Таксист из Forbes 9

Глава 2

Из Домодедова я выбирался долго. Сначала стоял в кармане у выезда, ждал, пока подействует таблетка, потом попал на ремонт полосы и полз в один ряд за автовозом. Голова к Каширскому шоссе почти отпустила, осталось тупое давление под затылком, с которым уже можно жить и даже разговаривать.

Заказов я больше не брал. Отработал сегодня свою смену перед мирозданием честно, полтора часа глубокого чтения, счёт закрыт. Второго такого пассажира я бы просто не вытянул.

* * *

Ворота «Диагноста» стояли распахнутые. Во дворе, на самом солнце, сохла свежевымытая серебристая «Мазда», а рядом с ней Никита возил щёткой по порогу с таким лицом, будто ему поручили покрасить Кремль, а он опасается не успеть к обеду. Мишка стоял в двух шагах, руки в карманах, и командовал.

— Не так. Ты сверху вниз идёшь, а грязь тебе куда стекает? Правильно, туда, где ты уже помыл. Заново теперь.

— Я ж мыл уже.

— И ещё раз помоешь. У нас потому и очередь, что переделываем при клиенте, а не после.

Я заглушил мотор и посидел секунду, слушая. Мишка, который не так давно сам пошел по накатанной, воруя велосипеды, объяснял пацану старше себя, что грязь стекает сверху вниз. Иногда эта работа платит не деньгами.

Никита увидел меня и выпрямился.

— Здрасьте, Геннадий Дмитриевич.

— Здорово. Как работается?

— Нормально. — Он покосился на Мишку. — Учусь.

— Главное здоровье береги.

Барон вылетел из-под навеса раньше, чем я захлопнул дверь. Не то чтобы вылетел — пошёл крупной рысью, потом сообразил, что это несолидно, и последние пять метров прошёл шагом, но хвост его выдавал целиком, хвост работал за всю собаку. Ткнулся мне в бедро мокрым носом, обошёл кругом, проверил и сел.

И мир выключился.

Каждый раз я к этому не готов. Двор с семью работающими людьми, у каждого свой фон, — Никитина смесь усердия с опаской, Мишкино начальственное довольство, ржавая мелочь от кого-то в боксе, — всё это горит, шевелится, отдаёт вкусами, и вдруг щёлк. Тишина. Ровная белая тишина, в которой я снова обычный мужик тридцати восьми лет, приехавший на работу к своей собаке. Виски отпустило второй раз за час, и на этот раз без таблетки.

— Спасибо, — сказал я псу.

Он не понял, но одобрил.

Толян вышел из первого бокса, вытирая руки бумажным полотенцем из рулона, который мы теперь вешаем у каждого поста, — с весны приучил всех.

— О, шеф. Я думал, ты до вечера.

— Освободился. Как «Газель»?

— На стапеле стоит. Лонжерон вытянули, геометрию Гриша замерил трижды, ругался красиво. К завтра в покраску отдадим. — Он сунул полотенце в карман спецовки. — Тульские приехали, кстати. Кум Русика не подвёл.

— Много?

— Шестьдесят процентов списка, как обещал. Колодки на «Кашкай» пришли, ступицы, сайлентблоки все, что просили. Два фильтра не те, но он сам позвонил и извинился, обещал в четверг заменить. — Толян почесал в затылке. — Знаешь, что странно? У него цены нормальные. Не льготные даже — просто нормальные. Я думал, он на нашем положении сыграет, раз мы горим.

— Он на репутации играет. Мы у него теперь постоянные, а постоянных не режут в первый месяц. Порежет позже, если человек нехороший.

— Ты добрый какой.

— Я осторожный. Это дешевле.

Мы прошли в дальний конец двора, где стоял ангар. Ворота уже висели, серые, ещё в заводской плёнке, и Палыч ходил вдоль них с рулеткой, что-то бормоча.

— Игорь Палыч, здравствуйте.

— А, Гена. — Он даже не обернулся, продолжая тянуть рулетку. — Ты глянь, чего они сделали. Зазор снизу восемнадцать миллиметров с левой стороны и двадцать пять с правой. По нормам двадцать. Я им говорю, а они мне: в допуске, Игорь Палыч. Это где ж такой допуск, спрашиваю. В голове у вас допуск.

— И что Крылов?

— А Крылов человек, Крылов сказал — переделаем. — Палыч наконец повернулся, и на лице у него было чистое рабочее счастье. — Завтра к обеду поправят. Я постою рядом.

— Постойте, — согласился я. — Только Палыч… Вам врач что говорил? Вот и не надрывайтесь.

— Врач говорил, что мне шестьдесят восемь, а я и без него в курсе.

Спорить с ним смысла не было. Я уже пробовал, счёт был не в мою пользу.

В конторке пахло растворимым кофе. Галина Петровна сидела за угловым столом, который мы ей поставили не так давно, и разбирала первичку — накладные раскладывала по трём стопкам, и каждую стопку прижимала своим предметом: одну степлером, вторую — керамической кружкой с надписью «Лучшему бухгалтеру», третью пресс-папье, привезённым, по её словам, ещё из прошлой жизни.

— Геннадий Дмитриевич. — Она сняла очки. — Я вам на почту отправила расчёт, посмотрите вечером. По третьему кварталу мы, как я и говорила, порог перешагиваем уверенно, так что готовьтесь.

— К чему конкретно готовиться?

— К декларациям. И к тому, что работы увеличится мне. Я не жалуюсь, я предупреждаю заранее, за месяц, так сказать, чтобы вы потом не удивлялись.

— Ничего страшного, вы же потянете? А по доплатам — оформим все как полагается.

Она посмотрела на меня поверх очков, которые уже успела снять, и это у неё как-то получалось.

— Вы даже не спросили сколько.

— Вы сами скажете сколько, и это будет разумная сумма. Иначе я бы вас не звал.

Фон её я не увидел — Барон улёгся под столом, и на весь кабинет распространялась его тишина.

— Идите уже, — сказала Галина Петровна. — У вас лицо человека, который с шести утра на ногах.

Барон встал одновременно со мной. Он вообще научился читать сборы: стоило потянуться к ключам, как он оказывался у двери.

Толян проводил нас до ворот.

— Слушай, а вольер-то. Каркас я сварил, стоит за боксом. Куда везти?

— В субботу привезём. Доски я в четверг отберу, там надо сухие, и не те, что сверху лежат, их повело.

— Мишку дашь на обшивку?

— Дам. И Никиту бери ему в помощь, пусть привыкает, что руки не только для щётки.

— Понял. — Толян присел на корточки и потрепал Барона за уши. — Ну давай, служивый. Завтра приедешь — доложишь обстановку.

Барон отнёсся к этому со сдержанным достоинством. Прыгнул в машину сам, устроился на заднем сиденье и лёг мордой к двери, как ездил всегда.

На выезде я посмотрел в зеркало на двор. Никита домывал «Мазду» — Мишка наставлял. Палыч тянул рулетку. Из второго бокса доносился визг болгарки, и Гриша орал на Саню что-то про угол.

Хороший был двор.

* * *

Дома я оказался в начале пятого.

Лера была в Москве до вечера, дом стоял пустой и прохладный. Я выпустил Барона в сад, где он первым делом обошёл периметр вдоль забора — обход у него был утренний и вечерний, но после разлуки он проводил внеочередной, — и потом заглянул в тот угол, где, по Лериным сведениям, жили кроты. Кроты пока держались.

Я поставил чайник, отрезал вчерашней шарлотки и сел за стол с ноутбуком.

Открывать картотеку я не спешил. Минуты полторы просто смотрел на закладку в браузере и жевал пирог, который к утру стал плотнее и, если честно, вкуснее. Строчка «объявлен перерыв» висела у меня в голове с обеда, и за три часа я успел построить пять сценариев, из которых три были откровенно паническими.

Ладно. Хватит держать палец над кнопкой.

Страница обновилась. В карточке дела прибавилось две записи, и вторая была длинной.

Я прочитал её. Потом прочитал ещё раз, уже медленно, по строчке, водя курсором по экрану, как школьник пальцем по учебнику.

Определение об отложении судебного разбирательства.

Дальше шли сроки, номер дела, состав суда. И суть, ради которой всё это писалось:

«…ходатайство представителя третьего лица, не заявляющего самостоятельных требований относительно предмета спора, — акционерного общества „Северная страховая группа“ — о вступлении в дело и об отложении судебного разбирательства до окончания проверки обстоятельств, изложенных в ходатайстве, — удовлетворить. Судебное заседание отложить…»

И ниже, в графе о явке: «представитель по доверенности Ракитин».

Я откинулся на спинку и уставился на сад за стеклом. Барон стоял мордой в кусты смородины и работал хвостом — там явно что-то происходило, но меня туда не звали.

Страховая.

Ну конечно, страховая. Я даже не выругался, я почувствовал стыд человека, забывшего собственный день рождения.

Аналитик поднял голову и полез в память. Двадцать первый год, синдицированный кредит на четыре с половиной миллиарда, три банка, головной — с иностранным участием. Юристы синдиката тогда воткнули в ковенанты стандартный для них пункт: страхование жизни ключевого лица. Key man insurance. Логика простая и для них абсолютно правильная: если человек, на котором держится управление и половина договорённостей, вдруг перестанет существовать, у кредиторов должна быть подушка. Полис оформляется на компанию, платит компания, выгодоприобретатель — банк, а при определённых условиях — сама компания.

Я подписывал это в пачке из тридцати документов. Сам кабинет в памяти не удержался, осталась спешка: я в тот день улетал и думал про самолёт. Секретарь подкладывала мне листы и убирала подписанные, я ставил закорючку за закорючкой, почти не глядя. Читать мне было незачем — до меня каждую страницу прочитали четыре юриста, а платили им за это чтение больше, чем некоторым министрам.

Продолжение случилось года через два, в двадцать третьем, когда я всерьёз залез в дайвинг. Финансовый директор принёс мне допник к полису и держал его перед собой, как похоронку. Страховщики расширяли покрытие: теперь туда входили погружения с аквалангом и полёты на вертолётах. Я подписал и пошутил, что с этого дня могу тонуть с чистой совестью. Пошутил я вслух, при финдире и его заместителе, и оба вежливо посмеялись.

Мать твою. Дошутился.

За спиной щёлкнул чайник, про который я успел забыть. Пришлось встать, залить кипятком заварку и вернуться к ноутбуку уже с кружкой — рукам требовалось занятие, пока голова поднимала архив.

Сумма вспоминалась неохотно, кусками. В основе лежал остаток долга по кредиту, сверху накручивались коэффициенты, и выходило что-то в районе трёх миллиардов рублей. Могло накапать и больше. Холдинг от такой выплаты не обеднеет, а вот юристы ради неё будут работать охотно и подолгу.

Дальше начиналась самая любопытная часть.

Кто выгодоприобретатель сегодня? Если кредит частично погашен — а он гасился по графику, я эти графики видел, — доля банков уменьшилась, и остаток идёт компании. То есть Каспаряну. Артур получает деньги в момент, когда меня признают умершим.

Тогда почему тормозит страховая, а не он?

И тут аналитик разложил всё за пять секунд, и мне даже стало смешно. Страховщик тормозит именно потому, что деньги придётся платить. Миллиарды никто не отдаёт по одной справке. Страховая компания — это машина, единственный смысл жизни которой заключается в том, чтобы платить позже и меньше. Признание судом умершим — это ещё не страховой случай, это только основание заявить о страховом случае. И как только Артур пойдёт с решением суда за деньгами, страховщики поднимут дело и начнут проверять, а проверять там есть что.

Мальдивы. Одиночное погружение. Снаряжение, которое проверяла Марго. Пустой или сломанный пони-баллон. Основной регулятор, переставший подавать воздух при полном манометре. Тело не найдено.

Любой нормальный андеррайтер, увидев такую конструкцию, оплатит собственную проверку из своего кармана и будет прав.

Я поставил кружку и потёр лицо ладонями.

Значит, вот что случилось сегодня в зале двести четырнадцать. Пришёл человек по фамилии Ракитин, попросил слово, объяснил суду, что у его доверителя имеется финансовый интерес и открытая внутренняя проверка обстоятельств, и попросил не спешить. Судья ушла на перерыв, посмотрела доверенность и полис, вернулась и отложила дело. Никакой мистики, никакого воскресшего Викторова, ворвавшегося в зал.

Аналитик успокоился. А вот Гена во мне почему-то нет.

Потому что вопрос оставался. Страховая живёт по своей логике и на бумаге против Артура. Но люди в страховых не сидят в вакууме. У Ракитина сегодня один интерес, а завтра ему звонят и объясняют, что интерес другой, и он с той же интонацией просит суд ускориться.

Я вбил фамилию в поиск. Выпало восемнадцать Ракитиных, из них четверо юристов. Один — арбитражник из Самары, второй вёл ДТП в Красноярске, третий преподавал. Четвёртый нашёлся в реестре судебных представителей, без фотографии, без публикаций, с одной строчкой: сопровождение споров по страхованию жизни и здоровья.

Человек без лица. Такие бывают двух видов: либо честный трудяга, который двадцать лет делает одну и ту же работу и не лезет в интернет, либо специально вычищенный.

Я закрыл ноутбук и вышел в сад.

Барон бросил кусты и подошёл, ткнулся под руку. Я сел прямо на нагретые доски террасы, и он лёг рядом, положив голову мне на бедро, тяжёлую и горячую.

Хорошая новость была очевидная: меня сегодня не похоронили. Отложено — значит, я по документам живой, пусть и без вести. Кредиторы получили ещё какое-то время, Артур получил ровно то же самое время для ожидания, а я — возможность дописать свою партию.

Плохая новость была тоньше. В деле, за которым я следил как за шахматной партией, где я знал всех — Артур, его юристы, Захаров, нотариус Звягинцев, — появилась фигура, которую я не ставил и о которой даже не подумал. И появилась она с той стороны доски, куда я вообще не смотрел.

Я сидел, чесал собаку за ухом и думал, что человек, у которого восемь месяцев всё шло по плану, неожиданно обнаруживает, что план был не такой уж полный.

* * *

Телефон зазвонил в четверть шестого. Анна Игоревна.

— Геннадий Дмитриевич, вы сидите? Сядьте.

Голос у неё был на два тона выше обычного. Я как раз выкладывал на противень куриные бёдра, потому что Лера обещала быть к семи и голодная.

— Стою у плиты. Говорите так.

— Ладно. — Она выдохнула. — Четыреста двенадцать тысяч просмотров. За выходные плюс сегодня. У нас, если что, обычный хороший материал набирает восемь тысяч. Восемь, Геннадий Дмитриевич. Я такие цифры видела один раз в жизни, когда у нас в области автобус с детьми в кювет ушёл, и то там было двести.

— Поздравляю. Заслуженно.

— Погодите поздравлять, я не за этим звоню. Дальше слушайте, будет интереснее. Перепечатали пятеро — два областных, один московский агрегатор и два больших паблика с миллионниками. Ко мне со вчерашнего дня пишут люди. Личка забита. И пишут не комментаторы, пишут пострадавшие.

— Сколько?

— Одиннадцать. Из них четверо готовы разговаривать под запись и с документами. Один — бывший прораб с той стройки на объездной, семнадцатого года, помните, я вам про неё говорила, что не смогла подтвердить? Он мне вчера скинул фотографии актов. У него всё это шесть лет в гараже лежало, представляете? Он говорит, я думал, никому не надо.

Я снял руки с курицы и вытер их полотенцем.

— Это отдельный материал.

— Это три отдельных материала. — Она засмеялась, коротко и нервно. — Я сегодня утром села писать план и поняла, что мне надо брать отпуск за свой счёт. Но я не про это. Геннадий Дмитриевич, я вам сейчас расскажу вещь, которая мне не нравится.

Я прислонился к столешнице.

— Рассказывайте.

— В субботу, часов с двух, началось давление. Всё как положено, я такое видела и даже ждала, только раньше было пожиже. Сначала позвонили учредителю нашему, потом ещё раз позвонили учредителю, потом на почту редакции пришла досудебная претензия от адвоката Дроздова — требование удалить материал в течение суток и опровергнуть, иначе иск о защите деловой репутации и компенсация. Сумма там была смешная, полтора миллиона, но для нашей редакции это конец, вы понимаете.

— Понимаю.

— Дальше — воскресенье. Мне звонили с трёх незнакомых номеров. Первый вежливо предложил встретиться и обсудить. Второй уже не предлагал, второй объяснил, что у меня сын в одиннадцатом классе, а поступление — дело хрупкое. Я записала, кстати, у меня всё записывается автоматом, с восемнадцатого года. — Она сказала это ровно, но у неё что-то щёлкнуло в горле. — Третий вообще молчал. Просто дышал полминуты и отключился. Вот это, честно скажу, было хуже всего.

— Анна Игоревна, вы где сейчас?

— Дома, у меня всё нормально, не начинайте. Дослушайте, там будет самое главное. Вчера в девять вечера мне позвонил редактор. Мой редактор, который три года прятал материал в стол. И сказал: спи спокойно, вопрос снят.

— Так и сказал?

— Слово в слово. Я спрашиваю: в смысле снят? Он говорит — претензию отзывают, звонить перестанут, работай дальше. Я спрашиваю: Витя, ты чего сделал-то? А он мне отвечает — я ничего не делал. Мне позвонили.

Я стоял у плиты, и духовка за спиной уже вышла на температуру и щёлкнула, а я не двигался.

— Кто позвонил?

— Не знаю. — Она произнесла это по слогам, зло. — Я спросила пять раз, разными способами. Он не темнил, Геннадий Дмитриевич, в том и штука. Он реально не знает или знает так мало, что боится ошибиться. Сказал только: позвонили не от Дроздова, и разговор был короткий. И ещё сказал одну фразу, я её вам дословно передам, потому что думаю о ней сутки. «Аня, я двадцать лет в этой профессии. Когда так звонят, не спрашивают фамилию».

Барон поднялся из-под стола и посмотрел на меня. Собаки эмоции не читают, зато они читают, как человек стоит.

— Сегодня утром, — продолжала она, — претензия действительно отозвана, письмо пришло от того же адвоката, четыре строчки, без объяснений. Звонки прекратились полностью, ни одного за весь день. Наш паблик вчера чистили от накрутки — минусили комментарии, а сегодня ботов сняли, будто выключателем щёлкнули. И, слушайте, наш учредитель, который в субботу был готов меня уволить с волчьим билетом, сегодня утром зашёл в кабинет и спросил, всё ли у меня есть для продолжения. Всё ли у меня есть, Геннадий Дмитриевич. Он у меня за шесть лет ни разу не спросил, есть ли у меня стул.

— Вы решили, что это я, — сказал я.

— Я вам этот вопрос собиралась задать примерно через минуту, но раз вы сами. Да. Первая мысль была ваша фамилия. Вторая — что у вас на такое кишка тонка, простите за прямоту. Дроздовский адвокат отзывает претензию через двенадцать часов после того, как её написал, — это не автосервис в Серпухове сделал. Это кто-то, кому Мещеряков перезванивает с первого гудка.

— Не я, — сказал я. — Честное слово. Я узнал об этом от вас три минуты назад и стою сейчас с таким же недоумением.

— Верю. — Она помолчала. — Хуже, что верю. Потому что если не вы, то я не понимаю, кто мне помог. А я, знаете, не люблю быть должна человеку, которого не могу назвать.

Вот это она сформулировала точно. Я даже позавидовал.

— У вас есть версии? — спросил я.

— Три, и все дырявые. Первая — конкурент Дроздова по горсовету, тот самый, что нас в прошлом году репостил. Не тянет: у него самого адвокатов на полторы ставки. Вторая — кто-то из тех, кто скупает его бизнес. Им скандал полезен, чтобы цену сбить, и мешать они не станут, но и защищать меня им незачем, я им никто. Третья версия мне самой не нравится: кто-то сверху, из области или из органов, кому Дроздов стал не нужен. Тогда мой материал — просто инструмент, а я в этой истории даже не автор, а гаечный ключ.

— Плохая версия. Но рабочая.

— Все мои версии рабочие, в этом их беда. — Она вздохнула. — Ладно. Я вам позвонила по двум причинам. Первая — предупредить. Если меня прикрывает кто-то большой, то и вокруг вас может начать шевелиться. Вы в материале не названы, но кто в городе знает, тот знает.

— А вторая причина?

— Вторая простая. Мне не с кем это обсудить. Мужу нельзя, он и так плохо спит. Редактору теперь тем более. — Она сделала паузу. — Вы, Геннадий Дмитриевич, странный человек, и я к вам отношусь с большим подозрением. Но врать вы мне за всё время ни разу не врали. Даже когда очень хотелось, я видела.

Врал я ей регулярно, и не по мелочи, только не в тех вопросах, которые она проверяла. Уточнять я не стал.

— Спасибо. Анна Игоревна, просьба. Первое: записи с трёх номеров сохраните отдельно, не в телефоне. Скиньте себе на почту и на флешку, флешку отдайте кому-нибудь, кто не связан с редакцией. Второе: с прорабом вашим встречайтесь в людном месте и не одна.

— Учу вас работать, а вы меня, — усмехнулась она. — Хорошо. Сделаю.

— И третье. Если этот ваш благодетель однажды объявится и попросит услугу — не соглашайтесь сразу, позвоните мне.

Она помолчала.

— Вы думаете, объявится?

— Люди, которые тратят звонок такого веса, всегда приходят за счётом. Не завтра. Но приходят.

— Вот и я так думаю, — сказала она. — Поэтому и позвонила.

Мы попрощались. Я положил телефон на столешницу экраном вниз и с минуту стоял, глядя на сырую курицу, которая всё это время терпеливо ждала своей духовки.

Потом задвинул противень, выставил таймер и вышел на террасу.

Солнце уже ушло за верхушки сосен, и в саду появились первые тени. Барон вышел следом, спустился на газон и сел там, глядя в сторону калитки, — вечерний обход у него по расписанию, но начинать без команды он теперь считал неприличным.

Я оперся о перила.

Восемь месяцев я жил внутри доски, которую сам расчертил. С одной стороны — Артур с его юристами, Иван с его фотографиями и таблицами, Марго с её календарём до пятнадцатого. С другой — Орлов, который мягко и вежливо прощупывал швы между моими двумя жизнями, и Дроздов, который перестал быть опасным как бизнесмен и стал опасным как загнанный человек. Все фигуры были мне известны, у каждой я понимал мотив, и даже когда меня били, я понимал, чем и за что.

А сегодня, за один день, на доске появились две новые.

Ракитин, вставший между Артуром и деньгами, который может оказаться моим случайным союзником, а может — чужим человеком, посаженным именно туда, где ему удобнее всего меня достать.

И кто-то безымянный, снявший с журналистки давление одним звонком, — тот, чью фамилию не спрашивают.

Я стоял и честно пытался понять, чего в этих двоих больше, угрозы или подарка. И не понимал.

Барон повернул голову и посмотрел на меня через плечо, ожидая команды.

— Иди, — сказал я. — Проверь там всё.

Он пошёл вдоль забора, обстоятельно, нос к земле. Ему было проще. У него весь мир делился на своё и чужое, и граница проходила по забору.

За один день в моей жизни появилось два новых игрока. Я не знал, кто они, не знал, кто их нанял, и — что хуже всего — не знал, на чьей стороне доски их следует ставить.

Таймер в кухне пискнул. Пора было заниматься ужином.

Глава 3

Иван позвонил во вторник, в четверть девятого утра.

Лера уехала минут за десять до звонка — я слышал, как ворота доехали до упора и щёлкнули. Барон проводил её машину вдоль забора до поворота и вернулся на террасу с докладом: периметр в порядке, кроты окопались, чужих нет. Я допивал вторую чашку кофе и листал утреннюю сводку от Толяна — ворота ангара переделали, зазор теперь двадцать миллиметров по всей ширине, Палыч лично принял и расписался бы, если б было где. «Газель» ушла в покраску. Хороший начинался день, и телефон немедленно это исправил.

Номер был незнакомый. Незнакомый условно — цифры у Ивана каждый раз новые, манера одна.

— Геннадий Дмитриевич. Доброе утро. Надо бы увидеться.

— Доброе. Когда?

— Сегодня, если получится. — Он помолчал. — Где вам удобно?

Вот это было свежее. За всё наше знакомство Иван ни разу не интересовался, где мне удобно. Он называл место и время, а мне оставалось приехать и держать лицо. Сейчас он спрашивал, и в самом вопросе сидела усталость — я слышал её безо всякого интерфейса.

— Заправка на внешней стороне МКАДа, перед съездом на Каширку, — сказал я. — Там кофе человеческий и столики у окна. Часа в два?

— В два подходит.

Он отключился ничего больше не добавив. Я посидел, глядя в остывающую чашку, и разложил утро по полочкам. Заход с архивом камер он сам назначал на пятницу. Дедлайн прошел давным давно.

Барона я решил оставить дома. Рядом с ним я слепой, а ехать на встречу с Иваном слепым — роскошь не по моему бюджету. Пёс проводил меня до калитки, сел и осуждающе вздохнул. Тимур обещал прогуляться с ним после обеда.

* * *

Иван приехал раньше меня.

Чёрный «Крузер» стоял у дальнего края парковки, носом на выезд. Внутри заправки было пусто и прохладно, гудели холодильники с газировкой, у кассы скучала девушка в фирменной бейсболке. Иван сидел за столиком у окна, и перед ним стояли два стакана кофе. Второй, надо понимать, предназначался мне. Ещё одна новость — раньше он мне кофе не покупал.

Я взял стакан, кивнул и сел напротив. И только тогда рассмотрел его как следует.

Выглядел Иван так, будто неделю ночевал в машине. Щетина на щеках стояла двухдневная, с сединой. Воротник рубашки потерял форму, под глазами лежали серые тени. От него, всегда застёгнутого на все пуговицы, включая эмоциональные, сейчас тянуло фоном, который я читал свободно, с полутора метров, без зрительного контакта. Пыльная серая усталость лежала основой. Поверху плавали салатовые пятна, ясные и свежие — принятие, облегчение, что-то из этой семьи. По краю крутилась ржавая крошка раздражения, мелкая и колючая, и направлена она была мимо меня, куда-то вверх. На языке у меня стояло мокрое железо.

Щит, который раньше не брала никакая оптика, истончился до папиросной бумаги. Аналитик внутри отметил это с профессиональным интересом. Гена — с сочувствием, и я его одёрнул: этот усталый человек ищет меня, чтобы закопать, забывать об этом вредно.

Больше всего мне хотелось спросить, что вчера случилось в зале двести четырнадцать. Вопрос стоял у меня поперёк горла с обеда понедельника, а сидевший напротив человек почти наверняка знал ответ в подробностях. Я запил вопрос его кофе.

Начать разговор Иван не мог долго. Медленно помешал кофе деревянной палочкой. Посмотрел в окно на колонки. Сообщил, что мойка на этой заправке стоит как в Москве, а моет хуже. Согнул палочку пополам, потом ещё раз, сложил обломки на салфетку ровным квадратиком. Я ждал и не помогал. Когда человек не может начать разговор, разговор ему не нравится, и мешать этому пониманию созревать не стоило.

— Ладно, — сказал он наконец. — К делу, Геннадий Дмитриевич. Помните, я говорил про банкомат? С другим углом на парковку.

— Помню.

— Подняли архив. — Он достал из внутреннего кармана планшет, положил на стол экраном вниз. — Теперь по порядку. Камера на банкомате узкая, смотрит в лицо тому, кто снимает деньги. Такая у неё работа — брать физиономию по центру, крупно. Парковку она не видит, посадку в вашу машину, соответственно, тоже. В этом смысле пусто.

Внутри у меня аккуратно отпустило. Снаружи я вежливо кивнул и отпил кофе — свидетелю полагалось скучать, и я скучал.

— Но, — сказал Иван, и отпустившее вернулось на место, — в левом верхнем углу кадра камера цепляет кусок улицы. Немного, сантиметров десять кадра. Фрагмент капота и госномер. Белая «Шкода Октавия», номер ваш, тогдашний, арендный. Стоит ровно в те минуты, которые вы называли. Хронометраж бьётся с вашими словами почти в ноль.

— Ну так я вам про это и говорил.

— Говорили. — Он перевернул планшет, полистал. — Дальше интереснее. В том же углу видна вывеска. Магазинчик через дорогу, продукты, круглосуточный. Мы нашли продавца, который стоял в ту смену.

Вот теперь стало по-настоящему интересно. Я сделал длинный глоток, чтобы занять лицо.

— Мужик вспоминал тяжело, — продолжал Иван. — Полгода прошло, смены по двенадцать часов, дни у него склеенные. Мы ему возили видео, фотографии улицы, распечатки по датам. Пустой номер, говорит, не помню я ничего, у меня таких дней триста в году. Мы его почти бросили. А потом зацепились за случай. В тот день, часа через полтора после вашей стоянки, напротив магазина эвакуатор забирал «Лексус» с газона. Хозяин выскочил в домашних тапках, повис на стреле и минут двадцать объяснял всей улице, кто тут кому и чего должен, с фамилиями. Вот такие вещи у людей в голове держатся крепче дат. Продавец от этого эвакуатора и размотал себе весь день назад по часам.

— И до чего размотал?

— До того, что у белой машины стоял мужчина в кепке.

Он это сказал, не поднимая головы от планшета, и я ему был за такую деликатность признателен, потому что в подрёберье у меня стянуло холодом и плечи поехали вниз сами. Я подтянул к себе стакан, подержал ладонь на тёплом картонном боку, отпил. Кофе был горячее, чем я рассчитывал, и обжёг нёбо, и это было кстати: боль во рту хорошо занимает лицо.

Аналитик внутри тем временем работал и выдал результат раньше, чем я поставил стакан. В тот вечер возле белой «Октавии» топтался один-единственный человек в кепке, и звали его Геннадий Дмитриевич Петров. Он сам сочинил вот этому специалисту щедрого пассажира с миллионом. Взяться второму кепочнику у моего капота было неоткуда. Выходило, что продавец за прилавком запомнил меня и через полгода меня же не узнал. Либо, что вероятнее, притащил к моей машине кого-то из соседней смены, из очереди за сигаретами, из своей собственной головы.

— Ваше фото мы ему подкладывали первым, — сказал Иван и наконец посмотрел на меня. — Он его разглядывал дольше всех остальных. Потом помотал головой: не этот, говорит, тот пошире был в кости и постарше. Так что у нас теперь два варианта, и мне не нравятся оба. Или ваш зимний пассажир правда существует и вот он, красавец. Или продавцу очень хотелось нам помочь. Свидетели, Геннадий Дмитриевич, народ отзывчивый. Когда к человеку четвёртый раз приезжают серьёзные люди и смотрят на него с надеждой, он рано или поздно что-нибудь вспоминает. Из вежливости.

Он развернул планшет ко мне.

Фоторобот.

С экрана смотрел человек, которого я видел впервые в жизни. Лицо узкое, скулы острые, глаза посажены близко, подбородок мелкий. Лет тридцать пять на вид, от силы тридцать семь. Кепка была на месте, тёмная, с козырьком, и на кепке сходство с моей зимней сказкой заканчивалось. Я описывал Ивану плотного мужчину за сорок пять, а этот был сухой и молодой.

Я смотрел на экран, и между лопаток у меня снова протянуло холодом. Не так давно я сочинил человека за сорок секунд, между двумя вопросами, у меня на кухне в съемной квартире. Сегодня меня привезли на очную ставку с собственной выдумкой, и выдумка явилась с чужим лицом. До страха перед своим же враньём я, оказывается, уже дорос — растём, Геннадий Дмитриевич, растём.

Капкан я видел ясно. Скажу «он» — и любая следующая находка, любой настоящий прохожий с этим лицом похоронит легенду вместе со мной. Скажу «не он» — и единственный живой свидетель, подтверждающий, что мой пассажир вообще существовал, отправится в корзину, а Иван вернётся к вопросу, который нравился ему с самого начала: а был ли пассажир. Спорить с фотороботом я не мог, подтверждать его — тем более. А пауза длиннее десяти секунд сама по себе сошла бы за ответ.

Я взял свою рабочую переговорную паузу, секунды на четыре, и пошёл посередине.

— Кепка похожа, — сказал я. — Козырёк потёртый, это я запомнил хорошо. А лицо… Иван, я вам честно скажу. Лицо я вам и зимой не описывал, потому что толком его не видел. Вечер, козырёк низко, человек в зеркало не смотрел. Я вам давал возраст и комплекцию, и вот тут прошу поправку. Возраст я брал с голоса, а голос старит. Комплекцию — с куртки, а куртка была зимняя, в ней любой плотный. Так что если ваш продавец разглядел лицо, пусть лицо будет его. Моё описание в этой части стоит дёшево, я цену таким показаниям знаю.

— Дёшево, — повторил Иван без выражения. — А в какой части дорого?

— Номер машины и время. Это уже факты, вы их сами сняли с камеры. Совпали?

— Совпали.

— Вот от них и пляшите. А лица через полгода… — Я подвинул планшет обратно к нему. — У меня в сервисе клиент описывает стук в подвеске. Слушаешь его внимательно, снимаешь деталь — мимо. Слушаешь второй раз, снимаешь другую — опять мимо. Человек при этом не врёт, он искренне помнит свой стук, только помнит уже головой, с добавками. Ваш продавец эвакуатор запомнил, потому что был скандал. А мужика в кепке он к эвакуатору дорисовал — из соседнего дня, из очереди за сигаретами, откуда угодно. Я бы такие показания принимал со скидкой процентов в семьдесят.

Иван слушал, и салатовое в его фоне расползалось шире, вытесняя серое из середины. Он услышал ровно то, что совпадало с его собственным мнением о продавце.

— Семьдесят, — сказал он. — Щедрый вы человек. Я бы скинул все сто. Я показаниям полугодовой давности верю меньше, чем долгосрочному прогнозу погоды. Мы этому продавцу показали двадцать фотографий на подкладке, он «того мужчину» опознал в четырёх, и двое из четырёх — наши же сотрудники. — Ржавая крошка вспыхнула и закрутилась гуще. — Но наверху нужен документ. Отчёт, фоторобот, протокол опознания, подпись. Наверху теперь любят, чтобы папки были толстые. Чем толще папка, тем спокойнее тому, кто её не читает.

Последнюю фразу он сказал тише, в кофе, и происхождение ржавчины перестало быть загадкой. Начальство. Артура трясло, и вместе с Артуром, судя по этому фону, круглосуточно трясло всех его людей.

— Фоторобот уйдёт в работу, — сказал он уже обычным голосом и убрал планшет. — Прогонят по базам, поищут человека с этим лицом. Обязательная формальность. Дополнений у вас к нему нет?

— Часы разве что. Я зимой говорил — дорогие, ремешок потёртый. На фотороботе рук нет, а часы я помню лучше лица. За баранкой на руки смотришь чаще, работа такая.

— Я помню про часы. — Он поднялся, допил кофе стоя, смял стакан в кулаке. — Спасибо, что приехали, Геннадий Дмитриевич.

— Да мне несложно. Иван, можно нерабочий вопрос? Вы в отпуске когда были?

Он посмотрел на меня, и глубоко в сером шевельнулось что-то без цвета и без тега.

— В двадцать втором. В Карелии. Дождь шёл одиннадцать дней из четырнадцати.

— Съездите ещё. Вдруг распогодится.

— Вдруг, — согласился он и пошёл к выходу. У двери обернулся. — Кепки не носите, кстати. Вам не идут.

Дверь за ним закрылась. Я остался сидеть со стаканом, и сердце, которое всю встречу вело себя прилично, теперь навёрстывало упущенное. Я положил ладони на стол и подождал, пока уймутся.

Шутка на прощание вернулась. Это радовало отдельной строкой: живой ещё, не дожали человека.

А фоторобот, если разбирать спокойно, выходил подарком. Служба безопасности Артура получила лицо. Чужое, случайное, принадлежащее скорее всего какому-нибудь мирному любителю пельменей из соседнего квартала. Теперь это лицо будут месяцами гонять по базам и подшивать в толстые папки, которые наверху любят. Мой фантом в кепке обзавёлся внешностью, и внешность уводила поиски от Серпухова ещё на один поворот. Единственный очевидец моего вранья посмотрел на меня в упор и не узнал — за такую память я бы доплачивал ему лично.

Я выбросил оба стакана и пошёл к машине. По дороге вспомнил про бейсболку, которая с весны валялась у меня в багажнике, и признал, что надевать её теперь и правда не тянет.

* * *

Ройтман позвонил, когда я выруливал с заправки.

— Геннадий, вы в городе? По звуку слышу, что в городе, у вас в трубке МКАД. Заезжайте на Тверскую. Есть новости, которые по телефону скисают, их надо подавать свежими.

Через сорок минут я сидел у него в кабинете. Герман Аркадьевич выглядел довольным, и интерфейс это подтверждал: фон горел ровным сытым золотом с оранжевыми прожилками, на языке у меня стояла тёплая карамель с дымком. А поверх этого благополучия шла мелкая фиолетовая рябь, и от неё на зубах поскрипывал пенопласт. Диссонанс. Ройтман чему-то радовался и сам же своей радости не верил.

— Рассказываю диспозицию, — начал он, усевшись напротив, без стола между нами, что означало доверительный разговор. — Есть у меня добрый знакомый, а у него в канцелярии прокуратуры работает девушка. Умница, я её когда-то консультировал по жилищному вопросу. Вчера она шепнула знакомому, а знакомый, соответственно, мне. По Дроздову дали добро.

— Какое добро?

— Хорошее, Геннадий, качественное. Не затягивать. Раскручивать активно, на фоне, цитирую, общественного резонанса. Статья вашей Анны Игоревны с её четырьмястами тысячами просмотров лежит на столах у людей, которые какое-то время делали вид, что читают только прогноз погоды. Плюс новые заявители, четверо под запись, у одного документы с той стройки семнадцатого года. Такое уже не кладут под сукно. Сукна такого размера не ткут.

— От кого добро?

— Вот. — Ройтман поднял палец. — Вопрос, который задал бы умный человек, и вы его задали. Девушка не знает. Знакомый не знает. И я не знаю, а «я не знаю» в моём исполнении — редкий деликатес, наслаждайтесь моментом. Указание спущено сверху, буднично, без фанфар. Дело поехало, и поехало резво, а кучера не видно. Геннадий, я много лет в профессии, и я вам скажу простую вещь: дела сами не ездят. У каждого резвого дела есть кучер. Когда я вижу кучера, я понимаю, сколько стоит проезд. Когда кучера не видно, я начинаю нервничать о цене.

Фиолетовая рябь на этих словах пошла шире. Он проговаривал вслух ровно то, что показывал его фон, и за это я Ройтмана отдельно уважал — человек не расходился сам с собой.

— У Анны Игоревны в воскресенье было похожее, — сказал я. — На неё давили, звонками и претензией, а потом давление сняли. Одним звонком, без фамилии.

— Интересно выходит. — Ройтман снял очки и повертел их за дужку. — И складываю я, Геннадий, то же самое, что складываете вы. Звонок редактору. Отозванная за двенадцать часов претензия. Теперь прокуратура с шилом в неожиданном месте. Три события за три дня, все три двигают дело в одну сторону, и ни под одним нет подписи. Рука одна. Чья — не знаю, и это меня огорчает сильнее, чем огорчил бы враг. Врага хоть видно.

Аналитик у меня внутри молча дорисовал на доске четвёртый ход безымянной фигуры. Список людей, которые умеют звонить так, чтобы фамилию не спрашивали, был у меня короткий, и думать про этот список не хотелось.

— А что Дроздов? — спросил я.

— А Дроздов ушёл в глухую оборону, и обороняется, надо признать, грамотно, потому что деньги на грамотных людей у него пока есть. Мещеряков отбивает каждый запрос, на любую бумагу отвечает тремя. Плюс у них заработал, как это теперь называется, пиар, круглосуточно и без выходных. Вы заметили, что в городских пабликах вторые сутки выходят посты про то, какой Олег Константинович меценат? Детский турнир он, оказывается, спонсировал в девятнадцатом году. Скамейки красил. — Ройтман сложил руки на животе. — Когда человек начинает срочно докупать себе прошлое, с будущим у него совсем плохо. Старое правило, ещё ни разу не подводило.

— А иск по детям? Вы говорили, подаст.

— Подаст. Но не сейчас. Сейчас иск по детям нужен ему, как рыбе зонтик. Пока стоит шум, любой судья, глядя на героя шести эпизодов, десять раз подумает, а Мещеряков понимает это лучше нас с вами, он мальчик дорогой. Иск лежит у них в долгом ящике и ждёт, когда осядет пыль. — Он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Только сдаётся мне, Геннадий, что пыль уже не осядет. Её теперь поднимают со стороны, откуда не дуют. Нагнетают. И про эту сторону я хотел бы знать больше, чем знаю, а знаю я, напоминаю, ничего.

— Меня это тоже беспокоит.

— И правильно беспокоит. Запомните формулу, дарю. Когда мне помогает друг, я говорю спасибо. Когда мне помогает незнакомец, я сначала спрашиваю, сколько это стоит, и только потом говорю спасибо. Счёт пока не выставлен, но бесплатной прокурорской прыти я за столько лет не видел ни разу. Бесплатный сыр видел. Прыть — никогда.

Обратно домой я ехал с его формулой в голове и крутил её так и эдак. Выходило трогательное единодушие: Анна, Ройтман и я получили помощь, никто из троих не знал от кого, и все трое дружно ждали счёта. Безымянный игрок делал ходы в мою пользу, и ровно это мешало мне радоваться.

* * *

Письмо от Елены пришло в восьмом часу вечера.

Я резал овощи на кухне — Лера написала, что будет к восьми и везёт торт, потому что «Галина Петровна сегодня плакала в хорошем смысле, расскажу». Барон лежал на пороге и контролировал перемещение продуктов. Телефон звякнул незнакомым сигналом, и я не сразу вспомнил, что это за звук. Мессенджер, который мы когда-то ставили Елене, во времена кодового слова «Дождь». Он молчал уже давно.

Письмо было длинное, и я прочитал его дважды.

'Геннадий, здравствуйте. Пишу сюда, потому что здесь спокойнее, а мне важно сказать всё словами, без телефонных пауз.

Мы уезжаем. Куда — не пишу, и вы поймёте почему, вы меня сами этому научили. Дети со мной, у Лизы всё хорошо, она недавно спрашивала про вас. Я сказала, что вы чините машины и людей. Она сказала, что так не бывает. Растёт умная.

Светлана устроилась. Позавчера видела её по видеосвязи — она смеётся. Вы, наверное, не понимаете, что это значит, а я полтора года смотрела на человека, который разучился. Малыш здоровый, ходит уже уверенно.

Теперь главное, ради чего пишу. Спасибо вам. За Светлану, которую вы спрятали, когда я уже не знала, куда деваться. За Германа Аркадьевича, который сделал для меня больше, чем вся моя прежняя жизнь. За ту ночь, когда вы вывезли нас с детьми. И за то, что вы ни разу, ни одним словом не попрекнули меня годами, которые я молчала и терпела.

И простите меня. Я выхожу. Всё, что должна была, я подписала, остальное доделают юристы без меня. Я знаю, что у вас с ним свои счёты, и знаю какие. В этом я вам больше не помощница. Во мне кончился завод, Геннадий. Я столько лет прожила в доме, где настроение угадывали по звуку ключа в замке, и потом ещё два года воевала. Я очень устала. Я хочу тишины. Хочу выучиться жить так, чтобы вечером ничего не проверять и никого не бояться.

Не отвечайте длинно, а то я расплачусь. Берегите себя и своих. Елена'.

Я дорезал перец, вымыл руки и сел за стол с телефоном.

Аналитик высказался первым, по своей всегдашней бестактности. Союзник выходит из игры. Минус свидетель и минус канал, через который шла часть линии Дроздова. Потом он сам себя поправил: а что, собственно, минус? Развод состоялся, мировое подписано, деньги идут в рассрочку под арестованной базой, статья вышла, прокуратура поехала. Всё, для чего Елена была нужна на доске, сделано, почва из-под Дроздова выбита, фигуру можно снимать.

«Фигуру можно снимать». Я поймал себя на формулировке, и мне стало погано. Женщина столько лет жила с человеком, от которого пряталась в собственном доме, полтора года тайком спасала его жертву, потом нашла силы на войну, которую я же ей и подсказал. А у меня в голове она проходила по графе «фигура» с пометкой «отработана». Терапевт из меня сегодня вышел так себе. Макс Викторов в его лучшие годы гордился бы такой бухгалтерией, и ровно поэтому Макса Викторова однажды утопили — по нему тоже свели бухгалтерию, только чужую.

С Бароном, в белой тишине думалось проще.

Она ничего мне не должна. Если по-честному, должен я: без её терпения и без её «Дождя» Дроздов до сих пор сидел бы в своём кабинете с тройным подбородком и заказывал бы поджоги по прейскуранту. Своё она отвоевала. Тишину, о которой она пишет, не выдают по справке — её выгрызают, и Елена свою выгрызла с процентами.

Ответ я сочинял минут десять. Набирал, стирал, снова набирал. Длинно было нельзя, она предупредила. Коротко у меня не получалось.

В итоге вышло так:

«Спасибо за всё, Елена. Ничего не бойтесь: худшее вы уже пережили, дальше умеете. Тишины вам самой густой, какая бывает. Понадоблюсь — вы знаете где меня найти. Лизе привет. Г.»

Отправил, и мессенджер тут же показал, что письмо прочитано. Она сидела там, у себя, и ждала ответа. От этого простого факта у меня защипало за грудиной.

Через полчаса приехала Лера с тортом. За ужином она рассказывала про Галину Петровну: та по моему давнему совету отправила брату в Петербург смету по сиделке, расписанную на год вперёд, и брат, который три года отделывался звонками по праздникам, вчера молча перевёл половину суммы. Отсюда и слёзы в хорошем смысле, и торт.

— Ты чего улыбаешься? — спросила Лера.

— Радуюсь, что сметы работают лучше упрёков.

— Это, между прочим, ты ей присоветовал, она проболталась. — Она посмотрела на меня поверх чашки. — А у тебя день как?

— Насыщенно, — ответил я чистую правду.

* * *

Вечером я вышел с Бароном на участок. Пёс двинулся вдоль забора своим обстоятельным маршрутом, а я стоял на дорожке и думал про Елену. Она сегодня закрыла свою войну и уехала туда, где по вечерам ничего не проверяют. Из нас двоих взрослым человеком оказалась она — поняла, когда хватит.

Мне до такого понимания было далеко. Моя доска стояла посреди жизни, фигуры на ней прибывали, и безымянный игрок, чью руку я за эти дни разглядел уже трижды, ждал где-то за краем со своим невыставленным счётом. Тишину мне пока никто не предлагал.

Барон закончил обход, вернулся и сел у ноги.

— Всё чисто? — спросил я.

Он посмотрел на меня честными глазами. У него было чисто. Забор стоял, чужие не ходили, миска не пустовала. Я почесал его за ухом и подумал, что у этой собаки стоит поучиться: Барон никогда не охранял больше, чем помещалось за его забором.

Глава 4

Проснулся я в начале седьмого, сам, без будильника. Внутренний счётчик исправно работал и в июле, и в отпуске, и, подозреваю, будет работать на том свете — приму смену и там.

Свет уже стоял в комнате. Июльское солнце встаёт по-хозяйски рано, шторы у Леры плотные, но между ними осталась щель в палец, и через эту щель на пол легла жёлтая полоса, дотянувшаяся до ножки кровати. В полосе плавала пыль, медленно, кругами, как планктон в толще воды. Дом ещё спал и разговаривал сам с собой на своём языке: внизу коротко всхлипнул и загудел холодильник, где-то в глубине щёлкнула труба, за окном возились в соснах птицы — по-рабочему, с шорохом и короткими вскриками, без всяких концертов. За время, что я тут уже живу, я выучил эти звуки наизусть, как когда-то выучивал стук движка своей «Шкоды». Дом был исправен.

Лера спала на боку, лицом ко мне, подсунув ладонь под щёку. Дышала она глубоко и мерно, и на выдохе у неё едва заметно шевелилась прядь, упавшая на нос. Прядь ей мешала. Убрать её я не рискнул — будильник у Леры стоял на семь, и отнимать у человека сорок минут сна из-за собственных нежностей было бы свинством.

Обычно тело поднимает меня сразу: открыл глаза — встал, порядок отработан до автоматизма, ещё с той жизни, где на утро приходилось по три звонка и два часовых пояса. Сегодня я лежал и смотрел. Минут десять, наверное. Смотрел, как дышит рядом человек, как ползёт по полу солнечная полоса, как за окном набирает силу июльский день, которому от меня ничего не нужно. Имею право, решил я. В моём плотном графике борьбы за выживание образовалась среда.

Снизу, через этаж, цокнули по плитке когти. Барон установил, что я проснулся. Как он это определяет через перекрытие, ковёр и закрытую дверь — вопрос к науке, я перестал искать ответ уже давно. Возможно, у меня скрипят мысли.

Выбирался я из-под одеяла по частям, чтобы не качнуть матрас. Постоял, послушал — дыхание за спиной не сбилось. На лестнице переступил третью снизу ступеньку: она поскрипывает, я вычислил это во вторую же ночь и с тех пор хожу по-воровски. Хозяйка дома про ступеньку не знает. Хозяйка дома по утрам спит, у неё со своим внутренним счётчиком отношения здоровые.

На кухне стоял полумрак и держалась ночная прохлада — окна тут выходят на запад, солнце доберётся до них только к обеду. На сушилке блестела вчерашняя Лерина кружка, белая, с отбитым краешком, из которой она пила исключительно вечерний чай и которую запрещала мне ставить в посудомойку. Барон ждал у стеклянной двери террасы, вежливо, всем корпусом изображая, что никуда не торопится и вообще подошёл случайно. Я сдвинул дверь, и вежливость кончилась: пёс вылетел на газон, распугал птиц у смородины, сунулся в кротовый угол — доложить кротам, что власть не сменилась, — и ушёл в обход периметра, нос к земле, хвост кверху.

Выставил я его, если честно, из соображений шкурных. Рядом с Бароном я глухой, белая тишина на весь дом, а мне хотелось слышать это утро целиком — дом, Леру наверху, всё. Псу я, разумеется, объяснил, что забочусь о его моционе. Пёс сделал вид, что поверил, — оба мы с ним дипломаты.

Я смолол кофе, поставил турку на малый огонь и полез в холодильник. Творог, яйца, мука — всё нашлось, Лера закупалась в субботу основательно. Фартук с вышивкой «ДИАГНОСТ» висел на крючке у плиты: Лера перевесил его сюда ещё в июне, заявив, что инструмент должен храниться на рабочем месте. Я надел его, завязал тесёмки за спиной и почувствовал себя при исполнении.

Сырники — жанр коварный. Тесто у меня сначала вышло жидким, я добавил муки и перестарался, разбавил ложкой сметаны, и где-то на этом этапе мы с тестом начали договариваться. Первый сырник получился комом, второй развалился при перевороте, на третьем стороны пришли к взаимному уважению и дальше работали слаженно. Сковорода шипела негромко, кофе в турке поднялся шапкой, я успел снять его в последнюю секунду. За террасой поскрипывал под Бароном гравий. Наверху пошла по трубам вода: Лера встала раньше будильника. Я прибавил огня и выложил на сковороду вторую партию.

Спустилась она минут через десять — в моей рубашке с закатанными до локтей рукавами, босиком, волосы собраны наспех в узел, из которого уже сбежала одна прядь, та же, что мешала ей спать. Ещё с лестницы она попала в мой радиус вся, без помех и стен, и я на секунду забыл про сковороду.

Меня накрыло плотным утренним янтарём, тёплым, как нагретое солнцем дерево перил, и по краю его крутились мелкие золотые искры, вспыхивали и гасли. На языке разошлась мягкая карамель со сливочным низом, а к ней подмешалась почти цитрусовая нота свежести — так у неё фонит любопытство. Сквозь янтарь тянулась тонкая чистая лазурная нить, вода из холодного родника. Текстура была шёлковая, гладкая по всей длине, и серая рябь забот, которая включается у неё вместе с телефоном, до себя ещё не добралась. А глубже, под всем этим, лежало медленное сильное течение, которое она сама пока не назвала никакими словами, и я чувствовал его кожей: оно шло через кухню ко мне, к моим перепачканным в муке рукам. С таким фоном соврать нельзя даже из вежливости, всё равно что шептать в мегафон. Она и не врала, и вся эта роскошь предназначалась мне.

Читать человека в такую минуту почти неловко, как подглядывать в чужое письмо. Только письмо было адресовано мне, и я его читал, строчку за строчкой, и не испытывал по этому поводу ни малейших угрызений. Такая вот у меня утренняя пресса.

— Пахнет подозрительно хорошо, — сказала она, щурясь на сковороду. — Признавайся, чего натворил.

— Пока ничего. Всё впереди.

— Вот это меня и настораживает.

Она прошлёпала босыми ногами к столу, заглянула в турку, одобрительно хмыкнула. Где-то далеко, за посёлком, на деревенской стороне, заорал петух — с оттяжкой, со второй попытки взяв верхнюю ноту. Лера, не открывая толком глаз, кивнула на окно:

— Герман Аркадьевич. Лично прибыл.

— Ага, похоже на то, — согласился я.

Она подошла и встала рядом, плечом к моему плечу, глядя, как я переворачиваю сырники. Взяла с тарелки готовый, разломила, подула, обожглась всё равно и зашипела сквозь зубы. Ела она его из ладони, наклонив голову, и янтарь рядом со мной набирал густоту с каждой секундой, как мёд, который мешают ложкой.

