«В каждом конце скрывается новое начало»

Пахло хвоей, снегом и смертью. Только одну из этих вещей я поняла слишком поздно.

За окном проплывали ели, те самые, что росли здесь задолго до моего рождения. Их кроны, тяжёлые от снега, уходили в зимнее небо, синее-синее, как лёд, и такое же чистое, что казалось: прикоснись к нему пальцем и услышишь звон. Ветки гнулись под тяжестью сырого снега, а дорога стелилась перед нами белой гладью. Девственная чистота оставалась нетронутой, пока шины не врезались в неё, оставляя глубокие, влажно блестящие борозды.

Приоткрыла окно — совсем чуть-чуть, чтобы впустить морозный воздух. Он ворвался в салон, обжигая нос и щёки. Вдохнула глубоко, до боли в лёгких. Лес дышал мной, а я дышала лесом.

Я выросла в деревушке, затерянной между горами, в паре километров отсюда. Единственная дорога вела туда через узкий тоннель, пробитый в скале. Кто и зачем построил поселение в такой глуши, понятия не имела. Может, беглец, уставший от долгов, может, безумец, искавший тишины. Папа часто ворчал за утренним кофе, что «экономика оставляет желать лучшего», так что версия с банкирами звучала убедительно.

Но я любила это место. Наш дом из вековых сосен, запах смолы и маминой выпечки. Свобода, родители и близнецы это всё, что мне было нужно.

Иногда мы выбирались к тёте Виктории в город, в её огромный холодный дом, но никогда не оставались там надолго. Всегда торопились обратно, будто только лес держал нас в безопасности, и любое промедление разрушало бы эти хрупкие чары.

Но сегодня что-то было не так. Вместо привычного покоя в груди поселилась странная тяжесть. Казалось, что кто-то невидимый сжал в кулаке моё сердце и не хотел выпускать. Я оторвалась от окна и посмотрела на отца. Его пальцы побелели на руле, а глаза не отрывались от дороги. Проследила за папиным взглядом. В зеркале заднего вида отражалась лишь пустая трасса. Но он продолжал смотреть вперёд, словно различал там то, чего не видели мы.

— Джули, закрой окно! Близнецов продует! — ворвался в мои мысли мамин голос.

Я машинально дёрнула ручку, и стекло поползло вверх, отрезая поток лесной прохлады. В салоне неожиданно стало невыносимо душно и тесно.

Из-за спины донеслось шипение и возня. Бен с Мирой снова вцепились друг в друга. На этот раз из-за пачки мармеладок. Они делили её с переменным успехом.

— Хватит! — рявкнул отец. Так он не говорил никогда.

Близнецы мгновенно затихли. Мира уставилась на папин затылок. Глаза широко раскрыты. Бен разжал руку. Розовые. Жёлтые. Зелёные. Мармеладные мишки упали на сиденье.

Я нутром почувствовала: что-то не так. Казалось, будто весь воздух в салоне резко налился свинцом, заставляя тревогу растекаться по венам. Горло сжалось. А в ушах появился противный звон, заглушающий даже собственное дыхание.

— А куда мы едем? — спросила я. В повисшей тишине мои слова прозвучали особенно громко.

Отец не ответил. Раньше он так не поступал. Никогда. Он мог злиться, валиться с ног от усталости, но никогда до этого не игнорировал меня.

— Пап, расскажи сказку! — неожиданно выпалила Мира своим привычным капризным тоном.

Молчание длилось пару минут. Затем, тяжело выдохнув, отец произнёс:

— Сказку так сказку. Не все люди в этом мире одинаковы. Есть хитрые, как лисицы. Лживые, как крысы. А самые сильные, как медведи. Сила, выносливость, преданность семье...

Удар.

Нас закрутило. Меня швырнуло вперёд, потом в сторону. Стёкла посыпались дождём осколков, металл завыл на разных тональностях. Высокий тонкий крик Миры резанул по ушам. Машина остановилась. Я не понимала, как это произошло, — одно мгновение нас швыряло из стороны в сторону, и вдруг всё замерло. Двигатель чихнул и заглох. Салон наполнился запахом горелой резины и бензина.

А после наступила тишина. Не настоящая. Какая-то ватная.

Сердце колотилось о рёбра, в висках гудело. Сквозь этот шум доносились надрывные всхлипы сестры. Но моё внимание приковала рука. Там, где секунду назад было онемение, теперь полыхала боль.

Я опустила глаза. Из предплечья, чуть ниже кости, торчал маленький, прозрачный осколок, похожий на ледяной кристалл. Вокруг него расплывался алый ободок. Кровь уже собиралась в тяжёлую каплю и дрожала на его кончике стекла.

Он тяжело дышал, не сводя глаз с дороги.

— Нам не убежать... Я должен... — выдавил он.

— Нет! — раздался мамин крик, отчаянной мольбой, в попытке остановить его.

Отец рванул дверь. Металл противно скрипнул, и в салон ворвалась колючая стужа. В разбитом зеркале заднего вида мелькнула лишь его удаляющаяся спина. Всё происходило настолько быстро, что я просто выключилась из этого мира.

— Джули!

Мама резко повернулась ко мне. Всё её лицо было в мелких кровоточащих царапинах, но глаза горели несгибаемой волей.

— Я за папой. Ты должна спасти малышей. Тётя скоро будет, мы их задержим. Только продержитесь! — блестящие слезинки задрожали на её ресницах.

— Я боюсь, не уходи! — захныкала Мира.

Мама провела ладонью по её щеке.

— Я люблю вас. Лягте на пол. Закройте глаза и уши. И что бы ни случилось, не позволяй близнецам ничего увидеть, — сказала она напоследок.

А затем выпрыгнула наружу. Дверь осталась открытой, и ветер доносил обрывки звуков.

Потянула близнецов вниз, накрывая собой. Мира зажимала уши ладошками и всхлипывала. Бен молчал. В его глазах плескался животный ужас, зрачки, словно две чёрные дыры, казалось, поглотили весь свет. Прижала его к себе, закрыла веки и замерла. Темнота.

Остались только звуки. И от этого было ещё страшнее.

Сначала голоса: отцовский, резкий, командный; мамин, испуганный, но твёрдый. Потом рычание, низкое, горловое, от которого кровь стыла в жилах. Я не знала, какие звери так рычат, и не хотела знать. Раздался треск разбитого стекла, уже другого, не нашего. Когти заскребли по боку машины, будто кто-то огромный пытался пробраться внутрь.

Затем грянули выстрелы, много выстрелов, оглушительная какофония. Леденящий рев разнёсся совсем рядом, и что-то огромное рухнуло на землю, я почувствовала, как она дрогнула под нами.

А потом... хруст. Мокрый, долгий. Так ломают ветки, но ветки не кричат. А мама кричала. Всего секунду. Потом замолкла.

Никогда не знала, что такое сломанная кость, но этот звук врезался в сознание, словно раскалённое клеймо. Я лежала не дыша, вцепившись в близнецов, когда сквозь грохот и рёв снаружи начало пробиваться что-то новое. Сначала просто тепло. Оно разливалось по груди медленно, настойчиво, просачиваясь сквозь ткань, будто кто-то приложил к коже грелку.

Дрожащей рукой ощупала грудь и наткнулась на амулет. Сколько себя помню, он всегда висел на моей шее. Простая безделушка. Раньше никогда не придавала ей значения. Но сейчас камень обжигал, он нагрелся не от тела, сам по себе. Его ровная, мерная пульсация вторила в унисон сердцу, словно был живым.

— Джули... — полный испуга, голосок Миры вырвал меня из оцепенения.

— Тихо, — прошептала я, молясь лишь об одном: чтобы нас не услышали.

Где-то на горизонте зародился рокот. Сначала едва различимый, потом всё ближе, пока не превратился в оглушительный рёв моторов. Выстрелы, команды, лязг дверей — всё слилось в один сплошной, бесконечный шум.

И снова тишина. Настоящая, оглушающая. Без выстрелов, без рычания, без криков.

Я лежала на полу, прижимая к себе близнецов. Руки затекли, дыхание перехватило. Мира тихонько плакала, Бен молчал.

По снегу захрустели быстрые, тяжёлые шаги. Кто-то бежал к машине. Дверца с моей стороны дёрнулась, но не открылась: заело. Ругань — и я узнала тётин голос. Она рванула ручку снова, с силой, почти срывая с петель. Металл взвизгнул, и дверь поддалась.

Холодный воздух ударил в лицо вместе с запахом крови и гари.

— Джули! — паническим сорванным голосом вскрикнула она. — Джули, родная!

Тётя опустилась на колени рядом с дверным проёмом, заглянула внутрь, увидела нас и выдохнула. Словно целую вечность не позволяла себе этого сделать.

— Слава богу, — вырвался у неё всхлип. — Вы живы!

Казалось, прошла вечность, но на самом деле не больше пары минут с тех пор, как стихло. Но эти кошмарные звуки ещё звучали в моей голове.

Виктория протянула руки, пытаясь коснуться нас.

— Джули, всё закончилось. Отпусти их. Они в безопасности.

Только сейчас я осознала: я не помню, как закрыла глаза. Не помню, как зажала уши Бену. Только вкус железа и горечи, подступивший к горлу одновременно. Несколько секунд я давилась этим мерзким коктейлем, боясь вдохнуть, боясь шевельнуться, чтобы не вырвать на Миру. Пальцы онемели, мёртвой хваткой вцепившись в одежду близнецов. С трудом разжала их, но все мышцы в теле отказывались подчиняться.

Виктория, всхлипывая, помогла мне выбраться из машины. Как только ступни коснулись земли, ноги подкосились. Я увидела то, что невозможно было забыть. Кольцо из заботливых рук обвилось вокруг меня, удерживая на месте. Пытаясь скрыть всё, что было позади.

— Не смотри, — прошептала Виктория. — Пожалуйста, не надо.

Но я смотрела.

Вокруг валялись тела. Чужие люди, я никогда их не видела. У всех были сломаны конечности, перегрызены глотки. Повсюду виднелись следы огромных когтей: на одежде, на снегу, на деревьях. Кровь алела пятнами на ослепительной белизне.

Я искала маму.

Она лежала возле машины.

— Мам... — вырвалось у меня, и голос сорвался.

Её глаза были открыты. Но в них не было жизни. Мутные, пустые, казалось, они смотрели прямо на меня. Тонкая струйка крови текла из маминого рта, сворачиваясь на снегу в тёмную, почти чёрную лужицу, пропитавшую её белоснежные волосы. На запястье блестел браслет с крошечным сердечком, который она никогда не снимала.

Я выскользнула из объятий Виктории и подошла к маме. Рухнула на колени.

Протянула руку, чтобы стереть грязь с маминого лица, но пальцы наткнулись на что-то острое и влажное, торчащее из виска. Осколок кости. Всё это казалось не правдой, а жутким кошмаром, из которого я просто пока не находила выхода.

Почувствовала, как тёплая влага заливает ладонь. Кровь из маминого виска…

Отдёрнула кисть, принялась яростно тереть о снег. Снова, снова и снова, пока кожа не онемела от холода.

Я сжала зубы до скрежета, до боли в челюсти, и почувствовала, как внутри что-то лопнуло. На смену шоку пришли ужас и боль.

Меня накрыло. Ярость захлестнула с головой, ударила в грудь, перекрыла дыхание. Я пыталась вдохнуть, но казалось, вместо этого глотаю огонь. Лёгкие горели в его пламени. Вновь ощутила сильный жар, но не от медальона. Теперь он рождался где-то глубоко и вырывался из самого нутра, обжигал пальцы.

Я закричала. Низко, надрывно, по-звериному, выплёвывая из себя всю боль, весь ужас, который копился в каждой клетке моего тела. Голос сорвался на дикий рык. Слышала его, но не узнавала, будто этот звук не мог принадлежать мне.

Вскочила на ноги. Хотела увидеть отца. Он лежал посреди поляны.

— Джули, постой! Не надо! — доносились крики Виктории, но было поздно. Я уже неслась к нему.

Он был так бледен... Опустилась рядом и вдруг услышала дыхание. — слабое, прерывистое, но ещё живое.

— Папа? — прошептала я, сорвавшись на судорожное рыдание. Тут же мои руки заметались по его груди, плечам, лицу, пытаясь нащупать в нём искорку жизни.

— Папа, пожалуйста... — молила, не зная, кого и о чём.

Его ресницы дрогнули. Веки медленно, с трудом приоткрылись. Губы шевелились, но звука не было — только влажный, булькающий хрип. Я наклонилась ближе, чувствуя запах крови.

— Пап...

Глаза отца распахнулись. На секунду в них вспыхнуло узнавание. А потом он дёрнулся, резко вцепившись в мое запястье. Зрачки расширились, тело обмякло, но пальцы всё ещё сжимали стальной хваткой, не отпуская. Он не дышал.

Подбежали люди. Я поняла, что тётя была не одна. Словно в тумане помню, как меня оттащили от отца. Хлопки аптечки, чужие голоса, резкие команды… Эти звуки потом ещё долго являлись по ночам.

Когда весь этот грохот наконец стих, а слёз больше не осталось, я осознала, что нахожусь в новой комнате. В особняке Андерсонов. В родовом гнезде Виктории и отца, которое мне теперь предстояло называть домом.

Именно так случилось моё новое начало. Словно в бреду: пальцы дрожали, а мир расплывался в красноватой дымке.

Амулет, что прежде обдавал странным жаром, давно потух. На его гладкой, отполированной поверхности змеилась тонкая, едва заметная трещина. Она начиналась от самого края и уходила вглубь, будто что-то внутри раскололось, сломалось, сдалось. Вместе с ним. С нами.

Я провела по ней подушечкой пальца, чувствуя неровный, колкий край. Похоже на шрам. Только не на камне. Что-то треснуло и во мне. И это уже не исправить.

Амулет будто хранил свой секрет. Холодный и мёртвый. Как и всё вокруг. Как я внутри.

Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потеряться в мире, где никто не ждёт твоего появления

Сегодняшний день не обещал ничего хорошего.

Полгода. Двадцать шесть недель. Я считала каждую из них. Утро за утром — одни и те же вопросы, но Виктория лишь отводила глаза. Я кричала, умоляла, плакала. Она молчала. Глухо, непробиваемо, как стена. «Дай себе время», — говорила тетя. Словно правда могла разбить меня на осколки. Как долбаную хрупкую вазу. Или как те когти, которые растерзали родителей.

Я пропустила сто восемьдесят четыре дня. Близнецов определили в пансион. Теперь я вижу их только на каникулах. Они меняются. С каждым разом становясь всё больше чужими. Словно пытаются выжечь ту ночь. Живым напоминанием которой я стала.

Сегодня, впрочем, как и всегда, не хотелось вылезать из-под одеяла. Тёплый кокон постели манил спрятаться, сделать вид, что ничего не изменилось. Но форма, заботливо вывешенная тётей, ждала на стуле. Я должна была идти. Хотя бы для того чтобы найти правду.

Это и заставило меня подняться.

Подошла к зеркалу. Вглядывалась в своё отражение, но видела лишь бледную незнакомку. Под левым глазом темнела тяжёлая тень. Я давно не знала нормального отдыха. Каждую ночь, стоило сомкнуть веки, возвращался тот кошмарный хруст, а следом липкая влага на пальцах. Вскакивала и яростно вытирала руки о простыню, зная, что это всего лишь сон, но страх оставался. Сегодня удалось очнуться раньше, чем собственный вопль достиг ушей. Думаю, это можно считать прогрессом.

Белая рубашка, серая юбка, пиджак и поверх него кожаная куртка с защитными вставками. На груди эмблема академии: серебряный полумесяц, обвитый изумрудными лозами. Он поблёскивал на утреннем свету, как знак принадлежности к миру, в который меня втащили против воли.

«Место для богатеньких», — хмыкнула про себя, и поправила воротник, случайно задев холодный камень амулета.

Раньше я просто его не замечала. Но после той ночи всё иначе. Отчётливо помню то тепло и мерную пульсацию. И они мне не почудились.

Но ведь так не бывает. Как и гигантских зверей, умеющих стрелять. А судя по количеству гильз на снегу, что запомнилось, те монстры точно могли. Знаю, это несовпадение. Не дура. Но этот медальон всё, что осталось от мамы. Хотелось надеяться, что все книги о ведьмах и злых чарах — ложь. И в один прекрасный день этот камень не поджарит меня. Хотя о чём это я? У меня больше нет прекрасных дней.

Я провела пальцем по трещине на нём, и тут же по позвоночнику пробежала ледяная искра. На секунду закрыла глаза. Снег. Красные пятна. Мама на земле. Браслет с сердечком. Отдернув себя, резко распахнула веки. Сейчас не время.

Всю бесконечно длинную дорогу до академии тётя сверлила меня взглядом. Оказывается, состоятельные студенты тратят на путь как минимум час. Их роскошные загородные виллы расположены в не менее пафосных частных территориях за городом. И я теперь проживала в такой же. К сороковой минуте моё терпение начало таять. Когда мы наконец-то остановились у ворот, Виктория будто собралась что-то сказать, но конечно же, только встревоженно вскинула брови и промолчала. Как и делала все последние полгода. На конкурсе игры в молчанку она с лёгкостью заняла бы первое место.

Академия Грейнвуд возвышалась на холме. Уже этим выделялась. Но обилие белого мрамора, стекла и внушительные габариты здания, чётко давали понять, в какой мир я попала. И если вдруг до этого момента всё ещё не осознавала, как «ничтожна» была моя прежняя жизнь, то вереница дорогих машин на парковке явно указывала на это. Я могла бы присвистнуть, но сдержалась, не хотелось давать лишний повод посмеяться этим снобам. Обернулась на тётю, улыбнулась на прощание и пошла к двери.

В холле пахло, как в одном из новомодных салонов Виктории, куда она таскала меня в надежде побороть мою депрессию. Кофе, цветы, натуральная кожа видимо, от диванов, на которых сидели студенты. Никто не смотрел в мою сторону. Я уже собиралась пробраться к лестнице, когда услышала высокий чистый голос, которая делала каждое слово тягучим, как патока:

— Сюда теперь принимают всех?

Даже не думала, что обращались ко мне, и поэтому просто продолжила свой путь.

— Ты оглохла, замарашка Андерсон.

Я обернулась. На бархатном белом диване сидела девушка. Тяжёлые пепельные волосы струились по плечам, будто налитые светом. Взгляд больших раскосых глаз впился в меня. Она смотрела пристально, но странно: её веки не дрожали, а зрачки не двигались. Девушка была не просто красивой. Это было что-то другое. Ненормальное. Идеальное до жути.

— Так что ты действительно глухая, или просто язык отсох? — вновь прозвучал её голос.

Все затихли. И лишь тогда я обратила внимание. Такой безумной аномалией здесь была не только она. Все студенты были неправильными. Словно их создавали не природа, а дорогая лаборатория. Девушки с точеными фигурами и длинными, мягкими, шелковыми волосами. Парни с острыми скулами и челюстями, будто вырезанными скульптором, с рельефной мускулатурой, проступавшей даже сквозь форму. Здесь не было некрасивых. Не было даже обычных.

Мои же волосы вечно путались и лезли в глаза. Кончики были сечёными. Нос, который я считала милым, здесь казался вздёрнутым и нелепым. Глаза бледно-зелёные, слишком блеклые для этого места. А рост и вовсе как у ребёнка среди взрослых. Я точно была другой. Меня невозможно было не заметить.

Застыла, не зная, что сказать. Язык прилип к нёбу, слова застряли где-то в горле. Но ответить мне всё равно не дали, холл взорвался криками. Пятеро парней раскачивали одного из своих, и в воздухе гремело:

— Джейсон! Джейсон!

Толпа хлынула туда. Кто-то хлопал, кто-то свистел. Я мельком увидела того, кого поздравляли — тёмные волосы, хищный разрез глаз. Даже издалека от него исходила животная, почти опасная сила.

Девушка на диване улыбнулась, но смотрела уже не на меня. Я сделала шаг, чтобы уйти, и в тот же миг меня схватили за волосы, не сильно, но достаточно, чтобы остановить.

Кто-то придвинулся вплотную со спины. От него пахло псиной и чем-то старым, как подвал, где годами не открывали дверь.

Чужое лицо скользнуло вдоль моей шеи от мочки уха вниз, к изгибу плеча. Медленно. Изучающе. Будто пробовал на вкус. Потом раздался шумный, глубокий вдох прямо у самой кожи.

— Лесом пахнет, — сказал голос у виска. Мужской, низкий и густой, похожий на грязь. — И смертью.

А потом меня отпустили. Я рванулась, развернулась, готовая ударить, но за спиной никого не было. Только хохот толпы и гул голосов. Парни уже тащили своего чемпиона куда-то в центр зала. Девушка снова посмотрела на меня.

— У тебя на юбке пятно, — бросила она. — Добро пожаловать в Грейнвуд.

Я опустила взгляд. На серой ткани расползалось тёмное тёплое пятно. Туут же поняла, кровь

Хоть она и не была моей, желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Я вдруг снова оказалась там в машине на снегу. Захотелось вырвать собственные лёгкие. Каждый новый вдох давался с трудом. Пальцы онемели, их покалывало, как от иголок, по спине пробежал холодный пот. Со всех сторон послышались заливистые смешки, быстро переросшие в хохот. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир сужается до одной точки. Развернулась и почти побежала.

Смех доносился со всех сторон, просачивался под кожу, заставляя щёки гореть от унижения.

Мои каблуки стучали по полированному камню, и каждый шаг разносился эхом, теряясь в глубине коридора. Но сквозь этот звук, почти незаметно, проступал другой.

Я замерла. Прислушалась. Тишина.

Сделала шаг — и снова кто-то повторил.

Но я была одна.

Иногда самый страшный удар — не тот, что по лицу,

а тот, что по самолюбию.

Остановившись, прислонилась спиной к холодной стене и заставила себя дышать. Медленно. Глубоко. Вдох. Выдох. Сердце постепенно сбавляло бешеный ритм, и мир переставал расплываться перед глазами. Огляделась вокруг. Пере до мной был длинный, извилистый коридор с массивными дверями по обе стороны. Где я находилась не имела понятия.

Из-за створок доносился шепотки, а тени на стенах, казалось, крались за мной по пятам.

И вдруг в конце коридора показалась нужная дверь. Белая, как кость, с холодными цифрами 12/7. Ручка поддалась, и я шагнула внутрь.

В одно мгновение класс замер. Десятки безжалостные глаз упёрлись в меня с пугающим холодом. Оценивали, не произнося ни слова. Я чувствовала себя под микроскопом. Или на разделочной доске. И я уже знала, какой вердикт вынесен.

Я медленно выпрямилась. Каждое движение давалось через силу, но стоять под этим взглядом дольше просто не могла. Подняла голову и заставила себя смотреть вперёд.

— Ну что, насмотрелись? — спросила, обводя взглядом ряд за рядом. — Или хотите добавить что-то вслух?

Тишина стала ещё гуще, но в ней уже сквозило другое — любопытство, смешанное с лёгким замешательством.

Заметив свободное место, спокойно прошла к нему, радуясь, что преподаватель ещё не появился. Но едва приблизилась, как на парту, словно бомба, бесцеремонно обрушился чей-то рюкзак.

— Занято, — прозвучал низкий, самоуверенный голос.

Подняла глаза и только тогда заметила парня, сидящего рядом. Он откинулся на спинку стула, даже не глядя в мою сторону. Тёмные волосы, острые скулы, смуглая кожа. Джейсон. Тот самый, кого поздравляли в холле.

— Найди другое место, — лениво бросил он, даже не повернув головы в мою сторону. — Тебе здесь не рады.

Сжала челюсть, но промолчала. Хотела развернуться и уйти, но он добавил:

— Говорят, твоя мать тоже не знала своего места. За что и поплатилась.

Класс замер. Я перестала дышать. Слова упали в тишину, въедаясь в память, как кислота. Оставляя только горечь и отвращение, которое невозможно смыть.

— Что ты сказал? — голос прозвучал тихо, но внутри всё горело.

Он наконец развернулся ко мне. Осмотрел надменно, с головы до ног, с лёгкой, почти скучающей усмешкой. Тёмные волосы, острые скулы, глаза-льдинки, в которых не было ни тепла, ни пощады. Красивый. И опасный. Как яд, который принимают добровольно, зная, что он убьёт. Или скорее героин? Скорее второе, ведь от наркотика невозможно отказаться, даже зная свой конец.

— Не расслышала? Я про твою мать, которая...

Не дала ему договорить. Кулак врезался в его скулу раньше, чем мозг успел осознать приказ. Хрящ глухо хрустнул под костяшками, боль пронзила пальцы — острая, электрическая, но такая сладкая... Почти не почувствовала её. Только глухое, удовлетворённое тепло, разлившееся где-то под рёбрами.

— Пошёл к чёрту, — прошипела сквозь стиснутые зубы, ощущая, как по венам бежит обжигающий адреналин.

В классе воцарилась мёртвая тишина. Кто-то ахнул. Девушка с каре, сидевшая за соседней партой, выронила телефон.

— Психованная, — донеслось с задних рядов.

В это момент дверь с грохотом распахнулась. В класс влетел учитель. Высокий, с резкими чертами лица и таким же голосом, перекрывавшим любой шум.

— А ну прекратили! — рявкнул он. — Пейкерман, снова ты! Живо объясни, что тут у вас происходит?

Джейсон застыл, побелевшими пальцами вцепившись в край парты, будто сдерживался из последних сил. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заходили желваки. Он не смотрел на учителя. Только на меня, и в его взгляде горело обещание долгих мучений.

— Вайн, — кивнул учитель кому-то с из класса. — Выведи его. Пусть проветрится и успокоится.

Когда Джейсон вышел, его рюкзак всё ещё лежал на парте. Я скинула его на пол и с гордо поднятой головой заняла освободившееся место. Пальцы дрожали, сердце колотилось как у кролика, но я заставила себя сесть прямо, не сгибаться, не показывать, как сильно меня трясёт.

Джейсон

Я сидел в пустом классе для медитации, сжимая кулаки. Щека горела от её удара. Сука.

Отец бил меня. Всегда. За любую ошибку, за непослушание, иногда просто за то, что я дышал. Я привык. Теперь я вырос, и это случается реже. Но не потому, что он стал мягче. Просто я стал сильнее.

Но чтобы какая-то мелкая, безродная девчонка и при всех?

Провёл пальцами по губам, там, где пришёлся её удар. Кровь. Слизнул, чувствуя металлический привкус на языке, и в груди что-то глухо зарычало. Она ещё не знает, что значит пролить эту кровь. Но узнает. И я сделаю так, что запомнила.

Она посмела смотреть на меня так, будто я был пустым местом. Это раздражало больше, чем сам удар.

Прокручивал в голове её лицо. Тусклые русые волосы. Розовые губы, сжатые в тонкую линию. Родинка под левым глазом. Обычная. Ничего особенного. Но я запомнил каждую черту. До последней чёртовой ресницы.

И запах. Трава. Снег. Что-то живое, правильное. Он всё ещё стоял в носу. Втянул воздух, будто надеялся снова его ощутить.

Ударил кулаком в стену. Кровь на костяшках отрезвила.

«Ты будущий альфа, Пейкерман. Никто не смеет бросать тебе вызов».

Повторил это про себя. Потом вслух. Пока не перестало трясти от ярости.

Джули

— Итак, для новенькой позвольте представиться. Меня зовут Лоуренс Уэллс, я преподаю алгебру и курирую ваш факультет. Мисс Андерсон, задержитесь после уроков.

Когда класс опустел, я осталась одна перед его столом. Уэллс молча протянул мне листок.

— Ознакомьтесь. — Вот, возьмите расписание, определитесь с факультативом в течение трёх дней. Следующее занятие — физкультура. Форма в шкафчике 24. Вот ключ. Учебники на портале. Всё, — отчеканил Уэллс, и в его голосе послышалась усталость от повторения этих слов сотни раз.

— Спасибо, — кивнула я, направляясь к выходу.

— И ещё, — услышала за спиной. — Учитывая ваши обстоятельства... ради вашего же блага, не стоит провоцировать учеников этого заведения. Особенно таких, как мистер Пейкерман.

— Хорошо, — едва слышно выдохнула и пулей вылетела из кабинета. Слова Уэллса застряли где-то внутри, оставляя неприятный осадок, будто я проглотила горькую пилюлю.

Через десять минут, держа путь в раздевалку, я уже перечитывала странные названия предметов. «Основы линейных функций и изучение бизнеса», «Уникальные потребности и возможности», «Оценка риска и неопределённостей в мире, где существуют охотники». Охотники? Решила, что это опечатка или шутка.

Этот кошмарный первый день никак не хотел заканчиваться. Казалось, все клише неудачных дешёвых сериалов про студенчество решили обрушиться на меня разом. Поэтому вполне закономерно, что в раздевалке ждал сюрприз. Чёрный спандексный комбинезон. Ткань обтягивала каждую линию тела, не оставляя места для стеснения. В нем я чувствовала себя голой. Иронично, учитывая, что на мне было больше одежды, чем на пляже. Я заставила себя зацепиться за этот абсурд и успокоиться.

К моменту моего прихода здесь почти никого не осталось. Тишина гуляла между скамейками, и я наконец позволила расслабилась. Было приятно переодевать, не чувствуя на себе чужих взглядов. Потому что похвастаться мне было особо нечем. К моему неудовольствию, в числе двух задержавшихся была та самая блондинка с холла и ещё одна девушка с каре и красивыми ярко-розовыми прядями.

Я села на скамейку и стала зашнуровывать тяжёлые ботинки, которые шли в комплекте с формой. Но выходило плохо.

— Привет, Джули, — рядом уселась девушка с каре. — Непривычно, да? — указала она на обувь, которую я тщетно пыталась привести в человеческий вид.

— Странная у вас форма.

— Зато для полосы препятствий самое то. Я Элис, друзья зовут Эл. — улыбнулась она. — А ты, смотрю, уже успела подружиться с мистером Совершенство? Видела, как ты врезала ему при всём классе. Хороший удар, кстати, — она немного помолчала и добавила: — Только вот Пейкерман не из тех, кто прощает такие вещи.

Элис говорила буднично, почти весело, но в её глазах мелькнула тень беспокойства быстрая, едва заметная, как рябь на поверхности воды.

— Если что, я не из его свиты «Джейсон, трахни меня немедленно». В отличие от Кристины.

Проследила за её взглядом. Кристина стояла у зеркала, выполняя наклоны вперёд-назад, разминаясь. Её движения были отточенными, плавными, будто она знала, что за ней наблюдают, и наслаждалась этим.

— Она уже успела тебя зацепить? — тихо спросила Элис, заметив мою реакцию.

— Можно и так сказать, — буркнула в ответ.

— Слушай, — Элис оглянулась и понизила голос, застёгивая молнию на форме. — Тебе нужно кое-что знать. Здесь не принимают просто так.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты носишь дорогую одежду и живёшь в особняке. Но для них ты всё равно никто. Понимаешь? — Она кивнула в сторону Кристины, которая теперь поправляла макияж. — Её отец член Совета. Как и отец Джея. Здесь всё держится на крови и деньгах — годами, десятилетиями. А у тебя?

В её словах не было злости. Она не осуждала меня, скорее пыталась предупредить и помочь.

— Я справлюсь, — огрызнулась, чувствуя, как внутри поднимается глухое, защитное раздражение.

Её слова всё ещё звенели в ушах, когда мы вышли на стадион. Солнце нещадно слепило глаза, воздух обжигал холодом. В центре поля стоял мужчина. Двухметровый амбал с бритой головой и квадратной челюстью, которая, казалось, была высечена из гранита. Примерно так обычно выглядели вышибалы в ночных клубах. Не то чтобы я бывала в таких, но видела достаточно фильмов, чтобы знать.

— Что вы там тащитесь, как две сонные мухи? — рявкнул он басом.

— Кажется, Мясорубка сегодня не в настроении, — вздохнула Эли. — Это наш тренер. — А потом девушка схватила меня за руку и потащила к тому концу поля, где стоял преподаватель.

— Живо в строй! — гаркнул он, едва мы приблизились. — Сегодня работаете в парах. Новенькая, ты с Джейсоном.

— Отлично, — сквозь зубы выдавила я.

Джейсон молча кивнул в сторону поля.

— Пошли, — бросил он.

Форма у парней была куда приличнее: спортивные штаны и хлопковая футболка. Мой чёрный комбинезон не оставлял места для фантазии. Я чувствовала себя неуютно и нервно озиралась по сторонам. Но, кажется, до моих скромных прелестей никому не было дела. Все уже разбились по парам и направились к препятствиям.

— Запомни, — надменно заявил Джейсон, когда мы оказались у лабиринта из деревьев и кустарников. — Никуда не лезешь и делаешь только то, что я говорю.

— С каких это пор ты здесь командир?

— По праву рождения, — буркнул он и исчез в зелёных зарослях.

Я шагнула следом. Но едва сделала пару шагов, как нога провалилась во что-то вязкое и чавкающее.

— Шевелись, — прозвучал из-за веток голос Джейсона. — У нас четырнадцать минут тридцать шесть секунд.

— Но учитель дал нам двадцать минут, если я правильно помню.

Внезапно чья-то хватка сомкнулась на моей руке, и меня рывком выдернули из цепкой жижи.

— Ошибаешься, — прорычал он, припечатывая меня спиной к колючей изгороди.

Шипы впились в кожу, оставляя горящие следы, но боли я почти не чувствовала. Только его грудь, прижатую вплотную. Бёдра, вдавливающие в изгородь. Дыхание, смешивающееся с моим.

Он навис сверху, заслоняя собой свет. Пульс стучал в висках. Его или мой, уже невозможно было различить. Ладонь скользнула по шее, сжала, притягивая ближе. Мешая вздохнуть. Я замерла.

— Я всегда первый. Четырнадцать минут и десять секунд, — сказал Джей скучающим тоном.

Его глаза медленно, оценивающе скользнули по мне сверху вниз.

— Такая мелкая, — протянул он низким, бархатным голосом, скользя пальцами от основания моей шеи до подбородка. Прикосновение было грубым, но тело предательски отозвалось мурашками. — Похожа на цыплёнка.

— Отпусти, — сказала ему, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он усмехнулся, но не послушал.

— А шея такая тонкая. Её так легко... — Джейсон слегка сжал пальцы. Не больно, но достаточно, чтобы я поняла: он мог. — Свернуть, — закончил он на выдохе наклонившись ко мне.

Странное ощущение парализовало. Было похоже на страх пополам с запретной истомой, причину которой я не хотела знать. Воздух между нами сгустился, в нём стало тяжело дышать, тяжело думать, тяжело не чувствовать его.

— Джей! — раздалось откуда-то слева. Кристина вынырнула из-за дерева, запыхавшаяся, с влажными прядями, прилипшими к вискам. — Ах, прости, не заметила тебя! — она буквально врезалась в него плечом, но он даже не покачнулся.

— Иди выполняй задание, — сказал Дзейсон, не оборачиваясь.

Девушка замерла, переводя взгляд с меня на его затылок. В её глазах вспыхнула такая ненависть, что я почти физически ощутила её жар. Но Джей не двигался. Будто давая понять, что ждёт, пока она выполнит приказ. Его рука всё ещё лежала на моей шее. Кристина сжала губы в тонкую линию, развернулась и исчезла в зарослях.

— Тринадцать минут сорок секунд, — бросил Джей, наконец отпуская меня. Он отступил ровно на шаг, и холодный воздух ворвался между нами, возвращая способность дышать. — Поторопись.

А затем сорвался с места — резко, плавно, будто его тело знало этот лес лучше, чем разум. Я видела, как он исчезает между стволами и как тени смыкаются за спиной, поглощая его мощную фигуру. Он ни разу не оглянулся. Только колючий и насмешливый голос донесся из глубины лабиринта:

— Ты хоть бегать умеешь?

— Урод, — выплюнула ему вслед, чувствуя, как щёки обожгло жаром. — Ещё как умею.

Иногда достаточно одной фразы, чтобы рухнул целый мир

Рванула за ним.

В лесу, где я выросла, бег был не спортом. Бег был жизнью.

Мир вокруг исчез. Только ветер в лицо, только земля под ногами, только мышцы, знающие своё дело. Я нагнала Джейсона за несколько минут, обогнала и даже не взглянула.

Не спотыкаясь о корни и камни, я вылетела на открытую площадку с висящими лестницами и канатами. Кристина уже была там. Она стояла у самого края рва, крепко сжимая канат, готовая перелететь на другую сторону. Под ней колыхалась густая красная жижа, слишком яркая, чтобы быть просто водой, и слишком вязкая, чтобы быть грязью. Похоже на кровь. Но ведь мне просто чудилось?

Влетела на площадку, не сбавляя скорости. Кристина уже занесла ногу для толчка, но я оказалась быстрее и врезалась в неё плечом, заставляя пошатнуться, перехватила верёвку, рванув на себя.

— Пошла прочь! — выкрикнула она, пытаясь оттолкнуть меня свободной рукой.

— Сама проваливай! — рявкнула я в ответ, вцепившись в снаряд мёртвой хваткой.

Кристина бросилась на меня, резко вцепившись ногтями в предплечье. Я не думала. Просто ударила. Кулак попал в подбородок, голова мотнулась в сторону, и на её губе выступила кровь. Она упала, но тут же вскочила и снова бросилась вперёд, с мокрым, злым выдохом, готовая рвать и кусать.

Дальше — темнота.

Я не помню, как наносила удары. Не помню, как мы покатились по земле. Помню только вкус железа на губах. И её лицо под моими пальцами.

Что-то хрустнуло в плече у Кристины. Тёмная часть меня довольно замурлыкала.

Я прижала её коленом к спине и только тогда заметила свои руки. Они были в крови. На чёрной форме не видно пятен, но я чувствовала, что горячая, густая влага уже пропитала ткань. Моя или её? Я не знала. Я смотрела на свои пальцы и не узнавала. Они дрожали. На них блестела алая плёнка, и где-то внутри, там, где должно было быть отвращение, шевелилось что-то другое. Что тёмное, голодное и сейчас очень довольное.

Пальцы сжимались и разжимались, будто пробуя на ощупь только что совершённое. Я хотела остановиться, хотела отшатнуться, но тело не слушалось. А потом меня просто оторвали от земли.

Чья-то рука сомкнулась вокруг моей талии и подняла в воздух без усилий, будто я ничего не весила. Джейсон держал крепко, не обращая внимания на мои отчаянные попытки вырваться.

Кристина вскочила, прижимая ладонь к разбитой губе. Сквозь пальцы сочилась багряная струйка, растекаясь по подбородку.

— Ты видел, что эта уродина сделала? — орала она.

— До свадьбы заживёт, — бросил Джейсон, не глядя на неё.

Кристина перевела дыхание и вдруг улыбнулась — кровавой улыбкой, от которой по спине побежал холод.

— Конечно, дорогой, — проворковала она, мгновенно преобразившись, и перевела взгляд на меня. — Но я бы на твоём месте не расслаблялась. Такие, как ты, не должны появляться на свет. Хотя... возможно, этому миру осталось недолго выносить такое недоразумение.

Она шагнула ко мне, наклонилась к самому уху. Её горький и едкий, как желчь, шёпот просочился внутрь:

— Твои родители уже получили своё. Думаю, и ты скоро присоединишься к ним.

Я смотрела на неё и не могла дышать. Пыталась вспомнить хоть что-то, чем они заслужили такие слова. Ничего не приходило на ум. Они никогда не были жестокими. Никогда.

Я хотела не верить. Но она не кричала. Не угрожала. Она просто говорила, будто это являлось аксиомой. И это пугало больше любых ее угроз.

Всё это было уже слишком.

— Отпусти, — сказала я Джейсону.

Он не двигался. Внутри меня всё кричало, требуя свободы, рвалось наружу, готовое разорвать кожу.

— Разожми свои руки. Немедленно! — я вложила в эти слова всю свою волю, всю ярость, весь страх, который копился внутри. Голос сорвался на чужой звериный рык.

Пальцы Джейсона дрогнули. Я видела, как напряглись мышцы его предплечий, как он боролся с собой, с каждой клеткой тела. Секунда. Другая. А потом — словно через силу — он отпустил.

Я не стала ждать. Рванула прочь, к раздевалкам, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, как слёзы подступают к глазам, но я не позволяла им пролиться. Только не здесь, не при них.

Урок ещё не закончился. Я влетела в пустое, звенящее от тишины помещение и, судорожно срывая грязную форму, шагнула под обжигающе холодную воду.

Ледяные струи терзали кожу, пока она не покраснела. Но ни вода, ни время не могли смыть память о его прикосновениях.

— Джули, — донёсся обеспокоенный шёпот Элис.

Я выключила воду и, обернувшись в полотенце, вышла.

— Ты как? — голос дрожал. — Мы все почувствовали это... даже там, на поляне.

Я подняла на неё взгляд.

Что я могла сказать? И что они могли почувствовать на таком расстоянии? Никто, кроме Джея, даже не видел нашу драку с Кристиной. Это казалось немыслимым. Так же, как и то, что звери разворотили машину в щепки. Сломали маме шею.

Казалось, я схожу с ума. Вполне возможно, что мне давно пора к психологу. Или в психушку. Но сейчас всё, чего мне хотелось бы, — это просто остаться одной.

— Прости... Пожалуйста, могла бы ты оставить меня в покое, — выдавила я, чувствуя, как непролитые слёзы обжигают глаза.

Элис помедлила, но затем тихо вышла.

Я сидела на скамье, обхватив колени, и смотрела в кафельную стену. В голове крутились обрывки: слова Кристины, взгляд Джейсона, запах псины у затылка. И главное, это странное ощущение, что все что-то знают, а я бреду в потёмках.

Мне захотелось уехать отсюда.

Всё ещё окутанная влажным полотенцем, я лихорадочно шарила в сумке в поисках телефона. Холодный пластик в пальцах казался чужим, как и весь этот мир. После долгих гудков в трубке раздался голос тёти.

— Забери меня отсюда, — вырвалось сдавленным всхлипом. — Я не хочу здесь оставаться. Вы все что-то скрываете...

Голос оборвался. Я разрыдалась, прижимая телефон к уху.

— О, дорогая, что случилось? Ты в порядке?

— Просто увези меня.

— Я бы с радостью, но... у нас сегодня крупная сделка. Помнишь те небоскрёбы, чертежи которых тебе показывала?

— Тётя! — вскрикнула, уже не сдерживая истерику.

Тишина. Гулкая и тяжёлая.

— Я не смогу забрать тебя сама, но пришлю Эрика, — смягчилась она.

Звонок оборвался на полуслове. Эрик приехал быстрее, чем я успела ожидала. Я только успела выскользнула из раздевалки.

В машине было тепло, из динамиков лилась фортепианная мелодия — тихая, текучая, как вода. Я не сопротивлялась. Просто позволила себе провалиться в тяжёлый, бездонный сон. Он забрал меня целиком, и на какое-то время я перестала быть.

Очнулась уже у ворот резиденции.

Поднялась к себе, переоделась в ту самую толстовку и джинсы. То единственное, что ещё хранило запах прежней жизни. Там пахло мамой, папой, утренними тостами и детством, которое теперь казалось чужим. Я рухнула на кровать, и реальность поплыла, смешивая воспоминания с кошмарами, а кошмары — с надеждой, что это просто сон.

Вынырнула, когда солнце уже утонуло за горизонтом, окрасив небо в багровые разводы. В комнате поселился полумрак. В горле пересохло, и я заставила себя спуститься на кухню. Каждый шаг давался с трудом, будто тело не слушалось.

Я снова это ощущала. Эту звенящую, гнетущую тишину, такую же, как тогда в машине. Не знаю, чутьё ли это, или поезд под названием «сумасшествие» нёсся в моей голове на всех парах к финальной станции, но меня не покидало чувство грядущей беды.

Каждый шаг разлетался по коридору глухим эхом, заставляя тревогу разрастаться. В гостиной было распахнуто окно. Тяжёлые занавески хлопали на сквозняке, впуская вечерний холод. Я вздрогнула, подошла и рывком захлопнула створку. Ткань замерла, и тишина стала ещё плотнее, ещё весомее.

Взгляд сам скользнул к каминной полке.

Фотографии. Я, семилетняя, с кроликом в руках — улыбаюсь так, будто знаю, что это счастье не кончится. Близнецы в смешных комбинезонах. Мама. Рядом а отец. Счастливые, молодые, совсем не те, какими я запомнила их в последний раз.

Возле другой снимок. Папа стоял там, совсем юный, с лёгкой, почти мальчишеской улыбкой. Приобнимая его за плечи, по левую сторону стоял парень с волосами цвета ночи и глазами, в которых не было ни тепла, ни пощады. Их позы, их взгляды кричали о чём-то неразрывном, древнем. Но я никогда не слышала о нём. Никогда не видела этого лица. Это чужое лицо среди родных — от него становилось неуютно.

Где-то в глубине коридора скрипнула половица. Я отчётливо поняла: нить судьбы натянута до предела, и сейчас она лопнет. Это станет началом конца — или концом начала.

Внезапно краски стали резче, звуки острее, и в нос ударил целый шквал запахов.

Я буквально задохнулась от обилия ощущений. Схватилась за полку, чтобы эта волна не сбила меня с ног. Я чувствовала откуда-то запах вишнёвого пирога и первой пожухлой осенней листвы. Видела в сумерках острее, чем при свете дня. Слышала, как пищит летучая мышь на дереве за окном, и даже не могла объяснить, откуда мне известно, где именно она перебирает своими крошечными лапками с коготками.

И среди всего этого хаоса два голоса.

— Пора? — Это была Виктория.

— Думаешь, она сможет ходить в академию, ничего не зная? Это же Грейнвуд! — голос Эрика звучал жёстко, без тени сомнения. — Ты бы видела, в каком состоянии я её забрал. От неё шли волны, Виктория… Настоящие. Похоже, она уже пробуждается.

— Брат так хотел защитить девочку, — прошептала тётя. — Всё это уединение, все эти прятки от Совета семнадцать лет... Жить в лесу — кто бы мог подумать, что он откажется от места альфы, променяв его на это? — в голосе послышалась горечь. — Всё было только ради Джулии. А теперь я даже не знаю, как сказать ей правду.

— Зверь уже рвётся наружу. Ей не сдержать его.

Слова врезались под рёбра, оставляя после себя пустоту. Зверь. Глупо было делать вид, что я не понимала, о чём речь. Это как если ты давно знаешь таблицу умножения, но всё ещё прикидываешься, что дважды два — пять.

Вся моя жизнь, выстроенная с такой родительской любовью, оказалась ложью. И я давно это подозревала.

Не знаю, сколько я простояла так, прижавшись к стене, глядя в одну точку. А потом просто развернулась и выскользнула в сад.

Ночной воздух обжёг кожу, но внутри было холоднее. Сентябрьская трава ещё хранила дневное тепло, но оно не проникало внутрь. Тело дрожало, и я не могла понять от чего.

Телефон мигнул. Сообщение от Элис: «Джули, ты как? Боюсь, Кристина явится по твою душу».

Я уставилась на экран. И вдруг поняла, что не могу оставаться здесь. Ни секунды. Слишком много вопросов.

Мне нужно было сбежать. Хотя бы на пару часов. Забыться. Не думать. Не чувствовать.

«У тебя есть машина? Можешь меня забрать?» — напечатала я, глядя, как пальцы движутся по экрану сами собой.

Через пару секунд телефон зазвонил.

— Я вообще-то еду на вечеринку, — голос Элис звучал бодро, но в нём проскальзывала настороженность. — Могу взять тебя с собой. Если хочешь, конечно.

Закрыла глаза и попыталась успокоиться. Постепенно мир становился прежним: краски поблекли, темнота вновь стала просто ночью. Я была согласна на все что угодно. Шум. Люди. Музыка. Только не этот дом. Лишь бы не тишина, в которой слишком громко звучат собственные мысли.

— Хорошо, — сказала я. — Эшвуд-лейн, 17.

— Думаешь, хоть кто-то в этом городе не знает родовое гнездо Андерсонов? — усмехнулась она. — Скоро буду, жди меня, красотка.

Когда дверца ярко-синего Porsche открылась, Элис окинула меня взглядом. На красавицу я мало тянул. Всё те же поношенные тёмно-синие джинсы и розовая, поросячьего цвета толстовка.

— В таком виде нельзя показываться… Хотя кого я обманываю? Тебе всё равно не остаться незамеченной.

Я ничего не ответила. Просто села в машину, захлопнула дверцу и уставилась в ветровое стекло. Элис фыркнула, но ничего не сказала. И за это я была ей благодарна.

«Иногда, чтобы увидеть правду, нужно сначала ослепнуть».

Мы проехали через кованые ворота с монограммой «P». Особняк Пейкерманов оказался одним из тех мест, где деньги перестают быть деньгами и становятся архитектурой. Чёрный мрамор, панорамные окна, ни одного лишнего элемента. Дорого. Пусто.

Внутри царил полумрак. Тяжёлые басы пульсировали где-то глубоко, отдаваясь в грудной клетке. Я продиралась сквозь толпу за Элис, стараясь не касаться ничьей кожи. Воздух был густым — алкоголь, чужой пот, что-то сладкое и тошнотворное

— Волчий аконит, — перекричала она грохот. — Для волков ядовит, но в малых дозах расслабляет.

Музыка гремела в костях. Красные и синие вспышки резали темноту, вырывая из мрака чей-то оскал с клыками, уши, торчащие из-под волос, пальцы с жёсткими чёрными когтями. И снова тьма.

Пелена лопнула. Я видела их. Они танцевали, пили, смеялись. Не знали, что я смотрю.

И это было жутко.

Я потеряла Элис из виду. Толпа сомкнулась, и я осталась одна.

Взгляд метался по толпе, пока не замер, пойманный двумя жёлтыми огнями.

Джейсон восседал в кресле, его силуэт тонул в полумраке. Расстёгнутая рубашка открывала грудь, ключицы, твёрдую линию пресса. Его фирменная ухмылка тронула губы. Но главное — глаза. Они горели жёлтым, не отражали свет. Светили сами, двумя хищными маяками. Сердце пропустило удар, и мир на мгновение замер. Люди не так смотрят.

Он отсалютовал мне бокалом, не отрывая взгляда. А я стояла, чувствуя, как кровь приливает к щекам, как внутри всё сжимается, и где-то под рёбрами зарождается странное, пугающее тепло.

— Вот ты где! — Элис вынырнула из тумана и схватила меня за руку. — Пошли.

Сердце колотилось где-то в горле.

— Здесь есть тихое место? Просто перевести дух.

— Давай попробуем наверху, — она потащила меня к лестнице.

Мы поднялись. Элис приоткрыла дверь в полумрак.

— О, нам повезло! Тут никого.

— Обернись, — сказала я.

— Что?

— Обернись, — повторила я.

Я сжала кулаки. Вспомнила, как на тренировке приказала Джейсону отпустить меня — и он послушался, хотя явно не собирался. Тогда я подумала — совпадение. Теперь же, после того что услышала на кухне... после слов о звере внутри... я должна была убедиться.

Я почувствовала сопротивление. Чужое, плотное, как стена. Воля Элис дрожала под моим натиском.

А потом — щелчок.

Элис стала меняться. Я услышала, как ломаются кости, словно кто-то шагнул на сухой наст. Тело сжалось, вытянулось. Жёсткая шерсть покрыла кожу, воздух наполнился запахом тёплого леса и звериной кожи — запахом, который я узнала, потому что он был во мне. Лицо исказилось, превратившись в мордочку с блестящими глазами. В ворохе платья извивался маленький зверёк, похожий на куницу.

Мгновение — и всё растаяло. Элис снова стояла передо мной, бледная, дрожащими руками натягивая платье.

— Джули! — голос Элис прозвучал обиженно и глухо. — Нельзя так использовать силу!

— Прости, — голос сорвался. — Я просто хотела убедиться, что не схожу с ума. Что это всё не галлюцинации — эти лица, эта тьма...

Элис посмотрела на меня долгим взглядом. В нём не было злости — только усталость и что-то похожее на жалость.

— Ты правда ничего не знала об оборотнях? Совсем ничего?

Я хотела сказать «нет». Но замерла.

Родители никогда не уезжали дольше, чем на пару дней. Мама вздрагивала от каждого шороха. Отец проверял замки — и перепроверял, когда думал, что я сплю. А потом та ночь. Звери, которые рычали как люди. Люди, которые выли как звери. Мамино лицо в разбитом окне. И амулет, нагревающийся на груди.

Я всё это знала. Просто не позволяла себе соединить точки.

— Догадывалась, — сказала я. Голос прозвучал ровно, чуждо. — Но думала, что схожу с ума.

Элис села на край кровати и обхватила колени. Я опустилась рядом. Кровать мягко прогнулась под нашим весом, и на мгновение мне показалось, что мы просто две подруги, которые шепчутся в ночи. Но это было не так. И уже никогда не будет.

— Как ты прошла полосу препятствий? Обогнала Кристину, которая тренируется с шести лет.

— С шести? — я опешила. Значит, близнецы уже знают… Кажется, я была единственной, кто жил в неведении.

— Нет. Обычные люди не знают. Они даже не видят нас, когда мы рядома нам правда открывается годам к четырём, — Элис пожала плечами. — Обращаемся после совершеннолетия. У меня в прошлом месяце был день рождения. У тебя скоро, да?

Я нахмурилась. Мы знакомы несколько часов. Откуда ей знать, когда у меня день рождения?

— Откуда ты...

— После того, что сделали твои родители, о вас ходило много слухов.

— Мои родители... кем они были? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Элис помедлила. В темноте её глаза блеснули — не жёлтым, как у Джея, а мягким голубым свечением.

— Твоя мама была кроликом. А кто твой отец… Лучше спроси об этом у своей могущественной тёти. Она давно должна была всё рассказать. — Ведь их брак был запретным.

Я сглотнула. В горле пересохло так, будто я проглотила миску песка. Он застревал, царапал, напоминал о себе каждым движением. Вот так для меня ощущалась эта правда.

— Почему хищники и травоядные — табу?

Голос Элис стал тише, когда она произнесла это имя. Будто боялась, что кто-то услышит.

— Неизвестно, что унаследует ребёнок. Но хуже всего, если он родится перевёртышем. Их боятся. Они сильнее, могут превращаться в разных зверей, но разум слаб. Они сходят с ума. Самый известный — Николас Спрайт. Обратился в пять лет, был гением. А потом заперся в лаборатории и создал орден охотников, который выслеживает нас до сих пор.

— Значит, теперь мне тоже стоит их бояться?

— Каждому из нас. Перевёртыши под запретом. Браки между хищниками и травоядными — тоже. Поэтому твои родители скрывались. Но ты, видимо, обычный хищник. Иначе Совет уже явился бы по твою душу.

Я откинулась на кровать, глядя в потолок. Слишком много информации за один день. Слишком много вопросов без ответов. Кажется, мне стоит обо всём хорошо подумать. Но мысли разбегались, как испуганные пташки, и я не могла поймать ни одну.

— Мне пора. Подкинешь? — попросила я Элис.

— Конечно.

Я встала, поправила толстовку. Элис тоже поднялась.

Мы вышли в коридор. В тот же миг я почувствовала чьё-то присутствие за спиной. Тёплое дыхание коснулось затылка. Я замерла, и мурашки побежали по позвоночнику — не от страха. От узнавания.

— Элис, — раздался низкий, самоуверенный голос. — Оставь нас.

Я обернулась. Джейсон стоял в шаге от меня, прислонившись плечом к стене. Его глаза всё ещё горели нечеловеческим жёлтым светом — даже в полумраке, даже сквозь дым. Он смотрел на меня так, будто видел насквозь.

