Считай, вопрос отпал сам.

— Вопросы сами не отпадают. Они же не листья. Их либо задают, либо закрывают другим способом.

— Вот я и закрыла. Другим способом. — девушка непонятно чему улыбнулась и кивнула на школу. — О. А это кто у нас там сидит?

На крыльце, на второй снизу ступеньке, расположился Бор. Перед лешим лежала горка нарезанных прутьев, и он неспешно перебирал их по одному: этот в кучку, этот в сторону, по этому провести ладонью и обратно в кучку. Отобранное он складывал вместе и прихватывал шпагатом.

— Метлу вяжет? — предположила Алена вполголоса.

— Не похоже. Прутья короткие.

Для метлы заготовка выходила куцей, зато плотной. Так что скорее веник. Вот только полы в школе давно мыли швабрами. Если Бор и признавал прогресс, то явно не в этой области.

— Ладно. — Алена остановилась у ворот, но уходить не спешила. — Слушай, а может, еще пройдемся? Или заглянем куда-нибудь? Время же детское, а я после такого до сих пор на взводе. Сердце так и бьется!

— Не могу. Дела. — на автомате отказался я.

— Дела… — географичка кивнула и отвела взгляд. — Понимаю. Иди, конечно.

Рано утром я вышел из школы, чтобы ближе к восьми вернуться в нее обратно.

Служебная дверь под лестницей, дворик, забор, круг по улице мимо ларька с шавермой, металлодетектор, «доброе утро», кивок вахтерши — стандартный ритуал на ближайшие два-три месяца. Разрешение жить в школе мне вопреки кое-каким правилам выдала директор, и коллективу лучше видеть просто рано приходящего учителя.

На крыльце меня ждали.

Костя стоял возле перил, а рядом с ним переминалась с ноги на ногу невысокая женщина в форменной куртке с логотипом сети магазинов, и с тем же, что у юноши, разлетом бровей. Без всяких сомнений — Орлова Светлана Викторовна. Вживую она оказалась меньше, чем мне почему-то думалось после прочтения личного дела, но она все равно крепко держала сына за локоть, будто тот собирался сбежать.

В Косте кое-что изменилось. Как минимум на нем была новая толстовка. Не в том смысле, что новая из магазина, а в том, что всю прошлую неделю я видел его исключительно в другой. Эту же, похоже, купили в секондхэнде. Но выбрали вполне приличную.

Зато кеды действительно оказались новыми. Белые, дешевые, и стоял он в них так, будто под ногами вот-вот провалится лед.

Ультиматум сработал. С буквальной точностью.

— Роман Дмитриевич! — женщина шагнула ко мне первой, все-таки выпустив локоть сына. — Вы простите, что мы вот так, с утра. Просто не могла не подойти. Спасибо вам! Спасибо огромное! Валера полночи вчера сидел и молчал, а утром встал и на рынок пошел. Сам! Я его таким давно не видела. Ответственным. Глядишь, теперь и работу найдет. Он же может, когда хочет.

— Скорее у него печень откажет. — негромко буркнул Костя в сторону клумбы.

— Костя!

— Что «Костя». Так и есть.

— Не при учителе же!

У Орловой С. В.: благодарность — вероятность 88%. Надежда — вероятность 79%.

У Орлова К.: смешанный паттерн, доминанта не выделяется.

Костя стоял вполоборота, не глядя ни на меня, ни на мать, шея у него покраснела до самых ушей, а свободная рука наматывала на палец нитку, торчавшую из края толстовки.

По моим прикидкам, минимум треть паттерна составляло унижение. За него хлопотали вслух при постороннем, и каждое «спасибо» ложилось на душу отдельной пудовой гирей. Дальше гадать без подсказок Психо я не рискнул.

Начислений не последовало.

Что и требовалось доказать.

— А вчера-то! — Светлана Викторовна всплеснула руками. — Вы и полицией его, и опекой, и что квартиру отберут. Он аж на пол сел!

— На стул. — поправил я.

