— Ну ты где? — голос Мадины звучит в трубке телефона.

— Уже выхожу из такси.

— Просто нажимай на ручку калитки и заходи, она открыта.

— Ладно.

Забрав свою сумку, иду к высокой калитке мимо огромного черного джипа.

Моя подруга Мадина пригласила меня погостить у нее за городом на длинных выходных. К соседке по квартире как раз приехал ее парень, так что я согласилась.

С Мадиной я познакомилась на осенней ярмарке. Мы схватились за один и тот же стаканчик тыквенного латте. Потом пили вместе кофе и ходили по ярмарке. Как-то так получилось, что мы почувствовали родственные души с первого мгновения.

И вот, через месяц после нашего знакомства, она пригласила меня к себе в гости. У меня она тоже никогда не ночевала из-за строгости своего отца.

Хватаюсь за ручку калитки и дергаю ее на себя. В этот момент таксист разворачивается на асфальте с визгом шин, и я непроизвольно оборачиваюсь. А потом, когда выпрямляюсь, влетаю в каменную грудную клетку.

— Ох, — вылетает из меня.

Поднимаю взгляд, и мир как будто замирает на пару мгновений. На меня смотрит молодой мужчина. Он огромный. Глаза темные. Взгляд прожигает до самых косточек. До дрожи.

И пахнет от него так… Очень по-мужски. Парфюм такой, что кружится голова. Когда я втягиваю воздух, он тут же оседает на стенках моих дыхательных путей, и я понимаю, мне от него больше не избавиться.

— Осторожнее, — произносит он низким голосом с хрипотцой. Как будто много курит.

По коже мурашки.

Ого, вот это реакция.

Даже на моего бывшего придурка такой не было.

— Простите, — отзываюсь практически шепотом. — Я к Мадине.

— Виктория, да? — спрашивает.

И тут вдруг взгляд его меняется. Он перестает быть оценивающим. Он становится очень… горячим. Мужским. Жадным.

Мужчина скользит им по моему лицу к губам, потом по шее ниже к декольте. Оно неглубокое, да и вряд ли под тонким шарфом он много увидит.

Но я от этого взгляда вспыхиваю до кончиков волос.

Дыхание сбивается, и я не могу ничего произнести, только тупо киваю.

— Ну заходи, — он криво усмехается, и в его глаза добавляются огонечки, которые почему-то поджигают мою кровь.

Вау-эффект, блин!

Мужчина отпускает меня, а я обхожу его и на ватных ногах топаю к дому. Пару раз оборачиваюсь. Он все еще стоит в калитке. Склонив голову набок, окидывает меня похотливым взглядом, от которого сжимается внизу живота.

Фу-у-ух…

Надо успокоиться.

Я же к подруге приехала.

Интересно, кто этот мужик? Ну не может же быть отец. Не такой молодой и такой… адски сексуальный. Отцы все старые и, как правило, стршноватые. А этот пышет молодостью и здоровьем. Даже под элегантным коротким пальто выделяются мышцы.

Забегаю в дом, когда начинаю чувствовать, как на мне плавится моя одежда от его горячего взгляда. И тут же попадаю в руки подруги.

— Я уже собралась идти тебя встречать! — восклицает Мадина. Хватает за руку и тащит дальше в дом.

В роскошной огромной гостиной панорамные окна с видом на озеро и небольшой лес.

— Ух ты! — восклицаю, с восторгом глядя на эту красоту.

— Летом там можно купаться! Следующим ты обязательно должна приехать и попробовать!

— Если получится, я с радостью.

Мадина быстро провожает меня по дому, показывая основные помещения. Кухня, столовая, гостиная, ванная комната, спальня самой Мадины.

— Это будут нереальные выходные! — восклицает она. — Ты первая подруга, которую папа разрешил пригласить в дом.

— Серьезно? — удивляюсь.

— Ага, — кивает Мадина. — Он у меня немножко строгий. Хотя сам… Ну да ладно. Не положено осуждать отца. Так, только у меня тут дело одно есть.

— Какое?

— Надо съездить в пункт доставки, там приехало мое платье. Я ждала его в понедельник, но сложилось все лучше. Мне ну очень не терпится его забрать. Ты можешь остаться и осваиваться. Папа недавно уехал, и его не будет все выходные, так что дом в нашем полном распоряжении!

— Может, поехать с тобой?

— Да тут недалеко. Я на машине. Быстро мотнусь и вернусь. Ты даже не заметишь.

— Тогда, если ты не против, я бы занялась йогой прямо напротив того огромного окна с видом в гостиной. Раз мы одни… Просто сегодня еще не занималась.

— Без проблем! — радостно произносит подруга. — Ух, мы повеселимся! — хихикает она.

Мадина идет собираться, а я переодеваюсь в тонкий спортивный лифчик и тонкие леггинсы сиреневого цвета, потом беру свой коврик для йоги и иду вниз.

Мы с подругой вместе записались на йогу, так что договорились, что и на выходных будем заниматься вместе. Поэтому я приехала в полной готовности.

Расстилаю коврик в гостиной, еще раз поражаясь роскошному виду за окном, и приступаю к занятию. Мадина сбегает по лестнице, прощается и, послав мне воздушный поцелуй, убегает. А я продолжаю.

Включаю расслабляющую музыку и вздрагиваю, когда развешанные в гостиной колонки вдруг подсоединяются к моему телефону, и музыка звучит громче.

Улыбнувшись, продолжаю. А минут через десять хлопает входная дверь. Как раз в тот моент, когда я делаю Адхо Мукха Шванасану. Собака мордой вниз, проще говоря.

Мои глаза закрыты, но я улыбаюсь.

— Быстро ты вернулась, — произношу и опускаюсь на колени.

Выполняю асану с трудно произносимым названием. Выгибаю спину, словно кошка, а потом прогибаюсь на выдохе. Мое тело мне кажется пластичным и грациозным, и я благодарна йоге за такой эффект.

А потом внезапно кто-то хватает меня за бедра и впечатывает в твердый пах.

Вскрикнув, пытаюсь отстраниться, но мужчина обнимает меня за талию и заставляет выпрямиться, вжимая в свое тело.

— Что…

— Тихо, — произносит на ухо тот самый низкий, хрипловатый голос, и я снова чувствую незабываемый парфюм, который ни с каким ароматом не спутать.

— Что вы делаете? — спрашиваю, задыхаясь.

Сердце, которое билось в спокойном ритме, сейчас разгоняется и колотится в горле, мешая дышать.

— Ш-ш-ш, просто помолчи.

Не знаю, почему не отталкиваю его. Меня как будто парализовало, и я не могу сдвинуться с места. Даже язык не шевелится.

А он тем временем наглеет.

Одна его рука накрывает грудь, а вторая… вторая ложится на мою промежность.

— Я…

— Тихо, я сказал, — произносит он негромко. — Просто чувствуй.

Он нажимает на мою промежность через два слоя одежды и начинает выводить маленькие, плавные круги, от которых низ живота обдает горячей лавой. Делает так несколько секунд, а потом ныряет под резинку леггинсов и трусиков. Я вцепляюсь в его запястье.

— Тише, я не обижу. Ну же, Виктория, почувствуй.

Моя хватка ослабевает, а он раздвигает пальцами мои уже влажные губки и давит на кнопку удовольствия так, что мои глаза сами собой закрываются.

Надо оттолкнуть.

Остановить.

Послать подальше.

Запретить.

Но, черт побери, как же это приятно!

Это мужчина как будто знает, как мне нравится. Начинает медленно. Обдает горячим дыханием ухо. Второй рукой дергает мой лифчик вверх, освобождая грудь с твердыми камешками сосков.

Обхватывает одну и тянет за сжавшуюся горошинку, заставляя меня стонать и виться под его умелыми руками.

— Громкая девочка, — произносит жарко. — Люблю громких. И таких горячих, как ты, люблю. Чуть шире ноги, малыш.

Я, наверное, сошла с ума, потому что раздвигаю ноги шире, давая ему возможность скользнуть ниже и войти в меня двумя пальцами.

— М-м-м, какая тугая, — бормочет. — И горячая. Внутри тебя ад. Или рай для мужчины? — спрашивает, но ответ ему не нужен.

Он собирает больше влаги и растирает ее по клитору. Снова начинает плавно, потом немного ускоряется.

Я со стоном выгибаюсь, упираясь попкой в его пах. Твердый член толкается в мою ягодицу через ткань, давая представление о немаленьком размере.

Мне так жарко, что кожа покрывается потом, а свободные концы волос, завязанных в хвостик, прилипают к шее.

Дыхание застревает в горле, и вместо стона из меня вырывается какой-то сдавленный хрип. Это как будто становится знаком для мужчины, и он ускоряется, а мое тело уже объято огнем. Я вскрикиваю и извиваюсь, сходя с ума от ощущений.

Мне хочется остановить это, но в то же самое время не давать сделать это.

Слишком много всего. Жара, настойчивых ласк, его дыхания на моей коже, горячего шепота и рук. Рук чересчур много, хотя их всего две. Обе мои груди горят от того, как он сжимает их по очереди, подкручивает и тянет соски. Внизу живота то сжимается, то бурлит кипятком.

По позвоночнику проносится горячая лава.

— Кончишь? Хочу трахнуть тебя. Но сначала хочу, чтобы ты взорвалась. Давай, Виктория, порадуй меня.

Я протяжно стону, а через несколько мгновений так взрываюсь, что перед глазами мелькают звезды. Низ живота сковывает до боли, а внутри как будто разливается пекучая лава.

— Умница. Какая же ты горячая. И тугая.

Он срывает с меня трусики с леггинсами, потом я слышу, как бряцает пряжка ремня, вжикает молния.

Мне надо сказать ему, что это мой первый раз. А я даже имени его чертового не знаю!

Язык не слушается, и вместо слов я выдаю какое-то бессвязное мычание.

Каменный член скользит между влажных складочек, пристраивается у моего входа, а потом…

Мужчина ругается на незнакомом мне языке и быстро застегивает ширинку.

— Быстро одевайся! — рявкает он. — Иди наверх. В душ, бегом.

Я не сопротивляюсь и не задаю вопросов. Дрожащими руками кое-как натягиваю леггинсы с трусами и вскакваю на ноги. Бросаю взгляд на мужчину, который уже стоит и смотрит на меня так, будто будь его воля, он бы меня прямо сейчас сожрал, не оставив даже костей.

— Наверх, Виктория, — цедит, и я срываюсь с места.

Бегу по лестнице до ванной комнаты. Запрыгнув в нее, захлопываю дверь и срываю с себя одежду, которая, кажется, пропиталась запахом моего удовольствия до последней ниточки.

Включаю душ и сразу встаю под еще прохладные струи. Это немного остужает мою закипевшую кровь и возвращает меня в реальность.

Не могу поверить в то, что позволила какому-то левому мужику лапать себя. Да не просто лапать, а ласкать до оргазма! А потом он меня чуть не трахнул. И если бы что-то не остановило его, так бы и сделал, я уверена. А я бы и пикнуть не успела о своей девственности, как он бы уже засаживал мне по самые…

— Обалдеть, — выдыхаю и упираюсь руками в кафельную стену.

Потом подаюсь вперед и прижимаюсь к ней щекой, чтобы остудить пылающее лицо.

Это просто из ряда вон.

Я, конечно, не затворница, но и не шлюха, которая позволяет каждому встречному мужику доводить меня до оргазма. У меня и парень-то всего один был, но до секса у нас с ним так и не дошло. Может, поэтому он изменил мне с моей двоюродной сестрой? Ирка уж точно не отказала.

Кривлюсь, вспоминая о своем бывшем, и чувствую, как постепенно отпускает напряжение.

Повернувшись, прижимаюсь спиной к стене, позволяя тропическому душу омывать меня от макушки и до пят.

Вода стекает по волосам, струясь по обнаженной коже, а я за закрытыми веками вижу раз за разом один и тот же фильм. Я со спущенными леггинсами, а позади меня огромный мужик с пылающим взглядом, который бесстыдно ласкает меня, доводя до исступления.

Как он вообще появился в доме?

И тут в меня, словно товарный поезд на высокой скорости, влетает догадка.

Это отец Мадины.

Ее папа!

Мужчина, который и мне годится в отцы!

Меня так прошибает от осознания, что начинает трясти.

Я же не могла позволить отцу подруги такое вытворять со мной. Я не такая.

Я планировала как раз показать ему, что я приличная девушка, и Мадина может дружить со мной.

А что показала в итоге?

Развратную натуру? Распущенные нравы?

Из памяти не идут его глаза. Тот самый пожирающий взгляд, от которого тряслись мои колени.

Мне надо уезжать.

Сбежать из этого дома и больше не появляться в нем. Вообще не попадаться на глаза этому мужчине.

Я же со стыда сгорю!

Надо дождаться, когда он уедет.

Мадина говорила, что отец проведет выходные в городской квартире. И я видела, как он уходил. Наверняка вернулся, потому что забыл что-то. Сейчас он это что-то заберет и точно уедет. И тогда я смогу выйти из ванной. А завтра уеду пораньше, еще до его возвращения в загородный дом. Да, так будет правильнее всего.

Меньше пересекаться с ним. А лучше больше вообще не видеться.

Я провожу в ванной много времени. Заканчиваю мыться, потом беру со стенного держателя фен и сушу свои длинные волосы. Долго, тщательно.

После этого заворачиваюсь в полотенце и щелкаю замком.

Открываю дверь, и тут на меня налетает отец Мадины. Заталкивает в ванную и захлопывает за нами дверь.

— Что… — успеваю только произнести, как он, зарывшись пальцами в мои волосы на затылке, впивается в губы поцелуем.

Его поцелуй как яд. Он сразу проникает в кровеносную систему и заставляет кровь кипеть. Сердце дергается и разгоняется до такой скорости, что я едва успеваю сделать вдох.

Запах отца подруги проникает в нос, кружит голову.

Его горячие руки забираются под полотенце, в которое я замотана, и по-хозяйски ложатся на мою попку. Сжимают ее практически до боли, и я выпускаю мучительный стон.

Внизу живота опять горячо, а между ног — влажно.

Кусая мои губы, отец подруги прижимает меня попкой к столику возле раковины, а потом вздергивает в воздух и усаживает на столешницу. Бесстыже вклинивается между моих ног.

Его горячие губы съезжают по моей шее. Их заменяет влажный язык, прокладывающий дорогу к моей ключице.

Отец подруги расстегивает ширинку и достает внушительного размера член. Мои глаза становятся огромными, когда я вижу, как он проводит по стволу рукой, оттягивая кожу и обнажая головку.

— Ох, — стону хрипло и закрываю глаза.

Он проводит головкой между моих влажных губок. Мычу, вздрагивая от ярких вспышек в теле.

— Еще? — спрашивает хрипло и прикусывает мочку уха. — Хочешь еще?

— Да, — вырывается из меня непроизвольно.

Какое “да”, Вика?!

Надо остановить это безумие!

Оттолкнуть его.

Он же отец твоей подруги! Намного старше!

Но я крепко зажмуриваюсь, сгорая от ощущения яркого возбуждения, которое усиливает трение его члена о самую чувствительную точку на моем теле.

— Тише, Мадина услышит, — шепчет он.

Это отрезвляет меня, словно холодный душ. Я распахиваю глаза и, задыхаясь, упираюсь ладонями в плечи отца подруги. Пытаюсь оттолкнуть, но он как скала. Не сдвигается ни на миллиметр.

— Остановись, — прошу на выдохе. — Подожди.

— Нет. Я трахну тебя, — рычит он и вгрызается в мою шею губами и зубами настолько жестко, что наверняка оставляет отметину.

— Я девственница! — выпаливаю, и отец подруги наконец отрывается от меня.

Смотрит бешеным взглядом. Ноздри раздуваются от частого дыхания. Его стояк так и остается зажат в большой ладони.

— Повтори, — приказывает сипло.

— У меня еще никого не было, — отзываюсь тихо и жутко краснею. — Я девственница.

Он как будто зависает на несколько секунд, а потом крепко сжимает челюсти и делает глубокий вдох.

— Тогда какого хера ты все это позволила? — рычит негромко. — Зачем дала ласкать себя? Почему не сказала сразу, черт подери?!

Мне кажется, его аж трясет немного. И взгляд такой, как будто он меня сейчас растерзает. Причем вовсе не в сексуальном плане. Он просто разорвет меня на мелкие ошметки от ярости.

— Я… просто…

— Просто, млять, — выплевывает, словно проклятие.

Отходит от меня и прячет свой внушительный орган в брюки.

— Пошла вон отсюда. Уходи. Уезжай. Чтобы я не видел тебя в своем доме.

— Но Мадина пригласила меня… Что я ей скажу?

— Что хочешь. Но ты должна уехать. Немедленно, — произносит он таким тоном, который не терпит возражений.

Мне вдруг становится жутко обидно.

Он выгоняет меня, потому что не удалось меня трахнуть? Потому что остался с неудовлетворенным желанием?

Ублюдок — вот кто такой отец моей подруги.

Сволочь, которой наплевать на чувства других.

Мы еще даже не знакомы, а он уже проявил свою сущность во всей красе.

Соскочив со столика, поправляю свое полотенце и стреляю убийственным взглядом в отца подруги.

— Пошел ты! — выплевываю с шипением. — Урод.

Хватаю свои вещи и выскакиваю из ванной. Тороплюсь в комнату подруги. Как только за мной закрывается дверь, из глаз брызгают слезы, и я всхлипываю.

— Вик? — Мадина выходит из гардероба в красивом кашемировом платье нежного бежевого цвета. — Вик, ты чего?

Что ей сказать?

“Твой отец наорал на меня за то, что я девственница, но перед этим довел до оргазма?”

“Я чуть не переспала с твоим ублюдочным папой?”

Что сказать подруге, а?

— Зуб болит, — выдаю первое, что пришло в голову.

— Зуб? — переспрашивает подруга, подойдя ко мне и сжав мою руку. Я киваю. — Какой кошмар. Давай я отвезу тебя к нашему стоматологу. Он примет с острой болью.

Я качаю головой, прикусив нижнюю губу.

— Я к своему поеду. Он тоже примет.

— Давай я отвезу тебя.

— Нет, я сама. Спасибо. И прости, Мадина, мне придется уехать.

— В смысле насовсем? — переспрашивает подруга.

— Да. Прости. После врача я буду очень плохой компанией.

— Вик, да нормально все будет. Отоспишься, отлежишься, а потом мы…

— Нет, — перебиваю ее. — Извини, пожалуйста, но я поеду.

— Я так ждала эти выходные, — вздыхает подруга. — Давай помогу собраться, а ты пока врачу позвони.

— Из такси позвоню.

— Ну почему ты не хочешь, чтобы я тебя отвезла? Мне совсем несложно.

Она идет за мной в свой гардероб. Пока я одеваюсь и складываю свои вещи, приводит десяток аргументов, и мне приходится согласиться.

— До дома только, — говорю я. — Закину домой сумку с вещами, а стоматология там рядом.

Меня всю корежит от того, что приходится лгать подруге.

Я уезжаю не только потому, что ее отец меня фактически выгнал. А еще и потому, что мне стыдно смотреть в глаза скромной, милой Мадине, которая наверняка ни сном, ни духом, что ее отец совращает подругу. Может, я не первая? Поэтому к Мадине никто не приходит? Все знают необузданную натуру ее отца?

Все! Не хочу о нем думать! А, тем более, вспоминать, что он творил с моим телом прямо в их гостиной.

Уеду и вышвырну его из памяти, как плохой сон.

Собравшись, мы спускаемся вниз, обсуждая красивое новое платье моей подруги. Я стараюсь напоминать себе, что у меня “болит зуб”, чтобы доиграть этот спектакль до конца.

— О, пап, ты не уехал! — восклицает подруга, когда мы спускаемся на последнюю ступеньку. Мои внутренности обдает холодом. — Познакомься с моей подругой Викой! Я тебе о ней рассказывала.

Из-за барной стойки поднимается ее отец. На нем только спортивные штаны, а мокрые волосы зачесаны назад. Похоже, он только из душа.

Мой взгляд невольно скользит по голому торсу, на котором выделяется каждая мышца. А на кубиках пресса можно спокойно стирать белье. Чертово совершенство. Только уроду досталось.

— А мы знакомы уже, — произносит он многозначительно, и у меня внутри все обрывается.

Взгляд мечется к его лицу, и я смотрю в его темные, как ночь, глаза. Мои собственные распахиваются в ужасе. Неужели он сейчас скажет Мадине, что сделал со мной?

Я чувствую, как холодеют мои пальцы, а по спине стекает капелька пота.

— Знакомы? — спрашивает подруга с улыбкой и переводит взгляд с меня на своего отца. — Когда вы успели?

— Когда я только приехал, — обрушивает отец подруги на нас эту информацию. Я сглатываю. — Виктория занималась йогой.

— А почему ты приехал, кстати? — задает вопрос Мадина, а я медленно выдыхаю с облегчением. К счастью, она не стала спрашивать, что было дальше. Вдруг бы он решил пооткровенничать?

— Встреча отменилась. Мой клиент перенес ее на понедельник. Так что я решил в город не возвращаться.

— Но папа! У нас же был уговор!

— Мадина, ты куда-то собралась? — строго спрашивает он.

— Да, отвезу Вику в город, у нее зуб болит.

— Зуб болит? — хмыкает он, окидывая меня взглядом, и уголок его губ ползет вверх.

— Болит, — отвечаю не совсем дружелюбно. — Вырвать надо, наверное. И забыть как страшный сон.

— Ну, поезжайте. Мадина, к вечеру будь дома. Полагаю, ночевка с подругой отменяется?

— Может, мне удастся уговорить Вику вернуться, — вздыхает моя подруга. Добрая, чистая душа, не подозревающая, какой ее отец подонок.

— Не настаивай, — говорит он с ней, как с ребенком. — Это неприлично.

— Тогда в другой раз, да? — спрашивает она то ли у меня, то ли у своего отца.

Я для приличия произношу “угу”, а он игнорирует вопрос.