— Ты в муке, — сказала она. — Вот тут.

— Издержки производства.

Она провела пальцем по моей скуле, снимая муку, и руку не убрала. Ладонь у неё была тёплая от сырника, и пахла она сном, ванилью и немножко моей рубашкой. Я повернул голову. Лазурная нить в её фоне вспыхнула и растворилась в янтаре без остатка, а тёплое течение внизу поднялось и перестало быть нижним.

— Сгорят же, — сказала она тихо, про сковороду, не отводя глаз.

— Пусть.

Я выключил конфорку не глядя, по памяти. Солнечная полоса с окна в прихожей к этому времени доползла до середины кухни и легла нам под ноги, тёплая даже сквозь плитку. Дальше были её дыхание у моей щеки, прохладные после лестницы ступни, тесёмки фартука, с которыми она справилась быстрее, чем я их завязывал, и короткие фразы, в которых от полноценных слов оставались одни гласные. Янтарь поплыл, потерял границы, залил кухню до потолка, и я плыл в нём вместе с ней, читая каждое её желание на полвздоха раньше, чем она сама успевала его понять, и отвечая на письма, которые ещё не были написаны. Она уплывала, и я уплывал следом, и было слышно лишь как стучит где-то на границе одно сердце на двоих — чьё именно, я разбирать не стал.

Сырники мы ели через час, холодными. Это были лучшие холодные сырники в моей жизни.

Завтракали на террасе. Солнце уже перевалило через сосны, доски пола нагрелись, и по ним ходили пятна света, просеянные сквозь ветки. Кофе я сварил по второму разу — первый безнадёжно перестоял на выключенной плите, и мы честно вылили его в раковину, не глядя друг другу в глаза. Лера сидела напротив в уже своей одежде, закинув пятку на перекладину стула, и листала в телефоне рабочую почту. Серая рябь забот включилась у неё вместе с экраном, но янтарь под ней никуда не делся — лежал основой, как грунтовка под краской.

— Наманган сегодня, — сказала она, не поднимая глаз. — В одиннадцать созвон. Обещают первую партию новых выкрасов к концу месяца. Тех, что взамен прошедших экспертизу Бароном.

Про экспертизу она сказала спокойно, с усмешкой, и я отметил это отдельно: зажило. Тогда тема была минная, по ней ходили в обход и сапёрным шагом.

— Эксперт, кстати, вон, — сказал я.

Барон как раз шёл мимо террасы деловой, будто у него в зубах планшет с чек-листом. На своё имя он повёл ухом и продолжил маршрут — на службе отвлекаться не положено.

— После обеда логисты по казахской ветке, — продолжала Лера. — Там опять весело: вагоны стоят на переходе четвёртые сутки, и все шлют друг другу письма о том, что вагоны стоят. Буду ругаться. Голосом. — Она отпила кофе. — А у тебя что?

— Магазин, обед, вечером ничего. Завтра доски отбираю для вольера, в субботу Толян каркас привезёт. День гиганта мысли, короче.

— Гигант, купи молока, мы его допили. И Барону кость возьми. Он вчера у Тимура выпрашивал так, что Тимур чуть свои котлеты не отдал. Стоял, говорит, смотрел в душу.

— Он умеет. Школа.

— Твоя, что ли, школа?

— Обижаешь. Его собственная. Я так в душу смотреть не умею, мне до него расти и расти.

Она засмеялась, и золотые искры брызнули по краю янтаря весёлой шрапнелью.

— В субботу, значит, стройка века, — сказала она. — Вольер. А воскресенье у нас свободно?

— Свободно. А что?

— Я еще не придумала, но предлагаю провести вместе.

— Поддерживаю.

— Еще бы ты не поддерживал, — Лера фыркнула и покачала головой. Потом вернулась к почте, нахмурилась на какое-то письмо, быстро настучала ответ большим пальцем, стёрла и настучала заново, покороче. Я сидел и смотрел, как она работает — растрёпанная и босая, с остывающим кофе под рукой, самый серьёзный переговорщик по казахской ветке на этой террасе.

Барон закончил обход, поднялся по ступенькам и лёг у моей ноги, вздохнув, как грузчик в конце смены. Бок у него был горячий от солнца, и через штанину меня грело, будто от батареи. Интерфейс сдуло. Янтарь с искрами, карамель на языке, серая рябь по краю — всё погасло за секунду, и в белой тишине осталась Лера напротив, обыкновенная, без всякой подсветки. Досады я не почувствовал. Утреннюю прессу свою я уже прочитал, а остальное про эту женщину знаю и без интерфейса.

Кофе в кружке давно остыл, а я всё сидел. В прошлой жизни у меня в кабинете висела на стене карта с подсвеченными точками — заводы, порты, две страны, где я так ни разу и не побывал. Я смотрел на неё лет пять и ни одного утра из тех пяти не помню. А это запомню целиком, вместе с пригоревшей сковородой, крошками на столе и женщиной, которая через час будет ругаться голосом на целую железную дорогу.

Потом она ушла наверх собираться, а я мыл посуду и слушал дом. Наверху стучали дверцы шкафа, потом по полу простучали каблуки — короткая примерка, — потом каблуки сменились на другие, с иным тоном, и я поймал себя на том, что научился различать её обувь на слух. Ценный навык, дорого бы дал за такой любой начальник охраны. Барон лежал на пороге террасы, наблюдая за моими манипуляциями в мойке с выражением глубокого служебного недоверия: с его точки зрения, ополаскивать тарелки было расточительством.

Собралась она быстро, по-рабочему: каблуки, часы, помада в две секунды перед зеркалом в прихожей. У двери обернулась, посмотрела на меня и ничего не сказала — только улыбнулась чему-то своему и вышла. Ворота отъехали, выпустили её машину, доехали до упора и щёлкнули. Барон проводил её вдоль забора до поворота и вернулся с докладом: уехала штатно, преследования нет.

* * *

Через час выехал и я — в магазин у трассы, за продуктами. Барон остался на участке под присмотром Тимура, который как раз собирался на обход и пообещал псу совместный обед — судя по вчерашнему, обещание было вырвано под давлением. Я вырулил на шоссе и набрал Толяна на громкой.

— О, шеф. — В трубке визжала болгарка, потом хлопнула дверь, и стало тихо. — А у нас скука смертная, докладываю. «Газель» в камере, красят, к вечеру соберут, завтра отдаём. Никита пену освоил, Мишку больше не поливает. Ну, случайно не поливает. Гриша с Саней взяли «Туарег» с мятым задним крылом, воюют. Палыч с утра обошёл ворота четыре раза, придраться не сумел и заметно расстроился.

— Пусть на петлях отыграется, смазку там проверит или еще чего.

— О, точно. Скажу — он расцветёт. Доски твои не трогаем, штабель стоит.

— Завтра, как и говорил, сам отберу.

— Понял. Никита и Мишка сказали, что в субботу на вольер с нами.

— Вот и хорошо. Только оформи им этот день как рабочий, с двойным окладом. Пусть не привыкает работать бесплатно, потом отучать замучаемся.

— Во, я так и думал, что ты так скажешь. Мишка Никите, кстати, уже пообещал доверить шуруповёрт. Торжественно, при свидетелях.

— Растёт кадровый резерв.

— Не то слово. Ты сам-то приедешь сегодня?

— Незачем. Раз скучно — значит, всё работает. Скучно у нас теперь любимая сводка.

— Тоже верно, — согласился Толян. — Ну, тогда до завтра.

* * *

Руки были заняты рулём, дорога шла пустая, и голова, конечно, полезла куда не просили. К Марго.

«До пятнадцатого» — она сказала это Артуру, я слышал это и в голосе у неё стоял металл, который не путается ни с чем. Пятнадцатое наступило в понедельник и упёрлось в зал двести четырнадцать. Заседание ушло на перерыв, потом отложилось, решения нет, бумаги нет. Что бы у неё ни было завязано на эту дату, завязка повисла в воздухе вместе с делом. Меня в том зале не было, и чем понедельник кончился для этих двоих, я понятия не имел. Всё моё знание — определение об отложении, шесть казённых абзацев из картотеки, где нет ни слова о том, кто как выходил из зала и какого цвета был при этом фон у Артура.

А чего именно она ждала к пятнадцатому, я не знал и раньше. Долг «на всю жизнь вперёд» — её слова, её счёт, природа его мне неизвестна до сих пор. Может, доля. Может, деньги, обещанные за работу на глубине двадцати трёх метров. Может, что-то вовсе из другой оперы, о чём я не догадываюсь, потому что знал эту женщину три года и, как выяснилось на той глубине, не знал совсем.

И ждала ли она решения суда как условия расплаты, или её календарь совпал с судебным случайно — тоже вопрос. Если ждала, то её дедлайн сорвался вместе с заседанием, и Артуру сейчас предъявляют за просрочку, а он ходит со своим свежим страхом и рассказывает ей про обстоятельства непреодолимой силы. Если календарь у неё собственный, то пятнадцатое прошло, и что-то уже случилось или не случилось, а я об этом узнаю в лучшем случае из светской хроники, в худшем — никогда.

Вопросов набралось три, ответов ноль. Я аккуратно снял всю связку с руля и переложил на полку, где у меня копятся вопросы без ответов. Полка ощутимо прогибалась. Надо будет как-нибудь провести там инвентаризацию, подумал я, и списать хотя бы просроченное.

Магазин съел двадцать минут. Тележка, список в телефоне: молоко, мясо на ужин, овощи, сахарная кость для Барона. По мясу я застрял у витрины дольше разумного — прикидывал, тянет ли среда на утку, решил, что утка подождёт пятницы, взял говядину. На кассе передо мной пожилой мужчина долго отсчитывал мелочь за хлеб и кефир, кассирша ждала спокойно, без вздохов, и я мысленно поставил ей плюс — по нынешним временам редкая выдержка. Список я составил заранее, предусмотрительно, ещё на террасе, перепроверил дважды — и всё равно ушёл без соли. Есть вещи сильнее прогресса.

* * *

Домой я вернулся к часу. Разобрал пакеты, вручил Барону кость — тот принял её с достоинством сеньора, получающего оброк, унёс в тень под смородину и лёг там к миру спиной, чтобы никто не претендовал. Тимур при обходе показал мне большой палец: обед у них, стало быть, уже состоялся.

Обед у меня стоял в холодильнике со вчера — окрошка, приготовленная в приступе борьбы с июлем. Я вынес тарелку на террасу, сел за стол, до крошек на котором так и не дошли руки, и принялся есть, листая телефон.

В чате «ВикторАвто» шёл обычный полуденный трёп. Чат этот жил своей жизнью давно и без меня: сто с лишним водителей, из которых половину я в глаза не видел, а вторая половина не догадывалась, что бывший коллега Гена имеет к названию парка отношение более личное, чем им кажется. Выходить из чата я не стал в своё время сознательно. Лучшей сводки о состоянии холдинга снизу, с асфальта, не придумаешь: наверху могут врать пресс-релизами сколько угодно, а водитель, которому задержали выплату, напишет об этом в чат через минуту.

Сегодня обсуждали подачу — тариф опять перекроили, и старожилы объясняли новичкам, что раньше было хуже, но лучше. Кто-то выложил фото очереди на медкомиссию с подписью «третий час стою, врач один на всех». Вован в четвёртый раз за месяц продавал свою «Оптиму»: «состояние идеальное, не бита, вложений ноль». Под объявлением рыдали в комментариях все, кто хоть раз видел эту «Оптиму» живьём, и спрашивали, ноль вложений — это до или после замены двигателя. Я ел окрошку и листал всё это вполглаза, как листают за обедом газету, — привычный шум, из которого ухо само выхватывает знакомые фамилии.

Потом, в четверть второго, написал Саня Домодедово:

«мужики у брата на работе дурдом полный. он же у меня в головном офисе сидит, у викторовских. говорит вторую неделю страховая всех дрючит запросами. какой-то Ракитин. затребовал ВСЁ по бывшему шефу за последние годы — договоры, полис, допники, командировки, приказы, чуть ли не пропуска на парковку. бухгалтерия воет, юристы ночуют)))»

«страховой бабок жалко, классика))» — отозвался Лёха 748.

«во дают, — написал Вован. — премию хоть выпишут пацанам за сверхурочные?»

«ага. выпишут. грамоту)))»

«а я говорил — шеф живой, — не унимался Лёха. — вернётся и всех этих проверяющих сам уволит))»

«он вернётся и первым делом тариф на подачу вернёт, помяните моё слово))»

Дальше чат покатился к шиномонтажу — кто-то спрашивал, где в Видном переобуться не за конские деньги, и ему уже советовали три адреса, один другого дальше.

Ложка у меня встала на полпути к тарелке. Я положил её обратно, придержав пальцем, чтобы не звякнула о край, — в пустом доме соблюдать тишину было не перед кем, руки решили сами. Под ложечкой сделалось холодно, по-февральски, и окрошка тут была ни при чём.

Я отлистал вверх и перечитал Санино сообщение. Потом перечитал ещё раз, медленно, по словам, взвешивая каждое, — так я в понедельник читал определение суда.

Дежурный запрос страховой выглядит иначе, я таких запросов за прошлую жизнь навидался с обеих сторон стола. Письмо на бланке, исходящий номер, список из пяти пунктов: полис, справка, выписка, месяц на ответ. Таких писем у любой страховой сотни в день, и никакая бухгалтерия от них не воет, их закрывает один клерк между обедом и планёркой. Списком «всё за последние годы», с командировками, приказами и парковочными пропусками, документы поднимает живой человек — человек, у которого есть допуск, время и задача. Пропуска на парковку не запрашивают для галочки. Пропуска на парковку запрашивает тот, кто собирается восстанавливать по дням, где я был, когда, на чём приехал и с кем. Тот, кто сел читать чужую жизнь с первого листа и не намерен пропускать страницы.

И ещё одно слово в этом сообщении весило больше остальных. «Вторую неделю». Я посчитал на пальцах, туда и обратно, надеясь, что ошибся, и ошибся ровно на ноль дней. Вторая неделя запросов означала, что начались они ещё до понедельника — до зала двести четырнадцать, до перерыва и отложенного заседания. Значит, в суд Ракитин пришёл, прочитав про меня целую гору. Он вставал, просил слово и ходатайствовал об отложении, зная обо мне по бумагам больше, чем знали некоторые мои бывшие заместители. Проверка катилась полным ходом, пока я тут выбирал доски, спорил с Палычем про зазоры и жарил сырники.

А где-то в коробках, которые сейчас таскают по головному офису воющие бухгалтеры, лежала моя подпись под допником двадцать третьего года — акваланг, вертолёты. Я поставил её за сорок секунд, между двумя другими бумагами, думая про самолёт, и так удачно тогда пошутил, что до сих пор смеюсь.

Чат уже уехал ниже, к шиномонтажу в Видном. Барон грыз кость в тени и был совершенно счастлив. А я сидел над недоеденной окрошкой и смотрел на весёлую строчку с тремя скобками в конце, застрявшую между тарифами и переобувкой. Вес её в этом чате понимал я один. В головном офисе человек по фамилии Ракитин перелистывал жизнь Макса Викторова, страницу за страницей, и рано или поздно он должен был дойти до Мальдив.

Глава 5

Доедать окрошку я не стал.

Отнёс тарелку на кухню, вылил остатки, вымыл, вытер полотенцем, поставил в сушилку. Вернулся на террасу за ложкой, про которую забыл, и вымыл отдельно ложку. Протёр стол от крошек, до которых не доходили руки со вчерашнего вечера. Руки просили занятия, и я им его выдавал, сколько мог. Потом занятия кончились, я сел обратно за стол, и осталась голова.

Барон под смородиной довёл кость до состояния музейного экспоната и дремал, положив на неё лапу, чтобы не претендовали. До его тишины было метров пятнадцать. Подойти, сесть рядом на траву, привалиться к тёплому боку — и всё это выключится. Я остался сидеть где сидел. Прятаться от этой думы за собаку не годилось. Её надо было додумать до конца, на трезвую голову, без анестезии.

Страх, который поднялся во мне над той окрошкой, был со знакомым привкусом. И знакомость эта пугала отдельной статьёй. Я узнавал метод.

В прошлой жизни у меня работали такие люди. Я сам их нанимал, сам подписывал им бюджеты и сам читал их отчёты. Когда холдинг судился со страховщиками по сгоревшему складу в Твери, мои юристы полгода поднимали документы противной стороны — накладные, журналы, путёвки, табели. Им платили за зацепку. Правда шла бонусом, если попадалась по дороге. Один из них тогда нашёл расхождение в сорок минут между журналом охраны и показаниями кладовщика, и этих сорока минут хватило, чтобы срезать выплату вдвое. Я ему выписал премию и пожал руку. Смотреть теперь на работу Ракитина было всё равно что смотреть в зеркало собственного прежнего ремесла. Из зеркала смотрели хорошо знакомые глаза, и смотрели они на меня.

Дальше шла вторая ступень, и на ней было холоднее.

Ивана я боялся давно, боялся обоснованно, но страх этот был устроен просто. Иван ищет человека. Ему нужен я — живой, установленный, с адресом. Чтобы меня найти, ему требуются совпадения, свидетели, камеры, вся эта долгая полевая работа, на которой он уже полгода буксует. Следствию, чтобы кого-то взять, нужны доказательства.

Страховой, чтобы не платить, достаточно сомнения.

Разница огромная, и вся она играла за Ракитина. Ему незачем искать убийцу. Ему незачем даже искать меня. Ему нужно одно основание — любое, обоснованное, из бумаг. И при этом ровно он, а никто другой, может по дороге к своему основанию раскопать то, до чего Иван не доберётся никогда. Иван работает от приказа и от бюджета Артура. Ракитин работает от документов, и документы у него теперь все. Он восстановит последние сутки моей жизни Максом поминутно. Кто заправлял баллоны. Кто выносил снаряжение на платформу. Кто сослался на головную боль и остался на палубе. Он поднимет судовые документы «Афродиты», трансферы, счета, переписку с дайв-центром — и где-то в этой куче лежит несоответствие, потому что несоответствие лежит всегда, я это знал по своим тверским юристам. Аналитик внутри меня оценил конструкцию и признал её добротной. Гена внутри меня спросил, чего мы тогда расселись, и ответа не получил.

Полгода я гордился, что просчитываю доску на три хода вперёд. Страховую компанию из ковенантов собственного кредита я просчитал через восемь месяцев, по сообщению в чате таксистов, между тарифами и шиномонтажом в Видном. Гроссмейстер, чего уж там.

А потом пришла третья ступень, и вот на ней меня прихватило по-настоящему.

Письмо про фонд.

Я вспомнил его целиком, до последней строчки, я же сам его и сочинял — на непальской бумаге, с присказкой «люблю комфорт», с просьбой сделать взнос публично и до конца месяца. Тогда план казался мне изящным. Укрепить версию, что Викторов жив. Устроить себе обратный канал через отчётность фонда. Дёрнуть Артура за нерв, заставить его публично исполнить волю человека, которого он хоронит. Платёж прошёл, сумма легла в сумму, я тогда решил, что платил сам Артур, перепугавшись сильнее, чем я рассчитывал. Я и сейчас так думал. Проверить это было нельзя.

Теперь я перечитывал собственную комбинацию другими глазами, глазами человека который умеет искать несоответствия, и с каждой строчкой мне становилось холоднее. Платёж от юрлица холдинга лежит в бухгалтерии, которую Ракитин перетряхивает вторую неделю. Письма «живого Викторова» лежат в судебном деле, по ним прошла экспертиза, они там пронумерованы и подшиты. Он их прочитает, если ещё не прочитал. И увидит картину, которой не видит больше никто: компания просит суд признать человека умершим — и одновременно исполняет его письменные распоряжения. Для страховой это подарок в упаковке с бантом. Живой страхователь означает, что страхового случая нет. А дальше простая арифметика: три миллиарда экономии окупают любой поиск. Иван ищет меня за оклад и от чужого страха. Ракитин станет искать живого Викторова, потому что живой Викторов — его главный выигрыш. Бумага «локта», штемпели Катманду, курьерские маршруты, Серик на Земляном Валу, Шерп с «Южной». Я сам, своими руками, разложил для него хлебные крошки и присыпал их благотворительностью.

Или не разложил. Или письма для него — тупик, обезличенный, глухой, без единого выхода на Серпухов. Я не знал. Вот что было хуже всего: я не мог проверить ни одного слова из тех, что сам себе сейчас наговорил. Ни запроса сделать, ни человека спросить, ни в одну папку заглянуть. Санин брат из головного офиса? Один вопрос в ту сторону — и я сам становлюсь следом. Любое моё движение к этому делу оставляло на нём отпечаток.

И тогда пришла четвёртая ступень, самая простая.

Позвонить было некому. Обсудить, посоветоваться, разложить на двоих — некому. Бабушка знала правду, единственная на свете, но что я скажу ей про андеррайтинг и синдицированные кредиты? Что положу ей на её сто шестьдесят на девяносто? Лера не знала ничего. Ройтман не знал ничего и знать не должен был. Во всей стране, среди всех людей, которые меня любили, работали на меня и воевали за меня, происходящее понимал один человек. Он сидел на террасе над чистым вытертым столом, и сказать ему было некому ни слова.

Барон под смородиной перевернулся на другой бок и вздохнул во сне.

Хорошая была среда.

* * *

От собственной головы меня спас телефон. Среда перевалила за половину, июльская жара отпускала, а я третий час сидел на террасе и гонял по кругу фамилию Ракитина из судебной карточки. Досиделся бы до глупости, но на экране высветилось «Романов».

— Гена, не отвлекаю? У меня доклад по Ступино. Я подготовился, пойду по пунктам.

— Давай по пунктам. Пункты я люблю.

В трубке зашуршал лист. Он до сих пор докладывает по бумажке с карандашными пометками. Шестьдесят семь лет, гендиректор, а почерк как у отличника.

— Значит, так. Тендер наш, аванс пришёл еще давно. Оборудование законтрактовано. Бригада Гриценко собрана, четырнадцать человек, допуски я проверил лично.

— Пока звучит как парад.

— Парад отменяется, слушай дальше. — Карандаш стукнул о столешницу. — Вчера завод прислал приложение к договору. График работ с обязательными условиями. Каждый пункт по отдельности разумный, я бы сам такой написал. А вместе оно не собирается, хоть тресни.

— Читай.

— Первое. Узлы идут морем, три месяца с хвостом. Второе. Монтировать можно только после того, как заказчик примет каждую партию у себя на площадке, а принимает он неспешно. Третье. Пусконаладку ведёт шеф-инженер производителя, иначе слетает гарантия, а окно у немцев не раньше осени. А срок сдачи один, общий. Неустойка за каждый день. Просрочка свыше месяца — заказчик вправе расторгнуть договор с нашей виной. Аванс назад плюс штраф.

Он перевёл дыхание.

— Мы вчера до ночи считали, втроём, на два калькулятора. Даже если ни одна железка не опоздает и комиссия соберётся с первого раза, мы вылетаем из срока недели на три. При честной работе, Гена. Запаса на живую жизнь там нет вообще.

Аналитик у меня внутри отодвинул Ракитина и потянул к себе свежую папку. Под рёбрами отпустило, впервые за полдня.

— Дмитрий, а со стороны оператора это приложение кто визировал?

— Юристы «ВентИнвеста». — Он ответил после паузы, будто сам уже слышал эти слова со стороны. — За день согласовали, без единого замечания. Я ещё порадовался, какие расторопные.

Я поставил кружку и сел прямее.

— Я работу этих ребят видел. Они за запятую в протоколе разногласий бодаются по часу. А тут им приходит график, невыполнимый по арифметике, и они пропускают его молча, за сутки. Заводу такой график ни к чему, ему нужна вентиляция к пуску корпуса, остальное до лампочки. Такое сочетание условий собирают под чужой срыв. И согласовали его люди Вадима Сергеевича.

— Погоди. Ты хочешь сказать, он специально…

— Вспомни опцион, третий этаж Германа Аркадьевича. Долю в «РомТехе» он получает только после успешного первого проекта, а критерии успеха — срок, приёмка без замечаний, отсутствие исков, маржа — вместе не сходятся почти никогда. Мы тогда радовались: критерии завалит сама жизнь, и виноватых не найдётся. Он это понял и решил завалить проект вручную, чтобы виноватым вышел «РомТех». Тогда можно требовать переигровки, а заодно из провала лепится рычаг, которого по займу у него нет.

Отец помолчал. Карандаш ходил по бумаге.

— И вот тут начинается красота. Смотри, куда он полез. Целит он в «РомТех», только бьёт по оператору, где у него самого шестьдесят процентов. Рухнет Ступино — сгорит «ВентИнвест», а это его деньги и его лицо перед заводом. Мы «РомТех» для того и убрали в субподряд: работа сделана и оплачена, взять с нас нечего. Он ударил в самое крепкое место. А второе даже лучше. Раньше провал был бы делом жизни, а на жизнь в суд не подашь. Теперь в деле лежит виза его собственных юристов. Если проект рухнет, у срыва будет фамилия и подпись. Он, считай, сам себе подписал бумагу о том, что срыв организовал он.

— И что мы делаем? Успеть мы не можем физически, я тебе цифры озвучил.

— А успевать и не нужно. — Я встал и пошёл вдоль террасы, доска поскрипывала под ногой. — Вопрос теперь другой: кто по бумагам окажется виноват. Это, Дмитрий, делается руками. У заказчика в договоре есть встречные обязанности: подготовить помещения под монтаж, пустить наших людей и технику, выдать техусловия, заплатить второй аванс. Дат под этим сейчас нет. Делаем допсоглашение: наш график привязывается к их обязанностям шаг в шаг. Задержали фронт работ на пять дней — сдача едет на пять дней. По-учёному это кредиторская просрочка: пока хозяин не отдал ключи, мастер не виноват, что ремонт стоит. За её период неустойку с нас спросить нельзя. А заказчики просрочивают всегда, я не видел завода, который вовремя отдал фронт работ. Проект дотянем без нашей вины, а опцион пусть тихо съедает маржа, как и задумывалось.

— Это надо показать Герману Аркадьевичу. Прямо сейчас.

— Набирай в конференцию.

Ройтман взял на третьем гудке. В трубке тикал поворотник и бубнил навигатор.

— Господа, я за рулём, но для вас уши найдутся всегда.

Отец доложил ещё раз, короче. Ройтман дослушал и выключил навигатор.

— Когда юрист пропускает такой график за день без замечаний, это либо лень, либо зарплата, а лень, поверьте старику, столько не работает. Диагноз Геннадия подтверждаю. И главное, господа. Конструкция стоит. Заём писали мы сами, рычагов там нет. Оператор — скорлупа: просядет и просядет, «РомТех» останется субподрядчиком с оплаченной работой. Наш общий знакомый старается испортить то, что испортилось бы само. Представьте себе человека, который подпиливает ножку у табуретки, стоящей на льду.

— То есть можно не дёргаться? — спросил отец.

— Дёргаться нельзя категорически. Правил два. С заказчиком только письмами, никаких душевных звонков главному инженеру после бани. И допсоглашение подаём тоном бухгалтерии. Уточнение порядка взаимодействия сторон, форма у нас стандартная, мы её всем контрагентам рассылаем. Ловушку человек перечитывает по три раза, а нудную справку про порядок взаимодействия подмахнёт не глядя, особенно если она пришла к нему перед обедом. И правило последнее, Дмитрий Андреевич, самое для меня важное. Выигрывать надо тихо. Человека, которому некуда деться, тянет переломать вокруг себя всё, до чего дотянется, а конструкция у нас хорошая, но нервы мои в неё не заложены. Выход противнику оставляют всегда, даже когда очень хочется заколотить дверь и порадоваться.

Я усмехнулся. Дверь мы ему могли не просто оставить, а ещё и покрасить в приятный цвет.

— Тогда слушайте дальше. Вся переписка с заводом идёт через оператора, а там у Вадима Сергеевича глаза в каждой папке. Любое наше письмо ложится ему на стол раньше, чем адресату. Дмитрий, главный инженер тебе что-то говорил про вторую очередь?

— Обмолвился за обедом. — Бумажка снова зашуршала. — Если первая пройдёт штатно, вторую отдадут без конкурса, теми же силами. А вторая очередь — целый корпус, Гена. По объёму она больше первой в разы, я на выходных от скуки по площадям прикидывал.

— Вот её мы ему и покажем. В ближайшее письмо, одной строкой, где-нибудь в середине: готовим предложение по второй очереди. Никаких цифр и никакого воодушевления, сухая рабочая фраза между отчётом и графиком платежей. Площади корпусов он поднимет сам, арифметику этот человек любит не меньше нашего. А когда посчитает, ему станет интереснее нас дождаться, чем доломать.

Ройтман в трубке крякнул от удовольствия.

— Геннадий, идите ко мне в партнёры, я вывеску перекрашу за свой счёт. Строку напишем самой унылой прозой, какая у нас найдётся, и поставим в середину. Первый абзац люди пробегают глазами, потом лезут в конец смотреть, кто подписал, а середину разбирают по слову, когда ищут подвох. Вот пусть ищут и находят. Всё, господа, мне пора на разворот, тут на меня смотрит инспектор и, судя по его лицу, давно. Дмитрий Андреевич, проект допсоглашения жду завтра к обеду.

Он отключился. Отец с линии не ушёл. Я слышал, как шуршит его бумажка, потом шуршать перестало, и он всё-таки заговорил.

— Ген. Скажу честно, я эту ночь не спал. Лежал, гонял в голове сроки, складывал их так и эдак, будто от перестановки дней прибавится. Тридцать лет в отрасли, чего только не разгребал, а тут придавило так, что утром чашку держал двумя руками. Как у тебя это выходит — за десять минут разложить вот так по полочкам?

— Никакого фокуса тут нет. Страшное надо разбирать по позициям. Пока оно лежит одной кучей, оно давит весом, и думать под ним нечем. А разберёшь — получается список работ со сроками. Списки мы с тобой закрывать умеем.

Отец хмыкнул, и я услышал, что он улыбается.

— Сажусь писать проект. Лере привет.

Я положил телефон экраном вниз и посидел, глядя в сад. Смешно вышло. Полдня меня давила одна фамилия из судебной карточки, а привели в чувство четыре пункта про фронт работ. На своём поле я понимаю каждую гайку, на поле Ракитина пока ни одной. Значит, завтра начну разбирать и его, на сегодня лимит умных мыслей исчерпан.

До возвращения Леры оставалось часа четыре. На завтра записал себе Толяна: отобрать доски на вольер, сухие и не из верхних рядов. Потом пошёл на кухню ставить мясо мариноваться. Пока резал лук, явился Барон, сел у ноги и включил взгляд в душу.

— Тебе нельзя, — сказал я ему. — Ты уже получил кость.

Барон повёл бровью в том смысле, что кость была давно и неправда.

* * *

Совещание, с которого всё началось, собирали в Москве, в головном офисе «Северной страховой группы», за несколько недель до заседания в зале двести четырнадцать.

Переговорная была на одиннадцатом этаже, с длинным столом на четырнадцать мест, из которых заняли шесть. Жалюзи опустили от солнца, и полосатый свет лежал на столе перед каждым, кто пришёл: директор по урегулированию убытков, начальник службы безопасности, главный андеррайтер и двое юристов. Разговор шёл долго, и всем в комнате было неуютно — по-разному, каждому о своём.

Сумму за всё время произнесли вслух один раз, в самом начале, и больше к ней не возвращались. Говорили «лимит», говорили «наша ответственность по договору», говорили «объём». Так в больничном коридоре говорят «результаты» — слово «диагноз» знают все, и все его берегут.

Ракитин сидел в дальнем конце стола и слушал.

Было ему на вид лет пятьдесят пять. Невысокий, с мягким округлым лицом и аккуратной сединой, в недорогом отглаженном костюме. Галстук был завязан старательно, узлом человека, который завязывает его каждое утро на протяжении многих лет и ни разу не пожалел об этом. Перед ним лежал блокнот в клетку и одна ручка. Писал он мало — за час совещания заполнил, может, полстраницы, зато каждую запись подчёркивал по линейке блокнотного края.

Когда очередь дошла до него, директор по урегулированию подвинул через стол тонкую пока папку.

— Материалы предварительные, дальше запрашивайте сами, — сказал директор. — Бюджет вам согласован отдельной строкой, правление в курсе. Люди — сколько потребуется, внешних привлекайте без ограничений. Сроки… — Он пожевал губами и посмотрел на юристов, юристы посмотрели в стол. — Сроков вам никто не ставит. Разберитесь тщательно.

Слов «найдите основание не платить» не произнёс никто. Здесь таких слов не произносили никогда — во всех внутренних документах компания устанавливала истину, и Ракитин это правило уважал. Истина в его практике обладала одним надёжным свойством: при должной тщательности она обходилась компании дешевле любой альтернативы.

Он придвинул папку, выровнял её по краю стола и улыбнулся.

— Спасибо за доверие. Одна просьба. Не спрашивайте меня о промежуточных результатах. Когда появится что докладывать, я доложу сам.

Ему пообещали — легко, хором, с заметным облегчением людей, которым разрешили больше об этом не думать.

Из следствия Ракитин ушёл давно и тихо. По собственному желанию, с грамотой, с рукопожатиями, без единой обиды на систему. Причину ухода он никому не объяснял, потому что причина была арифметическая и в пересказе звучала мелко. В следствии человеку выдавали сроки по каждому делу и оклад по сетке. В страховой ему выдали оклад посолиднее и забыли выдать сроки. Вся остальная работа совпадала до запятой, только теперь её разрешали делать хорошо.

Коллеги его побаивались — вежливо, без причины, которую кто-нибудь взялся бы сформулировать. Придраться было не к чему. Он помнил по именам секретарей во всех компаниях, с которыми когда-либо работал, и поздравлял их с днями рождения: под список дат в его ежедневнике был отведён отдельный разворот. Он никогда не повышал голоса и не перебивал. Ручкой писал одной и той же, гелевой, синей, запасной стержень лежал в футляре в левом кармане пиджака. Чай пил в четыре часа, из своей чашки, которую мыл сам. Документы в его папках лежали хронологически, с полями, размеченными карандашом, и с нумерацией от руки в правом нижнем углу — он не доверял степлерам и дыроколам, от них страницы теряются. Улыбался он всем: секретарям на ресепшене, свидетелям, начальству, людям, которых загонял вопросами в угол. Улыбка была одна на все случаи, негромкая, и снимал он её, судя по всему, только на ночь.

Работа его состояла из единственного действия, повторённого за жизнь тысячи раз: взять два документа и сравнить. Человек в объяснениях ошибается, путает числа, приукрашивает себя — без злого умысла, просто память у людей устроена милосердно. Бумага фиксирует. Там, где две бумаги расходились между собой или с чьими-то словами, начинался его хлеб. Убийц, растратчиков и поджигателей он за свою следственную жизнь наловил достаточно и интереса к ним больше не испытывал. Его интересовало несоответствие. Несоответствие было всегда.

Список запросов он писал от руки и дополнял каждый день. Начинался список солидно: договор страхования, полис со всеми дополнительными соглашениями, медицинские осмотры застрахованного, приказы о командировках за четыре года. К концу первой недели туда добавились авиабилеты, счета гостиниц, детализация корпоративной связи, журналы выдачи разовых пропусков. А в самом низу появилась строка, над которой молодой помощник, приданный ему от юридического департамента, позволил себе хмыкнуть: пропуска на парковку головного офиса.

— Это зачем? — спросил помощник.

— Человек говорит: я в тот день был на работе с утра, — сказал Ракитин мягко. — И человек искренний, он так помнит. А шлагбаум помнит номер машины и время. У шлагбаума нет самолюбия. Начинайте всегда с тех, у кого нет самолюбия: со шлагбаумов, с кассовых чеков, с башенных часов. Люди подтянутся потом.

Однажды после обеда он позвонил в кадровую службу холдинга — сам, без помощника, по городскому номеру.

— Здравствуйте. Моя фамилия Ракитин, «Северная страховая группа», это мы вас замучили запросами. — Пауза, тёплая. — Вы скажите честно: замучили ведь?

Женщина на другом конце сначала отвечала казённо, потом пожаловалась на архив в другом здании, потом на грузчиков, которые перепутали короба за двадцать третий год. Он сочувствовал, и сочувствовал искренне — короба он и сам таскал в молодости. Между делом спросил, в бумаге у них приказы или уже в системе, и с какого года система. Между другим делом — правда ли, что перед отпусками бывшего руководителя всегда стояла суета, или это ему насочиняли. Женщина рассказала, что суета стояла страшная, что билеты и трансферы вела лично приёмная, никаких агентств, и что заявления на отпуск шеф подписывал задним числом, уже из аэропорта, за ним это водилось. Прощалась она с ним заметно теплее, чем здоровалась, и день у неё, судя по голосу, пошёл лучше.

Ракитин положил трубку, придвинул блокнот и подчеркнул две строчки. Потом поставил на полях маленькую галочку и посмотрел на часы: до чая оставалось двадцать минут.

Оклад ему положили хороший, с надбавками за особую категорию дел. Работал он за другую цифру. В его договоре отдельным приложением стоял процент — доля от суммы, которую компания по итогам его проверки на законных основаниях не выплатит. Свой процент от трёх миллиардов он посчитал единственный раз, в день подписания договора, в вагоне метро между «Тверской» и домом. Пересчитывать не стал. Хватало. Хватало с запасом на всё, что было нужно, а нужное было у него давно расписано по пунктам, как список запросов, и пунктов там было немного.

Спешить ему было некуда. Он приходил в девять, обедал в час, уходил, когда заканчивал дневной план, и план этот составлял себе сам. Помощник как-то спросил про дедлайн — к какому числу надо закончить.

— Когда закончим, — ответил Ракитин и улыбнулся.

За следственные годы он твёрдо усвоил, от чего умирают дела. Дела умирают от спешки и от сроков. Теперь у него отняли и то и другое, и он был благодарен.

В пятницу он засиделся допоздна. Этаж опустел часам к восьми, прошла уборщица с тележкой — он поздоровался с ней по имени-отчеству и извинился за корзину, полную бумажной обрези.

Потом в коридоре погас общий свет. Датчик выключал его сам, если по этажу двадцать минут никто не ходил, и Ракитин к этому давно привык: свет уходил, работа оставалась. Он разложил копии по стопкам и взялся сверять числа в двух выписках, а найдя третье, которое не сходилось ни с одним, отложил лист налево, под руку. Закладки он нарезал сам из старого настенного календаря, полосками в палец шириной, и на каждой подписывал номер листа. Стопки на столе стояли по линейке, углами наружу, и от лампы на них лежали одинаковые короткие тени.

В одиннадцатом часу он отложил ручку и посидел, глядя в тёмное окно. В стекле отражались лампа, бумаги и его собственная седина. Потом выдвинул верхний ящик стола, отодвинул коробку со скрепками и достал из-под неё фотографию — дешёвой печати, из киоска у метро, с засвеченным правым краем. Поднёс ближе к свету и держал так долго, что затекла рука. Лицо у него при этом не изменилось совсем, только ушла улыбка, и без неё стало видно, сколько ему на самом деле лет.

— Ничего, — сказал он негромко, в пустой кабинет. — Справимся мы с тобой, немного уже осталось. Будут деньги — я всё исправлю.

Он положил фотографию обратно, придавил её коробкой со скрепками, задвинул ящик и подтянул к себе следующую стопку.

Перед уходом он открыл список запросов и перечитал его сверху вниз, шевеля губами. Одну строку из середины перенёс на самый верх и обвёл, дважды, не отрывая руки. Потом достал из шкафа новую папку, снял с неё плёнку и подписал корешок разборчивым почерком: «Викторов. Том 1». Цифру вывел старательно, с нажимом. Полку справа от стола он освободил ещё в понедельник, всю, от стенки до стенки, и папка встала на неё одна, с большим запасом свободного места.

Свет он погасил в начале двенадцатого.

Глава 6

Я думал, что займусь Ракитиным завтра, на свежую голову и по пунктам. Этой мысли хватило часа на полтора.

Лера уснула рано — Наманган весь день дёргал её по отгрузке, и к десяти она выключилась на середине фразы про фуры. Я полежал рядом, послушал, как выравнивается её дыхание, и понял, что сам не засну. В голове тикало. Это тиканье я помнил по прошлой жизни: мозг нашёл задачу и будет грызть её даже во сне.

На кухне было темно. Ноутбук лежал на подоконнике и делал вид, что он тут ни при чём.

— Завтра, значит, — сказал я ему шёпотом, чтобы не будить дом, и открыл крышку. Разговор с отцом я задвинул на дальнюю полку, та полка потерпит до выходных.

Барон прошлёпал следом, покрутился и улёгся мне на ступню.

Биографии у Ракитина нет — это я выяснил за пять минут скроллинга по интернету. Ни соцсетей, ни интервью, ни фотографий с конференций, ни даже упоминаний в новостях. Человека будто стёрли ластиком. Только профессию ластиком не стирают: где человек работал, там остаются номера дел. Всё опубликовано и лежит в открытом доступе, бери и читай. Никаких людей, никаких звонков знакомым — этот урок я усвоил крепко.

Я забил фамилию в поиск по картотеке и начал выписывать в столбик.

Через час столбик занял два листа, а картина сложилась до того ровная, что я присвистнул и разбудил Барона. Там, где всплывал представитель Ракитин, дела не заканчивались. Они шли до упора: первая инстанция, апелляция, кассация, возврат на новое рассмотрение — и по второму кругу. Встречные иски. Экспертизы, отводы экспертов, повторные экспертизы, снова отводы. За двенадцать лет ни одного мирового соглашения, я дважды перепроверил. Люди мирятся, когда обеим сторонам воевать дороже. С ним мириться было бессмысленно — он в этой войне ничего не тратил.

Два дела я перечитал целиком. Первое — спор с транспортной конторой из Твери на шестьсот сорок тысяч рублей. Смешные деньги для страховой группы, на представителей ушло заведомо больше. Дело крутилось три года и семь месяцев и закончилось тем, что контора однажды перестала являться в заседания, без заявлений и без представителя. Второе — отказ в выплате по сгоревшему цеху под Рязанью. Владелец бился четыре года, дошёл до второй кассации и отозвал иск сам, без объяснений. Я представил себе этого владельца на исходе четвёртого года и объяснений не потребовал.

Логика вырисовывалась простая. Быстрая победа ему без надобности, быстрое поражение тем более. Он садится напротив и ждёт, когда у противника кончатся деньги или нервы. Он пересиживает. Такой стиль стоит копейки, если за спиной страховая группа с юротделом, и разоряет вчистую, если ты один. Шестьсот сорок тысяч против трёх с лишним лет процесса — это уже давно было делом принципа, а принцип читался ясно: никогда ничего не отдавать по-хорошему. Этот человек в суде добывает усталость противника. Всё остальное — упаковка.

Я откинулся на стуле и поймал себя на странном. Мне было интересно. Чайник остыл, июльская ночь за окном дожёвывала остатки заката, Барон грел ступню, а я улыбался над списком чужих процессов, как над хорошей шахматной задачей. Появился противник, которого хочется разобрать до винтика. Такого со мной давно не случалось — с прошлой жизни, если честно. Там я за это удовольствие платил другим людям, целому департаменту. Теперь сам ковыряюсь в картотеке на кухне, в трусах и с остывшим чаем. Карьерный рост налицо.

Осуждать себя за азарт я не стал, с чего бы. Только поставил холодную поправку, как ставят галочку напротив пункта о штрафах. Пока Ракитин копает дело Викторова — это шахматы. Доска и часы, ходы записываются. В день, когда он докопается до таксиста Гены Петрова, шахматы кончатся за одну секунду, и начнётся вытирание меня об асфальт — со всей его мягкой вежливостью и с улыбкой доброго доктора.

Что я стану делать в этот день, я пока не знал. И решил не знать дальше: до такой мысли надо либо дорасти, либо её доспать. Я закрыл ноутбук, снял со ступни Барона, как тёплую гирю, и пошёл в спальню. Лера во сне что-то сказала про растаможку. Я пообещал ей растаможить всё, что потребуется.

* * *

С утра в четверг я сбежал от умных мыслей к штабелю за ангаром. После ночи с картотекой хотелось солнца и чтобы руки были заняты делом, в котором нет ни одной инстанции.

Доски привезли ещё на прошлой неделе, под обшивку вольера — сороковка на настил и на щиты. Каркас Толян сварил давно, секциями, чтобы собирать по месту на болтах. Оставалось выбрать, что пойдёт в дело.

Я стянул брезент и начал перебирать. Две первых ушли влево: одна винтом, у другой сучок в кулак, выпадет после зимы. Третью повёл глазом от торца до торца и положил вправо, себе. Свежий срез пах смолой, а вот сыростью тянуло изнутри доски, не с земли, и это мне не понравилось. Руки Гены понимали в дереве больше меня, я им попросту не мешал.

Толян подошёл, когда я добивал штабель. Прогулялся вдоль отобранного ряда, постучал костяшкой, у одной доски поковырял ногтем сучок.

— Эту убери. Треснет через год.

— Она в щит пойдёт, там нагрузки никакой.

— Ну смотри. Через год сам придёшь переделывать, а виноватым выйду я.

Доску я убрал. С Толяном можно спорить о карбюраторах, о дереве нельзя.

— Секции к пятнице докручу, — сказал он. — В кузов войдут лёжа.

Кузов нашёлся через десять минут. У ангара стоял Крылов и ругался в телефон на поставщиков профлиста. Ворота после переделки закрывались как надо, зазор ушёл, настроение у прораба было сносное. Я дождался, пока он договорит.

— Семёныч, «Газель» твоя в субботу с утра живая?

— Живая, куда денется. — Он сощурился из-под кепки. — Надолго?

— Часа на три. Заправлю.

— Бери, ключи в пятницу после работы Толяну отдам, страховка в бардачке.

Вот за это я люблю здешнюю жизнь. Никаких договоров аренды на восьми листах с приложениями. Подошёл и спросил — вся бюрократия.

* * *

Домой я двинулся в седьмом часу, и на выезде из Серпухова телефон мигнул заказом. Посёлок Сосновые Дачи, двадцать две минуты, почти по пути. Я взял: крюк выходил маленький.

Они ждали у кофейни на углу, парень и девушка, лет по двадцать обоим. У него рюкзак с ноутбуком, у неё чехол со штативом и сумка, из которой торчала кольцевая лампа. Сели назад, поздоровались вразнобой, он назвал адрес по памяти, с номером участка.

Интерфейс включился раньше, чем я тронулся. От неё шла частая мелкая дрожь, будто воздух в салоне зарябил, и на языке у меня проступил вкус жести. Так фонит паника, которая давно вышла на поверхность и которую человек носит на себе, как мокрую куртку. От него тянуло другим — плотной серой плитой, мазутом без единого просвета. Это было тише её дрожи и заметно хуже. Такой цвет я видел у мужиков, которые всё про себя уже решили и теперь молча считают в уме.

— Выложилось? — спросил он у неё вполголоса.

— Да, только что, вместо двенадцати дня. — Она смотрела в телефон, и экран подрагивал у неё в руке. — Охваты мёртвые, уже видно. Я в прошлом месяце один день пропустила — три недели из ямы выгребала. А тут четвёртый день через пень-колоду.

— Может, обойдётся.

— Дим, интеграция оплачена вперёд. Сроки в договоре прописаны. Обойдётся или нет, решает их менеджер, а он мне утром написал: «Почему в сторис тишина?» Через кофейню и написал, между прочим. Дома я бы этого даже не увидела.

Он промолчал и отвернулся к окну. Плита в нём даже не шевельнулась — этот разговор он в голове прокрутил уже раз двести.

— Далеко живёте от кофейни, — сказал я, приоткрывая дверь в разговор. — Каждый день так катаетесь?

— Четвёртый день подряд, — отозвался парень. — У нас в посёлке связи нет. Совсем. Мобильный интернет глушат в ноль. Месяц назад начал пропадать кусками, теперь вот совсем нету. Позвонить и то через раз.

— Мы год назад туда переехали, — добавила девушка. — Метры дешёвые, тишина опять же. — Она издала короткий звук, отдалённо похожий на смех. — Про тишину сбылось.

— А работа у вас у обоих через сеть, как я понимаю.

— У меня техподдержка, вторая линия, — сказал он. — Работа удалённая, отсутствие на смене считается прогулом, там всё автоматом фиксируется. Сегодня отсидел смену вон за тем столиком у окна, восемь часов на одном капучино. Официантка со мной здоровается, как с роднёй. А у Насти блог, у неё вообще каждый день кормит.

— Кормит, пока выкладываешь без пропусков, — поправила она. — Каждый пропущенный день бьёт по охватам. Алгоритму без разницы, что в поселке сеть глушат. Пропала из ленты — всё, будто и не было тебя. Рекламодатель охваты видит и делает выводы.

Я слушал и заодно считал их экономику, старая часть меня щёлкает цифры сама, разрешения не спрашивает. Два дохода на удалёнке, посёлок без связи, ипотека и никакой подушки под всем этим. Складывалось скверно.

— Платёж-то по ипотеке когда? — спросил я.

— Двенадцатого списывают, — сказал Дима. — Банку без разницы, есть у нас там связь или нет. Списание по расписанию, штраф тоже не опоздает. Единственное, что у нас теперь работает без сбоев.

— А заказчику сообщить, что у вас форс-мажор?

— Так для этого связь нужна. — Он усмехнулся в стекло. — Дурацкая петля получается. В чат смены я пишу из кофейни, а тикеты копятся круглосуточно, никто их за меня не разгребает. К утру система поставит пометку о недоступности. Дальше просто: рейтинг вниз, и когда наверху решат кого-нибудь подвинуть, подвинут меня. Разбираться там не станут, отдадут задачи тому, кто на линии.

— Ага, ты расскажи про бугор, — вдруг сказала Настя. — Расскажи, пусть человек оценит масштаб.

— Да чего рассказывать. — Он всё же повернулся от окна. — За посёлком бугор есть, горка такая, поле начинается. Если заехать на неё и встать мордой к городу, ловит 3G. Одна палка. Иногда две, если ветер правильный, я уже в приметы верить начал. Я туда ночью мотаюсь отчёты заливать. Ноутбук на капоте, телефон раздаёт, и ты водишь рукой над головой, ищешь точку, где палка появляется. Вчера файл четыре раза подряд обрывался на восьмидесяти процентах. Четыре раза, понимаете? Восемьдесят процентов — и по новой. Стоишь в темноте посреди поля, комары жрут, рука кверху затекла.

— Я его в час ночи с фонариком искать ходила, — сказала Настя. — Стоит на горке, рукой в небо тычет. Я сначала перепугалась, потом стояла и ржала. А потом мы вместе стояли и уже никто не смеялся.

Картинка встала передо мной как живая: взрослый человек с профессией и с ипотекой стоит ночью в поле, задрав руку с телефоном, будто удочку закинул и ждёт поклёвки. Двадцать первый век, оптоволоконный, блин. Меня качнуло от смеха к злости, и на злости я и остался.

Настя тем временем снова набрала номер. Послушала длинную тишину, потом опустила телефон на колени и накрыла его ладонью.

— Мама опять недоступна, — произнесла она куда-то в спинку моего кресла. — Третий день.

Дрожь от неё пошла волнами, и жесть на языке стала такой густой, что мне захотелось сплюнуть в окно. Я глянул в зеркало. Она сидела прямая, как на экзамене, и крутила ремешок сумки.

— Родители тоже в вашем посёлке?

— В другом районе, мама, за Окой. У нее связь легла ещё раньше нашего, оператор другой, а история та же. Она с давлением, ей одной подолгу оставаться нельзя. Третий день не слышу её голос, понимаете? Умом-то я понимаю, что там просто севшая батарейка и всё нормально. А ночью лежу и вижу, как она на кухне за тонометром потянулась — и всё. И никто не узнает до выходных. Я раньше субботы туда физически не вырвусь, интеграции горят, нам без этих денег никак. Выбираю между мамой и ипотекой, весело же.

Голос у неё на «весело же» разъехался, и она замолчала, прикусив губу. Дима нашарил её руку и сжал. Плита его на секунду пошла трещиной у самого края.

Вот тут и была настоящая середина всей их беды. Деньги в этой панике почти не участвовали. В сердцевине лежало одно: мама может лежать на полу в кухне, а ты это узнаешь через три дня. Всё остальное — охваты, тикеты, штрафы, списания — крутилось вокруг, как мошкара вокруг лампы.

— Можно я влезу с советом? — спросил я. — Я в этой машине наслушался всякого и кое-что про вашу беду знаю.

— Да хоть с ногами, — Настя вытерла глаз запястьем. — Хуже уже некуда.

— Ошибаетесь, есть куда, но мы туда не пойдём. Смотрите. Сеть глушится. Всё, что летит по воздуху, можно задавить помехой. А кабель задавить нечем — по меди и по оптике сигнал идёт внутри провода, ему до вашей вышки дела нет. Поэтому первое: завтра из этой же кофейни обзваниваете провайдеров, любых, и задаёте один вопрос — до какого столба у них доведена линия. Если оптика заведена хотя бы на въезд в посёлок, дотянуть до дома — вопрос техусловий и денег. Разовых денег, замечу.

— Мы спрашивали как-то, нам сказали — частный сектор, невыгодно тянуть на один дом, — Дима подался вперёд между сидений.