— Ну на стул! А вы ему: «Я лично прослежу!» И этот… как его, Костя?

— Дневник. — мрачно подсказал парень.

— Дневник! Электронный! Он до ночи спрашивал, что это за дневник такой.

— Мама, я не так тебе рассказывал!

И здесь, значит, история обросла никак не связанными с действительностью подробностями. Интересно, это чисто женская черта или особенность любого нормального человека? Может, мне тоже нужно так делать? Типа сходил в магазин, а всем рассказываешь, что добыл буханку хлеба в боях с монголо-татарами. С таким я справлюсь.

Но вот чего мой визит точно не подразумевал, так это того, что в квартире Орловых поселится надежда.

— Роман Дмитриевич, чем я могу вас отблагодарить? — спросила женщина, вцепившись в ремешок сумки. — Хотите пирог испеку? Или свяжу что-нибудь. Я хорошо вяжу!

— Не нужно.

— Ну как не нужно! Вы же…

— Светлана Викторовна, правда не стоит.

— Нет, я так не могу! Скажите, что.

Каждое мое «не нужно» ее только раззадоривало, а Костя отступал на полшага назад и рисковал скоро выйти за территорию школы. Опять ему прогул, что ли, ставить? Придется спасать парня.

— Хорошо. — согласился я. — Если хотите, напишите благодарность на имя директора. Отдайте в секретариат: первый этаж, по правую руку. Такие бумаги подшивают в личное дело.

— И все?

— Поверьте, мне это очень сильно поможет.

— Тогда я прямо сейчас! — женщина посмотрела на часы. — Успею. Костя, иди на урок.

Она одернула на сыне толстовку, получила короткое «мам, ну» и заспешила к дверям. Костя посмотрел ей вслед, потом на меня. Открыл рот, закрыл и двинулся в школу.

Расчет простой. Благодарность ляжет в личное дело, и станет в нем первой настоящей бумажкой. К тому же я не верил, что Галина Сергеевна от меня отстала, а тут какой-никакой плюсик в характеристику.

Ну и еще один момент.

«Она делает, я говорю».

Даже псих осваивает метод, если показать ему три раза.

Восьмой «А» вошел в зал, где уже вовсю играла выбранная мной накануне музыка. Сто двадцать восемь ударов в минуту, без вокала и без пауз. Первые трое остановились в дверях, следующие пятеро уткнулись им в спины. Секунды четыре класс привыкал к новой реальности. А потом заговорил весь разом.

— Роман Дмитриевич, у вас тут колонки⁈

— Они работают?

— Дискотека!

— Тихо! — рявкнул я и добавил в гамму высокий свистящий аккорд. — Переоделись. Отметились. Разминка. Не спать.

А никто и не спал. Попробуй усни, когда с четырех сторон долбит музыка.

Изменение в поведении я заметил сразу. Больше сосредоточенности, меньше болтовни. Да и темп задавать не пришлось. Теперь за меня это делали колонки. И даже двое вечно отстающих держались сегодня в строю. Попадать в бит проще, чем не попадать. Физиология.

+2 к Адаптации. Управление мотивацией группы. Решение масштабируется.

Такую формулировку я уже видел. Рабочая, значит, схема.

После разминки я нажал на паузу и объявил:

— Музыка на уроках будет, и выбирать ее сможете сами. Одно условие: выбирают те, кто регулярно приходит в форме. Бесформенные права голоса лишаются. И, да, со следующей недели причины отсутствия формы проверяю жестко.

— А что считается формой?

— Ты за восемь лет не запомнил?

— Вдруг у вас по-другому.

— Спортивная обувь, спортивные штаны, футболка. Джинсы не считаются.

— А если джинсы спортивные?

— Таких не бывает.

— А можно свое? — девочка с разноцветными волосами уже доставала телефон. — У меня плейлист есть.

— Можно. Если темп подходит. Сто двадцать — сто сорок ударов в минуту.

Цветастик посмотрела на меня так, будто я предложил ей выбирать любимую песню по весу. Как колбасу.