Мы садимся в небольшую машинку подруги и едем в город.

— Ты на папу не обращай внимания. Он только кажется строгим. То есть, он строгий, конечно, но любящий и понимающий. Он не терпит женские капризы, поэтому ему на любую просьбу надо приводить адекватный аргумент, иначе он ее не выполнит.

— Он так смотрел, что хотелось спрятаться.

— Поверь, очень многим хочется, — смеется Мадина. — Мой папа уголовный адвокат. Знаменит в своих кругах. Может, когда закончишь университет, вы будете пересекаться. Или вдруг ты к нему на практику попадешь? Он берет студентов иногда. И даже сам периодически преподает, представляешь?

— Представляю, что его боятся все студенты, — бубню я.

— Наверное, — смеется Мадина. — У меня в институте он не преподавал.

— Что он вам, творческим личностям, рассказывать будет? Про расчлененку? — хмыкаю.

Мадина художница. Учится в институте искусств.

А я — будущий юрист.

У нас совершенно ничего общего, но каждый раз, когда встречаемся, говорим без умолку. Еще и списываемся каждый день.

— Слушай, только у меня одна просьба, — немного неуверенно говорит подруга.

— Какая?

— Ты в моего папу не влюбляйся, ладно?

— В смысле?

Мой взгляд мечется в сторону подруги. Она слегка краснеет.

— Просто… ну… Все подруги, которых я с ним познакомила, он с ними… ну… Понимаешь? Он у меня такой… Любит женщин, в общем. И все подруги, которых я приводила в дом, рано или поздно оказывались в его постели. Но я знаю, что ты не такая! — восклицает она, а мне хочется выпрыгнуть из ее машины прямо на ходу. Потому что я, кажется, именно такая. Если бы не моя девственность, остановила бы я его? Вопрос, на который я не знаю, как ответить. — Просто папа умеет быть… убедительным. Так сказала одна из моих подруг, которая потом просила его номер. Он всем им разбивает сердца, понимаешь? Переспит разок, а после этого все. Нанизывает их, как бусины на свои четки. Они потом страдают, а я злюсь на него и на них. Поэтому прошу тебя…

— У меня с ним ничего не будет! — выпаливаю. — Можешь не переживать.

— Фух, — выдыхает она громко. — Это такое облегчение, что ты не поддалась его чарам.

— А почему он так поступает?

— Знаешь, я не уверена, но мне кажется, после маминой измены его так понесло во все тяжкие. Он тяжело ее пережил. После этого, насколько знаю, у него не было длительных отношений, зато женщины сменяются со скоростью света. Кажется, только его помощница более-менее постоянная. Но насколько там все серьезно, я не в курсе.

— Он спит со своей помощницей?

— Мне так кажется, — пожимает плечом Мадина. — Все, давай закроем эту тему. Мне неловко обсуждать папу. Я просто хотела тебя предупредить.

— Спасибо.

— Как твой зуб?

Мадина оставляет меня возле подъезда и, помахав рукой, уезжает. А я стою, не зная, что делать дальше. Смотреть все выходные на счастливую соседку с ее парнем совсем нет желания. Поэтому я звоню своей тете, которая живет в пригороде, после чего еду к ней до вечера воскресенья.

Следующий пару месяцев пролетают незаметно в подготовке к зимним каникулам и экзаменам. Мы видимся с Мадиной всего раз, потому что она тоже занята учебой. Я не задаю ей вопросов про отца, потому что усиленно пытаюсь забыть произошедшее в доме подруги, но сны мне не дают. Я до сих пор вижу по ночам его пронзительный взгляд. Чувствую на шее его горячее дыхание, во рту — вкус. Слышу его голос. Проникновенный, низкий, который пробуждает мурашки на коже.

Зимняя сессия и каникулы пролетают незаметно.

Перед отъездом из дома родители напоминают мне, что готовы и дальше оплачивать мое проживание в городе и давать деньги на продукты, но на учебу денег нет, поэтому учиться надо хорошо, чтобы сохранить стипендию. Они делают так каждый раз на протяжении четырех лет, так что я молча киваю и уезжаю в университет.

Первый день учебы. Нам объявляют, что у нас новый преподаватель по уголовному праву. Именитый адвокат. А вот кто — сюрприз, как сказал наш куратор. Но пообещал, что мы будем удивлены.

Если бы в тот момент я только знала, насколько я буду удивлена…

Третья лекция уголовное право. В рядах мои сокурсников оживление. Всем до жути интересно, узнать, кто же этот загадочный препод. Мы первые, у кого он проведет лекцию, так что даже узнать не у кого, а куратор только загадочно улыбается.

Сразу после звонка дверь в аудиторию открывается, и в нее заходит тот, кого я надеялась больше никогда не встретить.

Отец моей подруги…

Он выглядит безупречно.

Темно-серый — практически черный — деловой костюм, белоснежная рубашка с накрахмаленным воротничком, черный галстук. Его волосы уложены в аккуратную прическу.

Мужчина уверенным шагом заходит в аудиторию и, положив на стол журнал, планшет и телефон, открывает стоящий на столешнице ноутбук, после чего складывает руки в карманы брюк и обводит аудиторию своим острым, пронзительным взглядом в ожидании, пока прекратится ропот.

Его взгляд натыкается на меня, и отец подруги слегка прищуривается.

— Меня зовут Алиев Кабир Селимович, — звучит его голос в тишине огромной аудитории. Смотрит только на меня, от чего по коже пробегают мурашки. Задерживается на пару секунд, а потом скользит дальше по аудитории. — Я ваш новый преподаватель по уголовному праву. Коротко о себе. Адвокат. Пятнадцать лет практики. Сто тридцать восемь выигранных дел, не считая мелких. Своя практика со штатом сотрудников в сорок человек. Требовательный. Взыскательный. Строгий. Но если вы будете нормально учиться, буду радовать вас не только обычными случаями из практики, но и курьезными. Особо отличившихся в хорошем смысле студентов буду брать на судебные заседания. Ближайший семестр я с вами. Как будет дальше, пока неизвестно. Так что советую пользоваться случаем, чтобы получить как можно больше знаний, основанных на практике.

Он еще раз стреляет в меня взглядом, после чего включает ноутбук, подключает его к проектору и начинает лекцию.

Надо сказать, отец моей подруги потрясающий преподаватель. Прирожденный оратор, который с первых минут вовлекает аудиторию в свою лекцию и удерживает внимание до последней секунды. Даже отбитые двоечники с галерки слушают его, приоткрыв рты.

Преподаватель умело вплетает короткие истории из практики в скучную теорию, от которой хочется зевать.

А я… умираю ста смертями.

Потому что, блин, в голове вспышками мелькают воспоминания.

Я помню, как эти пальцы, которые сейчас барабанят по столу, входили в меня и размазывали мою влагу.

Как этот голос шептал непристойности.

Как эти губы, которые сейчас кривятся в улыбке, когда он слушает предположения студентов на поданную ситуацию, ласкали меня.

Как его запах, которого я даже не слышу сейчас, влетал в меня и оседал на стенках моего носа.

Как этот взгляд прошивал насквозь, заставляя задыхаться.

— Вик, — шипит моя соседка по парте и толкает меня в бок.

— Что?

— Тебе вопрос задали.

— Да? — моргаю, глядя на препода. Он же внимательно смотрит на меня, стоя в паре метров от нашей парты. На лице нечитаемое выражение. Когд он, блин, успел подойти? — Я… гм… задумалась, простите. Повторите, пожалуйста, вопрос.

— На моих лекциях вы должны задумываться только об уголовном праве. Фамилия?

Я закипаю. Ноздри раздуваются, и я чувствую, как лицо постепенно краснеет.

— Воронова Виктория, — практически выплевываю.

— После лекции задержитесь, Виктория. И если я задаю конкретный вопрос, отвечайте только на него. Мне нужна была только фамилия.

Ах ты ж…

— Ого, и правда строгий, — шепчет мне Юля.

— Козел обыкновенный, — отвечаю я, испепеляя широкую спину препода, который возвращается к своему столу.

— Еще раз. Что может стать отягчающим обстоятельством при совершении преступления против свободы, чести и достоинства личности? Кто готов ответить?

Остаток лекции я не просто досиживаю, я его домучиваю. Как будто на каторге.

Наблюдаю за отцом подруги, который кайфует от своей офигенности.

Ладно, должна признать, что он и правда преподаватель по призванию. И свое дело как адвокат знает на пятерочку. Почти все статьи Уголовного кодекса помнит наизусть. Но какого черта, блин?! Мог хотя бы не стрелять в меня таким взглядом, от которого я балансирую между яростью и желанием стечь под парту.

— Я ввожу систему баллов, — под конец лекции говорит Кабир Селимович. — Набравший достаточное количество баллов будет приглашен на судебное заседание, в котором я буду участвовать как адвокат. Участие необязательно, только для желающих и достойных. Весь поток взять не смогу, но до двадцати человек за семестр успею пригласить на заседания. Итоги будем подводить каждый месяц. За успехи буду давать баллы, за факапы — забирать. Так что будьте внимательны и хорошо готовьтесь к занятиям. Некоторые семинары у вас тоже буду вести я, но какие точно, зависит от моего расписания. Так что рекомендую и на них приходить подготовленными. Еще момент. Кто не знает базу — а это общая часть кодекса, — можете вообще не приходить на мои занятия. По базе буду гонять постоянно. Сегодня первое занятие, так что Воронова не лишится баллов. В следующий раз кто будет тупить, минус пять баллов. Рад был познакомиться. Задаем вопросы, если остались.

Я опять сижу с багровым лицом и киплю, уже ненавидя отца подруги. Дважды сделал меня звездой курса. Какого черта, блин?! Я отличница! Я хорошо знаю уголовное право. Общую часть практически назубок. А он все равно нашел, за что меня дернуть.

Но больше всего меня волнует, что будет, когда я останусь после лекции. Перерыв до следующей десять минут. Но, зная, что умеет вытворять этот мужчина, ему и десяти минут хватит, чтобы свести меня с ума в хорошем или плохом смысле.

Наконец звенит звонок, Кабир Селимович заканчивает отвечать на вопрос одного из студентов, и наконец все отправляются на выход. Кто-то подходит к преподу спросить что-то еще.

Я тоже тороплюсь к нему. Не стану дожидаться, пока все уйдут. Лучше опозориться, чем остаться с ним наедине. Он же сожрет меня и косточками не подавится.

Останавливаюсь за спиной у девочек, которые то ли задают вопросы по теме, то ли флиртуют, пока непонятно.

Взгляд препода то и дело скользит ко мне.

— Так девочки, все, расходимся. Оставшиеся вопросы зададите на следующей лекции. Мне надо еще поговорить с Викторией, а скоро уже прозвенит звонок на следующую лекцию.

Девчонки, хихикая, покидают аудиторию. Последними выходят парни с галерки. Они ржут и толкаются, пока я тут умираю, перетаптываясь с ноги на ногу.

Засунув руки в карманы брюк, Кабир Селимович провожает парней взглядом и дожидается, пока за ними захлопнется дверь.

Он переводит взгляд на меня, и я сглатываю, когда вижу, как темнеют его глаза.

— Ну что будем делать с твоим непослушанием, Виктория? — спрашивает тем самым голосом.

Я крепче сжимаю лямку рюкзака и впиваюсь в препода взглядом.

— Я просто задумалась, — цежу.

— Надеюсь, не о неподобающих вещах. Потому что на своих лекциях я требую максимальной концентрации. Так что рекомендую выбросить чушь из головы.

— Я вас поняла, — выдавливаю из себя, чтобы не нагрубить. Теперь моя стипендия зависит в том числе и от отца моей подруги. — Могу идти?

— Иди, — кивает он.

Пока двигаюсь на выход, чувствую, как препод провожает меня взглядом. Спину просто печет от этого. Тороплюсь, глядя на окошко в одной из двойных дверей аудитории. Мимо нее снуют студенты. Заветный выход. Я уже берусь за ручку двери, как ее накрывает большая рука, а потом Кабир Селимович резко разворачивает меня и вжимает спиной в глухую дверь.

Наши лица слишком близко.

Я чувствую аромат его парфюма и горячее дыхание на моих губах…

— Ты должна быть внимательна на моих занятиях, — произносит Кабир Селимович. Его голос тихий, бархатный. Словно тягучая патока, от которой по телу разливается тепло. — Иначе я придумаю персональную систему наказаний для тебя.

Сердце вырывается из груди.

Дышать тяжело.

Он отравляет меня своей близостью.

— Не надо делать для меня исключений, — выдавливаю из себя.

— Ну что ты, Виктория? Ты же особенная девочка. А к особенным девочкам особое отношение.

— Ничего нет во мне особенного, — выдаю, чувствуя, как грудную клетку затапливает жаром.

— В тебе особенно все. — Он проводит носом по моему виску, шумно втягивая воздух. — Я требовательный преподаватель.

— Это я уже поняла.

— Так что не лажай и слушай на лекциях внимательно. Не надо фантазировать о преподавателе.

Я начинаю задыхаться от шока и злости.

— Вы слишком высокого мнения о своей персоне. Я фантазировала вовсе не о вас.

Кабир Селимович берет меня за щеки одной рукой и заставляет поднять на него взгляд. Его челюсти крепко сжаты, а глаза мечут молнии.

— А о ком? — спрашивает так, что по телу прокатывается волна ледяных мурашек.

— Я оставлю это при себе.

Верхняя губа препода агрессивно дергается. Он еще пару секунд испепеляет меня взглядом, а потом резко набрасывается на мои губы с яростным поцелуем. Кусает, облизывает. Нажимает на щеки, чтобы я открыла свои и впустила его жадный, беспощадный язык. Пытаюсь толкать его своим, но он слишком крепко удерживает меня и чересчур напористо атакует мой рот.

Резко разрывает поцелуй и отходит на шаг назад. Поправляет манжеты своей рубашки. Во взгляде все еще плещется смесь ярости и возбуждения, но выражение лица уже совершенно нечитаемое.

— Иди, сейчас начнется новая лекция, — чуть хрипловатым, но уверенным голосом приказывает он.

Меня не надо просить дважды. Я резко разворачиваюсь и вылетаю из аудитории, чувствуя, как пылает лицо.

Что это, черт побери, было?!

Выгнал меня из своего дома. Нахамил. Практически послал. А теперь врывается в мой рот своим бесстыжим языком, как будто так и надо?

Ненавижу его! Люто ненавижу!

И теперь от него, в том числе, зависит моя стипендия. Если он завалит меня на экзамене, мне конец.

Чтобы он больше не позволял себе такие выходки, я должна быть максимально успешна на его занятиях. Тогда у него не будет причин придираться ко мне.

— Ты должна со мной встретиться! — восклицает Мадина в трубку, когда я выхожу из здания университета после пар. — Я буду неподалеку от твоего универа уже через полчаса. Дождись меня.

Я вздыхаю. Зная мою подругу, могу с точностью сказать, что она найдет меня, где бы я ни находилась. Так что соглашаюсь подождать ее в кофейне напротив здания универа.

Заказав себе латте, усаживаюсь возле окна и смотрю на старинное здание своего ВУЗа. Студенты толпами вываливаются оттуда и расходятся. Кто садится в машину и уезжает, кто торопится к городскому транспорту, кто курит и возвращается в универ. Большинство смеются и общаются с друзьями.

Я тоже была такой до этого утра. Тоже выходила из универа с чувством облегчения и радости. Хохотала с подружками, заигрывала с парнями. А теперь…

Отец подруги все испортил для меня.

Потому что от одной мысли, что я снова буду вынуждена сидеть на его лекциях или семинарах, смотреть на него, ловить его пылающий взгляд — все это заставляет меня трястись мелкой дрожью.

Стакан с кофе замирает у моих губ, потому что из здания университета выходит отец подруги. Поверх костюма на нем стильное шерстяное пальто темно-серого цвета. В руке у него кожаная папка с ручками. Даже с такого расстояния я вижу высокое качество этой кожи. Все у этого мужчины должно быть самым лучшим. Он не станет довольствоваться чем-то средним.

Он спокойно спускается по ступенькам, а все девчонки головы сворачивают, провожая его взглядами.

У нас много преподов, работающих адвокатами, судьями, в прокуратуре и ведущих частные практики. Но этот… как особый сорт адвокатов, с которым страшно не только соперничать в суде, но даже разговаривать в обычной жизни.

Кабир Селимович спокойно подходит к черному джипу, который я видела возле его дома. Забрасывает на заднее сиденье свою папку, потом вынимает из внутреннего кармана телефон и усаживается за руль. Спустя несколько секунд его машина медленно выруливает с парковки университета. Притормаживает на выезде, а потом внезапно на секунду мелькает дальним светом фар прямо в витрину кофейни, в которой я сижу.

Сердце подскакивает к горлу, и мне хочется упасть под высокий стол, за которым я сижу, чтобы спрятаться. Но фишка в том, что у него нет задней стенки, и там то же самое окно.

Я прикрываю глаза, а когда открываю, вижу, как машина препода уже скрывается за поворотом.

Спустя пять минут в кофейню влетает Мадина.

— Ни за что не поверишь! — восклицает пдруга, разматывая огромный шарф с шеи. — Мой папа теперь точно будет преподавать у тебя уголовное право!

Как же ты, подруга, опоздала с новостями…

Спустя два дня новая лекция. Я готовлюсь к ней, как к экзамену перед казнью. Если не буду чего-то знать, меня повесят или отрубят голову. Пролистываю Общую часть Уголовного кодекса, убеждаясь, что все помню и знаю, потом прогуливаюсь по паре разделов Особенной части, которую мы проходили в прошлом семестре, и в аудиторию захожу практически на негнущихся ногах.

— Вик! — выкрикивает Артем, которого не было две недели. — О, ты наконец пришла!

Он с широкой улыбкой торопится мне навстречу.

Я нравлюсь Артему, и знаю это. И мне он нравится, но как друг. Я держу его во френдзоне, а он уже полгода пытается прорвать ее границы.

— Привет! — восклицает и заключает меня в объятия. — Я привез тебе турецкие сладости.

— Спасибо, — отзываюсь. — Хорошо съездил?

— Да, впервые побывал на турецкой свадьбе.

— А как сестра? Она счастлива?

— Вроде да. Говорит, что любит этого своего Селима.

Селим…

Селимович, блин, сразу приходит в голову, и это бесит!

— Что это за представление? — звучит тот, кого я внезапно вспомнила.

Я резко отскакиваю от Артема и поворачиваюсь лицом к отцу подруги. Он прошивает меня таким взглядом, что я уже понимаю: накосячила, сама того не желая.

Меня это злит. Какое право он имеет вообще лезть в мою личную жизнь? Я ведь вижу, что полезет. На его покерфейсе ни единой эмоции, но во взгляде уже написано возмездие.

— Так лекция еще не началась, — говорит Артем.

— Она началась со звонком. По местам. Воронова, задержитесь после лекции.

Вот черт…

Меня так разозлила реакция препода, что я специально сажусь рядом с Артемом и всю лекцию призывно улыбаюсь ему. Вижу, как от это пенит отца подруги. Как он, поймав мой взгляд на друга, начинает злиться сильнее. Тон становится резче, слова выдает приказным тоном, к студентам становится придирчивее.

Дергает меня несколько раз, но ответы у меня вылетают со скоростью пулемета. Я ни разу не сбиваюсь и не ошибаюсь. Хотя дрожащий голос выдает мое волнение.

Лекция подходит к концу, и Кабир Селимович озвучивает баллы каждого студента, параллельно отмечая это у себя в планшете. Идеальная память, потому что он уже называет всех по фамилиям и ни разу не ошибается.

С одной стороны, отец подруги безупречен во всем. От маникюра — до профессионализма, который он нам тут демонстрирует. А с другой… Та другая его сторона меня бесит больше всего. В ней скрыты его необузданные стороны и дикость, которую ни за что не станешь ассоциировать с таким человеком.

Именно его темная сторона заставляет мое тело вспыхивать, а между ног становится влажно.

Отвратительная реакция!

Где мое чертово чувство собственного достоинства?!

Он выгнал меня из своего дома! Запретил общаться с Мадиной! Хотя нам с ней это не мешает. А теперь он смотрит на меня так, будто одно неосторожное движение с моей стороны — и меня сожрет этот дикий зверь.

— На сегодня все, — говорит препод и начинает собираться.

Его, как всегда, облепляют восторженные студентки, которые задают вопросы по теме лекции, но при этом накручивают пряди волос на палец и трепещут ресницами. Фу, аж противно. Знали бы вы какой он…

И тут совершенно некстати в голове всплывает воспоминание нашей первой встречи, а потом и эпизод в ванной его дома…

Если бы они знали его с этой стороны, то уже наверняка сбрасывали с себя одежду, даже не парясь о том, что аудитория полна людей.

— Вик, идешь? — обращается ко мне Артем.

— Да, — киваю и, забросив кодекс в рюкзак, тороплюсь по проходу.

Бросаю взгляд на отца подруги. Он выглядит очень увлеченным ответами на вопросы этих пираний. Но стоит мне поравняться с его столом, как я резко торможу, услышав его низкий голос:

— Виктория, я сказал задержаться после лекции.

— А почему вы только Воронову оставляете? — растягивая слова, спрашивает девчонка из первой группы.

— Потому что у меня есть к Вороновой пара претензий. Поверьте, вы бы не хотели оказаться на ее месте. Все, милые леди, остальные вопросы на следующей лекции. Вы молодцы, отлично сегодня потрудились.

— С вашим появлением уголовное право стало гораздо интереснее, — ляпает еще одна фанатка нашего нового препода, а я закатываю глаза.

Наконец аудитория пустеет.

Я стараюсь держаться на расстоянии от препода. На большом расстоянии. Метра три. Так я не чувствую аромат его парфюма и не нахожусь в интимной зоне, из которой ему будет легче меня достать.

Когда за последним студентом закрывается дверь, для меня это звучит чуть ли не как выстрел прямо в голову.