— На один дом невыгодно, верно. А вы сейчас в посёлке в одинаковой яме сидите все до единого. Соберите соседей, десять заявок, двадцать. Коллективная заявка меняет экономику провайдеру, они на такое идут. Скиньтесь на подключение вскладчину. Прикиньте, сколько стоит один ваш пропущенный рабочий месяц на двоих, и сравните с разовым взносом. У вас чат посёлка есть?

— Есть, — сказала Настя и тут же осеклась. — Был. Он в мессенджере, а мессенджер…

— Ага, — кивнул я. — Чат посёлка про отсутствие связи лежит там, где нет связи. Повесьте объявление на доску у шлагбаума, бумажное, с телефоном и своим адресом. Бумага, между прочим, не разряжается и не глушится. Второе: стационарный телефон, обычный городской, по медной паре. Над ним с появлением смартфонов все смеялись, а он работает, когда весь эфир лёг. Узнайте, есть ли в посёлке линия, ставьте аппарат.

— У бабушки такой был, с диском, — Дима хмыкнул откуда-то из своих подсчётов.

— С диском необязательно, возьмите с кнопками, вы всё-таки айтишник. И третье, оно главное. Маме вашей, Настя, городской аппарат нужен раньше, чем вам. Аппарат на тумбочку и правило на бумажке крупными буквами: пропала связь — идём к соседке и звоним дочери от неё. Ваш номер у соседки на бумаге, рядом с её аппаратом. У мамы соседи-то есть нормальные?

— Тётя Валя снизу, — сказала Настя, и вдруг вся подобралась. — У тёти Вали городской есть! Настоящий, с советских времён, она им хвасталась… Дима, у меня же её номер был! Мама диктовала в ковид, я ей продукты заказывала, я его в заметки…

Она вцепилась в телефон. Мы шли по трассе, сигнал тут стоял полный, все палки до одной. Пальцы у неё прыгали по экрану, она рылась в заметках, шевеля губами, потом охнула и ткнула в вызов. Громкую связь она включила, по-моему, неосознанно — просто чтобы держать телефон обеими руками.

Пошли длинные гудки, и на четвёртом в салоне грянуло:

— Алло-о!

Голос у тёти Вали был такой, что можно обходиться без телефона вовсе, докрикивать бы через Оку напрямую.

— Валентина Сергеевна, это Настя, Тамарина дочка! Сверху! Вы маму… вы маму мою видели⁈

— Настёна! — обрадовалась трубка. — Да что ж не видела, вчера весь вечер у меня просидела, следователя этого досматривали, где он жену подозревает! Живая твоя мама, здоровая, чего ей сделается! Связи тут нет уже какой день сотовой!

Дальше трубка минуты две рассказывала про давление, которое «сто тридцать, как у космонавтки», про какие-то цветы и про то, что Настя должна приехать, потому что пироги сами себя не съедят. Настя слушала, кивала трубке, как живому человеку, и по лицу у неё текло. Она даже не вытирала.

Отключившись, она заплакала уже в голос, сразу, без разгона, уткнувшись Диме в плечо. Он гладил её по затылку и глядел поверх её головы куда-то в темнеющее поле. Дрожь вокруг неё распадалась на глазах, и сквозь остаточную жесть проступила чистая густая лазурь.

— Извините, — выдавила она через минуту, шмыгая. — Три дня. Я себе всё уже нарисовала. Как она там лежит одна, а я сторис про идеальную жизнь за городом выкладываю.

— Ну все же хорошо, — сказал я.

Она кивнула и слегка улыбнулась.

— Можно последнее занудство? — спросил я, когда она отдышалась. — Потом отстану. У вас на сколько запаса, если завтра оба дохода встанут? Только честно.

Пауза висела секунды три.

— Недели на три, — сказал Дима. — Если без мяса.

— Вот. Вы сейчас оба висите на одном проводе. Один канал связи на двоих, по одному заказчику на каждого, запаса три недели, резервного плана ноль. Любой чих эту трубу перекрывает, что вы сейчас и проживаете на собственной шкуре. Я без морали говорю, имейте в виду. Я сам когда-то держал всё в одном месте и в один день остался без всего разом. Со мной обошлось дороже, чем обойдётся с вами.

— Это как — без всего? — Дима глянул на меня в зеркале.

— Долгая история. Скажем так: доработался. — Я перестроился к повороту на посёлок. — Поэтому запишите себе вторым пунктом после оптики: второй канал и второй заказчик. Заначка — отдельный пункт, третий. Настя, у вас материал уже снятый лежит? Смонтированный?

— Лежит, — вздохнула она. — Неделя контента готовая. Выложить не могу.

— Значит, когда появится провод, у вас будет фора на первую неделю. Заказчику своему напишите сегодня из дома… — я осёкся. — Ладно, завтра из кофейни. Письменно и с датами: посёлок без связи с такого-то числа, подключаем проводную линию, срок такой-то. Люди прощают проблему, когда видят план и сроки. А молчание они додумывают сами, всегда в худшую для вас сторону.

Дима вытащил из рюкзака блокнот — бумажный, что характерно, — и записывал. Плита в нём к этому моменту раскисла до серого тумана с прорехами, и сквозь прорехи кое-где протыкалась лазурь, такая же как у Насти после звонка соседке её мамы. Он опять считал в уме, я почти слышал щелчки, только теперь счёт шёл в другую сторону, от плана к сроку.

Посёлок вынырнул из-за леса: свежие крыши, фонари через один, будка у шлагбаума и рядом с ней пустая доска объявлений. Тишина тут и правда была знатная, спорить глупо. Я остановился, и пока они собирали штатив и лампу, достал из бардачка визитку сервиса и написал на обороте номер.

— Держите. Автосервис «Диагност», Серпухов, спросить Анатолия. Если прижмёт совсем и до провода не дотянете — там всегда нужны руки. Мойка или подсобка, хоть на день, хоть на неделю. Деньги живые, расчёт в пятницу, и рейтинг там никто никому не выставляет.

Дима повертел визитку, прочёл обе стороны и убрал в нагрудный карман, застегнув клапан.

— Спасибо. Правда спасибо, вы нам поездку как консультацию провели.

— Консультация входит в тариф, — сказал я. — Дотянете. Молодые еще.

Они выбрались, Настя ещё раз обернулась и помахала мне лампой, как жезлом. Я смотрел, как они идут к шлагбауму, она уже что-то говорила, размахивая свободной рукой, он кивал и придерживал ей сумку. Жалости во мне не было ни грамма, я специально проверил. Сидела во мне простая честная зависть. Им по двадцать лет. У них есть руки и головы, и они есть друг у друга. Терять им пока нечего, всё их имущество — ипотечная коробка и кольцевая лампа. А я в их возрасте уже вовсю умел терять по-крупному и тренировался в этом каждый день, пока не дотренировался до утопленника.

За ужином я рассказал Лере про парня с телефоном-удочкой на бугре, и она смеялась, а потом велела узнать, что у нас самих с резервным каналом.

Глава 7

Пятница началась со стука каблуков по лестнице.

Лера спускалась через ступеньку, на ходу поправляя застёжку серёжки, и по звуку я понял: завтракать она будет стоя, а кофе поедет с ней в термокружке. Обувь её я давно различаю на слух, и сегодня шла самая боевая пара.

— Доброе утро, — сообщила она кухне в целом. — У меня отгрузка горит. Фура пришла на склад в шесть, а документы на неё приедут к десяти. Объясни мне, как бумаги могут ехать дольше фуры.

— Дольше всего едет то, что лежит ближе. Закон природы. Бутерброд в руку дать?

— Дать. И кофе перелей, умоляю.

Я перелил кофе в термокружку, собрал бутерброд с сыром и подал ей то и другое, как подают инструменты хирургу. Барон лежал под столом и следил за перемещением сыра с глубоким личным интересом. Рядом с ним на кухне стояла белая тишина, и Лерино утро я видел обычными глазами, без подсветки: собранная, злая на логистику, красивая.

— Ключи не видел? — Она охлопала себя по карманам.

— Во вчерашнем жакете. В сером.

— Что бы я без тебя делала. — Ключи действительно нашлись в сером жакете, она куснула бутерброд и посмотрела на меня поверх него. — Так. Завтра у тебя стройка века, я помню. А воскресенье моё. Наше. Ты обещал, у меня записано.

— Воскресенье забронировано.

— Смотри мне. Если твой Толян позвонит в воскресенье про какой-нибудь лонжерон…

— Толян в воскресенье рыбачит. Он будет абонент не абонент.

Она засмеялась, чмокнула меня в щёку, мазнув помадой, стёрла помаду большим пальцем и уехала. Ворота выпустили её машину и доехали до упора. Барон проводил её вдоль забора до поворота и вернулся с докладом: уехала штатно, преследования нет.

Дом затих.

Я налил вторую кружку и постоял у окна. Шло обыкновенное июльское утро, в саду возились птицы, на столе остывали крошки от бутерброда.

Толяну я позвонил в девятом часу, по-деловому.

— Докладываю, — сказал он вместо приветствия. — Секции докручены все, стоят за боксом, укрытые. «Газель» забираю у Крылова сегодня после смены, ключи со страховкой отдаёт лично. Завтра в восемь я у твоих ворот.

— Пацаны?

— Мишка с Никитой предупреждены, явка обязательная, двойной оклад Галина Петровна провела. Слушай, а Барон вообще в курсе, что ему жилплощадь строят? Ордер смотровой выдали?

— Он вчера сходил на место и всё обнюхал. Считай, подписал акт приёмки котлована.

Посмеялись, договорились на восемь. Я устроился с ноутбуком на террасе — по опциону с Орловым висели бумаги, которые я обещал отцу разобрать до выходных, — и день выходил расписанным до самого вечера, плотно и приятно.

Расписания хватило на полтора часа.

* * *

Бабушка позвонила в начале одиннадцатого.

Телефон у неё особенный, с одним контактом, и звонит он редко — она бережёт его, как парадный сервиз. Я увидел на экране «Бабушка» и снял трубку с лёгким сердцем, ожидая разговора про клубнику и Маркиза.

— Гена. — Голос я узнал со второго слова, и легче от этого не стало. Слова она выговаривала по одному, старательно, будто несла полный стакан и глядела под ноги. — Приедь ко мне.

— Ба, что случилось?

— Приедь. Я тебя жду.

— Ты здорова? Хоть это скажи.

— Жива я, жива. Остальное не по телефону. — Пауза, и совсем тихо: — Ты только не гони. Дорога дальняя.

И положила трубку.

Я посидел секунду с телефоном в руке. «Не по телефону» — это были мои слова. Я сам ей их вбивал: никаких имён в трубку, никаких подробностей, что серьёзное — только глаза в глаза. Она тогда отмахивалась: до чего дожили, родному внуку слова не скажи. А сегодня исполнила инструкцию до запятой.

Значит, беда пришла по моей части.

Дальше помню кусками. Ноутбук остался на террасе раскрытым — опцион мог подождать сколько угодно. Ключи, кроссовки, Тимуру через забор: пригляди за псом, вернусь поздно. Барон сунулся со мной к калитке, и я впервые сказал ему «нельзя» таким голосом, что он сел.

Трасса взяла меня в работу и немного привела в чувство. Руки делали своё: разгон, обгон, притормозить, пропустить, снова разгон. По симферопольке стадами шли фуры. Под Серпуховом меня прижал к отбойнику самосвал, я ушёл от него по обочине и даже посигналить забыл — некогда.

Голова тем временем перебирала варианты, без спроса и без всякой пользы. Упала. Сердце. Давление, скорая, соседи. Печку исключаем, июль. Маркиз? Случись что с котом — она бы плакала, а голос был сухой и собранный. Крыша. Забор. Люда со своим сватовством — нет, про Люду она сказала бы прямо, ещё и с удовольствием.

Ни один вариант не объяснял главного. Она соблюла протокол. Человек, у которого всю жизнь беда означала охнуть в трубку и выложить всё разом, с именами, сказал мне четыре слова и отключился.

Страх не успеть сидел под ложечкой всю дорогу, холодный и знакомый. Я его уже возил в себе однажды, в другой жизни. Чем тогда кончилось, вспоминать я не стал — не за рулём.

Сто с лишним километров я сделал за час с небольшим, а грунтовку до деревни прошёл, не сбавляя, расплачиваясь подвеской за каждую колдобину. Прости, «Киа». Потом отработаем.

* * *

Калитка была не заперта.

Бабушка открыла дверь раньше, чем я дошёл до крыльца, — слышала машину. Открыла сама, стояла на ногах, держась рукой за косяк, и меня отпустило на четверть: ходит. На остальные три четверти отпускать было рано. Лицо у неё сделалось серое, как несвежая штукатурка, платок сидел криво — а она у меня и к почтальону выходит при полном параде. Губы шевелились раньше слов, будто она про себя договаривала что-то давно начатое.

— Приехал, — сказала она. — Быстро ты. Гнал?

— По холодку ехал, как велено. Ба, что?

— В дом иди. Не через порог же разговаривать.

В горнице я первым делом увидел стол. На нём стояли две чашки. Её, с васильками, — полная почти до краёв, чай в ней остыл до полной черноты. И гостевая, из серванта, из парадных. Та была выпита наполовину, и на кайме остался бледно-розовый след помады.

Гости у бабушки бывают какие угодно, только не такие, что красятся к девяти утра.

Маркиз обнаружился на шкафу. Рыжий, взъерошенный, он сидел между коробок и смотрел на меня сверху круглыми жёлтыми глазами. Обычно этот кот выходит мне навстречу раньше бабушки и ввинчивается в ноги штопором. Сейчас он даже ухом не повёл. Дом сегодня кого-то принимал, и гость коту не понравился настолько, что он до сих пор держал оборону на высоте.

Я, дурак, ещё и горницу просканировал по стенам — надежда на эмоциональное эхо. Пусто, разумеется. Шлейф живёт полчаса, час от силы, а тут прошло больше двух. Аналитик прибыл к шапочному разбору и развёл руками.

Бабушка прошла к столу и села на свой стул — по частям, придерживаясь за столешницу. Я сел напротив и отодвинул гостевую чашку подальше от себя.

— Кто приезжал, ба?

Она подняла на меня глаза, и я прочитал её в упор, как следует. Основой лежала вязкая мутная серость — так фонит вымотанный до дна человек. Сквозь серость шли частые дрожащие иглы ледяной сини, и на языке у меня стало холодно от привкуса мокрого железа. В самом низу, под всем этим, теплился янтарь — она была рада мне, что я приехал, — и к янтарю подмешивалась старая горькая лекарственная нота, которую я знаю у одиноких стариков. Держало её одно упрямство, и упрямства этого оставалось немного. Я подвинул к ней сахарницу, чтобы занять руки хоть чем-нибудь.

— Фифа твоя приезжала, — сказала бабушка. — Бывшая. Утром, часов около девяти. Я на крыльце стояла, половик вытряхивала. Слышу, машина по нашей улице идёт, и по звуку понятно, что не почта и не Петрович на тракторе. У нас в такое время машин не бывает, откуда им взяться. Разве что Манька со своей палкой до магазина проковыляет и назад. Выглянула за калитку — стоит здоровенная чёрная машина и блестит так, что глазам больно. И вылезает из неё она. На каблуках. У нас же третьего дня дождь прошёл, грязь до щиколотки, а она в этих своих шпильках, ты подумай.

— Кто она, ба?

Спрашивал я зря. Ответ у меня сложился ещё на здоровенной чёрной машине, «моей фифе» и вопрос я задал только затем, чтобы ошибиться. Под ложечкой опять стянуло холодом, который я вёз с собой от самого дома.

— Да эта. Которую ты привозил тогда, летом. — Бабушка пожевала губами, вытаскивая имя, и вытащила. — Маргаритой назвалась. Рита. Она ещё у Маниных с козой фотографировалась, в белом платье. Коза ей подол жевать взялась, а она визжала так, что у меня чуть стёкла не полопались. Забыл, что ли?

Память Макса Викторова выдала мне то лето сама, без запроса. Белое платье, босоножки, угробленные в первые же полчаса, поднятый к небу телефон и восторги про настоящую русскую деревню, которых хватило минут на сорок. Потом она села в машину и дальше отбывала эту поездку как командировку — по часам, до вечернего выезда.

— Помню я её, ба. Ты рассказывай.

— Пустила я её в дом, Максимушка. — Она сказала это шёпотом, хотя дверь в сени была закрыта, а до ближайшего живого уха отсюда метров пятьдесят по прямой. — А что мне было делать? Стоит у калитки, глаза скорбные: Зинаида Павловна, вы меня помните? Помню, отвечаю. Заходите. Я ж не знала ещё, зачем она. Я, дура старая, в первую секунду подумала: вдруг с весточкой.

От кого весточка, она не сказала. Мы оба знали от кого. Весточка сидела напротив неё и остывала быстрее чая.

— Налила ей, усадила. Она вот сюда села, где ты сейчас. — Я удержался и не встал. — И начала. Про Максима. Мы, говорит, любили друг друга. Мы пожениться собирались, он мне почти сделал предложение. Я, говорит, до сих пор поверить не могу, просыпаюсь по ночам и не верю. Плакала. — Бабушка поджала губы. — Складно так плакала. Платочек беленький к глазам прикладывала. Только я, Гена, всю жизнь прожила и сухие глаза от мокрых отличу в любом театре. Голос мокрый, а глаза сухие. И вот ещё. Она пять раз сказала «любили». Я считала. Кто вправду любил, тот один раз скажет, и то не сразу, у того это слово в горле застревает. А у неё летело, как по написанному.

Я слушал, и мне делалось смешно и стыдно разом. Я с этой женщиной прожил три года. У меня теперь интерфейс, теги, вкусы на языке, целый бортовой компьютер. А бабушка разобрала её за один чай — по платочку и по счётчику на слово «любили». Три года, Максим Петрович. Три года — и пустой пони-баллон.

— Что она спрашивала? Она же не поплакать ехала в такую даль.

— Это уж точно. Поплакала и пошла кругами. Осторожненько. Не появлялся ли. Не звонил ли. Может, письмо было, открыточка, хоть через чужих людей. Может, деньги кто передавал. Ей, мол, сердце подсказывает, что он живой. Понимаешь? Сердце ей подсказывает.

— А ты?

— А я ей сказала: схоронила я внука. — Бабушка выпрямилась на стуле. — Без могилки схоронила, море не отдало. В церкви поминаю. И заплакала. Мне для этого и притворяться не надо — я как про море вслух, так у меня само…

Она осеклась и посмотрела в свою чашку.

— Поверила она тебе?

— А кто её знает. Она слушала, кивала, а сама всё мимо меня глядела. По углам, по стенам, на фотографии твои на комоде. В сени пошла «водички попить», а у самой глаза по вешалке. Чего она на вешалке искала, Ген?

— Куртку мужскую, — сказал я. — Сапоги. Бритву в умывальнике.

— Во-от. — Бабушка подняла палец. — Я это уже потом сообразила, когда она уехала. А сапоги твои резиновые я в чулан прибрала, от греха. И кружку твою со стола. Сама, никто не учил.

— Ты у меня главнее любой службы безопасности, бабуль.

— Дожили до похвал. — Она хотела усмехнуться, и у неё не вышло. — Ты слушай, я ж главного не сказала.

Она помолчала, собираясь с духом, и иглы в её фоне пошли гуще.

— Под конец она про суд заговорила. Идёт, говорит, суд. Максима будут признавать умершим — по закону, официально. Как признают, откроется наследство. А наследница у него одна. Вы, говорит, Зинаида Павловна. И тут она ко мне близко-близко так пересела, за руку взяла — рука холодная, как из погреба, — и говорит: к вам теперь пойдут люди. Сначала вежливые, с бумагами, будут просить отказ подписать. Вы, говорит, сразу ничего не подписывайте, вы сперва со мной посоветуйтесь. А потом могут прийти и невежливые. Наследство большое, а вы женщина одинокая, немолодая. Бывает, говорит, что наследники до наследства и не доживают. Я за вас переживаю. Вы мне почти родня.

Бабушка договорила и посмотрела на меня.

— Переживает она. За меня. — Голос у неё сел. — Ты мне одно скажи. Она ведь правду говорила? Про суд, про наследство, про людей этих?

Вот в этом и сидела вся дрянь. Я перебрал её пересказ слово за словом и не нашёл, к чему прицепиться. Суд шёл. Наследство откроется, стоит решению вступить в силу. И люди к одинокой наследнице придут непременно — я таких людей в прошлой жизни видел за работой, с фамилиями и с почасовой оплатой. Она не соврала старухе ни в одном слове. Она разложила правду так, чтобы правда работала страхом.

— Правду, бабуль, — сказал я. — Почти всю.

— Вот и я почуяла, что правду. Оттого и худо. Соврала бы — я б отмахнулась и забыла к обеду.

— Как уезжала она?

— А вот как. Встала, платьице оправила. Возьмите, говорит, мой номер. Появятся люди, вспомните что — мне первой позвоните, я помогу, у меня юристы. Бумажку оставила, сама написала. Обнять меня сунулась на прощание, да я в дверях удержалась: спасибо, мол, и без того. Водитель ей дверцу открывал, представляешь? Всё время у машины простоял, к дому даже не подошёл.

Бабушка достала из кармана фартука сложенную вчетверо бумажку и положила на клеёнку, брезгливо, двумя пальцами, как дохлую мышь. Одиннадцать цифр круглым уверенным почерком. Без имени. Я забрал бумажку себе. Кому и как она пригодится — вопрос отдельный, но такими вещами не разбрасываются.

Аналитик внутри меня уже развернул планшет и чертил. Пугать она приезжала довеском, заготовкой на будущий отказ от наследства. Главным делом она приезжала нюхать. Живой ли. Где-то у них там поверили, что я, возможно, дышу, и она поехала проверять единственный адрес, где живого Макса стали бы прятать или хотя бы вспоминать. И выбрала не чужую старуху из нотариального списка — выбрала дом, где её помнят, где нальют чаю, где можно сесть напротив и смотреть, дрогнет ли у хозяйки лицо на слове «живой».

И крышу она видела. Новую, зелёную, ладную крышу над домом бабки, у которой почти год как утонул единственный внук. Я эту крышу сам оплачивал и сам же ею любовался. Выходит, теперь и добрые дела надо делать с оглядкой — в прежней жизни я до такой мысли не доживал, в этой придется.

Бабушка покивала своим мыслям и вдруг заговорила совсем тихо: — Она тебя ищет, стало быть. Живого.

— Выходит, ищет.

— И до меня добралась. — Пауза. — Значит, и ещё кто доберётся.

Я не ответил. Врать ей я не мог, а правда была та же самая.

— Максимушка. — Она смотрела на меня, и я видел, что вопрос этот она несла с самого утра, как тот полный стакан. — Ты мне одно скажи. Она ведь с тобой там была? На островах этих. На воде.

— Была, бабуль.

— Рядом была? Когда с тобой… когда это всё…

— Рядом.

Бабушка смотрела на меня, и до неё доходило окончательно — то, о чём она, может, догадывалась и раньше, да держала от себя подальше, потому что жить с таким знанием трудно. Серость в её фоне провалилась куда-то вниз, иглы слились в сплошную ледяную сетку, и во рту у меня стало горько.

— А я ей чаю налила, — сказала она.

— Бабуль.

— Я ей, Максимушка, чаю налила. С вареньем Людкиным. — Она глядела уже мимо меня, в чашку с васильками. — Она вот тут сидела, где ты сейчас сидишь. За руку меня брала. А я ей чаю…

Она повторяла это третий раз. Я уже поднимался из-за стола, когда её повело вбок. Упасть она не упала — вцепилась в столешницу, и я успел, поддержал, обошёл стол, взял её за плечи. Маленькие птичьи плечи под кофтой тряслись мелкой дрожью.

— Так, бабуль. Сидим. Дышим. На меня смотри.

— Голова что-то… — Слова пошли у неё с расстановкой, по одному, как утром в трубке. — Ты форточку открой, душно у меня.

Форточка была открыта. Я дал ей воды, велел пить маленькими глотками, а сам пошёл к комоду. Тонометр лежал во втором ящике, в коробке, и поверх коробки — сложенная вчетверо, читаная-перечитаная инструкция. Руки у меня работали как чужие: манжету на левую, липучку плотно, трубку не перегнуть.

Тонометр пожужжал, сдулся и показал сто девяносто шесть на сто четыре.

Я молча переставил манжету на правую руку и померил ещё раз, потому что верить первой цифре не хотелось. Правая выдала сто девяносто один на сто два. Прибор не врал. Врать тут было некому, кроме меня.

— Сколько там? — спросила бабушка.

— Много, ба. Ты Микардис сегодня пила?

— Пила… — Она задумалась, и сама эта задумчивость была ответом. — Или нет. Утро такое вышло, всё из рук валилось. А после неё уж не до таблеток, я всё сидела тут, думала…

— Понятно. — Я присел перед ней на корточки и взял её руки в свои. Холодные были руки. Теперь и у неё — как из погреба. — Слушай меня. Собираемся и едем в клинику. В Тулу. Прямо сейчас.

— Да куда ехать-то. — Она даже попыталась выпрямиться. — Полежу, и пройдёт. Давление у всех, вся деревня с давлением живёт. В понедельник фельдшерица приедет, я ей скажусь.

— До понедельника два дня.

— И что ж, что два. Я, чай, не сахарная. У меня Маркиз некормленый останется. И что я там скажу, в клинике твоей? Приехала бабка с давлением? Засмеют и домой отправят.

Она перечисляла, а я слушал и видел: перечисляет она от страха. Больница для её поколения — место, откуда возвращаются не все, и торговалась она сейчас в первую очередь со своим страхом, я шёл довеском.

— Бабуль. — Я дождался, пока она посмотрит мне в глаза. — У меня на всём белом свете один родной человек. Один. Он сейчас сидит передо мной с давлением под двести и торгуется. А я переговорщик, бабуль. Я торговаться умею, я этим полжизни на хлеб зарабатывал. Этот раунд ты мне проиграешь. Собираемся.

Она смотрела на меня долго. Потом губы у неё дрогнули, и она махнула рукой: сдаюсь, мол, ирод, делай что хочешь.

— Кофту тогда достань. Синюю, в шифоньере. И платок другой подай, васильковый, в комоде сверху. В этом я растрёпа растрёпой, куда я в город такая.

— Вот это разговор, — сказал я и пошёл к шифоньеру.

* * *

Сборы заняли минут двадцать, из которых пятнадцать ушло на документы.

Паспорт с полисом, по бабушкиным сведениям, лежали «в комоде, в верхнем, где бельё». В верхнем нашлись открытки, моток шерсти, квитанции за свет, сколотые булавкой, и пузырёк корвалола. «Тогда в серванте, за посудой, я перекладывала». За посудой стояла жестянка из-под чая с пуговицами. Бабушка сидела на стуле, командовала направлениями и расстраивалась на себя, а я ходил по горнице челноком и уговаривал её не вставать.

Нашлись документы в шкатулке с серьгами, на дне, под парадным телефоном с одним контактом. Паспорт, пожелтевший полис сложен до мягкости. Вся её оборона хранилась в одном месте: связь со мной и бумаги на себя.

— Ну да, — сказала бабушка, увидев шкатулку. — Точно. Сама ж и убрала, чтоб всё вместе. Голова садовая.

— Голова у тебя нормальная. Система хранения: всё ценное в одну корзину.

Таблетки со стола я сгрёб в пакет скопом, вместе с коробкой, в которой она их держала, — в клинике разберутся, что она пьёт и чего не допивает. Туда же поехали тапочки, тёплый платок «на вечер, там же кондиционеры эти», очки и початый кулёк карамелек, который бабушка велела взять «врача угостить». Спорить я не стал. Врача так врача.

Маркиз слез со шкафа на середине сборов, оценил обстановку и принялся путаться под ногами с воплями. Я насыпал ему корма с горкой, налил две миски воды и выставил в сенях третью, про запас.

— Людке скажи, — велела бабушка, повязывая перед зеркалом васильковый платок. Узел ей не давался, руки не слушались, и я завязал его сам. — Она у Маниных с четверга гостит. Пусть кота покормит и цветы польёт. Ключ под крыльцом, она знает.

— Скажу. Номер Люды есть. Я и сам заеду, если что.

Я взял её под локоть, и мы пошли: через сени, где она мимоходом тронула рукой пустую вешалку, мимо грядки с клубникой. До калитки было метров тридцать. Шла она мелко, вцепившись в мой рукав, и на этих тридцати метрах я прочувствовал каждый её год.

Помог ей сесть в машину. Ремень она поискала рукой и не нашла. Я перегнулся и пристегнул её сам, и она не спорила и не командовала. Это молчание испугало меня хуже цифр на тонометре.

Я обошёл капот, сел, завёл двигатель. Дом смотрел на нас окнами, из-за занавески в горнице торчала рыжая наглая морда: Маркиз занял наблюдательный пост.

— Скоро вернёмся, — сказал я то ли коту, то ли ей, то ли себе.

— Вернёмся, — согласилась бабушка и сложила руки на пакете с тапочками, как складывают на коленях самое ценное.

Я развернулся на пятачке у калитки и повёл машину по грунтовке — теперь бережно, объезжая колдобины, полчаса назад брал напролом. Бабушка держала пакет обеими руками и смотрела в боковое окно на свой дом, пока он не скрылся за поворотом. Дальше пошли поля.

На асфальте я прибавил. Указатель на Тулу мелькнул синим, стрелка легла правее разрешённого, но спорить со мной в этой машине было некому.

Глава 8

В Тулу мы въехали в третьем часу.

Первый городской светофор поймал нас на длинном красном, и я полез в телефон. Бабушка сидела тихо, держала на коленях пакет с тапочками и смотрела в окно на пятиэтажки. За всю трассу она произнесла фраз пять, и все пять сводились к одному — веди, не отвлекайся, я в порядке. В порядке она не была, это мы оба понимали и вслух не обсуждали.

Поиск выдал десяток платных клиник с кардиологией. Сайты у всех одинаковые: белые халаты, улыбки в тридцать два зуба, «индивидуальный подход» жирным шрифтом. Витрину я пролистывал не читая и сразу открывал вкладку «Наши врачи». Вот там начиналась польза — фамилии, стаж, категория, где учились. В третьей по счёту клинике нашлась кардиолог Соломатина Вера Леонидовна, высшая категория, в профессии с девяносто восьмого года. Человек, который двадцать восемь лет слушает чужие сердца, повидал всё, что эти сердца умеют вытворять. Её я и выбрал.

По ходу дела я поймал себя за руку. Выбирал я быстро, по цифрам, срезая упаковку — этим же манером я в прошлой жизни отбирал аудиторов под сделку, от которой зависел завод на пять тысяч человек. Теперь главный тендер моей жизни назывался «куда везти бабушку». Растём, Геннадий Дмитриевич. Вверх ли — вопрос открытый, но растём.

Светофор мигнул зелёным. Бабушка молчала, и от этого молчания я давил газ сильнее, чем требовали знаки.

Звонил я с громкой связи, не съезжая с проспекта.

— Кадриоцентр, добрый день, — отозвался молодой заученный голос. — Чем могу помочь?

— Добрый день. Мне нужна запись к кардиологу на сегодня. К Соломатиной Вере Леонидовне.

— На сегодня, к сожалению, никак. Ближайшее окно — среда, десять сорок.

— Подскажите, как вас зовут?

— Ольга.

— Ольга, теперь послушайте меня, я коротко. Я везу к вам пожилую женщину, ей за семьдесят. Давление сто девяносто шесть на сто четыре. Мерил сам, дважды, на обеих руках, разница в пределах погрешности. Мы будем у вашего крыльца минут через десять. Запись мне не нужна, расписание я уважаю. Прошу одного: пусть на неё посмотрит любой дежурный врач. Дальше пусть решает он.

В трубке стало тихо. Потом заклацала клавиатура.

— Подъезжайте. У Веры Леонидовны как окошко будет — она спустится. Возьмите паспорт. Примет дежурный кардиолог.

— Уже везу. Спасибо, Ольга, вы очень помогли.

Я нажал отбой большим пальцем, не отрывая глаз от дороги, и только на следующем перекрёстке сообразил, каким голосом всё это проговорил. Голос был старый, из прежней жизни. Он звучал вежливо и негромко и не оставлял собеседнику развилок. Я разговаривал им с советами директоров, с людьми, чья подпись двигала суммы в девять нулей, и он ни разу меня не подвёл. Сегодня им пробили окно в четырнадцать тридцать у тульского кардиолога. Занятие для инструмента мелковатое, зато дело, ради которого он сегодня работал, было покрупнее всего, что я им делал раньше.

— Неловко-то как, — сказала бабушка, не поворачиваясь от окна. — Люди по записи сидят, ждут своей очереди. А мы поперёк, как начальство какое.

— Бабуль, у них дежурный для того и заведён. Его работа в этом и состоит: смотреть тех, кому до среды не дотерпеть. Да и клиника же платная. В районной сказали бы, что нужно скорую вызвать да и все. А приедет ли она — тот еще вопрос.

Она обдумывала это примерно километр, потом вздохнула и перехватила пакет с тапочками поудобнее.

— Уговорил. Переговорщик.

Лере я написал на последнем светофоре, пока держали красный: бабушке нехорошо, везу в Тулу к врачу, подробности потом. Телефон звякнул раньше, чем дали зелёный. «Держи в курсе. Жду». Расспросы она отложила на потом, потому что человек за рулём и с такой новостью в голове отвечать на вопросы всё равно не станет. Понимать это надо уметь, и она умела.

* * *

Клиника занимала первый этаж нового кирпичного дома. К дверям вёл пологий пандус с поручнем, а вывеску повесили синим по белому, без золота и вензелей, и это мне понравилось: заведения, которые тратятся на золото на фасаде, обычно экономят на врачах внутри. Я припарковался у входа, обошёл машину, открыл бабушке дверь и повёл её к крыльцу. Она держалась за мой рукав двумя руками.

В регистратуре нас ждали. Договор, согласия на всё подряд — бабушка подписывала медленно, выводя каждую букву, и всякий раз проверяла глазами, туда ли ставит. Ольга ждала и потом приняла документы без единого вопроса и этим окончательно закрепила за собой звание человека дня.

Дежурного ждать не пришлось, из холла нас забрали минуты через три.

Врач оказался молодым, лет тридцати, с аккуратной бородкой и спокойными руками. Померил сам: сто восемьдесят восемь на сто. Спросил, что она принимает. Я выложил пакет, в который дома сгрёб всю её аптеку, и отдельно назвал Микардис. Он кивнул своим мыслям, отметил что-то в планшете и выписал направления — кардиограмма, кровь из вены, УЗИ сердца и ещё что-то по мелочи. Предложил кресло на колёсиках. Бабушка посмотрела на кресло, и начала протестовать.

— Своими ногами дойду. Не хватало, чтоб меня катали, как тележку в магазине.

— Бабуль, идти далеко, тебе беречься нужно, а так сейчас санитар с ветерком доставит, а я буду тут, не далеко. Давай, усаживайся.

Она посмотрела на меня с укоризной, но потом кивнула и согласилась. Сил сопротивляться у нее небыло.

Её увезли по коридору, и началась моя любимая часть — ждать.

Народу в коридоре сидело немного, человек шесть, и почти каждый фонил ожиданием плохих новостей. Серая дымка, ледяные прожилки, у мужчины напротив по краю уже проступало мокрое железо. Чужих страхов мне сегодня хватало со своим в придачу. Я прикрылся, насколько умею, взял в автомате кофе и сорок минут изучал стаканчик, стенд «Профилактика инсульта» и собственные кроссовки в бахилах. Кофе, кстати, оказался приличный. Жизнь вообще любит подсовывать мелкие удобства в самые неподходящие моменты.

Бабушку между кабинетами выпускали в коридор, и она каждый раз находила, о чём переживать, кроме сердца.

— Халат казённый выдали, а у меня кофта своя, синяя, в пакете. Скажи им.

— Скажу.

— И карамельки в машине остались. Я ж врача угостить хотела, а сижу с пустыми руками, как побирушка.

— Принесу твои карамельки. Всё принесу.

Через несколько минут в коридор вышел терапевт с распечатками.

— Картина в целом возрастная, — сказал он, листая листы. — Гипертонический кризис на фоне сильного стресса. Она у вас перенесла что-то тяжёлое в последние дни?

— Перенесла.

— Вот и результат. Прокапаем, понаблюдаем денька три-четыре, подкорректируем терапию. В её возрасте, к сожалению, штатная история.

Я выдохнул. Три-четыре дня укладывались в голове легко, обозримо и почти хорошо. Я уже прикидывал, что в среду привезу ей домашний халат и черешни с рынка, — и тут в конце коридора появилась Соломатина. Шла она быстро, с распечаткой в руке, и походка у неё была рабочая, без светских скоростей. Хорошие новости так не носят.

Вера Леонидовна, как гласил бейджик, оказалась невысокой сухощавой женщиной за пятьдесят, очки подняты на волосы. Она поздоровалась, глянула на терапевта, и того сдуло.

— Вы внук?

— Внук.

— Пойдёмте, присядем.

Мы сели у окна. Она положила распечатку на колено и разгладила её ладонью, выигрывая себе секунду.

— Скажу осторожно, потому что пугать вас незачем, а врать тем более. На плёнке есть изменения, которые мне не нравятся. Кровь тоже не идеальная. Сложите это с давлением под двести — получается состояние, которое мы называем предынфарктным. Это ещё не инфаркт. Это его прихожая. Домой я её не отпущу. Минимум десять дней у нас: капельницы, монитор, полный покой. Дальше будем смотреть.

Терапевт со своими «тремя-четырьмя деньками» успел подарить мне целую спокойную среду с черешней. Соломатина забрала подарок обратно за десять секунд. Холод из пятницы вернулся на место под рёбра, и я отметил, что выдыхать сегодня начал рановато. Планировщик из меня в эти дни работал так себе.

— Понял вас. Одноместная палата есть?

— Есть, с окном в парк.

— Берём. Лечащим врачом будете вы?

— Я.

— Что привезти? Лекарства, бельё — назовите список, к вечеру всё будет.

— Ничего не нужно. — Она впервые улыбнулась. — У нас всё своё, до тапочек. Привозите ей настроение, вот его в нашей аптеке нет. И то, лучше даже не завтра, а в воскресенье.

— Тогда просьба. — Я продиктовал номер. — Пусть мне звонят. Сегодня вечером, как она устроится, и дальше хотя бы два раза в день. Любые новости, хорошие тоже. В любое время суток.

— Дежурная сестра будет звонить. — Она вбила номер в телефон и подняла на меня глаза. — И вы сами выдохните. Привезли вовремя, а это в нашем деле половина успеха.

На ресепшене мне посчитали десять дней с палатой. Сумма вышла серьёзная, и я заплатил её с лёгким сердцем. Редкое сочетание, надо запомнить.

* * *

Палата бабушке досталась на третьем этаже, окном на старые тополя. Она сидела на кровати поверх одеяла, уже в своей синей кофте — казённый халат она отвоевала обратно в пакет ещё на этапе УЗИ. Васильковый платок лежал на тумбочке рядом с очками, наготове.

— Ну всё, езжай, — велела она. — Расселся. Тебе пилить два часа с лишним, а время вон какое.

— Пять минут посижу.

— Пять минут, и всё. — Она помолчала, глядя на тополя. — Маркиза не забудь покормить. Цветы полей. Герань особенно, она сохнет мигом.

— Бабуль. Кот, герань, огурцы. Всё запомнил. В воскресенье приедем с Лерой, привезём, чего закажешь.

— С Лерой? — Она выпрямилась, и в голосе появилась жизнь. — Вот это дело. Только скажи ей, пусть не готовит ничего, у неё работа. А то знаю я вас.

— Скажу.

Бабушка почти улыбнулась.

Карамельки я ей принёс перед самым уходом — сходил на парковку и вернулся. Кулёк она приняла обеими руками и сразу успокоилась: теперь было чем угощать медицину.

В её матрицу я так и не посмотрел. Мог — расстояние позволяло, Барон остался дома. Я не стал. Что живёт у человека под спокойным лицом в первый больничный вечер, я догадывался без всякой подсветки. Ей сейчас требовался внук, который скажет «до воскресенья» и выйдет, ничего не уронив. Такого внука я и изображал до самого лифта, а в лифте перестал.

* * *

Домой я добрался в десятом часу. Барон встретил меня в прихожей первым, ткнулся лбом в колено и провёл в кухню, как конвоир. Рядом с ним интерфейс погас до белой тишины, и Леру я видел обычными глазами: усталую, собранную, с чашкой остывшего чая. Ей хватило одного взгляда на меня.

— Ужин греть?

— Грей. Поужинаешь со мной?

— Конечно. Ждала тебя.

Я рассказал всё по порядку. Утренний звонок и четыре слова в трубке. Гостевую чашку со следом помады. Тонометр с его цифрами, дорогу, Соломатину, десять дней. Лера слушала молча и вопросы приберегала, только чай у неё остыл окончательно.

— Так, подожди. — Она отставила чашку. — Что за женщина к ней приезжала?

— Бывшая невеста Викторова. Того бизнесмена, который утонул. Я рассказывал.

— Помню я, что рассказывал. — Она нахмурилась. — Это которая с ним была там, на островах?

— Она.

— И что ей понадобилось от Зинаиды Павловны через почти год?

— Суд идёт, Викторова признают умершим. Признают — откроется наследство, а наследница у него одна. Вот и приехала прощупать почву. Наговорила пожилой женщине про людей, которые придут с бумагами, велела ничего не подписывать и звонить ей. Заботливая.

— И после этой заботы у бабушки двести давления. — Лера встала, прошлась до окна и обратно. Пальцы её на ходу крутили чайную ложку, и ложка мелькала, как спица. — Знаешь, я в бизнесе всякое видела. Но приехать к одинокому пожилому человеку, напеть про наследство и уехать на каблуках — это отдельный жанр.

— Бабушка её, между прочим, раскусила за один чай.

— Умница она. — Лера села обратно. — Ладно, эмоции в сторону, ей от них не полегчает. Рассказывай по делу: куда положили, кто её ведёт?

— Частная клиника недалеко от центра. Ведёт Соломатина Вера Леонидовна, кардиолог, в профессии с девяносто восьмого года. Я её и выбирал, ещё на подъезде к Туле, по стажу выбирал, а не по картинкам на сайте. Палата одноместная, окно в парк. И я договорился, чтобы дежурная сестра звонила мне как минимум два раза в день в любое время, если что-то пойдёт не так.

— Оплатил?

— Да целиком, все десять дней вместе с палатой.

Лера кивнула и посидела молча, глядя мимо меня в тёмное окно. Ложка в её пальцах наконец успокоилась.

— Тогда следующий вопрос, и он у меня главный. Что ей туда нужно по-человечески? Не по медицинской части, а просто — чем ей там себя занимать десять дней подряд.

— Врач сказала, у них всё своё, вплоть до тапочек. Просила привозить настроение, его в аптеке не выдают.

— Вот настроение — это уже по моей части. — Она положила ложку на стол и взялась за телефон, набирая себе заметку большим пальцем. — В воскресенье еду с тобой, и тут даже не начинай.

— Я и не собирался. Наоборот даже.

— Сварю бульон, нормальный, на кости, потому что больничную еду я себе представляю.

— Лер, ничего не нужно, там частная клиника, кормят хорошо.

Она задумалась.

— Тогда кружку возьмём человеческую, а то у них там или пластик, или эмаль щербатая. Что она любит из сладкого?

— «Коровку». Только приготовься заранее: она обязательно ворчать будет, что ты зря возилась и что у неё всё есть.

— Пусть ворчит на здоровье, я не обижусь. Завтра «Коровку» купить нужно будет.

Она подвинула ко мне тарелку, разогретую уже по второму разу, и подпёрла щёку ладонью.

— Слушай, у меня мысль. Выпишут её — давай заберём сюда. Комната внизу пустует, там и санузел рядом, и лестница не нужна. Пожила бы у нас, окрепла, откормили бы её по-человечески. Я совершенно серьёзно предлагаю.

Я положил вилку. Отвечать надо было честно, а честный ответ у меня был готов ещё до конца её фразы.

— Не поедет она, Лер. Её из Дубков можно вывезти разве что вместе с домом и огородом, а Маркиза придётся везти отдельным рейсом. Я её сегодня в больницу уговаривал минут двадцать, а это, между прочим, десять дней, а не переезд навсегда. Дом её и держит на свете. Забери её оттуда — и через неделю она завянет хуже своей герани.

— Понимаю. — Она вздохнула. — Значит, будем ездить к дому. Ешь, остыло уже дважды.

В одиннадцатом часу позвонила дежурная сестра: устроилась, поужинала, давление сто шестьдесят два, снижаем плавно, сейчас спит. Я сказал спасибо, положил телефон экраном вниз и впервые за день поел по-человечески.

* * *

В субботу без пяти восемь у ворот коротко посигналила «Газель».

Толян сидел за рулём в рабочей куртке, у окна Мишка, а между ними Никита — зажатый с двух сторон и по этому поводу очень серьёзный. В кузове лежали сваренные секции, стянутые ремнями, поверх них мои отобранные доски и ящик с крепежом.

— Принимай технику. — Толян спрыгнул с подножки и потянулся. — Ехали, между прочим, с образовательной программой. Мишка всю дорогу объяснял Никите, как надо обращаться с инструментом. Никита всю дорогу молчал. Я считаю, педагогика состоялась.

— Он не молчал, он вникал, — сказал деловито Мишка.

— Вникал он. Ты бы себя послушал со стороны, я чуть в кювет не ушёл от твоих лекций.

Разгружали вчетвером. Секции из профильной трубы весили немало, и углы врезались в ладони даже через перчатки. Никита хватался за самый тяжёлый край раньше всех — зарабатывал место в бригаде. Точку под вольер мы разметили заранее, в дальнем углу двора между сосной и забором. Тень туда приходит после полудня.

Барон принял в стройке живейшее участие. Обнюхал персонально каждую доску, одобрил ящик с саморезами, а потом улёгся точно на натянутый разметочный шнур. Я его сдвинул. Он перешёл и лёг на рулетку. Чутьё на самое нужное место у этого пса инженерное, хоть в отдел планирования бери.

— Слушай, а он в курсе вообще, что это ему строят? — спросил Мишка, доставая рулетку из-под собачьего бока.

— Он в курсе, что происходит интересное, — сказал я. — Остальное узнает при заселении.

— Да всё он понимает, — Толян распустил ремни на секциях. — Он у нас технический надзор. Палыч наш дворовый. Палыч, правда, рулетку не прячет.

Ямы под стойки прошли садовым буром, Никита докапывал и трамбовал. На первой же секции случился спор про уровень.

— Да ровно стоит. — Мишка отступил на шаг и прищурился. — По глазу видно.

— По глазу у него видно. — Толян приложил уровень, и пузырёк уехал к краю. — Вот твой глаз, любуйся. По глазу будешь дома полки вешать. А тут объект, и заказчик вон лежит, приёмку никто не отменял.

— Так он же не пожалуется.

— Он не пожалуется, он не заселится. И будешь потом шефу объяснять, почему Барон апартаменты стороной обходит.

Стойку переставили. Я работал и большей частью молчал. Руки жили здесь, держали щиты, подавали ключи и придерживали доски под рез, а голова сидела в Туле, в палате с тополями, и возвращалась только на команды «держи» и «подай». Толян это, разумеется, заметил ещё на разгрузке. Расспрашивать не стал, зато с утра держал меня в работе плотно, будто у него в блокноте была расписана моя занятость по минутам.

— Держи вот тут и не отпускай, — говорил он, подсовывая мне очередной щит. — Отпустишь — придавит обоих, а мне потом бумаги оформлять.

Около одиннадцати позвонила дежурная сестра: Зинаида Павловна под наблюдением, спала хорошо, давление сто пятьдесят два на девяносто, капаем по схеме. Я поблагодарил и постоял с телефоном у забора чуть дольше, чем требовал разговор. Сосны шумели, за спиной визжал шуруповёрт.

Толян слышал мой разговор, но снова ничего не сказал.

Только к обеду выдал мне под персональную ответственность самый кривой участок настила, где доски приходилось подгонять по месту, и я час занимался исключительно миллиметрами. Умнее любой психотерапии, и главное — бесплатно.

Обедали во дворе, у мангала. Крылья с вечера замариновала Лера, еще до моего приезда, невзирая на мой героический план накормить бригаду бутербродами, и мне осталось их только не сжечь. Справился на четвёрку с минусом: два крайних вышли угольками, и я списал их в невозвратные потери, пока никто не видел.

Лера вынесла хлеб, овощи, кувшин лимонада и стопку салфеток, посидела с нами полчаса. Оглядела стройплощадку с видом приёмщика от инвестора.

— Отдельный вход, настил из дерева, вид на сосны, — перечислила она. — У меня знакомая в Москве студию снимает хуже этого, и не жалуется. Ген, а ты уверен, что собаку туда пускать надо? Может, сразу на аренду выставим.

— Он платить будет охраной, — сказал Толян.

Никита при Лере ел аккуратно, держал локти по стойке смирно и отвечал полными предложениями. За весь обед сказал слов двадцать, из них половина «спасибо».

— Завтра на рассвете на Оку, — объявил Толян чуть позже, обгладывая крыло. — Телефон выключаю с вечера, предупреждаю официально. Сломается что — чините сами, я на связи с лещами.

— А если лещи не клюнут? — спросил Мишка.

— Тогда я на связи с термосом. Тоже уважаемый собеседник.

К семи вечера вольер стоял: настил из сороковки, глухие щиты с ветреной стороны, сетка на солнечную. Толян лично подёргал каждую доску и удовлетворенно кивнул.

Барона запустили внутрь всем составом приёмной комиссии. Он обошёл периметр, обнюхал углы, потоптался, посмотрел на нас сквозь сетку. Потом вышел и лёг у крыльца, к людям.

— Логично, — сказал Толян. — Я бы тоже так. Жилплощадь принял, прописываться отказался.

Вечером сестра позвонила второй раз: сто сорок два на восемьдесят восемь, поужинала, ворчала на кашу.

— Ворчала — это как понимать? — спросил я.

— Как хороший знак, — сестра засмеялась. — Пока пациент ругает кашу, пациент идёт на поправку. Проверено поколениями.

Спина у меня к ночи гудела честным рабочим гудом, и это было лучшее моё ощущение за последние два дня.

Глава 9

Выехали мы в воскресенье в начале десятого. Лера везла банку бульона, укутанную в полотенце, пакет «Коровки», кружку в горошек и журнал с кроссвордами — «нормальную кружку, человеческую, а больничные я знаю». По дороге она выспрашивала подробности: какой этаж, что видно из окна, как зовут врача, строгая ли. Я отвечал и отмечал про себя, что дорога до Тулы у меня вторая за три дня, а едется совсем иначе. В пятницу я гнал и торговался со временем. Сегодня мы ехали в гости.

Бабушка ждала нас при параде. Васильковый платок повязан по-праздничному, кровать заправлена, сама на стуле у окна, спина прямая. Лицо ожило, и глядела она в полную силу.

Я позволил себе один короткий взгляд в её матрицу, только проверить. Ледяные иглы ушли. Серая дымка осталась, но истончилась до паутинки, и сквозь неё тёк навстречу нам ясный тёплый янтарь. На языке стало сладко. Дальше я смотрел обычными глазами — на сегодня мне хватало.

— Сто тридцать восемь утром, — доложила она вместо здравствуйте. — Врач сказал, динамика. Слово-то какое. У нас раньше говорили «полегчало».

Лера достала банку, ещё тёплую, и налила бульон в привезённую кружку. Бабушка попробовала и замолчала на две ложки.

— С душой варено, — вынесла она вердикт. — Кто учил?

— Никто. — Лера села рядом. — Сама, по наитию.

— Врёшь, поди. По наитию так не выходит. — Бабушка отпила ещё. — Ладно. Ты мне вот что скажи, дочка. Огурцы солить умеешь?

— Не умею.

— Вот. — Она подняла указательный палец. — А у меня рассол особый, со смородиновым листом, меня свекровь учила. Передать некому было.

— Передавайте, — сказала Лера. — Я запомню.

Дальше они минут двадцать разговаривали про рассол, про хлопок, про Наманган и про то, почему магазинные огурцы «пластмассовые». Перебивали друг друга и взмахивали руками. Я сидел на подоконнике тихо, меня не спрашивали, и лучшего места на это воскресенье у меня не нашлось бы при всём желании.

Из этих двух женщин одна знала обо мне всё, вплоть до дна Индийского океана, и ради второй звала меня Геной. Вторая любила меня, не зная главного. Обе при этом на полном серьёзе спорили о смородиновом листе, и спор этот был лучшим, что я слышал за неделю.

Отдельным пунктом я отметил другое. За весь час бабушка ни разу не запнулась на моём имени. Гена — и точка, без пауз, без косых взглядов, хотя в палате сидел человек, от которого прятали главную тайну этой семьи. Конспиратор из неё вышел покрепче меня. А ведь её никто не учил, даже курса молодого бойца не читали.

Пожаловаться она, впрочем, успела по всем статьям: на капельницу, под которой «лежи час, руку не согни, весь потолок выучила», на кашу, в которой соли жалеют, будто она по талонам, на медбрата-мальчика, которому «уроки делать, а он мне про режим», и заодно на телевизор, где всё время чужой сериал, а управление голосом и она не знает как переключить на другой канал. Я слушал и кивал. Ругается — живёт.

А потом дошло до главного, и голос у неё поменялся.

— Огурцы же там. — Она приподнялась на стуле. — Они ж ждать не будут. Два дня — и перерастут, вымахают с валенок размером, кому такие нужны. И герань. Маркизу то кушать положили, да и мышей он наловит, голодным не останется, а грядки сами за собой не поухаживают. Пропадёт огород, пока я тут потолок изучаю.