— Роман Дмитриевич. — осторожно обратился кто-то сзади. — А вам вообще какая музыка нравится?

— Ровная.

— Это не жанр.

— У меня нет жанра. Только критерий.

Восьмой «А» просек ответ мгновенно. По залу прокатился смешок, и через час, надо полагать, знать об этом будет вся параллель. Критерий обсуждать проще, чем вкус.

— Ладно. — решила девочка-меломанка. — Тогда мы вам сами подберем. В форме придем и подберем.

— Подбирайте.

Галину Сергеевну я заметил не сразу.

Она тенью стояла в дверном проеме, не переступая порога. Ничего не говорила и не хмурилась. Просто, сложив руки на папке, слушала как четыре ящика по углам гонят сто двадцать восемь ударов в минуту. Простояла ровно один трек. Потом развернулась и ушла.

Гнев — вероятность 16%. Сосредоточенность — вероятность 71%.

В прошлые разы там, помнится, числилось за семьдесят процентов презрения и что-то еще погорячее. Сейчас — ровное, собранное состояние, как у человека, считающего в уме.

Так и знал, что она не отстанет.

Шестому и пятому «А» я объявил то же самое, только короче, и в обоих классах первым делом спросили про джинсы.

На третьем уроке, посреди разминки у пятого «А», Галина Сергеевна пришла снова. С мужчиной в синей спецовке.

Уроку он не мешал. Задрав голову к колонкам, обошел зал, посветил фонариком за стеллаж в тренерской и сфотографировал стену с дырой, куда уходил провод. Пятый «А» прыгал под музыку и на спецовку не смотрел. Я смотрел. Завуч смотрела на меня.

Ушли они молча.

Причина ясна, как день. Музыка.

Недавно я сам сказал бригаде «подключайте» и теперь вовсю использовал провод, замурованный лет тридцать назад, и не значившийся ни в одном наряде. Охрана труда, пожарная безопасность, несогласованное подключение. Приплести можно много чего.

Или можно не приплетать.

Кто знает — вдруг я опять подготовился?

Но кое-какое изменение в поведении завуча я все-таки отметил. В прошлые разы она врывалась шумно, с помпой, камерой и с родительским комитетом. Бросалась с шашкой на танк и проигрывала. Сегодня пришла тихо, с человеком и фонариком. Прогресс? Или все совсем наоборот?

[ Прогноз: инициирована процедура. Тип процедуры по имеющимся данным не определяется.]

Слово «процедура» мне не понравилось. Пока я бодался с отчимом за кеды и включал детям музыку, против меня начали оформлять бумагу. Задание про причину неприязни Галины Сергеевны по-прежнему висело на месте, суля двадцать очков. Похоже, пора браться за него всерьез. Пока она еще чего-нибудь не выкинула.

Шестой урок. Десятый класс.

Мои.

В форме пришли не все, но заметно больше, чем во вторник. Вот уж где точно прогресс, без всяких сомнений. Костя стоял в строю в новых кедах и шортах и всем своим видом показывал, что теперь так будет всегда. На его фингал никто внимания не обращал. Видимо, за пять уроков уже привыкли.

Музыку я включил сам. Негромко, но зато бодрую. Десятый ее еще не слышал, ни о каких условиях не знал, и для них это стало чистым подарком. Без ценника.

Логика тут отдельная. С чужими классами я торговался и ставил ультиматумы. Форма в обмен на выбор треков, угроза двойками, замечаниями и звонками родителям. Метод кнута и пряника. Здесь же я работал по другой схеме. Ну просто так исторически сложилось, и я не собирался менять коней на переправе. Вдруг неподкованных выдадут.

Особый счет, как я и сказал одиннадцатому.

— Пионербол. — объявил я, хлопнув рукой по натянутой за перемену сетке. — Две команды. Играют все. Варя, ты считаешь.

— Есть считать, мой капитан!

Играли под музыку. Дети прыгали в бит, кричали в бит и ругались, кажется, тоже в бит.

— Паштет, лови!

— Ты мимо ловишь!