Как и в прошлый раз, Кабир Селимович спокойно собирает свои вещи, заставляя меня нервно перетаптываться на месте в ожидании его слов. С каждой секундой напряжение нарастает. Оно уже гудит, проходя по моему телу вибрациями.

Хочу сбежать.

Свалить от него подальше.

Я чувствую, как электризуется атмосфера, когда мы находимся наедине в одном помещении. Это волнует и в то же самое время пугает.

Наконец препод поднимает на меня взгляд исподлобья. Он так резко стреляет в меня им, что я вздрагиваю и облизываю пересохшие губы.

Отец подруги смотрит молча. Пожирает взглядом всю меня от макушки и до пят.

— Ты не подходишь мне, — произносит негромко, но в тишине пустой аудитории я отлично его слышу. — По всем параметрам. Начиная с того, что я не связываюсь с девственницами. Слишком много проблем с чувствами и прочим. Чересчур много ответственности.

— Я и не говорила, что подхожу вам. Мне вы тоже не подходите. Я рада, что мы это выяснили. Могу идти? Потому что на лекции я ни разу не облажалась.

Он прячет руки в карманы идеально выглаженных брюк и, обойдя стол, направляется ко мне. Приходится приложить все усилия, чтобы оставаться на месте. Потому что больше всего мне сейчас хочется развернуться и сбежать.

Останавливается в паре шагов. Его аромат ударяет в меня, как всегда, неожиданно, и сразу расплывается по всему телу, дергая нервные окончания.

Кабир Селимович впивается в меня взглядом.

Смотрит так, что я вполне могу сейчас расплавиться или превратиться в горстку пепла.

Мне еще пока не хватает навыков чтения людей, чтобы понять, что плещется в темных глубинах его зрачков. Но могу поклясться, ничего хорошего для меня там нет.

— Я не могу выбросить тебя из головы, — вдруг произносит он фразу, от которой у меня в горле застревает дыхание, а рот от шока приоткрывается.

Его взгляд тут же скользит к моим губам, и он облизывает свои.

Наверняка со стороны мы выглядим вполне нормально. Если кто-то сейчас заглянет в окошко одной из дверей аудитории, он увидит просто преподавателя, который разговаривает со студенткой, стоя от нее на почтительном расстоянии. И только мы двое знаем, как сильно трещит воздух вокруг нас, и как он становится все горячее и горячее.

Мне нужно что-то ответить ему. Послать к черту я не могу, но что-то все же стоит произнести.

— Мне жаль, — отвечаю дрожащим голосом.

— Жаль? — усмехается он.

— Да. Жаль, что вы не можете выбросить меня из головы. Но, думаю, это скоро пройдет.

— А если я не хочу, чтобы проходило? — хмыкает он, и уголок его губ ползет вверх.

— Я этого хочу, — мой голос становится тверже.

— А я хочу, чтобы ты стала моей любовницей, — выдает он, и мое лицо вытягивается.

— Вы же только что сказали, что я вам не подхожу, — произношу с кривоватой улыбкой. Кабир Селимович прошивает меня своим пронзительным взглядом. — Вы мне — тоже. Так что…

— Плевать, — резко перебивает меня отец подруги и делает еще один небольшой шаг навстречу. Он вот-вот пересечет черту и окажется в моем интимном пространстве. Слишком близко для преподавателя. — Меня не это волнует.

— А что волнует? Поскорее забраться в мои трусики и удовлетворить свое любопытство? При всем уважении, Кабир Селимович, это невозможно. Вы мой преподаватель и отец моей подруги.

— Я запретил тебе общаться с Мадиной.

— Я помню. Только мне вы ничего запретить не можете.

— Хочешь проверить, — хмыкает он, — как далеко простираются мои возможности? Ты же на бюджете, правда?

Он прищуривается, а я закипаю. Будет манипулировать моей учебой, склоняя меня к сексу?!

— Вы, как опытный адвокат, — шиплю, — точно знаете, какая статья Уголовного кодекса предусматривает ответственность за принуждение к сексуальным отношениям, в том числе, путем шантажа и манипулирования.

— Я не собираюсь принуждать тебя, — усмехается препод. — Ты сама будешь хотеть этого, Виктория. Но и не пытайся говорить мне, что я могу, а чего — нет. Потому что у меня всегда найдется контраргумент.

— Это все, что вы хотели сказать? — выплевываю нервно.

— Все. А, еще кое-что. Ты первый кандидат на участие в судебном заседании.

— Я не собираюсь идти на него, — выдаю, хотя мне до жути интересно посмотреть вживую, как это происходит.

— А я не спрашиваю. Это часть учебного процесса. И, кстати, через два месяца у вас практика. Считай, что у тебя место уже есть.

Меня буквально взрывает изнутри! По какому праву, черт побери, он решает, куда мне идти на практику?!

— С чего вы взяли, что я соглашусь? Я собиралась пойти в прокуратуру!

— Так я не предлагаю. Еще раз говорю. Это часть учебного процесса, а декан дал мне право решать, кто будет проходить практику в моей фирме. Ты сильный студент с хорошими знаниями, поэтому я выбираю тебя.

Вот что ему сказать? Попробую отказаться — могу получить сниженный балл или вообще практику не засчитают.

Чертов отец подруги! Манипулятор и мерзавец! Он делает все, чтобы клетка, которую он выстраивает вокруг меня, захлопнулась. Мне кажется, я даже могу слышать скрежет металла, из которого она сделана.

— Еще что-то? — спрашиваю раздраженно.

— Ты невероятно пахнешь, — произносит он низким голосом. — И я до сих пор помню аромат твоего возбуждения.

Как только эти слова слетают с его губ, дверь в аудиторию распахивается, отчего я вздрагиваю, и в нее влетают студенты третьего курса, заполняя пространство своими голосами.

Я еще пару секунд смотрю на преподавателя, а потом разворачиваюсь и выхожу в коридор.

Сердце колотится даже в горле. То от злости, то от… возбуждения.

Вот эта его фраза “Я до сих пор помню аромат твоего возбуждения” крутится в голове на повторе. Низ живота затапливает жаром и сводит между ног. Я чувствую, как пульсирует клитор, и останавливаюсь, напрягая бедра, чтобы ослабить это сумасшедшее ощущение.

“Я до сих пор помню аромат твоего возбуждения”…

Боже, одна фраза сводит с ума!

Спустя два дня на выходных я иду с Мадиной в кино.

— Папа ничего не знает, — сообщает она мне перед сеансом. — Он думает, что я пошла к косметологу. Возмущался, что так поздно. Так что после сеанса я должна быстро вернуться домой.

В кинотеатре мы стараемся не болтать, но иногда все же начинаем обсуждать что-то отвлеченное, из-за чего на нас шикают, и нам приходится замолчать.

Все то время, пока Мадина рядом, мне хочется рассказать ей о том, что вытворяет ее отец, но язык не поворачивается.

Во-первых, стыдно про такое рассказывать. Особенно учитывая то, что пришлось бы поведать о том, как я позволяла ему ласкать себя в нашу первую встречу. И чем, блин, только думала?

А, во-вторых, есть шанс, что мне прилетит от препода за это. Не в самом лучшем смысле прилетит.

Мы выходим из кинотеатра и торопимся на парковку торгового центра, где Мадина припарковала свою машину.

— Прости, не смогу тебя подвезти, надо торопиться домой, — говорит подруга на ходу.

— Все нормально, я понимаю. Я доберусь до общежития, мне же недалеко. Три остановки автобусом, и я на месте.

— Так жаль, что мы так мало времени провели сегодня вместе. — Подруга останавливается возле машины и, сняв ее с сигнализации, обнимает меня. — Может, получится в скором времени снова встретиться. Я в среду свободна сразу после пар. Папа едет в командировку на пару дней, так что можешь даже переночевать у меня.

— Посмотрим, — киваю. — Поезжай аккуратно.

— Хорошо, — кивает подруга и чмокает меня в щеку.

Не успевает отстраниться, как за ее спиной раздается грозный голос:

— Мадина!

Мы обе замираем. Подруга чуть отстраняется и смотрит на меня испуганным взглядом.

— Папа, да? — шепчет она. Я перевожу взгляд ей за спину и вижу, как к нам размашистым шагом двигается Кабир Селимович. Выражение его лица не сулит нам ничего хорошего. Киваю, а подруга вздыхает. — Блин, — выдает она и оборачивается. — Привет, пап! А я тут встретила Вику, пока шла от косметолога. Помнишь мою подругу? Кстати, можно она переночует у меня, когда ты будешь в командировке? Вдвоем не так страшно.

— Ты будешь ночевать с тетей Заремой. А Виктория теперь моя студентка, и она едет в командировку со мной.

— Что? — выдаю я и чувствую, как холодеют внутренности.

Среда начинается до жути нервно. Лучше бы я сидела сегодня на парах. Меня даже контрольные и экзамены так не пугают, как необходимость ехать с преподом в одной машине.

Я надеялась, что мне не позволят пропускать занятия, но оказалось, что такие выездные занятия с преподавателем по уголовному праву согласованы с деканатом.

За мной заезжает представительский Мерседес. Черный, как душа моего препода.

Самое интересное, что с нами в эту поездку едет еще и староста группы, Илья Иноземцев. С начала занятий он тоже набрал высокие баллы по уголовному праву. Так вот Илье Кабир Селимович сказал ждать машину в университете, а за мной решил заехать в общежитие.

Когда открывается задняя дверца, я понимаю, что места в салоне распределены совершенно неправильно.

За рулем сидит водитель, на переднем пассажирском — Илья, а отец моей подруги — на заднем. Он и распахнул для меня дверцу, а теперь кивает, чтобы я заняла место рядом с ним.

— Садись, Виктория, — произносит таким тоном, что даже если бы я и хотела поспорить, не решилась бы.

Вздохнув, забираюсь в светлый кожаный салон. Пытаюсь понять, куда положить сумку и уже хочу водрузить ее на сиденье между мной и преподом, но он спускает ее на пол. Я стреляю в него взглядом, а он на меня даже не смотрит.

Машина трогается с места.

— Раздевайся, Виктория, — говорит Кабир Селимович таким тоном, что мое тело обдает жаром. Надеюсь, мне только показалось, что я услышала подтекст в его словах.

На коленях препода лежит толстая папка, и он листает один из скоросшивателей, пока я снимаю свой пуховик и стягиваю шапку с шарфом. Все же кладу это между нами, а Кабир Селимович хмыкает.

— Так, Илья и Виктория, — произносит он, — которой я советую пристегнуться, дело такое. Наш клиент — довольно известный бизнесмен, который оказался не в том месте и не в то время. А именно — в самом эпицентре перестрелки. В результате этого погибли три человека. Один из них был застрелен из пистолета нашего клиента. Ситуация в том, что пистолет он даже не доставал. Как только началась перестрелка, охранник повалил клиента на пол. Пистолет вылетел из-за пояса, больше его никто не видел. А потом всплыла баллистическая экспертиза, согласно которой выстрел сделан из его пистолета, на котором только его отпечатки.

Пока он говорит все это, я чувствую, как учащается дыхание.

Можно ли возбудиться от того, как кто-то рассказывает настолько страшные вещи?

Разве в слове “баллистическая” есть что-то сексуальное?

Когда оно смешивается с особенным парфюмом моего препода, я могу точно сказать, что есть. В каждой гребаной букве секс. И это очень… просто офигительно плохо.

Сглотнув, поворачиваю голову и сталкиваюсь с пронзительным взглядом каре-зеленых глаз.

— Ну так что, Виктория? — спрашивает он тише, а у меня по коже бегут мурашки. — Каковы шансы, что наш клиент не врет?

— Довольно… — начинаю хрипло, а потом прочищаю горло. — Довольно низкие.

— На первый взгляд да. Но если он не стрелял из своего пистолета, то как можно доказать, что убил не он?

— Проверить экспертизу? Сделать еще одну?

— Молодец. Илья, что, если повторная экспертиза покажет тот же результат?

Остаток дороги, которая занимает у нас два с половиной часа, мы обсуждаем дело нашего препода. Я так увлекаюсь, что мне даже удается отодвинуть на задний план то, что я, кажется, начала хотеть Кабира Селимовича.

Мне мешает только одно. То, с каким восхищением я ловлю каждое его слово.

Это плохо, да?

Я, блин, нутром чую, что плохо. Но ничего не могу с этим поделать.

Мы приезжаем в суд за пятнадцать минут до заседания. Отец подруги успевает перекинуться парой слов со своим клиентом, а потом мы сразу отправляемся в зал судебных заседаний, до отказа набитого зрителями и прессой, поскольку дело резонансное и открытое.

Это заседание уже предпоследнее. Все теории, которые мы с Ильей выдвигали в процессе обсуждения, уже были опробованы Кабиром Селимовичем и проверены.

В конце заседания они с прокурором по очереди произносят завершающую речь. Когда это делает отец подруги, зал затихает настолько, что слышно, как сглатывает подозреваемый, а судья — чешет ногу.

Алиев умеет захватить внимание всех присутствующих. Его обаяние, уверенный тон, внешний вид и повадки заставляют слушать, замерев. Думаю, огромный процент успешности этого мужчины зависит именно от подачи.

И у меня гребаное ощущение, что я влюбляюсь в него. Не как в мужчину. Как в адвоката и профессионала.

Когда он заканчивает свою речь, я слышу, как многие в зале выдыхают, словно, как и я, задерживали дыхание все это время.

— Суд удаляется в совещательную комнату, — произносит председатель судейской комиссии. — Приговор будет вынесен завтра ровно в десять утра.

Он бьет молотком по деревянной подставке, и в зале воцаряется гул, когда все присутствующие начинают собираться, чтобы покинуть помещение.

— Завтра? — спрашиваю. — Получается, мы с Ильей не услышим оглашение приговора?

— Услышите, Виктория, — кивает Кабир Селимович. — Потому что мы остаемся здесь до завтра.

— Но как? А где мы будем ночевать?

— У меня в квартире, — произносит он и стреляет в меня взглядом.

— Кабир Селимович, простите, — вклинивается Илья. — У меня тут брат старший живет. А могу я переночевать у него? Мы не виделись два месяца, он только прилетел из Штатов.

— Если обещаешь завтра без пятнадцати десять стоять под этим зданием. Я отвечаю за тебя, Илья. Поэтому никакого алкоголя и, тем более, запрещенных веществ. Если ты нарушишь мои запреты, можешь забыть о юридической карьере в этой стране.

— Буду как штык. А алкоголь я в принципе не употребляю. Спортсмен.

— Ну тогда поезжай, спортсмен. Завтра жду возле суда. Ровно без пятнадцати. Не увижу тебя возле здания суда, не жду.

— Вас понял. Спасибо. До завтра. Пока, Вик.

— Пока, — произношу вяло, глядя на то, как Илья бодрым шагом топает на выход из зала.

А сама сглатываю.

Получается, я буду ночевать в квартире препода?

Только я и он?..

Я до последней секунды питаю надежду, что водитель, который везет нас через город, тоже будет ночевать у Кабира Селимовича. Такая себе, конечно, перспектива — ночевать в одной квартире с двумя фактически незнакомыми мужчинами. Но какой у меня выбор?

Машина заезжает в модный жилой комплекс, останавливается возле подъезда, и водитель глушит мотор.

— Леша, завтра в половине девятого, — говорит препод водителю.

— Понял вас, — кивает. — Хорошего вечера.

— И тебе. Виктория, выходим.

Мне не надо повторять дважды. Схватив свои вещи, я вылетаю на улицу.

Препод обходит машину и присоединяется ко мне.

— Постарайся одеваться до того, как выйдешь из машины, — строго говорит он, а мне хочется показать ему язык. Задолбал со своими нравоучениями.

Мы заходим в аккуратный подъезд. Кабир Селимович уверенно идет к лифту, а я семеню за ним.

Ох, как же не хочется в его квартиру! Просто до дрожи. Такое ощущение, что как только за нами закроется дверь, отец подруги набросится на меня и сожрет, даже не подавившись.

В кабине лифта приятно пахнет средствами для уборки. Играет тихая расслабляющая музыка. Но с каждым этажом, который мы преодолеваем, я напрягаюсь все сильнее. Больше всего меня напрягает то, что внизу живота становится адски горячо, а между ног я чувствую пульсацию.

Хочется одернуть себя.

Приказать взять себя в руки.

Напомнить, что мужчина, о котором я так некстати фантазирую, и в аромате которого тону в замкнутом пространстве, — это отец подруги и мой чертов препод!

Только вот доводы рассудка тем быстрее тают, чем дальше мы оказываемся от земли.

Кто бы сомневался, что у Кабира Селимовича пентхаус? Кажется, этот мужчина не привык к полумерам и среднему сегменту. Его уровень — товары с верхней полки. Даже подбешивает немного. Есть ли в нем хоть что-то от нормального человека?

Дверь в квартиру разблокируется карточкой. Я такое видела только в отелях в кино. Кабир Селимович просто прикладывает ее к считывающему устройству на стене, и после этого замок щелкает.

Отец подруги кладет руку на мою поясницу и подталкивает меня в просторную прихожую. Я делаю пару шагов, за спиной закрывается дверь.

Все…

Назад дороги нет.

Сглатываю.

— Раздевайся, Виктория.

Вздрагиваю от низкого голоса и повелительного тона. Его приказ прозвучал так, что внизу живота я почувствовала какой-то совершенно неуместный спазм.

— В смысле… — уточняю, оборачиваясь и ловя самодовольную ухмылку пепода.

— В смысле у тебя на шее шарф, на ногах сапоги. Снимай это все. Я покажу тебе квартиру. Ты сможешь принять душ, пока будет ехать доставка еды.

— Душ? Но я… в смысле, я не рассчитывала оставаться на ночь, поэтому не взяла сменную одежду.

— Не страшно, я дам тебе свой халат.

Это уже трындец, конечно. Мне не хватало еще разгуливать по квартире препода в его же халате.

— Не надо, я просто…

— Виктория, не выдумывай. Давай, сбрасывай обувь и идем.

Квартира огромная. Основное пространство открытое. Прихожая плавно переходит в гостиную со столовой и кухонной зонами. Панорамные окна, высокий этаж. Вид роскошный.

Три спальни. Одна хозяйская и две гостевые. Общая ванная комната. Подозреваю, еще одна есть в хозяйской спальне. Я оставляю сумку в одной из гостевых и иду в ванную. Снимаю с себя пиджак и уже начинаю расстегивать блузку, как дверь ванной открывается и я, вздрогнув, резко оборачиваюсь.

Отец подруги окидывает меня заинтересованным взглядом.

— Халат, — произносит он, кладя его на столик между двумя раковинами. — Есть предпочтения по еде?

— Возьмите мне то же, что и себе.

— Договорились, — усмехается отец подруги, посмотрев на мою руку, которая сжимает полы блузки, и выходит.

Я подскакиваю к двери и запираюсь.

Раздевшись, настраиваю воду и захожу в душевую кабину. На полке только мужские гель для душа и шампунь. Открываю, подношу баночку геля к носу, вдыхаю и, клянусь, у меня чуть не подкашиваются ноги.

Его запах…

Черт побери, ну что за реакция?!

Надо как-то взять себя в руки, но вместо этого я наливаю гель на ладони, закрываю глаза и начинаю намыливаться.

Нет, не намыливаться.

Я буквально представляю себе, что это не мои, а руки отца подруги нежно скользят по моей коже, задерживаясь на самых чувствительных местах. Они сжимают соски, обхватывают полушария груди, гладят шею, потом спускаются ниже и ниже, пока пальцы не оказываются между припухшими от возбуждения складочками.

Я точно сошла с ума.

Окончательно свихнулась на почве отца подруги.

Потому что, выводя медленные, мучительно томные круги, я четко представляю себе, что это делает он. Стоит за моей спиной, тяжело дышит мне на ухо и ласкает меня, доводя до точки невозврата. Когда его положение в моей жизни станет совершенно неважным. Когда я буду хотеть его больше, чем бояться. Когда буду плевать на все ограничения, потому что буду хотеть его больше всего на свете.

Вздрагиваю, услышав шорох за спиной, и тут же ко мне сзади прижимается обнаженное мужское тело. Только не это!

— Дай я это сделаю, — произносит отец подруги.

— Нет, мы не можем. Вы разве не понимаете? — произношу слабым голосом, но, уверена, он слышит меня даже сквозь шум воды. — Кабир Селимович…

— Кабир, — поправляет он меня. — Просто Кабир. Назови мое имя.

— Кабир, — стону я, когда он накрывает мою руку своей и давит на мои пальцы, чуть ускоряя их движение. Вторая рука поднимается к моей груди и нежно гладит полушарие снизу. Дразнит, не давая то, в чем я больше всего сейчас нуждаюсь. — Мы должны… должны остановиться.

— Зачем? — низкий, бархатный голос у самого уха. Обдает горячим дыханием, а потом скользит губами по раковинке, после чего щипает за мочку. — Мы же оба этого хотим.

— Нет, — качаю головой, а глаза сами собой закрываются. — Я не хочу. Вы оскорбили меня. Выгнали из своего дома, а потом предложили стать вашей любовницей. И сказали, что я вам не подхожу.

— Не подходишь, — соглашается он. — Совершенно не подходишь.

Отец подруги хватает меня за талию, резко разворачивает лицом к себе и, вжав в свое большое тело, впивается в мои губы яростным поцелуем.

Голова кружится. Ноги становятся ватными и практически подкашиваются. Я вцепляюсь в плечи отца подруги, чтобы не упасть.

Его голос, говоривший, что я совершенно ему не подхожу, становится все тише. Зато настоящий я слышу громче.

— Ты меня с ума сводишь, — произносит Кабир, отрываясь от моих губ. — Ни о чем другом думать не могу. Только ты перед глазами. Запах твой. Голос. Взгляд. Пиздец, маленькая.

— Я тебе не подхожу, — напоминаю ему.

— Это я не тебе говорил, себе. Пытался убедить себя, что это так.

— Получилось?

— Как видишь, нет, — отвечает коротко.

