[Анализ материала…]

[Анализ завершен]

[Объект: продукты жизнедеятельности гнилохода]

[Материал: переваренный органический остаток, насыщенный раствор солей]

[Вместимость Основы: низкая]

[Проводимость: низкая]

[Особое свойство: удобрение. Внесение в почву многократно ускоряет рост растений]

[Особое свойство: незавершенное преобразование. Состав продолжает менять свойства при длительном контакте с почвой и воздухом]

— Эх… — я вздохнул, и кинул вниз палочку, которой, собственно, перед этим зачерпнул из свободного конца ямы пару капель удобрения. За лесопилку никаких наград не дали, с порохом не получилось, и вообще, всё грустно. Только палочка весело плюхнулась, хоть это радует.

Возможно, стоило провести анализ перед тем, как я взялся варить селитру. Но также стоит понимать, сколько я перед этим не высыпался и тут уже сработал человеческий фактор. Точнее фактор уставшего человека, которому простительно тупить. Ну и конечно, анализ ничегошеньки не сообщил.

Ага, соли есть, это хорошо, я бы подумал, что этими солями среди прочих является сама селитра, бери да вываривай спокойно и ни о чем не жалей. Удобрение? Ну так да, чем селитра не удобрение? Разве что строчка про незавершенное преобразование могла натолкнуть на темные мыслишки, но вот уверен, не натолкнула бы в любом случае, ведь конкретики тут нет никакой. Но и не соврала ни в одном из пунктов, всё расписано и разложено по полочкам.

Палочка на дне тем временем зацепилась за щупальце и растворилась в жижу, а я потянулся за новой пробой. Ну а что? Выспался, на дворе вечер, погода пока холодная, но вполне приятная. Бодрит даже, хоть мысли собираются в кучу потихоньку и в груди разгорается желание построить что-нибудь такое эдакое. Ну и мир изучать снова охота, а то совсем завис с этими своими обещаниями, всё никак их не выполню.

Ладно, пока минутка познания, потом пара часов работы, и надо бы поспать, пора восстанавливать режим сна. Или буду зависим от волосянов, придется облепиться ими и ходить как новогодняя елка по деревне.

Зачерпнуть слизь оказалось задачей нетривиальной. То палочка сгорала раньше, чем доходила до меня, то щупальца погружались в жижу и слизь в чистом виде добыть не получалось, только с примесями. В общем, спустя шесть или семь палочек получилось выудить каплю чистой слизи и буквально за секунду запустить анализ.

[Анализ материала…]

[Анализ завершен]

[Объект: пищеварительный секрет гнилохода]

[Материал: едкий состав на основе летучих соединений азота]

[Вместимость Основы: средняя]

[Проводимость: средняя]

[Особое свойство: растворение. Состав разлагает мертвые органические материалы при контакте]

[Особое свойство: усиление Основой. Насыщение состава Основой многократно ускоряет разъедание и расширяет перечень поддающихся материалов]

[Особое свойство: избирательность. Структуры с собственным течением живой Основы воздействию не подвергаются]

[Предупреждение: одежда, инструмент и прочие неживые материалы избирательностью не защищены]

[Рекомендация: в пищу не употреблять. Никогда]

Строчки анализа я перечитал еще пару раз, без всякой, впрочем, надежды на новые открытия. Разобрано там все по косточкам, а под занавес меня заботливо отговорили дегустировать эту прелесть, спасибо, конечно, это я и без подсказок понял бы.

Что с этой слизью сделаешь? Идея имеется, и даже перспективная, только подступаться к ней пока не с чем. Сперва предстоит налепить и обжечь под нее посуду, а у меня и керамзит не готов, да и вообще дел предостаточно. Тем более штука едкая, да еще и на азоте, такое добро на дороге не валяется и спешки не любит. Нет, ладно, чуть попозже. Проверить задумку надо обязательно, да, с селитрой случился провал, а руки опускать не хочется, вдруг мы дойдем сразу до бездымного пороха, минуя все эти средневековые методы? Вряд ли, само собой, но пробовать все равно придется.

Сидел я себе мирно, размышлял, куда пристроить новый ресурс, а неподалеку мужики вычерпывают из свободной половины ямы гнилоходово хозяйство и сливают драгоценное удобрение по бочкам. Выкидывать такое точно нельзя, Эдвин с рук не спустит. Следы навоза на самых недовольных лицах подсказывают, что одно ведро уже успели пролить, и заметил это лично пострадавший.

Интересно другое, что начнется, когда травник дорвется до этих запасов и присвоит их окончательно. Станет ли комкать их и метать в прохожих, или рука не поднимется переводить такой товар на баловство? Хотя сдается мне, никакой это теперь не товар. Всё уйдет на дело, продавать старик попросту не даст, встанет стеной из корней и, кто знает, может, прихлопнет всех желающих.

За спиной вежливо кашлянули, и, обернувшись, я увидел Корша. Тот постоял немного, присел рядом и тоже уставился в яму с гнилоходом.

— Завораживает, да? — не удержался я.

— В город бы такого, цены бы ему не было, — слегка улыбнулся он.

— Так продадим потом, в чем проблема? Вернее, в аренду сдавать можно, вопрос лишь в доставке, — сразу оживился я, но тот помрачнел.

— Ты не совсем понимаешь, как обстоят дела в столице, — покачал он головой. — Там веками действует налаженная система вывоза отходов, и на ней неплохо зарабатывает один видный род, причем не первое поколение. Заведи такую зверушку в городе, и ее или отравят, или еще что-нибудь придумают.

— А тебе потом расследовать, да? — хмыкнул я.

— А мне потом расследовать… — тяжело вздохнул он. — И вот, кстати, об этом хотел поговорить. Есть у меня некоторые подозрения, что с моими подчиненными что-то не так… — Корш собрался с мыслями. — Не буду вдаваться в подробности, просто попрошу тебя об оплате.

— За проект? Это пожалуйста! — обрадовался я. — Сколько хочешь? Такой чертеж дешево стоить не может, так что…

— Не деньгами, — перебил меня Корш.

— Руну нанести? Куда хочешь? Могу на ботинки гидрофоб начертить, хотя они у тебя и так шикарные. Не продаешь, кстати?

— Рей, — снова перебил он. — Мне нужна бумага, причем непростая. Я видел такую в шатре у командующего, нечто подобное потребуется для составления документов. Сможешь?

— А документы… Они куда пойдут? Высоко? — уточнил я, между делом припомнив, что лист там был обыкновенный, всю изюминку ему давали старостины чернила и наш воск. Повторить труда не составит.

— На самый верх, Рей. Если я правильно просчитал ситуацию, то они должны забраться как можно выше, — негромко ответил он.

— Так это целая экспедиция тогда… — протянул я. Расценки, чего уж там, по совести, сам же минуту назад распинался, что такой чертеж дорогого стоит. Вот и плати теперь, Рей. — Если всё настолько серьезно, то давай сделаем особую бумагу, добудем особые чернила и посмотрим, что из этого получится?

— То есть ты точно не уверен, что что-то выйдет? — приподнял бровь Корш.

— Я и про лесопилку ничего не знал, но вышло же, — развел я руками. — Всё, значит, утром выдвигаемся. Может, наконец, доберусь до лукового дерева… И старосту попросить, пусть кого-то с нами отправит. Вельта или Кейна, или вовсе кого попроще. Больда надо… И Тележке ходунки какие-нибудь сообразить, чтоб не тащить ее всю дорогу на себе. — мысли снова полетели ворохом и осадить я себя попросту не смог.

— Зачем ходунки? — удивился Корш. — Мы же сейчас про твою свинью говорим, верно?

— Ну так если ты про свинью в курсе, то должен знать, что у нее отнялись задние ноги. — вздохнул я, все-таки жалко животинку, — Осы покусали, и всё, с тех пор не ходит. А оставлять ее тут… Не знаю, грузоподъемность у нее неплохая, да и прогулки полезны для здоровья.

— Рей, не хочу тебя расстраивать, но твоя свинья, судя по всему, разбирается в людях значительно лучше, чем ты в свиньях. — усмехнулся дознаватель, — Ты только отвернешься, а она как ни в чем не бывало топает куда-нибудь на всех своих четырех.

— Но это же свинство! — возмутился я. — Хотя… В целом-то всё справедливо.

В общем, порешили, что выдвигаемся завтра с утра, и Корш, не теряя времени, зашагал к старосте, договариваться о сопровождении, ну а я задержался у ямы, переваривать услышанное, благо главный по этой части плескался прямо подо мной. Солнце еще не село, но до темноты недалеко, и деревня дорабатывает последние светлые часы без всякой скидки на вечер.

Сквозь шум вечной стройки, помимо молота Дагны, пробивается теперь и голос лесопилки, ровный зубастый шорох катится от реки и теряться среди прочих звуков не собирается. Временами он смолкает, у станины возятся и переговариваются работяги, потом рама опять принимается отсчитывать ходы.

Ольд крутится там безвылазно, проверяет каждый узел и назначает ответственных, кому следить за полотнами, а кому за смазкой, слышно плотника, подозреваю, даже на том берегу. Причем возможно даже не нашей речки, а той же Кальвы.

Но что важнее всего, первые доски уже вылезли на свет, и бревна снова встали на вагонетки. Ничего, доведут технологию до ума, можно не сомневаться, а в работе с деревом Ольд разбирается куда лучше моего, и пусть занимается своим делом. Ему этот товар нужен не меньше, чем мне, сам же кричал об этом на всю площадку.

Ну а на участке меня дожидалась под навесом одна известная артистка, и разговор к ней имелся отдельный.

— А вот ты… — я устремил на Тележку самый укоризненный взгляд из своего арсенала. — От тебя такого предательства не ожидал.

— Хрю? — свинка претензий не поняла и на всякий случай оглянулась на Сурика, мол, чего это он. Тот высунулся из шалаша с печаткой в каждой руке и уставился на меня с точно таким же недоумением.

— Слушай, Сурик, тебе домой пора, — перешел я к делам насущным, помня про данное Вивии слово.

— Как это домой? — он вылетел наружу целиком. — Я же только шалаш оборудовал, думал, начну печатки ставить! Вон, две готовые лежат! Хотел сегодня хоть десяток рун нашлепать!

— Завтра нашлепаешь.

— Ну хоть пять! — пошел он на уступки.

— Смотри, Сурик, — я показал ему на ель, за макушкой которой догорал последний рыжий краешек. — Солнце за нее прячется, и ты потихоньку начинаешь собираться. А потом сразу идешь домой, ужинаешь, отдыхаешь и думаешь над новыми идеями, как улучшить наше производство кирпича.

— Но оно уже спряталось! — уличил меня Сурик.

— Вот именно! — развел я руками. — Так что собирайся и шагай. А я пока… — и я перевел взгляд обратно на свинку, и та всеми силами показала, что про нее забыли, а заодно и она сама уже не помнит, о чем тут шел разговор. Сидит, уставилась на реку и только изредка постреливает глазом в мою сторону.

— Ну уж нет, — помотал я головой. — Прямо сейчас встань и иди. А то кормить не буду!

Свинка молча перевалилась на другой бок, и ко мне развернулась исключительно корма, угроза прошла мимо ушей.

— Так ты ее и не кормишь почти, — подметил Сурик, копошась у шалаша с пожитками. — Ей тетушки носят, что сами не доели, тем и сыта. Кстати, а печатки на склад? Или можно домой взять, побаловаться?

— Забирай, они твои. Но и отвечаешь за них теперь ты.

Обе печатки мигом нырнули за пазуху, а сверху парень прихлопнул их ладонью, и дома им, чует мое сердце, расчистят отдельную полочку.

— А ты не отворачивайся, — пригрозил я пальцем свиноте. — Тележка ты, в конце-то концов, или кто? — реакции ноль. — Жмыха дам, если будешь работать как надо…

Закончить мысль мне не дали, Тележка подскочила на все четыре ноги и завиляла кучерявым хвостиком, а в глазках зажглась железная трудовая дисциплина.

— В смысле? — опешил я. — Ты еще и речь понимаешь?

— Так ее мыловарки жмыхом подкармливали, — охотно пояснил Сурик со своего места. — Слово и запомнила.

— Ты еще тут?

— Все-все, ухожу-ухожу! — он вскинул руки и попятился к тропинке, придерживая на ходу драгоценную пазуху.

— Но жмых будет только завтра, он на складе лежит, — предупредил я, и у Тележки немедленно отказали задние ноги, свинка растеклась по земле, и всякому видно, что до склада ей попросту не дожить. — Не, это уже не сработает, — вздохнул я. — Тогда поступим иначе, сегодня соображу тебе тележку, а с утра пойдешь с нами, там его и отработаешь.

Свинка приподняла одно ухо, слова «тележка» в ее словаре не нашлось, но интонация ей понравилась.

Тележка для Тележки дело нужное, только мастерить ее можно и в темноте, у костра, а керамзит меня заждался, он и так незаконно отлеживался до лучших времен. Заготовки Сурик еще днем сложил в горшок и накрыл тряпочкой, чтобы ничего не ссохлось, так они и дожидаются у заряженной ямы для обжига, всем своим видом напоминая о невыполненных обещаниях.

— Иди-ка ты отдыхать, дальше я сам, — забрал я у дежурного по ямам кочергу.

Тот глянул на горшок у моих ног, кивнул и побрел к баракам, спорить даже не подумал. Понятливый у нас народ, ценю.

Отогнал я его не из любви к одиночеству, просто мало ли что пойдет не так. Вдруг порох на самом деле сидит не там, где я его искал, а в бухляке? Шутка, конечно, но все равно лучше перестраховаться.

Дальше всё пошло по задумке, запалил закладку и сел ждать, пока огонь разойдется в полную силу, торопить уголь занятие пустое, особенно если там есть пара кусочков из железного дерева, зато жару потом держит ровно и долго, да и Основу его пламя несет само, даровым довеском. Кстати, уголь из никелированного пока не делаем, зато народ потихоньку начал разбирать главное железное дерево, которое было когда-то сердцем рощи. Оно по объему древесины чуть ли не больше всей рощи, так что хватит надолго. Вопрос как его разбирать, но с этим пока справляются рядовые практики, ведь у дерева есть ветки, их и рубят. А вот ствол… Это уже задачка для пытливого ума, и возможно даже для моего.

Когда снизу поплыло белесое дрожащее марево, я снял с горшка тряпочку, высыпал крохотные комки на угли и раскидал их пошире, чтобы не слиплись между собой.

Затем быстро-быстро, пока не выстудил яму, накрыл ее заранее приготовленным глиняным куполом и положил руки на шершавый бок. Тонкость тут одна, оболочка обязана оплавиться ровно в ту минуту, когда бухляк дотянется до воды и полезет вширь, а опоздаю с рывком, и вместо легкой дроби получу горсть спекшегося мусора. Значит, никаких нежностей, толчок нужен один, зато настоящий. Нащупал пекло по ту сторону глины, примерился, и кааак дал импульс Разрушения, сразу на три единицы.

Бах! Купол тут же разлетелся и во все стороны плеснуло огнем, в темнеющее небо через верхнее отверстие ушел столб пламени, а брови мои сдуло в тот же миг. Ну ладно, примерно похожего я, впрочем, и ожидал, глаза прикрыть успел своевременно, а остальное поправимо, после известковой ямы отросли новые, вырастут и эти.

Искры еще оседали, когда от ворот прибежали двое стражников с копьями.

— Живой? — с разгона поинтересовался передний.

— Работаю! — отозвался я, стараясь звучать пободрее.

Служивые оглядели меня, признали относительно целым и зашагали обратно по своим делам. Привыкает деревня, и это, пожалуй, лучшая похвала моим опытам.

Когда полыхать перестало, я отвалил кочергой купол, сел рядом на землю и долго глядел в постепенно утихающий огонь, прикидывая, как бы стабилизировать процесс, а то с таким размахом на каждую закладку ко мне будет сбегаться караул в полном составе.

Ладно, главное, что среди раскаленных добела углей лежат комочки, подозрительно смахивающие на керамзит. С одной лишь разницей, из пятимиллиметровых они превратились в пятисантиметровые, расперло их знатно.

Всё, пусть теперь лежат, остывают вместе с ямой, а у меня на ночь дела имеются. Вон, тележку надо переделать, придумать крепеж для свиньи, чтобы к завтрашнему походу она была уже достаточно грузоподъемной. Ну и поспать надо, конечно, ведь нам предстоит бежать многие километры и килохорги, в этот раз обязательно надо будет сделать крюк…

Главный двуногий опять не спал, стучал и возился где-то у навеса, и ночь из-за него никак не наступала по-настоящему. Младший волосян сидел на щетке, цедил Основу и ждал, а чтобы время шло быстрее, в который раз перебирал здешние порядки.

Вся суета вокруг пруда, если разобраться, затеяна ради него, это его смотрины, и устроены они по уму. Кормят с провода, это правильно, мох мочат вовремя, тоже правильно. Сон и тот охраняют, приставили отдельного двуногого с водой, тут вообще молодцы.

Одного он не понимает, отчего со свадьбой тянут уже которую ночь. Невеста вон, рядом плещется, а его к ней все не ведут и не ведут. Двуногие существа старательные, но безобразно медленные, и раз дело встало, брать его придется в собственные перепончатые лапы. Стесняться тут нечего, на болоте за ним числились три лужи с корягой, а сверх того отбитая у наглеца кочка, так что невесте, считай, еще повезло.

Спешил он не из пустого нетерпения, а по опыту, от которого у него до сих пор холодеет нутро. Он своими глазами видел, как здоровяка поднесли невесте пустым и как этот горе-жених летел потом через весь берег, теряя мох и остатки достоинства. Позора такого размаха их семья второй раз не переживет, во всяком случае, его половина.

Отсюда два твердых правила на ночь, явиться полным до краев и обязательно с дарами. Ну и главная беда, про которую приходится помнить каждой волосинкой. Схватят слишком сильно руками, и рефлекс сработает сам, вся накопленная Основа одной вспышкой уйдет в небо. К невесте после такого уже не пустят и отправят здоровяка, а значит, любая встреча с двуногим этой ночью грозит не жизни, а свадьбе, что по его меркам куда страшнее.

Стучать у навеса перестали далеко за полночь, и, выждав для верности еще немного, младший аккуратно вынул шип из оплетки. Свечение просело с кабельной яркости до своей, но ее уже набрано под завязку, спина горит как надо. Посидел, послушал, снаружи почти всё смолкло.

Осмотрел внутреннее убранство, мох со щеткой на месте, сосед тоже никуда не делся и куда-либо собираться не думал. Для проверки младший легонько шлепнул его по загривку и в ответ получил ровное сопение. И хорошо, конкурент отпадает сам, без единого усилия с его стороны. Здоровяк, спору нет, крупный, только размер в их деле не главное, главное скорость и напор, а по этой части сосед не соперник.

Дальше он подковырнул лапкой край горшка, поднатужился и с кряхтением приподнял его как раз настолько, чтобы пролезть, но налитое Основой пузо оказалось шире расчетного. Пришлось отступить, подкопать мох и расширить лаз под свои габариты, после чего он вывалился на волю вместе с комком подстилки.

Двуногий, который последние дни подливал воду на мох, нес вахту сидя и с закрытыми глазами, голова его свесилась на грудь, а железная шапка с водой ждала рядом. Такую службу младший одобрил, стеречь чужой сон лучше всего получается именно так.

Недолго думая, он забрался в хозяйские пожитки, и в тряпице у того отыскалось что пожевать. Сушеное, конечно, но мясо, а мясо он уважает в любом виде. Отломил длинный кусочек, сунул в присоску и деловито зачмокал прямо на ходу, оглядывая пост и прикидывая, что тут еще плохо лежит.

Хуже прочего лежала каска, к ней он и подобрался, перевернул и вылил воду в траву, стараясь не булькать. Вещь выходила полезной со всех сторон, накрывает светящуюся спину, а внутрь можно складывать всё, что подвернется, задач-то на ночь предостаточно. Он влез под нее, примостился и прошелся для пробы туда-сюда, со стороны по бережку теперь разгуливала небольшая самоходная каска. Напоследок он выудил из тряпицы еще мяса про запас и зашлепал на разведку.

Участок главного двуногого он обследовал без всякого интереса, скорее для порядка. Ям тут накопано на целую колонию сородичей, одна дышит теплом после дневного огня, из другой несет густым сытным духом, только в ней шевелится громадный жилец, и соваться к такому не стоит, этот сам кого угодно запишет в угощение.

Под ворохом камыша и палок спал главный, привалившись к довольно вкусной на вид свинье, и высвистывали эти двое носами вразнобой. Тут же обнаружилась недоделанная тележка о двух колесах, с ремнями и упряжью. Младший обошел ее кругом, изучил снизу, подергал свисающую петлю. Штука, может, и загадочная, только еды в ней нет, а без еды и ценность у нее нулевая. Свинья приоткрыла на гостя один глаз, поживы при нем не углядела и веко опустила обратно.

У реки и ночью молотила голосистая махина, рама в ней без устали клевала бревно. Большая, этого не отнять, но несъедобная, а значит пустая, и единственная от нее польза в том, что под ее гвалт можно топать не таясь. Младший обшарил штабеля и ближние углы, но добычи не прибавилось, каска тяжелела, а ночь шла своим ходом.

В конце концов он взобрался на удобное бревно передохнуть, а оно, оказывается, короткими рывочками ехало к блестящим полотнам. Торопиться было некуда, и он отдохнул сколько хотел, доехал почти до самого железа и лениво спрыгнул в последний момент, даже не оценив драматизма. Кататься ему уже доводилось, в сетке со мхом, и тот выезд, к слову, понравился меньше.

А вот дежурному у станины впечатлений хватило с избытком. Мужик стоял, тер глаза кулаком и вслух проговаривал увиденное, будто только так оно могло рассосаться.

— Каска на бревне ехала, — бормотал он. — Сидела и ехала, прямо в пилу, а у полотна спрыгнула. С лапками каска, понимаешь, нет?

— Чего ты там бубнишь? — сонно отозвался сменщик из темноты.

— Подмени меня, а? — дежурный попятился от рамы и покосился в сторону напарника с надеждой. — Привиделось что-то, посплю пойду.

— Каска с лапками, значит… — сменщик подошел, потянулся и хлопнул товарища по плечу. — Иди, конечно. Я вон, в первую ночь у пруда когда дежурил, русалку видел, и ничего, обошлось же.

От реки волосян направился вдоль стены к воротам, и сверху, с башни, спускались голоса, двое ночных стражников коротали смену за важной беседой.

— Нет, ты мне растолкуй, — горячился первый. — Ежели служивого при исполнении нечисть по пальцам шлепает, положена ему надбавка или как?

— Или как, — зевнул второй.

— А я считаю, положена! У меня пальцы вторые сутки гудят!

— Вот и не суй их под горшок. Ты Гундару это как докладывать намерен? Так, мол, и так, пострадал на посту от зверя?

— Ну а чего, всё по правде!

— Зверь у нас на довольствии состоит. Выйдет, тебя побило собственное довольствие, за такое не надбавку дают, а наряд.

Первый обиженно умолк, а младший под стеной услышанное запомнил накрепко. Если двуногих начнут хвалить за терпение к шлепкам, шлепать придется перестать, всё удовольствие насмарку. Пока, судя по разговору, не хвалят, и это не может не радовать.

Внутрь он попал по кабельной канаве, та ныряет под стену, а главное, канавы тут светятся сами, и его подсветка читается в них как штатная. Идешь себе по дну, и всякому понятно, что так и задумано. Лучший камуфляж в его жизни, досадно только, что придумал его не он. Минус, впрочем, тоже нашелся, каска о камень звенела и скрежетала, а глушить этот звон здесь было уже нечему, и остаток пути он крался, придерживая край над каждой неровностью.

В деревне стояло тихо, редкие факелы дожевывали свое, и на их фоне он терялся окончательно. Улочками он пробирался не спеша, принюхиваясь к прилавкам и дверям, и вот тут улов пошел богаче. У одного дома на самом пороге лежал сверток, и присоска зачмокала без спросу, содержимое оказалось на удивление сладким. Такое перед невестой выложить не стыдно. Хозяин тем временем хлюпал чем-то в соседнем строении и бурчал оттуда на весь двор.

— … я им что, нанялся? Баню от баранов отмыть не успел, а с утра пораньше опять к этим осам… Ну почему чуть что, сразу я?

Возражений не последовало, и сверток целиком переехал под каску.

Связка сушеной рыбы сыскалась под чьим-то навесом и отправилась следом, букет собирался на загляденье. На задворках он учуял сквозь щель погреба свежее мясо, протиснулся внутрь, повисел под потолком, выбрал кусок по силам и уволок туда же. По дороге он пробовал от каждого дара по чуть-чуть, контроль качества никто не отменял, абы что невесте не понесешь.

Единственный раз стало не по себе, когда из проулка показался поздний двуногий с копьем. Младший осел на землю, поджал лапы, и на улице осталась одна обыкновенная каска, каких у стражи полно. Двуногий прошел мимо, потоптался над находкой, поскреб затылок и побрел дальше, рассудив, видимо, что чужое казенное добро трогать себе дороже. Сердце младшего колотилось под каской, и не за себя, за свадьбу.

Поохотился бы он и еще, ночь позволяла, но место в каске кончилось, и обратная дорога легла все той же канавой, только полз он теперь вдвое медленнее, груза набралось на два сватовства вперед.

У пруда караулила ночная смена, один дремал в обнимку с воротом, второй негромко мурлыкал что-то тягучее. Младший затаился в тени, а музыка ему скорее понравилась, на приличных свадьбах положено, чтобы кто-то пел. Дальше всё прошло красиво, по крайней мере на его вкус. У самой воды он выбрался из-под каски, размотал сверток, разложил дары ровным рядком, сладкое в середину, рыбу веером, и потянул первый гостинец в воду, к ближайшим волоскам.

Те нащупали его почти сразу, плотно обхватили и по-хозяйски повлекли на дно, вместе с рыбой, вместе со сладким. По пруду от края до края прокатилась медленная волна, и младший принял ее за приглашение. Сопротивляться было бы глупо, так что он обвис поудобнее и довольно прикрыл глаза. Хоть у кого-то в деревне дела не откладывают на завтра.

С рассвета над прудом без единой паузы трещали храповики, и катушки толстели одна за другой. Мужики метались от станка к станку, на бегу переругиваясь.

— Запасные неси, запасные! — надрывался кто-то у дальнего ворота. — И Рея будите! Волосянка опять волос километрами гонит!

Стражник, отвечавший за мокрый мох, божился, что за ночь не сомкнул глаз, и выходило до того убедительно, что сомневаться было даже неловко. Потом у кромки нашлась его каска с козинаком на дне, и разбирательство пошло по второму кругу.

— Не смыкал я! — неслось от воды. — Чем хотите поклянусь! А каска что? Каска, может, сама ушла!

Про самоходную каску здесь, что показательно, поверили бы многие, давешние ценители русалок с реки так уж точно.

Посреди этого бедлама из пруда выполз младший, и не светился он теперь вовсе, а отощал так, что лапы переставлял через силу, зато морда у него была самая довольная во всей деревне. Под шумок он доковылял до горшка, поддел край, вскарабкался на щетку и воткнул шип в оплетку. Тепло пошло сразу, первые волоски затлели на загривке, следом стала разгораться и вся спина.

Здоровяк рядом заворочался, разлепил глаз, оглядел потускневшего соседа, ничего не понял и на всякий случай отвесил ему приветственный шлепок. Впервые за все знакомство младший отвечать не стал, сил жалко, да и настроение не то. Слишком уж хорошее.

Уже позже, когда солнце перевалило через стену, мимо прошествовал старик, от которого пахло всеми травами болота разом. Он приподнял горшок за край, глянул на выцветшего младшего, перевел взгляд на пруд, хмыкнул в бороду и удалился, так никому ничего и не объяснив.

Свинья дрыхла возле навеса, подпирая боком штабель кирпича, а в двух шагах от нее стояло произведение инженерного искусства, и вышел я любоваться на него еще затемно, пока никто не мешает.

Небо над лесом едва начало светлеть, от ночного костра остались одни угли, роса легла на все горизонтальное, включая свинью, и в этой тишине сооружение смотрелось даже внушительнее, чем ночью. Осмотрел его с обоих боков, проверил упряжь на прочность, и душа моя запела. Правда потом перед глазами повисли строчки, и настроение поехало вниз, строчка за строчкой.

[Путь Разрушения III: 100%]

[Дальнейшее продвижение по Пути Разрушения на третьей ступени невозможно]

[Путь Созидания III: 100%]

[Дальнейшее продвижение по Пути Созидания на третьей ступени невозможно]

[Условие пересечения первого порога по Пути Разрушения: выполнено]

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: не выполнено]

Сволочь, конечно, эта собака по имени система, могла бы хоть покраснеть ради приличия, а не тыкать мне в нос одинаковыми строчками уже которую неделю подряд. Объяснила бы хоть, что ей надо! Мне откуда знать, каким образом созидатели в этом мире преодолевают рубеж. Может, надо просто уйти в затворники и слепить в одиночку тысячу кирпичей, а не вот это вот всё, ходить и выдумывать.

Ладно, лесопилку я даже готов себе не засчитывать, там ведь не одна моя работа, там и Ольд с его чутьем на дерево, Корш с его шикарными чертежами и колесо, которое крутит река, а не я. Система, может, сидит и рассуждает, что мастер только придумывал да раздавал указания, а за такое медалей не выдают. Обидно, конечно, но спорить можно.

Но фаркоп на свинью — вот это уже, извините, за гранью возможного и невозможного! Никто в этом мире до подобного не додумался, ни один каретник в столице, а я взял и додумался, причем за одну ночь, из чужого хомута и приватизированной тачки. Где благодарность? Где хотя бы жалкий процентик? Сказал бы в рифму, но не буду, так как Караганды тут не наблюдается.

Я даже не пожалел единички и запустил анализ, вдруг вселенная просто не разглядела шедевр в темноте.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: повозка двухколесная, переоборудованная. Конструкция завершена]

[Материалы: дерево, сыромятная кожа, железо]

[Вместимость Основы: крайне низкая]

[Руны: отсутствуют]

[Соединительный узел: разъемный. Целостность узла удовлетворительная]

[Особых свойств не выявлено]

[Рекомендация: не превышать разумную нагрузку на ручки]

Спасибо, утешила, особых свойств у нас, стало быть, не выявлено. А то, что тягловая единица цепляется и отцепляется сама, никого не утруждая, это, надо понимать, будничное дело. И рекомендация хороша, не превышать разумную нагрузку, а где у нее граница, решай, хозяин, сам. Удобно устроились.

Раз уж дошло до перечисления обид, стоит хотя бы описать, из-за чего я так завелся.

Начиналось все с обыкновенной двухколесной тележки, которую катают за две длинные ручки на чистой человеческой тяге. Где я ее взял, история умалчивает, а если Коршу вдруг поступит заявление, то я к нему готов. На месте, откуда тачка уехала, осталось лежать несколько серебряков, и в такой цене за подержанный инвентарь любой суд усмотрит скорее подарок, чем убыток. Так что до заявления, надеюсь, не дойдет.

Остальные запчасти пришлось добывать по линии коррупции, и тут мне повезло, здешний интендант на редкость договороспособный. Армия после знакомства с местной живностью обзавелась целой горой лишнего и поврежденного имущества, списывать его страшно, чинить некому, а тут прихожу я с монеткой. За сущие медяки мне отгрузили обрывки кожаных ремней, горсть железа на застежки и один хомут, слегка обглоданный гнилоходом с левого бока.

Правда, размером он пришелся скорее лошади, с нее его, собственно, и снимали, так что дорабатывать вышло долго. Тут обрезал, там ушил, вбил пару гвоздиков, а после еще и распарил кожу, чтобы легла куда надо. Возни на полночи, зато итоговый вариант меня более чем устроил.

Конструкция получилась простая, а объяснять ее приходится с двух концов. Начну, пожалуй, со свиньи. На саму свинку ремнями крепится фаркоп, деревянная выточенная шишка сантиметров десяти длиной, может чуть меньше, и торчит она у нее прямо из спины, если так можно выразиться. Всё, на этом подготовка ходовой части завершена, дальше зверушка живет своей жизнью и никакого неудобства не испытывает.

А вот тачку я перебрал основательно. Задние колеса чуть сместил назад, чтобы основная масса ложилась на ручки, а к ним приделал сам хомут, и здесь начинается самое красивое. Нижние концы деревянной подковы упираются в землю и работают ножками, повозка стоит ровно и никуда не заваливается, а вверху, точно посередине, выскоблено углубление под фаркоп.

Первый в этом мире полноценный прицеп, и говорю я это без всякой ложной скромности. Из минусов разве что отсутствие защелки, шишку я выточил больше по старой памяти, но села она в гнездо идеально, почти не люфтит и позволяет свинке подворачивать корпусом для рулежки.

Если коротко, пользоваться таким транспортом одно удовольствие. Свинка впрягается и выпрягается без всякой помощи человека, то есть меня. Упряжь ей велика, внутри она ни за что не задевает, а чтобы пристегнуться, достаточно подлезть снизу, желательно задом, и встать в нужном месте. Дальше фаркоп сам входит в углубление, и свинка спокойно ковыляет куда сказано, а сзади поскрипывает колесами груз. Чтобы освободиться от ноши, ей надо просто прилечь, шишка выходит из гнезда, и наша героиня отползает в сторону заниматься своими делами.

И вот за это все, за красоту решения и за первый в истории разъемный сцепной узел, мне не дали четвертую ступень. Несправедливость вопиющая, и обжаловать ее некому.

— Ну а что тебе еще надо-то? — полюбопытствовал я у светлеющего неба.

Ответа сверху не последовало, зато со стороны пруда, из-под горшка, донеслось короткое квеканье.

— Тебе-то я знаю, что надо, — махнул я рукой в ту сторону. — Подзарядиться.

На этом философия закончилась, настало время практики, то есть впрягания. Пошло оно, разумеется, совсем не по плану.

Началось с того, что Тележка отказалась просыпаться, потом долго не желала вставать, а поднявшись, поглядела на стоящий напротив агрегат и попыталась уйти обратно под навес с самым занятым видом. Пришлось идти на подкуп. Горсть жмыха я высыпал прямо под упряжью, чтобы она подлезла куда надо и встала как надо, и вот тут выяснилось, что план мой имеет один изъян.

Свинка подползла, всё правильно, а дальше мордой быстренько смела угощение и замерла на том же месте, только задом наперед. Фаркоп сел в гнездо, и на выходе получился прицеп с задним приводом. Управлять таким тоже можно, кто спорит, только не особо удобно, ведь тягловая единица смотрит в одну сторону, едет в другую, а обзор ей загораживает собственная поклажа.

— Так, отставить, — я взялся за хомут. — Разворачиваемся.

Поворачиваться она не пожелала ни в какую, и пришлось отстегивать, разворачивать вручную, показывать, как надо, и цеплять заново, а без жмыха энтузиазма в глазах не наблюдалось ни капли. Смотрела она куда-то мимо меня, в район реки, и по морде выходило, что мы едва знакомы.

На третьей попытке дело пошло, и как раз к этому времени со стороны деревни подошел Корш.

Постоял, помолчал, неторопливо обогнул повозку, и вышло это у него куда солиднее моего, руки за спину, шаг мерный. Особенно ему понравилось, как прицеп паркуется, он опустился на корточки и пощупал упирающиеся в землю концы подковы.

— Ножки, — одобрил он. — Сама встала, сама отошла, а телега стоит. Толково.

— А то, — скромно согласился я. — Всё по науке.

— Развесовку бы проверить, — Корш выпрямился и стряхнул с ладоней сор. — Ты колеса слишком отогнал назад, нагрузка на ручки пойдет существенная. Либо смотри, выдержит ли свинья вес, либо делай ручки потолще, и то и другое просто.

Вот за что я его ценю, так это за подобные штуки. Полминуты осмотра, и сразу в самое слабое место. Я ведь и сам про эти ручки думал ночью, но думал лениво, в духе «ай, разберемся по дороге».

— Разберемся по дороге, — поделился я итогом раздумий.

— Разберешься, — согласился он. — Ну что, все готовы, ждут у северных ворот. Пора двигаться.

— Я в целом тоже готов, — пожал я плечами. — Сейчас инструмент по пути закину и…

— Весь инструмент уже с собой, об этом не беспокойся. Я всё подготовил.

— Прямо всё? — усмехнулся я.

— Прямо всё. — даже не мигнув кивнул он.

— А насчет…

— Насчет оплаты тоже, — опередил он.

Честно говоря, спросить я хотел про топоры, хватит ли на всех, и уже начал догадываться, что в эту очередь мне вставать поздно, товарищ действительно продумал все на сто шагов вперед. Только последнее слово в его ответе никак не сходилось у меня с остальными.

— По поводу оплаты не понял, — притормозил я. — Какой еще оплаты?

— За всякую работу надо платить, — Корш явно не видел, что тут объяснять. — Я оплатил этот поход полностью.

— Так, погоди, — я окончательно растерялся. — Это же я тебе должен. Бумагу в обмен на чертежи и руководство постройкой лесопилки. Особая бумага стоит куда больше.

— Я работал под чужой личиной, — он смотрел на меня спокойно и слегка снисходительно, будто разъяснял ребенку устройство ложки. — Заработанные средства забирать себе неправильно, жалованье мне и так идет. Но до конца дела я могу распоряжаться ими по своему усмотрению. Для королевства будет лучше, если у меня появится особая бумага и особые чернила.

Я открыл рот, закрыл и решил не спорить. Человек днями напролет лепил блоки за деньги, ни разу себя не выдал, а теперь на эти же деньги снаряжает собственное расследование. Логика тут железная, просто она не моя.

Обсуждали мы уже на ходу, шагая через деревню к воротам. Свинка топала следом, шуршала колесами и косилась по сторонам, а в прицепе позвякивал мой топорик, лопата, нож и мешочек с нехитрым набором путешественника, состоящий преимущественно из жмыха. Улицы просыпались, у крайних дворов дымили печки, кто-то громко искал по двору сапог и обвинял в пропаже домашних.

Народ наш выезд оценил сразу и по достоинству. Первым отреагировал мужик у забора, он как раз выплескивал воду из таза в канаву, да так и замер на середине замаха. Дальше стало веселее, из-за плетня высунулись сразу три головы, а от колодца донеслось задумчивое.

— Это она его везет или он ее ведет?

— Она везет, — уверенно отозвался кто-то.

— А чего ж он тогда рядом идет?

— Так проверяет, — вмешался третий, и в голосе его прорезалась гордость за родную деревню. — Первый прогон, все проверяют. Мульб говорил, кстати, что он ей платит медью…

Мальчишка лет семи пристроился сбоку и шел с нами почти до самой площади, серьезный, руки за спиной, копировал шаг Корша до последней мелочи. У поворота его перехватила мать, наградила подзатыльником за босые ноги по холоду и утащила домой, а он и оттуда выворачивал шею, лишь бы досмотреть.

— К обеду вся деревня будет знать, — заметил Корш.

— К обеду вся деревня будет требовать себе такую же, — поправил я. — А отсюда вопрос посерьезнее, свиней у нас мало, а коз хватает.

Дознаватель на это ничего не ответил, но по лицу стало понятно, что козы с прицепами в его картину мира укладываются плохо.

— Погоди, ну так мы же не только за бумагой с чернилами, — вспомнил я на полпути. — Нам еще в луковую рощу зайти надо.

— Я старосту предупредил, — Корш даже шага не сбавил. — Он выделил людей, считай, вложился из твоего кармана. С ними мы дойдем до рощи и начнем добычу, а следом с охотником отправимся дальше, к осам.

— И это ты тоже успел…

— Успел.

Что ж, картина ясная, оставалось смириться с тем, что теперь за меня продумывает каждый шаг более компетентная личность. И, если разобраться, я не против.

Давно ведь заметил, насколько сильно путь влияет на решения, причем не только на мои, а на любые, у каждого практика в этом мире свои перекосы.

Кейн слишком легко и быстро соглашается на спор, ну так он и сам быстрый, у него все в жизни делается на одном движении. Эдвин дуб дубом, хотя ему простительно, он с этими дубами общается больше, чем с людьми. Староста либо ходит мумией, либо стоит статуей, и третьего состояния я у него пока не встречал. А у Корша какой-то путь педанта, оттого от его внимания не ускользает ни одна мелочь, будь то кривой шов на блоке или свинья с неправильной развесовкой.

Значит, надо использовать сильные стороны каждого и учитывать слабые, и делать это придется мне. Мои пути такому занятию не помеха.

У ворот уже возвышалась знакомая фигура. Больд стоял довольный до самых ушей, его наконец-то выпустили из дома, а сидеть без дела здоровяк не умеет и не любит. Держался он особняком, подальше от всех и поближе к пчелиной башне, о чем-то ворковал с ее жильцами и время от времени показывал рукой куда-то в лес. Пчелы вышагивали по свежим рядам, и разговорчивый гость их не занимал нисколько.

Стена ее, кстати, пока мы пропадали на лесопилке, выросла еще на пять рядов, и столба внутри уже не разглядеть, хотя гудит он оттуда по-прежнему. Наружная кладка из кирпича за блочной пока не поспевает, но тоже заметно подросла, и вся постройка уже начинает походить на Коршев набросок. Солдаты все так же таскают материал от участка к воротам, цепочка работает без остановки, и чувствую, что счет мне потом выставят некислый. Зато других отвлекать от работы не приходится, что само по себе подарок.

Кейн обнаружился в стороне, и выглядел он так, будто Вивия не дала ему козинаков. Хотя вроде как должна была отсыпать из первой же партии, я отдельно просил, и чего ему теперь жаловаться на жизнь, не понимаю. Сладости отменные, еще и с ягодкой внутри, а уж готовить она умеет.

Ну и толпа мужиков, куда без нее. Собиратели, этих бедолаг отправляют на все подобные вылазки, зато лес они знают и не теряются в нем. Тележки у них имеются, носить есть на чем, инструмента в достатке, от топоров с лопатами до походных котлов, а веревку такой народ мотает на плечо еще дома. С Корша станется, он пока по списку все трижды не проверит, не успокоится.

Появление свинки с прицепом собиратели встретили гробовым молчанием, и длилось оно до тех пор, пока та не остановилась сама где положено, а повозка не встала следом как вкопанная.

— Гляди-ка, — выдохнул кто-то в первом ряду.

— А назад она сдавать умеет? — деловито уточнил другой.

— Умеет, — заверил я. — Правда, пока только вперед задом.

— Это как?

— Долго объяснять. — махнул я рукой, ведь действительно, тут показывать надо.

— Ну и сколько тебя ждать-то? — буркнул Кейн вместо приветствия, разом обрубив всю торжественность момента.

— Зато посмотри, с чем я пришел, — обиделся я и кивнул на свою красавицу.

Кейн оглядел упряжку от пятачка до задних колес и медленно закрыл глаза.

— Всё, выдвигаемся, — объявил он громче. — Я за главного. Приказы выполняем, а не как в прошлый раз.

На этом он развернулся, бодрым шагом дошел до Больда и скинул свой заплечный мешок ему в корзину, а здоровяк даже не заметил, увлеченный переговорами с пчелохоргами. Судя по жестам, он просил натравить на него друзей.

Вышли, и поначалу всё шло на удивление гладко. Ворота остались позади, тропа обогнула армейский лагерь, где солдаты как раз получали утреннюю кашу и провожали нас завистливыми взглядами, а после потянулись кусты и следы больдовой вырубки…

Отошли метров на двести, лагерь уже почти миновали, и тут я обернулся.

Свинка семенила отдельно от прицепа, помахивала хвостиком и дышала утренним воздухом безо всякой поклажи. А повозка стояла у северных ворот, в точности там, где мы стартовали.

— В смысле? — я аж остановился от такой наглости.

— Хрю? — уточнила свинка.

— Прицеп где потеряла?

Она обернулась на тачку, оценила расстояние и одарила меня взглядом, полным вежливого удивления, мол, а разве он не сам должен ехать.

Ясно, расцепку надо усложнять. Кейн на это ничего не произнес, но от его взгляда у меня зачесался затылок. Пришлось возвращаться и цеплять заново, а стоило пройти метров сто, как свинка легла, выползла из-под подковы и продолжила путь налегке.

— Нет, так дело не пойдет, — заключил я.

Снова прицепил, но на этот раз залез в тележку сам. Ну а что? Так мне будет удобнее следить за выполнением работы. Свинка на это недовольно хрюкнула и попыталась повторить фокус, но пары ласковых со стороны Кейна хватило, чтобы она передумала, пригнула голову и послушно зашагала вслед за остальными.

А я продолжил свой путь уже по-царски, в личном транспорте, и хочу сказать, зря я раньше ходил пешком. Мысли немедленно взялись за модернизацию, надо бы подвеску помягче, но не слишком валкую, а то на кочках меня подбрасывает так, что топорик в ногах живет отдельной жизнью. Рессоры можно попробовать из лиственницы, она гнется и не ломается, только с жесткостью придется поэкспериментировать, с наскока тут не угадаешь.

Следом мысль перескочила на управление, которое пока осуществляется криком, а это несерьезно. Вот если слева и справа на ручках установить баночки со жмыхом, да с крышками на веревочках, разговор пойдет другой. Тянешь за правую веревку, крышка приоткрывается, запах пошел, свинья невольно рулит направо. Слева то же самое. Открыл обе, и она удивилась настолько, что остановилась. Ходовые испытания покажут, но идея мне нравится до дрожи.

Можно вообще четыре колеса сделать, силы в свинке хоть отбавляй. Я это понял, когда пытался загнать ее под упряжь насильно, весит она как небольшой валун, а упирается даже лучше него. Так что работает на нее исключительно сила убеждения, применение всех прочих бесполезно. Зверушка все-таки особая, хотя пока ее особенности проявляются только в скверном характере и любви к еде.

— Погоди! Рей! Погодиии!

Процессия к этому времени уже втянулась в лес, и там нас догнал интендант. Несся он со всех ног, размахивая дощечкой над головой, а орал так, что птицы поднимались по всей округе. Колонна остановилась, глаза Кейна закатились настолько глубоко, что их, наверное, можно было увидеть с затылка.

Интендант добежал, согнулся пополам и какое-то время молча боролся с одышкой.

— Посчитал… Один серебряк… семнадцать медяков… — выдавил он наконец.

— Что? — переспросил я.

— Говорю, один серебряк семнадцать медяков, — он выпрямился и предъявил дощечку.

Там теснились аккуратные столбики черточек и циферок, всё посчитано, всё сведено до последнего медяка, и без пояснений в этом хозяйстве не разобрался бы и я.

— Так это же вечером оплачивается, по факту, — прикинул я. — По человеко-дням. Вы же кирпич носите.

— Да при чем тут кирпич! — интендант даже дощечкой махнул. — Это не человеко-дни, это подработка, о которой мы с тобой договаривались. Яму вашу наполняем всеми силами, стараемся. Знаешь, как сложно, когда не хочется, а надо?

— Вспомнил! — я стукнул себя по лбу и полез за кошельком. — Вот, держи. Заслужили.

Отсчитал я всю сумму, монетка к монетке, а интендант не дыша следил за пересчетом.

— Я, может, и не святой, — заметил он, принимая деньги, — но когда дело касается договора, соблюдаю его неукоснительно. Хочешь, покажу, в какое место складывали товар? Там всё ровненько, я лично проверял.

— Не-не-не, не надо, — я поднял обе руки. — Тут поверю на слово. Продолжайте в том же духе. И спасибо за службу.

Тот сразу заулыбался, быстренько пересчитал полученное, коротко поклонился и умчался обратно в лагерь.

Проводив его, я оглянулся и наткнулся на десяток вопросительных взглядов. Пояснений ждали все, кроме Больда, этому плевать на любые деньги мира, он увидел бабочку и шел за ней спокойно, не останавливаясь.

— Гадят они нам в яму, — пояснил я. — За деньги.

— В смысле за деньги? — возмутился кто-то из работяг. — А я почему тогда бесплатно гажу? Тоже хочу заплатно!

— Тебе канализацию построили, — толкнул его в бок товарищ. — Нужник теперь летом вонять не будет, а ты жалуешься. И копать яму раз в два года не надо, и старую закапывать.

— Так а им почему платят, а мне нет? — не сдавался тот.

— Да ты еще спасибо сказать должен! — зашикали на него разом с трех сторон, и обсуждение затихло само собой.

Шли до места еще несколько часов, точнее, шли все остальные, а я ехал в относительном комфорте, покачивался на ухабах и думал о дальнейшем развитии транспортной отрасли.

Личному транспорту не помешала бы, к примеру, крыша, а лучше сразу тент на дугах, чтоб в дождь не мокнуть и в жару не печься. На зиму вместо колес можно поставить полозья, и вот где открываются горизонты, снега наметет, а сани по накатанной идут легче телеги, свинке только проще будет. Правда, останавливаться она умеет разве что всем корпусом, и на спуске такой экипаж превратится в снаряд, значит нужен тормоз, хотя бы простейший, рычагом на колодку.

Добрались спокойным ходом и без приключений, тропу нам протаптывал шагавший впереди Больд, и справлялся он добротно. Миновали шиполистовую рощу, которую собиратели, не сговариваясь, обошли по дуге, следом начались незнакомые мне пока места, а под конец склон повел вниз, и в низине показались верхушки лукового дерева.

Признаться, я рисовал себе обычный лук, просто больших размеров, но эти деревья на лук не похожи вовсе. Скорее уж бамбук-переросток, или какие-нибудь баобабы, что-то среднее между тем и тем.

Стоит роща плотно, чуть ли не впритирку, стволы толстенные, метра по два в диаметре, плюс-минус, и почти без кривизны. Редкие ветки начинаются метрах в трех от земли, зато на них висят мясистые листья, вот они-то на лук и смахивают, кстати. А вся земля между деревьями завалена шпоном, пласты лежат внахлест, хоть лопатой греби.

Запах тоже соответствующий, ударило в нос еще на подходе, и защипало глаза. Вон, даже Кейн слезу пустил, хотя в свое время торжественно клялся к этим деревьям близко не подходить. Слово, надо отдать должное, охотник держит и страдает издали.

Больд проникся не меньше нашего, потянул носом, чихнул так, что с крайнего дерева съехала пара пластов, и с оскорбленным сопением ушел пережидать на дальний пригорок.

Корш же осмотрелся и молча занял место повыше, так, чтобы ветер дул от него к роще, а не наоборот. Разделять общую участь дознаватель не собирался.

Несмотря на едкий дух, я подъехал ближе, вернее, подвезла меня Тележка, я лишь не мешал. На полпути свинка зажмурилась и дальше шла на ощупь, остановилась, только когда уперлась пятаком в ствол, и без раздумий принялась слизывать сок. Причем морщится ведь, уши и те подрагивают, но продолжает, видимо, есть в этом угощении что-то стоящее. Я выбрался из прицепа, утирая слезы рукавом, и, чувствую, конца этому занятию не предвидится.

Составить свинке компанию я все же не рискнул, у нее свои вкусовые предпочтения, а вот кусок шпона с земли поднял и оценил состояние. Экземпляр попался лежалый, с дырочками от жуков и проросшим кое-где мхом, но для лукового дерева это в порядке вещей, оно и сбрасывает слои вместе со всеми квартирантами. Поперек волокон находка сломалась без усилия, зато вдоль удивила, трещать отказывалась, а выпрямлялась обратно, будто ее и не трогали. Сухая лучина, которой меня когда-то снабдил Эдвин, заметно более хрупкая, а свежий, получается, куда живучее.

— Ну чего стоите-то? — окликнул я мужиков, а те, оказывается, предпочли плакать на безопасном расстоянии.

— Так а чего с ним делать-то, с луком этим? — подал голос один из собирателей. — Его подбирают обычно, да и то не в роще, а там, где он поодиночке растет.

— Ага, его же помногу и не надо никому, — поддакнул сосед.

— Теперь надо, — возразил я. — Давайте рубить.

— Во, бери топор, попробуй, покажи, как надо. А то мы-то не умеем же, — нашелся в толпе хитрец и даже принес мне довольно крупный топор.

Отчего бы и не показать? Отогнал я Тележку от греха подальше, примерился и, вложив в удар половинку единички, вбил лезвие в ближайшую луковицу.

Крак! Топор провалился в мякоть по самый обух, во все стороны брызнул сок, и зрение я потерял тут же, зажмурился и согнулся пополам. Когда мне принесли воды и дали умыться, я кое-как разлепил глаза и обнаружил, что дереву на мою щекотку, по большому счету, наплевать. Инструмент как сидел, так и сидит, трещин никаких, а древесина сопротивляться и не подумала, рыхлая она, все в ней вязнет.

— Ага, вот так, значит… — почесал я затылок.

— Такие дела, — крякнул мужик рядом. — Ну что, соберем, что внизу лежит, и поехали?

— Не, надо больше, целые стволы, — мотнул я головой. — Наша дорога потянется аж до железной рощи, и оттуда еще дальше.