— Гусев, не бери!

Гусев взял. Мяч летел в аут, ловить его не следовало, а он взял и поймал, словно букет на свадьбе. Некоторые правила давались парню с трудом.

— Гусев! — заорала Аделаида. — Ты чего?

— А чего? — не понял Марк.

— Девять-шесть! — объявила Варя.

— Это не считается!

— Считается. Мяч перелетел, все по правилам.

Костя подавал плохо, но так сильно, что противник порой разбегался, и два очка мы слупили только на этом.

Паша поймал мяч, не сходя с места, потому что тот прилетел ему в живот.

Антон много бегал.

Милана тоже.

Сам же я в основном пасовал. Веселье я пока еще не освоил, так пусть хоть дети порадуются.

— Пятнадцать-одиннадцать! Победа Романа Дмитриевича!

Моя команда выиграла. Впервые. Но довольны уроком остались все. И на этот раз без обувных терактов.

[ Событие внесено в накопитель задания «Сделать 10-й класс самым сплоченным коллективом».]

+1 к Социальному взаимодействию.

— За победу?

[ Нет.]

Ну нет так нет.

Со звонком класс потек в коридор, обсуждая подачу Кости в живот Паши и другие запомнившиеся моменты. Варя забрала журнал. Антон пообещал в следующий раз взять реванш.

Постепенно ушли все.

Кроме Кости.

Он остановился у скамейки. Присел, перевязал шнурок на левом кеде, хотя тот не развязывался. Встал. Открыл рот, закрыл. Присел снова.

Я ждал. Молчание — педагогический прием, дававшийся мне лучше прочих.

— Роман Дмитриевич. — наконец собрался с духом Орлов. — Я… короче. Спасибо. Ну, вы поняли.

— Понял. Ты уже говорил.

— Нет, я не о том. Я не хочу… как сказать… оставаться в долгу! — он поднял голову, и на этот раз взгляд не отвел, хотя уши горели огнем. — Вы мне помогли. Сильно. Хотя не были должны, и я не просил. И… это… я отработать могу! Зал мыть, мячи таскать, что скажете!

Тут я задумался. Это не простая благодарность. «Спасибо» он сказал еще вчера. Тут что-то большее. Выходило, что Костя получил от меня некое одолжение и впал в положение обязанного. Что, в принципе, нормально для ребенка. Учителя не должны обращать на такое внимание.

Но если ребенок хочет повзрослеть и начинает вести себя, как взрослый… То тут уже оценивать нужно по другим критериям. Что это тогда? Гордость?

[+1 к Эмпатии. Мотив определен верно. Наименование — нет.]

— А как?

[ Достоинство. Гордость — это производная.]

Уже не первый раз очки приходили за понимание, а не за поступок. Система мотивации в действии. Она прямо так и подталкивала научиться лучше разбираться в людских эмоциях.

Но что делать с Костей?

— Зал мыть не надо. — решил я. — Есть работа посложнее. С компьютером у тебя как дела обстоят?

— Нормально. А что?

— Химию у вас кто ведет? Аркадий Борисович?

— Ну да, Мамонт.

— Аркадий Борисович. — с нажимом повторил я. — Нужно сделать из него уверенного пользователя. Журнал, почта, папки. Пока что его даже мышь побеждает, а в прошлом году он удалил половину папки «Общие документы». Но это секрет. Научишь его, и мы в расчете. Идеально не нужно. Сносно. Чтобы журналы сам заполнял хотя бы. И без «дайте я сам».

Костя посмотрел на меня так, будто я предложил ему выучить китайский и принять у себя дома делегацию школьников из Пекина.

— Я?

— Ты.

— Он же меня прогонит.

— Не прогонит, я договорюсь. Твое дело научить, остальное за мной.

— А почему я?

— Ты же хотел отработать. Вот способ. Передумал?

Логика простая. Лучше дать человеку удочку, а не рыбу. Но самому мне возиться с химиком смысла нет. Да и Психо предупреждал, что за однотипные действия параметры не растут. Но Аркадию Борисовичу помощь требовалась по-настоящему. А Костя не хотел оставаться в долгу. Вот все в одной точке и сошлось.