— Значит так. — Я дождался, пока она посмотрит на меня. — Мы сейчас от тебя поедем и заедем в Дубки. Всё польём, огурцы соберём, герань напоим. Прямо сегодня.

— Правда, что ль? — Она глянула на Леру, ища подтверждения у серьёзного человека.

— Правда, — сказала Лера. — У нас и планов других нет.

— Крюк ведь…

— Какой там крюк. Полчаса.

Бабушка помолчала для приличия секунды три и перешла на командный тон. Лейка за бочкой. Воду брать из бочки, она дождевая, отстоянная, колодезной холодной не поливать, погубишь всё. Огурцы снимать подряд, какие с палец и больше, сетка на гвозде в сенях. Маркизу горой не сыпать, а то морда в дверь не пролезет.

— В среду приеду один, — сказал я на прощание. — Чего привезти?

— Халат мой домашний, в шифоньере на второй полке. Очки запасные в комоде. И это… — Она замялась. — Соломатиной спасибо скажи от меня. Строгая, а карамельку взяла.

* * *

По грунтовке до Дубков я полз со скоростью пешехода, объезжая колдобины. Подвеска ещё помнила пятницу и имела право на претензии.

Маркиз вылетел из-под крыльца, стоило мне открыть калитку, и закружил у Лериных ног рыжими восьмёрками. В сенях стояли три миски, пустые, вода осталась только в одной.

Лера нашла в сенях свои резиновые сапоги и переобулась и пошла в огород. Я сходил к машине и вернулся в дом с прибором размером с ладонь. Детектор жучков я купил ещё зимой, когда проверял «Шкоду», и с тех пор он жил у меня в багажнике под запаской, тихий и ни разу больше не пригодившийся. Сегодня у него нашлась работа.

Логика была простая, и она мне не нравилась. Марго просидела в этой горнице час. В сени она выходила одна, «водички попить», и бабушка своими глазами видела, как её взгляд ходил по вешалке. Минуты без присмотра у неё были. Приезжала она нюхать, тут спору нет, но люди её выучки одним делом за поездку не ограничиваются: раз уж всё равно сидишь в чужом доме и осталась одна без присмотра, почему не спрятать жучок.

Детектор я включил и подождал, пока он прогреется. Штука размером с пачку сигарет, с антенной-хлыстиком и линейкой из шести светодиодов вдоль корпуса. Работает она грубо, ловит в своём диапазоне любые волны, от закладки до микроволновки, и вся точность зависит от того, насколько медленно ты водишь антенной. Я выкрутил чувствительность до предела и пошёл по горнице от двери, против часовой стрелки.

Начал с розеток. Потом отжал плечом от стены комод, чтобы добраться до плинтуса, и чуть не надорвался: за сорок лет он набился бельём до состояния сейфа. Снял по одной все фотографии в рамках, на которые она так старательно смотрела, и проверил каждую с изнанки, где картонка держится на гнутых гвоздиках. Опустился на колени и повёл антенной под столешницей, прошёл всю нижнюю плоскость и перекладины между ножками. Стул, на котором она сидела, перевернул и ощупал сиденье снизу, каждый шуруп пальцами. Дольше всего провозился на подоконнике: там между горшками и рамой у бабушки живёт целое хозяйство из спичечных коробков и катушек, а в таком хозяйстве спрятать можно что угодно.

Светодиоды не загорались. У телевизора один всё-таки моргнул, коротко, и меня повело так, что я задел плечом сервант, и посуда внутри звякнула. Я простоял над шкалой секунд десять, глядя на погасший огонёк. Потом обошёл телевизор и выдернул из-под него старый удлинитель. Наводка. Сердце после этого ещё минуты три колотилось вдвое чаще положенного и никаких доводов не слушало.

Сени я прошёл тем же порядком: вешалка, полка над умывальником, лавка у входа и щель между лавкой и стеной, куда рука пролезала с трудом.

В какой-то момент я поймал своё отражение в стекле серванта. Взрослый мужик посреди деревенской горницы водит рукой с прибором над головой, будто ловит единственную палку связи. Дима со своего бугра оценил бы, мы бы с ним поняли друг друга без слов. В окно было видно Леру на грядках, спиной ко мне, и заготовленная отговорка про проверку проводки мне так и не понадобилась.

Дом оказался чистый весь, от печки до сеней. Я вытащил из детектора батарейку, убрал его в карман и наконец выдохнул как следует, до самого дна. Приезжала смотреть и слушать, оставлять ничего не стала. Значит, пока верит бабушкиным сухим глазам больше, чем своему «сердце подсказывает». Пусть верит подольше.

Был и второй вывод, потише. Наёмный специалист, которого посылают в такой дом, без закладки не уезжает: ему потом отчитываться железом, слова к отчёту не подошьёшь. Закладки нет. Выходит, либо она ездила сама, никому не докладываясь, либо тех, кто её отправил, интересовала чистая психология: лица, паузы, дрогнет ли у старухи голос на слове «живой». Первый вариант нравился мне больше, только выбирать никто не предлагал.

Дальше я таскал воду. Лейка вмещала десять литров, грядки просили все сорок, и к четвёртой ходке от бочки мышцы напомнили, что вчера я строил вольер. Герань напоили отдельно, из ковшика, по инструкции.

Огурцов набрали полное ведро и ещё пакет сверху.

Мы закрыли дом. Я запер дверь, положил ключ на место под крыльцом и постоял немного. Дом стоял исправный: крыша зелёная, герань полита, кот на довольствии, огород собран. Хозяйку здесь ждали, и ждать, надеюсь, оставалось недолго.

— Салат вечером сделаю, — сказала Лера, пристраивая ведро в ногах у переднего сиденья. — Помидоры только купить и сметану.

Маркиз проводил нас до калитки и занял пост на крыльце — рыжим столбиком, по стойке «смирно». Я выехал на грунтовку и ещё раз посмотрел на него в зеркало.

* * *

Помидоры мы купили на трассе, у пожилой женщины с ведром и весами-безменом. Сметану взяли в магазине у поворота на посёлок, и в седьмом часу мы наконец въехали в свои ворота.

Барон ждал нас с внутренней стороны и провёл церемонию встречи по полному протоколу: обнюхал Леру, обнюхал меня, потом ведро с огурцами и отдельно пакет с помидорами.

Лера реквизировала мой фартук с «Диагностом», завязала его на себе в два оборота и раздала указания.

— Мой давай. — Мне вручили огурцы и кивнули на раковину. — Только по-человечески мой, с хвостиками разберись.

— Я вообще-то тут шеф-повар. Плов для узбекской делегации готовил, между прочим, если помнишь.

— Плов был в прошлой жизни. В этой ты моешь огурцы.

Знала бы она, насколько точно попала. Я засмеялся, открутил воду и занялся хвостиками.

Барон занял пост между холодильником и столом, откуда просматривались оба стратегических направления. Лера резала помидоры и грызла огурец, и хрустел он так, что пёс всякий раз вскидывал голову.

— Вот теперь я понимаю Зинаиду Павловну, — сказала она с набитым ртом. — Про пластмассу. Это же вообще другой продукт. Слушай, а давай огород заведем? Маленький. Грядки две.

— Можем. Только учти, огород — это как сервис. Открыть легко, закрыть невозможно. А вообще тогда лучше тепличку.

Лера всерьез задумалась.

Я домывал огурцы и чувствовал, как из меня выходят трое суток разом — от пятничной трассы до сегодняшней палаты. Плечи опустились на положенное им место, затылок перестал тянуть. Рядом с Бароном стояла белая тишина, в мойке шумела вода, за окном досыхал длинный июльский вечер. Я успел подумать, что таким и должно быть воскресенье, если делать его по уму.

Затишья этого хватило до девятого часа.

Телефон зазвонил, когда Лера домешивала сметану. На экране стояло «Ройтман». Я вытер руки и посмотрел на имя секунды две, прежде чем ответить. Каждый раз, когда Герман Аркадьевич беспокоил меня в выходной, после его звонков я подолгу не мог заснуть.

Я вышел с телефоном на террасу.

— Геннадий, добрый вечер. С воскресеньем поздравлять не буду, я вам его сейчас подпорчу. Хотя нет, вру, начну с новости, которая вам понравится. Наш общий знакомый в пятницу вечером подал заявление.

— Какой именно? У меня их развелось.

— Справедливое замечание. Дроздов. Складывает депутатские полномочия. Заявление уже в горсовете, завтра ему дадут ход. Официальная формулировка — состояние здоровья и необходимость посвятить себя семье.

— Семье, — повторил я. — Которая уехала от него с детьми и чемоданами.

— Формулировку сочинял, видимо, Мещеряков, а он в этом жанре мастер, ему за такие абзацы деньги платят. Правда в подобных бумагах не ночует, вы же понимаете. Суть в другом: мандата больше нет. А мандат, Геннадий, был последней крышей над этим человеком. Депутата трогать хлопотно — статус, согласования, лишний шум. С гражданином Дроздовым разговаривать будут уже без реверансов.

Я стоял на террасе и пробовал новость на вкус. Вкус был правильный. Статья Анны Игоревны с её шестью эпизодами и четырьмя сотнями тысяч просмотров, арест активов, мировое соглашение, теперь мандат — костяшки ложились одна за другой, в том порядке, в каком мы их и расставляли.

— Это закономерный итог, — сказал я. — После публикации и ареста вопрос был только в сроках.

— Я бы тоже так сформулировал. — Ройтман выдержал паузу, и в трубке скрипнуло его кресло. — И открыл бы себе что-нибудь игристое. Открыть мешает вторая новость, ради которой я, собственно, и порчу вам воскресенье. За последние двое суток прокуратура запросила из района старое дело о пожаре. О вашем пожаре, Геннадий. «Гена-Сервис».

Рука сама нашла перила, и я на них оперся. Пожар — это Лёха. Обгоревшая подсобка, закрытый гроб, Оля с Тёмой на руках у кладбищенской ограды и моё обещание, сказанное над плитой вполголоса. Об этом деле я думал так часто, что научился думать о нём коротко.

— Точно подняли? — спросил я, не веря услышанному.

— Точно, мне с канцелярии шепнули. Отказной материал по факту возгорания. Формально там до сих пор значится короткое замыкание. Затребовали всё: материалы проверки, пожарно-техническую экспертизу, отказное постановление, опросные листы. Полный комплект.

— Это как-то связывают с текущими эпизодами?

— В том и дело, что нет. Ни финансовую часть, ни развод никто не тронул. Из всей биографии Олега Константиновича кого-то заинтересовал один-единственный эпизод — ваш пожар. И вот деталь, ради которой я звоню в воскресенье, а не жду понедельника. Запрос пришёл сверху вниз. Область затребовала у района, коротко, со сроком в неделю. Понимаете разницу? Следователь на месте копает год, потом ещё полтора его бумаги ползут по инстанциям с сопроводиловками и напоминаниями, и до области доезжает хорошо если каждая третья. Здесь движение обратное. Из области спустили короткое «предоставить», и районные сейчас, в воскресенье, вместо шашлыков сшивают для кого-то дело. Такие бумаги сами не рождаются, Геннадий. Их заказывают.

— И кто заказал?

— Понятия не имею. Причём заметьте, неделю назад я бы себе такого ответа не позволил: у меня в этой области знакомых больше, чем родственников. Сегодня я успел позвонить двоим. Оба вежливо перевели разговор на рыбалку. — В трубке размеренно постукивало: дужка очков по столешнице, я не раз видел этот его жест в кабинете на Тверской. — Вы мне по этому пожару все, что было предоставили. Кое-что я нашел сам, мы сложили все это в отдельную папку, которую спрятали в сейф. Хотел выложить всё на стол в момент, который выберу сам. А теперь на мою подготовку заехал чужой кран и ворочает плиты, не спросив прораба. Вот эта чужая скорость меня и смущает. Человек, который так торопится, работает по собственному расписанию, и мы с вами в этом расписании пока не значимся.

— Я помню вашу формулу. Про незнакомцев и счёт.

— Рад, что прижилась, дарил от души. Тогда сложите всё, что у нас накопилось. Кто-то одним звонком снял осаду с вашей журналистки. Через пару дней у прокуратуры прорезалась прыть по Дроздову, которой я не заказывал. А сегодня выясняется, что этот же кто-то листает дело о пожаре почти двухлетней давности. Везения такой плотности за десять дней не бывает, а подписи нет ни под одним событием. Незнакомец играет всерьёз, Геннадий, и счёт у него, я полагаю, уже печатается. Отдыхайте, пока дают.

Он отключился, а я остался на террасе с тёплым телефоном в руке.

Сосны стояли тихие, от мангала ещё тянуло вчерашним дымком. Я перебрал фамилии, которые дотягивались до областной прокуратуры, и не скалдывалось. Кого бы я не примерял, никто не подходил целиком. Три случайности за десять дней складывались в одну фамилию, и фамилии этой я не знал. Сыщик из меня вечером воскресенья был, прямо скажем, неважный.

А ещё я поймал себя на чувстве, в котором пришлось разбираться отдельно. Радость по поводу пожара мне полагалась чистая: дело, ради которого я носил в себе кладбищенское обещание, сдвинулось с мёртвой точки. Радость шла, но шла с песком. Этот долг я собирался взыскать сам — своими руками, через Ройтмана, по своему графику, глядя Дроздову в глаза. Теперь его гасил кто-то посторонний, не спросив меня и не представившись. И я ни секунды не верил, что делается это из любви к справедливости.

— Гена! — позвала из кухни Лера. — Всё стынет. Ну, то есть салат не стынет, но ты понял.

Я вернулся в дом. Барон встретил меня в дверях.

— Всё в порядке? — Лера поставила салатницу в центр стола и посмотрела на меня внимательно. — Четверть часа на террасе, лицо министерское.

— Дроздов сложил мандат. Официально — здоровье и семья.

— Ого. — Она села напротив и подняла бровь. — Это же твоя победа, если я правильно считаю. Что-то ты не празднуешь.

— Праздную. — Я взял вилку. — Просто празднуют обычно то, что закончил сам. А тут доигрывают за меня, и я пока не понял кто.

— Захочешь — расскажешь. — Она пододвинула мне миску первой. — Ешь давай. Твоя бабушка спросит, оценил ли ты огурцы, и врать ей я не буду.

Салат из бабушкиных огурцов со сметаной оказался лучшим, что я ел за неделю. Огурцы хрустели на весь первый этаж, воскресенье честно дотягивало последние часы, а я ел и слушал Леру и никак не мог отвязаться от простой мысли. Где-то есть человек, который за десять дней сделал три хода и взялся закрывать мои старые долги. Долги закрывались, это чистая правда. Оставалось выяснить, в какой валюте он выставит мне счёт.

Глава 10

Понедельник в «Диагносте» начался со спора о белом цвете.

Гриша и Саня стояли у свежевыкрашенного борта «Газели» под переносной лампой и не сходились в оттенке. Со стороны это выглядело как консилиум: двое в масках, сдвинутых на лоб, наклоняются к борту, отходят, снова наклоняются.

— Ярче она, — говорил Саня, поворачивая лампу. — На полтона, но ярче. Заказчик постоит рядом с кабиной и увидит.

— Свежая краска всегда ярче. — Гриша даже не наклонялся, он стоял со своим стаканом чая, по-хозяйски. — Неделю отстоится и сядет в цвет. Я это «сядет» за двадцать лет видел раз пятьсот.

— А если не сядет?

— Тогда заполируем переход, делов на час. Но она сядет. Спорим на обед?

Толян в спор не лез, стоял рядом со мной и наблюдал с интересом болельщика.

— Пусть ругаются, — сказал он вполголоса. — Когда маляры ругаются про полтона, это здоровый организм. Плохо, когда им всё равно.

Хуже всех пришлось «Газели» от Палыча. Тот появился со своим фонариком, обошёл машину кругом, потом кряхтя улёгся на чистый картон и посветил под нижнюю кромку борта.

— Тут, — объявил он снизу. — Волосок. Под лаком.

— Палыч, туда клиент в жизни не заглянет, — взмолился Саня. — Туда чтобы посмотреть, надо лечь, как ты.

— А я вот лёг. — Палыч выбрался, отряхнул колени и посмотрел на Саню поверх очков. — И клиент лечь может. Деньги он платил стоя, а претензии имеет право предъявлять из любого положения.

Крыть было нечем. Волосок убрали, кромку переполировали, и Палыч расписался в своём журнале — он завёл себе журнал приёмки и вёл его с таким лицом, будто принимал мосты.

Мишка с Никитой работали на мойке, в паузах Дима забирал их к себе на шиномонтаж — к обеду у него стояла очередь из трёх машин. Никита уже оброс короткими рабочими словами и перестал вздрагивать, когда его окликали.

Серёга был под «Вестой» с гудящим ступичным.

Оля приехала к обеду — с ноутбуком, папкой распечаток и штативом в чехле. По понедельникам она снимала для соцсетей сервиса короткие ролики: у неё был план на месяц вперёд, расписанный лучше, чем мои поставки. Мы сели в конторке разбирать её таблицу — охваты у поста про Никиту всё ещё держались первой строчкой, и Оля хотела продолжение, «только не сладкое, сладкому не верят».

На середине разговора её телефон дзынькнул. Она глянула мельком, потом ещё раз, уже не мельком. И молча повернула экран ко мне.

Городской паблик, срочная плашка. «Депутат горсовета Олег Дроздов объявил о сложении полномочий. Причина — состояние здоровья».

Для меня это новостью не было, я держал лицо честно удивлённым. Оля понесла телефон в боксы, и через минуту новость покатилась по сервису, как монтировка по бетону.

— Додавили! — Серега вылез из под «Весты». — Нет, ну додавили же!

— Дожали, — согласился Толян и вытер руки не спеша, растягивая удовольствие. — Не мы одни давили, по всей видимости. Но и мы толкали.

— Пусть в таксисты идёт, — подал голос Серёга. — Хотя нет. Таксистов жалко.

Дима просто свистнул, длинно и с переливом, как свистят вслед красивому финту.

Фон над двором поднялся золотистый, с оранжевыми сполохами толяновского удовлетворения, у Сереги искры летели, как от болгарки. И в этом общем празднике стояла одна тёмная прорубь. Оля улыбалась вместе со всеми, кивала, даже что-то отвечала Толе. А фонило от неё сапфиром — глубоким, холодным, с той океанской толщей, из которой не доносится звука. На языке у меня стало солоно.

Для двора Дроздов был гадом, которого наконец додавили. Для неё — человеком, из-за которого Тёма растёт без отца.

Она подошла к своей машине и стояла не открывая дверь. Я выждал полминуты и вышел следом.

— Оль.

— Всё нормально, Ген. — Она стояла у уже открытой двери и не оборачивалась. — Правда нормально. Сейчас вернусь.

— Я не тороплю.

Она закрыла дверь, повернулась. Улыбку она уже сняла, и без улыбки лицо у неё было спокойнее.

— Чему они радуются, я понимаю. Он всех давил, теперь его. Справедливо же. — Она посмотрела мимо меня, на ворота бокса. — Только мандат — это бумажка, Ген. Лёшу не бумажка убила. Скажи мне одно, честно. Это куда-то дальше идёт или на бумажке всё и кончится?

— Идёт. — Врать ей я не стал бы даже из милосердия. — Подняли старое дело. О пожаре. Настоящее, то, где «замыкание» написали.

Она молчала долго, секунд десять. Сапфир в её фоне не посветлел, но по нему прошла тонкая серебряная нить, твёрдая, как спица.

— Тогда я подожду радоваться. Сколько нужно подожду. — Она поправила сумку на плече. — Мне ведь не для себя, ты понимаешь. Тёма вырастет и спросит. Про папу спросит и про того, из-за кого. И мне надо, чтобы было что ответить. Не «замялось», не «откупился». Ответ чтобы был.

— Будет ответ, Оль.

— Ну и хорошо. — Она кивнула коротко, по-деловому, как расписалась. — Пошли. У меня по плану Палыч с журналом, я из него звезду сделаю. Фактура — мечта.

Праздник во дворе покатился дальше и к вечеру докатился бы до чая с тортом, если бы Толян не разогнал всех по местам. Я в празднике не участвовал. У меня в кармане с утра лежало сообщение от Ройтмана: «Буду в арбитраже до четырёх. Подъезжайте, есть что показать. Кофе здесь не берите, я предупредил».

* * *

Кофе я, конечно, взял.

Буфет на первом этаже арбитражного суда выдавал его из машины в тонких пластиковых стаканах, обжигающих пальцы, и на вкус это была юридическая волокита в жидком виде. Ройтман посмотрел на мой стакан с сожалением врача, к которому пациент пришёл слишком поздно.

— Я же предупреждал.

— Хотел составить собственное мнение.

— Составили? Вот так же люди приходят ко мне после того, как сами составили договор. — Он положил на столик папку и открыл на закладке. — Смотрите, Геннадий. Это перечень того, что прокуратура вытребовала по пожару. Мне его добыли, не спрашивайте как.

Лист был казённый, со штампом, и читал я его медленно. Первоначальное заключение пожарных с места. Фототаблицы. Материалы по электропроводке — схемы, акты замеров, справка энергосбыта. Объяснения, отобранные почти два года назад. И пятым пунктом, аккуратной строчкой: сведения о лицах, посещавших ИП Петрова Г. Д. в период, предшествовавший возгоранию.

На пятом пункте я перечитал дважды. Лица, посещавшие. За месяц до пожара ко мне в гараж приходил Семён — с кожанкой, с золотой цепью и с предложением Олега Константиновича, от которого я отказался. Об этом визите знали я, сам Семён и те, кому он докладывал.

— Обратите внимание на структуру запроса, — сказал Ройтман, забирая лист. — Это уже не инерция статьи вашей Анны Игоревны. После статьи проверяют то, что в статье написано: финансы, давление, эпизоды с потерпевшими. А здесь человек читал материал дела и указал пальцем в конкретное место. В проводку, которая якобы замкнула. В людей, которые приходили перед пожаром. Так запрашивают, когда версию уже выбрали и собирают под неё обвязку.

— И кто способен так указать?

— Список короткий, я его перебирал всю субботу. — Ройтман загнул палец. — Орлов? Ресурс у него есть, мотива нет: он своё с Дроздова уже получил, активы под арестом ему даже удобны, и он занят «ВентИнвестом» по самые бывшие погоны. Ваша журналистка? Мотив есть, ресурса нет: областная прокуратура по звонку из редакции «Ока-инфо» не шевелится, уж простите. Остаётся контур, который я вслух называть не люблю. Государственный. Там умеют и указывать пальцем, и не подписываться.

Я держал стакан с остывающей волокитой и молчал. В государственном контуре у меня был ровно один знакомый, и этому знакомому я своими руками носил папки. Правда, папки были про другого человека и про другие дела. Связки не хватало — между тем, что я отдал Захарову, и старым пожаром в промзоне не прослеживалось ни одного мостика. Вслух я фамилию не сказал. Туман имеет то преимущество, что в нём не видно, куда ты смотришь.

— Герман Аркадьевич, тогда и у меня к вам просьба. Достаньте копию моего собственного объяснения. Того, двухлетнего.

Ройтман оторвался от папки и посмотрел на меня поверх очков.

— Поясните ход мысли. Обычно человек всё-таки помнит, что рассказывал следователю про свой сгоревший гараж.

— Обычно да. — Стакан я поставил на подоконник, потому что держать его дальше стало невозможно. — Я в те дни Лёху хоронил. Между пожаром и этим объяснением прошло четверо суток, и все четверо я помню кусками. Общий смысл в голове есть. А спрашивать меня будут по буквам, и первое же расхождение мне зачтут.

Правды в этом было ровно половина, и половина честная. Объяснение в районном кабинете подписывал не я. Его подписывал настоящий Геннадий Петров, за полгода до того, как я въехал в эту жизнь, — человек, только что похоронивший друга и потерявший дело. Что он там наговорил и на чём поставил подпись, доставшаяся мне память хранила обрывками, как хранит она телефон бывшей жены и не хранит имя следователя. Идти на новый допрос, не зная собственных показаний, я не собирался.

— Достану, это дело нескольких дней. — Ройтман достал из внутреннего кармана бумажный ежедневник, ту самую вещь, из-за которой я подозреваю его в тайной любви к девяностым, и записал строчку. — И вы правы, что беспокоитесь заранее. Вести вас будут по бумаге той давности, а не по тому, что вы вспомните в кабинете. Люди искренне помнят иначе, чем записано, и объяснять это следователю приходится долго.

Он закрыл ежедневник, но убирать не стал, придержал в руке.

— Теперь встречное поручение. Раз уж мы с вами оба смотрим в один туман, давайте разметим его хотя бы по времени. Узнайте у вашей журналистки, когда именно позвонили её редактору. Не день, а час. Я выясню, когда спустили добро по Дроздову, с той же точностью. Если между двумя этими звонками окажется меньше суток, у нас появится последовательность, а с последовательностью уже можно работать: она сужает круг до людей, у которых была причина делать оба дела подряд. Займёмся календарём, Геннадий. Работа скучная, зато никого не надо просить об одолжении.

Из здания суда я вышел в четвёртом часу и первым делом опустил в машине все стёкла: за день «Киа» нагрелась так, что руль обжигал ладони. Анну я набрал, не трогаясь с парковки, и слушал гудки, подставив локоть сквозняку.

— Геннадий! — обрадовалась она. — Я как раз собиралась вам звонить.

— Это к добру?

— Пока не решила. Говорите первым, у вас голос деловой.

— Мне нужна одна дата. Звонок вашему Вите, после которого он сказал «спи спокойно, вопрос снят». Меня интересует не день даже, а час.

В трубке стало тихо. Анна Игоревна умела слышать не только то, что ей говорят.

— Час, — повторила она. — Геннадий, я вам напомню, что журналистикой занимаюсь много лет. Время звонка спрашивают, когда выстраивают цепочку. Значит, у вас есть второе событие, к которому вы этот звонок примеряете.

— У меня есть догадка и никаких оснований ею с вами делиться, пока она не подтвердилась.

— Отвратительный ответ. — Она помолчала. — Ладно, ищу. Я после того воскресенья завела отдельный файл, назвала «странности», и всё туда сношу. Секунду, тут у меня хронология…

Я слышал, как она щёлкает мышью и вполголоса разговаривает сама с собой. Где-то у неё за спиной работал телевизор и хлопнула дверь.

— Есть. Витя позвонил мне в двадцать два сорок, это точно, у меня номер и длительность в журнале вызовов. Про свой разговор он сказал, что тот был «только что», и я тогда переспросила, потому что удивилась времени. Минут за двадцать до его звонка, значит. Около десяти вечера. Он ещё уточнил, что стоял на балконе, потому что жена с дочкой смотрели финал какого-то шоу и его из комнаты выставили. Записали? А теперь скажите мне, что случилось.

— Пока ничего. Собираю календарь.

— Календарь он собирает. — Анна хмыкнула. — Геннадий. Когда соберёте — я первая.

— Вы первая. Сразу после меня.

Ройтман отписался в восьмом часу, коротко: «По вашему вопросу: понедельник, первая половина дня. Точнее не дают».

* * *

Дома было пусто — Лера застряла в Москве с логистами, обещала приехать к десяти. Барон вышел встречать, проводил меня до террасы и лёг рядом, положив голову на лапы. В ящике уличного стола я достал старый блокнот Леры, выдрал чистый лист, нашёл в том же ящике ручку, попробовал её на уголке — ручка не писала. Пришлось идти в дом за второй. Фонарь над мангалом я всё-таки включил, и минуты через две вокруг него собралась вся мошкара посёлка, так что писал я под живым шевелящимся абажуром.

Посередине листа я вывел одно слово: «КТО?»

Дальше пошли даты, и выяснилось, что помню я их лучше, чем собственный график на неделю. Суббота, статья Анны, четыреста тысяч просмотров к вечеру. Воскресенье, двадцать два двадцать, Витя выходит с телефоном на балкон, и осада с редакции снимается за один разговор. Утро понедельника, где-то до обеда: кому-то в прокуратуре сказали раскручивать Дроздова активно, и дело, пролежавшее под сукном, поехало. Пятница, область требует у района отказной материал по пожару, срок неделя.

Промежуток между вторым и третьим я посчитал дважды, потому что первому разу не поверил. Двенадцать часов. Человек вечером закрыл вопрос с редактором, лёг спать, приехал утром на работу и взялся за следующий пункт. Такую манеру я знал изнутри, у меня в прошлой жизни бывали дни ровно этого фасона: до обеда банк, после обеда реестр, вечером домой с ощущением закрытой недели.

Юрист развалил бы мой листок одним зевком, улик тут не было ни на грош. Зато было чужое расписание, написанное моей собственной рукой на бумаге в клетку. Составлял его человек с ясной головой и коротким списком дел, и четвёртым пунктом в списке стоял пожар, в котором задохнулся Лёха.

Отступив от столбика на палец, я написал фамилию, про которую даже думать не хотел.

«Захаров?»

Написал и просидел над этими восемью буквами с вопросительным знаком дольше, чем над всем остальным листом. Дотягивался он вполне: и по служебному весу, и по манере работать так, что под сделанным не остаётся ни подписи, ни голоса в трубке. Мотив тоже собирался, если постараться: пожар ломает Дроздова, сломанный Дроздов… на сколько я помню, у Захарова был свой интерес по дроздову. Или если не у него, то у людей с кем он работал — он говорил об этом. Ему пожар нужен не ради меня и не ради Лёхи. Пожар — это отмычка. Я в этой схеме проходил не потерпевшим, а полезным обстоятельством.

Гипотеза стояла минуты две, потом я сам нашёл в ней дыру: Захаров велел мне не лезть между ним и его интересом. Человек, который планирует такую комбинацию, не отгоняет от неё единственного потерпевшего — он его готовит. Меня никто не готовил. Или готовил так хорошо, что я не заметил.

Сыщик из меня со вчерашнего вечера лучше не стал. Зато решение вызрело окончательно, и оно было простое. Ждать, пока безымянный благодетель сам выставит счёт, я не буду. Счёт, который тебе выставляют внезапно, всегда дороже. Я найду владельца руки раньше — по датам, по бумагам, по моему старому объяснению, по списку людей, которые знали про пожар достаточно, чтобы указать пальцем. Список этот сам по себе улика: он очень короткий.

Лист я сжёг над мангалом, покрутив в пальцах, чтобы догорел до конца. Барон следил за огоньком с растущим интересом и заметно расстроился, когда выяснилось, что мясо к огню не прилагается.

— В другой раз, — пообещал я ему. — С шашлыком.

Ворота пискнули в одиннадцатом часу — Лера вернулась, усталая, голодная и злая.

* * *

В десятом часу вечера на четырнадцатом этаже офисного здания на юго-западе Москвы горело одно окно. Охранник на ресепшене знал это окно наизусть: департамент урегулирования убытков, крайний кабинет, Ракитин. Уходил он последним всегда, по вторникам и пятницам — предпоследним, потому что по вторникам и пятницам дольше сидела бухгалтерия.

Кабинет у Ракитина был голый. Ни грамот, ни фотографий, ни сувенирного хлама, который заводится у людей сам собой, как пыль. Стол, лампа, два лотка. В левом лотке лежало то, что он ещё не прочитал. В правом — то, по чему уже стояли вопросы. Стопка в правом лотке всегда была тоньше: вопросы Ракитин формулировал скупо.

В двадцать один ноль-ноль телефон на столе тихо зажужжал. На экране стояло одно слово: «вода». Ракитин выпил полстакана, посмотрел на минеральные разводы на стекле, протёр стакан салфеткой и вернулся к папке с наклейкой «В-14».

До мальдивского этапа биографии Викторова он добрался сегодня к вечеру, на одиннадцатый день его работы. Предыдущие десять дней ушли на московскую часть: договоры, полис, дополнительное соглашение двадцать третьего года, командировки, пропуска на парковку. Пропуска сошлись с командировками день в день, подписи на дополнительном соглашении экспертиза признала подлинными, и вопросы с тридцать первого по тридцать девятый Ракитин закрыл, проведя по каждому аккуратную горизонтальную линию. Карандашную. Ручкой на рабочих файлах он не писал никогда: ручка придаёт записи вес, которого запись ещё не заработала.

Слово «убийство» в его рабочих листах не встречалось ни разу за двенадцать лет службы. Слова такого рода он оставлял прокурорам и сценаристам. Сам он работал с несоответствиями: брал документ, выписывал, что документ утверждает, и смотрел, кто это подтвердил. Три колонки. Больше для его работы не требовалось ничего, кроме времени, а время у него было.

Теперь перед ним лежала мальдивская стопка. Договор на приобретение яхты «Афродита». Маршрутный лист: атолл Баа, три дня стоянки. Счета дайв-оператора. Акт о происшествии, составленный по местной форме, с переводом. Объяснение капитана. Объяснение дайв-гида. Объяснение спутницы застрахованного — на этом листе Ракитин задержался ровно настолько, чтобы выписать в таблицу: в день погружения оставалась на борту, причина — головная боль. Подтверждено: ею же.

Дальше шли бумаги дайв-оператора, и среди них — чек-лист предвыходной проверки. Форма стандартная, две колонки галочек. Комплект номер один, застрахованного: основной баллон — заправлен, проверен. Регулятор — проверен. Октопус — проверен. Аварийный баллон ноль восемь литра — заправлен, проверен. Комплект номер два, спутницы: те же галочки, вся колонка.

Ракитин перевернул страницу и взял опись, составленную местной полицией при осмотре яхты через восемь часов после объявления тревоги. Читал он её со скоростью человека, которому некуда торопиться, и на четвёртой странице остановился.

В описи значился комплект номер два — он так и остался на борту, спутница в воду не пошла. Основной баллон: давление двести бар. И следующей строкой: баллон аварийный, ноль восемь литра, давление — отсутствует.

Ракитин отложил опись. Снова придвинул чек-лист. В чек-листе аварийный баллон второго комплекта проходил как заправленный и проверенный, галочка стояла на месте, ровная, как все остальные.

Само по себе это не значило ничего, и Ракитин первым делом записал в таблицу оба невинных объяснения, потому что порядок требовал начинать с невинных. Журнал могли заполнить автоматически, целой колонкой, не глядя — так делают в сезон, когда выходов по шесть в день. Сотрудник мог перепутать баллоны при сборке комплектов. Пустой мог уйти в воду, заправленный — остаться на палубе.

Он записал и третье. Если пустой баллон ушёл в воду, то ушёл он на поясе человека, который с погружения не вернулся.

Потом Ракитин посмотрел на нижнее поле чек-листа. Там была графа «проверку произвёл». В графе стояла подпись — короткий росчерк без расшифровки. Ракитин поднёс лист к лампе. Росчерк не совпадал ни с подписью капитана, ни с подписью гида: те расписались на своих объяснениях, и образцы лежали тут же. Чья это подпись, из копии понять было нельзя.

На полях, напротив строки про аварийный баллон, Ракитин поставил два вопросительных знака. Не восклицательных — восклицательными он не пользовался. Затем открыл лист вопросов и дописал две строки своим мелким ровным почерком.

Вопрос сорок семь: кто физически комплектовал и проверял снаряжение обоих комплектов в день погружения.

Вопрос сорок восемь: оригинал чек-листа и компрессорный журнал заправки за указанные сутки.

Служебную записку на международный запрос он составил за одиннадцать минут: через партнёрскую сюрвейерскую компанию в Мале, со ссылкой на договор об обмене информацией, срок — четыре недели, при необходимости продлить. Перечитал, исправил одно слово. Распечатал, подписал — вот здесь уже ручкой, потому что служебная записка вес имела.

Потом он собрал мальдивскую стопку, выровнял её постукиванием о стол и убрал в папку «В-14». В правом верхнем углу папки, рядом с наклейкой, Ракитин поставил карандашом маленький треугольник. Треугольник в его системе означал: не делегировать, работать одному. За двенадцать лет этот значок появлялся у него на папках четыре раза.

Он погасил лампу, и окно на четырнадцатом этаже стало тёмным, как все остальные.

Глава 11

Заказ выпал удачный: от ресторана на Пятницкой до улицы Ореховая в Чепелево — чуть не доезжая Чехова, крюк получался не большой. Я встал у бордюра под знаком, включил аварийку и приготовился ждать. Из ресторанов выходят долго: люди уже попрощались внутри, потом прощаются в гардеробе, потом ещё раз на крыльце.

Евгений вышел минуты через четыре, в костюме и с распущенным на два пальца галстуком. В руке он нёс подарочный пакет, откуда торчала коробка коньяка с бантом. Открыл заднюю дверь, сел, продиктовал адрес, хотя все это и так было в приложении, и первую минуту молчал, улыбаясь чему-то своему за окном.

Фон я снял ещё через лобовое, пока он шёл к машине. Золотой, с крупными пузырьками, которые поднимались снизу и лопались у самой границы ореола. На языке у меня встала карамель, плотная, с горчинкой хорошего кофе. Так фонят люди, у которых сегодня получилось.

Лет ему было под сорок. Ботинки дорогие, давно не чищенные, глаза человека, который последний месяц спал часов по шесть. На безымянном пальце сидело кольцо, и он всё время крутил его большим пальцем, не замечая за собой этой привычки.

— Можно музыку, любую, — сказал он. — Сегодня можно всё.

— Праздник?

— Контракт подписали. — Он откинулся на спинку, чтобы фраза прозвучала как следует. — Восемь месяцев вели. Два раза он у нас разваливался, один раз я его лично из мусорки доставал, ездил к ним в область и уговаривал. А сегодня всё, подписи и печати.

Он выдохнул так, будто держал эти восемь месяцев в лёгких и вот наконец выпустил.

— Восемь месяцев, вы понимаете?

Понимал я его хорошо, даже слишком: в прошлой жизни такие вечера случались у меня по несколько раз в год. Мы выехали на Симферопольку, он повозился с телефоном, поднёс к уху. И я услышал, как начинается семейный разговор человека в лучший его день.

— Кать. Кать, слышишь меня? Подписали мы! Ну «Волгу», какую ещё, я тебе восемь месяцев про неё… — Он засмеялся, и золотое вокруг него качнулось теплом. — Да! Сегодня! Прикинь, в последний момент их юрист опять…

Он не договорил. С той стороны в трубку вошёл детский плач — даже мне было слышно, надрывный, температурный, на одной ноте.

— А скажи им потише? Я не слышу ничего… Что значит «весь день так»? Кать, я тебе главное говорю, а ты… — Пауза. Пузырьки начали гаснуть, по одному, как лампочки на гирлянде. — Какие свечи? От чего свечи?.. Так у него тридцать девять или тридцать восемь и пять?.. Откуда я знаю, какие детские, они там разные все… Хорошо. Напиши название. Напиши, говорю, название, я в аптеку заеду. Всё. Еду.

Он нажал отбой и с полминуты молчал. Потом сказал — в окно, не мне:

— Восемь месяцев. Восемь месяцев — и на тебе — свечи.

Фон его к этому моменту было не узнать. Поверх погасшего золота всплыла ржавая крошка, колючая, с запахом железа перед грозой. Под ней лежал серый мазут усталости, укатанный, многолетний. А в самой глубине, на дне, я увидел то, чего он в себе, похоже, не видел: вязкую болотную зелень и рядом с ней — тонкую ледяную иглу. Вина и страх. У человека, который только что подписал контракт своей жизни.

Лезть к нему сразу было бы глупо. Я включил правый поворотник, пропустил фуру и заговорил о деле:

— Аптеку где будем искать? В Чепелево круглосуточная есть или по трассе поищем?

— Да откуда я знаю. — Он ответил резко, почти зло. — Я в этой аптеке был… давно я в ней был.

Я промолчал. Через полминуты он сказал уже другим голосом:

— Извините. Это не вам.

— Да я понял, что не мне.

Он посмотрел на меня в зеркало, проверяя, не обиделся ли. Я не обиделся, и ржавчина у него по краю чуть осела. Люди раскрываются не тогда, когда их расспрашивают, а тогда, когда их не осудили за резкое слово.

— Младшему сколько? — спросил я.

— Полтора. А как вы…

— Свечи. В полтора года ещё свечи, в пять уже сироп из ложки. — Я перестроился правее, высматривая заправку с вывеской. — По трассе за Климовском есть круглосуточная, при заправке. Возьмете свечи и сироп на день, они по действующему разные, можно чередовать.

— Ага. — Он вытащил телефон, открыл заметки и записал. Записывал он всерьёз, как на совещании. — Слушайте, а вы откуда всё это?

— Наслушался. Я в этой машине за смену собираю столько семейной жизни, сколько человек за десять лет не проживает.

Он хмыкнул и убрал телефон. Молчал минуты три, глядя в окно на подмосковные ангары. А потом заговорил сам, и я понял, что зацепка сработала: разговор про свечи оказался ниточкой, за которую он себя же и вытянул.

— Слушайте, а объясните мне тогда как человек, который, как вы выразились, «столько собираете». Я реально не понимаю, что я делаю не так. Честно, не понимаю.

— Попробую. Рассказывайте.

— Я работаю. Я реально работаю, не в танчики на работе играю. Квартиру закрыли в прошлом году, ипотеку — досрочно, четыре года вместо пятнадцати. Катя не работает, сидит с детьми, у нас двое: Соньке пять почти, Лёвке полтора. Я прихожу домой в девять. В коридоре лего. Я на него наступаю в темноте, потому что свет включать нельзя, дети спят. И я молчу, заметьте. Неделю молчу. Две молчу. Потом один раз наступаю на этот трактор и говорю — можно убирать игрушки вечером? Один раз говорю! И всё, я тиран. Я не ценю. А чего я не ценю? Я прихожу — бардак, дети орут, жена уставшая от чего-то. От чего, я извиняюсь? Я вон целый день — то совещания, то дедлайны, то начальнику что-то нужно и все срочно… я вечером приезжаю — я же не ору.

Он говорил и заводился, ржавая крошка крутилась гуще. А болото на дне при слове «уставшая от чего-то» толкнулось вверх, и я его засёк. Он сам слышал, что говорит чужими словами. Где-то внутри сидел парень, которому за эти слова было стыдно, но снаружи рулил другой.

— Мать моя вон говорит: разбаловалась твоя Катя. Мы, говорит, троих поднимали, стиральных машин не было, отцы к детям вообще не подходили — и ничего, все живые. Она Кате это тоже говорит, по телефону. Потом Катя со мной сутки не разговаривает. А я-то при чём? Я вообще на работе был, когда они созванивались!

— А вы что маме сказали?

— А что я ей скажу? Это ж мать. Ей шестьдесят восемь. Я между ними как посылка на почте. Одна отправила, вторая принимать не хочет, а я лежу и жду, пока они там между собой разберутся.

— Слушайте, а можно я вам вопрос задам? Дурацкий такой.

— Задавайте, — разрешил он.

— Что Катя любит?

Он открыл рот, чтобы ответить, — сразу, бодро, как отвечают на лёгкий вопрос в конце трудного совещания.

— Ну как. Катя любит… — И запнулся.

Пауза вышла длинная. Секунд восемь.

— Кофе она любит, — сказал он наконец. — С корицей. Она сама себе делает по утрам.

— А кроме кофе?

Он молчал, и по фону было видно, как он честно ищет. Роется. Не находит.

— Раньше рисовала, — сказал он совсем тихо. — Акварелью. У неё в кладовке коробка лежит, там краски эти в тюбиках, бумага. Она в институте на архитектурном училась, я её на дне рождения у общих знакомых увидел, она там всем шаржи рисовала на салфетках. Всех рассмешила. — Он потёр лоб. — Я про эту коробку пять лет не вспоминал. Она с Сонькиных родов не доставала ни разу.

— А когда вы её последний раз слышали, как она смеётся?

И вот тут я его сломал. Не специально, но сломал. Он открыл рот и не ответил ничего. Ледяная игла на дне поднялась вверх и прошила весь его фон снизу доверху, до самого верхнего слоя, и на языке у меня встал холодный металл.

— Не помню, — сказал он.

За эстакадой поток разредился, я перестал перестраиваться и убрал руку с рычага. Евгений замолчал надолго, минут на пять. Я его не трогал: человек, который выговорился в злость, обычно после этого говорит вторую половину, настоящую, и торопить тут нечего.

— Знаете, что меня добило? — сказал он наконец, и голос у него сел. — Позавчера дело было. Сонька в комнате об угол стола стукнулась. Я в двух шагах стоял, руку протянуть. И она мимо меня, на кухню, к Кате. Не оббежала даже, а прямо по моим ногам пробежала, я в проходе стоял. Я сначала не понял, а потом до меня дошло, что она ко мне не то что не бежит. Она меня не видит. Я мебель, которую не замечают.

Он подышал в стекло, потёр запотевший круг ребром ладони.

— И вот сегодня, когда подписали. Я же Кате не первой позвонил. — Он вытащил телефон и уставился в него, как в список. — Партнёру набрал прямо из переговорки, ещё бумаги со стола не убрали. Потом шефу. Матери отзвонился, похвастался. В ресторан звонил, бронь подтверждал. Кате — вот сейчас, из вашей машины. Двенадцатым номером, если по журналу вызовов считать.

Телефон он убрал во внутренний карман и там придержал рукой, будто тот мог сбежать.

— А ещё я в офисе сижу до девяти, когда можно спокойно уехать в семь. Сам сижу, меня никто не держит. Придумываю себе дела, письма перечитываю. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Там ко мне по имени-отчеству и в переговорку зовут посоветоваться. Понимаете?

— Понимаю. Я такого человека знал близко. Он тоже сначала сидел до девяти, потом до одиннадцати, а потом ему стало проще ночевать в кабинете, чем ехать домой. Никто не заметил разницы.

— И чем кончилось?

— Плохо кончилось. Утонул. — Я убавил климат-контроль, в салоне стало чуть душновато. — Евгений, можно я вам скажу пару вещей? Вы сегодня всё равно уже никуда не спешите, а я в этой машине на самом деле наслушался столько семейных историй, что мне впору кандидатскую защищать.

— Валяйте. Хуже, чем есть, вы не сделаете.

— Первое. Про свечи. Вы обиделись, что она вам про свечи вместо поздравлений. А вы разверните. У неё ребёнок с температурой тридцать девять, она сутки одна с двумя, и когда ей понадобилась помощь — она позвонила не своей матери, не соседке, не в аптечную доставку. Она попросила вас. В семьях это называется «ты нужен». Только сказано это языком поручения, потому что другого языка у человека, который сутки один с больным младенцем, к вечеру не остаётся. Фанфары вам сегодня уже сыграли — партнёр, шеф и официанты. А нужны вы одному человеку, и этот человек попросил свечи.

Он молчал. Ржавая крошка сбавила обороты.

— Второе. Вы благодарности хотите. Нормально хотите, законно, я бы на вашем месте тоже хотел. Только вы же переговорщик, восемь месяцев сделку вели. Вспомните: в переговорах кто первый делает шаг навстречу?

— Тот, у кого позиция сильнее, — сказал он машинально и тут же поднял глаза.

— Вот. Благодарность — та же механика. Вы ждёте, что вам первому заплатят, и она ждёт того же. Два человека стоят с пустыми кассами и требуют друг у друга выручку. Начните платить первым, у вас позиция сильнее: вас сегодня уже похвалили четыре человека, а её — ни один. И платите за конкретное, а не общими словами. Не «спасибо за всё», а «спасибо, что Сонька в пять лет читает» и «спасибо, что Лёвка спокойный вырос, я знаю, чего это стоило». Восемь месяцев вы дома только ночевали, а дом при этом стоял. Он же не сам стоял. Это её контракт был, параллельный вашему, только без банкета в конце и без премии.

— Она же не работает, — сказал он, но уже без уверенности, по инерции.

— Давайте посчитаем, вы же цифры любите. Няня на двоих детей, полный день, — это сколько сейчас?

— Тысяч сто двадцать, — сказал он неохотно. — По меркам Москвы, конечно.

— С вашими требованиями больше, вы человек взыскательный, я по ботинкам вижу. Дальше. Ночная няня отдельным тарифом, у вас младший ночью встаёт. Повар. Уборка дважды в неделю. Логистика — сады, врачи, кружки. И управляющий всем этим хозяйством, который ничего не забывает и держит график. Складывайте.

Он молчал и, я видел, складывал. Дошёл до итога и складывать перестал.

— Больше, чем я приношу, — сказал он глухо.

— Примерно столько же. И заметьте: вашу смену видно в банковском приложении, а её — нигде. За невидимую работу даже спасибо приходится выпрашивать, и от этого она бесит вдвойне. Обоих бесит, заметьте, вас тоже. Вам же противно, что вас считают тираном за трактор в коридоре.

— Противно, — согласился он.

— Тогда третье, и это главное. Вы всё время говорите «я помогаю». Забудьте это слово.

— В смысле? Я как раз мало помогаю, я и говорю…

— Помощь — это когда есть хозяин работы и есть подручный. Хозяин держит всё в голове, а подручный выполняет по команде. Вы подручный, Евгений. Вы вымыли посуду, погуляли с Сонькой, съездили в аптеку — молодец. А кто помнит, что Лёвке в августе прививка? Что Соньке обувь стала мала и в сад нужна сменка? Что у воспитательницы день рождения и все скидываются? Что в четверг педиатр, а в пятницу утренник и нужен костюм зайца?

— Катя, — буркнул он.

— Катя. И это не руки устают, а голова. Женщина к вечеру выжата не оттого, что кастрюли тяжёлые. Она выжата оттого, что двадцать четыре часа в сутки держит в голове расписание, в котором живут ещё три человека, и ошибиться нельзя ни в одном пункте, потому что за ошибку отвечает ребёнок. Вы такое состояние знаете. Восемь месяцев по «Волге» — вы ведь и ночью про неё думали?

— Думал, — сказал он. — Просыпался в четыре и думал.

— Вот это оно и есть. Только у вас проект кончился и вам вручили коньяк с бантом. А у неё проект — пока дети не вырастут и без бантов. Поэтому не помогайте. Заберите себе кусок целиком и держите его в голове сами. Купание и укладывание вечером. Или медицина: врачи, прививки, аптечка, вот эти самые свечи по возрасту. Или сад, полностью, вместе с чатом родителей, ну там вы взвоете, конечно. Одно дело, но ваше, чтобы Катя про него вообще не вспоминала. Через месяц вы обнаружите неожиданную вещь.

— Какую?

— Что дети к вам пошли. Ребёнок идёт не к тому, кто добрый, а к тому, кто рядом каждый вечер в одно и то же время. Сонька перелезла через ваши ноги не потому, что вы плохой отец. Просто утешает у вас в доме мама, это её штатная функция. Заберите себе вечер — через месяц она будет перелезать через мамины ноги к вам.

Он смотрел в окно. Болотная зелень на дне у него шевелилась, поднималась, и это было хорошо: вина, которая поднялась наверх, перестаёт разъедать изнутри.

— А орут они почему при мне? — спросил он уже другим голосом, без прокурорского. — Вот это объясните. Без меня, Катя говорит, тише.

— Потому что добывают вас. Ребёнок шумит в ту сторону, где его не слышат, это надёжно, как гидравлика. Вы для них — человек, который появляется в девять и хочет тишины. Они не знают, какой вы, и проверяют на громкость. Плохое внимание для ребёнка лучше никакого, это в них зашито до всякого воспитания.

— Красиво излагаете, — сказал он. — А с матерью что делать? Тоже посчитать?

— С матерью проще и страшнее. Вы говорите — я между ними. Вы не между, Евгений. Между — это когда спорят двое равных, а тут ваша семья и внешний мир. Мама, при всём уважении к её шестидесяти восьми, внешний мир. И между семьёй и внешним миром стоит либо забор, либо ничего.

— Так Катя пусть ей и скажет, они же взрослые женщины.

— Катя не может. Свою родню защищает каждый сам, иначе это война невесток, и в ней не выигрывает никто. Скажет Катя — она грубиянка, которая обидела пожилого человека. Скажете вы — вопрос закрыт навсегда. Забор — это когда вы звоните матери сами, без Кати и не при Кате, и говорите: мам, я тебя люблю, спасибо, что ты нас троих подняла, но Кате про воспитание больше не звони, все вопросы ко мне. Один разговор. Неприятный, минут на десять, мама обидится и через две недели зауважает. А ещё, Евгений, вы этим разговором Кате скажете вещь, которую она от вас годами не слышала: что вы на её стороне. Понимаете? Не рефери. На её стороне.

Он долго молчал.

— А отец ваш во сколько домой приходил? — спросил я.

Вопрос я задал наугад, по наитию, и попал так, что сам не обрадовался. Игла в его фоне дёрнулась, и всё вокруг неё пошло рябью.

— В девять, — сказал он. — Он на заводе был, потом на второй работе, потом ещё калымил. Приходил в девять, ужинал и телевизор. Мы с братом в комнате сидели тихо, потому что «отец устал». — Он замолчал, а потом добавил совсем другим голосом, детским почти: — Я его боялся немножко. Не бил он меня никогда, а всё равно боялся. Он умер, когда мне двадцать шесть было. И вот я сейчас сижу и понимаю, что не знаю про него ничего. Ни что он любил, ни чего хотел. Ничего. Пятьдесят восемь лет человек прожил, а я про него знаю только, что он приходил в девять и уставал.

— Вот это, Евгений, и есть самое главное, что я вам сегодня скажу, — сказал я. — Сонька с Лёвкой не запомнят ни вашу «Волгу», ни вашу должность, ни сколько вы приносили. Они запомнят, было им с вами хорошо или было тихо. Больше ничего. А Сонька через двадцать лет ещё и выберет себе мужа, похожего на то, что она сейчас видит дома. По ощущению выберет, не по уму. И вот тут вы либо оставите ей нормальный образец, либо тот же, который вам оставили.