Словом, решили пробовать еще, обмотались мокрым тряпьем, благо неподалеку сыскался ручей, в нем и вымачивали. Само дерево перед рубкой тоже окатили холодной водой, без этого к нему вообще не подступиться. Пошла работа, о которой вспоминать не хочется, слезы лились не переставая, а кожа горела даже под обмотками. Топоры вдобавок впивались намертво, и доставать их было сложнее, чем вбивать, так что за пару часов мы не свалили ни одного дерева, хотя всей толпой облепили один и тот же ствол.

Сидела теперь наша бригада поодаль, с закрытыми глазами, и терпеливо ждала, когда перестанет жечь. Все вокруг раскисло от бесконечных умываний, а провонявшие соком руки вытирать уже без толку. Каждый замах — это новые брызги, и все мы давно с головы до ног в этой дряни. И только с пригорка доносилось мирное сопение, у Больда законный выходной.

— Рей, а может, ну его, а? — предложил кто-то из собирателей, не открывая глаз. — На повозках как-то ездили, и нормально всё было.

— Такими темпами первое дерево ляжет завтра к вечеру, — подытожил Корш со своего сухого места.

— Надо… — вздохнул я.

Единичку на анализ я потратил еще после первого удара и с тех пор гонял его строчки по кругу, вдруг где-то между ними спряталась подсказка.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: Взрослое луковое дерево]

[Материал: слоистая древесина низкой плотности. Ствол образован замкнутыми кольцами, жесткие связи между ними отсутствуют]

[Прочность древесины: низкая]

[Вместимость Основы: низкая]

[Особое свойство: расслоение. Между слоями расположена прослойка полужидкого сока, препятствующая срастанию]

[Особое свойство: состав сока. Содержит обширный набор питательных и укрепляющих веществ]

[Токсичность: летучая часть сока обладает сильным раздражающим действием. Опасности для жизни не представляет]

[Рекомендация: работы производить с наветренной стороны]

Рекомендацию, к слову, у нас соблюдает один Корш, а додумался он до нее своим умом.

— Еще и сок полезный… — пробормотал я, поднялся и проморгался. А ведь никто же не заставляет рубить целое дерево, верно? Вместо топора я достал из прицепа обычный нож, а мужики как раз начали открывать глаза, и потому все смогли увидеть, насколько это всё, оказывается, просто. Без усиления Основой я провел полосу вокруг ствола, добавил вертикальный рез, и… и целый слой попросту отошел, без брызг и страданий. Отвалился наружу, скручивай в рулон да грузи.

— Ну… — посмотрел я сперва на ствол, потом на мужиков. — Как-то так.

Вокруг свежего ствола я прошел с ножом наперевес и провел неглубокую прорезь у самых корней, а двое приставленных ко мне работяг стояли наготове с ведрами. Конвейер к этому времени можно считать налаженным, соседние деревья облепили еще две бригады, и добыча идет без остановок.

Но выяснилось, что не всё здесь так просто, как обещал мой первый слой. Горизонтальный рез понятно где вести, внизу, а вот вертикальный до верха не доведешь, тут бы до первых веток дотянуться, высота там метра три. Да и выше веток древесина не заканчивается, не для красоты же она там растет.

Так что добытое у нас теперь делится на классы. То, что снято с голого ствола, без сучков и идеально ровное, идет первым классом. Ближе к корням и веткам структура волнистая, лист ведет вкось, это класс второй. Третий же добывается в самих ветвях, там обрезки выходят коротенькими. Ничего страшного, хозяйство у нас большое, пристроим даже мелочь.

Первый надрез тогда дался мне легко и невысоко, а дальше лист сам разошелся по волокнам чуть ли не до веток. Загвоздка лишь в том, что волокна иногда уходят в сторону, и рез приходится не тянуть, а вести, забравшись повыше. Пришлось спешно сколачивать лесенки из жердей. Не знаю почему и откуда, но Корш будто предвидел и это, в его поклаже нашлись гвозди и моток веревки, так что вскоре у каждой бригады появилось по собственной лесенке.

Сам процесс отработан до мелочей, и в целом все теперь работают примерно одинаково. Подходим к свежему дереву, я обхожу его кругом с ножом, прорезая кольцо у земли, дальше наверх по лесенке, у первой ветки еще один горизонтальный рез, а следом лезу выше и веду лезвие по вертикали, докуда дотягиваюсь.

Ну и снимаю слой, сок при этом брызжет, но совсем не так, как при ударах топором, терпимо. Страшно представить, что творилось бы, реши мы это добро пилить. Нет, дело пошло бы быстрее, только и нас стоит пожалеть, зубья вырывают из древесины стружку, а из этой прихватят еще и сок, и всё это полетело бы нам в лицо. Дрянь эта и так летит, просто не в таких количествах, и всё равно смотреть приходится глазами по очереди, по-другому здесь никак.

Очередной лист отошел от ствола целиком, и двое специально обученных мужиков подхватили его на лету, обдали водой и, свернув, уложили к остальным, а после сгребли пустые ведра и потрусили к ручью за новой порцией. Остальные помощники тем временем взялись за скребки. Их настрогали здесь же, из пластинок всё того же лукового дерева, выгнули дугой, и получился инструмент, которым сок с оголенного ствола сгоняется в пару движений.

По консистенции сок этот вроде слизи, липнет ко всему подряд, а уж воняет так, что глаза начинают слезиться сами по себе. Но если на кожу не попадает, то жить еще можно. Девать его куда-то надо обязательно, а то пока слизь не смахнешь, следующий слой не снимешь.

Собственно, выливать ее себе под ноги, чтобы потом поскользнуться, удовольствие ниже среднего, дышать же этим добром весь день и подавно. Она и так растекается, и этого уже хватает, чтобы жизнь казалась не такой веселой, как раньше. Так что всё собранное отправляется по ведрам и бочкам, которые Корш зачем-то тоже велел прихватить. С одного слоя выходит на первый взгляд немного, но с трех бригад набирается прилично.

А вообще бочка это уже диагноз, деревня привыкла, что у меня в хозяйстве не пропадает ничего, и собирает даже то, что по-хорошему лучше бы отнести куда-нибудь подальше и там забыть.

Еще заметил, что на бочке и на ведрах откуда-то появились крышки. Решил, что от мусора, и даже похвалил изготовителя, а тот вытер руки о траву и ткнул пальцем мне за спину.

— От какого мусора? Ты вон посмотри.

Перевел взгляд, а там уделавшаяся в соке с головы до хвоста Тележка тычет пятачком в каждую щель и упорно пытается добраться до содержимого. В общем, ее теперь либо оттягивать за задние ноги, либо закрывать от нее всё крышками, чтобы животное так не дурело с этой прикормки.

Последним пунктом перед каждым новым заходом ствол обливают холодной водой, после этого рядом с ним получается даже дышать. Через раз и с зажмуренными глазами, но дыханием это уже назвать можно. Дальше новый горизонтальный срез, вертикальный, и пошло-поехало.

Обчистил я таким порядком пару деревьев, но раздевать их догола мы все же не стали. Чем глубже, тем слои светлее и мягче, и когда лезвие заскользило в древесине безо всякого усилия, я объявил отбой. Губить рощу глупо, деревья нарастят новое, а мы снова снимем, и получается у нас возобновляемый источник ресурсов, даже высаживать ничего не надо. Красота, а не дерево.

— Ты всё закончил? — напомнил о себе Корш, уже, наверное, в пятый раз, и покосился на солнце. — Нам выдвигаться пора, причем давно. Если побежим достаточно быстро, сегодня успеем добыть бумагу.

— И это еще при условии, что она там есть, — выставил я палец.

— В каком смысле «если»? — Корш едва не поперхнулся и глаз его при этом заметно дернулся, — Мы же именно за бумагой туда и идем.

— Ну, не «именно», а «предположительно», — поправил я, и глаз у него дернулся снова, но ничего матерного так и не прозвучало. Сразу видно выучку и интеллигенцию.

— Да есть там бумага, есть, — успокоил я его, вроде бы даже пытаясь приободрить, но теперь дернулись оба глаза.

Нет, ну ведь обычно осы строят себе ульи из бумаги, это правда. С одним крохотным допущением, что осы эти совершенно обычные и живут немного в другом мире, но факт остается фактом, бумага в их гнездах вполне имеется.

А эти осы чем лучше? Ну и что, что гора у них была каменная, где-нибудь в сердцевине они наверняка устроили себе домашний уют, имеют право. Должны же были… наверное. В любом случае идем мы не только за бумагой, главное ведь чернила.

Сходил к ручью, умылся, чтобы разить не на всю округу, и вернулся к обсуждению плана пробежки. Обсуждать оказалось почти нечего, карту все знают и все видели, Корш держит ее в голове до последней тропки, а у Кейна она там лежит, подозреваю, с самого детства. Дознаватель собирал котомку, сложил в нее несколько пузырьков и небольшой моток тонкой веревки, а Кейн вытащил свою сумку из корзины Больда. Сам здоровяк дрых на дальнем пригорке и расставаться со своим выходным не собирался, храп долетал даже сюда.

— Думаю, всем очевидно, что Больда мы оставляем, — сразу заявил дознаватель.

— А как же… — поднял я руку, но быстро опустил. Действительно, пробежка в компании Больда занятие не для слабонервных, медведей в лесу и так мало, а если мимо кого-нибудь из них пронесется Больд, то лекарство от инфаркта мы придумать пока не успели.

— Ты его сначала разбуди, а потом думай, брать или не брать, — хохотнул Кейн. — Но в целом согласен, идем втроем.

— Сначала к гнезду, налегке, — Корш затянул котомку.

— Тоже согласен, если осы никуда не ушли, так будет проще отступить. — кивнул Кейн, — Потом за чернильной травой, она почти по пути обратно. Ты всё собрал?

— Мое добро в тележке, — кивнул я. — А свинку, думаю, лучше не брать.

— Ну почему же не брать, — прищурился Кейн. — Я видел, здорово ты с ней управляешься.

— Правда же? — раздулся я от гордости.

— Она вообще тебя не слушает. Ты с ней ни разу не управляешься, — отметили Корш с Кейном едва ли не хором, и, судя по серьезным лицам, никто из них не шутил.

Что ж, остается только признать, мое домашнее животное делает исключительно то, что захочет само, а не то, что от него требуется. Но тащить ее к осиному гнезду и показывать, от чего мы ее в свое время спасли, это считай нанести животине психологическую травму.

Может, я и не силен в воспитании, но свои функции она выполняет. Да и чего я, собственно, хочу, это же свинья! Возможно, она мою речь и не понимает вовсе, и тогда всё, что она уже делает — это чудеса дрессировки, а я всё делаю правильно. Если же совсем зазнается, свожу ее на экскурсию к Торбу, выйдет проще и доходчивее любых лекций. Не стоит забывать и того, что без прицепа пользы от нее немного, я бы, может, и усидел на фаркопе, но без должного комфорта, да и темп наш ей не потянуть.

Кейн же, поглядывая на Корша, всерьез примеряет ту же мысль к самому дознавателю. Мой темп он видел, и даже если я считаю себя самым быстрым строителем на всем диком севере, соглашаться со мной охотник не обязан. Глядишь, Корш будет помедленнее нас обоих, и подстраиваться под него придется нам двоим.

Собирателей мы оставили на хозяйстве, конвейер без нас не встанет, а за старшего сошел храпящий Больд, и никого из мужиков такое начальство, по-моему, не смущает.

— А я вот еще уточнить хотел, — не выдержал Кейн, когда вещи были собраны и мы выстроились на воображаемой стартовой линии. — Столичные дознаватели, они как вообще работают? Просто говорят страже, кого ловить, и те уже загоняют? Или могут и сами пробежаться за преступником?

Корш посмотрел на него так, что неловко стало даже мне, вздохнул и помотал головой.

— Сейчас увидишь, кто у нас в столице ловит преступников, — обронил он и сорвался с места.

Ну а я понял, что подстраиваться под самого медленного придется-таки двоим, вот только самым медленным вполне могу оказаться я. Ударил Основой в ноги и бросился следом, а спустя пару секунд меня обогнал Кейн, всем своим видом показывая, что он и не бежит вовсе, а отдыхает, а понадобится, побежит и на руках, и вряд ли медленнее. Впрочем, может, и не показывая, не исключено, что так оно и есть.

Чего я не ожидал, так это того, что слова дознавателя зацепят нашего охотника и тот прямо на дистанции устроит испытания. Кейн промчался мимо меня, играючи обошел Корша, но Корш сдаваться не пожелал, поднажал и начал его доставать, на что охотник хмыкнул и наддал еще, перемахнув по пути овраг, тогда как дознаватель с ходу прикинул траекторию повыгоднее и срезал, свернув вбок.

— Вы что творите, сволочи⁈ — крикнул я им в спины, но меня уже никто не слышал, и пришлось нестись со всех ног, вышибая всю Основу в ноги, взрывая землю и, как мне временами чудилось, снося деревья. Чудилось, конечно, но врезался я в них ощутимо.

Не свалиться и не сдохнуть по дороге помогали только наблюдения. У Кейна своя специфика работы с Основой, двигается он короткими стремительными перебежками, каждая со скоростью стрелы, не бухляковой, конечно, обычной. Со стороны они сливаются в единое движение, но если присмотреться, их можно отделить друг от друга.

Дознаватель же бежит как метроном. След Основы за ним остается жирный, настолько чисто, как у Кейна, у него не выходит, зато скорость не меняется ни на хорга в час. Несется себе вперед по самой выгодной из всех возможных траекторий, и попробуй такого умотай. Описывать, как бегу я, не стану. Я бегу как паникующий осел от волчьей стаи, но отстаю, на минуточку, не сильно. Правда, Кейн пару раз возвращался и проверял, всё ли со мной в порядке, разве что пульс не щупал, после чего убегал соревноваться дальше. Но неслись мы при этом не в пример быстрее прошлого раза и до руин добрались задолго до темноты.

Финишировал я эффектно, продрался сквозь колючие кусты, вылетел на место и упал, хватая ртом воздух, а когда поднял взгляд, обнаружил, что Кейн с Коршем уже сидят на камушках, кушают солонину и попивают водичку.

— Нельзя так резко останавливаться, я же тебя учил, — Кейн покачал пальцем у меня перед носом. — Пройдись, осмотрись.

— А что… осы? — выдавил я между двумя попытками глотнуть воздуха.

— Так нет их, мы уже всё рассмотрели, — отозвался Корш и указал на груду камней, отколовшихся когда-то от скалы. — Насколько понимаю, гнездо у них располагалось где-то под этим.

Гора тогда, к слову, сложилась не полностью, легла та ее часть, где осы наковыряли себе этажей. Лишь спустя время, когда грудь перестала ходить ходуном, я стал замечать, насколько преобразились эти края после нашего вмешательства. То из ветвей донесется птичья трель, то в кустах зашуршит кто-то мелкий, жизнь потихоньку возвращается.

И чего эти дураки Жилы гнали зверье на юг, когда тут так хорошо? А может, они просто полосатых испугались? Осы от Основы изолированы, а Жилы, судя по отсутствию глаз, Основой как раз и видят. Вот и выходит, что соседство им тут досталось опасное и вдобавок невидимое. Ладно, мысли эти я бросил недодуманными, добрел до ручья, напился, чуть в нем не утонув, уж больно хотелось выпить его целиком, и отправился осматривать руины. В прошлый раз было слегка не до того, мы тогда как бы немножко выживали, всякое бывает.

Хожу теперь по этим завалам, и ничего, кроме камней, не вижу. Ну ладно, местами проглядывает земля со мхом, кое-где чернеют дыры между глыбами, а в остальном одни валуны, куда ни глянь. Своротил один, а под ним, кто бы мог подумать, лежал еще камень, восхитительно.

— Раньше люди и на камнях как-то справлялись, — утешил я Корша, который все так же жевал солонину. — Справишься и ты. Древняя писменность, она же надежнее, высеченное в камне не смоешь водой.

Он никак на это не отреагировал, и спасибо на этом. А то по взгляду кажется, что наш дознаватель уже во всю пытается вспомнить вообще все статьи и думает какую бы мне можно пришить.

Шутки шутками, однако структуру я вижу поглубже некоторых, потому и заметил, что полости в глубине все-таки остались, да и сама груда неоднородна, попадаются включения, где Основа течет иначе, чем в породе. Пустил импульс, и гора отозвалась тихим не то гулом, не то жужжанием, но шло это от чего-то неживого. Если бы там кто-то копошился, какая-нибудь уцелевшая оса, я бы, наверное, почувствовал, но это не точно. Ну, Кейн бы почувствовал, он на этом деле собаку съел.

— Тихо, — вдруг скомандовал охотник и пригнулся.

Мы с дознавателем замерли и удивленно переглянулись, но с минуту ровным счетом ничего не происходило. Затем охотник крадучись добрался до одного из валунов, обогнул его, растворился в воздухе и через мгновение выскочил с обратной стороны, расстроенный и с мышью в руках.

— Я думал, там в глубине копошится кто-то покрупнее… А это мышь, — он продемонстрировал нам находку, держа ее за шкирку в вытянутой руке. Ни дать ни взять дознаватель с арестованным, осталось в клетку посадить для полного порядка.

В лапках у мыши обнаружился клочок осиного гнезда, серый неказистый огрызок, из которого она собиралась вить себе жилье. И не нам ее судить, нас сюда привела та же нужда. Так что саму задержанную Кейн в объод дознания отпустил, но улику конфисковал.

— Ну? Я же говорил, — приосанился я. — Есть там бумага.

— Писать на этом удовольствие сомнительное, — Корш принял трофей двумя пальцами и повертел так и эдак.

— Сейчас это всего лишь сырье, — отмахнулся я. — Давайте накопаем побольше, а там уже сварим что-нибудь посерьезнее.

Инструмент для раскопок не потребовался, вся технология состоит из одного движения, берешь валун и отбрасываешь. Кейн прошелся по мышиным следам, выяснил, откуда она таскала свое богатство, там и начали. Долго стараться не пришлось, из-под камней показался увесистый пласт сырья, килограмма на три, не меньше.

Дальше охотник с дознавателем продолжили раскопки наперегонки. Точнее, наперегонки копал охотник, а Корш держал свой прежний ритм, докапываться до истины у него в крови. Валуны отлетали в стороны, куски перекочевывали в общую кучу, и даже дознаватель заулыбался во весь рот. Сам я отсел поодаль и взял в руки бесформенный обрывок, который раньше явно крепился к стене, то ли изолятором, то ли утеплителем, поди разбери. Единичку на анализ все-таки выделил, хотя после такой пробежки их у меня оставалось на донышке.

[Анализ материала…]

[Анализ завершен]

[Объект: фрагмент осиного гнезда]

[Материал: переработанная древесная масса, скрепленная секретом ос]

[Вместимость Основы: высокая]

[Проводимость: средняя]

[Особое свойство: стойкость. Материал слабо подвержен горению и гниению]

[Особое свойство: умеренная гидрофобность. Влага впитывается медленно и выводится без ущерба для структуры]

[Особое свойство: поглощение вибрации. Колебания материала преобразуются в импульсы Основы]

[Рекомендация: перед применением очистить от прежних жильцов]

Гонять список по кругу я не стал, тут и с первого прочтения было над чем зависнуть. Сидел я хмурый и смотрел, как бедолаги ворочают камни и вытаскивают на свет всё новые куски. Корш вон не нарадуется, для него эта невзрачная масса, можно сказать, сварена в листы и отправлена на самый верх, выше некуда.

А меня зацепило последнее из свойств… Эта корка умеет превращать дрожь в импульсы Основы, осам такое, надо полагать, служило сторожем, тронь стену, и по гнезду тут же побежала весть. Но ведь звук, если разобраться, тоже дрожь… Так что пусть Корш пишет свою депешу хоть лично королю, у этой бумаги есть применение куда полезнее, и, если я всё правильно понял, она поможет всему здешнему человечеству сделать огромный шаг вперед. А ведь казалось бы, просто кусок осиного гнезда.

— Ну так и чего, будешь сидеть просто так?

Из мыслей, не побоюсь этого слова, как минимум стратегического масштаба и вообще важнейших что ни на есть, меня вырвал окрик Корша. Дознаватель высунулся из ямы, откинул еще один валун и решил, что важнее дел у меня нет.

— М? — Не сразу понял, чего от меня хотят.

— Говорю, хватит сидеть, готовь корзины, нам же это всё еще нести, — он мотнул головой в сторону подросшей груды обрывков.

— Я не просто сижу, я будущее планирую. — я даже поднял палец, чтобы продемонстрировать важность момента.

— Всё уже спланировано, и по плану нужно три корзины, — не повелся дознаватель. — Думать сможешь когда вернемся, а здесь время надо расходовать как можно оптимальнее.

И то верно, ночевать здесь не хочется, а справляются эти двое на удивление быстро, копают куда бодрее любого работяги, только пыль летит. Ну а я заглянул в свои скромные запасы Основы, пять единичек в остатке, вздохнул и пошел заниматься тарой, чего еще остается делать.

Плетение корзин все-таки мой конек, в первые дни я только этим и выживал, правда, тогда весь мой промысел крутился вокруг рыбы. Сейчас предстоит обеспечить тарой продукты жизнедеятельности гигантских насекомых, и о таком карьерном росте я, конечно, не мечтал, но сути это не меняет, плести надо качественно.

— Ивняк тут поблизости есть? — крикнул я в сторону раскопок, и над камнями показалась голова Кейна.

— Откуда. Расстегайку режь, ее за ручьем целые заросли. — махнул он куда-то в сторону, — Низенькая такая, лохматая, мимо не пройдешь.

— А чего это вы ее так обозвали? — действительно, кстати, названия у местной фауны всегда говорящие, но тут сразу с наскока не поймешь, — Слышу же, что без любви.

— Сходишь, поймешь, — пообещал охотник и нырнул обратно.

Заросли нашлись ровно там, где сказано, и с виду ничего страшного, деревце низкое, мне по голову, тонкие упругие ветки торчат из него сразу отовсюду. Полез внутрь за материалом, отвел одну ветку, потянулся за второй, а первую упустил, и она с готовностью стегнула меня поперек лба. Еще и чуть колючая вдобавок, как оказалось. Название заиграло красками, а заодно и интонация, с которой его произносил Кейн.

Ножик прутья брал легко, гнутся они охотно и не ломаются, материал на зависть любому ивняку, так что нарезал я охапку с запасом и потащил ее к раскопкам.

— Нашел, гляжу, — Кейн выбрался наверх передохнуть и оценил мой лоб. — Без красной полосы оттуда еще ни одна группа не возвращалась. Идешь вторым, вся надежда на переднего, зазевался он с веткой, и распишется она тебе прямо по лицу.

— Я, между прочим, один ходил…

— Тем более талант, — зауважал охотник и вернулся к камням.

Уселся я на подходящий камень, воткнул колья каркаса в землю перед собой, и работа завертелась. Хитрость тут ровно одна, и касается она формы. Корзину предстоит таскать на себе, а круглый бок для такого дела не годится, упирается ребром и ерзает на каждом шагу.

Так что колья я расставил не кольцом, а подковой, спереди дуга, сзади ровная линия, и на углах добавил по второму колышку вплотную, для жесткости. Дальше вся наука в одном, на прямом участке прут не натягиваешь, а укладываешь свободно, иначе выгнет его пузом, зато на углах он перегибается через сдвоенные колья и сам держит форму. В итоге тара выходит не круглая, а полукруглая, плоской стенкой к спине, прилегает как надо и никуда не съезжает.

[Основа: 5/30 → 6/30]

Во, другое дело, еще и не закончил, а тут такой подарок. За что, спрашивается? Видимо, за подкову с углами, других заслуг за мной сегодня не наблюдается.

Докрутил последний ряд, заправил концы, поднял обновку на вытянутых руках, и система отметилась снова.

[Основа: 6/30 → 8/30]

И еще две единички, а ведь это за какую-то корзину! Хотя помнится, раньше даже за такие мелкие удачи награждали чуть щедрее… Впрочем, корзина на фоне той же лесопилки смотрится игрой в песочнице, а ведь даже там, отсыпав положенное, система умудрилась смазать всё удовольствие строчками, мол, до следующей ступени не дорос.

Пока доплетались вторая с третьей, Корш и Кейн набросали целую кучу сырья и остановились в ожидании, причем взгляды их добрее не становились. Торопиться я все равно не стал, приделал каждой таре широкие удобные лямки и по крышке, добро по дороге растерять проще простого, а бегать сюда второй раз желающих не найдется.

— Ну, эту я себе заберу, — Кейн ткнул пальцем в самую большую, которую я как раз для него и плел.

— Это потому что ты считаешь себя самым сильным из нас? — поинтересовался я.

— Нет, потому что я ее совсем заберу, — пожал он плечами и взвалил ношу на себя. — А что, нормально… Даже почти удобно, — прислушался он к ощущениям.

Прозвучало это с подозрительной задумчивостью, и я уже чувствую, к чему всё идет, скоро каждый охотник в деревне захочет себе такую же, а расплачиваться будет принято добрым словом, других расценок Кейн не признает. Хотя в исключительных случаях может обменять на услугу банщика, но это совсем из разряда фантастики, такое случается раз в десятилетие, насколько я узнал от местных. Они ведь уже по десятому разу обсуждают ту ночь, когда Кейн парил в своей бане баранов, это теперь новая деревенская легенда.

Корш свою корзину подхватил молча, этот хотя бы насовсем ее отбирать не собирается. Ну а мне досталась самая скромная корзинка, первый экземпляр все-таки. Это я уже потом понял, что добыча идет куда быстрее производства тары и начал увеличивать размеры.

Не скажу, сколько килограмм мы в итоге забрали, но под горой осталось еще больше. Поначалу из ямы поднимались серые обтрепанные куски, бывшая изоляция со стен, затем начали попадаться соты, и чем глубже закапывались добытчики, тем чище шел материал.

Под конец Кейн выудил из-под камней небольшую высохшую осу и уже замахнулся отправить ее куда подальше.

— Стоп-стоп! — я перехватил его запястье. — Это мне.

— Зачем тебе дохлая оса? — трофей он поднял повыше, чтоб я не допрыгнул.

— Бумага бумагой, а осиный материал всегда кстати. Ты посмотри, какая аккуратная. Вон, из ее задницы отличная кружка выйдет.

— Кружка, — повторил Корш и отодвинул свою корзину от моей.

— Ну или ковшик, там разберемся. А жало? Жало у нее совсем крохотное, самое то на парализующую стрелу для Вельта, он потом еще спасибо скажет.

— Забирай, — сдался Кейн и выложил передо мной еще пару кусков от молодых ос. — Тогда уж всё разом, чего мелочиться.

Уложил я это богатство поверх бумаги, прикрыл крышкой и остался доволен. Главное, чтобы жало по дороге не впилось мне в спину, только корзина у меня плотнейшая, зазоров между прутьями почти нет, а от их былой упругости и податливости не осталось и следа, подсыхают прямо в плетении и понемногу каменеют. Расстегайка за один день удивила меня дважды, и второй раз хотя бы приятно.

Обратно стартовали уже гружеными, и на скорости моих спутников это не отразилось никак. Кейн с самой большой ношей ушел вперед так, будто шагает порожняком, Корш как обычно тут даже обратить внимание не на что, только корзина добавилась, ну а я замыкал колонну и утешался тем, что замыкающий в отряде должность ответственная. Основу пришлось гнать в ноги, и к концу пробежки закрома мои опять показали дно.

Мест, где растет чернильная трава, в удалении от деревни, оказывается, хватает, Кейн выбрал ближайшее к обратной дороге, так что добрались мы еще засветло. Хотя на траву она не тянет вовсе, скорее это довольно крупный папоротник. Пышные густые листья поднимаются прямо из земли и вымахивают с мой рост, а некоторые и повыше. Цветом же вся эта роскошь отдает в глубокий темный фиолет, стоит себе кучками по опушкам и никого не трогает.

— Они же безопасные, да? — уточнил я на всякий случай у Кейна.

— Ну да. Водил к ним собирателей, когда староста поручал, никто не жаловался, — отозвался тот.

— А как ее вообще собирать-то?

Я выдохнул и подошел ближе, вблизи она выглядит так же безобидно, главное в рот не пихать, шипов не наблюдается, да и при прошлом контакте с чернилами я вроде бы не отравился. Основы после пробежки осталось на донышке, тратить ее на анализ бессмысленно, когда рядом преспокойно стоит опытный охотник. Ну ладно, не рядом, но и не как Корш, который остановился метрах в тридцати и проводит очередную ревизию пожитков.

— Как собирать, не знаю, если честно, — развел руками Кейн, а я уже потянулся к сочному стеблю.

Так-то оно примерно понятно и без подсказок, делаешь надрез и ждешь, пока натечет сок. Не выйдет с соком, значит нарежу листьев и что-нибудь из них сварю. Достал ножик, примерился к ближайшему ростку, и едва лезвие коснулось фиолетового стебля, Кейн рванул вбок и залег за кустами. До укрытия он долетел, а вот спрятаться целиком уже не вышло, из листьев во все стороны брызнул сок, а сам папоротник свернулся клубком и разом будто высох.

Произошло всё за одно мгновение, я не то что увернуться, моргнуть едва успел, в остальном же так и сидел на корточках, хлопал глазами, а по лицу и одежде стекала прозрачная тягучая жидкость.

— Ну, хотя бы не пачкается, — отметил я спустя несколько секунд. — И хорошо, что сок прозрачный, нам ведь только листки нужны.

— Вообще-то собирали именно сок, — высунулся из укрытия слегка забрызганный Кейн. — Это точно. Просто окрашивается он со временем и только при контакте с Основой. И чем ее больше, тем быстрее он превращается в чернила… Несмываемые, конечно.

— Да не пытайся, не поможет все равно. — Прозвучало это со знанием дела, хотя сидел советчик в том же ручье, в двух шагах от меня, и с тем же усердием оттирал себе предплечье.

— А сам тогда чего трешь? — Я отвлекся и вопросительно уставился на охотника, а тот всё тер.

— Ну, меня слабо обрызгало, — дернул тот плечом. — Может, и поможет.

— Ну вот и мне, может, поможет, — заключил я и вернулся к прежнему занятию.

Журчала наша купальня в сотне шагов от опушки, туда мы и перебрались сразу после короткой Кейновой лекции о несмываемости. Оттирался я всеми доступными методами, драил кожу песком со дна, следом шел пучок жесткой травы, разве что лицом об камень скрести не стал, и то больше из жалости к камню. Толку от этих упражнений не видно, вернее, не видно ничего в принципе, сок прозрачный, и в этом его главная подлость, попробуй пойми, отмываешь ты его или просто растираешь ровнее.

— Не забывайте, что время у нас ограничено, — напомнил с берега Корш. — Вечереет, и до заката надо бы управиться.

— Тебе легко говорить, тебя не обрызгало! — возмутился Кейн.

— А ты вообще непонятно зачем тут сидишь и трешься, — поддержал я претензию, правда, с другой стороны. — Ты же с этими папоротниками давно знаком, со сборщиками к ним ходил. Должен был знать, что они взрываются.

— Ну, видеть видел, — не стал отпираться охотник. — Только я сборщиков до места провожал, а дальше ждал в сторонке, пока соберут. И не думал, что вблизи оно настолько… размашисто. Да и кто ж знал, что ты сразу к стеблю полезешь? Листки задевать надо. Заденешь один, он и брызнет вполсилы, и свернется в одиночку, остальной куст даже не шелохнется. Так их, собственно, и собирают.

— А говорил, что не знаешь, как это делается, — поддел я.

— Я говорил, что не знаю, как вообще можно согласиться пойти собирать чернила. Ты меня просто неправильно понял.

Крыть нечем, формулировки у него всегда с запасным выходом. И в кусты, между прочим, он сиганул раньше, чем папоротник плюнул, то есть опыт имеется, а делиться им заранее у нас не принято.

Пятна на нас, к слову, пока не проступили, но, судя по ярости, с которой охотник трет себе лицо, картина намечается яркая. И это на нем-то пара капель, а я в папоротниковых выделениях с головы до пят, причем в буквальном смысле. Так что возню с кожей я в конце концов бросил и перешел к планированию, сырье само себя не соберет.

Варианты в голове роились самые разные, и первым на ум пришел подкоп. Сделать его небольшим, глянуть, как у растения обстоят дела с корешками, вдруг на них оно реагирует спокойнее, тогда и сок берем прямо из-под земли. Крапива же в корнях не жжется, там не предусмотрено защитных механизмов, так может и тут выйдет так же?

Звучит любопытно, а на деле мне предлагается ковыряться лопаткой под кустом, который стреляет от прикосновения ножа, и выяснять пределы его терпения на ощупь. Можно пойти путем сборщиков, скрутить лопух кулечком и ходить от листика к листику, цедя в пузырек по чуть-чуть, и так до посинения. Наверняка так они и промышляют, вот только вечер уже дышит в спину, а бегать сюда за каплей чернил каждый день желания нет никакого.

Оставались еще подходы решительные, скажем, вернуться к стеблю, но аккуратнее, среагировал он все-таки на ощутимое касание, я, возможно, даже надрез успел оставить, тогда и сработала эта его защита. Или вовсе срубить одним махом, раньше, чем очнется, замах у меня поставленный. Чем заканчиваются обе затеи, догадаться, впрочем, нетрудно, снова ручей и снова песочек. Значит, поступаем иначе, берем стандартный метод сбора с листиков и масштабируем его разом на все растение.

Из ручья я выбрался, отряхнул коленки и кивнул Коршу.

— В целом, вариант есть, — объявил я.

— Ну-ка, удиви, — сразу посерьезнел тот.

— Да тут ничего удивительного. Раз ему так нравится плеваться, обратим это в нашу пользу. Делаем три щита, обступаем растение с трех сторон и смыкаемся, а всё, что стекло с них, наше. — развел я руками.

Объяснял вроде как в двух словах, но Коршу хватило с лихвой, в глазах дознавателя загорелся огонек азарта.

— Не, погоди, я же только что отмылся! — сообразил Кейн, к чему всё идет.

— Зря отмывался, выходит, — посочувствовал я. — Чернила нам нужны. А у тебя своя баня есть, на крайний случай.

Охотник примолк и что-то во мне пристально изучал, видимо, прикидывал, почем его чистая шкура.

— Ладно, мыло тоже с меня, — сдался я. — Самое лучшее подарю.

— Ага, ты мне козинаки уже обещал, — припомнил он. — А я их не получил.

— В смысле не получил? — удивился я. — Первая же удачная партия целиком твоя, мы с Вивией договаривались.

— Может, и договаривались, только до меня она не дошла, — вздохнул Кейн. — Я ведь этих баранов парил по уговору, от и до, а в итоге остался ни с чем. Зато в деревне теперь даже самый ленивый мне кости перемывает, я от икоты каждую ночь просыпаюсь.

— Странно, на Вивию это не похоже, — нахмурился я. — Скорее всего, не успела просто. Ничего, вернемся, и будут тебе козинаки, самые что ни на есть. Я же слово дал.

Кейн покосился на меня с сомнением, но кивнул, а это по нашим меркам считай договор, скрепленный печатью.

За материалом далеко ходить не пришлось, шагах в двадцати белели березы. Кору для обшивки посдирали с них ножичком, и главная хитрость тут в неспешности. Выбираешь ствол поровнее, без сучков и черных наростов, и ведешь два кольцевых надреза, верхний и нижний, на высоту будущего листа.

Между ними добавляешь один вертикальный, и режешь не вглубь, а ровно на толщину бересты, лыко под ней трогать незачем, с целым лыком дерево такую обиду переживет. Дальше поддеваешь край лезвием плашмя, а отгибаешь уже ладонью, кора потрескивает и отходит цельным полотном. Свежий лист тут же норовит свернуться в трубку, так что готовые полотна мы придавливали жердинами, пусть отлежатся и распрямятся.

Кейн к этому времени препираться устал и нарубил по моей просьбе охапку гибких прутьев, ворча под нос что-то про строителей, которым дома не сидится. Из прутьев я собрал три каркаса, все в мой рост, и согнул их полукругом. Получилось что-то вроде ростового щита, только выгнутого наоборот, не горбом к противнику, а ямой.

Изнутри приладил по паре удобных ручек, а сверху пошла береста, и укладывали мы ее внахлест, строго снизу вверх, чтобы каждый верхний лист чуть перекрывал нижний. Всё по кровельной науке, сок должен скатываться по поверхности, а не затекать в стыки, Бьерн бы одобрил, пусть и молча.

Готовую створку я испытал по-простому, зашел за нее и попросил Кейна плеснуть в меня водой из ручья. Поливал охотник с подозрительным удовольствием и куда дольше, чем требовалось, но внутрь не пробилось ни струйки. Понизу пустил каемку, узкий берестяной желобок с уклоном к середине, а в самом низком месте проделал горлышко. Туда Корш и подвязал пузырьки, причем узлы он проверил по два раза, для верности.

Хитрости на этом закончились, выбрали куст покрупнее, разошлись каждый со своим щитом и начали сходиться по моему счету, шаг за шагом. Сомкнулись без зазоров, убедились, что пузырьки на местах, и настала самая почетная часть, тыкать. Тыкает у нас, понятно, тот, кого не жалко, то есть я. Просунул я палочку в щель между створками, нащупал стебель и легонько ткнул.

Выстрел вышел знатный, по ту сторону бересты увесисто хлестнуло, щиты дрогнули, а через открытый верх взлетели брызги и осыпались вниз, и выбрали для этого в основном мою макушку. Кейну тоже перепало, он ругался и отплевывался, и только Корш стоял сухой и довольный, он и тут ухитрился высчитать, откуда дует ветер. Стоял и наблюдал, как сок сбегает по его створке в желобок и мерно капает в пузырек.

— Не, ну схема-то рабочая, — прокомментировал я, заглянув за собственный щит.

Натекло и правда прилично, при том что в пузырек попала едва ли половина, остальное береста забрала себе, на первый раз она только промокла. Дальше пойдет веселее, мокрой корке впитывать уже некуда. Да и то, что осело сейчас, никуда от нас не денется, пока сок не потемнел, он преспокойно растворяется в воде, ополоснем потом щиты и добавим к улову. Так что чернил будет предостаточно, и это радует. Раздвинули створки, а внутри уже всё стихло, куст свернулся и подсох, стрельба у него так-то одноразовая.

Ко второму растению нас расставлял уже Корш, и по его команде сближение пошло ровнее прежнего. Тычок, залп, и в пузырьках забулькало куда бодрее. Приятно все-таки, когда придуманная тобой ерунда берет и работает.

Выглядит это, наверное, диковато, три щита сходятся вокруг куста в глухой кокон, внутри ухает, а снаружи тишь да гладь. Потери у конструкции остались одни верхние, капли там взлетают свечой и падают обратно.

Напрашивается зонтик, и стоило мне о нем заикнуться, Кейн нарезал свежей бересты как миленький, хотя до того от работы ловко отлынивал. Крышку сообразили без затей, замкнули щиты вхолостую, без добычи внутри, вышел ровный круг, по нему охотник и обрезал полотно.

Следующего красавца брали уже по всем правилам, обступили, накрылись сверху крышкой, а будить его пришлось снизу, заведя палку под край створки. Хлопнуло, по берестяному куполу дробно пробарабанило, и в пузырьке потекло совсем уж бодро. Мимо теперь уходит лишь то, что достается земле, по моим прикидкам примерно треть, тут ничего не поделаешь, брызжет он во все стороны, включая вниз.

Оттуда двинулись вдоль опушки, и сбор встал на поток, вся премудрость уложилась в два движения, сдвинуть щиты и вовремя ткнуть. Каждый заход давался глаже предыдущего, я даже сменил палочку на длинную жердь, чтобы лишний раз не подставлять руку.

К пятому растению пузырьки наполнились доверху, и под излишки я свернул из бересты широкую посудину с добрый горшок размером, а швы защемил расщепленными палочками. Следом все три створки промыли водой прямо над ней, чтобы добро не пропадало.

Солнце тем временем сползло к верхушкам, и Корш поглядывал на него все чаще, так что закруглились мы, пока не начало смеркаться. По итогу у нас три пузырька под пробку и еще целый горшок впридачу.

Ну а потом мы сидели в ручье и отмывались, второй раз за вечер, и до темноты, по всем приметам, вряд ли получится успеть. Корш устроился на берегу над добычей, разглядывал пузырьки на просвет и о чем-то усиленно размышлял. Понять его несложно, чернила эти чернилами пока не стали, плещется в них прозрачная, разве что чуть тягучая водичка, да и кожа у меня, сколько ни присматриваюсь, выглядит до неприличия чистой.

— А они всегда такие, — пояснил Кейн, проследив его взгляд. — Бывает, до деревни донесешь, а они так и не потемнели. Тут Основы надо порядочно. Рядом с лесом ее хватает, вот и выходит, подождешь день-другой, и жижа начинает темнеть.

— Она, значит, сама впитывает Основу… — Корш почесал затылок, мысль эту он явно уже обкатывал и так и эдак.

— Ну так в том и шутка этого папоротника, — фыркнул охотник. — Он же тоже не дурак, ему не хочется, чтобы его жрали. Подойдет зверь, куснет разок, а его в ответ обдрищет с ног до головы.

— По такой логике зверю должно быть без разницы, крашеный он или некрашеный, — не согласился дознаватель. — Тем более чернила темные, многим такой цвет даже удобнее, ночью прятаться легче.

— Так-то оно так, но это если про зрение, — помотал головой Кейн. — А теперь смотри. Напитаются чернила Основой и начнут фонить на весь лес. Траву у нас ест кто? Травоядные. А травоядному прятаться надо в первую очередь от чутья, зверье в этом лесу больше полагается не на глаза, а на ощущение Основы. Будет потом какой-нибудь козлёнок светиться на всю округу. Как думаешь, долго он проходит?

— Думаю, недолго, — задумчиво кивнул дознаватель.

— Вот и я думаю, что нет. — усмехнулся Кейн, — Оттого этот папоротник и обходят стороной.

— Разумно, — согласился Корш и мельком оглядел свои руки. — Но мы, насколько могу судить, пока не светимся. И лес хорошо бы покинуть до того, как начнем, если все действительно так.

— Да нам-то опасаться нечего, мы не травоядные, — махнул я рукой. — Зверь же чует, что в нас, кроме травяной Основы, и своя имеется.

— Ну, любой адекватный зверь, — уточнил Кейн и хохотнул. — А дураков, если что, съедим.

Сидел я по шею в воде, слушал и мотал на ус, знание, может, и не первой важности, зато объяснение складывается стройное, у каждого растения есть свой способ уцелеть. Вкусное нарочно ждет, чтобы его съели, у него весь расчет на то, что семечки потом окажутся где-нибудь в другом месте, да еще и сразу с удобрением. А папоротник решил задачу от обратного, выплевывает сок обедненным, и тот дальше сам, где упал, тянет в себя Основу.

Потемнение, по всей видимости, побочный эффект, ну или дополнительная пакость, преимущественно для людей. Хотя не исключено, что всё устроено как со светом, и черное попросту лучше поглощает лучи Основы, но это наука глубокая, в нее я пока не полезу. Главное тут сам факт, сок остается прозрачным до тех пор, пока его не напитали. И по глазам вижу, Корш сейчас размышляет о том же, о чем и я.

— А скажи, есть у тебя соображения, как донести этот сок до деревни прозрачным? — проговорил дознаватель, обращаясь уже ко мне. — Появилась у меня одна хорошая задумка.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — усмехнулся я. — Тайнопись.

— Тайнопись? — переспросил он.

— Ну, тайнопись. — начало складываться ощущение, что мысли у нас все-таки слека разнятся, — Пишешь письмо, а прочесть его можно, только когда оно доберется до адресата и получит свою дозу Основы. По дороге, хоть наизнанку вывернись, никак.

Корш завис на пару секунд с приоткрытым ртом, и такого удивления на лице дознавателя я еще не видал. Ну ничего, всё когда-нибудь случается впервые.

— Вообще-то я думал сделать ловушку для воров, — признался он наконец. — Смазывать этим соком что-нибудь ценное. Полезет чужая рука за такой вещью, а через день она чернее сажи, и не отмыть. Но твоя идея мне нравится больше.

— Конечно больше, это же моя идея, — заметил я со всей возможной скромностью. — И вот, кстати. Вы еще ругались, что я трупы ос с собой прихватил. Носы воротили, скарб свой от моего подальше переставляли. А теперь будете извиняться.

— Чего это вдруг? — опешил охотник. — С какой стати мне извиняться?

— А с той, что жопа осы — прекрасный изолятор, — важно заявил я. — Основу она внутрь не пускает вовсе. Перельем в нее сок, и Основы он не нахватается ни капли. Вот и всё.

Корш подхватился с камня, чуть не смахнув пузырьки в ручей.

— Так, а чего мы тогда сидим? — Он уже тянулся за котомкой. — Надо делать.

Такой прыти я от Корша, признаться, не ожидал, еще минуту назад человек мирно сидел у воды, а теперь у него все по-походному, и сам он только что не приплясывает, хоть сейчас в дорогу. Планы у дознавателя поменялись на корню, но приставать к нему с расспросами я не стал. Раз уж ему настолько решительно понадобилось получить чернила и что-то куда-то написать, значит, оно того стоит, а с какой целью и каковы будут последствия, дело десятое.

Может, он заявление на увольнение накатать собрался, да такое, чтобы его точно приняли? Если так, то я обеими руками, а затем предоставлю ему чертежный инструмент и теплое рабочее место в деревне. Себе бы сперва теплое место придумать, хотя бы для сна, но это уже совсем скоро.

Ос я вытряхнул из корзины наземь, и работа закипела, в основном у Кейна. Охотник взял целую и отделил ей брюшко от остального тела, рука у него набита давно и крепко. Куда делись всякие кишки, знает только Кейн, он с этим всем разбирался, а мы с Коршем дружно решили, что подробности нам ни к чему.

Брюшко я после разделки выскоблил изнутри палочкой и полоскал в ручье раз за разом, до чистой воды. Сложнее оказалось с духом, шел он от этого добра с тухлинкой, и выветриваться отказывался наотрез, но выручила глина, ее тут бери не хочу. Натер я ею все стенки, дал постоять и сполоснул, на третий раз нюхать стало можно, а после луковой рощи наши носы вообще готовы простить этому миру многое. С кусками молодых ос обошлись точно так же, лежать им все равно в одной корзине, а приемку проводил Кейн, покрутил, пошмыгал и допустил будущую флягу до чернил.

У емкости из осиной жопы есть две беды, дыра, которой брюшко крепилось к телу, и отверстие из-под жала. С дырой все понятно, через нее заливать, а второе закупорили наглухо чопиком, выточенным тут же из подвернувшейся ветки. Само жало завернули в тряпочку и убрали подальше, чтобы никто случайно не укололся, ему еще Вельта радовать.

Сок переправляли внутрь уже вдвоем, Корш держал и надзирал, я потихоньку наклонял берестяную посудину. Сверху пристроили лоскут, прижали шматком глины, а мудрить дальше уже не стали, в идеале сюда бы воску, но за ним топать к пчелам, а это далековато, да и времени в обрез. Флягу дознаватель напоследок потряс немного, подержал над ладонью, протечек не выявил и вернул мне с нескрываемым уважением.

В общем, с упаковкой сладили, чернил набралось выше всяческих похвал, так что мы закрыли корзины, повесили их на спины и легкой трусцой направились к луковой роще, друг за другом, держась самой ровной дороги. Расплескать добытое после сегодняшних мучений было бы обиднее всего.

Идиллия, впрочем, быстро кончилась, в какой-то момент Кейн прервал бег и поднял кулак, а мы застыли следом и принялись смотреть по сторонам.

— Здесь была схватка, — помрачнел он, а я, сколько ни крутил головой, никаких погромов вокруг не находил.

— Где⁈ Давно? Да тут же до луковой рощи всего ничего! — и действительно, по моим прикидкам мы уже почти добежали.

— Вот именно. — Кейн пошел вперед, и ходу мы невольно прибавили, а вскоре гадать стало не о чем даже мне. Поваленные деревья, воронки, будто бы махались тут два титана.

— Чудно… Может, Больд все-таки? Хотя нет, для Больда маловато разрушений… — Кейн бродил среди бурелома и рассуждал вполголоса. — И чисто кругом, ни отметины… О, гляди, на копыто буйвола похоже, — зацепился он взглядом за ничем не примечательную ямку. — Ага, и еще одно… Лишайный Буйвол, и довольно крупный. Вот тут его положили, — охотник присел над продавленным дерном. — А потом… а потом потащили. Вон туда. Да, скорее всего, Больд, хотя следов его и не видать, — постановил он.

— Почему так уверен? — усомнился я. — Сам же говоришь, следов нет, а уж после Больда они могут и по колено в почву уходить.

— Да хотя бы вот, — повел он рукой в сторону луковой рощи. — Тушу-то поволокли. Нормальный зверь оприходовал бы ее на месте, лежала бы она здесь погрызенная, размером с дом, и кровищи бы по кустам налило. А раз потащили, выходит, не зверь это никакой, это Больд шашлычка захотел. Надо, кстати, и нам пару ломтей отхватить, стейки из этого буйвола сочные, закачаешься.

— А ничего, что он лишайный? — скривился я.

— Не, это просто прозвали так, на самом деле у него все в порядке со здоровьем. Ну, было, до встречи с Больдом.

Кейн говорил уверенно, мы расслабились окончательно и остаток пути одолели без спешки, вдоль колеи, а зверюга в моей голове вырастала с каждым шагом, судя по ширине примятой травы, лежит там никак не меньше амбара.

— Ха! Ну вон, говорил же! — гоготнул Кейн, а впереди уже возвышалась посреди леса гора лишайного мяса, и из нее в разные стороны торчали два толстенных рога.

Подобрались ближе, взяли тушу в обход, а за ней обнаружилось зрелище совсем другого рода. Моя свинка, упираясь всеми четырьмя копытцами, пыталась затолкать гигантского монстра в прицеп, и выходило у нее так себе, помещается туда ровно одно копыто, и хоть ты тресни.

— Ладно тебе, не переживай, утащим сами, — почесал я ей за ухом.

— Хрю?

— Ну не в прицепе же твоем везти. Вон, инструмент тебе погрузим, а дальше Больд волоком дотащит. — На этом она успокоилась и полезла под хомут, ну а мы зашагали к месту добычи, где висела звенящая тишина.

— А вы чего тут? — Кейн смотрел куда-то вверх. Задрали головы и мы, мужиков на земле не оказалось, весь народ расселся по деревьям и спускаться явно не желает.

— Да там так грохотало! — откликнулся кто-то с самой верхней ветки. — Вот мы на всякий случай и забрались. Тут плоды есть, кстати…

— А смысл залезать-то? — не понял Кейн. — Больд если разойдется, лучше убегать, а не наверху сидеть.

— Если разойдется, то да, спору нет, — мужик показал на пригорок. — Но Больд вон он, спит лежит, так и не проснулся.

Нет на свете зверя сильнее великого Пожирателя, и спорить тут не о чем. Весь мир делится по одной надежной шкале: съедобное, несъедобное и съедобное, но позже, а сам Пожиратель стоит над ней сверху, мерить его некому и нечем. Всякая тварь в лесу должна его бояться, а лучше бояться и подкармливать, так оно для всех правильнее. Обычно выходит наоборот, но должны же.

Сумей Пожиратель набить пузо доверху, а такого отродясь не случалось, он бы и гору сдвинул, появись у него в том нужда. Главное в этом деле пища, и чем она питательнее, тем шире открываются возможности перед таким монстром. Ну а стоит ему проголодаться, и с виду его уже не отличишь от обычной свинки размером с бочонок, и попробуй потом докажи окружающим, кто перед ними. Одна беда, сытость держится недолго, топка внутри просит еще, и закидывать в нее приходится без передышки.

Пожиратель перевернулся на другой бок и прислушался. Вокруг шумно, но дремать эта возня не мешает, поел и спи себе. А перекусить сегодня удалось на славу, не сказать, что вкусно, зато до чего полезно, польза же для Пожирателя поважнее вкуса. Тело расслабилось, и перед глазами поплыли воспоминания, одно за другим.

Стадо тогда уходило на восход солнца, и дорога выдалась сносной, по пути иногда находилось съестное, и никто особо не голодал, хотя с насиженными местами, где растут гигантские грибы, не сравнить. Только в родные края пришли нежданные холода, и пришлось перебираться в другую часть леса, а то и вовсе куда подальше.

А на одном из перегонов, когда желуди и те перестали попадаться, а все отощали, с неба рухнули осы. Утащить эти твари успели одного из младших сородичей, а больше ничего не успели, почти всех их мигом перебили. Пожиратели злопамятны, так что она отстала от своих и отправилась мстить, как-никак уволокли ее братца. Сводного, правда, а по-хорошему и это не точно, в стаде не разберешь, кто кому родня, собираются там ради прокорма, а не ради родословных.