— Ладно. — после паузы кивнул парень. — Попробую.

— Не попробуешь, а научишь. Ты справишься.

— Хорошо, научу. Когда?

— Я предупрежу. Дай мне свой номер.

Мы обсудили детали, и Костя ушел, обернувшись у двери, но так ничего и не добавив. Шел он, кстати, уже нормально. Как по полу, а не по льду.

[ Замечу: носитель начал распределять нагрузку.]

— Это плохо?

[ Это ново.]

Задания, выходит, теперь выдаю и я. И не только себе.

Девятый «А» отбегал седьмой урок и покинул зал, а следом и школу. Я точно так же предложил им самим выбирать музыку и предупредил насчет формы, но эти про джинсы спрашивать не стали. Или они более сообразительные, или их уже предупредили заранее.

В тренерской я сел за журнал заполнить последние мелочи. Домашнее задание. Ну какое домашнее задание по физре? Эта графа не переставала сбивать меня с толку. Неужели в какой-нибудь школе и правда задают что-нибудь на дом по физкультуре?

В дверном проеме возникла какая-то тень.

Я поднял голову.

Анжела Владленовна стояла, уперев одну руку в районе талии, а другой придерживала пестрое цветастое платье, выглядевшее так, будто им стирали с холста неудавшуюся картину. В ушах у нее, покачиваясь, висели массивные золотые серьги, а вот серая шаль, которая могла бы скрыть внушительное декольте, наоборот отсутствовала.

[ ЧСС 74 → 96. Фиксирую активный рост вожделения]

— Не поверишь, я тоже.

Эффектно качнув бедрами, секретарь шагнула внутрь и, повернувшись спиной, заперла тренерскую. Прямо как в тот раз. Щелчок замка отсек нас двоих от внешнего мира.

Духи заполнили помещение быстрее, чем она дошла до стола. И что-то еще, кроме духов, но это я уже проходил.

— Роман Дмитриевич. — Анжела Владленовна опустилась на край стола и посмотрела на меня сверху вниз. — Вы знаете, кто был у меня с утра?

— Светлана Викторовна.

— Она самая. За двадцать минут она исписала три черновика и не замолкала ни на секунду. — голос у женщины звучал негромко и низко, обволакивая, и проникая куда-то гораздо глубже, чем просто в мозг. — Я поделила ее рассказ надвое, но даже вторая половина достойна восхищения. Полиция, опека, надзор, суды. И этот ваш дневник…

— Электронный. — подсказал я.

— Электронный. — повторила она, чуть наклонившись. — Вы даже не представляете, какая это редкость. Не слова, а действие. Нынешние молодые люди умеют только болтать. Но вы не такой.

Уточнять, что все мои попытки вернуть ее расположение с помощью слов тоже не увенчались успехом, я не стал. Это невежливо.

— Люди преувеличивают.

— Люди — да. — ее ладонь плавно опустилась на мое плечо. — А вы, судя по всему, нет. Меня, между прочим, мало интересует, что человек говорит у всех на виду. Гораздо интереснее, что он делает, когда рядом никого нет.

— Заполняет журнал.

— И все?

— Еще проводит уроки. Иногда под музыку.

Она рассмеялась. Как-то по-особенному. И почти мне в самое ухо.

[ ЧСС 108. Зрачок 5,1 мм. Дыхание 22. Вожделение — 94%.]

— Я сказал: знаю. Отстань.

Знал я теперь не только это, но и правила игры. Не отшатываться. Не читать мораль. Не обесценивать. Отвергнутая опаснее принятой — это я выяснил еще в субботу, а «она делает, я говорю» — во вторник. Применить все сразу до сих пор не доводилось.

Ее ладонь сдвинулась с плеча, медленно проскользила по рукаву и остановилась на запястье. Мягкая, горячая, немного влажная.

Руку я не убрал.