Элис посмотрела на него. На секунду её лицо дрогнуло — растерянность, почти страх. Она перевела взгляд на меня, виновато.

— Прости, Джул, — бросила она тихо. — Я не могу.

И ушла. Быстро. Не оглядываясь.

Я поняла. Она не могла ослушаться. Джейсон — альфа, и его слово здесь закон.

— Думаю, это не лучшая идея, — выдавила я, чувствуя, как голос предательски срывается.

— Следуй за мной.

Спорить не имело смысла. Я молча направилась к двери.

«Иногда самое страшное — не боль, а то, как легко тело забывает о ней».

Машина вылетела на трассу. Джейсон молчал, вцепившись в руль. Я сидела, прижавшись к дверце, и чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий. Он — зверь. Я только что узнала это. И всё равно поехала с ним.

— Куда мы едем?

Тишина.

Через пятнадцать минут мы свернули на грунтовку. Деревья сомкнулись над головой. Джейсон заглушил двигатель.

— Выходи.

Я не двинулась. Он вышел сам, обошёл машину и распахнул мою дверцу. Схватил за пояс джинсов, рывком перекинул через плечо. Земля ушла из-под ног, и на секунду я перестала понимать, где верх. Ударила кулаком по его спине — он даже не вздрогнул.

В ответ его ладонь опустилась на мою задницу — звонкий, чувствительный шлепок. От неожиданности я замерла.

— Отпусти!

— Ещё раз дёрнешься — добавлю, — в голосе послышалась усмешка.

Меня сбросили на землю. Колени впились в жёсткую траву, и боль обожгла ноги. Ладони защипало — мелкие камни врезались в кожу, оставляя горящие следы.

Луна висела низко, её свет пробивался сквозь ветки. Я поднялась.

— Что тебе нужно?

— Проверить кое-что.

Он шагнул ближе. Я попятилась, уперлась спиной в шершавый ствол.

— Раздевайся.

Слово ударило под дых. Где-то глубоко внутри разлилось горячее, запретное возбуждение — и одновременно холодный ужас от того, что это тело слушается не меня. Руки дёрнулись сами, вопреки разуму, вопреки гордости. Я вцепилась в край толстовки, потянула вверх. Ткань скользнула по коже, открывая живот, рёбра, кружево лифчика. Я не хотела этого, но пальцы продолжали движение, будто подчиняясь чужой воле.

Холодный воздух обжёг.

— Прекрати, — выдохнула я.

Он смотрел. Не отрываясь. Его взгляд оставлял след на коже. Тягучий. Горячий. Меня трясло от унижения, но тело отзывалось жаром. Дыхание сбилось, грудь часто вздымалась под тонким кружевом.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо. Шагнул ближе.

Он провёл рукой по моему плечу. Медленно. От шеи вниз, к ключице, к краю лифчика. Кожа под его прикосновением горела. Мурашки побежали по спине, живот сжался, между бёдер разлилась пульсирующая тяжесть. Влажность становилась невыносимой. И я ненавидела себя за это.

Его дыхание стало глубже, прерывистее. Я видела, как расширяются зрачки, приобретая нечеловеческую форму. Как напрягаются мышцы шеи. Всё в нём кричало о желании — в том, как тяжело он дышал, как дрожала рука, касаясь моей кожи.

А потом его ладонь опустилась ниже. К поясу джинсов. Кисть скользнула под ткань, касаясь живота. Я замерла, не дыша. Он провёл по коже медленно, чувствуя каждую мышцу, каждый вздох. Большой палец очертил край пупка, спустился ниже, к косточкам таза. Он сжал их, чуть потянул на себя, прижимая меня ближе.

Хотелось, чтобы он остановился. Но ещё сильнее — чтобы не останавливался.

— Прекрати, — прошептала я.

Амулет на груди вспыхнул. Жаром. Угольком, прижатым к коже.

Он резко отшатнулся. В глазах мелькнуло что-то — страх? Растерянность? Неверие?

И вдруг я поняла.

Он не просто испугался. Он подчинился. На секунду — но подчинился. Так же, как тогда на тренировке. Как с Элис в комнате. Я могла сделать с ним то же, что он делал со мной.

— Раздевайся, — приказала я, голосом не терпящим возражений.

Он дёрнулся, будто от пощёчины. Пальцы дрожали, когда он рванул пуговицы рубашки. Ткань треснула, полетела на землю. Лунный свет ложился на его торс — ключицы, твёрдые мышцы живота. Кожа блестела от выступившей испарины. Дыхание — рваное, частое, со свистом вырывалось из груди.

Рука потянулась к ремню. Пряжка звякнула. Но пальцы замерли, сжав металл, — он боролся с собой.

— Что ты делаешь со мной? — прохрипел он. Голос сломался. В нём не было злобы. Только растерянность. И желание. Я видела, как напряжены его бёдра, как кисти сжимают пряжку, но не расстёгивают.

Его запах ударил в голову. Терпкий, мускусный, горячий. Смешанный с потом и чем-то ещё — животным, первобытным. Я сделала шаг вперёд. К его губам. К его коже.

Он стоял передо мной полураздетый. Я могла заставить его раздеться до конца. Могла заставить сделать всё, что захочу.

И мне это нравилось.

Я протянула руку и коснулась его груди — так же медленно, как он касался меня минуту назад. Ладонь скользнула по горячей, влажной коже, чувствуя, как под ней напрягаются мышцы. Провела по ключицам, вниз, к животу — в точности повторяя его движения, возвращая ему то же самое прикосновение, от которого сама едва не сошла с ума. Его дыхание сбилось, стало чаще — пресс сократился под моими пальцами. Из горла вырвался короткий, сдавленный звук — не то стон, не то рык. Он замер, не дыша. Глаза горели жёлтым. Он ждал. Теперь он чувствовал то же, что и я. И это было слаще любой мести.

Я смотрела на него. На его губы — приоткрытые, влажные. На челюсть, где под кожей перекатывались мышцы. На тело, которое принадлежало мне в эту секунду.

А потом убрала руку.

— Одевайся, — приказала я вновь. — И отвези меня домой.

Он натянул рубашку, застегнул ремень. Не глядя на меня. Дышал тяжело, но уже ровнее. Развернулся и пошёл к машине.

Всю дорогу мы молчали. Я смотрела на своё отражение в стекле. Колени саднили, ладони горели. На коже всё ещё оставалось тепло его прикосновений. Между бёдер — пульсация. Влажность белья напоминала, как легко тело предало меня.

Перевела дыхание и поймала себя на мысли, что это чувство — власть над ним — пьянило сильнее, чем страх. Я могла заставить его. И мне это понравилось.

Джейсон

Она сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно. Не на меня.

Это бесило.

Она приказала — и моё тело подчинилось. Я снимал рубашку и не мог остановиться. Даже когда велела одеться — я послушался.

Её запах всё ещё стоял в носу. Трава, снег. Я вдыхал его, и кровь приливала к паху. Сердце колотилось в горле от злости — на неё, на себя, на то, что я не мог это контролировать. В штанах было тесно до боли, до дискомфорта, от которого хотелось стиснуть зубы.

Её прикосновения всё ещё горели на коже — там, где ладонь скользила по груди, по животу. Даже когда убрала руку, оставался след. Я чувствовал тепло её пальцев.

Тело было напряжено. Оно хотело её. И это бесило больше всего.

«Ты будущий альфа, Пейкерман. Возьми себя в руки».

Я сжал руль и выдохнул. Медленно. Сквозь зубы.

«Иногда тишина говорит громче, чем крик».

Я проснулась от того, что колено саднило при каждом движении. Ладони горели — там, где вчерашние камни впились в кожу. Голова гудела, а на коже всё ещё чувствовалось тепло его прикосновений. Воспоминания нахлынули — пальцы на шее, дыхание у самого уха, жёлтые глаза в темноте, запах, который до сих пор стоял в носу.

Провела рукой по животу. Кожа чистая. Никаких следов. Но внутри всё ещё горело.

Я провела по амулету пальцем — никаких новых трещин. Только старая, тонкая, как паутина. Я сняла его с шеи и впервые по-настоящему рассмотрела. Он был похож на каплю, застывшую в полёте, — гладкий, чуть вытянутый, из чёрного камня, который казался темнее самой ночи. Ни вкраплений, ни бликов — только глухая, плотная чернота, будто камень вобрал в себя всю тьму мира и держал её внутри.

Села и заставила себя посмотреть в зеркало. Лицо было тем же, но взгляд — другой. Вчера смотрела на мир с растерянностью, сегодня — с вызовом.

Натянула форму. Из сумки извлекла расписание — мятый листок, который вчера даже не удосужилась прочитать. Просто сунула в рюкзак, не глядя. Если бы тогда, в кабинете Уэллса, я уделила ему хоть минуту внимания, то поняла бы гораздо раньше, в какую академию попала. И кто меня окружает.

Физкультура — каждый день. Скрытность, маскировка, самооборона от охотников. Алхимия вместо химии. И жирным жёлтым: «Трансформация — переход в звериную форму и обратно. Посещение только по достижении совершеннолетия».

Перевернула листок. Логин, пароль, портал академии.

Войдя в аккаунт, обнаружила десятки сообщений. Большинство удалила, не читая. Но одно заставило замереть:

«Ты хочешь узнать правду о смерти родителей. Я знаю, кто это сделал. Приходи в «Энчант» до одиннадцати. Одна».

Без подписи. Без приветствий. Без намёков на дружбу или помощь. Просто факт.

Телефон отключила и поспешила вниз. Машина с Робертом уже ждала. Тётя ушла рано. Видимо разговор переносился.

— Роберт, отвезите меня в одно место. Тёте необязательно знать.

Он помолчал.

— Ваша тётя будет спрашивать, мисс. Что мне ей сказать?

— Скажите, что гуляла по городу.

Снова пауза. Потом кивнул.

— Хорошо, мисс.

Мы остановились в Старом городе. Здесь асфальт переплетался с мостовой, а время, казалось, текло иначе — медленнее, тягуче. Роберт указал на здание, и я вышла.

«Энчант» прятался в тени старого дуба. Фасад из тёмного дерева, витражные окна с узорами из лунных фаз, занавески, колышущиеся без ветра. Дверь — массивная, с затейливой резьбой.

Я сделала несколько шагов по мокрой брусчатке. И замерла.

Не звук. Не движение. Просто взгляд. Чужой. На затылке.

Я подняла голову.

Ветви старого дуба нависали над крышей «Энчанта». Сквозь листву я увидела силуэт. Он стоял на самом краю. Смотрел куда-то вдаль. Утреннее солнце пробивалось сквозь плотную дымку. Свет слепил, мешал разглядеть лицо. Только фигуру. Высокую. Неподвижную.

И за спиной — тень. Огромная. Похожая на сложенные крылья.

Сердце пропустило удар.

Я вглядывалась, силясь понять, что вижу. Туман клубился вокруг его ног, поднимался выше, окутывал фигуру. Она казалась призрачной. Ненастоящей.

Порыв ветра качнул ветви. Тяжёлые листья колыхнулись — и силуэт исчез. Будто его и не было. Только пустая крыша, шелест листвы и утреннее солнце, пробивающееся сквозь туман.

Я моргнула.

Наваждение?

Или просто игра света и тени?

Я покачала головой, отгоняя странное видение, и толкнула дверь «Энчанта».

Колокольчик звякнул тихо, как предупреждение.

Внутри пахло травами, старыми страницами и чем-то ещё — сладковато-гнилым, как отцветшие лилии. Свечи мерцали на стеклянных банках с сушёными растениями. Тома в кожаных переплётах теснились на полках, корешки тускло поблёскивали золотым тиснением. Тишина. Ни души. Казалось, сам воздух здесь был густым, пропитанным вековой пылью и забытыми тайнами.

Я подошла к прилавку. За стеклом лежали десерты, каких я не видела раньше — печенья с символами, пирожные с янтарной начинкой, круассаны с золотистой корочкой. Взгляд прилип к печеньям: на одних — луны в разных фазах, на других — звёзды, перечёркнутые линиями. От них пахло полынью и мёдом — и чем-то ещё, от чего слегка кружилась голова.

— Отличный выбор, — раздался голос. Певучий, чуть хрипловатый.

Я подняла глаза.

Женщина за прилавком казалась частью этого места. Волосы переливались огнём — красные, золотые, рыжие пряди сплетались в тяжёлый водопад. На шее — несколько нитей бус: бирюза, янтарь, аметист. Кольца с крупными камнями облепили пальцы. Она смотрела на меня глазами, в которых мерцали золотистые искры — не отражённый свет, а собственный, внутренний огонь.

— Никогда не пробовала таких сладостей, — ответила я.

— Оооо, это особые угощения, — нараспев произнесла она. — Говорят, что, отведав их, некоторые видят будущее. Другие постигают скрытую истину. А третьих мучают бесконечные кошмары, от которых нельзя проснуться.

Она замолчала и медленно перевела взгляд на мою грудь — туда, где под тканью формы угадывался амулет. Задержалась на секунду дольше, чем нужно.

Я не услышала шагов. Не почувствовала дыхания. Только голос — слишком близкий, слишком спокойный — раздался прямо над ухом:

— Вот именно поэтому я и не советую их брать. Возьми лучше тыквенный пирог. Он здесь единственное, что не оставляет послевкусия.

Я резко обернулась.

«Правда — это не всегда то, что ты хочешь услышать. Но всегда то, что нужно»

Он стоял в двух шагах и не отводил взгляда. Казалось, всё замерло, давая ему как следует изучить меня. Он не говорил ни слова. Только смотрел.

Серебряные волосы струились в свете свечей, отливая тусклым металлом. Высокий, широкоплечий, с хищной грацией пантеры — но в отличие от Джейсона, в нём не было той давящей, злой силы. Спокойствие. Уверенность. И холодный, изучающий взгляд, от которого по коже бежали мурашки.

— Луциан, — представила его Ингрид, но он не сразу отреагировал. Секунду — или вечность — он всё ещё смотрел на меня. Потом моргнул. Улыбнулся уголками губ — сердце пропустило удар.

Красивый. Потрясающе красивый.

— Давай пройдём за столик, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Мы устроились в креслах. Я провела пальцем по бархатной обивке — ткань была мягкой, тёплой, словно живой. Воздух вокруг мерцал, и я не могла понять, то ли это игра свечей, то ли здесь действительно всё иначе.

Ингрид поставила перед нами дымящиеся чашки. Пар поднимался неспешно, таял в полумраке, и в его изгибах чудились необычные очертания. Я потянула носом — пахло корицей, мёдом и чем-то ещё, от чего слегка закружилась голова.

— Кафе закрыто до полуночи, так что не бойся, — добавил он, заметив, как я оглядываюсь по сторонам.

Я отломила кусочек пирога. Корж рассыпался в пальцах тёплой крошкой, а внутри оказалась начинка, переливающаяся янтарём.

— Ты знаешь, кто убил моих родителей?

Он кивнул.

— Совет Семерых. Семь семей-основателей. Они правят нашим миром.

У меня перехватило дыхание. Я сжала вилку так, что пальцы побелели.

— За что? — Голос прозвучал глухо, чужим.

Луциан не ответил сразу. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, потом на шее — там, где под воротом угадывался амулет. Я поймала себя на том, что сама рассматриваю его. Чётко очерченные губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной усмешке. Глаза — цвета расплавленного серебра, смотрящие так, будто видят насквозь. В нём было что-то холодное, почти нечеловеческое — и одновременно завораживающее. Как у тайны, которую хочется разгадать.

— Не за что, — тихо сказал он. — Из-за того, что у тебя есть.

Его рука медленно поднялась. Пальцы скользнули к моей шее, зацепили цепочку и аккуратно вытащили подвеску из-под ворота. Кожу обожгло холодом металла и его прикосновением. Его взгляд впился в амулет.

«Сердце Ночи» повисло на свету, сверкнув тусклым металлом.

— Это истинная причина, — сказал Луциан, не убирая руку. Его пальцы всё ещё лежали на цепочке. Я не могла понять, было ли это случайностью.

— Совет охотится за тобой. Твои родители скрыли не только тебя — они забрали то, чем Совет мечтал завладеть.

Он убрал руку, но я всё ещё чувствовала тепло там, где он касался. Я посмотрела в окно. Витражное стекло искажало улицу: фонари расплывались в призрачные пятна, тени тянулись неверно, и на секунду в отражении мелькнуло чужое лицо. Я моргнула — и снова увидела только себя.

— Откуда ты так много знаешь? — спросила я. — О моей силе, если я сама о ней узнала только сегодня. С чего ты взял, что она вообще у меня есть?

Луциан помолчал. Потом достал из внутреннего кармана пиджака тонкую потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте.

— Дневники моих родителей. Они изучали перевёртышей. Годами. Записывали всё — природу их дара, способы подавления, ритуалы пробуждения. — Он положил тетрадь на стол. — Там же — всё о «Сердце Ночи». Как оно работает. Как слабеет. И как помочь перевёртышу пробудиться... не сломаться.

Я смотрела на тетрадь. Потёртый корешок, пятна на обложке — возможно, крови.

— Дар перевёртыша тем сильнее, чем могущественнее были его родители. — Он сделал паузу.

— Это хорошо?

Он не ответил. Только убрал тетрадь обратно.

Я молчала, переваривая услышанное. В зале было почти темно, только свечи отбрасывали блики на стены, казалось, что тени на секунду замирают не там, где должны, а потом послушно возвращаются на свои места.

— Если они узнали... — мой голос дрогнул. — Почему я до сих пор жива? Они могли бы уже не раз...

— Могли бы, — перебил он. — Но не стали.

— Но почему? — В моём голосе прозвучало раздражение.

Луциан посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах промелькнула тень неуверенности.

— Этого я не знаю. Но это не значит, что ты в безопасности. Они чего-то ждут.

— Чего?

— Возможно, твоего совершеннолетия. — он замолчал. — А может, твоя жизнь нужна им для чего-то другого.

Я откинулась на спинку кресла. Совет, амулет, перевёртыши… голова шла кругом. За окном что-то скрипнуло — я не стала оборачиваться.

— Ты сказал, что у меня есть шанс не сломаться, — посмотрела ему прямо в глаза. — А те, кто не смог? Что с ними?

Луциан замер. Всего на секунду. Но я заметила, как дёрнулся его кадык, когда он сглотнул.

— Судя по записям, мои родители пытались найти способ помочь. Почти никому не удавалось выжить после пробуждения силы. — Он кивнул на амулет. — Пока они не создали «Сердце Ночи».

— А потом их убили. Артефакт украли. — Голос его стал тише. — А те немногие перевёртыши, что всё же выживали... они сходили с ума. Присоединялись к Спрайту, становились охотниками, ненавидели свою сущность. Поэтому их убивают при рождении. Всех. Без разбора.

— А я — дочь альфы, — закончила я за него. — Значит, мои шансы...

— Я не знаю, — перебил он. — Никто не знает. Но если ты не попробуешь подготовиться к моменту пробуждения, тебя убьёт либо твоя сила, либо Совет.

Я отвела взгляд. Тишина в кафе стала почти осязаемой. Где-то за стеной скрипнула половица.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я, снова глядя на него. — Если они затаились и чего-то ждут, зачем тебе рисковать?

Луциан посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах вспыхнули жёлтые искры — холодные, цепкие.

— Потому что мы можем помочь друг другу. Ты хочешь выжить. Я хочу уничтожить Совет. Вместе у нас есть шанс.

Колокольчик над дверью звякнул. На пороге возник Джейсон.

Луциан мгновенно преобразился. Поднялся, двинулся навстречу, хлопнул парня по плечу.

— Привет, дружище!

Джейсон окинул меня неприязненным взглядом.

— Отца опять мучает бессонница. Надеялся, Ингрид приготовит настойку.

Из-за занавесей появилась Ингрид. Она молча взяла с полки маленький пузырёк из тёмного стекла. Жидкость внутри переливалась — от густого красного до неоново-фиолетового, словно в нём жил свой собственный свет. Джейсон сжал пузырёк в кулаке, и на секунду мне показалось, что свечение стало ярче.

— Сколько ещё осталось до твоего совершеннолетия? — спросила Ингрид, протягивая ему снадобье.

— 31 октября.

Я поперхнулась. Кофе обжёг горло.

— Я родилась в один день с этим ублюдком, — выдохнула я, скорее, самой себе.

Повисло звенящее молчание. Огоньки свечей дрогнули, будто и они замерли в ожидании.

Джейсон вышел, бросив на меня быстрый взгляд — в нём смешались ярость и что-то ещё, чего я не смогла прочесть. Дверь за ним закрылась, и колокольчик звякнул в последний раз, жалобно, как предупреждение.

Я заметила, как улыбка Луциана сползла, как только дверь закрылась. Ингрид что-то тихо сказала ему — желваки заходили на его красивом лице.

— Похоже, вы не так близки, как кажется, — сказала я.

Луциан резко обернулся. На мгновение его лицо дрогнуло — черты заострились, став почти неуловимо хищными, птичьими. У уголков глаз проступили тёмные полосы, похожие на перьевой след, а зрачки полыхнули серебром — холодным, цепким. Я вгляделась в них и уже не могла отвести взгляд: они держали, манили, втягивали в ледяную бездну, и где-то на грани сознания вспыхнуло: не отрывайся. Я моргнула, с усилием разрывая эту нить, — и в то же мгновение лицо снова стало обычным, зрачки — круглыми, человеческими.

— Близки? — переспросил он. Голос был тихим, но в нём звенело что-то, от чего мне захотелось отшатнуться. — Мы никогда не были по-настоящему близки. Ты ведь знаешь, кто его отец...

Он замолчал.

— Мою семью убили, когда мне было пять, — сказал он. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из себя. — Совет. Они не просто отобрали бизнес, деньги, дом. Они стёрли нас. Чтобы никто не вспоминал. Чтобы никто не мстил. Но они просчитались — даже в столь юном возрасте я всё запомнил.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было жалости к себе. Только ненависть. Глубокая, выжженная, как уголь.

— Ты спрашиваешь, почему я помогаю тебе? — его голос сорвался на шёпот, но в нём было больше силы, чем в крике. — Я хочу, чтобы они сгорели. Все. До единого. И если для этого мне придётся научить тебя управлять своей силой — я научу.

Он отвернулся. Я увидела, как дрожат его плечи — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он не шутит.

— Но это не только месть, — добавил он тихо. — У тебя есть шанс выжить. У меня — остановить их. Мы можем помочь друг другу.

— Я верю, что ты сможешь, — сказал он. В его голосе не было тепла. Только уверенность. — Сила, которую ты носишь, способна на то, что ты даже представить не можешь.

— Мне нужно подумать, — ответила я.

Луциан покачал головой.

— Хорошо. Но помни: только я могу помочь тебе. Никто больше не обладает этими знаниями. Все эксперименты проходили в тайне от других кланов. Чем быстрее ты это осознаешь, тем быстрее мы начнём.

Мне не нравилось его давление. Не нравилось, что по словам Луциана у меня не оставалось выхода, кроме как объединиться с ним.

— Я ведь могу оказаться и простым оборотнем.

Он не ответил. Только смотрел.

Я встала, и мир качнулся. Голова кружилась от всего, что услышала.

Развернулась и пошла к дверям. Уже взялась за ручку, когда его голос настиг меня — тихий, спокойный, от которого по спине побежали мурашки.

— Я видел на амулете трещину, Джули.

Я замерла, не оборачиваясь.

— Их станет девять. Когда это случится — твоё время выйдет.

Я толкнула дверь и вышла на улицу. Колокольчик звякнул в последний раз — тихо, насмешливо. Его слова всё ещё звучали в голове: «Когда трещин станет девять — твоё время выйдет».

Я посмотрела на амулет. Одна трещина. Восемь — до конца.

«В мире, где все хищники, слабость — это приговор».

Коридор встретил холодным блеском полированного камня и приглушённым гулом голосов. Шла, вжав голову в плечи, стараясь не привлекать внимания. За вчерашний день усвоила одно: здесь лучше быть незаметной.

Чья-то массивная фигура врезалась, едва не сбив с ног.

— Эй, новенькая, полегче!

— Это ты в меня врезался, — ответила, потирая ушибленное плечо.

Он не ответил. Подняла глаза. Парень был высоким, с тяжёлой челюстью и холодными, цепкими глазами. Когда он усмехнулся, я заметила клыки. Острые, белые, слишком длинные для человеческого рта. Его дружки — двое, трое — уже стояли полукругом, перекрывая коридор. Такие же хищные, с одинаковыми цепкими взглядами, они двигались как стая — слаженно, бесшумно, будто знали друг друга не годами, а с рождения.

Рядом с ним стояла Кристина. Она не смотрела на меня, поправляла макияж в маленьком зеркальце, но я знала — она ждала. Вся эта сцена была построена вокруг неё.

— Чего уставилась? — парень наклонил голову.

Я промолчала.

— Отвечай, когда спрашивают, — он шагнул вперёд. Пальцы сжали моё запястье. Крепко. До боли.

— Смотри, какая смелая, — Кристина убрала зеркальце в карман и лениво окинула меня взглядом, будто я была насекомым, случайно заползшим в её комнату.

Парень дёрнул меня вперёд. Я не удержалась на ногах — и в тот же миг двое его дружков подхватили меня с обеих сторон, заламывая руки за спину. Крепко. До хруста в плечах. Дёрнулась — бесполезно. Они держали как стальные тиски.

Кристина шагнула ближе. Её палец — длинный, с идеальным ногтем — коснулся моей щеки. Провёл по скуле медленно, почти ласково.

— Какая нежная кожа, — сказала она тихо. — Как у кролика.

Ноготь надавил. Я почувствовала, как он впивается, царапает, режет. Тёплая струйка потекла по щеке.

— Жалко будет, если испортится, — прошептала она мне на ухо.

Никто не вмешался. Никто даже не посмотрел в нашу сторону. Я была для них воздухом. Они просто шли мимо, будто ничего не замечали. Будто это было нормально.

Кристина убрала руку, поднесла коготь к губам и провела по нему кончиком языка — медленно, смакуя, будто пробовала дорогое вино. На её губах осталась алая полоска. Моя кровь.

— Действительно кролик, — проворковала она.

Парни отпустили меня так же резко, как схватили. Пошатнулась, но устояла. Руки онемели, плечо пульсировало глухой болью. Не могла пошевелить пальцами несколько секунд — кровь возвращалась в них медленно, колючими иголками. Заставила себя дышать ровно, хотя внутри всё кричало.

Они двинулись за Кристиной — бесшумно, плавно, как стая, которая уже взяла своё.

Вытерла щеку тыльной стороной ладони. Кровь осталась на коже. В коридоре снова стало пусто.

— Джули, — раздался голос Элис откуда-то сбоку. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на меня странно — то ли испуганно, то ли с уважением. — Ты как? Эти шакалы...

— Пошли, — сказала я. — У нас алхимия.

Класс алхимии оказался не тем, что я ожидала. Стены затягивал живой плющ, плотный, почти живой на ощупь. Лианы обвивали колонны, свисали с потолка тяжёлыми гирляндами. Светильники в форме полумесяцев и полных лун мерцали тусклым зеленоватым светом. Вместо парт — грубые деревянные столы с тёмными пятнами, въевшимися в древесину. На них — котлы, кристаллы, пузырьки с мутными жидкостями.

Пахло горелым, серой, чем-то кислым.

Из-за колонны вышел мужчина. Глубокие морщины, янтарные глаза с вертикальными зрачками, чуть заострённые уши. В каждом движении чувствовалась сила.

— Добро пожаловать, юные души, чьи сердца бьются в ритме луны, — раздался его голос. — Меня зовут мистер Рид. Я научу вас слышать голос трав и камней.

Кристина сидела в первом ряду, прямая, как стрела, ловила каждое его слово. Иногда вскидывала руку, цитируя что-то на незнакомом языке. Мистер Рид кивал, но без особого интереса.

А потом он спросил:

— У кого есть вопросы?

Моя рука поднялась сама.

— А зелье невидимости? Его нельзя назвать ни усиливающим, ни исцеляющим?

Я и сама не поняла, зачем спросила.

Мистер Рид повернулся ко мне. Зрачки расширились, потом сжались в щели.

— Как вас зовут?

— Джулия.

Он ждал.

— Джулия Андерсон, — добавила я.

— Хм. — Он прищурился. — Не знал, что у вашего рода ещё осталось молодое поколение.

Он начал демонстрацию. Руки двигались ловко, почти гипнотически. Он смешивал ингредиенты, и котёл дышал, шипел, менял цвет от мутно-зелёного до густого, бархатного пурпурного.

— Теперь вы.

Пальцы сами потянулись к колбе с лунным цветком. Лепестки светились изнутри, от них пахло свежестью и чем-то холодным, как зимнее утро. Осторожно наклонилась, вдохнула.

Мир поплыл. Цвета смешались, потолок поехал в сторону, пол качнулся. Успела ухватиться за край стола и замерла.

Чья-то рука — Элис — легла на мою спину, придерживая, не давая упасть.

— Дыши, — тихо сказала она. — Медленно. Не спеши.

К горлу подступила тошнота — кислая, горячая. Сжала челюсти, сглотнула, заставила себя дышать через рот. Стол под пальцами ходил ходуном, но я не отпускала. Не здесь. Не при всех.

— Мисс Андерсон! — голос мистера Рида донёсся сквозь вату. — Живо к окну. И не дышите над котлом.

Сделала шаг. Второй. Дошла до подоконника, опёрлась ладонями о холодный камень. Тошнота отступила, оставив после себя только холодную дрожь.

Студенты засмеялись — негромко, но отчётливо. Кристина улыбнулась.

— Ей нравится, когда другие страдают, — шепнула Элис. — Не показывай, что тебе плохо. Это её кормит.

— Не стоит злорадствовать, — усмехнулся мистер Рид. — Лунный цветок опасен. Она удержалась на ногах. Это уже больше, чем некоторые из вас.

Он подошёл к моему котлу, посмотрел на мутную жидкость, принюхался.

— Неожиданно, — сказал он тихо. — Вы сварили не то, что я просил.

Я ждала разноса.

— Но это не плохо. Это... редкость. — Он взял склянку и перелил зелье в неё. Жидкость вспыхнула тусклым синим светом и погасла, оставив запах озона и цветущего жасмина. — Чудесная эссенция ночи, — пробормотал он. — Я сохраню это.

Остаток дня пролетел на удивление быстро. Выходила из здания, зная, что Роберт ждёт снаружи, как вдруг за поворотом колонны услышала знакомые голоса.

— С каких пор ты общаешься с такими, как эта? Дикарка из леса, — голос Джейсона был холодным.

— А тебе какое дело? Может, я влюбился? — ответил Луциан с лёгкой усмешкой.

— Не делай из меня дурака, — рыкнул Джейсон. — Так зачем она тебе?

— А тебе?

Замерла за колонной. Но стоило прислушаться, как чья-то рука легла на плечо.

— Не стоит, — тихо сказала Элис. — Они почувствуют, что ты здесь.

Кивнула. Мы молча развернулись и пошли к выходу, не оглядываясь.

Голоса Джейсона и Луциана стихли за спиной, но слова повисли в воздухе, въедаясь в память.

«Правда не всегда делает тебя свободнее. Часто она просто даёт тебе выбор — смотреть вперёд или утонуть в прошлом»

Солнце почти ушло за горизонт, когда я вернулась в резиденцию.

Выйдя из машины, почувствовала лёгкую усталость, меня всё ещё подташнивало после алхимии. У парадного входа стояла тётя. Она была воплощением элегантности — безупречная причёска, идеально сидящий деловой костюм, никаких лишних деталей.

— Пожалуй, нам пора выпить вместе чашечку чая, — услышала я её слова, обращённые ко мне.

Мы обе понимали, что это значило: нас ожидает серьёзный разговор.

Но она не повела меня в гостиную. Вместо этого тётя взяла меня под руку и направилась к стеклянной двери в дальнем конце холла. Та выходила в небольшой внутренний сад.

Я никогда не была здесь раньше. Терраса выходила в сад — голые ветви деревьев чертили по темнеющему небу острые линии. В центре стоял кованый столик, на нём горели свечи в стеклянных фонарях. Пахло лавандой и вечерней прохладой.

Тётя села в одно из кресел, жестом приглашая меня занять другое. Я опустилась напротив. Свечи мерцали, и их свет делал лицо тёти мягче, моложе, почти таким же, как на старых фотографиях.

— Милая, — начала она, и её голос дрогнул. — Прости, что не открыла тебе глаза на этот мир раньше. Я боялась. Боялась, что испугаешься, что на тебя и так слишком много навалилось. Все эти полгода и так были тяжелыми. А теперь, когда ты узнала всё не от меня, сердце сжимается от боли.

Она замолчала. Пальцы слегка дрожали, когда она поднесла кружку к губам, но так и не отпила — поставила обратно. Смотрела не на меня — в темнеющее небо, будто там, в уходящем свете, можно было найти слова, которые не могла произнести вслух. Тётя сглотнула — слишком громко в повисшей тишине. Ветер качнул кусты лаванды, и их аромат смешался с запахом нагретого камня и свечей.

— Ты, наверное, уже знаешь, что первый ребёнок в паре хищника и травоядного может родиться Перевёртышем. А это значит, что Совет непременно забрал бы тебя и уничтожил. Твои родители очень любили друг друга и тебя, и поэтому они нашли единственное, как тогда им казалось, правильное решение. Спрятаться от всех, подавлять твою силу и растить тебя как обыкновенную девочку. И надо сказать, довольно долго им удавалось быть незаметными. Но... — она замолчала, будто собиралась с силами для продолжения.

— Но потом случилась та ночь... — помогла я ей.

Тётя сглотнула. Казалось, каждое слово стоило ей неимоверных усилий.

— Твоя мать позвонила и сказала, что они идут за вами. Откуда она узнала — мне неизвестно. Но голос её дрожал, и она умоляла о помощи. Я собрала всех, кого смогла, кто ещё был верен нашей семье... — она закрыла ладонями лицо и тихо всхлипнула. Плечи вздрагивали, и я впервые видела её такой — не собранной, не сильной, а просто сломленной, живой, настоящей.

Закат догорал. Небо темнело, и на нём зажигались первые звёзды. Где-то в кустах застрекотал сверчок — последний в этом году, перед наступающими холодами.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается злость. Пальцы впились в подлокотники кресла, ногти оставляли следы на мягкой ткани. В горле пересохло, но я заставила себя говорить.

— Моя жизнь была ложью? — голос дрогнул. — Вы врали мне семнадцать лет. Все вы. А теперь сидишь здесь и ждёшь, что я скажу «спасибо»?

Слова вырвались наружу, обжигая горло, и я не могла остановиться. Встала, чувствуя, как кровь стучит в висках, как пальцы сжимаются в кулаки.

— Вы решили за меня. А я даже не догадывалась... Смотрела на маму и папу и не знала, на что они шли. Что им приходилось отдавать, чтобы я просто дышала. Жила. Их жизнь была драгоценна, чтобы отдать её за защиту.

Голос сорвался на последних словах, и злость вдруг схлынула, оставив после себя пустоту и тяжесть в груди. Я медленно опустилась обратно в кресло. Руки всё ещё дрожали.

Тётя смотрела на меня, и я видела, как по её щеке скатилась слеза.

— Ты права, — сказала она тихо. — Ты имеешь право злиться. Я знала, что этот день настанет, и всё равно не была готова. Прости меня, Джули. За всё.

Голос сел до хрипоты. Но я хотела знать всё.

— Я хочу услышать остальное. Ты знаешь, почему Совет не преследует меня больше? — спросила я. — Почему я всё ещё жива?

Тётя подняла на меня заплаканные глаза и кивнула.

— Я подала прошение и потом выступала перед Советом, — сказала она, вытирая щёки. — Убеждала, что нет доказательств того, что ты иная. Раньше никому не удавалось дожить до такого возраста и не проявить сущности перевёртыша, поэтому я пыталась доказать, что ты, как и весь наш клан, в день совершеннолетия обретёшь медведя. Я попросила помочь Куниц, подкупила Лис, уговорила Шакалов и даже умоляла Волков отдать голос за то, чтобы Совет не трогал тебя до совершеннолетия. И мне удалось получить отсрочку.

Она замолчала, и в воздухе повисла тяжёлая пауза.

— До моего совершеннолетия...

Слова упали в тишину, глухие, как камни на дно ледяной воды. Внутри всё похолодело — я уже слышала это от Луциана. И даже от Кристины. Но до этого момента, где-то глубоко внутри, не верила до конца. А теперь это стало слишком настоящим. Моя смерть была лишь вопросом времени. Не «если». «Когда». И эта мысль оседала где-то под рёбрами, холодная, липкая, как чужая рука на шее.

— Думаешь, я могу быть им... Перевёртышем? Ведь вполне возможно, что сейчас меня сдерживает лишь это, — я потянула за цепочку, указывая на амулет.

— Сердце Ночи, — задумчиво произнесла она, вглядываясь в черноту медальона, а потом, будто опомнившись, продолжила: — Я вижу, ты уже многое узнала. Наверное, этот разговор был отложен слишком надолго.

Она выпрямилась в кресле, и в её голосе снова появилась твёрдость.

— Я буду защищать тебя, что бы ни случилось.

Слова упали тяжело. Вина навалилась на плечи будто неподъёмный груз. Самые дорогие уже погибли, защищая меня. Теперь и тётя готова на то же. Слишком много жертв. Мысли о Луциане — о том, что можно бороться, учиться контролировать силу — теперь казались куда более заманчивыми. Больше не хотелось, чтобы кто-то платил за мою жизнь.

Тётя сделала глоток, поставила кружку и на мгновение прикрыла глаза, собираясь с мыслями. А когда заговорила снова, голос уже звучал ровно и спокойно.

— Пожалуй, расскажу тебе поподробнее о том, как устроен наш мир. Стоит начать с кланов. — Она откинулась на спинку кресла. — Твой отец был медведем. Самая сильная кровь. Самая выносливая. Но и самая упрямая. Он так и не смог отказаться от своей любви, сколько бы я его ни просила.

— А мама? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Кролик. — Тётя улыбнулась уголками губ. — Она была такой милой, и, честно сказать, очень нравилась мне. Если бы не обстоятельства, если бы только все могли любить без ограничений и последствий...

Я молчала. Она продолжала.

— На этом континенте живёт семь кланов хищников. Медведи, Волки, Лисы, Шакалы, Куницы, Вороны и Коты. Волки нас ненавидят. Лисы продаются тому, кто больше заплатит. Коты сидят в своих лабораториях и делают вид, что им всё равно. Кстати, их альфа поначалу голосовал против сохранения твоей жизни. Но потом почему-то поменял мнение. Его дочь Кристина вроде как в твоём классе.

Я кивнула, пытаясь уложить в голове, что мир, в котором я жила на самом деле, был только иллюзией, ширмой, прикрывающей правду.

Небо над нами уже потемнело. На нём зажглись звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. Где-то в кустах всё ещё стрекотал сверчок, и ветер шевелил сухие листья лаванды, донося их терпкий, успокаивающий аромат.

— Ты должна понимать вот что. Сила — это большие деньги и власть. Все, кого ты видишь по телевизору, относятся к какому-либо клану. Президенты, министры, миллиардеры, поп-звезды. Можешь не сомневаться ни на минуту, что самые передовые технологии, медицинские открытия, финансовые империи — всё создано оборотнями. Мы управляем миром.

— А люди? — спросила я.

— Их несомненно гораздо больше, но мы никогда не показываем свою природу — в древности нас уже не раз пытались уничтожить. Как бы ни были сильны оборотни, людей слишком много. Раньше Охотники не давали нам и носа высунуть. За последние сто лет стало тише, но мы всё равно продолжаем скрываться. Риск есть всегда.

Я смотрела на неё и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Слишком много информации.

— Думаю, на сегодня хватит, — мягко сказала Виктория. — У нас ещё будет время поговорить об остальном.

Я кивнула, поднимаясь. Но прежде чем сделать шаг к двери, задержалась, глядя на фотографию на каминной полке, видневшуюся через стеклянную дверь. Мама и папа. Счастливые. Молодые. Ещё не знающие, что их ждёт.

— Тётя, — сказала я, не оборачиваясь. — А эта история про истинность, как показывают в фильмах... правда?

Она тихо рассмеялась — впервые за вечер.

— Я совсем забыла, сколько тебе лет. — она подошла ближе, взяла меня за руку. — Зверь чаще тянется к сильному, Джули. Но мы — люди. Мы можем выбирать. Не забывай об этом.

Она отпустила мою руку и улыбнулась — уже другой улыбкой, с лукавинкой.

— А теперь идём. Я хочу тебе кое-что показать.

Она провела меня в гараж. Нажала на пульт — дверь бесшумно поднялась. И я увидела её.

«Ягуар». Белый. Переливающийся на свету: серебристый, голубоватый, розоватый, как иней на ветках в морозное утро. Как первый снег, ещё не тронутый никем. Мелкие блёстки в краске танцевали при каждом моём движении, будто машина дышала.

— Она переливается, — прошептала я.

— Как иней, — сказала тётя. — Знала, что это твой цвет.

Она протянула мне ключи с брелоком в виде серебряной ели и права с моим фото. Настоящие.

— Твой отец говорил, ты водишь лучше него, — сказала она.

Я взяла ключи. Они были холодными, но в груди разливалось тепло.

— Я не могу это принять...

— Можешь, — перебила она. — Ты заслуживаешь свободы, Джули. И выбора.

Я сжала ключи в ладони и обняла её. Быстро, но крепко. Так, чтобы она поняла — не словами, а этим жестом.

— Спасибо, — выдохнула я, отстраняясь.

Она улыбнулась и кивнула на машину:

— Проверь бардачок.

Я открыла. Там лежала карта города с отмеченным «Энчантом». И маленькая открытка:

«Не забудь вернуться домой. Я люблю тебя».

Я закрыла бардачок и повернулась к тёте. Она уже стояла в дверях гаража, глядя на меня с той мягкой, чуть печальной улыбкой, от которой у меня сжималось сердце.

— Спокойной ночи, Джули.

— Спокойной ночи.

Я вышла из гаража, держа ключи в руке. Серебряная ель холодно блестела в полумраке.

Внутри, в самой глубине, всё ещё пульсировала тревога. Сегодня я получила много ответов. Но вопросов осталось не меньше.

«Сила не прощает тех, кто боится её признать».

Время текло, словно заколдованная река. Целая неделя пролетела с тех пор, как тётя открыла мне глаза на этот мир. Я всё ещё привыкала к новой реальности — к оскалу, который скрывался за улыбками, к запаху крови, который иногда пробивался сквозь аромат дорогих духов. Академия больше не пугала меня. Теперь я видела её такой, какая она есть на самом деле: место, где учатся не люди. Где каждый взгляд — проверка на прочность, каждое слово — либо оружие, либо приманка. Элис стала моим якорем в этом хаосе. Она объясняла, предупреждала, иногда просто молчала рядом, и этого было достаточно. Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в пустоте.

Академия больше не казалась мне просто зданием — она дышала, пульсировала, жила своей собственной жизнью. Стены украшали следы когтей — видимо, не всем хватало терпения. Это место не терпело слабости. И я начинала это понимать.

Подойдя к шкафчику, я заметила в дальнем конце коридора Джейсона. Он прижимал к стене какого-то парня. Рядом с ним, как всегда, его верная свита. Кристина стояла тут же, наблюдая с лёгкой, почти скучающей улыбкой. Приглядевшись, я узнала очкарика, который вечно крутился рядом с Кристиной.

Первый удар Джейсона обрушился на левую скулу парня. Голова мотнулась в сторону, очки разлетелись вдребезги, и он сполз по стене, не успев даже вскрикнуть.

— Я ничего такого не делал, — пролепетал он испуганным голосом.

Стоило бы пройти мимо. Это не моя война. Но что-то внутри заставило ноги застыть на месте. Что-то шепнуло: на этот раз я не закрою глаза, как тогда, в лесу.

Второй удар пришёлся в живот. Парень согнулся, выронив сдавленный, мокрый хрип.

— Джейсон, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Оставь его.

Никто из толпы не понял, что произошло, но я отдала приказ. Не голосом — волей. Я почувствовала, как она ударила в его сознание, ища брешь.

Пейкерман поднял голову. Его глаза полыхали звериной яростью. Я невольно шагнула вперёд. Он шумно втянул воздух, ноздри затрепетали, зрачки расширились, приобретая нечеловеческий оттенок.

— Разве тебя это касается, Андерсон? — голос его был хриплым.

— Я сказала, оставь его, — повторила, пытаясь сломить его волю.

На секунду мне показалось, что он дрогнул. Но потом его челюсть сжалась, и он медленно отпустил парня. Тот сполз на пол, хватая ртом воздух.

Джейсон подошёл ко мне. Он замер в опасной близости — я чувствовала жар его тела, слышала, как бьётся его сердце. Слишком быстро для того, кто притворяется спокойным. Его дыхание опаляло щёку. И к своему стыду, в эту секунду я испытывала не страх. Ненавидела его за то, какое действие он оказывал на меня. И себя — за то, что не могла устоять.

— Ты хочешь, чтобы я его оставил? — обманчиво тихо, спросил он.

— Да. Разберись с кем-то своего уровня.

В коридоре воцарилась тишина. Десятки глаз буравили мою спину. А потом раздался громкий смех Пейкермана.

— Что ж, малышка Андерсон, ты сама так решила.

Его глаза пылали. Он склонился ещё ближе.

— Я сегодня в благодушном настроении, и выполню твою просьбу, — его голос был бархатным, но в глубине хранил угрозу.

— И что, теперь ты ударишь меня вместо него? — выдавила я.

— Не говори глупости. Мы не поднимаем руку на самок. Для тебя у меня припасено кое-что куда интереснее.

Слово «самка» ударило, как пощёчина. Спасительный звонок на физкультуру прервал надвигающуюся бурю. Джейсон бросил взгляд, полный обещаний, и растворился в толпе.

В раздевалке уже никого не было. Только я, зеркало во всю стену и тишина, которая давила на уши.

Я стояла перед раковиной, сжимая холодный край мраморной столешницы.

Он угрожал. При всех. Сказал, что займётся мной. И почему-то же я не боялась? Наоборот. Это будоражило кровь, словно какая-то опасная игра. Казалось, что начинаю сходить с ума.

Я подняла глаза на своё отражение. За последнее время я заметила изменения. Сначала неуловимые — исчезли тёмные круги, волосы перестали быть сухими и ломкими. Потом более отчётливые: кожа приобрела бархатистость, скулы стали острее, черты лица — чётче. С каждым днём я замечала всё больше перемен. И это пугало. Потому что это значило только одно: моё время уходило. Дней до совершеннолетия оставалось всё меньше, и моя внешность уже начала трансформацию.

— Ты ненормальная, — прошептала я собственному отражению. — Не стоит думать о Пейкермане!

Зажмурившись, прижалась лбом к холодному стеклу и несколько раз глубоко вздохнула. Но когда открыла глаза, в отражении всё ещё была я. Меняющаяся. Испуганная. Злая. И совершенно безнадёжно запутавшаяся.

Откинув все мысли, я поспешила на стадион.

Мясорубка объявил урок маскировки. Задание: найти «золотую монету» в лесу. Пробуждённым разрешалось перевоплощаться.

— Это нечестно! — возмутился кто-то.

— В жизни часто бывает несправедливость, — усмехнулся тренер. — Побеждает сильнейший.

Сигнал разорвал тишину, и толпа хлынула в лес. Я бежала, стараясь оставаться незаметной. Ветки хлестали по лицу, под ногами хрустели сухие листья и мелкие камни. Воздух пах сырой землёй и прелой листвой — дикий, настоящий, без примеси. Где-то впереди мелькали тени, слышались чужие шаги, дыхание.

Я пригнулась за толстым стволом дуба, стараясь слиться с тенью. Сердце колотилось, но не от страха — от азарта. Впервые за долгое время я чувствовала себя живой. Не жертвой. Не объектом. Просто — собой.

Но тишина длилась недолго.

Из-за деревьев бесшумно выскользнули трое. Трэвел, Джаспер и ещё один — те самые парни из свиты Кристины. Они окружили меня у лабиринта, перекрыв все пути к отступлению.

— Что, крольчиха, думала, мы забыли про прошлый разговор? — усмехнулся Трэвел, наклонив голову к плечу. — Мне кажется, ты так и не извинилась за то, что тогда толкнула меня.

Я не ответила. Внутри закипала ярость — густая, горячая, как расплавленный металл. Амулет на груди нагрелся, словно кусок угля.

— Девчонка молчит, — Трэвел шагнул ближе и толкнул меня в плечо. — Говорят, твой папаша сдох, как собака. С перекушенным горлом. — На его лице расплылась мерзкая ухмылка. — Это он не научил тебя манерам?

И мир исчез.

Краски выцвели, звуки стихли — остался только он. Я больше не видела зелени листвы, не слышала птичьего щебета. На глаза будто пала кровавая пелена, окрасившая всё в багровый и синий. Я видела вены, артерии, бьющееся сердце, пульсирующую сонную артерию — тонкую, напряжённую, дрожащую в такт его дыханию. Каждый удар побуждал какую-то жажду внутри меня. Пальцы сами сжались в кулаки, предвкушая, как её тепло разольётся по моей руке. В ушах звучал лишь ритмичный гул моей крови, перекачиваемой сердцем, раз за разом, быстрее, громче, невыносимее.

Я не думала. Не выбирала. Моя рука сжала его горло раньше, чем мозг успел осознать приказ. Хрящ хрустнул под пальцами — глухо, влажно, неправильно, — и я почувствовала, как что-то тёмное и голодное довольно замурлыкало в груди. Я вцепилась мёртвой хваткой. Кровь — горячая, липкая, чужая — потекла по моим пальцам, и это ощущение было почти сладким. Я должна была остановиться. Но не могла. И не хотела.

Парни, стоявшие за спиной Трэвела, замерли. Их глаза расширились, лица побледнели. Они чувствовали это — мою силу, давящую, как стена, как стальная плита, опускающаяся на грудь. Один сделал шаг назад, споткнулся о корень и упал. Второй просто смотрел, не в силах пошевелиться. Они не могли помочь Трэвелу. Они не могли даже дышать.

— Джули! — голос Луциана донёсся откуда-то сбоку, будто сквозь толщу воды. — Отпусти!

Но я не слышала. Ярость выжигала всё внутри. Амулет раскалился добела — я чувствовала, как металл вибрирует, как по нему бежит трещина, выпуская наружу что-то, что было запечатано внутри меня семнадцать лет.

Луциан подошёл ближе. Я видела его краем глаза, но не могла оторваться от пульсирующей артерии под пальцами.

— Ты сможешь, — сказал он тихо, почти спокойно. — Вспомни что-нибудь тёплое. Близнецов. Ваш дом в лесу. Мамину улыбку. Зацепись за это.

Я попыталась. Но внутри была только тьма. Только жажда. Только желание сжать сильнее.

Тогда Луциан перестал быть просто человеком. Я почувствовала, как от него ударила сила — не такая, как у Джейсона, не злая и не давящая, а холодная, как лёд, как взгляд хищной птицы, от которого невозможно скрыться. Она обрушилась на меня, пытаясь обуздать, успокоить, остановить. Я почувствовала, как его воля вплетается в мою, пытается подчинить.

Но я сопротивлялась.

Я стиснула зубы, сжала пальцы сильнее, и Трэвел захрипел. Его лицо начало синеть. Он дёрнулся, забился в конвульсиях, но я не отпускала.

В следующее мгновение меня грубо оторвали от Трэвела. Луциан схватил меня за запястья, прижал к себе, сжал так, что кости хрустнули. Я билась, рыча, пытаясь вырваться, но он был сильнее.

— Она пробуждается, — прошептал он мне на ухо. — Но всё ещё не можешь превзойти меня.

Я зарычала, пытаясь ударить его головой, но он перехватил моё движение.

— Успокойся! — рявкнул он, и тогда я впервые ощутила, что такое, когда твою волю ломают. Это было как удар под дых, как ледяная вода, вливающаяся в лёгкие. Моё тело перестало слушаться, мысли разбежались, оставляя после себя лишь пустоту и холод. Внутри всё вывернулось наизнанку, будто кто-то скрутил мою душу, выжав её досуха.

Пелена пала. Я пришла в себя. Разжала ладони, и тело Трэвела безвольной куклой упало вниз.

Луциан подошёл ближе, но не коснулся меня. Только посмотрел на Трэвела, который лежал неподвижно, хватая ртом воздух.

— Он жив, — сказал он тихо. — Ты не переступила черту. Пока.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали. На удлинившихся когтях блестела кровь — не моя. Чужая. И где-то глубоко, там, где не слышен голос разума, шевельнулось удовлетворение. Мне понравилось. Эта мысль ударила больнее, чем любой кулак.

Луциан подошёл ближе. Его голос был тихим, но в нём звенела сталь, от которой по спине пробежал холод.

— Я нужен тебе Джул. Иначе раньше, чем тебя убьёт Совет, ты выпотрошишь пол-Академии.

Он говорил ровно, почти спокойно, но я чувствовала — за этим спокойствием стояла жёсткая, холодная правда. Он не угрожал. Он предупреждал.

По пути в раздевалку я чувствовала на себе взгляды одноклассников. В них не было презрения. В них был страх. Видимо, те шакалы, что сбежали, бросив друга, уже успели всё растрепать.

Амулет остывал. Я машинально коснулась его и замерла — на гладкой поверхности «Сердца Ночи» появилась новая, тонкая, едва заметная трещина. Вторая.

Дрожащими пальцами я заперлась в кабинке, стянула форму и шагнула под ледяные струи душа. Но вода не могла остудить жар под рёбрами.

Когда я вышла, в пустой раздевалке снова повисла тишина. Подошла к раковине, подняла глаза на запотевшее зеркало. Моё отражение — а за ним, на секунду, чей-то смутный силуэт. Я резко обернулась — никого. Только тень от лампы качнулась. Но чувство, что за мной наблюдают, не отпускало. Я поправила полотенце и вышла, даже не вытирая волосы.

«Самое тёмное желание рождается там, где страх встречается с запретным»

Воздух в столовой был густым, сотканным из ароматов свежей выпечки, трав и горячего мяса. На длинных столах, словно драгоценные сокровища, покоились блюда: россыпи ярких закусок, дымящиеся горки жаркого, десерты, от которых кружилась голова. Где-то играла живая музыка, её мелодия переплеталась с гулом голосов. Почти уютно. Почти по-человечески. Если не знать, кто сидит за соседними столами.

Мы с Элис устроились в дальнем углу. Она что-то рассказывала, смеялась, пыталась развеять мою хандру, но я не слушала. Мысли снова и снова возвращались к Джейсону. К его пальцам на моей шее. К его голосу, хриплому.

Машинально поднесла ко рту вилку — еда не имела вкуса. Тогда я взяла стакан с водой и сделала большой, жадный глоток.

И в тот же миг мир поплыл.

Сознание затянуло туманом. Звуки стихли — смех, шёпот, звон посуды — всё исчезло, оставив лишь звенящую, неестественную тишину. Я попыталась встать, но тело не слушалось. Ноги стали свинцовыми, руки — чужими, парализованными.

И буквально через десяток секунд моей беспомощности и удивления на самом уху раздался вкрадчивый, бархатный голос.

Джейсон. Подхватил меня на руки, будто я была пушинкой. Сквозь мутную пелену слышала крик Элис, звон упавшего стула, угрозы его прихвостней, окруживших её живым щитом. А потом — тишина. Только его шаги — ровные, уверенные, отдающиеся в моей груди. И моё сердце, бешено колотящееся где-то в горле.