План свой она до сих пор считает гордостью всей жизни. Осы добычу на месте не едят, они ее парализуют и несут в гнездо целиком, прямиком к обеденному столу, и не воспользоваться таким порядком было бы грешно. Наелась она впрок, вышла на открытое место и подставилась под жало, а дальше оставалось только ждать.

Осы своими же крыльями доставляют тебя в самое сердце гнезда, там встаешь, разносишь всё в щепки, и месть закрыта. Осиный яд, разумеется, монстра ее породы пронять не способен, но Пожиратели умны, и она прикинулась беспомощной, а сама копила силу к торжественному дню.

Доставка, впрочем, забуксовала на полпути, ее сгрузили в каменное корытце неподалеку от горы, к прочим припасам. Порядки у ос вообще правильные, все сперва на склад, потом к столу, она бы и сама так вела хозяйство. Ладно, рано или поздно донесут, торопиться Пожирателю некуда, а отлеживаться с полным брюхом она умеет лучше всех в этом лесу.

Вот только в план вошли идиоты. Поначалу возле корытца объявились двое двуногих, покрутились рядом и ушли восвояси, а на другой день заглянули снова, и пахло от обоих дымом да железками, ничем интересным. Ночью же громыхнуло, да так, что подпрыгнула и она, и камень под ней, гору разнесли вместе с гнездом, сами, без нее. Обидно? Обидно. Хотя, надо отдать должное, на такие разрушения она и не рассчитывала, месть вышла даже лучше задуманной, пусть и чужими руками.

А наутро один из этих двоих взялся за нее всерьез. Он тыкал ногой и что-то требовал, лил воду на пятачок, а потом наклонился и захрюкал ей в ухо, причем с таким чудовищным акцентом, что она не разобрала ни слова, но на всякий случай вежливо поздоровалась в ответ.

Под конец мучитель сунул ей в ноздрю травинку, и чихнула она от души, обдав его с головы до пояса, хоть какая-то справедливость этим утром. Глаз она не открывала, над развалинами еще гудели уцелевшие осы, доставку никто не отменял, а выдавать план из-за какой-то щекотки недостойно ее рода. К тому же за ухом, надо признать, чесал он сносно.

Вот только потом случилась такая вопиющая наглость, какой она за всю жизнь не видала, Великого Пожирателя ухватили за задние ноги и куда-то потащили! До этого дня в здешних лесах таскала она, а не ее, и растерялась она настолько, что даже сопротивляться не стала, знай себе перекидывала передние копытца, чтобы не зарыться носом.

В деревне же оказалось сытно, а местами и вкусно. Стадо к тому времени ушло далеко, счеты с осами сведены, у разваленного гнезда ее больше ничто не держало. Зато тетушки носят недоеденное и балуют жмыхом, слово «жмых» она, кстати, выучила с первого раза, нужное. А ценнее всего, здесь налажена система — пока задние ноги «не работают», кормят отменно и подают прямо к морде. Ломать такую систему может только дурак, а дураков в ее роду не водилось.

Ну и таскатель попался терпимый, при случае чешет, иногда подкармливает. А недавно притащил прицеп, и обновку она одобрила с ходу, туда влезает столько еды, что почти хватит наесться.

Собственно, лежать на правом боку надоело, и она перевалилась на левый. Добытчики вокруг обдирают деревья, а сок разливают по ведрам и бочкам и прячут под крышками, не делятся, сволочи. Ну ничего, вон сколько утекает прямо на землю. Полежала она, подумала и пошла лизать.

Попила хорошенько, зарядилась под завязку и снова собралась спать, да расслабиться толком не вышло, задрожала земля.

По ритму, да и по запаху, сюда шагает буйвол, несет от него мхом и старой шкурой. Территория тут его, а к гостям буйволы относятся так себе, значит сейчас примется топтать добытчиков, затем доберется до кормовой базы, а там, глядишь, и деревья попортит. Последний пункт ее не устраивает никак. Она покосилась на пригорок, большой несъедобный храпит там с самого прихода и просыпаться не собирается, стало быть, отдуваться опять ей. Что-ж, пришлось вставать.

Схваткой это называть не стоит, для зверей ее уровня такое скорее милое общение. От первого обмена мнениями по поляне разлетелись вывороченные деревья, от второго вспучилась земля, и на этом доводы у буйвола кончились, зверь он туповатый. Опустил рога и рванул вперед, бодать, а она решила разок пойти хозяину навстречу и побежала. Стукнулись лбами, и Буйвол издох.

Потыкала она его пятаком, подождала. И правда, совсем сдох, даже не притворяется, слабый нынче зверь пошел. А раз так, не пропадать же мясу, взяла тушу зубами за рог и поволокла к роще, к людям. Жаль, заряд от сока короткий, силы кончились раньше, чем рога доехали до людей.

Постояла она, пораскинула мозгами и вспомнила про прицеп. Погрузка, правда, не задалась, сколько ни толкай, целиком туша не влезала, а значит надо ее как-то потихоньку измельчать…

Но не пришлось, на шум набежали двуногие, погалдели и, судя по интонациям, пообещали во всем разобраться, а таскатель еще и прибавил что-то ласковое. Ну и отлично, туша пристроена, тележка, выходит, свободна. Понюхала она воздух, грибы поблизости, и оставлять их без присмотра нельзя. Подлезла под упряжь, скрипнули колеса, и великий Пожиратель отправился на заготовки.

Обратную дорогу нам разглаживал покойник, вернее туша лишайного буйвола, которую Больд волочил перед колонной, ухватив за рог. Здоровяк за день отоспался так основательно, что теперь клевал носом прямо на ходу, шагал мерно и посапывал в такт, а ноша его не беспокоила нисколько.

Я ведь поначалу даже переживал, вдруг окажется тяжеловато и наш тягач спросонья слегка взбесится, но Кейн успокоил, мол, не та нагрузка все-таки, да и сонный слишком. А плуг из рогатого вышел знатный, ползет по земле широким брюхом, подминает кочки с корягами, и позади Больда остается укатанная полоса, хоть шаром кати.

Мужики с тележками пристроились следом гуськом и топали без единого слова, за целые сутки народ набегался и наревелся на неделю вперед, так что молчание никого не смущало. Стемнело к этому времени окончательно, однако факелов никто не доставал, на такой глади спотыкаться не обо что.

Сам я шел рядом с Тележкой, забраться в прицеп так и не удалось, он и без меня забит доверху. Какие-то ягоды, шишки, две бочки с луковым соком, поверх легли инструменты, а в середине вольготно устроились грибы.

Вот тут, кстати, мысленно снимаю шляпу, которой у меня нет. Пока мы возились со сборами, а каждый второй в бригаде гадал, что же стало с буйволом, свинка занималась делом, каталась с прицепом по округе и таскала грибы. Догадки, к слову, ходили одна другой краше, от заблудившегося голема до вернувшихся ос, но Тележка в это обсуждение не лезла, у нее смена не закончена.

Какая часть улова доехала до запасов, вопрос открытый, подозреваю, что меньшая, основная доля усвоилась прямо на месте. Но что-то же в прицеп попало, и уже за одно это ей полагается премия, жмыхом, разумеется.

Лежат в куче грибы самые разные, при погрузке Кейн поворошил верхний слой, один понюхал, другой покрутил в пальцах и добрую половину признал съедобной, остальное съедобно условно. То есть свинье такое наверное можно уже сейчас, а человеку сперва придется повозиться с готовкой, вымачивать да отваривать, и все равно потом весь вечер прислушиваться к себе.

Впрочем, не исключено, что все устроено хитрее, и я присмотрелся к свинке повнимательнее, а та идет себе и идет, копытца постукивают, ее не тревожит ни темнота, ни груз за спиной. Вполне может быть, что она понимает, кому в итоге достанется вся эта условная половина, и людям в ее схеме отведена скромная должность поваров.

Разбирать ее закрома, само собой, никто не стал, не до того. Луковых пластов мы наскребли столько, что все не влезло в тележки, но за оставшимся потом отправят бригады сборщиков, роща никуда не денется. Чернил набрали с запасом, а кусков осиного гнезда хватит на все документы королевства, три корзины забиты битком, хоть деньги печатай. Мысль эту я, правда, додумывал молча и с невинным лицом, Корш в двух шагах, а статью за подделку монет он помнит наизусть, с номером и наказанием.

Груз, спасибо свинье и тележкам, разошелся по колесам, оттого идти оказалось относительно легко даже мне, пусть Основа моя и показала дно еще у папоротников. Так что ноги я теперь переставляю поочередно и исключительно назло природе.

На одном из пригорков дорогу обступила незнакомая травка, низенькие кустики с пушистыми метелками. Когда мимо проехал буйвол, все они склонились ему вслед, будто их выставили проводить покойного в последний путь, а стоило мне помахать ближайшей рукой, и она послушно потянулась за ладонью. Названия не знаю, ломать тишину ради ботаники жалко, так что окрестил ее про себя провожайкой.

С виду бесполезнее растения не придумаешь, не еда и не дрова, даже бараны такое, пожалуй, выплюнут. А если подумать, это же готовый сторож, высади его вдоль тропы, закрепи сигнальные шнуры, и по наклону метелок любой дозорный без всякой собаки скажет, кто прошел и в какую сторону. Дешевле частокола, и поливать не просит.

Не устаю поражаться здешней флоре с фауной, а ведь охотники наши, можно сказать, гуляют по самому краешку леса. Вглубь суются только по крайней нужде, а странности тем не менее цепляют глаз даже здесь, в паре десятков километров от опушки.

Разнообразие видов бесконечное, у половины растений свойства с наскока не разберешь, взять хоть чернильный папоротник, хоть жрун-траву, а гнилоход вообще отдельная песня. И каждое из них можно приспособить к делу, не все же деревья пускать на дрова, а траву на корм баранам. Что в таком случае водится в чаще подальше, я даже загадывать боюсь, и не факт, что оно там сидит смирно.

Работает это, понятно, и наоборот, чем ближе к окраинам, тем жиже в воздухе Основа и тем скромнее зелень. Рогоз у деревни вон растет самый обыкновенный, а ведь до леса оттуда всего ничего, около километра. Ивняк на берегу тоже без сюрпризов, да и березы попадаются что там, что тут, и в лесу они ведут себя вполне прилично.

Ничего, до каждого вида рано или поздно доберемся и всем найдем справедливое применение, тут сомнений нет. Протянем туда дороги с охраной, и добывай что душе угодно. Понадобится, и метро проложим. А потом переселимся на север и отстроим там поселение, которому позавидует сама столица… Тут я себя одернул, планы подобного размаха лучше всего строятся на пустой желудок и пустую Основу, проверено.

— А где Рей, кстати? — поинтересовался вдруг мужик, шагавший справа от меня.

— Да, кстати, рядом же шел, — отозвался второй и завертел головой.

— Прикалываетесь, сволочи? — усмехнулся я, и обоих качнуло назад от неожиданности.

— А чего ты черный-то весь⁈ — опешил первый, наклонившись поближе. — Нормальный же был, а теперь только зубы в темноте и сверкают!

— Это что, луковый сок так? Или нет? Я же не покрасился? Меня же жена дома закопает, если перепачкаюсь!

— Мужики, гляньте, я тоже теперь на нечисть похож? — запаниковал кто-то еще.

Мужики продолжили обсуждать мою смену цвета, а я и так заметил, уже часа два как руки начали постепенно приобретать нездоровый цвет. На самочувствии это никак не отразилось, так что паниковать смысла нет, ну а краску смою потом.

А вот вопрос насчет зубов, между прочим, любопытный, с чего бы им вообще сверкать. Средневековье на дворе, зубной пасты нет, щеток нет, вместо них распушенная веточка, и той пользуешься больше ради приличия. Видимо, с бациллами здесь воюет Основа, оттого беззубых в деревне куда меньше, чем ожидаешь от эпохи.

Эдвин вон щеголяет таким ровным рядом, что в моем мире заподозрили бы вставную челюсть, ну или виниры. Хотя с его характером удивляет другое, почему все их до сих пор не выбили. Хотя может кто и пытался, просто ничего у него не вышло.

В этих путаных мыслях я и не заметил, как мы дотопали до деревни. Больд со своим плугом остался снаружи, в проем добыча не проходила даже по диагонали, так что пошли будить Торба и пока назначили ночевку под стеной, и утащить ее целиком оттуда все равно никому не по силам.

А вот меня местные встретили настороженно, и понять их несложно, одежда, кожа, да и весь я целиком растворяюсь в ночи без остатка, такую фигуру не разглядит вплотную к факелу даже самый глазастый стражник. Есть у этого и плюсы, если ясная погода продержится, тепла от солнышка мне будет перепадать заметно больше, черное, оно к лучам жадное.

— Так, бумагу делаем тогда сразу? Что надо подготовить? — Мы едва миновали ворота, а Корш уже вцепился в меня, и по голосу не скажешь, что этот бесконечный день вообще был.

— Да какой сегодня? — застонал я. — Давай уже по светлу, а? Столько пробегали, столько всего сделали, надо бы передохнуть.

— Сегодня точно не выйдет?

— А мы сильно спешим? — Я поискал на его лице подсказку, но с тем же успехом можно читать по кирпичу. — Нет, если дело так горит, то конечно, ни о каком сне речи нет, будем делать, — обреченно вздохнул я. — Но если оно потерпит до утра, я буду очень рад и доволен…

— Не знаю я, сколько времени есть, — мотнул головой Корш, и признание это, судя по паузе, далось ему тяжело. — Ладно, перечисли, что нам с утра понадобится, отсыпайся, и с рассветом приступим.

— Ну, учитывая, что сырье у нас уже почти бумага, процесс пойдет быстро… — задумался я.

А ведь и правда почти, ремесло это обычно начинается с самого нудного, дерево или тряпье надо растрепать до отдельных волокон, и ровно тут заканчиваются все смельчаки, решившие повторить бумагу в сарае.

Нам же эту работу проделали осы, они давно нажевали древесину в тонкую массу и промазали своей слюной. Остается склейку разобрать обратно. Развариваем куски гнезда в щелоке, пока не расползутся, и промываем от грязи. Затем толчем в корыте до однородной кашицы и разводим водой пожиже, чтобы волокно плавало свободно. Ну а потом самое красивое, зачерпываешь эту муть плоской сеткой, вода уходит сквозь щели, а на прутках оседает ровный тонкий слой. Его перекладываешь на ткань, стопку таких отжимаешь прессом, а после сушки получай лист и пиши на здоровье.

— Значит так. Нам понадобится сетка из тонких прутков, перевязанных волосянкой, и лучше не одна. Дальше корыта, любые, лишь бы не текли. Котел у мыловаров займем, заодно и щелок у них же возьмем. Ну и в целом все… — я начал загибать пальцы, сбился и вспомнил. — А, еще доски потолще и попрочнее, к ним скобы и клинья, будем собирать забивной пресс под бумагу. Вот теперь точно всё.

Сетку эту я представляю до смешного ясно, в прошлой жизни почти такая же циновка из бамбуковых палочек лежала у меня на кухне, на ней крутят роллы, а кто-то стелет такие на стол под горячее. Здесь не слыхали ни про то, ни про другое, зато тонких ровных прутков в лесу сколько угодно, а уж волосянки у нас теперь километры.

Корш выслушал список до последнего пункта, и, пока мы переговаривались, ноги сами дотянули нас до склада. Встречные всю дорогу шарахались от меня к заборам, и я их не виню, таких загорелых в этих краях отродясь не видали. Хотя сборщики чернил наверняка тоже возвращались из леса пятнистыми, и ничего, все живы.

Дежурный по складу заметил меня не сразу, а когда наконец сумел, поздоровался и на всякий случай отошел к дальним полкам. Разгрузились быстро, корзины разошлись по стеллажам, туда же укатили обе бочки, только Корш свое добро оставил при себе да прихватил один пузырек чернильного сока, на пробу. У выхода он коротко кивнул мне на прощание и удалился, придерживая лямку так бережно, что даже завидно, а мы с Тележкой побрели на участок.

Прицеп свинка отцепила сама, для чего ей всего-то и понадобилось улечься поудобнее, ну а сверху пристроился уже я. Матрас достался теплый, дышит ровно, пахнет луковой рощей, и грибы заодно остаются под присмотром, целее будут.

Холодно уже, и с этим надо что-то решать, на дворе только начало осени, а дальше точно не потеплеет. Хотя сейчас мерзну я, положим, скорее от нехватки Основы, чем от погоды, пока она течет в жилах, окоченеть не выйдет даже под открытым небом, а к утру наберется свежая.

Засыпал я, по обыкновению, с мыслями о производстве, и уплыли они куда-то в прошлую жизнь, на уроки истории. Начинали ведь не с бумаги. Египтяне резали стебли папируса на полоски и выкладывали их крест-накрест, а после отбивали под грузом, получались гладкие свитки, которые боялись воды и ломались на сгибах.

В Пергаме, рассказывали, соседи однажды перекрыли поставки этого добра, и местные с горя наладили выделку кожи, скоблили ее и растягивали до полупрозрачной тонкости. Пергамент получался вечный, годился и на трактаты, и на барабанные шкуры, вот только на одну толстую книгу уходило целое стадо телят, удовольствие не для всех.

Настоящая бумага случилась у китайцев, каких-то две тысячи лет назад по меркам того мира. Какой-то умный китаец взял кору шелковицы и старое тряпье, вплоть до рваных рыбацких сетей, выварил все это с золой и растолок в кашу, а потом зачерпнул ее ситом из бамбука.

Высохший слой оказался ровным и дешевым до неприличия, и секрет этот империя стерегла веками, продавая листы соседям втридорога. Потом грянула война, пара мастеров угодила в плен, и рецепт ушел на запад, сперва к арабам, у которых в дело пошла льняная ветошь и мельницы, а следом и дальше, по всем землям.

В Европе под это приспособили водяные колеса, молоты сутками месили сырье в чанах, а по городам ходили особые скупщики, выменивая любую ношеную рвань, на ней тамошнее письмо и держалось еще долгие века. Тоньше и прочнее всех выходило у японцев, эти брали длинные волокна коры и черпали лист теми же циновками, доведя ремесло до искусства.

Наш случай, если разобраться, чистой воды азиатский, тряпья в нужных горах мы не наберем, его здесь донашивают до состояния паутины, а мельницу с молотами ради трех корзин никто не поставит. Зато нам сырье уже разжевали, в самом прямом смысле, так что только вари да черпай. Весь путь от древнего китайского мужика до меня уместился в одну свиную повозку, и с этой гордой мыслью я уснул, а снилась мне, кажется, бумага, целые стопки, и все до единой с водяными знаками.

Проснулся я как-то странно и непривычно, вроде и не холодно, Основа за ночь ожила после вчерашних подвигов, а все равно чего-то не хватает. Утро, если верить серому свету, совсем раннее, на участке уже гремят корытами и что-то ворошат, только дело даже не в грохоте, просто неправильно это, когда матрас уходит из-под тебя раньше, чем ты соизволил проснуться.

Собственно, так оно и вышло, свинка отлучилась, вот я и подскочил. Приподнялся на локтях, а та рядом, копошится носом в прицепе и потихоньку определяет собранные грибы в топку. Причем выборочно, налегает на те, которые Кейн признал полностью съедобными, и сортировку она, выходит, запомнила не хуже меня.

— Завтрак, да? — полюбопытствовал я, зевая. — Подождала бы, тетушки вон опять чего-нибудь натаскают, у них не заржавеет.

Свинка никак не отреагировала и невозмутимо ковырялась дальше.

— Ну ладно, дай тогда и я гляну, чего мы там насобирали… — Полез в кучу со своего края, принялся перебирать, и по руке немедленно прилетело пятаком, ровно в тот момент, когда пальцы нащупали кое-что интересное. — Нет уж, погоди, — отстранил я ее и сунулся снова.

А интересного на самом дне отыскалось всего две штуки, мятые шляпки с рыжеватым отливом, покрупнее сморчков из прошлой жизни. Этот гриб мне когда-то показывал Вельт, под него у меня, между прочим, ферма выкопана, и в каждой вылазке я его специально высматривал. Возможно, изначально их в куче было больше, но свинка добралась до них первой.

Достал один, и в него тут же вцепились зубы, потянули на себя.

— Да тебе-то он зачем? — возмутился я, не разжимая пальцев. — Они же невкусные!

По глазам читался встречный вопрос, а тебе тогда зачем, раз всё с ними так плохо. Хотя не уверен, что она меня вообще понимает, может, я сам себе эти беседы дорисовываю. Минуту-другую мы перетягивали гриб, каждый к себе, потом я сдался и выудил второй, но и его отдавать никто не собирался.

Дальше начался торг, я добавлял по куску жмыха, и гриб в свинячьей иерархии держался повыше, но ненамного, каждая прибавка заметно расшатывала уверенность.

— Ладно, всё, понял тебя, — отпустил я гриб, и свинка от неожиданности плюхнулась на задницу, да так и осталась сидеть, но, к ее чести, добычу есть не бросилась. — Давай тогда так. Я беру у тебя один гриб, вот этот, помельче. А потом отдаю точно такой же, только еще больше. Я их вырастить собираюсь, понимаешь? Много. Тебе до старости хватит.

Свинка молча подгребла оба гриба поближе к пузу и продолжила сидеть. Видимо, живет она сегодняшним днем, лучше здесь и сейчас, но хоть сколько-нибудь, чем завтра и побольше. Знала бы, сколько народу в моем мире погорело на обратной логике.

— Хорошо, два жмыха и гриб, — вернулся я к понятным величинам.

Пятачок отвернулся в сторону реки, стартовая цена, стало быть, оскорбительна.

— Три. Три, вообще-то, много. И три гриба! — решил подорвать ставки до небес, все равно этих грибов пока нет и торговаться можно хоть тоннами.

В общем, после короткого диалога выяснилось, что наценки у свинки серьезные, сошлись только на пяти. Считать она, похоже, умеет, на четырех даже ухо не дрогнуло, а на пятом хвостик пошел вилять. Кучка перешла новой владелице, все добро было придирчиво обнюхано, будто я способен подсунуть фальшивый жмых, и лишь после этого ко мне толкнули копытцем меньший из двух, скукоженный даже на вид. Второй она отодвинула к себе под бок, то ли залог, то ли на память, есть его она тоже не спешила, но ведь это уже совсем другое дело.

Гриб перекочевал за пазуху, и жизнь начала налаживаться. Один добыт, осталось решить, куда с ним первым делом, прямиком на ферму и прикопать или сперва к Эдвину, уточнить насчет размножения. Знаю я про эти грибы постыдно мало, и до чего же будет обидно, если плодятся они одной грибницей.

Хотя по логике вряд ли, наверняка имеются и споры, объявляются же они по всему лесу где придется, но лишь там, где сходятся сразу два условия, хватает Основы и питания. Значит, споры летают по воздуху и сами выискивают подходящие углы, а сиди грибница сиднем, на окраинах их не встречали бы вовсе.

Решил все же начать с Эдвина, отвечать на вопросы старик, положим, не любит, зато любит отсыпать себе половину принесенного в счет консультации, с бухляком проходили. Но грибы ведь тоже дело друидов, какая разница, дерево, куст, травинка или вот такой сморчок, для него они все должны быть равны. Главное, держать товар при себе и подальше от его ступки.

Вот только стоило мне сделать шаг в сторону деревни, как передо мной вырос дознаватель с закатанными по локоть рукавами.

— А ты куда собрался? — нахмурился он.

— Э-э… — протянул я, соображая на ходу, куда бы это я мог собраться в такую рань, да еще и не позавтракав.

— Мы ведь бумагу сегодня планировали. Всё готово.

— Но грибы… — замялся я и даже вытащил добычу из-за пазухи. — Вот. А если он развалится? Он умеет, я узнавал.

— Если развалится, то зачем тебе грибы, которые разваливаются? — резонно заметил Корш.

— Затем, что их обрабатывать надо, тогда и лежать будут! Сушить, например…

— Ну так положи сушиться, — он пожал плечами и зашагал к котлу, — и всё с ним будет в порядке.

Спорить тут не о чем, обещал так обещал, у меня с этим строго. Я вон и про коптилку для Торба помню, еще как помню, только с каждой отсрочкой она обрастает в моей голове рунами и исполинскими размерами, недавно вот добавился дымоход с заслонками. Чем дольше обещание лежит, тем ярче его придется закрывать, иначе какой из тебя мастер.

Каждую сворованную курицу или гуся тоже помню, кстати, но за них вполне можно расплатиться грибами. Ну а что, тоже еда ведь… а если грибы еще и копченые будут, так вообще хорошо. Их ведь коптят, верно?

В общем, свой сморчок я уложил на плоский камень, каких под сушку листов у Корша заготовлена внушительная горка, доска отдала бы бумаге ворс, а камню отдавать нечего, ну а грибу и подавно сойдет. Выбрал который повыше и устроился рабочим местом так, чтобы видеть его краем глаза, одна морда неподалеку уже слишком задумчиво принюхивалась. И ведь не выдумал я ничего, какой-нибудь белый гриб, если оставить в земле, отживет свое и осыплется, сорвешь, все равно сгниет, а вот сушеный преспокойно живет годами, и вполне вероятно, что с этим так же.

Ну и раз уж к Эдвину меня не пустили, одну маленькую шалость я себе позволил, единичка ушла на анализ, и ни капли не жалко.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: особый гриб Пустяк]

[Вместимость Основы: средняя]

[Особое свойство: ускоренное питание. При достаточном насыщении Основой многократно ускоряется поглощение питательных веществ из любого вида грунта]

[Особое свойство: накопление. Плодовое тело обладает крайне высокой питательностью. Состав полезных веществ зависит от почвы]

[Срок жизни плодового тела: два дня]

[Размножение: мицелий, споры]

[Условие прорастания: высокая концентрация свободной Основы и питательных веществ]

Нет, ну деревенские его за серьезную еду не держат, ну и пусть не держат, а мы из этого пустяка помаленьку выстроим целое производство. По крайней мере после анализа я в этом теперь полностью уверен.

По всему получалось, что посадка встанет недешево, зато урожай можно снимать раз в два дня, а то и чаще, если засевать грядки по очереди и запустить конвейер. Вкусовые качества сомнительные, только это как раз не беда, перемолоть да замешать в козинаки, сытности там и без того на целый обед, а для вкуса подобрать специи. Не растут здесь, наладим поставки, было бы чем платить, а с этим у нас день ото дня веселее.

Настал черед бумаги, и подготовился Корш, надо признать, с размахом, все, что я вчера перечислял, уже стояло посреди участка, от котла мыловаров со щелоком до корыт и широченных досок с лесопилки, выструганных до идеальной гладкости, с полным крепежом для пресса в довесок.

Обнаружилось и то, чего я не заказывал, прямые и даже сухие палочки на циновку, а ведь высушить их за ночь никто бы не успел, тут явно взяли готовые, и где он их раздобыл, я уточнять не рискнул. Рамки под формовку пахли свежей стружкой, Ольда, видать, разбудили затемно, и плотник пополнил список пострадавших за будущую грамотность. Лоскуты ткани подозрительно смахивали на чью-то разрезанную рубаху, так что гардероб дознавателя, чую, стал на один предмет короче.

Тут же ждала корзина с гнездом, и мало того, куски в ней кто-то заботливо рассортировал.

— Самые белые пока не трогаем? — прикинул я, поворошив верхний слой.

— Не трогаем, — кивнул Корш. — Учиться будем на худшем.

На пробный замес пошла дрань, серые обтрепанные обрывки, которые в гнезде служили не сотам, а утеплителем, и, как мы теперь знаем, сигнализацией.

Потом мы разделились, Корш занялся замачиванием, а я уселся собирать короб для формовки и плести циновку, палочка к палочке, стягивая их волосянкой. Мысли под такую работу текут сами, и думал я о том, что современное производство бумаги от древнего, по большому счету, недалеко ушло, добавились отбеливатель и прочая химия, а суть прежняя. Только белизна нам ни к чему, нам нужна Основа, и где она в этом гнезде прячется, еще предстоит выяснить.

Так вот, в моем современном мире ровно так же как и в древние времена измельчают деревья, отмывают, перемалывают в кашу, разваливают на волокна за счет специальных химикатов. Точно так же размачивают в чане и выливают тонким слоем на сетку. Ну ничего принципиально другого не придумали, так как это попросту самый эффективный метод.

На участке между тем нарисовался Сурик, раньше его сюда в такую пору не заносило, не иначе, почуял, что затевается что-то новенькое. Он сделал круг вокруг нашей кухни, постоял над котлом, где колдовал Корш, и бочком направился к своему шалашу, у него там свои печатные дела.

— Сурик! — поймал я его у самого лаза, не поднимая головы от циновки. — Есть поручение. Сбегай к гнилоходовой яме, набери ведро перегноя и отнеси к ферме.

— Но Эдвин же… — высунулся он обратно, и энтузиазм его заметно подувял.

— Не бойся старика, мыла выдам, отмоешься потом. — махнул я рукой, — Минимум одно ведро на опыты мы заслужили.

Парень сорвался с места, даже печатки в шалаш занести забыл.

Поначалу дрань уперлась, щелок мы развели водой до того состояния, что в него можно спокойно опустить руку и ничего не почувствовать, и в этой теплой водичке она разбухла, а расползаться не пожелала.

— Не берет, — Корш потыкал палочкой непокорный комок.

— Значит, подливаем и греем, — вздохнул я. — Только понемногу. Нам надо, чтобы разварилось, но не разрушилось.

Подливали, грели, снова подливали, и на четвертом заходе склейка поплыла, куски стали расходиться волокнами прямо на глазах. Корш мигом зачеркал по своей дощечке, эти дозировки уже не потеряются и через сто лет.

— А если сразу покрепче и погорячее? — предложил он, не отрываясь от записей. — Быстрее же.

— Быстрее, — согласился я. — Только сдается мне, Основа тут не в стружке, а в осиной слюне, которой промазано все гнездо. Выварим слюну, и получится обычная бумага, а тебе нужна особая.

— Осиная слюна… — повторил дознаватель и записал, судя по движению руки, дословно. Хотел бы я поглядеть, как он зачитывает эту дощечку в приличном столичном обществе.

Обернулся Сурик шустро, прибежал от ям запыхавшийся и довольный собой.

— Сделал! — отчитался он и уже собрался лезть в свой шалаш.

— Так, теперь пару мешков опилок с лесопилки, — перешел я ко второму пункту. — Там уже должно набраться.

— Там у мужиков опять стопор, Ольда ждут, — с ходу доложил Сурик. — Ночью, говорят, заклинило.

— Ну, тем более! Пила стоит, вот и выгребай побольше, туда же снеси.

Рама встает не первый раз, стальной клин за полотно мы так и не выковали, всё некогда, зато сегодня ее простой играет за нас. Хотя может и выковали, я за всем сразу следить не в состоянии. Но в любом случае, исправлять недоработки есть кому, Ольд уже взял негласное шефство над этим объектом и ошивается там куда чаще, чем кто-либо другой. Правда в основном приходит и забирает доски.

— Да, погоди! — окликнул я, когда он уже развернулся бежать. — Найди еще, кто захочет подработать, надо траншею до фермы прокопать, кабель силовой протянуть.

— Так на нем же волосяны сидят… — засомневался Сурик.

— Вот от того места, где сидят, и протянешь. — пожал я плечами.

— Так они же шлепать будут!

— Ну и пусть шлепают, сколько хотят, — отмахнулся я. — И вообще, шалаш твой теперь распределительная будка, оттуда и тяни. Там же оставим размыкание и смыкание контактов, и будет тебе проточная линия, кирпичи засветятся как родные.

— А это дело! — просиял Сурик и отправился искать добровольцев. И чувствую, с его-то силой убеждения эту траншею будет копать вся королевская армия и полдеревни впридачу.

А складывается красиво, к вечеру в одной яме сойдутся оба условия разом, останется только заселить жильца. Ну и кабеля намотать побольше, чтобы распределить отдельные проводки по каждой грядке.

Впрочем, на это еще потребуется время, выкопать траншею не так-то быстро, да и надо подготовить всё необходимое. Корзины, субстрат, да и семена, с ними тоже придется экспериментировать. Но пока подготовкой занимается Сурик, а моя задача делать бумагу…

Следом пошли объемы посерьезнее, но все тем же пробным материалом. Разваренную массу отмыли от щелока с грязью, вывалили в корыто, а хитростей никаких, две толстые палки, и толчешь, как в ступке, пока не пропадут последние сгустки. Под конец долили воды и размешали в мутный кисель, а я к тому моменту как раз доплел циновку и уложил ее в рамку.

С виду процесс простой, циновка ныряет в кисель, легкая встряска, и поднимаешь уже с пленкой будущего листа, рамка знай себе, следит, чтобы ничего не утекало по краям, всё обязано пройти сквозь веточки, иначе кромка выйдет рваной.

Первый черпок, понятно, вышел комом, где густо, а где дыра. Вытряхнул обратно, зачерпнул глубже и с ровным потягом, и на пятом заходе пленка легла без единой прорехи.

— А выглядело просто, — оценил Корш, следивший за моими мучениями.

— Всё выглядит просто, пока черпает кто-то другой, — проворчал я и понес циновку к доскам.

С тканью, на которую по старым правилам перекладывают листы, случился конфуз, ворсистая и рыхлая, она вцепилась в сырую заготовку так, что отдирали по кусочкам вместе с нитками. Лоскуты отправились в отставку, прессуем по одному, прямо между гладких досок. Занятие муторное, но по Коршу не скажешь, что его это хоть капельку смущает, придерживал доску и провожал взглядом каждую ходку до самого пресса.

Перевернули циновку на нижнюю доску, аккуратным перекатом отделили ее от листа, сверху опустилась вторая, стянули скобами и стали потихоньку вбивать клинья, то слева, то справа. Между досок сразу выступили белесые капли, хорошая примета, вода выходит, а волокно остается и сцепляется. Клинья подбивали с перерывами, давая листу отдать лишнее, а Корш то и дело проверял ладонью, не повело ли доски.

К восходу солнца, условному, поскольку небо с ночи затянуло низкими мерзкими тучками и мое черное отопление осталось без заработка, на камне уже отлеживался первый, чуть неровный и сероватый, но лист, самая настоящая бумага.

— Получилось? — Корш присел над листом и осторожно тронул уголок пальцем.

— Пусть сперва досохнет, — осадил я, хотя улыбку уже было не удержать. — Но да, получилось. Дальше только руку набивать.

— Тогда следующий замес ставим из белых, — он выпрямился, и в глазах зажегся служебный огонек. — Сколько листов выйдет с корзины?

— Смотря для чего. Тебе для документов или стены оклеивать?

— Для документов, — отрезал Корш, помолчал и все-таки добавил, — Но посчитай оба варианта.

А самое приятное пряталось по углам листа, там циновка вдавила в бумагу четыре отпечатка, мои подписи. Я ведь не просто так вязал узлы волосянки по хитрой схеме, и не просто так мне всю ночь снились водяные знаки. Теперь каждый лист с этого сита несет автограф еще до всяких чернил, и поди такое подделай, знак качества впечатан в самую толщу намертво.

Подписи, если присмотреться, чуть кривоваты, и это нарочно. Выведи я руну ровно, она попыталась бы заработать, а самые первые мои эксперименты давно показали, что обилие рун конструкции не на пользу, их место на узлах, а накидаешь вразнобой, и всю систему поломаешь. Так что руна на бумаге заведомо нерабочая, зато узнаваемая. Мастеру положено быть узнаваемым, тогда, глядишь, и перемазанного чернилами с головы до пят однажды признают мастером.

Первый лист досыхал на своем камне, а по отработанной технологии под пресс ушел второй. Клинышки садились на место потихоньку, по два легких удара за заход, ну а всё остальное время мы стояли и молчали, наблюдая, как между досок выдавливаются капли, сползают на землю и впитываются в траву. Интересно, кстати, как бы на такой полив отреагировал Эдвин. Впрочем, щелок мы вымыли еще в корыте, так что вода для травы выходит безвредная, разве что скучная.

— Хотел у тебя уточнить, — обратился в какой-то момент Корш, не отводя глаз от пресса. — Мы ведь сможем сделать так, чтобы на одном листе половина текста была написана видимыми чернилами, а вторая прозрачными? И чтобы прозрачная половина проявилась, только когда письмо доберется до адресата.

— Сможем, наверное… — Я прикинул в уме несколько вариантов, и ни один не выглядел неподъемным. — Но это не точно. А зачем такие ухищрения?

— Потому, — уронил дознаватель, и прозвучало это у него как развернутый и исчерпывающий ответ.

— Хм, ну хорошо. — А чего, собственно, хорошо, знал бы я цели и причины, и способ подобрал бы точнее, под задачу, а не наугад. — Расскажешь? Или как?

— Возможно, но частично, — Корш вернулся к клину, который давно просил внимания. — И не сейчас.

Больше вопросов у меня не нашлось, так что дальше прессовали молча, лист за листом, и раскладывали готовое по камням. Производство, если разобраться, устаканилось и спокойно проживет без меня, какой смысл мне тут караулить, когда Корш и сам знает каждый этап. Позже вообще можно подрядить на это других, мое дело придумать, как запустить процесс, а уже запущенный поддержит кто угодно.

Перед глазами я еще раз покрутил набившие оскомину строчки системы.

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: не выполнено]

И чего тебе надо, спрашивается, ведь что-то надо определенно, есть у этой сволочи на мой счет какие-то собственные планы, и раздражает это с каждым днем всё сильнее. Посмотрел, как на свет рождаются новые листки, как Корш перетаскивает их поближе к огню, чтобы сохли веселее, и отправился глянуть, что там со стройкой у пчел, ведь грибная ферма еще явно не готова принимать жильцов. Меня ведь не было считай день или два, за такой срок тут, чего доброго, и башню могли достроить, хотя вчера она еще готовой не выглядела, но ведь то ночью было.

Собственно, раз решил, сразу пошел, и по пути то и дело от меня шарахались в разные стороны работяги. Кто-то узнавал и начинал хохотать, кто-то на всякий случай сторонился, а то вдруг это заразно. Я же спокойно топал через участок и с нескрываемой улыбкой смотрел на то как тут всё преобразилось буквально за пару месяцев.

Лесопилка снова заработала, рама стучит ровно, а вот Ольд у станины на кого-то ругается, подсунули ему, судя по всему, не тот сорт древесины без дополнительной подстройки. Ну или что-то в этом духе, слов отсюда не разобрать, но по жестам плотника понятно, что чьей-то глупостью он сыт по горло. Не беда, притрутся и выучат норов установки, а досок со временем станет только больше. В планах ведь маячит и вторая лесопилка, река у нас понемногу становится всё уже, течение быстрее, сил в ней хватит на обе.

В деревне взгляд зацепился за склад, повозки проходят через него чуть ли не колоннами. С утра, говорят, пришел обоз, а торговцев в нем оказалось всего двое, стоят теперь на площади со всяким хламом. После ярмарки много они у нас не заработают, местный товар давно качеством получше привозного. Особенно хороши мотки пеньковой веревки, мимо которых народ шагает не поворачивая головы, торговец то и дело поправляет их на прилавке и никак не поймет, отчего так. Пусть распродастся и зайдет к старосте за нашим добром, вот там и узнает, что такое настоящая веревка.

Туша у северных ворот, к слову, исчезла, за ночь ее разобрали подчистую, а место под стеной помыли и подмели, впору столы накрывать. Ушло всё под землю, в те комнатки, где руны консервации выведены погуще, их как раз выделяли под сырое мясо. Накормить такая гора способна всю нашу ораву, правда, лишь на пару дней, так что вопрос с грибами никуда не девается.

Ну и наконец сама башня, старый столб о себе напоминает одним гулом, пчелы вокруг летают беспокойнее обычного, а принцесса, надо полагать, отсиживается в тепле у сердцевины, погода нынче не для прогулок. Камышбетона за эти дни прибавилось изрядно, а кирпичная облицовка тем временем остановилась на отметке в полтора метра и расти дальше не желает.

— О, Рей! Наконец-то! — Стурм вел очередной ряд и косился в мою сторону добрых минут пять, но только теперь сообразил, кто перед ним. Ничего, привыкнут к моему новому цвету. — Ты бы отмылся, что ли?

Он спустился по лесам и широким жестом предъявил промежуточные итоги.

— Вот, всё согласно чертежу. — гордо заявил каменщик.

— Да вижу. — Я оглядел работу снизу доверху. — Только сплошняком кирпичную кладку не продолжайте.

— Да помню я, помню, ты в прошлый раз обмолвился, что хочешь засыпать что-то внутрь, а с большой высоты оно толком не просыплется. Я поэтому и отложил кирпич, посоветоваться хотел.

— А чего тут советоваться? На каждый метр ставь соединители из арматуры, чтобы слои не расходились и не гуляли как им вздумается, — пожал я плечами. — Засыпку мы и правда будем проводить, просто сам процесс заглох.

— Знакомая история, — хмыкнул Стурм. — Процессы, они имеют свойство глохнуть. Но уж когда запускаются, всем сразу становится хорошо.

— Надолго ему глохнуть нельзя, впереди морозы… — вздохнул я, — А работу, чтобы тебя не задерживать, можно продолжать.

— А засыпать как тогда? — озадачился каменщик.

— Оставляй каждые пару метров окошки, кирпич в них клади, но без раствора. Потом его вынем и заполним, что положено, а следом уже закроем намертво. Так и стройка у тебя не замрет, и кровлю будет на что опереть, камышбетону ее доверять нельзя, а кирпич выдержит. Появится керамзит, сделаем отсыпку, и на этом всё.

— Вот это годится, — оживился Стурм. — Тогда кирпич пускаю в дело. А с перемычками что? Я-то думал класть их из кирпича, поперек, и связывать с внутренней стеной.

— Нет, перемычки лучше из арматуры. — помотал я головой, — Причем веди ее под наклоном, чтобы от кирпича она уходила чуть вверх.

Про мостики холода я объяснять не стал, лекция вышла бы длинная. Железное дерево холод наверняка проводит, железа в нем хватает, и промерзший наружный конец однажды встретится с теплым внутренним воздухом, а на этой границе всегда выпадает конденсат.

Ляжет пруток ровно, и вся эта вода тихонько потечет по нему в камыш, набивка отсыреет и сгниет, ну и прочие прелести по списку. Пусть даже не за год и не за два, но случится обязательно, а руны восстановления с консервацией примутся тянуть на борьбу с сыростью лишнюю Основу. И ради чего всё это, когда достаточно другого угла.

— Так это… — Стурм поскреб затылок. — А ничего, что мы кирпич с камышбетоном уже связывали? Перемычками из кирпича.

Я заглянул в проем, кирпичи действительно стоят поперек, раз в полметра, и входят прямиком в блочную кладку.

— Там уже оставляйте, — махнул я рукой.

— Ну а чего, деды еще так клали. — забубнил он.

— Твой дед клал камышбетон? — невольно поднял бровь, неужели мои технологии здесь не новы? — И сэндвич с терморазрывом?

— Мой дед, если бы такие слова услышал, спился бы, — признался Стурм. — Да я и сам не знаю, как до сих пор держусь.

— Держись, на тебя вся надежда. — похлопал его по плечу, — И на Хорга. Он где, кстати?

— Слышал, выходной сегодня взял, — развел тот руками.

— Заболел, что ли… — Странно, на Хорга не похоже. Впрочем, ладно, тут порадоваться надо за человека, что может себе такое позволить. А вот я не могу, у меня всё время стройка. Ну и как брать выходные, когда надо за всем следить постоянно? Взять те же швы, я указал Стурму на зазор в свежем ряду и пошоркал ладонью по стыку. — Швы и изнутри должны быть гладкими.

— Так зачем? Снаружи понятно, а там все равно набивка будет.

— Затем, что керамзиту цепляться должно быть не за что. Шла бы засыпка вровень с кладкой, тогда пожалуйста, а у нас не так, придется равнять.

— Сделаю гладко, понял, — Стурм кивнул и двинулся раздавать указания остальным, ну а я… А что я? У меня гриб за пазухой так и просится нырнуть в благодатную почву. А то если буду так долго ходить, еще во мне прорастет и меня сожрет моя же подушка.

Ай, ладно, всё получится в любом случае. Спокойная жизнь только начинается, деньги текут рекой, рабочих рук предостаточно. Ну и что, что впереди зима? Перезимуем, покатаемся на санках, устроим себе сладкую жизнь, настроим ангары и будем работать под крышей. Всё будет хорошо. Сейчас же пойду, запущу производство безлимитной еды, чтобы никто в округе больше не испытывал голод, протянем новые линии!

С этими мыслями вышагивал через деревню и совсем не обращал внимания на свои темно-фиолетовые руки. Ну а чего на них смотреть? Столько процессов, и все работают, и к каждому я приложил руку. Как же я хорош, как мощны мои лапищи, вот что сейчас буквально кричало в моей голове.

Полку Хорг тряхнул на совесть, всем весом, так, что на ней подпрыгнули плошки. Выдержала и даже не скрипнула, а иначе и быть не могло, сажал ведь не на одни гвозди, а в паз, гвоздь тут идет довеском, для спокойствия души. Старая косо висела здесь невесть с каких пор на двух ржавых загогулинах, стыдоба, а не полка, и как он ее столько лет терпел, загадка.

— И зачем так над ней измываться? — Мирта наблюдала за проверкой от печки, вытирая ладони передником. — Она же тебе ничего дурного не сделала.

— Порядок такой, — буркнул Хорг и тряхнул еще разок, для верности. — Всё, пользуйся. Хоть чугунки на нее ставь.

— Мастер, — похвалила она и сунула ему пирожок прямо с противня.

Пирожок ушел в два укуса, и Мирта вложила в опустевшую ладонь второй. Отказываться он не стал, с ней это без толку, да и против ее пирожков не выстоит никакая сила воли.

Дом за последний месяц переменился так, что Хорг временами не узнавал его и сам. Печка пышет жаром, тяга выведена по уму. На подоконнике цветы в глиняных горшочках, в воздухе сдоба пополам с сушеными травами, и во всем хозяйстве не осталось угла, до которого не дотянулись бы ее руки. А ведь еще недавно здесь стояла серость, пахло старьем и кислятиной, и прибираться было незачем и не для кого. Теперь же домой тянет с любого конца деревни, бросай инструмент и топай.

К бутылке он больше не притронется, хоть золотом ее облей, тут и решать было нечего, решилось само. Полдеревни до сих пор припоминает ему ночные серенады под ее окнами, ну и на здоровье, свое он отголосил, теперь его напиток морс, а дверь ему открывают и без песен.

Сил прибавилось, в плечах с утра зуд, и главное, вернулось желание, охота горы сворачивать, причем не по праздникам, а каждый день до обеда. Считай, начал с чистого листа, и дальше всё у него пойдет по-другому. А старые страницы память подсовывает все реже, и если уж подкинет, внутри не занимается пожар и грудь не стягивает холодом. Полежит такая страница, полежит и перевернется сама. Дом снова стал домом, да и сам он, если по правде, ожил.

К полудню сели за отвар, меда Мирта не пожалела, и бублики таяли на глазах, не напасешься. Она тихонько напевала себе под нос что-то без слов, и под это пение думалось лучше некуда.

— Куда тебе пятый? — Мирта отодвинула блюдо. — Треснешь же.

— Не тресну, я проверял, — прогудел Хорг и дотянулся все равно.

— Вот и полку так проверяешь.

— Полка выдержала. А я чем хуже?

Она только вздохнула и пододвинула блюдо обратно, и до того всё это мирно, что кажется, так они и прожили целую жизнь, и впереди ее еще столько же, только успевай. Про себя Хорг уже расписал осень наперед, перебрать сени да нарастить крыльцо повыше. К холодам захочется и дверь потяжелее, чтобы тепло не гуляло по щелям, а по весне можно замахнуться на пристройку, сруб позволяет, комнатка выйдет небольшая, зато светлая, окном на восход. Мало ли зачем пригодится, о таком и думать положено вполголоса, чтобы не спугнуть.

День сполз за середину, натопило до духоты, и они выбрались во двор, к огню, благо выходной у Хорга нынче официальный, все чин чином, не грех и посидеть. Деревня, правда, переживала это событие тяжелее самого Хорга.

— Хорг, ты, говорят, выходной взял? — не утерпел прохожий с коромыслом. — Захворал, что ли?

— Отдыхаю! — рыкнул Хорг.

— Во дела… — крякнул прохожий и пошагал своей дорогой, поминутно оглядываясь.

Отвар исходил паром, в углях доходила картошка, и лучшей компании для такого дня не сыскать, а кто ждал от Хорга бутылку, тому ждать еще долго. Мирта вынесла штопку, пристроилась рядом, и молчалось с ней так же ладно, как и говорилось.

Тем временем мимо протопал Рей, фиолетовый по самую макушку, впору за медяк на ярмарке показывать, и довольный до неприличия, это видно даже со спины. Спешил куда-то к себе на участок, и у мелкого на радостях аж уши светятся.

— А ведь он даже не знает, что в мастерстве меня обошел, — проговорил Хорг, глядя ему вслед.

— Ну так скажи ему об этом, — поддела Мирта.

— Ага, сейчас, бегу теряя лапти, — Хорг шумно отхлебнул из кружки. — Пусть и дальше не знает, а то загордится и расслабится. И вообще, может, это я его таким воспитал. Хотя…

Он поскреб лысину, и мысль сама увяла, себе-то врать смысла нет. Подмастерьем мелкий у него ходил, было дело, и грамоту мастера Хорг ему выбил сам, дошел до старосты и стоял над душой, пока на бумагу не легла печать. Только этому не выучишь, хоть двадцать лет бейся, оно в человеке или сидит, или нет, а откуда взялось, вопрос не к Хоргу.

— И тебя это не волнует? — Мирта склонила голову набок. — Ну, что он обошел тебя. С Бьёрном, помнится, ты немного обиделся.

— Да какой там, рад за мелкого, — хмыкнул Хорг. — Но ему не говори, поняла? — погрозил ей пальцем.

— Могила, — пообещала она, а улыбку спрятать не успела.

Угли дышали ровно, допивали уже по второй, и Мирта потянулась подкинуть в огонь пару веток. Но в этот момент по ушам ударил армейский рог, один-единственный чистый сигнал, и рука ее замерла над костром.

Двор смолк, улица за плетнем оборвалась на полуслове, а следом зашлась дребезгом железная пластина набата, и колотили по ней часто и зло, чем под руку попало.

Топор стоял в сенях, и за порог Хорг вылетел прямо с ним.

— В дом! — бросил он Мирте на бегу.

К северным воротам стекалась половина деревни, мужики похватали кто колун, кто вилы, из проулков выныривали все новые, и никто ни о чем не спрашивал, набат объяснил всё разом.

С земли там ничего не разглядишь, кроме спин и затылков, так что Хорг свернул к ближайшему бараку и взлетел наверх.

Стража делала свое дело четко по команде, по рельсам с обоих концов уже катились к северу вагонетки с баллистами, и расчеты вертели катушки не дожидаясь остановки, заряжали прямо на ходу. Стрекотали храповики, тетивы вставали на зубцы, а скоро в сторону леса смотрело десятка два заряженных орудий, с гребня и с обеих привратных башен.

Лагерь внизу поднялся в одну минуту, солдаты оставляли котлы и миски, половина уже строилась лицом к опушке, смыкая щиты, вторая мчалась через поле, и никакого командующего им для этого не потребовалось, каждый знал свое место.

А из леса вывалились люди и побрели к лагерю, двое еле переставляли ноги, третий тащил на плечах четвертого, и отсюда видно, что живого места на них нет, одежда изодрана, под ней чернеет кровь.

Первыми до них добежали караульные с постов, подхватили каждого, и дальше четверых несли на руках.

Егерей Хорг признал еще сверху, что ни год они тут гостили, пока служба не увела отряд в дальние края, Ярга он помнил по имени, остальных в лицо. И одно Хорг знает про них твердо, в чаще они хозяева, оттуда или не выходят вовсе, или выходят своим ходом, целехонькие. Чтобы егеря возвращались вот так, на чужом горбу, такого он не видал ни разу.

Вниз Хорг ссыпался обратно и поспел к воротам вместе с носилками, а там вышла заминка. Солдаты встали перед проемом всем строем, внутрь армейцам хода нет, правило это староста завел с самого их прихода.

Гундар уже был на месте, и хватило ему одного взгляда на серые лица.

— А ну заходите, бегом! — рявкнул он и ткнул рукой, куда нести.

И армейцы впервые вбежали в деревню, а та уже замерла окончательно. Бабы прижимали к себе детей, работяги бросали тачки посреди улицы, и толком никто ничего не понимал.

К лазарету народ стягивался отовсюду, и Хорг шел со всеми, сжимая бесполезный теперь топор. Толпа сама раздалась перед носилками, на них лежал самый крупный из четверых, лицо восковое, наспех намотанные поверх куртки повязки потемнели насквозь. Его унесли за дверь, и та закрылась.