— Я, между прочим, ошиблась на ваш счет. — Анжела Владленовна разглядывала меня практически в упор. — Решила тогда, что вы симпатичный и пустой. А вы, оказывается, с характером.

— Анжела Владленовна. — я накрыл ее ладонь своей. — В прошлый раз вы предложили мне жилье. Я, честно говоря, до сих пор не знаю, что должен был ответить.

— Ничего не должны. — она улыбнулась, но руки не отняла. — Предложение, между прочим, в силе.

— Знаю. И ценю. Просто у меня теперь есть дверь с внутренним замком — первая в жизни — и я к ней… привязался.

— Привязались?

— Привязался.

Пауза. Ладонь под моей не шевелилась, и прочитать в ее взгляде я мог ровно одно: она не моргала секунд пять.

[ ЧСС 112. Плато.]

— Понятно. — наконец произнесла секретарь и медленно вынула руку. — Ну что ж. Дверь с замком — это серьезно.

— Очень.

— Тогда так. — она встала и одернула платье. — Бумагу к личному делу подошью сегодня. И еще сделаю копию. На всякий случай.

— На какой?

— На всякий. — Анжела Владленовна повернула ключ и сама открыла дверь. — А если понадобится что-нибудь по административной части, идите ко мне, а не к Морозовой. Договорились?

— Спасибо.

— Опять «спасибо». — она обернулась через плечо. — Вы хоть ругаться-то умеете?

— Вчера пришлось.

— Верю.

Она вышла. Дверь осталась открытой, и духи выветривались еще минут десять.

На этот раз обиды в ней не было. Психо перед ее уходом выдал смесь из уважения, возбуждения и легкого сожаления. Никакой обиды. Понятно, что я поднаторел и использовал новую тщательно выработанную стратегию, но все же почему? Что поменялось?

Единственное объяснение, до которого я додумался: ей понравилась дверь. Женщины ценят недвижимость.

[ Задание «Наладить отношение с Анжелой Владленовной» выполнено.]

[ Прогнозируемая награда: 8 ОА. Начислено: +16 ОА, +2 к Социальному взаимодействию.]

— За что больше?

[ Задание оказалось сложнее прогноза. К тому же закрывалось в несколько этапов и обходными путями. Оценивается способ.]

— Способ состоял в том, что я сидел на стуле.

[ Значит сидел правильно.]

Впервые система заплатила больше обещанного. И жаловаться на это я точно не стану.

Восемьдесят четыре Очка Адекватности. Не так давно было четырнадцать. Глядишь, и новый уровень скоро.

К вечеру я собрался за хлебом. Служебная дверь, дворик, забор, «Семишагов». Голова была занята завучем, мужчиной с рулеткой и подношением, никак не желающим срабатывать. В остальном день заканчивался нормально. По любой шкале.

Возле помойки стоял человек.

Бежевое пальто без единой складки, серый шарф. Перчатки, темные очки, шляпа. Седина, зачесанная назад аккуратно и без усердия. Лицо спокойное, я бы даже сказал, невозмутимое, и слишком симметричное: одна половина повторяла другую с недостижимой в природе точностью.

Я его узнал.

Инвестор.

[ Мимические маркеры не выявлены. Микродвижения не выявлены. Считывание невозможно.]

Пусть он каким-то образом и умудряется мастерски скрывать свои эмоции, но зато у меня теперь имелось целых три, и я попытался ими воспользоваться.

Вожделение — нет. Родственные узы — мимо. Злость — опять не то, хотя я, признаться, на нее рассчитывал.

Возможно, к этой ситуации лучше подходило что-то другое. Например, удивление. Или страх. Или умиление.

Хотя нет, чего тут бояться?

Человек у контейнера чуть повернул голову. Ровно настолько, чтобы обозначить, что видит меня.

— Роман Дмитриевич. — голос у него оказался ровный, без пауз и интонаций. — Подойдите, пожалуйста. Я знаю, кто вы на самом деле.

Я не двинулся.

— Психо. Все дальнейшее — в скрытую директорию.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.