— Не бойся, — прошептал он, его губы почти касались моего виска. Я чувствовала его дыхание — горячее, влажное, оно обжигало кожу, заставляя волоски на затылке встать дыбом. — Я всего лишь хочу, чтобы ты немного поиграла со мной. Ты же сама бросила вызов, заставив при всех отпустить того жалкого неудачника.

Не могла ответить. Не могла даже пошевелиться. Только чувствовать — его тепло, запах, власть. Ледяной ужас сковал тело, проникая в каждую клетку. Но где-то глубоко, на самом дне страха, зарождалось другое. Тёмное. Липкое. Запретное. Оно пульсировало в такт с сердцем, разгоралось под его прикосновениями

Всё вокруг было лишь размытыми силуэтами, тенями.

Джейсон нёс меня. Я чувствовала тепло его тела, напряжение мышц под своей щекой — стальных, перекатывающихся, готовых к любому движению. Его дыхание было ровным, спокойным — в отличие от моего, прерывистого и панического. Я пыталась кричать, но из горла вырывался лишь слабый хрип. Его пальцы впивались в мою талию, прожигая ткань платья, оставляя на коже невидимые следы. Каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом.

Вскоре мы оказались у его машины. Он аккуратно, почти нежно, усадил меня на переднее сиденье и пристегнул ремень. Пальцы задержались на пряжке на секунду дольше, чем нужно, скользнули по моей груди, едва касаясь, дразня. Я чувствовала себя трофеем — ценным, беспомощным, полностью в его власти.

Двигатель взревел. Машина рванула с места.

— В твоей крови сейчас убойная доза миорелаксанта, — произнёс он, не глядя на меня. — Какое-то время не сможешь двигаться. Но ощущения станут обострёнными. Страх. Отчаяние. Всё, что я захочу, чтобы ты чувствовала.

Он говорил буднично, словно обсуждал погоду. Но в голосе слышалась тёмная, хищная усмешка. Джей наслаждался моей беспомощностью и страхом.

Машина летела сквозь ночь. Огни города остались позади, растворились в темноте. Свернули в подземный паркинг, и тьма сомкнулась вокруг, как пасть.

Джейсон заглушил двигатель. Тишина навалилась, тяжёлая и липкая. Я слышала только своё дыхание — прерывистое, паническое. Он вышел, обошёл машину, открыл мою дверцу.

— Приехали, — бросил он и подхватил меня на руки.

Пальцы сжали бёдра, приподнимая, вжимая в его грудь. Вновь почувствовала его сердцебиение — ровное, спокойное, почти ленивое. В отличие от моего — бешеного, вырывающегося из груди.

Квартира, куда он меня принёс, казалась безграничной. Я не могла рассмотреть деталей — слишком темно, слишком быстро, слишком тяжело было фокусировать взгляд. Мелькали тени: высокие потолки, панорамные окна, в которых отражался ночной город, холодный блеск стекла и металла. Всё расплывалось, смешивалось, и только ощущение роскоши — давящей, чужой, пустой — оставалось с каждым мгновением.

Я чувствовала себя крошечной, потерянной — загнанной в его логово, где даже воздух принадлежал ему. Здесь не было места для чужих. Только для жертв.

Джейсон уложил меня на кровать. Руки скользнули по телу, медленно, изучающе, будто пробуя на вкус. Шёлк простыней холодил кожу, контрастируя с его жаром, и я задрожала — от страха и от того тёмного, что разгоралось внутри.

Он навис сверху, заслонив собой свет. В полумраке глаза блеснули — не по-человечески, а чем-то древним, звериным, голодным. Сейчас я была его добычей, собственностью, его самым тёмным желанием.

— Добро пожаловать в мою обитель, — произнёс он низким, бархатным голосом. Пальцы скользнули по щеке, по шее, спустились к ключице, оставляя за собой дорожку мурашек. Я не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать — каждое прикосновение, каждое движение, каждый удар его пульса под пальцами, там, где он касался моей кожи.

— Здесь ты не будешь в безопасности, — прошептал он, наклоняясь так близко, что губы почти касались моих. Наше дыхание смешивалось — интимнее любого поцелуя. — Никогда.

Он улыбнулся — медленно, хищно, — и эта улыбка расползлась по его лицу. Это было как обещание боли и удовольствия. Должно быть, так улыбается сам Люцифер.

Его ладони легли на шею. Тёплые. Грубые. Опасные.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что уяснила, — голос стал ещё ниже, приобретая угрожающие, рычащие нотки. — Я всегда буду твоим худшим кошмаром. Пока ходишь в эту академию. Пока находишься в этой стране.

Внутри на смену страху пришёл гнев — обжигающий, неукротимый. То, что дремало глубоко, требовало бороться. Он не может мне так угрожать. Я напряглась, пытаясь пошевелить рукой, — конечности существовали отдельно от мозга.

— Как думаешь, стоит мне решить все проблемы одним махом? — голос стелился, просачивался под кожу. — Просто придушив тебя прямо сейчас.

Он слегка надавил. Через пару секунд лёгкие взвыли от нехватки воздуха. Он словно почувствовал грань — отпустил.

Я жадно вдохнула, и его запах — терпкий, мускусный, дикий — заполнил лёгкие, ударил в голову, разлился по телу тягучим, дурманящим жаром.

— А знаешь... — он отстранился, и в глазах вспыхнуло хищное, предвкушающее. — Лучше я сделаю кое-что другое.

Ладонь скользнула под край юбки. Медленно. Намеренно медленно. Пальцы поползли вверх по внутренней стороне бедра, и каждый сантиметр кожи под ними горел, как после ожога. Я чувствовала, как между ног разливается влажная, пульсирующая тяжесть. Дышать стало невозможно — острое желание резануло изнутри, животная, первобытная потребность, которую я не могла контролировать. Тело требовало его прикосновений.

Страх, боль, унижение и возбуждение сплелись в тугой, пульсирующий узел. Его пальцы скользнули под резинку белья. Грубые, горячие, они легко скользили по влажным складкам, находя самое чувствительное место, надавливая, поглаживая, сводя с ума. Я не сдерживала стон — он вырвался сам, громкий, жалобный. Тело больше не принадлежало мне. Оно было его игрушкой. Пальцы вошли внутрь — резко, без предупреждения, растягивая, заполняя. Я вскрикнула — от неожиданности, от резкой жесткости, смешанной с невыносимым удовольствием. Он двигал пальцами внутри меня, медленно, глубоко. Я слышала влажный звук, таяла, теряя себя.

Препарат начал отпускать — медленно, но верно. Пальцы дрогнули, шевельнулись, язык ворохнулся во рту.

— Джейсон... прошу...

— Просишь остановиться? — короткая пауза. — Или просишь продолжить?

Словно было недостаточно того, что он творил со мной. Его рот вжался в мой — грубо, жадно, собственнически. Вкус его губ — горьковатый, с ноткой кофе и чего-то дикого, первобытного. Поцелуй был резким, рваным, почти болезненным, без капли нежности. Зубы царапнули нижнюю губу, и я почувствовала металлический привкус — то ли его, то ли своей крови. А потом он так же внезапно отстранился, словно сам не ожидал, что сделает это, словно поцелуй вырвался против его воли. Он моргнул, в глазах мелькнуло что-то похожее на замешательство — на секунду, не больше.

Он оторвался от моих губ. Глаза горели тёмным торжеством.

— Видишь? — прошептал он, голос сочился ядом. — Ты такая же, как все. Желаешь меня. Растаяла, как дешёвая шлюха, стоило лишь прикоснуться.

Пальцы скользнули по шее, спустились к ключицам, задержались на амулете.

Препарат начал отпускать — медленно, но верно. Пальцы дрогнули, шевельнулись, язык ворохнулся во рту. Ещё не полный контроль, но паралич отступал, уступая место пульсирующей боли в мышцах.

Джейсон сжал подвеску.

«Сердце Ночи» обожгло кожу — не физически, а глубже, там, где билась сила. Амулет пульсировал, словно живое сердце, отбивая ритм где-то под рёбрами. Что-то щелкнуло в груди, будто оборвалась тонкая нить, сдерживающая зверя.

— Не смей к нему прикасаться! — прохрипела я, и голос прозвучал глухо, хрипло, словно после месячной ангины. Каждый звук давался с невероятным усилием. Это было единственное, что осталось от родителей. И каждая клетка внутри взбунтовалась против того, чтобы он прикасался к медальону.

А потом раздался звук хлопнувшей двери.

— Джейсон, дорогой, ты здесь? — раздался женский голос, встревоженный, звонкий. — Я волновалась, ты не пришёл к ужину... И вообще, научись отвечать на звонки! Пропадаешь вечно в этой своей берлоге!

— Чёрт возьми, — вырвалось у Джейсона. Он вскочил с кровати, резко, напряжённо, и поспешил в гостиную.

Я слышала обрывки их разговора — его сбивчивые ответы, её понимающий вздох, обещание розовых пирожных и семейного ужина. А потом — шаги, удаляющиеся, и снова хлопок двери.

В этот момент я поняла. В мире существовала женщина, в присутствии которой даже самый грозный, дикий зверь мог превратиться в плюшевую игрушку. И я точно знала, как теперь отомстить.

Меня, словно безвольную куклу, погрузили в машину и повезли к тётиной резиденции. Уже на подъезде я начала ощущать, как застывшие конечности оттаивают.

Когда автомобиль остановился у двери, по салону прокатился звук звонкой пощёчины. Я вложила в этот удар всю свою ярость, всю боль.

Джейсон лишь потер покрасневшую щеку:

— Не думал, что препараты отпустят в такой неподходящий момент.

Я выскочила из машины. Дверца захлопнулась с оглушительным звуком.

— Ты случайно не из клана диких котов? — хохотнул он на прощание.

Я влетела в свою комнату, рухнула на кровать. Телефон мигнул — Элис написала уже десять сообщений, от «где ты» до «я убью его». Я не ответила. Не могла. Пальцы сами потянулись к амулету.

«Сердце Ночи» был горячим — всё ещё горячим. Я поднесла его к глазам. На гладкой поверхности металла появилась новая трещина — третья. А следом, почти сразу, и четвёртая. Рядом со старыми.

Амулет пульсировал, отбивая странный, неровный ритм, словно предупреждая о чём-то.

А потом, словно одержимая, я схватила ноутбук. Пальцы летали по клавиатуре, пока я искала страницу миссис Пейкерман. Я знала, что это безумие. Что я переступаю черту. Но воспоминания о его пальцах на моей коже, о его голосе, шепчущем угрозы, — всё это требовало ответа. Я не могла просто смириться. Не могла позволить ему думать, что он сломал меня.

Я быстро набрала сообщение:

«Добрый день. Мне так неловко за ту сцену... Я хотела бы извиниться лично. Хоть мы с Джейсоном и не можем жить друг без друга, он иногда бывает таким строгим».

Ответ пришёл мгновенно:

«Джули, можно я буду так к тебе обращаться? Не могу выразить, как я рада, что ты написала. Я так переживала за своего мальчика. Все эти девушки, вечно вьющиеся вокруг него, так раздражали. Я точно знала, что первая увижу и почувствую, когда появится та самая.

И как же это символично, что ты именно Андерсон! Не знаю, рассказывал ли тебе отец о его дружбе с мистером Пейкерманом, но поверь, муж часто вспоминает своего лучшего друга».

Я смотрела на экран и не верила своим глазам. Фотография на тетином камине — два юных парня, отец и... Джереми Пейкерман. Те же ледяные глаза, та же наглая ухмылка.

«Я очень хотела бы, чтобы ты приехала к нам на ужин, — продолжала она. — Если, конечно, не сочтёшь приглашение поспешным. А про строгость Джейсона не переживай — он и слова не скажет. На самом деле, в душе он очень добрый и ранимый мальчик. Просто его отец бывает с ним иногда чрезмерно холоден. Именно поэтому он и не знает, как правильно выражать свои чувства».

Я усмехнулась. Добрый и ранимый. Если бы она знала.

«Я буду рада принять приглашение, — набрала я. — Особенно после того, как Джейсон признался мне в любви. Думаю, знакомство с родителями неизбежно».

Ответ пришёл почти сразу, полный восторга:

«О, дорогая, я так счастлива! Мы обязательно всё устроим. Ты даже не представляешь, как я ждала этого момента! Джейсон такой скрытный, а тут сам признался... Это судьба, Джули, я уверена!»

Закрыла ноутбук.

— Кажется, пришло время расплаты, — прошептала я в пустоту. На следующее утро меня ждала бархатная коробка. Записка гласила: «Для будущей невестки. Миссис Пейкерман». Внутри — кулон, усыпанный бриллиантами.

«Иногда молчание — единственный способ защитить себя. А иногда — единственный способ предать»

Несколько дней в академии пролетели как один долгий, тягучий сон. Я старалась не привлекать внимания. Моя тактика была проста: затаиться и переждать. Дожить до ужина с родителями Джейсона — там начнётся моя игра.

Всё ещё помнила его пальцы внутри — как они двигались, растягивали, заполняли, доводили до грани, за которой уже не оставалось ничего, кроме удовольствия. В ушах звучал его шёпот: «Я всегда буду твоим худшим кошмаром». Но теперь, вспоминая это, я не чувствовала ярости. Только улыбку. И тихое, тёмное предвкушение.

Потому что у меня был план.

Слова Луциана звучали в голове снова и снова. «Ты можешь бороться. Можешь учиться контролировать силу. Вместе у нас есть шанс». Тогда я не была готова ответить. Слишком много страха, слишком много вопросов. Но сейчас… сейчас я видела иначе. Его предложение перестало быть просто словами. Оно стало возможностью. И ужин в доме члена Совета — идеальное место, чтобы начать. Узнать их слабые места, понять, как они мыслят, найти то, что можно использовать против них.

Я хотела мстить Совету. За родителей. За ложь. За всё, что они у меня отняли.

Сегодня первым по расписанию значился урокИстория кланов и политика». Я вошла в класс за несколько минут до звонка, надеясь найти знакомое лицо. Но место рядом с Элис уже было занято. Девушка заметила моё замешательство и виновато улыбнулась.

Я обвела аудиторию взглядом. Два свободных места: одно — рядом с одной из подпевал Кристины, другое — с Луцианом. Судьба сама сводила нас вместе.

Едва мы устроились за партами, как вошёл мистер Вудс.

Безупречный костюм. Идеальная осанка. Взгляд, который, казалось, видел каждого насквозь.

Сегодня поговорим о равновесии, — начал он без приветствий. — О правилах, которые нас защищают. И о последствиях для тех, кто их нарушает.

Он щёлкнул пальцами — над ладонью повисла голографическая карта. Клан Воронов был отмечен серым. Все остальные — золотом.

— Почему Вороны серые? — поднял руку парень с заднего ряда. — Они ведь были хранителями знаний.

Вудс медленно повернулся. На губах — тонкая улыбка.

— Вороны славились мудростью, алхимией, артефактами. Именно это и стало их гибелью. Их обвинили в том, что знания вышли за допустимые границы, что они создавали артефакты, способные манипулировать природой оборотней, и передавали их Ордену Охотников.

Кто-то ахнул.

— Но как это доказали? — спросил другой студент.

Вудс сделал паузу. Его взгляд на секунду задержался на Луциане — так коротко, что я почти не заметила.

— У Совета были неопровержимые улики. Глава Воронов подписал соглашение — ценой собственной жизни он выторговал право на существование для младшего поколения. Выжившие получили право на жизнь при условии, что никогда не восстановят клан, не будут заниматься запретными практиками и не оспорят решение Совета.

Он развёл руками.

— Если кто-то нарушит договор — они будут уничтожены. Все. Без исключения.

Тишина.

Напряжение сгущалось в воздухе, как перед грозой.

Вудс переключил голограмму.

— Идём дальше. Сегодня разберём структуру Совета…

Я смотрела на доску. Но ничего не видела.

В голове крутились его слова.

«Запретные практики… если нарушат договор — будут уничтожены»

Повернула голову. Луциан сидел неподвижно. Лицо — каменная маска.

Только руки под партой были сжаты в кулаки. Костяшки побелели.

Я накрыла его руку своей ладонью.

Он вздрогнул. Медленно, будто с трудом, посмотрел на меня.

В его глазах плескалась боль. Та самая, которую я видела в своём отражении по ночам.

— Я понимаю тебя, — прошептала я, едва шевеля губами.

Он задержал взгляд на моём лице. Потом закрыл глаза и медленно выдохнул.

Будто отпуская что-то, что сжимало его грудь долгие годы.

Моя ладонь так и осталась лежать на его кулаке.

Джейсон

Она сидела через два ряда от меня. Рядом с ним.

Луциан что-то сказал ей, и она повернулась к нему. Слушала. Не меня. Его.

Я смотрел на её затылок. На светлые волосы, которые вечно лезли в лицо. На то, как она поправляла воротник формы — машинально, не замечая.

А потом она накрыла его руку своей ладонью.

Я замер.

Она что, издевается? Здесь? При всех?

Луциан не отдёрнул руку. Он вообще не шевелился. Только смотрел на неё с этим своим дурацким спокойствием, от которого меня всегда тошнило.

О чём она думает? Злится на меня? Боится? Или ей просто… всё равно?

Эта мысль ударила больнее, чем пощёчина отца.

Я сжал ручку так, что пластик треснул. Острые края впились в ладонь, но я не разжал пальцев.

«Ты будущий альфа клана, — сказал я себе. — Такая, как она, не нужна тебе».

Уговаривал себя вновь и вновь.

Джули

Подняла глаза и случайно встретилась взглядом с Джейсоном.

Он сидел, подавшись вперёд, плечи напряжены, шея вытянута, как у зверя перед прыжком. Смотрел только на нас. На Луциана, который всё ещё касался моей руки. В его взгляде было не просто раздражение — это была ревность. Голая, дикая, беспомощная.

Я поспешно отдёрнула руку и села ровно.

К счастью, раздался звонок. Записала домашнее задание и, не дожидаясь, пока гнев Пейкермана выльется на меня, выскользнула из класса.

Но далеко уйти не получилось.

Меня схватили за локоть — грубо, до боли. Джейсон прижал к стене, наклонился к уху, и его голос, тихий и шипящий, обжёг кожу:

Он прижал меня к стене — грубо, сильно, так, что на коже наверняка останутся синяки. Его голос, тихий и шипящий, обжёг ухо:

— Ты решила поиграть с моей матерью? Он мне рассказала о намечающемся ужине и нашей неземной любви. Умно. Но грязно.

— Это ты называешь грязным? — я дёрнулась, пытаясь высвободиться, но он держал мёртвой хваткой. — То, что ты сделал со мной в своей квартире, намного грязнее.

Его глаза потемнели. Стали почти чёрными.

— Поверь Андерсон, это было лишь начало.

Он затащил меня в пустой подсобный класс — тёмный, тесный, пахнущий пылью и старыми книгами. Прижал лицом к стене, заломив руку за спину. Я почувствовала холод штукатурки на щеке.

— Знаешь, сколько девушек хотели бы быть на твоём месте? — прошептал он.

— Но скольких из них ты хотел по-настоящему? — прошипела я, уткнувшись носом в холодную стену. — Признай, Джей. Ты до одури желаешь дикарку из леса.

Вместо ответа он задрал мою юбку.

Я замерла.

Его пальцы задержались у меня на пояснице, и я чувствовала их жар даже сквозь ткань. Дыхание Джейсона было тяжёлым, неровным — он точно был на грани. Он резко сорвал с меня трусы. Я услышала, как ткань треснула, и холодный воздух коснулся кожи. А следом — хлесткий, жгучий удар ладонью по ягодице, от которого я вздрогнула и закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Слёзы навернулись на глаза, и я почувствовала, как его пальцы впились в моё бедро — до боли, до синяков, которые останутся на коже.

Его рука сжала мои волосы, намотала их на кулак и резко потянула назад. Голова запрокинулась, шея открылась, и я успела увидеть лишь потолок, а в глазах вспыхнули искры от боли. Я почувствовала, как он провёл острыми, удлинившимися клыками по моей шее — медленно, почти ласково, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки, смешанные с холодным страхом. А потом — лёгкий, но уверенный укус, не пробивающий кожу, но оставляющий ощущение, которое будет гореть ещё долго.

— Я чувствую, как ты дрожишь, — услышала я его голос.

Он прижался ко мне ещё теснее.

— Теперь ты наконец боишься меня?

— Никогда, — выдохнула, и голос сорвался, дрогнул, выдавая меня с головой.

Я зажмурилась, готовясь к самому худшему… или лучшему? Моё тело горело, пульсировало, требовало продолжения, и это пугало больше, чем любая угроза.

В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Луциан. Его лицо было спокойным, почти будничным, будто он зашёл в подсобку за забытой вещью, а не застал меня в руках Джейсона. Никакого удивления, никакой ярости.

— Джей, дружище — сказал он ровно, без малейшего напряжения. — Оставь в покое эту крошку. Привлекаешь не нужное внимание. В коридорах полно народу, кто угодно может заглянуть.

Он сделал шаг вперёд, неспешно, как будто прогуливался по коридору.

— Она же Андерсон. Ты же не хочешь, чтобы кто-то увидел тебя… вот так.

Джейсон напрягся. Затем медленно разжал пальцы. Я рванулась в сторону, едва держась на ватных ногах. Трясущимися руками натянула юбку, пальцы путались в ткани, не слушались. Я чувствовала, как горит лицо — от стыда, унижения, от того, что Луциан видел меня такой. Я не могла поднять на него взгляд.

Джейсон усмехнулся, и его глаза моментально стали холодными, как лёд. Никакой страсти, никакой ярости — только ледяная насмешка. Он щелкнул языком, прищурился, разглядывая Луциана.

— Скажи мне вот что, дружище, — протянул он, и в голосе его зазвенела холодная усмешка. — Разве друзья мешают друг другу развлекаться с их игрушками? Или ты хотел, чтобы я поделился?

Лицо Луциана мгновенно потеряло расслабленность. Скулы заострились, взгляд стал колючим, как битое стекло. Тишина повисла в воздухе, и я услышала, как скрипнули его зубы.

— Просто отпусти её, — произнёс он с металлической ноткой в голосе. — Не стоит поднимать шумиху.

Джейсон отпрянул, и я воспользовалась моментом. Выскочила из подсобки, дрожащими руками приглаживая юбку и поправляя воротник. Луциан вышел следом, неслышно ступая за мной.

Мы прошли до конца коридора, и только когда шум голосов остался позади, я остановилась. Прислонилась к стене, закрыла глаза.

— Всё нормально? — тихо спросил Луциан.

— Нет, — ответила я честно. — Но, кажется, скоро это станет нормой.

Он не стал ничего говорить. Просто стоял рядом, и этого было достаточно.

Из-за угла вынырнула Элис.

— Джули! Ты в порядке? Я обыскалась тебя.

Я поправила ворот формы, но пальцы всё ещё дрожали, и я чувствовала, как предательски горит лицо. Мне казалось, что все вокруг знают. Что каждый прохожий видит мою растрёпанную юбку, сбившееся дыхание, волосы. Что я вся — один сплошной след того, что произошло в подсобке.

— Мы просто заболтались тут с Луцианом, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Какая следующая пара? — быстро спросила я, чтобы перевести внимание.

— «Основы лунных ритуалов», — она взглянула на расписание. — Но видишь пометку сбоку, 23:30? Практика.

— Я думала, это опечатка.

— Конечно нет. Полнолуние. Сейчас пойдём к завхозу, получим всё необходимое.

Я кивнула и взяла её за руку, чувствуя, как дрожь постепенно уходит.

Потом я повернулась к Луциану и протянула руку.

— Луц, дай телефон. Мы закончим разговор позже.

Он молча протянул мне свой мобильный. Я быстро вбила номер и вернула ему.

— Напиши, — сказала я коротко.

Он чуть заметно кивнул, пряча телефон в карман.

— Не опаздывайте на ритуал, — сказал он на прощание, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка.

«Иногда единственный способ понять себя — перестать думать».

Мы с Элис подошли к сектору выдачи ритуальных принадлежностей — стеклянному кубу, встроенному в стену главного холла. Внутри, за пультом из чёрного полированного камня, восседала Матильда.

Она не была похожа на обычного завхоза. Её костюм — строгий, тёмно-синий, с серебряной эмблемой академии на лацкане — стоил больше, чем моя старая жизнь в деревне. Седая стрижка «под мальчика», острые скулы, глаза, которые, казалось, сканировали тебя насквозь. Она не смотрела — она оценивала.

— Лунный ритуал, — даже не спросила, а констатировала Матильда, пробежав пальцами по голографическому списку. — Двадцать третья группа. Полнолуние. — Она подняла на меня холодный взгляд. — Новичок?

— Джулия Андерсон, — представилась я.

Она хмыкнула. Ни удивления, ни интереса.

— Андерсон... — она набрала что-то на сенсорной панели, и из стены бесшумно выдвинулась прозрачная капсула с вещами. — Белое платье, лунный камень, травы, свечи, зеркало. Всё по списку.

Она вытащила платье — невесомое, струящееся, словно сотканное из лунного света. На вид очень дорогое.

— Размер? — спросила она, даже не глядя на меня.

— Тридцать четвёртый, — ответила я.

Матильда фыркнула.

— Мелюзга. Ну хоть перешивать не придётся.

Элис, стоявшая рядом, виновато улыбнулась и прошептала:

— Она со всеми такая. Не обращай внимания.

Матильда протянула мне вещи, и я почувствовала, как ткань платья скользит по пальцам — гладкая, прохладная, живая.

— Камень проверь, — бросила она. — Без сколов. На ритуале трещина может стоить тебе не только баллов.

Я поднесла к глазам лунный камень — идеально гладкий, с мягким серебристым свечением внутри.

— И свечи, — продолжила Матильда, отсчитывая их одну за другой. — Белая для чистоты, серебристая для связи с луной, синяя для защиты. — Она взглянула на меня. — Защита, Андерсон, тебе явно не помешает.

В её голосе не было угрозы. Только факт. И это почему-то пугало больше, чем если бы она накричала.

Она протянула мне небольшую глиняную чашу с резными узорами и мешочек с травами — шалфей, лаванда, полынь.

— И последнее, — Матильда достала из сейфа маленькое зеркало в серебряной оправе. — Чтобы отражать лунный свет. Не разбей. Оно антикварное. Если что — цена вопроса равна году твоего обучения.

Я сглотнула.

— На это всё? — сказала она, уже отворачиваясь к следующему ученику.

— Спасибо, — ответила я.

— Не благодари, — бросила Матильда.

Мы с Элис отошли от стойки.

— Жёсткая женщина, — прошептала я.

— Говорят, раньше она работала в секретариате Совета, — шепнула Элис мне на ухо.

До ритуала оставалось ещё несколько часов, и мы разошлись по домам. Я вернулась в резиденцию, чувствуя, как напряжение дня медленно отпускает, оставляя после себя только тяжесть в плечах и пустоту в голове.

Я спустилась на кухню, когда солнце уже клонилось к закату. Открыла бутылку с минеральной водой, налила в стакан, но не выпила — просто смотрела, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, лопаются, исчезают. Поставила стакан на стол и подошла к окну.

Небо над резиденцией пылало багрянцем. Тяжёлые облака, подсвеченные снизу уходящим солнцем, напоминали кровоподтёки — тёмные, яркие, они медленно расползались по горизонту. Где-то вдалеке деревья казались чёрными, и их ветви тянулись к небу, как руки, моляющие о пощаде.

Я стояла и смотрела, как день умирает.

За спиной раздались шаги. Я не обернулась — знала, кто это.

— Тяжёлый день? — голос Эрика был мягким, без давления.

Он остановился у стола, взял мою кружку, сделал глоток. Поставил обратно. Я молчала. Смотрела, как багровые краски медленно уступают место сумеркам.

Потом слова вырвались сами:

— Я не понимаю себя, Эрик. Почему тот, кто унижает меня, причиняет боль, смотрит как на пустое место… — я запнулась, подбирая слово, но так и не решилась его произнести, — …почему я всё равно… — голос сорвался, и я замолчала.

Эрик не перебивал. Просто ждал.

— Что со мной не так? — выдохнула я.

— С тобой всё так, — сказал он тихо. — Ты просто пытаешься мыслить как человек. Но ты — оборотень. Твой зверь не знает слов «унижение» и «боль». Он чувствует силу. И он хочет сильного.

— Жестокость — это нормально? — мой голос дрогнул.

— В нашем мире — да, — сказал он спокойно, без оправдания. — Мы — хищники. То, что ты чувствуешь к нему, несмотря ни на что, — это природа. Твоё тело и его тело говорят на языке, который сильнее обидных слов. Не вини себя за желание, которого ты не выбирала. Просто прими его. Зверь не отступит.

Я смотрела на закат и чувствовала, как внутри отпускает. С самого знакомства Эрик вызывал у меня симпатию — он никогда не говорил со мной как с ребёнком, не пытался утешить ложью. Он говорил как есть, по-взрослому, и сейчас его слова успокаивали сильнее, чем любые объятия.

— Я не сломана?

— Ты та, кем должна быть, — улыбнулся он. — Просто учишься это принимать.

Где-то в доме хлопнула дверь.

— На выходных приедут близнецы, — сказал он, уже направляясь к выходу. — Твоя тётя хотела сделать сюрприз, поэтому не говорила, но я подумал, тебе стоит знать. Может, это тебя взбодрит.

Он немного помолчал у двери.

— Я вижу, как ты меняешься, Джули. Ты расцветаешь.

Он вышел. Я снова посмотрела в окно.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив лишь тонкую багровую полосу на границе неба и земли. Небо темнело, зажигались звёзды. Где-то там поднималась полная луна — холодная, круглая, безжалостная.

Сегодня ночью ритуал.

Платье сидело идеально. Ткань — тонкая, почти прозрачная — облегала каждую линию тела. Лифчик не подходил — слишком заметный, он портил всё. Я сняла его и снова посмотрела в зеркало. Сквозь ткань проступали очертания груди, твёрдые горошины сосков выделялись под лунным светом, проникающим в комнату.

Мое тело изменилось. Мышцы стали плотнее, живот — плоским, бёдра округлились. Я провела рукой по бедру, чувствуя под пальцами упругую, тёплую кожу. Раньше я была просто худой. Теперь в моём теле чувствовалась сила. И это вызывало восторг.

Я поднесла ладонь к груди, ощущая, как ткань прилегает к обнажённой коже, как соски трутся о тонкий шёлк.

И тут я впервые заметила странные светящиеся искорки в своих зелёных глазах. Раньше их не было. Вглядывалась в отражение, не веря себе, но они не исчезали. Они танцевали в глубине зрачков — холодные, звериные, живые.

Я замерла перед зеркалом, не узнавая себя. Девушка с горящими глазами. С телом, которое уже не принадлежало той девочке из леса. Зверь внутри меня просыпался. И с каждым новым днём я ощущала это всё острее.

«Луна видит то, что скрыто днём. И она не хранит секреты»

Ночь окутала поляну за школой. Воздух был плотным, влажным, пахло сырой травой и предвкушением. Одноклассники, собравшиеся в круг, казались возбуждёнными, но держались тихо, почти благоговейно, будто все давно ждали именно этой ночи. Девушки надели лёгкие белые платья — струящиеся, почти невесомые, они шевелились при каждом движении, открывая линии тел, которые ткань не столько скрывала, сколько подчёркивала. Парни — лишь светлые брюки, торсы обнажены. Никто не выглядел смущённым. Словно полунагота была естественна для них.

Ритуал проводила мисс Элара — высокая, с копной каштановых кудрей, одна из самых молодых преподавательниц. На вид она была ненамного старше нас.

— Сегодня мы проведём ритуал для обретения ясности, — голос её звучал мягко, почти как шёпот, но разносился по всей поляне. — Мы попросим Луну помочь нам услышать желания внутреннего зверя. Сядьте в круг и разложите перед собой ингредиенты.

Все быстро зашевелились. Я опустилась на землю, и в тот же миг чья-то рука легла мне на плечо. Я обернулась — Луциан сидел рядом, с другой стороны уже устроилась Элис.

— Привет. Или правильнее — доброй ночи, Джул? — его глаза озорно блеснули.

— Тсс, — шикнула на него Элис.

Элара поставила в центр круга большой лунный камень. Он светился изнутри мягким серебристым светом, пульсировал, как живое сердце.

— Этот камень станет нашим проводником, — сказала она, и голос её был похож на ветер. — Он поможет нам услышать зов Луны.

Рядом с каждым из нас стояла глиняная чаша с узорами. Нам велели положить туда травы: шалфей, лаванду, полынь. Запах был терпким, горьковатым, и я невольно вдохнула глубже.

Мы зажгли смесь. Из чаш потянулся густой дым, заполнил ноздри, и голова слегка закружилась. Зрение поплыло. Мир стал мягче, словно его края стёрли ластиком.

— Теперь зажгите свечи, — продолжала Элара, и её голос вёл меня, как нить. — Сначала белую — для чистоты намерений.

Я повиновалась. Дым становился гуще, сознание начало рассеиваться.

— Затем серебристую — для связи с Луной.

Рука двигалась сама.

— И наконец синюю — для защиты.

Я попыталась зажечь синюю, но пальцы дрожали, и спичка погасла, даже не коснувшись фитиля. Ветер — резкий, внезапный — потушил остальные свечи.

— Как же так? — прошептала я.

Оглянулась вокруг: все ученики сидели с закрытыми глазами, их свечи горели ровно. А мои — нет. И тут я встретилась взглядом с Джейсоном.

— Ты не зажгла синюю, — сказал он. Голос его был хриплым, но в нём звучало что-то новое — вкрадчивое, почти нежное. Так он никогда не говорил со мной.

Я посмотрела на его свечи.

— И ты тоже.

Мы сидели друг напротив друга. Никто из остальных нас не замечал. Джейсон не отрывал от меня взгляда — смотрел так же, как тогда, на поляне. Лаская глазами каждую линию.

— Тебе идёт это платье, Джул, — сказал он, и внутри у меня всё перевернулось.

Я не могла отвести взгляд.

Его плечи стали шире. Пальцы вытянулись, на них появились длинные острые когти, тускло блеснувшие в лунном свете. Я замерла. Но не от страха. Он не казался мне чудовищем — наоборот, в этом было что-то завораживающее, притягательное. Каждая его черта стала острее, грубее — и от этого ещё более невыносимо красивой.

— А теперь беги, Джули, — произнёс Джей. — Потому что если я поймаю тебя, мы оба пожалеем.

В его голосе не было насмешки. И не было привычной угрозы — не той, которую я слышала раньше. Он был на грани трансформации. Но я чувствовала это — он не хотел причинить мне боль. Он хотел меня. Потому что в его взгляде не было злобы — была жажда. Не убить. Обладать. И я, к своему ужасу, понимала, что меня это не отталкивает.

Подскочила и рванула с места, не думая. Ветки хлестали по лицу, по рукам, оставляя горячие полосы, но боли не чувствовала. Только азарт. Только дикий, первобытный восторг. Кровь кипела, мышцы горели, каждый вдох был полон леса и ночи.

Бежала, потому что тело требовало погони. Потому что в глубине, там, где кончается разум, начинается зверь, и зверь хотел играть. Джейсон был позади — слышала его шаги, его дыхание. Но я была быстрее. Пока была.

Я добралась до старого дуба и прижалась к его стволу, стараясь слиться с темнотой. Сердце колотилось так громко, что казалось — его слышит весь лес. Замерла, вжавшись в шершавую кору, прикрыла глаза. Дыхание сбилось, грудная клетка ходила ходуном. Где-то рядом — его шаги. Ближе. Ещё ближе. Я слышала, как хрустят ветки под его ногами, как он шумно втягивает воздух, нюхая, как зверь.

Я дёрнулась, но вторая ладонь уже обхватила меня за талию, притягивая к чужому телу. Пальцы сжали ткань платья, вдавливая меня в грудь, твёрдую и горячую. Я не могла крикнуть — только чувствовать. Его жар. Его запах. Его дыхание, опаляющее кожу.

Губы коснулись моей шеи — медленно, почти невесомо, но от этого прикосновения по телу пробежали мурашки. Они побежали от места поцелуя вниз, к ключицам, к груди, к животу, и я почувствовала, как внутри всё сжимается. Его дыхание было горячим, влажным, оно оставляло следы на коже, и я не могла понять, откуда во мне столько дрожи.

Он целовал нежно, но настойчиво. У самой челюсти — короткий, почти робкий поцелуй. Ниже — уже увереннее, там, где бьётся пульс, где кожа тоньше всего. Я чувствовала, как бешено колотится сердце под его губами, и каждый его поцелуй оставлял след, будто он хотел, чтобы я запомнила это.

Пальцы скользнули по моему плечу — легко, но уверенно, спустились вниз по спине, обводя позвонки, касаясь кожи через тонкую ткань платья. Я чувствовала каждый его палец, каждое движение, будто они оставляли огненные дорожки.

Его ладонь легла на поясницу, задержалась, погладила, потом скользнула ниже, к бедру, и сжала его — сильно, до ощущения его пальцев, впивающихся в плоть. Он притянул меня ещё ближе, и я почувствовала его желание — твёрдое, горячее, прижатое к моей спине.

Голос раздался у самого уха — хриплый, насмешливый, но в нём звучала сталь:

— Ты подумала о моём предложении? Думаю, мы неплохо сработаемся.

Луциан.

Я замерла. Тело, ещё секунду назад пылавшее от возбуждения, вдруг обдало холодом, но не от страха — от растерянности. От неожиданности. Мне казалось, что я бежала от Джейсона. Что это он дышал мне в затылок. А теперь...

Я попыталась повернуться, но он держал крепко. Пальцы скользнули по моей шее, задержались на ключице, и я почувствовала, как его дыхание снова коснулось кожи.

— Луциан, — выдохнула я, голос сел до шёпота. — Я думала... Это Джей...

— Знаю, — ответил он, и в его голосе мелькнула усмешка. — И это делает всё ещё интереснее.

Я развернулась. Он стоял передо мной, серебряные волосы мерцали в лунном свете. Глаза — серые, прозрачные, как лёд, — смотрели с лёгкой насмешкой. Идеальное лицо, идеальная поза. Как будто он не прятался в темноте, а ждал меня здесь, у этого дуба, зная, что я прибегу именно сюда.

Все тело до сих пор било мелкой дрожью, но я не могла понять — от чего: от холода, желания или от того, что я ошиблась.

Громкий, резкий, хлопок разорвал тишину. Мир вокруг меня рассыпался тысячью осколков, как зеркало, в которое ударили камнем. Краски смешались, звуки разбились на части, и я почувствовала, как падаю. Не вниз — внутрь. В пустоту. В холодную, звенящую тьму, где не было ни дуба, ни Луциана, ни моего бешено бьющегося сердца.

Я моргнула — и снова сидела на поляне. Две мои свечи горели. Травы дымились, все еще источая горьковатый аромат. Луна висела над головой — та же самая, холодная, равнодушная. Казалось, что прошла вечность. Ну судя по всему все было во все не так.

— Что случилось? — голос дрогнул. — Как я здесь оказалась?

— Всё нормально, — сказала Элис, но я видела, как странно она на меня смотрит. В её глазах было беспокойство, смешанное с любопытством. — Ты пришла в себя одна из последних. Мы уже начали волноваться.

Я подняла глаза. Студенты уже поднимались, разминая затёкшие ноги, переговариваясь вполголоса. Луциан сидел слева — выражение его лица было безупречно спокойным, почти скучающим. Но я всё ещё чувствовала его пальцы на своей коже

Напротив — Джейсон. Он не сводил с меня янтарных глаз. Переводил взгляд с меня на Луциана и обратно. И в этом молчании читалось то, от чего у меня похолодело внутри. Он видел. Всё. Или не всё, но достаточно. Достаточно, чтобы его лицо окаменело, а в глазах вспыхнуло что-то тёмное, едва сдерживаемое.

— Итак, мои дорогие студенты, — начала Элара, и её голос больше не звучал как шёпот ветра — он стал громким, уверенным. — Вы только что пережили встречу с магией Луны. Каждый из вас видел то, что было ему нужно. Неважно, что это было — зверь, будущее или желание. Это был сон. И только вам решать, верить ему или нет.

Я медленно выдохнула. Сон. Конечно. Всё это — дым, травы, лунный свет. Плод моего воображения, навеянный ритуалом. Я облегчённо выдохнула, и напряжение, сжимавшее грудь, начало отпускать.

— Ой, твоя синяя свеча не была зажжена, — громко произнесла Элис, и в её голосе послышалась тревога.

Элара подошла ближе, её лицо накрыла тень беспокойства.

— Мисс Андерсон, с вами всё хорошо?

Я кивнула.

— Ах, это моё упущение! Как я могла не проверить все свечи? — сокрушалась она.

— А что в этом ужасного? — с замиранием уточнила я, заранее понимая, что ответ скорей всего мне не понравится.

— Дорогая моя, вы оставили свой разум абсолютно беззащитным, — тревожно произнесла преподавательница. — Это значило, что любой мог войти в него. Будто калитку нараспашку бросили, приглашая всех и каждого. Но раз вы говорите, что всё хорошо, значит, среди ваших одноклассников не нашлось подлецов, воспользовавшихся этим.

Я сглотнула.

Я оставила свой разум без защиты — словно приглашение, адресованное каждому. Заглянуть в мои мысли. Проникнуть в мои сны. Украсть мои желания. Было ли всё случившееся плодом лишь моего воображения? Или я была не одна в этом сне?

Щёки опалило стыдом. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, как горит кожа. Думала о поцелуях на шее. О пальцах, скользящих по спине. О руке, зажимающей рот. и теперь уже не знала, кому принадлежали эти прикосновения — моему воображению или же чужой воле.

Запах Луциана всё ещё стоял в моих ноздрях — холодный, пряный, с едва уловимой ноткой сосны и старого серебра. Смесь терпкой свежести и скрытой остроты, как сталь, которую долго держали на морозе.

Я провела рукой по лицу, стирая остатки сна. Пальцы дрожали. И когда я коснулась шеи, чтобы поправить амулет, я почувствовала это.

Тепло. Металл нагрелся.

Я опустила взгляд.

На гладкой поверхности «Сердца Ночи» появилась новая трещина. Тонкая, едва заметная, но она была там. Я видела её, как видела свет луны и дрожащие пальцы собственной руки.

Пятая.

Сердце пропустило удар.

Я закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание. Только что их было четыре. Я помнила каждую. А теперь — пять.

«Когда трещин станет девять — твоё время выйдет», — эхом отозвался в голове голос Луциана.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел в трёх метрах от меня, и его лицо было безупречно спокойным. Но я знала — он видел. Он чувствовал то же, что и я.

И он не сказал ни слова.

После лекции нас наконец отпустили. Студенты разбрелись по поляне, собирая вещи, переговариваясь, смеясь. Я собрала свои свечи быстрее всех — запихнула их в сумку, не глядя, даже не проверив, всё ли на месте. Я хотела только одного: уйти. Спрятаться. Прийти в себя. Но Луциан всё равно успел перехватить меня.

— Надеюсь, твоё видение было запоминающимся? — его голос был низким, почти мурлыкающим. — Приходи завтра в кафе в это же время. Мне кажется, нам стоит ещё раз всё обсудить.

— Что ты делал в моей голове? — прошипела я, стараясь, чтобы никто не услышал.

Он медленно улыбнулся.

— Не понимаю, о чём ты, — произнёс он тихо, и в голосе его не было ни капли сомнения — только холодная, идеальная гладь.

Я смотрела и не могла понять — врёт он или говорит правду. И это было хуже, чем если бы он признался.

Тяжёлая медвежья аура ударила по коже за секунду до того, как я услышала его голос. Джейсон появился из ниоткуда — бесшумно, как настоящий хищник.

— О чём это вы тут шепчетесь? — его голос сочился металлом, в нём сквозила едва сдерживаемая злость.

И в этот момент я точно поняла: он ревновал. Так сильно, что это почти пахло. И мне это нравилось. Нравилось, что он стоит здесь, готовый сорваться, и не может ничего сделать. Кажется, игры с огнём начинали меня забавлять.

Я медленно, с нарочитой небрежностью, проигнорировала Джея, повернувшись к Луциану. Позволила себе улыбнуться — той улыбкой, которая обещала слишком много. То, что сейчас желал и не мог получить Джейсон.

— Хорошо. Я приду. Но разве «Энчант» работает ночью?

— После двенадцати в «Энчанте» всё только начинается, — ответил он, и в его голосе послышалась лёгкая, дразнящая усмешка, которая скользнула по моей коже, как холодное прикосновение. — Подходящий час для таких плохих девочек, как ты.

«Иногда самый страшный враг — это твой собственный страх. И самый верный союзник — тот, кто помогает в него заглянуть».

«Энчант» после полуночи превращался в иное место. Свечи мерцали не жёлтым, а призрачно-синим пламенем, тени на стенах шевелились, будто живые, а воздух становился густым, почти осязаемым — как сироп, как предчувствие.

Ингрид, бесшумно скользнувшая между столиками, проводила меня в заднюю комнату. Она не сказала ни слова — лишь короткий взгляд на Луциана, едва заметный кивок, и она растворилась в темноте, оставив нас наедине с этой странной тишиной.

Комната была почти пустой. Старый деревянный пол скрипел под ногами, в воздухе витал запах пыли и сухих трав. Только стол и два кресла напротив друг друга. Единственный источник света — луна, холодная и равнодушная, заливала комнату через высокое узкое окно. Её свет ложился на стол, на спинки кресел, на странное устройство перед Луцианом.

Оно напоминало песочные часы, но внутри вместо песка падала вода. Каждая капля с глухим, тяжёлым звуком разбивалась о поверхность — слишком громко, слишком настойчиво в этой тишине.

Луциан никак не отреагировал на мой приход. Он сидел в кресле, лицо скрыто полутьмой, и даже не взглянул на меня, когда я вошла. Я прошла и села напротив. Он как загипнотизированный безмолвно продолжал смотреть на воду.

Кап.

Время тянулось. Тишину нарушали только удары воды.

Кап.

Я сжала зубы.

Кап.

Звук воды действовал на нервы. Я попыталась отвлечься, разглядывая комнату. Взгляд скользнул по стенам — и замер.

На стене, за спиной Луциана, висело изображение ворона с расправленными крыльями, выполненное серебряной нитью на чёрном бархате. Его глаза мерцали в свете свечей, как живые.

Я смотрела на него, и вода всё капала.

Кап. Кап. Кап.

— Луциан, — сказала я. — Я пришла сюда не для того, чтобы смотреть на воду и слушать этот отвратительный звук.

Луциан не шевельнулся. Его лицо оставалось в тени, и я могла только догадываться, какое выражение на нём сейчас.

— Дело не в воде, — произнёс он наконец. Голос был ровным, спокойным, почти скучающим. — Чтобы научиться себя контролировать, надо постичь три самых глубоких эмоции. Страх. Гнев. Желание. Мы начнём со страха.

Он поднял на меня взгляд — и я почувствовала, как внутри всё сжимается. Будто он наконец вынырнул из неведомого мира и теперь видел меня насквозь.

Он протянул мне склянку. Внутри плескалась чёрная, тягучая жидкость, похожая на мазут. Она выглядела мерзко и отвратительно, и от неё пахло чем-то старым, гнилым, забытым.

— Что это? — спросила я.

Рука Луциана зависла в воздухе. Я не прикасалась к ней.

— Я позаимствовал это у мистера Рида, — сказал он. — В его подсобке хранится много интересных снадобий. Это эссенция ночного кошмара. Она провоцирует самые страшные видения. Выпей это и смотри на воду. Она поможет войти в транс.

Я резко выхватила склянку из его руки и залпом осушила её, не дав себе времени передумать. Пальцы дрожали, но я заставила себя не остановиться.

— Жижа мерзкая не только на вид, но и на вкус, — поморщившись, произнесла я.

Кап.

Голова начала раскалываться. Звук воды стал оглушительным.

Кап.

— Чего ты боишься больше всего? — спросил Луциан, и голос его доносился будто издалека.

Кап. Кап. Кап.

— Я не знаю, — выдавила я.

— Ложь, — отрезал он.

Кап. Кап.

— Я не знаю! — крикнула я. — Этой академии, потерять близнецов, того, что внутри меня...

— Всё не то, — грубо оборвал он. — Подумай же хорошо.

Кап. Кап.

— Я боюсь смерти, — вырвалось у меня отчаянно, почти беззвучно, и я почувствовала, как слова рвут горло. — Ведь эта жизнь мне не принадлежит. Родители умерли, чтобы я жила. Они отдали всё. Я должна хотеть быть с ними, но я... я эгоистично желаю жить. Я хочу жить. Я хочу дышать. Я хочу чувствовать. И я ненавижу себя за это! — последние слова сорвались в крик, в мольбу, в признание, которое я держала в себе слишком долго.

— Ясно, — сказал он. И в этом слове послышалось удовлетворение.

Мир рухнул.

Я снова была в машине. Зимняя дорога, крики близнецов, я прижимаю их к себе, пытаясь закрыть от всего. Они дрожат. Мира плачет. Бен молчит, его глаза пусты. А потом — хруст, мокрый, долгий. Мамина шея сломана, она лежит на снегу, и изо рта всё ещё течёт кровь. Отец рядом, его глаза открыты, он пытается что-то сказать, но из горла вырываются лишь булькающие звуки. Его рука сжимает моё запястье мёртвой хваткой.

Я пытаюсь дышать. Не могу.

А потом они появляются.

Чёрные силуэты в балахонах, без лиц, с звериными мордами. Оскалы, оскалы, оскалы. Они тянут ко мне руки — костлявые, длинные, с когтями. Они смеются, кружатся надо мной, а я лежу на снегу, парализованная страхом. Их пальцы смыкаются на моём горле. Я чувствую, как они рвут кожу, как клыки впиваются в плоть.

Я умираю. По-настоящему. Я чувствую боль, как мне разрывают горло, как кровь заливает глаза. Тьма приходит. А потом — вспышка. Я снова сидит в машине. Мира плачет. Бен молчит. Мамин хруст. Отцовская хватка. И снова чёрные силуэты. И снова смерть.

Я умираю в этой машине, на этом снегу, под этими мордами уже пятый раз. Я забыла, что это иллюзия. Я забыла грань яви и лжи. Когти, зубы, скрежет, хруст — это стало моей жизнью. Безумная карусель смерти, из которой нет выхода.

На седьмой раз я перестаю кричать.

На восьмой — смотрю на них и смеюсь.

И вдруг сквозь шум, хруст, вой — голос. Знакомый. Отдалённый. Я пытаюсь вспомнить, кто это, но мысли разбегаются, как тени.

— Джули... тебе нужен якорь. Пусть им станет Гнев. Ты не сможешь вернуться, пока не научишься трансформировать страх.

Кап. Кап.

— Разозлись на то, что они сделали с твоими родителями. На то, что ты была вынуждена скрываться. На то, что все вокруг желают твоей смерти.

Я узнаю его. Луциан.

Кап. Кап.

Его слова наполнены мощью альфы. Я подчиняюсь. После бесконечного кошмара у меня не осталось сил на непослушание. И впервые я чувствую облегчение — он поможет. Мне нужно только слушаться. И где-то глубоко, на самом дне, вспыхивает искра.

И тогда я почувствовала её.

Нечто тёплое, живое, пульсирующее где-то глубоко под рёбрами. Сначала — как слабый электрический разряд, пробежавший по позвоночнику. Потом — как второй пульс, тяжёлый, ровный, голодный. Она была там всегда, но я никогда не позволяла себе её услышать. А теперь — она откликнулась. Зверь внутри меня. Она была терпеливой, сильной, жадной до крови. Она ждала. Она хотела.

— Ты можешь сделать с ними то же, что они делали с тобой. Заставь их пожалеть, что они родились.

Я встала на снегу. Когти пронзили пальцы, вырываясь наружу. Мышцы налились силой, челюсти удлинились, нёбо заполнилось жаждой крови.

Я бросилась на них. Когти рвали чёрные балахоны, разрывали плоть, вонзались в лица. Сердца вырывались из грудей, конечности отлетали в стороны, глотки раздирались в клочья. Тёплая кровь заливала руки, лицо, зубы. Смех вырывался из горла, и я чувствовала себя живой — впервые за долгое время по-настоящему живой.

Я отрывала им головы, сжимала челюсти так сильно, что черепа трещали, и кости крошились под моими зубами. Наслаждалась каждым хрустом, каждым всхлипом, каждой каплей их страха, который теперь был моим топливом. Кровь стекала по подбородку, и я слизывала её — горячую, густую, сладкую.

Я не знала, сколько их. Перестала считать. Рвала, крушила, уничтожала. И когда последний силуэт упал к моим ногам, я посмотрела на свои руки. Они были красными. Дрожащими. Живыми.

— Возвращайся, — раздался новый приказ.

Я почувствовала, как мир вокруг начинает таять. Сначала исчез снег — он просто перестал быть, растворился в темноте. Потом — крики, хруст, запах крови. Всё схлопывалось, сворачивалось в точку, и я ощутила, как меня выталкивают обратно. Словно я падала с огромной высоты и вот-вот должна была удариться о землю.

Открыла глаза.

Я лежала на руках Луциана. Он сидел на полу, придерживая меня за плечи, моя голова покоилась на его коленях. Его рука гладила мои волосы, убирая их с лица. Он смотрел мне в глаза — и в них не было холода. Только усталость. Облегчение. И нежность, от которой у меня сжалось сердце.

Во рту пересохло. Всё тело было мокрым от пота, пальцы отчаянно цеплялись за рукав его рубашки, боясь отпустить.

— Луц, — прошептала я, чувствуя, как голос срывается.

— Знаю, — ответил он тихо. — Тебе было очень страшно. Но ты справилась.

Слова не пришли. Вместо них — жжение. Оно рождалось под амулетом и растекалось по груди.

Я опустила взгляд.

Шестая трещина.

— Но я убила всех, — выдохнула, и слёзы хлынули из глаз. — Я чудовище. Рвала, пила, наслаждалась. Не хотела останавливаться. И это была я. Настоящая.

Я хватала ртом воздух между ними, захлёбываясь собственным голосом. Всё тело трясло, и я не могла понять, от чего — от холода, от ужаса или от той жуткой, пугающей правды, которая только что вырвалась наружу.

Луц убрал прядь волос с моего влажного лба, провёл ладонью по щеке, стирая слёзы. Его прикосновение было тёплым, спокойным, и в нём чувствовалось что-то большее, чем просто жест утешения. Будто он держал меня не потому, что должен, а потому, что хотел быть рядом. Потому что видел меня настоящую — сломленную, испуганную, чудовищную — и не отворачивался.

— Это не совсем ты, — сказал он, и голос его был мягким, почти шёпотом. — Это зверь. Тот, кто внутри тебя. Он воплотил то, что ты так долго сдерживала. Гнев. Ярость. Жажду жить. Теперь ты знаешь, на что он способен. Следующее занятие — научимся направлять это в нужное русло.

Я закрыла глаза и выдохнула. Коснулась амулета.

Луц сразу понял, о чём я спрашиваю.

— Сколько ещё?

— Три, — сказал он тихо. — Осталось три.

Я снова закрыла глаза. Вода всё ещё капала где-то в темноте.

Кап. Кап.

Шесть трещин.

Кап. Кап

В этом мире всё имеет цену. Даже память. Даже кровь. Даже те, кто когда-то правил

Приглашение пришло в пятницу вечером.