Ярг остался снаружи, осел на землю у входа, затылком к стене. Бледный, в засохшей крови, своей или чужой, не разберешь, он смотрел куда-то перед собой, и взгляд его не цеплялся ни за людей, ни за крыши. Егеря, сколько Хорг их помнит, не выказывают ничего и никогда, что бы вокруг ни творилось, и оттого глядеть на Ярга было тяжелее всего.

— Да кто же их так?.. — выдохнули за плечом, и ответа не нашлось.

Сквозь толпу пробился Рей и остановился напротив. Мрачный, все еще фиолетовый, он молчал, недавнюю его довольность стерло начисто. Следом протиснулся староста, и последний шепот вокруг угас.

Кейн молча опустился рядом с Яргом и положил руку ему на плечо.

— Это что же за хрень так вас потрепала?

— Она идет… — растерянно протянул тот. — Вместе с холодом…

Ярг так и сидел на земле у стены лазарета, привалившись затылком к кладке, и смотрел куда-то мимо всех, с той минуты, как Кейн опустился рядом, ничего в нем не поменялось. Говорил он по одному слову, с долгими провалами между ними, и складывать эти обрывки в рассказ никто не решался, народ вокруг стоял плотно и дышал через раз.

— Пустые они… — выдавил он наконец и медленно вытер ладонь, хотя кровь на ней давно засохла. — Основу тянут… И вообще всё вокруг ее вытягивает, я не понимаю…

Кейн держал руку у него на плече и молчал, разве что губы сжал так, что они побелели. Собственно, а чего тут скажешь? Никто ничего не понимает, а Яргу, скорее всего, виднее нашего, он оттуда вернулся, а мы всего лишь смотрим.

— Мне не удалось удержать… — егерь поднял глаза на Кейна, и вот теперь в них хоть что-то появилось. — Понимаешь, Пирожок? Я не удержал. А что тогда про парней говорить… — он слабо мотнул головой в сторону двери, за которой скрылись носилки.

Пирожок, значит, и словечко это я отложил на всякий случай, в мирное время пригодится, ведь вряд ли Кейн позволяет так себя называть кому попало, а тут даже бровью не повел. Плечо под его ладонью мелко подрагивало, и охотник только сжал пальцы покрепче, а в первом ряду какая-то баба прикрыла рот рукой и замерла.

— А еще… их много, — Ярг сглотнул, и кадык прошелся по горлу с усилием. — Они не устают…

— Хватит, — оборвал староста.

Он обвел взглядом улицу и раскрытые рты, и понятно, что ушей здесь собралось слишком много, а такие разговоры по площади не разносят, они потом по всей деревне разбегаются в десяти пересказах, и в каждом монстров вдвое больше.

— В дом. Кейн, веди.

Ярга подхватили под руки, стражники с одной стороны, охотники с другой, а следом вынырнул откуда-то Вельт, хотя минуту назад его тут и близко не было, и пристроился к процессии сзади. Толпа расступилась сама, коридор образовался без единого окрика, и стало так тихо, что стражников слышно было до самого поворота.

Хорг рядом со мной так и не выпустил топор из опущенной руки, и по лицу видно, что рубить он готов хоть сейчас, только некого.

Я потянулся следом, интересно же, о чем там пойдет речь. Раз уж меня оторвали от работы, надо хотя бы понять, ради чего, и стоит ли оно того. Хотя кажется, что стоит, вести действительно важные, да и рабочий настрой все равно чуть стих, а ходить по деревне фиолетовым и довольным в такую минуту как-то неловко.

Сделал пару шагов и уже прикидывал, чего такого нам расскажет этот странный гость. Видел ведь его как-то раз, стояли они с Гундаром в сторонке и о чем-то секретничали, но у нас теперь столько народу ошивается, что со всеми не перезнакомишься. Зовут его, как я понял из шепотков, Яргом, а по тому, как держится рядом с ним Кейн, это старый товарищ, и значит, мужик наверняка сильный, а вот поди ж ты, потрепало его так, что своими ногами до дома старосты не дойдет. Что же это за напасть такая объявилась?

Далеко уйти не получилось, за спиной стукнула дверь лазарета, и на крыльцо вывалился мокрый насквозь Эдвин, глаза у него красные, а борода торчит клочьями во все стороны. Все остановились, обернулись, и на пару секунд улица примолкла, а на старосту Эдвин даже не взглянул, ухватился за косяк, чтобы не качало, нашел глазами меня и кивнул.

— Бревно не тянет, щегол, — ткнул он большим пальцем себе за спину. — Иди, делай.

— М? — не понял я.

— Чего не понял, дурной? — Эдвин вытер лицо рукавом, толку от этого не прибавилось. — Говорю, подкрути поярче, что ли, ты давно собирался. Пусть бревно подышит как надо, а то окочурится еще егерь этот пережратый и недорощеный.

— Старый, — повисший на плечах стражников Ярг невольно сжал кулаки, и Кейн, не убирая руки, придержал его. — Ты бы выражения выбирал.

— Это я пока выбираю, — огрызнулся Эдвин и шагнул с крыльца прямо к нему, и державшие егеря стражники попятились. — Чего его раньше не принесли? Куда вы его сунуть догадались? Вы же егеря, должны опасность оценивать и не лезть, ваше дело наблюдать, да ежели что подчищать. Ой, — он вдруг махнул рукой и отвернулся, — с кем я вообще говорю… а ты иди, лепи свои волоски на бревно, будем жечь, иначе кирдык.

— Жечь? — удивился я. — Помнится, я собирался провести дополнительное питание, было такое. Пока ты меня с чердака не согнал чуть ли не пинками.

— Вообще ни разу не пнул! — возмутился Эдвин так, что с бороды слетели капли, а в задних рядах кто-то не удержался и хрюкнул. — А ты даже не поблагодарил! Всё, хватит препираться, умрет жеж. Я и так высушился совсем, все травы перевел, какие помочь могли. Бегом делай, кому говорят!

Высушился у него значит одно, Основу он выложил до дна, как тогда, с матерью Сурика, а такое старик себе позволяет нечасто, и уже по одному этому ясно, насколько там всё плохо. Обернулся я на старосту, тот коротко кивнул, и делать больше нечего, придется возвращаться к старым планам.

Было ведь, правда же говорю, и Эдвин хотя бы спорить не стал. Когда идея подпитки Основой извне только зарождалась в деревне, никакого кабеля еще не существовало, одни нити волосянки, а я уже залез на чердак лазарета и тянул свои любознательные руки к бревну.

Эдвин тогда наотрез запретил все эти манипуляции, орал про чужую Основу, которую с сердцами мешать нельзя, и выгнал меня оттуда вместе с нитями. Но теперь-то есть кабель, обернутый в изоляционный слой, и никакого пожара быть не должно даже в случае перегрузок.

Остается другая опасность, конечно, бревно рискует превратиться из постоянного инструмента в расходник… Но если это егеря, все такие сильные и отважные, то за спасение одного из них можно смело требовать себе новое дерево, и даже совесть мучить не будет. Так что я принялся за работу, вариантов-то других нет, а человека жалко.

Улица после их ухода еще с минуту молчала, а потом по ней побежали первые шепотки. Двое стражников у соседнего плетня думали, что говорят тихо, а слышно их было до самого угла.

— А ведь я говорил, что видел, — первый тыкал товарища локтем в бок и перехватывал копье поудобнее. — Монстры это были, которые вот этих потрепали. Аж егерей целых!

— Да зассал ты просто, не было там никого, — закатил глаза второй, а сам покосился на стену, за которой стоит лес.

— Какие еще монстры, — фыркнул мужик постарше, который слушал этот разговор в открытую. — Егерей и медведь не берет, а ты со своими глазами.

Спорить с ним стражник не стал, но и соглашаться тоже, поджал губы и уставился под ноги, а я его лицо запомнил, мало ли, вдруг и правда видел, у нас в деревне, слышал как-то раз, и каски сами по себе разгуливают, чего уж там.

— Ну что стоим? — вздохнул я, поскольку стояли тут все, включая меня. — Надо дело делать, а то мужик там доходит. Мне нужен четырехжильный кабель, метров…

Постоял, прикинул на глаз, и выходит, что до развилки, где в магистрали уже есть прореха и можно безболезненно присосаться, метров семьдесят, тогда как канава вот она, совсем близко, отсюда видно как светится. С одной стороны, жалко магистраль калечить, с другой, такой крюк это перерасход проводки. Так что врезку надо делать где-то здесь, рядом.

— Метров тридцать четырехжильного, — решил я. — И пару мотков одножильного на всякий. Да поскорее, Эдвин же сказал, время поджимает!

Хлопнул в ладоши для бодрости, но мужики как стояли, так и продолжили стоять, переглядывались, и ни один плечом не повел.

— Да хрен ли вы, дуболомы, тупите? — рыкнул Хорг, и топор в его руке качнулся в сторону зевак.

Народ тут же ожил, зашевелился, кто-то сделал шаг вперед, но действовать никто не смог, шаг закончился ровно там, где начался.

— Да не понимаем мы метры эти! — не выдержал мужик в первом ряду и развел руками. — Скажи, Рей, сколько в хоргах тащить-то?

Слово «хорг» он выговорил с заметным почтением, чего про метры не скажешь, и по рядам прокатился одобрительный гул, вопрос, стало быть, наболевший. Метрическая система в этой деревне, похоже, скончалась окончательно, и хоронить ее буду не я.

— Я вам дам хорги, сволочи! — взревел Хорг, и на этот раз, кажется, всерьез, но понимания в глазах людей не нашлось, смотрели на него преданно и без единой мысли. Он оглядел эти лица и шумно выдохнул. — Эх… — обреченно протянул он и опустил топор. — Рей попросил пятнадцать хоргов четырехжильного. Всё. Ты, — показал он топорищем на самого прыткого на вид, — неси.

— Пятнадцать хоргов, это я понимаю, — выпалил прыткий и сорвался с места, будто его этим топорищем и подожгли, а следом потянулись и остальные, кто на склад, кто просто подальше от Хорга.

— Провод тащить будем, провод! — покрикивал им вслед дед с реденькой бородой, который еще с прошлой протяжки провозгласил себя главным по этой части, и слово это смаковал по слогам.

Ну а солдаты никуда не побежали, внутри стен они оказались впервые, и такое, выходит, надо переживать отдельно. Сбились кучкой посреди улицы и разглядывали светящуюся канаву, где под воском бегают янтарные всполохи, один шагнул к ней поближе, но на полпути передумал.

— Оно чего, само светится? — шепнул он соседу.

— Молчи, не наше дело, — отозвался тот, но глаз от канавы тоже не отвел. — и не топчись ты, а то мало ли что…

Солдат отдернул ногу, оглянулся, и тут же с другого боку ему сунули в руки ведро, мол, чего стоишь, помогай. Взял, а зачем оно, спросить постеснялся, и держал его перед собой, прижав к груди, и пялился на канаву с приоткрытым ртом.

Ну а пока шли приготовления к протяжке, я решил зайти и осмотреть место монтажа. Подключаться будем к бревну, а Эдвин еще в прошлый раз предупреждал, что не всё так просто, можно перегрузить сердца, а можно и само бревно спалить без какой-либо пользы. Так что сперва лучше оценить, как оно там.

Дверь за мной закрылась плотно, косяк с кожаной полосой прижал ее наглухо, и улица с ее гомоном осталась снаружи. А внутри чисто, и не просто прибрано, а вылизано до того, что я на пороге притормозил. Пол сверкает, стены вымыты, и все они снизу доверху увешаны какими-то веничками, пучок к пучку, оттого и дух стоит соответствующий, полынь и что-то горькое, чего я не знаю.

Под ногами тепло, гипокауст топят исправно, и по одному этому понятно, что печку тут не запускают. Легкобольных отсюда, судя по всему, выгнали сразу, через запасной ход, лежанки пустые, одеяла скомканы наспех.

Помню я этот лазарет другим, полумрак и ступки по углам, а над всем этим Эдвин, который никого не пускает и на всех орет. Теперь все на полках, ступки выстроились по росту, и сразу видно, чьих это рук дело. Эдвин только с виду дурак дураком, а о людях он заботится не меньше, чем о Ваське за лазаретом, просто подход у него свой, через ругань и подзатыльники.

На лавке в углу сидели двое перемотанных с ног до головы егерей, и по ним не разберешь, спят они или под дурманом, головы свесились, дыхание ровное. Даже так, в бинтах, держатся они прямо, спиной к стене, и в любой момент готовы встать.

А здоровяк, которого принесли солдаты, лежал на койке под самым бревном, а выглядит он точь-в-точь как труп. Лицо восковое, губы серые, и когда я тронул его запястье, кожа под пальцами оказалась холодной. Но главное не это, а пыльца, над остальными ранеными она висит облачком и оседает потихоньку, как ей и положено, а над ним пусто, она не висит, а стекает к телу и пропадает.

Ну, вылечить его я все равно не могу, у меня задачи другие, к ним и приступил. Положил ладонь на кладку, и структура сама поплыла под руку. Тут и без осмотра ясно, оба сердца работают на пределе, накопители в стенах просажены, тысячи маленьких рун, и все на донышке, а бревно выдает пыльцу штатно, ни больше и ни меньше.

Только вот штатный режим рассчитан на раненого с собственной Основой, которому пыльца помогает продержаться, а не на пустого. Ярг всё верно описал, к бедолаге, считай, приставили основосос и включили на полную, лазарет льет, а в него уходит без остатка. Возможно, это несмертельно, не знаю точно, такой пустоты я раньше никогда не видал.

Хотя полное отсутствие Основы это в любом случае печально, я ведь когда в ноль высаживался, по клеточкам организма все равно что-то да оставалось, система показывала шкалу, но на ней указывалось лишь то, что я могу потратить. Уверен, некоторые резервы тратить попросту невозможно, вот они и сидят ниже нуля. А тут выкачано из самых дальних закутков, до последней капли…

И ладно бы только выкачали, так ведь по всему телу следы от когтей, а руку погрызли так, что повязка на ней потемнела насквозь. На шее отметины, и по голове приложили вдобавок, чтобы уж наверняка. Теперь без Основы организм с ранами не справляется, и мужик медленно умирает, так что Эдвин прав, надо подать больше мощности. Пыльцы прибавится, но восстановителям тоже придется добавить, иначе волокна износятся быстрее, чем руны их залатают. Единичку на анализ я в такой ситуации не пожалел.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: строение лечебного назначения. Конструкция завершена]

[Несущий контур: замкнут. Режим: перегрузка]

[Источники Основы: сердце голема, сердце низшего голема. Стихия: земля. Нагрузка: предельная]

[Руна накопительного типа: 3853 шт. Заполнение: 7%]

[Руна восстановительного типа: 4 шт. Режим: активный, питание от накопителей. Компенсация износа: недостаточная]

[Балка: целостность 71%. Износ 26%. Динамика: отрицательная]

[Выработка пыльцы: штатная. Потребление: превышает выработку]

[Причина: потребитель с критически низким содержанием Основы]

[Рекомендация: увеличить подачу Основы в контур. Обеспечить дополнительную компенсацию износа]

Семьдесят один и двадцать шесть, вот это и запомним, отсюда и считать будем, дальше цифры сами всё скажут.

— Сколько у нас времени? — обернулся я к Эдвину, который возился у изголовья с какой-то тряпицей.

— А я почем знаю? Я ж не лекарь, — буркнул тот, не поднимая головы. — Мало. Лил я в него через пучки впивохи-травы, лил, а оно в нем не держится, сквозь него уходит как в песок. Вот и высох. Это всё, что тебе положено знать.

— Всё, работаем, — бросил я ему. — Ты тоже работай.

— Поуказывай мне тут еще, — отрезал он, потом все же глянул через плечо и скривился. — И лапы свои фиолетовые к бревну не тяни, пока не отмоешь, мало ли чего ты в него занесешь. Давай уже, ждет он. А я как дурак только вон, с болью могу помогать.

Он приложил тряпицу к виску здоровяка, от нее потянуло чем-то резким, а егерь даже не шевельнулся. И вот тут я свое заключение насчет удара по голове решил пересмотреть, не факт, что его били по голове, вполне возможно, это уже обезболивание от Эдвина так работает. У нас, между прочим, тоже так делали, вырубят человека, зато от болевого шока не помрет. Так что тут не мне учить, мое дело кабель. А то мало ли, вдруг Эдвин подумает, что и у меня что-то болит.

На улице тем временем уже притащили инструмент, разбирали все кому не лень и размечали колышками, куда тянуть, а Хорг с топором на плече возвышался над всем этим хозяйством и ждал меня.

— Ну? — встретил он меня вопросом. — Копать? От канавы дотуда, — топор описал дугу от траншеи до угла лазарета, — на пару-тройку, и к вечеру будет тебе канава по всем правилам, можем даже сразу бетоном лить.

Вообще-то Хорг прав, копать здесь все равно придется, и не раз. Лазарету нужна вода и слив, а без канализации в таком месте никак, кровь и грязь ведрами носить, это не дело. Но «к вечеру» нас интересует мало.

— Спешим, — помотал я головой и поднял взгляд на крышу, прикидывая высоту. — Тут два столба вкопать хватит, по ним пока и дотянем. Опять временное решение…

— Ну вот сразу бы сказал, — недовольно проворчал Хорг, — а то мы тут стоим как идиоты, пока время уходит. Мужики! А ну лопаты и топоры! Бегом! Вы двое, за бревном, да повыше чтобы! Остальные, вот тут и тут, копаем!

Он размашисто отмерил две точки, у канавы и у стены лазарета, и мужики кинулись врассыпную, аж пыль поднялась.

— А нам что делать? — заблеяли солдаты, так и не сдвинувшись с места.

— А вы что, особенные? — Хорг развернулся к ним всем корпусом, и ведро в руках у переднего заметно дрогнуло. — Или вам лопат не хватило? Бегом, работать!

В общем, работа закипела, мужики разбежались кто за лопатами, кто за бревном, а рык Хорга, несмотря на его законный выходной, разносился над всей деревней и подгонял даже тех, кто к протяжке никакого отношения не имел. Ну а о каком выходном тут вообще может идти речь, событие случилось из ряда вон, и мирные деньки, на которые я еще утром так уверенно рассчитывал, похоже, заканчиваются, толком не начавшись. Кто-то же их подрал, и подрал крепко. Страсть как интересно, кто именно и стоит ли нам теперь ждать гостей, но совещание по этому вопросу проводят в другом здании, а меня туда не звали, у меня кабель.

Пока копали ямы под столбы, я вернулся внутрь, разметить снизу, где что можно добавить, а если повезет, начеркать пару рун заранее, на чердаке потом будет не до раздумий.

Дверь опять прижалась к косяку, полынь ударила в нос уже без сюрпризов, а внутри с моего ухода поменялось ровно одно. Эдвин так и торчал у изголовья здоровяка, втирал ему что-то в виски и от дела не отвлекся, зато перемотанные егеря на лавке, оказывается, вовсе не спали. Ближний к двери приоткрыл глаз, оглядел меня сверху донизу, и по тому, как дрогнул уголок его рта, стало ясно, что цвет мой он оценил и сейчас выдаст.

— Ты это… — прохрипел он и облизнул губы. — Фиолетовый…

Дальше дело не пошло, он еще пошевелил губами, набрал воздуха, концовка уже вот-вот должна была сложиться, а потом закрыл глаз и уронил голову обратно к стене. Не дотянул, и я его, если по-человечески, понимаю, шутить в таком состоянии само по себе подвиг, пусть и не удавшийся. Обидно только, что за весь день на мой цвет замахнулся один полумертвый, а остальные лишь шарахались да ржали, ни одной приличной шутки.

— Котел жить будет? — глухо подал голос второй, не поднимая головы.

Тут я на секунду завис и даже огляделся, какой еще котел, а потом сообразил, что речь о здоровяке под бревном. Кухня у этих ребят, похоже, в большом почете, Пирожок, Котел, того и гляди, третий окажется Половником.

— Мне-то откуда знать? — пожал я плечами. — Вон, к Эдвину все вопросы, он тут главный. А вы сидите спокойно и дышите, вот вся ваша задача на сегодня.

— Правильно говорит, — буркнул от койки Эдвин, не оборачиваясь. — Дышите. Хоть какая-то от вас польза будет.

Егерь дернул подбородком, что у них, видимо, сходит за кивок, и снова стал похож на спящего, а я задрал голову к бревну. Трогать его фиолетовыми лапами старик запретил, а вот насчет смотреть ничего не говорил. Да и Созидание все равно показывает структуру и без ладони, было бы желание.

Узелки на балке светятся россыпью, и все они заняты, руна на руне, сам расставлял, сам и помню. Точнее, помнил, что заняты все, а сейчас на боковой грани, ближе к дальнему торцу, нашелся один свободный, то ли проглядел его тогда в спешке, то ли дерево отрастило новый уже после, с живого станется.

Вот и думай, чего на него накинуть, можно поглотитель, тогда бревно примет больше Основы извне и пыльцы даст щедрее, а можно восстановитель, и тогда балка проживет дольше, чем я рассчитывал вначале. Сверху, на самой макушке, светится еще пара таких же узелков, но туда без чердака не добраться, полезу позже, когда кабель дотянут. Стоял я, разглядывал, а с лавки за спиной пополз шепот, егеря, кажется, решили, что фиолетовый занят и не слышит.

— Твари, — процедил сквозь зубы тот, что пробовал шутить. — И ведь не отомстишь даже.

— Да непонятно кому… — второй помолчал, лавка под ним скрипнула, он попытался сесть ровнее и передумал. — Ведет их кто-то, я сразу сказал.

— Ты еще сразу сказал, что это человек их ведет. А что в итоге? Чуть не убились, а он был просто одним из них…

На этом шепот оборвался, не то сил не хватило, не то кто-то из них вспомнил про постороннего в комнате. Выводов из подслушанного не сделать никаких, разве что враг не один и его кто-то ведет, но об этом Ярг сообщил на всю площадь, никакая это не новость. Хотя про человека, который оказался одним из них, я бы послушал подробнее. В любом случае любопытненько, как ни крути, и ни капли не успокаивает.

Снаружи за это время успело кое-что произойти, и первой в глаза бросилась Тележка. Свинка стояла посреди улицы с бухтой в прицепе, а верхом на ней, свесив ноги чуть ли не до земли, восседал Сурик и держался за ее уши, как за вожжи. Причем сидел он с таким лицом, что по-другому, видимо, никак, и, зная нашу тягловую единицу, я не сомневаюсь, что иначе она поехала бы в другую сторону.

— Не уследил, — вздохнул Сурик вместо приветствия и сполз на землю. — Она по дороге воск распробовала. Но тут совсем немного, да и то почти не погрызла, там метр максимум.

Хвост кабеля, который торчал из бухты наружу, и правда побывал в зубах, воск обглодан до жил, а в оплетке остались аккуратные полукруглые дырки. Тележка при этом смотрела куда угодно, только не на меня, и по морде видно, что жмыха она сегодня уже не ждет.

— Метр, говоришь, — хмыкнул я, достал из прицепа топорик, отмерил на глаз с запасом и отрубил погрызенный кусок на краю канавы.

Обрезок отлетел в траву, и свинка наконец подняла на меня глаза. Будто я взял хорошую еду и выбросил ее на землю, у нее на виду и безо всякой причины. В дискуссию я вступать не стал, огрызок все равно пригодится, воск с него пойдет на изоляцию стыков, а свиные зубы на его качество не влияют.

Хорг с мужиками тем временем не только вкопал оба столба, но и приставил к ним лесенки, а еще одна, повыше, стояла у торца лазарета, прислоненная под самое чердачное окошко. Оставалось присоединить кабель к магистрали, и всё, вешай не хочу.

Народ, к слову, начал расходиться, работа ведь не ждет, а человекодни сами себя не выработают, так что у канавы остались, по большому счету, те, кому положено, да пришлые солдаты.

Спустился в канаву, встал на колени перед магистральным кабелем и с минуту просто смотрел. Под воском бежит Основа, линия под нагрузкой, и вскрывать ее мне не впервой, отвод к складу делался точно так же, только тогда свободный конец магистрали просто валялся на земле, а теперь какой-никакой расход все же появился, и в будущем он станет существенным. Как бы не пришлось еще пару магистралей бросать, и дело это не за горами, а производство воска как-то не наращивается… Но делать нечего, врезка сейчас необходима. Так что поддел воск ногтем, снял корку ровным лоскутом, отложил, пригодится, и распустил оплетку.

Двадцать жил лежат пучком, и каждая, стоит ее оголить, будто бы сама тянется к рукам, Основа ищет, куда бы выйти, а фиолетовые пальцы для нее ничем не хуже руны. Приходится держать, не пускать в себя и не давать уйти в землю, работа мелкая, зато вся под пальцами.

Выделил из пучка четыре крайние, отвел их в сторону, подвел к ним четыре жилы нового кабеля, зачищенные заранее, капля клея, приложить, каплю Основы на сплавление, и так четыре раза. Клей, кстати, Сурик привез сам, без напоминаний, горшочек стоял в прицепе рядом с мотком одножильного, парень уже выучил, без чего я не работаю.

Народ вокруг притих сам собой, а солдаты так и вовсе окаменели. Один, по-моему, вообще не дышал, второй попятился, уперся спиной в забор и дальше наблюдал уже оттуда. Сращивал я не спеша, а разговоры над головой шли своим чередом, деревня без слухов не живет, а тут еще и такой повод.

— Да Мульб говорит, замерзли они просто, — доказывал кто-то. — Вот и почудилось.

— А подрал их кто тогда? — удивился второй голос, и его хозяин смачно сплюнул.

— Пф! Замерзли, поскользнулись, вот и подрались об лед, — мужик у плетня и сам верил в это ровно наполовину.

— Не, Мульб такой ерунды не скажет, — вмешался третий, и по голосу я узнал давешнего стражника, который клялся, что видел монстров. — Я вот слышал, что он сам лично слышал, что Жилы от них и убегали. От этих, кто на егерей напал. Зассали, получается, Жилы. И мне теперь тоже чуть не по себе.

— Ой, у нас стены, — отмахнулась тетка, которая недавно шипела на солдата, и, кажется, хлопнула стражника по спине. — А Жилы разве что на дерево залезть могут. Не бойся зазря, встретим кого надо, накормим и взад отправим.

— Провод! — вставил дед, к разговору это не относилось никак, просто он следил за моими руками и не мог держать в себе.

Стык замазал воском с обрезка, разгладил и прошелся пальцем еще раз, чтобы ни одна капля не ушла в сторону, и по новому кабелю тут же побежали первые слабые всполохи, зато свои. Остальное сделали без меня, пока я возился, кабель размотали, накинули на столбы и подвязали волосянкой, дотянули до лазарета и там оставили скрученный хвост у самой стены, аккуратно, кольцами, так что кто-то у нас точно родился электриком.

Выбрался из канавы, отряхнул колени, взял хвост под мышку и полез по лесенке к чердачному окошку. Кабель я просунул в щель под коньком, там между стропилом и черепицей живет зазор, который я приметил еще в прошлый раз, и никто его за это время не заделал, спасибо. Сам же протиснулся в окошко и оказался в теплом полумраке с пыльцой, она пробивается снизу сквозь щели настила и висит над досками тонкой белесой дымкой.

Хвост втянул внутрь, разложил кольцами вдоль конька и сел думать повторно.

В прошлый раз, когда я сюда забрался с нитями, план был простой до безобразия, две жилы на соединители у торцов, прямо в контур сердец, и пусть льется. Торцы бревна замурованы в кладку, до самих сердец не дотянуться, но соединители подходят к ним вплотную, в этом и была вся идея.

Только с тех пор технологии скакнули куда выше, и прежний план мне уже не нравится, теперь-то я вижу, чем он плох. Сердца пульсируют, каждое в своем ритме, големы-то разные, большой и низший, и ритмы эти между собой совпадают не всегда. А тут еще и третий пульс, который может вызвать резонанс и вообще всё нарушить. Точно не знаю, но ведь есть такая вероятность, верно?

Вцепись я в контур напрямую, кабель начнет качать в такт то одному, то другому, на стыке пойдут рывки, а они хуже любой перегрузки, вот уверен. Значит, напрямую нельзя, только через поглотители, они берут ровно столько, сколько способны принять, и ни каплей больше.

А еще лучше не мудрить с отдельными рунами, а использовать в качестве демпфера саму постройку. Стены у нас из чего? Из накопителей, три с лишним тысячи штук, и почти все пустые, вот пусть кабель их и заполняет, а бревно потом берет из них ровно и без рывков, как брало до сих пор. Подумано, сделано, осталось найти, куда цепляться.

На кирпичах свободных узлов, понятно, нет, всё занято еще в процессе лепки, там на каждом по руне и ни одного лишнего завитка. Зато наверху оказалось щедрее, три незанятых узелка нашлись на стропилах прямо надо мной, крыша с бревном все-таки одно целое, и Основа ходит по ней всей без разбора. Ну и пара узлов на макушке балки, которые я приметил снизу.

Балку пришлось сперва освободить, настил лежит на поперечных жердях, доски не прибиты, а просто уложены и придавлены, так что подковырнул одну топориком, вторую, сдвинул обе в сторону, и снизу дохнуло теплом и пыльцой, а заодно показалась светлая гладкая макушка бревна. И еще показался Эдвин, вернее, один его глаз, который смотрел на меня снизу вверх сквозь щель между досками.

— Ты чего там ковыряешь? — донеслось из щели.

— Руны, — не поднимая головы, отозвался я и вытер ладони о такие же фиолетовые штаны, для старикова спокойствия, краска эта все равно не пачкается, проверено.

Восстановители на бревно легли без хлопот, живое дерево Основу принимает без сопротивления, а после нашего знакомства оно меня еще и узнает, оттого линии выходят ровно и быстро. Два узелка, две руны, на каждую по единичке с небольшим, и балка отозвалась теплым толчком под ладонью.

Потом взялся за стропила, а это уже обыкновенное сухое дерево, с ним договариваться труднее, Основа в него идет туго, руну приходится продавливать, а не вести. Первый поглотитель дался со скрипом, второй легче, третий вообще не запомнился ни чем таким, хотя и располагается рядом с сучком. Единички уходили одна за другой, и я старался их не считать, сейчас не до экономии.

— Ты сам просил поярче, — сообщил я в щель, поскольку глаз оттуда никуда не делся и отслеживал каждое движение.

— Я просил поярче, а не спалить! — взвился Эдвин. — Ты чего на крышу лепишь? Крыша тут при чем?

— Крыша заберет лишнее. Бревно потом само возьмет, сколько надо, наверное. — ну я тут почти уверен, но именно что почти.

— Наверное… — проворчал старик уже без напора, и глаз пропал, снизу заскрипела лавка.

Дальше пошла проводка, распустил хвост, выделил две жилы и потянул их к стропилам, к первому поглотителю и к третьему, а средний соединил с ними коротким отрезком одножильного, капля клея и капля Основы точно в центр руны. Оставшиеся две жилы пока свернул колечком и залепил воском, пусть подождут своего часа, лишними они не окажутся.

А следом отстриг кабель прямо там, где он входит на чердак, у самой щели, оголил концы с обеих сторон и из того же воска вылепил колпачок. Пусть выключатель будет. Прижмешь оголенные пучки друг к другу, и Основа пойдет, разнимешь и наденешь колпачок, и перестанет. Неудобно, да, ползать сюда каждый раз через окошко удовольствие сомнительное, но включать эту линию придется только в таких вот крайних случаях, если, например, восстановители перестанут справляться. Всё остальное время лазарет прекрасно живет на своих сердцах, и нечего его перекармливать.

Подсоединил, оглядел получившееся хозяйство и на пробу пустил по внутреннему отрезку короткий импульс из собственной ладони. Всполох добежал до стропил, все три поглотителя мигнули, только один взял его криво, по самому краешку, Основа скользнула вдоль руны, и половина ушла в дерево мимо. Так дело не пойдет, эффективнее, когда бьет сразу в центр. Отодрал контакт, переклеил, пустил еще один импульс, и на этот раз мигнули все три как положено.

— Ну что, готов там? — крикнул я в щель.

— Чего орешь, полудурошный, — послышалось прямо над ухом.

Аж подпрыгнул, Эдвин стоял у меня за спиной и через плечо разглядывал проводку, и как он сюда забрался, я не слышал, хотя окошко у нас одно и лесенка под ним скрипит на каждой перекладине.

— Время идет, Рей, — старик кивнул вниз, в разобранный потолок. — Там уже жизни почти не осталось. Быстрее жги уже.

— А это я могу, — усмехнулся я.

Эдвин хмыкнул, шагнул к окошку и сиганул в него, не касаясь лесенки, а внизу тут же хлопнула дверь, и по первому этажу простучали его шаги, старик занял позицию у койки. Ну а я взял оголенные концы, выдохнул и прижал их друг к другу.

Первый удар бревно взяло сразу и много, всполох пролетел по жилам к стропилам, поглотители полыхнули, следом занялись стены, накопители в кладке вспыхнули разом, тысячами, весь чердак осветился изнутри, а балка подо мной ухнула низким гулом, от которого задрожали доски.

— Етить того бутить! — рявкнул снизу Эдвин.

Сердца в торцах разгорелись так, что я увидел их сквозь кладку, восстановители на бревне засияли вслед за ними, и пыльца пошла не облаком, а стеной. Она рванула из балки во все стороны, залила первый этаж и полезла сквозь щели настила наверх, а в разобранный потолок ударил белесый столб. Снизу закашляли сразу в несколько глоток, Эдвин ругался длинно и с чувством, а у меня на чердаке поплыли перед глазами мушки, пыльца лезла в нос и оседала на языке покалыванием, и Основы в ней столько, что организм принимать ее уже отказывался.

Пока Эдвин там что-то орал, я запустил анализ, единичку на такое не жалко, дороже обойдется не посмотреть.

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: строение лечебного назначения. Конструкция завершена]

[Несущий контур: замкнут. Режим: перегрузка]

[Источники Основы: сердце голема, сердце низшего голема, внешняя линия. Нагрузка: предельная]

[Руна накопительного типа: 3853 шт. Заполнение: 81%]

[Руна поглощающего типа: 3 шт. Режим: активный, извлечение Основы из внешней линии]

[Руна восстановительного типа: 6 шт. Режим: активный, питание от накопителей. Компенсация износа: недостаточная]

[Балка: целостность 69%. Износ 29%. Динамика: отрицательная]

[Выработка пыльцы: избыточная. Потребление: полное]

[Причина: потребитель с низким содержанием Основы]

[Рекомендация: увеличить количество рун восстановительного типа. Обеспечить прямое питание рун восстановительного типа]

Семьдесят один и двадцать шесть было с час назад, а теперь шестьдесят девять и двадцать девять, три процента за считанные минуты. Износ ползет на глазах, восстановители не поспевают, ровно как я и думал, а питать их через накопители, в одну очередь с бревном, значит кормить последними. Ну хоть потребитель перестал быть критическим, и на том спасибо, а про то, сколько бревна на него уйдет, подумаем потом.

Две оставшиеся жилы, стало быть, уходят прямо на восстановители, вот только ради этого пришлось разобрать потолок куда существеннее, старые четыре руны сидят по всей длине балки, а не кучкой под рукой. Доски летели в сторону одна за другой, и с каждой снятой пыльца валила наверх все гуще, чердак затянуло по грудь, дышать приходится через рукав, а работать на ощупь и по памяти. Жилы разделил, одну к первому восстановителю, вторую к дальнему, между ними протянул перемычки из одножильного, от руны к руне, пока все шесть не встали в одну цепочку, и к последним стыкам я уже почти не видел собственных пальцев.

Руны на бревне задымились тонкими сизыми струйками, каждая над своим узелком, восстановители работают на таком пределе, на какой их никто не рассчитывал. Приложил ладонь к балке, и через дерево стало видно, что волокна рвутся реже, износ замедлился, но полностью не ушел, бревно по-прежнему тратится, просто теперь не так быстро. Что ж, и это результат, пусть за такой четвертую ступень и не дают.

С чердака я сползал уже вслепую, в такой пыльце и мне многовато, окошко нашел по сквозняку, лесенку ногой, а на улице сделал первый нормальный вдох и чуть не сел прямо в траву. Хорг стоял у столба с топором на плече и ждал, судя по всему, с самой первой вспышки.

— Ну? — Хорг даже топор с плеча не снял.

— Ну, — ответил я.

Хорг кивнул, перевел взгляд на лазарет, из-под черепицы которого сочилась белесая пыльца, и больше ни о чем не расспрашивал, за годы мы с ним научились разговаривать и покороче. Ну, Рей научился, а я этот опыт перенял…

Обратно на лесенку я забрался минут через десять, отдышался, и хватит, а торчать у чердачного окошка удобнее всего, отсюда и до выключателя дотянуться можно, и весь чердак на виду. Вернее, был бы на виду, только пыльца там стоит сплошной стеной, и разглядеть сквозь нее удается немногое.

Она не просто висит, а искрится, в глубине то и дело пробегают всполохи, а местами она и вовсе беззвучно вспыхивает и гаснет обратно. Сквозь разобранный настил кое-что все же проглядывает, внизу маячит Эдвин, склонился над койкой и жмет над лицом здоровяка какие-то травки, выжимает сок прямо на кожу, время от времени Основа у старика разгорается всей пятерней, а сам он бурчит что-то себе под нос, не то какие-то нецензурные заклинания, не то обычные ругательства, с ним не разберешь.

Раскошелился я все-таки на анализ, а из всех строчек прочел одну, остальные и так известны.

[Балка: целостность 67%. Износ 31%. Динамика: отрицательная]

Тридцать один, значит, а было двадцать девять, когда я отсюда сползал. Постоял, посмотрел на вспышки, посчитал до ста и выложил вторую единичку, скупиться сейчас глупо.

[Балка: целостность 66%. Износ 32%. Динамика: отрицательная]

Нормально, пока терпим, хуже, что целостность тоже проседает, и ее падение я вижу не по циферкам, а по самому дереву. Приложил ладонь к стропилу, а Созидание через него дотянулось до бревна, и там, в самой глубине ствола, начинают расходиться тонкие трещины, и их много, а из каждой тоже валит белесый туман. Дерево дышит теперь не одними узелками, а всем нутром, каждая новая трещина открывает еще одну дырку, через нее уходит больше, и волокна рвутся охотнее. Замкнутый круг, причем мчится он всё быстрее и быстрее.

Внизу закашляли, Эдвин рявкнул кому-то «лежи», и над койкой опять полыхнула его пятерня. Подождал я еще немного, и рука сама потянулась к третьей единичке, а лучше бы, если честно, так и оставаться в неведении.

[Балка: целостность 58%. Износ 54%. Динамика: отрицательная]

Пятьдесят четыре, а прошло всего минут пять! Пыльцы за это время стало только больше, чердак уже не белесый, а белый, внутри не продохнуть, и не знаю, как Эдвин это терпит. Ладно пациенты, им по должности терпеть положено, но друид-то мог бы выйти на крыльцо и подождать, от его травок сейчас толку не сказать чтобы много, бревно и без них старается за десятерых.

— Кха-а! — донесся снизу особо надрывный кашель, и по звуку он шел из глотки, которой давно не пользовались.

— Отрубай! — заорал Эдвин так, что с чердака сдуло целый пласт пыльцы. — Хватит! Бревно лопнет!

Два раза повторять не пришлось, выключатель под рукой. Разомкнул контакты, натянул на оголенный пучок восковой колпачок, прижал для верности, и вал тумана сразу начал стихать. Не в один момент, конечно, бревно еще несколько минут выдавало остаточные выбросы, то тут пыхнет, то там, а трещины продолжали попыхивать, пусть и все тише.

Ну а я тем временем занялся тем, до чего в спешке руки не дошли. Две жилы, которые идут на восстановители, отцепил от отключенного хвоста и перекинул на входной конец, до разрыва, подклеил, замазал, и теперь ремонтная цепочка живет на постоянном питании, а выключатель гасит только поглотители со стенами. Заодно и пол починил, уложил доски обратно на жерди и придавил как было, дыра посреди чердака никому не нужна.

А пока укладывал, сквозь редеющую пыльцу разглядел нашего пациента. Часто моргает, из глаз текут слезы, на висках мокрые дорожки, но самое главное, на труп он теперь не похож. Серые губы порозовели, грудь ходит, и на лбу выступил обыкновенный человеческий пот. Двое остальных тоже пришли в себя, сидят на лавке, мотают головами и явно не могут понять, что вообще это было и почему их будто в баню занесло.

— Ну так и чего сидим? Спустился с лесенки, обошел лазарет и зашел уже на первый этаж по-человечески, через дверь. — Ой, надышали тут, конечно… — прокомментировал я с порога. — Ни вздохнуть, ни… ладно, выдохнуть, скажем.

Пыльца пока еще впитывается, но уже без прежнего рвения, висит облаком под потолком и оседает потихоньку, а на первом этаже и правда баня. Снизу греет пол, сверху бревно чуть ли не раскалилось, до него теперь дотронуться страшно, и градус в помещении взлетел так, что запотели даже веники на стенах.

Запишем на будущее, обогрев живыми деревьями становится вполне себе реальным. Только ради тепла их проще сжигать в печке, толку выйдет больше, а разрушается такое дерево все равно за несколько минут, какая разница, где ему сгорать.

— Ох, ну и придавило, конечно… — на ноги поднялся один из егерей, тот, который до этого пробовал шутить, и его повело в сторону, но все дже успел ухватиться за стену. — Аж говорить не мог… — он проморгался, увидел меня, и лицо у него тут же просветлело. — О! Фиолетовый! А я думал причудилось в бреду! Так ты подо что это хоть замаскировался? Я вот лежал тут, думал не о том, что сдохнуть могу, а гонял в башке варианты, почему именно фиолетовый чудится! Хах!

Засмеялся он хрипло, но зато от души, и по всему видно, что шутку эту он вынашивал с самого нашего знакомства, а теперь наконец-то родил.

— А ну отстань от него, — встал второй, на котором бинтов было чуть меньше, и одернул товарища за плечо. — Раз фиолетовый, значит так надо.

— Кстати да, — подметил Эдвин, не оборачиваясь от койки, и через плечо, не глядя, отправил первому в руки глиняный горшочек, а тот поймал его у самой груди. — Мажь давай, до пяток. Сам сейчас вообще коричневым станешь. И ничего, думаешь, кто-то с этого посмеется? — Старик наконец обернулся и прищурился на мои руки. — А тебе да, пора бы отмыться уже.

Егерь заглянул в горшочек, понюхал, скривился, но пальцем в бурую жижу все-таки полез и принялся втирать ее себе в шею, на радость Эдвину. А я на это смотрел и понимал, что Эдвин меня, выходит, защищает, и делает это в своем стиле, чтобы никто не догадался, включая меня. Ну и понимает, что в егеря вряд ли получится попасть, а так хоть обманом заставит обмазаться.

Здоровяк на койке под бревном попробовал приподнять голову и посмотреть, кто тут разговаривает, а Эдвин, не глядя, уложил ее обратно одним движением ладони.

— Лежи, Котел, — буркнул он. — Насмотришься еще.

Котел лежать согласился, но глаза не закрыл, и смотрел он теперь не в потолок, а на своих, и по этому взгляду ясно, что мужик вернулся. Пусть и не целиком, но всё же, скоро соберется по кусочкам.

— Ладно, я ж шучу, — первый егерь отставил горшочек, оттолкнулся от стены и подошел ко мне, а походка у него уже почти ровная. — Про маскировку то есть.

Дальше я ждал чего-то привычного, ну там, спасибо, век не забудем, а ничего такого не последовало. Он просто встал напротив, посмотрел мне в глаза и медленно кивнул, один раз.

— За нами должок, — произнес он ровно, и на этом вся благодарность закончилась. — И тебе, старик, кивнул он Эдвину. Правда никак не пойму, что это за зелье такое в горшочке. Пахнет, уж если честно, как дерьмо.

— Нюх тебя не подводит, егерь. Так и должно пахнуть, — довольно осклабился старик. — Ладно, всё, потрещали? — Эдвин выпрямился, вытащил из-за пояса тряпку и махнул ею в нашу сторону так, что пыльца шарахнулась к стене. — А теперь пшли отсюда! Все трое! Ишь, стоят, пыльцу мне жрут! Не вам она!

Пришлось ретироваться, причем егеря подчинились сразу, а ведь это вроде как раненые, которых тут и лечат, и уходили они без единого возражения, Эдвина они, похоже, знают не первый год и спорить с ним давно зареклись.

На улице нас встретили всего человек десять, остальные разошлись по делам, а от протяжки остались два столба, кабель на них и вытоптанная площадка. Разве что у забора так и стояли солдаты с ведрами, прижимали их к груди, как и час назад, и ждали, когда им объяснят, куда идти.

— А эти чего с ведрами? — заинтересовался первый егерь.

— Не знаю, — признался я. — Им дали, они держат.

— Правильно, — одобрил тот и покивал. — Дали, держи. Основа службы.

Огляделся я, подумал, а в голове крутилось, что день еще не закончился, и не только для меня.

— Ну что, так-то совещание еще не окончено, — пожал я плечами.

— Какое? — не поняли егеря.

— Да Ярга вашего допрашивают там, чего было, как оно вообще, — кивнул я в сторону площади.

— Так он же тоже никакой! — возмутился говорливый, и в голосе его на этот раз прорезалась настоящая тревога. — Ему бы пыльцой подышать этой вашей. Ух, я будто и не бежал всё это время, как заново родился! — Он покрутил плечами, поморщился, но остался доволен. — Где совещание-то?

— Да вон, — я показал на дом старосты. — Пойдем вместе тогда.

До крыльца дошли молча, егеря по дороге вертели головами, стена и светящаяся канава занимали их с новым интересом, хотя они тут уже бывали. Постучался я ради приличия, но внутри слышны голоса, значит, можно заходить, и дверь открыл спокойно. Понятно, что никто не звал, но и выгонять не стали, на наше появление отреагировали слабо, кто-то поднял глаза, кто-то и не поднял, и разговор продолжился с того же места, на котором мы его прервали.

А там уже развернута карта, и прелюбопытнейшая, на выделанной коже, с лесом до самых гор и ущельями, каких на здешних картах я не видел, видимо, Ярг принес, и прямо сейчас он что-то на ней показывал, водил пальцем от одной отметки к другой.

Взглянул мельком по сторонам, а в комнате собрались одни охотники да бойцы. Староста во главе стола, Гундар рядом, Кейн, Ярг с кружкой отвара в руках, Герда, которая этот отвар как раз и подливала из кувшина, Вельт у окна, пара старших стражников у двери и Корш в углу, сидит коршуном, наблюдает и помалкивает. Староста заметил, как я покосился на дознавателя, и указал на свободную лавку.

— Я позвал, лишним не будет, — коротко прокомментировал он.

Впрочем, я-то что? Наоборот хорошо, если проблема серьезная, пусть о ней узнает как можно больше людей, а Корш еще и в столицу письмо писать собирался, и такая новость в нем будет смотреться куда весомее, чем гнилоход с канализацией.

Ярг поднял глаза от карты, увидел меня во всей фиолетовой красе, а за моей спиной двоих заметно посвежевших егерей, и на секунду потерял лицо. Рот приоткрылся, палец замер в воздухе, а следом он широко улыбнулся и облегченно выдохнул, будто держал этот воздух в себе с самого леса. Оба его бойца на это никак не отреагировали, уселись на лавку по обе стороны от меня и уставились в стену, только говорливый краем рта ухмыльнулся.

— В общем, где это всё, я рассказал, — Ярг откашлялся и вернулся к карте, а говорить он уже начал нормально, без провалов, видимо, отвар свое дело сделал.

— Это мы уже поняли, с местом определились, от деревни далеко, — кивнул староста и постучал пальцем по отметке у самых гор. — Насчет противника, надо бы еще разведать, изучить. Нет, я не сомневаюсь в твоих словах, не подумай. — Он поднял ладонь, упреждая возражения. — Но сам понимаешь, как это звучит.

— Понимаю, сам бы не поверил, — вздохнул егерь и отхлебнул из кружки. — Но так оно и есть, я и сам до последнего не верил. — Он развел руками, и отвар едва не выплеснулся, Герда тут же подставила ладонь под кружку и молча забрала ее из его пальцев. — Мы того медведя все вчетвером рубили, нормальный медведь от такого издох бы три раза. А этому хоть бы что, и кровь из него не течет. Но в итоге все-таки сдох, когда уже совсем в кашу его.

— Ох, я думал, сам издохну раньше, — говорливый справа от меня замотал головой. — Благо хоть они медленные и неповоротливые, хотя силы не занимать.

— Так и мы ослабели же, — подметил второй слева и потер забинтованное предплечье. — Помнишь, как тяжко было? Я ему топор в башку, а на лезвии ни капли Основы, как ни пыжился.

— Да туман просто, вот и всё, — отмахнулся первый. — Неправильный он, Основу пьет, и как ни старайся, все равно высосет.

— Нет, не туман, — не согласился Ярг и покачал головой. — В тумане хуже стало, согласен, но Основа начала уходить куда раньше, как выше поднялись и холод пошел.

Дальше понеслось, двое оживленных принялись наперебой рассказывать то, что многие собравшиеся, судя по лицам, уже слышали, но перебивать их никто не стал, а Гундар даже подался вперед, ему, похоже, было интересно послушать во второй раз. Мне и хорошо, я ведь пропустил половину собрания, хотя, возможно, Ярга все это время по большей части просто отпаивали, и настоящий рассказ начался только сейчас, когда у него появились свидетели.

История, если разобраться, получилась действительно занимательной, не зря заглянул. Из рассказа выходит, что егеря добрались почти до дальних гор, вон, на карте отметка, крестик у самого края кожи, а за ним карта попросту заканчивается, не ходил туда никто.

По идее, в самих горах снег может лежать и летом, но на верхушках. А по факту мороз ползет уже в предгорье, и по словам егерей это слишком рано и вообще не должно быть так, по крайней мере раньше на их памяти так холодно в это время года не бывало, а память у этих ребят длинная, если Ярг не врет.

Ну и схватка тоже вышла яркой, медведь, если верить описанию, детище какого-то страшного некроманта, и они, кстати, сами так подумали, поскольку кроме медведя там были еще звери и человек, стоял среди них, будто пастух, причем в доспехе старого образца, такого нынче не куют.

Собственно, отряд и решил, что это человек с особым и редким путем, он этих зверей поднимает и направляет в бой, а значит, убери его, и остальные развалятся. Но нет, рискуя жизнями, они пробились к человеку сквозь эту толпу, порубили его, а звери как нападали, так и продолжили, и только новые подоспели, чуть не окружили.

— А доспех этого мужика, кстати, взяли? — перебил я.

— Что? — не поняли егеря, и все трое одновременно повернулись ко мне.

— Ну, вы же обмолвились, что доспех на нем старого образца. — пожал я плечами, — Я бы изучил, может, руны какие есть…

— Вот знаешь, немного не до того было, — помотал головой Ярг, и говорливый справа коротко хрюкнул. — Мы как бы спастись пытались, бегством. А такое на моей памяти в первый раз.

— Ладно, я ж просто спросил, — поднял я руки в примирительном жесте и продолжил слушать.

Котла же первым свалило, лег и лежит, а поднять его не вышло. Пришлось тащить, ну и побежали, по очереди его несли, а зверье за ними, и пусть оно еле ковыляет, но не останавливается, и гнали их, по словам Ярга, как стадо коз, иначе не скажешь.

— Обидно было, да, — согласился второй егерь, и по его лицу видно, что обиднее было именно это, а не раны.

Насколько я понял из разговора, Ромашкой его зовут, а говорливого Сорокой, и кличка эта ему подходит, за полчаса он наговорил больше, чем Ярг за весь вечер. Половника, стало быть, не случилось, а жаль, звучало бы красиво. Ромашка же вообще молчун, за весь рассказ уронил три фразы, и все по делу.

— Так вот, к чему это я, — Сорока привстал с лавки и вытянул палец. — Понял, но не сразу. Они тепла боятся, могут жить только там, где мороз, а как вода таять начинает, так всё, уже не те, — заключил он и с победным видом сел обратно.

— Да бред, достал придумывать уже, — махнул на него рукой Ромашка.

— Почему бред? — тут же взвился Сорока. — Сам не помнишь? От нас отстали сразу, как мы спустились и солнце выглянуло.

— Может, Основы боятся лесной, — пожал плечами Ярг и потянулся к кружке. — В общем, у нас только догадки, и пока ничего не понятно, но ребята рассказали лучше меня. Всё так и было. Ну а в причинах пусть другие разбираются, ну или как зима настанет, так сами и убедимся.

Стражники у двери переглянулись, и один из них тихонько потрогал рукоять меча.

— Говорите, зарубили несколько. А ты говорил, что их много, — нахмурился Гундар и уперся обеими ладонями в стол. — А «много» — это сколько?