Он потер лицо ладонью. Дважды.

— Только я вас прошу, не надо себя сейчас казнить, — добавил я. — Вина в этом деле бесполезная штука, она жрёт силы, а сил вам сегодня понадобится ещё немного. Вы ничего непоправимого не сделали. Соньке пять, а не двадцать пять. У вас всё на месте, просто вы восемь месяцев смотрели в одну точку и не заметили, что дом в это время держал другой человек.

— И что делать прямо сегодня?

— Прямо сегодня — самое дешёвое. Зайдёте домой и первые полчаса не смотрите на пол. Вообще. Пол терпеливый, он подождёт. Смотрите на семью. У вас сын болеет, жена сутки на ногах, вы с контрактом. Три человека, каждому есть что рассказать, и никому из них лего сегодня не мешает. И спросите её, как прошёл день. Только по-настоящему спросите, с ответом, а не в спину, пока раздеваетесь.

— А про контракт когда рассказать?

— Когда она спросит. Она спросит, Евгений, у неё это восемь месяцев тоже болело.

Впереди показалась горящая зелёная вывеска, и он вдруг завозился:

— Стойте. Вот аптека. Остановите, я быстро.

Ходил он минут двенадцать вместо обещанных пяти. Вернулся с большим пакетом, сел, отдышался и не откладывая набрал номер:

— Кать. Я взял свечи которые от трех месяцев до трех лет, правильно?.. Ну вот. И сироп на день взял, там же одно и то же вещество. И сок ему взял, яблочный, который он из трубочки… Да. И градусник запасной. И тебе там… увидишь, короче. Еду, минут через двадцать. — Пауза, и тише: — Кать. Я тебя услышал, про день. Приеду — расскажешь. Всё, еду.

Он положил телефон, порылся в пакете и показал мне через плечо шоколадку. Обычную, с фундуком, в сиреневой обёртке.

— Она такие в институте ела, — сказал он смущённо. — На перемене. Я вспомнил вот. Дурацкий подарок, да? У меня тут коньяк за шесть тысяч.

— Нормальный подарок. Про коньяк она забудет к утру, а про то, что вы вспомнили институт, будет радоваться.

Он отвернулся к окну. Болото на дне его фона отпускало, расползалось, и сквозь серый мазут пробилась тонкая лазурная прожилка — вода из чистого родника. Пузырьки не вернулись, шампанское на сегодня кончилось. Но с лазурью люди доезжают до дома лучше, чем с золотом.

— Слушайте, — сказал он уже у поворота на Ореховую. — А коробку эту акварельную ей достать? Или глупость?

— Достаньте. Только не вручайте с речью, а то испугается. Просто поставьте на стол и заберите детей на пару часов в выходные.

У дома он расплатился, накинул сверху не глядя и полез наружу вместе со своим аптечным пакетом. Пакет с коньяком остался лежать на сиденье.

— Коньяк забыли, — окликнул я.

Он обернулся, посмотрел на коробку с бантом и махнул рукой:

— Оставьте себе. Мне домой — без него.

В окне горел свет. Он постоял секунду перед калиткой и пошёл во двор быстрым шагом — быстрее, чем шёл от ресторана к машине.

Я отъехал, размял пальцами виски. Коньяк я решил отдать Палычу, он в них понимает.

На выезде из посёлка я набрал Леру.

— Ты чего? — удивилась она. — Ты же едешь.

— Еду. Ничего. Голос твой услышать хотел.

Она помолчала, потом сказала: «Приезжай, я картошку поставила», — и мы попрощались.

Глава 12

Проснулся я в половине восьмого от того, что Лерина половина кровати давно остыла. По будням она встаёт первой, тут всё штатно. Насторожила меня тишина снизу. Обычно по утрам она гремит туркой и вслух спорит с новостями в телефоне. Сегодня на кухне гудел один холодильник.

Она сидела за столом в халате и смотрела в окно, на сосны за забором. Перед ней стояла чашка. Кофе в чашке остыл до сморщенной пенки, к нему не притрагивались.

— Доброе утро. — Я достал свою кружку и вылил в неё остатки из турки.

— Доброе.

Слово вышло ровное, без начинки. Со ссорой я бы знал, что делать, ссору мы недавно проходили. У ссоры понятное устройство, там есть вспышка и есть разговор после. Здесь вспышки не случилось. В ней с вечера сидело что-то молчаливое и работало без перерыва на сон.

По двору ходил Барон. Утренний обход у него дело святое. Маршрут всегда один, от крыльца к вольеру, круг вдоль забора и назад. Для моего интерфейса это означало качели. Пёс уходит вглубь двора — экран оживает, и я успеваю схватить кусок Лериного фона. Стоит ему вернуться к крыльцу — белая тишина. Секунд по сорок на цикл, расписание жёсткое, машинист с характером.

Первый кадр я поймал, пока Барон изучал вольер. Фон стоял синий и густой. Обычный её сапфир прозрачен, сквозь него видно дно. Этот загустел до состояния краски в банке, и в глубине что-то медленно поворачивалось. На языке появилась морская соль, под солью вязкость. Потом пёс потрусил обратно, и картинку выключили.

— Что случилось? — спросил я.

— Почему сразу случилось?

— Кофе стоит мёртвый. На часах без двадцати восемь, а ты в халате и смотришь в сосны.

— Ты как всегда проницателен. — Она усмехнулась одним углом рта и отодвинула чашку подальше. — Расскажи лучше, что у тебя вчера вечером было. Ты приехал серый, как асфальт. Поел и сразу уснул. Я тебя таким давно не видела.

— Пассажир достался непростой. — Я сел напротив. — Вёз мужика из ресторана, Евгений зовут. Он восемь месяцев тянул контракт и вчера подписал. Сидел на заднем сиденье счастливый и растерянный одновременно.

— Восемь месяцев. — Она подняла бровь. — Что за контракт?

— «Волга», поставки. В подробности я не лез. Суть в другом. По уму ему праздновать, а дома жена с двумя детьми, младший температурит, ему полтора года. Старшей пять. И жена эти восемь месяцев везла всё хозяйство одна, пока он жил своим контрактом.

— И он это понимает?

— Вчера начал. Мы с ним за дорогу разбирали, как ему теперь дома не наломать дров.

— Разбирали. — Она подобралась, и в глазах появился рабочий прищур. — Это как выглядит? Он тебе жаловался, а ты кивал?

— Он собирался прийти домой и спросить, чем помочь. Я ему объяснил, что вопрос «чем помочь» оставляет всё хозяйство на жене, просто добавляет ей грузчика. Предложил забирать куски целиком. Ночь с младшим — его ночь, без уточнений и без отчёта. Со своей матерью договаривается он сам, напрямую, без жены в посредниках.

— Погоди. — Она постучала ногтем по столу. — Это же чистый подряд. Пока подрядчик спрашивает, что ему сделать, он мне не подрядчик, а лишняя переписка. Кусок целиком, с ответственностью. Я это годами из своих выбиваю, а ты мужику за одну дорогу поставил.

— Дорога длинная была.

— А жена его поймет? — Прищур стал острее. — Люди, которые всё везут сами, разгружаться не умеют. Она восемь месяцев держала в голове расписание на троих. Такое из рук не отдают по первой просьбе.

— Поймет, если он не будет спрашивать разрешения. Возьмёт ночь и отстоит её. Ну и мелочь ещё была. У его жены в кладовке лежит коробка с акварелью. Она до детей рисовала, на архитектурном училась, шаржи делала. Я сказал найти коробку и поставить на видное место. Без слов, без подарочной речи.

Лера молчала. Барон как раз ушёл к дальнему углу забора, и я увидел, как по синей толще прошла длинная волна. Соль на языке стала резче. Внутри фона что-то уплотнялось, как тесто под полотенцем. Досмотреть не удалось, пёс вернулся на пост, и меня отключили на самом интересном месте.

— Я ведь тоже акварелью писала, — сказала она наконец. — Давно, ты в курсе. Про коробку ты хорошо придумал. Страшно хорошо.

— Почему страшно?

Она не ответила. Взяла чашку за ручку, повертела и стала смотреть внутрь, на остывший кофе, будто там дописали продолжение.

— Знаешь, я иногда задаю себе один вопрос. — Голос остался ровным. — Что я знаю про тебя? Про человека, с которым живу. Которого лю… — Она оборвала себя на половине слова и договорила уже другим тоном: — С которым просыпаюсь каждое утро.

Я молчал. Человек, годами покупавший и продававший заводы, сидел над кружкой и не мог собрать первую фразу. За такие паузы на переговорах я раньше снимал с оппонентов проценты.

— Пойми меня правильно. — Она подняла глаза. — Мне с тобой очень хорошо. Спокойно. Уверенно. Но я когда-нибудь хочу услышать всю правду. И чувствую, что одного вечера для этого не хватит.

Говорила она спокойно, как называют остаток на счёте. От этой ровности у меня похолодели ладони, и кружка перестала греть.

Барон улёгся у крыльца, интерфейс погас наглухо. Я всё равно потянулся в её сторону, упёрся в белую стену и заработал иглу в висок. Дальше я слушал ушами, как все нормальные люди.

— По документам ты механик из Серпухова, — продолжала она, будто зачитывала опись имущества. — Таксуешь на арендованной машине, поднимаешь сервис в гаражах. Это одна колонка. Теперь вторая. У тебя адвокат с Тверской. Бабушку, за которой ты ухаживаешь, кладут в частную кардиологию после одного звонка, без записи. У меня так не получается.

— Лера…

— Я не закончила. — Она загнула палец. — Весной ты подсказал мне ход по контракту, до которого два моих юриста не додумались за месяц. Причём подсказал между делом, пока резал хлеб. Дальше плов. Ты приготовил узбекской делегации плов, и они полвечера выясняли, где ты учился держать казан. И английский твой. Я слышала, как ты говорил на Филиппинах. Бегло, с деловыми оборотами, произношение поставленное. В сервисном ПТУ такому давали?

Пёс выбрал этот момент, чтобы подняться и утрусить к воротам. Интерфейс включился, и на пару секунд я увидел её целиком. Синяя толща стояла уже по-другому. Сквозь неё тянулась тонкая серебристая нить, и на языке проступил холод стали, так у меня всегда отдаёт чужая решимость. Рядом с нитью, у самого края, светилась лазурная прожилка, прохладная, как глоток воды из колодца. Надежда там тоже жила, и от этого делалось только тревожнее. Барон дошёл до ворот, развернулся, и меня снова выключили. В первом кадре было тесто, во втором готовый хлеб, а как пеклось, мне не показали.

— Вчера ты незнакомому мужику пересобрал семью за поездку, между светофорами, — сказала она тише. — Половину вопросов ты решаешь прямо по телефону, я же слышу из кухни. И меня ты читаешь так, что я иногда проверяю, нет ли у меня текста на лбу. Колонки не сходятся, Ген. Я их сводила и так и эдак. Дебет с кредитом не бьётся, сальдо висит.

В таком режиме интерфейс изматывает хуже полного молчания. Обрывок цвета, белая пауза, снова обрывок, и в паузах ты сам дорисовываешь худшее. Я бросил подглядывать и просто смотрел ей в лицо.

— Лера. — Горло пришлось прочистить, но Лера продолжила, не дав мне договорить.

— Я не следователь. — Она качнула головой. — И сроков не выставляю. Мы договаривались спрашивать друг друга, помнишь, после истории с выкрасами. Вот я и спрашиваю. Когда-нибудь. Не сегодня, но не затягивай, очень тебя прошу.

Она поднялась, обошла стол и вдруг прижалась ко мне, крепко, всем весом, уткнувшись лицом в ключицу. Я обнял её поверх халата. Дышала она глубоко и медленно, как дышат перед прыжком в холодную воду. Потом она взяла мою голову обеими руками и поцеловала, всерьёз, без утреннего дежурства.

— Всё. — Отстранилась она первой. — Вечером буду к восьми, ужин за мной. Барона покорми, он с утра дуется, что его толком не выгуляли.

Сборы заняли у неё пятнадцать минут. Хлопнула дверь, прошуршал гравий, пискнули ворота. Барон проводил машину до калитки, вернулся на крыльцо и привалился рыжим боком к моей ноге. Белая тишина накрыла нас двоих сплошным куполом.

Я сел на ступеньку, насыпал псу корма и стал перебирать варианты, как перебирают ключи на связке, заранее зная, что замок хитрый.

Сказать как есть. Ноябрь, Мальдивы, чужое тело, вот это всё. Я примерял этот ключ не первый раз. На третьей фразе она вспомнит собственную формулу про сто правдивых деталей ради сто первой лжи, и вся моя честность аккуратно ляжет в папку «схема». Доказательств у меня двое, бабушка и пёс. Одна станет выгораживать внука любой ценой, второй молчит профессионально. Состав свидетелей, прямо скажем, слабый.

Полуправду я тоже прикидывал. Сочинить прошлое, которое закроет английский, деньги и повадки бизнесмена. Закрытый бизнес, работа за границей, что угодно правдоподобное. Только полуправда требует обслуживания, к ней прилагаются даты, имена и дыры между ними. Лера дыры находит на слух, я видел, как она это делает на работе. Один раз поплывёт дата, и я стану для неё ловким человеком со схемой, теперь уже заслуженно.

Оставалось молчание. До сегодняшнего утра оно числилось рабочим вариантом. Утром мне показали его себестоимость.

Смешнее всего выходило с интерфейсом. В главном разговоре моей жизни он будет молчать. Барон живёт с нами, белая тишина в доме теперь штатная, и читать Лерино лицо в ту минуту мне придётся как всем, глазами. Судьба умеет выставлять условия мелким шрифтом.

Я допил её остывший кофе прямо из её чашки. Обычно я так не делаю. Сегодня захотелось. Слово «когда-нибудь» в Лерином исполнении имело срок исполнения, я знал это по её контрактам. Груз она увезти не могла, груз остался мне.

* * *

До сервиса я добрался к десяти и до обеда просидел в конторке над накладными. Цифры складывались послушно, чего о мыслях сказать было нельзя. Во дворе шумела мойка, кто-то перекрикивал компрессор, двор жил своим здоровым звуком, и я старался не выпадать из него слишком заметно.

Письмо от Ройтмана упало в почту в начале второго. В теме стояло «по вашему вопросу», внутри лежал скан на трёх листах и одна строка. «Прочтите внимательно. Потом наберите. Р.»

Я прикрыл дверь конторки и открыл файл.

«Объяснение». Районный бланк, дата стояла четырьмя сутками после пожара. Три страницы, заполненные от руки. Почерк в начале ровный, к третьей странице разъезжается. Внизу каждой страницы стояла Генина подпись с петлёй на конце. Такой же я сейчас расписываюсь в накладных каждый день. Подпись я узнал сразу. Со словами вышло сложнее.

Первая страница шла анкетой, там всё сходилось до буквы. Со второй начинался рассказ, и рассказывал его человек, которого я знал только по чужим воспоминаниям. «Работал в тот день до вечера, ушёл около восьми», следом «о возгорании узнал ночью по телефонному звонку». Про подсобку было сказано, что она использовалась для хранения инструмента и отдыха, и это единственное место, где я услышал живой голос. Про Лёху нашлась одна строка, канцелярская, со словом «сотрудник», и над ней я просидел отдельно. Дальше пошло совсем глухое: имущество застраховано не было, восстанавливать деятельность возможности не имею. Каждая фраза стояла как забитый гвоздь, по самую шляпку. Писал это мужик, у которого выгорело всё, включая желание подбирать слова.

А на третьей странице шёл абзац, ради которого Ройтман велел читать внимательно. «Конфликтов с кем-либо не имел. Угроз в мой адрес не поступало. Произошедшее считаю несчастным случаем».

Я перечитал абзац трижды и откинулся на спинку стула.

За месяц до пожара в гараж приходил Семён. Кожанка, золотая цепь, предложение Олега Константиновича продать гараж и вежливое пожелание подумать. Доставшаяся память хранит тот визит, как хранят старую фотографию, углы обтрёпаны, середина целая. Отказ был, это я помню точно. И вот человек, писавший объяснение, промолчал про Семёна начисто, там нет и полстрочки. Почему промолчал, спросить теперь не у кого. Мог бояться, а мог за эти дни дойти до точки, где уже всё равно.

Дальше арифметика простая. Прокуратура затребовала сведения о лицах, посещавших ИП Петрова перед пожаром. Спрашивать меня будут ровно про гостей. А перед следователем будет лежать моя подпись под словами «никого не подозреваю». Любой рассказ про Семёна и Дроздова разойдётся с этой подписью, и авторство расхождения целиком моё, соавторов не предусмотрено.

Я набрал Ройтмана.

— Прочли? — спросил он вместо приветствия.

— Трижды.

— Похвальная основательность. Тогда сверим впечатления. Что вам не понравилось больше всего?

— Абзац про «никого не подозреваю».

— Значит, читать вы умеете. — В трубке скрипнуло кресло, потом пошёл негромкий стук, дужка очков по столешнице, ритм я выучил ещё в его кабинете. — Теперь юридическая механика, слушайте. Допрос по старым материалам строится скучно. Сначала вам предъявляют ваше объяснение и спрашивают, подтверждаете ли. Затем начинают спрашивать то же самое своими словами и сверять с бумагой. Бумага для следователя старше любого воспоминания. У показаний, Геннадий, есть неприятное свойство, они стареют в пользу написанного. То, что вы помните сегодня, никого не волнует, пока под другой версией стоит ваша подпись почти двухлетней давности.

— И что бывает при расхождении?

— Зависит от калибра. Перепутали время, забыли день недели — простят, люди не хронометры. А вот когда человек два года назад пишет «никого не подозреваю», а теперь рассказывает про посланца депутата с предложением продать, у следователя появляется законный вопрос. Когда вы говорили правду, тогда или сейчас? С этого вопроса вы для него уже загадка. Следователи любят загадки, но по-своему, вам их любовь не понравится.

— Что предлагаете?

— По пунктам. Выучите собственный текст наизусть, до запятых, именно буквами, у вас неделя минимум. Заранее решите, что делать с Семёном, причём решить надо до кабинета. Дополнение ценно, пока оно добровольное. Свидетель приходит и говорит: со временем вспомнил, прошу приобщить. После предъявления бумаги тот же рассказ засчитают вам как попытку выкрутиться, содержание одинаковое, вес противоположный. Слово «изменить» в таких кабинетах вслух не произносят, есть глагол «дополнить», держитесь за него обеими руками.

— Понял. Ещё что-то?

— Ещё домашняя работа. Возьмите лист и восстановите для себя те дни по часам, что помните. Морг, кладбище, поминки, кто звонил, кто приезжал. Писать для меня ничего не нужно, набросайте для себя и держите в голове. Следователь обожает вопросы про хронологию, на них сыплются чаще, чем на сути. И последнее, Геннадий. Объясните мне ещё раз, медленно, почему вы своих показаний не помните. Мне это нужно для работы.

— Я вам объяснял. Между пожаром и кабинетом прошло четверо суток, я хоронил Лёху. Помню гроб и Олю у кладбищенской ограды. Кабинет идёт общим планом, без звука.

— Версия человеческая. — Стук прекратился. — Следователь её примет, люди в горе действительно пишут под диктовку не задумываясь. Учтите одно, примет он её единожды. Дважды на память в таких делах не ссылаются. Список вопросов, по которым вас поведут, я пришлю, у меня есть представление о его содержании.

Он отключился. Я вернулся к первой странице и ещё раз посмотрел на подпись с петлёй.

Врать собственному адвокату — жанр, в котором лучше не практиковаться, но у меня, судя по всему, абонемент. Полной правды Ройтман получить не мог, такая правда стоила бы мне адвоката в ту же минуту. Выходило занятно. Самым неудобным свидетелем по моему делу оказался я сам, образца почти двухлетней давности, и очную ставку с ним не устроить при всём желании.

Глава 13

Телефон снова ожил в четвёртом часу, номер высветился тульский. Когда лечащий врач звонит лично, хорошего обычно мало, и я успел напрячься между первым гудком и ответом.

— Петров? Соломатина, кардиология.

— Здравствуйте. Слушаю вас.

— Выдохните, случай обратный, — сказала она, будто разглядела меня через трубку. — Докладываю по вашей бабушке. Давление держится без скачков, ночью тоже ровно. Сегодня утром сама дошла до столовой и обратно, я специально посмотрела из ординаторской. Идёт нормально, за стену не держится, на обратном пути даже не остановилась. Кардиограмма у неё сейчас спокойнее, чем у половины моего персонала.

Я опустился на подоконник конторки. Выдох получился длинным и непроизвольным.

— Когда её можно забирать?

— Рано вам её забирать. Подержим еще до конца недели и посмотрим сутки на сниженных дозах, как оно себя поведёт. В среду приезжайте, конечно, только не к обходу, после двух. Халат везите обязательно. Она мне про этот халат рассказывает второй обход подряд, я уже наизусть знаю, что вторая полка в шифоньере и что он байковый.

— Халат в машине с воскресенья лежит. И очки запасные там же, из комода.

— Про очки вся смена в курсе, не сомневайтесь. — В трубке зашуршали бумаги, потом она сказала кому-то в сторону «минуту, я на телефоне» и вернулась. — И вот ещё просьба. Заберите у неё половину карамелек, хотя бы половину. Она весь пост прикормила, у меня медсёстры на планёрке хрустят, а я делаю вид, что не слышу. Скучно нам тут без неё будет, скажу честно.

— Она вам, кстати, спасибо передавала.

Соломатина коротко хмыкнула:

— Кашу нашу ругает, капельницы терпит из-под палки, медбрата воспитывает второй день, а меня хвалит через раз, по настроению. У меня по такому поведению диагноз простой, Геннадий. Выздоравливает. До среды.

Пошли гудки. Я постоял у окна конторки с тёплым телефоном в руке. Во дворе домывали чей-то минивэн, пена сползала по стеклу толстыми языками. Звонок за последнее время оказался таким, после которого дышалось легче, чем до него. Я себе записал купить свежих карамелек. Бабушке в палате без оборотного капитала нельзя, я эту породу знаю. Ещё подумал, что в среду надо выехать пораньше и успеть до больницы заехать в Дубки. С этой мыслью работать стало проще, и остаток накладных я добил за полчаса.

* * *

В Подольске в тот же понедельник, в шестом часу вечера, помощник поднялся на второй этаж головного офиса «АвтоЛайна» с двумя папками под мышкой. В приёмной он не задержался, его ждали.

Кабинет Орлова стоял полупустым. Рабочий стол, длинная приставка для совещаний, шкаф с одинаковыми корешками. На стене висела карта Московской области, в неё было воткнуто двенадцать красных флажков, по числу сервисов сети. Хозяин кабинета сидел спиной к окну и посмотрел на вошедшего поверх бумаг.

— Ну?

— Собрал, Вадим Сергеевич. Петров, полная подборка. Всё, что берётся без официальных запросов, и сверху то, что дали люди.

Орлов сдвинул текущие бумаги на край стола и показал на стул сбоку.

— Садись. С начала и по порядку, я тебя не тороплю.

Андрей сел, раскрыл первую папку и повёл пальцем по закладкам.

— До ноября прошлого года объект — обычный человек, а если называть вещи своими именами, то неудачник. Гаражный автосервис на две ямы, из работников один наёмный мастер. Почти два года назад сервис сгорел, мастер погиб в подсобке, материал по факту возгорания списали на замыкание. Бизнес прогорел в прямом смысле и в переносном заодно. Но это вы и так по прошлому докладу знаете. Дальше развод, жена ушла к другому, делить им было особо нечего, квартиру он оставил ей, но та её благополучно спустила. К осени висели долги по коммуналке на тридцать семь тысяч, набирались месяцами. Таксовал на арендованной «Шкоде», машину брал по парковому тарифу. Кредитная история плохая, кредит, что брал на развитие бизнеса, еле платил. Не сказать, что бухал, но пиво в магазине покупал каждый день.

— Судимости или приводы были?

— Чисто, только срочная на флоте. Штрафы и те по минимуму, две штуки за год.

Орлов притянул первую папку к себе и стал листать сам, не дожидаясь докладчика.

— Хорошо. Что у нас с ноября.

— А вот с ноября начинается интересное. — Андрей перекинул закладку. — Долги по коммуналке закрыты почти разом, в течении двух месяцев. Тогда же появляется адвокат, Ройтман с Тверской, ставки там не для таксистов. Следом договор с ЧОПом. Причём последовательность любопытная. Сначала охрана, камеры по периметру, тревожная кнопка на пульт. Потом уже бизнес. Первый клиент заехал позже, чем заступил первый караул.

— Сначала забор, потом огород, — сказал Орлов. — Так строятся люди, которые ждут гостей. Продолжай.

— Скупка соседних боксов у собственников. Тут как раз с вашими интересами был конфликт. Расчёт наличными, сделки быстрые, дольше недели никто не торговался. Я поговорил с двумя продавцами. Обид нет, цену давали по рынку или чуть выше, деньги в день сделки. Один сказал, что Петров с ним час пил чай и вышел с подписанным договором, хотя мужик продавать вообще не собирался. Сейчас на этом месте сервис «Диагност». Мойка запущена, кузовной цех работает. Ангар достраивается, фотографии под третьей закладкой.

Орлов придвинул папку к себе и дальше слушал, глядя в документы. Читал он без карандаша и пометок не оставлял. Со службы у него держалось правило не оставлять своей руки на рабочих бумагах.

— Откуда деньги? — спросил он, не поднимая головы.

— Не установлено. Наследство не открывалось. Выигрышей нет, продаж имущества нет. Заём у частников мы бы увидели по поведению, поведение спокойное. По криминальной линии его вообще не знают, я спрашивал у двоих с разных сторон.

— У кого спрашивал, оставь при себе. — Орлов перевернул лист. — Дроздов.

— По открытой части в области вышла статья, шесть эпизодов давления на предпринимателей, охваты серьёзные. Потом арест активов. В пятницу подано заявление о сложении мандата, формулировка про здоровье и семью. По закрытой части среди эпизодов был заход на гаражи Петрова. Петров этот конфликт выиграл всухую. Депутат не взял с него ничего и в итоге потерял всё своё.

— Таксист обыграл действующего депутата.

— Так точно, звучит скверно. Поэтому я перепроверял дважды, через разных людей. Подтверждается. И была ещё силовая попытка, с той стороны. Остановка машины, при досмотре у Петрова находят пистолет. Эпизод развалился на месте, материалов нет, инспектора молчат.

— Эту историю я знаю, причём с изнанки. — Орлов оставил папку и повернулся к помощнику. — Инспектора убрали так гладко, что о нём в управлении вслух не поминают. В области так умеют человека три, и все трое берут дорого. Кто платил, ты выяснил?

— Никто не признаётся, что вообще касался этой темы. Я заходил с разных сторон, там разводят руками.

— Запомни себе это отдельно. Эпизод грошовый, а концы обрубили по-дорогому, и вот эта разница в цене мне интересна. — Орлов вернул папку на середину стола. — Что дал наш присмотр за сервисом?

— Мы дважды ставили наблюдение за «Диагностом», по неделе каждый раз. Режим у него ровный, как по табелю: с утра во дворе, ближе к вечеру за рулём. Работа и поставки идут в открытую, персонал стабильный, встреч с непонятными людьми не зафиксировано ни одной. Выбивается единственное, он до сих пор таксует. Четкого графика нет, на арендованной «Киа», через приложение, как все.

Орлов поднял глаза от бумаг и подержал паузу.

— Значит, руль из рук не выпускает.

— Я сперва думал, что это прикрытие для наличных. Посчитал обороты, там копейки, через такси он ничего не проводит. Получается, ездит просто так.

— Или работает. Таксист слышит город раньше любых сводок, я этим в своё время пользовался и людей туда сажал. — Орлов чиркнул пальцем по краю стола, будто отчеркнул строку. — Это пока в скобки. Кто у него в штате?

— Сборная там странная. — Андрей вернул пару закладок назад и вытянул из папки лист со списком. — Костяк — местные механики, кого-то он переманил у конкурентов, кого-то подобрал буквально на улице. Один совсем зелёный, девятнадцать лет, ставят на мойку и учат на месте, причём учит его такой же вчерашний мальчишка. Приёмку держит пенсионер старой школы, бывший заводской инженер. Завёл себе журнал и расписывается в нём за каждую выданную машину, я такие журналы последний раз видел на военной приёмке.

Орлов слушал, не поднимая головы от бумаг, и один раз коротко хмыкнул.

— Дальше по списку.

— Соцсети ведёт вдова мастера, сгоревшего у него в подсобке. Ведёт грамотно, охваты растут от поста к посту, последняя запись про этого мальчишку с мойки обогнала всю городскую хронику разом.

— Друг с другом уживаются?

— В том и странность. Люди набраны с бору по сосенке, а на площадке ведут себя как бригада с десятилетней притиркой. Друг друга подстраховывают, за клиентов вписываются, я такое видел на заводах, где смена вместе с восьмидесятых.

— Текучка какая?

— Нулевая, Вадим Сергеевич. С момента открытия никто не ушёл.

Подбор людей Орлов ценил как отдельное ремесло и знал ему цену. Ровная команда из случайного материала — работа человека с выучкой, дуракам и счастливчикам такое не выпадает. Везение подобной длины он за тридцать лет встречал раза три, и каждый раз при ближайшем рассмотрении оказывалось, что везение было чьей-то аккуратной работой.

— По нашему договору поставок он себя как ведёт?

— Тут придраться не к чему. Заявки присылает заранее, платит день в день. За всё время ни одного переноса и ни одной просьбы об отсрочке. И даже после вашей задержки, он дела продолжил вести ровно. Снабженцы его хвалят и в один голос говорят, что с ним работать удобнее, чем с половиной собственной сети.

— Это тоже к делу. — Орлов постучал пальцем по краю папки. — Платёжная дисциплина сама не заводится. Её ставят, как почерк. Теперь переговоры.

— Тут у вас материала больше моего. — Андрей раскрыл вторую папку. — Справка по «РомТеху» и по связке с «ВентИнвестом». Петров числится у Романова помощником по развитию. Должность на бумаге пустая. По факту решения проходят через него, это видно по составу встреч и по датам.

Про переговоры Орлов помнил и без справки. Весной он заходил к Петрову за тридцатью процентами «Диагноста», расчёт строился на том, что гаражный сервис обрадуется вниманию сети. Из того разговора он вышел с договором поставок вместо доли. Петров считал чужую экономику с ходу, держал паузы по секундомеру и торговался без единого лишнего слова. Так сидят за столом люди с двадцатью годами выигрышных сделок за спиной. За спиной у Петрова, судя по папке, были сгоревший гараж и белая «Шкода» в аренде.

— Хронология сведена?

— Последний лист. С датами, от закрытия долгов до ангара.

Орлов вытянул последний лист и прошёл его сверху вниз, строку за строкой. Потом вернулся к началу и пошёл по второму кругу, уже с вопросами.

— Между пожаром и ноябрём почти полтора года. Что он делал?

— Ничего. Таксовал, платил аренду парка, копил долги. Пустой период, я его отдельно проверял. Поездок не было, новых контактов по связям тоже не видно.

— А в ноябре?

— А в ноябре как выключатель щёлкнул. За первые недели стали закрываться долги и уже через пару месяцев открыл свой «Диагност». Дальше без остановок по сегодняшний день.

— Обучение где-нибудь всплывает? Курсы, семинары, поездки на тренинги, хоть что-то?

— Проверял. Пусто. Из города он за этот период почти не выезжал, кроме Тулы и Москвы. Ещё в Питер ездил, но буквально туда и обратно.

— Личная жизнь у него какая?

— Устроенная. С нового года встречается с Валерией, москвичка, своя фирма, ткани, возит хлопок из Узбекистана, обороты у неё посерьёзнее его сервиса. Недавно он отдал ключи от съёмной квартиры в Серпухове и перебрался к ней, живут в её загородном доме. А, да — с ней же и ездил на Филиппины отдыхать.

— Её деньги проверил?

— Первым делом. По датам не сходится: долги он закрыл и «Диагност» открыл задолго до того, как они съехались. По её фирме он не проходит ни в учредителях, ни по доверенностям, она в его бумагах тоже нигде не светится. Судя по всему, в дела друг друга они принципиально не лезут.

— Вот это отметь себе жирным. — Орлов отложил лист, которым занимался. — Возле женщины с оборотами приезжий мужик обычно через полгода сидит у неё коммерческим директором. Этот живёт в её доме и держится от её кассы на расстоянии. Так себя ведут люди, которым чужого не надо, потому что своё уже есть. Вопрос всё тот же, откуда оно у него.

Он выровнял листы и закрыл папку.

— Свободен. Папки оставь

Андрей поднялся и у двери задержался.

— Досье закрывать или продолжать?

— Продолжать. Тихо и без запросов. Иди.

Дверь закрылась. Орлов посидел над закрытыми папками, потом встал и подошёл к карте с флажками. Июльский вечер стоял светлый, до сумерек оставалось часа четыре, и торопиться ему было некуда.

Задачу он сформулировал для себя в два действия, как учили. Дано: человек за девять месяцев прошёл путь, на который у обычных людей уходит лет пятнадцать. Вопрос: за счёт чего. Вариантов он видел два. Либо за Петровым стоит покровитель, который его ведёт. Либо Петрова обучили, снарядили деньгами и в ноябре запустили. Кандидатов на роль покровителя следовало перебрать по одному, и Орлов начал с ближайшего.

Романов. Деньги у него водились, интерес к сильному помощнику имелся. Версия рассыпалась о календарь. Рядом с Романовым Петров появился позже, а деньги и хватка пошли с ноября. Хвост не может вилять собакой задним числом.

Криминал. Почерк не совпадал совсем. Наличные без крыши в том мире долго не живут, а Петров жил и расширялся. Разборок вокруг «Диагноста» никто не фиксировал, долей никто не требовал, и люди с той стороны разводили руками на само имя. Мир, который Орлов помнил по службе, чужих денег без присмотра не оставляет. Отпадало.

Государство. Тут он задержался дольше. Конторы умеют готовить людей, ставить им переговоры и снабжать наличными без единого хвоста. Развалившийся эпизод с пистолетом ложился в эту версию удобно, там как раз чувствовалась рука с допуском. Упиралось всё в цель. Гаражный сервис в Серпухове в качестве объекта государственных вложений выглядел анекдотом. Если же Петров подводился к чему-то крупному, то крупное надо было ещё найти в радиусе его жизни. Орлов прикинул этот радиус, ничего достойного конторы не увидел и отложил версию в дальний ящик. Выбрасывать не стал, дорогие версии он не выбрасывал никогда.

Оставалась общая проверка, и она решала всё. Покровитель, кем бы он ни был, оставляет следы. Тот, кто ставит на человека деньги, рано или поздно приходит за своим: всплывает в учредителях, звонит сверху, прикрывает в конфликтах, метит территорию. За девять месяцев следа не всплыло ни одного. Деньги пришли и продолжали приходить, доли нигде не двигались. В драке с депутатом за Петрова никто со стороны видимо не вступился, тот отбился адвокатом и газетой. Терпеливых покровителей Орлов на своём веку встречал, девять месяцев полной тишины не выдержал бы ни один из них.

— Значит, учили, — сказал он вслух пустому кабинету.

Слово ему самому не понравилось, и он его тут же уточнил. Тому, как Петров вёл себя за столом, на курсах за месяц не учат. Речь шла о школе. В людях с подготовкой Орлов разбирался по собственному опыту, а его опыту было много лет. В управлении он сам отбирал и натаскивал сотрудников, позже делал то же самое для службы безопасности сети. Чужую выучку он узнавал по мелочам. Подготовленный человек не заполняет паузы словами и одинаково ровно говорит с сильным и со слабым собеседником. Выигрышем такой человек не хвастается. Петров на весенней встрече прошёл по каждому из этих пунктов, Орлов тогда ещё отметил это краем сознания и отложил.

Была у вопроса и прикладная сторона, ради которой стоило копать дальше. С самородком договариваются напрямую, всё его богатство при нём, и цена вопроса видна на столе. За обученным человеком стоит тот, кто в него вложился, и настоящий торг рано или поздно идёт с вкладчиком, даже если вкладчик молчит. Прежде чем садиться с Петровым за действительно большой стол, полезно знать, чьи фишки лежат с его стороны. Постановка переговоров, чтение чужой экономики с листа, выдержка, точный выбор момента для атаки. Плюс оборотные наличные без единого хвоста. Такой набор даёт организация или человек очень крупного калибра, и даёт его под задачу, даром подобное не раздают.

Орлов вернулся за стол, взял было чистый лист, посмотрел на него и положил обратно. Некоторые вопросы он предпочитал держать в голове, там их посторонний не прочтёт. Вопрос был один, и в папки Андрея он не помещался. Кто мог обучить серпуховского таксиста настолько сильно и профессионально — и зачем.

Глава 14

Из сервиса я уехал раньше обычного. После разговора с Соломатиной дышалось легко, накладные добились за полчаса, двор жил своим звуком и без меня. А домашнее задание от Ройтмана лежало в почте с обеда и ждать не собиралось — для него требовались пустой дом и стол без свидетелей. Лера обещала быть к восьми, с неё ужин, так что часа три у меня было.

Дом встретил меня Бароном. Пёс проводил от ворот до крыльца, принял корм за службу и улёгся на пост. Белая тишина накрыла участок целиком, штатная, оплаченная. Для моей затеи она подходила лучше любой другой погоды: читать сегодня предстояло самого себя, а себя интерфейс не берёт и в ясные дни.

В Лерином кабинете жил принтер. Я разбудил его, скормил ему по вай-фаю скан от Ройтмана, и три листа районного бланка легли на кухонный стол. Рядом я положил чистый лист и вывел сверху карандашом: «Те четыре дня». Домашние задания я не делал давно, если складывать стаж обеих жизней, получалось лет пятьдесят. Прилежания хватило минуты на полторы.

Дальше пошло туго. Фрагменты всплывали из памяти рваными вспышками. Ночной звонок про пожар в памяти был — без слов, одним ощущением пола под босыми ногами и чужого голоса в трубке. Морг шёл рваными кусками: коридор, талон с номером, женщина в белом, которая что-то говорила и показывала, куда идти. Гроб я помнил так, будто сам его нёс. Оля у синей кладбищенской ограды, в чёрном платке, с Тёмкой на руках — это стояло целиком, крупно, с той стороны памяти, где хранится настоящее.

А кабинет не вспоминался никак. Я знал, что он был. Вот бланк, вот дата через четверо суток после пожара, вот подпись с петлёй внизу каждой страницы. Я закрывал глаза и тянул из темноты хоть что-нибудь. Лицо следователя. Стол. Окно. Ручку, которой писал три страницы. Пусто. Туманом это назвать не получалось, туман хоть по краям что-то оставляет. Здесь было вырезано начисто, аккуратной дыркой, будто страницу выдрали из подшивки вместе с корешком.

Первым делом я потянулся к удобному объяснению. Шок, похороны, четверо суток на ногах. Ройтману эта версия зашла, он сам назвал её человеческой. Себе продать её не вышло. Горе размывает, спорить не буду, только размывает оно по-честному, пятнами: тут помню, тут провал, тут опять помню. Остальные четыре дня так и лежали, пятнистые. А кабинет вынули с корнем, одним куском, и края у выемки были подозрительно гладкие.

Я отложил карандаш и переставил вопрос. Спрашивать «что я помню» было бессмысленно, я это уже полчаса выяснял. Правильный вопрос звучал по-другому: почему тот человек написал именно так. Что с ним случилось до кабинета, если в кабинете он вывел ровным ещё почерком «произошедшее считаю несчастным случаем» — про пожар, в котором сгорел его единственный друг.

Голова не помогала, зато отозвались руки.

Крашеные прутья ограды, холодные, с синей краской, которая потом весь день сходила с ладони. Гена за них держался, стоя чуть в стороне, пока народ тянулся к автобусу. Оля была шагах в десяти, к ней подходили по одному, обнимали, говорили в ухо что-то положенное, и она кивала поверх Тёмкиной шапки, каждому одинаково.

Слева от меня встал мужик. Гена не видел, как он подошёл, — просто в какой-то момент рядом оказался человек в кожанке. Куртка была как у Семёна, того же кроя и такая же новая, а сам он был постарше и посуше. Лицо незапоминающееся, я и сейчас, вытаскивая его из чужой памяти, вижу только скулу и седину над ухом.

Руки он не подал и никак не назвался. Встал вполоборота, лицом туда же, куда смотрел Гена, — на свежий холм с венками и мокрой глиной, — и заговорил вполголоса, будто мы вместе стоим в очереди и обсуждаем погоду.

— Хорошего мужика похоронили. Молодой совсем.

Гена что-то ответил, я не вспомнил что.

— И вдова молодая, — сказал он. — И пацан вон мелкий, годика четыре ему? Тяжело ей теперь будет. Одна, заступиться некому, а времена сами знаете какие. Мало ли что.

Дальше он просто стоял и смотрел на венки, будто и правда кого-то тут хоронил.

Он тронул Гену за локоть, легонько, по-приятельски, повернулся уходить и уже через плечо, не меняя голоса:

— Ты думай, что следакам писать. Думай.

К машинам он пошёл вразвалку, как по собственному двору, и ни разу не обернулся.

Весь разговор занял минуты полторы. Для протокола из него не годилось ровным счётом ничего: похоронили хорошего мужика, вдова молодая, времена сами знаете какие. Вес лежал в паузе перед последней фразой и в его пальцах у Гены на локте.

Я вынырнул обратно на кухню, к трём листам под лампой. Руки были холодные, хотя в доме тепло. Я подышал на пальцы, растёр их и перечитал третью страницу.

«Конфликтов ни с кем не имел. Угроз в мой адрес не поступало».

Вчера эти строчки меня царапали, я читал в них слабость мужика, чью подпись теперь ношу. После этого воспоминания они читались распиской. Петров расписался под «никого не подозреваю» и этой подписью выкупил тишину вокруг Оли с Тёмкой — у людей, которые умеют устраивать несчастные случаи и один такой уже устроили.

Заплатил молча. Никому не сказал, даже Оле. Особенно Оле. Расскажи он хоть одной живой душе — и платёж бы обнулился, такие сделки действуют, пока о них молчат.

Дальше арифметика загибалась в узел, и узел мне не нравился. Приду я теперь в кабинет и «дополню» показания рассказом про Семёна и кожанку — и выйдет, что я пересмотрел его сделку. Сделку, заключённую ради Оли, — без Оли. Спросить её, согласна ли она, нельзя: сам вопрос выдаст, что сделка была, что Гена что-то знал и промолчал.

С другой стороны, договор тот заключался с Дроздовым образца позапрошлого года. За ним тогда стояли мандат, сеть сервисов и прикормленные погоны. Нынешний Дроздов сдал мандат «по состоянию здоровья», ходит под возобновлённым делом и платит московскому адвокату за каждый час тишины. Зверь, спору нет, и раненый зверь кусается больнее — но лапы у него уже другие, короче.

Я покрутил узел так и сяк, потянул за оба конца и решения не нашёл. Такие вещи не решаются на кухне карандашом, они дозревают сами, надо только не забыть, что они лежат и зреют.

В итоге на листе под заголовком «Те четыре дня» появились строчки про гроб, про Олю у синей ограды и про мужика в кожанке, который подошёл ко мне там же. Улов за четверо суток чужой жизни, прямо скажем, скромный, зато каждая строчка стояла на своих ногах и очной ставки не боялась. Лист я сложил пополам и убрал под распечатку показаний. Домашка сдана, оценку узнаем в кабинете.

* * *

К восьми я переложил бумаги со стола на буфет — Лерин ужин заслуживал чистой кухни. Пунктуальна она до неприличия. Если сказано «к восьми», ворота пищат без четырёх минут, я по ней часы могу сверять. В восемь ворота молчали. В десять минут девятого молчали тоже, и Барон у крыльца начал коситься на них с профессиональным недоумением. В двадцать минут девятого я набрал сам.

— Ой. — Голос звучал бодро, а виноватое в нём слышалось за версту. — Я как раз тебя набирать хотела. Честно.

— Верю. Что случилось?

— Ничего страшного не случилось. Я просто стою.

— Где стоишь?

— На обочине. — Она вздохнула. — У меня бензин кончился. Совсем. Вот прямо весь.

История на её пересказе выходила эпической. Первая заправка, на выезде, встретила её табличками на колонках — топлива нет. На второй бензин был, зато хвост очереди уходил за горизонт, на полкилометра, она даже посчитала машины и бросила на шестидесятой. Решила сделать крюк до третьей, лампочка к тому моменту уже горела, и не дотянула — встала метров за триста до хвоста тамошней очереди, на виду у заправки, что было отдельно обидно.

— Ты сейчас где конкретно?

— На Симферопольке. Ну, после развязки. Там щит ещё такой большой, про ипотеку. Семья на нём счастливая.

— Лер. Семья — это хорошо, но щитов на Симферопольке штук сорок. Скинь мне точку с карты.

— А. Ну да. — В трубке зашуршало. — Сейчас. И слушай, я тут уже заявку оформила, бензин привозят, только у них окно три часа, я как раз сидела и…

— Отменяй заявку. Еду.

Точка упала через минуту. Барону я велел охранять недоеденный ужин, чем он и так собирался заняться, и выехал на «Киа» за ворота. Канистру я с собой даже не рассматривал — бензин в округе кончился, с этого вся история и началась, а возить пустую тару туда-сюда занятие для очень последовательных людей.

Нашёл я её через двадцать минут. Аварийка мигала, в салоне горел свет, и Лера сидела с телефоном в руках — судя по позе, читала что-то рабочее, устроив на руле локоть. Я постучал в стекло. Она вздрогнула, увидела меня и улыбнулась во всё лицо, замки щёлкнули.

— Мой герой, — сказала она. — Приехал спасать деву из бензинового плена.

— Дева пусть покажет приборку.

Я сел на водительское, повернул ключ до первого положения. Стрелка легла на ноль и лежала там как приклеенная, лампочка горела ровным оранжевым. Бак сухой, без вариантов. Мы забрали из бардачка документы, с заднего сиденья её сумку и пакет с образцами, я подкатил машину накатом поближе к отбойнику, выкрутил колёса к обочине и запер.

— А с ней что будет? — Лера оглянулась на свою машину, устраиваясь у меня на пассажирском. — Так и бросим?

— До утра постоит, ничего ей не сделается. Утром отправлю сюда Серегу с канистрой. У нас на стройке НЗ для генератора, десять литров. Заправит, перегонит к твоему офису, ключи отдаст Володе.

— Ты говорил, бензина в округе нет.

— В округе нет. А у Палыча есть. У Палыча всегда есть, он инженер старой школы, у него и на конец света запас стоит, подписанный.

Она засмеялась, и я тронулся. Вечерняя трасса шла свободно, если не считать хвоста к той заправке, которую мы проехали мимо, и Лера проводила очередь взглядом победителя, хотя из нас двоих без бензина осталась как раз она.

— Ты вообще на прибор смотришь? — спросил я. — Или только под настроение?

— Я смотрела! — Возмутилась она искренне, даже развернулась ко мне вполкорпуса. — Я потому и поехала заправляться, что смотрела. Лампочка загорелась — я, как порядочная, свернула на заправку. Откуда мне было знать, что они не работают?

— Две работали. С очередью.

— Полтора часа в очереди, Ген. У меня ужин был запланирован. С тобой, если ты помнишь. Я решила, что дотяну.

— Вот про «дотяну» теперь слушай, раз уж вечер всё равно образовательный. Бензонасос стоит прямо в баке и охлаждается бензином, в котором плавает. Пока ему есть в чём плавать, он живёт годами. А на сухом дне он хватает воздух, греется и умирает молодым. Дотягивать на нуле до заправки — это способ купить новый насос по цене одного упрямого вечера. Так что встала ты правильно.

— То есть я молодец?

— Ты молодец, у которой кончился бензин.

— Да все, поняла я, поняла, — сказала она и устроилась поудобнее, боком ко мне. — Теперь заправляюсь на половине бака. Всегда. Буду как эти, которые с тушёнкой и спичками.

— Выживальщики.

— Вот. Бензиновая выживальщица. Кстати, Маша утром опоздала на час, приходит и с порога: Валерия Сергеевна, я не виновата, я на заправке простояла. Полтора часа, и то по двадцать литров в руки отпускали. Я ещё посмеялась над ней утром. — Она вздохнула с покаянием. — Зря смеялась, да?

— Карма в этом месяце работает без выходных.

— У нас теперь клуб. Пострадавших от лампочки. Устав напишем, взносы бензином.

Она болтала, я поддакивал и время от времени снимал её фон — Барон остался дома, и экран в машине работал в полную силу. Сапфир стоял прозрачный, спокойный, поверху бежали золотые искорки, мелкие и смешливые. А у дальнего края лежала утренняя толща — синяя, плотная, никуда она за день не делась. Лера её не трогала. Придерживала аккуратно, в стороне, как придерживают тяжёлую дверь, чтобы не хлопнула. И я свою придерживал точно так же, только моей двери на её экране видно не было. К утреннему разговору за всю дорогу не подошёл ни один из нас. Мы объезжали его по широкой дуге, каждый по своей полосе, и в этом обоюдном манёвре было столько же бережности, сколько трусости. Пощада в чистом виде, двусторонняя, по молчаливому соглашению сторон.

Дома мы разогрели то, что нашлось, — вчерашние котлеты и рис, — и съели прямо на кухне, без сервировки, под её отчёт о переговорах с новым логистом. Барон получил свою котлету за выслугу. В начале двенадцатого легли, и она уснула первой — обняла меня, прижалась вся, крепко, всем телом и уже во сне не отпустила, только дыхание выровнялось и рука отяжелела у меня на груди.

Я лежал в темноте и слушал дом. Где-то на Симферопольке стояла у отбойника её машина с сухим баком, и мысль о ней была на удивление мирной. Поломка, которая чинится канистрой. Знал бы, где брать канистры для всего остального.

* * *

Во вторник меня разбудил звон посуды снизу. Лера встала первой и уже хозяйничала: на сковородке доходил омлет, пышный, с помидорами, турка стояла наготове. Завтракали мы неторопливо, без телефонов, и молчали в хорошем смысле — бывает молчание, после которого день идёт легче. Про вчерашнюю трассу она вспомнила один раз, себе в тарелку: «Половина бака. Всегда». Без четверти восемь за ней заехал Володя на своей тёмной «Камри» — её машина ночевала у отбойника, — и дом остался на нас с Бароном.

Толян отзвонился в начале десятого, бодрый: Серега с канистрой ждет у Лериной машины. Я набрал Леру, чтоб та с телефона её открыла. Через десять минут перезвонил уже Серега и доложил, что машину заправил. Я набрал Леру:

— Машину закрывай. На обеде за тобой заеду — съездим и заберем твою машину.

— Ты мой герой. Спасибо, буду ждать к двенадцати. — Она положила трубку, а на фоне было слышно как идет какое-то совещание.

Я налил себе вторую кружку кофе — и телефон завибрировал снова. Ройтман.

— Геннадий, доброе утро. У меня несколько новостей. Начну с приятной, она одна.

— Слушаю.

— Елена Викторовна позвонила утром. Бывший муж рассчитался с ней полностью. Вся сумма по мировому соглашению, одним переводом, вчера во второй половине дня. Рассрочка была на полтора года, он закрыл её за один банковский день.

Первую секунду новость выглядела хорошей. Со второй секунды у меня в голове щёлкнуло, и я отставил кружку.

— База стояла под арестом до полной выплаты.

— Совершенно верно. Выплата произведена — основания для ареста исчерпаны. Вы быстро считаете, Геннадий, я это в вас ценю. Тогда сразу вторая новость. Сегодня Дроздова ждали в прокуратуре, для объяснений по возобновлённому материалу о пожаре. Он не явился. Телефон выключен со вчерашнего вечера. Мещеряков заявил, что клиент проходит лечение, наименование клиники раскрыть отказался, сославшись на врачебную тайну. В приёмной «Драйв-Сервиса» либо ничего не знают, либо очень качественно не знают.

— А третья новость?

— Третья от знакомого из росрееста. Вчера поданы документы о переходе прав на активы Дроздова. Приёмщик успел увидеть четыре позиции, включая производственную базу с землёй, остальные, полагаю, подтянутся. Получатель — юридическое лицо, зарегистрированное месяц назад в Подольске. Уставный капитал десять тысяч рублей, единственный учредитель — дама пятьдесят восьмого года рождения, ранее нигде не светившаяся.

Я стоял у кухонного окна, Барон во дворе вёл свой утренний обход, и картинка складывалась сама, без усилий с моей стороны. Пятница — мандат сдан. Те же дни — область поднимает старое дело о пожаре. Вчера — полный расчёт с женой, одним днём, чтобы снять арест. Тем же вечером — телефон выключен. Сегодня — неявка и документы на переход активов.

— Побежал, — сказал я вслух.

— Поясните ход мысли, мне интересно сверить.

— Ему дали понять, что прижмут. Мандата больше нет, дело подняли, значит, решение принято где-то выше его этажа. Проверять, блеф это или нет, он не стал. Рассчитался со всеми долгами, чтобы никто не мог держать его за полу, слил активы на прокладку и лёг на дно. Лечение — это легенда для паузы, пока регистрация не пройдёт.