Я сидела в гостиной с книгой по истории оборотней — старой, потрёпанной, с пожелтевшими страницами, пахнущими временем. Рядом, в кресле у камина, тётя Виктория просматривала финансовые отчёты, иногда отрываясь, чтобы сделать пометку на полях. Я перелистывала страницы, но не читала. Мысли бродили где-то далеко.

В дверях появился Роберт с серебряным подносом в руках. На нём лежал тяжёлый конверт из плотной бумаги.

— Вам, мисс, — сказал он, протягивая его.

Виктория опустила чашку с чаем. Взяла конверт. Её пальцы задержались на эмблеме — семь серебряных звёзд, образующих круг. Печать Совета.

Она вскрыла конверт, достала карточку, прочитала. Лицо осталось непроницаемым.

— Что там? — спросила я.

Она протянула её мне. На плотной, тиснёной золотом карточке значилось:

«Мисс Виктория Андерсон и мисс Джулия Андерсон приглашаются на Ежегодный Благотворительный Аукцион в честь основания Совета Семи. Дресс-код: white tie. Каждому гостю необходимо предоставить лот для торгов».

— Я не поеду, — сказала я, положив карточку на стол. Серебряные звёзды блеснули в свете камина.

— Поедешь, — голос Виктории был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Ты не понимаешь. Это не просто аукцион. Тебя хотят видеть. Совет не прислал бы такое приглашение просто так. Это проверка. Они хотят оценить твою стабильность, посмотреть, не проявляешь ли ты чего-то, чего не должна. Мы должны тебя показать, но одной появляться нельзя — так не принято.

— Я могу взять с собой лишь Роберта, — заметила с сарказмом.

— Луциан поедет с тобой. Я буду там, но отдельно. Если я окажусь рядом, они решат, что ты прячешься за моей спиной.

— Я не могу просто попросить его...

— Уже попросила. Знала, что есть вероятность получить такое послание, и позаботилась заранее о твоём сопровождающем.

Я смотрела на неё, не зная, что сказать.

— Что нужно предоставить как лот?

Виктория помолчала. Медленно поднялась и жестом пригласила меня следовать за ней.

Мы поднялись на второй этаж и прошли в её спальню. Там, в дальнем углу, стоял старинный гардероб из тёмного дерева — массивный, с резными узорами, которые я раньше не замечала. Тётя открыла его. Внутри, среди шёлковых платьев и меховых накидок, на нижней полке лежала небольшая шкатулка.

Её пальцы пробежали по резным узорам, задержались на мгновение, будто она прощалась с чем-то. Замок щёлкнул глухо, как последний вздох, и крышка приподнялась.

На чёрном бархате лежало изумрудное колье. Камни были крупными, чистыми, зелёными — такими глубокими, что я не могла отвести взгляд. Серебро потемнело от времени, но от этого драгоценность казалась только дороже, тяжелее, будто в ней сохранилась память о тех, кто носил её раньше.

— Это принадлежало твоей бабушке. Она надевала его на свадьбу. Это твоё наследие, Джули.

— Я не могу его отдать, — вырвалось у меня с болью в голосе.

— Не переживай. Если повезёт, кто-то выкупит и вернёт тебе. Как жест доброй воли. В наших кругах так принято.

— А если не повезёт? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

Виктория не ответила. Закрыла шкатулку.

— Иногда приходится чем-то жертвовать.

В субботу вечером я стояла перед зеркалом в своей комнате.

Платье было тёмно-зелёным — цвета лесной хвои, мха на старых елях. Шёлк струился по телу, облегая талию и расходясь мягкими волнами к полу. Я провела ладонью по ткани и с трудом узнала себя. За последние дни я стала ещё прекраснее. Будто всё хорошее, что было во мне раньше, стало более ярко выраженным: скулы заострились, глаза приобрели глубину, кожа сияла. Амулет на шее смотрелся удивительно гармонично — чёрный камень и зелёный шёлк. Но я чувствовала себя самозванкой.

Колье лежало в сумочке. Тяжёлое, холодное. Изумруды тускло мерцали в полумраке. Я смотрела на него и не могла надеть — но и продавать не желала.

Я заставила себя закрыть шкатулку, застегнуть застёжку и вышла, чувствуя, как тяжесть чужого выбора давит на плечи.

Луциан ждал у подножия лестницы.

Чёрный смокинг. Серебристые волосы зачёсаны назад. На запонках — силуэт ворона, тускло поблёскивающий в полумраке. Я сразу поняла — это не просто украшение. Это знак принадлежности к клану.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с восхищением и любопытством.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо.

— Ты ведь обязан так говорить, — рассмеялась я, стараясь звучать легкомысленно. — Ты ведь мой сопровождающий.

— Я говорю правду. — Он протянул руку. — Идём?

Я вложила ладонь в его. Пальцы Луциана были тёплыми, хватка — уверенной, без тени сомнения. Мы не обсуждали то, что произошло в той комнате, залитой лунным светом и каплями. Но я чувствовала — между нами что-то изменилось. Мы перестали быть чужими. Возможно, он знал обо мне больше, чем кто бы то ни было. И это знание больше не пугало — оно давало опору.

Отель «Метрополь» сверкал.

До этого я видела его только на картинках. Вживую он был больше, выше, тяжелее — чёрный мрамор отражал огни города так, будто здание само светилось изнутри. Колонны взмывали вверх в ночную тьму. Швейцары открывали двери, и воздух становился густым от запаха духов и дорогих сигар.

Внутри зал был огромным — мраморный пол, хрустальные люстры, высокие колонны, увитые серебристыми нитями света, которые струились от встроенных в потолок ламп. Повсюду стояли вазы с редкими орхидеями — белыми, с тёмно-фиолетовыми прожилками. Длинные столы, накрытые идеально выглаженными скатертями, ломились от изысканных закусок.

— Тебе придётся сегодня впервые столкнуться с главами Совета, — тихо сказал Луциан, когда мы оказались внутри. — Это альфы. Сегодня каждый из них будет со своим кланом. Нам нужно подойти и поприветствовать каждого.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Не хочу. Они убили мою семью.

— Знаю. Но сейчас ты слаба. Ты ничего не можешь им противопоставить. Они проверяют тебя. Покажи им, что ты не сломаешься.

Я кивнула, чувствуя, как внутри закипает горечь. Покорно пошла следом, сжимая пальцы в кулак и разжимая — снова и снова. Я должна была запомнить этот вкус. Проглотить его. И сделать вид, что он сладок.

Мы вошли в зал, и я сразу ощутила, как воздух становится плотнее. Чужие глаза скользили по мне, оценивали, взвешивали. У восточной стены стояли Волки — тяжёлые, хищные, их взгляды резали кожу. Я почувствовала их ауру за несколько шагов — давящую, чужую. Они смотрели на меня как на добычу, с едва скрываемым презрением.

У западной стены расположились Лисы — скользкие, текучие, их улыбки не доходили до глаз. Пожилая леди с рыжими прядями что-то шепнула соседке, и та посмотрела в мою сторону с холодным любопытством.

В тени у входа застыли Шакалы — серые, незаметные. Они не привлекали внимания. Просто ждали.

Но ярче всех сверкали Коты. Безупречные костюмы, идеальные линии, бриллианты на пальцах, шеях, в ушах — они бросали ослепительные блики. От них веяло роскошью и отточенностью, но я знала: за этой красотой — холодный расчёт.

Луциан наклонился к моему уху, его голос был тихим, почти незаметным среди гула зала:

— Коты приносят деньги. Но они не правят. В Совете с ними мало кто считается.

В центре зала находились Медведи. Я почувствовала их раньше, чем увидела — тяжёлая, давящая аура, от которой хотелось пригнуться. Их было немного, но они занимали главное место: самые лучшие столики, самые удобные кресла. Среди них сидела моя тётя — прямая, спокойная, с непроницаемым лицом, но я видела, как её пальцы слегка сжимали бокал. Джейсон тоже был за этим столиком.

Кристина стояла рядом с Медведями. На мгновение я удивилась — почему она не со своими? Но потом поняла: она не сидела с ними. Она стояла возле них, как прислужница, как та, кто хочет быть ближе к власти, но не имеет на это права. Платье цвета слоновой кости облегало её фигуру. Бриллианты сверкали в ушах, на шее, на пальцах — ослепительным, почти болезненным блеском. Она улыбалась, но я заметила: её внимание было приковано к одному человеку. К Джейсону. И в том, как она бросала на него короткие, почти тревожные взгляды, читалась не спесь — беспокойство. Будто она боялась, что он перестанет её замечать. Будто она уже теряла его внимание.

Джейсон не сводил с меня глаз, и эта фиксация обжигала, как прикосновение к раскалённому металлу. От него исходила такая плотная, тяжёлая волна злости, что у меня перехватило дыхание. Казалось, воздух вокруг него дрожал, насыщенный едва сдерживаемой яростью. Я не понимала, чем вызвана такая реакция, но она точно была направлена прямо на меня.

Я отвела глаза — и встретилась с Кристиной. Она тоже смотрела на меня, и по тому, как дёрнулись её плечи, как напряглась шея, как побелели пальцы, сжимающие бокал, я поняла: она заметила внимание Джея. И ей это не понравилось. Более того — её это пугало.

— Ах, Джули, ты пришла! — воскликнула Кристина, направляясь прямо ко мне.

Я почувствовала её запах — жасмин, мускус, триумф.

— Какое чудесное платье, — сказала она, приблизившись. Её глаза скользнули по мне, оценивая, ища изъяны. — Zuhair Murad? Нет... похоже на подделку.

Достаточно громко. Достаточно, чтобы ближайшие гости услышали. Кто-то засмеялся.

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам, но не отвела взгляд.

— Это винтаж, — ответила я. — Из семейной коллекции. Такие вещи лишь для тех, кто знает их истинную цену.

Кристина растерялась на секунду — дрогнули уголки губ. Она не ожидала, что я буду защищаться.

Джейсон смотрел на нас из-за её плеча. Его челюсть была плотно сжата. Пальцы сжимали бокал так, что побелели суставы.

— Добрый вечер, Кристина, — сказал Луциан. — Ты сегодня... громкая.

Она побледнела, но быстро взяла себя в руки.

— Луциан, ты всё такой же... Идём, я представлю тебя кое-кому.

Она попыталась взять его за руку, потянуть за собой.

— Я никуда не пойду, — сказал он, мягко, но настойчиво освобождаясь от её хватки. — Я здесь с Джули. И с ней до конца.

Тишина стала плотной, как стена.

Я видела, как переглядываются гости. Как шепчутся, прикрывая рты веерами и бокалами. Как оценивают — меня, его, нас вместе. Луциан Найт, наследник альфы Воронов, открыто объявляет, что он на стороне Андерсон. Той самой, что родилась от запрещённого союза. Разговоры будут вертеться вокруг этого весь вечер. Я чувствовала это кожей.

Мы пошли дальше.

Луциан вёл меня через зал, и я чувствовала, как взгляды гостей приклеиваются к нам, как мухи к мёду. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с презрением.

— Сейчас будут Волки, — тихо сказал он, наклоняясь к моему уху. — Держись прямо. И не отводи взгляд первой.

Лорд Корбин стоял у восточной стены с женой. Он был высоким — выше всех, кого я видела сегодня, — с тяжёлой челюстью и ярким, пронзительным взглядом.

— Лорд Корбин, — сказал Луциан. — Позвольте представить мисс Джулию Андерсон.

Корбин смотрел на меня. Секунду. Две. Я не отвела взгляд. Внутри всё дрожало, но я заставила себя стоять неподвижно.

— Андерсон, — произнёс он наконец. Его голос был низким, рокочущим, как камнепад. — Я уже и не думал, что у вашего рода найдётся живой наследник. Видимо, даже могилы не всегда держат своих мертвецов.

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам, но не опустила глаза.

— Мертвецами становятся те, у кого слабая кровь, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Моя — медвежья. И пока она течёт, я останусь там, где меня пытаются стереть.

Тишина. Корбин прищурился. Его жена, высокая блондинка с острыми скулами, замерла, не донеся бокал до губ.

Потом Корбин усмехнулся — коротко, без тепла.

— У неё есть характер, — сказал он жене. — Посмотрим, что от него останется через месяц.

Я поняла. Это был намёк на моё совершеннолетие. Месяц. Остался всего месяц.

Он отвернулся. Луциан взял меня под локоть и повёл дальше.

Леди Арабелла стояла у западной стены в окружении своих Лис. Она была старой — насколько старой может быть оборотень, — с седыми прядями в рыжих волосах и глазами цвета тёмного янтаря. Она смотрела на меня так, будто я была странной зверушкой в зоопарке — забавной, но неопасной.

— Ах, Джули, — пропела она, когда Луциан представил меня. — Твой отец был одним из достойнейших Медведей. — Она покачала головой, и агатовые серьги качнулись в такт. — Я никогда не понимала, что он нашёл в той крольчихе. Среди хищниц было столько достойных.

Она выделила слово «хищниц» с особым удовольствием, и я почувствовала укол под рёбрами. Мама была травоядной. Для всех здесь — это было клеймо.

— Он выбрал любовь, — процедила я сквозь зубы, кипя от злости.

Леди Арабелла рассмеялась — сухо, немного закашлявшись в конце.

— Любовь, дорогая, это роскошь. И твоим родителям она стоила жизни.

Она отвернулась. Я почувствовала, как её подруги смотрят на меня — с жалостью, с насмешкой.

Ещё несколько таких же ледяных знакомств — и я потеряла счёт колкостям про мать и «смелый выбор» отца.

Но коты удивили меня. Они были единственными, кто открыто не хамил. Отец Кристины, высокий седой мужчина с острыми чертами лица, оказался обходительным и приятным. Он представился с лёгкой улыбкой, сказал несколько нейтральных фраз, и я почувствовала, что в этом мире роскоши и интриг он, возможно, был самым безопасным из всех.

Последними были Медведи.

Я подошла к их столику, чувствуя, как воздух вокруг становится удушающим. Во главе сидел Джереми Пейкерман — отец Джейсона, нынешний альфа клана. Несмотря на годы, он оставался статным, с широкими плечами и острым, цепким взглядом, который, казалось, видел тебя насквозь. Ни седины, ни расслабленности — только сталь и выдержка.

— Здравствуй, Джули, — сказал он, и его голос был ровным, почти приветливым. — Вот мы и познакомились.

От его тона мне стало неприятно. Слишком спокойно, слишком уверенно — будто он уже знал обо мне всё, что хотел, и теперь просто подтверждал свои догадки.

— Что ж, — он слегка наклонил голову, переводя взгляд на Луциана, — интересно, что ты выбрала такого сопровождающего.

На мгновение повисла тишина. Я почувствовала, как рядом Луциан слегка напрягся, но не подал виду.

Тётя, сидевшая за тем же столом, подняла бокал и мягко улыбнулась:

— А мне кажется, они хорошо смотрятся вместе.

Джереми перевёл на неё свой острый взгляд. Пауза затянулась.

— Не слишком ли ты печёшься о своей племяннице, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Пора бы и о клане подумать.

Тётя сглотнула, комок в горле прошёлся судорогой. Её плечи напряглись, а улыбка стала чуть натянутой, неестественной. Но голос остался ровным:

— Джули скоро присоединится к нам. До её совершеннолетия осталось совсем немного.

Джереми задержал на ней взгляд, затем перевёл его на меня.

— Посмотрим, — отрезал он. — Будет ли это так.

Его слова застряли где-то внутри, оставляя неприятный осадок. Мне хотелось поскорее убраться оттуда.

Наконец мы сели за наш столик для двоих в дальнем конце зала. Ноги горели огнём от высоких каблуков, но сильнее жгла злость внутри от «тёплого приёма» альф. Я опустилась на бархатное сиденье, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сумочку положила на соседний стул — прямо рядом с собой.

Луциан заказал нам шампанское.

— Кажется, тебе не помешает расслабиться, — прокомментировал он свой выбор.

— Ты часто бываешь на таких мероприятиях? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— Раньше — да, — ответил он.

К нам подошла высокая брюнетка. Короткая стрижка, платье-футляр из чёрного бархата, открывающее плечи. Дорого. Смело. Она двигалась плавно, как кошка, и от неё пахло дорогими духами — чем-то восточным, тяжёлым, дурманящим.

Она обняла Луциана за шею. Задержалась в объятиях на пару секунд дольше, чем положено для старых друзей. Её пальцы скользнули по его затылку, прежде чем она отстранилась.

— Луциан, — её голос был низким, с хрипотцой. — Я думала, ты не придёшь.

— Миранда. — Он ответил на объятие, но я заметила — его руки скользнули по её спине чуть ниже положенного.

Она отстранилась, но ладонь задержалась у него на груди.

— Ты всё так же хорош. Даже лучше.

Он не ответил на комплимент. Только посмотрел на неё — долгим, холодным взглядом, от которого её улыбка дрогнула.

— Миранда, — сказал он тихо, и в его голосе появилась сталь, которой я раньше не слышала. — Это не та ночь, чтобы ворошить прошлое.

Она усмехнулась и посмотрела на меня. Окинула быстрым, оценивающим взглядом — платье, лицо, пустую шею.

— А это?.. — она подняла бровь.

— Моя спутница, — сказал Луциан ледяным тоном, не терпящим дальнейшего продолжения этой темы. — И я не позволю ей чувствовать себя неуютно.

Миранда смотрела на меня ещё секунду. Потом покачала головой, усмехнулась, но в этой усмешке не было тепла.

— Звони, когда устанешь играть в рыцаря.

Она развернулась и, зацепив бокал с шампанским на краю стола, опрокинула его на меня. Я успела отстраниться, но шипучка всё же попала на платье, на руки, оставляя липкие влажные следы. Я оцепенела на мгновение. Луциан резко подался ко мне, вытирая салфеткой ткань, поправляя складки — мы оба отвлеклись на несколько секунд.

Когда я снова подняла глаза, что-то кольнуло внутри. Я посмотрела на сумочку. Молния была расстёгнута.

Рука нырнула внутрь, нащупала отдел со шкатулкой. Пусто.

Я перерыла сумочку дважды. Трижды. Запустила пальцы в каждый карман, каждый уголок. Нащупала пудреницу. Помаду. Ключ от дома.

Колье не было.

Молния на внутреннем кармане была расстёгнута.

— Луциан, — прошептала я. — Колье пропало.

Он наклонился ко мне, заглянул в сумочку. Его лицо стало напряжённым.

— Кристина, — сказал он без тени сомнений.

Я встала. Стул качнулся, опрокинулся с грохотом — и несколько десятков взглядов тут же устремились в нашу сторону.

— Сядь, — сказал Луциан как можно тише, взяв меня за запястье. — Сядь, Джули.

— Она украла мою фамильную реликвию!

— Я знаю Кристину. Колье точно появится на аукционе. Как твой лот.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ярость. Как кровь стучит в висках.

— Кристина надеется, что ты устроишь скандал, — сказал Луциан, и его голос был жёстким. — Наорёшь на неё при всех. Устроишь истерику. Покажешь всем, какая ты — неконтролируемая. Докажешь Совету, что они правы, и ты — опасность, которую нужно устранить. Не дай им этого.

Я опустилась обратно на стул. Пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы унять дрожь. Внутри всё кричало: «Встань! Ударь! Сделай что-нибудь!» Но я заставила себя дышать. Медленно. Глубоко.

— Что мне делать?

— Ничего. — Луциан сжал мои запястья. — Сидеть с каменным лицом. Когда объявят твой лот — улыбнуться. Как будто так и задумано. Здесь побеждает не тот, кто громче кричит, а тот, кто не сдаётся.

Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Запах орхидей ударил в нос — сладкий, приторный, почти тошнотворный.

Я кивнула. Медленно. Один раз. И разжала кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей — тонкие, красные, как напоминание о том, чего мне стоило это спокойствие.

«В мире власти всё имеет цену. Даже твоя гордость».

Аукцион начался ровно в девять.

Свет притушили. На сцену вышел мужчина во фраке — высокий, седой, с голосом, который перекрывал шум зала без микрофона. Он поднял руку, и тишина стала абсолютной.

Лоты сменяли друг друга. Браслеты, картины, контракты — цифры мелькали перед глазами, и я перестала их запоминать. Драгоценности мелькали, сливаясь в сверкающую массу. Смотрела, как поднимаются таблички, как напрягаются лица, как с каждым новым лотом воздух становится плотнее. Это была не благотворительность — они мерились не деньгами, а весом своего голоса.

— Лот двенадцатый, — объявил аукционист. — От мисс Джулии Андерсон. Семейное изумрудное колье. Начальная цена — сто тысяч.

Помощник поднял моё колье. Оно сверкнуло в свете софитов — холодное, зелёное, и теперь уже чужое.

— Сто десять, — сказала Кристина, поднимая табличку.

Стиснула пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Она даже не скрывала улыбки.

— Сто двадцать, — ответил мужчина из клана Волков.

— Сто пятьдесят, — снова Кристина.

— Двести, — Волк.

Луциан потянулся за табличкой. Схватила его за запястье.

— Не надо.

— Я могу...

— Нет, — перебила. — Ты не можешь себе этого позволить. Прекрати.

Он посмотрел на меня. Сжал челюсть, но табличку не поднял.

— Двести пятьдесят, — сказала Кристина.

— Триста, — ответил Волк.

Кристина усмехнулась.

— Триста пятьдесят.

Пальцы Кристины, сжимавшие табличку, дрожали. Всего секунда — но я успела заметить. Она боялась не проигрыша. Она боялась потерять всё, что считала своим: власть, статус, внимание Джейсона. Я была для неё не просто соперницей — угрозой. И сейчас она боролась не за колье. Она боролась за то, чтобы указать мне моё место.

Мужчина из Волков покачал головой и опустил табличку.

— Триста пятьдесят, — повторил аукционист. — Раз... два...

— Пятьсот, — сказал голос из центра зала.

Джейсон.

У меня перехватило дыхание. Он не смотрел на меня. Он смотрел на колье — пристально, оценивающе, будто решал, стоит ли оно того. Не знала, зачем он это сделал. В висках зашумело, и на мгновение всё поплыло перед глазами. Слишком много. Слишком громко. Мне нужно было выйти. Хотя бы на минуту.

Женская комната находилась в конце длинной галереи. Мраморный пол блестел под ногами. Стены были обиты тёмно-бордовым бархатом, глушащим звуки. Зеркала в тяжёлых золочёных рамах отражали моё лицо — прекрасное, но с усталыми глазами. Под ними залегли тени, которых я не замечала днём. Этот вечер выжал меня досуха.

Подошла к раковине. Открутила кран. Холодная вода обожгла пальцы.

Умылась. Раз. Другой. Третий.

Вода стекала по лицу, капала на платье, но мне было всё равно.

Подняла голову к зеркалу.

И замерла.

За моей спиной стоял Джейсон.

Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. В правой руке болталось моё колье. Изумруды тускло мерцали в приглушённом свете.

Я не слышала, как он вошёл. Ни шагов, ни дыхания. Он двигался бесшумно — как хищник, загоняющий добычу.

— Это же твоё? — спросил он, поднимая колье.

Выпрямилась. Вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— А ты у нас Шерлок Холмс? — ответила, и голос прозвучал острее, чем хотелось.

Джейсон усмехнулся. Медленно отклеился от косяка и шагнул в комнату. Дверь за ним притворилась — и я услышала, как с глухим, окончательным щелчком повернулся замок. Он запер нас изнутри. Сердце пропустило удар.

— Это ведь фамильная реликвия, — протянул он, поигрывая украшением. Изумруды качнулись, поймав блик. — Андерсонов. Так?

Он знал. Конечно, знал. Просто тянул время, наслаждался моментом.

— Ты и так в курсе, — сказала я. — К чему этот спектакль?

— Хочу услышать от тебя.

Он подошёл ближе. На шаг. На другой.

Я не отступила. Спиной упёрлась в холод мраморной столешницы — отступать было некуда.

— Да, — сказала я. — Это колье моей бабушки. Ты хотел это услышать?

Он кивнул.

Остановился в полушаге. Теперь я чувствовала его запах — манящий, мускусный, с примесью алкоголя.

— Наверное, хочешь его обратно? — словно невзначай спросил Джей.

Я молчала.

Он поднял колье выше, крутанул на пальце. Изумруды сверкнули.

— Но как же быть? Я заплатил за него пятьсот тысяч. Это больше, чем стоил ваш дом в лесу. Ты понимаешь, что это значит?

— Что тебе от меня нужно? — спросила, вздёрнув подбородок.

Он шагнул ещё ближе — теперь между нами не осталось ни сантиметра.

— Я хочу понять, на что ты готова ради бабушкиного колье.

Он поднял руку — и через секунду холодный металл коснулся моей шеи. Тяжесть изумрудов опустилась на ключицы, пальцы замерли на замке, но не застегнули его. Просто застыли на коже, прожигая своим теплом.

— На что ты готова, Джули, чтобы вернуть семейную драгоценность? — повторил он. Голос стал ниже.

Я смотрела в его глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается. По позвоночнику пробежала дрожь.

Его пальцы скользнули по моей шее вниз — к ключицам, к вырезу платья. Он не торопился. Каждое движение было медленным, почти ленивым.

— Я купил это украшение не для того, чтобы вернуть его тебе просто так. Ты ведь это понимаешь.

Я замерла. Не дышала. Не отводила взгляда.

— Конечно, — произнесла, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты просто хотел унизить меня в очередной раз.

Джейсон не ответил сразу. Только чуть склонил голову, будто раздумывал над моими словами.

— Хмм, думаю, это всё же не так, — протянул он наконец.

Наклонился. Губы почти касались моего уха.

— Но ты можешь уйти, Джул. Только завтра на приёме я надену это колье на Кристину. Она будет в нём танцевать. Улыбаться. Думать, что победила. А ты будешь смотреть и знать: могла это остановить. Но выбрала гордость.

Его пальцы продолжали ласкать мою шею. Каждое прикосновение отдавалось внутри глухим, запретным эхом.

— И что же я должна сделать, чтобы получить его? — спросила дрогнувшим голосом.

Он отстранился. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Дай-ка подумать...

Рука легла на мою талию. Через тонкую ткань платья я чувствовала его жар.

— Ты даже не представляешь, — прошептал Джей, и голос его дрогнул, сорвался на хрип. — Как это сводит с ума. Твой запах. Он везде. Не выветривается. Не уходит. Я пробовал всё — других девушек, выпивку, развлечения. Ничего не помогает.

Его пальцы сжали мою талию ещё сильнее, почти до боли. Дыхание стало рваным.

Он уткнулся лицом в мои волосы у самого виска. Вдохнул — глубоко, жадно, будто пытался напиться.

— Этот чёртов снег и травы, — прошептал Джей. — Эта чистота. Я чувствую лес. Сосны. Холод.

— Ты как болезнь, Джули. И больше всего на свете я хочу удалить эту опухоль.

В воздухе повис запах виски. Терпкий, горький. Он смешивался с его собственным мускусным ароматом — и теперь я понимала, почему он такой.

— Ты пьян, — сказала и попыталась оттолкнуть его вновь.

Он усмехнулся — коротко, зло.

— Недостаточно, чтобы забыть. И достаточно, чтобы перестать притворяться.

Он провёл носом по моей шее — медленно, вдыхая, будто пытался запомнить каждую ноту.

— Сводит с ума, — повторил он одержимо, почти беззвучно.

Придвинулся ближе. Бёдра прижались к моим. Отступать было некуда.

А затем он впился в меня поцелуем. Жёстким, требовательным, не оставляющим выбора. Будто имел на это полное право. Словно мои губы всегда принадлежали ему.

Попыталась оттолкнуть — упёрлась ладонями в грудь. Он даже не шелохнулся.

Тогда вцепилась ногтями ему в спину, через ткань рубашки. Он зарычал — но не отстранился, а наоборот, прижал к столешнице ещё сильнее, вдавливая в холодный мрамор так, что я почувствовала каждую неровность камня.

— С коготками мне нравится даже больше, — прошептал Джей прямо в мои губы.

А затем одним движением подхватил под бёдра и усадил на столешницу. Ледяной камень обжёг кожу. Платье задралось — ткань собралась на талии, оставляя бёдра и ноги открытыми его взгляду. Теперь только кружево трусиков разделяло нас. И от этой мысли по телу разлилась сладкая истома, а между ног стало влажно.

Его взгляд скользнул вниз. Жадный. Голодный. Руки сжали мои бёдра, раздвигая их, вставая между моих ног.

Попыталась ударить его. Он перехватил мои запястья одной рукой и задрал их вверх, прижимая к зеркалу позади.

— Нет, детка, так не пойдёт, — его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — В следующий раз я свяжу тебя. В этой фразе не было угрозы — только твёрдая уверенность.

— Отпусти, — прошипела.

— Нет.

Он снова поцеловал меня. Я вертела головой, пытаясь увернуться — его губы находили мои снова и снова. Властно. Жадно. Он не спрашивал разрешения. Он брал.

Тогда я укусила его.

Металлический привкус заполнил рот. Он замер на секунду. Отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Губа была разбита, по подбородку текла тонкая струйка крови.

— Злая, — прошептал Джей. И усмехнулся.

Он не вытер кровь. Не отпустил запястья. Только наклонился снова — и провёл языком по моей нижней губе, слизывая каплю.

— Вкусно, — прошептал он, как в дурмане.

Холодный воздух касался кожи. Край столешницы впивался в бёдра, но я не чувствовала боли — только его дыхание, опаляющее мою открытую кожу.

Его взгляд снова скользнул вниз.

— Ты не представляешь, как это красиво, — сказал он тихо.

Пальцы прошлись по внутренней стороне моего бедра — от колена вверх, медленно, почти благоговейно. Он замер у самого края кружева.

— Джейсон… — голос дрогнул.

— Что? — он поднял глаза. В них горел нечеловеческий жёлтый огонь. — Скажи «нет», Джули. Скажи, что ты не хочешь этого. Что я тебе противен. Что мои прикосновения заставляют тебя тошнить.

Он замер. Пальцы застыли в паре сантиметров от трусиков.

Я промолчала. Лгать не имела смысла.

Он улыбнулся. Не насмешливо. Почти нежно.

— Я так и знал.

Пальцы коснулись кружева. Он провёл большим пальцем поверх тонкой ткани — от одного края до другого, медленно, с нажимом.

Я выдохнула. Не стон — судорожный, рваный вздох.

— Чувствуешь? — прошептал он. — Как тело говорит «да», даже когда ты молчишь.

Он повторил движение. Снова. Медленнее. Ткань стала влажной.

— Ты хочешь меня, — сказал он. Это не было вопросом.

Его рука скользнула ниже, отодвинув кружево в сторону — без спешки, без сомнений, будто он имел на это полное право. Я почувствовала прикосновение к влажному центру, и всё внутри сжалось — он задержался там на мгновение, чувствуя, как я влажна, как пульсирую под его пальцами, как моё тело уже говорит «да» задолго до того, как осмелюсь произнести это вслух.

— Джейсон… — его имя сорвалось с губ как мольба, как признание, которого я не хотела давать.

Первый палец вошёл медленно, глубоко, без предупреждения. Стенки сжались вокруг него, принимая, впуская, будто тело только и ждало этого момента. Руки впились в его плечи, а внутри уже пульсировало в такт его движениям — точным, выверенным, будто он знал это тело лучше меня. И, возможно, так и было. Он оставался спокоен, а меня трясло — каждое движение стирало мысли, оставляя только дрожь и влажное, жаркое «ещё», которое рвалось наружу.

— Смотри на меня, — приказ сорвался с его губ, низкий, хриплый, обжигающий.

Я подчинилась. Его взгляд прожигал сверху вниз — власть, желание, обещание, что это только начало. В нём можно было утонуть, потеряться, забыть, кто ты, где ты, зачем ты здесь.

Его пальцы не останавливались. Один двигался внутри, растягивая, заполняя, проникая туда, где воздух застревал в лёгких. А большой палец одновременно нашёл клитор — надавил, очертил круг, и меня выгнуло ему навстречу, прижимаясь ближе, теряя остатки сопротивления. Напряжение росло с каждым его движением — Напряжение росло с каждым его движением — изнутри и снаружи, в такт дыханию, которое становилось тяжелее, глубже. Чувствовала, как он возбуждён — по тому, как его тело напрягалось под моими руками, как сбивался его ритм. И это сводило с ума сильнее любых прикосновений.

Бёдра дрожали, низ живота пульсировал, каждая клетка кричала, требуя большего. Круги, нажимы, ритм — я таяла, растворялась, переставала существовать отдельно от него. Влажность была невыносимой. Застонала — громко, не в силах сдерживаться. Звук собственного голоса резанул по ушам. внутри билась лишь одна всепоглощающая мысль. Хотелось, чтобы он продолжал. Чтобы не останавливался никогда.

— Тише, Андерсон, — прошептал он, и его голос коснулся моего уха, горячий, влажный, опаляющий. — Не нужно, чтобы нас услышали.

Он ускорил темп. Я чувствовала, как его пальцы двигаются быстрее, как он надавливает на нужные точки, как большой палец продолжает сводить с ума, заставляя меня выгибаться снова, прикусывать губу, чтобы не закричать. Грудная клетка ходила ходуном, влага стекала по моим бёдрам, оставляя влажные следы на коже. Мир вокруг схлопывался, оставался только он — его руки, его дыхание, его присутствие, заполняющее всё пространство. Чувствовала, как приближаюсь к краю — каждая клетка вибрировала в ожидании, тело переставало слушаться разума, подчиняясь только его ритму.

— Джей…

Я кончила с его именем на губах. Меня трясло — мелкая, судорожная дрожь прошла от пальцев ног до макушки. Он смотрел мои в глаза, будто хотел видеть, как ломаюсь, как таю, как исчезаю в его руках. И это действительно происходило.

Я не могла дышать. Не могла думать. Только чувствовать, как волна удовольствия медленно отступает, пустоту. Закрыла глаза, пытаясь восстановить контроль, но тело всё ещё слушалось его ритма. Пальцы судорожно вцепились в плечи Джейсона, и я не могла понять, хочу ли оттолкнуть его или притянуть ближе.

Он медленно убрал свою руку. Довольно улыбнулся, а затем поднёс пальцы к губам — влага всё ещё блестела на его коже — и облизнул их, медленно, смакуя, не отводя взора от моих глаз.

— Мне понравилось то, что я увидел, — произнёс Джей, и в его ровном, бархатном голосе слышалось хищное удовлетворение. — Запомни, теперь только я буду смотреть, как ты кончаешь.

Попыталась взять себя в руки, но тело ещё не вернулось — ноги подрагивали, сердце тяжело билось где-то в горле.

— И чтоб ты знала, — добавил он, и голос его стал ледяным, — как будущий альфа, я никогда не дам разрешения на твой союз с опозорившим себя кланом Воронов. Никогда.

Я моргнула. Секунду слова не имели смысла, а потом сознание щёлкнуло, собирая разрозненные куски в одно целое. Вот почему всё это! Алкоголь, пьяные выходки. Весь вечер его злило присутствие Луциана рядом со мной. Просто Джей в очередной раз не мог подавить свои гребаные инстинкты самца, который увидел, что его игрушкой кто-то заинтересовался. Ему было плевать на меня — ему было важно, чтобы никто другой не получил этого. Я для него — вещь. Трофей. Очередная самка, которую нужно пометить.

Вцепилась пальцами в край раковины, чувствуя, как ногти скребут по мрамору.

— Это не твоё собачье дело, — выплюнула ему в лицо. — И вообще, ты пока не альфа.

Глаза Джея потемнели, зажглись жёлтым, звериным огнём. Низкий рык сорвался с его губ, а клыки удлинились, блеснув в полумраке. Он схватил меня за подбородок — резко, больно, пальцы впились в кожу. В его взгляде не было ничего человеческого — только зверь. Только голод. Только собственничество.

— Ты будешь всегда рядом со мной, — каждое слово звучало как удар. — Это не обсуждается.

— В качестве кого? Разве у тебя уже нет девушки? — прошипела, пытаясь высвободиться.

Он рассмеялся. Тихо, зло.

— Если ты о Кристине, то она просто постельная грелка. Запомни, Джули, у оборотней не бывает девушек. Бывают лишь самки для спаривания — или его пара.

— И ты хочешь, чтобы я стала твоей подстилкой вместо Кристины? — спросила, чувствуя, как внутри закипает злость.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— А ты справишься? — его голос стал тише, в нём появился холодный интерес. — Сможешь дать мне то, что нужно? Хватит опыта? Или ты даже не знаешь, как брать член в рот?

Его взгляд вдруг потяжелел, на шее вздулась вена.

— Сколько в твоей деревне нашлось парней, которые успели тебя трахнуть? — едко спросил Джей. Каждое слово было пропитано презрением. — Или ты была слишком хорошей девочкой для них? Ждала принца на белом коне?

Кровь прилила к щекам.

— Достаточно, чтобы понять, что секс с тобой меня не интересует, — соврала, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Не собиралась признаваться, что никого не было. Никогда. Что он был единственным, кто коснулся так, что голова пошла кругом. И что этот оргазм, от которого до сих пор не могла прийти в себя, был первым в моей жизни.

Он замер. На секунду. Тишина стала вязкой, как смола, — ни звука, ни движения. Даже время застыло.

А потом он взорвался.

— СУКА! — рявкнул Джей, и его кулак с глухим, тяжёлым звуком врезался в зеркало позади меня.

Стекло взорвалось тысячей осколков. Они посыпались дождём, задевая плечи, спину, волосы — холодные, острые, как сотни маленьких лезвий. Вжалась в столешницу, инстинктивно прикрывая лицо руками.

Он рванул их в стороны одним движением — даже не напрягся, будто моё сопротивление ничего не стоило. Затем схватил за подбородок, дёрнул резко вверх, заставляя смотреть прямо в глаза. Кровь с его разбитых костяшек капала мне на кожу — горячая, липкая, она стекала по подбородку, смешиваясь с влагой на моих губах.

— Не беси меня, Джули, — прорычал Джей. — Иначе прямо сейчас докажу, насколько все они были ничтожны. Я трахну тебя так, что забудешь, как дышать. Будешь кричать моё имя до тех пор, пока не сорвёшь свой чудесный голосок. И не надейся, что всё закончится, когда ты попросишь. Я остановлюсь только когда сам захочу. А потом начну снова.

В коридоре послышались шаги. Близко. Совсем близко.

Я запаниковала. Джейсон не двинулся.

Он слышал их. Я видела это по тому, как дёрнулся его кадык, как напряглись мышцы шеи.

Шаги затихли у самой двери. Кто-то остановился. Замер. Прислушивался. Я перестала дышать. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как каждая секунда растягивается в вечность.

Дверная ручка дёрнулась. Один раз. Не сильно. Потом второй. Словно тот кто за дверью проверял, заперто ли. Не настаивал. Просто пробовал.

— Отпусти, — прошептала как можно тише. — Отпусти меня, придурок! Нас услышат!

Он не шелохнулся. Только склонил голову чуть набок, разглядывая меня так, будто я была его, без остатка. Будто шаги за дверью не имели значения. Будто он действительно был готов позволить им войти и увидеть всё.

И тогда до меня дошло.

Ему всё равно. Если его застанут здесь, в женской комнате, с прижатой к столешнице девушкой, с разбитым зеркалом, с кровью на костяшках — что с того? Он Пейкерман. Наследник. Будущий альфа. Ему всё простят. Спишут на молодость, на горячую кровь, на то, что «мальчик есть мальчик». А я? Дочь предателей. Самозванка в этом мире. Та, кого и так едва терпят. Если нас застукают, меня просто сожрут.

Я перестала бороться. Замерла в его руках, чувствуя, как бешено колотится моё сердце.

И сделала то, чего ожидала от себя меньше всего.

— Пожалуйста, — произнесла тихо, почти беззвучно. — Отпусти меня, Джей. Пожалуйста.

Я смотрела ему прямо в глаза, и в моём голосе не было злости. Только просьба. Тихая, спокойная мольба.

А потом я взяла его руку — ту, что была в крови. Разбитые костяшки, порезы от стекла. Поднесла её к губам и осторожно подула на ранки. Тёплое дыхание коснулось его кожи. Медленно, почти невесомо, я поцеловала каждую ссадину. Аккуратно. Будто пыталась залечить их.

Он замер. Я чувствовала, как его дыхание сбилось, как напряглись мышцы его бёдер, всё ещё прижимающих меня к холодному камню. Но это было не то напряжение, что раньше. Не ярость. Не голод. Это было замешательство.

— Что ты делаешь? — прошептал Джей. В его голосе не было насмешки. Только растерянность, смешанная с чем-то почти уязвимым.

Шаги за дверью начали удаляться.

Джейсон выдохнул. Я чувствовала, как напряжение покидает его тело, как пальцы медленно разжимаются. Он смотрел на так, будто только что я что-то сломала внутри него. Или наоборот — починила.

Джей выпрямился. Провёл рукой по волосам — жест, которого я никогда не замечала у него раньше. Жест неуверенности.

Он снял меня со столешницы. Очень осторожно. Так, будто я была из стекла. Поставил на пол, поправил платье — опустил подол обратно на бёдра. Его пальцы задержались на ткани на секунду дольше, чем нужно.

Подхватил колье с края раковины — я даже не заметила, когда он успел положить его туда. Замок щёлкнул на моей шее, и холод металла коснулся всё ещё горячей, чувствительной кожи.

— Носи.

Просто слова.

Потом развернулся и вышел, не оборачиваясь.

Дверь закрылась за ним, и я осталась одна. В разбитом зеркале, в тишине, с его кровью на губах и с колье, которое весило теперь как целый мир.

Джейсон

Я вышел в коридор — и стены поплыли. Воздух резал лёгкие стеклом. Каждый вдох — боль.

Ненавидел её.

— Сука, — выдохнул в пустоту, прижимаясь затылком к стене. — Ты — моя грёбаная погибель.

Я хотел сломать её. Сделать больно. Чтобы она смотрела на меня с ужасом, как на монстра. Что я получил? Удар? Крик? Нет.

Она взяла мою разбитую руку и поцеловала.

Её губы всё ещё горели на моей коже. Тёплые. Осторожные. Грёбаное лекарство, которое оказалось ядом. Член всё ещё был твёрдым. Её запах. Её вкус. То, как она выгибалась на моих пальцах. Как кончила, прошептав моё имя.

Я слышал — она вышла следом. Каблуки стучали по мрамору в сторону выхода. К нему. К Ворону, мать его.

Ублюдок ждал её у машины. Я видел его лицо через стекло. Чувствовал, как его взгляд скользит по её коже, оставляя невидимые следы. Он хотел её. Всю. Без остатка.

Он, блядь, не имел права.

«Никогда не дам разрешения на ваш союз». Собственные слова врезались в виски. Я должен был выжечь её из себя. Избавиться. Но когда она смотрела на меня не со страхом, а с этой грёбаной жалостью… я сломался.

Не зеркало. Я.

Мысль — она сядет в его машину. Её запах заполнит салон. Кровь вскипела. Тот же запах, что ударил меня у дверей. Сильнее алкоголя. Снег. Трава. Сосны. Сжал кулаки — свежие порезы пульсировали.

Я стоял в пустом коридоре. Слушал, как затихает двигатель его машины.

В груди билось не сердце. Зверь. Его добыча ускользала.

Но охота только началась.

Правила этой охоты установлю я.

«В каждом конце скрывается новое начало. Вопрос только в том, готова ли ты его увидеть»

Мы вышли из «Метрополя» под холодным ночным небом. Моросил мелкий дождь — не сильный, но тот, что пробирается под кожу, оседает на лице влагой, заставляя ёжиться. Тишина между нами повисла с первой же секунды — неловкая, тягучая, как дым, который не хотел рассеиваться.

Луциан молчал. Когда привычные повороты не появились, а лес за окном стал гуще, я поняла — мы выбрали другой путь. Заметила это не сразу: слишком устала за этот вечер.

— Это не та дорога. — Знаю, — ответил он, не глядя на меня.

Он не объяснял. Не шутил. Просто сжимал руль чуть сильнее, чем нужно, и время от времени бросал на меня короткие, странные взгляды. Молчаливые. Тяжёлые. Я не понимала, что изменилось, но он был другим — отстранённым, напряжённым, будто я сделала что-то, чего не должна.

Окна машины запотевали. Капли дождя разбивались о лобовое стекло, расплываясь в мутные разводы, и только ритмичный скрип дворников нарушал эту давящую тишину — раз-два, раз-два, как удары метронома, отсчитывающие время, которое мы проводили в молчании. Я слышала только шуршание шин по мокрому асфальту.

Я думала, хуже быть не может. Голоса альф всё ещё звучали в голове, на коже горели следы прикосновений Джейсона — того, кто считал, что имеет право на моё тело. Злость на себя — душила изнутри. За то, что позволила. За то, что не остановила. За то, что в туалете, прижатая к столешнице, хотела продолжения. Но я ошиблась. Ядовитая тишина Луциана оказалась худшим. Она ставила последнюю ноту в этом отвратительном вечере. Я ждала, что он скажет хоть что-то. Но он молчал.

Закрыла глаза и прислонилась головой к холодному стеклу. Мысли путались, тело ныло от напряжения. Единственным желанием было чтобы этот вечер наконец закончился.

Когда мы подъехали к особняку, Луциан заглушил двигатель, но не спешил выходить. Несколько секунд он просто смотрел вперёд, на тёмные окна дома. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на шее.

— Джули, — холодно произнёс Луц. — Думаю, тебе стоит быть более осмотрительной, — в его, казалось бы, спокойном будничном тоне я уловила едва различимые ноки раздражения и злости.

— Что ты имеешь ввиду? — спросила я.

— Думаю, тебе это прекрасно известно.

Все намёки на какие-либо эмоции исчезли. Его голос звучал настолько буднично и сухо, будто я была просто элементом интерьера, случайной деталью в его вечере. Будто не было той ночи в «Энчанте», когда он держал меня в своих руках и вытаскивал из кошмара. Будто я не лежала на его коленях, дрожащая и сломленная, а он не гладил мои волосы. Сейчас передо мной сидел чужой человек. Холодный. Отстранённый. Словно я стала для него пустым местом.

Я промолчала. Действительно не понимала. И у меня не было сил играть в «угадайку» сейчас.

— Спасибо за вечер и за то, что подвёз, — просто ответила и вышла из машины.

Луциан уехал, не дождавшись, пока войду в дом.

Резиденция встретила меня мраком и запахом остывшего камина.

Тяжёлые бархатные портьеры были задёрнуты, только тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель, ложась бледной полосой на паркет. В гостиной горел только один торшер — приглушённый, тёплый свет рисовал на стенах длинные тени.

Тётя сидела в кресле у камина — в том же платье, что было на балу, с распущенными волосами, с бокалом красного вина в руке. Она не спала. Ждала.

Я остановилась в дверях.

Она подняла глаза. Посмотрела на меня. На шею. На холодный блеск изумрудов, который я сама не заметила, не почувствовала, не запомнила.

— Ты получила его обратно, — сказала она. Это не было вопросом.

Я замерла. Только сейчас до меня дошло — колье висело на мне. Я даже не помнила, когда он застегнул его. И вдруг всё встало на свои места. Взгляд Луциана на моей шее. Его ледяное: «Думаю, тебе стоит быть более осмотрительной». Его молчание всю дорогу. Он видел. Он знал. И ничего не сказал.

Тётя поднялась. Подошла ко мне. Остановилась в шаге. Её глаза — такие же зелёные, как у мамы, — смотрели не на колье. Они смотрели выше. На шею. На красноватые отметины, которые не скрывал вырез платья.

Тётя закрыла глаза на секунду. Потом распахнула вновь.

— Джейсон, — устало промолвила она.

Я промолчала.

— Джули, ты хоть понимаешь, с кем связываешься? — голос Виктории дрогнул, в нём послышалась едва сдерживаемая тревога, от которой у меня сжалось сердце.

— Всё совсем не так, — попыталась оправдаться, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не с Джейсоном.

— Пейкерманы не спрашивают, — её голос стал тише, но в нём появилась твёрдая, как камень, жёсткость. — Они берут.

Виктория взяла мою руку. Ее пальцы были слишком холодными для вечера у камина.

— Джереми — опасный человек, — сказала она, с горечью. — Он ничего не делает просто так. Никогда. Каждое слово, жест, улыбка — всё просчитано.

— Знаю, — тихо ответила я, не поднимая глаз. И это было правдой. Но это не защищало от него.

— Но не всё, — она сжала мои пальцы, её рука дрожала. — Я видела Джереми молодым. Он тоже был красивым. Властным. Неотразимым. Моя подруга — из клана Лис — влюбилась в него без памяти. Он ухаживал за ней месяц. Дарил цветы. Клялся в верности. А потом бросил. В день, когда её отец потерял влияние в Совете.

Тётя перевела дыхание, и я заметила, как дрогнули её губы.

— Она ждала от него ребёнка. Он не признал его. Отослал назад к родителям, как сломанную вещь. В ту же ночь она взяла бритву. Её нашли утром. Ванна была полна крови. На руках — глубокие порезы, от запястий до локтей. Она хотела, чтобы он увидел. Чтобы запомнил. Но он не пришёл даже на похороны.

Тётя сжала мои пальцы так сильно, что я почувствовала бол

— А Джереми женился на той, кто мог проложить ему путь к власти. И никогда не оглядывался. Ни разу.

— Джейсон — не его отец, — перебила я, хотя голос мой прозвучал неуверенно.

— Джейсон — его сын! — голос тёти взорвался, и я впервые увидела, как она теряет контроль. Она сжала мои плечи, впиваясь пальцами, будто хотела встряхнуть меня, достучаться, пробить ту стену непонимания. — Его сын! И Джереми растил его таким же. Рано или поздно он станет копией отца. — тон ее выровнялся и стал более сдержанным, но в нем сквозила едкая желчь.

— Пейкерманы не умеют любить. Они умеют владеть. И если Джейсон проявляет интерес, — ухмыльнулась Виктория своим мыслям, — это не потому, что ты ему нравишься. Просто либо представляешь ценность, либо годишься для утоления звериной похоти, пока не надоест. Так кто для него Джули?

Я смотрела на тётю и не находила слов. Внутри всё сжималось от правды, которая оседала под рёбрами тяжёлым, холодным комом — я не хотела её принимать.

Отошла к окну. Дождь закончился. Тучи развеялись, и луна — огромная, жёлтая, почти полная — висела низко над горизонтом, заливая сад холодным, мертвенным светом. ЕЕ сияние делало тени длинными и причудливыми, превращало знакомые деревья в чёрные, изломанные силуэты.

Виктория подошла ко мне. Встала рядом. Её отражение в оконном стекле было бледным, почти призрачным.

Я молчала. несмотря на все ее убеждения в голове по-прежнему звучало: «Ты будешь всегда рядом со мной». Его голос: «Смотри на меня». Пальцы на кружеве.

— Сегодня прозвучало, что мы с Луцианом хорошо смотримся вместе, — начала я, не оборачиваясь. — По-твоему, он подходит?

— Нет, — тётя напряжённо выдохнула. — Я попросила его составить тебе компанию. Но это не значит, что доверяю ему.

Она помолчала, глядя на луну, будто искала в ней ответы.

— Луциан неплохой мальчик, но он ворон. Ты ведь знаешь, что его клан был уничтожен. Только его дед знает, какую цену за это пришлось заплатить. Такие люди, Джули... подают месть холодной. Они ждут годами, десятилетиями, если нужно. И если Луциан действительно что-то задумал, ты для него — не человек. Ты — инструмент. Он пожертвует всем. Абсолютно всем. Даже тем, что кажется настоящим.

«Иногда, чтобы научиться контролировать тьму, нужно сначала позволить ей сожрать тебя целиком»

Дни тянулись один за другим, серые и однообразные. Джейсон не появлялся в академии. Я не спрашивала, где он, но все мне здесь напоминало о нем.

Он пришёл через неделю.

Хмурым, дождливым днём, прямо посреди лекции по истории кланов. Дверь распахнулась с грохотом, и Джей вошёл, даже не извинившись. Будто имел на это право. Будто мир должен был подстраиваться под него.

В классе никто не проронил ни слова. Даже учитель не прокомментировал. Просто кивнул, будто так и надо. Джейсон сел на своё обычное место, не глядя на меня.

Я невольно обернулась, наши глаза встретились. Он не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал. Только смотрел — холодно, отстранённо, будто была всего лишь пустым местом. Но к моему удовольствию: его лицо было чистым. Ни шрамов, ни синяков. Всё зажило.

С того дня он словно перестал замечать меня. Не подходил. Не говорил. Не прикасался. Держался так же отстранённо, холодно, с вечной маской безразличия. Будто ничего не случилось.

Это бесило. Злило. Сводило с ума.

Он просто исчез. А теперь вернулся и делал вид, что меня не существует. На какое-то время я даже поверила, что мне всё тогда показалось. Что только мои стены рухнули в тот вечер. А для него ничего не изменилось.

Но меня было не обмануть. Зверь внутри знал. Чувствовал его взгляд — тяжёлый, обжигающий. Джей думал, что мне нужно видеть, чтобы знать его желания. Но это было не так. Волоски на руках вставали дыбом, по позвоночнику пробегала тёплая волна каждый раз, когда его глаза втайне раздевали меня. Изучали. Пожирали. Даже когда я не смотрела в его сторону, моё тело знало, что он рядом.

И тогда решила: если Пейкерман хочет играть в это — я не против. Даже подыграю. Но заставлю его сломаться. Показать, кто я для него на самом деле.

План был до безобразия прост и до смешного клиширован: я начала проводить больше времени с Луцианом.

В первый день маска Джейсона даже не дрогнула. Он прошёл мимо, не глядя в мою сторону, будто бы была пустым местом. Я почувствовала укол разочарования.

На второй день мы с Луцианом выходили из здания, смеясь над чем-то, и нарочно коснулась его плеча, задержала ладонь на секунду дольше. Джейсон шёл навстречу. Я видела, как дрогнули его пальцы, сжимающие учебник. Как напряглась челюсть. Он не остановился. Не сказал ни слова. Просто прошёл мимо, но я почувствовала его взгляд — жёсткий, режущий.

На третий день я надела ту самую юбку. Короткую. Ту, что задиралась при каждом движении, оставляя до неприличиямало места для мужских фантазий. Джейсон увидел меня ещё в коридоре. Я почувствовала его взгляд на своих ногах, на бёдрах, на том, как ткань облегала каждую линию. Он замер на секунду, когда я проходила мимо, услышала, как он затаил дыхание.

Я зашла в класс. Он — следом. Но я не села на своё место. Прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине, и села рядом с Луцианом.

— Чудесно выглядишь, Джул, — сказал он, и в голосе мелькнула тёплая, искренняя нотка.

Я улыбнулась в ответ, но думала о другом. О том, кто сидел позади и чей взгляд прожигал мне затылок.

Начался урок. Я наклонилась к Луциану, касаясь его бедра своим, и прошептала на ухо:

— Поможешь мне с этим уравнением?

Я знала, как это выглядело со стороны. Как мои губы почти касались его уха, как моя рука легла на его плечо, как я подалась вперёд, позволяя юбке задраться ещё выше. Луциан замер, его пальцы сжались на ручке. Он сглотнул — я видела, как дёрнулся его кадык.

И в тот же миг за спиной раздался грохот. Джейсон резко поднялся, отодвинул стул так, что тот чуть не опрокинулся, и вышел из класса, громко хлопнув дверью.

Я не обернулась. Но улыбнулась.

Он сорвётся. Скоро. Я знала это.

Не врала себе: Луциан тоже был мне небезразличен. Тело откликалось на его присутствие. Что-то тянуло к нему, даже когда мысли были о Джейсоне.