— Да не знаю, у меня голова до сих пор пустая, — Ярг постучал костяшками по виску, и звук вышел глухой. — А там вообще ветер в ушах и больше ничего. Дохрена их, а сколько за ущельем, даже не представляю. Они же туда все стягивались, а там туман и ничего не видать.

— Ну так чего гадать, надо идти и смотреть, — Кейн встал из-за стола, и лавка под ним шумно отъехала. — Давайте я один сбегаю, меня точно не достанут.

— Ага, а мы четыре щегла, по-твоему, значит? — скривился Ярг. — Не дури, Пирожок, ты не быстрее нас.

Пирожок прозвучал на всю комнату, и я на всякий случай уткнулся взглядом в карту, чтобы никто не заметил, как у меня дернулся уголок рта. Стражники у двери восприняли это молча, но запомнили, по глазам видно, а Вельт у окна беззвучно ухмыльнулся в сторону.

— Быстрее, — бросил Кейн.

— Ненамного, — отрезал тот.

— Но я теперь знаю, куда не стоит соваться и что не стоит делать, — не сдавался охотник и даже шагнул к карте.

— Как и сказал Ярг, — перебил всех староста, и говорил он негромко, но Кейн остановился на полушаге. — Зима придет, а там, может, и узнаем. Надо наблюдать, но лезть никто не станет. И ты, Кейн, сиди тут. — Он посмотрел на охотника долгим взглядом, и тот, помедлив, опустился обратно на лавку. — Мы доложим лорду, дождемся ответа, а сами решать ничего не будем.

Тут же начался спор, как лучше поступить и стоит ли ждать, Гундар настаивал на дозорах у кромки леса, Вельт возражал, что дозорные тоже люди и Основу из них высосет точно так же, Кейн молчал и мрачно смотрел в карту, а Корш из своего угла записывал что-то на дощечке и не проронил ни слова. Ну а я больше ничего не уточнял, просто сидел и думал о своем.

Так-то если они спустились в тепло, и сразу после этого прекратилось преследование, значит, и правда, может быть, эти звери дохлые, и их поддерживают в добром здравии какими-то там непонятными магическими штуками, которые работают только на холоде.

Ну допустим, такое ведь возможно, да? Кровь, вон, из медведя не текла, а раз так, значит он дохлый. А дохлое имеет свойство портиться в тепле и довольно долго храниться в замороженном виде.

В общем, всё в этом мире может случиться. Даже если это не какой-то страшный некромант, а просто природное явление, какая-то антиоснова, не знаю. Так или иначе, чего нам известно? Там, где они гуляют, там холодно. Похолодало раньше, чем обычно, синоптики обещают рекордно холодную зиму, это уже почти что факт.

Так вот, против дохлых зверей у нас есть какая-никакая стена, и до зимы можно поставить еще одну повыше и поглаже, чтобы ковыляющим тварям было не за что цепляться. Со зверьми справимся как-нибудь, хотя для этого придется предоставить местным еще парочку чудес инженерии, но это дело наживное.

А вот холод стены держать не будут. Он через любые оборонительные сооружения переползет и даже не заметит, и как бы не получилось так, что зверей одолеем, а потом сдохнем от холода и голода в собственных домах, и никакой некромант не понадобится.

— Ладно, понял, — поднялся я с лавки и направился к выходу.

— Рей? — удивился староста, и спор за столом притих. — Может, какие-то предложения?

— Да вы о пустом спорите, — отмахнулся я уже от двери. — И в целом, а чего поменялось? Стены сделаем, это мы и так уяснили. А в остальном-то всё согласно уже заложенным планам. Просто стараться надо лучше и работать больше. Вот я и пошел, поработаю хоть.

Дверь за мной закрылась, и последнее, что я услышал, был голос Сороки, который интересовался у всех сразу, а всегда ли фиолетовый у них такой.

На улице уже вечерело, солнце ушло за стену, и по деревне разлилась серая прохлада, от такой хочется поднять воротник, а воротника у меня нет. От лазарета все еще тянулась пыльца, из-под черепицы сочились последние белесые струйки, и народ, проходя мимо косился на них. Дорога на участок известна ногам лучше, чем голове, так что я просто шел, а внутри крутились самые разные мысли, и ни одна из них не сидела смирно.

Задач только прибавляется, а старые так никуда и не делись, вот что обидно. Нужна еда, и это нам даст грибная ферма, траншею к ней, по гомону с той стороны слышно, докапывают до сих пор, Сурик своих добровольцев не отпустил. Нужно тепло, значит, достроим энергоэффективные дома, сделаем отопление, керамзит уже почти есть, башня растет, а пчелам и людям греться, по большому счету, одинаково. Но это всё и так в процессе, запущено и крутится, а мне предстоит запустить еще один процесс, и он мне нравится меньше всех предыдущих.

Здесь принято полагаться на Основу, особенно когда дело касается драк. Что меч, что стрела, всё работает через нее, вбил ее в лезвие, и оно рубит, а не вбил, и в руках у тебя железяка. Кейн бегает на Основе, а стрелы Вельта тянут ее из цели, чтобы разбухнуть в ране, и из дохлого зверя тянуть, надо полагать, нечего. И тут является нечто, пьющее эту Основу, и лучшие бойцы королевства от него просто бегут, а сдохнуть там проще, чем зарубить хоть одного.

Придется сделать оружие, которое и без Основы может дать гари, из обычного железа и обычного огня, без всяких волшебных добавок. А может из чего-то, что как оружие материал для оружия местными вообще не рассматривался никогда… И как раз этим я сейчас думаю заняться вплотную.

Корш остался в доме старосты, и правильно сделали, что его позвали, действительно по делу. Там сейчас будут составлять доклад для лорда и решать, кого отправить с письмом, а попутно сведут воедино обрывки сведений, которые каждый участник запомнил по-своему. Дознаватель с его привычкой записывать каждое второе слово на дощечку окажется к месту как никто другой, и когда народ наспорится до хрипоты и разойдется по домам, записи останутся, от них можно будет оттолкнуться утром, когда головы проветрятся и запал немного поостынет.

Ну а я там лишний, и лучше признать это сразу, чем изображать полезность. Пока не определились со сроками, пока не знают, на какую помощь рассчитывать от лорда, и пока не разобрались, с чем вообще имеем дело, планировать укрепления рановато.

Стены строить придется, это уже можно считать решенным. А вот какие именно, где их ставить и из чего, решать надо на свежую голову и с конкретикой на руках, а не по горячим следам. Одно могу пообещать наперед, пчелиная башня окажется внутри любого периметра, который мы проведем, пчел я буду защищать при любом раскладе, и на этот счет пусть даже не думают со мной спорить.

Но пусть думать об этом рано, сколько бы я себе ни повторял эти слова, мысли все равно несутся вперед и на мои запреты им плевать. Ноги тащат к участку, а голова тем временем продолжает совещание, которое я покинул минуту назад, только уже без отвлекающих голосов и ненужных споров.

Если пустые, как их назвал Кейн, доберутся до нас за пару недель, расклад выходит простой и паршивый. Придется снова рубить лес на заграждения и лепить оборону из того, что попадется под руку. Проходили, справились, кое-чему даже научились, но тогда нас гоняли живые создания с понятными повадками, а теперь из леса ползет нечто, от чего лучшие бойцы королевства бегут, и на лицах у них при этом не героическая решимость, а вполне натуральный ужас. Разница так-то существенная.

А вот если в запасе есть два или даже три месяца, разговор меняется до неузнаваемости. Деньги имеются, плюс еще лорд может раскошелиться, рабочих рук можно привлечь куда больше нынешнего, и за пару месяцев получится отлить бетонные стены серьезной толщины, которые ни один дохлый медведь не прошибет, хоть головой об них бейся до второй смерти. Загвоздка в погоде, и от нее не отмахнешься.

Бетон при минусе не схватывается, вода в нем замерзает раньше, чем начинает работать на прочность, и вместо камня на выходе получаешь рыхлую крошку, которой даже дорогу не засыплешь. Но в прошлом мире с этим справлялись задолго до всяких электрообогревателей и заводских присадок.

Самое простое — поставить шатер над заливкой и натопить внутри. В первые сутки бетону нужна температура чуть выше нуля, и с этим справится обычная печка из железной бочки, набитой дровами. Печки делать мы умеем, Дагну научим, да и укрывной материал не проблема.

Второй способ — незамерзайка, и она готовится из того, чего в деревне горы. Поташ, калиевая соль, извлекается из древесной золы выпариванием, раствор с ним не дает воде в замесе кристаллизоваться на морозе, бетон при этом твердеет медленнее обычного, зато твердеет, а не рассыпается к весне. Ну и третье — попросту греть сам замес, использовать горячую воду, подогревать щебень с песком заранее, а в идеале сочетать всё это разом, и шатер с присадкой, и горячий замес, тогда работать получится даже в приличный мороз.

Правда, толк от всех этих ухищрений будет лишь до тех пор, пока не промерзнет грунт. Там уже придется греть куда дольше, и нескольких месяцев форы нам может не хватить. Но до отрицательных температур пока не дошло, так что время есть. Правда оно конечно, и чувствую, каждый день этой осени окажется дороже золота.

Эх, не успели воздушный шар запустить и паровоз не пустили по рельсам, которых тоже считай пока нет. Ладно, загадывать ни к чему, может, как раз всё это и успеется, а пока надо заняться тем, что от рельсов и шаров не зависит, зато от грамотного обращения с местной химией зависит напрямую. Но сперва, как минимум для разгрузки головы, пройдусь по участку, гляну, что тут натворили без меня за день.

Шалаш Сурика я заметил краем глаза, проходя мимо навесов. В щелях между жердями мелькнуло тусклое свечение, вспыхнуло на мгновение и пропало, а спустя пару секунд вспыхнуло опять, чуть ярче. Распределительная будка работает, Основа по кабелю идет куда положено, и Сурик, надо полагать, торчит внутри и возится с кирпичами, размыкает, ставит печать, замыкает, смотрит, какая получилась красота.

Или просто сидит и любуется, с него станется, парень от этих огоньков глаз оторвать не может. Мог бы зайти, похвалить, поболтать минуту, но тогда увяжется следом и будет трещать всю дорогу, а мне сейчас нужна тишина и собственные мысли, без посторонних.

У траншеи, ведущей к грибной ферме, копошится народ, и работа, судя по гомону, не затихает даже к вечеру. Копать закончили, яма вышла глубокая и ровная, а теперь мужики катают бочки-бетономешалки и заливают раствор секция за секцией. Один из работяг орудует деревянной трамбовкой, двое других подносят ведра с водой, четвертый скребет лопатой по опалубке, и всё это при свете факелов, которые выхватывают из подступающей темноты перемазанные серым лица и спины.

Ближний заметил меня, кивнул, не отрываясь от дела, руки по локоть в застывающей каше, а я махнул в ответ и пошел мимо. Ревизоры тут не нужны, Сурик своих добровольцев раскомандовал на совесть, и те давно не мальчишки, справятся без надзора.

У лесопилки за время моего отсутствия вырос целый штабель досок, и я даже притормозил, разглядывая эту картину. Рама ходит вверх-вниз, надсадно скрипя на обратном ходу, бревно подается вперед ровно и без рывков, маховик тянет через трудные места, а опилки летят по сторонам мелкой крупой, припорашивая траву и ноги стоящих рядом.

Уже после рамы белый от стружки мужик снимает с рельсов заготовку за заготовкой и прокладывает рейками для сушки, складывая в стопки аккуратно, с пониманием дела и страхом перед Ольдом. Смены меняют друг друга круглосуточно, станок не отдыхает ни минуты, и Ольд наверняка забирает отсюда всё быстрее, чем успевает толком просохнуть, плотник без свежих досок не живет, это я усвоил давно.

А вот сколько стоит одна такая доска, кстати, я пока даже не представляю. Точнее, сколько я мог бы с этого гипотетически заработать, если бы вздумал выйти на рынок, но торговать мне, пожалуй, некогда, пусть об этом думает староста, у него на подсчеты талант побольше моего.

Забавно, что деньги только-только появились и начали расходиться по рукам, а ведь может статься, что скоро они опять окажутся никому не нужны. Если пустые подберутся к деревне, люди бросят считать медяки и пойдут работать ради собственного выживания, добровольно и безо всяких уговоров.

Страх убедительнее любого жалования, это мы проходили перед вторжением Жил, и тогда никто не торговался за человекодни. Зато освободятся те, кто сейчас занят подсчетами, кому сколько причитается. Правда, считали они не в ущерб основной работе, трудились со всеми наравне, а учет скорее дополнительная нагрузка, которая, к слову, тоже оплачивалась, тут все по-честному.

Кузня пока кует инструмент, молот за горном стучит мерно, с перерывами на протяжку, и Дагна наверняка уже готовит очередную партию. Но может так выйти, что скоро от лопат и мотыг придется переходить к чему-нибудь колющему и режущему.

Если верить описаниям Ярга, мертвые монстры требуют особого подхода, с мечом на них не полезешь, копьем нужных повреждений не нанесешь, кровотечений они не боятся, а Основу из дохлятины вытягивать нечего. Надо будет подумать, чем разбирать такого противника, может, дробящим, а может, и пилами их крошить на составные части.

Вон, мыловары у своих чанов заканчивают рабочий день, от площадки тянет характерным духом горячего щелока и подгоревшего жира, и кто-то из подмастерьев уже сливает отработку в чан, чтобы потом отнести к специальной яме. А ведь в этом вареве остается глицерин, и его мы сейчас просто выливаем. Впрочем, загляну к ним чуть позже, никуда он от меня не убежит, а сперва по плану кое-что другое.

До ямы я добрался в сгущающихся сумерках. Костер неподалеку тихо потрескивает обрезками с лесопилки, и легкий смолистый дым перебивает прелый запашок, тянущийся снизу. Обустроились тут за последние дни основательно, и я с интересом огляделся, отмечая новшества.

Над одной из подводящих канав поставили полотняный шатер, полог натянут ровно, ветер внутрь не задувает, и народу к нему протоптана дорожка. Солдаты заходят по очереди, а у входа на чурбаке сидит оценщик с кошелем на поясе, и работа у него заключается в том, чтобы проверить старания очередного посетителя и отсчитать медяки.

Процедура выглядит совершенно просто, солдат выходит из шатра и делает вид, что ему безразличен результат, тот заглядывает внутрь, морщится или кивает, и от его кивка зависит, сколько звякнет на ладонь. Со стороны это, прямо скажем, нелепо, звучит, наверное, еще нелепее, но мне не до смеха, система работает, и ломать ее я не собираюсь.

Гриб в грибную ферму я пока не посадил и сделаю это скорее всего завтра, у Эдвина за всеми делами так и не выяснил, как правильно этим заниматься, а наугад лезть в такие вещи не хочется, друид меня за самодеятельность по голове не погладит. Но удобрения нам точно пригодятся, и не только для грибов. Голод может подрубить не хуже холода, а если мы уговорим Эдвина выращивать кабачки, куда эффективнее он это сделает на хорошо подпитанной земле, без использования Основы. В общем, не жалко ни единого медяка, потраченного на эту канализацию, каждый вложенный в нее грош вернется урожаем.

Облокотился на каменный парапет и посмотрел вниз, на гнилохода. Временная конструкция над ямой вызывала уже не усмешку, а легкое раздражение. Купол не достроен, Стурм занят пчелиной башней, оттягивать его оттуда язык не повернется, так что сверху яму пока накрывает рогозовый настил, камыш в округе закончился и рубят теперь рогоз, которого вдоль берегов растет в избытке.

И если мои временные конструкции обычно обретают долгую и плодотворную жизнь в качестве постоянных, то тут правда временно, в худшем смысле этого слова. Щупальца до настила не дотягиваются, с этим жилец пока бессилен, зато пар из ямы валит знатно, и пока гнилоход работает миксером, перемешивая свой ужин, брызги долетают до самого верха. Капли оставляют темные пятна на стеблях, потом в тех местах начинается разложение, стебли расползаются в кашу, и через пару дней настил пора менять, а запасных у нас не то чтобы целый склад.

Кирпичный купол, конечно, простоит куда дольше, но и тут у меня имеются нехорошие подозрения. Слизь гнилохода, если верить системе, является сильным окислителем на основе летучих соединений азота. Понятно, что это не чистая азотная кислота, а скорее местное варево с ферментами самого червяка и примесью Основы, но окислять оно умеет, и этого достаточно, чтобы испортить нам жизнь.

Даже разбавленная, она наш известковый бетон сожрет с большим аппетитом. Не за один день, разумеется, но со временем стенки покроются кавернами и начнут рассыпаться.

С кирпичом примерно та же история, для кладки в таких условиях нужен особый состав, а лучше и вовсе выложить внутреннюю поверхность купола керамической глазурированной плиткой. Глазурь для кислоты штука непроницаемая, а для хорошего настроения нашего жильца на плитку можно еще и рисунки нанести, ну или руны, пусть любуется. Но это потом, сначала эксперименты, и главный из них я намерен провести прямо сегодня.

Гнилоход, судя по вялому шевелению отростков, доел в своей половине и теперь старательно пытается найти, чем бы перекусить еще. Бултыхает жгутами по дну, нащупывает остатки нетронутой слизью органики, отбраковывает, лезет дальше и выглядит, насколько вообще можно судить о настроении безглазого мешка с корешками, расстроенным. Кормилец проголодался, надо порадовать.

— Во вторую половину нагрузить сможем? — окликнул я дежурных по яме.

Двое мужиков грелись у костра неподалеку, старший из них поднялся, отряхнул колени и потянулся с хрустом.

— Ну, конечно сможем, — он кивнул в сторону подводящей канавы и зашагал к ней, показывая рукой. — Гляди, канава полная. Мы ее закрыли перегородкой, чтоб за гнилоходом помыть нормально, ну и вот, накопилось. Солдаты постарались, да и наши, чего уж, тоже захаживают, — он ухмыльнулся и почесал затылок. — Говорят, удобнее, чем дома. Старуха не ворчит, что засиживаюсь, ветер не задувает, и медяк дают, красота.

Напарник у костра фыркнул и подбросил в огонь пару щепок.

И правда, в канаве теперь стоит перегородка, и это тоже решение временное. Гнилоход сюда не дотянется, но вот разделительную стенку внутри самой ямы возвести пока не из чего и некому, руки заняты другим, тем более что система и так работает.

Внизу жгуты все так же шарили по пустой половине и возвращались ни с чем. Нет, дружок, больше тут ничего не осталось, всё съедено и переварено, пора открывать буфет.

— Ладно, давайте откроем, — вздохнул я, — но надо будет его придержать.

Старший обернулся и переглянулся с напарником, а тот даже привстал от костра.

— В смысле? — мужик опешил и ткнул пальцем вниз, где гнилоход при звуке голосов оживился и вытянул пару щупальцев в нашу сторону. — Как его держать-то? Он же вон, сам куда хочет залезет, попробуй останови.

— Тут два варианта, — пожал я плечами. — Или кто-то из вас спускается в яму и придерживает его руками, или палками сбиваете щупальца, чтобы в гору не полез. Второй мне нравится куда больше первого, но я вас не ограничиваю.

— Палками, палками, — торопливо закивал младший и полез за ограждение, где у этих двоих, оказывается, был припрятан целый арсенал.

Специнструмент они придумали сами, и надо отдать должное, голова у мужиков работает. Несколько длинных прямых жердей, обмазанных глиной, такие, по словам караульных, держатся полдня и только потом начинают рассыпаться, покрытие хоть и подсушенное, необожженное, но даже так терпит. Главное прямо в слизь палку не макать, а по глиняной корке она расползается медленно, можно спокойно работать смену, а потом нанести новый слой.

— А это что? — я подцепил вилы с скругленными зубцами и покрутил перед глазами.

— Ну так, — старший забрал их из моих рук и продемонстрировал хват. — Вилы, лопатки, тут все подточено, подогнано, что надо затуплено. — Он провел большим пальцем по обрубленному зубцу. — Первые-то вилы острые были, так дежурный из ночной смены ткнул его ненароком, и работник обиделся. Минут двадцать потом шлепал щупальцами по ограде, брызги летели через ограду, я весь в слизи домой приковылял, штаны пришлось выбросить.

— А ему что? — кивнул я вниз.

— Ему-то ничего, дохлятина живучая, заросло к утру, — мужик сунул вилы обратно за бортик. — Но работник теперь нервничает, когда к нему с железом подходят, так мы и притупили от греха. Он тварь вроде бы безмозглая, а обиду помнит, хуже тетки соседской.

Заслонку решили открывать попозже, когда гнилоход совсем изголодается, а я смогу подготовить все необходимое. Так что работягу пока оставили в покое и мужики уселись обратно к костру. Разве что после возни руки помыли, с мылом, разумеется. Работникам его выдают бесплатно и в достатке, все-таки гигиена превыше всего.

Ну а я на этом отправился мастерить собственное приспособление, чтобы набрать слизь. Быстро ничего навороченного не сделаю, да мне для эксперимента и нужна-то самая малость, пару капель.

Идею подсказал арсенал этих двоих, раз на палках покрытие держится, на керамике тем более будет, а керамика, если правильно обожжена, по природе своей кислот не боится. Рядом с жерновами, где всегда скапливается целая россыпь битой посуды, я нашел подходящий черепок. Раньше это был кувшин с ручкой, судя по характерному изгибу, ручка уцелела целиком, а от основного тела осталась приличная скорлупа.

Обколол ее до нужной формы, сгладил острые углы, пошоркав о плоский валун, повертел перед глазами и остался почти доволен. Получилось что-то вроде изогнутой тяпки, в которой обломок ручки играл роль ушка для крепления. Приладил это дело к длинному черенку, валявшемуся тут же, примотал веревкой покрепче, щедро замазал стык, чтобы не развалилось на первом же черпаке, и оставил сушиться у ближайшего костра. Надолго не хватит, обмазка рано или поздно растрескается и осыплется, но мне-то пару раз макнуть и ладно, а дальше Дагну попрошу сделать что-нибудь железное с глазурированным черпаком.

Пока тяпка подсыхала у огня, я подобрал из той же россыпи горшочек поцелее, сунул подмышку и направился к мыловарам. Тетка ушла раньше, оставив младшего из своей команды убирать рабочее место, и паренек как раз примеривался опустошить чан в отводную яму, когда я его заметил и ускорил шаг.

— Погоди! — остановил я его, и паренек обернулся с ведром в руках, не понимая, чего от него хотят. — Вот это оставь.

— Чего? — он опустил ведро на землю и уставился на меня, пытаясь сообразить, правильно ли расслышал. — Это ж отходы… Или надо в канаву слить?

— Нет, в канаву как раз совсем не надо, — усмехнулся я и мысленно порадовался, что отработку до сих пор не сливали гнилоходу. Тому пока только самое чистое идет, мусор отдельно, мыльную воду тоже, всё как в правильном септике, где нельзя химией травить полезную живность, иначе завоняет на всю округу. У нас, конечно, бактерия размером с амбар, которую не берут даже вилы, и вонь не проблема, но незачем рисковать его и нашим здоровьем, да и глицерин мне самому пригодится.

— Залей обратно в котел и пусть отстаивается, — заключил я.

— Но мне тетушка наказала, что домой не пойду, пока не почищу, — паренек помялся и покосился в сторону деревни, где тетушка, надо полагать, уже добралась до своей печки и поужинала.

— А дядюшка Рей наказал оставить, он сам почистит, когда надо будет, — проговорил я уже с нажимом.

— Ну ладно, я ж ничего, просто это… — замямлил тот, но просьбу выполнил, плеснул содержимое обратно в чан и повесил ведро на крюк, а у меня в голове уже выстраивалась цепочка, которая начиналась этой бурдой, а заканчивалась вещами, о которых местные даже не слышали и слышать им, пожалуй, пока не стоит. Ладно, к глицерину вернемся позже, а сейчас пойдем за слизью.

Перехватил свою подсохшую тяпку поудобнее и направился к яме.

Мужики при моем появлении оживились, старший вскочил от костра и первым делом уставился на мою тяпку, а потом перевел взгляд на горшочек и вопросов от этого в его глазах появилось только больше. Спасибо хоть задавать их не стал, а то ответов у меня все равно нет.

— Пришел наконец! — он толкнул засыпающего напарника в плечо и кивнул мне, снова коротко скользнув взглядом по моему инструментарию. — Ну, вообще всё готово, перегородку подготовили, водички плеснули пару ведер, чтоб полетело как надо.

И правда, инструмент лежал наготове, вилы с затупленными зубцами прислонены к парапету, рядом лопатка на длинном металлическом штыре. Младший тоже поднялся, подтянул рукава, и по выражению его лица читалось нечто среднее между азартом и вполне понятным опасением.

— Ну что, погнали, — вздохнул я, перехватил тяпку поудобнее и встал рядом со старшим у края ямы, ровно посередине, где дно поднимается выше всего. — Главное не пускайте его к угощению, а я постараюсь быстро.

План в голове звучит красиво и даже логично. Перегородку убирают, содержимое канавы летит вниз, гнилоход бросается к еде, щупальца лезут вверх по гладкому бетону, соскальзывают, по ним течет слизь, и вот тут я вступаю в дело.

Там тоже всё просто, подцепить тяпкой, соскоблить, поднять, смахнуть в горшочек и повторить столько раз, сколько понадобится. Ничего сложного, если не считать, что на другом конце этих щупальцев сидит тварь размером с лошадь, которая не любит, когда ее трогают за конечности, и умеет выражать недовольство весьма брызгоопасным способом.

Но это в теории, а реальность, как обычно, внесла свои коррективы уже на первом шаге. Перегородку потянули, она поддалась, младший навалился, и в тот же миг поток скопившейся за ней жижи хлынул вниз неожиданно мощным напором. Деревянный щит развернуло, понесло, заслонку смыло и заклинило криво прямо посередине канавы, где она и встала намертво, перекосившись от угла к углу.

— Да чтоб тебя… — младший рванул еще раз, но щит не шевельнулся, застрял как родной.

— Ладно, потом достанем, — махнул я рукой, и как оказалось, зря отвлекся, надо было смотреть вниз.

Гнилоход почувствовал угощение и отреагировал так, будто его не кормили неделю, а не несколько часов. Туша вздрогнула, разом напряглась, щупальца взметнулись веером во все стороны и ударили по стенам ямы с такой силой, что нас обдало с ног до головы.

Брызги полетели через край, густая слизь хлестнула по рукам и лицам, и хорошо, что я еще на подходе догадался снять свой шикарный темно-фиолетовый костюм и оставить в стороне. А вот мужики оказались либо смелее, либо наивнее, и теперь стояли перемазанные, молча переглядываясь и стирая с физиономий то, что вежливым словом не назовешь.

— Ну здравствуй, дружок, — процедил старший, сплевывая в сторону. — Соскучился, значит.

Война с монстром началась немедленно, гнилоход после приветственного залпа потянул все щупальца к канаве, откуда уже ползла долгожданная кормежка, и заработал каждой конечностью так, будто от этого зависит его вторая жизнь. Мужики тоже вступили в дело без промедления, вилы старшего прекрасно цепляли скользкие отростки и смахивали их вниз, лопатка младшего тоже справлялась, и вдвоем они управлялись с тварью вполне сносно, не давая ей подобраться к канаве.

А вот моя тяпка в этом представлении выглядела участником из другой постановки. Попасть керамическим черпаком по скользящему щупальцу, которое то дергается вверх, то шлепается вниз, а потом еще и соскоблить с него хоть что-то, оказалось задачей нетривиальной. Первый замах ушел в пустоту, второй чиркнул по краю и соскочил, а на третьем я наконец зацепил, но снять слизь с тяпки и переправить в горшочек, стоящий на парапете, одной рукой не получилось, и половина стекла обратно.

— А ну придержи! — скомандовал я мужику с вилами.

Тот сообразил мгновенно, опустил инструмент так, что ближайшее щупальце легло как раз между двумя затупленными зубцами, и наклонил черенок, прижимая конечность к стенке. Гнилоходу это категорически не понравилось, туша задергалась, забулькала, из ямы полетели новые брызги, но отросток остался на месте, зафиксированный железом и дурью караульного.

Я не стал тратить время на благодарности и провел тяпкой по прижатому отростку одним быстрым движением, снизу вверх. Керамика скользнула по мокрой коже, сгребла приличную порцию, и вот в горшочек плюхнулась первая тяжелая вязкая доза слизи.

— Есть! — выдохнул младший, не отрываясь от своей лопатки.

— Осторожнее только, он сейчас рванет, — предупредил старший, и гнилоход, словно подтверждая его слова, дернулся с такой силой, что вилы чуть не вылетели из рук.

Ну а я стоял со слизью даже в волосах, с глиняной тяпкой на палке, рядом с двумя мужиками, которые вилами и лопаткой гоняли монстра в бетонной яме. Так-то ничего особенного, но если бы кто-нибудь в этот момент посмотрел на нас со стороны, зрелище бы ему открылось незабываемое.

Чувствую себя дояром, причем таким, у которого корова брыкается, плюется и норовит утопить хозяина в собственном удое.

— Давай еще раз! — кивнул я старшему.

Тот перехватил вилы, дождался подходящего момента и снова прижал щупальце, на этот раз покрепче, упершись ногой в парапет для надежности. Гнилоход зашипел, заелозил по дну, а младший тем временем отбивал лопаткой второй отросток, который настырно полз к канаве с другой стороны.

— Ты гляди, еще и обижается, — хмыкнул старший, удерживая черенок побелевшими костяшками. — Вот моя теща точно так же морщится, когда я к ней на блины захожу.

— У тебя теща тоже щупальцами швыряется? — не удержался младший.

— Половником, но попадает не хуже.

Вторая порция легла в горшочек еще удачнее первой, черпанул я щедро, стекло только чуть-чуть, и даже успел порадоваться собственной ловкости, прежде чем гнилоход выдал следующий фокус: три щупальца разом хлестнули по стене ямы, как бичи, и нас снова окатило.

— Да ладно тебе, — утерся старший рукавом, размазав слизь еще равномернее. — Ну тронули разок, ну два, чего буянить-то?

На третий раз гнилоход уже сходил с ума. Слизь лилась рекой, щупальца молотили по стенам и по всему, до чего дотягивались, и мне даже тяпку опускать не пришлось, достаточно было подставить черпак под край парапета, где стекало ручьем. Горшочек наполнился за пару движений, и я скомандовал отпускать.

— Всё, хватит, убирай!

Вилы поднялись, лопатка тоже, и в следующую секунду туша с шипением нырнула в свой обед. Над ямой поднялось плотное облако горячего пара, щупальца ушли на глубину и принялись перемешивать содержимое, а по стенкам побежали ручейки конденсата.

— Мда… — протянул старший, оглядывая себя и напарника. — Надо что-то думать уже с одеждой. Вторая рубаха за эту неделю, жена прибьет.

— А разве староста не выделяет вам на покупку? — удивился я.

— Когда в прошлый раз выделил, сразу объявил, что на этой неделе больше не даст ни медяка, — старший выжал подол и скривился. — Я гардероб свой никогда в жизни так часто не обновлял. Раньше рубаха по три года носилась, а тут за неделю уже вон сколько поменял.

На дне ямы тем временем снова зашипело и забулькало, звуки радости гнилохода, которому наконец позволили поесть без помех. Мужики же подхватили ведра и направились к другому краю ямы доставать остатки.

— Завтра надо будет вычерпать оттуда, а то вторую канаву пора наполнять, подтекать будет, — рассуждал старший, кивая на канаву.

— Давай я ведерко зацеплю, — оживился младший. — Матушка просила на огород, а то у нее огурцы чахнут, земля тощая.

— А мне полведерка, — подхватил старший. — Пока Эдвин всё не отобрал. Он как учует, что тут что-то полезное появилось, за день всё утащит и даже мне не скажет.

— Вы же понимаете, что это стратегический ресурс? — вставил я, прижимая горшочек к себе. — Нам на этом еще еду для всей деревни выращивать.

— Так Эдвин вон тоже стратегический, а одуванчик какой-то перекармливает, и ничего, — возмутился младший. — Одуванчик! Жрет удобрения как голем камни, а толку от него, цветочки желтенькие, тьфу! Моей матушке полведра, и вся деревня с овощами, а друид цветочками балуется.

— Это не одуванчик, — буркнул я, хотя по правде не знал точно, что именно Эдвин там выращивает, друид своими делянками не делится и не хвастает, но подозреваю, что ничего бесполезного он выращивать не станет. — В общем, ведерко на двоих ладно, но больше пока не надо, обождите.

Мужики закивали, но по глазам видно, что завтра припрутся с двумя ведрами каждый и будут клянчить добавку, а за ними набежит вся деревня с горшками и лоханками, и от стратегического ресурса останутся воспоминания. Впрочем, это задача на потом, а сейчас у меня в руках горшочек, от которого надо держаться подальше всем остальным и поближе мне.

Оставил мужиков за уборкой и с добычей под мышкой зашагал к мыловарне. Площадка к этому часу опустела, тетушка давно ушла, паренек тоже, и только чан с отработкой, которую я велел сохранить, стоит на месте и никуда не делся. За время простоя содержимое отстоялось, так что сверху теперь мутная водянистая бурда, а вот к дну жидкость по идее густеет, и где-то там, у самого дна сидит то, ради чего я сюда пришел.

Глицерин тяжелее воды, это из курса органической химии, который в прошлой жизни мог казаться скучной теорией, а в этой превращается в рабочий инструмент. Рукоятка трезубца, как я когда-то объяснял себе устройство жировой молекулы, три хвоста жирных кислот, которые уходят на мыло, и одна ручка, глицерин, которая остается в маточной жидкости после высаливания. Мыловары эту жидкость сливали как отходы, а в ней процентов пятнадцать полезного вещества, может и больше, ведь копят несколько циклов.

Подобрал черпак, подтащил пустое ведро и принялся осторожно снимать верхний слой. Горшок за горшком мутная бурда перекочевывала в ведро, а я старался не тревожить дно, все-таки одно кривое движение, и всё, сиди дальше, жде пока муть осядет и жижа снова разделится на слои.

Чем ниже опускался черпак, тем гуще становилась жидкость, вода уступала место чему-то вязкому и тяжелому. Последние пару пальцев на самом дне оказались именно тем, что нужно, тягучая маслянистая масса с легким желтоватым оттенком, липнущая к черпаку и неохотно стекающая обратно. Вот он, глицерин в более-менее концентрированном виде. Не чистый, конечно, примесей хватает, и цвет далек от прозрачного, но для первого опыта сойдет.

Вычерпал остатки в отдельный горшочек поменьше и выпрямился, разглядывая свой улов. Два горшка, один со слизью гнилохода, второй с глицерином. Обоих понемногу, на серьезное производство не хватит даже при самом щедром воображении, зато на проверку идеи в самый раз.

А пока я шел обратно к участку, мысли в голове наконец выстроились в ту цепочку, которая зудела где-то на задворках сознания с тех пор, как система выдала анализ слизи. Окислитель на азоте, так его обозвала система, и это определение тогда кольнуло чем-то знакомым, но копать глубже было некогда. А теперь время нашлось, и разобраться стоит, хотя результат раскопок заставляет нервничать.

Окислитель плюс глицерин. В прошлой жизни эта комбинация при определенных условиях давала штуку пострашнее любого пороха, и мне ли об этом не знать, столько лет общались со взрывчаткой, можно сказать даже женился на ней.

Там, правда, были чистые реагенты заводского качества, контроль температуры с точностью до градуса, что для экзотермической реакции очень даже важно. Все-таки при малейшем перегреве лаборатория может превратиться в воронку, а тут у нас как бы пищеварительный сок дохлого червяка и донный осадок из мыловарного котла.

Может сработать, а может выйти обычная вонючая каша, которую придется выливать в реку и делать вид, что так и было задумано. Но если сработает, вопрос с пустыми и любыми другими гостями из леса решится куда веселее, чем мечами и копьями.

Шалаш Сурика стоял темный и пустой, парень как стемнело сразу удрал, побаловался со своими кирпичами минут пятнадцать, высунул нос наружу, принюхался к вечернему воздуху и потрусил в сторону дома. Это хорошо, что заставлять не приходится, прислушался, значит. А может, дома теперь козинаками кормят, отходы от производства плиток там точно есть, зачем добру пропадать.

В общем, никто не пристал, можно спокойно заняться делом. Подхватил горшочки, палочки, моток веревки и пошел к реке, подальше от лишних глаз.

Место нашел подходящее в четверти часа ходьбы от деревни, где русло сужается и течение ускоряется, а на берег уже натаскали камней, и бросили пока за ненадобностью. Вода идет быстро, журчит между валунами, и температура у нее к осени опустилась градусов до десяти, а может и ниже, пальцы немеют за полминуты. Для моих целей лучше не придумаешь, в общем.

Выложил из камней невысокую стенку полукругом, сантиметров в шестьдесят высотой, и укрепил ее глиной изнутри на случай, если что-то пойдет не так. За такой стенкой можно присесть и чувствовать себя в относительной безопасности, хотя слово «относительная» тут работает на полную катушку, ведь от серьезного взрыва эта конструкция защитит примерно как зонтик от камнепада. Но камни хотя бы собьют осколки и примут на себя ударную волну, так что шансы мои немного подрастут, а это уже приятно.

Горшочек со слизью я зафиксировал между камнями прямо в потоке, вдавив его в гальку и подперев булыжниками с обеих сторон, чтобы течение не унесло, но при этом он достаточно охлаждался в процессе реакции.

Посмотрел на горшочек, вокруг которого журчит вода, потом перевел взгляд на свое укрытие. Стенка из булыжников разного калибра, промазанная речной глиной, верхний камень сидит криво и держится больше на оптимизме, чем на растворе. Руки чешутся подровнять кладку и сделать по-человечески, но время тратить на эстетику не стоит, не крепость строю.

Но безопасность превыше всего, и в процессе смешивания мне не стоит сидеть рядом с горшочком, это точно. Основа Основой, я теперь крепкий и живучий куда больше прежнего, но проверять на себе, выдержит ли организм близкий контакт с диким бомжеватым родственником нитроглицерина как-то не хочется, даже ради науки.

Так что принялся мастерить приспособления из подручного. Нашел на участке достаточно длинный прут железного дерева, согнул кончик под прямым углом и получил Г-образную мешалку, благо железное дерево сразу от слизи не сгниет, материал крепкий. Это не точно, конечно, но мне хочется в это верить.

Вторую палку оснастил берестяной воронкой, свернул кулечком, примотал веревкой, залил швы смолой от ближайшего хвойного пенька, и получилось нечто, из чего можно подливать жидкость каплями, если наклонять осторожно.

Присел за каменное укрытие, примерился. До горшочка метра три, палки достают с запасом, а сам я за стенкой, и если что-то пойдет совсем не так, успею хотя бы нырнуть за камни и обнять землю. Или не успею, но думать об этом сейчас непродуктивно.

На берегу тем временем появился Герт. Когда я его заметил, он уже стоял в десяти шагах и молча разглядывал мою конструкцию. Постоял, посмотрел, почесал свой красный нос и ушел обратно в темноту. Странно, от Герта я привык слышать комментарии на каждый чих, а тут промолчал. Видимо, зрелище оказалось настолько красноречивым, что слова стали бы лишними.

Ну и ладно, то что ушел — это хорошо, теперь можно спокойно начинать.

Зачерпнул воронкой из горшочка с глицерином, поднес к сосуду со слизью, стоящему в потоке, и медленно наклонил. Первая капля сорвалась с края бересты, упала на поверхность слизи и растворилась без следа, никакого шипения не услышал, хотя тут вода довольно громко журчит.

Но в целом ни малейших намеков на то, что внутри только что встретились две вещи, способные при удачном стечении обстоятельств разнести половину берега. Помешал палкой, подождал. Вторая капля легла так же тихо, но над поверхностью поднялся легкий едва заметный парок, или мне показалось в полумраке, не разберешь.

Третья и четвертая пошли уже увереннее, испарение окрепло, от стенок горшочка тянется дымок, а значит, внутри теплеет, реакция работает. Река охлаждает, температура держится, а мы никуда не спешим, до утра время есть.

Работа пошла монотонная и нервная одновременно. Капля, пауза, помешать, подождать, следующая капля. Сижу за камнями, орудую палками на вытянутых руках и стараюсь не думать о том, что будет, если горшочек лопнет от температуры или палка соскользнет и плюхнет в слизь весь остаток глицерина разом.

Но такого не будет, все меры предосторожности соблюдены… Ой, ну ладно, соблюдены настолько, насколько это возможно. Учитывая, что я сейчас на берегу реки, сидя с палочками за стеной из камней и глины, в полной темноте, без термометра, защитных очков и какого-либо представления о том, что именно варится в моем горшке, и весь мой подрывной опыт в этих обстоятельствах утешает слабо.

В какой-то момент при очередном помешивании палка проскользнула, мокрая кора по мокрому камню, стукнула по краю горшочка, и тот сдвинулся в потоке, скрежетнув дном по гальке. Я вжался за камни и замер. Нет, вроде бы тишина, только река журчит и сверчки где-то вдалеке затеяли свою вечернюю перепалку. Ничего пока не рвануло, или я уже переродился во второй раз, не знаю точно. Выдохнул, досчитал до десяти, осторожно выглянул и палкой поправил горшочек обратно на место.

Руки подрагивали, но признаваться в этом даже самому себе не хочется, так что списал на ночной холод и продолжил.

Еще капля, пар снова идет ровный, температура под контролем, процесс выглядит стабильным. Так что можно капнуть чуть больше, погода позволяет…

На берегу, как из-под земли, появились зрители. Первым вернулся Герт, на этот раз с бутылкой, за ним притащился Нирт, зевающий и кутающийся в какой-то тулуп, а следом подтянулись еще несколько мужиков, которым не спалось. Расселись на пригорке, как на ярмарке, и принялись смотреть. Середина ночи, нормальные люди спят, но это деревня, да еще и Порог, и если где-то кто-то копошится у реки с горшками и палками, значит, надо разобраться, в чем дело, иначе утром не о чем будет судачить.

Герт, понятное дело, увидел, что тут что-то происходит, обежал деревню в поисках более интересных зрелищ, ничего не нашел и вернулся, прихватив товарищей. Первым ближе подошел мужик с репой в руке, встал в пяти метрах и уставился, хрустя на всю округу, за ним явились еще двое. И ладно бы только эти, народ все набирался и набирался, в какой-то момент стало шумно, и зрители начали обсуждать увиденное с совершенной экспертной уверенностью в голосах.

— Суп варит, — авторитетно заявил мужик с репой.

— А чего в речке-то? — усомнился второй.

— Так рыбный, наверно. Где ж еще рыбный варить, как не в речке, — логика у знатока кулинарии была железобетонная.

— А чего за камнями прячется?

— Так от ветра, наверное. Или стесняется. Рей, ты стесняешься?

Я, сидящий за укрытием с палкой в руке, посреди ночи, рядом с горшком, в котором булькает потенциально самое опасное вещество в этом мире, обернулся и попытался изобразить на лице нечто внушительное.

— Мужики, тут может рвануть, — проговорил я спокойно и раздельно. — Уходите отсюда, пока есть куда уходить.

Мужик с репой откусил кусок и продолжил глазеть. Нирт, устроившийся на камне поодаль, даже не шевельнулся.

— Ну серьезно, — я повысил голос. — Это не шутка, мне нужно, чтобы вы отошли подальше. Метров на сто хотя бы.

— А рыба будет? — поинтересовался Герт.

— Герт, я тебе лично объясню потом, может даже без мата, а сейчас уйдите, — напряжение в голосе уже перестало быть наигранным.

Никто не двинулся с места. Мужик с репой хрустнул особенно задорно и повернулся к соседу, видимо намереваясь обсудить мое поведение в деталях.

— Слушайте, ну я же сейчас Хорга позову, — протянул я, не оборачиваясь, — предварительно разбудив. Вы хотите общаться с разбуженным Хоргом?

Хруст повторился, но уже заметно дальше, и при упоминании Хорга на пригорке возникло легкое движение. Народ переглянулся, кто-то почесал затылок, и через полминуты зеваки отошли на условно безопасные метров тридцать, расселись повыше и чуть притихли, но уходить окончательно, само собой, и не подумали.

Бесит, конечно, но прогнать их окончательно не выйдет, разве что действительно тащить Хорга, а тот, если разбудить его посреди ночи и привести на берег реки, сперва отвесит мне подзатыльник, а потом уже будет задавать вопросы. Впрочем, там слизи этой всего ничего, так что плюнул и вернулся к делу.

Еще пара капель глицерина, остановился, выглянул из-за стенки. Темно, костра не разводил специально, чтобы пламя не давало лишнего тепла рядом с горшком, но по отблескам лунного света видно, что в горшочке идет какая-то реакция. В маслянистой жидкости плавают комки, и по идее так быть не должно. Впрочем, у нас в качестве одного из компонентов слюни монстра, там ферменты и белки, которые могли свернуться от контакта с глицерином или от температуры, так что допустим, это возможно и на панику пока не тянет.

Пар почти сошел на нет, реакция замедлилась, и вроде как уже не так опасно. Подлил остатки глицерина, помешал палкой в последний раз, откинулся за камни и прикрыл глаза на секунду, пережидая пульс в висках.

[Условие пересечения первого порога по Пути Созидания: выполнено]

[Путь Созидания IV]

[Путь Разрушения IV]

…

— ЛОЖИСЬ!!!

Упал я лицом в холодную гальку раньше, чем договорил, и последнюю букву своего «ложись» дожевывал уже вместе с прибрежным песком.

А заорал я не на пустом месте, причина имелась, просто случилась она за долю секунды до того, как открылся рот. Перед глазами только-только развернулась долгожданная простыня, ради которой я угробил столько Основы, сил и нервов, крупные торжественные строчки про переход на следующую ступень, и я даже успел выхватить взглядом главное, цифру, ступенька теперь четвертая. Дальше собирался читать медленно и со вкусом, да не вышло.

Хлоп, и поверх них легли новые.

[Принудительный анализ]

[Анализ объекта…]

[Анализ завершен]

[Объект: нестабильный состав на основе соединений азота]

[Состояние: разложение, ускоряется]

[Температура: критическая]

[Рекомендация: немедленно покинуть зону поражения]

Систему, значит, наконец проняло. За все время нашего знакомства эта скупердяйка ни разу не потратила на меня ни капли по собственной воле, единички я всегда выцарапывал сам, а тут она без спросу залезла в мои закрома, отчекрыжила одну и провела анализ, лишь бы предупредить. Такой заботы я от нее не ждал, и до чего же паршиво, что первый добрый жест она приберегла ровно для того случая, когда рядом со мной вот-вот рванет.

Лег я быстро, а вот с пригорка на мой маневр не ответил никто. Обернулся, а зеваки сидят себе как сидели, Герт с бутылкой на коленях, Нирт свернулся клубком в тулупе, мужик с репой замер с недокусанным корнеплодом у рта. Ну и разумеется, все дружно таращатся на меня с одинаковым выражением, мол, чего это фиолетовый вдруг решил обняться с землей.

Мысли между тем понеслись вскачь и перебирали варианты один за другим. Столкнуть горшок палкой на глубину, притопить? От любого тычка эта дрянь сдетонирует раньше, чем уйдет под воду, так что мимо.

Значит, остается либо лежать, либо драпать со всех ног. И вот скосил я глаз на укрытие, на верхний камень, который держится скорее вопреки законам физики, прикинул, во что превратится и он, и я за ним заодно, и решать стало нечего.

Бежать, тут и гадать бессмысленно, за камнями меня потом будут отскребать по кусочкам, а на своих двоих есть хоть какой-то шанс.

Подскочил и рванул с места не разбирая дороги, а на бегу еще и пытался прихватить зевак с собой, дергал за рукава и за что придется. Толку вышло немного, спросонья и с перепугу народ не понял ни черта, только упирался и возмущался, а одного, самого крепкого, я снес наземь по чистой инерции.

— Ты чего, сдурел⁈ — заголосили сразу с нескольких сторон, но с места так никто и не тронулся.

Зато тот, кого я приложил, лежа сообразил быстрее прочих и заорал остальным валиться следом. Наконец деревенская натура сработала безотказно, раз сосед лег, значит, ложись и ты, а разбираться будем после. Попадали все разом кто куда, накрыли головы руками, и над берегом повисла тишина, только позади, метрах в тридцати, все так же журчала речка да булькал в потоке мой котелок.

— А чего лежим-то хоть? — подал голос кто-то из середины кучи.

Ответить ему никто не успел, ведь как раз ответом получился взрыв…

Землю выбило из-под нас одним ударом, будто снизу пнул великан, всех приподняло и швырнуло, а следом накрыло теплой волной пополам с водяной пылью. Над рекой до самого неба встал черный столб, на миг заслонил луну и рухнул обратно. Грохота я не услышал вовсе, звук просто кончился, а в уши воткнулся тонкий звон, будто голову изнутри замотали в мокрое тряпье.

Сквозь него пробивались только шлепки падающей сверху гальки да плеск возвращающейся в русло воды. Где-то под боком надсадно кашляли. Народ поднимал головы и ощупывал себя, губы у многих шевелились, а что они там говорят, пока не разбирал никто, ни они сами, ни я. Ошалевшие, облепленные тиной и песком, все переглядывались и не могли взять в толк, что вообще с ними только что стряслось.

Мужик тут же обнаружил, что репы в руке больше нет, и расстроился этой пропаже, кажется, сильнее, чем взрыву.

Первым по-настоящему в себя пришел Герт. Поднялся на карачки, помотал башкой, сунул палец в ухо и покрутил. Потом замер, вытянул шею, уставился в сторону реки, и глаза у него тут же полезли на лоб. Секунда, и рыбак сорвался с места, в три прыжка долетел до воды и с разбегу сиганул в ледяную стремнину, только брызги встали стеной. А следом, ни на миг не отставая, в воду ухнул продравший глаза Нирт.

Ну все, приплыли, дошло до меня, контузило мужиков, рассудок помутился, и теперь потонут по глупости. Вскочил я, отряхнулся, уже примерился нырять следом и вытаскивать обоих за шкирки, а потом пригляделся и понял, что спасать никого не надо.

Никакая это не контузия. Герт с Ниртом бродили по пояс в бурлящем потоке и хватали руками оглушенную взрывом рыбу, которая всплыла кверху брюхом и неслась теперь по течению серебристой россыпью. Гребли жадно, пихали добычу за пазуху, ныряли за той, что поюрче, и физиономии у обоих сияли таким счастьем, какого я у них отродясь не видел.

— Во, и рыба Герту, как просил, — просипел один из очухавшихся мужиков, провожая взглядом ныряльщиков.

Обернулся я на то место, где стояло мое укрытие, и ничего похожего там не обнаружил. Булыжники раскидало по всему берегу, один торчал в песке шагах в двадцати, другие ушли под воду. Останься я за этой стенкой, и улетел бы вместе с ними.

А ведь горшок стоял по самое горло в быстрой воде, и река сделала за меня половину работы, сожрав добрую часть осколков и погасив собой ударную волну. Случись такое на суше, и зевак на пригорке посекло бы каменной крошкой, а так все отделались купанием да гудящими головами.

Причем для такой смешной порции грохнуло знатно, даже если не учитывать качество реагентов, взрыв не должен был быть такой силы. Выходит, все-таки всякие ферменты гнилохода и какие-то еще вещества, о которых я могу даже не догадываться, значительно меняют итоговый состав. Стало быть, смесь вышла злая и концентрированная, а первый блин, против всех ожиданий, комом не встал, и это, если отбросить чуть не оторванные ноги, отличная новость.

Заложенность в ушах потихоньку отступала, и вместе со слухом возвращался мир вокруг, а звучал он нынче тревожно. Со стороны деревни частил набат, кто-то зло и без ладу лупил по железной пластине, а из армейского лагеря ему вторил рог, тянул сигнал за сигналом. По берегу от ворот уже прыгали факелы, катилась к нам стража, и вся округа поднималась на ноги, гудела и стягивалась к реке.

А я сидел посреди этого переполоха на мокрой гальке, ковырял мизинцем в заложенном ухе, пытался выудить оттуда хоть один внятный звук и улыбался во весь рот.

— Да хрен ли ты еще и лыбишься, дебил⁈ — Багровая от злости рожа Хорга выросла передо мной мгновенно, и топор он приволок с собой, видать, летел сюда прямиком из постели, готовый рубить любого чужака.

Злился он всерьез, желваки ходили ходуном, вот только в глазах, если приглядеться, плескалось облегчение.

— Всю деревню на уши поднял, придурок! — гаркнул он, и от его голоса звон едва не вернулся обратно. — И лес, небось, тоже разбудил, чтоб тебя!

Про лес усмешка моя разом сползла, шутка это или нет, а мысль пренеприятная, он у нас нынче не тот, что раньше, и тревожить его лишний раз охоты нет ни малейшей. Строчки про новую ступень так и висели передо мной непрочитанными, только сейчас, когда вокруг творилось не пойми что, было мне не до них.