Снова впивается в мои губы, перемещая меня под воду. Снимает головку душа со стены и начинает водить струей по моему телу, смывая пену. Сначала спина и ягодицы, потом ноги. А после — грудь, живот и…

Кабир присаживается на корточки и смотрит на мою промежность. Облизывает губы. Глазеет так, что я всем телом вспыхиваю. Смотрит, будто голодный зверь на свою добычу.

Струя воды медленно ползет от моего колена выше и ударяет прямо в чувствительные от возбуждения губки. Я вздрагиваю и шумно втягиваю воздух, когда Кабир начинает медленно крутить душем из стороны в сторону, то усиливая ощущения, то ослабляя их.

Мои глаза закрываются, и я откидываюсь на стену, пропитываясь острыми ощущениями удовольствия, от которых срывается дыхание, а сердце просто сходит с ума, пытаясь выскочить из груди.

— Сладкая девочка, — приговаривает отец подруги.

Кладет душ на пол, от чего тот разворачивается, и теперь струя бьет в стену. А Кабир раздвигает складочки пальцами и припадает губами к средоточию моего удовольствия. Его язык довольно жестко бьет по клитору, и я вздрагиваю.

Вцепляюсь пальцами в его волосы, пока он пожирает меня, словно я — источник его жизни. Жадно, остервенело. Он не пробует меня на вкус, не ласкает. Он жестко трахает меня своим языком, проникая все ниже и ниже. Заставляет меня шире развести ноги, чтобы войти в меня языком.

Опускаю взгляд, и меня снова бросает в жар, когда я вижу, как его рука энергично скользит по большому члену. То, что он сводит меня с ума своим языком и одновременно с тем дрочит, взвинчивает градус возбуждения настолько, что я чувствую, как по позвоночнику стремительно растекается жар.

— Кабир, — произношу, задыхаясь. — Кабир.

Он отрывается от меня и прошивает таким взглядом, от которого мое тело горит огнем.

Встав на ноги, отец подруги крепко обнимает меня за талию, впившись в мое лицо агрессивным взглядом.

— Мы можем остановиться на этом, — вдруг произносит он. — Я доведу тебя до оргазма, кончу на твою молочную кожу, и на этом все. На сегодня. А можем… Можем дойти до конца.

Какая же я дура, если хочу всего, правда?

Но хочу так, что сводит внутренности.

Нельзя…

Он сейчас получит то, что хотел, и на этом все закончится. Наверное. Скорее всего.

Я буду чувствовать себя использованной. Мне будет обидно и больно.

Нельзя трахаться с ним. Для меня самой это закончится плохо.

— Ты хочешь дойти до конца, Виктория?

Я прикусываю губу и, наступая на горло своим желаниям, медленно качаю головой, не отпуская взгляда отца подруги.

— Я не готова, — произношу самый безопасный вариант.

— Я тебя понял, — отвечает он немного недовольным тоном.

Но, вопреки тому, как грубовато он ответил, его поцелуй нежнее предыдущего. Язык проникает в мой рот и ласкает мой собственный, пока рука Кабира накрывает полушарие груди. Сжимает, оттягивает сосок, потом все повторяется. Низ живота простреливает новой стрелой удовольствия, и я стону в рот отца подруги.

Большая ладонь скользит ниже и ниже, пальцы раздвигают складочки.

На этот раз Кабир не церемонится. Он решительно выводит круги, прижимая мой клитор пальцами, и сводя меня с ума.

Вскрикнув, еле удерживаюсь на дрожащих ногах. Свободной рукой препод обнимает меня за талию, удерживая на месте.

Его губы соскальзывают с моих. Передвигаются по скуле к шее.

— С ума меня сводишь, — повторяет он. — Так сладко пахнешь. Такая нежная на вкус. Маленькая моя. Горячая девочка. Нельзя нам сегодня, ты права. Я же разорву тебя. Растерзаю, не оставив ничего на завтра. Нельзя сегодня, — повторяет, словно сумасшедший.

А я уже едва его слышу. В ушах грохот крови и стук собственного сердца. И его голос. Манящий. Сводящий с ума. Доводящий до безумия.

Еще несколько движений умелых пальцев — и я с криком взрываюсь.

Дрожу в руках Кабира, а он ловит мои стоны своими горячими губами. Слизывает их с моих губ. Шепчет какие-то нежности, которые я едва слышу.

А потом Кабир резко разворачивает меня спиной к себе. Заставляет упереться руками в стену.

Его член проскальзывает между моих ягодиц. Кабир плюет на это место. Мне этот жест кажется грязным и пошлым. Но почему-то от него между ног сладко сжимается.

Огромный ствол скользит между половинок все быстрее и быстрее дыхание Кабира становится тяжелее. Он хватает меня за попку и встряхивает ягодицы, а потом шлепает по ним, вырывая из меня протяжные вскрики.

Его руки на моей груди. Мнут, сжимают, снова сладко тянут соски.

Это какое-то безумие. Неконтролируемое, дикое, первобытное.

Я представляю себе, как его член скользит по моей коже. Как он напрягается еще сильнее, а потом выстреливает прямо мне на спину и ягодицы.

Я стону, потому что между ног снова сжимается, и я чувствую, как возобновляется пульсация. Как будто испытываю еще один микро-оргазм, от которого темнеет в глазах.

Кабир прижимается ко мне со спины, и я чувствую, как дергается его ствол, выплескивая остатки удовольствия, которые отец подруги размазывает между нашими телами.

Его рука проскальзывает под мой подбородок, и он заставляет меня поднять голову. Губы снова встречаются. Кабир скользит своими по моим, а потом слизывает капельку воды в уголках моих.

— Сожру тебя, слышала? — произносит хрипло. — Доберусь и сожру. Пусть не сегодня, но это случится.

Кабир смывает с меня остатки нашего удовольствия, особенно нежно делая это в промежности. Его настойчивые пальцы ласково проводят между губок, то ли снова размазывая мою влагу, то ли пытаясь ее смыть.

Взгляд отца подруги не отпускает мой.

Он прожигает.

Ласкает.

Пожирает.

Клеймит.

— Как ты оказался в ванной? — спрашиваю хрипло, чтобы хоть немного отвлечься от ощущений между ног и тремора от его близости. — Я заперлась.

— Замок можно открыть и снаружи, — он произносит это так обыденно, как будто я приглашала его присоединиться.

— Ты не должен был заходить. То, что человек запирается, изначально свидетельствует о том, что он не хочет, чтобы его тревожили.

— Если ты еще не поняла, моя малышка, для меня вообще не существует закрытых дверей. Я захожу в любую, если мне туда надо.

— То есть, личные границы для тебя пустой звук?

— Да, если это касается моих желаний или необходимости.

— Я бы не стала строить отношения с мужчиной, который не уважает мои личные границы.

Бровь Кабира вопросительно приподнимается, и он усмехается.

— Если ты думаешь, я стану следить за каждым твоим шагом, то это не так. Но я чертовски ревнив, Виктория. Просто мавр. И женщина, которую я считаю своей, окутана моей заботой с головы до пят. Если она сама не дает повода сомневаться в ее верности, я никогда не стану давить.

— Со своей секретаршей ты поступаешь так же? — вырывается из меня, а потом я прикусываю язык, потому что это совершенно меня не касается.

Хотя нет. Почему же не касается?

Если мой препод собирается спать со мной, то я должна быть единственной. А вот эти прыжки из койки в койку — это без меня. Так что пусть изначально обрисовывает формат наших потенциальных отношений.

Кабир слегка прищуривается и снова улыбается.

— Кажется, ревнив тут не только я, — довольно заявляет он.

— Я не собираюсь спать с мужчиной, у которого есть под боком на все согласная подруга. Так что если ты хочешь со мной каких-то отношений, стоит задуматься об их эксклюзивности. — То, что он не хамит и не перебивает, добавляет мне уверенности в себе, и я задираю подбородок, впиваясь взглядом в лицо отца подруги. — Например, когда у меня будут критические дни, я должна быть уверена в том, что эти пять дней ты терпеливо ждешь, а не потрахиваешь секретаршу в ожидании, пока моя… гм… будет доступна.

— Избавь меня от тонкостей вашей женской природы, — отзывается Кабир, а потом берет мочалку, наливает на нее гель для душа и начинает мыться.

— Это естественный процесс, который так или иначе сопровождает жизнь всех пар.

— Не нравятся мне эти ваши прогрессивные взгляды. Мужчина не должен в это вникать.

— Правда? — мои брови подскакивают. — А как же тогда строить отношения, если мужчина делает вид, что цикла не существует, м? Женщина должна притворяться жизнерадостной и счастливой и с радостью подставлять… что? Рот? Просто потому, что мужчине плевать на ее самочувствие?

Кабир кривится, а я выхожу из душа и, схватив с полки полотенце, начинаю быстро вытираться.

— Мы обязательно должны испортить приятный момент такими разговорами? — спрашивает отец подруги, смывая с себя пену и вспенивая в ладонях шампунь.

Я молча фыркаю и заворачиваюсь в халат.

Вот теперь я точно не буду спать с ним!

Какое потребительское отношение к женщине!

Как можно делать вид, что все нормально, если, например, в первый день женщина готова убивать, потому что гормоны взяли верх над здравым рассудком?

О, нет, мужчина, для которого такое состояние женщины — это просто капризы, априори исключается из моего списка потенциальных претендентов на мои руку и сердце. А значит, и время тратить на него я не стану.

Выхожу из ванной, даже не обернувшись.

На столе в столовой стоит термосумка. Судя по всему, заказ привезли еще до того, как Кабир вошел в ванную. Я подхожу к окну и обнимаю себя за плечи, глядя на город.

По всему телу то тут, то там пролетают вспышки удовольствия после того, что мы сделали в душе.

И хорошо, что я не позволила преподу зайти дальше. Сейчас, после таких речей, жалела бы.

Дверь в ванную открывается и с негромким щелчком закрывается. Я слышу шаги Кабира, но не оборачиваюсь. Он встает у меня за спиной, и я ловлю его взгляд в отражении стекла.

— А ты требовательная, да? — усмехается он и обнимает меня за талию.

— Потому что такое позволено не только тебе. И вообще мужчинам. Некоторые из вас забывают, что женщина человек, а не инструмент для вашей комфортной жизни.

— Надеюсь, моей дочери ты такие псевдоистины не проповедуешь.

— Псевдо? — усмехаюсь. — Насколько я помню, ты запретил мне общаться с Мадиной, так что…

— Так что вы упорно делаете вид, что это так, а сами регулярно созваниваетесь и встречаетесь. Не делай из меня дурака, Виктория. Я очень этого не люблю.

Я вздыхаю.

— Зачем тебе я? — спрашиваю. — Ты же можешь иметь любую, я уверена.

— Могу. Но хочу тебя. Как пацан дурею от твоего запаха, голоса, глаз. От твоих губ. Надо было не целовать тебя тогда, в моем доме. Может, забыл бы. А теперь не могу. Ты как яд. — Кабир разворачивает меня лицом к себе и сразу оплетает руками. Я задираю голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Пробралась в мою кровеносную систему.

— Так быстро? — усмехаюсь.

— Иногда достаточно взгляда, — выдает он неожиданно, а потом скользит своими губами по моим. Не целует, просто касается, овевая мои губы горячим дыханием. — Или позы в йоге, — усмехается. — И ты понимаешь, что не можешь отпустить женщину.

— По крайней мере, пока не трахнешь, да? — задаю вопрос и замираю в ожидании ответа.

— Ты слишком любишь вульгарные выражения, — отзывается Кабир на мои слова. — Моя мама сказала бы, что тебе надо вымыть рот с мылом.

— А ты мастерски уходишь от ответа.

— Это профессиональная привычка.

— Не забывай, я тоже учусь на юриста, так что могу вернуть тебя к моему вопросу.

— Я не знаю, Виктория, — отвечает Кабир. — Не знаю, что будет дальше. Не знаю, изменится ли что-то после нашего секса.

— Кстати, почему ты не настоял на нем? Мы же оба понимаем, что надави ты чуть сильнее, все бы случилось.

— Не хочу, чтобы ты меня ненавидела или избегала после этого.

— Честный ответ. Я под впечатлением.

Препод усмехается.

— А ты остра на язык.

— У тебя еще есть шанс не связываться со мной, — коротко пожимаю плечом.

— Пойдем ужинать. Заодно обсудим сегодняшнее заседание. Твой коллега утратил эксклюзивную возможность проанализировать ошибки прокурора.

— А твои?

— А я их не допускаю.

Отец подруги разворачивает меня, а я закатываю глаза на его самоуверенность. Он подмигивает и ведет меня к столу.

Следующие два часа мы увлеченно обсуждаем судебное заседание, разбирая каждое слово прокурора. И если у меня половина процесса вылетела из головы, то Кабир все помнит отлично. Он объясняет, где просчитался прокурор в своем обвинении. Рассказывает, как повел бы себя на его месте. Что можно было сделать, чтобы повысить шансы и спрятать за решетку подзащитного моего препода.

Я слушаю, открыв рот.

И, кажется, немножко влюбляюсь в отца подруги.

В нем такая концентрация обаяния, что невозможно переключить свое внимание на что-то еще.

— Идем спать? — предлагает Кабир, когда мы заканчиваем обсуждение, а время уже начало одиннадцатого. — Завтра утром заседание, а после этого надо возвращаться домой. Мне еще работать, а тебе — готовиться к занятиям. Кстати, по этой поездке каждому надо будет сделать мини-реферат, который вы с коллегой представите перед всем потоком. Время на выполнение — неделя. У тебя есть преимущество. Мы с тобой разобрали аргументы обвинения.

— Выступать перед всеми? — спрашиваю и чуть содрогаюсь от такой перспективы.

— А как иначе? Вы должны учиться публичным выступлениям. Как ты собираешься участвовать в судебных процессах? Будешь вещать из-под стола? А там порой бывает до ста человек в зале, если дело резонансное. А под столом я бы хотел тебя увидеть, кстати. Ты когда-нибудь делала минет?

Кабир подмигивает и так резко переводит тему, что мое лицо вспыхивает алым.

— Нет, — пытаюсь говорить твердо, но голос слегка подрагивает. Мой препод слишком прямолинеен, и это выбивает из колеи.

Кабир молча улыбается, и мы отправляемся сначала в ванную, чтобы почистить зубы. Он выдает мне новую зубную щетку. Встаем напротив длинного зеркала, каждый у своей раковины. Пока чистим зубы, наши взгляды периодически сталкиваются, и я каждый раз краснею.

Смотрю на своего препода и не могу понять, как так получилось, что у меня в животе начали кружить бабочки. Все произошло настолько стремительно, что я упустила этот момент. Так и правда недолго влюбиться в мужчину гораздо старше меня. Еще и в отца подруги. И препода.

Кажется, самого Кабира ничего не смущает, потому что он подмигивает мне и, ополоснув рот, легонько шлепает меня по попке.

— Ты спишь в моей постели, — безапелляционно заявляет он и покидает ванную.

А я зависаю на несколько секунд.

В его постели?

То есть, секс может случиться и сегодня, да?

Прислушиваюсь к себе.

Готова ли я?

Нет, пока точно не готова. Мне надо немного времени переварить все это. Присутствие Кабира слишком сильно волнует меня, чтобы я могла рассуждать здраво. А стоило бы, чтобы потом не сожалеть.

Закончив в ванной, выключаю свет и иду по темному коридору к приоткрытой двери, из которой виден тусклый свет ночника. Перед дверью останавливаюсь и делаю глубокий вдох.

Захожу в спальню. Кабир уже лежит под одеялом и что-то просматривает в телефоне.

— В гардеробе лежит моя футболка, надень ее на ночь, — говорит он, бросив на меня короткий взгляд.

Я нервно хихикаю.

— Я сказал что-то смешное? — он вопросительно приподнимает бровь, но выражение лица не строгое, а скорее забавляющееся.

— Думала, ты скажешь спать голой.

— Если ты ляжешь в эту постель голой, мы можем не уснуть до утра. А у нас завтра ответственный день.

— Ладно, — снова хихикаю и скрываюсь в гардеробе.

Быстро сбрасываю с себя халат, беру белую футболку и надеваю ее. Она доходит мне почти до колен.

Возвращаюсь в спальню и плавлюсь под горячим взглядом отца подруги. Он провожает меня им, пока я обхожу кровать и забираюсь под одеяло.

— Ни черта не помогает, — бубнит Кабир и выключает ночник. Откладывает телефон на прикроватный столик и хватает меня за талию. — Иди сюда.

Наваливается на меня и накрывает губы своими. Целует нежно, неспешно. Как будто медленно распаляет меня, заставляя плавиться в его руках и просачиваться сквозь простыню на матрас.

— Горячая моя девочка, — приговаривает, когда его губы спускаются ниже по шее до воротника футболки, а потом путешествуют назад.

— Кабир, ты же сказал, что сегодня ничего не будет, — напоминаю ему.

— Сказал, — соглашается он. — Но ты в моей футболке, и это срывает крышу. Как будто ты уже полностью моя.

— А если я не готова? — спрашиваю со стоном и задираю голову выше, давая ему доступ к моей шее.

— А ты не готова? Надо надавить?

— Ты же сам сказал, что я потом буду тебя ненавидеть.

— Я сделаю так, что ты будешь хотеть еще.

— Все происходит слишком быстро.

— Считаешь, нам стоит притормозить?

Мы оба уже тяжело дышим. Я всасываю воздух так громко, что это слышно в тишине комнаты. Сердце колотится о ребра, а низ живота затапливает жаром.

Колено Кабира вклинивается между моих бедер и легонько давит на самое чувствительное место.

— Остановимся, Виктория?

— Нет, — выдыхаю и сама тянусь за поцелуем.

Кабир

В моих руках совсем молодая девочка.

Надо отпустить.

Остановить это безумие.

Да вообще нельзя было к ней прикасаться с самого начала. Я же знал, что это подруга дочери. Знал, насколько она младше.

Но когда прикоснулся… Все, пиздец. Не могут теперь перестать думать о ней.

Свихнулся, как пацан. Мысли только о ней и днем, и ночью.

Алину отвадил, хотя привык к ежедневному сексу на моем столе или диване в кабинете. Но как только она присосалась ко мне своими апгрейженными губами… оттолкнул и сказал, что на этом все. Да-да, после полутора лет отношений с ней. Ну как отношений? Так, перепих. Я ничего ей не обещал.

А все потому, что на языке был другой вкус, в носу — другой запах, а по венам уже текла другая.

Как она так быстро забралась мне под кожу?

Бесила ее дерзость и чрезмерная открытость. Бесила и притягивала.

И сейчас притягивает так, что я стал одержим ею.

Как же вовремя второй студент слился!

Нет, вообще не вовремя. Если бы он был тут, я не стал бы заходить в душ к Виктории и распускать руки. Я бы точно сдержался.

Ага, сдержался… а потом бы проник ночью в ее комнату. Как вор в собственной квартире. И тогда если бы не взял ее, то нажрался до отвала. Вылизал бы каждый миллиметр молочного тела.

Что я и делаю.

Стягиваю с нее свою футболку и присасываюсь к нежной коже, словно пиявка.

Мне мало. Хочу выпить всю без остатка.

Виктория стонет, извиваясь подо мной, пока мои губы скользят по шее ниже к сочной, упругой груди. Обхватываю руками полушария и, сжав, впиваюсь в соски. Терзаю их под сладкие стоны, от которых мой ствол нетерпеливо дергается.

Вгрызаюсь в нежную плоть с диким рыком. Словно животное, пожираю и облизываю.

Вика зарывается пальцами в мои волосы, чего я очень не люблю. Алина за полтора года выучила, что нельзя трогать волосы, поэтому мне не надо было напоминать ей. А Вике этого говорить не хочется. Внезапно. Я даже на мгновение притормаживаю, удивившись этому факту.

Продолжаю свой путь ниже и ниже. Мне мало было в душе. Я хочу еще ее вкуса. Хочу ощущать его постоянно. Сладкая, манкая девочка, от которой у взрослого мужика срывает крышу. Как это вообще работает? И есть ли где-то кнопка, которая отрубает эту одержимость?

— Сладкая моя, — бормочу, добравшись до низа ее живота.

Провожу по нему языку, и он вздрагивает, как и вся Вика.

— Кабир, — выдыхает с тихим стоном. — Я хочу… хочу…

— Я знаю. Знаю, чего ты хочешь, — отвечаю и, раздвинув пальцами розовые складочки, захватываю губами чувствительную горошинку клитора. Чуть сжимаю, а Вика вскрикивает и царапает кожу моей головы.

В груди зарождается рык, когда она так делает, и глаза сами закрываются от кайфа.

У меня такое ощущение, будто я, желая остановить то, что происходит между нами, еще сильнее ныряю в Вику, и чем дальше, тем меньше шансов оставить ее в покое.

Черт подери!

Что вообще теперь с этим делать?

Похоже, единственное, что я могу сделать, — это начисто вылизать сладкую девочку, а потом трахнуть так, чтоб яйца звенели.

Она девственница — напоминаю себе.

Мягче, Кабир.

Нежнее.

И я нежничаю, вылизывая ее. Пробуя на вкус, ныряя внутрь языком и кайфуя от ее вкуса.

Как будто Всевышний подарил мне ту самую, одновременно с тем посмеявшись надо мной, потому что девочка мало того, что другой веры, так у нас еще и такая разница в возрасте.

Никогда не испытывал таких ощущений.

Я не привык сомневаться. Всегда тверд в своих решениях. Всегда знаю, что если я решил так, то будет так, а не иначе.

А с Викой… Здравый рассудок подсказывает, что девочку надо отпустить. Но он не может быть настолько громким, как безрассудная часть. Как животное внутри меня. Зверь, который клацает зубами и капает слюной на молочную кожу.

Надо бы обуздать этого зверя, но я даже не в курсе, как это сделать. Потому что за всю мою жизнь никогда не был так одержим женщиной.

Ее запах сводит с ума. Смешавшись с моим гелем для душа, он теперь составляет основу коктейля, который будоражит кожу и заставляет покрываться крупными мурашками.