Я убивала двух зайцев сразу: ждала, когда Джей сорвётся, и пыталась разобраться в себе.

Тем же днём мы сидели в столовой. Я пила чай, пальцы будто невзначай гладили руку Луциана, лежащую на столе. Он смотрел на меня с лёгкой, понимающей улыбкой. Я уже хотела убрать ладонь, но он перехватил моё запястье и наклонился ко мне.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — спросил тихо.

Я попыталась прикинуться дурочкой, но, кажется, это не сработало:

— О чём ты?

— Если хочешь с кем-то поиграть, — его голос стал ниже, тягучим, как мёд, — делай это правильно.

Он придвинулся ближе, его рука скользнула по моей шее, пальцы зарылись в волосы у затылка, притягивая ближе. Я не успела ни вздохнуть, ни отстраниться — его губы накрыли мои. Жёстко. Властно. С языком, который ворвался в рот без спроса, глубоко, требовательно, будто он имел на это полное право. Поцелуй был долгим, сочным, с лёгким прикусом нижней губы, от которого по телу пробежала дрожь. Я чувствовала, как пальцы сжимают волосы, как наше дыхание смешивается, как он наклоняет меня назад, заставляя запрокинуть голову и подставиться под его губы полностью. Это было шоу. Он знал это. И я знала. Но от этого поцелуй не становился менее реальным.

Когда он оторвался, я была на грани. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось, а между ног пульсировала влажная тяжесть. Его губы почти касались уха, и он прошептал так тихо, что даже я едва расслышала:

— Он смотрит.

Я не обернулась. Но знала — Джейсон видит.

Луциан отстранился, улыбнулся и добавил, с лёгкой, почти насмешливой ноткой:

— Но, малышка, ты разбиваешь мне сердце. Тебе не кажется, что это слишком эгоистично с твоей стороны?

Я смутилась. Мне стало стыдно — не за то, что делала, а за то, как ловко он раскусил мой спектакль. Опустила глаза и машинально потянулась к кулону на шее.

— Да ладно, — сказал Луц, подмигивая. — Целоваться с тобой не так уж и плохо.

Я невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает. Пальцы всё ещё сжимали амулет, когда он заметил это. Протянул руку, осторожно коснулся металла, вздрогнула — отзываясь волной тепла где-то в позвоночнике, будто кто-то провёл по оголённому нерву.

— Их семь, — удивлённо сказал Луц, разглядывая трещины.

Кивнула.

— Неделю назад я была в доме Пейкерманов. Ужин с Джереми был незабываемым.

Луциан коротко кивнул, и в его глазах мелькнула тень понимания, но он не стал расспрашивать. Его лицо стало серьёзным, когда вновь посмотрел на амулет.

— Он не выдержит долго, — сказал Луциан. — Когда он сломается… ты станешь той, кем должна была родиться.

— Или умру, — спокойно ответила я.

Отведённое время таяло. Но меня почему-то волновало другое. Я думала о поцелуе Луциана. О том, как Джейсон сбесился — волна его гнева ударила в спину, хотя я даже не обернулась. Я запуталась в своих чувствах больше, чем когда-либо. Хотела понять, кто из нас сломается первым. И боялась, что это буду я.

Джейсон.

Она сводит меня с ума.

Неделя. Грёбаную неделю я не видел её. Лежал в своей комнате, смотрел в потолок и считал секунды до того момента, когда смогу вернуться в академию. Но с такой рожей я не мог появиться на людях. Не мог показать слабость.

Я должен был притворяться. Должен был оставаться прежним. Холодным. Отстранённым. Его идеальным будущим альфой, который не чувствует ничего.

А потом я подслушал разговор отца по телефону.

Я замер в коридоре. Воздух застрял в лёгких.

... «День рождения — идеальный момент. Я лично прослежу, чтобы она исчезла навсегда. Чем дольше отродье Андерсона остается в живых тебе больше проблем это принесёт»...

Внутри меня всё оборвалось. Пальцы впились в стену. Я слышал, как трещит штукатурка.

Я прощал ему всё. Годы унижений. Побои. Мать, которую он превратил в тень. Моё детство, которого у меня никогда не было. Я терпел.

Но Джули? Нет.

Этого я не позволю.

Он хочет войны? Он её получит.

Но сначала — притвориться, что я послушался. Как всегда. Он не должен знать.

Поэтому в академии я снова стану прежним. Холодным. Равнодушным. Будто она — пустое место. Будто той ночи не было.

Я ненавидел себя за это. Но я должен был защитить её. Даже если для этого мне придётся делать ей больно. Даже если она возненавидит меня.

Но я никак не ожидал что эта маленькая чертовка сорвется с цепи.

Она начала играть. И делала это грязно.

Первый день.

Они стояли в коридоре. Она с ним. Луциан.

Она просто болтала. Смеялась. Щёки порозовели, глаза сверкали — чёрт, она была такой красивой, что у меня ныло в груди. Русые волосы падали на плечи, и я хотел зарыться в них лицом. Забыть. Вдохнуть.

А он стоял рядом.

Я знаю этого ублюдка столько лет, что вижу его насквозь. И клянусь — я читал его мысли. Видел, как похотливый взгляд скользит по её шее. Как он вдыхает её запах. Как сжимает челюсть, когда она смеётся.

Сука. Он хотел её. Я знал это. Чувствовал каждой костью.

Зверь рычал в груди. Её запах ударил в ноздри. Тот самый, от которого терял голову.

Она даже не обернулась.

Я прошёл мимо, сжав кулаки. Не остановился. Не повернул головы.

Но внутри всё горело. И я хотел разорвать его на части.

Второй день.

Она коснулась его.

Я видел, как её рука скользнула по его плечу. Вниз. К локтю. Задержалась. Намеренно. Медленно.

Сука.

Мы выходили из здания, она смеялась, запрокинув голову, и этот смех резал меня по живому. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. Её губы изогнулись — лёгкая, почти невидимая улыбка.

Она хотела, чтобы я видел.

Я видел. И хотел рвать. Хотел схватить её за шкирку, утащить от этого грёбаного Ворона в тёмный угол. Прижать к стене. Трахать, пока она не забудет, как его зовут. Пока не вспомнит, чья она. Пока из её горла не вырвется только одно имя.

Моё.

Моя.

Но я не мог.

Прошёл мимо. Даже не взглянул. Сделал вид, что плевать. Что она для меня — ничто. Что внутри не разрывается от ярости.

Сука. Она знала. Знала, что я горю. Знала, что делала. И наслаждалась этим. Я чувствовал её удовлетворение через связь. Грёбаная дрянь.

Ночью я врезал кулаком в стену. Кость хрустнула. Боль на секунду заглушила ярость.

Но не надолго. Ничего не заглушало её надолго.

Третий день.

Юбка.

Грёбаная юбка. Короткая. Чёрная. Обтягивает каждую херову линию.

Она сидела рядом с Луцианом. Ноги открыты. Я видел всё. Каждый изгиб. Как ткань впивается в бёдра. Как она наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо, и ублюдок ухмыляется.

Воздух в лёгких стал плавиться. Кровь стучала в висках. Я хотел разорвать его на части. Схватить за горло и сжимать, пока хрящи не захрустят под пальцами. Смотреть, как тьма заливает его глаза. Как он захлёбывается собственной кровью.

Но я не мог. Блядь.

Я встал так резко, что стул грохнулся. Вылетел из класса, не оборачиваясь. Её смех резал спину острее ножа.

В коридоре сцепился с каким-то шакалом. Без раздумий врезал первому, кто попался под руку — хруст, вскрик, он отлетел к стене. Глаза расширились от ужаса. Я видел в них своё отражение. Бешеное. Сумасшедшее.

— Вали, — прохрипел я.

Он сбежал.

А потом он поцеловал её.

В столовой. При всех. Сука, блядь, сука!

Сначала эта маленькая дрянь гладила его ладонь. Целую вечность, блядь! Я смотрел, как её пальцы скользят по его коже, и уже тогда мысленно подписал инвалидность этому уебку. Когда я смогу. Когда отец сдохнет. Когда этот грёбаный мир рухнет к хуям.

Поцелуй.

Он наклонился. Пальцы впились в её затылок, сжали волосы — собственнически, жадно, по-хозяйски, как будто, блядь, имел на это право! Его рот вдавился в её губы. Глубоко. Грязно. С языком.

Она не отстранилась!

Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, и я видел — её тело подаётся вперёд. Грудь прижимается к его груди. Она таяла, блядь, просто таяла в его руках, и я чувствовал, как что-то внутри меня лопается, разрывается в клочья, превращается в кровавую кашу.

Грёбаная шлюха! Потаскуха! Дрянь! Тварь!

Его ладонь скользнула по её спине вниз. Она выгнулась, запрокинула голову, позволяя ему углубить поцелуй. Его язык проник глубже, и я видел, как вздрагивают её ресницы. Как она прикусывает его нижнюю губу в ответ.

Меня вывернуло наизнанку. Я захлебнулся собственной яростью.

Мир потемнел, на глаза упала кровавая пелена. Я ничего не слышал — только её дрожащий выдох, только влажный, мерзкий звук их поцелуя, только хруст собственных зубов, сжатых до скрежета, до боли в челюсти, до крови на дёснах.

Я заперся в туалете. Въебалу кулаком в стену. Снова. Снова. Снова, блядь! Кровь на костяшках, плитка в красных брызгах, кости хрустят, ломаются, но боль не помогает! Ни хера не помогает! Она всё равно там, с ним! Она позволила этому ублюдку прикасаться к ней! Её пальцы в его волосах, её губы на его рту — она таяла, блядь! Она хотела его! Впервые я увидел это — не просто он, но и ОНА

Я ничего не мог, блядь! Ни хера!

Только представлять, как его глаза стекленеют у моих ног. Как я выдираю ему язык, которым он касался её рта. Как я сворачиваю его грёбаную шею и слушаю хруст позвонков. Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво. Как трахаю её прямо над его трупом, чтобы она чувствовала. Чтобы запомнила. Чтобы никогда, блядь, не забывала, чья она! Этому выблядку пизда, он труп, он просто не знает об этом!

Я должен уйти. Даже если это выжжет мне душу. Пока не разнёс эту грёбаную академию к хуям. Если останусь — убью его. Убью, и мне будет похер, мне насрать, мне всё равно, что будет со мной. Но отец уничтожит её. Она умрёт, сука! Она умрёт, и я не смогу этого пережить! Я сдохну без неё!

Мне нужно время. Нужно собрать доказательства против отца. Нужно найти способ защитить её.

Даже если я сойду с ума от того что она не рядом.

Если останусь — убью его. А отец уничтожит её.

«Иногда единственный способ узнать правду — позволить тени приблизиться»

Голова раскалывалась.

Открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь вспомнить, где я, что было вчера и почему всё тело болит так, будто меня переехал грузовик. Потом вернулись воспоминания — рваные, болезненные, словно осколки разбитого стекла.

Мотоцикл. Скорость. Ветер. Смех Луциана. Его голос, когда он сказал: «Ты такая шлюха, Джули». Руки на моём теле. Укусы. Пощёчины. Его слова: «Я люблю тебя».

А потом: «Нет. Ни капли. Мы партнёры».

Закрыла глаза и застонала. Не от боли. От стыда.

Села, посмотрела на себя — на мне была его футболка. Большая, чёрная, пахнущая кожей и металлом. Под ней — ничего. Помнила, как он разорвал майку, как пальцы сжимали бёдра, как его рот касался кожи. Тряхнула головой, отгоняя картинки.

Свежая футболка. Он принёс её с собой. Знал, что будет рвать одежду. Знал, что будет больно. Всё спланировал. И я повелась. Как дура.

Встала, чувствуя, как мышцы ноют. В зеркале отражалась девушка с синяками на бёдрах, со следами укусов на шее и ключицах, с запёкшейся кровью на губе. И с глазами, в которых больше не было страха.

Только злость. И пустота.

Подошла к столу. Амулет лежал там — сняла его перед сном. Взяла в руки, провела пальцем по поверхности. Шесть трещин. Шесть.

«Когда трещин станет девять — твоё время выйдет».

Сжала его в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь.

Смотрела на свои руки и снова задавала себе один и тот же вопрос — почему тело предавало каждый раз, когда рядом оказывался один из них? Почему позволяла им прикасаться, унижать — и при этом чувствовала не отвращение, а что-то другое, чему отказывалась давать имя?

Ответа не было. И это пугало больше всего.

Хотелось только одного — залезть под одеяло и проспать весь день. Сделать вид, что ничего не было. Что не целовала Луциана. Что не слышала его холодного «Нет. Ни капли. Мы партнёры». Что я просто обычная девочка, у которой нет ни трещин на амулете, ни охотников за спиной.

Но телефон завибрировал на тумбочке, разрывая тишину.

Элис.

— Джули! — голос звенел бодростью, режущей слух. — Ты жива? Звонила вчера вечером — не брала трубку. Что случилось?

Хотела рассказать ей всё. Про Луциана. Про спортзал. Про пощёчины и укусы и его холодные глаза. Но слова застряли в горле.

— Всё нормально, — сказала я. — Просто... устала.

— Слушай, мне нужно отвлечься, — она вздохнула. — Голова идёт кругом от этой академии. Кристина снова пыталась меня зацепить, и я чуть не вцепилась ей в волосы. Пойдём сегодня в город? Потусим, по магазинам, выпьем кофе. Хочу забыть, что я оборотень хотя бы на пару часов.

Смотрела в окно. Солнце заливало сад золотым светом, и мир казался таким спокойным. Таким нормальным. Будто не было ночи, не было Луциана, не было его пальцев на моём горле.

Могла бы сказать «нет». Залезть обратно под одеяло и провалиться в сон, где не было ни боли, ни предательства. Но знала — если останусь, просто сойду с ума.

— Хорошо, — сказала я.

— Отлично! Заеду через час.

Положила телефон и снова посмотрела в зеркало.

Нужно было стать нормальной. Хотя бы на один день.

Элис встретила меня у ворот, сияя улыбкой, которая почти выглядела искренней.

— Выглядишь... — прищурилась она, разглядывая меня. — Как будто тебя переехали. Или трахнули. Или и то, и другое.

— Ни то, ни другое, — соврала я, чувствуя, как краснеют щёки.

— Ладно, не хочешь рассказывать — не рассказывай. — Она взяла меня под руку и потащила к машине. — Сегодня будем делать вид, что мы обычные девушки. Без кланов, без альф, без этих грёбаных предрассудков. Просто шопинг и кофе.

Улыбнулась. Улыбка вышла натянутой, но Элис сделала вид, что не заметила.

Мы бродили по торговому центру, заглядывая в витрины, примеряя платья и смеясь над нелепыми вещами. Элис рассказывала о родителях, о том, как они хотят выдать её замуж за какого-то альфу из клана Лис, о том, как она ненавидит эту идею. Я слушала вполуха, кивая в нужных местах.

Но чувствовала это с самого утра.

Взгляд.

Он был там, снаружи, на границе восприятия. Не угрожающий. Просто... присутствие. Чужое дыхание на затылке, исчезавшее, стоило обернуться.

Сначала подумала — паранойя. Что после вчерашнего просто сдали нервы. Но сейчас, после нескольких часов в городе, была уверена.

За мной следили.

Остановилась у витрины с сумками, сделав вид, что разглядываю товар, и в зеркальном стекле проследила за отражениями за спиной. Люди шли мимо — семьи с детьми, парочки, пожилые пары. Никто не выглядел подозрительным.

Но я чувствовала.

Мой зверь шевелился под кожей, тихо рыча. Он чувствовал то же самое. Кто-то был рядом. Ловкий. Бесшумный. Как тень.

— Элис, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я отойду в туалет. Подожди меня здесь.

— Давай я с тобой?

— Нет, — заставила себя улыбнуться. — Я быстро. Посмотри пока туфли, вон там. Тебе должно понравиться.

Она закатила глаза, но послушно двинулась в сторону обувного отдела.

Я свернула в коридор, ведущий к служебным помещениям. Здесь было тихо — слишком тихо для торгового центра. Гул голосов остался за спиной, будто за невидимой границей. Только кондиционер гудел вдалеке — ровно, монотонно.

Стены здесь были гладкими, белыми, без единого пятна. Пол — светлый, блестящий под тусклым светом встроенных ламп. Всё стерильное, холодное, чужое. Коридор, в котором не должно было происходить ничего странного. И от этой обыденности становилось не по себе.

Взгляд не отставал.

Ускорила шаг. Завернула за угол, прижалась спиной к стене. Гладкая, прохладная поверхность коснулась лопаток через ткань куртки. Замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только гул кондиционера где-то в глубине здания, только собственное дыхание, слишком громкое в этой пустоте.

А потом — шаги. Лёгкие, почти неслышные. Слух стал острее, будто внутри меня кто-то натянул струну. Мой зверь знал, что делать. Он чувствовал опасность раньше, чем разум успевал её осознать.

Шаги приближались. Медленно. Нарочито медленно. Будто тот, кто шёл, знал, что я жду. Будто хотел, чтобы я слышала.

Дождалась, когда они станут совсем близкими, и резко шагнула за угол, готовая ударить, закричать, сделать хоть что-то.

Никого.

Пустой коридор. Встроенные в потолок лампы отбрасывали ровный, холодный свет. Тени ложились на стены правильными, геометрическими полосами. Всё выглядело обычно. Слишком обычно. Будто кто-то стёр из этого пространства всё живое, оставив только геометрию и тишину.

Повернулась, чтобы уйти — и в тот же миг мир изменился.

Свет погас не рывком, а плавно, будто кто-то медленно закручивал ручку диммера. Сначала белые лампы побледнели, стали серыми, потом — тёмно-синими, а затем исчезли совсем. Тьма опустилась, как занавес. Густая, непроглядная, она поглотила всё — стены, пол, потолок. Она не просто скрывала предметы — стирала их, оставляя только ощущение пустоты, которая дышала и ждала.

Я не видела собственных рук. Не чувствовала пространства вокруг. Только тьма, бесконечная, живая, она вибрировала, касалась кожи, проникала под неё. Слышала только собственное дыхание, только собственное сердце, колотящееся о рёбра. Звук был слишком громким — заполнял всё пространство, отдавался в висках, заглушал мысли.

А потом — голос.

Он не раздался из какого-то направления. Он был везде. Из стен, из воздуха, из самой тьмы. Низкий, спокойный, почти ласковый — но в нём чувствовалась сталь, скрытая за бархатом. Он звучал внутри моей головы, касался затылка, просачивался под кожу.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал голос, и от этих слов по позвоночнику пробежал холод.

Замерла. Хотела повернуться, понять, откуда идёт звук, но тело не слушалось. Будто тьма держала меня, сжимала невидимыми пальцами, не позволяя двинуться.

— Мы лишь наблюдаем, — продолжал голос, и в нём послышалось что-то древнее, уставшее. — Ты одна из нас. Мы не желаем твоей смерти.

— Кто ты? — вырвалось у меня, и голос прозвучал слишком громко, почти истерично в этой давящей тишине. — Из клана медведей? Волков?

Я сжала кулаки, чувствуя, как мышцы наливаются силой, как под кожей просыпается что-то тяжёлое, горячее. Зрачки расширились, мир стал острее — я видела в темноте то, чего не должна была видеть. Но вокруг была только пустота.

— Отвечай!

Тишина. Только гул кондиционера, который вдруг стал похож на чей-то шёпот. А потом — голос снова. Везде. Он заполнял пространство, проникал в уши, в голову, в самую глубину.

— Не лги себе о своём нутре. Ты знаешь, кто ты. Ты чувствуешь это каждую секунду. Сила, которая пульсирует под кожей. Зверь, который рвётся наружу. Ты не такая, как они. Ты — нечто большее.

Я сглотнула. Горло пересохло.

Он знал. Знал, что я перевёртыш. И говорил об этом так, будто это не проклятие, не приговор — а дар. Будто я должна была гордиться этим.

— Если захочешь стать тем, кто ты на самом деле, — голос стал тише, почти шёпотом, таким, что я чувствовала его внутри себя, — я помогу тебе.

— Кто ты? — повторила я, чувствуя, как внутри закипает злость. Она была горячей, густой — и пробивала тьму, возвращала мне способность двигаться. — Хватит играть в прятки!

Рванулась вперёд, туда, где, казалось, стоял он, — но мои руки встретили только пустоту. Холодный воздух, в котором не было ни запаха, ни тепла, ни жизни. Развернулась, готовая бить, но вокруг была только тьма. А потом чья-то рука коснулась моей ладони.

Не грубо. Не настойчиво. Почти невесомо, как прикосновение ветра. Пальцы были холодными, сухими, и они легли в мою ладонь на мгновение — только чтобы оставить что-то, что я почувствовала сразу, прежде чем они исчезли. Картон. Плотный, шершавый, с острыми краями.

Дёрнулась, но пальцы уже разжались. Мгновение — и я снова была одна. Только шёпот эхом разносился в темноте, таял, как дым:

— Когда будешь готова.

А потом свет вернулся.

Он не вспыхнул — медленно разгорался, будто кто-то зажигал лампы одну за другой, возвращая миру очертания. Холодный, белый свет выползал из углов, заливал стены, пол, потолок. Я стояла в пустом коридоре. Одна.

Встроенные лампы горели ровно, кондиционер гудел всё так же монотонно. Тени лежали на стенах правильными линиями. Всё выглядело так же, как минуту назад. Никакой тьмы. Никакого голоса. Только карточка в моей руке.

Разжала пальцы, чувствуя, как они дрожат.

Карточка. Простая, белая, из плотного картона. С одной стороны — ничего. Перевернула её.

На обратной стороне, в центре, была выгравирована золотая звезда. Необычная — с семью лучами, каждый закручивался спиралью к центру, образуя сложный, почти гипнотический узор. В холодном свете она блеснула, и на мгновение мне показалось, что она пульсирует. Дышит. Ждёт.

А под звездой — чёткие, аккуратные буквы. Напечатаны, и я прочитала их вслух, чувствуя, как слова оседают под кожей:

— Гроу-стрит, 14.

Сжала карточку в кулаке. Развернулась и побежала.

Солнце ударило в глаза, ослепило. Прищурилась, оглядываясь по сторонам. Люди. Десятки людей. Они шли, смеялись, говорили по телефону, толкали коляски, держались за руки. Ничего необычного.

Но его не было. Исчез. Растворился в толпе, как утренний туман.

— Джули, ты с ума сошла? — Элис догнала меня, запыхавшаяся и взволнованная. — Что случилось?

Я разжала ладонь, показывая карточку. Перевернула. Но она увидела звезду.

Элис побледнела. В одно мгновение. Её лицо стало серым, а в глазах застыл такой страх, что внутри всё похолодело.

— О боже, — прошептала она, и голос дрожал. — Джули, почему тебя преследуют охотники?

— С чего ты взяла? — нахмурилась я. — Ты знаешь, что это?

— Знаю ли я? — она схватила меня за руку, пальцы впились в запястье с такой силой, что я почувствовала боль. — Джули, ты кого-то убила? Сделала что-то ужасное?

— Нет! — вырвала я руку. — С чего ты вообще...

— Такие карточки приходят тем оборотням, на которых открывается охота! — перебила она, и в голосе звучала паника. — За нарушение. За убийство людей. За то, что переступили черту. Это знак Ордена Охотников, Джули! Семилучевая звезда — их эмблема! Это предупреждение! Или приговор!

Я смотрела на карточку в своей руке. На золотую звезду. Семь лучей, закрученных спиралью.

Он сказал, что я одна из них. Что они не желали моей смерти. Что он поможет мне стать той, кем я должна быть.

Но он не сказал, что он — охотник.

В груди стало тесно, и на секунду я забыла, как дышать. Охотники. Те, кто убивает таких, как я. И один из них только что стоял в темноте и говорил почти ласково.

— Джули, — Элис трясла меня за плечи, и в её глазах застыл страх. — Нам нужно убираться отсюда. Прямо сейчас. Если они знают, где ты...

Я перевернула карточку и показала ей обратную сторону.

— Они уже знают, — сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Но заставила себя улыбнуться. — Меня просто пригласили в гости.

Элис уставилась на адрес. Потом перевела взгляд на меня. В её глазах смешались ужас и непонимание.

— Это ловушка, — прошептала она. — Это точно она. Ты не пойдёшь туда, Джули. Клянись, что не пойдёшь!

Я смотрела на Гроу-стрит, 14. На чёткие, аккуратные буквы. И чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное. Что-то, что хотело знать правду.

Но я не была дурой. Не собиралась бежать по первому зову незнакомца, который прячется в темноте и говорит загадками. Он знал, кто я. Знал, что я перевёртыш.

— Не знаю, Элис, — сказала я, пряча карточку в карман. — Но ты права. Сейчас действительно лучше убраться отсюда.

Я взяла её за руку и потянула к выходу. Солнце слепило глаза, толпа шумела вокруг, но я чувствовала только холод карточки в кармане. И тяжесть звёзды на обратной стороне.

Когда мы сели в машину, Элис долго молчала. Потом, уже у ворот резиденции, повернулась ко мне:

— Джули, — голос её был тихим, почти умоляющим. — Если решишь пойти туда... возьми меня с собой.

Я посмотрела на неё. На испуганные глаза. На дрожащие губы.

— Не собираюсь этого делать, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я чувствовала себя.

Я зашла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

В горле пересохло. В руках дрожь.

Гроу-стрит, 14.

Я знала: рано или поздно придётся узнать, что там. Но не сейчас. Слишком слаба, слишком растеряна, слишком напугана. Никому не доверяла — ни Джейсону, ни Луциану, ни тёте, ни даже Элис. И уж точно не таинственному голосу из темноты, который обещал помочь, но не называл своего имени.

Я опустилась на кровать и закрыла глаза.

Они все хотели чего-то. Джейсон — моё тело. Луциан — мою силу. Кристина — моё унижение. Совет — мою смерть.

А этот... охотник? Он хотел, чтобы я стала той, кем боюсь быть.

Я сжала карточку в кулаке.

Ни за что. Не сегодня. Не так.

Я хочу жить. И если для этого придётся оставаться в тени, прятаться, ждать — я буду ждать. Пока не пойму, кому можно верить. Пока не увижу, кто на самом деле мой враг.

А пока — просто засунула карточку в ящик стола.

И постаралась забыть о ней.

Но не получалось.

«Когда двое хищников делят одну добычу, добыча обречена. Но и хищники тоже». Я не спала почти всю ночь.

Я не спала почти всю ночь.

Карточка лежала в ящике стола, но я чувствовала её даже через закрытую дверцу. Золотую звезду. Семь лучей. Гроу-стрит, 14.

«Ты одна из нас».

К рассвету я поняла: если останусь в этой комнате ещё на час, просто сойду с ума.

Поднялась, скользнула взглядом по комнате. Футболка Луциана всё ещё висела на стуле — я взяла её, даже не думая. Ткань пахла озоном, морозом и острым холодом, который проникает под кожу, не оставляя следов. Его запах. Я вдохнула и замерла на мгновение. Потом натянула её, накинула куртку и вышла, засунув карточку во внутренний карман.

«Ягуар» стоял в гараже, переливаясь в утренних сумерках. Снежно-белый, искрящийся. Я скользнула за руль, завела двигатель и выехала на пустые улицы, разрезая туман фарами.

Я не знала, работает ли «Энчант» в такую рань. Но я ехала туда, как в последнее убежище.

К моему удивлению, за витринами горел тусклый свет. Колокольчик звякнул, когда я толкнула дверь. Внутри пахло травами и свежим хлебом. Ингрид уже была за прилавком. Она взглянула на меня — и в её глазах мелькнуло понимание.

— Он там, — сказала она, кивнув в сторону дальнего угла.

Луциан сидел за столиком в самом тёмном углу, скрытый тенями. Тусклая лампа в форме полумесяца стояла прямо на столе, выхватывая из полумрака только его лицо и раскрытую книгу. Страницы мягко желтели в свете, и я заметила, как его пальцы сжимают корешок, будто он впитывал каждое слово не глазами, а кончиками рук. Вокруг него витал запах старой бумаги, воска и чего-то ещё — холодного, неуловимого, как сквозняк из открытого окна.

Я опустилась напротив.

— Ты знал про охотников? — спросила я, даже не поздоровавшись. — Знал, что они следят за мной?

Он посмотрел на меня.

— Знал, — сказал он, и голос его был ровным, но я чувствовала — свозившее напряжение.

— И?

— И что? — он усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой. — Чтобы я тебе сказал? «Джули, за тобой следят те, кто ищут таких, как ты»? Чтобы ты начала прятаться? Это ничего не изменило бы.

— Ты мог хотя бы предупредить… Вчера один из них дал мне это.

Я вытащила карточку из внутреннего кармана и бросила её на стол. Она скользнула по деревянной поверхности и остановилась перед ним. Семилучевая звезда тускло блеснула в свете лампы.

Луциан взял её. Его челюсть дёрнулась, пальцы сжали карточку до хруста.

— Даже если бы я тебе рассказал, ты бы ничего не смогла сделать с этой информацией. Рано или поздно они находят тех, кто выжил после первого оборота. Иллюзия выбора не меняет исхода.

Он замолчал, но его пальцы всё ещё сжимали карточку. Края уже погнулись, оставляя на белом картоне тёмные следы от хватки.

— Но я не предполагал, — сказал он тише, холоднее, — что они явятся раньше срока.

Я смотрела на него. Он выглядел раздражённым. Даже злым. Будто говорил не со мной, а с кем-то невидимым, кто нарушил его планы.

— Ты думал, они не придут до совершеннолетия?

Он не ответил сразу. Посмотрел на меня долгим взглядом и в нем мелкнуло раздражение.

— Я рассчитывал на другое время. Но кто-то… — он сжал челюсть, не договорив.

Я чувствовала: Луциан ведёт себя странно. Он не договаривает. Тишина между нами стала тяжёлой, плотной — от слов, которые он так и не произнёс.

— Луциан, — сказала я тихо. — Что происходит?

Он повернулся ко мне. На секунду маска спала — я увидела его настоящего. Он смотрел так, будто хотел сказать что-то важное. Но не мог.

— Ещё не время, — сказал он. — Скоро.

А потом колокольчик над входом звякнул

Джейсон вошёл, стряхивая с плеч утреннюю влагу. Он не сразу заметил меня — прошёл к стойке, не глядя по сторонам.

— Ингрид, — сказал он, — отцу опять не спится. Нужна настойка.

Ингрид молча кивнула и скрылась за портьерой.

Луциан поднялся. Медленно, спокойно, будто у него было всё время мира. Он взял телефон со стола, пробежался пальцами по экрану — быстро, почти машинально. Я заметила, как его лицо на мгновение стало напряжённым, когда он писал сообщение. Что-то сдвинулось в его взгляде — тень, которая исчезла так же быстро, как появилась. Пару секунд спустя раздался звук вибрации. Он пробежал по экрану глазами, и его пальцы на мгновение сжались на телефоне — так сильно, что побелели костяшки.

Потом оторвался от экрана и, будто только заметив Джейсона, произнёс:

— Пейкерман. Как отец?

Джейсон обернулся, и я поняла: мы могли бы остаться незамеченными. Но Луциану зачем-то понадобилось его внимание.

Джейсон смотрел так, будто хотел испепелить его взглядом. Луциан же снова уткнулся в телефон, словно Джейсона не существовало.

— Спится ему плохо, — процедил Джей в ответ.

Луциан усмехнулся — коротко, почти незаметно. Я видела.

— Бессонница — неприятная штука, — сказал он, наконец убирая телефон в карман. — Особенно когда она вызвана… — он сделал паузу, и я почувствовала, как воздух между ними сгущается, — …совестью.

Джейсон шагнул вперёд. Я видела, как напряглись его плечи.

Луциан взял книгу со стола и повернулся ко мне.

— Мне пора. Дела.

Его взгляд задержался на моём лице, потом скользнул ниже. Он положил книгу обратно на стол и свободной рукой подхватил край бегунка на моей куртке, медленно потянув вниз. Молния зажужжала, открывая шею, ключицы — и край чёрной футболки, которую я надела утром. Его футболки. Я замерла, чувствуя себя так, будто меня поймали на месте преступления — с поличным, с уликой на груди.

— Моя футболка, — сказал он тихо, так, что слышала только я. Но Джейсон был оборотнем. Он слышал всё. — Не думал, что она так тебе понравится.

Он заправил выбившуюся прядь мне за ухо. Аккуратно. Едва касаясь.

— Обещаю, детка, — протянул он, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, — если в следующий раз я порву на тебе одежду, обязательно подарю тебе ещё что-то из своего гардероба. Мне нравится, как ты выглядишь в моих вещах.

Он улыбнулся, а я похолодела.

Джейсон всё слышал. Каждое слово. Он видел руки Луциана на моей куртке, слышал его голос, его «детка», его обещание. И он, конечно, понял всё неправильно. Но зачем Луциан это делал? Я не знала. Я только чувствовала, как воздух между ними накаляется, и понимала — я оказалась между двумя хищниками, и они оба смотрели на меня как на добычу.

Луциан выпрямился, сунул книгу под мышку, бросил на Джейсона холодный, насмешливый взгляд — и вышел, не обернувшись.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

Я осталась сидеть за столиком, чувствуя, как горит кожа там, где он коснулся. И чувствуя на себе взгляд Джейсона — тяжёлый, обжигающий, полный той злости, которая не нуждалась в словах.

Он подошёл к моему столику и остановился напротив, глядя сверху вниз.

— И давно ты здесь? — спросил он. Голос был ровным, но в нём звенел металл.

— Достаточно, — ответила я.

Повисла тишина. Я ждала, что он взорвётся. Что он начнёт кричать, угрожать, требовать. Вместо этого он просто стоял и смотрел так, будто пытался прочитать что-то на моём лице.

— Завтра в семь я заеду за тобой, — сказал он неожиданно. — Поедем к моим родителям. Мать уже ждёт. Я пытался ей объяснить, что мы не пара… — Джей помедлил. — Она и слушать не стала. Ты ей так понравилась, что она уже выбрала цвета для свадьбы.

Я не сдержала улыбки.

— Как скажешь, — ответила. — Я ведь всего лишь хочу познакомиться с родителями. Как любая хорошая невеста.

Кажется, он понял по моему выражению лица, что я вовсе не намерена быть примерной девочкой перед его родителями.

— Только попробуй ляпнуть ей что-то про аукцион, — он шагнул ближе. — Или про… — он запнулся.

— Про то, как ты трахал меня пальцами в туалете? — закончила за него. — А ты, оказывается, стесняешься, Пейкерман. Я думала, ты гордишься тем, что решил сделать меня своей подстилкой. Постоянной. Бесплатной.

Он дернулся, как от удара. Глаза потемнели, желваки заиграли на скулах.

— Ты думаешь, это смешно, Андерсон? — голос стал тихим, ровным — и от этого еще страшнее.

— А что я сделала? — притворно нахмурилась.

Он шагнул ко мне. Его рука дёрнулась — он хотел схватить меня, вцепиться, заставить подчиниться. Но он заставил себя остановиться. Отдёрнул пальцы, сжал их в кулак. Наклонился так, что я чувствовала его дыхание на губах.

— Я тебя уже предупреждал, — прошипел он. — Ты с ним не будешь. Кажется, ты, блядь, плохо понимаешь, что значит «нет» в моём лексиконе. Мне стоит сломать ему пальцы, чтобы дошло? Или снова увезти тебя в мою квартиру и привязать к грёбаной кровати?

— Угрожаешь мне, Пейкерман? Или это так флиртуешь?

— Завтра, — его голос стал тише, но в нём было больше в нём было больше угрозы, чем в любом крике, — ты будешь паинькой. Будешь улыбаться моей матери. А если я увижу тебя с ним хотя бы на секунду ещё где-то… — он кивнул в сторону двери, за которой скрылся Луциан, — …я не остановлюсь на его пальцах.

Внутри закипала злость. Горячая, густая, она поднималась из груди, выжигая всё на своём пути.

— Откуда в твоем воспалённом мозгу родилась мысль, что я буду слушаться чьих-то долбаных приказов? Чёртово эго не даёт видеть очевидного? Я не вещь, Пейкерман. Не Кристина. И не хочу иметь с тобой ничего общего. Даже ничего не значащего животного секса. Я вполне способна контролировать свои инстинкты. И если мне понадобится их удовлетворить с кем — то это явно будешь не…

Я провела пальцем по воротнику футболки Луца — той самой, что была на мне. Ткань скользнула под пальцем, и я почувствовала, как пространство между нами сжимается.

Он не дал мне закончить.

Его рука метнулась вперёд, перехватывая моё запястье. Резко. Жёстко. Он отдёрнул мою ее, сжал пальцы так, что я почувствовала, как хрустят кости.

— Не смей заканчивать эту фразу, — прошипел он. — Иначе, клянусь богом, я убью кого-то из вас. вырву ему глотку, а тебя запру в подвале, пока не дойдёт, чья ты, блядь, на самом деле.

Казалось, все мои слова пролетели мимо, будто до этого я говорила с пустотой. Ни одна фраза не достигла его. Он продолжил.

— И донеси мысль до этого Ворона — теперь ты со мной, — он улыбнулся той хищной, медленной улыбкой. — Иначе я скажу ему сам. И поверь, мне будет в кайф.

Смотрела в его глаза и понимала — он не шутит. Он действительно поверил, что имеет право. Что я — его. Что он может решать за меня.

— Ты не понял, — сказала, чувствуя, как голос становится твёрже. — Мы с тобой не вместе. И никогда не будем.

— Это ты не поняла, — перебил Джей.

Наклонился ниже, и его глаза вспыхнули жёлтым звериным огнём. Он смотрел на так, словно я была добычей, которую он уже поймал. И его шёпот стал почти ласковым — от этого по коже побежали ледяные мурашки.

— Ещё раз я почувствую его запах на твоей шее, — его большой палец грубо провёл по отпечатку укуса, который оставил Луциан. Жёстко. С нажимом. Будто пытался стереть его с моей кожи. Вздрогнула, но не отшатнулась. — Или снова увижу на тебе его следы… я не буду тратить слова. Я просто перейду к делу.

Он наклонился ещё ближе, и его голос стал тихим, почти интимным, но в нём звенела такаянеотвратимая угроза, что у меня перехватило дыхание.

— Сначала я сломаю ему рёбра. Одно за другим. Медленно, сука. Чтобы он слышал, как хрустят кости, когда я наступаю на его грудную клетку. Потом вырву ему крылья, эту грёбаную гордость Ворона. А когда он будет истекать кровью и молить о смерти, я блядь, — вырежу ему сердце. Прямо у тебя на глазах. И буду сжимать его в кулаке, пока оно не перестанет биться. А тебя, маленькая дрянь, я заставлю смотреть. Наблюдать, как я разотру его в пыль у твоих ног. Чтобы ты запомнила на всю свою грёбаную жизнь: это случится с каждым ублюдком, кто посмеет прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Он говорил это с убеждённостью, которая не оставляла места для сомнений. И внутри всё оборвалось. Горло сжалось, по позвоночнику пробежал холод, будто лезвие от затылка до копчика. Каждое слово врезалось в память, застревая под рёбрами липким, удушающим страхом. Потому что я знала — он сделает. Это не угроза. Это просто факт

— Ты, блядь, псих, — выдохнула я.

— Может быть, — ответил он. — Но это не изменит того факта, что ты — моя. И я не собираюсь ни с кем тебя делить. Не проверяй меня на прочность, Андерсон.

Он отпустил моё запястье, почувствовала, как кровь возвращается в онемевшие пальцы — колючими иголками.

В этот момент из-за портьеры вышла Ингрид с маленьким пузырьком в руках. Она поставила его на стойку, и я заметила, как её взгляд на секунду задержался на нас.

— Готово, — сказала она ровно, делая вид, что ничего не заметила.

Джейсон выпрямился. Подошёл к стойке, взял пузырёк, сунул в карман. Не глядя на меня.

— Спасибо, — бросил он Ингрид и направился к выходу.

У двери он остановился. Не обернулся. Но я услышала:

— В семь, Андерсон. Не опаздывай.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул в последний раз.

Я осталась сидеть за столиком, глядя в пустоту. Пальцы под столом дрожали. Амулет на груди пульсировал — горячий, живой, металл нагревался, вибрировал, пульсировал под пальцами, вторя каждому удару крови в висках.

Ингрид подошла столику. Бесшумно поставила чашку ромашкового чая, потом положила ладонь мне на плечо — тепло, успокаивающе.

— Он не всегда был таким. Я поняла — она всё слышала. Щёки вспыхнули, не могла поднять на неё глаз от стыда.

— Я Знаю его с детства, — мягко сказала Ингрид. — Раньше они с Луцианом были неразлучны. Друзья, которым не нужны были слова. До сих пор вижу тех двоих мальчишек, когда смотрю на них. — Она помолчала. — Но у всех свой долг… своя дорога. — Вздохнула и добавила почти шёпотом: — А у некоторых судьба предопределена ещё до рождения.

Она перевела взгляд на меня — долгий, изучающий, почти пронзительный. Будто знала гораздо больше, чем могла сказать.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — добавила женщина тихо.

Мне нечего было ответить. Потому что я совершенно, абсолютно точно — и с каждой секундой всё глубже — не знала, что делаю. Бесповоротно, без надежды на спасение, до онемения в пальцах — запуталась в себе.

Она улыбнулась — едва заметно — и исчезла за портьерой.

Я осталась одна. С чаем. С пульсирующим амулетом. И с мыслью о завтрашнем ужине, который обещал быть либо катастрофой, либо началом чего-то нового.

Джейсон

Я вышел на улицу. Холод. Воздух. Её запах всё ещё в носу. Снег. Трава. И теперь — он. Его чёртов запах на её коже.

Сжал ключи так, что металл впился в ладонь. Вдохнул. Выдохнул.

План был простой: заехать в «Энчант», забрать настойку, убраться как можно скорее к себе. Мать давно спрашивала про ужин. Я говорил — подумаю.

Сегодня в планы не входило это дерьмовое мероприятие. Как и встреча с мелкой сучкой Андерсон. Нужно было время подумать. Знал: если увижу её до одури полные губы — сорвусь.

Но я заметил её. В этом чёртовом кафе. В такую рань. В его футболке. С его укусами на шее.

И всё пошло по пизде.

Вместо того чтобы забрать хренов пузырёк и уйти, я стоял над ней, смотрел в её глаза и чувствовал, как зверь внутри рвётся наружу. Должен был просто уйти. Сделать вид, что плевать. Что она — ничто. Очередная самка, с которой решил поиграть. Должен был запереть это дерьмо подальше и не подходить.

Но как последний дебил сделал всё ровно наоборот. Потому что увидел её рядом с другим — и всё, блядь, перестало иметь значение.

Теперь стою у машины, набираю номер матери.

— Алло, мам. — голос ровный, хотя внутри всё горит. — Да, я заеду. Привезу кое-кого.

Она щебечет в ответ. Я не слушаю. Смотрю на свет в окне «Энчанта». Знаю: она всё ещё там. Еле сдерживаюсь, чтобы не ворваться и не утащить её прямо сейчас.

— Да, сегодня, — говорю. — Знаю, что неожиданно. Ты всё успеешь. Я в тебе не сомневаюсь.

Кладу трубку, бросаю телефон на пассажирское сиденье. Сжимаю руль.

Я хотел разнести это место. Схватить Луциуса за горло. Сломать. Зверь внутри ревёт, требует крови. Чтобы этот гавнюк захлебнулся в ней у моих ног.

Но не могу. Не здесь. Не сейчас.

Завтра она будет сидеть за моим столом. Улыбаться моей матери. Делать вид, что всё — игра.

Но я знаю правду. Для меня это никогда не было игрой.

Двигатель взревел, и я вылетел на пустую улицу, врезаясь в туман. Мысли метались. Злость. Желание. Пустота.

Не знал, чего хочу больше: разорвать её или прижать к себе так, чтобы забыла, как дышать.

Но знал одно: она моя.

Завтра всё изменится. Отец будет в бешенстве, но мне плевать.

Даже если я сломаю её, уничтожу себя или разрушу весь мир вокруг — она будет рядом.

В самой глубокой тьме рождается свет, который учит дышать заново.

Ровно в семь я стояла у ворот. Машина Джейсона уже ждала — чёрный Porsche, хищный, молчаливый, как хозяин. Дверца открылась, и я села внутрь, чувствуя, как напряжение стягивает грудь тугим узлом. Амулет холодил кожу через ткань платья — выбрала тёмно-синее, строгое, без вызова. Сегодня я была не охотницей. Я была разведчицей.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась. Тишина висела между нами, как стена. Я смотрела в окно, он — на дорогу. Мы выехали за ворота, и тогда раздался его голос:

— Сегодня без глупостей. Просто будь собой.

Я повернулась к нему:

— Это угроза?

Он покосился на меня — мельком, но я заметила, и вздохнул.

— Просьба.

Я замерла, не веря своим ушам. Смотрела на его профиль и не могла выдавить ни слова. Так и просидела молча, переваривая этот странный ответ.

Особняк Пейкерманов оказался не просто богатым домом. Здание из стекла и полированного бетона взмывало вверх, его острые линии резали вечернее небо, словно лезвие. Внутри — стерильный минимализм. Белый мраморный пол блестел, как зеркало. Стены — гладкие, без узоров, без картин, без жизни. Встроенные LED-панели заливали пространство холодным светом, в котором не было места теням.

Я смотрела на этот ледяной блеск и вспоминала наш дом в лесу. Тёплые деревянные стены, запах маминой выпечки, потрескивание дров в печи.

«Как здесь можно было вырасти?» — прошептала я себе под нос.

И вдруг я поймала себя на мысли, что жалею его. Маленького Джейсона, который бегал по этим холодным коридорам, где никто не обнимал перед сном. Который, возможно, никогда не знал, что такое уют.

Тряхнула головой, отгоняя глупую слабость. Я приехала не жалеть

Она встретила меня у входа — высокая, тонкая, в идеально сидящем платье. Её глаза засветились, как у ребёнка, которому подарили подарок.

— Джули! — она шагнула ко мне, протягивая руки, будто хотела обнять. Но замерла на мгновение, оглянувшись через плечо. И только тогда прижала к себе. — Как же я рада, что ты пришла! Столько ждала этого дня! — Её голос дрогнул, и я почувствовала, как она сжимает мои плечи чуть сильнее, чем нужно.

— Называй меня Сильвия, — добавила женщина. Её голос дрогнул. Я не сразу поняла почему. А потом увидела — в дверях стоял Джереми. Она не обернулась, но замерла. Как зверёк, заслышавший хищника. Сильвия сделала шаг назад, опустила руки. Улыбка осталась на месте, но стала меньше, осторожнее.

Джереми подошёл к нам. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем костюме. Его глаза — льдисто-серые, без единой искры тепла, — смотрели на меня сквозь, как на пустое место.

Я изобразила улыбку, хоть это было и не просто. Этот мужчина внушал отвращение с первой секунды. Каждая его черта — от идеально завязанного галстука до безупречно гладко выбритой челюсти — кричала о том, что этот человек, никогда не сомневается в своей правоте.

За ужином Джереми полностью игнорировал меня. Будто я была пустым местом. Лишь его взгляд изредка падал на мою грудь — туда, где под платьем угадывался амулет, — и тогда по коже пробегала неприятная дрожь. Я уже начала привыкать к этой гнетущей атмосфере, когда Джереми внезапно нарушил молчание. Даже не поднимая глаз от тарелки. Будто говорил сам с собой.

— Ты должен быть лучшим, Джейсон, — чеканил он, разрезая стейк с хирургической точностью. — А ты тратишь время на... такие вот развлечения.

Он посмотрел на меня. Взгляд был коротким, но я успела прочитать в нём всё: презрение, брезгливость, отвращение. Будто я была насекомым, которое он раздавил бы не задумываясь, если бы не боялся испачкать руки.

Я заметила — Джейсон сжал вилку так, что та гнулась под пальцами. Плечи напряглись. Он опустил глаза, не посмев ответить отцу.

Мать сидела тихо, как мышка. Руки лежали на коленях, она почти не прикасалась к еде. Я видела, как дрожит её нижняя губа — даже сквозь слой безупречного макияжа.

— Джейсон, — произнесла Сильвия, пытаясь сгладить напряжение. — Расскажи, как вы познакомились.

— Не сейчас, мам, — отрезал он.

— Твоя мать задала вопрос, — холодно произнёс Джереми. — Так ответь.

Джейсон поднял взгляд на отца. На мгновение в нём мелькнуло что-то — вызов, боль, ненависть. Но он быстро опустил голову, сдаваясь

— К чему этот спектакль? Думаю, вам прекрасно известно, что мы учимся в одной академии, — сказал он ровно. — Что неудивительно, учитывая, что она Андерсон.

При упоминании фамилии лицо Джереми дрогнуло — едва заметно, будто проглотил что-то кислое. Он сжал челюсть, но быстро взял себя в руки.

— Джулия, тебе ведь известно, что Роберт был моим другом? — Джереми наконец обратился ко мне.

Я поперхнулась. Честно сказать, не ожидала, что он вообще заговорит со мной — думала, приз «Урод года» он оправдает по полной.

— Мы росли вместе. — Он откинулся на спинку стула, и в его голосе появилась странная, почти ностальгическая нотка. — Учились. Охотились. А потом он... ушёл. — Джереми покачал головой, будто не верил в то, что говорил. — Выбрал бабу и сбежал в лес, как трус. Ты — плод его ошибки, — ядовито закончил он.

Лицо вспыхнуло. Кровь прилила к щекам, пальцы сжали бокал — и стекло не выдержало, разлетевшись в ладони на тысячи осколков. Холодная крошка осыпалась на скатерть, сверкая в свете люстры.

— Отец…, — попытался что-то сказать Джейсон, но я, кипя гневом, перебила его.

— Мой папа не был трусом, — внутри всё горело. — Он до последнего защищал свою семью. Это смелость.

Тишина. Джереми медленно повернул голову и посмотрел на меня. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Его глаза были холодными, как лёд, и в них не было ни капли человеческого тепла.

— Смелость, — повторил он, растягивая слово. — Это одно из названий для безрассудства.

Я заметила, как мать Джейсона сжалась. Как её пальцы побелели, сжимая край скатерти. Она не посмела вступить в эту беседу — не произнесла ни единого слова. Будто в этот момент её вовсе не было за этим удушающим ужином. Она была где-то ещё. В другой жизни. Или просто не здесь.

Закрыла глаза, чувствуя, как внутри закипает тьма. Когти уже начали удлиняться, но я заставила себя дышать — медленно, глубоко, как учил Луциан. Размеренно. С каждым выдохом ярость отпускала, уступая место холодной, тягучей злости. Это было не прощение. Это был контроль. Я не позволяла зверю вырваться наружу — не здесь, не при них. Не дам Джереми удовольствия увидеть мою слабость.

Джереми поднялся, даже не дождавшись, пока остальные доедят. Будто он был один за этим столом. Грубость, за которой чувствовалась привычка — многолетняя, въевшаяся в кости.

— Я закончил. У меня ещё есть дела. Джейсон, пошли со мной.

Меня это не задело. Уже поняла, что такое этот дом. Просто ещё один штрих к портрету человека, которого ненавидела.

Через пару минут после их ухода я повернулась к Сильвии:

— Можно мне освежиться?

— Конечно, дорогая, — она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, — вторая дверь по коридору, там будет ванная.

Я кивнула и выскользнула из-за стола. Но на самом деле это был шанс найти хоть что-то полезное для войны с Советом.

Ноги сами привели меня к полуоткрытой двери кабинета. Изнутри доносились приглушённые голоса — отец и сын. Я замерла, прижавшись к стене.

— Ты что, совсем идиот? — голос Джереми резал уши, как битое стекло. — Андерсон? После того, что её отец сделал? Эта девчонка — дочь предателя. Это могло уничтожить весь наш клан, а ты приводишь её в мой дом?

— Она не виновата, — глухо ответил Джейсон. — Это сделали её родители.

— Мне плевать! — рявкнул отец. — Ты — будущий альфа. И те, кто рядом с тобой, должны быть из правильной семьи. А не из опозорившихся крыс.

Повисла пауза. Я слышала тяжёлое дыхание Джейсона, чувствовала напряжение, которое пульсировало в воздухе между ними.

— Послушай, поначалу я тоже так думал. — Его голос дрогнул, стал тише, почти беззащитным. — Но зверь не успокаивается. Он просто сбесился. Мне кажется... она моя истинная пара.

Мир перестал существовать. На секунду я оглохла — звуки пропали, остался только гул крови в ушах. Сердце пропустило удар, мешая дышать. Я прижалась к стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Истинная пара. Он сказал это. Он, который унижал меня, приказывал, угрожал. Я не знала, что чувствовать. Злость? Смятение? Или ту самую пульсирующую тяжесть под рёбрами, которая отзывалась на каждое его слово?

Тишина. Гнетущая, тяжёлая. А потом Джереми рассмеялся. Низко, гортанно, без капли веселья.

— Истинная? — он выплюнул это слово, будто оно жгло ему язык. — Ты ещё ребёнок, Джейсон. Понятия не имеешь, что такое истинная пара. Это не любовь. Это обязанность. И твоя обязанность — забыть эту девчонку.

— Думаю, я уже достаточно взрослый, чтобы решать самому, — голос Джейсона стал твёрже. — И не позволю указывать мне, с кем быть.

— Не позволишь? — Джереми говорил тихо. Опасным. Так, что от его тона у меня внутри всё оборвалось. — Ты не позволишь мне?! Щенок!!!

Я затаила дыхание, чувствуя, как воздух в коридоре становится плотным, тяжёлым, почти осязаемым. А затем — давление. Густое, удушающее, как смола. Оно исходило из кабинета, расползалось по коридору, вдавливало в пол, сминало грудь, лёгкие, сознание. Мне захотелось упасть ниц, свернуться в комок и исчезнуть. Едва удержалась на ногах, вцепившись пальцами в стену. Это я поняла, что это была сила действующего альфы. И она ужасала.

Джейсон застонал. Низко, сдавленно, будто его сдавили в тисках.

— Ты подчинишься. — голос Джереми был спокоен, почти ласков. — Иначе мне придётся тебя заставить.

Раздался глухой удар — кулак вонзился в плоть. Затем ещё один. И ещё. Сердце забилось где-то в горле. Ноги сами сделали шаг вперёд — почти неслышно. Заглянула в щель между дверью и косяком.

Увиденное заставило замереть.

Джейсон стоял на коленях посреди кабинета, согнувшись, прижимая руку к животу. Он тяжело дышал, но поднимался, шатаясь. Джереми стоял над ним — спокойный, собранный, будто только что стряхнул пыль с костюма. В его глазах не было даже намёка на гнев. Только холодное, ледяное спокойствие.

— Думаешь, что сможешь поднять на меня руку? — Джереми почти смеялся. — Ты — моя кровь. Моё создание.

Джейсон бросился на отца. И тут же — ещё один удар. Тяжелее. Жёстче. Хруст — рёбра? Или челюсть? Я не знала. Только слышала, как его тело рухнуло на пол.

— Жалкий, — прошептал Джереми. — Никчёмный. Позор семьи. Не знаю, зачем растил. Наверное, зря. Стоило избавиться от тебя, раньше. Слабый. Как твоя мать. Сдохли бы уже вместе.

Ещё один удар. Голова Джейсона ударилась о стену, и он сполз вниз, пытаясь вздохнуть, но не мог.

— Ты точно опозоришь меня перед Советом.

Вот что его действительно волновало. Не сын. Не семья. Только то, что скажут другие.