Совещание закончилось сразу после заката, народ давно разошелся, а староста, вместо того чтобы тоже идти отдыхать, поднялся на южную стену. Ну и так на ней и остался, оперевшись локтями о парапет и подперев подбородок кулаком.

Спать он сегодня точно не ляжет, это уже ясно, и не из-за бессонницы, которой он никогда не страдал, а из-за того, что после рассказа Ярга мысли крутятся по одному и тому же кругу, и ни одна не ведет туда, куда хотелось бы. На стене хотя бы ветер, пусть ночной и прохладный, зато голову проветривает, и видно далеко. Деревня позади, а перед стеной вычищенное поле, участок Рея и берег реки, а дальше темная полоса деревьев.

Караульный, заметив старосту, тут же принялся вглядываться в темноту за бревнами, хотя с юга угрозы точно не предвидится. Парень толковый, и нервы крепкие, сообразил не приставать с лишними вопросами, «может, чего принести?» и прочей возни, которая сейчас только раздражает. Староста мысленно поставил ему плюсик и вернулся к прежнему занятию, смотреть вниз и думать.

Когда Ярг разложил на столе карту и принялся водить пальцем от одной отметки к другой, в комнате повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивает свеча. Гундар упирался ладонями в столешницу и хмурился, Кейн мрачнел с каждым словом. Герда подливала отвар и работала над внутренним миром самого егеря, хотя тот ни о чем подозревал.

Рей пришел посреди разговора, послушал, покивал, а после ушел по своим делам. Из всех присутствующих он чуть ли не единственный, кто выглядел скорее задумчивым, чем испуганным, и старосту это отчасти успокаивало, а отчасти раздражало.

Деревня внизу не спит, хотя и притихла. Людей на улице нет, но жизнь находится, стоит только приглядеться. На участке мерцает огонек, рядом с лесопилкой, у навеса, горят костры и в их свете видны штабеля досок. И кстати с каждым днем они становятся выше, даже ночью это заметно.

Доски — отдельная радость, одна из немногих за последние дни. Лесопилка работает исправно, доска идет ровная, и староста уже подбирал в уме цену для города, серебряк за штуку при партии от десятка, как вариант. Вполне справедливо, можно и дороже за обрезную, а сухая, когда первый штабель отлежится недельки три, потянет и на полтора.

А если найти попутный обоз, чтобы забрал партию по пути на юг, дорога обойдется в процентов пятнадцать, ну двадцать, если обозный упрется, и всё равно выгода чистая. Можно еще прикинуть брус, с брусом наценка жирнее, и надо считать, что выгоднее, больше досок или меньше бруса, и вот на этом месте он обычно упирался в арифметику, которая требовала тишины и свободной головы.

Впрочем, до продажи далеко, стройка и местные мастерские поглощают пиломатериал быстрее, чем его успевают заготовить, и в ближайший месяц ни одна доска отсюда не уедет. Оно и правильно, торговля подождет.

Вот об этом он думал днем, о ценах и подводах и о том, стоит ли договариваться с кем-то заранее или подождать до весны. Нормальные хозяйственные расчеты, от которых чувствуешь, что земля стоит крепко. А потом вернулись егеря из северного рейда, и всё потеряло значение. Сейчас ему не до досок и не до серебряков, хотя глаза сами возвращаются к штабелям, а голова считает то, что считать уже бессмысленно.

Взгляд соскользнул дальше, за стену, к берегу реки. Рей засел далеко от деревни, за каменной кладкой, и что-то судя по всему варит. Зрение у старосты отменное, ночь для него не помеха, и он различает подробности с расстояния, разве что ветки кустов мешают.

Справа послышался негромкий шорох, и на стену поднялся Ярг. Впрочем, зная егерей, шорох этот был скорее намеренным, чтоб не напугать, а так-то Ярг мог подойти вплотную и без единого звука.

Егерь молча прошел вдоль парапета, опустился рядом со старостой, и достал из кармана несколько плиток козинаков. Ну и все с таким же задумчивым видом принялся сосредоточенно жевать одну за другой.

Несколько дней в северном лесу вытянули из Ярга почти всё, запасы у него на дне, и козинаки — лучший способ вернуть потраченное. Староста сам приказал передать ему новую партию, которую Вивия несла зачем-то к Кейну. Хорошо, что на полпути перехватил.

Ярг жевал, староста молчал, и разговор не клеился, но староста все равно общаться не планировал. Мысли все так же текут всё мрачнее и мрачнее, и остается только принять окончательное решение и отдать приказ.

Все варианты, которые он уже успел перебрать по несколько раз в голове сводятся к одному. Укрепиться на месте и держать оборону? На бумаге звучит неплохо, а на деле означает поставить людей на стены в мороз, от которого камень крошится.

Самые сильные бойцы лишатся Основы, а без нее такой воин всего лишь мерзнущий мужик с холодным оружием, и мертвому зверю от такого мужика ни жарко ни холодно. Руны налепленные Реем тоже мимо, может их и можно напитать заранее, но холод вытянет из них Основу быстрее, чем они успеют сработать. Тем более и артефакты егерей Ярга глохли один за одним, и если уж егерские артефакты не выдерживают, то что говорить о деревенских.

Подкрепление от лорда ничего не изменит, допустим, Рагдар пришлет полсотни латников, а то и сотню, и толку от них будет ровно столько же, а ртов прибавится, и кормить сотню лишних бойцов зимой, когда обозы встанут, задача, с которой и без Пустоты не справишься. Ловушки не помогут, мертвым зверям ямы и колья не помеха, их слишком много, и если первый нанижется на кол, второй пройдет по нему, не замедлившись.

Выжечь лес — значит уничтожить единственный источник дерева и дичи без какой-либо гарантии, что пожар Пустоту задержит, а потом замерзать без топлива. Пересидеть на запасах? Зима и сама по себе тянет жилы, а если холод нагрянет раньше, чем ожидают, у деревни еды на месяц-два, и это если урезать пайки. И что дальше?

И куда ни ткни, везде тупик. Оружия нет, защиты нет, и единственное, что остается — уйти. Увести людей на юг, в город, пока дорога открыта, бросить стройку и всё, что деревенские поднимали с нуля последние месяцы, и начинать заново за городскими стенами, если вообще будет с чего начинать.

От одной мысли об этом подкатывает к горлу, и не от страха, а от злости. Все-таки он привык решать задачи, а тут только отступление, и поделать с этим ничего нельзя.

Ярг тем временем доел последний козинак, стряхнул крошки с пальцев себе в рот и убрал пустую тряпицу в карман. Снизу, из деревни, долетел стук, кто-то задвинул засов, а может, поправил ставню, и снова стало тихо, только ветер тянет вдоль стены да далеко внизу потрескивают угли в чьем-то очаге. Огонек в мастерской Рея погас, и деревня окончательно затихла.

— Нам нечего противопоставить такому врагу, — проговорил наконец староста, и голос на ночной стене прозвучал громче, чем он рассчитывал. — Если всё обстоит так, как ты рассказываешь, возможно, придется уводить людей в город. Или дальше.

Ярг не шевельнулся, только плечи чуть подались вперед, будто на них опустили что-то тяжелое.

— Я обычно против отступлений, — кивнул он, — Но тоже не вижу, что против них можно выставить.

Он помолчал, подцепил ногтем щепку на бревне парапета и медленно отломил ее. Покрутил в пальцах, уставившись на нее, будто щепка могла подсказать выход.

— Топоры мужикам раздать и за стеной прятаться? — Ярг покачал головой. — Не хватит у них сил, да и мороз такой, что земля трещит. — Щепка хрустнула в его пальцах, и он стряхнул обломки с парапета. — Так что не знаю, но скорее всего ты прав. Нет такого оружия, которое могло бы…

— Ложи-и-ись!

Слепящий столб огня ударил из темноты на берегу, как раз там, где минуту назад возился Рей, и староста зажмурился от вспышки, не успев ни подумать, ни моргнуть. Когда открыл глаза, над рекой расплывался жирный гриб дыма, подсвеченный снизу багровым, а следом пришел тяжелый грохот, от которого задрожала стена под ногами и заложило уши. Волна воздуха хлестнула по лицу, ощутимая даже на таком расстоянии. Факел у лестницы дернулся и погас, караульный на другом конце стены присел и рванул меч из ножен, а Ярг уже стоял на ногах, левая рука на рукояти.

— Набат! — рявкнул он, и караульный, опомнившись, метнулся к колоколу.

Частый звон разнесся над деревней, и внизу мгновенно ожило всё разом. Хлопнули двери, замелькали факелы, послышался топот и лязг, и когда староста уже шагал к выходу, снизу вылетел Гундар в одной рубахе, босиком, но с мечом в руке и спокойным сосредоточенным лицом.

— У реки, — бросил ему староста, не останавливаясь. — Не лес.

«Не лес» — казалось два слова, а в них уместилось всё, что надо, удар пришел с юга, а не с севера, значит, это не Пустота, а что именно разберемся уже на месте. Гундар кивнул и пристроился рядом, на ходу натягивая перехваченный где-то по пути сапог. Ярг уже оторвался далеко, и догнать его удалось только на берегу.

Пока бежали к реке, к ним постепенно прибивались люди, полуодетые мужики с топорами, стражники с факелами, одна решительная баба выскочила из избы с коромыслом наперевес и так с ним и неслась, видимо решив, что коромысло тоже оружие, было бы желание. Толпа росла и гудела, и кто-то на бегу выкрикнул «Лес горит!», а ему тут же ответили «Не лес, берег!», и это, к сожалению, никого не успокоило.

Когда добежали до южного берега, картина сложилась, и получилась она довольно примечательной.

Зеваки, что еще недавно назад сидели на пригорке и обсуждали происходящее, обнаружились на земле, в разнообразных позах, и дружно трясли головами, пытаясь вернуть слух.

Чуть в стороне надрывался Хорг в распахнутой рубахе, раскрасневшийся до корней волос, и орал на Рея с таким остервенением, что жилы на шее вздулись, а слова, если честно, разобрать было трудно, потому что выдавал он всё разом, и про горшки, и про что-то личное, видимо давно накипевшее. Рей сидел перед ним с самым довольным видом, и либо не слышал ни слова, потому что уши заложило, либо слышал, но ему было настолько хорошо, что ругань мастера-строителя скатывалась с него не задерживаясь.

— Что произошло? — уточнил староста.

Голос получился громче обычного, зато услышали все.

— Так это… Рей суп сварил. — пожал плечами один из свидетелей.

— Не суп, а гуляш. — поправил его товарищ.

— Но рыбный. Точно тебе говорю.

Хорг не унимался, Рей и ухом не вел, а староста смотрел на жидкий дым над водой и впервые за этот вечер думал не о Пустоте.

Сидел я все на том же месте, на мокрой гальке, и неторопливо оглядывался по сторонам. Переполох вокруг помаленьку устаканивается, по крайней мере на то, что творилось в первые секунды после взрыва, это уже не похоже. Слух и тот восстановился, ночные звуки вернулись ко мне в полном составе, от плеска воды до перебранки на берегу.

А перебранка шла жаркая. Герт с Ниртом устроились у самой воды над горой ночного улова, раскладывали его по кучкам, а вот карпа поделить не могли никак. Здоровенный попался, вынесло его течением прямо им в руки, и ухватились они за него одновременно, Герт за жабры, Нирт за хвост, потому он и стал предметом спора.

— Кто первый взял, того и рыба! — гнул свое Герт, не разжимая пальцев.

— Так одновременно же взяли! — Нирт потянул хвост на себя.

— Зато я за голову держу, а голова у рыбы главней всего!

— Хвостом она плавает, а не головой, — не уступал Нирт, и карп мотался между ними, всем своим видом показывая, что ему уже всё равно.

Староста вон тоже вроде бы улыбался, что по его меркам событие почище взрыва. Присмотрелся я повнимательнее, и точно, уголки рта у него подрагивают, никакой ошибки. Подмигнул ему по-свойски, мол, живем, но тот прошел мимо, будто меня тут и не сидело, и принялся осматривать воронку.

А воронка, кстати, получилась знатная. Какая у нее глубина, не скажу, под водой не разглядишь, зато берег раздвинуло на пару метров, и теперь тут останется яма, в которой можно будет ловить донную рыбу. Так что кому разрушения, а кому новое прикормленное место, могли бы и спасибо сказать.

А когда со стен и с берега разглядели наконец, что врага нет, а есть только я, горшочек и куча рыбы, все окончательно успокоились. Гундар оглядел место происшествия, послушал свидетелей и махнул рукой, после чего набат заткнулся, а рог из лагеря протянул отбой.

Тревогу отменили, и жители, обсудив случившееся по третьему кругу, потихоньку потянулись в сторону деревни, досыпать и готовить пересказы к завтрашнему утру. Ну а я решил еще немного посидеть и подумать, благо не один такой умный, Ярг со старостой так и торчали у воды и о чем-то вполголоса переговаривались. Хорг же плюнул на это дело, обиделся и ушел домой, унося топор и остатки веры в силу крепкого словца.

А подумать так-то есть о чем. В том горшочке, судя по всему, сидело сразу два полезных вещества. Какое из них за что отвечает, наверняка не скажу, но подозреваю, что за взрыв поработали плотные комки, которые я нащупывал палочкой, а жидкая часть дала горение. Наверное. В подробности вдаваться не буду, я их всё равно не знаю, и проверять придется опытным путем, другого у меня не завезли.

Так вот, про горение… После взрыва помимо воды и грязи по берегу обнаружились небольшие костерки. Что-то в них горело и гаснуть отказывалось, даже если полить водой, огонек шипел и разгорался заново. Вот над этим стоит поработать отдельно, больно уж большой потенциал, в прошлой жизни похожую штуку звали греческим огнем, и от нее в свое время горели целые флоты.

Но о будущих экспериментах подумаю уже на свежую голову. Ночь на дворе, а Коршу я еще обещал помочь с записями. Да и гриб за пазухой так и лежит, не растет и со дня на день либо ссохнется, либо развалится. Дел накопилось много, зато среди них теперь есть по-настоящему интересное.

Ну и раз выдалась спокойная минута, я наконец добрался до системной писанины, брошенной час назад на первом же слове. Никуда она не делась, висела и ждала, так что теперь я читал не торопясь, как и собирался с самого начала.

[Первый порог пройден]

[Оба Пути достигли Четвертой ступени!]

[Путь Созидания IV: 0%]

[Путь Разрушения IV: 4%]

[Максимальный объем Основы увеличен: 30 → 50]

[Основа: 58/50]

[Улучшено: базовая регенерация носителя]

[Улучшено: проводимость каналов]

[Улучшено: усвоение Основы нервной системой]

[Путь Созидания. Новая возможность: формирование узлов]

[Носитель способен формировать проводящие узлы в толще материала, а также перемещать существующие в пределах цельного элемента]

[Предельное число узлов определяется вместимостью Основы элемента]

[Вместимость Основы элемента определяется материалом и объемом]

[Путь Разрушения. Улучшено: контроль разрушающего воздействия]

[Носитель способен направлять ход импульса в структуре и удерживать его форму]

[Повышена точность дозирования воздействия]

[Функция анализа обновлена]

[Анализ может запускаться без запроса носителя]

[Критерии запуска определяются системой]

[Согласие носителя: не требуется]

Что тут скажешь, отсыпали щедро, давно бы так. Основы теперь полсотни, тело подлатали по всем статьям. Четыре процента Разрушения, между прочим, капнули за взрыв. Бесцельное разрушение, ни стены им не снес, ни пня не выкорчевал, зато какое эффектное! Выходит, и у системы есть слабость к красивым столбам огня, просто признаваться ей в этом инструкция не велит.

А вот строчки про анализ я перечитал дважды и стало понятно, почему у меня вот так отобрали единичку Основы. Запускаться он может сам, когда системе вздумается, и разрешения ему больше не нужно. С одной стороны, спасибо, сегодня эта самодеятельность спасла мне и ноги, и всё, что к ним прилагается. С другой, бумагу под это дело подвели задним числом, когда платеж с меня уже сняли. Знакомый стиль, некоторые конторы моего прошлого мира работали ровно так же.

Вот насчет узлов… Ну классно, надо пробовать. Раньше я довольствовался узелками, которые материал отращивал сам, где хотел и когда хотел, а теперь смогу расставлять их своей рукой, и для строителя это подарок, каких поискать. Но руки почему-то чешутся не узлы пробовать, а шагать к гнилоходу, нырять в яму и набирать в горшочек побольше слизи, вот к чему душа лежит, и попробуй ей объясни, что приличные люди по ночам спят.

Так что поднялся я с гальки, отряхнулся и побрел к деревне. Ладно, уговорили, сегодня сплю, но завтра гнилоходу все-таки придется делиться. Ну, или послезавтра, а там посмотрим уже…

Просыпался я тяжело и в несколько заходов, ночные приключения откусили от сна добрую половину, а утренняя прохлада старательно добивала остальное. Под навесом стояло самое обычное серое утро, матрас подо мной мерно дышал и пах луковой рощей, и по всем приметам день собирался начаться спокойно.

Глаза еще толком не открылись, а рука уже сама нырнула за пазуху и вытащила гриб на свет. Осмотр меня не порадовал, шляпка за ночь сморщилась заметнее прежнего, края подсохли и завернулись внутрь, и весу в нем, кажется, тоже поубавилось, хотя чего там взвешивать, в нем и было-то всего ничего.

И вот это обидно, свинья долгов не прощает, и если я не верну ей обещанное, откупаться придется чем-то ценным. Да и не в свинье дело, у меня в руках, между прочим, без малого стратегический ресурс, будущая еда всей деревни, и ресурс этот сохнет прямо в ладони, никакого уважения к моим планам.

Сроки поджимают со всех сторон, все-таки жизни у плодового тела день-два, если верить анализу, и день из них я уже израсходовал на бумагу, взрывы и прочие неотложные дела. Стало быть, сегодня крайний, к Эдвину и сразу в землю, без вариантов.

Рядом шумно вздохнули. Свинка приоткрыла один глаз, нашла им гриб в моей руке и проводила взглядом весь его путь обратно за пазуху, а у нее под боком темнела вторая шляпка, целая и даже не понадкусанная. Помнит уговор и свою половину сделки держит при себе.

Ладно, действительно, хватит разлеживаться, пора идти и разбираться со всем этим хозяйством. Поднял я взгляд от пазухи, и утро сразу перестало быть обычным.

Перед навесом, оказывается, стояли люди, и немало. Староста впереди, за ним Гундар, на сей раз одетый и в обоих сапогах, следом Ярг с Кейном, чуть поодаль Вельт, а позади переминались несколько мужиков и полная рыбы телега. Стояли молча и, судя по натоптанной вокруг земле, давно, из вежливости никто меня будить не решился.

Выбрался я из-под навеса, зевнул и попытался собрать картинку воедино, но не вышло. Делегация серьезная, лица сосредоточенные, и в голове закрутились два варианта, либо меня пришли арестовывать за ночной концерт, либо началась война, а мне забыли сообщить.

Вперед пропустили мужиков с телегой.

— Рей, ты это… — староста кашлянул в кулак. — Сможешь еще супа сварить?

— Какого супа? — я на всякий случай протер глаза, но телега с рыбой никуда не делась. — Вы о чем вообще?

— Ну вчерашнего, — терпеливо пояснил тот. — Который ты в речке варил.

— Всё равно не понимаю, — тут я не лукавил ни капли, спросонья картинка не складывалась хоть тресни, какая рыба, какой суп?

— Да гуляш это был, сколько повторять! — обиженно поправил мужик с тачкой, пристроившийся позади телеги, и по голосу я узнал вчерашнего знатока с пригорка. Свою версию он, судя по тону, намерен отстаивать до конца, хоть перед старостой, хоть перед лордом.

— Ну гуляш, ладно, пусть гуляш, — мотнул головой староста и кивнул на телегу. — Вот, рыбу привезли. Сваришь?

Только минут через пять до меня наконец начало доходить, и чем дальше доходило, тем меньше я понимал, как теперь с этим жить. Староста, надо думать, еще ночью опросил свидетелей, и все они в один голос выдали одну и ту же картину, Рей варил в реке суп.

Шутка, короче говоря, вышла из-под контроля, раз в нее поверил даже староста. И вопрос теперь стоит нешуточный, разубеждать их или пусть суп остается супом? Делегация ведь явилась не поржать, а с деловым предложением, по их логике всё сходится, сырье есть, мастер есть, чего тянуть.

Пока я мялся с ответом, народ у телеги успел развить тему.

— Ежели раз в неделю варить, — прикидывал широкоплечий мужик, загибая пальцы, — к зиме забьем запасами всё, что забивается, и еще соседям продавать останется.

— В двух местах надо, — предложил другой и махнул рукой в сторону реки, — выше по течению и ниже. Чтоб рыба с обеих сторон подходила, а не с одной только.

— И сетки натянуть поперек, — вставил третий, постарше, и погрозил реке пальцем, у него, видать, вчера часть улова так и утекла вниз. — А то добро же пропадает, я сам видел, сколько уплыло.

Слушал я эти заключения и понимал, сами они не остановятся, к вечеру здесь родится план рыбосупового завода с двумя цехами и сетевым хозяйством.

— Ладно, — вздохнул я. — Рано или поздно всё равно узнаете. Это не рыбный суп.

— Говорил же, что гуляш! — возликовал мужик у тачки и хлопнул себя по колену.

— Может, и так, — спорить я не стал, обвел взглядом собравшихся и понизил голос. — Рыба не понадобится, нужны другие ингредиенты, но об этом я бы поговорил… без свидетелей.

— Всё, мужики, благодарю. — старосте два раза повторять не пришлось, балаган он сворачивать умеет быстро, — Рыбу на склад, телегу на место.

Мужики потоптались, сообразили, что продолжение пойдет не для их ушей, и покатили телегу к воротам участка, на ходу выясняя, положена ли им доля с будущего супа за доставку сырья. У навеса остались староста, Гундар, Ярг, Кейн и Вельт, и стало заметно тише.

— Вопрос у нас, в общем-то, всё тот же, — снова начал староста. — Про суп. Сколько таких горшков ты можешь сделать? Как быстро? Можно ли сварить не в реке, а чтобы вспышка эта была в другом месте? И что для этого нужно?

— Я пустых вблизи видел, — буднично вставил Ярг. — Мы одного их медведя вчетвером в кашу рубили, пока угомонился, а железо ему что дождик. Так что твой вчерашний столб — первое, на что я за последнюю неделю посмотрел с удовольствием.

— Рецепт не должен уйти за пределы деревни, — покосился я на егеря, и вышло, наверное, невежливо, но тут не до расшаркиваний.

— За него не переживай, — тут же вступился Кейн и опустил ладонь Яргу на плечо. — Если пообещает, будет молчать хоть под пытками. Даже лорду не расскажет.

— Лорду-то ладно, лорду можно, — отмахнулся я. — В общем, это не совсем суп, и варится он не из рыбы. Главная часть — секрет гнилохода, та слизь, которой он переваривает отходы. Вчера я взял пару черпачков, и вот сколько из них получилось, сами видели. Смесь пока сырая, рванула раньше, чем я рассчитывал, но рецепт доработаю, всё у нас впереди, будет стабильная взрывчатка, которую можно хранить и возить, а не только ронять в реку.

— Точные объемы, я так понимаю, ты назвать не можешь, — задумался староста.

— Слизь лишь один из ингредиентов, со вторым проще, его можно купить, — развел я руками. — Но даже знай я цифры, вам они всё равно ни о чем не скажут. Допустим, если прямо сейчас, то горшочек в день. Может, два, и это в лучшем случае.

— Гм… — протянул староста, и на расстройство это не походило ни капли, скорее на счет в столбик. — Слизи за день сколько набирается? Черпак будет?

— Скорее один за два дня. — пожал я плечами, ведь действительно даже близко не представляю, сколько может выделять гнилоход. Так-то надоить и ведро можно, слюнки у него текут знатно, но вопрос, чем ему тогда переваривать потом, если всё забрать? Слизь ему нужна как минимум для того, чтобы было из чего выделять новую слизь.

— А ускорить? — староста прищурился. — Кормить чаще, гуще?

— Эти вопросы да Эдвину бы задать, цены б не было, — усмехнулся я. — Так-то живность вроде старательная, но у нее там свои порядки.

— Что нужно, чтобы делать больше?

— Горшки, глазурь и пара рук, которые не трясутся, — принялся перечислять я. — Ну и чтобы к яме без спросу никто не лазил, теперь это не помойка, а месторождение.

Спрашивал он коротко и по существу, без охов и лишних рассуждений, а между вопросами делал паузы, и в этих паузах губы у него едва заметно шевелились. Знакомая картина, ровно так он серебряки пересчитывает, только сегодня, подозреваю, счет шел не в серебряках.

— А вообще, — мысль пришла на ходу, и я озвучил ее раньше, чем успел обдумать, — если слизь узкое место, значит, гнилоходов должно стать больше. Будем разводить. И с кормежкой подумаем, люди должны стараться лучше.

Слова «разводить» и «гнилоходов» по отдельности староста переварил спокойно, а вот рядом они у него в голове вставать отказывались, и наблюдать за этой внутренней борьбой было сплошное удовольствие. Гундар кашлянул в сторону, Вельт беззвучно ухмыльнулся, и один только Ярг покивал с пониманием, у егерей, видимо, и не такое разводят.

Постояли мы еще немного, переговорили о мелочах, и делегация двинулась к дому старосты, обсуждать новые реалии. А я смотрел им вслед и отмечал на лицах что-то подозрительно похожее на воодушевление.

Вчера на совете все сидели будто на похоронах, а сегодня спорят и машут руками, Кейн вон что-то доказывает Гундару прямо на ходу. Вот что взрыв животворящий делает. Это природа, она так устроена, мужики любят взрывы, а крутые мужики еще и не оборачиваются на них.

Начальство ушло, зеваки рассосались, и я уже нацелился шагать к Эдвину, пока гриб окончательно не передумал жить. Но сквозь расходящуюся у ворот толпу, против людского потока, молча шагал Корш, ни с кем не здороваясь, а перед собой он нес лист свежей бумаги из первого замеса, эту серую кромку я узнаю из тысячи. Только что вокруг галдели про суп и рыбу, а тут подошел человек с документом, и с первого взгляда стало понятно, вопрос у дознавателя не про гуляш.

Остановился Корш в шаге от меня, выждал, пока последний зевака отойдет подальше, и лишь после этого протянул лист. Без приветствий и предисловий, всё как он любит.

— Это, собственно, что? — не понял я во второй раз за утро и начал потихоньку вчитываться в строки.

А ведь когда почерк аккуратный, читать заметно легче. Строчки шли ровные, одна к одной, узнаваемые буквы попадались всё чаще и даже складывались в слова, чем дальше, тем увереннее.

— Документ о неразглашении, — пояснил Корш всё тем же ровным тоном. — Прочитай внимательно. Если согласен, поставь подпись, и тогда я смогу рассказать, зачем мне нужна тайнопись.

Дочитывал я лист с горем пополам, на иную строку уходило и по два захода. И ведь действительно подписка о неразглашении, составленная по всей форме, с оборотами, от которых сводит скулы. «Нижеподписавшийся обязуется бессрочно», «ответственность наступает с момента оглашения», и не прикопаешься, каждое слово стоит ровно там, куда его поставили, и глядит на читателя со значением.

Корш молча протянул перо, и выяснилось, что он и чернильницу с собой принес, подготовился человек. Расписался я, где велено, и дознаватель убрал лист так бережно, будто это первая ценная бумага новой эпохи. Собственно, так оно и есть, у нас тут буквально ночью наступила нитроглицериновая эпоха, да и бумага тоже непростая, вон сколько Основы внутри. Забавно только, что первый серьезный документ на моей бумаге работает, можно сказать, против меня же.

— Хорошо, с этим разобрались, — Корш погладил карман, в котором скрылась подписка. — Ты же понимаешь, что разглашение этой тайны теперь недопустимо, причем кому бы то ни было? Ответственность осознаешь?

— Да вроде бы примерно понял, что там написано. Если разглашу, будет мне ата-та, придется проследовать в столицу и сдаться властям, — пожал я плечами. — Там даже срок прописан, причем настоящий, тюремный, это же чуть ли не саботаж работы особого дознания, если я кому-то поведаю хоть что-то из нашего разговора. Ну, рассказывай, интересно же.

— Надеюсь, ты действительно понял и не будешь делать глупостей, — Корш расправил чистый лист. — Так вот, объясняю план действий. Мне нужно написать заявление на…

— А свинья слушает, это ничего страшного? — перебил я, и дознаватель осекся, молча похлопал глазами и скосил взгляд на мою Тележку, а та лежала под навесом, приоткрыв один глаз, и лениво изучала происходящее.

— Свинья может слушать, — обреченно вздохнул Корш. — Так вот, заявление…

— Еще вопрос, — поднял я руку. — В договоре о неразглашении это не указано, потому я обязан уточнить. Вот, допустим, обмолвлюсь я случайно словечком в присутствии гнилохода. Или волосяна? Давай сперва определимся с границами, при ком вообще можно произносить эту великую тайну.

— В присутствии людей нельзя, — стиснул зубы дознаватель, и, кажется, я первый человек в этом мире, кому почти удалось его выбесить. Но что тут поделаешь, надо лучше составлять документы.

— Людей. Понял, принял, уяснил, всё. — Я замолчал и всем своим видом изобразил внимательного слушателя.

— Всё? Хорошо. — Он сделал вдох, выдох и продолжил. — Заявление я собираюсь…

— А, еще уточнение, — спохватился я, и вот клянусь, по губам прочитал, как Корш выматерился. Точно говорю, было!

— Какое уточнение?

— Считаются люди, это я усвоил. — тут всё действительно ясно, если бы не одно маленькое допущение, — Но какие, живые? Или мертвые тоже считаются? Ты не пойми меня неправильно, просто Ярг же рассказывал, пустые идут, а там не только звери, но и люди попадаются.

— Я одного не пойму, при каких условиях вообще может состояться рассказ моей тайны мертвому человеку? — дознаватель схватился за голову. — И чем он способен помешать, как ты думаешь?

— Так вот я это у тебя и спрашиваю, — развел я руками.

— Я явно живу не в той реальности, — Корш прикрыл глаза и помолчал. — Ладно. Считаются только разумные существа. Если надо, я внесу исправление в документ, ты поставишь подпись, что с исправленным ознакомлен. Договорились?

— Ну конечно, я же не против, просто обязан был уточнить, — поднял я ладони в примирительном жесте, и некоторое время мы молчали. — О. А Жилы считаются? Они же разумные…

— Всё! Ты уже подписал, а время у нас ограничено.

— Кстати, мне еще гриб сажать, так что полностью согласен, — заверил я. — Может, на вечер перенесем?

— Карета прибудет в любой момент, она и так задержалась сверх всякой меры, — отрезал он. — Жилам рассказывать можно, главное, чтобы не слышали живые люди. Даже раненые или полоумные. Договор распространяется на людей любого возраста.

— Всё, понял, согласен, могу переподписать. — окончательно сдался я. Вот, значит Эдвину тоже рассказать нельзя, это хорошо, что Корш про полоумных уточнил.

— Не надо, в документе именно это и указано, просто формулировка слегка размыта. Укажу, что устные пояснения были озвучены и услышаны… — наконец выдохнул дознаватель. — Так вот. На этой бумаге будет заявление на увольнение со службы дознания.

На этом моменте вопросы у меня кончились сами собой, и Корш, пользуясь затишьем, объяснил остальное. В положении есть одна-единственная бумага, которая гарантированно доходит до короля, о ней и речь. Особых дознавателей назначает на службу и отпускает с нее лично король, и сорвать печать на подобном прошении не осмелится никто в здравом уме, это уже преступление против короны.

А вот заглянуть осмелятся, больше того, обязаны, канцелярия должна убедиться, что под печатью действительно заявление, а не список покупок, таков порядок. Ну и подпись должна быть на обратной стороне, если уж составлять совсем по форме. Хотя Корш и говорит, что от такого бюрократического этикета уже давно отказались, но на этом вполне можно сыграть.

В общем, бюрократия сложная, зато предсказуемая, и на ней можно играть. Выходит, видимая часть письма обязана быть обычнейшим скучным прошением по форме, а невидимая пусть проявляется только в монарших руках.

А ведь тогда, у ручья, мелькнула у меня шальная мысль, что Корш собрался увольняться. Угадал, и даже не смешно.

Гриб напомнил о себе раньше, чем я успел проникнуться торжественностью момента. Полез за пазуху, сверился, шляпка пока держится, но бодрости в ней с утра не прибавилось, и бурчал я про себя одно и то же, два дня это два дня, а не полтора, и с системой на эту тему не поторгуешься. Покрутил в голове расклад, а вариантов нет, придется временить, вечером все равно пойду сажать, так что до заката я в полном распоряжении тайной дипломатии.

Корш тем временем развернул целую операцию, укатил куда-то и вернулся с тачкой, на которой ехал небольшой столик, а следом прибыли табурет и стопка бракованных листов с первых замесов, наш педант их, разумеется, тоже не выбросил, у этого человека вообще ничего не пропадает. Смотрелось дивно, особый дознаватель самолично катит по деревне мебель, и попробуй догадайся со стороны, что тут готовится дело государственного размаха.

А на дальнем краю участка своим чередом начался обычный рабочий день. Пришел Сурик, обошел свое хозяйство, заглянул в шалаш и взялся распоряжаться.

— Лепим как обычно! — объявил он мужикам у корыт. — А ты сегодня на замес встань.

— А по глине что? — отозвался один из них. — Таскаем с дальнего берега?

— Да, там лучше, теперь только оттуда и берем. Больше узлов помещается, иногда аж по два, — важно кивнул Сурик и нырнул в свой шалаш.

Я даже заслушался, наш мастер печатных дел, выходит, уже и в рунологии потихоньку разбирается, не в одной глине. Процесс у них теперь отлажен, заготовки сразу после лепки укладываются на дощечку и уезжают в шалаш, там с ней происходят таинственные для непосвященных дела, а наружу выносят уже рунные кирпичи. Лепка от таких церемоний заметно замедлилась, но зато качество, прежние партии рядом не клади.

Однако пора возвращаться к главному, мне нужен таймер для чернил, и с ходу задачка не решается. Подпитать сок заранее и рассчитать, чтобы дотемнел к прибытию? Мимо, скорость окраски зависит от фона Основы, а сколько письму ехать, не знает никто, и проявится оно в лучшем случае в сумке первого же курьера, вот человек обрадуется.

Футляр-изолятор, а внутри готовый текст? Мимо, футляр вскроет кто угодно, да и с тубусом до короля не дойдешь, заявление обязано читаться, глухие коробки канцелярия не любит.

Склеить два листа сэндвичем, снаружи прошение, внутри правда? Мимо, на просвет видно, а канцеляристы бумагу и мнут, и на слух проверяют, эти люди кормятся своей подозрительностью.

Утопить текст водяным знаком в толще, как мои подписи циновкой? Тоже мимо, водяной знак показывает себя на просвет любому желающему, у него работа такая.

Руна, которую активирует адресат? Уже теплее, но опять мимо, королю инструкцию не приложишь, мол, товарищ король, потрите вот здесь. А если активация будет слишком простой, то первый же проверяющий с Основой в пальцах запустит ее задолго до столицы. Нужна активация, которая происходит сама и только при сломе печати.

Вот так, перебором и отсевом, я и пришел к выводу, что одним фокусом не обойтись, придется собирать решение целиком, где каждый элемент прикрывает соседний. Комплексный подход, в моем прошлом мире за такое словосочетание брали отдельные деньги.

Начали, понятно, не с чистовика, а с экспериментов на неудачных клочках. Логика простая, сперва лист должен обеднеть до полного нуля, иначе весь замысел рассыпается на старте. А для такой работы у нас имеются волосяны.

За специалистом сходили к суриковому шалашу. Приподняли горшок, из-под него недовольно уставились две заспанные морды, и я выбрал того, что помельче, и понес его на дощечке и со всеми почестями. Тележка проводила процессию внимательным взглядом и на всякий случай подгребла свою шляпку поближе к пузу.

Волосян обошел выданный лист кругом, обнаружил, что Основы здесь кот наплакал, и зашлепал лапкой в мою сторону с явными претензиями по снабжению. Пришлось договариваться, ломтик вяленого мяса устроил обе стороны, и волосян устроился в углу листа вытягивать остатки, поглядывая на нас с таким укором, что становилось совестно за всё производство разом.

Дальше выяснилась вторая тонкость. Писать на обескровленной бумаге невидимым соком то еще удовольствие, а вдобавок я припомнил системный анализ осиного гнезда. Ну, что и от самого письма, от трения пера о лист, может вырабатываться Основа. Волосяна в итоге никуда не убрали, пусть сидит рядом до конца работы и страхует.

Опыт номер один собрали быстро. Корш черкнул пару пробных слов, мы сложили клочок пополам, я нанес на внутреннюю сторону руну-поглотитель, всё по плану. Развернули, положили на столик и приготовились любоваться.

Любоваться вышло так себе, поглотитель на мелком узелке тянет из воздуха сущие крохи, и пробный текст стал набирать цвет хорошо если через час. Причем не строками даже, а пятнами, тут буква, там половинка. Король столько ждать не будет, да и пятнами несолидно, это прошение о чем-то, а не гадание на кофейной гуще. Зато остальное сработало, сок лежит послушно, чистый лист его раньше времени не проявляет, волосян со своей частью справляется. Осталось разобраться с подпиткой, и можно готовиться к чистовой работе.

Взял я второй клочок, повертел в руках, изучил и так и эдак. Система ведь четко сообщила, что у меня открылись новые возможности, и я их чувствую, структура материала теперь как на ладони. Вижу все огрехи производства, с измельчением мы поторопились, кашу следовало мять еще час-другой, да и спрессовали слабовато, волокна лежат вольнее положенного.

И там же, в клочке, разглядел я два узла, расположены оба до обидного неудобно, один ровно по центру, а второй у кромки, только не у той, которую надо пропечатывать.

Закрыл глаза, и ощущения обострились еще сильнее. Каждая нить Основы, протянутая внутри материала, засияла ярче, узлы обозначились со всей определенностью, и перепутанный клубок, который я раньше принимал как данность, вдруг сложился в понятную и упорядоченную картину.

В линиях, что залегают на глубине, проступили очертания незнакомой руны, надо будет потом проверить, что она умеет. Пока это лишь контуры, во всей красе руны показываются только в самых крупных узлах, так я их раньше и подсматривал, зато теперь, когда материал просвечивается насквозь, изучение новых рун обещает пойти куда веселее.

А что, если… Пустил Основу по каналам, и волосян рядом издал довольный вздох. По крайней мере, звучал он довольным, а как оно там на самом деле, одному волосяну и известно. Ухватился я за ниточку в узле, потянул, и она потянулась!

[Перемещение узла]

[Расход Основы: 2]

Ясно, дармовщины в этой системе не водится. Но и расход не конский, приемлемо за такой фокус.

Первый заход я благополучно запорол, потянул размашисто, узел пополз рывком, смял по дороге соседние нити и встал криво, пришлось всё расплетать и повторять с нуля. Со второй попытки дело пошло, тянуть надо помалу и с равным усилием, тогда узел плывет в толще смирно, и нити ложатся следом сами. Перетащил его от центра к нужной кромке, перевел дух и взялся за второй.

Корш к тому времени закончил с обстановкой, уселся на табурет и стал наблюдать. Подробностей он видеть не может, для него я просто держу ладонь над клочком бумаги и страдальчески морщусь, но то, что рядом творится что-то занятное, дознаватель определил безошибочно и даже дышать старался через раз.

— А чего, все-таки, увольняться-то сразу? — поинтересовался я, не отпуская нить. — Нет, я только за, просто интересно. Или что-то не так, и я о чем-то не знаю?

— Карета должна была прибыть еще три дня назад, и это в худшем из сценариев, если дороги размыты и по пути случилось нападение, — Корш развел руками. — Но, насколько мне известно, нападать некому, а дождей не было. Такие сроки просто так не срываются. Судя по всему, карету остановили люди, а не распутица.

Выдал он это спокойно и по-деловому, и оттого новость прозвучала только тревожнее.

— Ну задержались и задержались, — не увидел я причины для таких резких телодвижений. — Если не приедут, наши помогут до города добраться. Вон, с егерями пробежку устроишь, они любят.

— Нет уж, лучше дождусь. Я ведь точно не знаю, кто именно приложил к этому руку, — он поправил чернильницу на столике, просто чтобы занять руки. — Зато хорошо знаю, как устроены дела в столице, и что особое дознание уже не то, что было при прежнем короле. Про молодого правителя ничего дурного не скажу, но дознанию он уделяет слишком мало внимания, вот придворные крысы и запустили туда свои лапы. Это, опять же, лишь мои предположения. Моя задача довести дела этой деревни до конца и указать, что за теми, кому вверены настолько обширные полномочия, стоит присматривать получше.

— Так а чего именно писать будешь хоть?

— А вот это уже договором о неразглашении не покрывается, — отрезал дознаватель. — Укажу то, что смогу доказать.

Ну не хочет говорить, и не надо. Мне, если честно, по большому счету неинтересно участвовать в столичных разборках, мне и в деревне хорошо. Там, где староста приходит и просит сварить суп, жизнь устроена как-то проще и честнее.

Под разговор я дотащил и второй узелок, стянул оба в один, и получился он ярким и крупным, для будущей руны в самый раз. Ради интереса подтянул туда еще пару нитей, а когда почувствовал, что Основы в организме заметно поубавилось, счел за лучшее остановиться.

Наблюдения такие, формирование узлов обедняет материал, внутренних каналов после переноса остается меньше, и это минус. Зато узел действительно можно передвинуть, пусть и с затратами, система не соврала. Хотя могла бы и инструкцию прилепить, ошибок я в процессе наделал порядочно, и вышло не так ровно, как хотелось. Отдельная новость с горчинкой, руну, которая пряталась в старых узлах, я при переносе стер подчистую, и от этого никуда не деться, распутал клубок, потерял и рисунок.

Отдал я бумажку, и начался чистописательный цирк. Корш пишет прозрачным соком, собственных строк не видит, и буквы того и гляди наедут друг на друга. Но решение он нашел сам и вполне в своем характере, планка-линейка под пальцами, счет букв вполголоса, дознавательская дисциплина. Дошел до края, планка съехала на ширину пальца, и счет начался заново.

Волосян в это представление тоже внес свою лепту. Для начала он уселся точно туда, куда должна была лечь следующая строка, и сдвигаться отказался, место пришлось выкупать за кусочек мяса. Потом ему разонравилась планка, которая снует над самой макушкой, и он объявил ей войну, шлепал по деревяшке на каждом проходе, а Корш терпел и лишь пожевывал губами что-то, чему его явно не в канцелярии научили. Кончилось тем, что лист поделили по-честному, волосян сидит на левой половине и цедит, Корш пишет на правой, а по границе лежит полоска мяса, и соблюдается эта граница строже государственной.

Между делом дознаватель отсыпал и вторую порцию новостей, дозированно и через свое любимое «судя по всему». Судя по всему, в истории замешаны знатные рода, дела с севера ушли не туда, куда должны были уйти, а такое, по его меркам, недопустимо вовсе. Потому письмо не прихоть и не обида отставника, а необходимость.

Пока Корш шоркал пером по строкам, я сидел и смотрел на гриб. Вроде бы даже посвежел с утра, шляпка расправилась самую малость. А может, просто кажется, и я себя успокаиваю. Главное, не развалился, а Основы от меня он и за пазухой потихоньку кушает, глядишь, на ней до вечера и продержится.

Дознаватель дописал черновик до конца и подал листок мне.

— Ну что? Пробуем?

Принял я его, оглядел с обеих сторон, примерился уже наносить руну, чтобы сверху залить печатью, и остановился. Стоило снять лист с волосяньего поста, как внутри проклюнулись первые искорки Основы. Пока это крупицы, но набежали они сами, и рано или поздно их станет столько, что до них дотянутся чернила.

— Так, опять надо экспериментировать, — протянул я с нескрываемой болью. — Иди разожги огонь, будем тратить драгоценный ресурс. Раз уж сам король будет эту бумагу щупать, экономить не станем.

Пока над костерком плавился в котелке воск, мимо проходил мужик с лопатой. Притормозил, принюхался и на всякий случай отступил на пару шагов.

— Рей, ты это… варишь опять? — уточнил он с уважением пополам с опаской.

— Воск топлю.

— А. Ну ладно, — разочарования в голосе мужик скрывать не стал. — Ты, если что, заранее скажи, я с ведром прибегу. За рыбой.

— Обязательно, — пообещал я, и он ушел успокоенный. Слава кулинара, чувствую, приклеилась ко мне надолго.

С воском мы сгоряча размахнулись и утопили пробный клочок в расплаве целиком. Казалось бы, вот она, непробиваемая броня… Но нет, воск прошел насквозь и перекрыл волокна изнутри, руна качает, а сок глух, Основа до него просто не доходит. Получился не лист, а восковой кирпичик, хоть свечку из него выплавляй.

— Так, давай снова писать, — вздохнул я, и Корш молча потянулся за следующим клочком. Волосян, сообразив, что его опять пересаживают на свежее рабочее место, с чувством шлепнул лапкой по столику и выразительно покосился на мешочек с мясом.

Зато и понимание пришло быстро, воск должен быть рубашкой, а не начинкой, снаружи оборона, а внутри жизнь. Всё по новой, волосян страдает за нас двоих, Корш опять пишет сам не знает что, и дисциплина у человека такая, что даже не уточняет, какой по счету черновик идет в работу.

Теперь действовали тоньше. Готовый лист натерли восковым карандашиком, тонким бруском, который я выстрогал из остывшей корки. Вышло некрасиво, полосами и комками, и следом в дело пошел гладкий камень нагретый у костра. Провел им по листу, воск поплыл и ушел в толщу ровным тонким слоем, а излишки соскоблили щепкой. Глубину пропитки я контролировал Созиданием, воску место в верхних слоях, до сердцевины с каналами и узлом ему добираться незачем.

Смысл у вощения экранный, воск у нас штатный изолятор Основы, вся оплетка кабелей из него же, и лист под таким покрытием не наберется фона в дороге, хоть год его вези. Место под будущую печать закрыли на это время плоской щепкой-маской, и оно осталось чистым.

Дальше дело за малым. На свежий жирнючий узел я вывел самую шикарную руну-поглотитель, какую только смог, с запасом по контуру и без единой дрожи в линиях. Сверху легла пара капель воска, и Корш вдавил в них оттиск значком особого дознавателя. Лист сложили вдвое, текстом наружу, подписью и невидимым посланием внутрь, руна тоже внутри, а печать скрепляет половинки намертво.

Любой проверяющий прочтет всё, что ему надо, легко заглянет внутрь и увидит только подпись. Король ломает печать, раскрывает письмо по-нормальному, считай, подписал увольнение, а заодно оголяется руна, начинает качать Основу из воздуха и разгонять по листу, и сок уже сам знает, что делать.

Финальный тест устроили на последнем бракованном кусочке, снарядили его по полной программе, от невидимых строк до печати.

— Ну, давай представим, что ты король, — протянул я запечатанное письмо Коршу, отступил на шаг и делано поклонился. — Ваша светлость, прошу.

— Величество, — процедил он сквозь зубы, но сдержался и даже меня не ударил.

Письмо он взял небрежно, двумя пальцами, и печать сорвал одним коротким движением, не глядя, доводилось, видимо, наблюдать, как вскрывает почту король. Воск отошел неровно, зато большая часть руны оголилась разом и тут же сверкнула.

Мелкие злые искры прокатились по листу и погасли в толще. Первые буквы налились слабым светом изнутри, помедлили мгновение и начали темнеть одна за другой, текст проявлялся так, словно пишется прямо сейчас, сам собой, у нас на глазах.

А под восковой рубашкой буйно заходила Основа, покатилась ровной волной от угла с печатью до дальней кромки, и с каждым ее проходом невидимая половина письма проступала все увереннее, свежие темные строки поверх скучного прошения.

— Ну что? Достаточно эффектно? — усмехнулся я, а Корш еще некоторое время стоял и разглядывал чудо, которое держит в руках.

— Должно сработать, — заключил он наконец. — Давай писать чистовой вариант.

Чистовик съел остаток дня. Видимую часть Корш переписывал дважды, тут всё должно быть безупречным до последней завитушки, невидимую писал еще дольше, а мы с волосяном страховали каждый свое. Потом лист навощили по отработанной схеме, добавили руну с печатью, и только ближе к вечеру письмо было готово. Дознаватель спрятал его в открытый конверт, и теперь остается лишь ждать, поедет оно с каретой, дальше по официальным каналам, а когда это случится, не знает даже он сам.

Солнце помаленьку сползало к верхушкам елей. Корш занялся сопроводительными бумагами, заполнял какие-то ведомости и ставил на них свою печать, у дознания, оказывается, и на собственное увольнение положена отчетность. Ну а я от нечего делать баловался с узлами в чистом листе, гонял их туда-сюда, тренировка лишней не бывает, да и расход по мелочи терпимый.

— О, кстати. А ты же увольняешься по-настоящему, да? — оторвался я от своего занятия.

— Вариантов не вижу, — вздохнул Корш, не поднимая головы от бумаг.

— И что получается, нашел уже, куда устраиваться будешь?

— Эмм… — дознаватель отложил перо. — В смысле?

— Да просто возраст у тебя уже, сам понимаешь, на работу особо не берут. — развел я руками.

— По поводу нового места службы у меня имелись вполне конкретные мысли. Но твои вопросы ставят меня в тупик, — прищурился он.

— Не, ну если были мысли, то хорошо, ладно, — кивнул я. — Если что, я слышал, служивых охотно в охранники берут. В магазинах.

Корш смерил меня долгим дознавательским взглядом, что-то по своей методе взвесил и вернулся к ведомостям.

— Ну ладно, ты думай, конечно, дело твое, — не стал я давить.

А меня дела ждать больше не собирались, вечер уже наступал на пятки, и к Эдвину я двинулся почти бегом. По пути придержал шаг у шалаша и бросил Сурику, высунувшемуся на топот:

— Готовь всё для фермы! Доски возьми с лесопилки, гвозди у Дагны. Вернусь, будем мастерить.

Гриб на бегу ткнулся в ребра, и я прибавил ходу. Потерпи, дружок, сегодня у тебя новоселье, осталось только узнать у одного бородатого специалиста, как тебя правильно заселять. И желательно успеть до того, как старик потребует половину товара в счет консультации, гриб у меня один, и делить его я не подписывался.

Вельт уложил у обочины очередной пристрелочный камень, приметный, чуть светлее дорожной серости, и повозил его в пыли, пока тот не устроился по-хозяйски, вроде отродясь здесь и валялся. Отступил, глянул на дело рук с обеих сторон и вернулся на лежку проверить, как отметина читается с места. Камень отсюда виден сразу, а в глаза при этом не лезет, вот и триста шагов, дальше по движущейся мишени уже не попасть. Тут же он мысленно уточнил, не попасть выйдет по цели меньше медной монеты, а всё, что крупнее, можно спокойно отстреливать и дальше.

Такая метка у него здесь не первая, весь отрезок дороги давно размечен, где камень, где сухая ветка, а пятно глины на стволе у поворота тоже появилось не само. Со стороны поглядеть, обочина и обочина, для него же готовая линейка дистанций.

Работа предстоит на обратном пути, а торчит он здесь уже сейчас, и устроено это просто. Засаду на выезд не построишь, не посчитав конвой на въезде, сколько в нем клинков и сколько практиков. Заодно надо поглядеть, каким порядком эти люди ходят, ведь от счета зависит, откуда бить и куда уходить. Вдобавок расписания у кареты нет, дорога одна, и кто проспал приезд, тот запросто проспит и отъезд.

Уселся в лежке поглубже, выдохнул и, как обычно перед делом, занялся перебором стрел. Какая-то часть у него теперь особые, из бухляка, и лежат они наперечет. Ради них он даже перешил колчан, приладил сверху крышку, чтобы внутрь не пробралась влага, эти неженки воды боятся больше, чем врагов.

Прошелся пальцами по древкам, проверяя каждое на сухость, по привычке прикинул ветер по верхушкам и одернул себя, особым такая забота ни к чему. Они легкие, да и оперение из врана глушит любое дуновение.

Перебрал, остался доволен, убрал особые под крышку и посидел так, а после от нечего делать вытащил плитку козинака и откусил. Удобная штука, староста теперь выдает такие охотникам на задания, по штуке на нос, чтобы Основа восстанавливалась быстрее и не приходилось отвлекаться на поиски еды. Вельт бы, положим, назначил по две, но с подобными предложениями к начальству лучше подходить после работы.

Пока жевал, дошел черед и до приказа. Новых распоряжений от старосты не поступало, значит всё в силе, и добавить к этому нечего. Эти люди заслужили смерть, а пережевывать решенное по второму кругу он не стал, хватит с него козинака.