— Я пришёл к тому же выводу, только длиннее и со ссылками на практику. — В трубке коротко стукнула дужка очков о столешницу. — Добавлю штрих. Судя по датам на доверенностях, перевод активов готовился заранее, Кожин оформлял пакет всю прошлую неделю. Так что бежал он спокойно, по заранее собранным бумагам, а вовсе не в панике из окна.

Подольск. Я вспомнил ночные фотографии Анны Игоревны: заброшенная автобаза, трезвый Дроздов с раскрытой записной книжкой и человек в тёмной ветровке, стоящий вполоборота, вне света. Сделку, которую мы с Ройтманом тормозили в июне обеспечительными мерами, дожали в июле, только уже без суда и без спешки. Куда утекли активы, я догадывался с точностью до фамилии владельца сети из двенадцати сервисов. И туда же, открытым текстом, мне запретил лезть Захаров.

— Что это значит для нас? — спросил я.

— Для вас — две вещи, и обе вам не понравятся. Первая: Дроздов как фигура стал недосягаем. Дело о пожаре при этом живёт своей жизнью, его никто не закроет из-за неявки главного персонажа. Вопросы будут задавать тем, кто досягаем. Вам, например, — вы у нас теперь самый доступный участник событий. Вторая вещь вытекает из первой. Сроки вашей подготовки не двигаются ни на день.

— Я завтра в Туле. Больница, вы помните.

— Помню и одобряю. Больница — уважительная причина для чего угодно, кроме заучивания. Текст у вас три страницы, до Тулы полтора часа дороги. Прекрасная акустика, никто не перебивает. К пятнице я жду вас с текстом от первой буквы до подписи, потом пройдёмся по вопросам. Всё, не смею задерживать.

Он отключился. Я постоял у окна ещё с полминуты. Барон закончил обход, улёгся у вольера и положил морду на лапы. Одна фигура ушла с доски. Сама ушла, без размена, и по всем правилам мне полагалось выдохнуть — я эту фигуру как мог выдавливал с доски по клетке. Выдоха не получалось. Пока Дроздов стоял на виду, при мандате и приёмной, к нему вела прямая дорожка: суд, дело, приговор. Теперь он числился на лечении в клинике без названия, и дорожка упиралась в свежее юрлицо с уставным капиталом в десять тысяч.

Телефон мигнул уведомлением — «Диагност» выложил новый пост. Оля сняла, как ангар одевается в металл: крыловские ребята ведут панель вдоль стены, Палыч целится карандашом в стык, Мишка пристроился в кадр со шваброй наперевес. Подпись стояла короткая и весёлая, с восклицательным знаком. Я поставил лайк и подержал телефон в руке. Обещание, которое я дал ей на Ивановском кладбище, стоит где стояло. Тот, кто заказал пожар, должен был ответить, и у этого долга не было срока давности — во всяком случае, у меня в бухгалтерии.

Распечатка показаний ждала на буфете со вчерашнего вечера, под ней — лист про те четыре дня. Я подвинул её к себе, разгладил ладонью и перечитал еще раз. Барон за стеклом поднял ухо, послушал и решил, что хозяин разговаривает сам с собой. Заучивать собственное враньё почти двухлетней давности, чтобы не разойтись с ним в кабинете, — жанр, конечно, специфический.

Глава 15

К Лериному офису на Полянке я подъехал в начале двенадцатого. Утро ушло на зубрёжку: к одинадцати я рассказывал собственное объяснение с любого места, хоть с середины абзаца, и от бумаги меня начало подташнивать. Повод сменить картинку нашёлся уважительный — Лерина машина ночь простояла с сухим баком, и мы с Лерой собирались за ней поехать вместе.

Лера спустилась через пять минут после моего сообщения — с ключами от машины и со стаканчиком кофе для меня. Села на пассажирское, предупредила, что у неё в два очередная пленёрка, и только успела спросить, как доехал, — телефон в держателе ожил. Толян. Я ткнул в громкую.

— Ген! — Голос у него звенел, я такой слышал у него раза два за всё время. — Ты сидишь? Сядь. Съездил же я в воскресенье на рыбалку. Ты бы видел этих лещей! Там один — я думал, он мне удочку сломает, честное слово, лопата, а не рыба!

— Поздравляю, хорошо отдохнул.

— Да погоди ты поздравлять. — Толян шумно набрал воздуха, готовясь к главному. — Я это к чему говорю. Ген, ты когда последний раз на рыбалке был? Вот. Вот именно, что не помнишь. Ты у нас всё носишься — то юристы, то бумажки, то ангар этот. А жизнь-то мимо идёт, шеф, я тебе как старший товарищ говорю. Поехали сегодня, а? Прямо сейчас, я всё брошу. К шести встанем, вечерняя зорька наша будет.

Я уже набрал воздуха ответить как положено взрослому человеку. Посмотрел на часы в приборке — начало двенадцатого — и не сказал ничего.

Голова у меня кипела не первую неделю. Собственные показания двухлетней давности, страховщик Ракитин с его проверкой, суд по Викторову, сбежавший Дроздов, бабушка, Лера — всё варилось внутри без выходных и обеденных перерывов, и я уже перестал замечать, что оно варится. А когда я последний раз делал что-нибудь просто так, без цели и просчитанного результата, вспомнить не получилось вовсе.

А тут затон под Лужками, вечерняя зорька, и Толян в трубке звенит пацаном, которого отпустили с уроков.

Лера слушала всё это, держа стаканчик у губ, и над стаканчиком у неё смеялись глаза.

— Езжай, — одними губами сказала она. Я посмотрел на нее, кивнул и ответил Толяну:

— Ладно, — сказал я. — Поехали.

В трубке на секунду стало тихо.

— В смысле — поехали? Прямо сегодня поехали⁈ — Толян, похоже, до последнего не верил и держал наготове ещё пару доводов, которые теперь оказались лишними. — Всё! Всё, я собираюсь! Удочки у меня есть, на тебя тоже возьму, у меня батин фидер лежит!

Он бросил вызов первым, а я посмотрел на Леру.

— Тебе надо, у тебя лицо последнюю неделю как у бухгалтера в отчётный период. Машину я Володю с кем-нибудь пошлю пригнать, справятся без тебя. Только русалок там не наловите, рыбаки.

— Русалки в Оке не водятся. Вода не та.

— Вот и посмотрю.

Я поцеловал её, она уже набирала Володю. Вышла, махнула мне стаканчиком и пошла к подъезду офиса, на ходу говоря в трубку. Я тронулся и в зеркало успел увидеть, как от стоянки к ней подходит её охранник — кивает, слушает. Система работала без меня. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, как школьник, удравший с контрольной, и ничего с этим делать не стал.

* * *

Панкратова я набрал, выруливая на Садовое, по громкой.

— Серёг. Ты где сейчас?

— На диване я. — Голос был расслабленный до неприличия. — Я в отпуске, Ген. Имею законное право лежать.

— Отпуск когда кончается?

— В понедельник на смену. А что такое? Ты со своими вопросами как военкомат, у меня аж спина напряглась.

— Собирайся. Едем на рыбалку, сейчас. Толян с сервиса клянётся, что под Лужками лещи — во какие. Я тебе сейчас руками показываю и руки в оба окна машины выглядывают… а, ты же не видишь. Короче, большие.

В трубке помолчали.

— Ген, у меня спиннинга нет. У меня вообще снастей нет, я последний раз рыбачил при Лужкове. И машину Ленка забрала, они с тёщей на грядках воюют, я безлошадный.

— Спиннинга нет — купим. Безлошадный — заберём. Через час у гипермаркета на выезде, того, что с синей крышей. Форма одежды любая.

— Любая — это хорошо, — оживился Панкратов, — потому что я после дачи, на мне спецовка, в которой я забор красил.

— Значит, рыба тебя примет за своего.

Он ещё посопел для приличия, сказал, что если Ленка спросит, то это я его украл, или как минимум заставил, и согласился. По голосу было слышно, что согласился он ещё на слове «рыбалка», а сопел из вежливости.

* * *

На парковке у гипермаркета мы собрались с разницей в десять минут. Панкратов приехал на такси, в линялой спецовке с белой полосой краски через плечо, и выглядел в ней честнее нас всех. Толяна привёз наш Серёга — посигналил мне и уже готов был развернулся обратно.

— Так, — сказал я суровым голосом, выходя из машины. — Граждане механики. Вы на кого сервис оставили?

— Палыч присмотрит! — ответили они с Серёгой хором, через открытое окно, не сговариваясь, и Толян добавил: — Он, когда узнал, куда я собрался, знаешь что сказал? «Наконец-то». И журнал свой достал — записал, что я отсутствую по уважительной причине. Серёга уже назад едет, всё, там людей полно.

Серёга уехал, я познакомил оставшихся:

— Толян, наш главный по железу. А это Серёга Панкратов, мой школьный друг.

— Ещё один Серёга? — Толян пожал руку и прищурился. — У нас в сервисе свой есть. Ладно, будешь Серёга-городской. Ты по рыбе вообще как?

— Я по камерам, — честно сказал Панкратов. — Наблюдение, фиксация. Рыбу видел в основном на мониторе.

— Понятно всё с тобой, — вздохнул Толян с удовольствием. — Пошли, в магазин.

Рыболовный отдел в гипермаркете занимал полтора ряда, и Толян зашёл туда хозяином — плечи развернулись, походка поменялась, руки сами потянулись щупать. Мы с Панкратовым пристроились сзади и старались не отсвечивать.

— Так, городской. — Толян снял с крючка удилище и протянул Панкратову. — Что это у меня в руках?

— Спиннинг, — уверенно сказал Панкратов.

— Фидер это. — Толян повернулся к продавцу, парню лет двадцати пяти. — Слышал, да? Спиннинг. На леща. Со спиннингом он собрался на леща.

Продавец издал звук, каким давят смех при исполнении служебных обязанностей, и сделал вид, что поправляет коробки с блёснами.

— А чем они отличаются? — не сдался Панкратов.

— Всем, — отрезал Толян. — Как «Жигули» от эвакуатора. Оба машины, а задачи разные. Так, нам два фидера вот этих, катушки к ним попроще, кормушек десяток, крючки, леску… — Он пошёл сыпать словами, из которых я понимал через одно, а Панкратов, судя по лицу, через три. Продавец носился вдоль ряда и складывал.

На прикормке Толян завис отдельно. Взял один пакет, понюхал через дырочку, поморщился, взял второй, понюхал, одобрил и сунул Панкратову под нос:

— Чувствуешь? Анис. Лещ за анис родину продаст.

— Пахнет микстурой от кашля, — сообщил Панкратов.

— Вот. А ты говоришь — камеры. В рыбалке главное что? Нюх и уважение. Рыба к тебе с уважением, и ты к ней с уважением. А со спиннингом на леща не ходят.

Наживка стояла тут же, в углу отдела, в холодильнике. Червей Толян отобрал две банки, поворачивая их к свету и придирчиво разглядывая содержимое, потом добавил опарыша.

Продавец, пробивая всё это на кассе отдела, поинтересовался, куда собираемся. Услышал про Лужки, покивал уважительно: место, говорит, рабочее, у него там дед всю пенсию отстоял и последние годы даже стул свой в кустах прятал, чтобы не таскать туда-обратно.

Дальше пошло хозяйство. Складные стулья, решётка на костёр, соль с хлебом, пять литров воды, пакет угля на случай сырых дров. Тележку катил Панкратов — руки у него, по определению Толяна, всё равно ничем не были заняты.

У выхода из отдела Толян притормозил, оглядел меня сверху донизу и молча свернул к одежде.

— Шеф, ты в этой рубашке кого ловить собрался? Инвесторов?

Рубашка на мне и правда была офисная, светлая, я же приехал прямо от Леры. Пришлось переодеваться заново: шорты, резиновые сланцы, кепка. С футболкой вышло хуже. В моём размере на вешалке нашлось три штуки, и на всех трёх что-то было написано. Я выбрал с рисунком карпа на груди и надписью «Клюёт только у меня».

— Вот теперь ты рыбак, — заключил Толян, вытирая глаза. — Ты в ней ещё в сервис приди, умоляю. Серега оценит.

Панкратов снял мою обновку на телефон вместе с ценником — для Ленки, иначе не поверит.

* * *

Выехали в третьем часу. Симферополька после развязки пошла свободная, город стягивался за спиной — сначала кончились высотки, потом склады с логотипами, потом баннеры, и осталась одна дорога между полей. За Чеховом воздух в открытые окна пошёл другой, с сеном и нагретым асфальтом пополам.

Толян с заднего сиденья травил байки. Про тестя, который зимой провалился под лёд у самого берега, по колено, но кричал так, что с соседнего пруда прибежали двое с верёвкой. Про то, как они с братом в детстве прикормили карася манкой с ванилином и потом всё лето пахли кондитерской, и дворовые пчёлы их путали с клумбой. Про напарника по первому сервису, который клялся, что сом утащил у него термос, и много лет держится этой версии, хотя все знают, что термос он забыл на автобусной остановке. Панкратов в ответ выдал служебное:

— У нас в смене прошлой осенью лося по камерам вели. Вышел где-то в Бутово на трассу и пошёл на юг, по обочине, культурно. Мы его с камеры на камеру передавали, весь этаж прилип к мониторам, болели, как за «Спартак». До Подольска дошёл, ушёл в лесополосу.

Я смеялся и ловил себя на странном ощущении. В машине сидели два взрослых мужика с ипотеками, сменами и своими тараканами, а фонили оба чистым золотом, без единой примеси, как дети перед Новым годом. И моя собственная голова, которая последнее время гоняла по кругу Ракитина, показания и пропавшего Дроздова, молчала без всякого Барона. Просто молчала, потому что ей дали другое занятие: следить за поворотом на Лужки.

Поворот нашёлся за деревней, грунтовка нырнула в лес, попетляла между сосен и выкатила нас к затону. Старица лежала тихая, в тёмной воде стояли облака, у дальнего берега желтели кувшинки. Пахло тиной и нагретой травой, и Толян, выйдя из машины, потянулся так, что хрустнуло.

— Вот, — сказал он. — Вот это я понимаю. А ты — «дела, дела».

* * *

Первый час не клевало вообще.

Мы расставились по берегу метрах в десяти друг от друга. Толян сперва замесил прикормку в ведёрке — плескал воду по чуть-чуть, мял, пробовал комок на сжатие и объяснял Панкратову, что лещ любит накрытый стол, поэтому кормим щедро и всё время в одну точку, а кто разбрасывает по всему затону, тот кормит чужую рыбу. Кормушки полетели в воду с солидными плюхами. Заброс у Толяна выходил красивый, с щелчком, по которому сразу видно человека, выросшего на реке. У меня получилось со второго раза — руки Гены помнили это дело лучше, чем голова Макса, кисть сама доворачивала в нужный момент, и я даже не удивился. Доставшаяся память вообще любила всплывать в самые мирные моменты.

Панкратову заброс не давался дольше всех. Первая кормушка у него ушла в камыши справа, вторая шлёпнулась в двух метрах от берега, и Толян комментировал каждую попытку в жанре военной приёмки, пока третья не легла куда надо.

Клёва не было. Вода темнела, стрекозы садились на кончики удилищ и улетали непуганными, и Толян начал ёрзать.

— Толь, — сказал я задумчиво, глядя на неподвижную воду, — а признайся честно. Ты лещей в «Ленте» купил и в садок подложил? А сам ты просто с работы слинял, ещё и шефа прихватил для алиби.

— Да чтоб мне! — задохнулся Толян. — Да я!.. Да я тебе сейчас фотки покажу!

— Показания свидетеля в виде фотоматериалов суд оценивает критически, — вставил Панкратов казённым голосом. — Фото могу быть взяты на просторах интернета.

— Вы оба сейчас в затоне окажетесь, — пообещал Толян, и тут его удилище дёрнуло.

Дальше началось то, ради чего всё и затевалось. Толян подсёк, заорал «есть!», удилище выгнулось дугой, и минуты две он выводил, сдавая и подматывая, костеря рыбу сквозь зубы ласковыми словами. «Подсак! — орал он. — Подсак быстрее, ёлки, куда ты его несёшь, под руку давай!» Подсак нёс Панкратов, нёс не той стороной, и вдвоём они чуть не упустили — но не упустили. На траве заворочался лещ, широкий, бронзовый, с ладонь Толяна размером, и Толян поднял его двумя руками, как кубок.

— Ну⁈ — Он светился так, что можно было прикуривать. — Купил я его, да? В «Ленте»⁈

После первого прорвало. Взял у меня — я подсёк раньше, чем понял, что подсекаю, тело сработало само, и лещ у меня вышел поменьше Толянова, о чём Толян сообщил берегу дважды. Потом снова у Толяна. Потом у Панкратова случилась первая в его новой рыбацкой жизни поклёвка, он от волнения крутанул катушку не туда, и леска у него собралась в бороду размером с кулак.

— Да ёлки ж твои зеленые, — простонал Толян, глядя на это. — У тебя же камеры. Отмотай по записи, где ты налажал.

— Не глумись, я учусь.

— Учится он. Дай сюда, снайпер.

Толян распутывал ему бороду минут десять, ворча, но ворчал он с удовольствием, для порядка. А еще через десять минут Панкратов вытащил своего первого — подлещика на ладонь, серебряного, отчаянно бьющегося, — и носился с ним по берегу так, что мы с Толяном переглянулись и решили ничего не говорить про размер. Человек ловил первую рыбу за много лет, размер тут был дело десятое.

Солнце сползало к лесу, клёв к вечеру раскочегарился всерьёз. Пошла полоса, когда не успеваешь сесть: перезаброс, поклёвка, вываживание, «зараза, сошёл!», снова перезаброс. Я поймал себя на том, что ору вместе со всеми, машу подсаком, спорю о весе и что мне глубоко плевать, как это выглядит со стороны. Со стороны, впрочем, смотрели одни кувшинки. Часам к восьми у каждого в садке ворочалось прилично — я не считал, но когда мы вытянули садки на траву для фото, Толян прикинул на глаз и объявил, что по два десятка на брата есть, а у него лично с гаком. Фотографировались на таймер, телефон стоял на капоте: трое мужиков с удочками, у среднего на футболке карп и надпись «Клюёт только у меня», и все трое смеются, потому что за секунду до кадра Панкратов спросил, куда девать червей, оставшихся без работы.

Мат за вечер тоже случился, честный и беззлобный — когда у Толяна сошла «самая крупная за день, ты видел, видел⁈», он высказался в сторону затона коротко и ёмко, но затон стерпел.

* * *

В квартире на Пречистенке по утрам было слышно, как дворник скребёт тротуар. Марго успела забыть этот звук за полгода, а он никуда не делся — поднимался с улицы через приоткрытую фрамугу, с паузами на переставить урну. При Максе она его ненавидела, он будил её в шесть. Теперь она стояла босиком посреди кухни и слушала, как слушают старую плёнку с голосом, которого больше нет.

Ночевала она в гостиной, на диване. В спальню вчера зашла один раз, постояла на пороге и прикрыла дверь — кровать была застелена по-гостиничному, уголком, так стелила приходящая домработница, и от этого казённого уголка делалось хуже, чем от любого беспорядка. Беспорядок оставляют живые.

Кофемашину она не тронула, хотя та стояла на прежнем месте и наверняка помнила все его настройки. Вместо этого достала с верхней полки турку — Макс держал её для гостей с юга и сам ни разу не ставил на огонь, — насыпала кофе на глаз, залила водой и осталась ждать у плиты. Газ грел медленно, торопить было некуда и незачем. Халат на ней был его, тёмно-синий, махровый, до пола, с подвёрнутыми в два оборота рукавами. Она нашла его на прежнем крючке в ванной и, прежде чем надеть, поднесла к лицу. Стиральный порошок и пыль. Полгода — достаточный срок, чтобы из ткани ушёл человек.

Пена поднялась, она сняла турку и налила кофе в его любимую чашку — белую, со сколом глазури на ободке. Из этой чашки он пил при любых гостях, менять её запрещал и на удивлённые взгляды отвечал, что это примета: из неё, дескать, подписано всё лучшее. Наливая, она поймала себя на том, что сварила на двоих по объёму, и постояла над туркой, пережидая.

В прихожей с чашкой в руках она задержалась у зеркала. Из зеркала смотрела женщина в чужом халате, с чужим именем и с лицом, которое семь лет считалось её главным активом. Актив пока работал, время его щадило. Смотреть на него сегодня не хотелось.

Дверь кабинета открылась без звука. Здесь ничего не переставляли: стол, два погасших монитора терминала, на стене карта со значками заводов и портов, у окна кресло с высокой спинкой. В подставке стояла его ручка, перьевой «Паркер» с тёмно-синими чернилами. Макс подписывал ею всё важное и возил с собой в самолёты, а здесь жил её близнец, запасной. Живого в этом кабинете всегда было одно — сам хозяин. Ни цветов, ни фотографий он тут не держал, говорил, что кабинет для работы, а для сантиментов есть остальная жизнь. Она тогда смеялась: остальной жизни у него было часа полтора в сутки.

Марго поставила чашку на край стола. Взяла ручку, покатала в пальцах, вернула на место. Положила ладонь на спинку кресла — кожа за полгода стала просто кожей, холодной и ничьей. Провела пальцами по клавиатуре, и на подушечках остался серый налёт.

Если бы она тогда отказалась. Одно слово, семь лет назад, на кухне с клеёнкой в ромбик, — и вся эта жизнь прошла бы стороной: дом с соснами, пара зенненхундов, Макс, эта квартира с картой на стене.

Мать, возможно, дождалась бы квоты, люди дожидаются. А возможно, и нет. Вот на этом «возможно» всё у неё семь лет и держалось, им она себя лечила, им затыкала дыры, и оно же теперь сидело в груди ржавым гвоздём: три года рядом с Максом были настоящими, что бы ни думали люди вокруг него. Настоящими у неё получились только они. И финал у настоящего вышел такой, что вспоминать его она себе запрещала как могла.

Клавиши под пальцами стояли ледяные. От этого холода мысль поехала назад, через все годы сразу, в город, где зимой промерзали углы.

Глава 16

Семь лет назад её звали Надей.

В городе имелись консервный завод и вокзал, с которого уезжали. Ещё была платная лаборатория, единственная, работавшая по вторникам, и очередь в неё занимали с семи. Надя вставала в половине шестого. Печь топить, кашу Алёнке, садик к восьми, к девяти на кассу в продуктовый у рынка. Вечерами она шила на дому — подгоняла чужие юбки, перелицовывала воротники, брала недорого, потому что дорого в их городе не брал никто. К ночи пальцы у неё пахли металлом от денег и не разгибались до конца.

Алёнке было четыре. От её отца остались фамилия и открытка с вахты, присланная на позапрошлый Новый год. Алёнка любила ходить с матерью в магазин и играть в цены: показывала пальцем и спрашивала, это нам дорого или это нам можно. Игру она придумала сама, и Надя каждый раз старалась, чтобы лицо ничего не выдало.

Мать держалась до той весны. Тридцать лет она проработала учительницей начальных классов. Весной она упала в огороде между грядок, и врач в коридоре областной больницы, глядя мимо Нади, объяснил про сердце, про операцию и квоту. Очередь по квоте шла полтора года. Платно вопрос решался за три месяца и за такие деньги, что Надя переспросила, а врач повторил сумму, понизив голос, — видимо, по опыту знал, что от этой цифры люди делаются громкими.

После выписки мать резала таблетки пополам. Резала красиво, по-учительски ровно, на разделочной доске, и говорила, что так велел врач. Надя один раз пересчитала упаковки, сопоставила с календарём и всё поняла. Таблетки стоили как её недельная выручка, а нужны были каждый день, без каникул.

Вика свалилась в июне, без предупреждения. Одноклассница, уехавшая в Москву три года назад, — тогда она занимала у Нади на билет и плакала на вокзале, размазывая тушь по щекам. Теперь у подъезда стояло дорогое авто со столичными номерами, а сама Вика была в пальто не по погоде, лёгком и дорогом даже на вид, с новыми зубами и очень спокойными глазами. Раньше глаза у неё бегали, как у всех в их дворе, — привычка людей, которые вечно ждут откуда-нибудь подвоха.

Сидели на кухне, за столом с клеёнкой в ромбик. Алёнка рисовала принцессу, у принцессы было четыре руки, чтобы всех обнимать, и она уже спросила у гостьи, не из телевизора ли та, потому что пахнет как из телевизора. Вика засмеялась и достала из сумки шоколадку в фольге, толстую, с целым орехом внутри. Надя видела такие на верхней полке в своём магазине и ни разу не пробивала на кассе. Про Москву Вика рассказывала много и ничего конкретного: район хороший, работа интересная, люди приличные. Смотрела при этом на Надины руки — та, слушая, машинально подшивала подол чужой юбки и сама этого не замечала. Потом бабушка увела Алёнку к телевизору, и Вика отставила чашку.

— Есть люди, — сказала она тихо. — Они помогают начать другую жизнь. Не просто так, просто так вообще ничего не бывает. Но это настоящий шанс, Надь. Ты на меня посмотри.

— Я смотрю. — Надя воткнула иголку в катушку. — Это то, о чём я думаю?

— Это школа. Пару лет тебя учат, дают другие документы и отпускают. Дальше сама. Никто никого никуда не продаёт, я бы к тебе с таким не пришла. — Вика помолчала, перевела взгляд на разделочную доску у плиты, где лежали половинки таблеток, и снова на Надю. — Ты красивая. Ты всегда была красивая, просто здесь это никому не нужно. А там из этого делают судьбу. Да и училась ты в школе лучше всех, не то что я.

— А ты? Ты кем стала?

— Я замужем. — Вика повернула на пальце кольцо, простое, без камня. — По-настоящему замужем, Надь. Муж знает про меня ровно то, что положено, и счастлив. И я счастлива, представь себе. Первый раз сюда приехала с того момента, как мы прощались с тобой на вокзале и смотрю сейчас на наш вокзал и понимаю, что успела выскочить.

Надя отказалась. Спокойно, без обиды, даже с какой-то гордостью, которой сама потом стыдилась. Разговор свернули на одноклассников, кто где, кто спился, кого посадили, кто-то уже за оградкой и Вика уехала, оставив на подоконнике бумажку с номером, будто забыла. Бумажка перекочевала в пустой кошелёк Нади и пролежала там три недели, между чеками из аптеки.

В июле матери стало плохо ночью. Надя проснулась от звука, которого раньше не слышала, — мать не стонала, она дышала с присвистом, часто и мелко, и от этого дыхания в тёмной квартире стало тесно. Скорая ехала сорок минут. Фельдшер был молодой и испуганный, руки у него были совсем мальчишеские, давление не сбивалось, и в соседних домах одно за другим зажигались окна — в их дворе умели просыпаться от чужой беды. Надя стояла в коридоре, прижимая к себе сонную Алёнку, тяжёлую и горячую, и слушала через дверь, как мать просит фельдшера не колоть дорогое — ей, мол, уже всё равно, а девочкам жить. Вот это «всё равно», сказанное учительским, привычным к диктовкам голосом, Надя запомнила на всю жизнь. Мать говорила так, будто диктовала классу предложение для разбора, и класс должен был записать без ошибок.

Под утро матери полегчало, фельдшер уехал, Алёнка уснула поперёк кровати. Надя сидела на табуретке в кухне и смотрела, как за окном сереет. Думала она не словами. Думала суммой операции, ценой упаковки таблеток и материнским дыханием с присвистом, которое теперь навсегда поселилось у неё в ушах.

Утром, отведя дочь в садик, она вернулась, нашла между свёрнутыми чеками бумажку, оставленную Викой, и набрала номер. Ответил женский голос, деловой и негромкий, без единого лишнего слова. Спросили возраст, рост, образование и семейное положение. Спросили, есть ли дети, и, услышав про Алёнку, не удивились и не замолчали, просто записали. Попросили прислать две фотографии, при дневном свете и без макияжа. Надя фотографировалась у окна, на фоне ковра с оленями, и чувствовала себя так, будто сдаёт анализы. В сущности, так оно и было.

Жадность тут была ни при чём. Ей потом много раз хотелось, чтобы это была жадность, — с жадностью проще жить, она хотя бы твоя собственная. Но в то утро внутри неё сидела арифметика: сумма операции, пустой кошелёк, цена разрезанных пополам таблеток и возраст матери. Арифметика не сходилась ни в одну сторону, кроме этой.

* * *

Дом стоял за высоким глухим забором в сорока минутах от Москвы, среди сосен, и снаружи выглядел санаторием для небедных. Внутри он и был санаторием, только отдыхать там не полагалось.

Привезли её на такси, в котором водитель за всю дорогу не сказал ни слова. У ворот телефон забрали в прозрачный пакет, наклеили номер и объяснили, что вернут не скоро. В первый вечер её сфотографировали на пропуск, выдали постельное и показали комнату: две кровати, два шкафа, окно в сосны. Соседка уже сидела на своей кровати и смотрела в стену. Надя тогда не знала ещё, что дальше имени они друг о друге не узнают ничего, и что это тоже войдёт в программу.

Подъём объявляли в семь, отбой в одиннадцать, и между ними день был расписан плотнее, чем у неё когда-то на двух работах. Английский шёл утром и вечером, а в середине помещалось всё остальное: осанка и столовые приборы, история искусства в объёме светской беседы, психология состоятельных мужчин и отдельным предметом, самым строгим, — умение молчать о себе. Наставница, которую велели звать Ириной Львовной, повторяла на каждом занятии одно и то же: биография — это чемодан, с ним не пускают туда, куда вы собрались. Девочек в потоке было шесть, знакомиться между собой разрешалось не дальше имён, хотя имена всё равно были уже не свои.

Соседку по комнате звали Дианой — во всяком случае, так значилось на её новых документах. Откуда она, Надя не знала и спрашивать не имела права, но по ночам Диана иногда плакала в подушку, тихо и умело, почти без звука. Надя лежала на своей кровати, смотрела в потолок и делала вид, что спит. Утром обе делали вид, что ночи не было. Это тоже был учебный предмет, просто не значившийся в расписании. В середине второго года Диана исчезла. Вечером легла спать, утром её кровать стояла застеленной по-больничному, шкаф пустой, и никто из наставников не сказал по этому поводу ни слова. Новую соседку заселили через неделю. Надя научилась не спрашивать так хорошо, что не спросила даже у себя куда делать Диана.

Первый год ставили тело и речь. Её отучали ходить с опущенной головой, сидеть на краешке стула и говорить «извините» перед каждой просьбой. Отучали от местных гласных, которые она в себе не слышала, пока их не записали на диктофон и не дали послушать. Она слушала собственный голос из динамика и не узнавала — так говорила её мать, так говорили все у них на кассе, и оказалось, что это отдельный язык, от которого можно избавиться, как от акцента. На психологии им объясняли вещи, от которых у Нади первое время горели уши. Слушать мужчину — работа, говорила Ирина Львовна, а притворяться, что слушаешь, — халтура, и халтуру мужчина с деньгами чует кожей, потому что ему халтурят все и всю жизнь. Хотите отличаться — слушайте по-настоящему. Из всего курса эта фраза оказалась самой полезной и самой страшной: по-настоящему у Нади потом получалось само, и границу между работой и собой она потеряла быстрее, чем предполагал учебный план.

Ей выдали «Маргариту». Ирина Львовна объяснила выбор без церемоний: Надя продаёт картошку, Маргарита выбирает вино. Новый паспорт появился к зиме, вместе с новой биографией — Рига, отец военный, институт культуры, недолгая работа в галерее. Биографию она выучила лучше таблицы умножения, её поднимали среди ночи и гоняли по датам, и к весне она почти помнила рижский двор, которого никогда не видела: липы, трамвай за углом, соседку-латышку с таксой. Двор ей описали на трёх страницах, и через полгода он снился ей чаще настоящего.

Второй год начался с предмета, которого она не ждала. Ирина Львовна принесла на занятие папку с распечатками и сказала, что Маргарите пора обзавестись интересами. Интересами оказались никель, медь и порты. Марго учила, чем отличается катодный никель от ферроникеля, что такое биржевые котировки и почему их смотрят по утрам раньше новостей, как читается годовой отчёт и на какой странице в нём врут. Учила фамилии — кто в отрасли кому продал завод, кто с кем судился в Лондоне, чей сын учится в Цюрихе. Она сдавала это как экзамен, зубрила по ночам, но зачем ей, будущей чьей-то женщине, разбираться в портовых терминалах, не понимала до самого выпуска. Ирина Львовна на вопросы отвечала одинаково: умная женщина не бывает лишней ни за одним столом.

Звонить домой разрешалось по субботам, с общего телефона, при дежурной. Мать она держала на легенде о курсах переводчиков с проживанием, куда берут надолго и без отпусков. Мать верила легко, слишком легко, и однажды Надя поняла почему: после операции — её сделали в первый же сентябрь, в областном центре, у хирурга, чью фамилию Наде назвали по телефону чужие люди, — мать боялась спугнуть везение вопросами. Деньги за операцию Надя не держала в руках ни секунды. Ей просто показали чек, аккуратно, как показывают закладную, как и другие чеки, на суммы, которые якобы она отправляла маме с дочерью. Домой её не отпускали ни разу за два года. Алёнку она видела на фотографиях, которые мама присылала на общий адрес, и по этим фотографиям дочь росла рывками — вот с двумя хвостиками, вот без переднего зуба, вот с белыми бантами на первой линейке, в фартуке, сшитом бабушкой. Фотографию с линейки Надя унесла в душевую и там, под водой, ревела так, как не ревела при поступлении. Ирина Львовна вечером ровно сообщила ей, как между прочим, что глаза надо приводить в порядок до выхода из комнаты, и больше к этому не возвращалась.

К концу второго года в зеркале стояла другая женщина. Спина, шея, руки, которые больше не знали иголки и кассы. Голос без гласных её города. Надя рассматривала эту женщину и находила её красивой — и одновременно понимала, что дочь, увидев такую в дверях, спрячется за бабушку.

Выпускали её в мае. Выдали конверт на первые полгода, список нужных адресов и два чемодана вещей, подобранных стилистом. Ирина Львовна проводила до ворот сама, что случалось редко, а перед этим, в её кабинете состоялась беседа:

— Сопровождать тебя никто не будет. Дальше ты делаешь всё сама, как сумеешь. Но запомни: когда понадобится — мы позвоним. И попросим об услуге.

— Какой услуге?

— Обыкновенной. О какой просят старые знакомые. — Ирина Львовна посмотрела пронзительным взглядом, от которого стало холодно. — И ещё. У тебя есть цель, Маргарита. Мы тебя к ней готовили.

Она достала из папки три листа — обычная бумага, на каждом фотография и абзац текста под ней. Мужчины на фотографиях были сняты на каких-то мероприятиях, в костюмах, с бокалами, не глядя в объектив.

— Холдинг ты знаешь, ты его два года учила. Тебе нужно оказаться рядом с кем-то из тех, кто им управляет. С кем именно — решишь на месте, я тут тебе не советчик.

Марго взяла листы. Верхним лежал Викторов — снимок с какого-то подписания, тёмный костюм, взгляд мимо камеры. Фотограф явно поймал его в неудачную секунду, и подумалось, что удачных у этого человека не бывает вовсе.

— Основной, — сказала Ирина Львовна. — И самый неудобный из троих. Он не держит вокруг себя людей. Ни свиты, ни постоянной компании, подойти негде и не через кого. Зато если получится — получится сразу всё.

Под ним лежал смуглый мужчина с бокалом, снятый вполоборота, улыбающийся кому-то за кадром.

— Каспарян, партнёр первого. С этим будет проще. Любит красивое и любит, чтобы все видели, как он любит красивое. Через него открываются двери, за которыми стоит первый. Только не считай его дураком, он не дурак.

Третий — немолодой человек в очках, за столом, рядом микрофон и графин.

— Ланской, их юрист. Слушай его — и он твой. — Ирина Львовна забрала листы обратно, не дожидаясь, пока Марго доберётся до мелкого текста под последней фотографией. — Хватит. Ты уже запомнила.

Она и правда запомнила. Возраст, жёны, дети, где бывают по четвергам, чего не переносят в женщинах. Два года её учили снимать страницу с одного взгляда, и снятое держалось потом в голове месяцами, само собой, без всякого усилия.

— А дальше что?

— А дальше ты живёшь. Красиво и в своё удовольствие, это тоже работа, хоть тебе сейчас так и не кажется. И ждёшь, пока мы позвоним.

— Когда позвоните?

— Не знаю. — Ирина Львовна впервые за два года ответила без готовой формулы. — Может, через год. У меня две девочки живут себе восьмой год, и никто их до сих пор не побеспокоил.

* * *

Наверху зашумело, ветер прошёл по соснам. Водитель уже открыл багажник и стоял рядом, глядя в сторону.

Слово «услуга» было лёгким, оно ничего не весило и никуда не тянуло. Три фамилии весили не больше — просто три фамилии из тех сотен, что она вызубрила за второй год, только с фотографиями. Марго дошла до машины, поставила чемоданы и на секунду обернулась: за два года она лишь один раз видела эти ворота снаружи — когда приехала. Из прежней жизни в чемоданах ехала одна фотография — мать с Алёнкой на фоне смородины.

* * *

Солнце легло на верхушки сосен, и тени от удилищ вытянулись через весь берег. Я пошёл к машине за водой и у багажника вспомнил.

Коньяк. Подарочная коробка с бантом так и ездила у меня в багажнике с того вечера — пассажир Евгений оставил, а я собирался отдать Палычу и всё не довозил, коробка засела за огнетушителем и притёрлась там. Я вытащил её и принёс к берегу.

— Это откуда? — уважительно спросил Толян, разглядев этикетку.

— Пассажир подарил. Хороший мужик, контракт в тот день подписал. Я все вёз Палычу, да вот не довёз.

— Судьба, значит, — постановил Толян и полез за стаканчиками. — Палычу мы не скажем. Серёга, ты как?

— Я пас. — Панкратов поднял ладонь. — Мне нельзя, я на таблетках сейчас, курс пью. Неделя ещё.

— На таблетках он. — Толян побурчал, но кивнул. — Ладно, уважаю. Тогда ты у нас водителем будешь.

Костёр сложили из сушняка, уголь так и не понадобился. Лещей Толян почистил со скоростью, за которую в сервисе я доплачивал бы отдельно, натёр солью, уложил на решётку и дальше колдовал над ними, переворачивая по одному ему понятному расписанию. Рыба шипела, роняла капли в угли, кожа на ней бралась золотой коркой. Дым стоял над затоном столбом и никуда не спешил, и мы тоже никуда не спешили. Коньяк у Евгения оказался правильный, мягкий, такой полагается прихлёбывать мелкими глотками и держать во рту, что мы с Толяном добросовестно и делали. Первый тост Толян произносил долго. Вспомнил воскресенье, потом сегодняшнюю зорьку, которая не подвела, и отдельно отметил мудрое руководство, сидящее слева и вовремя сказавшее «поехали». Второй тост уложился в одно слово «ну» и по качеству ничем первому не уступил.

Лещ с костра — это вообще другая еда. К тому, что подают под тем же названием в ресторанах, отношения не имеет никакого. Ели руками, обжигаясь и перекидывая куски с ладони на ладонь, кости выбирали на ощупь прямо на весу. Панкратов, у которого голова одна оставалась ясной, объявил, что вкуснее рыбы не пробовал за всю жизнь, а он в прошлом году с Ленкой был в Сочи в ресторане, где рыбу выбирают прямо из аквариума.

— Аквариум, — фыркнул Толян. — Она у них там месяц плавала и нервничала. Нервная рыба, Серёг, невкусная, это тебе любой скажет.

К темноте разговор пошёл тише и глубже. Толян рассказал, что вот так, у воды, сидел последний раз лет пять назад — до ипотеки ещё, до второго пацана. Обещает себе на каждое лето, что уж в этот раз выберется с ночёвкой, а руки доходят до чего угодно другого: то смена, то у младшего зубы лезут, то тёща зовёт картошку копать.

— И ведь чего мне стоит, — сказал он в костёр. — Час езды. Всего час, Ген.

Помолчал, поворошил угли веткой и добавил, что пацанов надо бы свозить, и не когда-нибудь, а вот этим августом. Старший как раз в том возрасте, когда отца ещё слушают. Года через два у него начнётся своё — телефон, друзья, гулянки, — и папа со своими червями станет ему смешон.

Панкратов на это сказал, что его самого отец таскал на Оку класса до пятого. Поднимал в четыре утра, тряс за плечо и повторял одно и то же: «Серёг, клёв не ждёт». Серёга эти подъёмы ненавидел, отбрыкивался, а однажды залез в шкаф и просидел там, пока отец не хлопнул дверью и не уехал один.

— Он сейчас в Луховицах, у него ноги, — сказал Панкратов. — На реку не ходит уже. И знаешь, я бы его теперь сам будил. В четыре, за плечо, всё как положено. Только он не поедет.

Над затоном высыпали звёзды. В городе их штук двадцать на всё небо, а тут они лежали слоями, чем дольше смотришь, тем глубже. У дальнего берега плеснуло так, что круги пошли до середины воды, и мы все трое одновременно повернули головы на звук.

— Во-от он, — сказал Толян с большим чувством. — Сидел там весь вечер и посмеивался над нами.

Я подкладывал ветки, слушал и чувствовал, как внутри отпускает — медленно, с покалыванием, будто отсидел ногу и наконец встал. Фоны у обоих стояли янтарные и ровные, только читать их сегодня было незачем, всё и так писалось на лицах при свете углей. У костра сидели два человека, которых прежний я — тот, с Пречистенки, с терминалом и картой заводов на стене, — не подпустил бы к себе и на километр. Дурак был прежний я, при всех своих миллиардах.

— Знаете, что самое дорогое? — сказал я, когда пауза дозрела. — Чтобы было кому позвонить и сказать: поехали на рыбалку. Вот прямо сегодня, бросай всё. И чтобы поехали. Остальное наживается.

Толян посмотрел на меня, потом в огонь. Разлил остатки по стаканчикам, себе и мне.

— За это пить будем стоя, — сказал он. — Ладно, сидя. Но закусывай, шеф, закусывай, лещ вон готов.

* * *

Собирались уже в темноте, подсвечивая телефонами. Костёр залили из затона в три захода, Толян лично разворошил угли и проверил ладонью — старая гаражная выучка, огонь он уважал и боялся. Улов разделили по пакетам, снасти он же сложил как попало, решил, что потом переберёт.

За руль сел Панкратов, единственный трезвый и оттого очень важный — отодвинул кресло под себя, поправил зеркала с чувством и объявил, что принимает борт. Толян загрузился назад, к пакетам с лещами, минут пять рассказывал, какой из сегодняшних был на самом деле самый крупный, потом затянул вполголоса что-то из «Любэ», не попал в припев и уснул на середине фразы, привалившись к стеклу. Грунтовка кончилась, пошёл асфальт, редкие встречные фары проплывали и гасли.

Я смотрел в окно на чёрные поля и ни о чём не думал. Совсем ни о чём — состояние, которого я не мог добиться месяцами, со всеми своими способностями, оказалось, продаётся в комплекте с червями и складным стулом. С Бароном оно другое. На этой мысли меня и начало клонить, я ещё успел заметить, что клюю носом в такт стыкам асфальта, как поплавок.

Толяна выгрузили у его подъезда — в окнах горело, он подхватил свои пакеты, обнял нас обоих по очереди, пообещал Панкратову лично поставить его заброс и пошёл к двери, уже на ходу репетируя рассказ для жены. Потом Панкратов довёз меня до посёлка, до самых ворот.

— Приехали, Гена, — сказал он, ставя на ручник. — Сдаю груз.

Я выбрался, забрал свой пакет с рыбой и полез в телефон. Пальцы слушались через раз, приложение такси убегало от них по экрану, но с третьей попытки я его поймал и вбил адрес.

— Так, — сказал я. — Машина будет через семь минут. До Серпухова, всё оплачено. Ты меня доставил — я тебя довезу, это закон.

— Логистика у вас, Геннадий Дмитриевич, поставлена. — Панкратов пожал мне руку и удержал её на секунду дольше. — Спасибо, Ген. Я сегодня какой-то другой домой еду. Ленка не узнает.

— Скажешь, подменили.

* * *

Домой я вошёл в первом часу. В прихожей горел мягкий свет, и Лера стояла в проёме кухни, в халате, со стаканом воды в руке — ждала, значит, не ложилась.

— Смотрите-ка, — сказала она с улыбкой. — Рыбак вернулся. И даже с рыбой. А я днём Володе говорила, что вернётесь вы в лучшем случае с шашлыком из магазина. Машину мою, кстати, пригнали. Теперь рассказывай — как отдохнул.

— Всё очень хорошо, — честно сказал я. — Вечер удался по всем показателям. Ты вот посмотри. — Я поднял пакет с лещами торжественно, как верительную грамоту. — Это тебе. Их почистить надо, но я завтра сам, всё сам, ты не трогай даже. Там один — Толян говорит, на пару кило, но Толян врёт, там лишь на полтора.

— Убедительно. — Она забрала пакет и понесла в холодильник, а Барон, возникший из темноты, пошёл за пакетом, как приклеенный, и сел у холодильника с видом, что он тут теперь живёт.

Разувался я долго и с приключениями — один кроссовок улетел под тумбу, я за ним полез и чуть не остался там жить. Лера молча подняла второй, поставила пару ровно, как стояла вся остальная обувь, и повела меня наверх, придерживая под локоть на каждой ступеньке. В спальне сунула мне стакан с водой, дождалась, пока выпью до дна, и легла рядом.

Я обнял её. От её волос пахло домом, а от меня, подозреваю, костром, рыбой и коньяком, но она не отодвинулась.

— Лер, ты ж понимаешь… ты же меня изменила, — сказал я ей в макушку, тихо, уже с закрытыми глазами. — Правда. Я до тебя как будто на автомате жил. Ездил, дышал, всё делал, эти заводы, холдинг… а внутри автопилот… А помнишь, у камина сидели, кино смотрели… там ещё эта девушка такая темненькая была и мужик ее призраком был… и я тогда спросил, ну, про переселение душ, помнишь… а ты стала говорить, что бред и быть так не может… я ведь не просто так спросил, я тогда хотел…

На этом месте день меня догнал. Последнее, что я помнил, — её ладонь у меня на затылке.

Утром в среду солнце стояло уже высоко, а на тумбочке ждали таблетка и стакан воды — Лера умела предвидеть. Сама она сидела на краю кровати с кружкой кофе, одетая, причёсанная и подозрительно неторопливая для буднего утра.

— Доброе утро, рыбак, — сказала она, глядя на меня поверх кружки с лёгкой улыбкой. — Как голова — нормально?

Я кивнул.

— Это хорошо. А теперь расскажи мне пожалуйста, что ты вчера пытался объяснить про переселение душ? Я ничего не поняла…

Глава 17

Подобраться к холдингу она пыталась почти год, и этот год показался ей длиннее двух в соснах.

Первым из трёх на её пути возник Каспарян, и возник сам. Галерейщик, чьи выставки холдинг спонсировал, привёл её на открытие, и там, между бокалом и картиной, Артур Каспарян оглядел её с ног до головы, представился и через десять минут уже знал, что она из Риги, разбирается в никеле и не ужинает с женатыми. Последнее его развеселило. Он взялся ухаживать основательно, по-восточному, с цветами в гостиницу и с приглашениями, от которых полагалось терять голову. Марго головы не теряла. Она держала его на том расстоянии, которому учили два года: улыбка, интерес, ни одного обещания. Артур эту игру оценил, ему давно никто не отказывал так красиво, и он стал таскать её на мероприятия холдинга — как украшение стола, как доказательство своего вкуса. Именно это ей и было нужно.

Там же, на этих мероприятиях, она поверхностно познакомилась с Ланским. Юрист говорил в основном о себе, о выигранных делах и о том, как его недооценивают, а Марго слушала по-настоящему, как учили, и он запомнил её как умную девочку Артура. Дальше этого не пошло, и она не настаивала. Держать в поле зрения — да, приближаться — незачем.

Зато у неё впервые за два года появилось то, чего не выдавали в соснах: свободные выходные и деньги в кошельке. Конверта хватило бы на полгода московской жизни, если жить по списку Ирины Львовны. Марго нарушила список в первый же месяц — взяла билет на поезд и поехала домой.

Дверь открыла Алёнка. Посмотрела на женщину в светлом пальто снизу вверх, долго и без улыбки, и позвала бабушку — так зовут, когда на пороге чужой. Марго стояла и слышала, как у неё стучит в ушах. Потом дочь всё-таки узнала, по голосу, и спросила, почему мама теперь так выглядит. Марго ответила правдой в том виде, в каком её можно было произнести: работает в Москве, работа такая, что приезжать чаще не выходит, и по-другому у них теперь никак. Алёнка кивнула, как кивают взрослые, и ушла к себе. Через час вернулась и села рядом на диван, будто ничего и не было. В шесть лет прощают быстро, и Марго отметила это про себя так же трезво, как отмечала слабые места у мужчин на приёмах.

Дальше она действовала так, как учили действовать с чужими: составила список и пошла по нему. Матери привезла врача из областного центра — настоящего, с кафедры, за деньги, — и тот за несколько часов перечеркнул половину прежних назначений, выписал схему и велел выбросить разделочную доску с половинками таблеток. Через месяц мать перестала держаться за стенку в коридоре. Алёнке купила компьютер лучше, чем у любого в классе, и оплатила онлайн-школу с живыми учителями и английским три раза в неделю — ту, куда отдают детей люди из окружения холдинга, про который она учила два года, а еще спросила у Ланского как бы между делом. Соседкам мать объясняла: дочка хорошо устроилась в Москве, переводчицей.

Ездила она с тех пор раз в месяц, на выходные, электричками, с пересадками — чтобы не оставлять лишних следов в аэропорту. Привозила подарки, деньги и сидела с Алёнкой над английским, слушала материнские новости про двор и про то, кто из соседей что сказал. И каждый раз ловила себя на одном и том же: с матерью она говорит голосом Ирины Львовны — ровным, тёплым, с правильными паузами, — и выключить этот голос не получается даже здесь, на клеёнке в ромбик. Мать этого не слышала. Мать говорила соседкам, что дочка стала такая спокойная, такая взрослая, прямо не узнать. Марго это устраивало.

А Викторова она увидела на третьем месяце. Он пришёл на приём в честь какой-то сделки минут на двадцать, поговорил с двумя людьми у окна, кивнул Артуру и уехал. Марго стояла в десяти шагах и смотрела, как он держится: не заполнял пауз, не улыбался без причины, слушал собеседника так, будто в зале больше никого нет. Что-то в этом было такое, отчего у неё под ложечкой стало тесно и тепло. Она поймала себя на мысли, что он ей нравится, — просто нравится, вне списка, вне листов Ирины Львовны, — и мысль эту от себя не прогнала. С той минуты цель у неё стала одна.

Только цель постоянно была в разъездах. Норильск, Цюрих, Сингапур, снова Норильск — она следила за его маршрутами по обмолвкам Артура и по деловым новостям и месяцами не могла оказаться с ним в одном зале. Артур это заметил. Он вообще замечал всё, что касалось его вещей, а Марго он к тому времени числил своей вещью, пусть и недоступной.

— Что ты на него так смотришь? — спросил он однажды. — Он холодный, как его никель. Ладно. Хочешь — познакомлю.

Банкет в честь Викторова холдинг давал в декабре, по случаю сделки года, и Макс был её лицом. Артур подвёл Марго к нему между второй и третьей переменой, представил как «Маргариту, которая понимает в котировках лучше твоего вице-президента», и Макс вежливо кивнул, сказал два слова и отошёл к людям, с которыми у него были дела. Марго осталась стоять с ощущением, что два года подготовки в ней громко звякнули впустую. Она попробовала ещё раз, позже, — заговорила о том, о чём читала в его последнем отчёте, — и получила три фразы и взгляд поверх головы. Ирина Львовна такому не учила. Ирина Львовна вообще, кажется, не предусматривала, что можно быть таким закрытым.

Как получилось дальше, она потом не могла восстановить. Тосты кончились, зал рассыпался на группы, и Марго отошла к окну — просто отдохнуть от лиц. Через минуту рядом оказался он, с бокалом шампанского, тоже сбежавший. Они постояли молча. Ей ужасно хотелось что-нибудь сказать, и она сказала честно: что банкеты в честь человека — работа для всех, кроме этого человека, ему одному можно просто стоять и смотреть в окно. Он покосился на неё и впервые улыбнулся. Не ей — окну. И тут подошёл Артур с бутылкой.

— Макс, ты чего в Куршевель один летишь? — спросил он, подливая обоим. — На тебя смотреть больно, какой уже год один катаешься.

Макс посмотрел на Марго. Посмотрел долго, той паузой, которую она потом узнавала за версту.

— А полетели на горнолыжный курорт? — сказал он ей. — Кататься умеете?

— Нет.

— Значит, научитесь. И мне не будет скучно.

Она согласилась раньше, чем успела подумать, и с той ночи была его спутницей.

В Куршевеле она падала раз двадцать в день, хохотала, лёжа в снегу, и по учебнику это было провалом, а Макс стоял над ней и смотрел так, как смотрел на окно в банкетном зале. Сначала он просто интересовался ею, как интересовался всем необычным. Потом увлёкся. Она поняла это по паузам: рядом с ним заготовки не работали вовсе, приходилось отвечать по-настоящему, и это оказалось самым странным опытом её взрослой жизни. Один раз он спросил про детство. Она выдала Ригу — двор, отца-военного, институт, — гладко, без швов, спасибо дому с соснами. Макс выслушал, покивал и заговорил о другом, а у неё до вечера держалось ощущение, что шов он заметил и просто решил не дёргать нитку. С ним она впервые чувствовала себя живой, до того живой, что по ночам становилось страшно.