Когда Вика уже балансирует на грани, а ее крики удовольствия сотрясают стены квартиры, я отрываюсь от нее.

— Ты почему… зачем ты остановился? — спрашивает, и из нее вырывается невольный всхлип.

Срываю с себя футболку и боксеры, которые, как я надеялся, послужат моей броней. Заставят меня остановиться и не совершить ошибку. Но я уже так разогнался по пути в пропасть, что назад дороги нет.

А была ли вообще?

Вика сглатывает, глядя на низ моего живота. Ствол снова дергается. Он так налился кровью, что я даже начинаю переживать, не кончу ли преждевременно, как подросток.

Накрываю тело Вики своим. Целую ее шею, облизываю ушко.

— Все будет, маленькая, обещаю, — произношу хрипло и оттягиваю мочку губами. — Я все тебе дам.

— Кабир? — зовет она, и я приподнимаю голову, чтобы столкнуться с ней взглядами. — Мне страшно.

— Я сделаю так, чтобы твое удовольствие было ярче боли.

— Я не физической боли боюсь.

— А чего? — хмурюсь.

— Вдруг ты сейчас… ну… переспишь со мной и больше не захочешь? Я не смогу быть запасным вариантом, как твоя секретарша. И если… ну… мы… то я должна быть единственной.

Ох, девочка, ты уже единственная, даже помимо моей воли.

Нежно провожу по ее губам своими.

— Ты уже единственная, — шепчу. — Больше никого нет.

Боже, хоть бы не сдохнуть от того, как быстро колотится сердце в рваном ритме.

— Обещаешь, что не обидишь? — спрашивает она.

И я вдруг вижу ее в совсем другом свете. Дерзкая, смелая девчонка вдруг становится хрупкой и уязвимой. Нежной. Мягкой. Такую хочется беречь от всего мира.

— Обещаю, — отзываюсь хрипло и понимаю, что я погряз в Виктории уже по самую макушку.

— Ох! — вскрикиваю, когда Кабир толкается глубже. Меня дугой выгибает над кроватью, и все тело пробивает дрожь.

Мой препод садится на колени и, подхватив меня под спину, вздергивает наверх. Насаживает на себя, а сам впивается зубами в мои соски. Ласкает мою грудь так, что кажется, будто он в ярости.

Мы, словно два животных. Не занимаемся любовью. Не занимаемся сексом. Мы совокупляемся, потому что наконец все границы рухнули, и мы признались себе и друг другу в своем диком желании.

Наши тела покрыты потом, мы чертовски сильно опаздываем в суд, но до оргазма никто из нас не прервется.

Я, словно сумасшедшая, устраиавю скачки на члене Кабира, а он рычит и оставляет красные отметины на моей груди.

— Резче, — рявкает на меня, и я срываюсь в галоп.

Внутри слегка припекает после вчерашнего лишения невинности, но я сейчас ни за что не остановлюсь.

А все началось с того, что, нежно поцеловав меня, Кабир отправился в ванную. Там обнаружил на полотенцесушителе мои постиранные трусики и вернулся в спальню с твердым стояком, вокруг которого его рукой было прижато тонкое кружево. Ему не надо было ничего говорить. Достаточно было подойти ко мне, и мы сорвались в пропасть.

— Кабир, — выдавливаю из себя, а потом мое тело прошивает очередной разряд тока, и я взлетаю.

Бьюсь в агонии оргазма, а он опрокидывает меня на кровать, высоко задирает мои ноги и долбится до собственного оргазма. Последний толчок особенно жесткий, и даже сквозь латекс я чувствую, как пульсирует его ствол, когда он кончает.

— Это жесть, — сипло произносит он и жадно целует меня. — Малыш, мы так никогда не выберемся из постели.

— Кто же знал, что мой преподаватель — извращенец, которого возбуждает мое нижнее белье? Довольно невинное, кстати.

— Оно не может быть невинным, потому что его носила ты, — усмехается Кабир и, чмокнув меня в губы, выскальзывает. — А теперь быстро в ванную! Иначе мы точно опоздаем.

Повернув меня на бок, легонько шлепает по попке, я вскрикиваю и хихикаю.

Потом скоростные сборы. Душ мы принимаем вместе, периодически встречаясь губами. Потом чистка зубов, одевание. Быстрый завтрак, который нам привозит водитель, а дальше поездка в суд.

Все происходит так молниеносно, что я просто не успеваю сообразить и вобрать в себя все эмоции. Изнутри меня просто разрывает от того, что произошло за последние сутки. Да и вообще с момента, когда я впервые встретила отца подруги. От полного неприятия до жаркого секса мы разогнались за считанные дни.

Бросаю взгляды на сосредоточенного на документах Кабира и чувствую, как мои щеки покрываются румянцем, а внутри разливается тепло. Он коротко смотрит на меня, подмигивает и возвращается к бумагам. Перед тем, как машина останавливается у здания суда, Кабир наклоняется ко мне и шепчет:

— Если ты будешь так смотреть на меня, все поймут, что этим утром я жестко трахнул тебя.

Мои щеки вспыхивают еще ярче, а отец подруги возвращается на свое место. Кабир не улыбается, но по глазам я вижу, что он доволен произведенным эффектом.

Когда машина останавливается возле суда, Илья уже перетаптывается с ноги на ногу, держа над головой детский зонт. Мои губы непроизвольно расплываются в улыбке.

— Не смеяться! — предупреждает меня Илья, когда я выхожу из машины. — Это единственный свободный ход, который нашелся в доме моего брата. Это его дочки.

— Тебе идет, — хихикаю я.

— Еще раз выйдешь из машины сама, накажу, — проходя мимо, тихо бросает Кабир и, даже не глянув на нас с Ильей, направляется в здание суда.

А я опять вспыхиваю. Потому что его “накажу” — это точно не про то, что он оставит меня после занятий и заставит по памяти цитировать Уголовный кодекс. Это что-то на сексуальном, от чего между ног опять сжимается.

Заседание начинается с задержкой. Я сижу, как на иголках, а потом всех поднимают для оглашения приговора. Выдыхаю, когда понимаю, что он оправдательный. Зато лицо Кабира ни на мгновение не меняется. Он слишком самоуверен, вот точно.

После заседания Кабир минут двадцать разговаривает со своим подзащитным, потом они вместе отвечают на вопросы прессы, пока мы с Ильей тремся в сторонке.

— Он крут, да? — кивает Илья на нашего препода.

— Кабир… Селимович?

— Ага. Прямо бог уголовки, — усмехается он.

— Да, согласна, — киваю, а в голове проскальзывает мысль о том, что не только уголовки. И опять мои щеки краснеют.

— Слушай, ну круто, что он нас позвал с собой, — снова вклинивается в мои мысли Илья.

— Да, очень круто.

— Может, когда вернемся в город, отметим?

Перевожу на него взгляд. Улыбается во все тридцать два.

— В смысле — отметим?

— В смысле сходим в кафешку какую-то. Я угощаю! — добавляет быстро, а я зависаю.

Это он меня на свидание приглашает, что ли?

Не успеваю ответить, как к нам подходит препод.

— Все, возвращаемся в город, — отрезает резче, чем того требует суть его слов. Как только Илья разворачивается и топает на выход, препод хватает меня за локоть и склоняется к уху. — Только не говори, что ты с ним флиртовала.

— Я с ним? — усмехаюсь. — Нет. Но он пригласил меня на свидание.

— И ты согласилась? — Я молчу. Мне нравится чувствовать, как он бесится из-за ревности. — Не играй со мной, Виктория. Тебе не понравится наказание.

— Я не твоя собственность, чтобы приказывать. Границы, помнишь?

— Поехали. Позже тебе про границы расскажу, — цедит он и кладет руку мне на поясницу, провожая на выход.

В город мы возвращаемся под разговоры о процессе, на котором присутствовали. Мой дом находится ближе, чем Ильи, но Кабир распоряжается сначала отвезти Илью, а потом — меня. Я знаю, зачем он это делает, и от одной мысли внизу живота становится тепло.

Илья мнется у машины, и я понимаю, что он хочет спросить о кафе, но Кабир резким тоном прощается, и Илье ничего не остается, кроме как закрыть дверцу.

Как только машина отъезжает от его дома, Кабир тянет меня к себе. Я бросаю опасливый взгляд на водителя, но отец моей подруги шепчет:

— Он проверенный человек. Видит и слышит только то, что полагается. Иди сюда.

Он затаскивает меня к себе на колени, а я радуюсь тому, что в машине темные стекла, и с улицы нас не видно.

Кабир не церемонится. Сразу накрывает мои губы своими и ныряет языком в мой рот. Отбирает мое дыхание и заставляет сердце работать на полную мощность и даже сверх того.

Когда он отрывается от моих губ, я уже как пьяная. Голова совершенно не соображает, а все мое тело плавится.

— Никаких парней, поняла? — говорит Кабир негромко. — Если уж мы договорились об эксклюзивности отношений, то я должен быть единственным. Ни флирта, ни улыбочек, ни свиданий, ни, тем более, поцелуев. Я крайне ревнив, Виктория. Не забывай об этом. Не хочу, чтобы то, что между нами зарождается, закончилось катастрофой. Это ясно?

— Да, — киваю и улыбаюсь, как дурочка.

— И на практику ты пойдешь ко мне. Это не обсуждается.

— Чтобы ты мог трахать меня в обеденный перерыв?

— И это тоже. Но основная цель другая. Раз уж ты настолько старательная студентка, из тебя получится крутой юрист. Хочу, чтобы ты была в моей команде. Я беру туда только людей, которые горят своим делом.

— Как ты это понял? Ты же преподаешь у нас всего ничего.

— Собрал сведения, посмотрел на тебя в зале заседаний.

— Но я же там молчала.

— Ты задавала вопросы, ты переживала. Этого достаточно. А вот твой коллега проверку не прошел.

— Потому что не ерзал на скамейке, пока ждали приговор?

— Потому что пригласил тебя на свидание.

— Это несправедливо! — восклицаю я.

— А мир вообще несправедлив, — хмыкает Кабир и проводит пальцами по моей щеке. — Кстати, о границах. Я не пытаюсь их перейти и не запрещаю тебе общаться с Ильей. Я запрещаю ходить на свидания. У нас же вроде как не открытые отношения.

— Ты прав, — улыбаюсь.

— Что смешного я сказал? — он приподнимает одну бровь. Не знаю, почему, но мне нравится это немного снисходительное выражение лица у Кабира.

— Мне просто нравится, что ты ревнуешь.

— Только давай договоримся без провокаций на этой почве. Вик, мне и так непросто было смириться, что я влюбился в подругу дочери. Эти отношения для меня пока новые, так что я буду учиться им вместе с тобой. Не провоцируй. Я не знаю, как поведу себя.

— Поняла, — киваю. — Знаешь, что еще мне в тебе нравится? — спрашиваю, гладя его плечо. — Твоя прямолинейность. Это хорошо, что мы все обсуждаем.

— Какая-то ты слишком взрослая для своего возраста, — улыбается Кабир и снова целует.

Он подвозит меня до дома и снова целует, а потом наконец отпускает. До самого вечера я порхаю по квартире. Периодически закрываюсь в своей комнате, падаю на кровать, мечтательно обнимаю подушку, смакуя воспоминания с последних суток.

Как же было горячо!

Как чувственно!

Меня просто разрывает от того, сколько эмоций во мне пробуждает отец подруги!

И бабочки в животе… Их так много, что кажется, будто порхая, они периодически сталкиваются.

Вся эта эйфория сводит с ума.

Мне надо готовиться к занятиям, а я не могу ни на чем сосредоточиться дольше пяти минут. Мысли постоянно уплывают в прошлую ночь и сегодняшнее утро.

— Ты как будто изменилась, — говорит моя соседка Алиса.

— О, я в таком восторге от поездки! — восклицаю и чуть не расплескиваю чай из чашки. — Упс, — хихикаю. — Такое резонансное дело!

— Боже, это все из-за уголовников? — закатывает глаза Алиса. — А выглядишь так, будто влюбилась.

— Влюбилась! — выпаливаю правду. — В свою профессию. Еще раз.

— Понятно, — кривит губы Алиса. — Короче, клиника.

— Ага, — хихикаю, и она смеется вместе со мной.

Перед сном я все же заставляю себя сосредоточиться на учебе. Но периодически мыслями все равно выпадаю. В половине десятого мне звонит Мадина. Вот тут я и напрягаюсь.

Что делать?

Рассказать подруге о нас?

Мы вроде как всегда делимся всеми секретами.

Но как я ей скажу?

“Знаешь, я переспала с твоим папой, и это был улет”?

“Я теперь встречаюсь с твоим папой”?

Телефон затихает, а потом снова разражется звонком. Подруга в курсе, что так рано я никогда не ложусь, поэтому продолжает наяривать.

Вздохнув, все же отвечаю на звонок и зажмуриваюсь.

— Привет, — произношу в трубку.

— Привет! Вик, кажется, с моим папой что-то не так!

— В каком смысле? — уточняю.

— Мне кажется, он влюбился!

— Оу, да? С чего ты взяла? — Сердце разгоняется до сотни за секунду, и я чувствую эхо его биения даже в горле.

— Он зависает. Короче! Я заехала сегодня к нему. Мы решили выпить чаю. Пока папа его готовил, пару раз завис взглядом в пространстве.

— Может, обдумывал дело, которое сегодня завершилось?

— Нет! Я точно уверена, что в этом замешана женщина! Я никогда его таким не видела!

— Ну даже если влюбился… Это же хорошо, правда? Может, перестанет спать со всеми подряд.

— Нет! Плохо, Вик! Это очень-очень плохо!

— В каком смысле?

— В прямом. Он не должен влюбляться! Давай, рассказай, что там у вас было в этой поездке.

— Что… что такого было в поездке? — спрашиваю и чувствую, как кровь отливает от лица.

Мадина говорит так, будто что-то знает. Словно пытается поймать меня на лжи, если я прямо сейчас не вывалю ей правду о том, что произошло между мной и ее отцом.

— Ну, женщина какая-то, может, с вами была. Или девушка. — Я прямо представляю себе, как подруга сейчас кривится. — Он же любит помоложе. А где ты ночевала?

Мой мозг начинает работать с утроенной силой.

Если я скажу Мадине, что в квартире ее отца, то она непременно заподозрит меня в связи с ним.

Если не скажу, а она задаст вопрос отцу — или уже знает ответ, — то поймает меня на вранье.

Если скажу, что мы были вдвоем, тоже заподозрит.

А если скажу, что с нами был Илья, то может прокатить.

— Я… то есть, мы… все трое… Мы ночевали в квартире твоего папы, — выдаю и зажмуриваюсь в ожидании реакции.

— Трое? А кто еще был?

— Мой одногруппник. Он тоже ездил.

— А, ясно. И папа никуда не уходил? Никому не звонил?

— Мадина! — осекаю подругу. — Это уже слишком. Предлагаешь мне следить за твоим отцом? Напоминаю, он мой преподаватель, а не друг или что-то в этом роде.

— Да, ты права, — вздыхает подруга.

А я выдыхаю слишком много скопившегося во мне воздуха.

Черт, так и до гипервентиляции недалеко, если подруга продолжит давить.

— Мадина, успокойся, ты прямо завелась.

— Расскажи, что вы там делали, — ошарашивает она меня следующими словами.

Мне хочется бросить трубку и заблокировать подругу. Потому что… какого черта вообще происходит?! Как будто с меня на пустом месте требуют отчет! И за что? За то, что я просто следую учебному плану, как и остальные студенты?

— Мадина, давай о чем-то другом поговорим.

— Ты не понимаешь! Это важно!

— Господи, — выплевываю я. — Да что мы еще могли делать?! Приехали, поучаствовали в заседании. Суд удалился в совещательную комнату до следующего утра.

— Вы поэтому остались с ночевкой?

— А папа тебе не рассказал?

— Если бы рассказал, я бы сейчас не спрашивала, — раздраженно бросает Мадина.

— Да, поэтому, — рявкаю, повторяя ее тон. — Потом мы поехали к твоему папе на квартиру. Помылись, поужинали, обсудили судебный процесс, легли спать. Утром позавтракали и поехали в суд, потом вернулись домой. Все? — спрашиваю, потому что уже взбесилась не на шутку.

— Не злись, — канючит подруга. — Прости, мне важно знать все, понимаешь? Он же сам ничего не рассказывает. Тебе понравилось заседание? — перескакивает она на другую тему.

— Да, — устало выдыхаю я, хотя хочется таки послать Мадину и бросить трубку. За пару минут разговора она вымотала меня похлеще, чем ее отец той ночью в своей квартире.

— Ой, я не понимаю, как такое может нравиться. Все эти уголовники. “Встать! Суд идет!” — выдает она торжественно и сама же хихикает. На моем лице появляется легкая улыбка. Смех Мадины заразителен. — Все, что меня привлекает в вашей работе, — это деловые костюмы и строгие образы. Мне бы пошло. Как думаешь?

— Очень пошло.

— И тебе наверняка идет. Надо будет как-нибудь встретиться после какой-нибудь твоей практики, я бы посмотрела на тебя в строгом костюме и с серьезным лицом, — снова хихикает Мадина. — Кстати, я себе такое платье прикупила! — восклицает подруга и начинает описывать неимоверной красоты брендовое платье, которое она выгуляет уже завтра в своем университете.

Мадина фотографирует свой новый наряд, скидывает мне и продолжает обсуждать его, а я слушаю вполуха.

Мне не дает покоя ее заявление о том, что ее папе нельзя влюбляться. Интересно, почему? У него тогда крыша едет, и он не может работать? Или он забивает на дочь, и та поэтому бесится? Или просто Мадина ревнует? Мне, наверное, просто не понять ее. Если только нет какой-то четкой причины, по которой моя подруга считает, что ее отец должен оставаться холостым.

— Так, а теперь расскажи мне про этого своего одногруппника, — говорит Мадина, прекращая щебетать о платье. — Он симпатичный? Стоящий?

— Для чего или для кого? — усмехаюсь я.

— Ну, насколько я знаю, папа отбирает в любимчики только самых сильных студентов. Вот и спрашиваю, кроме этого парень как? Симпатяга?

— Подыскиваешь себе жениха? — смеюсь я.

— Ой, папа наверняка уже мне подыскал, но молчит пока.

— В смысле — “папа подыскал”? — спрашиваю и хмурюсь.

— А, ну… у нас как бы не принято встречаться и выходить замуж просто потому, что кто-то нравится. Парня должны одобрить родители. Обычно вообще они сами его подыскивают.

— И что? Ты обязана за такого выйти замуж?

— Ну, я надеюсь, что папа все же оставит выбор за мной. Он у меня современный. К тому же, мы не живем высоко в горах. Но встречаться он все равно ни с кем не разрешает.

— А как же тогда узнать парня? — удивлясь.

— Поэтому и строят семьи со своими. Видятся на всяких семейных вечеринках, на праздниках. Так и узнают друг друга. Но это так принято. Пока что папа просто запрещает ходить на свидания.

— Зато себе в этом не отказывает, — бубню себе под нос.

— Что ты говоришь?

— Говорю, будем надеяться, что такие дикие обычаи чужды твоему папе.

— Ага, — соглашается подруга. — Но я ему сказала, если он заставит меня выйти за какое-то страшилище, я убегу. Даже свадьбу ждать не стану. И вообще. Сначала профессия, а потом уже думать о семье. До того времени рановато, как считаешь?

— Считаю, когда встретишь свою судьбу, тебе будет плевать, на каком этапе это случится, — отзываюсь, а сама почему-то думаю об отце подруги. — Слушай, Мадина…

— М?

Я сглатываю, потому что хочу вернуться к теме, которая заставляет мое сердце биться чаще, а пальцы — подрагивать. Но я должна узнать ответ на свой вопрос.

— Почему ты говоришь, что твоему папе нельзя влюбляться? Это тоже из-за ваших традиций каких-то?

— Можно и так сказать. Он ведь женат на маме, а вторую жену она не допустит, — спокойно отвечает подруга, и внутри меня все обрывается.

Женат?..

Позавчера я хотела уточнить у подруги подробности.

Если Кабир женат на ее маме, то почему они не живут вместе?

Почему он позволяет себе вести себя как будто совершенно свободен?

Почему Мадина живет с отцом, а не с мамой?

Я-то думала, что ее родители в разводе или мама вообще умерла. А, оказалось, она совершенно жива, еще и до сих пор является женой Кабира.

Я не смогла задать все эти вопросы. Во-первых, внутренности так скрутило, что мне было тяжело сделать следующий вдох.

А, во-вторых, Мадина быстро попрощалась, потому что ей звонили по второй линии, и звонок был срочным, по ее словам.

Теперь я сижу в своей комнате, сжав в руках телефон и пялясь в стену.

Женат…

А ведь подруга меня предупреждала, что с ним нельзя связываться. Говорила, что он с легкостью разобьет мне сердце. Возьмет, то что захочет, а потом переступит меня. Оставит позади, как эпизод, не стоящий внимания.

Слез нет.

Очень хочется плакать, но глаза едва увлажняются от того, что я почти не моргаю. Печет, как будто в них насыпали песка.

А я продолжаю пялиться в стену.

Женат…

Я не знаю, как описать мое состояние.

Отупелая ярость. Есть такое понятие? Нет? Значит, будет.

Потому что я одновременно ощущаю какое-то опустошение, за которым где-то там маячит такая злость… Мне самой страшно подумать о том, каких она масштабов. Кажется, стоит только выйти из этого состояния опустошения, и я перестану себя контролировать.

Женат, черт побери!

Женат!

“Мне и так непросто было смириться, что я влюбился в подругу дочери…”

Вранье. Все вранье!

Влюбился?

Разве так влюбляются? Это не влюбленность и не любовь. Это похоть.

Ночь я, понятное дело, практически не сплю.