Вжалась в стену, чувствуя, как дрожат руки. Я должна была что-то сделать. Но что? Если я войду, он убьёт нас обоих

— За то я... не... стану... тобой... — вырвалось у Джейсона между ударами. Каждое слово давалось ему с трудом, сквозь кровь и боль.

— Ты станешь, — прошипел Джереми. — Или умрёшь.

Я видела, как кулак снова врезался в лицо. И снова. И снова. Методично. Без остановки. Джейсон больше не сопротивлялся — ни рыка, ни ударов в ответ. Только глухие, тяжёлые звуки, от которых внутри всё переворачивалось. Хруст. Кость. Хруст.

В груди что-то оборвалось. Все обиды, вся злость на Джейсона исчезли в одно мгновение. Осталось только одно желание — вбежать, оттолкнуть от него это чудовище, закрыть собой. Зверь внутри бешено бился в агонии, требуя вырваться наружу, защитить, уничтожить того, кто посмел...

Но хруст повторился. И мир рухнул.

Снег. Ночь. Машина с разбитыми стёклами. Хруст, который я помнила слишком хорошо. Мама на снегу. Папина рука, сжимающая моё запястье мёртвой хваткой. Я снова была там. В той машине. В той ночи. И я не могла дышать. Все эти обрывки воспоминай, кружили сменяли один за других. унося прочь от этой реальности.

Боковым зрением я заметила силуэт с другой стороны двери. Сильвия. Она стояла, прижавшись к стене, и смотрела. Лицо белее мела, она вздрагивала от каждого удара. И ничего не делала.

А потом просто развернулась и ушла.

Я смотрела на пустое место, где она только что стояла, и чувствовала, как внутри меня что-то переворачивается. Не ярость. Не гнев. Не ненависть. Другое. Что-то, что затопило меня с головой, стирая все другие чувства без остатка.

Нежность.

Я хотела обнять его. Прижать к себе. Закрыть от всего этого мира. Я хотела дать ему то тепло, которого он никогда не знал. Не жалость. Не сочувствиеЖелание быть рядом. Стать тем, кого он никогда не имел. Это чувство пульсировало внутри, заглушая панику, и старые шрамы той ночи.

Джейсон застонал — сдавленно, почти беззвучно, но я услышала. А затем шаги. Заставила себя подняться, спряталась за углом, чувствуя, как дрожат руки.

Шаги приближались. Я затаила дыхание, прижимаясь к стене. Джереми прошёл мимо — в другую сторону, к лестнице. Шаги затихли. Он не заметил меня.

__________________________________________________

Ноги сами понесли меня в кабинет, сердце рвалось из груди.

Джейсон лежал на полу, привалившись к стене. Его лицо было в крови — разбитая губа, рассечённая бровь, из носа текла алая струйка, заливая подбородок и белую рубашку. Глаз заплыл, скула распухла — и я молила всех богов, чтобы она не была сломана. Он дышал через, тяжело, с присвистом, и каждый глоток кислорода давался ему с болью. Правая рука безвольно лежала на полу, пальцы подрагивали, будто он пытался сжать их в кулак, но не мог.

— Джейсон, — выдохнула я, опускаясь рядом на колени.

Он не смотрел на меня — глаза были открыты, но пустые, устремлённые в потолок. Безразличные. Мёртвые. Не видящие ничего вокруг.

— Уйди, — прошептал он. Губы дрожали. — Пожалуйста.

— Нет, — я протянула руку к его лицу, но он перехватил моё запястье. Слабо, почти невесомо.

— Я не хочу, чтобы ты... — он закашлялся, и на губах выступила розовая пена. —….видела меня слабым.

— Ты не слабый, — сказала, чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное, болезненное, незнакомое. — Это он чудовище.

Джей усмехнулся — резко, надрывно, почти истерически. Это движение разорвало его разбитые губы, и кровь хлынула сильнее.

— Я такой же монстр, Джул, — голос сорвался на хриплый, сдавленный смех, в котором не было веселья. — Как и он. Или стану таким же. Рано или поздно. Я уже становлюсь.

— Нет, — я провела пальцами по его щеке — осторожно, боясь причинить боль. Но он не отстранился. Только закрыл глаза, позволяя мне касаться его. — Ты не станешь таким. Ты можешь выбрать.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной надменности, насмешки, злости. Только боль. И надежда — та, которую он пытался задавить внутри себя, но она всё равно пробивалась сквозь разбитое лицо и дрожащие губы.

— Почему ты здесь? — прошептал Джей, и голос сорвался. — Ты должна ненавидеть меня. Должна получать удовольствие от того, что увидела. Я заслужил это. Я делаю тебе больно каждый грёбаный раз, как мы сталкиваемся.

— Знаю, — тихо ответила. — Но, быть может, это потому, что никто не научил тебя любить? — слова вырвались раньше, чем успела их обдумать.

Они повисли в воздухе. Ударили нас обоих. Словно между нами рухнула стена, которую оба так долго строили.

Секунда растянулась в вечность. Потом его пальцы, всё ещё сжимающие моё запястье, разжались. Он не убрал руку — просто оставил её на моей коже, будто боялся, что если уберёт, я исчезну. Или он.

Я впервые видела его настоящим. Без масок. Без брони. Просто сломленным, нелюбимым мальчишкой.

Амулет на моей груди нагрелся. Я чувствовала, как его тепло разливается по телу, проникает под кожу, в кровь. И впервые не пыталась этому сопротивляться.

— Джейсон, — прошептала, сжимая его пальцы. — Нам нужно убрать кровь. Что-то сделать с твоим лицом. Я отвезу тебя в больницу.

— Не надо, — он покачал головой, и этот жест, казалось, стоил ему огромных усилий. — Мама не должна узнать этого. Она и так... боится.

Слова застряли в горле. Не знала, имею ли право говорить ему это. Ведь сейчас я разобью его и без того истерзанное сердце.

— Джей... но она видела. — Его скрутило от боли — не физической, а той, что глубже. Я чувствовала, как напряглась каждая клеточка этого избитого тела. — Она стояла за дверью, Джей. А потом просто ушла.

Он закрыл глаза. Казалось, я забрала последний светлый лучик в его жизни.

— Она сломана, — торопливо, будто боялась, что он не поймёт— Давно сломана. Думаю, поэтому она разучилась любить. Разучилась защищать.

Он молчал. Просто отключился, будто меня не было рядом.

Я взяла его лицо в свои ладони и осторожно, почти невесомо, повернула к себе, заставляя смотреть на меня.

— Эй, нет, Джей. Взгляни на меня, — я пыталась вернуть его на эту орбиту. — Она любит тебя. Ей просто нужна помощь. В нашей переписке в каждом слове о тебе звучала такая материнская нежность… Просто она слишком слаба. А ты — нет. Ты сможешь спасти вас обоих. Я знаю.

Он выдохнул — медленно, глубоко, будто впервые за долгие годы позволил себе сделать это себе полной грудью. В глазах мелькнуло понимание.

— В этом не было твоей вины, малыш, — прошептала я и поцеловала его в щеку. Сначала в одну, потом в другую — осторожно, нежно, боясь сделать больно.

Он усмехнулся — слабо, но искренне.

— Ты странная, Джули Андерсон. Приходишь, чтобы разрушить меня, но в итоге спасаешь. Признайся наверняка у тебя был коварный план, когда ты сюда ехала?

Он попытался улыбнуться, но тут же стиснул зубы от боли.

— Я не спасаю тебя, — ответила. — Не надумывай. Я просто... не могу смотреть на уродливость твоего мира и молчать.

Я помогла Джею подняться. Он опирался на меня, чувствовала, как дрожит тело, а шаг даётся с болью. Его кровь оставляла следы на моём платье, но мне было всё равно.

В ванной я смочила полотенце и начала стирать алые разводы с его лица. Он сидел на краю, неподвижный, как статуя, позволяя делать это. Глаза закрыты, но я видела, как дрожат ресницы.

— Может, тебе досталось бы меньше, если бы ты не сопротивлялся, — сказала, содрогаясь от его вида.

— Нет, — Джей открыл глаза. — Когда я перестану бороться, он убьёт во мне то, что нас ещё отличает.

Он помолчал. Я открыла шкафчик над раковиной, ища что-то обеззараживающее.

— Хочешь, раскрою тебе секрет, Андерсон? — сказал он вдруг. — За то, что ты такая хорошая медсестра.

Я не ответила, продолжая рыться в шкафчике. Ватные диски. Бутылки — пустые, полные, с мутной жидкостью на дне. Таблетки россыпью, без упаковок. Обезболивающие. Сильные. Человеческие. Бинты. Пластыри. Средства для обработки ран. Иглы — стерильные и не очень. Всё это лежало в хаосе, будто копилось здесь это годами. Или готовился к войне.

— Больше всего на свете я боюсь превратиться в него, — сказал Джей.

Замерла, в ужасе разглядывая содержимое шкафчика.

— А я думала, ты хотел объяснить, почему в твоей ванной куча пустых бутылок от бессонницы, которые ты якобы покупал для отца и всего...вот этого, — голос дрогнул, сорвался на хрип.

Я перевела взгляд на него. В груди всё сжалось.

— Как долго это продолжается? — спросила тихо, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Это ведь не в первый раз?

Джей вскочил — будто у него вообще были на это силы.

— Нет, нет, Андерсон. — Он шагнул ко мне, и в голосе зазвенела сталь. — Только не смей жалеть меня. Слышишь? Не вздумай. Иначе прямо сейчас я покажу тебе свою другую уродливую сторону, о которой ты успела так быстро позабыть.

Я смотрела на него. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё, что он пытался спрятать за этой маской.

— Это не жалость, Джей, — И замолчала. Оставила без названия то, что чувствовала. — А теперь, блядь, сядь и дай тебя обработать. Иначе, клянусь богами, я убью тебя сама.

Я сделала всё, что могла. Обработала раны, перевязала, заклеила пластырями самые глубокие порезы. Но когда я сказала, что нужно ехать в больницу, Джейсон покачал головой.

— Не надо. Я переживу.

Я хотела спорить, но поняла — бесполезно.

— Где ключи?

— В кармане.

Без малейшего смущения я засунула руку в его карман. Пальцы скользнули по ткани, нащупали связку — и в тот же миг я почувствовала, как его тело напряглось. Даже в таком состоянии, даже избитый до полусмерти, его член отреагировал на мимолётное случайное касание. Я сделала вид, что не заметила. Выудила ключи и сжала их в кулаке.

— Я поведу.

Он не спорил. Просто пошёл следом.

Мы прошли через гостиную. Сильвия стояла у двери, и на её лице застыла та же маска, что и весь вечер. Она сделала вид, что ничего не случилось.

— Вы так быстро уходите? Может, останетесь на десерт?

Я хотела горько рассмеяться — этому самому ужасному театру в мире. Но сдержалась, понимая, что Сильвия такая же жертва. Джейсон выдохнул — с облегчением, почти беззвучно — когда я просто вежливо попрощалась с ней, не сказав ни слова лишнего. Ни упрёка. Ни вопроса.

Его отец сидел в большом кресле в большом кресле, откинувшись на спинку, потягивая виски, и даже не поднял головы. Ему было плевать на все вокруг.

Когда мы подошли к двери, я остановилась. Вернулась. Подошла к Джереми и посмотрела на него сверху вниз.

— Спасибо за ужин, — сказала я, и голос был ровным, жестким. — Было… познавательно. Теперь я понимаю, почему мой отец никогда не говорил о вас. Видимо, он считал, что вы не стоите даже упоминания.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то новое — изучающий, холодный интерес.

— Интересно, — протянул он. — А ты смелее чем кажется. Но это не всегда спасает. Твоим родителям, как видишь, не помогло.

Он усмехнулся и отвернулся к своему виски.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть всё, что копилось внутри, но в тот же миг почувствовала, как чья-то рука сжала мою ладонь. Джейсон. Он потянул меня к выходу, не говоря ни слова, не оглядываясь на отца. И я позволила увести себя.

Мы вышли на холодный осенний воздух. Я сжала его руку крепче, чувствуя, как его пальцы дрожат — или мои? Ночь была ясной, холодной. Луна висела низко, огромная и жёлтая. Дорога петляла между голых деревьев, и на обочинах лежали кучи пожухлых листьев.

В машине он спросил:

— Куда мы едем?

— Хочу посмотреть на луну. С тобой.

Он не удивился. Не спросил зачем. Просто кивнул.

Я выехала к океану. Припарковалась у обрыва, где не было ни души. Мы вышли из машины, сели прямо на холодную землю, и смотрели на воду. Яркая полная луна дрожала на чёрной глади, разбиваясь на тысячи серебряных осколков. Мы молчали. Не обсуждали случившееся. Не говорили о будущем. Просто дышали. С каждым вздохом набираясь сил. Это был один из тех моментов когда тишина не тяготила, а исцеляла.

Когда мы подъехали к моему дому, я не планировала этого говорить. Но слова сорвались с губ:

— Переночуй у нас. В особняке полно комнат.

Джейсон покачал головой:

Когда мы подъехали к моему дому, я не планировала этого говорить. Но слова сорвались с губ:

— Переночуй у нас. В особняке полно комнат.

— Твоя тётя и так обрадуется такому сюрпризу. Лучше не злить её. Говорят, в гневе она страшна. — Он поиграл бровями. — А я, как бы, не совсем в форме для сражений.

Я не сдержала улыбки.

— С ума сойти, Джейсон Пейкерман шутит. Не строит из себя жестокого альфу, а ведёт себя по-человечески. Я удивлена.

— Детка, я могу ещё и не так удивить, — сказал он, и голос стал хриплым, почти мурлыкающим. Он смотрел на меня, не отрываясь, и медленно, будто невзначай, провёл ладонью по своему паху. Жест был нарочитым, почти вызывающим — но в глазах плясали озорные чертики. Он явно прикалывался.

— Фу, Джей, ты только что всё испортил, — засмеялась, чувствуя, как тепло разливается в груди.

Было так легко и естественно с ним в этот момент. Будто мы всегда общались именно так — и не было всей ненависти, всей боли, всей грязи, что была между нами. Будто мы могли быть просто... мы.

Он улыбнулся — по-настоящему, без надменности, властности.

— Ладно, иди уже. А то я передумаю и правда останусь.

Он вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверцу. Забрал ключи, наклонился и поцеловал в уголок губ — осторожно, почти невесомо.

— Прекрати переживать, — сказал он тихо. — Я в порядке.

И уехал.

Я стояла у ворот, глядя, как его машина скрывается за поворотом. В груди пульсировало что-то тёплое и пугающее одновременно. Сегодня я увидела его настоящего. И теперь, даже если завтра он снова станет прежним, больше уже никогда не смогу испытывать ту ненависть. Потому что сегодня она умерла. А на её зародился хаос из чувств. Яркий, путаный, непонятный. Но очень теплых, от которого зверь внутри довольно урчал.

Джейсон

Я уехал.

Не потому что хотел. Потому что, если бы остался — не смог бы уйти. Никогда.

В зеркало не смотрел. Знал — увижу её, развернусь. К чёрту всё. К чёрту отца. К чёрту этот грёбаный Совет. Остался бы. Навсегда.

Я не знаю, что такое любовь. Меня не учили. Отец учил бить, ломать, брать. Мать — молчать и терпеть. А она… она взяла моё разбитое сердце и склеила его обратно. Просто словами. Без страха. Без жалости. Сказала, что есть выбор. Что я могу быть другим. Что я сильный. Поверила в меня.

Я думал, что хочу её тело. Что это похоть, одержимость. Думал, что разберусь с этим, как со всем остальным, — трахну, и отпустит. Но сегодня, когда она сидела рядом со мной на холодной земле, смотрела на луну и молчала, я понял.

Не её тело. А душа. Чтобы вытащить мою из той тьмы, где я гнил годами. Каждое её слово — как блядский бальзам на открытой ране. Каждый взгляд — свет там, где я думал, уже ничего не осталось.

Это не ошибка. Это не совпадение. Это — истина. Та самая, от которой я бежал, пока не понял: бежать некуда.

Она — моя истинная пара. И я, сука, готов умереть за это.

Снег. Травы. Хвоя. Я ведь, блядь, знал это с первой секунды.

«В играх чувств нет победителей. Есть только те, кто сгорает первым — и те, кто догорает следом».

Дни тянулись один за другим, серые и однообразные. Джейсон не появлялся в академии. Я не спрашивала, где он, но все мне здесь напоминало о нем.

Он пришёл через неделю.

Хмурым, дождливым днём, прямо посреди лекции по истории кланов. Дверь распахнулась с грохотом, и Джей вошёл, даже не извинившись. Будто имел на это право. Будто мир должен был подстраиваться под него.

В классе никто не проронил ни слова. Даже учитель не прокомментировал. Просто кивнул, будто так и надо. Джейсон сел на своё обычное место, не глядя на меня.

Я невольно обернулась, наши глаза встретились. Он не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал. Только смотрел — холодно, отстранённо, будто была всего лишь пустым местом. Но к моему удовольствию: его лицо было чистым. Ни шрамов, ни синяков. Всё зажило.

С того дня он словно перестал замечать меня. Не подходил. Не говорил. Не прикасался. Держался так же отстранённо, холодно, с вечной маской безразличия. Будто ничего не случилось.

Это бесило. Злило. Сводило с ума.

Он просто исчез. А теперь вернулся и делал вид, что меня не существует. На какое-то время я даже поверила, что мне всё тогда показалось. Что только мои стены рухнули в тот вечер. А для него ничего не изменилось.

Но меня было не обмануть. Зверь внутри знал. Чувствовал его взгляд — тяжёлый, обжигающий. Джей думал, что мне нужно видеть, чтобы знать его желания. Но это было не так. Волоски на руках вставали дыбом, по позвоночнику пробегала тёплая волна каждый раз, когда его глаза втайне раздевали меня. Изучали. Пожирали. Даже когда я не смотрела в его сторону, моё тело знало, что он рядом.

И тогда решила: если Пейкерман хочет играть в это — я не против. Даже подыграю. Но заставлю его сломаться. Показать, кто я для него на самом деле.

План был до безобразия прост и до смешного клиширован: я начала проводить больше времени с Луцианом.

В первый день маска Джейсона даже не дрогнула. Он прошёл мимо, не глядя в мою сторону, будто бы была пустым местом. Я почувствовала укол разочарования.

На второй день мы с Луцианом выходили из здания, смеясь над чем-то, и нарочно коснулась его плеча, задержала ладонь на секунду дольше. Джейсон шёл навстречу. Я видела, как дрогнули его пальцы, сжимающие учебник. Как напряглась челюсть. Он не остановился. Не сказал ни слова. Просто прошёл мимо, но я почувствовала его взгляд — жёсткий, режущий.

На третий день я надела ту самую юбку. Короткую. Ту, что задиралась при каждом движении, оставляя до неприличиямало места для мужских фантазий. Джейсон увидел меня ещё в коридоре. Я почувствовала его взгляд на своих ногах, на бёдрах, на том, как ткань облегала каждую линию. Он замер на секунду, когда я проходила мимо, услышала, как он затаил дыхание.

Я зашла в класс. Он — следом. Но я не села на своё место. Прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине, и села рядом с Луцианом.

— Чудесно выглядишь, Джул, — сказал он, и в голосе мелькнула тёплая, искренняя нотка.

Я улыбнулась в ответ, но думала о другом. О том, кто сидел позади и чей взгляд прожигал мне затылок.

Начался урок. Я наклонилась к Луциану, касаясь его бедра своим, и прошептала на ухо:

— Поможешь мне с этим уравнением?

Я знала, как это выглядело со стороны. Как мои губы почти касались его уха, как моя рука легла на его плечо, как я подалась вперёд, позволяя юбке задраться ещё выше. Луциан замер, его пальцы сжались на ручке. Он сглотнул — я видела, как дёрнулся его кадык.

И в тот же миг за спиной раздался грохот. Джейсон резко поднялся, отодвинул стул так, что тот чуть не опрокинулся, и вышел из класса, громко хлопнув дверью.

Я не обернулась. Но улыбнулась.

Он сорвётся. Скоро. Я знала это.

Не врала себе: Луциан тоже был мне небезразличен. Тело откликалось на его присутствие. Что-то тянуло к нему, даже когда мысли были о Джейсоне.

Я убивала двух зайцев сразу: ждала, когда Джей сорвётся, и пыталась разобраться в себе.

Тем же днём мы сидели в столовой. Я пила чай, пальцы будто невзначай гладили руку Луциана, лежащую на столе. Он смотрел на меня с лёгкой, понимающей улыбкой. Я уже хотела убрать ладонь, но он перехватил моё запястье и наклонился ко мне.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь? — спросил тихо.

Я попыталась прикинуться дурочкой, но, кажется, это не сработало:

— О чём ты?

— Если хочешь с кем-то поиграть, — его голос стал ниже, тягучим, как мёд, — делай это правильно.

Он придвинулся ближе, его рука скользнула по моей шее, пальцы зарылись в волосы у затылка, притягивая ближе. Я не успела ни вздохнуть, ни отстраниться — его губы накрыли мои. Жёстко. Властно. С языком, который ворвался в рот без спроса, глубоко, требовательно, будто он имел на это полное право. Поцелуй был долгим, сочным, с лёгким прикусом нижней губы, от которого по телу пробежала дрожь. Я чувствовала, как пальцы сжимают волосы, как наше дыхание смешивается, как он наклоняет меня назад, заставляя запрокинуть голову и подставиться под его губы полностью. Это было шоу. Он знал это. И я знала. Но от этого поцелуй не становился менее реальным.

Когда он оторвался, я была на грани. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось, а между ног пульсировала влажная тяжесть. Его губы почти касались уха, и он прошептал так тихо, что даже я едва расслышала:

— Он смотрит.

Я не обернулась. Но знала — Джейсон видит.

Луциан отстранился, улыбнулся и добавил, с лёгкой, почти насмешливой ноткой:

— Но, малышка, ты разбиваешь мне сердце. Тебе не кажется, что это слишком эгоистично с твоей стороны?

Я смутилась. Мне стало стыдно — не за то, что делала, а за то, как ловко он раскусил мой спектакль. Опустила глаза и машинально потянулась к кулону на шее.

— Да ладно, — сказал Луц, подмигивая. — Целоваться с тобой не так уж и плохо.

Я невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение отпускает. Пальцы всё ещё сжимали амулет, когда он заметил это. Протянул руку, осторожно коснулся металла, вздрогнула — отзываясь волной тепла где-то в позвоночнике, будто кто-то провёл по оголённому нерву.

— Их семь, — удивлённо сказал Луц, разглядывая трещины.

Кивнула.

— Неделю назад я была в доме Пейкерманов. Ужин с Джереми был незабываемым.

Луциан коротко кивнул, и в его глазах мелькнула тень понимания, но он не стал расспрашивать. Его лицо стало серьёзным, когда вновь посмотрел на амулет.

— Он не выдержит долго, — сказал Луциан. — Когда он сломается… ты станешь той, кем должна была родиться.

— Или умру, — спокойно ответила я.

Отведённое время таяло. Но меня почему-то волновало другое. Я думала о поцелуе Луциана. О том, как Джейсон сбесился — волна его гнева ударила в спину, хотя я даже не обернулась. Я запуталась в своих чувствах больше, чем когда-либо. Хотела понять, кто из нас сломается первым. И боялась, что это буду я.

Джейсон.

Она сводит меня с ума.

Неделя. Грёбаную неделю я не видел её. Лежал в своей комнате, смотрел в потолок и считал секунды до того момента, когда смогу вернуться в академию. Но с такой рожей я не мог появиться на людях. Не мог показать слабость.

Я должен был притворяться. Должен был оставаться прежним. Холодным. Отстранённым. Его идеальным будущим альфой, который не чувствует ничего.

А потом я подслушал разговор отца по телефону.

Я замер в коридоре. Воздух застрял в лёгких.

«День рождения — идеальный момент. Я лично прослежу, чтобы она исчезла навсегда. Чем дольше отродье Андерсона остается в живых тебе больше проблем это принесёт».

Внутри меня всё оборвалось. Пальцы впились в стену. Я слышал, как трещит штукатурка.

Я прощал ему всё. Годы унижений. Побои. Мать, которую он превратил в тень. Моё детство, которого у меня никогда не было. Я терпел.

Но Джули? Нет.

Этого я не позволю.

Он хочет войны? Он её получит.

Но сначала — притвориться, что я послушался. Как всегда. Он не должен знать.

Поэтому в академии я снова стану прежним. Холодным. Равнодушным. Будто она — пустое место. Будто той ночи не было.

Я ненавидел себя за это. Но я должен был защитить её. Даже если для этого мне придётся делать ей больно. Даже если она возненавидит меня.

Но я никак не ожидал что эта маленькая чертовка сорвется с цепи.

Она начала играть. И делала это грязно.

Первый день.

Они стояли в коридоре. Она с ним. Луциан.

Она просто болтала. Смеялась. Щёки порозовели, глаза сверкали — чёрт, она была такой красивой, что у меня ныло в груди. Русые волосы падали на плечи, и я хотел зарыться в них лицом. Забыть. Вдохнуть.

А он стоял рядом.

Я знаю этого ублюдка столько лет, что вижу его насквозь. И клянусь — я читал его мысли. Видел, как похотливый взгляд скользит по её шее. Как он вдыхает её запах. Как сжимает челюсть, когда она смеётся.

Сука. Он хотел её. Я знал это. Чувствовал каждой костью.

Зверь рычал в груди. Её запах ударил в ноздри. Тот самый, от которого терял голову.

Она даже не обернулась.

Я прошёл мимо, сжав кулаки. Не остановился. Не повернул головы.

Но внутри всё горело. И я хотел разорвать его на части.

Второй день.

Она коснулась его.

Я видел, как её рука скользнула по его плечу. Вниз. К локтю. Задержалась. Намеренно. Медленно.

Сука.

Мы выходили из здания, она смеялась, запрокинув голову, и этот смех резал меня по живому. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. Её губы изогнулись — лёгкая, почти невидимая улыбка.

Она хотела, чтобы я видел.

Я видел. И хотел рвать. Хотел схватить её за шкирку, утащить от этого грёбаного Ворона в тёмный угол. Прижать к стене. Трахать, пока она не забудет, как его зовут. Пока не вспомнит, чья она. Пока из её горла не вырвется только одно имя.

Моё.

Моя.

Но я не мог.

Прошёл мимо. Даже не взглянул. Сделал вид, что плевать. Что она для меня — ничто. Что внутри не разрывается от ярости.

Сука. Она знала. Знала, что я горю. Знала, что делала. И наслаждалась этим. Я чувствовал её удовлетворение через связь. Грёбаная дрянь.

Ночью я врезал кулаком в стену. Кость хрустнула. Боль на секунду заглушила ярость.

Но не надолго. Ничего не заглушало её надолго.

Третий день.

Юбка.

Грёбаная юбка. Короткая. Чёрная. Обтягивает каждую херову линию.

Она сидела рядом с Луцианом. Ноги открыты. Я видел всё. Каждый изгиб. Как ткань впивается в бёдра. Как она наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо, и ублюдок ухмыляется.

Воздух в лёгких стал плавиться. Кровь стучала в висках. Я хотел разорвать его на части. Схватить за горло и сжимать, пока хрящи не захрустят под пальцами. Смотреть, как тьма заливает его глаза. Как он захлёбывается собственной кровью.

Но я не мог. Блядь.

Я встал так резко, что стул грохнулся. Вылетел из класса, не оборачиваясь. Её смех резал спину острее ножа.

В коридоре сцепился с каким-то шакалом. Без раздумий врезал первому, кто попался под руку — хруст, вскрик, он отлетел к стене. Глаза расширились от ужаса. Я видел в них своё отражение. Бешеное. Сумасшедшее.

— Вали, — прохрипел я.

Он сбежал.

А потом он поцеловал её.

В столовой. При всех. Сука, блядь, сука!

Сначала эта маленькая дрянь гладила его ладонь. Целую вечность, блядь! Я смотрел, как её пальцы скользят по его коже, и уже тогда мысленно подписал инвалидность этому уебку. Когда я смогу. Когда отец сдохнет. Когда этот грёбаный мир рухнет к хуям.

Поцелуй.

Он наклонился. Пальцы впились в её затылок, сжали волосы — собственнически, жадно, по-хозяйски, как будто, блядь, имел на это право! Его рот вдавился в её губы. Глубоко. Грязно. С языком.

Она не отстранилась!

Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, и я видел — её тело подаётся вперёд. Грудь прижимается к его груди. Она таяла, блядь, просто таяла в его руках, и я чувствовал, как что-то внутри меня лопается, разрывается в клочья, превращается в кровавую кашу.

Грёбаная шлюха! Потаскуха! Дрянь! Тварь!

Его ладонь скользнула по её спине вниз. Она выгнулась, запрокинула голову, позволяя ему углубить поцелуй. Его язык проник глубже, и я видел, как вздрагивают её ресницы. Как она прикусывает его нижнюю губу в ответ.

Меня вывернуло наизнанку. Я захлебнулся собственной яростью.

Мир потемнел, на глаза упала кровавая пелена. Я ничего не слышал — только её дрожащий выдох, только влажный, мерзкий звук их поцелуя, только хруст собственных зубов, сжатых до скрежета, до боли в челюсти, до крови на дёснах.

Я заперся в туалете. Въебалу кулаком в стену. Снова. Снова. Снова, блядь! Кровь на костяшках, плитка в красных брызгах, кости хрустят, ломаются, но боль не помогает! Ни хера не помогает! Она всё равно там, с ним! Она позволила этому ублюдку прикасаться к ней! Её пальцы в его волосах, её губы на его рту — она таяла, блядь! Она хотела его! Впервые я увидел это — не просто он, но и ОНА

Я ничего не мог, блядь! Ни хера!

Только представлять, как его глаза стекленеют у моих ног. Как я выдираю ему язык, которым он касался её рта. Как я сворачиваю его грёбаную шею и слушаю хруст позвонков. Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво. Как трахаю её прямо над его трупом, чтобы она чувствовала. Чтобы запомнила. Чтобы никогда, блядь, не забывала, чья она! Этому выблядку пизда, он труп, он просто не знает об этом!

Я должен уйти. Даже если это выжжет мне душу. Пока не разнёс эту грёбаную академию к хуям. Если останусь — убью его. Убью, и мне будет похер, мне насрать, мне всё равно, что будет со мной. Но отец уничтожит её. Она умрёт, сука! Она умрёт, и я не смогу этого пережить! Я сдохну без неё!

Мне нужно время. Нужно собрать доказательства против отца. Нужно найти способ защитить её.

Даже если я сойду с ума от того что она не рядом.

Если останусь — убью его. А отец уничтожит её.

«Ожидание — это не тишина. Это крик, который застрял в горле и не может вырваться наружу».

Прошло две недели с того дня, как Джейсон перестал появляться в академии.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, которые я прожила на автомате, заставляя себя дышать, есть, говорить, улыбаться. Как будто ничего не изменилось. Как будто его отсутствие ничего не значило.

Но оно значило. Чёрт возьми, значило.

Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что ловила каждый шорох в коридорах, каждый скрип двери, каждый чужой шаг. За то, что сердце пропускало удар, когда мелькала тёмная фигура в конце коридора. За то, что разочарование обжигало изнутри, когда я понимала — это не он.

Его уход должен был стать победой. Он сорвался. Сбежал. Значит, я задела его достаточно глубоко, чтобы это сломало маску. Но вместо триумфа внутри зияла пустота. Холодная, липкая, высасывающая всё тепло.

Я тосковала без него.

И ненавидела себя за это.

Но жизнь не остановилась. Она шла своим чередом, затягивая в рутину уроков, тренировок и бесконечных попыток не думать о том, кто исчез, не попрощавшись.

Алхимия с Мерлином стала моим личным испытанием. Я всё ещё путала пропорции, котлы дымили черным цветом, отражая мое настроение. Зелья издевательски отказывались принимать нужную консистенцию.

Физкультура с Мясорубкой была пыткой другого вида. После каждой тренировки мышцы гудели, лёгкие горели, а ноги отказывались слушаться. Хотя, я безусловно стала намного сильнее и выносливее.

Я смотрела на себя в зеркало. И с каждым днём замечала всё больше изменений. Я всё ещё была собой — но будто бы более яркой, более совершенной версией. Губы стали пухлее, ярче, словно налитые соком, без единой трещинки и шелушения, что вечно мучили меня зимой. Волосы больше не путались и не лезли в глаза — они тяжело струились по плечам, блестящие, живые, без секущихся кончиков. Кожа на лице стала гладкой, ровной, ни единого изъяна, веснушки, прыщика.

Тело тоже менялось — пропорции становились точнее, будто кто-то невидимый подгонял каждую линию под идеал. Живот стал плоским, бёдра округлились, мышцы проступали чётче.

Я от всех в этой академии. Почти стала такой же — пугающе красивой.

А ещё я каждое утро пересчитывала трещины на амулете. Все еще семь. Я водила пальцем по металлу, ощущая каждую неровность, каждый скол.

Они не увеличивались, но и не исчезали. Словно «Сердце Ночи» застыло в ожидании чего-то. Наверное, дня моего рождения, когда всё пойдёт прахом. Или, может, того момента, когда я сама решу, кем хочу стать.

Мы сидели на скамейке в школьном парке. Голые ветви деревьев чертили по серому небу острые, ломанные линии. Воздух с каждым днём становился холоднее — уже не просто промозглая осень, а дыхание зимы, которое пробралось под одежду и оседало в костях.

Я натянула капюшон своей куртки, засунула озябшие руки в карманы, но холод всё равно находил лазейки, просачивался под ткань, касался кожи ледяными щупальцами. Посмотрела на свои руки — пальцы покраснели от холода. Дыхание вырывалось облачками пара, таяло в воздухе, унося с собой остатки тепла.

Приближалась зима. Неумолимо. Неотвратимо.

Как и день моего рождения. Обращение. И всё, что должно было случиться.

— Джули, — голос Элис вырвал меня из мыслей. Она сидела рядом, натянув до самого носа большой розовый шарф, и смотрела с беспокойством. — Ты слушаешь?

— Прости, — я тряхнула головой. — Задумалась. Что ты сказала?

Элис оглянулась по сторонам, хотя вокруг никого не было. Парк опустел — гулять в такую погоду желающих не было. Только ветер гонял по дорожкам сухие листья, собирая их в шуршащие кучи.

— Ты слышала новость? — её голос стал тише, почти заговорщицким. — Совет Семерых собирается в полном составе, не просто главы, но и все приближённые. Впервые за десять лет.

Я замерла. Холод вдруг стал острее, впиваясь в кожу, проникая под рёбра.

— Зачем? — спросила, хотя ответ был очевиден.

— Не знаю, — Элис пожала плечами, но в её глазах застыла тревога. — Говорят, что-то грядёт. Что-то большое.

Я смотрела, как по бесцветному небу медленно плывут белесые тучи, тяжело переваливаясь через верхушки голых деревьев. Ветки скрипели и стонали под напором ветра, где-то вдалеке хлопала крылья птиц, и этот звук разносился над пустыми аллеями, как предупреждение. Внутри всё сжалось, превратилось в ледяной ком.

Что-то грядёт.

Совет собирается.

Впервые за десять лет.

Случайность? Нет. Я знала, что это не так. Я была причиной. Они приедут за мной.

Страх. Я чувствовала, как он расползается внутри, как змея, обвивающая позвоночник тугими кольцами. Мои пальцы дрожали, но я не знала, от холода ли. Я заставляла себя дышать ровно, глубоко, но воздух застревал в горле, царапая изнутри.

— Джули? — Элис коснулась моего плеча. — Ты как?

Я посмотрела на неё. На встревоженное лицо. На смешной шарф.

— Всё нормально, — соврала я. — Просто… холодно.

Но внутри меня было холоднее. Я смотрела на своё дыхание, тающее в воздухе, и чувствовала, как время сжимается вокруг меня — словно удавка, которая затягивается с каждым днем все туже.

Домой я вернулась позже обычного. Вечер опустился на город рано — тяжёлые свинцовые тучи затянули небо, и воздух пах морозом.

Особняк тёти встретил меня темнотой и тишиной. В холле горела только одна лампа — тусклый жёлтый свет выхватывал из полумрака мраморные ступени лестницы, отражался в полированных поверхностях, не согревая. Где-то наверху тикали часы — мерно, неумолимо, как обратный отсчёт

Я прошла в кабинет Виктории. Дверь была приоткрыта. Она сидела за массивным дубовым столом, заваленным бумагами и папками., откинувшись на спинку кресла, и смотрела в окно. Перед ней стоял бокал с красным вином, а рядом — наполовину пустая бутылка. Пальцы тёти лежали на столешнице неподвижно, как у статуи. Услышав мои шаги, вздрогнула и обернулась с виноватой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Джули, дорогая, — начала она. — У меня для тебя новости.

— Какие? — спросила я, останавливаясь в дверях.

— На твой день рождения… мы решили устроить небольшой праздник. Ну, не совсем небольшой, если честно.

Её голос эхом разнёсся по кабинету, ударился о высокий потолок и пропал. Тени от настольной лампы дрожали на стенах, и мне показалось — воздух в комнате стал гуще, тяжелее, будто эти слова поглотили кислород. Или это просто от того, что я перестала дышать.

— Пожалуй, лучше тебе сказать прямо что происходит.

Она вздохнула, взяла бокал в руки. Её пальцы, унизанные кольцами, дрожали.

— Приедет Совет. Они хотят… лицезреть твоё первое обращение.

Я замерла. Кровь отлила от лица.

— Что?

— На самом деле это большая честь, Джули, — продолжала виктория, но глаза бегали по сторонам. — Они хотят увидеть твоего зверя. Убедиться, что ты… что ты унаследовала силу отца.

— А если нет? — тихо спросила я. — Если я не окажусь медведем?

— Ты должна им быть, — сглотнула она. — Ради всех нас.

Она не сказала «иначе тебя убьют». Ей и не надо было. Я это и так знала.

Но внутри меня что-то взбунтовалось. Отчаяние? Шагнула вперёд, чувствуя, как ноги дрожат.

— Но это же просто день рождения, — голос сорвался, стал чужим, тонким, почти детским. — Я могу не пойти. Сбежать. Прямо сейчас. Собрать вещи и...

— Джули.

Тётя поднялась из-за стола. Медленно, будто каждое движение давалось ей с болью. Она обошла стол, остановилась напротив. Её лицо было бледным, серым, словно вся кровь отхлынула от него. В глазах — усталость. И та самая мёртвая пустота, которая появляется у людей, когда они перестают верить в чудо.

— Ты не можешь, Джули, — сказала Виктория, и голос её был ровным, безжизненным, как у человека, который давно перестал надеяться. — Ты не можешь бежать вечно. Они найдут тебя. Они всегда находят. Как и твоих родителей.

Она замолчала. В звенящей тишине я услышала то, что она не сказала вслух. Смерть не была наказанием. Она лишь была логичным финалом для тех, кто посмел бросить им вызов.

«Когда кожа становится холстом, а чужие пальцы — кистью, каждое прикосновение говорит правду. И эту правду нельзя стереть, даже если слова были ложью».

Ночь тянулась бесконечно.

Я ворочалась с боку на бок, сбивая простыни, и никак не могла найти положение, в котором мысли перестали бы метаться в голове, как пойманные в клетку птицы. Совет. Их лица, которые я видела лишь мельком, но уже запомнила — жёсткие, оценивающие, злые. Джейсон. Почему я вообще думала о нём? Открыла телефон, пролистала его ленту в соцсетях — ничего нового. Те же фото, те же подписи. Пустота. Будто он специально стера себя из этого мира.

Недовольно откинула телефон на кровать. Не спалось.

Звук входящего сообщения.

«Приезжай».

Я не спросила, зачем. Не уточнила, что случилось. Просто встала, накинула пальто поверх первого попавшегося платья, схватила ключи. И уже через минуту сидела за рулём, вдавливая педаль газа в пол.

Ночной город мелькал за окнами, расплываясь в цветные полосы фонарей. В машине было тихо, только гул мотора да моё собственное дыхание. И странное чувство облегчения. Потому что даже если бы я осталась дома — я всё равно не сомкнула бы глаз до утра. А так... так я хотя бы двигалась. Делала хоть что-то.

Я даже не злилась, что он поднял меня среди ночи. Наоборот — внутри разрасталась странная радость.

Когда остановилась у знакомого здания, в груди разлилась странная тягучая тяжесть — смесь предвкушения и тревоги, от которой перехватывало дыхание.

Сегодня ночью «Энчант» мерцал в темноте, как драгоценный камень. Витражные окна горели призрачным синим светом, и даже с улицы было слышно — кафе дышало. Магия ночи пульсировала в его стенах, как живая.

А потом я увидела Ингрид.

Она стояла у лестницы. Ингрид не улыбнулась — она лишь чуть наклонила голову, давая знак.

— Он ждёт, — сказала женщина, когда я подошла. Голос её был ровным, лишённым эмоций. — Сегодня в своей комнате. Второй этаж, первая дверь налево.

Я кивнула, чувствуя, как в груди разрастается странное волнение. Еще ни разу не поднималась туда.

Поднялась по скрипучим деревянным ступеням и толкнула дверь.

Я ожидала холодного места — безликого, пустого, как и его образ, который он так тщательно выстраивал при посторонних. Но комната оказалась совсем не такой.

Я замерла на пороге. Здесь было тесно от вещей: повсюду лежали книги, старые фолианты в кожаных переплётах соседствовали с современными томами; на полках теснились странные статуэтки — звери из дерева и камня, маленькие фигурки драконов, волков и птиц. В углу стояли рамки с фотографиями. Всё это источало тепло и жизнь, словно хозяин комнаты жил здесь веками, собирая каждый предмет с особой любовью.

Я не удержалась и взяла одну из рамок.

На меня смотрела красивая женщина — молодая, с распущенными волосами, запрокинувшая голову в звонком смехе. Её глаза сияли, а на щеках играл румянец. В этом снимке было столько света, что я невольно улыбнулась.

— Кто она? Такая красивая, — выдохнула я, не оборачиваясь.

Луц стоял у стола. В ответ на мой вопрос его голос дрогнул.

— Мама, — сказал он. И это короткое слово прозвучало с таким надломом, будто он произносил его впервые за много лет.

Я поставила рамку на место и перевела взгляд на стол. Там стояла чаша из тёмного камня, внутри мерцала какая-то густая жидкость, отдающая слабым голубоватым свечением. Рядом лежала кисть с мягким, пушистым ворсом. Подошла. Взяла её в руки и провела по щетине. Такая мягкая будто я гладила живого зверька.

Подняла глаза на Луца.

— Ты уже знаешь? — спросила я тихо.

— О том, что совет придет? — он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я надеялся, твоя тётя сможет их отговорить.

Луц шагнул ближе и заглянул мне в глаза. Я заметила: сегодня он снова другой. На первом уроке он был жестоким, почти безжалостным, потом — нежным, утещая касался меня так осторожно, будто я хрустальная. На втором он смеялся, сыпал шутками, а затем в нём вдруг проснулась агрессия, готовая испепелить всё вокруг. Сейчас же он был обеспокоен — глубокая морщина залегла между бровей, и в глазах мерцала тревога. Мне было даже интересно, какую же свою грань он покажет в конце. Чем больше я узнавала его, тем более сложным и многогранным он становился. Его характер был похож на луковицу: под каждым слоем скрывался новый, неожиданный слой. И кажется я хотела готова почистить ее дойдя до самой сердцевины, даже если от неё будут течь слёзы.

— Ты знаешь, что произойдет на церемонии? — спросил Луц.

— Обращение, — сказала я, чувствуя, как что боюсь этого. — Они увидят моего зверя.

— И не только.

Свечи, расставленные по комнате, отражались в его глазах, делая их почти прозрачными, как вода в горном ручье. Он смотрел на меня прямо и серьёзно.

— Ты будешь стоять перед ними без одежды, Джули, — его слова упали как камни, тяжёлые и неумолимые. — Так проводят ритуал первого обращения. Нагота — часть традиции. Она показывает, что у тебя нет оружия. Что ты открыта перед кланами, которые принимают нового члена.

В глазах Луца не было насмешки или желания смутить меня — только горькая правда и тень вины за то, что он не может этого изменить.

Перевела дыхание, пытаясь переварить услышанное. Мои пальцы всё ещё сжимали мягкую кисть, и я машинально провела ею по своей ладони, словно ища опору в этом прикосновении.

— Но почему же Виктория мне не сказала? — вырвалось вопрос. Голос прозвучал резче, чем я планировала, но в нём сквозила горечь обиды. — Она могла бы предупредить. Хоть как-то. За эти дни...

Луц опустил голову, проводя пальцем по краю каменной чаши. Свечи дёрнулись от его движения, и тени заметались по стенам.

— Наверное, она думала, что обращение пройдёт в кругу семьи, — сказал он негромко. — Только ваши, без посторонних глаз. Виктория всегда пыталась оградить тебя от лишнего.

Тишина повисла в комнате. Слышно было только потрескивание свечей и моё собственное дыхание.

— Я хочу, чтобы ты сейчас, здесь, в безопасности, почувствовала то, что будешь на церемонии, — сказал Луциан. — Уязвимость. Страх. Стыд. Чтобы на обращении ты могла это контролировать.

— Как ты предлагаешь это сделать? — спросила я.

— Разденься, — сказал он. — Полностью.

От его слов щёки вспыхнули огнём, выдавая моё смущение и злость одновременно.

— Да ты издеваешься!? Ни за что.

Он шагнул ближе и провёл пальцами по моим волосам — медленно, почти невесомо. Затем его взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, спустился к скуле, и он коснулся её большим пальцем, чуть надавив.

— Ты ведь видишь, как меняешься, стала ещё прекраснее? — сказал он с придыханием.

Я сглотнула. Его близость лишала воздуха. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание, видела, как расширяются его зрачки, впитывая каждый мой вздох.

— Так почему же в тебе всё ещё так много от человека? — Его голос стал тише, глубже, и от него по моей спине побежали мурашки, сворачиваясь в узел где-то внизу живота. — Это просто тело, Джули. Выбор за тобой. Я не буду заставлять.

Он ждал.

Верила ли я, что для нас обоих это просто нагота? И это ничего не значит? И не заставит гореть от желания? Нет, конечно. Я чувствовала, как воздух между нами накаляется, как его взгляд прожигает кожу даже сквозь ткань, как он проникает под неё, гладит, ласкает, оставляет следы там, где его руки ещё не касались.

Но я глубоко вздохнула. И начала расстёгивать пуговицы.

Одна. Другая. Третья.

Мои пальцы слегка дрожали, и я видела, как его глаза следят за каждым моим движением. Он не отводил взгляда — и от этого дрожь становилась сильнее, превращаясь в сладкую истому, которая разливалась у меня между ног. Пуговицы поддавались одна за другой, и я медленно, почти вызывающе, спустила ткань с плеч. Она скользнула по коже, задержалась на локтях, лаская меня напоследок, а затем упала на пол мягким шёпотом ткани.

Воздух коснулся кожи — прохладный, почти ледяной. Я чувствовала себя обнажённой. Беззащитной. И до безумия возбуждённой от того, как он смотрел на меня.

Я провела ладонями по своей шее, спускаясь к груди, будто пытаясь согреть себя, но на самом деле — оттягивая момент, дразня его, позволяя видеть. Мои пальцы нащупали застёжку лифчика и расстегнули её. Ткань упала, зрачок Луциуса расширился, уже видимая ранее чёрная тьма показалась вновь. Его глаза горели мглой. Я видела, как сжались его челюсти, как напряглись пальцы, сжимающие край стола, как судорожно вздымается грудь.

Я не шевелилась, позволяя ему медленно разглядеть всё. Каждый изгиб. Каждую линию. Он ласкал взглядом мою шею, спустился по ключицам, по груди, по животу, ниже, туда, где кружево уже намокло от моего собственного жара.

Его дыхание стало тяжелее.

Я медленно провела ладонью по животу, зацепляя резинку трусов, не отводя взгляда от Луциуса.

— Стоп, — его рык. — Трусы можешь оставить.

Я замерла. Поняла. Он делает это не для меня. Он останавливает себя. Я видела дикий голод в его глазах. Он боялся. Боялся, что не сдержится. И от этого осознания внутри меня вспыхнуло острое, почти болезненное удовольствие.

Луциус резко развернулся к столу, схватил кисть и опустил её в чашу с тёмной жидкостью. Та мерцала в свете свечей — густая, почти чёрная, с редкими серебристыми искрами. Но он передумал и швырнул кисть обратно на стол.

— На ритуале первого обращения, — сказал Луц, и голос его звучал ровно, но с надрывом, с хрипотцой, которая заставляла моё тело отзываться каждой клеткой, — члены Совета будут наносить тебе на тело руны. Их руки будут везде. На твоей груди. На спине. На животе. Ты должна будешь стоять и не двигаться.

Я смотрела на него. Видела, как он пытается взять себя в руки, но напряжение в теле его выдавало.

Я кивнула. Тихо. Почти незаметно. И шагнула к нему сама — навстречу.

Он погрузил пальцы в чашу. Мы были так близко. Слишком близко. Жар его тела. Жестокое дыхание. Жилка на шее. Блеск влажных губ.

— Кто из глав? — спросила я, пытаясь отвлечься от этой жгучей близости.

— Не знаю, — ответил он глухо, — но руны, которые они нанесут, помогут зверю выйти наружу менее болезненно.

Последняя секунда до начала — и его пальцы наконец прикоснулись к ключице. Такие холодные, но по коже пробежал разряд, заставивший вздрогнуть. Амулет на моей груди нагрелся, будто отзываясь. Соски тут же затвердели от воздуха и его близости, низ живота сжался в тугой узел.

— Первая руна, — низко, утробно сказал он. — Руна защиты. Её ставят на сердце, чтобы зверь не разорвал его, вырываясь в первый раз.

Он начал выводить знак. Медленно. Аккуратно. Жидкость на кончиках его пальцев была тёплой. Мягкой. Густой. Живой. Как будто он вплавлял в мою кожу частичку себя. Он рисовал изгибы, круги, линии, и каждый штрих отдавался во мне мягкой вибрацией, спускающейся всё ниже, к самому центру моего желания.

Я вздохнула, запрокидывая голову.

— Что это за чувство? — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Моя сила, — ответил Луциан, не поднимая глаз. Его палец продолжал скользить по коже, выводя замысловатые узоры, каждое движение словно поцелуй. — Те, кто будут писать на тебе руны на церемонии, могут вкладывать в них частичку себя. Чтобы помочь.

Его пальцы скользнули ниже — к ложбинке между грудей, к солнечному сплетению. Я выгнулась ему навстречу, не в силах сдерживаться. Тепло стало сильнее, глубже. Чувствовала, как оно проникает под кожу, растекается по венам, смешивается с моей кровью, пульсирует в такт стуку в висках.

— Вторая. Руна принятия. Чтобы зверь и человек слились воедино.

Его движения были плавными, почти гипнотическими. Каждое прикосновение — как вопрос. Каждое движение — как ответ.

— Сейчас эти руны напитаны моей силой, — продолжал он, и голос его звучал глухо, с хрипотцой, которая заставляла моё тело плавиться. — Моей.

Я вздрогнула. В этом коротком слове я впервые услышала не просто желание, не просто страсть — собственничество. Глухое, животное, первобытное. Будто он не просто вкладывал свою силу — он метил меня. Как свою.

Я закрыла глаза. Тепло растекалось по груди, по животу, по спине. Мягкое. Успокаивающее. И одновременно обжигающее. Зверь внутри меня зашевелился. Не от страха — от удовольствия. Он тёрся о мои рёбра, сворачивался клубком у самого сердца, мурлыкал где-то в глубине сознания. Его пальцы продолжали рисовать руны груди, на рёбрах, спускались к животу, и я чувствовала, как влага собирается у меня между ног, как кружево становится мокрым от собственного желания.

Он писал, и я уже не спрашивала, что именно. Он не говорил. Я просто наслаждалась этими ощущениями — тонула в нём, горела, плавилась, исчезала.

Это был танец чувственности. Медленный яд, убивающий здравый смысл.

Он опустился передо мной на колени. Его руки скользнули по моим бёдрам, и влажная линия поползла от талии вниз. Он писал выверенно, выводя сложные узоры на ягодицах. Длинная линия с поперечинами спустилась по всей ноге — от бедра до колена, от колена до щиколотки. А потом снова поднялись выше, к внутренней стороне бедра, и я едва сдержала стон, чувствуя, как он почти касается того места, где хотела его больше всего.

— Теперь спина, — слышу хриплый приказ.

Он встал резко, разворачивая меня сам.

— Руна защиты, — глухой полустон сорвался с его губ, а его пальцы уже выводили линии.

Линии тянулись вниз, тёплая краска собиралась в изгибах позвоночника. Он сделал мазок под лопаткой, провёл большим пальцем вдоль хребта. Я вздрогнула. Луц замер, ощутив это. Его руки остановились на мгновение. Я издала звук — похожий на хнык, мольбу. И он взорвался.

Губы.

Тёплые. Мягкие. Осторожные вначале — и всё более жадные. Поцелуй на лопатке. Потом на позвоночнике. Потом ниже — туда, где его пальцы только что рисовали. Я хотела этого. Я ждала этого. Горячие поцелуи посыпались на мою спину. Он покрывал её ими, словно пытался запечатать каждый нанесённый символ своим дыханием. От его губ по коже разбегались искры, спускались вниз. Я буквально мурлыкала, запрокидывая голову, чувствуя, как его руки скользят по моим бокам, сжимают меня, притягивают к себе.

Он резко развернул меня обратно. Я уже открыла губы, ожидая поцелуя, но он не коснулся моего рта. Вместо этого его губы скользнули по шее — влажные, обжигающие, оставляющие за собой дорожку из огня. Он целовал ключицы, спускаясь к яремной впадине.

Медленно, мучительно медленно, он прокладывал дорожку по моей груди — и когда губы коснулись соска, я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. Умелый язык обвёл его, дразня, лаская, посасывая, заставляя меня забыть, как дышать. Влага между моих ног стала невыносимой.

Он спустился ниже. Поцелуи на животе, у самого пупка, и я сжимала его плечи, вплетая пальцы в его волосы. Каждое прикосновение отдавалось пульсацией где-то глубоко внутри, растекалось теплом по венам, заставляло мои бёдра сжиматься от нетерпения. Пульсация в теле нарастала, становилась невыносимой, требовала разрядки. Я чувствовала, как мир сужается до одной точки.

— Луц... — простонала я, и мой голос сорвался на хрип.

Он опустился на колени передо мной, и его губы коснулись тонкого кружева между моих ног. Я задохнулась от ощущения — мир взорвался искрами, всё тело свело судорогой наслаждения, Но где-то на краю сознания, сквозь этот туман желания, пробилась мысль: это неправильно. Не сейчас. Не так...Джей… Это имя обожгло сознание, отрезвляя.

— Луц, нет... — выдохнула я в полубреду. — Пожалуйста... не надо...

Он замер. Пальцы впились в бёдра — до боли. Дыхание сбилось. Рывок к себе. Стоп. Снова рывок — и снова стоп. Сжал челюсти. Разжал. Сжал опять. Боролся.

— Что ты творишь, Джул... — произнес чужой голос. Зверь. Он говорил со мной.

Он отшатнулся. Резко. С силой. Словно отрывал себя от меня — по кускам, по мышцам, по клеткам. Дёрнулся назад, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Капли пота на лбу. Желваки на скулах ходили ходуном.

Мы оба дышал тяжело — хрипло, сбивчиво, надрывно. Нам потребовалось несколько минут чтобы мир перестал раскачиваться перед глазами.