Через год она уже считала себя его женщиной, и он, кажется, считал также — насколько это вообще читалось в человеке, у которого лицо стоило миллионы и потому ничего не выражало бесплатно. Он возил её в деревню к бабушке. В деревне Марго играла городскую до карикатуры: фотографировалась с соседской козой, вытянув губы, морщила нос на уличный туалет, ходила по двору на каблуках, как по битому стеклу. Роль была защитной. Зинаида Павловна смотрела на людей так, что рижская биография начала бы трещать по швам, и проще было выглядеть глупой фифой, которую в этом доме никто и не станет разглядывать всерьёз. Макс над ней посмеивался, бабушка поджимала губы, и всех это устраивало.

За домом там росла смородина, старая, разлапистая, — точно такая же, как на фотографии, которую она возила с собой в чемодане. Марго зашла за угол дома, встала возле кустов и не смогла сдвинуться. Стояла и смотрела на чёрные ягоды, пока в глазах не поплыло. К столу она не вернулась. Дошла до машины, сказала Максу через окно, что с неё на сегодня хватит деревенской экзотики и она посидит в кондиционере, подняла стекло — и там, за тонированным стеклом, ревела так, что пришлось зажимать рот ладонью. Макс вышел минут через двадцать, с банками, которые бабушка всё-таки всучила. Марго успела ровно на то, чтобы промокнуть лицо салфеткой и надеть тёмные очки. Он сел за руль, взглянул на неё сбоку, ничего не спросил и тронулся. Всю дорогу до Москвы она делала вид, что спит, и не знала, кого из них двоих в этом обманула.

Поездки домой при Максе сошли на нет. Сначала раз в три месяца, потом на праздники, потом остались одни переводы: у женщины при Викторове свободных выходных не бывало, а Макс не должен был знать про город с консервным заводом. Она сама так решила и сама себе это объяснила — легенду надо беречь, ради легенды всё и затевалось. У неё была мать за сотни километров, уверенная, что дочь переводит контракты в солидной фирме. И была Алёнка, которая по субботам рассказывала в трубку про школу и убегала, не договорив, — для неё мамой давно пахла бабушка, а женский голос в телефоне был просто голосом, который присылает подарки. Компьютер, купленный когда-то на деньги из конверта, Алёнка к тому времени сменила на новый, тоже купленный на перевод от далекой мамы.

Деньги домой уходили каждый месяц, тридцатого числа. Макс не был жадным, но она целенаправленно никогда не просила у него денег. Он давал сам. Столько, сколько было нужно. Она баловала себя дорогими украшениями, чтоб соответвовать статусу, но и деньги откладывала тоже.

К третьему году она поверила, что прошлое умерло своей смертью. Документов Нади не существовало на свете, дом за соснами молчал, и мысль о звонке оттуда приходила теперь редко, ночная и совсем нестрашная, вроде детской истории про чёрную руку. Спать она стала иначе, на его плече, и шаги домработницы в коридоре её больше не поднимали. С кухни с клеёнкой в ромбик прошло шесть лет, и впервые за все шесть она перестала пережидать собственную жизнь и начала в ней жить.

* * *

Артур всё это время оставался рядом — партнёр, почти брат, Макс крестил его дочку и таскал ей на дни рождения нелепых медведей выше самой именинницы. При встречах Артур целовал Марго руку, говорил комплименты ровным приятным голосом, и только она одна слышала в этом голосе давнее «не ужинаю с женатыми», которое он ей так и не простил.

Узнал он случайно, и виновата в этом была Вика.

На чьём-то юбилее в загородном клубе под Истрой среди гостей оказалась пара, которую Марго не ждала: Вика под руку с мужем, невысоким лысеющим человеком, — как выяснилось позже, поставщиком оборудования для заводов холдинга Викторова. Они с Викой увидели друг друга через зал одновременно. Секунда, не больше: у Вики расширились глаза, у Марго дрогнул бокал, и обе тут же отвернулись, как учили, — незнакомые женщины, случайно встретившиеся взглядами. Вика за весь вечер к ней не подошла и правильно сделала. Только Артур стоял в тот момент в двух шагах, и обе секунды достались ему целиком.

Через месяц, на другом вечере, когда Макс отошёл с телефоном в холл, Артур подошёл с бокалом, встал рядом вполоборота, лицом к залу, и заговорил негромко, не поворачивая головы:

— Красивое имя — Маргарита. А Надя тебе шло больше.

Пол под ней не качнулся, ничего такого. Просто зал с оркестром уехал куда-то далеко, а рядом остался один голос, называющий её город, улицу, номер дома, девичью фамилию матери и номер школы, в которой учится Алёнка, с буквой класса. Он выговаривал это неторопливо, со вкусом, как читают меню.

— Откуда? — спросила она, когда голос закончился.

— Твоя подружка с мужем-поставщиком. Ты бы видела своё лицо. — Артур снял с подноса второй бокал и вложил ей в руку, заботливо, у неё же пальцы не гнулись. — Дальше мои люди справились за неделю, у тебя рижский двор описан красиво, но такого двора попросту нет. Не бойся, Максу я ничего не скажу. Зачем мне портить брату жизнь.

— Что тебе нужно?

— Ничего особенного. — Он улыбнулся залу. — Ты меня когда-то отшила, помнишь? Я не злопамятный. Но я хочу знать, что происходит в моём доме. Иногда буду спрашивать о пустяках. Куда летит, с кем ужинал. И трубку бери, когда я звоню. А там посмотрим.

Пустяки и правда были пустяками — сначала. Даты перелётов, фамилии за ужином, настроение после Цюриха, слова, сказанные о юристе Ланском. Она отвечала коротко и ненавидела себя ровно сутки после каждого ответа, потом переставала — жить с ненавистью без выходных не выходило.

Один раз она почти решилась рассказать Максу всё сама. Неделю репетировала в ванной, шёпотом, под шум воды. Каждая версия начиналась с имени, потому что начинаться ей было больше не с чего, а имя тянуло за собой дом с соснами, дом тянул Вику, Вика — кухню с клеёнкой, и в конце этой цепочки всегда стояла Алёнка у школьных ворот. И ещё она слишком хорошо представляла его лицо в ту минуту. Без гнева. Макс не повышал голоса на людей, он их просто стирал — из телефона, из расписания, из жизни, одним движением, как смахивают крошку со стола. Она видела, как это делается, не один раз. Репетиции она прекратила и стала жить дальше, положив это рядом с остальным, — класть рядом с собой тяжёлое её тоже научили за два года в соснах.

Через полгода вопросы подорожали. Артура стало интересовать, что Макс думает о перераспределении долей, и она попробовала отказаться. Артур выслушал отказ с интересом, будто дегустировал, и назначил ей встречу днём, в машине на набережной.

Там, на заднем сиденье, лежала папка. Копия её настоящего паспорта. Мать у подъезда, снятая с другой стороны улицы, с сумкой-тележкой. Алёнка с ранцем, у школьных ворот, смеётся кому-то за кадром. Фотографии были свежие, листья на деревьях стояли этого года. Она разглядывала их дольше, чем требовалось, потому что пальцы не хотели переворачивать последнюю.

— Давай по-взрослому, один раз, — сказал Артур, глядя не на неё, на реку. — Макс тебя не защитит. Узнай он правду — и твоей жизни конец, причём в тот же вечер. Ты для него станешь подсадной уткой, проектом, понимаешь? Твоих переводов родным не станет тоже. А там у тебя мать на лекарствах и дочь в третьем классе. Подумай, от кого им придёт следующий перевод. И придёт ли.

Она молчала. Река за стеклом шла серая, в нефтяных разводах. По набережной бежал человек в наушниках, обыкновенный, вечерний, и ей до судороги захотелось стать им — кем угодно из тех, кому можно просто бежать вдоль реки.

— Я ничего страшного от тебя не хочу, Надежда, — сказал Артур почти ласково. — Живи, летай с ним, носи его подарки. Просто помни, кто вас познакомил, и бери трубку. Поводок короткий, но он тебе не мешает. Пока ты не дёргаешься.

Она взяла трубку в тот вечер, и на следующий, и брала каждый раз после этого разговора. Дёргаться она перестала, и Артур, по-своему, сдержал слово: Макс так и не узнал. Ни про Ригу, ни про сосны, ни про то, чьи вопросы она носила в себе за каждым ужином.

* * *

Кофе на краю стола остыл целиком, она так и не сделала ни глотка.

Дворник за окном добрался до конца участка и укатил тележку, и Пречистенка зазвучала своим обычным дневным звуком, моторами и каблуками по плитке.

Телефон в кармане халата дрогнул. Мать писала каждое утро в одно и то же время, коротко, с запятыми на своих местах: «Надюша, у нас всё хорошо. Алёнка грамоту получила по чтению. Почему-то летом только передали. Кушай там». Марго перечитала два раза и убрала телефон, не ответив. Ответит вечером, когда голос внутри выровняется и на письмо хватит той женщины, у которой всё устроено.

Слова «убийца» она ждала девять месяцев подряд. Лёжа без сна, в самолётах на снижении, в очередях паспортного контроля, в лифтах, где деваться некуда, — ждала, что оно однажды придёт и раздавит её, как раздавило бы любую героиню книжек, которые она в детстве читала под одеялом. Слово так и не пришло. Приходило другое, тише и хуже, и приходило всё чаще. Каждый раз, когда она говорила «да» — Вике на кухне, Ирине Львовне у калитки, Артуру в машине на набережной и потом, в последний раз, о котором она не думала даже сейчас, — она говорила себе одно и то же: это ради матери. И мать она правда спасла. Мать жива, ходит своими ногами до магазина, таблетки пьёт целыми, в купленном новом доме. Просто цена оказалась совсем не той, что ей называли и что она называла себе, соглашаясь. Отдать пришлось единственное будущее, в котором она была живой: снег Куршевеля, паузы, и окно банкетного зала, которому он улыбнулся в первый раз.

Она отдала его своими руками и узнала об этом только тогда, когда наверху уже всё было кончено.

Арчи считал, что должен ей деньги. Пусть считает. Он начнёт платить, и платить будет долго — по её счёту в этой истории набежали такие проценты, каких его юристы ещё не видели.

Чашку она вымыла, вытерла и убрала в шкаф, щербинкой внутрь. Ручку в кабинете поставила в подставку, как стояла, пером вниз. В этой квартире у каждой вещи было своё место. У неё здесь места больше не было, но это она знала и до кофе.

* * *

Вопрос висел над кроватью, а я лежал под ним и смотрел на Леру. В голове после вчерашнего коньяка каждая мысль двигалась с задержкой, как машина на холодном масле, и первой добралась до меня самая бесполезная: я не помню, что именно нёс ночью. Кино, камин, переселение душ — дальше провал. Лера ждала. Ждала спокойно, с кружкой, и по одному этому было ясно, что отшутиться не выйдет: за ночь она подготовилась к этому разговору куда лучше, чем я. Барон был рядом, интерфейс у меня стоял выключенный, и читать её лицо приходилось глазами, как всем нормальным людям. Каждая секунда молчания сама по себе была ответом, и секунды шли.

Спас меня телефон. Её, на тумбочке — завибрировал и пополз к краю. Лера скосила глаза на экран, и лицо у неё поменялось, как меняется погода за окном поезда: только что стояло солнце, и вот уже серо и мелкий дождь по стеклу.

— Что там? — спросил я.

— Мама. — Она сказала это обречённо, как говорят «налоговая», поставила кружку на тумбочку и поднялась.

Трубку она взяла уже в дверях, спиной ко мне, и вышла в коридор, не оглянувшись. Оттуда донёсся её голос — ровный, подавленный, каким она не говорила ни с поставщиками, ни со мной, ни с кем при мне вообще:

— Да, мама. Здравствуй.

Глава 18

Стакан с тумбочки я допил сидя, уже спустив ноги на пол. Вода за утро нагрелась и пошла тяжело, но пошла. Дверь в коридор Лера прикрыла за собой не до конца, и оттуда доносился её голос — по слову в минуту, не чаще. «Да». «Поняла». «Хорошо, мама». Между словами стояли длинные паузы, в которые говорил кто-то другой. Я постоял, послушал и пошёл в душ. Подслушивать чужую маму на трезвую голову — дело сомнительное, а с моей сегодняшней и вовсе не стоило браться.

Под водой я простоял долго, пока голова не стала походить на голову. Вопрос про переселение душ никуда не делся, он просто вышел на перекур вместе с Лерой. Несколько минут назад я лежал под ним и понимал, что отшутиться не выйдет, и вот мироздание подкинуло мне звонок вместо ответа. Спасибо, конечно. Только за такие подарки потом обычно приходит счёт, и это я знал не хуже мироздания.

Вниз я спустился с мокрой головой, в чистой одежде. Лера стояла у кухонного окна спиной ко мне, с телефоном у уха, и не говорила ничего. Слушала. Плечи у неё стояли поднятыми, как на морозе, хотя в кухне было лето. Барон уже лежал под столом, поднял голову на мои шаги, читать Леру приходилось глазами — по спине, по тому, как она переставила ноги, по свободной руке, которой она держалась за край подоконника.

Я включил кофемашину и достал чашку, стараясь не звенеть. На столе стоял её стакан с водой, недопитый, и я, не думая, допил его сам — горло после вчерашнего просило воды в любом виде и из любой посуды. Потом спохватился, налил ей свежей из кувшина и поставил на прежнее место. Кофемашина зашумела, Лера на шум обернулась, посмотрела на меня и снова повернулась к окну. Лицо у неё было бледное, губы сжаты в нитку. Так она не выглядела даже в тот вечер, когда Барон разодрал коробку с выкрасами.

— Хорошо, мама, — сказала она наконец. — Да. Встречу.

Она положила трубку на подоконник экраном вниз, постояла ещё секунду и только потом села за стол. Я поставил перед ней кофе, взял свой и сел напротив.

— Мама приезжает, — сказала Лера. — В пятницу вечером, на выходные.

— Это же хорошо.

— Хорошо. — Она взяла стакан, увидела, что он полный до краёв, и посмотрела на меня. — Ты его допил?

— Виноват. Налил новой.

— Ладно. — Она поставила стакан ровно на прежний мокрый кружок. — Она не плохая, Ген. Просто у неё всё должно быть правильно. Как она считает правильным. И спорить с ней нельзя, у неё сразу давление. Она одна всю жизнь тянула, ей было некогда… ну, церемониться. Поколение такое.

Я кивнул и слушал. Слушал честно, как учили в другой жизни на других переговорах — не перебивать, не оценивать, дать человеку дойти до конца своими ногами. Лера объясняла мне мать, как объясняют механику про старую машину: да, стучит, да, глохнет на холодную, но она ездит, и вообще она нас всех вывезла.

— Она вчера в восемь звонила, я не взяла, была в душе. Сегодня в семь. Потом снова. — Лера повернула чашку на блюдце ручкой к себе. — Ты сейчас подумаешь, что я жалуюсь. Я не жалуюсь.

— Я слушаю. Это разное.

Она посмотрела на меня и убрала руку с чашки.

— Ладно. Хватит про маму. Какие у тебя планы на сегодня?

Переход она сделала так резко, что я почти услышал щелчок. Ну и ладно. Захочет — вернётся, а тянуть человека за язык я в это утро не собирался. Себя бы дотянуть до обеда.

— В Тулу надо, к Зинаиде Павловне. Соломатина говорила, что можно в среду после двух. И привезти байковый халат с запасными очками, мы же их забрали, так в машине и катаются. Но сначала Дубки заскочить — полить, огурцы снять, Маркиза проверить, — потом больница. — Я потёр лоб. — Только до обеда я за руль не сяду. Коньяк оказался коварный. Я в последний раз столько пил… не помню когда. Давно.

Это была правда в обеих моих биографиях сразу. Макс пил редко и дорого, Гена — по случаю и что налили, но столько ни один из них не пил очень давно.

Лера подумала пару секунд, глядя куда-то мне за плечо.

— Мне нужно полчаса. Закрою рабочее — и поедем. Я за рулём.

— У тебя же…

— В два у меня ничего, я вчера перенесла на четверг. Полчаса, Ген. Кофе допей.

Следующие полчаса я пил кофе, кормил Барона и слушал, как Лера работает. Работала она, не вставая из-за стола, с телефоном у уха и ноутбуком на коленях. Кому-то на складе объяснила, что «до пятницы» и «в пятницу» — разные сроки, и разница эта стоит денег, причём не её денег. Маше продиктовала три письма, не заглядывая ни в какие бумаги. Человеку по имени Ринат сказала, что если сертификаты не лягут ей на стол к понедельнику, разговор пойдёт другой, и голос у неё сел на полтона ниже — такой я слышал у неё раза два, оба раза не в свой адрес, к счастью. Бледность сошла на второй минуте. Работа ей шла на пользу, как некоторым идёт бег по утрам. Я сидел, гладил Барона и думал, что мне бы так уметь переключаться. Я-то свои мысли обычно таскаю за собой, пока они не сотрутся.

* * *

Барона мы оставили дома, не закрыв дверь. Тимур пообещал заглянуть в обед. Барон сел и смотрел нам вслед, пока машина не свернула за поворот. Интерфейс у меня включился сразу за воротами, как только двор остался позади, — и первое, что я увидел, было серое. Ровное, как мокрый асфальт после дождя, а под ним, на глубине, лежала синева. Старая, застиранная. Такую я читал раньше у пассажиров, когда разговор сворачивал на детство.

Лера вела аккуратно. Держалась правого ряда, фуры не обгоняла, никого не костерила. Симферополька за Чеховом пошла свободная, окна мы открыли, и в машину било тёплым асфальтом и полем. Первые километров десять ехали молча. Я смотрел на неё сбоку — на скулу, на прядь, которую она то и дело заводила за ухо, — и не лез. Пусть сама.

— Надо подумать, куда девать Барона, — сказала она, не отрывая глаз от дороги.

— В смысле — девать?

— На выходные. Мама животных терпеть не может. Она в дом, где собака, не войдёт. Будет стоять на пороге, пока не уберут.

Я повернулся к ней всем корпусом. Про Барона мы столько всего прошли — и коробку с тканями, и первую ссору, и вольер, который Толян варил два вечера, — что «куда девать» из её рта звучало чужим словом. Как будто кто-то его ей подсунул.

— Барон днём в вольере побудет. Мама во двор выходить собирается?

— Ты не понимаешь. — Лера пропустила парня на «Приоре», которому явно было куда торопиться, и вернулась в свой ряд. — Она про Барона ничего не скажет. Вообще ни слова. Она войдёт, увидит миску в прихожей — и вот так посмотрит.

Она на секунду подняла брови и чуть склонила голову набок. Лицо у неё стало вежливым и бесконечно терпеливым, будто ей показали что-то, о чём воспитанные люди молчат. Держала она это лицо недолго, но по спине у меня прошло холодком.

— И всё, — сказала Лера, снова становясь собой. — Дальше я три дня буду сама себе объяснять, что миска стоит где надо.

— А если сказать вслух? Мам, это наша собака, она тут живёт.

— Скажу. — Лера подумала. — Она ответит: «Конечно, солнышко, как хочешь». И вздохнёт. И весь вечер будет очень хорошая.

Я промолчал. Про «очень хорошую» я понял с первого раза, тут пояснений не требовалось.

— У нас дома никогда не было животных, — сказала она чуть погодя. — И знаешь, что интересно? Мне ни разу не запретили. Ни разу за всё детство, я тебе точно говорю. Я просила хомяка лет с шести. Мама говорила: конечно, заведём. Вот научишься сама вставать по будильнику — и заведём. Я научилась вставать. Тогда оказалось, что сначала надо разобраться с почерком. Я разобралась с почерком. Тогда — с фикусом, который я, по её мнению, залила. И так до самой школы, пока я не поняла, что этот список бесконечный, у него просто нет последнего пункта.

— А кошка?

— Кошка была один раз, три дня. — Лера смотрела на дорогу. — Я принесла котёнка со двора, спрятала под кроватью в коробке из-под сапог. Он ночью пищать начал. Мама утром его нашла, взяла на руки, погладила и сказала, что я молодец, что пожалела живое существо. Правда сказала, без всякого яда. А потом отнесла его тёте Нине на первый этаж — у той свой дом и веранда, у неё коту действительно было лучше, чем у нас в двушке с коврами. И вечером я ей за это спасибо сказала.

— Спасибо?

— Спасибо. — Она усмехнулась, коротко, одним углом рта. — Мне было восемь. Я стояла в коридоре и говорила спасибо за то, что моего котёнка унесли, и я не притворялась. Я правда была благодарна. Вот это, Ген, самое… — Она не нашла слова и не стала искать. — Не за что зацепиться, понимаешь? Она была права. Она всегда была права. Коврам конец, аллергия, лишние расходы, кто за ним убирать будет. Всё правда до последнего слова.

В сером у неё пошла рябь. Лимонная, узкая. Жжёной резиной по языку она не мазнула, только царапнула — так рябит у человека, который повторяет чужую правоту, потому что своей ему не выдали.

— А потом я перестала хотеть вслух, — сказала Лера. — Это лет в десять как-то само вышло. Есть вещи, которые лучше не называть при ней, потому что она найдёт причину. Причина всегда разумная. Я даже помню, как я это делала: хочешь чего-нибудь — сначала объясни себе, почему оно тебе не нужно. Заранее. Чтобы не расстраиваться, когда объяснят.

Впереди полз зерновоз с открытым верхом, с него сыпалось по зёрнышку. Лера пристроилась в хвост и обгонять не стала.

— Она хороший человек, — сказала она в лобовое стекло. — Ты пойми правильно, я не жалуюсь. Она меня одна растила после смерти отца. Она мне на выпускной платье шила ночами, потому что купить было не на что. Такие вещи не забывают.

— Не забывают, — согласился я.

— Просто у неё за это как бы… — Лера пошевелила пальцами на руле, подбирая. — Ей за это причитается. Всю жизнь. Не деньгами, деньги не в счет, как само собой. А вот чтобы всё было по её. Где стоит стол, каким цветом покрашен коридор, что я ем. Это как проценты по кредиту, который я не брала, но платить надо, потому что я её дочь.

— Ты в семнадцать уехала.

— С чемоданом, ты знаешь. — Она кивнула. — Я тогда думала, что от города уезжаю, чтобы начать новую жизнь… — Она помолчала. — А сейчас она звонит, и я в первые секунды ловлю ее настроение. Я взрослая женщина, у меня склады, охрана и Володя с рацией. Телефон загорается — и я снова девочка, которая что-то опять сделала не так и пока не знает что.

Аналитик у меня внутри к этому месту уже всё разложил по полочкам, с терминами и стрелочками, и был собой очень доволен. Толку от него было как от зонта в метро. Лера всю эту механику знала на собственной шкуре, ей не диагноз был нужен. Лекция бы её только оттолкнула, потому что лекция — это ещё один голос, объясняющий ей, как правильно. Я в прошлой жизни просидел за столами много лет и вынес оттуда одну работающую вещь: человек держится только за тот вывод, до которого дошёл сам. Чужой он выплюнет, даже если чужой правильный.

Я решил, что вопросов хватит трёх.

— Лер, можно спросить? Дом, в который она едет, — чей?

— Наш. — Она даже удивилась. — Что за вопрос?

— А живёт в нём кто?

— Мы. — Пауза. — Мы с тобой. И Барон.

— Угу. А кто решает, где будет пёс в выходные?

Она не ответила сразу. Мигнула зерновозу левым, обошла его и заговорила только на своей полосе:

— Она в гости едет. Гостю положено, чтобы удобно. Так принято.

— Принято. А если бы к нам ехала Тамара Андреевна — ты бы Барона куда девала?

— Тамара Андреевна с ним бы сама гуляла. И сказала бы, что мы его мало гоняем, и что у него шерсть тусклая от нашей кормёжки.

— Вот.

— Это другое. Мама — это мама. Ей тяжело, у неё возраст, у неё давление, ей надо, чтобы… — Она остановилась на середине.

Руки у неё лежали на руле правильно, на десяти и двух, и она посмотрела на эти руки так, будто они были не её.

— Слушай. Я сейчас её голосом говорю.

— Ага, точно не своим, — сказал я.

— «Ей надо, чтобы». Она так всю жизнь: мне надо, чтобы ты. Мне надо, чтобы ты приехала. Мне надо, чтобы ты не спорила. — Лера коротко выдохнула через нос. — Господи. Мне не семнадцать.

Серое у неё начало расходиться, как облачность над полем, и в разрывах пошла синева. Радости в этом не было никакой. Радости вообще не бывает, когда человек первый раз смотрит на свою колею со стороны и видит, что колею эту накатал кто-то другой, а он в неё просто попал колесом много лет назад и с тех пор едет. Про колею я ей ничего не сказал. Своими словами она это сформулировала лучше, чем я бы своими.

— Я же не про собаку, — сказала она чуть погодя. — Барон-то переживёт, он к Тимуру пойдёт и будет счастлив, они друг друга обожают. Я про то, что я это решила утром. Она про Барона ещё вообще ничего не сказала. Она про Барона не знает даже, я ей не говорила. А я уже сижу и придумываю, куда его девать. Сама. За неё. Она ещё в самолет не села.

— Понимаю.

— И так со всем. — Лера сбросила скорость перед камерой и снова разогналась. — Она приедет, и у меня в доме будет по её, причём я всё сделаю своими руками. Переставлю стулья, уберу подушки, которые «пёстрые», переоденусь во что-нибудь спокойное. Себя переставлю. — Она помолчала. — Знаешь, что я в прошлый раз на Остоженке сделала? Акварели со стен сняла. Свои. Она про них один раз сказала «мило, но нужно подправить кое-где». Пара слов, Ген. Она не ругала. Она даже похвалила, в общем-то.

— И ты их убрала.

— Я их не сразу убрала. Я сначала неделю на них смотрела и думала, что вот тут у меня перспектива поехала, а тут вода грязная. — Лера тронула прядь и завела за ухо. — А потом сняла.

Дорога шла прямая, поля по обе стороны стояли жёлтые, к уборке.

— У папы карта висела, — сказала она вдруг. — Я тебе рассказывала, с флажками. Она в большой комнате висела над диваном, я на ней читать училась. После сорока дней мама её сняла. Не выбросила, свернула и куда-то убрала. Она правильно сделала, я тогда рыдала на неё каждый вечер, а мама сказала — нечего душу травить. Она о моих нервах думала, у неё дочка на глазах таяла.

Она сказала это ровно, будто зачитывала пункт договора.

— Я до сих пор не знаю, где карта. И спросить не могу. — Лера пожала одним плечом. — Двадцать лет прошло. Я взрослая женщина, у меня грузовики через границу ходят, а спросить про карту не могу.

Я подождал, пока она вернётся оттуда. Смотрел вперёд, руки на коленях, и сказал ровно то, что собирался, без всякого нажима, потому что нажим она услышала бы как ещё один голос, который знает, как ей жить.

— Родителей нужно любить и уважать. Это правда, и это правильно, и я тут ничего другого не скажу. Только это не то же самое, что отдать им право жить твою жизнь.

Больше я ничего добавлять не стал. Добавлять было нечего, а испортить хорошую мысль лишним словом я умею, есть у меня такой талант.

В машине стало тихо. Лера вела, я смотрел в боковое окно, где ветер гнал волну по пшенице, и не поворачивался, чтобы не мешать. По интерфейсу было видно, как серое у неё сходит слоями, будто его снимают шпателем, а следом поднимается зелёное, болотное и вязкое. Вина. И включилась она не на поступок — Лера ничего не сделала, она за рулём сидела и молчала, — а на одну только мысль, что дом всё-таки её. Я это отметил и убрал подальше, потому что говорить об этом было рано.

Потом в глубине проступила серебряная нить. Такую я видел у Елены Дроздовой в кабинете Ройтмана, в тот вечер, когда она перестала бояться. Нить была тонкая, с волос. Я на неё лишний раз старался не смотреть, чтобы не сглазить.

* * *

Поворот на Дубки Лера нашла сама, без подсказки, и я это отметил про себя. Грунтовка прошла мимо трёх жилых домов и десяти нежилых, и у бабушкиного сруба под зелёной крышей Лера остановилась так, чтобы машина не давила тень на грядки. Тоже сама.

Маркиз сидел на крыльце и смотрел в противоположную от машины сторону. На хлопок дверей он не повернулся. Когда мы подошли к калитке — не повернулся тоже, только хвост дёрнулся один раз, для протокола.

— Обиделся, — сказала Лера.

— Изображает. Смотри, ухо.

Ухо и правда стояло на нас, как антенна на ближайшую вышку. Я открыл калитку, и Маркиз слез с крыльца, прошёл мимо моих ног, не глядя, задел рыжим боком, будто случайно, и пошёл вдоль дома к сараю. У угла остановился, оглянулся — идёте или нет? — и пошёл дальше.

— Он нас куда-то ведёт, — сказала Лера.

— Ведёт. Пойдём, а то хуже будет. Он злопамятный.

Глава 19

За сараем, на дощатом настиле у двери, лежали мышиные хвостики. Четыре штуки. Рядком, на одинаковом расстоянии друг от друга, хвостиками в одну сторону. Маркиз сел рядом с этой выкладкой, подобрал под себя лапы и посмотрел на меня.

Я смеялся так, что с крыши сарая снялись воробьи. Лера сперва отшатнулась, потом присмотрелась и тоже засмеялась, зажав рот ладонью, и сквозь ладонь спросила:

— Это что вообще?

— Это отчёт о проделанной работе. — Я присел перед котом на корточки. — Хозяйка уехала, а работу кто-то должен принять. Вот он и выложил. Четыре мыши за четыре дня — Маркиз, ты кормилец и добытчик.

Маркиз мявкнул один раз, коротко, и пошёл к своим мискам, всё так же не оборачиваясь. Миски были пустые, воды тоже не было. Я насыпал корма, сполоснул блюдца и налил воды. Потом сфотографировал кота у мисок, потом кота, который развернулся и пошёл на меня с намерением выяснить, что это за щёлканье.

Дальше пошло хозяйство. Лера взяла лейку и пошла по цветам под окнами, а в доме — по герани на подоконниках, бабушка про герань спрашивала в каждом звонке и, кажется, беспокоилась о ней больше, чем о собственных анализах. Я включил насос, размотал шланг и пустил воду на грядки. Земля стояла сухая, серая, вода в неё уходила с шипением и первые секунды не впитывалась, катилась по корке.

Огурцы с воскресенья без хозяйки вымахали в кабачки. Жёлтые, толстые, с кожей как у дыни, они лежали под листьями и ждали, когда ими кто-нибудь заинтересуется. Такие годятся только на семена и в компост. Я снимал их и носил за сарай, на бабушкину компостную кучу, обложенную старым шифером, и на третьем рейсе понял, что ботва у огурцов колючая, руки от неё зудят, а бабушка в огурцы ходит в перчатках, потому что опыт. Лера ползла вдоль грядки в другую сторону и снимала мелкие — с пупырышками, хрустящие, в пакет она их укладывала, как яйца.

— Вот это то, о чём я тебе говорила, — сказала она вдруг, не поднимая головы от листьев.

— Что — то?

— В машине. — Она выпрямилась, отвела с лица волосы тыльной стороной ладони, потому что пальцы были в земле. — Ты мимоходом сделал то, до чего я сама не могла додуматься. Спокойно. Тремя вопросами. И ни разу не сказал, что мне делать. Не бывает таких таксистов, Ген. И автомехаников не бывает. Которые вот так, между делом, провели сеанс психотерапии и пошли спокойно огурцы собирать.

Я ждал продолжения. Продолжения не было. Она смотрела на меня секунды три, щурясь от солнца, потом махнула рукой и наклонилась к грядке, снова полезла под листья. Вопрос повисел над огородом и ушёл туда же, куда ушёл утренний, — в общий список. Список этот у неё, судя по всему, рос, и она его вела аккуратно, как ведомость.

Я пожал плечами. Что тут скажешь. Про автомехаников она права, а вот про таксистов — как знать. Я за эти месяцы наслушался в салоне такого, что иной психолог позавидовал бы моей практике. Только вслух это звучало бы как отмазка. Я снял ещё один жёлтый «кабачок» и понёс за сарай.

Пакетов понадобилось три. Третий Лера набила так, что ручки не сходились, и я перевязал его найденной в сарае верёвкой.

— Ещё пару раз так приехать — и можно на трассу выходить, — сказал я. — Ведро — триста, банка — по договорённости, торг у машины.

— С тебя маркетинг, с меня засолка. — Лера отряхнула колени. — Зинаида Павловна мне рецепт не досказала, со смородиновым листом. На середине оборвала.

— Доскажет. Ей теперь есть чем заняться в палате.

Лера обошла дом, проверила окна и щеколду на задней двери, я закрыл сени. Маркиз к тому времени переместился на крыльцо и сидел теперь мордой к нам. Обида, надо понимать, была снята — работа принята, отчёт подписан.

***.

В Тулу приехали в начале третьего. Палата смотрела окном в парк, и бабушка сидела на кровати, свесив ноги в тапочках, в васильковом платке, — не лежала, сидела, и уже одно это стоило дороже любых анализов. Увидела нас в дверях, и лицо у неё пошло золотистым по всему интерфейсу, тёплым, без единой примеси.

— Ну наконец-то. — Она протянула руки обоим сразу. — Как там Маркиз?

Про себя — ни слова. Про давление, капельницы, про то, как спала, — ничего. Первым делом кот. Я достал телефон и показал ей Маркиза, рассказывая про его добычу.

Бабушка смотрела на экран долго, поднося его к глазам, потом откинулась на подушку и засмеялась. Смеялась тихо, придерживая себя ладонью под грудью, и сама себя одёрнула — врачи не велят, — но остановиться сразу не смогла.

— Кормилец, — сказала она, отсмеявшись. — Он всегда так складывает у порога хвостики. Отчитывается, что не зря ел. А рожа-то у него, глянь, обиженная какая. Не простил, что уехала.

— Уже простил. Провожал мордой к нам.

— Ну, значит, простил. — Она отдала телефон и повернулась к Лере. — А цветы?

— Полили, — сказала Лера. — И под окнами, и герань в доме, всю. Огурцы сняли, три пакета мелких, крупные в компост, простите, они уже жёлтые были. Дом закрыли, окна проверили, задняя дверь на щеколде. Маркизу кушать положили, миски полные.

Она отчитывалась по пунктам, как отчитывалась бы поставщику, и бабушка кивала на каждом пункте. Тревожная нитка, которую я читал у неё с пятницы, — тонкая, стального цвета, натянутая где-то под золотом, — распустилась на глазах, и вместо неё пошла лазурь, прохладная и ровная.

— Переросли? — спросила бабушка.

— Половина.

— Ох. Ну, что ж теперь. — Она вздохнула, повозилась на кровати и сразу перешла на другое, ворчливое. — Засиделась я тут, Гена. Я себя уже лучше врачей чувствую, честное слово. Медбрат вчера давление мерил, молодой совсем, у самого руки дрожат, я ему говорю: ты сам давай ложись, я тебе померю. Каша утром — клейстер. Обои голубые, как в детском саду. Домой хочу.

Дверь открылась, и вошла Соломатина — в очках, с планшетом под мышкой, и фон у неё стоял спокойный, без той стянутости, которую я читал в пятницу, когда она смотрела на кардиограмму и молчала дольше, чем мне хотелось бы.

— Домой она хочет, — сказала Соломатина, поздоровавшись с нами кивком. — Зинаида Павловна, вы это говорите всем, кто заходит, включая уборщицу. Уборщица не выписывает.

— А вы выписываете.

— Я выписываю. — Соломатина открыла планшет, посмотрела, закрыла. — Динамика стабильная. Анализы уже хорошие, лучше, чем я ждала на этой неделе. Ещё дня четыре посмотрим — снимем капельницы, снизим дозировки, поглядим, как держит на таблетках. И в понедельник, ну, во вторник — домой. Если не будете бегать по коридору и ругать кашу.

— Четыре дня!

— Огурцы у вас собраны. — Соломатина показала подбородком на Леру. — Молодые люди отчитались, я слышала из коридора. Кот накормлен. Куда вам торопиться.

— Герань, — сказала бабушка упрямо.

— Герань полита. Зинаида Павловна, четыре дня. Халат привезли? Хорошо. Очки? Прекрасно. Больше вам тут ничего не нужно, кроме терпения.

Она сказала мне на выходе, что звонить будут по-прежнему дважды в день, что кризис миновал и дальше вопрос только в подборе доз, и ушла в соседнюю палату. Бабушка проводила её взглядом и повернулась к Лере с тем же выражением, с каким Толян смотрит на клиента, которому можно объяснить про амортизаторы по-настоящему.

— Так вот про лист. Смородиновый бери с верхних веток, где солнце. Нижний вялый, от него банка мутнеет. Не мой его, ополосни. И хрена корешок, маленький, с палец, больше не клади, а то забьёт всё.

Лера достала телефон и записывала. Бабушка диктовала, поправляла, возвращалась назад — «нет, соль сначала распусти в воде, я тебе неправильно сказала», — и над кроватью у них стояло одно общее золото на двоих, которое мне читать было незачем. Я стоял у окна и смотрел на парк.

Один раз бабушка посмотрела на меня поверх Лериной головы. Вопрос в этом взгляде был старый, ещё с сеней в Дубках, и слов ему не требовалось. Я едва заметно качнул головой. Она вздохнула, коротко, и вернулась к смородиновому листу.

Уходили мы в шестом часу. Бабушка сунула Лере в карман две карамельки, «на дорогу», и велела передать Маркизу, что хвостики она видела и работу принимает.

**.

Обратно за руль сел я. Голова к этому времени стала совсем моей, и коньяк остался только в памяти, где ему и место.

Лера сняла босоножки, подобрала ноги на сиденье и откинулась на подголовник. Первые полчаса мы ехали молча, и тишина эта была другая, чем утром на кухне — та стояла между нами стеной, а эта просто лежала в машине, как третий пассажир, которому ничего от нас не нужно. Интерфейс показывал у Леры ровную лазурь и в глубине — серебряную нить, ставшую за день чуть толще. Смотреть на неё я себе по-прежнему не разрешал.

— Давай сегодня устроим нормальный ужин, — сказал я. — Не на бегу и не над раковиной. Камин затопим. Телефоны в вазу, как тогда.

Она повернула голову, не поднимая её с подголовника.

— Похмелиться решил?

— Исключительно в лечебных целях. — Я улыбнулся.

Лера фыркнула в кулак, попыталась это дело придержать, но не смогла и засмеялась.

— Дурак, — сказала она, промакивая уголок глаза мизинцем, чтобы не размазать. — Ладно. Ужин. Но огурцы солю я. Ты в засолку не лезешь.

— Даже не собирался.

— Собирался. У тебя такой взгляд был, когда бабушка про хрен говорила. Ты уже что-то придумал.

— Я по маркетингу, — сказал я с достоинством. — И по логистике.

— Логистика у тебя вон, на заднем сиденье. Три пакета.

Мы проехали Чехов, я свернул к месту, где продавали лисички. Купил небольшое ведерко. Лера вопросительно подняла бровь.

— Мы же договорились об ужине? Предлагаю жареную картошку с лисичками — быстро и вкусно.

Лера улыбнулась и утвердительно кивнула.

Потом проехали заправку, потом длинный кусок дороги, где справа шли сосны, а слева тянулось поле с копнами. Она молчала и смотрела вперёд, и я видел, как в её лазури что-то ворочается — медленно, тяжело, как разворачивается фура на узком дворе.

— Барона я никуда не отдам, — сказала она наконец.

Я не сразу сообразил, о чём речь. Огурцы, засолка, Соломатина — а она за эти километры, оказывается, ехала совсем в другую сторону.

— В пятницу, — пояснила она. — Он останется дома. Днём уж на улице побудет, а вечером в доме, как всегда. Если маме будет невмоготу — Ты или Тимур его на час уведёт погулять к реке. Дальше пусть привыкает.

Голос у неё был обычный, рабочий. Так она говорила про отгрузку, которая уйдёт в срок независимо от того, что думает по этому поводу склад.

— Хорошо, — сказал я.

— Ты не спросишь, не передумаю ли я к четвергу?

— Не спрошу.

— Почему?

— Потому что ты уже решила. А передумаешь — так тоже твоё право, дом твой, собака наша. — Я перестроился и пропустил вперёд «Газель», у которой правая задняя фара мигала красным по моему интерфейсу вместе с тегом про ступицу, и мысленно пожелал водителю доехать. — Я к тому, что решение принимаешь ты. А не я и не твоя мама. Всё остальное — детали.

Она посмотрела на меня сбоку, долго, и ничего не сказала. Серебряная нить у неё внутри за этот взгляд стала заметно толще.

— Она будет говорить, — сказала Лера. — Не про собаку. Про собаку она вообще ни слова не скажет, она умеет молчать так, что хочется извиниться и застрелиться. Про всё сразу. Про дом, про то, как я выгляжу, про то, что мне тридцать семь и я живу с человеком, который… — Она остановилась.

— Который таксует, — договорил я. — Ничего. Меня уже проверяли на прочность женщины постарше, и я, как видишь, живой.

— Тамара Андреевна тебя любит.

— Тамара Андреевна меня три часа допрашивала про Мартина Идена. Я тогда чуть не сгорел.

— Ты выкрутился.

— Я выкрутился на честном слове и на одной аудиокниге.

Она хмыкнула и снова замолчала, уже без тяжести. К посёлку мы подъехали, когда солнце ушло за деревья и от ворот через дорогу лежала длинная тень.

Барон услышал машину раньше, чем я свернул, и к тому моменту, как открылись ворота, он выскочил на встречу, весь целиком — уши, хвост, лапы, — одно сплошное собачье приветствие. Интерфейс погас, как выключенный из розетки.

Пакеты с огурцами я выгрузил на крыльцо. Барон обнюхал их по очереди, все три, и посмотрел на меня так, что я засмеялся: точь-в-точь как Маркиз у своих хвостиков. Отчёт он принял, но остался при мнении, что могли бы привезти и что-нибудь поинтереснее.

Ведёрко с лисичками я поставил на стол первым делом, ещё в куртке. Лера заглянула внутрь, тронула пальцем рыжую шляпку и посмотрела на меня так, будто я принёс домой котёнка.

— Это же чистить надо.

— Это чистить не надо, это лисички. Их червяк не берёт, отряхнул от хвои, сполоснул и жарь. Переодеваться потом, сначала ужин, я с утра ничего не ел, ты тоже, между прочим.

Готовили вместе. Она чистила картошку, я перебирал грибы над раковиной, снимал прилипшие иголки и листву. Пахло от них лесом и чуть-чуть абрикосом, как и положено правильным лисичкам, и я поймал себя на том, что нюхаю каждую третью. Сковородку я раскалил сухой, без масла, высыпал грибы и дал им пошипеть, пока вода из них не ушла вся, до последней капли. Лера следила за этим с подозрением.

— А масло?

— Потом. Сейчас они плачут, пусть выплачутся. Нальёшь масло сразу — будут вариться в собственном соку, получится серая каша. А так — обжарятся.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Бабушка, — сказал я, и это даже было правдой, только бабушка была не та, о которой она подумала.

Когда сковородка перестала шипеть и грибы стали сухие и упругие, я бросил кусок масла, потом лук, и кухня разом наполнилась таким запахом, что Лера перестала резать и просто стояла с ножом. Картошку я пустил на второй сковороде отдельно, крупной соломкой, на сильном огне и не трогая — она должна прихватиться корочкой, а если её каждую минуту ворошить, выйдет пюре с румяными пятнами. Соединил всё в последний момент, посолил, перчил уже в тарелках. Сметану Лера достала сама, не спрашивая.

Ели за кухонным столом, в чём пришли, она — подобрав под себя ногу, я — навалившись на локти. Разговаривать не хотелось, хотелось есть. Лера съела свою порцию, помолчала и подвинула тарелку ко мне, и я молча доложил ей ещё, и себе заодно.

— Всё, — сказала она, откидываясь. — Больше не могу. Могу, но не буду. Это было лучше любого ресторана, и ты об этом знаешь, поэтому даже не хвастайся.

— Я молчу.

— Ты молчишь так, что слышно.

Пока она относила тарелки, я достал из холодильника сыр — у нас там всегда лежали два-три куска, которые покупали «на когда-нибудь», и это «когда-нибудь» обычно не наступало. Нарезал тонко, разложил на доске, добавил горсть винограда из вазы. Из шкафа под лестницей выбрал бутылку белого, сухого, — к лисичкам красное тяжеловато, а это шло как раз. Штопор нашёлся в третьем ящике, пробка вышла с правильным коротким звуком. Разлил по двум бокалам, немного, на треть, как наливают, когда впереди целый вечер и спешить некуда.

Лера остановилась в дверях кухни, посмотрела на бокалы, на доску с сыром, на меня.

— Так. Я поняла. Я пошла переодеваться, а ты неси всё это к дивану. И камин, Ген. Сегодня нужен камин.

Она ушла наверх, а я собрал доску и бокалы и понёс в гостиную, стараясь не расплескать.

Камин я растопил, пока Лера переодевалась. Дрова были сухие, взялись с одной спички. Лера спустилась в домашнем, с вазой в руках, поставила её на столик у дивана и первой опустила туда свой телефон, экраном вниз. Мой лёг сверху. До завтра он мог звонить сколько угодно — из вазы всё равно не докричится.

Глава 20

Проснулся я в восемь. Половина кровати рядом со мной была холодная. Лера уезжала к пол восьмого, по четвергам и раньше, и я последнее время этого не слышал. Значит, спал. Спал по-настоящему, без коньяка и без вопроса над кроватью.

На тумбочке лежала записка, прижатая моим телефоном. Телефон она, выходит, достала из вазы и принесла наверх, чтобы я не искал. Почерк у Леры мелкий, буквы стоят отдельно, как на складской бирке. «Доброе утро. Омлет на плите, под крышкой. Про продукты к приезду мамы не забудь, список сам придумаешь, ты у нас по маркетингу. Л.» Ниже, другой ручкой, дописано: «Целую». Я перечитал два раза и сунул записку в карман джинсов. Зачем — сам не знаю.

Барон ждал у лестницы, сидя, с видом на дверь спальни. Хвост он включил на первой ступеньке. Я выпустил его во двор, и он сразу пошёл проверять вольер, будто за ночь туда могли кого-нибудь подселить. Обошёл, понюхал каждый столб, лёг у крыльца. Вольер он принял, но жить в нём по-прежнему не собирался.

Омлет под крышкой ещё держал тепло. Я ел стоя, у окна, и смотрел на пса. Вчерашний вечер сидел во мне до сих пор — камин, сыр на доске, белое на треть бокала. Мы ни о чём не говорили. То есть говорили, конечно, про Соломатину, про Маркиза с его хвостиками, про то, что огурцы надо солить завтра, а то завянут. Ни одного вопроса из её ведомости не прозвучало. Она их не задавала, я их не ждал, и часа три мы просто были два человека на одном диване. Она пару раз начинала что-то рассказывать и сбивалась. Мы смеялись, а потом я тоже забывал, с чего зашёл разговор. Я, кажется, забыл, что так можно. Аналитик внутри меня, конечно, пытался напомнить, что список никуда не делся и Лера его ведёт, но я ему велел заткнуться, и он, что удивительно, заткнулся.

Тарелку я вымыл, ключи от сервиса нашёл там, где оставил, — уже достижение, — и налил воды в бутылку на дорогу. Хотел выйти. Телефон зазвонил в прихожей, и на экране стояло: Ройтман.

— Геннадий, доброе утро. Есть новость, и я пока не решил, в какую графу её записывать.

— Говорите, Герман Аркадьевич.

— Дроздов вчера вечером был в Пулково. С билетом на международный рейс, куда именно — сейчас неважно. На паспортном контроле его сняли. Запрет на выезд у него оказался, прокуратура разбирается с пожаром, и запрет в базе. Всё законно, я проверил.

Я стоял в прихожей с бутылкой в руке и ждал второй половины. У Ройтмана всегда бывала вторая половина.

— И?

— И через четыре часа его отпустили. Тоже законно. Задержание — не арест, Геннадий. Сняли с рейса, составили бумагу, взяли обязательство явиться и отпустили. Он вышел из зала — и всё. Телефон выключен, вчера, сегодня. Мещеряков мне утром снова сказал, что клиент в клинике. Клиника, как я понимаю, находится в аэропорту Пулково, приёмный покой сразу за зоной вылета.

— Куда он делся?

— Этого не знает никто, включая, подозреваю, Мещерякова. — Ройтман помолчал, и в трубке слышно было, как он переставляет что-то на столе. — Я вам скажу, как это выглядит с моей стороны стола. Уезжал он, видать, с деньгами. А уехал без энной суммы. Потому что иначе бы он вообще не уехал.

Я вышел и сел на ступеньку крыльца. Дверь за спиной осталась открытой, и Барон подошёл, положил голову мне на колено.

— То есть на границе он научился делиться, — сказал я.

— На границе многие учатся. Способные — быстро. — Ройтман хмыкнул. — Дело о пожаре, если вы об этом, живёт своей жизнью. Материалы в работе и никуда не денутся. Просто в кабинете следователя не будет сидеть человек, которому их предъявляют. Заочно у нас тоже умеют, но это годы, Геннадий. Годы и другая арифметика.

— Понял.

— Не уверен, что поняли. Вы сейчас сидите и думаете, что обещали кому-то. Я это по вашему «понял» слышу. Так вот: обещание у вас никто не отбирал. Его отложили. Отложенное — не отменённое, у нас с вами в этом деле уже есть опыт.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Не за что пока. Я вам позвоню, когда будет за что. И да, завтра пятница, надеюсь, вы со своими старыми показаниями подружились.

Он отключился. Я посидел ещё. Оля с Тёмкой у синей кладбищенской ограды — эта картинка у меня всегда лежит близко, доставать не надо. Я ей обещал ответ. Обещал так, как обещают в таких местах, без свидетелей и без сроков. Срок теперь стоял «по прибытии», а прибытие зависело от человека, который вчера в Пулково купил себе выход. Скорее всего, за наличные и без чека.

Барон убрал голову, посмотрел на меня и пошёл к вольеру. Правильно. Сидеть на крыльце с бутылкой воды — занятие бессмысленное, я и сам это знал. Собаки такие вещи видят раньше хозяев.

* * *

До машины я дошёл и уже сел, когда подумал, что а может и не нужно спешить в сервис. Позвонил Толяну.

— Гена, здорово! Погоди… — Он отвёл трубку, и оттуда рявкнуло: — Никита! Круг стоит — руки убрал! Стоит, я сказал! — Потом опять в трубку: — Всё, слушаю. Ты чего с утра?

За его голосом визжала болгарка, ей отвечала вторая, пониже, и кто-то бил кувалдой по чему-то, что не хотело вставать на место.

— Как там?

— Народ пашет. — Толян это сказал с удовольствием, как говорят о хорошей погоде. — Крылов стены заканчивает, внутренние, между постами. К концу той недели обещал под ключ. Палыч уже три раза ему уровень к стене прикладывал, Крылов теперь с уровнем здоровается отдельно, раньше, чем с Палычем.

— Никита с болгаркой?

— Никита с болгаркой стоял рядом, я его отогнал. Он у нас пока на подай-принеси. Мишка над ним так и стоит, как над младшим братом, всё показывает, я аж умиляюсь.

Я засмеялся. Первый раз за утро, и от этого стало легче, чем от воды.

— Я к обеду приеду.

— Не торопись. Без тебя даже лучше, никто умных вопросов не задаёт. — Он выдержал секунду. — Шучу, Ген. Приезжай. Тебе тут Оля ролик покажет, она Никиту сняла, как он мойку моет. Мойку, понимаешь? Народ в комментариях пишет, что теперь и сам так хочет.

— Еду.

— Давай. Никита! Я что сказал!

Он отключился на середине крика. Я сидел в машине и улыбался. Сервис жил, и жил без меня, что, в общем-то, и было целью, только цель эта до сих пор отдавала лёгким уколом. Хочешь, чтобы дело стояло без тебя, а когда оно стоит — обидно…

Третий звонок я сделал уже на выезде из посёлка, остановившись у ворот. Лера взяла трубку на втором гудке.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. — В трубке что-то шуршало, бумага, и жужжал принтер. — А чего звонишь?

— Соскучился.

Она замолчала. Улыбку в трубке слышно, если знаешь, где её искать: у Леры она садится на первую гласную следующего слова, и слово выходит чуть длиннее, чем надо.

— Ты дурак, — сказала она, и «дурак» вышел длинным. — Я уехала в семь. Сейчас девять.

— Два часа. Это много.

— Ген, у меня Ринат в приёмной с сертификатами, я его пугала и он их привёз. Я его сейчас впущу, у него лицо такое, что жалко. — Она вздохнула, и вздох тоже вышел тёплым. — Слушай, я хотела спросить. Что готовить к приезду? Я утку думала, но утка жирная, и она с дороги, она есть не будет, будет говорить, что не голодная, и потом пойдёт на кухню одна и найдёт что-нибудь.

— Давай не к приезду. В пятницу она с дороги, поест, что есть, ты сама говоришь. А в субботу сделаем шашлык. Во дворе, у мангала. Барон рядом, всё как у людей.

Лера фыркнула. По-настоящему, в трубку, я даже отодвинул телефон от уха.

— Шашлык должен быть вкусным. А мама не ест мясо, в котором есть хоть толика жира. Она его вырезает. Ножом. Молча. И кладёт на край тарелки, и этот край всем виден.