Отдельно вспомнился черный туман, теперь-то известно, что умеет главарь. Вот только здесь оно вору не поможет, ехать ему предстоит в деревянной коробке по одной-единственной дороге, и туман не спасет, даже если его изловчатся выпустить. Коробку маревом не спрячешь, деваться ей с дороги некуда, а стрелам всё равно.

Просидел он так до самого вечера, разок сходил к ручью, набрал во фляжку холодной воды, по пути спугнул с малинника дрозда и вернулся на место. Дорога лежит пустая, пылит помаленьку, тени от елей переползают на другую обочину, и только муравьи отыскали козинаковые крошки и тянут к ним целый обоз. Вельт отхлебнул из фляжки, понаблюдал за этой суетой и мысленно похвалил, старается народ, без продыху таскает.

И как раз когда начало темнеть, вдали над дорогой поднялся столп пыли. Вельт подобрался, перепроверил взглядом метки, все на местах, но стрелу доставать пока не стал, до работы еще далеко. Сумерки его глазам давно не указ, так что гостей он рассмотрел во всех подробностях.

Ждал он арестантскую карету с ее невеликой охраной, а по дороге идет целый состав. Впереди катится карета, за ней вторая, господская, с блестящими боками, вокруг держатся верховые в чужих цветах, и железо на них дорогое, такое в захолустье не возят. Гербов этих Вельт не знает, да и знать не нанимался.

Дальше он по-рабочему взялся считать, клинки отдельно, практики отдельно, и арифметика вышла невеселая, стрел на такую процессию не хватит, хоть весь колчан вытряси. Впрочем, нужны они только арестантам, остальных нельзя трогать ни в коем случае, и легче от этого не становится, чем больше людей, тем сложнее по ним не попасть.

На повороте поезд развернулся боком, и у передней кареты мелькнула на заднем окне частая решетка. Значит, всё-таки за ними. Правда, за вором столько господ не ездит, выходит, едут не только за вором, а зачем еще, уже не его забота, его работа начнется на обратном пути.

Один всадник в свите одет слугой, а в седле сидит как боец, и Вельт молча записал его первым в список будущих проблем.

Процессия тем временем втягивается в размеченный отрезок, головные верховые минуют дальний камень, и ни одна душа в этой процессии о том не догадывается. Вельт ухмыльнулся, поправил под крышкой стрелы и прикинул, что скоро придется заказывать у Рея свежую партию. Интересно, сколько мастер теперь за них заломит…

До лазарета от нашего участка ходу всего ничего, но и этого хватило, чтобы заняться моральной подготовкой. Сморчок пригрелся за пазухой и о серьезности момента не подозревал, а зря, нам предстоял торг.

Эдвин бесплатно не подскажет даже дорогу, значит, продумать надо всё заранее. Ладно если бы хоть деньгами брал, но нет же, оплата всегда разная, от унижения и до самых неожиданных запросов.

Хотя, может на совесть надавить? Мол, еда для всей деревни, дело святое, тут любой бы проникся. Представил старика с горстью навоза наизготовку и передумал. Совесть и Эдвин понятия из разных миров, и если первая когда-то к нему и стучалась, то ей попросту не открыли.

По всей логике старик затребует половину гриба, с него станется, а такое я отдать не могу никак. В прошлой жизни под подобные разговоры собирали целые совещания, готовили позиции сторон и запасные предложения, а тут вся моя переговорная стратегия умещается в два пункта, не отдать добычу и вовремя пригнуться.

Ладно, в крайнем случае пойду к старосте, пусть объясняется с ним уже на своем языке, у него это выходит на удивление доходчиво. Ну или договоримся по-хорошему, пообещаю построить ему что-нибудь потом. Ага, мне бы прежние посулы закрыть для начала, одна коптилка для Торба чего стоит, она в моей голове с каждой отсрочкой только разрастается.

Деревня к вечеру и не думала затихать, от дальнего конца улицы брели уставшие и довольные собой мужики с лопатами, и было отчего. Канавы, если оглядеться, уже сведены в сеть, некоторые даже подключены, и осталось совсем немного, объединить их нормально, снять опалубку и перегородки, и получится полная канализационная система, о какой тут еще летом никто и мечтать не смел.

К центральным, что идут вдоль улицы, тянутся ответвления от дворов, и копают их хозяева сами, без всякого распоряжения, никому ведь не хочется таскать помои через полдеревни, когда у соседа они утекают прямо от крыльца. Уклоны, к слову, выдержаны, я на глаз проверил пару отрезков, вода отсюда уже сейчас идет сама. Народ в эту самотечную магию сперва не верил, пока не увидел ее в деле, зато теперь каждый второй растолковывает соседу, отчего вода идет именно так, и по голосу выходит, что он это сам и придумал.

Готовые отрезки тем временем облюбовала детвора, для нее будущая канализация лучше любой крепости, сидят внутри в засадах и обстреливают друг друга шишками, а выгонять их оттуда без толку, проверено. Ничего, пустим по дну настоящие стоки, сами выскочат.

Дворы за последнее время тоже переменились, а заметил я это только сейчас. То тут, то там у заборов белеют свежие доски, где штабелек, где пара штук под навесом, а ведь раньше каждая такая на подворье была событием, ее берегли и показывали гостям, а к делу пристраивали годами. Теперь же лежит себе и лежит, товар как товар, дошло до того, что доброго тесу стали одалживать по-соседски и без залога, хотя полгода назад за него просили бы услугу, да не одну. Гвоздь, правда, пока держит цену, но и это ненадолго. Лесопилка работает не зря, и по хозяйствам это видно лучше, чем по любым отчетам.

Мастерская Ольда гремит на всю улицу, и работает там уже никак не пара подмастерьев, плотник набрал целую бригаду, а вся эта орава сколачивает кровати для бараков, заказ массовый, стука столько, что собственных мыслей не слышно. Во дворе рядком вдоль забора выстроились новенькие бочки, а подле них целая гора железных колец, Дагна с такого потока уже взвыла, к бабке не ходи.

Из ворот как раз выплыла готовая кровать, несли ее двое, а третий шагал рядом и руководил заносом.

— Да не части ты! — пыхтел задний. — Сейчас углом в столб впишемся.

— А я говорил, вперед ногами надо было, — рассудил руководитель, и по тону понятно, что нести он не станет ни за какие деньги.

Ольд же восседает у верстака над очередной баллистой, доводит конструкцию и снимает стружку, а весь остальной мир проходит у него сейчас по разряду помех. На то, что я миновал мастерскую, он не отреагировал никак, и это, пожалуй, высшая форма уважения между мастерами, не дергать человека, когда у него получается.

Траншеи вон ждут своего часа, закрывать их пора плитами, и думать тут нечего, зима быстро покажет разницу между открытым лотком и закрытым. Вот только производство бетона никак не догоняет наши потребности, нужен он теперь везде, от купола над ямой до фундаментов.

А если староста после всех этих новостей скажет строить стены, станет совсем печально, придется наращивать выпуск в разы, самое меньшее, и успеть надо до холодов, по морозу с раствором уже не поработаешь. Прогревы и присадки мы, положим, прикидывали, только то был разговор про один купол, а тут заливки на месяцы, никакими шатрами не отделаешься.

Ведь если Основа перестанет помогать кладке, восстановители отключатся первыми, и тогда частокола попросту не хватит, прогрызут же, сволочи. Кирпич еще куда ни шло, но его на такую длину надо горы. А вот бетон решение идеальное, ему до чужого голода дела нет. Пусть долбятся хоть лбами, стены наши останутся гладкими и неприступными.

В этих задумчивых мыслях я и прошел деревню почти насквозь, а у лазарета меня встретила невиданная картина, очереди нет, совсем, ни одного страдальца на крыльце. Всех, выходит, вылечили, и после недавней пыльцовой бани я этому не удивлен.

Заглянул внутрь, а там негусто, чистота держится прежняя, по стенам рядами сохнут веники, снизу греет гипокауст, и тянет остаться полежать хотя бы в профилактических целях. На дальних койках двое, судя по кашлю и красным носам, простуда, а у одного, может, и воспаление легких прихватило, лежат смирно, дышат паром над кружками.

Между ними ходят две тетушки в чистых фартуках и платках, и ухаживают они, прямо скажем, не за всеми поровну. Главная их забота сидит под бревном, перемотанная с ног до головы, но живая и даже посвежевшая, только лицо недовольное. И прямо сейчас здоровяк ведет безнадежную войну за еду.

— Ну мяса дайте, хоть кусочек, — причитал Котел, отодвигаясь от угощения. — Я же с вашей травы раньше помру, чем от ран.

— Эдвин сказал отвар, значит отвар, — не сдавались тетушки и совали черпачок под самый нос.

— Да я этим отваром уже наскрозь пропах, меня в лесу теперь любой зверь за куст держать будет! Ну или хоть бульону тогда плесните, — сбавил он напор. — Бульон же не мясо, он почти что отвар.

— Вот отвар и пей, — отрезала первая тетушка и вложила черпачок ему прямо в руку.

Вторая тем временем зашла с тыла, взбила подушку и подоткнула одеяло, и по лицу егеря стало видно, что забота добивает его вернее любых ран. Вот и пойми этих здоровяков, пустых мужик пережил, а тут сдается без боя. Хотя оно и понятно, против тетушек приемов не существует, их просто никто еще не придумал.

Простуженные следят за сражением молча, но оба явно болеют за егеря всей душой, их наверняка потчуют из того же котелка. Время, впрочем, поджимало, у меня за пазухой стратегический ресурс доживает последние сутки.

— Прошу прощения, — окликнул я наконец от двери.

— О! Фиолетовый! — просиял Котел и тут же воспользовался заминкой, отвел тетушкину руку подальше от лица. — А я тебя рассмотреть-то толком не успел, всё бревно ваше загораживало.

— А ты, кстати, знаешь, почему я фиолетовым стал? — подмигнул я ему.

— Вот всё хотел спросить, — оживился егерь. — Перепачкался в чем?

— Какой там, — делано вздохнул я. — Отвар этот. Штука полезная, слов нет, только кожа от него потом цвет меняет, — и развел руками, мол, сам видишь, наука бессильна. — Ну да ладно, ты главное лечись. А я вообще-то Эдвина ищу, он не тут прячется?

Тетушки разом замахали руками, и дело прояснилось, рыкнул старик на всех, что надоели, и ушел, а куда, не докладывался, он вообще не докладывается.

— Не, ты погоди! — заверещал за спиной Котел, и на этот раз всерьез. — В смысле от отвара? Какой цвет? Да куда ж ты, стой!

— Да ты не переживай, — помахал я ему уже от порога. — Главное — здоровье.

Дверь я за собой прикрыл аккуратно, больным положен покой, а причитания за ней стали только громче, и тетушкиных голосов в них было уже не разобрать.

Так, ну раз Эдвин не в лазарете, значит дома. Логично? Логично. Туда и направился.

По дороге в который раз подумалось, до чего странно вышло тогда со штурмом. Разнесли ведь добрую четверть деревни, а то и треть, дома в щепки, заборы в труху, а халупу друида никто и пальцем не тронул. Видимо, воняет там до того крепко, что пусть Жилы и держали зверье в узде, загнать его сюда не смогли бы никакие приказы.

Зверь, он не дурак, лучше уж на баллисту пойдет. Вблизи это только подтвердилось, духан вокруг стоит такой, что глаза начинают слезиться еще от поворота. Интересно, он уже достал пиявку из-под матраса, или не заметил? Судя по запаху, так и сохнет она там, а благоухать не перестала.

Дома, однако, оказалось пусто, на стук не отозвались, и обход домишки кругом ничего не дал, даже ворчания из-за стены я не дождался.

— Да чавой-та ты орешь, полоумный? — грянуло с другой стороны улицы, и из-за плетня показалась маленькая, но голосистая бабка. — Нетуть его! Он в лазарете теперь живет, дурак старый, совсем умом тронулся, к болящим перебрался, а дом бросил, стоит вон, воняет без хозяина.

Про то, что с хозяином тут дышится не легче, я благоразумно промолчал.

— Точно не заходил? — переспросил я для порядка. — Просто в лазарете его нет.

— Говорю нет, значит нет! — бабка уперла руки в бока, набирая высоту. — Чаво пристал, шальной? Иди отседова! Ишь какой!

Спорить с ней себе дороже, так что ретировался я от греха подальше, такая и без Эдвина навоз найдет.

Дальше пошла уже не прогулка, а полноценные поиски, и для начала я перебрал варианты. Может, к пчелам в башню залез и сидит там, общается? В его духе, но едва ли, чистоплотные медоноски такого гостя дальше карниза не пропустят. Хотя в их интересах с Эдвином дружить, старик, если захочет, обеспечит их цветами круглый год, тут любая принцесса подвинется.

Где еще? У старосты? Так туда он ходит только браниться, а на сегодня, если верить тетушкам, уже отбранился. Сидит небось на своей делянке, беседует с каким-нибудь одуванчиком, или вовсе ушел в лес.

Шагал я, крутил головой и в какой-то момент зацепился за странность. По пути мне то и дело попадаются грустные жители. У плетня тетка комкает передник и смотрит в никуда, чуть дальше мужик глядит в землю, не поднимая глаз.

А почему человек вечером грустит? Правильно, потому что его недавно обругали. Один такой это случайность, а трое подряд на одну улицу уже система, тут и счетовод не нужен. Вот вам и след, которого не возьмет даже Вельт со своим нюхом, а я возьму, искать надо по обиде, чем она свежее, тем теплее.

Первого пострадавшего я нашел у его же калитки, мужик стоял над ведром и двигал его то левее, то правее, а после каждой поправки отступал на шаг и оценивал. На вопрос он ответил не сразу, сперва высказал ведру всё накипевшее.

— Туда пошел, — мотнул он подбородком вдоль улицы, не отрываясь от своего занятия. — И ведро мое ему, видите ли, не так стоит. Двадцать лет так стоит!

Посудина в итоге вернулась ровно на прежнее место, а хозяин еще и притоптал вокруг землю, чтобы, значит, стояла тверже, назло всем друидам этого мира.

Через два двора маршрут уточнила старушка у колодца, перехватила коромысло поудобнее и поджала губы так, что они побелели.

— Я ему по-соседски, мол, куда на ночь глядя, застудишься же, — она помолчала, собираясь с духом. — Мне-то он сказал, куда пойти. Только тебе туда не надо.

Представил, как Эдвин выслушивает заботу о своем здоровье, и мысленно порадовался, что отделалась она так легко. Раскланялся я со всей вежливостью, а уточнять адрес не стал, направление и без того вырисовывалось.

У поворота отыскался пацан с телегой, и обида на нем висела свежее некуда, нос шмыгает, уши пунцовые, рявкнули на него, судя по всему, только что. Держал он ее за оглобли и не решался сдвинуть, колесо скрипело немилосердно, за это и прилетело.

— Дедушка этот… сердитый, туда пошагал, — доложил он и бочком отодвинулся подальше, я не я и телега не моя.

— Ступицу дегтем промажь, и никто больше не рявкнет, — посоветовал я, и пацан заметно приободрился. Теплее, почти горячо.

Последний указатель обнаружился на выходе из деревни, где стражник сидел на чурбаке, прилаживал ремешок на копье и на меня даже не взглянул, дело ему не в новинку.

— За ворота пошел, к деревьям. Он всегда туда, когда его люди доведут, — буднично сообщил он, откусил лишний конец ремешка и только после этого поднял глаза. — Ты, кстати, шестой, кто его сегодня ищет. Хотя нет… — боец что-то подсчитал в уме, — Ну, значит, седьмым будешь послан.

— Обнадеживает, — оценил я и вышел наружу.

След повел через солдатский лагерь. Там в целом ничего не меняется, все так же дымят котлы, тянет вареным луком, у палаток штопают и точат, а кто-то режется во что-то азартное на щелбаны, и на фиолетового не оборачивается ни одна душа, притерпелись.

Правда грустных хватает и здесь, только поди разбери, кто тут от Эдвина, а кто просто от службы. У дальних костров выстроилась очередь с мисками, кашевар машет половником и умудряется переругиваться сразу с тремя голодными, не сбиваясь с ритма.

Стройка вокруг башни кипит даже в такой час, кирпич ложится как договаривались, с окошками под будущую засыпку, наверху перекликаются каменщики, снизу им подают раствор. Причем стоит отметить, что передают не по лесам, а при помощи настоящего подъемного крана. Сделали по аналогии, как я уже строил подъемник у южных ворот, чтобы вагонетки загружать, и пользуются технологией полиспаста во всю.

Блоки вымахали уже метров на пять, и по нынешней громадине не угадаешь, что начиналось всё с колечка вокруг старого столба. Коробка, считай, готова, осталась облицовка, следом кровля, и жилье у пчел на зиму есть. А у меня нет, так и ночую на свинье, зато она теплая.

Заметил и другое, ночи стоят прохладные, мягко говоря, а вокруг башенки по-прежнему полно цветов, самых разных, и медоноски снуют от бутона к бутону, а про осень им, похоже, никто не объявлял. Вот у кого с дисциплиной полный порядок, без всяких старост и десятников.

У крайнего поста, почти у леса, меня ждал самый горячий экземпляр.

— Да я вообще часовой, лицо неприкосновенное! — Солдат стоял аж красный от злобы и бессилия, и копье в его руках ходило ходуном. — Да чтобы вот так, я ведь ему приказал! Стой, говорю.

— Успокойся уже, пора привыкнуть, — философски заметил его напарник, ковыряя землю носком сапога.

— Но это же нападение на часового!

— Он просто дал тебе подзатыльник. В этих краях так, насколько я понял, здороваются некоторые.

— Я на посту стоял! — часовой рубанул воздух ладонью.

— Вот и постоишь еще, дело нехитрое, — зевнул тот в ответ. — А приказывать ему без толку, он тут жил, когда нас с тобой и в планах не было.

Соваться в этот спор я не стал, служивому сейчас лучше выговориться, а вот направление его негодующего взгляда запомнил и побрел дальше уже как по компасу.

Собственно, далеко старик не ушел, хотя про него и рассказывают, что в лесу он может пропасть с концами, и даже охотники не отыщут. Эдвин добрел до ближайшей опушки, устроился между корней молодой березы и сидит теперь, обнявшись со стволом, глаза лишь слегка прикрыты. Сперва подумал, что он тут спит, а пригляделся, нет, просто думает. Береза над ним легонько шевелит листьями, хотя ветра не чувствуется, и вникать в подробности их отношений я не рискнул.

Впрочем, понять его несложно, старик действительно вымотался, я ведь видел, как он над егерем колдовал, срывал со стенок пучки трав и пропускал по ним свою Основу. Выложился тогда и я хорошенько, но, если честно, до сих пор не возьмусь сказать, насколько сложно было вытащить того бедолагу. С моей стороны всё выглядело просто, подтянул проводки к бревну да щелкнул выключателем, а какую часть работы взял на себя друид, могу лишь догадываться по отдельным кадрам.

— А, Рей, — старик повернул голову в мою сторону. — Ну садись, раз приперся.

От удивления я так и сел куда указали, на соседний корень, и уставился на деда. Готовился к торгу и ругани, а тут приглашают, будто в гости ждали.

Посидели, помолчали, в деревне глухо постукивают топоры, лес отвечает им редкими вечерними голосами, а Эдвин дышит ровно и никуда не спешит. Поерзал я, устроился поудобнее и решил не подгонять, а то торопыг он не жалует.

— Так чего пришел-то? — очнулся старик минут через пять и оторвался от обнимания ствола.

— А егерь тот, — не удержался я, правда ведь интересно, — с ним совсем всё плохо было?

— Совсем, — согласился он. — Но теперь не совсем. Нашими стараниями. Напомнить надо будет, стрясти с него что-нибудь, а то давно я так не выкладывался…

Обычно счет он предъявляет сразу, а тут откладывает на потом, невиданное дело. Дед потянулся обратно к своей березе, а я спохватился, что пришел-то не за этим.

— Так а чего ты тут-то сидишь? — поинтересовался я, — Основу качаешь?

— Тихо тут, — он даже глаз не открыл. — В деревне галдят все… Ты тоже галдеть пришел?

— Не, я как раз по делу, — полез я за пазуху и вытащил сморчок на свет. — Вот. Хочу разводить, ферма выкопана, осталось узнать, как их правильно размножать.

Насчет полной готовности я, положим, забежал вперед, но там осталось всего ничего, так что дело можно считать сделанным.

Эдвин приоткрыл один глаз, оглядел сморчок, потом меня, и в этом взгляде читалась вся глубина человеческой глупости разом. Внутренне я уже сжался в ожидании разбора, кто я после этого и куда мне с такими вопросами, но старик даже голоса не поднял.

— Жди. Рассыпется в труху — труха и есть семена. Тогда и засеивай.

— Эмм… — протянул я, переваривая услышанное. Точнее не информацию, а реакцию, всё-таки действительно неожиданно как-то.

Это что же получается, смерть гриба, которой я два дня боялся как огня, и есть посев? Не умирал он под рубахой, оказывается, а созревал, делал там свою грибную работу, пока хозяин носился по деревне и мысленно его хоронил. Стыдновато, конечно, целый мастер, а панику развел на ровном месте, хотя сам же рассуждал, что споры разлетаются по лесу и садятся где придется. Знал ведь, а к собственной добыче приложить забыл.

— Понял. Благодарю, — поблагодарил я от души, поднялся и развернулся уходить, пока он не вспомнил про плату.

— Да погоди ты, — остановил меня старик. — Чего сразу бежать-то, а?

Ну вот, началось, сейчас затребует свою долю, так что замялся я и решил сыграть на опережение.

— Слушай, половину я не отдам. — сразу предупредил его, — Это же не бухляк, это еда. На всю деревню еда, понимаешь…

— Какой заплатить, идиотина, — Эдвин даже не разозлился. — Я тебе о другом толкую. Он в пыль разойдется, и от любого пука эта пыль улетит. Не хочешь засеять всю деревню и половину леса заодно — укрой от ветра.

— А. Ну да, разумно… — пробормотал я и по инерции попробовал еще разок. — Может, козинаков тебе занесу? Или должок запишем, скажешь потом, чего построить…

— Про пустоту я тоже слышал, — отмахнулся он от меня, как от мошкары. — Какая тут оплата…

Возразить оказалось нечего, и пару мгновений я простоял с открытым ртом. Про новости из леса ему, стало быть, уже донесли, а может, сам всё понял еще над койкой егеря, такую пустоту в человеке ни с чем не перепутаешь.

— А скажи… — у меня в голове щелкнуло уже про другое, — а новые, когда выращу, тоже через два дня в труху пойдут?

— Ага, — лениво подтвердил Эдвин. — Не убьешь его, так и будет.

— Так почему тогда его в воду не сунуть? Развалится, и никуда не разлетится, потом полью эту водичку со спорами и дело с концом, — пожал я плечами.

— Утопнет, — буркнул он. — Не любит он это дело, капризный, грибочек-то.

И действительно, та еще сволочь, как оказалось…

— Тогда нам по идее нужен только кусочек, а потом уже грибницей будем размножать, — заключил я, это звучит куда логичнее. Разведем в корыте грибницу, и будем ее потом просто подмешивать в субстрат.

— Наивный, однако, — тихо усмехнулся старик, — Как питание кончится, так и отсохнет она, грибница твоя!

Выходит, урожай придется съедать свежим, никаких тебе запасов на зиму. Хотя, споры-то можно ссыпать в мешочки, сухие они долежат хоть до весны, а понадобилось, взял и засеял очередную грядку. Только толку в этом немного, из готовой грибницы они и так полезут, знай подкармливай Основой и удобрениями. Задачка, короче говоря, имеется, но решаемая, конвейеру это только на руку, когда продукция не залеживается.

— А убить его сложно? — спохватился я напоследок. — Прирезать ведь явно недостаточно.

По глазам вижу, старик хочет выругаться. Должен выругаться, обязан, у него на лице все положенные слова уже выстроились в очередь. Но почему-то опять сдержался, и хочу сказать, странные дела тут сегодня творятся.

— Свари его. Или высуши, — Эдвин закрыл глаза обратно. — Да хоть пожарь, коли дров не жалко. И будет лежать.

Кивнул я, вернул сморчок за пазуху и уже сделал пару шагов к деревне, когда в спину догнало беззлобное стариковское ворчание.

— Стучать соберешься — стучи подальше от лазарета, раненым сон нужен. И корми пустяка получше, удобрения лей, полезное подмешивай. Хоть мяса подложи, они всё сожрут и не поперхнутся.

— О, грибы со вкусом мяса! — обрадовался я.

— Ага, со вкусом, — хмыкнул Эдвин. — Весь вкус они убивают, ничего у тебя не выйдет. Но полезные свойства втянут.

На этом он окончательно переключился на общение с деревом и реагировать на меня перестал, хоть пляши тут.

Обратно я шагал в густеющих сумерках, придерживая пазуху ладонью, пусть дозревает спокойно. В лагере вовсю стучали ложками, в деревне зажигались первые огоньки, а у ворот мне понимающе кивнули, седьмой, дескать, вернулся, и целый.

Только думал я по пути совсем не об этом. Торг, к которому я так готовился, не состоялся вовсе, и радоваться бы, а не радуется. Старик сегодня впервые на моей памяти не взял половину, и почему-то от этого тревожнее, чем от любых новостей.

На участке ферма чернела провалом, вокруг кучи грунта и досок. Яма заглублена в землю в полный рост, стенки и пол литые, углы выведены ровно, а вниз уходит сколоченный из обрезков трап. Сошел по нему, поднял факел повыше. Темно, сыро, стены после заливки так и не просохли, для любого другого жильца тут приговор, а нашему новоселу лучше и не придумаешь.

Снаружи к ферме подходит траншея, упирается торцом прямо в бетон, и по дну ее уже лежит кабель. Уложить уложили, а подключать пока некуда, на стене ни руны, ни вывода. Тянули его когда-то к волосяночному пруду, длины хватило с запасом, так что в самом конце дожидается скрученный моток, причем кольцо к кольцу, сматывал кто-то дотошный.

Основу для грядок я собирался качать из деревенской сети, условия прорастания в анализе расписаны ясно, свободной побольше и питание пожирнее, за спасибо этот гриб не растет.

А вот дальше начинается печаль, крыши нет вовсе, сверху наша ферма это открытая бетонная ванна, на дне блестит лужица от поливки, и в ней отражается половина небосвода. Картина хоть куда, только грибу от нее ни холодно ни жарко, ему нужна глухая земляная темнота и чтобы ни сквозняка.

У ямы меня дожидался Сурик, рядом с ним гора свежих досок и целый мешочек гвоздей от Дагны. Ну и бригада мужиков, все до единого рвутся в работу, хотя собрались здесь после отработанной смены.

— А накрыть? — я кивнул на это богатство. — Доски вот они, гвозди вот они. Чего добро без дела лежит?

— Так приказа не было, — Сурик и не подумал смутиться. — Сказано было копать и лить. Выкопали, залили.

И ведь ни капли ехидства, чистая правда без всякой подкладки. Самодеятельность в грибном вопросе никто на себя брать не захотел, и по-своему они правы, я бы первый ворчал, если бы накрыли не так, как мне надо. Деревня выучила главное правило обращения с мастером, не знаешь, как делать, не делай, стой рядом и жди указаний.

Ну а раз так, вариантов нет, осыпаться гриб может уже к утру, значит, кровлю лепим сегодня, ночью, жжем костры и работаем. Понятно, что если он развалится раньше срока, это не конец света, какая-то часть все равно уцелеет. Но ведь лучше, когда у тебя все споры до последней пылинки, верно? А бежать к Эдвину второй раз и дожимать уставшего старика вопросами я не собираюсь. Вдруг он сил набрался и ответит в своем прежнем репертуаре, и что-нибудь в меня обязательно полетит.

— Сурик, ты еще тут? — я все-таки не забыл свое обещание, данное его матери. — Домой, без разговоров. А вы, мужики, кто хочет поработать по двойному человекодню?

— Но Рей! — возмутился мальчуган и от обиды подскочил. — Это ж грибная ферма! Я сюда, может, тоже душу вложил!

— Вложил, кто спорит, дома и расскажешь, чего мы тут затеяли, — я развернул его за плечи и подтолкнул, и спорить дальше парень не рискнул, побрел к воротам, оглядываясь через каждые три шага.

А работягам предстояло хорошенько попахать до самого рассвета, только их таким не расстроишь, заулыбались, двойная плата на дороге не валяется. Часть народу укатила с тачками за инструментом, остальные обступили меня и приготовились слушать.

Первая мысль, она же самая логичная, быстрая пологая двускатка. Лесопилка под боком, вон, стучит даже ночью, досок гора, знай кидай стропила да зашивай скаты. Так и начали, костры разгорелись по обе стороны ямы, каркас собрали в четыре топора, и я уже мысленно похвалил себя за скорость.

Пакость вылезла на обшивке, как раз там, где я ее и ждал. Доска-то у нас свежая, прямо из-под рамы, такую положишь, и поведет, но хуже другое, щели. Сырое дерево вплотную не сгонишь, где волна по кромке, где винтом вывернуло, и стыки зияют по всей длине ската.

Может, пока сойдет и так? Посеем, а гидроизоляцию с доводкой отложим, позже переделаю по уму… Знаю я цену этому «позже», у меня половина деревни на таких обещаниях стоит, так что решил устроить наглядную проверку, чтобы не гадать.

Спустился внутрь с лампой и горстью остывшей золы, она у нас сегодня работает спорами. Сыпанул, хлопнул ладонями, и потянуло сквозняком, из каждого стыка наружу засочились серые струйки, а стоило запрокинуть голову, и вся крыша в светящихся нитках, костры высветили каждую щелку. Первая попытка, стало быть, комом, такая кровля не споры удержит, а разве что дождь удивит.

— Дымит! — ахнул кто-то наверху. — Мужики, горим же!

— Не горим, а проверяемся, — успокоил я, выбираясь по трапу на свет. — Хотя по итогам, считай, погорели.

Дальше по старой схеме, работаем, пока не добьемся нужного результата. Скаты дошили вторым слоем, внахлест, как чешую, верхняя доска перекрывает стык двух нижних, и просветов сразу поубавилось, огонь сквозь такое уже не пробивается, сифонит разве что по углам.

Доски наверх подавали цепочкой, и шла эта работа под непрерывную перебранку.

— Крайнюю придержи! — покрикивал сверху старший. — Съедет же, по хребту мне и съедет!

— Да держу я, держу, — пыхтел снизу напарник. — Ты гвозди изо рта вынь, а то сглотнешь, и будет в тебе звенеть до весны.

Между делом мужики вполголоса решали и куда более интересный вопрос, что же мы такое строим.

— Погреб это, — рассуждал один, придерживая доску коленом. — Под суп. Рыбный который. Сварит Рей котел на всех, а хранить где? То-то же.

— Какой погреб, голова садовая, — возражал ему сосед со ската. — Баня это. Для свиньи. Она у мастера заслуженная, ей по чину положено.

— А я слыхал, он сам сюда жить переедет, — поделился третий от штабеля. — Ну а чего, стены толстые, тепло. Заживет наконец по-людски.

Ну вообще, версия про баню мне понравилась, свинья бы оценила.

Стыки и углы законопатили мхом, надрали его у реки, народ забивал пазы щепками, а я шел следом и проверял ладонью, где еще тянет.

Настоящее решение пришло, когда я в очередной раз оглядел стройку с гребня. Чем вообще накрывать, чтобы не сквозило и держалось годами? Рогозом? Снопы продуваются насквозь, да и рогоз нынче уходит гнилоходу на настилы. Береста? Как вариант, но сверху бы тоже чем-то прикрыть. Обмазать глиной? По сырой доске она растрескается за неделю и посыплется вниз, прямо на грядки. А ферма у нас и так закопана по самые уши, вот пусть и крыша будет как у землянки, поверх досок пласты дерна, да потолще.

И чем дольше кручу эту мысль, тем больше она мне нравится. Земля своим весом прижмет доски, закроет оставшиеся щели, а заодно даст грибнице ровную температуру и влажность, зимой не выстудит, летом не пересушит. Дерн, правда, на крутом скате долго не живет, сползает, ему пологое подавай, но здесь наша спешка сыграла за нас, скаты мы с самого начала завалили низко, а чем ниже скат, тем меньше уходит досок и времени. Ну и довод для души, гриб живет в земле, значит, и крыша ему полагается из земли.

— Все сюда! — объявил я, спрыгнув с гребня. — Сверху кладем дерн. Режьте пласты потолще и тащите тачками.

— Вот это дело! — оживился мужик с лопатой. — А то доски, гвозди, тьфу. Землю мы завсегда.

Копать здесь умеет каждый второй, а любит каждый первый, так что дерн пошел веселее досок. Резали его на пустыре за навесами, пластами в две ладони толщиной, укладывали снизу вверх, с перекрытием швов. Работяги перемазались так, что в темноте их от самого дерна уже не отличить, зато скаты на глазах превращались из дощатых в земляные, и постройка все охотнее прикидывалась обычным холмиком. Доска нынче товар, за нее деньги плачены, а дерн пока бесплатный, бери да режь, и душа моя строительная от такой экономии только пела.

Торцы забрали досками и обмазали глиной, на входе поставили низкую дверцу, а за ней сени в два шага, тамбур с парой занавесей из грубой ткани. Порядок, правда, пришлось объяснять отдельно, первый же работяга с ведром проскочил сквозь оба полотнища разом, лишь хлопнуло вслед.

— Куда⁈ — рявкнул я ему вслед. — Открыл один, закрой за собой, потом только за второй берись!

— Так быстрее же…

— Быстрее он. — помотал я головой, — Сквозняк тоже так умеет, для него и придумано.

Нет, понятно, что сейчас сквозняк нам совершенно не мешает и можно открывать хоть нараспашку. Но привычка дело серьезное, пусть лучше сразу все запомнят, как правильно заходить в здание грибной фермы.

Оставалась самая вредная загвоздка, наглухо ферму закатывать нельзя, грибнице надо дышать, без свежего воздуха она не жилец. С дырками тоже нежелательно, каждая такая отдушина это выход для спор, и как минимум на время засева лучше чтобы помещение было герметичным. Вилка та еще, и разгибал я ее по частям, на входе тамбур уже стоит, а у конька пробили пару продухов с заслонками, внутрь каждого вбили тряпичный фильтр. Через ткань дышится, а пыль наружу не выходит, захотел, прикрыл, захотел, открыл.

Второй тест устроили уже глубокой ночью. Повторил всё в точности, горсть на ладонь и хлопок, а дальше приготовился к подвоху, только зола повисла и осела там же, где взлетела, к стыкам не потянуло ни струйки, а костры сквозь глухую земляную кровлю больше не проглядывают.

Выбрался наверх, а внутри уже сколачивали грядки-короба и засыпали их грунтом, отчего из ямы потянуло настоящим погребом, прелью пополам с сыростью.

— Ну что, всё засеивать будем? — раздалось над ухом, и Сурик, обнаружившийся рядом, чуть не приплясывал от нетерпения.

— В смысле? — я аж выпрямился. — А ты откуда здесь взялся?

— Да я отпросился, — беспечно махнул он рукой. — Хочешь, сам к матушке сходи, я ей рассказал, что мы грибы растить будем, она и отпустила!

— Ну если так, разве что… — вздохнул я. — Но нет, все корыта засеивать мы не будем, — достал гриб, повернул к свету, а тот уже мягкий-мягкий, пальцем тронь, и поплывет. До посева рукой подать, а у нас еще самое важное не сделано.

— Пока коробами занимайтесь, — распорядился я. — Таскайте туда опилки, да побольше, чтоб почти до краев. И стружку покрупнее кладите тоже, набивайте хорошенько.

Сурик тут же полез вниз командовать, и утрамбовку, слышно было, он не доверил никому.

А я вернулся мыслями к тому, что выпытал у Эдвина на опушке, и главное дошло до меня только сейчас. Всякий вкус эта зараза перерабатывает подчистую, всякий, не только хороший, но и дурной, а у меня как раз имеется на примете продукт, у которого с пользой все замечательно, а со вкусом беда.

— Значит, слушай сюда, — окликнул я Сурика. — Неси тогда ведро жижи после гнилохода.

— Это я принес уже, — высунулся тот и указал на пару ведер у трапа, а в голосе прозвучала нескрываемая гордость.

— Молодец. Но самое-то важное ты забыл. Луковый сок неси! На складе лежит, по бочкам, скорее всего.

— А можно не надо? — взмолился кто-то из работяг, и по одной тоске я узнал ветерана нашего лукового похода.

— Надо, еще как надо. Там же сплошная польза, — ухмыльнулся я.

— И слезы!

Мужики разошлись кто куда, но не все, и стройка продолжилась полным ходом. Я же занялся самой тонкой частью, слез в траншею, размотал край кабеля и начертил на бетоне руну поглощения. Жилы подвел к самому центру, капля клея, капля Основы, и по стене вокруг руны разбежались янтарные искорки, магистраль приняла нового потребителя без возражений.

Дальше пошла возня с монолитом, узлы я стягивал к точке врезки и вел в толще потихоньку, с равным усилием, по две единички за каждый переезд, за свои обновки система дерет исправно. Развел линии по всей площади, протянул соединители к местам, где встанут корыта с питательным субстратом и грибницей. Схема простая, поглотитель у входа уже висит, дальше по стенам накопители. Сверху добавил пару восстановителей, а кровле досталась гидрофобизация. Мудрить ни к чему, от этой постройки требуется всего ничего, Основа должна реветь в корытах, а потолок не должен сгнить. Ну и бетону желаю долгой жизни, на этом список закрывается.

[Путь Созидания IV: 2% → 5%]

Система, гляжу, оценила. А откуда два?.. помню, за взрыв разрушения немного отхватил, созидания не было.

Точно, тайнопись же, хотя уведомления как сейчас не получил. Или за перемещение узлов? В любом случае, теперь она расщедрилась, тут ведь всего-то крыша из дерна над ямой, и расценки у нее не поймешь какие, но дареному в зубы не смотрят, дом для гриба готов, осталось вселить жильца.

Посреди возни от деревни докатился шум, голоса, у ворот замелькали факелы. Следом со склада примчался мужик с тачкой инструмента, и новости он вез поверх лопат.

— Войско приехало! — выпалил он еще на подходе. — Кареты, кони, железо блестит!

— Какое войско, купцы это, — не согласился подкативший следом напарник. — Богатые, вон карета какая.

— А я говорю, за Реем приехали, — крикнул третий, который тащил на плече бочку сока. — Довыделывался, выходит.

— Так я им сейчас повыделываюсь, сразу уедут. — Ближний мужик перехватил молоток поудобнее и шагнул к воротам.

— Стой, куда собрался, — придержал я его за плечо. — У нас тут гриб на подходе, а корыта пустые. Давайте лучше разливать. Вот в это гнилоходову жижу, сюда только сок, а в третье кусок мяса положим и сверху всё смешаем, посмотрим, как оно. И еще в три корыта такую же смесь, будем замерять, где рост выше.

Про карету, которую заждался Корш, я, понятно, подумал первым делом, только войском ее пока никто не называл, а гадать без толку. Ворота закрыты, стража на месте, да и разбираться с приезжими работа старосты, не моя, вот закончу посев, тогда и узнаю, кого там принесло среди ночи. Ну, или если им не откроют северные ворота и они пойдут через южные, сам смогу увидеть тогда, дорога-то мимо идет как раз.

Мясо нашлось у костра, ночной смене приносили ужин, так что ломоть пожертвовали науке и провожали его в корыто скорбными взглядами. Ничего, вернется он к ним же, только в виде грибов, о чем я милосердно промолчал.

Луковую бочку вскрыли последней, и по глазам резануло на пять шагов вокруг, мужики отворачивались, ругались сквозь зубы, но черпали и лили куда велено. Из темноты на знакомый дух приковылял заспанный пятачок, сок наша Тележка распробовала еще в роще, и пришлось приставлять к бочке отдельного караульного. Свинка нарезала круги, тот поворачивался за ней с черпаком наперевес, и кто кого стережет, поди разбери.

Ну а я рассыпал и замешивал эту гадость дальше, слезы текли ручьем, и со стороны, наверное, казалось, что мастер прощается с чем-то дорогим. А мастер, между прочим, только начинает.

Карета мягко покачивалась на рессорах, и Бертольд Вильмар, прикрыв глаза, снова проговаривал про себя завтрашнее. Сперва выход из кареты и полшага вперед, потом пауза, чтобы деревенские успели разглядеть, кто перед ними. Потом рука к вороту, там серебряная башенка, тронуть ее полагается будто бы невзначай, взгляд поверх голов, и лишь после этого первая фраза. Фразу он отделывал третий день и довел до блеска, в ней и министерство поминалось к месту, и забота рода о северных землях, а лишних слов не осталось ни одного.

Герб на дверце он и с закрытыми глазами видел во всех подробностях, башня с зубцами и молот поверх. Про этот молот в роду любят рассказывать младшим, Вильмары, мол, не воюют, Вильмары строят, а ежели кто встанет между родом и стройкой, молот у нас, как видите, повернут в нужную сторону.

Знак этот знают в любом углу королевства, где хоть раз клали камень на камень, и стоит показать башенку на вороте, у трактирщика находится лучшая комната, а у стражника пропадают вопросы. Уважение к роду приходит само, деньги тоже, и особенно хорошо это работает в глуши, где ничего крупнее каких-нибудь посыльных сроду не видали.

Правда, у большого рода имеется и обратная сторона, и зовется она распределением мест. Род огромен, ветвей у него больше, чем у старого дуба, и каждый, в ком течет хоть капля вильмаровской крови, по заведенному порядку получает должность под гербом.

Только должности бывают разные, и мест под гербом, если разобраться, куда больше, чем крови, которая хоть что-то решает. Ближней родне достается столица с ее дворцами и подряды юга, где серебро течет само, знай себе, подставляй ладони. А дальней ветви вроде него кидают объедки со стола, представительство в Северане, север, самый край обжитых земель, где за целый год из событий случается два, снег лег и снег сошел.

Десять лет он здесь, и слово «гниет» подобрал давно и точно. Нет, дом у него лучший в городе, и кланяются ему на улицах исправно, только кланяются-то башенке, а не ему, и в столице о Бертольде Вильмаре вспоминают, лишь когда требуется подпись под очередной ведомостью по лесу. Десять лет он ставил подписи и ждал, сам уже не зная чего.

И вот из этой дыры сама собой всплыла удача. Бумаги с севера шли через его дом, а у него ничто не проходит мимо, слуги не просто бесшумные, они еще и грамотные, и вычитал он в тех бумагах много занятного.

Столичный дознаватель накопал у Порога такую кучу, что до столицы она докатится с грохотом, и среди всего этого вороха нашлась одна неприятная строчка. О ней Бертольд думал аккуратно даже наедине с собой, строчка касалась одного молодого человека из своих, а таким строчкам в бумагах не место. Он сделал, что полагается, доложил наверх в тот же час, а дальше не его забота, наверху умеют поправлять бумаги, на то он и род.

Зато вторая находка была его собственная, и ею он любовался всю дорогу. В бумагах вскользь поминался деревенский мастер, и выходит по написанному, что лепит он у Порога постройки, каких дознаватель не видел и в столице. А слухи добавляют, что и рунологией он овладел сам, без гильдии и учителей.

Слухов же в Северане за последний месяц ходило столько, что и верить не хотелось, беженцы у каждого костра рассказывали про стены, которые сами затягивают трещины, и про ворота, которые плюются шипами, а командует всем этим какой-то мальчишка. Бертольд слушал вполуха, деревенские слухи стоят дешево. Но когда то же самое, пусть и осторожнее, написал человек с печатью особого дознания, у слов появился вес.

Род такого человека не упустит, тут и гадать не о чем. Рунолог-самоучка, который строит без гильдии, для рода либо угроза, либо приобретение, а превращать угрозы в приобретения Вильмары умеют не первое поколение. И привезет его роду не кто-нибудь из ближних, а он, Бертольд. Пусть тогда попробуют не заметить.

План у него двухходовый, и Бертольд любовался им, как хорошей стопкой монет. Сперва пряник, комиссия гильдии строителей, настоящая грамота мастера вместо деревенской писульки со старостиной печатью, подряды на восстановление севера, деньги, каких в деревне не видели, а там, глядишь, и столица.

От такого не отказываются, деревенский парень вцепится в предложение обеими руками. А ежели вдруг заупрямится, что ж, пряник умеет превращаться в кнут, не меняя вида. Гильдия ходит под родом, комиссия грамоту попросту не подтвердит, а без грамоты мастер никто, ни один приличный заказчик с ним и разговаривать не станет, и останется ему до старости лепить в своей деревне горшки. Ну или что он там лепит.

Повод же для поездки безупречен, к нему не придерется и сам дознаватель. Север надо отстраивать, это признают все, комиссия гильдии выезжает освидетельствовать местных мастеров и постройки, возглавляет ее представитель рода, а в шкатулке под сиденьем лежит бумага с полномочиями от министерства, и всё чин по чину, каждая печать на месте.

Двое гильдейских, которых он прихватил с собой, дремали сейчас в седлах позади кареты и так и не поняли, ради чего их подняли из теплых домов. Ничего, им понимать не положено, им положено подписать заключение.

Об арестантах он думал коротко и без чувств, груз и груз. Их везут в столицу, и доехать они не должны, лишние языки роду ни к чему. Один из них, впрочем, другое дело. У главаря по описанию имеется редкий путь, и такому найдется служба, род умеет быть убедительным, а обязанный роду жизнью человек с даром окупится сторицей, это вложение, а не арестант.

Исполнитель у него свой, едет в свите под видом слуги, и Бертольд на него не смотрел даже мысленно, о таких людях лучше не думать, пусть себе едет.

По арестантской карете он скользнул взглядом, когда та вползала на пригорок впереди, и решетка на заднем окне блеснула в закатном свете. На козлах рядом с кучером сидел помощник дознавателя, молчаливый молодой человек по имени Лоран, с которым они делили в Северане один дом и, судя по всему, одно понимание жизни. За всю дорогу он не проронил и десятка слов и смотрел только вперед. Полезный человек, отметил про себя Бертольд, и что приятно, недорогой.

К реке подъехали на закате. Дорога свернула к воде, передняя карета встала, кучер с козел заорал что-то в сторону берега, свита начала спешиваться, и Бертольд, выглянув в окошко, обнаружил причину. Назвать ее мостом можно разве что из жалости, бревна прогнили насквозь, настил провис, перила держатся на двух гвоздях и честном слове, а между досками зияют щели в ладонь.

Речушка под ним мелкая и на вид безобидная, но карета с гербом смотрелась бы в ней неуместно, и старший свиты распорядился переправляться по одной, лошадей вести в поводу, а господам изволить пешком.

Изволить пешком Бертольду не хотелось, но и купаться нет никакого желания. Он сошел, поморщился на пыль, которая тут же легла на сапоги, и двинулся по настилу, ступая между щелями. Бревна под ногами покряхтывали, у арестантской кареты кто-то из стражи выругался, когда доска ушла из-под каблука, а мост стоял.

Сколько можно взять за такой ремонт? В строительном деле он не силен, пусть род им и кормится. Нет, бревно от бруса он, положим, отличит, а дальше начинаются подробности, для которых у гильдии есть люди.

Люди эти всегда рады подсказать, особенно когда подсказка идет для такого важного человека как Бертольд. Поднять документы, узнать, что за постройка и чья, и прикинуть, нельзя ли обойтись косметическим ремонтом, сменить настил да подпереть опоры, а в смете написать полную перестройку. Разницу никто считать не станет, цены на севере сейчас можно винтить как угодно, казна на восстановление уже выделена, и кто первым подаст бумагу, тот и получит.

И заодно отправить к лорду кого-нибудь потолковее, напомнить, что и через Кальву мост никто не чинил, север на одной переправе долго не проживет. Лорд человек занятой, ему не до мостов, а тут готовое предложение с печатью гильдии. Глава рода оценит старания, такое замечают.

Пустая карета перебралась через речушку последней, кучер вел четверку в поводу и уговаривал ее вполголоса, настил под колесами застонал, но обошлось, и Бертольд с облегчением забрался обратно на подушки. За рекой дорога пошла лесом, ели подступили к обочинам вплотную, на улице давно и окончательно стемнело.

И вроде бы красиво вокруг, но мужчина прикрыл глаза и позволил себе помечтать. Вот карета выкатывается к деревне, вот на частоколе замечают герб, и начинается беготня. Засуетятся, откроют ворота настежь, старосту вытряхнут из постели прямо в исподнем, и тот прибежит кланяться, застегиваясь на ходу.

В такой глуши господскую карету видят раз в поколение, а с гербом Вильмаров и вовсе впервые, будет о чем рассказывать внукам. Неприятно, конечно, находиться в подобных местах, грязь да простонародье, но что-то в этом всё же есть, здесь ты не дальняя ветвь, а сам род во плоти.

Посреди этой мысли карета остановилась, и Бертольд, не открывая глаз, подождал, мало ли, колесо или лошадь, а то и ворота вот-вот отопрут. Снаружи переговаривались, но негромко, лошади переступали, кто-то из свиты откашлялся, и никаких отпираемых ворот не слышалось. Прошло какое-то время, и стало ясно, что движение продолжаться не собирается.

— Чего там? — раздраженно рявкнул он в переднюю стенку.

— Так ворота закрыты, господин… — замялся кучер.

— Ну так пусть открывают!

Рык вышел хорош, но остался внутри кареты, за стенкой его никто не расслышал, и пришлось выходить самому. Бертольд толкнул дверцу, спустился на подножку, и картина ему не понравилась.

Он-то полагал, что ворота закрыты по глупости, деревенщина попросту не разглядела в темноте, кто подъезжает, но нет, ворота на удивление мощные, по бокам от них поднимаются настоящие кирпичные башни с бойницами и плоскими площадками наверху, а по стене угадываются какие-то машины на колесах. Наверху торчит с десяток стражников с факелами, свет ложится и на карету, и на герб, и видят они и то и другое прекрасно, вон, один даже перегнулся через парапет и разглядывает.

Слуга уже соскочил на землю, подбежал к воротам и замахнулся ногой на опущенную решетку.

— Именем рода Вильмар! Открывайте!

— Куда лезешь, дебил? — рыкнули из-за прутьев, и просунутая между ними палка с размаху ткнула слугу в живот, откинув назад. — Подойдешь, тебя же на шипы нанизает, придурь ты городская!

Слуга сел в пыль и обиженно уставился на решетку, а та, если присмотреться, и правда не простая, бревна в ней бугристые и сплошь усажены какими-то наростами, которые в темноте лучше не трогать.

— Чего надо-то? — буднично, как про дрова, отозвались сверху.

— Ты глаза разуй! Не видишь, кто прибыл? — заорал слуга, поднимаясь и отряхивая зад, подходить к воротам он, впрочем, передумал. Второго тычка палкой ему не хотелось.

— Вижу. Кареты, — отмахнулся стражник. — Ворота до утра закрыты, порядок такой. Поле вон, вставайте с краю, утром доложим.

Бертольд спрыгнул с подножки, сообразив, что слова слуги здесь весят не больше самого слуги.

— Я Бертольд Вильмар, собственной персоной, — произнес он спокойно и постарался смотреть на башни свысока, хотя смотреть свысока на четыре этажа кирпича задача не из простых. — Вы, видимо, не разглядели герб. Так вот…

Глаз тем временем сам собой цеплялся за кладку. Кирпич ровный, швы тонкие, а на кирпичах, если приглядеться, клейма, и не гильдейские, а какие-то свои, и клейма эти, если он не ошибается, и есть руны. Основа в них течет, это даже отсюда чувствуется, кладка отдает теплом в лицо, такое и с дороги не пропустишь. Выходит, слухи-то не врут…

Наверху затянулась пауза, потом один стражник наклонился ко второму и заговорил вполголоса, но ночь стояла тихая, и обрывки долетали до кареты.

— А чего там? — кто-то высунулся со стены и посветил факелом вниз, на дверцу. — Башня какая-то накалякана… и молоток сверху.

— Да пес их разберет, — фыркнул второй. — Ну башня и башня, мало ли кто себе башню нарисовал. Каменщики, может?

— А что за Вильмар хоть? — встрял третий, судя по голосу, помоложе.

— Это те, которые рыбой торгуют, не?

— А чего башню тогда нарисовали? — не понял молодой.

— Так может, коптят в башне, — предположил четвертый, и на стене уважительно замолчали, объяснение устроило всех.

— Досок на нее ушло, глянь, серебряков на десять, — с сожалением оценил один из стражников после некоторой паузы. — Вместе с лаком. Это ж сколько кроватей бы вышло…

— Да не считай ты кровати, — осадили его. — Ольд такую за утро сколотит и лаком портить не станет.