— Прости, — произнёс он напряжённо, сквозь зубы. — Я... не должен был.

Я чувствовала, как моё тело всё ещё пульсирует от его прикосновений, кожа горит там, где его губы оставили свои огненые следы.

Луц, не говоря ни слова, протянул мне зеркало в серебряной оправе на ножке.

Я взяла его ватными руками. Поднесла к груди.

И замерла.

Там, где ещё минуту назад была чистая, бледная кожа, теперь горели символы. Тёмные, почти чёрные, отливающие серебром в отблеске свечей. Они вились от ключиц к грудине, от грудины к животу, обвивали рёбра, словно древние письмена. Они оплетали мои бёдра, спускались по ногам, покрывали спину — там, где его губы оставили свою влажную дорожку.

И они пульсировали. В такт моему сердцу. Но не только. Они пульсировали в такт его сердцу. Я чувствовала это — чужой ритм, вплетённый в мою кожу, в саму кровь. Он бился внутри, и казалось, теперь я обнажена не только телом, но и душой. Он был во мне. Частичка силы, его сути, — и я не знала, пугает меня это или наполняет до краёв.

Я провела пальцем по одной из линий. Краска не смазалась.

— Не бойся. Их видим только мы, — понял мои мысли Луц.

Подняла на него глаза.

— Это не просто украшения, Джули, — сказал он, и голос его был ровным, уверенным. — Это требуется для того, чтобы ты выжила.

Но что-то в его словах резануло слух. Какая-то фальшь, какая-то излишняя гладкость фразы, будто он заучил её и теперь повторял. Слишком быстро отвёл взгляд, слишком плавно прозвучал речь.

Я отогнала это ощущение. Не хотела быть параноиком. Не сейчас. Сейчас я просто стояла перед ним, в одних кружевных трусах, с горящими рунами на теле, и чувствовала, как они пульсируют в такт двум сердцам.

Его. И моему.

Тот, кто обрезает крылья другим, сам однажды упадёт

Я не спал тогда. И не спал потом.

Первые несколько дней — просто пьянство. Бутылка за бутылкой. Хотел забыть. Столовую. Их поцелуй. Как она таяла в его руках. Как она отвечала.

Не забыл.

Ни хера.

Я не ездил в особняк. Сидел в своей квартире. Опустошал запасы. Не знаю, сколько нужно было выпить, чтобы заглушить эту грёбаную ярость. Чтобы превратить её в тоску. В эту липкую, высасывающую тоску по ней.

Но это случилось.

Потом я просто лежал на полу. Смотрел в потолок. Думал. Что делать. Как вернуть. Как заставить её смотреть только на меня.

Я начал действовать.

Аккуратно. Спрашивал об отце то тут, то там. Встречался с людьми, с которыми не стоило связываться. До дрожи боялся, что он узнает. Но я был осторожен. Всегда был осторожен рядом с ним.

Потом снова квартира. Два дня. Две ночи. Бутылка. Потолок. И вдруг — оно.

Воспоминание.

Отец. Кабинет. Этот тошнотворный запах воска для дерева. Он часто избивал меня там. Среди своей драгоценной мебели из красного дерева. Полированные столы. Тяжёлые шторы. Картины в золочёных рамах. И этот запах. Сладковатый. Въедающийся в память.

А потом — другое.

Я был совсем маленьким. Мать, ещё не такая сломленная. Пьяная в стельку. Сидела на полу в коридоре. Плакала. Прошептала цифры. Четыре цифры. Просила запомнить.

Я не понимал зачем. Я просто видел, как она дрожит. Как размазывается тушь по её щекам. Я боялся за неё.

Она проговорилась случайно. Или не случайно. После того, как отец в очередной раз поднял на неё руку. Она пила тогда особенно много.

И я, как она хотела, запомнил на всю жизнь.

Вдруг понял. Код. Код от его сейфа. Там, где он хранит всё. Все свои секреты.

Но что, если…

Я набрал номер матери. Как бы невзначай узнал: сегодня их нет в городе. Совет. Закрытое заседание. Отец уехал. Особняк пуст.

Момент настал.

Особняк Пейкерманов встретил меня тишиной. Тяжёлой. Давящей. Как свинцовое одеяло.

Я прошёл по коридору мимо портретов предков. Они смотрели на меня. Холодные. Надменные. Мёртвые. Я никогда не чувствовал связи с ними.

Запах в доме — кожаная мебель, полированный мрамор, отцовский одеколон. Острый. Цитрусовый. Шипящий в носу. Я ненавижу этот запах. Он напоминает мне о каждом ударе. О каждом «ты ничтожество».

Кабинет отца. Восточное крыло. Дверь из чёрного дуба. Тяжёлая. Бронзовые ручки. Холодят пальцы, даже когда в доме тепло. Я толкнул её.

Он думал, сюда никто не войдёт без его дозволения.

Ошибался.

Кабинет большой. Высокие потолки. Панорамное окно на сад. Вечернее солнце окрашивает комнату в кроваво-красные тона.

На стене — «Падение Икара». Полотно в золочёной раме. Мальчик с восковыми крыльями падает в море. Отец любил эту картину. Любил смотреть и улыбаться. Я никогда не понимал почему.

Теперь знаю.

Он считал себя тем, кто обрезает крылья. Тем, кто решает, кому лететь, а кому упасть.

Я отодвинул картину.

Сейф блеснул сталью в полумраке. Старый. Массивный. Электронный замок.

Пальцы дрожат. Набираю цифры. 1-9-8-7. Год вступления Джереми в Совет. Он праздновал эту дату каждый год. Словно день рождения. Словно начало своей настоящей жизни. Идеальной. Безупречной. Свободной от всех, кто ему мешал.

Замок щёлкнул.

Я открыл дверцу.

И чуть не задохнулся.

Папки. Десятки папок. Аккуратные. Подписанные. Разложенные по алфавиту. Красные. Синие. Чёрные. В зависимости от степени важности. Некоторые перевязаны бечёвкой. Некоторые запечатаны сургучом.

Я вытащил первую наугад.

И сам удивился своей везучести.

«Луциан. Семейное дело». Красная папка.

Внутри — фотографии. Счастливые лица. Улыбки. Дети. Женщина с длинными серебряными волосами. Я узнал в ней черты Луциана. Мужчина с такими же серебряными глазами. И маленький мальчик. Смотрит в камеру с таким спокойствием, что у меня мурашки по коже.

Луциан. Каким он был до того, как всё рухнуло.

Дальше — документы. Приказ об уничтожении. Подпись отца. Крупная. Размашистая. Без единой помарки. Он подписал его так же, как подписывал контракты на поставку редких минералов.

Я сжал бумагу. Она хрустнула. В горле пересохло. Сглотнул — вязкую, горькую слюну. Ладони вспотели. Бумага в пальцах намокла. Сердце колотится где-то в горле. Мешает дышать.

Я покопался дальше. Много фамилий. Знакомых и нет. Все — разрушенные жизни. Уничтоженные кланы. Сломанные судьбы. Всё, что отец стёр с лица земли. Чтобы возвыситься самому.

Потом — папка. Синяя. «Андерсон. Ликвидация».

Фотографии. Её родителей. Свадебное фото. Он в тёмном костюме. Она в белом платье. Оба счастливые. Не знающие, что их уже приговорили. Её мать — светловолосая, с мягкими чертами лица. Её отец — крупный, широкоплечий, с добрыми глазами. Смотрит на жену с таким теплом, что у меня защемило в груди.

Джули похожа на них. Внутренним светом. Тем, как смотрит на мир. С вызовом. И с какой-то… бесконечной верой.

Отчёт о «нападении стаи». Свидетельства «случайных прохожих». Которых не существовало. И в самом низу — подписанный приказ.

Не просто «нападение». Конкретный заказ. С подписью отца. С печатью Совета. С фабрикованными доказательствами. Детальными. Циничными. Отвратительными.

Я перевернул страницу.

И всё стало ещё хуже.

«Объект: Андерсон, Джулия. Дата рождения: 31 декабря. Статус: подтверждённый перевёртыш».

Графики. Результаты анализов. Откуда у них это всё? Они следили за ней. С самого рождения.

«Мать: кролик (травоядная). Отец: медведь (хищник). Союз: запрещённый. Ребёнок: подлежит ликвидации при обнаружении».

Я перечитал этот абзац три раза. Четыре. Пять.

Перевёртыш.

Она — доказанный перевёртыш.

Та, кого я… то, что я…

В голове — взрыв. Её сила. Её приказы, которым я не мог сопротивляться. Её амулет. Слишком старый. Слишком живой. Я не знал, что с ним что-то не так.

Был прав. Спустя еще пару страниц нахожу его описание. «Сердце Ночи». Создан семьёй Найт. Подавляет силу перевёртыша. Маскирует истинную природу. При повреждении — риск разоблачения.

Вот что её сдерживало. И Совет это знал. Как и Луциан. Не мог не знать — ведь его сделали его родители.

А потом я нашёл папку с моим именем.

«Объект: Пейкерман, Джейсон. Статус: наследник клана Медведей. Куратор: Джереми Пейкерман».

Отчёт № 47. Дата: 12.09.

«Объект демонстрирует хорошие зачатки силы. Физические показатели выше среднего. Скорость реакции, выносливость, болевой порог — в пределах допустимых значений для будущего альфы. При должном воспитании способен превратиться в сильного лидера.

Однако объект проявляет устойчивую непокорность. Многолетние подавления, систематические физические и психологические воздействия со стороны куратора приносят слабые плоды. Воля субъекта не сломлена. Напротив — наблюдается обратная реакция: упрямство, скрытность, попытки самостоятельного принятия решений».

Отчёт № 52. Дата: 03.10.

«Объект демонстрирует признаки эмоциональной привязанности к объекту Андерсон, Джулия (см. дело № 7-А/Л). Наблюдается устойчивая фиксация. Субъект теряет концентрацию при её присутствии, демонстрирует повышенную агрессию в отношении других особей мужского пола, контактирующих с Андерсон.

Рекомендовано: усилить наблюдение. Рассмотреть возможность временной изоляции объекта Андерсон для предотвращения дальнейшего влияния на Пейкермана-младшего».

Отчёт № 58. Дата: 17.10.

«В случае дальнейших проблем с объектом Пейкерман, Джейсон — включая, но не ограничиваясь: открытое неповиновение Совету, отказ от исполнения прямых приказов куратора, попытки контакта с враждебными элементами (Найт, Луциан; Андерсон, Джулия) — объект подлежит немедленной ликвидации.

Приоритет клана превышает ценность отдельной особи.

Подпись: Джереми Пейкерман. Печать Совета Семерых».

Я смотрел на эти строки и не верил своим глазам.

Ликвидация. Они собирались меня убить, если я не оправдаю ожиданий. Если стану «проблемой». Отец знал. Отец одобрил. Я был для него не сыном — проектом. Инструментом. Который можно выбросить, если сломается.

Или если посмеет полюбить ту, кого нельзя.

Я скопировал всё. Каждый грёбаный документ. Каждую подпись. Каждую дату. Потратил почти час. Руки тряслись. Пальцы не слушались. Спрятал копии во внутренний карман. Ближе к сердцу. Чтобы чувствовать. Чтобы помнить.

Потом поставил картину на место. Запер сейф. Проверил три раза. Вышел.

Коридор тянулся бесконечно. Шаги гулко отдавались от мраморных стен. Я остановился перед портретом отца. Смотрел ему в глаза. Холодные. Надменные. Мёртвые.

— Ты проиграешь, — сказал я вслух. Голос не дрогнул.

Портрет не ответил. Он ещё не знает. Думает, что всё под контролем. Что я снова согнусь. Прогнусь.

Не дождётся.

Джейсона

Ночь. Тьма. Холод. Запах дождя и прелой листвы.

Я вдохнул — первый раз за много часов. Лёгкие обожгло.

В кармане — бумаги. Весят больше, чем вся моя жизнь.

Я не поехал домой. Не мог. Там — потолок, бутылка и её лицо. Нет, на хер.

Машина сама привезла к её особняку. Тело знало дорогу.

Сорок минут. Лес — чёрная стена. Дождь. Дворники скрипят по нервам.

Ворота. Свет на втором этаже. Её комната. Она не спит.

Дверь открыл Роберт, старый хрыч. Сонный, но с достоинством.

— Мистер Пейкерман, не лучшее время...

— Мне её видеть.

Из-за двери — Виктория. Шаль, ледяные глаза, внутри — тепло. Я знаю. Я видел, как она смотрит на Джули.

— Её нет. Она уехала.

Я сжал кулаки. Внутри взорвался свинец.

— Куда?

Виктория блеснула глазами в полумраке.

— «Энчант».

Я развернулся. Ни слова. На хер слова.

Слишком много энергии кипело внутри. Слишком много ярости требовало выхода. Она жгла изнутри, выжигала лёгкие, сворачивала кишки в узел. Машина взревела. Понеслась к Старому городу. Стрелка спидометра зашкаливает. Двигатель воет на пределе, захлёбывается, но я жму ещё сильнее. Газ в пол. На хер скорость. На хер правила. На хер всё, кроме одного: успеть.

Влетаю на парковку. Тормозу в последний момент. Шины визжат, дым идёт, запах горелой резины — и хуй с ним. Выхожу, даже не заглушив двигатель. Пусть стоит. Пусть сгорит. Плевать.

Внутри — пипец. Народу — как говна в выгребной яме. Грёбаный аншлаг. Музыка долбит так, что кости трясутся. Басы в груди, в голове, в каждой клетке. Дым. Пот. Алкоголь. Всё смешалось в одну вонючую кашу.

Я пробиваюсь сквозь толпу. Я знаю, где его комната.

Ингрид.

Выскочила откуда-то. Увидела меня — и застыла, как вкопанная. Её глаза — бешеные, расширенные. Страх. Или вина. Похуй. Она не остановила меня.

Лестница. Второй этаж. Коридор. Дверь. Ебаная дверь из чёртова дерева, за которой ОН. С НЕЙ.

Я не помнил, как ударил. Ногой. Плечом. Всем телом. На хер аккуратность. На хер тишину.

Полотно треснуло с оглушительным хрустом. Замок вырвало с мясом. Дверь слетела с петель и врезалась в стену. Грохот — как выстрел. Тишина на секунду — даже музыка заглохла, хотя это просто у меня в ушах заложило от ярости. Или я оглох. Или мне похер.

Меня встретил тёплый свет свечей. Запах полыни и шалфея. И запах ЕЁ. И ЕГО. Смешались. Впитались друг в друга. В её волосах, в её коже, в каждой хуевой поре. Я почувствовал это — и внутри всё оборвалось. Сорвалось с катушек. Пошло по пизде.

И она.

Стояла посреди комнаты. Почти раздетая. Только кружево. Кожа бледная, светится в полумраке. И на ней — тёмные символы. Расплываются. Впитываются. Я не понимал, что это. Да и похер. Я вижу только одно: он касался её. Там, где не смел.

Напряжение искрит между ними. Воздух густой, как смола. Я чувствую это за секунду до того, как вижу. Их дыхание — сбитое, тяжёлое. Их близость — тошнит от неё. Слишком близко. Слишком, блядь, близко.

Его руки. Я вижу его руки. Они касаются её. Они ещё касаются. Прямо сейчас. Медленно убирает, потому что я ворвался. Но я знаю. Я, блядь, знаю, что секунду назад они были там. Рисовали эти грёбаные символы на её коже. Скользили по ней. Оставляли свои метки. Прикасались там, где только я имел право. Где никто, блядь, не смеет.

Я просто схожу с ума. На хер этот грёбаный мир. На хер реальность. На хер всё, что было до. И всё, что будет после.

Мир исчез.

Осталась только она. И он. И эта пропасть между нами, которую я должен перепрыгнуть. Или сжечь. Или похоронить в ней его грёбаный труп.

Пусть всё идёт на хуй.

Я шагнул вперёд. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Когти уже вышли — я даже не заметил, когда. Они режут кожу, кровь капает на пол, тёплая, липкая, но боли нет. Никакой. Совсем. Только ярость. Только одно желание. Одно грёбаное, животное, первобытное желание, которое выжигает всё остальное.

УБИТЬ.

Иногда мы выбираем не того, кто прав. А того, без кого не можем дышать

Джули

Я не слышала, как он вошёл в «Энчант». Не слышала его шагов по лестнице — тяжёлых, быстрых, неотвратимых.

Дверь слетела с петель.

Луциана отбросило через всю комнату. Он впечатался в стену спиной — глухой, тяжёлый звук, от которого у меня свело желудок, — и сполз вниз. Штукатурка треснула под его весом. Он рухнул на пол, хватая ртом воздух, пытаясь вдохнуть.

— Джей, — выдыхаю в ужасе.

Его глаза горели бешеным, раскалённым янтарём. Зрачки вытянулись залили всю радужку, и в них не осталось ничего человеческого. Он дышал так, будто каждая секунда стоила ему жизни, — хрипло, рвано, с присвистом вырывалось из груди. Пальцы скрючились, когти вырвались наружу — чёрные, острые, блестящие. Скулы заострились, челюсть выдвинулась вперёд.

Я замерла.

Осознание пришло не сразу. А потом ударило — жаром, стыдом, ужасом.

На мне не было ничего сверху. Платье валялось на полу у кресла. Лифчика тоже не было. Кожа голая. На ней — тёмные, ещё не впитавшиеся руны, которые Луциан рисовал минуту назад. Луциан стоял рядом. Слишком близко.

Я метнулась к платью, схватила его дрожащими руками, прижимая к груди. Пальцы не слушались, ткань скользила, пуговицы не попадали в петли.

— Джейсон, это не то, что ты думаешь…

Он не слышит.

Луциан уже поднимался, когда Джейсон рванул к нему. Он успел уйти в сторону — кулак Джея прошёл в миллиметре от его виска и врезался в стену. Штукатурка брызнула в стороны, угол стены осыпался крошкой.

— Быстро, — усмехнулся Луциан, отступая. — Но предсказуемо.

Джейсон развернулся, и второй удар пришёлся в корпус — быстрый, как выстрел. Луциан успел подставить предплечье, но сила удара отшвырнула его назад. Он заскользил ногами по полу, вновь врезался спиной в стену, но удержался на ногах. Только вдохнул — и Джейсон уже снова летел на него.

На этот раз Луциан не стал блокировать. Он ушёл вниз, пропуская удар над головой, и сократил дистанцию за долю секунды. Его кулак врезался Джейсону в рёбра — глухой, влажный звук, от которого я вздрогнула. Джейсон выдохнул с хрипом, на секунду согнувшись, но не отступил.

Она пришла ко мне, Пейкерман, — прохрипел Луциан, уходя от очередной атаки. — Сама.

Джейсон взревел — низко, гортанно, нечеловечески. Его кулак врезался в скулу Луциана. Я услышала глухой, мокрый звук — голова Луца дёрнулась в сторону, брызнула кровь, но он не упал. Отступил на шаг, провёл тыльной стороной ладони по разбитой губе, стирая алую струйку.

Кровь текла по подбородку, капала на пол, но он улыбался. Смотрел на Джейсона с вызовом.

— По своей воле, — повторил он.

— Мне по хуй, — прорычал Джейсон, и голос его сорвался на рык. — Ты, блядь, не имеешь на неё права.

Он наседал, удары сыпались градом — быстрые, жёсткие, безжалостные. Луциан блокировал, уклонялся, отступал, но Джейсон был сильнее. Быстрее. Злее. Пропущенный удар в челюсть — и Луциан пошатнулся, голова мотнулась в сторону. Ещё один — в корпус, и он согнулся, хватая ртом воздух, прижимая руку к рёбрам.

Джейсон схватил его за горло и прижал к стене. С каждым словом он вдавливал Луциана в стену, с глухим, тяжёлым ударом.

— Ты. Не. Смеешь. К ней. Прикасаться, — прорычал он, сжимая пальцы.

Штукатурка осыпалась, по стене потекла кровь из разбитого затылка. Луциан повис на его руке, пытаясь вздохнуть, но не мог.

Луциан захрипел — но не от боли. В этом хрипе я услышала что-то другое. Словно он не задыхался, а… ждал.

А потом я почувствовала это.

Удар силы. Короткий. Точечный. Он прошёл сквозь хватку Джейсона, как лезвие сквозь ткань. Пальцы Джея дрогнули, разжались на долю секунды — и Луциан выскользнул, уходя в сторону.

Он откашлялся, дыша прерывисто, но держался на ногах. В его глазах мелькнула та самая чернота — на мгновение, не больше. А потом исчезла. Будто он специально её спрятал.

Я смотрела на него и не понимала.

Джейсон уже давно был на грани трансформации — когти, оскал, глаза горят жёлтым. А Луциан? Он не изменился ни на йоту. Ни когтей, ни шерсти, ни звериных черт. Только человеческое лицо, разбитое в кровь, и странная, спокойная улыбка.

Он мог ответить. Он был сильнее — я знала это. Помнила ту тренировку, когда он с лёгкостью удерживал меня, когда его воля вплеталась в мою, ломая сопротивление. Он прошёл первый оборот. Он уже был пробуждённым. А Джейсон — нет.

Так почему же он не пользовался своим преимуществом?

— Никогда… не будет твоей, — прошептал Луц, сплёвывая кровь на пол.

Джейсон замер на секунду. А затем метнулся вперёд — с нечеловеческой скоростью, почти неуловимой для глаза. Когти вонзились в живот Луциана, и тот согнулся пополам, хватая ртом воздух.

Джейсон швырнул его на пол.

Луц рухнул на спину, затылок ударился о доски. И больше не двигался. Только хрипел, глядя в потолок, позволяя себя бить.

Джейсон навис над ним. Кулаки врезались в лицо — раз, два, три. Методично. Без остановки. Кровь брызгала на стены, на пол, на лицо Джея. Луциан не сопротивлялся. Даже не пытался прикрыться.

Я смотрела, как кулаки входят в плоть. Как хрустят кости. Как расплывается кровавое пятно на полу.

— Джейсон! — закричала я. — Остановись! Ты убьёшь его!

Он не слышал. Или не хотел слышать.

Он схватил Луциана за волосы, приподнял его голову и с силой ударил затылком об пол.

Смотрел на Джейсона снизу вверх и улыбался — и от этой улыбки у меня кровь стыла в жилах. Казалось он наслаждался этим. Каждым ударом. Каждой секундой боли.

— Она… никогда… не будет твоей, — прошептал он.

Рык Джейсона, его руки смыкаются на горле Луциана.

Я видела, как его лицо синеет, как он хватает ртом пустоту.

Внутри что-то оборвалось.

— Отпусти его. Сейчас же.

Голос не дрогнул. Не повысился. Но в нём было столько силы, что свечи погасли, а стёкла в окнах задрожали, будто от удара.

Джейсон замер.

Его руки, сжимающие горло Луциана, дрогнули. Я видела, как напряглись мышцы, как свело жевалки — он боролся. Сопротивлялся. Не хотел подчиняться.

Но сделал это.

Пальцы разжались. Луциан закашлялся, хватая воздух ртом. Джейсон отшатнулся, тяжело дыша. Его глаза — жёлтые, бешеные — смотрели на меня. В них цела пропасть недоумения.

— Ты… — прошипел он. — Ты не можешь приказывать мне, Андерсон.

— Могу, — ответила я, чувствуя, как голос наливается силой. — И буду, если ты, блядь, пытаешься при мне убить человека.

— Моя дорогая, — он выделил последнее слово, растягивая его, как пощёчину, — он не человек.

Он шагнул ко мне, почувствовала, как воздух между нами становится плотным.

— И я предупреждал.

— Да? — я смотрела ему прямо в глаза. — Так где же ты был всё это время? Пока он был рядом?

Джейсон дёрнулся, как от удара. Я видела, как его глаза потемнели, как на скулах вздулись тугие жгуты. Ждала очередной эмоциональный взрыв.

Но он удивил. Проглотил ярость и сказал сквозь зубы:

— Идём.

Я шагнула в его сторону. Не потому что хотела. А потому что, если я останусь — он убьёт Луциана. Видела это в его глазах. Он не остановится.

Луциан поднялся. Шатаясь. Держась за стену. Его лицо превратилось в кровавое месиво, но он смотрел только на меня. Долго. Тяжело.

— Ты уйдёшь с ним? — спросил он тихо. — Выберешь его?

— Я никого не выбираю, — ответила. Но в голове эхом отозвалось: «А если нет? Если уже решила— давно, вопреки здравому смыслу, вопреки боли, вопреки всему?»

Он усмехнулся. Горько. Безнадёжно.

— Враньё.

И в этом одном слове было больше правды, чем во всех моих попытках убедить себя.

Я развернулась и пошла к выходу. Не оглядываясь. Не замедляя шаг.

Только когда дверь машины захлопнулась за мной, позволила себе выдохнуть.

Джейсон молчал. Я смотрела в окно, но ничего не видела. Перед глазами всё ещё стояла та сцена. Луциан на полу. Кровь. Его улыбка.

«Никогда… не будет твоей».

Я прокручивала в голове каждую секунду. И снова, и снова возвращалась к одному и тому же.

Он почти не сопротивлялся.

Я помнила его силу. Помнила ту тренировку, когда он с лёгкостью оттащил меня от Трэвела, вплетая свою волю, ломая мое сопротивление. Он удерживал, не напрягаясь, будто я была ребёнком. Помнила, как в спортзале он играюче уходил от атак, не позволяя себе даже запыхаться.

А сегодня? Сегодня он позволил себя избить.

До хруста костей. До кровавой каши вместо лица.

Было что-то не так во всём этом. Слишком не так.

Я смотрела на затылок Джейсона и чувствовала, как внутри разрастается тягучее, вязкое подозрение.

Джули

Машина остановилась на поляне. Той самой, где мы впервые сравняли счёт. Он сломал меня. Я — его.

Сейчас всё было иначе. Первые зимние дни выбелили землю инеем. Трава пожухла, превратилась в жёсткую, колючую щетину. Воздух резал лёгкие — сухой, прозрачный, безжалостный. Деревья стояли голые, чёрные, как обугленные пальцы. На ветках — ни листьев, ни жизни. Только стужа. Только пустота.

Но на небе висел месяц. Тусклый. Его свет заливал всё призрачным, болезненным сиянием. Он делал тени длинными, острыми, чужими. Поляна казалась подходящей сценой для этой грёбаной трагедии.

— Выходи, — сказал он.

— Нет.

Он вышел сам. Открыл мою дверцу. Схватил за запястье и вытащил наружу. Я ударилась коленом о порог, зашипела — он не заметил. Или ему было плевать.

Стужа ударила в лицо. Иней осел на коже, ветер пробирался под лёгкую ткань платья, заставляя дрожать. От холода. От страха. От него.

Он прижал меня к капоту. Металл обжёг спину — ледяной, пронизывающий. Но его тело было горячим. Обжигающе горячим. Контраст сводил с ума.

— Ты не представляешь, что я чувствую, — процедил он. — Когда он прикасается к тебе… у меня внутри всё рвётся.

— Отпусти. Я приказываю.

Но в этот раз его воля была непоколебима. Словно зверь внутри окончательно взял верх, заглушив всё, кроме одного — обладать мной.

— Не сейчас, — его голос сорвался. — Сейчас — моя очередь.

Его глаза. Бешеные. Раскалённые. Одержимые огнём. В них не осталось ничего человеческого. Только зверь. Голод. Желание сжечь меня дотла.

Я ударила его. По лицу. Кулаком. Со всей силы.

Он даже не моргнул. Усмехнулся — криво, жёстко, опасно. На его губе выступила капелька крови, но он даже не попытался её вытереть. Слизнул, глядя на меня — и в этом жесте было столько вызова, что у меня перехватило дыхание.

— Бей ещё. Злись. Ненавидь. Но ты не уйдёшь.

Он поцеловал меня. Это была не нежность — атака. Губы впились в мои грубо, жадно. Я вцепилась ногтями в его плечи, прорывая ткань рубашки. Хотела оттолкнуть. Ударить. Остановить. Не позволил. Терзал мой рот до тех пор, пока тело не предало меня.

Прогнулось. Растаяло.

— Ненавижу тебя, — прошептала я в его губы.

— Знаю, — ответил он. — Я тоже.

Он грубо задрал моё платье. Ткань собралась на талии, открывая бёдра студёному ветру. Его пальцы дёрнули кружево — оно треснуло, поддалось. Кожа вспыхнула от холода.

Он подхватил меня под бёдра и усадил на капот. Металл под ягодицами — жёсткий, безжалостный. Но я не чувствовала этого. Только Джея. Только его невыносимое пламя, которое обжигало даже сквозь стужу.

Он вошёл в меня резко. Одним толчком. Без подготовки. Больно. Мой первый раз.

Джейсон.

Я почувствовал это сразу.

Сопротивление. Грёбаное сопротивление. Преграду. То, что не должно было быть там, если бы она… если бы кто-то… до меня…

Мысль ударила, как пощёчина. Как удар под дых. Как нож в грудь.

Она была девственницей.

Соврала тогда. На аукционе. Сказала, что были другие.

Я замер.

Внутри меня. В ней. Чувствовал, как её тело сжалось вокруг моего члена. Туго. Горячо. Влажно. Как она дрожит, пытаясь принять меня. Как её дыхание сбивается. И одновременно — как моя собственная ярость отступает. Как камень, который я носил вместо сердца, трещит. Разваливается на хуй.

Она не была ничьей.

Никто до меня.

Эта мысль обожгла — сильнее, чем её удар. Чем её ненависть. Сильнее всего, что я чувствовал к ней раньше. Мой член пульсировал внутри неё. Я чувствовал каждое движение. Каждый спазм. Как она сжимается вокруг меня, пытаясь привыкнуть. Как её тело принимает меня.

Я посмотрел на неё. В глаза. Зелёные. Тёмные. Полные слёз, которые она не проливала. Она не плакала. Не просила остановиться. Только смотрела. С вызовом. Со злостью. С тем же бешенством, что горело во мне.

— Почему ты не сказала? — прохрипел я.

— А ты спрашивал?

Её голос не дрогнул. Спокойный. Твёрдый. Как сталь.

И это сломало меня окончательно.

Я не вышел из неё. Мой член всё ещё был внутри — твёрдый, пульсирующий, влажный от неё. Но всё изменилось. Я больше не хотел её наказывать. Я хотел её боготворить. Пальцы, которые секунду назад впивались в её бёдра до синяков, разжались. Одна рука легла на её щёку — грубая, горячая, дрожащая. Другая скользнула в её волосы, убирая пряди с лица.

— Смотри на меня, — сказал я. — Не закрывай глаза.

И она выполнила.

Я двигался медленнее. Глубже. Не вбивался — входил. Плавно. Почти нежно. Как будто она была из стекла. Чувствовал, как скольжу внутри неё, как влага стекает по моим яйцам. Какая она мокрая. Какая горячая. Какая моя. Вся без остатка.

Наши запахи сплелись в один. И я втянул это в лёгкие — понял, что пропал. Героин хуев. Я наркоман. И мне никогда не вылезти из этой зависимости.

Я вдохнул. И не смог выдохнуть.

В этот момент я понял. Не умом. Не чувством. А чем-то более глубоким. Первобытным. Животным. Она — часть меня. Не «может стать». Не «когда-нибудь». Уже. Сейчас. Всегда.

И я решился.

Позволил ей увидеть. Впустил в свое сознание.

Не словами. Не криком. Я открылся. Всё, что копилось во мне годами — боль, ярость, одиночество, страх, что я никогда не буду достоин, — всё это хлынуло наружу. Не агрессией. Не жестокостью. А чем-то другим.

Мой зверь.

Сильный. Гордый. Яростный. Но верный. Искренний. До боли, до хрипоты, до последнего вздоха. Её.

Он смотрел на неё из моих глаз. Не нападал. Не требовал. Показывал. Всё, что я не умел сказать словами. То, что прятал за маской холодного альфы.

«Смотри», — говорил без звука. — «Это я. Весь. Без прикрас. Без масок».

Она замерла.

Я чувствовал, как её дыхание сбилось. Ее пальцы дрожали на моих плечах. Она смотрела. Видела. Понимала.

А после открылась в ответ.

Её зверь тянулся ко мне из самой глубины. Любопытный. Осторожный. Но не боящийся.

Он коснулся меня. Мягко. Будто пушистой лапой. Изучал. Принюхивался. Познавал.

И в этот момент я понял — она моя. Навсегда.

Она начала отвечать.

Сначала робко. Неуверенно. Её пальцы коснулись скользнули по ключицам. Словно пробовала, можно ли. Словно спрашивала разрешения. Потом смелее. Вцепилась в мою шею, притягивая ближе. Я почувствовал, как её тело расслабляется. Как боль уходит. Сменяясь жаром.

Она осмелела. Её руки блуждали по моей спине, гладили, сжимали, впивались ногтями, оставляя полосы. Она дышала тяжело, прерывисто, и её дыхание смешивалось с моим. Её стоны — с моими рыками. Её бёдра двигались навстречу, раскрываясь для меня.

Она теряла контроль.

Я видел это. Чувствовал. Как её тело выгибается навстречу. Как она впускает меня глубже, сильнее, отчаяннее.

— Джейсон, — прошептала она.

В её голосе было столько желания. Моё имя. Просто — моё имя.

И я сорвался.

Осторожность полетела к хуям. Я больше не мог сдерживаться. Не хотел. Я вбивался в неё с силой, с рыком, с каждым толчком загоняя себя глубже, заполняя её до отказа. До хрипа. До дрожи в коленях. До того момента, когда мир перестал существовать, и осталась только она. Только мы.

Она кончила первой.

Я почувствовал, как её тело сжалось вокруг моего члена. Спазм. Ещё один. Как она выгнулась дугой, запрокинув голову. Как её губы приоткрылись в беззвучном крике. Месяц освещала её лицо — бледное, прекрасное, искажённое наслаждением. Волосы рассыпались по холодному металлу. Грудь тяжело вздымалась.

Она была прекрасна.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Её ресницы дрожали. Пальцы вцепились в мои плечи, удерживая, не отпуская.

— Джули… — прошептал я.

Она открыла глаза. Посмотрела на меня. В них не было ненависти. Только то, что я боялся назвать.

— Я чувствую тебя, — сказала она тихо. — Настоящего.

И это разорвало меня на части.

Я кончил следом. С рыком. Содрогаясь всем телом. Вжимая её в капот так, что металл лязгнул под нами. Чувствовал, как сперма вырывается из меня, заполняет её. Как она принимает всё.

Вокруг — ни хера. Только её дыхание. Только её сердце — такое громкое, будто стучит в моей груди.

Я уткнулся лицом в её шею. Тяжело дышал. Чувствовал, как её пальцы гладят мои волосы. Ласково.

Мой член всё ещё был внутри неё. Пульсировал. Медленно успокаивался. Но я не хотел выходить. Не мог.

Я закрыл глаза.

И впервые за долгие, грёбаные годы — позволил себе просто быть.

Джули.

А потом он замер.

Не выходя из меня.

Просто стоял, прижимая меня к капоту, и тяжело дышал. Я чувствовала, как бьётся его сердце — так же бешено, как моё. Как его член пульсирует внутри меня, медленно успокаиваясь, но всё ещё твёрдый. Всё ещё мой.

— Отпустишь? — прошептала я.

— Не могу, — ответил он. — Не могу, Джули.

Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза.

Жёлтый огонь погас. Осталась только тишина между нами. И что-то ещё. То, чего я боялась.

— Это навсегда, — сказал он.

Я не ответила. Не могла. Внутри всё кричало, рвалось наружу. Но я молчала.

Он вышел из меня. Аккуратно. Медленно. Поправил мою юбку. Помог спуститься с капота. Металл больше не обжигал — или я просто перестала его чувствовать. Ноги подкосились, и я ухватилась за его плечи, чтобы не упасть. Он поймал меня, придержал.

Коснулся моего лба — губами. Почти невесомо.

— Идём. Отвезу тебя домой.

— А если я не захочу домой?

Он посмотрел на меня. Долго. Тяжело. В его глазах — усталость, боль и что-то тёплое, что я не решалась назвать.

— То в следующий раз поедешь ко мне. Но сейчас — домой. Ты устала.

Я не спорила.

В машине я смотрела в окно на убегающий лес и не узнавала себя. Тело всё ещё горело. Между бёдер пульсировала тупая, тянущая боль — напоминание о том, что он был первым.

Я зажмурилась, прижалась лбом к холодному стеклу. Дыхание оставляло мутные пятна, но я не видела их. Внутри всё смешалось.

Что со мной не так? Он унижал меня. Приказывал. Угрожал. Ворвался в мою жизнь, как ураган, и сломал всё, что я строила. Но когда он смотрел на меня там, на капоте, когда его пальцы гладили мои волосы, когда он сказал «смотри на меня»… я увидела.

Не монстра.

Его. Настоящего. Сломленного. Одинокого. Такого же, как я.

Он сказал: «Это навсегда». Я не ответила. Но где-то глубоко, там, где не слышен голос разума, что-то согласно кивнуло.

Зверь внутри зашевелился.

«Наш», — прошептал он. — «Настоящий. Сильный. Истинный».

Я открыла глаза и опустила взгляд на амулет. Он пульсировал. Я провела пальцем по поверхности — холодный металл, нагретый моим телом. Восемь трещин. Осталась одна.

Скоро всё изменится. Совет, обращение, правда. Но сейчас, в этой машине, я чувствовала только одно — он рядом. И я не хотела, чтобы он уходил.

Мысль о Луциане кольнула где-то под рёбрами. Он остался там — разбитый, окровавленный, один. Я должна была вернуться. Проверить, жив ли. Но не могла. Не сейчас.

Я чувствовала вину. И одновременно — облегчение.

— Джейсон, — сказала я тихо.

Он не ответил. Но я видела, как его пальцы сжали руль чуть сильнее.

— Я ненавижу тебя, — сказала я. — Ненавижу за то, что ты сделал. За то, что ты есть. За то, что не могу дышать без тебя.

— Знаю, — ответил он. Голос хриплый, сломленный. — Я тоже.

И почему-то этого было достаточно.

Самый страшный миг — когда веки впервые открываются по-настоящему.

Пульс амулета разбудил меня раньше будильника. Металл впивался в грудину настойчиво, будто считал секунды до конца. Восемь трещин. Одна осталась.

«Когда станет девять — время выйдет».

Я заставила себя не думать об этом. Лестница скрипнула под ногами, пальто натянуто на плечи, и входная дверь захлопнулась за спиной, оставляя тишину комнаты позади. Холодный воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна.

В машине за окном проносились голые ветки, небо сегодня висело низко и тяжело, так и не решившись на снег. Холодный воздух просачивался через щель в стекле, оставлял на коже липкий озноб. Где-то глубоко в груди ворочалось предчувствие: «Сегодня — не просто день».

У ворот академии я сразу ощутила чужой взгляд — он не был ни тяжёлым, ни острым, но оседал на коже, как чьи-то пальцы, сомкнувшиеся на шее. Резко обернулась — на крыше лишь мелькнула тень, а когда я моргнула — её уже не было. Только ветер дёрнул волосы.

«Это всего лишь игра света и теней», — шептала я себе, но зверь внутри дёрнулся, натянул невидимую цепь и глухо рыкнул. Он чуял то, что разум отказывался признавать.

Холл встретил стеной голосов и болезненно белым светом. Шёпот полз по спине, по лицу, по рукам, резал воздух тонкими лезвиями: «Андерсон… наследница… дочь крольчихи…». Пальцы сжались в кулаки, спина выпрямилась — нельзя показывать дрожь. Почему именно сегодня? Ведь последнее время меня обходили стороной. Казалось, будто кто-то поджёг сухую траву и смотрел, как она горит.

Первой парой была ботаника в оранжерее. Длинная стеклянная галерея, где воздух стоял плотный, как сироп. Я почти вошла, когда увидела его. Джей стоял у входа, и всё вокруг схлопнулось в одну точку. Только он. Только вчерашняя ночь, которая всё ещё горела под кожей.

Он махнул свите, и они исчезли, оставив нас вдвоём в этой душной тишине. Я ждала — хотя бы шага в мою сторону. Чтобы его пальцы, которые вчера дрожали на моей коже, сжали мою руку. Чтобы он сказал моё имя так, как шептал тогда — будто оно было единственным, что имело значение.

Но он не двинулся.

— Сегодня будь осторожна, — сказал он так, будто говорил с незнакомкой. — Коты что-то задумали. Отец будет здесь.

И всё? — ударило в груди. Я ждала тепла. Хотя бы слова, которое вернуло бы ту ночь.

— Мне плевать на Котов, — я почти выплюнула эти слова. — И на твоего папашу. Бесишь ты, Пейкерман. Эта ледяная маска. Снова прикидываешься, будто между нами пустота. Или вчера ты был таким ласковым только потому, что хотел трахнуть меня?

Он дёрнулся, схватил за локоть. Пальцы впились до боли — но не той, что вчера. Вчера это было желание. Сегодня — отчаяние.

— Да что ты от меня хочешь, а?! — голос сорвался на хрип. — Чтобы я при всех обнял тебя? Чтобы весь этот грёбаный мир узнал, что я таю от одной твоей улыбки? Отец убьёт нас обоих!

— А может, ты просто боишься, что репутация треснет? — я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза. — Что в академии узнают: наследник медведей связался с «прокаженной»?

Он замер. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

— Ты думаешь, мне не насрать на это? — прорычал он. — Я боюсь за тебя! Ты не представляешь, на что способен мой отец! Вчера я думал лишь о себе. Наверное, нам пока не стоило…

Я смотрела на него. На сбитое дыхание. На руки, которые он сжимал, чтобы не прикоснуться ко мне. И чувствовала, как под рёбрами всё переворачивается.

— Ты идиот, Пейкерман, — шепнула ему на ухо.

Он усмехнулся. Криво. Горько.

Я развернулась и ушла. Каждый шаг отдавался в груди глухо, тяжело, будто я наступала на собственное сердце. Вдруг окликнет? — просипело что-то слабое и глупое. Но за спиной было только молчание. Обида поднималась горькая, как желчь.

Оранжерея накрыла влажным, спёртым воздухом. Он облепил кожу, забился в лёгкие, и я закашлялась, чувствуя, как тяжело дышать. Профессор Уилсон что-то говорил у центрального стола: «Ночной Папоротник. Тёмные углы. Собирать».

Я взяла корзину и двинулась между стеллажами. Пальцы срезали листья, но мысли были далеко. Тревога пульсировала под рёбрами, нарастала, как давление перед грозой. Зверь метался — он чуял опасность раньше меня. Он знал: что-то надвигается. Что-то, от чего не убежать.

Я остановилась. Прислушалась. Тишина. Только капли воды падали с листьев. Ножницы сжаты в руке. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

Что-то будет. Сейчас.

А потом — шаги за спиной.

Я не обернулась. Знала.

Кристина вышла из-за лиан. С ней Трэвел и Джаспер. Они блокировали выход — отрезали путь, загнали в угол. Кристина улыбалась. Сладко. Приторно. Как патока, от которой тошнит.

— Андерсон, — пропела она. — Ты всё прячешься. Прям как твоя мать. От всех. От правды. От того, кем была на самом деле.

Кулаки сжались сами. Ярость поднялась изнутри — горячая, тягучая. Но я заставила себя молчать. Не показывай. Не дай ей увидеть.

— Твоя мать должна была понимать, что рожает от хищника. Что её ребёнок будет проклят. Предателей всегда настигает судьба, Андерсон.

Когти — кончиками пальцев — начали удлиняться, прорезая кожу изнутри. Сдержаться. Не здесь. Не при них. Вдох. Выдох. Мысли о близнецах. Их лица. Их голоса. Якорь. Всё, как учил Луциан.

— Моя мать была сильнее, чем ты можешь представить, — голос — ровно. Слишком ровно. — Она выбрала любовь. А ты, Кристина, всю жизнь будешь выбирать между приказами отца и страхом остаться ни с чем. Ты никогда не узнаешь, что такое быть свободной.

Кристина побледнела. В глазах — вспышка злобы. Но она сдержалась. Я отвлеклась на её слова — и пропустила момент. Трэвел наклонился к горшку с «Лунным Лотосом» рядом со мной. Я видела это краем глаза — но поняла слишком поздно. Он сбросил в землю маленький стеклянный пузырёк. Жидкость впиталась в почву. И начала испаряться.

Запах ударил в ноздри. Пряный. Сладковатый. Он резал горло, прилипал к нёбу, как запах падали, который въедается в лёгкие, оставляя после себя только тошноту и пустоту. Я вдохнула глубже — и мир поплыл.

— Что ты сделала? — голос — чужой, будто не мой.

Кристина усмехнулась. Её лицо расплывалось — размывалось, как акварель под дождём.

— Мы просто помогаем тебе узнать правду, Андерсон. Ты слишком долго пряталась за этой маской. Пришло время проснуться.

Она рванула цепочку. Амулет сорвался с моей шеи — металл обжёг кожу, оставил красную полосу. И в груди что-то лопнуло. Глухо. Болезненно. Как будто последняя нить, державшая меня в этом мире, порвалась.

Мир начал распадаться. Но сквозь пелену — сквозь эту липкую дрянь, застилавшую глаза — мысль мелькнула. Чёткая. Острая.

Откуда у неё этот яд? Она не алхимик. Не могла сама. Кто-то дал. Кто-то, кто знал мою природу. Знал, что амулет — не просто безделушка. Кто-то, кто умеет варить зелья. В чьих руках она была пешкой?

Глаза закатились. Неоновые вспышки — яркие, до сумасшествия — резанули по сознанию. А потом — провал. Тьма расступилась. И я упала в снег.

Поляна. Та самая. Ночь. Машина с разбитыми стёклами. Крики. Хруст. Кровь. Я снова там.

Мать стояла передо мной — живая, в белом платье. Снег не касался её. Волосы развевались на ветру, и она смотрела с такой любовью, что дыхание перехватило.

— Детка, — её голос — тёплый, как летний ветер. — Ты должна бежать. Ты не медведь. Ты — ветер. Ты — свобода. Ты — та, кого они боялись.

— Мама, я не понимаю… — слёзы текли по щекам. Я чувствовала их — холодные на морозе.

— Твой отец хотел защитить тебя, — продолжала она. — Но защита — это не ложь. Правда — вот что делает нас сильными. Ты — не медведь, Джули. Ты — нечто большее.

Она исчезла. Растворилась в снежной пелене. Галлюцинация таяла — медленно, как сон, который забывается. Зрение возвращалось мутное, с белесыми пятнами. Но реальность проступала — сначала очертания, потом цвета, потом звуки.

Голос Кристины. Далеко. Или близко?«Посмотрим, какая ты на самом деле, зверюшка».

Я сжала зубы. Вдохнула. Заставила себя подняться — ноги подкашивались, но я не позволила себе упасть. Развернулась и с рыком ударила плечом в стекло оранжереи. Оно разлетелось вдребезги, осыпаясь тысячами осколков, и я вылетела наружу.

Ветки хлестали по лицу, оставляя горячие полосы на коже. Ноги срывались с мёрзлой земли, но я не чувствовала боли. Только желание исчезнуть — страх остался где-то далеко, приглушённый адреналином.

Мир вокруг плыл — то слишком яркий, до рези в глазах, то выцветший, будто старая фотография. Деревья наклонялись, и мне казалось, что само небо смотрит — тяжёлым, серым, немигающим взглядом. Я чувствовала его на затылке, на спине, между лопаток. Хотелось обернуться, закричать: «Кто там?» — но горло сжалось, и я только бежала дальше.

Где-то на краю зрения мелькала тень на крыше старой беседки, но стоило повернуть голову — её не было. Это яд, — твердила себе, но сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. — Просто яд. Просто галлюцинации.

Только ветер. Только моё дыхание, рвущее грудь. Я бежала мимо фонтанов, мимо старых дубов. Куда — не знала. Просто чувствовала, что это необходимо. Где-то под рёбрами разливалась лава. Земля под ногами то уходила вниз, то взлетала, и каждый шаг давался сквозь зыбкую, тягучую вату. Я спотыкалась, хваталась за воздух, пытаясь найти опору, но её не было.

Провал. На секунду я перестала чувствовать ноги. Я замерла, вцепившись в собственную руку — боль от ногтей вернула меня. Я здесь. Я есть. Это реально. А потом снова рванула вперёд.

Ворвалась в заброшенный павильон на окраине. Рухнула на колени в центре. Камни — холодные? Горячие? Я не знала. Провела ладонью по полу, пытаясь понять, но кожа онемела, и я чувствовала только пульсацию, которая шла откуда-то глубоко.

Калейдоскоп дёрнулся. Стены дрогнули, сложились в причудливый узор, и на мгновение мне почудилось, что я стою в гигантском глазу. Он смотрит на меня. Видит меня. Я зажмурилась, изо всех сил сжала веки, тряхнула головой — и снова увидела реальность. Серый свет. Треснувший купол. Голые стебли плюща на стенах.

Это не по-настоящему. Это просто яд. Просто яд.

Но краски вновь поплыли. Обломки колонн стали неестественно чёткими, а затем расплылись в мокрые пятна. Я моргнула раз, второй — ничего не менялось. Пожалуйста, просто остановись, — мысль пронеслась в голове, но мир продолжал качаться.

Вокруг было тихо. Только ветер гулял между разрушенных арок, заставляя плющ шевелиться.

Хлопок. Где-то над головой. Я вскинула взгляд — лишь стекло и небо. И чёрное перо, медленно кружащееся в воздухе. Я смотрела на него, затаив дыхание, пытаясь понять — оно настоящее? Протянула руку, чтобы коснуться, но пальцы прошли сквозь пустоту.

Нет. Нет, это не по-настоящему.

Моргнула — перо исчезло. Снова попыталась сфокусироваться на колоннах. Мир стал твёрже. Но ненадолго. Я знала, что это ненадолго.

Тяжело дышала. Лёгкие горели от бега. Пульс стучал в висках — казалось, этот звук отдавался в каждой колонне, будто сердце билось у всего павильона сразу. Я прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить этот ритм, но он шёл изнутри.

— Это всё яд, — прошептала я, пытаясь унять дрожь. Голос — глухой, чужой, будто не мой. — Это не по-настоящему. Мама мертва.

Я сказала это вслух, чтобы убедить себя. Чтобы напомнить. Но слова растворились в воздухе, и леденящее чувство осталось.

— Я знал, что ты придёшь, — раздалось из темноты.

Вскочила, готовая бежать, защищаться. Сердце колотилось где-то в горле. Но пол качнулся — и меня повело в сторону. Я ухватилась за колонну, чувствуя, как холодный камень обжигает пальцы. Или не холодный?

Из тени выступила фигура — высокая, в длинном тёмном плаще с капюшоном. Она расплылась на мгновение, превратилась в чёрное марево, а потом снова собралась в человека. Это не человек. Это просто галлюцинация. Это яд. Но ноги дрожали, и я не могла заставить себя поверить в собственные слова.

Он двигался бесшумно, но каждый его шаг отдавался в висках глухим ударом. Удар. Удар. Удар. Я зажмурилась на секунду, пытаясь сбросить оцепенение, но когда открыла глаза — он был ближе.

Я пятилась. Он поднял руки — показывая, что не опасен. Его ладони были слишком большими. Слишком длинными. Моргнула — они стали нормальными. Или нет? Я уже не знала. Это реально? Это не реально? Мысли путались, и я не могла найти ответ.

— Не бойся, — сказал он. Голос шёл будто из-под толщи воды — глухой, искажённый. А затем прорезался чётко, как ножом. — Я не причиню тебе вреда. Мы уже встречались.

Я узнала этот голос. Тогда, в торговом центре, в темноте — это был он. Тот, кто дал мне карточку. Значит, это реально. Он существует.

Он снял капюшон. Тёмные волосы. Острые скулы. Пронзительные карие глаза. В них не было угрозы. Только спокойствие. Слишком много спокойствия. Люди так не смотрят. Люди боятся. Волнуются. А он — нет.

— Меня зовут Кай, — сказал он. Каждое слово ложилось в голову тяжёлыми камнями, а затем рассыпалось в пыль. — Мы обещали защитить тебя. Это она попросила — когда поняла, что Совет уже знает правду.

— Ты врёшь, — выдавила я. Слова застревали в горле. — Моя мать была крольчихой. Она не могла…

— Нет. — Он перебил безжалостно. — Перевёртыш. Как ты. И она была правдой, а не просто знала её.

Мир рухнул. Пол подо мной разошёлся трещинами — и я провалилась в чёрную пустоту на одно мгновение. Я закричала, но звука не было. А затем снова стояла на камнях — дрожащая, мокрая от пота, с бешено колотящимся сердцем.

Это реально? Это не реально? Я не знала. Ничего не знала.

Я заставила себя смотреть на Кая. Он был единственной неподвижной точкой. Я цеплялась за его силуэт, как за спасательный круг, потому что если он исчезнет — я упаду в эту пустоту и уже не вернусь.

Хлопок. Новое перо. Оно опустилось на плечо, но я не стала стряхивать его — знала, что оно не настоящее.

Кай достал из кармана фотографию и протянул мне.

Я взяла её дрожащими руками. Пальцы не слушались. Бумага казалась то грубой, как наждак, то скользкой, будто масло. Это просто бумага. Просто фотография. Но руки тряслись так сильно, что я боялась уронить.

На ней была мама — живая, улыбающаяся, счастливая. Она держала на руках маленькую девочку — меня. А рядом стоял мальчик. Лет шести. Тёмные волосы. Серьёзный взгляд.

Я посмотрела на Кая. Это был он.

Это правда. Это правда, и я не хочу в это верить.

— Я был рядом с тобой с самого детства, — сказал Кай. Голос эхом разнёсся по павильону, отражаясь от каждой арки. — Наблюдал за тобой. Охранял. Из тени. Невидимый, но никогда не покидающий.

— Зачем ты говоришь мне это сейчас? — крикнула я. Голос сорвался, и я услышала в нём слёзы, которые не могла сдержать. — Почему ты не пришёл раньше?

Взрыв. Калейдоскоп взорвался с новой силой. Стены павильона сложились в миллион осколков, и в каждом я видела своё лицо — искажённое, плачущее, с горящими глазами.

Я не хочу это видеть. Не хочу себя видеть.

Закрыла глаза, но образы проникали сквозь веки.

Голос Кая ушёл под воду. Потом взлетел до пронзительного свиста. А после стал шёпотом матери. Потом — чужим низким смехом. Где он? Где его голос? Я потеряла его. Открыла глаза, пытаясь найти Кая в этом хаосе, но его лицо растворялось среди осколков.

Мир раскачивался, как маятник. Я упала на колени, хватаясь за пол, чтобы не улететь в эту круговерть. Держись. Держись за что-то настоящее. Но всё вокруг было ненастоящим.

Хлопок. Огромный. Тяжёлый. Чёрные перья падали на меня, липли к мокрым щекам. Это не по-настоящему. Я подняла руку, чтобы стряхнуть их, — но пальцы прошли сквозь пустоту.

Я сфокусировалась на Кае. Он стоял чёткий, ясный. Но за его спиной — на миг — я увидела фигуру на крыше. Чёрную. Она смотрела вниз. Этот взгляд прошил меня насквозь.

Кто это? Что это? Это реально?

Моргнуть. Фигура исчезла. Только небо и треснувшее стекло. Это был не яд. Я видела это. Я точно видела. Но я уже не была ни в чём уверена.

— Мне велели, — ответил Кай. Его голос пробился сквозь гул — ровный, как струна. — Тот, кто послал меня, сказал, что время пришло. Что ты готова. Что твой зверь больше не должен спать.