Заставляю себя закрыть глаза. Буквально силой воли погружаю в небытие, из которого через короткое время выныриваю с шумным вдохом, как будто до этого вовсе не дышала. Снова злюсь. Впадаю в транс, переворачиваюсь и засыпаю. И так всю ночь.

Утром я собираюсь в университет на автомате. Двигаться не хочется. Но я двигаюсь. Более того, крашусь, укладываю волосы и наряжаюсь, как будто у меня сегодня, как минимум, экзамен.

Я хочу хорошо выглядеть, когда он придет на семинары. Их у нас сегодня два. Хочу, чтобы он смотрел на меня, захлебывался слюной, а потом я скажу Кабиру, что ему больше здесь ничего не светит.

Я после оплачу свои несбывшиеся надежды и ложь, в которую он заставил меня поверить. Потом, когда увижу его бесстыжие лживые глаза. Вернусь домой и буду выть в подушку, есть мороженое и смотреть сопливые фильмы. Обычно так делают девочки, да? Главное дождаться, когда пройдет это дурацкое состояние внутреннего онемения.

Последние два семинара — уголовное право.

Меня потряхивает. Я чувствую, как щеки то вспыхивают, то от них резко отливает кровь.

Я смогу. Я выдержу это. Посмотрю в его глаза и взглядом дам понять, что Кабир-чертов-Селимович больше никогда не дотронется до меня. Ни разу. А я… я не посмотрю на него так, как смотрела. Теперь только как на преподавателя. Только как на чужого мужчину. На отца подруги, который…

Женат, черт побери!

Ох, надо просто пережить это.

Втягиваю в себя воздух и замираю, когда слышу звонок на пару.

Сжимаю под партой похолодевшие руки и пялюсь на деревянную поверхность.

— Вик, с тобой все нормально? — спрашивает Илья, с которым мы ездили на заседание. Вернулись только вчера, а ощущение такое, будто это было в прошлой жизни.

— Да, я… Просто не выспалась. Долго… читала.

— Слушай, я уже продумал структуру реферата по этой поездке. Как думаешь, может, нам стоит попросить Кабира Селимовича сделать один на двоих? Мне кажется тупостью то, что мы будем писать два на одну и ту же тему.

— Он специально это сделал, — произношу хрипло.

Мозг еле шевелится. Я пытаюсь оставаться в этой реальности, но в голове то и дело всплывает: “Он женат”.

— В смысле? Зачем? — удивляется Илья.

Надо посмотреть на одногруппника. Невежливо общаться с человеком и пялиться в сторону.

Судорожно втягиваю в себя воздух, на мгновение прикрываю глаза и, подняв голову, смотрю на Илью. Стараюсь выглядеть максимально уверенной и спокойной.

— Мы должны представить две точки зрения на один и тот же процесс, — произношу на удивление твердым взглядом. Кажется, даже мысли немного проясняются. — Если мы сделаем один, то не покажем процесс со всех сторон. А так мы представим свои мысли на этот счет, потом Кабир… — Сглатываю, потому что произносить его имя как будто физически больно. — Селимович… покажет отрывки записи процесса и выскажет свое мнение. Так у остальных студентов будет полная картинка, как будто они сами побывали на этих двух заседаниях.

Я замолкаю и тяжело дышу, как будто пробежала марафон.

— Ну да, — кивает Илья. — Интересный подход.

— Мгм, — только соглашаюсь я, больше не желая ничего говорить. Этот короткий монолог и так высосал из меня если не все соки, то большую часть.

Мало того, что я больше не хочу называть его имени… Пусть будет “Тот-кого-нельзя-называть” или “Препод-без-имени”. Как угодно. Так вот мало того, что я не хочу произносить его имя, я бы вообще предпочла забыть о его существовании. Готова даже перестать общаться с Мадиной. По крайней мере, на время, пока внутренний узел не отпустит, и я перестану ощущать боль всякий раз, когда думаю о нем.

Дверь в аудиторию открывается, и я зажмуриваюсь, втягивая воздух через нос.

Я смогу. Я смогу. Смогу, черт подери!

— Добрый день, — раздается женский голос, и я резко распахиваю глаза, впиваясь взглядом в полноватую молодую женщину с толстой косой на плече. — Меня зовут Мария Алексеевна, и я ваш преподаватель по уголовному праву.

У меня, как и у половины аудитории, отвисает челюсть. Правда, вряд ли у остальных так же колотится сердце, как мое собственное.

— А Кабир Селимович уже не будет преподавать?

Как же я благодарна Карине с первой парты, что задала этот вопрос!

Хотя ответ на него и так уже знаю. Кабир-гребаный-Селимович пришел, возбудил всех — и я не не только о сексуальном аспекте возбуждения, а о нервной системе в общем, — получил, что хотел, и слился. Наверняка его больше ни одна студентка не заинтересовала, поэтому он просто вернулся к своей секретарше и затаился в ожидании следующей жертвы.

— Почему же? — вдруг выдает Мария Алексеевна, и я резко дергаю головой, впиваясь взглядом в миловидное лицо. — Будет. Просто некоторые занятия он вынужден пропускать из-за командировок. Его прошлая поездка была короткой, поэтому вы даже не заметили отсутствия преподавателя. В этот раз его не будет около недели, поэтому будете заниматься со мной.

— Лекции тоже вы вести будете? — спрашивает справа парень, имени которого я не помню.

— Да, и лекции тоже, — улыбается Мария Алексеевна. — Не переживайте, мы подружимся.

Она кладет на стол ноутбук, который держала в руках, и теперь я вижу, что она не полная, а беременная.

Семинар начинается, а я не могу понять, что испытываю по поводу отсутствия отца подруги. С одной стороны, облегченно выдыхаю. У меня будет немного больше времени, чтобы пережить его предательство и вранье, а, значит, при нашей встрече я буду уже собрана и холодна.

А с другой стороны… Мне бы хотелось посмотреть на него сегодня.

Знает ли он, что Мадина открыла мне его “маленький секрет”?

Может, поэтому он сливается? Типа дает мне время пережить бурю, чтобы потом появиться в универе во всем своем долбаном великолепии и сделать вид, что ничего не произошло?

Я прямо слышу в голове его голос с какой-нибудь тупой фразой типа “Не усложняй”. Или, может, он разразится целой речью? Например: “Виктория, я лишь ваш преподаватель. Не придумывайте то, чего нет. Мы хорошо провели время, но на этом все”.

Ох, как же меня разрывает от этих мыслей!

Не знаю, как мне удается досидеть до конца занятий и даже участвовать в активном обсуждении преступлений против свободы, чести и достоинства личности. О, я бы сейчас совершила преступление против чести и достоинства одной личности! Во всеуслышание заявила бы, что Кабир Алиев — поганый лжец, который вводит девушек в заблуждение, а потом просто исчезает, как будто ничего не было.

Хотя, конечно, я бы этого не сделала. Как минимум, потому, что мне стыдно за то, что так тупо повелась на все это.

Проходит не одна, а две недели.

Каждый раз, отправляясь на занятия по уголовке, я схожу с ума. Приходится насильно брать себя в руки, засовывать подальше свои чувства, утихомиривать трепещущее сердце и, задрав подбородок, застывать в ожидании того, кто войдет в эти дери.

И каждый раз я с небольшой долей разочарования вроде как облегченно выдыхала, когда в аудиторию, чуть ковыляя, входила Мария Алексеевна.

За эти две недели мне несколько раз звонила Мадина. Она подтвердила то, что ее отец уехал на конференцию. Там у него появился клиент, который уже находится в середине судебного процесса, и он проигрывает, поэтому в срочном порядке нанял Кабира Селимовича.

Мне хотелось заткнуть подруге рот. Бросить трубку. Заблокировать ее. Ага, опять. Потому что я, блин, не хочу слушать ничего про ее отца!

А когда она сказала, что он возвращается в пятницу вечером, захотелось еще и улететь на другую планету. Спрятаться от него.

Я знала, что в понедельник он будет на лекции. Чувствовала это. По дрожи, которая пробегала по телу всякий раз, когда я вспоминала о том, что у меня будет уголовное право в этот день.

И по тому, как сейчас сжимаю под партой похолодевшие ладони.

Я думала, что уже успокоилась немного. Что взяла себя в руки. Что не буду переживать и волноваться перед нашей встречей.

Кого я обманываю?

Не буду волноваться?

Да меня всю трясет так, что я не могу никак успокоиться.

Илья еще бубнит что-то про долбаный реферат и то, что в пятницу некоторые наши одногруппники идут в паб, и он приглашает меня пойти с ними. Я не помню, киваю или отрицательно качаю головой. Изо всех сил делаю вид, что перечитываю нужный раздел кодекса, а на деле бездумно блуждаю по строкам толстой книги, глядя на то, как расплываются буквы.

Звонок.

Вдох.

Дверь открывается.

Вдох.

Шаги.

Вдох.

Дверь закрывается.

Вдох.

— Добрый день, — растекается по аудитории горячей лавой и затапливает меня по самую макушку.

Он здесь. Я должна просто поднять взгляд и встретиться с его, сделав вид, что больше ничего не чувствую.

Сглотнув, собираю себя в кучу и поднимаю голову.

Руки дрожат. Кожа покрывается мурашками. Сердце долбит о ребра. Но все это происходит под одеждой и внутри меня. Этого никто не видит.

А снаружи… Мне наконец удается взять себя в руки и посмотреть туда, где Кабир Селимович кладет на стол ноутбук и сразу находит меня глазами. Они на мгновение вспыхивают еле заметным огоньком. Вряд ли кто-то, кроме меня, успевает заметить это. А потом преподаватель хмурится и начинает лекцию.

Сегодня я слушаю вполуха. Не отвечаю на его вопросы, как делаю это обычно. Вся аудитория участвует в обсуждениях, кроме меня и пары человек на галерке, которые, как я уже поняла, пришли сюда просто присутствовать.

Наконец звенит звонок.

— Все свободны, — объявляет препод, и я подскакиваю одна из первых.

Просто пройти мимо.

Три ряда парт.

Вдох.

Еще два.

Вдох.

— Виктория Воронова, задержитесь, пожалуйста, — звучит, как приговор, когда я уже у самой двери.

Дыхание застревает в горле, а сердце пропускает удар.

Прижав к груди кодекс, словно щит, я медленно оборачиваюсь.

Как и в прошлые разы, Кабир Селимович спокойно собирает вещи, попутно отвечая на вопросы студентов. Он тянет время. Хочет, чтобы мы остались одни в аудитории.

Черт! Черт! Черт!

Когда мы останемся наедине, мне будет сложнее противостоять ему и держать лицо.

Я тороплюсь к столу.

— Кабир Селимович, простите, но мне нужно еще забежать в деканат перед следующей парой, — произношу нетвердым голосом. — Вы можете сказать, что хотели, чтобы я могла успеть в дека…

— Ждите, Виктория, — отрезает препод, даже не глядя на меня.

Я закипаю. Меня всю аж передергивает от злости.

Чертов… препод!

Вся моя выдержка, которую я тренировала две недели, летит к чертям.

Еще немного — и я взорвусь. По-настоящему.

Надо держать себя в руках. Держать себя в руках.

Это мой препод. От него зависит сессия, от которой завишу я.

Делаю глубокий судорожный вдох и снова пячусь к двери. Оставляю между нами максимальное расстояние, двигаясь к единственному пути отступления.

Последний студент идет на выход, и я с сожалением смотрю на его грубые ботинки. Как только за ним закрывается дверь, я… открываю ее и встаю в проеме. Так мой препод не сможет ничего мне сказать, что выходило бы за рамки отношений преподаватель-студентка.

— Закройте дверь, Виктория, — строгим голосом произносит Кабир Селимович.

У меня внутри все сжимается. Я с удивлением обнаруживаю, что не только от страха, смущения или злости.

Нет…

Там чертово возбуждение!

Как будто препод сейчас продолжит: “Раздевайтесь, Виктория, и вставайте на четвереньки”.

Ох, мамочки!

Меня оказывает горячей волной.

А потом я вспоминаю слова подруги о том, что Кабир женат, и эта волна сменяется на ледяную.

— Зачем? — спрашиваю, а голос выходит каким-то хриплым.

Кабир поднимает голову от стола, и его бровь вопросительно взлетает вверх.

Сексуальный подонок!

Горячий мерзавец!

Чудовище, от которого трясутся колени.

Сама не понимая, что творю, буквально переползаю к соседней, наглухо закрытой двери, не отрывая спины от деревянного полотна.

Распахнув глаза, смотрю на препода. Он, словно дикий зверь, подбирающийся на мягких лапах к своей добыче. Двигается спокойно, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд острый и обжигающий. И он как будто… злится.

Злится, черт подери?! Тут только я имею право злиться!

— Что это за хрень, Виктория? — спрашивает он негромко, но так, что от его тона хочется втянуть голову в плечи.

Он женат…

Вспомнив это, наоборот, распрямляю плечи и задираю голову.

Кабир все ближе.

Вот я уже чувствую аромат его парфюма, от которого дрожат колени. Потому что этот аромат въелся мне в кожу. Проник в кровеносную систему и теперь бурлит вместе с кровью.

— Не понимаю, о чем вы, Кабир Селимович, — произношу. Хочу твердо, но выходит как-то слишком тихо и, наверное, даже жалко.

Еще пара шагов — и отец подруги уже на расстоянии вытянутой руки. Еще немного — и он уже практически нависает надо мной, сверля недовольным взглядом.

— Что. Это. За. Хрень, Виктрия? — цедит он.

— Я не понимаю, — качаю головой. — Какого ответа вы от меня ждете?

— Ты почему такая рассеянная была на лекции?

Ах, так вот что его интересует? Не то, что я выгляжу, как фурия и в то же время как потрепанная собачонка. А то, что я не была активна на лекции.

— Так вышло, — пожимаю плечами. — Не выспалась. Простите, Кабир Селимович, больше не повторится. Но я все записала и запомнла. На следующем занятии…

— Вика, что-то не так, — вдруг смягчается его голос.

И мне кажется, что сердце сейчас остановится.

Хочется запретить ему говорить так со мной! Не применять ко мне ласковый тон! Не смотреть так, будто я уже принадлежу Кабиру, и ему не наплевать на происходящее со мной!

— Все хорошо, Кабир Селимович, — отрезаю максимально сухим тоном, на какой сейчас способна.

Хотя во мне разгорается желание заплакать. Смотрю в его красивое лицо и силой воли подавляю слезы, которые уже подкрадываются, словно предатели.

— Виктория, не советую мне врать, — цедит препод.

Я невольно усмехаюсь. Зло. И с болью.

— То есть, вы врать можете, а я — нет? Несправедливо, вам не кажется?

— О чем ты говоришь? — хмурится он, а я вздыхаю.

— Да какая разница? Простите, но мне нужно идти.

Дергаюсь вправо, но Кабир перехватывает меня, резко выставив руку и отрезав мне пути отступления.

Моя голова повернута вправо, и я чувствую, как Кабир приближается. Его горячее дыхание на моих щеке и шее. Его прожигающий взгляд.

А я смотрю на руку на двери. Широкая ладонь, испещренная венами. Длинные пальцы. Ох, что эти пальцы умеют… от воспоминаний внизу живота сжимается.

— Меня не было всего две недели, — произносит Кабир. — Ты обиделась, что я не звонил? Из-за этого ты вся покрылась колючками?

— Нет, — отвечаю и задерживаю дыхание.

Мне нельзя дышать его ароматом. Нельзя слишком остро ощущать его дыхание на своей коже. А еще нельзя представлять, как свободная рука коснется меня.

Вздрагиваю, когда Кабир легонько сжимает пальцами мой подбородок и заставляет повернуть голову.

— Посмотри на меня, — тихо приказывает он. — Виктория, подними взгляд.

Резко втянув в себя воздух, стреляю убийственным взглядом в отца подруги. Пусть знает, что я его уже ненавижу! Что разлюбить его раз плюнуть. Да мы и вместе-то толком не были.

А, может, я просто нафантазировала себе лишнего? И на самом деле отец подруги не говорил о своей влюбленности? И не требовал, чтобы я ни с кем не флиртовала?

— Что происходит, малыш? — спрашивает абсолютно серьезно.

— Я… — начинаю, но коридоры универа прорезает пронзительный звонок. — Мне пора!

Пытаюсь отвернуться, но Кабир хватает меня за плечо и впечатывает спиной в дверь.

— Ты можешь нормально сказать, что с тобой, черт подери?! — рявкает он.

— Я знаю, что ты женат! — отвечаю так же резко и, оттолкнув его руку, вылетаю из аудитории, врезаясь в толпу студентов.

Остаток дня я не вижу своего препода.

Как же внутри все горит! Как будто внутренности разрываются.

После пар иду на автобусную остановку, чтобы отправиться домой. Но не успеваю дошагать до нее метров десять, как путь мне перерезает знакомая машина. Торможу и смотрю на открывающееся заднее окно.

— Садись, Виктория, — резким тоном приказывает препод.

Я фыркаю и, развернувшись, пытаюсь обойти машину, но Кабир вылетает на улицу и, схватив меня за локоть, тащит к открытой задней дверце.

— Сядь, нам надо поговорить.

— Не о чем! — рявкаю.

— Вика, сядь, пожалуйста, в машину, — мягче говорит он.

Моя грудная клетка ходит ходуном, когда я смотрю в глаза препода, а потом все же забираюсь в салон. Он прав. Поговорить надо. Расставить все точки над “i” и закрыть наконец эту тему.

Водитель отвечает на мое приветствие коротким кивком.

— Леша, в офис, — командует Кабир, занимая место рядом со мной.

— Я не поеду к тебе в офис, — отрезаю.

— Вик, — устало произносит он, — нам надо поговорить, там лучше всего. Потом Алексей отвезет тебя домой.

Надувшись, недовольно фыркаю и, сложив руки на груди, глазею в окно, пока машина несется по городу.

Кабир не говорит ни слова. Если он сейчас просто даже икнет, я взорвусь. Внутри меня такой армагеддон, что я готова послать отца подруги, несмотря на то, что он мой препод, и от него зависит моя стипендия.

Машина заезжает на парковку стильного офисного центра из стекла и металла. Останавливается, и мы синхронно выходим на улицу.

— Я просил не выскакивать, — негромко говорит Кабир. — Дожидайся, пока тебе откроют дверь.

— Нет необходимости строить из себя джентльмена, — рычу негромко.

Кабир кладет руку на мою поясницу и легонько задает направление в сторону здания. Пока идем, я продолжаю внутренне дребезжать. Хочется сбежать. Потому что я уверена, он сейчас начнет врать и рассказывать о том, что влюбился в меня.

Как там обычно говорят обманщики?

“У меня с ней давно ничего нет”.

“Этот брак фиктивный”.

“Она больна, и я не могу бросить ее”.

“Потерпи немного, скоро я разведусь”.

Вздыхаю, потому что сильно разочаруюсь в Кабире, если он произнесет хоть одну из этих фраз. Это будет означать только то, что никаких чувств нет, и я только игрушка.

Любовница…

Фу, какое мерзкое слово! Какой отвратительный статус!

Я себя не на помойке нашла, чтобы меня устраивала такая ситуация.

Мы поднимаемся на пятнадцатый этаж. Пока идем по просторному офису Кабира, сотрудники вежливо здороваются с ним и быстро ретируются. Всем своим видом они демонстрируют, что Алиев требовательный и строгий начальник. Может, даже самодур.

Мы заходим в просторную приемную. Секретарь за стойкой поднимает взгляд от лежащих перед ней документов.

Та самая…

Я уверена, это она.

Та, которая греет его постель. Или грела, если верить Кабиру.

Она скользит равнодушным взглядом по мне, как будто я совершенно незначительна. Зато в Кабира впивается таким, что даже мне становится неловко.

— Добрый день, Кабир Селимович, — чуть ли не поет грудным голосом отполированная до блеска секретарша.

— Марина, я занят. Для всех, — отрезает он. — Через час мне тут нужен начальник отдела кадров. Виктория, заходи.

Он подталкивает меня в открытую дверь кабинета. Сам заходит следом, и я слышу, как закрывается дверь.

Огромный кабинет, сплошь окруженный панорамными окнами, поделен на три секции. Впереди большой стол с большим кожаным креслом. Напротив него стоят два поменьше, тоже из черной кожи. Слева конференц-стол в окружении стульев. Справа — зона отдыха с двумя небольшими кожаными диванами, которые разделяет стильный столик из куска дерева. За зоной отдыха полки во всю стену, на которых стоят дипломы, награды, книги и несколько папок.

Мой взгляд задерживается на диванчиках.

Это тут он свою секретаршу?..

Внутренности сжимаются, а потом я вздрагиваю, когда чувствую, как ко мне подходит Кабир.

— Раздевайся, Виктория.

Я резко разворачиваюсь и впиваюсь в препода взглядом.

— Я не буду трахаться с тобой там, где ты раскладывал свою секретаршу! — рявкаю.

— Помыть бы тебе рот с мылом, — цедит он. — Верхнюю одежду снимай! Разговаривать будем!

— Не надо так со мной разговаривать! — рявкаю я.

— Ты забываешься, Виктория, — раздражается он еще сильнее. — Забываешь, с кем разговариваешь.

— Правда? Тогда скажите, Кабир Селимович, кто сейчас передо мной? Отец подруги? Преподаватель? Именитый адвокат? Или мужчина, который совсем недавно признавался мне в любви и шептал нежности, лежа обнаженным со мной в одной постели? Кто передо мной? И как мне с этим кем-то общаться?

Жду, что Кабир опять взорвется, но он вздыхает. Молча снимает свое пальто и бросает его на спинку дивана. Опускается на него и кивает мне.

— Присядь.

— Спасибо, я постою, — выдаю, сжимая перед собой руки.

— Вика, ты можешь просто сесть и поговорить? Обещаю ответить на все твои вопросы. Честно ответить. Потому что сейчас перед тобой любящий мужчина. Тот, с которым ты лежала в постели.