Орать Бертольд не стал. Отделанная фраза с министерством и заботой о северных землях не годилась для людей, которые считают карету в досках, а другой у него не было. Он молча развернулся, забрался обратно и хлопнул дверцей, и старший свиты, правильно поняв этот жест, повел процессию с дороги в поле.

Правее, на пустыре, ровными рядами белели шатры армейского лагеря, часовые у крайних костров подняли головы на стук колес и снова отвернулись к огню. А рядом, перед лагерем, в свете костров поднималась недостроенная круглая кирпичная башня в лесах, скрипел подъемник, наверху перекликались голоса.

И вот Бертольд сидит в карете посреди темного поля, на самом краю чужого лагеря, заготовленная речь киснет, а свита делает вид, что так и задумано. Слуга прикладывает к животу флягу, гильдейские дремлют в седлах. Помощник дознавателя же так и сидит на козлах арестантской кареты и смотрит на ворота, и не разберешь, удивлен он или ждал именно этого. А из-за стены ровно и спокойно стучат молотки. Кто-то в этой деревне среди ночи строит, и до прибывших ему нет ровным счетом никакого дела.

Открыл глаз, а вокруг сплошная темнота, и первым делом захотелось выпросить у мира еще минуточек пять, всё равно солнце пока не встало. Или уже село? Вот от этого предположения я и подскочил на ноги, да так резко, что чуть не своротил плечом ближнее корыто.

Точно, я же вчера прямо в ферме и уснул прямо среди грядок, а весь минувший вечер сам собой собрался в голове. Ее мы достроили, субстрат рассыпали, даже таблички кое-какие приладили, чтобы потом не гадать, где на чем растет.

В последнем корыте среди стружки и опилок лежит покрошенное мясо, сдобренное удобрением и луковым соком, в соседнем одно удобрение, а в третьем только лук. Дальше стоят еще три, с теми же составами и в тех же пропорциях, но собраны они чуть иначе, к каждому от накопителей подведен волосяночный проводок, а в самих опилках без всякой изоляции замешаны голые нити, подключенные прямо к рунам. Основы там всяко побольше, так что если этот гриб и правда такой обжора, каким его расписывал Вельт, то ему хватит с запасом.

Сунул руку за пазуху проведать свое сокровище, и там меня поджидал сюрприз. Вместо гриба пальцы нащупали какой-то порошок, а следом влезли во что-то склизкое, чему за пазухой быть уж точно не полагалось. Вытащил ладонь на свет тусклой лампы, ну то есть можно сказать на темноту, пригляделся, и от гриба остались одни воспоминания да вот эта горстка трухи.

Паниковать я, впрочем, не стал, Эдвин меня к чему-то похожему и готовил, толковал же на опушке, рассыплется в труху, труха и есть семена. Так что лежало всё в кармане, чтобы не рассыпалось, вот, собственно, всё ценное осталось со мной.

Аккуратно, чтобы не растерять ни пылинки, вытряхнул всё наружу, на подставленную ладонь, хотя что-то там, судя по ощущениям, всё же осело в складках, ну да с этим потом. Изначально-то я собирался часть корыт попридержать, но гриб рассыпался весь до крошки, спорить с ним бесполезно, так что засеваю сразу шесть.

Разделил труху на шесть ровных кучек, по одной на корыто, и пошел развеивать, стараясь раскинуть поровну по всей поверхности. Следом прошелся палкой, перемешал споры с верхним слоем опилок, отряхнулся и осмотрел свою работу с заслуженной гордостью. Посев произведен, а взойдет что или нет, узнаем уже вечером. Но думаю на луке бодрее пойти должно, неспроста ведь Эдвин так намекал на важность именно полезных продуктов, а система при анализе отдельно отметила про сок.

Выбрался я из ямы по трапу, и наверху оказалось не сильно светлее, серый рассвет только-только полез из-за леса, роса легла на всё подряд, а от ночных костров остались одни теплые угли.

Ночная смена досыпала вповалку, кто на досках, кто прямо на куче дерна, намаялись за ночь до полусмерти. Один, правда, еще держался, сидел у затухшего огня и мешал палкой золу.

— Ну как, взошло уже? — зевнул он, завидев меня из ямы.

— За ночь-то? — хмыкнул я в ответ. — Ты бы еще спросил, не окотилось ли.

Мужик пожал плечами, мол, а вдруг, чудес тут в последнее время хватает, и вернулся к своей золе.

Выключатель у нас теперь живет в шалаше Сурика, туда я и направился, а заглянув под навес, наткнулся на картину, за которую и будить рука не поднимется. Парень спит, привалившись к теплому свиному боку, свинка сопит ему в самую макушку, и кто-то заботливый укрыл обоих одной дерюгой поверх, горшок с печатками задвинул поближе к стенке, да и сам шалаш прикрыл, чтобы не надуло. На мое появление эти двое не повели и ухом, Сурик что-то пробормотал во сне, Тележка дернула кучерявым хвостом, и оба засопели дальше.

К контактам я подбирался на цыпочках. Пара волосяночных щеток, которыми мы с двух торцов обжимаем сырой кирпич, пока Сурик выявляет на нем узлы, а в остальное время их теперь положено держать сомкнутыми, чтобы Основа бежала дальше по кабелю на ферму. Питание ей, по счастью, постоянного не требуется, можно и разомкнуть на пару секунд, когда парню приспичит отпечатать очередную партию, никто от этого не помрет.

Свел я щетки вместе, они на секунду чуть не заискрились, кабель под навесом сразу загудел, всполохи Основы по жилам заиграли ярче, и питание пошло, да с такой тягой, что я даже присвистнул.

А это, между прочим, заявка на серьезный разговор в будущем. Двадцать жил в кабеле для эдакой прорвы уже жидковато, придется мотать новые, жил на сто, не меньше, и шнурок тогда выйдет изрядной толщины. Да и вопрос назрел покрупнее, потянет ли наше единственное сердце голема всю эту ораву разом, ведь едоков у него что ни день, то больше.

Ну что, главную задачу на утро можно считать закрытой, а дальше я на сегодня вольная птица. Останется заглянуть под вечер, посмотреть, в каком корыте всходы дружнее и есть ли они вообще. Глядишь, и Эдвин подтянется, оценит их своим друидским глазом да присоветует чего дельного. Хотя рассчитывать на это я бы не стал, вчерашнюю его сговорчивость, когда старик впервые на моей памяти не содрал с меня половину, разумнее считать редкой оказией, а не новым порядком.

Поспать этой ночью вышло часа два, не больше, и добрать уже не судьба, деревня просыпается, а с ней начинается и мой рабочий день.

По дороге с участка навстречу подвернулся мужик с пустой тачкой, из бригады которая спозаранку лепит блоки, производство у нас не замирает ни на день. Вот его я и остановил.

— Слышь, а чего вчера за гвалт стоял? — завел я издалека. — Орали же все, войско какое-то пришло, не то купцы, я и не разобрал толком. А потом тишина, и всё…

Мужик опустил тачку, обтер ладони о фартук и ухмыльнулся, довольный, что знает поболе моего.

— Да вон, у старосты они теперь, — мотнул он подбородком в сторону площади. — С утра только и впустили. Знатный какой-то прикатил, важный, карета с гербом, а следом еще одна, дознавательская. Сидят теперь, разбираются, что да как.

Знатный, значит, да с целым обозом, не последняя, стало быть, птица, раз тащился в этакую глушь под охраной. Только мне-то с того какая печаль? У меня гриб на подходе, за ним нужен глаз да глаз, а пока суд да дело, задач передо мной навалено с горкой.

Керамзит всё еще не готов, а вместо ям под обжиг давно пора ставить нормальные печи, с рунами-то мы разобрались, а ведь это обещало быть самым мудреным.

И что теперь, бросить всё на полпути и потащиться торчать с деревенскими под окнами старосты, ловить обрывки чужого разговора? Нет уж, спасибоньки, обойдусь.

Хотя, если так посудить, что изменят пять минут? По уму ничего. Зато любопытство, зараза, будет зудеть под ложечкой весь день и работать спокойно не даст. Помялся я, потоптался, да и рассудил поступить хитро, глянуть одним глазком, послушать, из-за чего сыр-бор, а после уже с чистой совестью идти заниматься делом. Так оно всяко выйдет продуктивнее.

До деревни я дошел быстрым шагом, и чем ближе к воротам, тем гуще становился попутный поток. Народ стягивался к площади со всех концов, работяги на ходу жевали завтрак, бабы поправляли платки, и лица одинаково деловитые, главное не пропустить самое интересное. Мужик с тачкой, выходит, поторопился со своими «разбираются», разбираться там пока и не начинали.

Вот только площадь у нас не резиновая, кроили ее когда-то под ярмарочные ряды, а не под нынешнее население, так что посмотреть удалось в лучшем случае половине желающих. Навстречу уже тянулись первые отступившие, и разворачивались в основном пришлые, кто приехал в Порог на заработки, ну и переселенцы.

Оно и понятно, места поближе разобраны с рассвета, торчать за чужими затылками радость сомнительная, а работа, в отличие от гостей, сама себя не сделает. Местные же расходиться и не думали, собрались в полном составе, от мала до велика, тут их понять можно, уйди сейчас, и о чем потом судачить долгими вечерами?

В толпу я входил аккуратно, где бочком, где под локоть, и уже на третьем шаге наслушался такого, что хоть записывай.

— За податями приехали, помяните мое слово, — мрачно пророчил дед у самого края, опираясь на клюку, как на копье.

— Скажешь тоже, — отмахнулась от него тетка с корзиной. — С золотом за податями не ездят, для такого дела шлют десяток стражников да писаря позлее.

— А клетка тогда на что? — влез голос из задних рядов.

— Зверя заморского привезли! — оживилась старушка в цветастом платке. — Лорд пожаловал, за заслуги.

— Тебе бы такую клетку, балаболка, — беззлобно огрызнулся дед и перехватил клюку поудобнее. — Зверя им… Дознавательская это карета, ясно? Черных вон видала? То-то же.

— По мастерову душу приехали, — рассудил кто-то по соседству, и на него сразу зашикали, мол, не каркай.

Ближе к середине народ стоял уже плечом к плечу, и там кипел отдельный спор, делили места. Мужик с котомкой напирал на то, что занял здесь еще затемно, сосед крыл его тем, что приволок сюда с вечера чурбак, и он, между прочим, вон, под чужим дедом. Дед сидел крепко и помалкивал.

Меня, что удивительно, пропустили без всякой очереди. По рядам побежало «мастера пропустите, мастера», люди раздвигались, кто-то даже приобнял соседа, освобождая проход, и до первых рядов я доехал на чужой вежливости за минуту. Один лишь мужик с котомкой проворчал вслед про некоторых, которые дрыхнут до полудня, а потом встают вперед всех, но развивать тему не рискнул.

Торговля тем временем идет полным ходом, сквозь толпу с лотком наперевес пробирается бабка, и на полдеревни от нее тянет печеным.

— Пирожки! Пирожки горячие! — выкликала она нараспев, и медяки сыпались ей в передник со всех сторон.

У забора двое мужиков поставили бочку кваса и черпают не разгибаясь. Прием знатного гостя, стало быть, идет по всем деревенским правилам, где собрались двое зевак, там и торговля, а их тут набралось куда больше двух.

Само торжество роскошью не блистало. Староста стоял перед своим домом в обычной своей одежде, в которой ходит и по стройкам, и по деревне, и только катана на поясе намекала, что день всё же не совсем будний. Рядом застыл Гундар и оглядывал толпу так, что от него на всякий случай пятились. Вдоль плетня вытянулась шеренга стражников, копья к ноге, шлемы надраены, и парни таращились строго перед собой, всем видом отрабатывая вложенный в них труд.

Карету с гербом, к слову, впустили как положено, ворота нараспашку, проезд освободили до самого крыльца. Торжественного въезда всё равно не случилось, метров за пятьдесят до места встречи переднее колесо ушло в свежую канаву, экипаж просел набок и сдался. Кучер страдал возле него в одиночестве, дергал вожжи и упирался плечом в задок, лошади косились на хозяина с сочувствием, но впрягаться в его трудности не спешили, и в этом их поддерживала вся деревня. Помогать никто не рвался, зато советами кучера снабжали бесперебойно, и каждый доброхот отходил довольным, дело сделано, свой вклад внесен.

— Ты под колесо подложи чего-нибудь! — надрывались из первых рядов уже, наверное, в десятый раз.

На другом краю площади приткнулась вторая карета, куда скромнее господской, глухой темный ящик, а заднее окошко забрано частой решеткой. Возле нее держались несколько человек в черной строгой форме, эти не суетились вовсе, выстроились цепочкой и спокойно дожидались своей очереди, а в том, что она дойдет, никто из них, судя по лицам, не сомневался.

Ну и сами гости, наконец. Главный угадывался без подсказок, на нем красовался длинный, до середины голени, кафтан плотного синего сукна, ушитый золотом по вороту, а ниже в два ряда шли пуговицы, и каждая начищена так, что пускала зайчиков по передним головам. У горла серебрилась крохотная башенка, с наперсток размером. Двое остальных топтались чуть позади, тоже нарядные, но попроще, зато с дощечками и стопками бумаг под мышками. Герба ни на одном из них не нашлось, этим добром здесь мог похвастаться только он, ну и его карета, на дверце которой я разглядел ту же башню, правда, крупнее и с молотом поверх.

— Пердольд это, — солидно пояснил мне мужик слева, надевший по такому случаю новую рубаху.

— Пердольд? — не понял я. Неудачный родственник нашего плотника что ли?

— Бертольд, — поправил его сосед с бородой во всю грудь. — Точно тебе говорю. Это же этот, как его… в Северане у нас сидит, за стройку отвечает. А род-то как назывался… — бородач умолк и принялся тереть затылок, разогревая память, вот только фамилия наружу вылезать не спешила.

К старосте я лезть не стал, пристроился с мужиками, отсюда и видно, и слышно, да и объяснят всё, спрашивать не надо.

— Приветствую, господин Вильмар, — на наш вопрос ответил сам староста, голоса он не повышал, а слово его долетело до последних рядов. — Ваш визит случился крайне неожиданно…

Гость как раз одолел остаток пути пешком, остановился, оглядел свои сапоги, и по лицу его прокатилась волна отвращения, сначала к пыли, а следом и ко всей нашей деревне вместе взятой.

— Да вот тебе бы повнимательнее присмотреться к своим подданным, — недовольно скривился он, здороваться в ответ не собираясь.

— Что-то не так? — поднял бровь староста.

— Ну так представляешь? — гостя, судя по голосу, прорвало на наболевшем. — Я же еще ночью приехал! А твои стражники меня не узнали, так еще и не пустили! Я, положим, давить на них не стал, но эти идиоты могли бы хоть пойти и сообщить тебе, кто прибыл к вам в глушь!

— Мне сообщили сразу, — ровно отозвался староста. — Но правила у нас одни для всех, ночью без предварительной договоренности никого не впускаем, если в этом нет крайней необходимости или риска для чьей-то жизни.

— В смысле… знал? — гость опешил и завис основательно, секунды на три, взгляд его заметался между старостой и воротами, и что-то в картине мира явно отказывалось сходиться.

Дожидаться, пока у приезжего сойдется, староста не стал, терпения на всю эту церемонию у него отмерено немного, да и расходуется оно на глазах.

— И всё же, чем мы обязаны визиту представителя столь влиятельного рода?

Не нравится мне этот тип, вот что я понял, пока он тут разорялся, и ведь не скажешь сразу, чем именно, просто неправильный он какой-то по всем фронтам, от сапог до интонаций. Да и свита недалеко ушла, и писари эти с бумажками, и даже кучер со своей канавой. Дожил, называется, я окончательно стал деревенским, и городские теперь бесят меня сразу и без разбора? Фыркнул про себя над таким открытием, но взгляд от крыльца не отвел, начиналась основная программа.

— Ну а как я мог остаться в стороне? — развел руками Бертольд, и на этих словах голос его набрал высоту, речь пошла поверх голов, уже не старосте, а всему Порогу разом. — Всякому известно, какие страшные дела творятся на севере! Министерство обеспокоено судьбой северных земель, а род Вильмар тревожится вдвойне, мы тут строим не первое поколение… — пальцы его сами собой поднялись к горлу и тронули серебряную башенку, ненароком вроде бы, между делом. — А тут и оказия подоспела. Гильдии строителей надлежит осмотреть здешние постройки, проверить, как исполняется заказ лорда, и провести освидетельствование нового мастера, о котором нынче столько разговоров. Мы с гильдией идем рука об руку с давних времен, так мог ли я доверить такую поездку чужим ногам? Вдруг и моя скромная помощь тут пригодится. Протянуть северу руку сейчас святой долг, и я его исполню!

Вещал он гладко, фразы катились одна к одной, сразу видно, дорогой репетировал. Толпа замерла, раскрыв рты, бабка с пирожками и та примолкла. Староста же слушал спокойно, кивал в положенных местах, только глаза его нет-нет да и уплывали в сторону ворот, где дожидалась стройка, и понятно, что настоящие дела ждут его именно там, а здесь идет повинность, которую положено отбыть. Впрочем, чего тут гадать, так оно и есть.

— Ага, как же, благодетель хренов, — процедили вполголоса у меня за плечом, с расчетом, чтобы услышали ближние, а не вся площадь. — У него тут в рыцарях родственничек, к нему, видать, и приехал. Полночи, вон, в поле сидели, расшоркивались… И остальные к нему потянулись вон как, все по очереди в карете этой посидели. И чего они там делали, спрашивается? Помощник, ага, как же.

Скосил глаза, мужик как мужик, шапка на затылке да ехидный прищур, и откуда только у людей такая осведомленность в ночное время суток.

Поговорили еще немного, уже без пафоса. Староста поинтересовался дорогой, Бертольд в ответ помянул здешнюю переправу, и по разгону чувствовалось, что темы ему хватит на полчаса, но его мягко направили к крыльцу. На этом официальную часть посчитали исчерпанной, староста повел гостей в дом, следом прошелестели бумагами гильдейские, черные у дальней кареты остались стоять где стояли, а дверь за всеми закрылась, и площадь хором выдохнула.

Народ начал расползаться, и мнения поплыли над головами во все стороны, только успевай слушать.

— А я сразу говорил, по мастерову душу, — важничал сосед в новой рубахе, хотя это, помнится, был не он. — Проверять его будут, испытание устроят.

— А клетка тогда зачем? — не отставала от него тетка с корзиной.

— Ну… — сосед задумался на целый шаг, но выкрутился. — А ну как не сдюжит?

Вокруг заржали, а громче всех сама тетка, которая и спрашивала.

— Пуговицы-то видала? — вздыхала неподалеку одна баба, придерживая другую за рукав. — Чистое золото, на одну корову выменять можно.

— Двух, — со всей уверенностью заявила вторая. — Была б моя воля…

Кучеру под шумок все же помогли, набежали охотники, облепили экипаж и с чавканьем выдернули его из канавы, после чего гордо разошлись, а к вечеру в деревне будет человек десять, вытащивших господскую карету в одиночку.

Бабка выплыла из редеющей толпы как раз мне навстречу, лоток у нее к этому времени изрядно опустел, и я выудил медяк, заслужил.

— С рыбкой, Реюшка, — она выбрала пирожок румянее прочих, сунула прямо в руки, а от платы отмахнулась. — Убери. С тебя не возьму, и не выдумывай даже. Ешь давай, отощал на своих стройках.

Медяк я ей в фартук всё равно опустил, торговля есть торговля. Рыба в начинке попалась знакомая, с ароматом взрывчатки, и того улова деревне хватит еще надолго. Ну и вышло, надо признать, вкусно. Стоял я, значит, жевал и прикидывал, чем бы сегодня заняться.

Луковые пласты лежат без дела, смола томится в бочках на складе и ждет своего часа, а для Тобаса давно крутится шальная мысль, собрать из осиных голов пару-тройку кусачек, жвалы у покойниц самое то, глядишь, и стрижка железного дерева пойдет у него веселее.

Горны опять же просятся, за ними маячит стекло, а еще ткань пора наконец определить, пускать ее на воздушный шар или на что-нибудь более приземленное. Вариантов, словом, целая гора, и главная беда не в том, что их мало, а в том, что их бесконечно много, поди выбери, за какой хвататься первым.

Дожевал, отряхнул ладони, развернулся уже к участку и успел сделать шага два, не больше.

— Рей! Далеко не уходи.

Обернулся, через площадь ко мне направлялся Гундар, и по одной его походке стало ясно, что вольной птицей я побыл ровно до этого момента.

— А тебя что, на совещание не пустили? — усмехнулся я, когда он подошел.

— Я только оттуда, если ты не заметил, — пробурчал он и кивнул на дом старосты. — Попросили найти тебя. Комиссия хочет тебя расспросить и утвердить твое звание мастера.

— Это как это, утвердить? — прищурился я. — А если не утвердят, мне что, всё построенное разбирать?

— Вот у них и уточнишь, — отрезал он и подтолкнул меня в нужную сторону. — И посерьезнее там давай, — пригрозил он пальцем уже на ходу. У самого крыльца Гундар притормозил, покосился на меня и о чем-то задумался, — И это…

— М?

— Про суп ни слова, понял?

Дверь за мной затворилась, и разговор за столом оборвался сам собой, а головы одна за другой повернулись в мою сторону. В наступившей тишине скрип половицы под моим сапогом прозвучал громче, чем хотелось бы, так что от порога я пока не отходил, стоял и ждал, чего будет дальше. Гундар вошел следом и молча занял место у меня за плечом.

Пока меня разглядывали, я тоже времени зря не терял, осматривался. Комната у старосты просторная все-таки, сюда и побольше народу набивалось. Стол выскоблен добела, вдоль стен тянутся широкие лавки, печь с утра протоплена, всё указывает на то, что гостей здесь ждали.

Во главе стола сидит хозяин, и по его лицу ничего не прочитаешь, хоть час гляди. За его спиной стоит Герда, положив мужу ладонь на плечо, смотрит на гостей приветливо и не отрываясь, чтобы, надо думать, вовремя заметить опустевшую кружку. Она одна и встретила меня короткой улыбкой.

По правую руку от старосты восседает Бертольд, полы синего кафтана разложены по лавке, а нарядная накидка так и осталась на плечах, то ли забыл про нее, то ли не рискнул расставаться. За ним смирно держатся двое гильдейских, перед каждым дощечка и стопка бумаг, взгляды в записях, и по всему видно, что решать здесь они не собираются ничего. Гостям налили отвара, писари к нему уже приложились, а Бертольд свою кружку отодвинул подальше, от греха. Посреди стола лежит моя грамота, ее снова свернули в трубочку, изучили, стало быть, и отложили.

Больше никого, гляжу, не звали, и с языка так и рвалось что-нибудь про чаепитие в узком семейном кругу, но вслух прикалываться я не стал. Гундар вон просил быть посерьезнее и лишнего не рассказывать, а раз ему или старосте это важно, то мне и несложно.

Ну а про суп я и без напоминаний распространяться не собирался, рано еще рецептами делиться. Больше скажу, подробно расписывать рецепт я не стану даже своим, ни к чему, слишком там много тонкостей и подводных камней, которые я и сам в прошлый раз учел не до конца.

Хотя ради справедливости отмечу, то, что должно было получиться, не снесло бы даже мою кладку у реки, а она и без взрывов собиралась развалиться. Просто результат превзошел все ожидания, вот и всё. Во-первых, бахнуть вообще не должно было, а во-вторых, если бы и бахнуло, то раз в сто слабее. Что-то пошло не так, тут спорить не буду, и система меня тогда действительно спасла.

Опять же, четвертая ступень у меня теперь, на минуточку. Это совсем другие ощущения, и ранить меня стало значительно сложнее.

— Это… точно он? — нарушил наконец тишину Бертольд.

За своими мыслями я и не заметил, что молчим мы всей комнатой уже минуты две, и все это время знатный гость изучал меня от макушки до лаптей, изредка сворачивая взглядом к хозяину дома.

— Он, — коротко кивнул староста. — Можете познакомиться, это мастер Рей. Грамоту вы изучили, а выдали ее, как видите, не за красивые глаза.

— Так а почему он фиолетовый? — гость всё еще отказывался верить.

— Потому что мыло у нас хорошее, — просветил я его. — Без мыла был бы черным.

Младший гильдейский склонился над дощечкой, царапнул по ней, но под взглядом старшего товарища затих. Ну да, не сдержался я, открыл рот, но, между прочим, вполне вежливо, а дальше добавил еще вежливее.

— Прошу прощения, конечно, но меня ведь позвали с какой-то целью? Работы у меня невпроворот, и хотелось бы закончить поскорее.

— Терпение, Рей, — остудил меня староста. — Господа приехали с инспекцией. Надо показать им объекты из заказа лорда, а тебе заодно пройти аттестацию.

— Так вон же, грамота есть уже, — пожал я плечами. — Пусть поставят закорючку, мол, ознакомились, и всё. А приемку может и Хорг провести, у него всяко лучше выйдет.

— Хах! — расхохотался вдруг Бертольд, и такому повороту удивился, кажется, даже староста. — Забавный… Ничего, вид ему простить можно, он же не знал, с кем ему предстоит встретиться.

— Да я не то чтобы, мне просто глубоко наср… — договорить не вышло, в бок мне прилетел локоть Гундара. — Ну, вот так, да, попачкался немножко, ага, — замялся я.

Не пойму только одного, чего так себя ведут? Это я про наших, а не про гостей. Ну приехала важная шишка, и что теперь? Его, вон, ночью в деревню не впустили, а сегодня чуть ли не лебезят.

Хотя, если посмотреть с другой стороны, не впустили-то строго по протоколу, солдат мы тоже внутрь не пускаем, и это нормально. Народу в деревне набилось сверх всякой меры, и если открывать всем подряд, когда им вздумается, заведется еще шайки три вроде той, что прибилась с беженцами. Тогда ладно, время было такое, а теперь можно думать не только о других, но и о себе.

Знатного же лишний раз не задевают по простой причине, тронь его, и он потом будет бухтеть, а кому это надо? Даже мне ни к чему, а старосте и подавно. Вот он и терпит, кивает в нужных местах, а пока открытой наглости нет, просто молчит. Тоже разумно, не трогай говно, оно и вонять не будет.

— Не, ну если надо, милости прошу, — вернулся я к делу. — Могу провести, рассказать, как строили, если интересно. Если староста разрешит, то вообще всё покажу.

— А почему староста должен запретить нам что-то осматривать? — прищурился Вильмар.

— Потому что некоторые объекты за деревней могут представлять опасность, в том числе материальную, — пояснил староста. — Та же яма для уничтожения отходов. — Слово «уничтожение» он выделил голосом, хотя между собой мы зовем эту яму переработкой. — Она пока недостроена, и если подойти ближе, легко испачкать, а то и вовсе испортить одежду.

— А, ну хорошо, да, молодцы, что предупредили, — Бертольд невольно погладил свою драгоценную накидку, а затем приосанился и повысил голос. — Так, ладно, значит, поступим так. Достопочтенные господа, представители гильдии строителей, проведут освидетельствование, и если ты достоин носить высокое звание мастера, а я почти уверен, что достоин, тебе оформят настоящую грамоту мастера!

— Так эта чем плоха? — я кивнул на свиток, все так же сиротливо лежащий посреди стола. Ну да, смотрится он скромнее гильдейских бумаг, зато документ официальный, с печатью.

— Это не грамота, а деревенская писулька, — усмехнулся Вильмар и, опершись локтями на стол, подался вперед. — Ты совсем юн и многого пока не понимаешь, но это простительно… Настоящая грамота мастера открывает настоящие возможности. Подряды на восстановление севера, деньги, каких тут никогда не видели! А там, глядишь, и столица на горизонте замаячит, кто знает… Если работать правильно, конечно, — подмигнул он.

Вот врать не буду, слушать такое приятно, предложение-то дельное. Пройду их аттестацию, чем бы она ни оказалась, получу бумажку посолиднее, а с ней, чем черт не шутит, и ресурсов на мои проекты прибавится. Разве лишнее?

— А вот насчет заказов, — на всякий случай зашел я с практической стороны, уж им-то виднее, как оно устроено на самом деле. — Лорд ведь уже заказал мне склад и канализацию, и отсутствие городской бумажки ему не помешало.

— Такое допустимо, — не стал спорить Бертольд. — Но, к примеру, средства короны он бы так выделить не смог. Платят только мастеру, утвержденному коллегией гильдии, человеку со стороны такое не положено. Тонкостей много, но ты же не дурак, понимаешь, кому попало казна не открывается.

— А документы об образовании? — раз пошла такая беседа, докопаюсь до самого дна. — Чтобы получить ваше свидетельство, мне не надо где-нибудь отучиться? Просто на разъезды у меня времени нет совсем…

— Образование желательно, конечно, без него высокой категории не дадут. Но дело наживное, главное, чтобы было желание! — заверил Бертольд и заулыбался так широко, хоть портрет лучшего друга с него пиши. Старается, во всяком случае, на совесть, и отвечает любезно, и голосом теплеет с каждым моим вопросом.

— Вы вот обмолвились, работать надо правильно, — зацепилось у меня в голове словечко из его же речи. — А что оно по-вашему значит, это «правильно»?

Вопрос, между прочим, не пустой, правильность у каждого своя, она и у двух похожих людей разойдется, а уж мы с ним похожи меньше некуда. Ему за сорок, пузатый, а я шкет, да еще и фиолетовый, и это только снаружи. Про взгляды на жизнь даже начинать не стоит.

Отвечал он обстоятельно и с видимым удовольствием, и чем дальше, тем яснее вырисовывалась картина. «Правильно» в его понимании означает не «хорошо», а именно «правильно».

Стройка обязана до последнего гвоздя соответствовать стандартам гильдии, возводить дозволено только по утвержденным чертежам. Каждый чих проходит через гору согласований, приемы строительства берутся из официального реестра, и никак иначе. Даже материалы положено закупать в определенных местах у одобренных гильдией торговцев, и к каждой телеге дров прилагается сопроводительная бумага. Наш бетон, я не поленился уточнить, в реестре не значится.

— Сейчас… — старший гильдейский зашуршал листами, сверился и для верности перепроверил. — Не значится. Это что? Вроде южной заливки?

Полдеревни, получается, стоит на несуществующем материале, а про руны вообще лучше не заикаться. Использовать дозволено только утвержденные гильдией, наносить их велено в строго отведенных местах, а не там, где проходит узел, и выходит чистое украшение, толку от которого никакого. Я-то узелок могу подтащить куда прикажут, другой вопрос, надо ли оно мне.

— Это порядок, Рей, так правильно, — Бертольд прихлопнул ладонями по столу, подводя итог. — Так выглядит цивилизованное строительство, и оно надежнее, чем лепить из подручного.

И ведь не скажешь, что это бред, рациональное зерно тут имеется. В моем мире, чтобы построить хоть будку, тоже требовалось пройти все круги ада. Материалы бери с документами, а не у дяди Волосяна на рынке, иначе несущие стены однажды сложатся и погребут под собой ни в чем не повинных людей. Специалистов учат, методы проверяют временем, и звучит это всё здраво. Вот только мы живем в средневековье, и здешние правила составляли люди, мягко говоря, не образованнее меня.

Проблема в другом, мне предлагают из инженера переквалифицироваться обратно в исполнителя по чужим альбомам, и я за это счастье должен еще и постараться. Нужна ли мне теперь такая бумажка? Может, и без королевских траншей перебьюсь? Король всё равно заплатит, никуда не денется, просто государственные деньги пойдут на мыло и бумагу, а мешки золота мне ни к чему.

Впрочем, без бумажки ты какашка, а с бумажкой человек. Так почему бы и не пройти это их освидетельствование, но сделаю это все равно по своему.

— Итак, — очнулся наконец старший гильдейский и вытянул из своей стопки потрепанные листы с вопросами. Откашлялся немного, молодой пододвинул к себе чистую дощечку под протокол, а Бертольд отодвинулся от стола, привалился спиной к стене и вытянул ноги, лицо его разгладилось, ради этой части он сюда, видимо, и ехал.

— Начнем с главного, с раствора, — старик сверился с записями и поднял на меня выцветшие глаза. — Из чего кладешь? И сколько лет зрело твое известковое тесто? Что-то раствор у тебя, я смотрю, больно темный.

— Да нисколько оно не зрело, — таиться я не стал, вопрос-то простой. — Утром погасили, вечером пустили в замес.

Старика с лавки подбросило, и такой прыти от его почтенных лет я, признаться, не ожидал.

— Ну⁈ Я же говорил! — он развернулся к Бертольду, тыча в мою сторону, а торжества в нем плескалось на троих. — Вот оно! Самоучка, азов не знает! Незрелая известь — это отстреленная штукатурка и рухнувший карниз, я такое своими глазами видел, самолично людей из-под обломков вытаскивал! — тут он обмяк и рукой махнул, ставя на мне окончательный крест.

У молодого над дощечкой опустились плечи, грифель завис в воздухе, записывать такое парню откровенно расхотелось. Он ведь, подозреваю, ехал сюда смотреть на чудо-мастера, про меня в городе уже наверняка судачат вовсю, а чудо-мастер взял и посыпался на первом же вопросе.

Самое смешное, что подвоха в вопросе нет, и старик по-своему кругом прав. Известь в городе жгут в напольных печах на дровах, жар там гуляет как вздумается, и в тесте остаются недожженные комки. Такой комок догасится уже в стене, разбухнет и отстрелит кусок кладки, оттого городское тесто и выдерживают в ямах годами, пока вся дрянь не отлежится.

Страховка от неровного огня, ничего больше. У нас же этой страховки не требуется, уголь из железного дерева доводит дело до конца и сырого в тесте не оставляет. Разница в технологиях, только и всего, но объяснять ее придется, похоже, с самых азов.

— Мы обжигаем по-другому, — пояснил я вслух, в подробности пока не влезая. — Комков после наших ям не бывает, дозревать нечему.

— Ага, по-другому он обжигает, — старик даже не разозлился, а устало прикрыл глаза, на этакую глупость у него, видно, и злости не находилось. — Что ж у вас за горны такие невиданные? Получше городских, что ли?

— Горнов нет, у нас ямы, — чего есть, то есть. — Зато у нас имеется вон тот лес, — я качнул подбородком в сторону севера. — А в лесу железное дерево, и уголь из него получается что надо, жар держит ровно и подолгу, никакому древесному такое не снилось. Известь прожигается насквозь, и пока у нас, заметьте, ничего не отстрелило и не рухнуло.

— Железное, значит… — прожевал он это слово с явным недоверием. — Слышать про него слышал. Только железное дерево топором не возьмешь, малец, какой из него уголь? Ты мне сказки-то не рассказывай.

— Рубится оно, если знать как! — с готовностью встряли со стороны окна. — Больд вон охапками таскает!

Обернулся я на подсказку и полюбовался картиной, окно со стороны улицы света больше не пропускало, в него набилось голов шесть, а по шевелению за ними угадывался второй ряд, если не третий. Закрытая аттестация, узкий семейный круг, всё как договаривались. Староста покосился на это безобразие, однако разгонять никого не послал, и правильно, эти и через ставни дослушают.

Комиссии от народной поддержки легче не сделалось. Старик помолчал, смерил окно тяжелым взглядом и повернулся к напарнику.

— Пиши. Известь незрелая, обжиг не по уставу. Так и заноси.

— А темный-то он отчего, раствор твой? — вспомнил он, уже отворачиваясь. — Золу мешаете?

— Загорел. — буркнул я, — Мы целыми днями на солнце, вот и он вместе с нами.

За окном отчетливо хрюкнули, старик же устало посмотрел на меня, решив, видимо, поберечь сердце для следующих вопросов. Про кирпичную муку в замесе я, понятно, промолчал, пусть будет загар.

Вопросы после этого пошли градом, и по гильдейским бумагам я выходил двоечником по всем статьям.

— В какие месяцы дозволена кладка?

— Пока раствор не замерз, — сообщил я чистую правду. — А замерз, значит, плохо грели.

— Кладка ведется с поздней весны по раннюю осень! — За сердце он схватился картинно, зато от души. — Всё остальное запрещено уставом! За-пре-ще-но!

И ведь тут запрет святой, городской раствор на морозе не твердеет вообще, хоть пляши вокруг него с бубном. Мне бы позлорадствовать, да своя заноза сидит глубже некуда, лить-то в мороз этой зимой предстоит мне самому, стены против пустых сами себя не поднимут. Прогрев у меня расписан пока только на словах, шатры с печками да поташ из золы, а в деле это хозяйство никто не проверял, и веселого в таком раскладе мало.

— Сколько дней положено держать кружало под сводом? — он добрался до следующего вопроса из бумажки.

— Пока раствор прочность не наберет, — ответ у меня один что для гильдии, что для себя. — А это уж смотря какая погода и какой замес, бывает неделя, бывает и месяц. Это если ничего туда не колдовать, конечно.

— Сорок дней! — он пристукнул ладонью по столу. — По уставу сорок, и ни днем меньше!

— А если дождь зарядил? — усмехнулся я.

— Всё равно сорок. Регламент есть регламент!

— То есть на сорок первый день под ливнем кружало снимаем, я правильно понимаю? — едва сдержал хохот, представив, как уставом подпирают разрушающуюся кладку.

Он открыл рот, заглянул в свои листы, а помощи там не нашлось.

— Не зли меня, малец, — буркнул он. — Пиши, сроков выдержки не признает.

— Какова мертвая доля в замесе? — вычитал он из следующего листа.

— Чья доля? — не понял я.

— Мертвая! — он взглянул на меня почти с жалостью. — Четверть замеса, которую положено выбраковывать до полудня!

— А-а. У нас вся доля живая, — развел я руками. — Раствор денег стоит, выбраковывать его жирно будет.

Молодой строчил без продыху, старший мрачнел с каждым моим ответом, и грехов на дощечке накопилось уже на приличный костер.

Герда неслышно обошла стол и долила гостям отвара, старик рассеянно поблагодарил, не отрываясь от листов, а Бертольд заскучал и занялся собственными перстнями. Ну а я, пока комиссия шуршала бумагами в поисках новых прегрешений, спокойно разложил у себя в голове услышанное по полочкам.

Про то, как строят в городе, я ведь узнавал, и не из праздного любопытства. Расспрашивал беженцев, разговорился как-то с солдатами из лагеря, народ они бывалый, полкоролевства прошагали, есть с чем сравнивать.

Центр города сложен из бута и тесаного камня, у богатых обожженный кирпич, и всё это сидит на извести с песком, безо всяких добавок. Воздушная известь, обычное дело, и технология сама по себе рабочая, со своими оговорками. Твердеет она медленно, только в тепле и на воздухе, а каждый ливень для нее беда.

Отсюда и растет весь их устав, тот же, по которому меня сейчас гоняют. Стены выводят в три обхвата толщиной, лишь бы запас покрыл любой огрех, стройка растягивается на поколения, и это не дурость, а костыли, просто ходить без них город пока не научился.

С южными мастерами история отдельная, про их жидкий камень мне еще Хорг рассказывал, с придыханием, как о чуде. Весь север сходится на том, что есть у южан особая добавка, а вот какая, сплошной туман и слухи, цех закрытый, чужих туда не пускают.

Я же почти уверен, что никакого чуда там нет, ребята попросту нашли себе вулкан и тихонько его грызут, готовый отвердитель, копай да подмешивай. В моем мире таким промышляли римляне, а порошок звали пуццоланой, по имени городка у сгрызенной ими горы.

У нас в Пороге фокус по химии тот же, только вулкан нам заменяет битый кирпич. Обожженная глина с известью дружат намертво, смелешь черепки в муку, и вяжущее делается гидравлическим, ему и под дождем твердеть не лень. Сверху песок со щебенкой для тела, ну и главный козырь, раствор у нас насыщается Основой и зреет за ночь. Но есть ли смысл рассказывать о таком?

— Господа, а чего мы в духоте-то сидим? — Бертольд поднялся, кряхтя и потягиваясь, жесткая лавка доконала его быстрее моих ответов. — Мастера надо смотреть в деле! Пройдитесь с ним, мастер Ролт, гляньте, что он тут понастроил, вопросы позадавайте практические. А мы со старостой пока потолкуем о своем, нам ведь есть о чем, так? — он наградил хозяина дома долгим многозначительным взглядом.

По лицу старосты было понятно, что общих тем у них не имелось вовсе, однако он лишь повел ладонью, дом, мол, в вашем распоряжении. Мне на секунду даже захотелось остаться и послушать, о чем эти двое будут молчать.

На крыльцо мы вышли под солнце и общий гул. Народ от окон отхлынул, перестроился и незаметно обратился в сопровождение, шагов через двадцать за комиссией тянулся целый хвост зевак, и с каждым перекрестком он подрастал.

Гундар пристроился следом молча, по своему обыкновению, черные у дознавательской кареты повернули головы нам вслед, но с места не сдвинулись, у них служба. Из задних рядов летели советы, что показать господам первым делом, мнения разошлись от пчелиной башни до новой канализации, а какой-то смельчак предложил начать с ямы, и на него зашикали сразу с трех сторон.

— Ну, показывай, мастер, — Ролт остановился посреди улицы и огляделся без всякой приязни. — Начнем с простого. Как устроен отвод воды от фундаментов? Скажем, хотя бы, у этой избы. Или нет, у того дома!

А вот с этим вопросом он промахнулся, дренаж моя любимая, выстраданная тема, так что меня наконец прорвало. Следующие минут десять я водил комиссию вдоль канав и рассказывал, как собирается вода с крыш и дворов, куда какой уклон смотрит и отчего всё это хозяйство течет само, без единого ведра и черпака. Говорил я, для разнообразия, серьезно и обстоятельно, даже сам себя зауважал.

— Это мы копали! — гордо поддакивали сзади. — Вон тот поворот весь мой!

Молодой к середине рассказа не выдержал, сполз с дощечкой к самому откосу и приложил к нему ладонь, следом в ход пошел прутик, а закончил парень тем, что улегся щекой на мостки, выцеливая уклон на глаз.

— Само течет… — доложил он снизу с восторгом. — Мастер Ролт, тут на десять шагов падение в полпальца, и ровное же везде!

— Учили тебя, учили… — проворчал тот, однако в протокол на сей раз не продиктовал ни слова.

Следом по программе случился обстрел, в готовом отрезке канавы, где до дождей пока сухо, засела местная детвора, как гарнизон в крепости, и увлеченно лупила друг по другу шишками. Подошли мы не вовремя, чей-то снаряд ушел выше бруствера, свистнул над улицей и щелкнул старшего экзаменатора точнехонько в лоб.

— Эм-м… — только и выдавил я.

Канава уже опустела, гарнизон сыпанул под мостки и растворился в переулках так чисто, что и искать без толку, лишь одинокая шишка покачивалась на дне.

— Зато отметьте, — нашелся я, — дренаж у нас еще и обороноспособный.

Улица грохнула в полсотни глоток, молодой прыснул, уткнувшись в записи, и даже Гундар за моей спиной издал звук, отдаленно похожий на смешок. Ролт побагровел, потер лоб, но в протокол шишка так и не попала, нет у них, видать, для такого графы.

— Сколько у вас вообще этих канав? — отдышавшись, он окинул улицу заново, уже с прицелом на подсчет. — На такое население по регламенту положена одна сточная, и ее за глаза хватает.

— Одна? — не понял я. — А в распутицу вы как?

— Сапоги надеваем! — отрезал он, но без огонька, у самого, поди, что-то всплыло из городской весны.

— Ну вот чтобы сапог не надевать, у нас их и побольше. И кстати, дождевые со сточными нигде не пересекаются, можете проверить.

— Проверим… Выход сточной где? Выше деревни по течению или ниже?

— А она в реку не выходит, — огорошил я его.

— То есть как это не выходит? — он опешил всерьез и даже листы опустил. — А куда же всё девается?

— Туда, куда староста ходить запретил, — пожал я плечами, пересказав действующее распоряжение дословно. — В реку, словом, не льем, чтобы самим не потравиться, а подробности вам знать пока рано.

В протокол уехала еще пара черточек, но допытываться господа не рискнули, Гундар в эту минуту выразительно изучал их обоих, и под этим изучением вопросы кончились сами собой.

Мимо плотницкой мастерской я прошел не глядя, дом и дом, зато комиссия застряла. Перед входом высился переложенный рейками штабель свежих досок, изнутри летел частый стук, подмастерья Ольда колотили кровати для бараков, заказ у них сейчас горячий. Ролт вытянул верхнюю доску, понюхал, поскреб ногтем и брезгливо вернул ее в штабель.

— Фи… Сырая же насквозь! Лес положено валить зимой и сушить два года. Два! А у вас гниль на выходе получится, не доска.

— Так-то оно так, — возражать тут нечего, по науке дед прав. — Только двух лет у нас нет, рама пилит каждый день. Доска идет тонкая, в штабеле на ветерке за три недели до дела дойдет.

— Какая еще рама? — насторожился он, но тут же тряхнул головой, отгоняя лишнее. — Ладно, запиши пока, сушка не по уставу. Впрочем, про теорию господин Вильмар уже высказался, нечего тут и спрашивать. Переходим к практическому заданию.

— Кирпич класть? — хмыкнул я. — Это могу. Но сразу предупреждаю, впустую материал переводить не дам, кирпич у нас особый, с Основой, за каждый расплатитесь по счету.

— Обойдемся без кирпича, насмотрелся, — он помотал головой и зашагал к пустырю за мастерской. — Вот тебе вводная, мастер. Нужен временный амбар под зерно, до первого снега, на сотню мешков, бригада не больше десяти человек. Как строить станешь? Набросай чертеж, составь смету по материалу, прикинь сроки. Вот, чем настоящий мастер должен заниматься, а не только кирпич класть. Ну так что, какой материал для стен выберешь?

— Доску, — тут и прикидывать нечего, каркасник собирается быстрее любой другой коробки.

— Ха! — Ролт расцвел на глазах. — Из доски! А доску ты где возьмешь, любезный? Ты смету себе представляешь хотя бы примерно? Настоящий мастер обязан понимать, что пускать такой материал на амбар чистое преступление! Может, заодно пугало в шубу нарядим⁈

— Да что не так со сметой? — возмутился я. — Вон лесопилка, слышите? Я ее зря, что ли, строил? Досок у нас хоть жопой жуй, а не хватит, поставим вторую лесопилку.

Повисла немая сцена, молодой застыл с поднятым грифелем, зеваки затаили дыхание, наслаждаясь даром, а Ролт зашевелил губами, гоняя в уме городские цены, и лицо его сползало куда-то вниз вместе с итогами.

— Доска по полтора серебряка… — бормотал он. — Три сотни досок, да еще брус… Это же годовой оброк целой деревни! На временный амбар! Нет, бредишь ты, мальчишка, заговариваешься.

— Ага, вам в городе, конечно, виднее, — я присел на корточки, подобрал подходящую веточку и пустил ее чертить по земле. — Вы пока считайте, а я порисую. Амбар шесть на десять метров, стоит на сваях. Досок уйдет и правда сотни три и десятка четыре бруса, у Ольда в штабелях лежит немногим меньше. Теперь главное, на каждую сваю сверху каменная шляпка, грибом, полями вниз, хоть керамическая, хоть бетонная. Мышь по столбу подняться поднимется, а шляпку кругом не обойдет, и запасы ваши целехоньки. От земли зазор в локоть, доска не гниет, подпол продувается, зерну сухо.

— Ну, допустим… — Ролт скривился, но взгляд от чертежа не отвел. — Допустим, выкрутился. Хотя смета твоя всё равно…

— Это еще не всё, — я дочерчивал на ходу, и амбар обрастал подробностями. — Кровля легкая, под коньком продухи, зерно дышит и не преет. С торца пандус, телега заходит под погрузку сама. И собирается всё на врубках и клиньях, амбар же временный, снег сошел, разобрали и перенесли, куда прикажете.

Оглянулся, а молодой уже стоит рядом на коленях и перерисовывает мое художество к себе на дощечку, от усердия даже высунув язык.

— Не по протоколу! — фыркнул Ролт, отступив от чертежа на шаг. — В гильдейском реестре таких амбаров не значится!

— Так у нас в лесу лабазы испокон веку на ножках ставят! — гулко возразили из толпы, по голосу кто-то из охотников. — От зверья! Дед мой так ставил, и прадед ставил!

Этот довод пробил старика сильнее всех моих новшеств. Про дедов он понимал, уважение к их способам в него, чувствуется, вбили еще в подмастерьях, и дальше он ворчал уже вполсилы, для порядка.

— Ладно… Поставь ему галочку, — велел он молодому и, не давая мне перевести дух, поманил всех за собой. — Тогда другой вопрос, и уже не про амбар.

Вел он меня к складу, благо серые стенки его видны прямо с пустыря. Из земли они поднимаются пока в пояс, поверх торчит опалубка будущей секции, но в отсутствие керамзитбетона пока стройку этажей продолжать не стали. Хотя изначально же камышбетон класть планировали, может так и поступим.

— Вот это у тебя что? — Ролт остановился у стенки и ткнул в нее пальцем.

— Склад. Как амбар, только больше и толще, а еще в нем можно всей деревней отсидеться во время штурма.

— Это я понял, рассказывали уже, — поморщился он. — Я тебя про материал спрашиваю! Жидкий камень льют южные мастера, одни на весь свет, секретов не раскрывают, зато их постройки веками стоят, проверено! А ты, стало быть, сам, догадками балуешься. И как твой известковый поведет себя через год? А через три? То-то же, молчишь, — он подозрительно сузил глаза и понизил голос. — Что хоть подмешиваешь? Золу? Землю какую?

— Щепотку терпения, — не удержался я, а про себя отметил, что дед почти угадал, копает только не с той стороны. Засопел он в ответ до того обиженно, что пришлось сжалиться.

— А сколько он простоит без рун, врать не стану, не знаю, — юлить дальше смысла не имело, и я перешел на серьезный тон. — Только в моем бетоне стоят руны гидрофобизации и восстановления, с ними срок службы неограничен. Сам же бетон с годами лишь крепчает, если молодым его не разморозить.

Свежая заливка, тут я ничего не приукрасил, штука нежная, вода в ней еще не встала в камень, и мороз рвет ее в рыхлую крошку. Зрелому же бетону стужа безразлична, набрал прочность, и хоть зимуй на нем.

— Руны⁈ — старика подбросило второй раз за день, и повыше первого. — В несущем материале⁈ Руны украшение! Они не ра-бо-та-ют, это каждый подмастерье знает! Не по протоколу!

Работают, дед, еще как работают, вон башни надвратные стоят и теплом в лицо отдают, ты же утром мимо них ехал. А молодой пусть строчит, бумаги не жалко, у чужаков без Основы из этих записей всё равно ничего не взойдет, я это еще на солдатской стройке понял.

— Руны у него, как же… — остывал Ролт долго, ворчал под нос, а потом отыскал новый заход и наставил на меня палец. — Ну хорошо. А не станет тебя, кто их обновлять будет, руны твои? Дом должен стоять и без мастера!

— На мой век хватит, — углубляться я поленился. — А там разберемся.

Вопрос, к слову, первый за день, под которым я подписался бы и сам, только ответ у меня давно готов, восстановление в моих связках ухаживает за собой без всякого мастера, а гильдии я про это не докладчик.

— Мастер Ролт, — молодой вдруг поднял руку.

— М?

— А может, это… сходим глянем на лесопилку-то? Если доска и правда такая дешевая, то может, и амбары из нее… ну… можно?

— Вот ты-то куда лезешь⁈ — огрызнулся старший, но пар из него уже вышел. Он побуравил парня взглядом, да настоящей грозы не получилось, и, потоптавшись, старик сдался. — Ладно, пойдем, правда. Самому интересно, что вы там за раму выдумали, а то сказок я нынче наслушался на год вперед.

Производство показывать староста не запрещал, и двинулись мы к реке всем табором, а дорога эта вышла отдельным представлением. Бабка с лотком перехватила нас на полпути и всучила комиссии по пирожку, Ролт заупирался, подношения ему, надо полагать, устав не велит, но пирожок пах сильнее устава.

Лесопилка встретила нас в полный голос, рама ходила вверх и вниз, с хрустом вгрызаясь в бревно, опилки летели по сторонам мелкой крупой, а из-за штабелей громыхал голос Ольда, распекавшего кого-то за смазку. Свежие доски сходили с рельсов одна за другой, весь белый от стружки подручный принимал их и перекладывал рейками.

Ролт встал и замолчал, помятый и давно забытый протокол так и торчал у него под мышкой, грифель у молодого не скрипел, и оба смотрели, как бревно само собой подается на блестящие полотна.

— И сколько же вы… — старик прочистил горло, голос у него отчего-то сел. — Сколько досок в день выходит?

И глаза у него на этом вопросе загорелись впервые за день, у молодого такой огонь с самых канав не гас, а свой Ролт, выходит, лет тридцать продержал под протоколом. Но ведь и правда, такое сподручнее показывать, чем рассказывать. И ведь это далеко не всё, чем мы можем похвастать…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.