— Кто? — прохрипела я. Мысли рвались, как гнилые нитки. Каждая новая волна галлюцинаций уносила их в разные стороны. — Кто послал тебя?

— Ты узнаешь позже, — сказал он. — Но сейчас — ты должна принять свою силу. Иначе яд убьёт тебя. Амулета больше нет. Он не поможет.

Я чувствовала. Где-то глубоко поднималась буря. Гнев, жар, паника — всё смешалось в один тугой, пульсирующий ком, который рвался наружу.

Я не хочу. Я не хочу ничего принимать. Я хочу, чтобы это прекратилось.

— Не могу! — закричала. — Не могу, слышишь?! Не хочу!

Мир взорвался цветом. Алым, синим, чёрным, белым — всё смешалось в кровавую кашу. Остановите. Кто-нибудь, остановите это. Но никто не остановил.

Хлопанье. Тысячи крыльев. Мне казалось, что весь павильон наполнился чёрными тенями. Они кружат вокруг меня. Они ждут. Но я видела только пустоту.

Зажмурилась, сжала голову руками, прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить этот рёв. Это не по-настоящему. Я повторяла это снова и снова, как заклинание.

Открыла глаза — Кай стоял на том же месте. Неподвижный. Он ждал.

Жгучий спазм ворвался в каждую клетку, в каждый сустав.

Нет. Нет, только не это. Пожалуйста.

Я упала на колени. Тело рвалось изнутри. Кожа горела. Мышцы наливались силой.

Что происходит? Что со мной происходит?

Сквозь слёзы я увидела — на руках загораются руны. Голубые. Потом алые.

Они побежали по стенам. По полу. По треснувшему куполу. Весь павильон озарился ими.

Я не хочу этого. Я не хочу быть этим.

Но руны уже светились на моей коже, и я не могла их остановить.

— Ты можешь, — сказал Кай. — Ты всегда могла.

Новая волна огня скрутила мышцы. И вместе с ней пришла самая сильная волна безумия.

Я не выдержу. Я сломаюсь.

Но я не сломалась. Я просто кричала.

Видела себя со стороны. Маленькую фигурку, объятую алым сиянием.

Это я? Это правда я? Не узнавала себя.

Ворон на куполе. Он смотрел на меня немигающими чёрными глазами. Обычная птица.

Из горла вырвался вой.

Мир качался. Руны пульсировали в такт сердцу. Голоса — мамин, Кая, сотни других — сливались в один рёв.

Есть ли я вообще. Растворяюсь. Исчезаю.

— Ты сильная, — говорил Кай. Голос — спокойный, ровный. Будто он видел это сотни раз. — Ты всегда знала, кто ты. Просто боялась себе признаться.

Я боялась. Я до сих пор боюсь.

Но я цеплялась за его слова, как за нить. Нить рвалась — но я хваталась снова. Снова и снова.

Чёрные крылья. Красное небо. Падающие перья. Лицо матери. Лицо Кая. Чужой немигающий взгляд из темноты. Все они были одним лицом. Я не знала, кому верить. Я не знала, чему верить.

Жар нарастал. В каждой клетке. В каждой косточке. Лава текла по венам. Выжигала всё старое.

Оставляла только новое. Я умираю. Я рождаюсь заново. Не знала, что хуже.

Я кричала. Звук тонул в собственном ужасе и агонии. Пожалуйста, пусть это закончится. Пожалуйста.

Тишина упала внезапно. Как обухом по голове. Я замерла, боясь дышать, боясь, что тишина — это просто ещё одна галлюцинация. Но она была настоящей.

В тишине — только пронзительный крик птицы. Далёкий. Почти ласковый, но от него по коже пробежали мурашки. На обломке колонны — чёрный ворон. Он смотрел на меня. Обычная птица.

— Дыши, — сказал Кай. — Прими это. Не сопротивляйся.

Я больше не могла бороться. Закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я принимаю. Я принимаю всё.

Ворон взмахнул крыльями — и мир взорвался последней волной рун. Они покрыли моё тело целиком. Засияли так ярко, что я ослепла на мгновение. Я ничего не вижу. Я только чувствую.

И в этой слепящей тьме — мамин голос. Тёплый. Родной. Настоящий:

«Ты — ветер. Ты — свобода. Ты — та, кого они боялись».

Резкое облегчение.

Жар исчез. Будто его и не было.

Я открыла глаза. Тело стало лёгким, быстрым, свободным. Кости стали гибче. Мышцы налились волчьей грацией. Я чувствовала каждый камень под лапами, каждый звук, каждое движение воздуха.

Мир теперь был острее. Всё ярче. Быстрее. Живее.

Я чувствую всё. Я чувствую себя.

Руны погасли. Оставили на коже только лёгкое тепло.

Шерсть покрыла моё тело — серебристо-серая, с тёмными кончиками.

Я превратилась в волчицу.

Подняла голову, чувствуя, как ветер шевелит шерсть на загривке. На обломке колонны было пусто. Только чёрное перо лежало на камне.

Я смотрела на него и чувствовала, как под шерстью всё ещё теплятся руны. Они спасли меня. Вытащили из бездны, когда яд уже сжирал меня изнутри. Знал ли он, что так будет, или это было совпадение? Но какая разница? Я была жива. И я была благодарна.

Просто дышала. И это было самое настоящее, что я чувствовала за всю свою жизнь.

Кай смотрел с тихим удовлетворением. В его глазах — облегчение.

— Наконец-то, — сказал он. — Мы такие же, Джули. Те, кого Совет объявил вне закона. Чьи семьи уничтожены за силу. Те, кто выживает в тени.

Он говорил о боли, о веках гонений, о страхе, который превратил их в призраков. Я слушала, чувствуя, как его слова отзываются в груди.

Он протянул руку. Не приказ. Не требование. Приглашение.

— Ты нужна нам, Джули. Ты — начало.

Я смотрела на его руку. В груди дрогнуло — не страх, не сомнение. Принятие.

А потом я услышала шаги. Кто-то бежал к павильону, спотыкаясь о корни. Элис. Она появилась в проёме арки, запыхавшаяся, в слезах, с царапиной на щеке. Увидела меня — волчицу — и замерла. В её глазах не было ужаса. Только изумление и узнавание.

— Джули? — прошептала она. — Это… это ты?

Я шагнула к ней. Ещё один шаг. В моих янтарных глазах — тепло, узнавание. «Это я. Не бойся».

А потом — обратная трансформация. Кости ломались, перестраивались, шерсть исчезала. Это было мучительно.

Я упала на землю — голая, обессиленная, в ссадинах и грязи. Холодный ветер касался кожи, но я не дрожала. Слёзы смешались с грязью и кровью.

— Я не медведь, — прошептала с последних сил.

И чёрная завеса прикрыла мой разум.

Правда всегда расправляет крылья в самый неожиданный момент

Доктор Мирабель склонилась надо мной, проверяя пульс. Её пальцы были прохладными, движения — точными, профессиональными. Пахло антисептиком и чем-то сладковатым.

— Ты в безопасности, — сказала она. — Твоя трансформация была тяжёлой, но ты выжила.

Я попыталась сесть. Тело не слушалось. Каждая мышца горела, каждое движение отдавалось глухой, пульсирующей болью. Кожа саднила, будто меня натирали песком.

— Я стала... волчицей, — голос прозвучал хрипло.

Доктор Мирабель кивнула.

— Да. И очень сильной. Но ты ведь из клана медведей? Твой отец был медведем. А это значит...

— Знаю, — перебила её. — Я чувствую его. Медведь всё ещё там. Он ждёт. И кажется не только он.

Она нахмурилась, но ничего не сказала. Протянула стакан воды. Я выпила с жадностью, чувствуя, как холодная жидкость обжигает пересохшее горло.

— Тебе нужно научиться контролировать свои эмоции, — сказала доктор. — Каждая вспышка гнева, страха или боли может вызвать новую трансформацию. А следующая может быть смертельной. Ты ещё не готова к такому. Совершеннолетие ведь еще не наступило.

Я кивнула. Сжала кулаки под простынёй, впиваясь ногтями в ладони.

Дверь распахнулась с грохотом, ударившись о стену.

Джейсон влетел в комнату — и замер. Его глаза метнулись к доктору, к моей койке, к моему лицу. Он выглядел так, будто его разорвало на части и собрали заново, но неправильно. Волосы всклокочены, рубашка расстёгнута, на скулах играют желваки. Костяшки рук разбиты в кровь. Свежие ссадины. Он бил стены. Или кого-то.

— Что, блядь, случилось? — спросил он. Голос — глухой, придавленный. Не крик. Почти шёпот. И от этого страшнее.

Я не ответила. Не знала, что сказать.

Он шагнул ближе, навис надо мной. Его тень закрыла свет.

— Я всё, блядь, чувствовал, — сказал он, и в голосе прорезалась сталь. — Твою боль. Твой страх. Как будто меня самого резали. С каждым грёбаным шагом я чувствовал, как ты умираешь. Кто сделал это с тобой?

— Моё тело.

Он замер. Я видела, как до него дошло. Но не просто — он почувствовал. Внутри. Как будто моя боль стала его. Его глаза потемнели, дыхание сбилось — он пережил это со мной. За секунду. Без слов. Наша связь стала глубже, всего лишь после одной ночи.

— И я не знаю, что теперь.

Джей смотрел на меня. И я знала — он всё понял. Всё. До дна.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь снова открылась.

На пороге стоял Луциан.

На его рубашке темнело пятно крови, расползающееся с каждым мгновением. Он держался прямо — даже слишком для человека с такой раной. Сквозь ткань проступала алая влага. Лицо в синяках — под глазом расплывался тёмный кровоподтёк, губа разбита. Следы Джея. Вчерашние.

Доктор Мирабель подскочила к нему, заставляя сесть на соседнюю койку. Она быстро осмотрела рану, и я видела, как её лицо стало напряжённым.

— Глубокий порез. Почти до кости. Что случилось?

— Неудачная тренировка, — ответил Луциан. Его голос был ровным, спокойным. Слишком спокойным.

Тренировка, — мелькнуло в голове. Слишком глубоко для тренировки.

Джейсон обернулся и посмотрел прямо на Луциана, его лицо перекосило.

— Ты, — прорычал он. — Ты всегда, блядь, рядом с ней. Как по расписанию. Чуть что — Луциан уже тут, со своим холодным ебаным спокойствием.

Луциан даже не повернул головы в его сторону.

— Пейкерман, у тебя кровь на руках. И не только твоя. Может, займёшься собой? Стоит кажется посещать курсы контроля агрессии.

Джейсон дёрнулся, как от удара. Я видела, как его кулаки сжались, как побелели костяшки.

— Ты, мразь...

Он перевёл взгляд на Мирабель, и в голосе его прозвучала ледяная вежливость, от которой мурашки бежали по коже.

— Доктор, не могли бы вы выдать пластырь и антисептик? — он усмехнулся, кивнув в сторону раны на боку Луциана. — Чтобы этот урод свалил отсюда. По-хорошему.

Луциан поднял на него глаза. В них не было эмоций. Вообще. Только пустота и холод.

— Пейкерман, — сказал он ровно. — Ты сейчас выглядишь жалко. Сядь. Или уйди. Я здесь не для того, чтобы смотреть на твои истерики.

Джейсон взорвался.

— ИДИ НА ХУЙ, НАЙТ! — рявкнул он, и его голос сорвался на рык.

Он рванул вперёд, но Луциан даже не шелохнулся. Только смотрел на него — как на насекомое, которое случайно залетело в комнату.

— Джейсон, остановись, — сказала я, пытаясь приподняться. — Не надо...

Слишком поздно. Он уже сорвался.

Его кулак врезался в лицо Луциана — быстро, сильно, грязно. Тот пошатнулся, но не упал. Только вытер кровь с разбитой губы и посмотрел на неё. На свои пальцы. И усмехнулся.

— И это всё? — спросил он. — Твоя грёбаная ярость, Пейкерман? Только и можешь, что бить?

— ЗАТКНИСЬ, БЛЯДЬ! — Джейсон ударил снова.

Снова.

Луциан уклонялся. Блокировал. Позволял себя бить. Он давал Джейсону выпустить пар. Я видела это. Он смотрел на него с тем же выражением, с каким смотрел на меня в «Энчанте» — когда учил контролировать ярость. Как на ребёнка, который не понимает, что играет с огнём.

— Давай, — сказал он, уходя от очередного удара. — Покажи всем, какой ты сильный. Покажи, как ты умеешь все разрушать.

— СУКА!

Джейсон промахнулся, потерял равновесие, и в этот момент его кулак врезался в бок Луциана — в кровоточащую рану.

Луц замер. На секунду.

А потом — тишина.

В комнате стало холодно. Не метафорически — реально. Стекло на окнах покрылось инеем. Моё дыхание превратилось в облачко пара. Джейсон замер, оглядываясь, не понимая, что происходит.

— Что... — прохрипел он.

Луциан поднял голову. В его глазах была тьма. Не янтарный огонь, не звериная ярость. Просто — чернота. Полная, абсолютная, как бездна.

— Всё, — сказал он, и голос его был низким, почти звериным. — Поиграли.

Он поднял руку. Джейсона отбросило к стене — не ударом, не силой. Просто давлением. Давлением, которое исходило от Луциана, как ледяная волна, сметающая всё на своём пути. Я видела, как Джейсон пытается встать, как его ноги подкашиваются, как он хватает ртом воздух, но не может вдохнуть.

— Ты... что ты такое? — прохрипел он, и в его голосе впервые зазвучал страх.

Луциан не ответил. Он шагнул к нему. Медленно. Спокойно. Не торопясь. Ему некуда было спешить. Джейсон был в его власти, и он знал это.

Он наклонился. Его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Джейсона. Тьма в его глазах пульсировала, дышала, жила своей собственной жизнью.

— Ты действительно думал, я не могу ответить тебе? — спросил он тихо.

Он улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой мне становилось плохо.

— Это я позволял тебе все, что было до. Но теперь ты узнаешь: стоит мне захотеть — ты будешь лежать у моих ног.

Он выпрямился, и я увидела их.

Два огромных чёрных крыла. Они расправились за его спиной, заполняя собой половину комнаты, и в этот момент он не казался человеком. Он был кем-то другим. Кем-то древним. Кем-то, что жило в тени и ждало.

Он ударил. Всего один раз.

Глухой, мокрый звук. Хруст — кости. Кровь брызнула на белые простыни, на пол, на лицо Луциана. Джейсон рухнул на колени, пытаясь удержаться, но не смог. Его тело обмякло, и он упал лицом вниз, оставляя на полу тёмное расплывающееся пятно.

Луциан навис над ним, тяжело дыша. Крылья медленно исчезали, втягиваясь обратно в тело, как будто их и не было. Тьма в его глазах рассеивалась, оставляя серую, уставшую радужку.

Луциан наклонился. Его голос не стал громче — он сталглубже, будто шёл не из горла, а из самой тьмы у него внутри. Слова не долетели до ушей — онивошли в голову, тяжёлые, как свинец, вдавливающие сознание в пол.

— Это последний раз, когда я не убиваю тебя за твою тупость, — сказал он. Каждое слово падало тяжёлым камнем, вдавливало в пол, лишало дыхания. — В память о том, что когда-то мы были друзьями. Но больше этого не повторится. Не надейся.

Он выпрямился. Давление исчезло, воздух стал воздухом — обычным, тёплым, человеческим.

Луциан шагнул к моей койке. Папка уже была у него в руке — я не видела, я даже не замечала ее все это время. Он кинул её на постель рядом со мной. Тяжёлый картон глухо стукнул о простыню.

— Думаю, ты должна знать правду, — сказал он. Голос его был ровным и холодным, как зимнее небо за окном.

Я открыла папку дрожащими пальцами.

Первая страница. Документ. Официальный. С печатью Совета. Заголовок — ровные, казённые буквы: «Дело Андерсон. Ликвидация». Подпись внизу — резкая, угловатая, без единой помарки.

Джереми Пейкерман.

Я смотрела на его имя и не могла дышать. Он подписал это. Своей рукой. Как будто подписывал контракт, а не смертный приговор.

Внутри поднимался холод. Тяжёлый. Неумолимый. Он вытеснял всё — злость, боль, страх. Оставлял только пустоту.

Я перевела взгляд на Джейсона.

Джейсон, всё ещё лежащий на полу, с трудом приподнял голову. Кровь текла по подбородку, смешиваясь со слюной, но он заставил себя говорить:

— Откуда... блядь... у тебя это?

Луциан даже не посмотрел в его сторону. Будто Джейсона больше не существовало в этой комнате.

— Вчера вы так спешно покинули меня, — сказал он, и в голосе мелькнула ледяная усмешка, — что, кажется, у тебя кое-что выпало из кармана.

Джейсон замер. Я видела, как его глаза расширились, как побелели пальцы, сжимающие пол.

— Ты... — прохрипел он, — украл у меня?

— Нет, — ответил Луциан, и его голос остался ровным, почти скучающим. — Ты сам это уронил. Я всего лишь поднял.

Доктор Мирабель накладывала повязку Джею, и я видела, как её руки дрожат.

Я перевела взгляд на Джейсона. Он лежал на полу, прижимая руку к разбитому лицу. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на белый кафель. Доктор Мирабель уже склонилась над ним, но он оттолкнул её, заставляя себя подняться. Шатаясь. С трудом.

— Ты знал, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза — мутные, полные боли, с запёкшейся кровью на губе. Он пытался что-то сказать, но слова выходили с хрипом, с трудом.

— Послушай, Джул... я сам лишь вчера...

— Нет! — голос сорвался. Истерика накатывала, захлёстывала, разрывала грудную клетку изнутри. — Нет, нет, нет, Джей! Ты ведь прочёл это до того, как забрал меня из «Энчанта». До того, как мы оказались там... — Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от слёз, которые не могли пролиться. — И ты не сказал!

Я шагнула к нему. С каждым словом голос становился громче, больнее.

— Ты целовал меня! — сорвалась на крик. — Ты прикасался ко мне! — Я сглотнула, и слова застряли в горле, обжигая, раздирая. Вдохнула. Медленно. С болью. — И всё это время ты знал, что твой отец убил мою семью.

Джейсон смотрел на меня. Его лицо — разбитое, окровавленное — было искажено мукой. Он пытался открыть рот, но не мог. Только хрипел. Только смотрел на меня с той мольбой, от которой внутри всё переворачивалось.

— Я... — начал он, и голос его сорвался, превратился в кашель с кровью. — Я собирался... тебе сказать...

— Когда? — перебила я. — Когда ты собрался мне это сказать? Когда твой отец пришёл бы убить меня своими руками?

Он хотел ответить. Я видела это. Его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась холодная, ледяная пустота. Ни злости. Ни боли. Только пустота.

Я повернулась к Луциану. Он стоял у моей койки, и в его глазах не было ни тени эмоций. Только холодное, изучающее спокойствие. Будто он смотрел на спектакль, в котором не был участником.

— И ты тоже, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Не желаю видеть ни одного из вас. Никогда.

Луциан задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом медленно кивнул. Один раз. Без слов. Развернулся и вышел, бесшумно ступая по кафельному полу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Джейсон остался. Он смотрел на меня снизу вверх, пытаясь подняться, но ноги не слушались.

— Джули... — прохрипел он. — Пожалуйста...

— Я сказала — убирайся, — повторила я, и в голосе не было ни капли тепла. — Пока я не позвала охрану.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил голову. И, шатаясь, побрёл к выходу, оставляя за собой кровавый след на белом кафеле.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В комнате было тихо. Только моё дыхание. Только капли, падающие с края койки, — его кровь. Только папка на простыне, которая ждала, когда я открою её.

Взяла папку. Открыла.

И начала читать.

Правда не всегда спасает. Иногда она просто показывает, что выбора больше нет.

Я проснулась в пустом лазарете. Серый утренний свет заливал комнату, делая её похожей на аквариум — стерильный, чужой. Пахло озоном и металлом, как после грозы. Я лежала на койке и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня пульсирует что-то новое. Что-то, чего я раньше не знала.

Сила. Она больше не была заперта. Она текла по венам, дышала вместе со мной.

Я села и посмотрела на папку с документами, которая всё ещё лежала на тумбочке. Пальцы дрожали, когда я открыла её снова. Письма Джереми Пейкермана. Приказы Совета. Дневниковые записи моего отца о заговоре Котов. Я перечитывала их снова и снова, пытаясь осознать: моя жизнь была расписана задолго до моего рождения.

Дверь лазарета открылась, и вошла доктор Мирабель. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, но держалась ровно, с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, видевших слишком много.

— Я из рода Куниц, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Мы всегда были верны Андерсонам. Ещё с тех времён, когда ваш клан был сильным. — Она помолчала, и в её глазах мелькнула тень. — Твой секрет останется со мной. Но ты должна понимать: есть те, кто видел начало твоего оборота. Кристина не будет молчать. А значит, Совет скоро узнает.

Я кивнула. Я знала это. Знала, что время уходит.

Доктор Мирабель протянула мне выписку из лазарета. Предупредила ещё раз: контролировать эмоции, избегать стресса, не провоцировать трансформацию. Я слушала вполуха. Внутри меня было слишком много всего, чтобы сосредоточиться на её словах.

Я вышла в коридор. Студенты расступались передо мной, провожая взглядами, в которых читалось любопытство, смешанное со страхом. Я слышала обрывки шепотов за спиной. Не оборачивалась. Мне было плевать.

Роберт ждал у ворот. Я села в машину и смотрела на здание, где вчера произошло моё превращение. Всё выглядело как прежде. Белый камень, матовое стекло, голографическая эмблема над входом. Но я больше не была той девочкой.

Мысли о Джейсоне жгли изнутри. «Он знал. Знал, что его отец убил мою семью. И молчал. Целовал меня, прикасался — и молчал».

Связь истинной пары тянулась между нами — тяжёлая, давящая, полная боли. Он бился в неё, пытаясь пробиться, но я захлопнула дверь. Связь оборвалась с глухим щелчком, оставляя в груди ледяную пустоту. Я знала, что ему больно — так же, как и мне. Но не отступала. Не могла.

Когда я вошла в дом, в холле было пусто. Прошла в библиотеку — туда, где тётя часто проводила время, когда хотела побыть одна.

Дверь была приоткрыта. Толкнула её.

Виктория стояла у стеллажа, заваленного книгами. На столе рядом лежали раскрытые тома, старые фолианты, пожелтевшие от времени. В руке она держала одну из них — тонкую, потрёпанную, в кожаном переплёте. Она не обернулась, когда я вошла.

— Тётя.

Она замерла. Пальцы, сжимающие книгу, побелели. Медленно, будто через силу, она закрыла том и повернулась ко мне.

В её глазах появилось то, чего я не видела раньше. Страх.

— Я искала, — сказала она тихо. — Всю ночь. В старых записях. В дневниках. — Она кивнула на стол. — Хотела найти что-то, что могло бы объяснить твой ранний оборот... но...

Она замолчала. Не договорила.

Я смотрела на неё. На книги. На её руки, которые дрожали. На маленькую стопку бумаг, которую она отложила в сторону — свежие копии, не старые.

— Ты знала, кем была моя мать? — спросила я. Голос звучал глухо, пусто.

— Что за вопрос? Это известно всем.

— Перевёртышем, — прозвучали мои слова. Без гнева. Без боли. Просто факт, похоронивший всё, во что мы верили. — Она была Перевёртышем.

Я подошла к столу и кинула папку перед ней. Тяжёлый картон приглушённо стукнул о деревянную поверхность, сдвинув раскрытые книги. Тётя смотрела на папку, не двигаясь. Потом её руки, дрожащие, потянулись к ней. Она открыла.

Я видела, как глаза Виктории пробегают по строкам. Как лицо меняется — от непонимания к шоку, а потом к ужасу. Пальцы сжимали бумагу так сильно, что побелели костяшки. Она переворачивала страницу за страницей, и с каждой новой дыхание становилось тяжелее.

Виктория опустилась в кресло. Папка выскользнула из её рук, упала на пол с глухим стуком.

— Господи... — прошептала она. — Господи...

Когда она подняла на меня глаза, в них были слёзы. Настоящие, живые.

— Клянусь, Джули, — голос дрожал, срывался, — я понятия не имела. Если бы знала... если бы хоть что-то подозревала...

Она заплакала. Плечи тряслись. Она безрезультатно пыталась сдержать рыдания и не могла.

Я понимала: тётя не врёт. Моя мать спрятала правду даже от неё.

— Откуда это у тебя? — спросила Виктория, вытирая глаза дрожащей рукой. — Кто тебе это дал?

— Луциан, — ответила я.

Тётя замерла. Внутри неё будто что-то щёлкнуло — я видела это по лицу. Сначала растерянность, а потом... понимание. Тяжёлое, горькое.

— Луциан Найт, — повторила она, и в голосе появилась странная, почти насмешливая интонация. Она обвела взглядом книги — все эти фолианты, которые она перерыла в поисках правды, и рассмеялась. Горько. Надрывно. Этот звук был похож на карканье птицы. — Конечно. Ворон. Они всегда всё знают. Всегда на шаг впереди. А мы, мы просто слепцы, которые не хотели видеть очевидного.

Я медленно опустилась в кресло напротив. Не обнимала. Не говорила утешительных слов. Просто застыла, глядя на неё сквозь стол, заваленный книгами. Буря внутри уже утихала, оставляя после себя ледяную гладь. Я больше не злилась на тётю. Лишь на тех, кто создал эту ложь. На Совет. На Котов. На Джереми Пейкермана.

— Она не сказала тебе, — наконец произнесла я. — Не сказала никому. Мама хотела, чтобы мы жили. Просто жили.

Тётя закрыла лицо руками. Я смотрела, как дрожат её плечи, и внутри меня разрасталась тишина — та, что приходит, когда эмоции выгорают дотла. Боль была рядом, но я не позволяла себе коснуться её. Если бы позволила — развалилась бы на части.

Голос Виктории заставил меня вздрогнуть. Он звучал так, как я никогда не слышала эту женщину. Беспомощно.

— Что ты собираешься делать?

Я не искала ответ. Он уже был во мне — жаром в груди, громким голосом, требовавшим выхода.

— Я выживу. И уничтожу их. Всех, кто виновен.

Тётя хотела что-то сказать, но в этот момент из коридора донёсся шум. Детские голоса, смех, топот маленьких ног. Я подняла голову — Мира и Бен вбежали в комнату, их лица светились радостью.

Они не знали. Что их мать была Перевёртышем. Что их сестра стала такой же. Что их жизни висят на волоске. Они просто обнимали меня. Тепло маленьких тел, их смех, их голоса — это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы сорваться.

— Джули! Мы так скучали! — Мира прижалась ко мне, и сквозь тонкую ткань я чувствовала, как бьётся её маленькое сердце.

Я обняла их в ответ. Сильно. Так, будто боялась, что они исчезнут.

— Я тоже скучала, — голос дрогнул. — Очень по вам скучала.

Их счастливые лица — такие беззаботные, такие не знающие о том, какой ад развернулся вокруг. Внутри всё сжималось от мысли, которую не прогнать: защитить их. Как и тогда, в машине. Тогда ничего не оставалось — только закрыть их собой и молиться. Теперь силы прибавилось. Но она не давала права остаться.

Даже если для этого придётся стать чудовищем.

Даже если придётся покинуть их.

Я не знала, когда это произойдёт. Но где-то глубоко внутри ощущала: время уходит. Быстро. Неумолимо. И я ничего не могла с этим сделать.

Я сжала кулаки, чувствуя, как когти начинают удлиняться, как мышцы напрягаются. Но заставила себя успокоиться. Не здесь. Не при них. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Скоро.

Очень скоро.

Иногда правда спрятана там, где ты меньше всего ожидаешь её найти.

Снова это чувство.

Раньше я списывала всё на паранойю. На то, что мне просто кажется. Теперь я знала: оно никогда не обманывало. Зверь внутри чувствовал опасность раньше, чем я успевала осознать её. И теперь я верила ему.

Я оставила близнецов в гостиной. Они играли с деревянным конструктором, и их смех разносился по дому — лёгкий, беззаботный, такой далёкий от той тьмы, что копилась внутри меня.

Я поднялась наверх, чтобы переодеться. Мышцы ныли после вчерашней трансформации, сила ещё не до конца утихомирилась.

А потом оно пришло. Не звук. Не движение. Просто — холод. Он поднялся из груди, расползся по позвоночнику, сжал горло. Зверь внутри меня замер. Он знал это чувство.

Я бросилась вниз.

Звуки.

Сначала — тихие, почти незаметные. Но мой слух стал острее. Я уловила приглушённый крик, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. А следом — детский всхлип. Тонкий, надрывный, от которого кровь стыла в жилах.

Сердце пропустило удар.

Рванула, перепрыгивая через три ступеньки. В гостиной было пусто. Конструктор валялся на полу — башня, которую строил Бен, развалилась, детали разлетелись в разные стороны. Игрушечные фигурки лежали на ковре. Я наступила на одну из них — пластиковый рыцарь хрустнул под ногой.

— Мира! Бен! — крикнула я.

Никто не отвечал.

Тишина. Только стук дождя за окном — монотонный, навязчивый, он просачивался сквозь стены, заполнял комнату, давил на уши.

А потом — оттуда. Из-под лестницы. Там, где начинался подвал.

Дети. Внутри всё оборвалось. Там была только старая кладовка — их страх, их тихие всхлипы, их отчаяние билось в моей груди. Совсем как в ту ночь. Ноги несли вниз, в ушах звенело, и единственное, что имело значение: успеть.

В подвале было темно — мрак впитывался в кожу. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, что застревало в горле. Этот смрад я помнила. Он преследовал меня во снах. Смерть.

Зверь рвался наружу. Он чуял их. Знал, что они здесь.

Я рыскала глазами по темноте. Воздух стал вязким, тягучим — каждый вдох давался с трудом.

Где они? ГДЕ?!

В конце коридора — дверь. За старой кладовкой. Шкаф отодвинут.

Рванула к ней. Дверь поддалась с глухим скрипом.

Комната. Дневники. Схемы. Карты. Всё не имело значения.

Я видела только их.

Мира и Бен. В углу. Прижавшись друг к другу. Лица белые, глаза расширены. Мира зажимала рот ладошкой. Бен стоял перед ней, заслоняя собой, хотя сам дрожал.

Рядом — Эрик.

Чужой. Совсем чужой человек. Не тот, кто улыбался за ужином. Не тот, кто учил меня стрелять. Не тот, кто казался частью нашей семьи. Передо мной стоял убийца. Холодный, расчётливый, с жёлтыми безумными глазами, в которых не осталось ничего человеческого.

Худой, жилистый — типичный кот. Без особой мощи, присущей другим оборотням. Когти удлинились — короткие, но острые. Он держал Бена за горло.

Лицо мальчика багровело.

— Отпусти его! — закричала я.

— Отпусти немедленно! — закричала я.

Он усмехнулся. Мерзкий, скользкий звук. Будто он ждал этих слов.

— О, Джул, Джул... — протянул он. — Думаешь, я просто так жил с вами все эти годы? Нет, моя дорогая. Терпеть твою чопорную тётку, — выплюнул он, — было охренительно сложно. Так же, как и строить из себя пай-мальчика.

Я смотрела на него и не узнавала. Голос был тот же, но интонации — чужие, ломаные, будто он говорил не со мной, а с кем-то в своей голове. Его пальцы дрожали на горле Бена — мелко, нервно, одержимо. Он не контролировал себя.

— Коты обещали мне власть! — продолжал он, и голос его сорвался на визг. — Деньги! Место в Совете! Всё, что я хотел! Если только я принесу им амулет! А ты, тупая сука, носила его на шее! НИ ХЕРА НЕ ПОНИМАЯ!

Он дёрнул головой — резко, неестественно, будто пытался сбросить что-то невидимое. Губы тряслись, глаза бегали.

Я рванула вперёд — он шарахнулся назад, прижимая Бена к себе. Пальцы сжались сильнее. Бен захрипел.

— Стоять, сука! — рявкнул он. — Ещё шаг — и я вырву ему глотку! Хочешь посмотреть, как твой братец подыхает?!

Бен смотрел на меня. В его глазах — мольба. Слёзы, которые он не позволял себе пролить. Каждый вздох — короче, хриплее.

Я не могла дышать.

— Амулета больше нет, — глухо произнесла. — Но возьми меня! Мою жизнь! Слышишь?! Отпусти его — и я сделаю всё, что скажешь! — захлебывалась своим отчаяньем.

Его глаза бегали. Губы дрожали. Он улыбался — криво, неестественно, будто не контролировал мышцы лица.

— Думаешь, ты что-то значишь?! — заорал он. — Коты рассказали мне всё! Он расколот! Но сама ты — ничто, Джули! Пустое место! ВООБЩЕ НИ ХЕРА НЕ СТОИТ! И знаешь почему? — Он засмеялся. Психотически. Слюна летела с губ.

— Ты уже труп! Они идут!

Он говорил, говорил, захлёбываясь собственными словами, будто не мог остановиться. Будто внутри него разорвалась пружина, и теперь она выплёвывала всё, что копилось годами.

Я не слушала.

Я смотрела на его руку. На пальцы, сжимающие горло Бена. На то, как они дрожат. Как сжимаются и разжимаются в такт его безумной речи.

— А знаешь, кому я рассказал про ваше укрытие?! — выплюнул он, и голос его сорвался на хриплый смех. Голова дёргалась, пальцы на горле Бена сжимались и разжимались в такт его словам. — Джереми Пейкерману! Я лично пришёл к нему. Сообщил о дене, когда вы решили оттуда сьебаться. Твоя тупая тетка даже не догадалась, кто убил её любимого братишку.

Рвотный позыв обжёг горло, я едва сдержалась. Мы жили с ним. Дети. Спали под одной крышей. на его губах, трясущиеся пальцы, нервный тик, дёргающий щёку — я видела это сейчас. И не могла понять, как мы не замечали раньше.

Каждое слово вонзалось в грудь. Он ел с нами. Смеялся с нами. А потом продал нас. За место в Совете.

— Все мои грёбаные годы! ГОДЫ, СУКА! Я ждал столько лет! И теперь из-за тебя я останусь ни с чем! НИ С ЧЕМ!

Он дышал тяжело, прерывисто. Глаза расширились, зрачки дрожали. Он был в припадке безумия.

— Ты….ты заслуживаешь это!

Его рука метнулась к карману.

Пистолет.

Быстро. Мгновенно. Я даже не успела понять, как это произошло.

Выстрел.

Пуля вошла в бок — горячая, рвущая. Меня отбросило назад, в стену. Кровь заливала рубашку, пропитывая кожу, растекаясь по животу — влажная, обжигающе-тёплая. Воздух вырвался из лёгких с хрипом, смешиваясь с металлическим привкусом во рту. Боль накатывала, но я не могла ей поддаться. Не сейчас. У меня были секунды. Чтобы спасти Бена. И чтобы выжить.

— Джули! — закричала Мира.

Я не слышала. Только звон в ушах. Мир сузился до одной точки — пульсирующей, горячей, невыносимой.

Упала на колени, зажимая бок ладонью. Кровь потекла меж пальцев.

А потом — тишина. Бен перестал хрипеть.

Внутри всё оборвалось. Я поняла: если не встану сейчас — он умрёт. У меня остались секунды.

Эрик стоял — улыбался. Пистолет смотрел в мою грудь. Но Страха не было. В голове билось лишь одно: спасти Бена.

— Сдохни, — бросил он с ядовитым презрением. — Как твои родители.

Он нажал на курок.

Ничего. Сухой щелчок.

Дёрнул затвор — раз, другой. Заклинило. В глазах — растерянность. Мгновение.

Я рванула вперёд. Тело менялось на лету — кости ломались, перестраивались, наливаясь тяжёлой медвежьей мощью. Пальцы стали длинными черными когтями. Бурая шерсть покрыла кожу. Я была медведем. Тяжёлым. Неотвратимым. Смертельным.

Удар был молниеносным. Когти вошли в горло. Глубоко. До хруста. Я чувствовала, как его дыхание обрывается, как тело дёргается в последней судороге — резко, конвульсивно. Провернула. Вонзилась глубже. Разорвала.

Когда убиваешь в первый раз — время замирает. Всё распадается на мгновения. Когти входят в горло. Сначала — плоть. Тёплая. Мягкая. Хруст. Трахея лопается. Воздух рвётся наружу — влажный, свистящий. Глубже. Артерия лопается. Кровь бежит по лапам — толчками, горячими, пульсирующими. Заливает когти, пропитывает шерсть. Брызги на морде, на груди — тёплые, липкие. Он дёргается — раз, другой. Судороги затихают. Потом — тишина. Глаза пустые. И всё.

В реальности же все происходит за пара секунд. Глотка разорвана. А для тебя — вечность.

Тело Эрика рухнуло вниз.

Я вытолкнула себя обратно. Кости ломались — снова, мучительно. Шерсть исчезла, когти втянулись, лапы стали руками. Бок горел, кровь текла, каждый вдох резал горло. Но я не остановилась.

Рванула к Бену. Упала на колени рядом.

Он дышал. Поверхностно, прерывисто — но живой.

— Бен! — закричала я, прижимая его к себе. — Бен, слышишь меня?!

Он открыл глаза. Мутные. Напуганные.

— Джу... — прохрипел мальчик.

— Я здесь, — шептала, прижимая его к себе. — Ты в безопасности. Всё закончилось.

Я вынесла их из подвала. По лестнице, мимо разбросанных игрушек. Взгляд зацепился за пластикового рыцаря — раздавленного, беспомощного. Такого же, как тело Эрика внизу.

Тошнота обожгла горло. Я смотрела на сломанную фигурку — и видела его. Мёртвого. Пустого.

Я чудовище. Разорвала его глотку. Убийца. Вот кто я теперь. Всё, к чему прикасаюсь, — ломаю.

Заперла близнецов в своей комнате.

— Сидите здесь. Вам нельзя выходить, пока я не вернусь.

Мира кивнула. Бен смотрел на меня — напуганными глазами, но он не плакал. Он был сильным. Таким же, как папа.

Я закрыла дверь и спустилась обратно в подвал.

Запах смерти теперь был гуще — он въелся в воздух, осел на стенах, пропитал каждую щель. Эрик лежал на полу. Я заставила себя не смотреть на него. Прошла мимо, к столу.

Дневники. Схемы. Карты. Письма.

Я взяла всё. Сложила в стопку. Пальцы дрожали, когда я перелистывала страницы, узнавая мамин почерк — аккуратный, с наклоном вправо. Она писала о своей силе. О страхе. О том, как пыталась скрыть нас от Совета.

«Прости, Виктория. За то, что раньше не сказала тебе правды. Делаю это сейчас. Я — Перевёртыш. И я — охотница. Та, кого Совет уничтожает при рождении. И нет ни единого шанса, что моя дочь не станет такой же. Знаю, что ты думаешь о нас: чудовища, опасность, проклятие. Это ложь. Мы не те, кого ты боишься. Мы просто те, кто хочет выжить. Я готова отдать жизнь за свою семью — за тебя, за брата, за Джули, за своих малышей. Но мира для нас всё ещё нет. Если ты читаешь это — значит, я так и не решилась сказать тебе всё лично. И трусливо отправила письмо. Прости. И помни: я всегда любила тебя. Как сестру. Как родную»

Я смотрела на эти строки и не могла дышать. Она пыталась рассказать всё. Но письма перехватили.

А потом — ещё одно. Маминым почерком, но другим — неровным, дрожащим, будто руки тряслись, когда она выводила буквы.

«Коты знают о нашем убежище. За нами следят. Я думала, это они. Но охотники предупредили: цель Котов — амулет. Зачем он им? Он нужен лишь перевёртышам. Я боюсь, что они придут за нами. Я попросила охотников укрыть нас. Они обещали. Но я не знаю, успеем ли. Если это письмо не дойдёт — значит, слежку раскрыли. И они уже знают, где мы».

Дальше — пусто. Письмо не было дописано.

Я закрыла глаза. Вдохнула. Выдохнула. Собрала всё. Заперла тайную комнату. И поднялась наверх.

Когда я вошла в гостиную, тётя уже была там. Видимо, вернулась недавно — на ней всё ещё было драповое пальто, в руках зажата влажная от дождя сумка. Она увидела меня — в крови, в грязи, с пустым взглядом — и замерла. Лицо побледнело, руки дрогнули, в глазах плескался ужас.

— Джули, что случилось? — голос Виктории сорвался.

Я не ответила. Просто протянула ей письма.

Она взяла их дрожащими руками. Открыла. Я видела, как её глаза пробегают по строкам — от непонимания к шоку, от шока к ужасу. Пальцы сжимали бумагу так сильно, что побелели костяшки.

— Господи... — прошептала она. — Господи...

— Это был Эрик, — сказала я. — Он сдал нас. Рассказал Джереми, где мы живём.

Тётя подняла на меня глаза. В них было неверия, ужас и боль.

— Я не знала... — прошептала она. — Клянусь, Джули, ничего...

Смотрела на неё. Внутри — пустота. Будто сама способность ощущать осталась там, в подвале, вместе с его телом.

— Он мёртв, — прозвучал мой сухой, безжизненный ответ. Будто я не о смерти говорила, а о погоде. — Я убила его.

Виктория подняла голову. На мгновение в её глазах мелькнул шок — чистое, неконтролируемое изумление. А потом он сменился тревогой.

— Джули...

— Я должна была, — перебила я. — Он хотел убить Бена.

Тётя молчала. Долго. Потом шагнула ко мне. Протянула руку, коснулась моего лица — осторожно, будто я могла разбиться.

— С тобой всё хорошо? — спросила она. Не о нём. Не о том, что я сделала. Обо мне. В голосе дрожала такая нежность, что я едва не сломалась.

А потом — её руки. Тёплые, дрожащие, они обхватили, притянули к себе. И я разбилась. Всё, что держала внутри, рухнуло. Зарыдала — громко, надрывно, уткнувшись лицом в её грудь, чувствуя, как она гладит меня по голове, как шепчет что-то бессвязное, как её любовь пробивает ту стену, за которой хотела похоронить эмоции. Сердце забилось снова. Живое. Болящее. Настоящее.

Посмотрела на неё всё ещё влажными глазами. На фотографию мамы на каминной полке. На тёплый свет в комнате близнецов. И поняла: остаться нельзя.

— Я должна уйти, — сказала, и голос не дрогнул.

Виктория будто бы не расслышала мои слова.

— Что?

— Если я останусь, они придут за мной. Коты. Совет. Джереми. Они убьют вас всех.

Она хотела спорить. Видела это. Но она знала — я права.

— Когда? — спросила она.

— Сейчас.

Я поднялась в свою комнату. Открыла шкаф. Достала старый рюкзак. Положила туда письма матери. Карточку с семилучевой звездой. Немного денег. Еду.

Застегнула молнию. Замерла. Прислушалась. В доме было тихо — только дождь за окном, только собственное дыхание. Проверила — ни звука, ни движения, ни чужого присутствия. Всё чисто.

Подошла к окну.

Дождь лил стеной. Капли разбивались о стекло, стекали вниз мутными дорожками, затягивая сад пеленой. Тени дрожали в свете фонарей, и где-то там, за этой стеной воды, начиналась новая жизнь — та, которую я выбрала.

А потом я увидела его.

Джейсон. Он стоял у ворот. Весь промокший, волосы прилипли ко лбу, одежда облепила тело. Просто стоял и смотрел на моё окно. Не пытался войти. Не прятался от дождя. Ждал.

Связь между нами пульсировала — тяжёлая, больная. Он был здесь, потому что чувствовал всё, что я сегодня испытала. Страх, когда я смотрела на Бена. Жажду крови, когда мои когти вошли в горло. Горечь, когда я распалась в объятиях тёти. И тоску — по тому, что не могла изменить.

Знал, что я ухожу. И всё равно стоял. Ждал. Надеялся, что я открою окно.

Я смотрела на него. На мокрые плечи. На побелевшие пальцы — безвольно висящие вдоль тела. И внутри всё сжималось. Одно движение — и я могла бы впустить его. Впустить тепло, которое он обещал. Ту жизнь, где я не была бы одна.

Я почти открыла окно. Почти…

Но рука лишь потянулась к защёлке — и замерла. Пальцы дрогнули над холодным металлом.

Слишком много смертей разделяло нас. Кровь, которую пролил его отец. И тьма, которую не забыть. Я не имела права просить его идти со мной. Мы оба были жертвами. И оба стали палачами.

Видела. Как его плечи опускаются, когда он понимает — это конец. Впервые за всё время я так ярко ощутила его эмоции — не как отголоски, не как едва уловимую тень. А словно сама погрузилась в них. На самое дно его отчаяния. Я чувствовала, как в этот момент сердце Джея рвётся на куски, истекая кровью. Как он умирает внутри, делая каждый вдох без меня. Как пытается замуровать всё это глубоко внутри — потому что понимает. Я решила. И не поверну назад. А значит — нашей истории не суждено случиться.

Он медленно, будто через силу, отворачивается и уходит в темноту. Его шаги затихали, сливаясь с шумом дождя. Связь между нами становилась тоньше — почти неощутимой.

Мы строили стены. Бетонные. Глухие. С обеих сторон — так, чтобы ничего не пробилось. Иначе мы бы погибли, захлебнувшись в том, что чувствовали друг к другу.

Я закрыла глаза. Прошептала в пустоту:

— Прости.

Только ветер услышал.

Спустилась вниз. Вышла через заднюю дверь. Дождь ударил в лицо холодными струями, но я не остановилась.

Обогнула дом. Направилась к гаражу. Щёлкнул замок, дверь поднялась — серебристые переливы моей машины мерцали даже в темноте.

Скользнула за руль. Завела двигатель. Последний раз взглянула на дом. На окно. На тёплый свет в комнате близнецов.

Внутри — пустота. Где-то глубоко, в её чёрном центре, теплилось что-то, что не давало мне упасть. Ярость. Боль. И тихая, упрямая решимость.

Я сжала в руке карточку с семилучевой звездой и рюкзак с мамиными письмами.

И нажала педаль газа.

Спустя десять минут дождь стих так же внезапно, как и начался. Небо налилось бело-серой тяжестью, будто воздух застыл в ожидании. Когда я подъехала к городу, первые снежинки распустились в свете фар — робкие, редкие, а потом всё больше, гуще.

Снежная тьма обнимала меня, как когтистая лапа, сжимающаяся всё сильнее.

Обратного пути не было.

Снег скрывает пепел, но не стирает память.

Первый снег выпал в ту ночь.

Я шла пешком. Машину бросила за пять кварталов отсюда — слишком заметная, слишком легко отследить. Дальше только ноги, только снег и тишина.

Белые хлопья кружились в свете фонарей, оседая на плечах, на волосах, на раскрытых ладонях. Они таяли на коже, смешиваясь со слезами, которых я не замечала. Снег укрывал город — тихий, безмолвный, будто сама природа решила стереть все следы, всю боль, что я оставляла за спиной.

Адрес на карточке привёл в старый промышленный район. Здания здесь давно забросили — стены облупились, окна выбиты, и только редкие фонари разгоняли тьму, отбрасывая дрожащие пятна на свежевыпавший снег. Он лежал ровным, нетронутым слоем, и я оставляла на нём первые следы — глубокие, уходящие в темноту. Весь этот район казался забытым временем, замёрзшим в ожидании того, что должно было случиться.

Я остановилась перед трёхэтажным зданием из серого кирпича. Снег лежал на подоконниках, на карнизах, на крыше, придавая разрушенному зданию почти готический вид. Ни вывески. Ни огней. Только номер на двери. Я проверила его три раза, прежде чем толкнуть створку.

Дверь поддалась с глухим скрипом, и я шагнула внутрь, оставляя за спиной снегопад. Тьма обняла меня — густая, плотная, почти осязаемая. Пахло пылью, старым деревом и металлом. Холод проникал под кожу, но я не дрожала. Зверь внутри настороженно замер, но не рычал.

В конце коридора мерцал тусклый свет. Я пошла на него, пальцы сжимали карточку, снег таял на волосах, стекая по шее холодными каплями. Сердце билось ровно — не от страха. От готовности.

— Я знал, что ты придёшь, — раздался голос из темноты.

Кай вышел на свет. Я смотрела на него и чувствовала только одно — это правильный путь. Другого не было.

— Я здесь не потому, что доверяю вам, — сказала я. — А потому что у меня нет выбора. Если хочу выжить — должна научиться контролировать свою силу. Вы — единственные, кто может помочь.

Он улыбнулся — тепло, почти по-отечески. В его серых глазах мелькнуло что-то, чего я не могла прочитать. Уважение? Надежда?

— Ты сильная, Джули. Ты справишься. Но предупреждаю: обратного пути не будет.

— Я знаю. Я уже сожгла все мосты.

Я стояла перед ним, чувствуя, как внутри пульсирует сила. Волчья. Медвежья. Чужая. Но теперь она была моей. Я приняла её. Я перестала бояться.

За окном продолжал падать снег — тихо, бесконечно, будто сама природа решила укрыть этот мир белым саваном.

Кай шагнул ко мне, протягивая руку. Его пальцы были холодными, но рукопожатие — твёрдым, настоящим.

— Пойдём.

Я сделала шаг вперёд. В темноту. В неизвестность. Я не знала, что ждёт за этим порогом. Но знала одно — назад дороги нет. И теперь я шла не от страха. Я шла, чтобы бороться.

В этой игре нет места случайностям. Есть только воля того, кто двигает фигуры.

Луциан

Я люблю шахматы.

С детства. Помню, как дед учил меня разыгрывать партии. Мы могли сидеть за доской часами, днями, неделями — я впитывал каждое его движение, ход, хитрость, которую он вплетал в свои комбинации. Старая деревянная доска из тёмного дуба, гладкая, отполированная годами прикосновений. Фигурки — тяжёлые, тёплые, идеально лежащие в ладони. Я любил их вес. Любил, как они скользят по клеткам, подчиняясь моей воле. Каждая — продолжение моей руки. Каждая — часть замысла.

Однажды я сыграл пару партий с Джеем. Тогда он считал меня другом. Или, точнее, я позволил ему так думать. Он всегда был слишком эмоциональным для этой игры. Чрезмерно импульсивным. Набрасывался на фигуры, как зверь на добычу, не видя дальше собственного носа. Одержать победу над ним было так же просто, как забрать конфетку у ребёнка.

Глупец.

За окном падал первый снег — медленно, тяжело, неумолимо. Он укрывал город белым саваном, стирая следы, заметая прошлое. Я смотрел, как хлопья кружатся в тусклом свете фонарей, и чувствовал: время пришло. Королева наконец встала в нужную точку. Все фигуры расставлены по доске. Я ждал этого момента так долго, что теперь, когда он наступил, внутри не было ни волнения, ни страха. Только тихое, ледяное спокойствие. Начинается эндшпиль.

Пешки. Охотники. В прямом смысле они зависят от своей королевы. Она для них — источник жизни. Без неё они ничто.

Ладьи. Виктория Андерсон. Святая женщина, положившая жизнь к ногам племянницы. Она готова сгореть дотла, лишь бы Джули улыбнулась. Защищает её, как наседка цыплёнка. Куницы. Всегда верные Андерсонам. Как прямые, надёжные, непробиваемые стены. Готовы стоять до конца, даже если финал — их собственная гибель. Они не умеют отступать. Не умеют предавать. И этим я тоже воспользуюсь.

Конь. Кай. Его ход всегда неожиданный, непредсказуемый. О его существовании до недавнего времени королева не подозревала. А он уже был рядом. Смотрел на её жизнь, словно сквозь стекло. Притрагивался, поглядывал, оберегал. И уже любил её — как младшую сестру, которую обязан защищать. Кто-нибудь подскажет, как называется это вид психологического расстройства? Когда человек готов умереть за того, кого даже не знает по-настоящему?

Я не знаю названия. Мне плевать. Конь на моей доске, и он сделает свой ход, когда это потребуется.

Слоны. Мне осталось найти лишь пару слонов. Тех, кто будет ходитьпо диагонали, пересекая линии, которые никто не замечает. Тех, кто свяжет разрозненные части моей комбинации в единое целое. Я найду их. Я всегда нахожу нужные фигуры.

Я никого не забыл?

Ах, ну да. Король.

Джейсон Пейкерман. Сколько лет я потратил на него. Сколько сил, сколько терпения. Но я не держу на него зла. Он был полезен. Через него я получал информацию о Совете, о планах отца, о том, что скрывалось за закрытыми дверями особняка Пейкерманов. А ещё было совсем не трудно заставить его полюбить королеву. Я провоцировал его ревность бесконечно, разжигал эго, играл на чувстве собственничества, как на струнах. Каждое моё прикосновение к Джули, каждая улыбка, каждый шёпот — всё было рассчитано до миллиметра. Я знал, что он не выдержит. Знал, что зверь внутри него возьмёт верх. Что сорвётся, будет бить, крушить, доказывать своё превосходство. Лишь бы присвоить её себе.

И теперь у меня есть альфа, до жопы влюблённый в мою королеву. Он сделает всё, что она пожелает. Убьёт за неё. Умрёт за неё. Разрушит весь мир, лишь бы она была рядом. Могу ли я поаплодировать себе стоя?

Ну и конечно же Она. Вершина моего творения.

О, боже храни королеву!

Джули Андерсон. Перевёртыш. Опасность для Совета. Жемчужина, которую они хотели раздавить, но не смогли. Она думает, что борется за свою жизнь. Что выбирает между Джейсоном и мной.

Наивная.

Она даже не подозревает, что уже давно стоит в центре моей партии. Что все эти пешки, ладьи, кони, король — всё выстроено вокруг неё. Ради неё. Чтобы она оказалась именно там, где нужно мне.

Она — лишь самая сильная фигура на этой доске. Но даже королева не решает исход партии. Ею двигают. Её ставят в нужную точку. Её жертвуют, если это необходимо. Она — инструмент. Самый ценный, но всё же инструмент. Я приблизил её к себе, когда она была слаба. Втерся в доверие, когда искала опору. Стал для неё тем, кого она считала союзником. А она стала для меня — пешкой, которая думает, что она королева.

Она была нетерпелива и импульсивна, но уже близка к пробуждению. Я ускорил процесс — нанёс руны, которые должны были помочь ей перейти грань. Чуть раньше, чем планировал.

И всё же она слишком предсказуема. А предсказуемость — это контроль.

И вот теперь она здесь. Среди нас. На моей доске.

Наивные, глупые людишки полагают, что всегда и во всём главная — королева. Что она движет партией. Что без неё ничего не имеет смысла. О, как же они ошибаются. Королева сильна, но она слепа. Видит только то, что прямо перед ней. Не замечает, как пешки с радостью кладут свои жизни к её ногам. Как ладьи и кони умирают, лишь бы видеть её счастье. Как король готов снести сам себе голову, лишь бы она быона взглянула на него.

Но главный не тот, кто носит корону. Главный — тот, чья рука переставляет фигурку королевы по шахматной доске. Тот, кто решает, когда ей идти вперёд, а когда — отступить. Тот, кто знает, что она — всего лишь часть комбинации.

Я никогда не был королём. Я всегда был тем, кто стоит за доской. Тем, кто держит в руках все нити. Тем, кто смеётся, глядя, как они бьются, любят, умирают. Я не чувствую жалости. Не чувствую вины. Только холодное удовлетворение от того, как безупречно выстраивается мой замысел.

Они думают, что сражаются за любовь. За свободу. За жизнь. Но они ещё не знают, что я единственный, кто видит всю доску целиком. Кто знает каждый ход, каждый вариант, каждую возможную комбинацию.

Они умрут за месть. За мою месть.