— Тогда почему этот мужчина позволяет себе разговаривать со мной, как с подчиненной? Приказывать, хватать за руки и пытаться засунуть в машину. Рычать на меня. То, что я младше тебя, не говорит о том, что у меня нет собственного мнения или желаний. Я имею право знать всю правду и требовать нормального отношения. А если тебя не устраивает, что твоя женщина имеет свое мнение, то, боюсь, нам не по пути.

Я уверена в каждом своем слове, поэтому чеканю их, глядя на Кабира, без единой заминки. Только вот последняя моя фраза заставляет холодок пробежать по коже. Что, если Кабир согласится и скажет, что нам действительно не по пути? Но лучше расстаться, чем быть запасным вариантом, который он юзает, пока находится в разлуке с женой.

— Ты права, — внезапно соглашается Кабир. — Прости, малыш. Я так привык быть одиночкой, что уже забыл — каково это — считаться с мнением своей половинки. Присядь, пожалуйста, и мы поговорим.

— Сначала ответь мне на вопрос. Ты действительно женат?

— Я действительно женат, Вика, — говорит Кабир, а у меня внутри все обрывается.

Я резко разворачиваюсь и бегу на выход, но отец подруги перехватывает меня. Обнимает руками, крепко сжимая в тисках и придавливая спиной к своей груди.

— Отпусти! — выкрикиваю, стараясь не сорваться в истерику.

— Выслушай. Просто выслушай.

— Нет! Ты меня обманул! Сделал из меня любовницу!

— Я развожусь! — рявкает он.

— Все женатые так говорят! Развожусь. Она болеет. Я не могу ее сейчас бросить.

— Могу! И бросаю! Остановись, и я все тебе покажу.

Меня разрывает на части.

Когда, черт побери, я успела так погрязнуть в отце подруги, что теперь одна мысль о том, что он на самом деле принадлежит другой женщине, доставляет боль?!

— Вика, просто выслушай и позволь показать тебе. Если после этого ты решишь уйти, я не стану удерживать. Обещаю.

Расслабляюсь и, насколько могу, встряхиваю плечами.

— Отпусти. Останусь, — произношу раздраженно.

Кабир отходит. Возвращается к дивану, по дороге вытащив из внутреннего кармана пальто свой телефон. Садится и ждет, пока я сделаю то же самое. Но перед этим расстегиваю свое дутое пальто. Совсем снять его не решаюсь. Вдруг снова захочу убежать.

Стащив с головы шапку, поправляю волосы и впиваюсь взглядом в отца подруги.

— Я действительно женат. На матери Мадины. Собственно, только поэтому мы до сих пор в браке, что моя дочь слишком важна для меня. А для нее было важно, чтобы родители оставались женаты. Раньше меня мой статус не парил. Вообще. Я просто встречался с женщинами, спал с ними, но не заводил серьезных отношений. Ты все изменила.

— Так обманщики обычно и говорят, — усмехаюсь грустно.

— Сама делай выводы. Ты мудрая девочка. Я рассказываю, как ты и просила. До тебя у меня не было необходимости разводиться. Но потом я понял, что у нас с тобой назревает что-то намного более серьезное, чем у меня было с другими женщинами. Поездка, в которой я был…

— Мадина сказала, что ты был на конференции, потом с клиентом.

— На конференции был. А с клиентом — нет. Так я сказал дочери, чтобы она пока не узнала. Хочу поговорить с ней с глазу на глаз. Пока был на конференции, понял, как сильно соскучился по тебе.

— Так сильно, что даже никакого сообщения не прислал?

Кабир вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Это еще одна проблема. Я не умею во все это, Вика. Никогда ни с кем не переписываюсь и не звоню. Исключение — Мадина и деловые переписки со звонками. У меня даже мысли не возникло позвонить. Зато я постоянно думал о том, как было бы круто, если бы ты была рядом со мной.

— Думал обо мне, но мысли позвонить не возникло, — хмыкаю.

— Я научусь все это делать. Даже сообщения буду слать. Но дай мне время. Потому что сейчас такое просто не приходит мне в голову в моменте, понимаешь? А если ты еще сама начнешь это делать, то я быстрее приучусь. Вик, я много лет был одиночкой. Это не за один день произошло. Я с матерью Мадины всего пять лет прожил. Пять! Она отказалась переезжать со мной в столицу. А в Республике я использовал все свои возможности для роста, поэтому мне надо было ехать в столицу. Ненавижу так сбивчиво рассказывать, — психует Кабир. — Но я пытаюсь вывалить на тебя все до того, как ты убежишь.

— А ты дашь повод для побега?

— Надеюсь, что дам тебе повод остаться. Вот. — Он протягивает телефон экраном ко мне. — Госуслуги. Зарегистрировано и подписано обеими сторонами заявление о разводе. Мать Мадины на него согласилась, потому что у нее на родине своя жизнь. И мужчина есть, который ее любит и хочет жениться на ней. После конференции я летал к ней, и мы в тот же день подписали заявление.

— Мадина в курсе?

— Пока еще нет.

— Она будет в истерике.

— Знаю. В ней до сих пор живет ребенок, который уверен, что родители еще будут вместе. Вика, — вздыхает Кабир, — я не умею строить нормальные отношения. У меня их никогда не было. На матери Мадины я женился, потому что она была подходящей невестой. Ходить на свидания нам было запрещено по нашим традициям. Поэтому после двух встреч в кругу семьи мы просто поженились. Потом, когда я уехал, мы общались только из-за дочери. А когда Мадине исполнилось двенадцать, она сама попросилась жить со мной, и я практически окончательно утратил связь с женой. С другими женщинами, как я сказал, ничего серьезного не было. У меня нет такого банального опыта отношений, который так необходим, чтобы ухаживать за девушкой. Я буду косячить, это неоспоримо. Но не хочу тебя обижать. А чтобы этого достичь, мне надо слышать от тебя, что я делаю не так.

— Ты не звонишь и не пишешь, — отвечаю. — Как будто тебе наплевать, где я и что со мной.

— Это не так.

— Я хочу это не слышать от тебя, а ощущать! Быть уверенной в том, что ты мной интересуешься.

— Когда ты озвучиваешь свои желания, мне проще на них ориентироваться, — говорит Кабир.

— И перестань вести себя как начальник. За закрытыми дверями я твоя девушка, а не студентка или подчиненная.

— Хорошо, — соглашается, и уголок его губ дергается. — Очень темпераментная, взрывная девушка. Мне нравится.

— Потому что ты доводишь! — не сдерживаюсь.

— М-м-м, виктимблейминг, мое любимое, — улыбается Кабир, и мои губы тоже немного растягиваются.

— У нас тут вообще-то серьезный разговор!

— Иди ко мне, — он откидывается на спинку и хлопает себя по колену, а с моего лица тут же слетает улыбка.

Я чертовски сильно хочу оказаться у него на коленях. В сильных руках. Хочу почувствовать его горячие поцелуи.

Я адски соскучилась, но…

— Сначала выбрось этот диван и получи постановление о разводе. А потом я сяду к тебе на колени, — произношу, буквально отрывая от своего сердца кусок плоти. Но так сейчас нужно. Чтобы он осознал, что я не шучу.

Кабир

Я отпустил Викторию.

Хотелось бы сказать, спокойно, но нет. Меня разрывало изнутри, когда я провожал ее назад в машину, чтобы водитель отвез ее домой.

И сейчас хочется бросить все к чертям, сесть в тачку и гнать через полгорода, чтобы прижать ее к себе и зацеловать до потери сознания.

Сам не знаю, как и когда эта малышка забралась мне под кожу, но она уже там. Расположилась с максимальным комфортом и дергает жилы, заставляя делать так, как хочется ей.

Как давно я обращал внимание на желание своих любовниц? Если не считать секса, мне было плевать на то, чего они хотят. Всегда.

По этой причине я не разводился. Не было необходимости ни у меня, ни у жены. А теперь приломило. Причем как-то так получилось, что обоим. Она тоже хочет узаконить отношения со своим мужчиной.

Тоже?

Я что, собрался жениться на Вике?

Отрываю взгляд от монитора ноутбука и зависаю им в пространстве.

Смакую эту безумную мысль о новом браке.

Представляю себе, как буду засыпать, подмяв под себя нежное тело. Как буду просыпаться и смотреть на то, как ее длинны ресницы отбрасывают тени на щеки. Как на выходных мы будем валяться на диване и смотреть фильмы. Или гулять. Или путешествовать.

Сердце заходится от такой перспективы. И волоски на руках почему-то встают дыбом.

А еще представляю себе, как каждый день буду трахать свою малышку, и сводит в паху.

— Кабир Селимович, — раздается по интеркому голос Марины, — к вам начальник отдела кадров.

— Пусть заходит.

В комнату быстрой походкой заходит деятельная, деловая Анастасия. Мой начальник отдела кадров и самый крутой хедхантер в городе.

— Кабир, как хорошо, что ты приехал. У нас кадровые перестановки, и мне нужны твои подписи. — Настя кладет папку на стол, я подтягиваю ее к себе, а начальница отдела кадров занимает кресло напротив.

— Но сначала… Мне нужен новый секретарь.

Настя прищуривается.

— Как скоро?

— Вчера.

— Зависит от требований. Не каждая согласится на… дополнительные обязанности.

— Не надо дополнительных обязанностей. Нормальный секртарь. Адекватный, быстро соображающий. — Ее брови немного подскакивают, но Настя быстро берет себя в руки. — Пол и возраст не важны. Только способность выполнять свои обязанности.

— А Марина?

— А Марина уволена.

— Окажи честь мне лично сообщить ей об этом.

Я машу рукой, а Настя коварно улыбается. Она мою секретаршу ненавидит, потому что Марина часто тупит. Начальница отдела кадров категорически не приемлет непрофессионализма. А Марину я нанимал сам, в обход Насти.

Подписав документы, передаю папку Анастасии.

— Завтра у тебя будет новый секретарь.

— Вот и отлично, — киваю, и Настя выходит со словами:

— Марина, у меня для вас новость…

Следующим утром я знакомлюсь с новым секретарем Татьяной. Женщина средних лет, которая и выглядит, и разговаривает как профессионал. И первым поручением замена всей мебели в кабинете, потому что каждая поверхность в нем отполирована задницей Марины. Если это триггерит Викторию, значит, надо менять.

Когда утренняя суета утихает, и я остаюсь один в кабинете, достаю свой телефон. Разблокирую. Открываю контакты, нажимаю на иконку сообщения под контактом Вики и… зависаю.

Что писать?

Что вообще пишут в сообщениях, если не по делу, а просто так?

“Люблю тебя”

Стираю. Как-то… не то.

“Привет”

Тоже стираю. Тупо.

Для меня все тупо, что не по сути. Может, позвонить? Нет, у нее занятия в университете.

Черт!

Надо было перед увольнением расспросить Марину. Она моложе меня, может, разбирается.

Сам справлюсь.

“Как спала моя девочка?”

Тоже, наверное, тупо, но ничего другого в голову пока не приходит. Отправляю, пока не передумал.

Отложив телефон, погружаюсь в работу. Но не успеваю прочитать и одного листа постановления суда, как гаджет пиликает.

Виктория: “Плохо. Думала о нас”

Кабир: “И что надумала?”

Стираю последнее. Слишком деловое.

Черт бы побрал того, кто придумал сообщения!

Пишу новое.

Кабир: “Я тоже думал. Хочу тебя увидеть”

Виктория: “Поговорить?”

Кабир: “Поцеловать”

Пишу в догонку “И трахнуть”, но стираю без отправки. Вика может не так расценить.

Виктория: “Я тебе уже говорила, что нужно для наших отношений”

Кабир: “Все будет”

Виктория: “Когда будет, тогда поговорим. Должна бежать на лекцию”

Вот и поговорили…

А еще я понял наконец, за что ненавижу сообщения и использую их только для деловой переписки или коротких приказов. Потому что не слышу голоса человека, а потому не могу понять, как он реагирует на мои слова. С Викой и так ступаю, как по минному полю, а с сообщениями все еще сложнее.

Ближе к концу дня получаю наконец документы о разводе. Делаю с десяток ксерокопий и, сев за руль своей машины, еду к Виктории. Я усыплю ее этими документами. Пусть знает, что ради нее я и мебель, и секретаршу меняю, и развожусь. И вообще сделаю что угодно, чтобы она согласилась быть со мной.

Вот это меня повело. Совершенно неожиданно и так резко, что я даже сориентироваться не успел.

По дороге покупаю цветы.

Адрес моей малышки я пробил уже давно. На всякий случай. Понятное дело, я был уверен в том, что случай представится.

Паркуюсь возле старенького, но аккуратного дома.

Забрав цветы и документы, захожу в подъезд с каким-то парнем.

Надо было, наверное, позвонить прежде, чем приезжать. А вдруг она не дома? Но теперь уже что? Я уже на месте. Давлю на кнопку звонка и жду.

Через минуту дверь распахивается, и на пороге показывается Виктория. Я не даю ей даже слова сказать. Свободной рукой обхватываю за талию и впиваюсь в сладкие губки жадным поцелуем. Буквально вталкиваю в квартиру.

Она пытается сопротивляться, но моя рука перемещается с талии на затылок, и Виктории не отвертеться. Врываюсь в ее рот языком, ловя ее собственный. Жадно пожираю ее вкус и сладенький, еле слышный стон.

Отрываюсь от нежных губ.

— Это тебе, — вручаю цветы. Офигевшая Вика на автомате обнимает букет. — И это.

Вскидываю руку с копиями свидетельства о разводе, и они осыпаются вокруг Вики на пол.

— Что это? — спрашивает она.

— Я наконец развелся с женой, — выдаю и, снова схватив за талию, притягиваю Вику к себе для поцелуя. Только впечатываю свои губы в ее, как слышу:

— Развелся? — севшим голосом моей дочери.

Отрываюсь от Вики и смотрю ей за спину, где стоит Мадина. И она в ярости.

Черт, забыл ей рассказать…

С самого порога Кабир набросился на меня так, что у меня не было ни малейшего шанса остановить его. Я пыталась вырваться, чтобы сказать, что его дочь у меня в гостях. Тормознуть, оттолкнуть.

Но его руки, губы и язык буквально обездвижили меня.

Мадина не должна была появиться в прихожей. Она была в моей комнате. Но, видимо, услышала голос отца и вышла.

— Развелся? — слышу за спиной и застываю, будто меня окатили ледяной водой.

Кабир отрывается от моих губ, бросает на меня быстрый взгляд, а потом смотрит мне за спину.

Я вжимаю в свой живот большой букет белых роз и, не дыша, медленно оборачиваюсь.

Мадина присаживается и берет с пола один из брошенных Кабиром листков.

— Развелся, — повторяет моя подруга, но уже без вопросительной интонации. — Как… как ты могла? — Она поднимает на меня взгляд и смотрит так, что внутренности переворачиваются. — Я же просила. Думала, ты другая. Не такая, как эти… распутные девки. Ты ведь девственница. Была, — добавляет, переводя взгляд на Кабира. — А ты такая же шармута, как и они, — снова смотрит на меня.

— Мадина! — рявкает на нее Кабир. — Подбирай слова!

— А как еще назвать ту, которая притворялась моей подругой и в это же время спала с моим отцом?!

Я вижу слезы в ее глазах.

— Давай поговорим наедине, — произносит Кабир сухим тоном.

— Не буду я с тобой разговаривать! — выкрикивает Мадина. — Ты всегда учил меня, что девушка должна быть чистой! Должна быть невинной, выходя замуж! А сам… Зачем ты развелся? Собрался жениться на Вике? То есть, не волнует мужчину чистота девушки, получается.

— Мадина! — снова рявкает отец подруги, да так, что я вздрагиваю. — Я не обязан перед тобой отчитываться за свою личную жизнь! Не забывай, отец здесь я.

Она стреляет в Кабира взглядом и хватает свои сапожки. Тяжело дыша, начинает быстро натягивать.

— Мадина, — начинаю, но она перебивает.

— Не смей! Не смей со мной разговаривать! Больше никогда, слышала?!

— Остановись, — рычит Кабир на свою дочь.

Выпрямившись, Мадина стаскивает с вешалки свое пальто, чуть не отрывая петельку. Бросает в сумочку телефон и застывает, глядя на нас полным ненависти взглядом.

— Я вам верила. Обоим. А теперь… Пропустите!

Я хочу сделать шаг к ней, но Кабир берет меня за плечи и отодвигает в сторону. Мадина, которя, судя по всему, ждала, что ее будут уговаривать, психует еще сильнее и вылетает из квартиры, громко хлопнув дверью.

— Кабир, надо ее остановить, — прошу его. — Она в такой ярости… Как бы чего плохого не вышло.

— Нормально все будет. Мадина слишком любит свою жизнь, чтобы рисковать хоть какой-то из ее составляющих. Остынет, поговорю с ней. А пока… — Он разворачивает меня лицом к себе и чуть присаживается, чтобы наши глаза были на одном уровне. — Я адски соскучился.

— Ты правда развелся?

Он кивает и улыбается.

— А еще сменил секретаршу, заказал в кабинет новую мебель.

— И даже написал мне сообщение, — улыбаюсь я.

— И сообщение, — кивает.

Кабир целует меня. Нежно, но при этом так, что поджимаются пальчики на ногах.

Я хочу погрузиться в этот поцелуй. Раствориться в нем, как делаю обычно. Но ссора с Мадиной не выходит из моей головы.

— Что такое? — спрашивает отец подруги, отстраняясь.

— Я переживаю за Мадину.

— Тогда срочно надо отвлечь тебя. — Он снимает пальто и вешает его на вешалку, сбрасывает туфли и надвигается на меня, прожигая своим темным взглядом. — Ты одна дома?

Во рту мгновенно пересыхает.

Смотрю на хищника, который подкрадывается все ближе и ближе, заставляя поджилки трястись.

— Одна, — выдаю хрипло.

— Значит, можем пошуметь, — отзывается Кабир и бросается ко мне.

Я с визгом разворачиваюсь и бегу в свою комнату. Успеваю только бросить на комод свой букет, как Кабир сносит меня и буквально швыряет на кровать. Вскрикнув, задыхаюсь, когда меня накрывает крупное тело моего препода.

— Адски соскучился, слышала? — повторяет, а я киваю.

— И я соскучилась. Просто нереально соскучилась.

— Моя малышка.

С этими словами он снова целует. На этот раз жадно. Дико. Влажно. Заставляет втягивать в рот его язык и посасывать, а потом двигает им так, будто трахает им мой рот.

Между ног сладко сжимается, а внизу живота появляется тянущая, томительная боль. Она заставляет мышцы сокращаться, а жар — растекаться по всему телу.

Одежда летит в разные стороны.

Я стону от касания горячих губ к коже. Покрываюсь мурашками и содрогаюсь.

Ладони Кабира накрывают обнаженную грудь и сминают ее, сводя меня с ума от возбуждения.

Наконец последний элемент одежды валяется за пределами кровати, а моей промежности касается горячий, твердый ствол.

Взгляд Кабира прожигает. Он заставляет меня снова вспыхнуть от возбуждения.

— Адски, моя маленькая, — хрипит Кабир и врывается в меня на всю длину.

Вскрикиваю, выгибаясь дугой. Он пользуется этим и, сев на пятки, подхватывает меня за талию и рывком усаживает на себя.

— Объездишь меня? — задает вопрос, на который не ждет ответ.

Заставляет меня выгнуть спину, пока я двигаюсь на его стояке. Впивается в мою грудь яростными, жадными поцелуями. Терзает соски, пока я устраиваю на нем бешеные скачки. То и дело сбиваюсь с ритма, потому что ощущений слишком много. Но Кабир тут же перенимает инициативу и, вцепившись пальцами в мои ягодицы, задает новый ритм, сводящий с ума и все быстрее подталкивающий меня к оргазму.

Не сдерживаясь, кричу.

Перед глазами разноцветные круги.

Все тело прошивает разряд тока, и я взлетаю.

Спустя пару яростных толчков Кабир выдергивает из меня свой ствол и, скользнув по нему рукой, заливает мой живот своим удовольствием.

Мы падаем на кровать. Задыхаемся. Улыбаемся. Целуемся.

Кабир нежно скользит губами по моим.

— Выйдешь за меня? — спрашивает, и я давлюсь воздухом.

Кабир

— Выйдешь за меня?

Вот вроде импульсивно выпаливаю эту фразу, но тут же понимаю, насколько правильно и уместно она звучит. Как будто последние годы я бесцельно болтался в ожидании именно этого момента.

Мой первый брак с матерью Мадины мало что значил для меня.

Вообще для себя у меня никогда не было женщины. В смысле для души. Для тела — хоть отбавляй. Но ни одну из них не хотелось спросить, желает ли она разделить со мной жизнь.

Я знаю, что мы с Викторией разные. Возраст, социальное положение, религия. Нас очень многое разделяет. Но объединяет нечто более важное. Что-то на тонком уровне, что невозможно описать словами. Это можно только почувствовать.

Беру руку своей малышки и кладу на свою грудь, в которой бешено колотится сердце.

— Оно бьется только для тебя, — говорю правду. Вика сглатывает, глядя на меня широко распахнутыми глазами. — Теперь только для тебя. Я люблю тебя. Знаю, что не идеален в твоих глазах. Что профакапился. Что предложение не из тех красивых, которых ждут девочки. Но я так чувствую, малыш. Не могу без тебя. Хочу с тобой засыпать и просыпаться.

— А ты будешь заставлять меня бросить работу или учебу?

— Зачем? — хмурюсь.

— Ну… у вас же там принято, чтобы женщина сидела дома и рожала детей.

— Моя женщина будет заниматься тем, что ей нравится. Насколько я помню, это юриспруденция. Вот и будешь ею заниматься. А если захочешь сидеть дома, так тому и быть. Я зарабатываю достаточно, чтобы обеспечить нам…

— Нет, — перебивает меня Виктория, и я перестаю дышать. — Нет, твоя женщина хочет получить образование и работать юристом. Вообще я мечтала стать судьей.

— Ты сейчас уводишь разговор от самой важной темы, — напоминаю ей.