— Ладно, придумаем что-то, — сказал я. Помолчал, крутя в голове мангал и край тарелки. — В конце концов, можно вместо свинины взять куриные бёдра. Без кожи. В кефире с луком, с вечера. Жира там ровно столько, чтобы она его не нашла.

— Она найдёт.

— Пусть ищет, будет чем заняться в субботу.

— Ген.

— Молчу. Бёдра беру. Лук, лимон, зелень. Что она любит, кроме нежирного?

— Она любит, чтобы было правильно. — Лера засмеялась, коротко. — Ладно. Впускаю Рината, он уже дышит в дверь. Целую.

— Целую.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и выехал. За воротами включился интерфейс, и первое, что я увидел, — жёлтая рябь от мужика на «Ларгусе», который стоял за мной на светофоре и матерился в закрытом окне, потому что я тронулся на полсекунды позже.

Про мамин край тарелки я думал до самого Чехова. Кефир, лук, ночь в холодильнике. Аналитик предлагал ещё индейку как запасной вариант, и я его на этот раз послушал.

* * *

Папка лежала на столе в Подольске третий день, и Вадим Сергеевич Орлов открыл её в четвёртый раз.

Андрей собрал её добросовестно, как собирал всё. Сорок листов, вкладки по годам, справки, выписки, распечатки из баз, до которых у Андрея по старым каналам оставался доступ. Орлов мог бы её уже не открывать. Он знал в ней каждый лист. Но он открыл и снова прошёл глазами по хронологии, потому что в хронологии сидел один месяц, и месяц этот не давал ему покоя вторую неделю.

До ноября — обычный человек с плохой жизнью. Сгоревший гараж на Борисовском шоссе, погибший мастер, вдова с ребёнком, развод, аренда «Октавии» в таксопарке, долги по коммуналке, кредитная история цвета мокрого асфальта. Всё это Орлов видел сотни раз у сотен людей. Такие люди либо спиваются, либо доживают, либо садятся на что-нибудь по-настоящему.

С ноября — другой человек. Долги закрыты. Адвокат с Тверской, которому платят по часу, и час этот стоит как неделя таксиста. ЧОП, камеры, тревожная кнопка — до того, как в боксе появился первый клиент. Боксы у пенсионера, потом соседние гаражи за наличные, потом ангар. Депутат, которого этот человек вынес из горсовета, как выносят мебель, аккуратно и до конца. Пистолет в незапертой машине, который должен был сработать и не сработал, потому что за таксистом в тот момент ходили люди, про которых Орлов и не догадывался.

Он закрыл папку и посмотрел в окно на цех. Там его люди мыли клиентские машины по регламенту, который он писал сам, и цех работал, как часы. Петров в это же время где-то там, под Серпуховом, работал без регламента, и у него тоже всё работало. Это раздражало отдельно.

Адвокат. Орлов вернулся к этой мысли третий раз. Таксисту с долгами адвоката с Тверской не дарят. Его нанимают, и нанимает тот, у кого есть деньги и есть причина. Ройтман видел Петрова с ноября. Если у этой истории есть человек, который знает, откуда что взялось, — это он.

Орлов снял трубку сам, не через Андрея. Секретарь у Ройтмана говорила вежливо и не торопилась. Вадим Сергеевич представился полностью, с названием фирмы, и сказал, что ему нужна консультация по сопровождению сделки. Секретарь спросила, удобно ли завтра в половине одиннадцатого. Орлов сказал, что удобно.

* * *

Приёмная на Тверской была невелика и ничем не украшена. Орлов это отметил. Люди, которые берут дорого, обычно вешают на стены что-нибудь, что объясняет цену. Здесь на стенах не висело ничего.

Ройтман вышел к нему сам. Сухой, поджарый, в очках, которые он снял, здороваясь, и надел обратно, садясь. Рукопожатие у него было короткое, без демонстраций. Кабинет — стол, два кресла для посетителей, шкаф с папками, окно на Тверскую. Ни фотографий, ни дипломов на виду.

— Вадим Сергеевич, — сказал Ройтман, устроившись. — Секретарь передала, что сделка. Я вас сразу остановлю, чтобы не тратить ваше время, оно у вас, судя по всему, дорогое. Я вас взять не смогу. У меня клиент, у которого с вашей компанией действующий договор поставки. Конфликт интересов. Вы, я думаю, это знали, когда звонили.

— Знал. — Орлов не стал изображать удивление. Игру такого уровня перед таким человеком он бы себе не простил. — Но повод нужен. Вы бы меня без повода не приняли.

— Принял бы. Мне интересно, кто ко мне приходит. — Ройтман положил руки на стол, одна на другую. — Так о чём вы?

— О вашем клиенте.

— У меня их много.

— О Петрове.

Ройтман кивнул, будто ждал именно этой фамилии и ничего другого. Помолчал столько, сколько нужно, чтобы собеседник понял: пауза не от растерянности.

— Слушаю вас.

— Давно вы с ним знакомы?

— Достаточно давно, чтобы не обсуждать его с посторонними.

— Необычный клиент, — сказал Орлов и стал ждать.

Он умел ждать. Тридцать лет в кабинетах, где ждать — половина работы, приучили его к тому, что после такой фразы люди начинают говорить. Ройтман не начал. Он смотрел на Орлова через очки, и лицо у него было вежливое, как у врача, к которому пришли за справкой.

— У меня все клиенты необычные, — сказал он наконец. — Обычные ходят к юристам с «Авито».

— Он таксует. По вечерам, на арендованной «Киа». Вы в курсе, сколько стоит ваш час?

— В курсе. Мой час стоит одинаково для всех, кто его оплачивает.

— Кто его оплачивает?

— Вадим Сергеевич. — Ройтман чуть наклонил голову. — Вы полковник. Слово «тайна» вам знакомо по службе. В адвокатуре оно тоже есть, и пишется так же.

Орлов улыбнулся. Улыбка у него выходила хорошая, ей верили следователи и бандиты, а бандиты — народ недоверчивый.

— Понимаю. Я к вам не за сведениями. Я к вам за оценкой. — Он положил ладонь на подлокотник. — Вы человек умный, я это вижу по вашей приёмной. Герман Аркадьевич, скажите честно: вы ведь понимаете, что он не тот, за кого себя выдаёт.

Ройтман не пошевелился. Руки остались на столе, одна на другой.

— Я понимаю только то, что мой клиент не нарушил ни одного закона.

— Это ответ юриста.

— Я юрист. Другого ответа у меня нет по должности. — Ройтман снял очки, посмотрел на них, надел. — Вадим Сергеевич, вы ведь тоже видите. Вы у него сервис проверяли, вы к нему людей отправляли, вы с ним за столом сидели. Что вы увидели?

— Человека, который за ноябрь научился тому, чему учатся десять лет.

— Бывает.

— Не бывает. — Орлов сказал это без нажима. — Я таких людей вербовал. Обучал. Знаю, сколько это стоит и сколько это занимает. За месяц — не бывает.

— Тогда у вас есть версия, и вы пришли её проверить. — Ройтман чуть развёл пальцы на столе. — Я вам её проверять не буду. Если версия у вас есть, вы её проверите без меня, и у вас для этого людей больше, чем у меня.

Они посмотрели друг на друга. Орлов отметил, что Ройтман не отводит глаз и не смотрит в упор, а смотрит так, как смотрят на дорогу — вперёд, без интереса к обочине.

— Хорошо, — сказал Орлов. — Тогда другое. Вы слишком дорогой адвокат, чтобы работать за спасибо.

— Я не работаю за спасибо. Мне платят.

— Кто платит — тайна. Ладно. Но вы ведь не только за деньги. Я видел ваши дела, у вас есть такие, где деньгами и не пахло. Вы это делаете почему?

Ройтман помолчал. На Тверской за окном загудела машина, ей ответила другая, и обе замолчали.

— Есть клиенты, которых выбирают по гонорару, — сказал он. — А есть те, рядом с кем самому не стыдно оставаться человеком. Первых у меня достаточно, чтобы содержать этот кабинет. Вторых мало, и я их берегу.

— И Петров — из вторых.

— Я вам про Петрова ничего не говорил, Вадим Сергеевич. Я вам говорил про себя. — Ройтман поднялся. — Мне через десять минут звонить в суд. Если у вас по сделке будет другой вопрос, без конфликта интересов, — приходите, я вас с удовольствием возьму. У вас, судя по договору поставки, юристы приличные, но не гении. Это я говорю, как человек, читавший договор.

Орлов встал. Пожал руку. Ройтман проводил его до двери приёмной, попрощался и вернулся к себе, не предложив заходить еще.

Орлов спускался медленно, сунув руки в карманы, и пересчитывал разговор с начала, как пересчитывают деньги после размена. Ни одного вранья. Он их слышал за тридцать лет столько, что различал по дыханию, по тому, где у человека встают паузы, — Ройтман говорил ровно, без единой заминки, и при этом не отдал ему ни грамма. Такому фокусу Орлов знал цену. Все, кто им владел из его знакомых, брали за него много и с того, кому он был нужен. С Петрова столько взять было нельзя.

И дело в итоге оказалось совсем не про гонорар, это он понял ещё в кресле, когда Ройтман снял очки, посмотрел на стёкла и надел обратно. Адвокат его прикрывал. Так прикрывают своего, за которого потом объясняются перед коллегией.

Орлов за тридцать лет видел, как прикрывают за деньги, за страх, за долю в деле, за старое одолжение, которое человеку припомнили в нужный момент. Все эти пружины он находил на ощупь, с закрытыми глазами, на этом стояла половина его службы и вся его нынешняя жизнь. Сегодня он пощупал и не нашёл ничего знакомого. От этого в груди сделалось нехорошо, будто он открыл свой сейф и увидел, что бумаги внутри лежат в другом порядке.

Он вышел через холл на Тверскую. Андрей уже стоял у машины, открыл заднюю дверь и придержал. Орлов сел, дёрнул воротник рубашки, чтобы не задирался, и машина тронулась в сторону кольца. Андрей молчал и в зеркало не смотрел — соображал, когда с шефом лучше не разговаривать.

Орлов повернулся к окну. За стеклом ползли витрины, из кофейни выходила девушка с картонным стаканом и смеялась в телефон, кто-то тащил через тротуар велосипед с пробитым колесом. Ноябрь. Всё упиралось в ноябрь. Человек с долгами и сгоревшим гаражом лёг спать одним, а проснулся другим, и между этими двумя людьми не было ни курсов, ни зоны, ни выигрыша в лотерею, ни покойного дядюшки с квартирой на Кутузовском.

Откуда взялась способность собирать вокруг себя людей, с которыми невозможно поговорить отдельно от него?

Орлов смотрел в окно. Машина влилась в движение, папка соскользнула на сиденье, и он поправил её, не глядя.

Что же с ним случилось в ноябре?

* * *

В «Диагносте» я приехал до обеда и ни разу не пожалел, что приехал. Крылов показал мне стены. Стены стояли. Палыч показал мне уровень, приложенный к стене — стояли правильно. Оля показала ролик, где Никита моет мойку, и я тоже захотел так мыть, хотя мойку эту видел каждый день. Мишка ходил за Никитой на полшага сзади и раз пять сказал «нет, смотри, вот так». Гриша с Саней смотрели на «свежую» машину и не разговаривали друг с другом после перекраски «Газели». Обычный день, и я в этом дне был нужен примерно как второй огнетушитель — по правилам положено, а гореть ничего не собиралось.

В обед я сел в бытовке за стол, достал телефон и открыл заметки. Список. Ты у нас по маркетингу.

Куриные бёдра, без кожи, два кило. Индейка — на случай, если бёдра окажутся жирными по чьей-то шкале. Кефир. Лук, много. Лимон. Зелень — укроп, кинза, петрушка, а базилик пусть тоже будет, вдруг мама Леры ест базилик. Рис. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры. Хлеб. Сыр, который лежит «на когда-нибудь», в этот раз покупать не надо, у нас его два куска.

Стёр индейку. Бёдра остаются. Найдёт жир — значит, найдёт.

Толян заглянул, спросил, обедать буду или как. Я сказал, что буду. Он ушёл переодеваться, а из-за стенки опять запела болгарка.

Телефон завибрировал на столе. Номер незнакомый, без имени. Почему-то я догадывался кто звонит.

— Геннадий Дмитриевич?

— Да.

— Захаров.

Пауза. Я её знал, эту паузу. Он в неё ничего не вкладывал, просто давал собеседнику время понять, кто на проводе, и время это всегда было отмерено точно.

— Если вас не затруднит — подъедьте ко мне сегодня после трёх. Есть разговор.

Глава 21

— Буду, — сказал я. — После трёх. Там же?

— Да, жду.

Захаров отключился, и я ещё секунду держал телефон у уха, слушая пустоту. Потом положил его на стол рядом со списком продуктов. Куриные бёдра, кефир, лук. Захаров. Одно к другому не клеилось никак, но лежало рядом, и я это отметил как факт.

Толян вернулся переодетый, с двумя контейнерами, и поставил один передо мной. Жена ему собирала обед с запасом, и запас этот достался мне. Гречка с котлетой. Я ел и слушал, как он рассказывает про Крылова и уровень, и кивал, где положено. Толян на третьей минуте замолчал и посмотрел на меня поверх вилки.

— Ты чего? Звонил кто?

— Звонил. По делам, к трём надо съездить.

Он кивнул и больше не спрашивал. Толян за эти месяцы выучил, что у меня есть дела, про которые я не рассказываю, и что от расспросов они не становятся понятнее. Гречку доел, контейнер закрыл и сказал, что Никиту сегодня к болгарке приучать будет. Я сказал, что правильно.

В машину я сел без спешки. Спешить было некуда, на дорогу хватало с запасом, и запас этот я собирался потратить на то, чтобы доехать с головой на плечах, без лишнего. Захаров звонил мне сам каждый раз по делу, от которого потом что-нибудь менялось.

Причин у звонка могло быть несколько, и я их перебирал спокойно, как перебирают ключи на связке, не зная пока, от какой двери. Дроздов в Пулково — раз. Захаров его вёл, это я понял ещё весной, когда мне было велено не раскачивать лодку. Дело о признании Викторова умершим — два. Перерыв, страховая, Ракитин с его расследованием. Захарову до Викторова дела не было никакого, ему был нужен Каспарян, но Викторов и Каспарян лежат в одной коробке, и коробку эту сейчас трясли. Сам Каспарян — три. Юристы с архивом по ночам, свет на Пресне, взнос в фонд. Про взнос Захаров мог знать, он читает новости.

Дальше я себя остановил. Думать можно, гадать — пустое занятие, от него только руль потеет. В прошлой жизни я на такие встречи ездил с готовым сценарием на три хода вперёд и половину этих сценариев выкидывал в первую минуту, потому что человек по ту сторону стола начинал не с того. Захаров начнёт с того, с чего решит начать. Мне оставалось приехать вовремя и слушать. Слушать я умею, этому меня учили дорого.

За Чеховом я поймал себя на том, что уже полчаса еду в правом ряду за фурой и не обгоняю. Обогнал. Фура моргнула мне вслед дальним, по-своему, по-дорожному, и я ей моргнул аварийкой в ответ.

* * *

Место было то же, что зимой. Подольск, дворы за трассой, серая семиэтажная коробка с синими стеклопакетами, банк и кофейня на первом этаже. Таких бизнес-центров по области тысячи, и в этом весь смысл. Я поставил машину в дальнем ряду, между чьей-то «Ладой» и микроавтобусом с рекламой пластиковых окон, и с парковки здание выглядело так, будто в нём торгуют канцтоварами и делают печати за пятнадцать минут.

Игорь ждал меня у лифта на первом, кивнул и нажал пятый, ничего не спросив. Коридор наверху был всё такой же — серый ковролин, белые двери без табличек, ни указателей, ни номеров кабинетов. Кулер в углу, рядом стопка пластиковых стаканчиков, и стопка эта с зимы, по-моему, не убавилась. Жалюзи на окнах опущены ровно наполовину.

Игорь открыл мне дверь и остался в коридоре. Кабинет был всё тот же пустой: стол, пара стульев, закрытый ноутбук, на подоконнике кулер поменьше и пачка салфеток. Стены голые.

Захаров встал из-за стола, не торопясь, и протянул руку.

— Здравствуйте, Геннадий Дмитриевич. Присаживайтесь.

Рукопожатие сухое, короткое. Интерфейс молчал. Серо-стальной ровный фон, без единой царапины, я его читал у Захарова с первой встречи и с тех пор ни разу ничего другого на нём не видел. Оно и не удивляло. Люди его профессии либо учатся так держать лицо изнутри, либо уходят из профессии.

Я сел. Стул был из дешёвых офисных, с жёсткой спинкой и с колёсиком, которое ходило туго, и стоял он так, что свет из-под поднятых наполовину жалюзи падал мне на лицо, а Захарову — на затылок. Классика. Я мог бы попросить пересесть, но это уже был бы ход, а ходов я сегодня делать не собирался.

— Слушаю вас, Игорь Андреевич.

Он не ответил сразу. Пододвинул к себе папку, лежавшую на столе, но открывать её не стал. Просто положил на неё ладонь. Папка была тонкая, в такие кладут два-три листа, и я на неё старался не смотреть.

— Вас ничего не удивляло в последнее время?

Он спросил и замолчал. Не смотрел на меня в упор, смотрел куда-то на уровень моего плеча, и в тишине слышно было, как за стеной кто-то печатает на клавиатуре с западающей клавишей. Пауза стояла и не кончалась. Он её держал, как держат дверь открытой, не подгоняя.

Ну, здравствуйте. Вот, значит, как мы начинаем.

Я откинулся на стуле. Спинка была неудобная, в лопатки упиралась перекладина, но я на неё не обратил внимания и стал думать. Не о том, что ответить. О том, что он спросил. «Удивляло» — слово выбрано точно, и выбрано не случайно. Я за последние недели удивлялся много. Просто удивление это шло россыпью, и складывать его в одну кучу я себе не разрешал, потому что куча выходила слишком удобной. А удобным выводам я не доверяю с тех пор, как один такой вывод стоил мне баллона воздуха на двадцати трёх метрах.

Сейчас складывать было можно. Даже нужно.

Сначала редактор Анны. Три года держал материал под сукном, а потом сам, без нажима, в один день разрешил. По звонку. Анна мне это рассказывала как чудо, и я тогда её слушал и думал, что чудеса в редакциях случаются, но обычно именно после такого звонка. Потом сама статья. Четыреста тысяч просмотров, одиннадцать свидетелей, прораб с бумагами. Потом претензия к Анне, угрозы ребенком — и звонок, после которого адвокат сам отозвал претензию, а боты в комментариях разом заткнулись. Потом прокуратура. Ройтман сказал «указание сверху активно раскручивать», и сказал это с той интонацией, с какой он говорит про вещи, которые ему не нравятся, потому что он не понимает, откуда они взялись. Потом старое дело о пожаре. Область запросила всё, до фототаблиц. Потом запрет на выезд. Потом Пулково, четыре часа в комнате и человек, который вышел из зоны вылета и растворился.

Каждый кусок по отдельности объяснялся. Редактор мог передумать. Прокуратура могла испугаться резонанса. Область могла проявить рвение. Запрет на выезд стоял в базе законно. Всё по отдельности — да. А вместе это выглядело, как выглядит машина, у которой одновременно перегорели все лампочки, кроме одной. Такого не бывает. Или проводка, или кто-то выкрутил.

Я посмотрел на Захарова. Он ждал.

— Удивляло, — сказал я. — Много чего.

Он чуть наклонил голову. Продолжайте, мол.

— Редактор Анны Игоревны три года держал материал и вдруг разрешил. Сам. На неё надавили — и давление сняли одним звонком, а от кого звонок, она не знает. Прокуратура получила команду работать по Дроздову активно, хотя до этого она по нему не работала никак. Область запросила старое дело о пожаре. Дроздову закрыли выезд. В Пулково его сняли с рейса и через четыре часа отпустили. — Я перечислял ровно, без нажима, как читают список покупок. — Слишком много совпадений, Игорь Андреевич. Если из этого списка убрать слово «совпадение», остаётесь вы.

И тут я это увидел.

По стальному фону прошла рябь. Слабая, узкая, я бы её не заметил, если бы не смотрел ему в лицо в упор, а я смотрел. Тонкая светлая полоска по серому, и на языке, еле-еле, тронуло тёплым. Так у человека бывает, когда ученик решил задачу, которую ему дали, и решил в срок. Удовлетворение. Оценка. Ничего личного, просто галочка в ведомости, поставленная с лёгким удовольствием.

Я эту рябь запомнил. У Захарова я за всё время не видел ничего, кроме стали, и сегодняшняя полоска стоила дороже всего разговора. Значит, читается. Значит, есть, что читать.

— Тут вы правы, — сказал Захаров.

Он убрал ладонь с папки и сложил руки перед собой, и заговорил тем же ровным голосом, каким пару минут назад здоровался.

— Дроздова мы ведём не первый год, Геннадий Дмитриевич, задолго до того, как мы познакомились и вы передали мне папку со своим «мне подбросили». По таким людям нельзя работать раньше времени. Он депутат, у него в области знакомые ещё с девяностых, и стоит начать шевелиться до того, как под ним есть почва, — он уходит к своим, дело рассыпается, а мы потом два года объясняем, зачем начинали. Ждали, когда его перестанут прикрывать. Статья вашей знакомой этот момент нам и обозначила: материал публичный, четыреста тысяч человек прочитали, свидетели пошли сами, на такое можно опереться. Раньше, чем я рассчитывал, но раз уж пошло — жаловаться не стану.

— А Пулково?

— Пулково не моё. — Он ответил, не задумавшись ни на секунду, и стальной фон на этих словах даже не шевельнулся, так что я ему поверил. — Запрет ставил я, тут ваша логика верная. А что с ним делали четыре часа в комнате за паспортным контролем, я вам не скажу, потому что там своё ведомство, свои люди и свои представления о том, как надо. Раз он оттуда вышел на своих ногах и без сопровождения, значит, нашёл, чем договориться. Меня это устраивает даже меньше, чем вас, поверьте на слово. Но человек без мандата, без базы и с наличными в сумке бегает недолго, он их проест месяца за три и вылезет туда, где мы его увидим.

Он посмотрел на меня наконец прямо, и сидел так пару секунд, ничего не говоря.

— Я понимаю, что всё это легло вам на руку. И Дроздов, и новый виток в расследовании пожара, и прокуратура, которая вдруг зашевелилась. Можете считать это услугой.

Ну вот и приехали. Слово он положил на стол так же спокойно, как до этого папку, и в кабинете от этого сделалось будто тише, хотя за стеной всё так же долбили по западающей клавише.

Я не стал делать вид, что не расслышал. С Захаровым это не работало, я это знал по первой встрече, когда он мою легенду про «подбросили» расколол за две минуты и даже не поморщился.

— Значит, меня вызвали, чтобы предъявить счёт.

Он улыбнулся. Шире, чем я когда-либо видел, — у него, оказывается, были морщины у глаз, просто он ими не пользовался.

— Вы очень проницательны, Геннадий Дмитриевич. Мне это в вас нравится с самого начала.

Он снова положил руку на папку, и на этот раз открыл её. Внутри лежало два листа, я видел только верхний, и на нём было напечатано что-то в столбик, без шапки. Он на листы не смотрел. Он их знал.

— Дело о признании Викторова умершим. Вы за ним следите, я знаю. Перерыв в заседании, страховая, представитель по фамилии Ракитин. — Он назвал фамилию так, будто она ничего не значила. — Это тоже, в некотором смысле, нам на руку. Каспарян дёргается. Он дёргается с весны, с этих писем, но сейчас он дёргается по-настоящему. Юристы ночуют в офисе. Архив вывозят. Он публично исполняет чужую волю, а человек, чью волю он исполняет, как бы мёртв. Вы понимаете, что это значит?

— Что он уязвим.

— Что он уязвим сейчас. — Захаров поднял палец, не высоко. — Скоро он соберётся. Наймёт других юристов. Потом суд что-нибудь решит, и что бы он ни решил, Каспарян под это решение перестроится. А сейчас у него нет плана. Он реагирует. И добавить нужно именно сейчас, пока он реагирует, а не думает.

Я молчал. Я знал, к чему он ведёт, и он знал, что я знаю, и всё равно дал мне дойти до этого места своими ногами. Уважительно, надо признать.

— Мне нужны материалы по холдингу Викторова, — сказал Захаров. — Не то, что вы мне e;t передали. Это я отработал, это в деле, это работает. Остальное. Я знаю, что оно у вас есть. — Он помолчал, и на «есть» фон опять не дрогнул. — Заметьте, знаю от вас же. Вы мне сами тогда дали понять, что это не всё. Значит, есть что-то еще.

Мать твою. Он это запомнил. Я тогда, зимой, в парке, сказал «первая часть», потому что хотел, чтобы он понял: у меня есть ещё, и я не сдаюсь на милость. Это была переговорная позиция. Я её выстроил, как строят на любых переговорах, и он её принял и положил в папку. А сейчас достал.

Оставшаяся часть лежала у Ройтмана в сейфе в опечатанном конверте под расписку. Флешка с надписью «СТРАХОВКА», сделанной рукой человека, который ещё не знал, зачем ему страховка. Голос Каспаряна. Записи, которые я делал в прошлой жизни на всякий случай, потому что доверял ему, но проверял. Записи, которые не оставляли Артуру ни одного шанса. И которые, если их положить на этот стол, вызовут один простой вопрос: откуда у таксиста Петрова из Серпухова голос Артура Каспаряна, записанный в кабинете на Пресне.

Ответ у меня был. Вся штука была в том, готов ли я произнести его вслух, и произносить пришлось бы даже не Захарову, а сначала себе, а с собой я в этой части до сих пор не договорился ни разу за всё это время.

— Я подумаю, — сказал я.

Захаров кивнул. Другой на его месте спросил бы, сколько мне нужно времени, и сам бы назвал пятницу, и я бы вышел отсюда с ощущением, что меня прижали к стене. Захаров закрыл папку и отодвинул её ладонью к краю стола, будто убирал в сторону не два листа, а весь разговор до следующего раза.

— Подумайте. Времени у вас немного, но оно есть.

Он встал, и я поднялся следом, чувствуя, как отпустило спину, — жёсткая кромка спинки отпечаталась под лопаткой и ныла.

— Очень надеюсь, Геннадий Дмитриевич, что мы и дальше будем полезны друг другу. До сих пор ведь получалось.

Рука у него была такая же сухая, как в начале, и держал он мою ровно столько же секунд. На стальном фоне от давешней светлой полоски не осталось ничего, её будто стёрли влажной тряпкой. Я и не рассчитывал, что она задержится, но проверить стоило.

* * *

Игорь проводил меня до лифта и остался на этаже. Внизу я прошёл мимо кофейни, где девчонка в фартуке протирала машину и не подняла головы, вышел на парковку, сел за руль и минуты две не заводил. Смотрел через лобовое на синие стеклопакеты пятого этажа. Жалюзи там всюду висели одинаково, наполовину, и понять, за каким из окон я только что сидел, было нельзя, хотя я вышел оттуда четыре минуты назад. В голове тем временем сам собой доигрывался разговор.

Услуга. Слово он подобрал с той точностью, с какой подобрал и «удивляло», и подобрал заранее, ещё до моего приезда, я бы за это поручился. Услугу оказывают, услугу принимают, у неё есть цена, и цену взрослые люди между собой проговаривают. Он мог сказать «долг», и всё бы кончилось, потому что долг не обсуждают, его отдают в полном объёме и молча. Захаров оставил мне место для разговора, и вот это царапало сильнее всего остального, что было сказано за те минуты в кабинете. Человек, который тридцать лет вызывает людей на такие беседы, оставляет место только там, где заранее знает: собеседник туда зайдёт своими ногами и сам прикроет за собой дверь.

Оля с Тёмкой у синей ограды. Вот куда меня вывезло, пока я сидел. Захаров мне только что сказал, что дело о пожаре — его, и что запрос из области — его, и что ждали момент. Он мне закрыл обещание, которое я давал на кладбище без свидетелей. Не до конца, Дроздов ходит где-то с наличными, но закрыл столько, сколько я сам бы не закрыл за год. И ему за это причитается. Я его не просил. Но и он меня не спрашивал, и вот это, если честно, была та же механика, про которую вчера в машине говорила Лера. Тебе сделали хорошо. Правильно сделали. Не к чему придраться. И теперь ты должен.

Я завёл машину. Аналитик внутри уже раскладывал варианты. Отдать всё — Захаров закроет Каспаряна, и вопрос про «откуда» повиснет надо мной, потому что такой человек не оставляет вопросов без ответа, просто откладывает. Отдать часть — он поймёт, что это часть, он уже один раз понял. Не отдать — он не обидится. Он просто перестанет считать меня полезным, а я только могу предположить, что бывает с людьми, которые ему бесполезны. С ними ничего не бывает. Совсем ничего. Никто не снимает давление одним звонком, никто не ускоряет загранпаспорт, никто не ходит за тобой, когда тебе в машину кладут пистолет.

Я выехал со двора. Думать буду завтра. Сегодня четверг, у меня дома собака, женщина и список продуктов, а в списке куриные бёдра без кожи. И пятница завтра, и Ройтман, который надеется, что я подружился со старыми показаниями. Хватало на сегодня.

Магазин у трассы был большой, с парковкой на сто машин, и я в нём провёл сорок минут. Бёдра нашёл сразу, два кило, охлаждённые. Кефир взял трёхпроцентный, подумал и взял ещё один, потому что маринада на два кило нужно много. Лук, четыре крупные головки. Лимоны. Зелень я перебрал по пучку, укроп у них был вялый, и я взял его в другом отделе, в горшочке, живой. Базилик тоже в горшочке. Перец, кабачок, помидоры на решётку — помидоры взял плотные, сливки, чтобы не расползлись. Хлеб. У кассы стоял мужик с пивом и фонил ржавым, потому что очередь, и я в его ржавчине простоял три минуты, глядя в тележку и пересчитывая, не забыл ли чего.

Забыл. Рис. Вернулся.

* * *

К дому я подъехал, когда солнце уже ушло за крыши посёлка, и от ворот через дорогу лежала знакомая длинная тень. Тень на этот раз была двойная. Второй край её отбрасывала Лерина машина, стоявшая перед воротами с включёнными фарами и мигающим поворотником, — она подъехала на чуть раньше меня и ждала, пока ворота отъедут.

Мы въехали друг за другом. Я вышел из машины, и интерфейс погас, не успев ничего показать, — Барон летел от крыльца по прямой, и на расстоянии десяти метров от него я становился обычным человеком. Обычному человеку тоже было понятно, что происходит. Лера вышла из своей машины, захлопнула дверь и подошла ко мне, и мы стояли в воротах, обнявшись, а Барон ходил вокруг и тыкался в ноги обоим по очереди, потому что не мог решить, чьё возвращение важнее.

— Как день? — спросила она мне в плечо.

— Длинный. А у тебя?

— Ринат привёз сертификаты. Все. Я его не пугала, честно, он сам себя запугал за это время. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — Ты ел?

— Гречку. В обед.

— Значит, не ел.

Она пошла к дому, и я пошёл за ней, прихватив из багажника пакеты, и Барон пошёл за нами обоими. В прихожей она скинула туфли, наступила на мокрую от лап плитку, сказала «ай» и пошла наверх переодеваться, не оглядываясь. Я выгрузил пакеты на кухонный стол и остался стоять, глядя на них. Всё это выглядело нормальной жизнью, и я в этой жизни стоял и понимал, что она мне нужна больше воздуха. Про воздух я знал точно.

Переодевался я быстро. Шорты, футболка, босиком. Записка Леры из кармана джинсов перекочевала на тумбочку, и я её там оставил, пусть лежит.

Ужин собирали из того, что было: она достала вчерашнюю картошку с лисичками, я порезал огурцы, привезённые вчера из Дубков, — те, что она ещё не пустила на засолку. Хрустели они так, что Барон под столом поднимал голову на каждый огурец. Ели у окна, как всегда. Лера спросила, как в сервисе, и я рассказал ей про Никиту, который моет мойку так, что народ в комментариях хочет тоже, и она смеялась, и спросила, где ролик, и я обещал скинуть.

Она видела по мне, что день был не только про болгарку и Никиту. Но не спросила, отложила на потом. Этих «потом» у нас за последние недели накопилось столько, что впору заводить отдельную папку, и папку эту вела она, а не я.

— Так, — сказал я, отодвигая тарелку. — Докладываю по закупкам. Бёдра взял, два кило, охлаждённые.

— Два кило — это на сколько человек?

— На четверых, если останется, то на следующий день просто разогреем. Кефир взял два, лук, лимоны. Замариную завтра вечером, к субботе они дойдут как надо, мясо должно ночь полежать, иначе получится курица с луком, а не шашлык. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры, замариную за час до готовки. Рис на гарнир. Зелень взял живую, в горшках, вялая мне не нравится. И базилик прихватил, вдруг твоя мама его ест.

Лера смотрела на меня через стол и молчала, и в лице у неё было то, чего я без интерфейса пока не разбирал, а разбирать учился, потому что рядом с Бароном других вариантов у меня не оставалось. Потом она положила вилку на край тарелки и убрала руки под стол.

— Слушай. А если заказать? — Она сказала это быстро, как говорят вещь, которую крутили в голове уже полдня. — В хорошем ресторане, они привозят, у них шашлык нормальный, я на день рождения Маши брала, все были довольны. Привезут в контейнерах, горячее, мы только на блюда выложим. И ты не будешь танцевать у мангала, и я не буду…

Она остановилась на середине. Как вчера в машине, только на этот раз сама, без моих вопросов.

— Мама не одобрит, — сказала она. — Из ресторана. Она спросит, кто готовил. Она всегда спрашивает.

Она сказала это и посмотрела в тарелку, и я увидел, как она правой рукой взяла нож и переложила его на другую сторону тарелки, ровно, параллельно краю. Потом переложила обратно. Руки у неё были заняты, и заняты они были ничем.

Вот, значит, как. Волновалась. Со вчерашнего дня, с серебряной нити и с «Барона я никуда не отдам», оно никуда не делось. Решение приняла, а волнение осталось, и оно ходило у неё под кожей, и выходило через нож, который надо было куда-то положить.

Аналитик у меня внутри тут же вылез с разбором. Обида на контроль, страх оценки, синдром хорошей дочери, что там ещё. Я его послал. Потому что я сидел напротив и видел другое. За всем этим — за ножом, за «мама не одобрит», за акварелями, снятыми со стены, — стояла женщина, которая любила свою мать и уважала её и хотела, чтобы маме у неё дома было хорошо. По-настоящему хотела. И вот это желание было честное и стоило дорого, а всё остальное было просто ценой, которую она за него платила, и цена была высокая, но это была её цена. Не мне её пересчитывать.

Я ничего не сказал. Дотянулся через стол, накрыл её руку с ножом своей и подержал так. Она подержала тоже. Потом высвободила пальцы, положила нож на стол ровно и вздохнула.

— Ладно. Бёдра. Ты готовишь, я стою рядом и говорю, что ты всё делаешь не так.

— Договорились. Это и есть семейный ужин.

— Она найдёт жир, — сказала Лера. — Ты имей в виду. В бёдрах без кожи — найдёт. У неё на это отдельное зрение.

— Пусть найдёт. Я к ней подойду с ножом и скажу: Марья… — Я остановился. — Как её зовут?

— Ольга Николаевна.

— Ольга Николаевна, вы совершенно правы, вот тут жир, я его сейчас срежу, спасибо, что заметили. И срежу. И она его примет, потому что она была права. А бёдра при этом останутся вкусные.

Лера смотрела на меня секунды две, потом закрыла лицо руками и засмеялась в ладони.

— Ты понимаешь, что ты сейчас придумал?

— Понимаю. Я в прошлый раз так одного поставщика уговорил. Он всю встречу искал ошибку в договоре, я ему её нашёл сам, исправил при нём и подписал. Он был счастлив. Ошибка была в запятой.

— Ты мне никогда про это не рассказывал.

— Я тебе много чего не рассказывал, — сказал я и тут же услышал, как это прозвучало. Она услышала тоже. Но не поймала, отпустила. Пусть летит.

— Овощи, — сказала она. — Овощи на решётке она ест. Перец особенно. Только не чёрный от угля, она чёрное сразу сдвигает на край.

— К краю тарелки?

— К тому же самому краю.

— Значит, край будет занят. Жир и уголь. Ей будет чем заняться.

— Ген.

— Всё, молчу. Перец сниму раньше. Кабачок кольцами, помидоры пополам и срезом вверх, чтобы не текли.

— Ты прямо видишь.

— Ага, я так и вижу.

Мы ещё полчаса просидели за столом, уже без еды, с чаем. Лера рассказала, что в пятницу поедет в аэропорт сама, рейс в семь вечера, и что маме я понравлюсь, «ты всем нравишься, это подозрительно», и что Барона надо будет с утра искупать, потому что он вчера делал подкоп у вольера и весь в земле испачкался. Я сказал, что искупаю.

Барон под столом поднял голову на своё имя, посмотрел на нас двоих, ничего интересного для себя не нашёл и лёг обратно, привалившись боком к моей ноге.

Потом Лера ушла наверх, а я остался убирать со стола и думал совсем не про бёдра. Думал я про два листа в тонкой папке и про голос Артура на флешке, которая лежит в опечатанном конверте в сейфе на Тверской под расписку Ройтмана, а больше всего — про светлую полоску, впервые проступившую сегодня на стальном фоне. Значит, Захаров всё-таки читается, если попасть в правильный момент. Значит, ему чего-то очень надо, раз он этот момент себе позволил. Знание было свежее и никуда пока не вставало, лежало во мне отдельным куском, как лежит в кармане ключ от двери, которую ты ещё не видел.

Завтра пятница, и в ней уместились Ройтман со старыми показаниями, мангал за домом и Ольга Николаевна, которая прилетает в семь вечера и у которой отдельное зрение на жир. Дроздов ходит где-то с наличными и выключенным телефоном, Каспарян ночует на Пресне вместе с юристами, Ракитин раскладывает мою прошлую жизнь по дням. И Захаров надеется, что мы будем полезны друг другу.

Я закрыл воду, вытер руки о полотенце и пошёл наверх. Впереди были не самые простые дни, я это чувствовал так же ясно, как чувствовал в руке вес пакета с курицей на парковке у магазина. Хотя бы одного игрока с той стороны доски я теперь знал в лицо, и это было больше, чем у меня имелось вчера.

Глава 22

Проснулся я не от будильника. Будильник стоял на восемь, а за окном ещё только серело, и в доме было тихо. Меня разбудил интерфейс. Он включился сквозь сон, как включается свет в соседней комнате, когда дверь прикрыта неплотно, и я, ещё не открыв глаз, увидел знакомое. Тёплый янтарь, чуть сонный по краям. Лера. Она шла снизу, и по тому, как янтарь приближался, я понял, что она на лестнице. Барона рядом с ней не было, иначе я бы вообще ничего не увидел, а значит, она уже вставала и выпустила его во двор.

Я лежал с закрытыми глазами и следил за ней, как следят за фарами в зеркале, и мне это нравилось. Никакая должностная инструкция таких случаев не предусматривала. Интерфейс мне выдали для пассажиров и для людей с намерениями, а я лежал в своей кровати и читал, как моя женщина поднимается по лестнице босиком. Неплохое применение способности, если разобраться.

Янтарь прошёл мимо двери спальни и свернул. Потом уже обычным ухом я услышал, как закрылась дверь ванной. Щёлкнул кран. Через секунду пошла вода, сначала рывками, потом ровно.

Полежал ещё минуты две. Думать ни о чём не хотелось, и я не думал, и это, если честно, было редкое состояние. Потом встал и пошёл к ней.

* * *

Дверь ванной она не запирала, у нас в доме двери вообще не запирают, кроме входной. Я вошёл в пар, и Лера обернулась через плечо, с мокрыми волосами, с шампунем в руках, и посмотрела на меня так, будто я принёс ей кофе в постель, только ещё лучше.

— Ты чего? — спросила она. — Начало седьмого только.

— Не спится.

— Не спится ему. — Она засмеялась и повернулась ко мне уже вся, и вода лилась ей на плечи. — Ну заходи, раз пришёл. Только спину потри, раз уж ты тут.

Спину я потёр. Потом она потёрла мне, и мы оба смеялись, потому что в душе вдвоём тесно, локти бьются о стекло, и шампунь попал мне в глаз, и Лера сказала «не три, хуже будет», и я тёр. Вода была горячая, у неё под пальцами кожа была ещё горячее, и через какое-то время потереть спину перестало быть главной целью. Полотенце мы взяли одно на двоих, и до спальни оно с нами не дошло.

Будильник на восемь прозвонил, и я его выключил, не глядя, и Лера засмеялась мне в шею, и мы оба про него забыли.

Потом она лежала на мне, скрестив руки у меня на груди, и упиралась в них подбородком. Смотрела снизу вверх, с мокрой прядью на щеке, и в лице у неё стояло то, что я и без интерфейса читал, потому что интерфейс тут был ни при чём.

— Это чтоб у меня с утра настроение поднять? — спросила она. — На сегодня?

— Почему только на сегодня?

— А на сколько ты рассчитывал?

— Я рассчитывал хотя бы до воскресенья.

Лера фыркнула мне в грудь.

— Гарантия производителя столько не действует, — сказала она. — Максимум до обеда. Дальше на свой страх и риск, претензии не принимаются.

— Значит, придётся продлевать.

— Значит, придётся. — Она положила щёку на руки и закрыла глаза. — Не сегодня. Сегодня я не успеваю продлевать, у меня два видюшника с утра и склад.

Мы полежали ещё. Барон внизу гавкнул один раз на кого-то за забором и замолчал. Лера подняла голову, посмотрела на часы на тумбочке, и я увидел, как у неё изменилось лицо.

— Ген. Половина девятого.

— Угу.

— Мне в десять быть на Полянке.

Она соскочила с кровати одним движением, и утро с этой секунды пошло в другом темпе.

* * *

Одевалась она на ходу и говорила на ходу. Кофе я включил, пока она искала вторую серёжку, и пока машина шумела, нарезал хлеб и сыр из кусков, которые у нас лежат «на когда-нибудь», и вот оно наступило, это когда-нибудь, во второй раз за два дня. Помидор порезал тоже. Лера спустилась уже в блузке, с телефоном в руке, сунула ноги в туфли у порога, потом вспомнила, что ещё не ела, и вернулась к столу.

— Я опаздываю, — сказала она, откусив от бутерброда. — По твоей вине, между прочим.

— По моей?

— А по чьей?

— А ты была против?

Она посмотрела на меня с набитым ртом, попыталась что-то сказать, не смогла и засмеялась, прикрыв рот ладонью. Кофе допила стоя, в два глотка, и обожглась, и сказала «зараза», и это было моё слово, она его у меня подхватила ещё зимой.

— Всё, — сказала она, проверяя сумку. Телефон, ключи, пропуск. Пропуск искала дольше всего, как всегда. — Вечером мама. Я тебе после обеда позвоню, когда она отзвонится из аэропорта. Ты ничего не забыл?

— Барона искупать. Мясо замариновать на завтра.

— Мясо вечером, чтоб не передержать. Всё, целую.

Поцеловала она меня в дверях, крепко, и на секунду задержалась, будто хотела сказать что-то ещё, но не стала. Потом каблуки простучали по крыльцу, хлопнула дверь машины, и ворота поехали. Барон проводил её и вернулся ко мне с видом на второй бутерброд, который я не доел.

Бутерброд достался ему. Я сел за стол с кофе и посидел так, ни о чём. Хорошее утро. В прошлой жизни таких было мало, там утро начиналось с телефона и терминала, и меня, честно говоря, ни разу это не смущало. Теперь смущало задним числом.

* * *

Ройтман позвонил в начале десятого. Я как раз убирал со стола.

— Доброе утро, Геннадий Дмитриевич. Я надеюсь, утро у вас достаточно доброе, чтобы вы не забыли, что сегодня к часу вас ждут.

— Где?

Я спросил и тут же сообразил. Пятница. Он мне вчера вечером про это говорил, и позавчера, и я оба раза кивал в трубку. Старые показания. Я их выучил, я их мог рассказать наизусть с любого места, но что это именно сегодня да еще и к часу стало в какой-то мере неожиданностью.

— Так, — сказал Ройтман. — Слышу по паузе, что вспомнили. К часу, у следователя, дополнительные показания по пожару. Я на всякий случай повторю, что мы обсуждали, потому что вы, судя по голосу, ночь провели не за конспектами.

— Повторяйте.

— У следствия есть ваше объяснение, написанное через четыре дня после пожара. В нём чёрным по белому: конфликтов не было, угроз не поступало, считаете несчастным случаем. Вы сегодня собираетесь это дополнить. Семён, его визит, отказ, потом похороны и человек в кожанке. Всё это существует только в вашей памяти, документов под этим нет. Поэтому говорите ровно то, что помните, и ни слова из того, что вам кажется логичным. Следователю нужны ваши воспоминания. Версию он построит сам, ему за это платят.

— Понял.

— И на прямой вопрос, почему тогда написали иначе, отвечайте прямо. Без красивых слов. Вы боялись за вдову и ребёнка. Точка. Красивые слова следователи не любят, у них от красивых слов отдельная графа в протоколе.

Я слушал и кивал, хотя он меня не видел. Ройтман помолчал.

— Хотите, я подъеду? Пойду с вами. Это в моих обязанностях, между прочим, и в вашей оплате.

— Да ладно, Герман Аркадьевич. Сам справлюсь.

— Не сомневаюсь. — Он не стал спорить, и я это оценил. — Я всё-таки ваш адвокат. Если что-то пойдёт не туда, звоните прямо из кабинета, я буду на связи. Но, скажу честно, серьёзных проблем сегодня не жду. Судя по тому, как сейчас развивается дело, вас хотят скорее услышать, чем поймать на слове. Это две очень разные формы гостеприимства, и вторую вы бы почувствовали уже по тому, как с вами договаривались о времени.

— Договаривались вежливо?

— Вот именно. До вечера, Геннадий Дмитриевич. Позвоните, как выйдете. Есть еще что вам сказать, но это не горит.

Он отключился. Я постоял у раковины с телефоном в руке. К часу. Значит, выехать в двенадцать, с запасом. До двенадцати Барон, и я был этому рад, потому что за Бароном думать про старые показания невозможно физически.

* * *

Купать его я решил на парковке у дома, где плитка и сток, а не в ванной, откуда потом полдня вычёсывать шерсть из слива. Размотал шланг, накрутил на уличный кран с подогревом, который Лера ставила ещё до меня и которым, по-моему, ни разу не пользовалась. Вода из него сначала пошла ржавая, потом чистая. Барон подошёл, обнюхал шланг и сел в двух шагах, глядя на него в упор. Уходить не собирался, но и подходить ближе не спешил. Он вчера рыл под вольером и вымазался до брюха, земля на нём высохла местами коркой, и, по-моему, он понимал, чем это кончится.

— Вот так и стой, — сказал я.

Он стоял. Напор сделал еле-еле и пустил воду ему на хребет, узкую и тёплую, и придержал ладонью, чтобы не било. Шерсть у лабрадора набита плотно, вода в неё сразу не идёт, катится сверху и уходит по бокам, так что поливать пришлось долго, пока рыжий не потемнел до бурого и не прилип к рёбрам. Барон переступал лапами, косился на меня снизу и терпел.

Шампуня для собак у нас не было. В магазин ехать было уже поздно, и я взял свой гель для душа, синий, с морским чем-то в названии, который Лера мне купила. Выдавил на ладонь, растёр и пошёл по спине, потом по бокам, потом под грудью, где грязь держалась крепче всего. Лапы он давал по очереди, сам, не дожидаясь просьбы, — создавалось впечатление, что эту процедуру ему в жизни делали не первый раз.

Пена шла грязная, серая, сползала по плитке к решётке и там останавливалась комками. Я мыл и приговаривал, «терпи, мужик, немного осталось», «вот так, хорошо», и он слушал, поводя ухом на мой голос. Голову я трогать не стал, только влажной ладонью по морде, обходя уши. Потом смывал. Смывал долго, до чистой воды под лапами, потому что остатки геля в шерсти обязательно начнут чесаться, и он мне это припомнит ночью, скребясь у кровати.

Отряхивался он, разумеется, на меня. Я знал это заранее и всё равно не успел отойти, и получил в лицо и на футболку всю воду, которую в него залил. Барон посмотрел на меня снизу вверх с явным удовольствием и пошёл к крыльцу, оставляя тёмные следы на плитке. Лёг на солнце, вытянув лапы. Через десять минут от него пахло моим гелем, и на этом, я подозреваю, мужская солидарность между нами закончилась.

Сходил в душ, переоделся. Собачье полотенце повесил сушиться отдельно, чтобы Лера вечером не спрашивала, чьё. И тут понял, что уже двенадцатый час, и старые показания лежат передо мной ровно там, где лежали с утра.

* * *

Лера позвонила в двадцать минут первого. Я как раз обувался.

— Мама отзвонилась. Она в аэропорту, в Воронеже. Уже прошла контроль, хотя вылет только в шесть.

Говорила она быстро, без пауз, тем голосом, которым разбирается с поставщиком на грани срыва сроков, только этот поставщик срывать ничего не собирался, он спокойно прилетит по расписанию.

— Я сама встречу. Рейс проверила, парковку знаю, там на втором уровне, у выхода. Выеду в половине шестого, чтобы точно. Мало ли пробки будут.

— Хорошо.

— Всё нормально, Ген.

— Я понял.

В этом «всё нормально» контроля было больше, чем требовала ситуация, и я это слышал. Разбирать не стал. У неё сегодня и без моего разбора хватало.

— Я вечером буду дома, — сказал я. — К шести.

— Хорошо. — Она выдохнула. — Слушай, а ужин? Мы из аэропорта приедем, я на ногах с утра, мама с дороги, никто ничего готовить не захочет, и что, будем сыр на доске резать?

— Давай я сделаю пюре и котлеты. Домашнее что-нибудь, без затей.

Лера подышала в трубку.

— Вот, — сказала она уже другим голосом, ниже и спокойнее. — Это нормально. Это правильно. Мама одобрит.

— Тогда я по дороге зайду за фаршем.

— Только не бери в лотках, готовый. Там непонятно что накрутили и чего туда насыпали для веса. Ты возьми кусок и попроси прокрутить при тебе, они делают, я всегда так… — Она остановилась. — Господи, я тебя учу мясо покупать. Ты сам всё знаешь, ты у нас по кухне спец. Всё, целую, у меня Маша под дверью топчется.

Гудки. Я остался стоять в прихожей на одной ноге, со вторым ботинком в руке, и почему-то никак не мог его натянуть — язычок загнулся внутрь. Провозился с ним полминуты.

Пюре и котлеты. Через сорок минут я буду сидеть напротив следователя и рассказывать, почему человек, чьё тело я ношу, написал в объяснении «угроз не поступало». Потом заеду за фаршем и попрошу прокрутить при мне.

Барон дошёл со мной до ворот и улёгся в тени под деревом, вылизанный и морской, и машину проводил одними глазами, головы не подняв. Разбаловали мы его.

За городом дорога стояла пустая. Пятница, все или ещё на работе, или уже на дачах. Я держал восемьдесят, обгонять было некого, и на этом свободном асфальте меня и догнала мысль про Гену Петрова. Про того, который жил здесь до меня.

А у него за спиной был морг, вдова с пятилетним пацаном и мужик в кожанке у кладбищенской ограды. «Ты думай, что следакам писать. Думай». И он подумал. И написал, что конфликтов не было. Трусом он не был. Он был один, и сделать мог только это, и сделал. Я бы на его месте… а я не знаю, что бы я на его месте. Я на его месте никогда не был, я вошёл в его тело, когда у него уже всё было решено.

Сейчас я ехал это исправлять. Вычёркивать нельзя, документ есть документ, значит, дополнять. Странная штука — дополнять показания за человека, которого нет, и знать при этом, что он был прав, когда молчал, и что я прав, когда заговорю. Просто времена разные. У него не было за спиной Захарова. У меня, выходит, есть.

Припарковался я за квартал, потому что у самого здания стоять негде, и пошёл пешком, и по дороге ещё раз прогнал в голове старый текст. Слово в слово. Ройтман бы одобрил.

* * *

Кабинет был обычный. Стол, монитор, принтер на тумбочке, стопка папок у стены, окно с решёткой, за которым стоял тополь. На столе лежала папка с надписью на корешке, старая, с пожелтевшим уголком, и год на ней я узнал. Следователь был ровесником, лет сорока, в рубашке без пиджака, стриженный коротко, и посмотрел на меня без интереса и без неприязни: пришёл человек, которого ждали к часу, и пришёл он к часу.

— Геннадий Дмитриевич? Присаживайтесь. Паспорт, пожалуйста.

Интерфейс выдал ровный серый фон, а внутри у него сидело что-то тёплое и усталое, вроде остывшего чая, забытого на краю стола. Работал человек. Много работал, и я у него сегодня был не первый и не последний.

Он открыл папку и вынул лист. Я узнал почерк раньше, чем прочитал хоть слово, и почерк был мой, то есть Гены, и меня это до сих пор царапает.

— Это ваше объяснение. Вы тогда сообщили, что конфликтов ни с кем не имели, угроз в ваш адрес не поступало и оснований подозревать умышленный поджог у вас нет. Подпись ваша?

— Моя. Я это подписывал.

— Есть что дополнить?

— Есть.