— А, так ты ждешь, что я отвечу прямо сейчас? — спршивает, а я киваю. — А потом ты сможешь сказать, что был в состоянии аффекта под действием убийственной дозы окситоцина в твоем организме после секса. Окситоцин, как известно, — это гормон любви и привязанности, вызывающий чувство близости и спокойствия. Таким образом, ты можешь потом сказать, что не контролировал свой язык, а потому предложение можно считать недействительным.

Рассмеявшись, заваливаю Викторию на спину и наваливаюсь сверху, придавливая своим телом. Покачиваюсь, и мы чуть не слетаем с кровати с другой стороны.

— Маловато места, — говорю хихикающей Вике. — Рано ли поздно свалимся. А у меня огромная кровать, и нам там будет максимально комфортно. Соглашайся.

— До свадьбы ни-ни, — заявляет она строго и прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.

— Это значит, что ответ “да”?

— Это значит, что я подумаю.

— Ах ты ж…

Все, что я хотел сказать, тонет в нашем жадном поцелуе. Я снова вклиниваюсь между молочных бедер и беру Вику уже нежнее. В самом начале. Потом снова разгоняюсь, и мы трахаемся, пока моя малышка срывает голос от удовольствия.

— Что теперь будет с Мадиной? — спрашивает Вика, когда мы приводим себя в порядок.

— А что с ней будет? Вик, она взрослая девочка. Если какие-то ее иллюзии разбились, ей придется встретиться с этим лицом к лицу. И принять, — добавляю.

— Это так не работает, — качаю головой. — Вам с дочерью надо будет поговорить.

— Я не стану опираться на ее мнение.

— Можешь не опираться. Но хотя бы объяснить, как это работает.

Поправляю рукава рубашки и подхожу к Вике. Беру ее за подбородок и поднимаю, заставляя посмотреть мне в глаза.

— Вика, ты смотришь со своей колокольни. А я — со своей. Так вот мою дочь не должно волновать, с кем я вступаю в отношения. Она совершеннолетняя и не имеет влияния на мои решения. Если бы ей было двенадцать, и я решил привести в дом ее потенциальную мачеху, тогда ее мнение имело бы вес. А в нашей ситуации я уже волен поступать как посчитаю нужным.

— Но ты запрещаешь ей встречаться с парнями. То есть, в ее личную жизнь ты вмешиваешься.

— Потому что я отец и имею право. И буду иметь, пока не отдам ее замуж.

— Как-то несправелдиво.

— А мир вообще несправедлив, — пожимаю плечом и целую Викторию в кончик носа.

Отступаю, чтобы закончить одеваться.

— Давай заключим сделку, — вдруг выдает моя затраханная, счастливая, но опять деловая девочка.

— Интересно, — улыбаюсь. — Каковы условия?

— Ты поговоришь с Мадиной. Нормально поговоришь, — добавляет Вика. — А я обещаю обдумать твое предложение замужества.

— То есть, тебе надо на это время? — спрашиваю только чтобы подколоть Викторию. — Ты не уверена в своих чувствах ко мне и не знаешь, хотела бы выйти за меня? Правильно я понимаю?

— Что ты все перекручиваешь? — восклицает она и даже взмахивает руками.

А я подхватываю ее за талию и вжимаю в свое тело, сминая сладкие губки своими.

— Поговорю, — обещаю. — Обзательно поговорю. Но не потому, что ты ставишь условия. А потому, что Мадина должна наконец повзрослеть. Так что этот разговор при любых раскладах состоялся бы.

Вика понимает, что попалась на крючок и, качнув головой, улыбается.

Спустя полчаса я выхожу из ее квартиры и набираю дочь. Мадина прекрасно знает, что не отвечать на мой звонок она может только в случае крайних обстоятельств. И наша с ней размолвка таковым не является, так что дочь берет трубку на третьем звонке.

— Да, пап, — недовольно выдает она.

— Ты где?

— Дома.

— Я сейчас приеду, поговорим.

— Будешь рассказывать мне о том, что на этот раз все иначе? Что она не такая же подстилка, как все остальные? А Риту ты забыл? Подруга у меня такая была, помнишь? Я перестала с ней общаться только потому, что ты с ней переспал, она влюбилась и донимала вопросами о тебе даже тогда, когда увидела в каком-то ресторане с другой. Вика мне дорога! — восклицает дочь.

— Как и мне. Поэтому я сделал ей предложение. Жди, я еду.

После этих слов кладу трубку.

Пусть переваривает.

Меня аж потряхивает, так сильно я волнуюсь.

Час назад мне позвонила Мадина и попросила о встрече. Пригласила к себе домой, чтобы пообщаться без свидетелей. В дом ее отца. В дом мужчины, который сделал мне предложение.

Конечно, я хотела сказать “да”. Даже не задумываясь. Но поняла, что тот самый пресловутый окситоцин, который был в огромной дозе впрыснут в кровь после секса — не самый лучший советчик.

Так что я взяла тайм-аут на два дня, чтобы прислушаться к своим чувствам и понять, чего я на самом деле хочу.

Хочу закончить учебу и работать по специальности.

Хочу путешествовать.

Хочу самореализации.

Замуж хочу. Детей — тоже.

И каждый раз, когда думаю обо всем этом, рядом с собой вижу… отца подруги. Как неотъемлемую часть моей жизни.

После той нашей встречи прошло две недели. Мы общаемся по телефону, обмениваемся сообщениями, встречаемся и ходим на свидания. И вообще Кабир стал гораздо внимательнее ко мне. Ведет себя уже не как неандерталец, который считает, что я должна принадлежать ему просто потому что так.

Теперь он ухаживает за мной. Дарит цветы, слушает, что говорю, подает руку, когда выхожу из автомобиля. В общем, чувствую себя, словно принцесса в сказке.

А на лекциях…

На лекциях я схожу с ума и влюбляюсь заново. В строгого, требовательного препода, который стреляет в аудиторию своим острым взглядом и заставляет четко отвечать на поставленные вопросы.

Такси останавливается напротив знакомых ворот. Как только я выбираюсь, машина отъезжает, а я подхожу к калитке.

Сглатываю, вспоминая нашу с Кабиром первую встречу.

Помню, как от него пахло. До сих пор в носу этот аромат, который уже стал родным.

Помню, как он оценивающе осматривал меня, когда мы столкнулись в калитке. Как прожигал своим темным взглядом, полным обещаний.

А еще помню, как он поймал меня во время занятия йогой и…

Ох…

Меня окатывает кипятком, когда память услужливо подбрасывает мне горячие картинки, от которых сжимается внизу живота.

Нажимаю на кнопку звонка.

— Заходи, — через минуту отвечает Мадина, и замок на калитке щелкает.

Я пересекаю двор и направляюсь сразу ко входу в дом. Испытываю легкое огорчение от того, что во дворе нет машины Кабира. Наверное, я надеялась увидеть его сегодня. Но раз нет, то что ж…

Мадина выскакивает на порог, когда я подхожу ближе. Не знаю, как приветствовать ее. Кабир сказал, что они поговорили, но не сообщил, чем этот разговор закончился. Приняла ли его дочь наши отношения, мне неизвестно.

— Привет. Заходи скорее, — говорит подруга, — холодно.

Она заскакивает в дом, я — следом.

В огромном доме тишина. Окно, вид из которого поразил меня в прошлый раз, сегодня закрыто плотными шторами, хотя на улице еще светло.

Я снимаю куртку с ботинками и топаю за подругой в гостиную. Мадина тут же усаживается на диван и хлопает по сидушке, призывая меня занять место рядом.

Опускаюсь на мягкий диван и смотрю на подругу в ожидании, что она мне скажет. Внутри все сжимается в предвкушении скандала, но подруга не выглядит слишком уж разъяренной. Хотя и счастливой ее не назвать.

— Я очень злилась на тебя, — наконец заговаривает она. Говорит в прошедшем времени, это хороший знак. — Просто в ярости была. У меня же была только одна просьба. Не спать с моим отцом. Неужели это так сложно, блин? — заводится она.

Я молчу. Что ей объяснять? Говорить о своих чувствах к Кабиру? Бессмысленно, потому что на момент первого секса ни о каких чувствах речи не было. Я о том, что произошло в этой самой гостиной.

— Мадина…

— Подожди! — она выставляет вперед ладонь, останавливая меня. — Хорошо, что все заканчивается так. А если бы ты влюбилась, а он бросил тебя? Пришла бы ко мне заливать слезами мою одежду? Пойми, Вик, я не потому просила не спать с ним, что ревную, а потому, что он был женат. Кто ж знал, что ради тебя он разведется с мамой.

— Ради меня?

— Ну а ради кого? — Она таращит на меня глаза. — Ни ради одной из своих… женщин не разводился, а тут вдруг решил. И мама счастлива. Она собралась замуж за своего мужчину.

— Так ты не злишься?

— Злюсь, конечно! — восклицает подруга. — Но мы с папой поговорили, и я поняла, что это личное дело моих родителей, в которое я не имею права соваться.

— Я рада, то вы уладили все ваши разногласия.

— Ты скрывала от меня роман с моим отцом, — напоминает подруга.

— Прости, но я знала, что ты не одобришь.

— Не одобрю? Да я думала, разорву вас обоих у тебя дома!

— Считаешь, тебе было бы легче, если бы я рассказала?

— По крайней мере, я не испытала бы такой шок. Но ладно, все уже позади. Если что, знай, я на твоей стороне. И если вы поругаетесь и расстанетесь, я буду поддерживать тебя.

— А если я буду неправа, и это станет причиной ссоры?

— Мужчинам положено принимать капризы своих женщин. Так что я все равно буду на твоей стороне.

— Спасибо, — улыбаюсь, и мы с подругой обнимаемся.

— Так, прелюдия затянулась, — деловито произносит Мадина и вскакивает с дивана. — Пойдем со мной, покажу тебе кое-что.

— Какая прелюдия? — смеюсь. — О чем ты?

— Кстати, забыла сказать, — она тормозит на полпути до балконной двери и оборачивается. — Я скучала по тебе. Эти две недели. И да, если решишь выйти за моего папу, не давай ему спуску. Он любитель покомандовать, но что-то подсказывает мне, в руках умелой женщины он будет как пластилин.

— Умелой? — фыркаю я.

— Ну да. Той, которая его приструнит.

— Мы точно об одном и том же мужчине говорим? — усмехаюсь и следую за подругой.

Возле балконной двери стоят мужские ботинки из рыжей кожи и женские угги.

— Прыгай в папины, — показывает на них Мадина. — Ой, куртки! Стой на месте!

Подруга срывается с места и, пока я ныряю в огромные ботинки Кабира, уже приносит нам куртки. Набрасываю свою и жду, пока подруга обуется.

— Куда мы идем?

— Сейчас все увидишь. Закрой глаза.

— Увижу с закрытыми глазами? — смеюсь.

— Закрывай давай, — нетерпеливо говорит Мадина, и я смыкаю веки. Слышу, как она отодвигает штору, потом — дверь. Меня обдает холодным воздухом с улицы. Я слышу музыку. — Открывай.

Как только мои глаза распахиваются, они становятся, как блюдца.

На террасе в стильном пальто стоит Кабир. У него в руках огромный букет красных роз. Играет чувственная музыка. Горят свечи. Сама терраса огорожена прозрачной, практически невидимой пленкой. Справа газовая горелка, которая нагревает пространство. Рядом с ней стоит столик, накрытый к ужину.

— Что… происходит? — спрашиваю севшим голосом.

— Я сказала папе, что девочкам важно красивое предложение, — шепчет Мадина и подталкивает меня выйти на улицу. — Иди уже. Он давно ждет.

Выхожу на террасу и, сглотнув, останавливаюсь перед Кабиром.

— Малыш, — негромко говорит он, — ты же помнишь, я не привык к отношениям. Но меняюсь ради тебя. Ты меня меняешь. Одним своим присутствием. Я еще никогда не любил. Ты первая, кто пробудил во мне это чувство. И я хочу остаток жизни провести с тобой. Хочу с тобой настоящую семью, детей, совместные отпуски. Видеть тебя, когда просыпаюсь, и обнимать, когда засыпаю. Смотреть с тобой фильмы, гулять, ходить на свидания, в театр и кино… Делать все, Вик. Вообще все. Я люблю тебя. Выходи за меня.

Кабир отдает мне цветы, которые у меня сразу забирает Мадина, а потом он подходит ближе и поднимает крышечку красной бархатной коробочки. На черном ложементе я вижу красивое колечко с камешком. Но не оно заставляет меня принять решение, а мужчина, который часто бесил меня, а сейчас составляет большую часть моей жизни.

— Конечно, я согласна, — произношу хрипло.

Кабир достает кольцо и надевает его мне на безымянный палец. Оно идеально по размеру. Садится как влитое.

Только не это главное, а любовь и восхищение, которые я читаю в глазах своего мужчины. И меня переполняют те же чувства.

Кабир делает еще шаг, вставая вплотную ко мне. Заключает мои щеки в ладони.

— Ты делаешь меня невероятно счастливым, — произносит он и нежно целует.

Я обнимаю своего препода и отца подруги за талию и отвечаю на поцелуй, скрепляя нашу договоренность.

— Люблю тебя, — шепчет Кабир, прерывая поцелуй. — Мадина, хватит снимать, — бурчит, а я хихикаю.

— Это для потомков.

— Все, потомок, завязывай. Неси ужин.

— Ты вообще-то должен был встать на одно колено.

— А ты вообще-то стала слишком разговорчива.

— Пользуюсь тем, что ты размяк, — парирует моя подруга.

Хихикнув, Мадина скрывается в доме, а Кабир помогает мне занять место за столом. Сам же присаживается на корточки рядом и, глядя мне в глаза, поднимает мою руку и целует пальцы.

— Я еще никогда не был так счастлив. Может, разве только когда Мадина родилась.

— Это мощное сравнение. Теперь я могу оценить уровень твоего счастья.

— Нет, — качает головой мой жених. — Позже сможешь, когда родишь нашего ребенка.

— Надеюсь, это произойдет не слишком скоро. У меня еще куча планов до этого момента.

— Все будет так, как мы вместе решим.

Наша свадьба поражает размахом.

Начнем с того, что празднуем мы на Кавказе. Кабир решил, что проще перенести торжество туда, чем везти всех родственников в столицу.

Мы дождались июня и сразу после моей сессии полетели на родину моего будущего мужа.

Я жутко волновалась, как меня примут его родственники. Мадина рассказывала, что его семья очень чтит традиции, и они считают, что мужчины должны жениться только на своих. Но она не упомянула, что у Кабира в семье очень большой авторитет, и с ним никто не рискует спорить. Несмотря на то, что главой семьи считается его дедушка, все равно остальные члены уважают выбор моего мужчины.

Нас и поселить должны были в разных комнатах. Но это же Кабир. Он молча перенес мои вещи в свою спальню и поставил семью перед фактом, что спать я буду с ним. Конечно, никакого секса не было. Как Кабир сказал, из уважения ко мне и семье. По его словам, я крикунья, которая не умеет сдерживаться. Хотя до того момента, пока Мадина не переехала в собственную квартиру и жила с нами в доме, я вела себя максимально тихо.

Свадьба проходит в огромном доме отца моего жениха. В доме, в котором Кабир вырос. Со всеми местными традициями, в которых я запутываюсь, как муха в паутине. Мадина только хихикает и советует не сопротивляться. Мол, тетушки все сделают как надо.

Наш брак регистрируют, нас поздравляют. Перед глазами мелькает вереница лиц родственников моего мужа. Я улыбаюсь, принимаю поздравления.

А потом наступает время первого танца молодых.

Кабир прижимает меня к себе, и мы начинаем покачиваться под музыку.

— Я украду тебя, — говорит мой муж негромко.

— В каком смысле? — хмурюсь.

— Через три часа у нас самолет на Мальдивы. Никто об этом не знает, кроме Мадины.

— Она мне ничего не говорила.

— Напоминаю, она моя дочь. И в первую очередь, послушается меня. Так что часа через полтора я украду тебя с нашего праздника и повезу на острова.

— А родственники? Твои и мои?

— Мы им уже не будем нужны, чтобы догулять праздник. А о том, чтобы твои благополучно добрались домой через неделю, позаботятся мои отец и брат.

— Как через неделю? Я думала, они приехали на три дня.

— Изначально да. Но вряд ли их кто-то отпустит раньше, чем через неделю. У моего брата с твоим папой, кажется, много общих тем.

Бросаю взгляд на папу, который активно спорит с братом Кабира. Они что-то доказывают друг другу. В какой-то момент даже кажется, что вот-вот подерутся. Но потом они хватают свои бокалы с вином, поднимают и, чокнувшись, пьют на брудершафт.

Я смеюсь и качаю головой, а Кабир, глядя на меня, улыбается.

— Ты счастлива? — спрашивает ласково.

— Мне кажется, сейчас разорвет грудную клетку, так она раздувается от счастья, — признаюсь я.

— Если вдруг будешь терять это ощущение на протяжении жизни, скажи мне, я все исправлю. Мне нравится видеть, как светятся твои глаза. Особенным блеском. И твоя улыбка… Она становится еще красивее.

Кабир нежно касается моих губ своими, а спустя полтора часа мы со смехом сбегаем с собственной свадьбы, чтобы полететь в рай у океана и наслаждаться только друг другом.

Спустя шесть лет…

— Аслан! Лев мой, не бегай так быстро, сестра не успевает! — кричит Мадина, несясь по газону.

— Мадина, тормози, тебе нельзя столько бегать! — грозно рычит на подругу ее муж Хамид.

Как и обещал, Кабир нашел своей дочери мужа. Ну как нашел? Это он так думает.

Мадина познакомилась с Хамидом в ночном клубе, в который пошла втайне от своего отца. В следующий раз они встретились на ежегодном приеме в честь награждения самых выдающихся бизнесменов года. Хамид получал награду в сфере IT. Там же с ним познакомился Кабир. А спустя пару недель Хамид попросил руки Мадины.

Давая согласие на брак дочери, Кабир думал, что Мадина следует всем традициям, как и ее жених. Но он не знал, что его дочь уже месяц как встречалась с Хамидом. Правда, переспать с ним она так и не решилась.

Теперь Мадина беременна своим первенцем, а по газону на нашем заднем дворе гоняется за нашим с Кабиром.

— Дочь, прекрати носиться, — грозно рычит на нее Кабир, появляясь из дома с моим лимонадом.

В эту беременность меня постоянно тошнит, так что Лиля постоянно готовит лимонад с мятой, который немного снимает это ощущение.

Налив напиток в стакан, Кабир передает его мне и садится на соседний шезлонг. Он сразу кладет руку на мой подросший живот и рассеянно гладит его, как делает всегда, когда я рядом и нет посторонних людей.

— Мадина, — снова зовет ее Хамид, и она останавливается с тяжелым вздохом.

— Ну что вы пристали? Мадина то, Мадина се. Мне рожать аж через неде… Ой.

Ее взгляд становится испуганным, и она как будто замирает, глядя на нас по очереди.

— Что “ой”? — Хамид вскакивает с шезлонга и торопится к жене.

Аслан, почувствовав, что что-то происходит, сразу несется к своему отцу и попадает в объятия Кабира.

— Кажется… — произносит Мадина, глядя на подоспевшего Хамида. — Кажется, воды отошли.

Начинается суета. Хамид подхватывает жену на руки и несет ее в дом, чтобы усадить в машину и отвезти Мадину в роддом. А спустя восемь часов мы получаем известие о рождении малыша Ильяса.

Наша с Кабиром дочь, Сабина, появляется на свет спустя пять месяцев.

Вторые роды были намного проще первых, но Кабир все равно не отходил от меня ни на шаг.

Как и в первый раз, сорок дней после выписки Кабир никого не впускает в дом. Потом у нас месяц живет моя мама, которая помогает с детьми. А после Кабир устраивает большой ужин, на котором собирается вся семья, чтобы посмотреть на нашу малышку. Он делает так для того, чтобы не было паломничества в наш дом. Один раз все посмотрели и успокоились, познакомившись с Сабиной. Разве только еще родители Кабира остаются унас неделю погостить.

Когда суета стихает, и мы наконец остаемся в доме одни, вечером Кабир заходит в спальню.

Я лежу на нашей большой кровати рядом с Асланом и читаю ему сказку. Сабина уже давно сопит в своей кроватке.

— Он уже спит, — шепчет Кабир, и я опускаю книгу.

Сын и правда уснул, раскинув руки во сне. Точно в такой же позе, в какой спит его отец.

Забрав малыша, Кабир целует его пухлую щечку и уносит в детскую. Вернувшись, включает радионяню и забирается ко мне под одеяло. Я тут же прижимаюсь к боку мужа. Он удовлетворенно вздыхает.

— Когда увидел тебя впервые в этом доме, возбудился за секунду, — говорит он. Я поднимаю голову и с улыбкой смотрю на мужа. — Как будто мой стояк раньше меня понял, что ты моя женщина, и надо забирать тебя себе. Но я думал, трахну и забуду.

— Только я оказалась девственницей, — хихикаю.

— Оказалась, — вздыхает Кабир. — К счастью.

— Это повлияло на то, что ты сделал предложение? Что я принадлежала всегда только тебе?

— Нет, Вик, не это. Ты и так принадлежала всегда только мне. Я просто наконец нашел то, что всю жизнь искал. Уникальную женщину, созданную только для меня.

Он нежно целует меня, скользя пальцами по боку, прикрытому тонкой ночной сорочкой.

Таков он — отец моей подруги и мой кавказский препод.

Суровый, иногда нетерпимый, слегка раздражительный. Но любящий. Кабир умеет любить по-настоящему. И я заметила, что таковы все мужчины его семьи. Если уж они выбрали свою женщину, будут верны ей до последнего дня. Как был дедушка мужа, ушедший практически сразу после рождения Аслана. Он на протяжении семидесяти лет любил только одну женщину — свою жену.

И я уверена в том, что мой муж будет верен мне. Потому что для него верность не пустой звук. Ее он ценит превыше всего. Ее и любовь, которую мы разделяем.