В корпусе общежития царила утренняя суматоха. Хлопали двери, пахло кофе, кто-то ругался на будильник.

Я забежала в свою комнату, сбросила грязную одежду и распустила волосы. Моя соседка сладко посапывала, счастливая, а у меня первой парой — финансы. Ненавижу и предмет, и с преподом как-то не сложилось… В общем, опаздывать нельзя.

Я накинула халат, побросала гель, шампунь и другие баночки в косметичку и отправилась в душ. Да-да, он у нас на этаже общий.

Зашла в небольшое помещение, поделённое матовыми перегородками. Никого! Прекрасная новость.

Я выбрала крайнюю кабинку и включила воду.

Горячие струи приятно легли на тело, смывая напряжение после утренней пробежки. Плечи расслабились. Дыхание выровнялось. Мир стал гулким и безопасным… ненадолго.

— Красивая…

Я резко обернулась.

Он стоял у входа, перекрыв проход. В чёрном худи и кроссовках, в руках зажигалка, на лице хищное выражение, будто заметил что-то интересное.

— Выйди! — воскликнула я, прикрываясь руками.

Все в универе его знали — наглый, богатый, самовлюблённый и жестокий.

Стас Вершинин.

Мажор.

Наследник девелоперской корпорации “Вершина”.

Король университета “Вересково”.

И вот он в женской душевой, а я перед ним.

Голая.

— Выйду. И войду. Когда мне понадобится, — ответил он низким голосом, лениво путешествуя взглядом по моему телу.

И так это уверенно прозвучало, что я опешила.

Вещи как назло висели у входа — специально повесила подальше от кабинки, чтобы не намочить — теперь спасительное полотенце прямо за широким плечом Верха.

Верха, который жадно меня рассматривал.

Я буквально зарычала и рванула к вещам мимо него.

Мгновение, и меня прижало к стене всем его мощным корпусом.

Холод плитки ударил в лопатки так, будто меня приложили ко льду. Воздух ушёл из лёгких, и я вдохнула уже его запах — что-то мужское, обволакивающее, подавляющее, приправленное лёгким флёром сладкой вишни. Сердце ушло куда-то в горло.

— Любишь усложнять? — хрипло спросил он, прижимаясь ко мне плотнее.

Стыд вспыхнул первым, злость — второй, страх — третьим…

— Люблю быть одетой! — ответила я с уверенностью, которой совсем не ощущала.

Кожа покрылась мурашками, волосы прилипли к лицу.

Он усмехнулся и осторожно убрал прядь с моей щеки. Смотрел внимательно своими пронзительными серыми глазами, будто клеймил.

— Знаешь, а я передумал.

Он вдруг отстранился, отпуская меня. Окинул наглым взглядом, но я тут же схватила полотенце и прижала его к груди.

— Проваливай! Это женская душевая!

— Тебе не повезло, Солнце, — сказал он, щёлкнув зажигалкой и прикуривая сигарету. — Ты мне понравилась.

Сердце в груди колотилось так, что я всерьёз опасалась упасть в обморок.

— Что тебе надо? — спросила я, сильнее сжимая полотенце.

По душевой не таясь распространился пьянящий запах вишни и табака.

— Здесь нельзя курить, — сказала я, бросая взгляд на сигарету, зажатую между его пальцев.

— Нельзя, — легко согласился он. — Но если очень хочется, то можно.

— Я подам заявление охране, что ты зашёл в женскую душевую.

— Подавай, — кивнул. — Узнаешь, сколько камер у вас в корпусе выключается, когда это “нужно” кому-то важному вроде меня.

Я сжала зубы. Важный… Можно было бы посмеяться над этим, но он действительно важный. Его семья спонсирует львиную долю расходов “Вересково”, студенты его обожают, преподаватели ставят в пример…

— Солн-це, — произнёс он медленно, будто пробуя моё прозвище на вкус.

Меня много кто так называл — фамилия Солнцева, но когда это слово сорвалось с его губ, оно звучало интимно.

Я дёрнулась к двери из душевой.

— Не стоит, — оборвал он.

И что-то в его голосе заставило меня обернуться.

Он указал на папку, лежащую на скамье.

— Ознакомься.

— Что это?

Он затянулся, игнорируя мой вопрос.

Но я уже бросила взгляд на бумаги.

На первом листе было фото — я у двери деканата, держу в руках документы. На втором листе серия кадров, как я сажусь в черный Майбах у служебного входа в административный корпус…

Я прекрасно помню этот момент — приезжал старый друг дяди, он работает водителем у крутого бизнесмена — передал мне саженцы от тёти… Но на фото не было видно ни саженцев, ни лица мужчины, и не было сказано, что машина не его.

Зато было ясно, что я тянусь, чтобы обнять огромного мужика, который вышел из Майбаха…

На третьем листе скриншоты каких-то денежных операций… переводов на мою карту…

— Это мама скинула мне деньги на новый телефон, — пробормотала я. — Мой разбился на строй…

На стройке.

Пазл сложился.

Моя тётя недавно остановила большую стройку девелоперской компании “Вершина”, спасая лес от вырубки.

И Вершинин решил отомстить? Но при чем тут я?

— Всё это ничего не значит, — сказала я хмурясь.

— Ты же ведёшь блог, должна понимать, как управлять общественным мнением, — усмехнулся он. — Эти картиночки сложатся в интересную историю, стоит только правильно их прокомментировать.

— И что это за история? — спросила я, всё больше хмурясь.

— История стара как мир. В ней бедная студентка закрутила роман со спонсором универа и оказала ему пару услуг.

— Что ты имеешь в виду? Каких услуг?

Он улыбнулся.

— Нейросети сейчас такое могут…

Он достал телефон и нажал что-то на экране.

— Ты подложила договор? — спросил мужской взрослый голос.

— Да, — ответил мой. — В деканате и не заметили!

— Молодец, Солнце.

Я вспыхнула.

“В деканате и не заметили”… я же совсем недавно сказала эту фразу в разговоре с Женей!.. Только целая она звучала совсем не так! “У них заменили три цветка, а в деканате и не заметили”

— Наглец! — сказала я, когда до меня дошло, к чему он всё это вёл.

Собирается шантажировать меня этим?!

— Наглость считаю своим преимуществом, Солнце.

И это его “Солнце” сильно было похоже на то, что я сейчас слышала на записи!..

— Это всё ложь! И это шантаж! Карается законом! — воскликнула я, нервно сжимая на груди полотенце.

Он невинно покачал головой.

— Просто неверно сложенные факты, которые могут привести к тому, что тебя лишат стипендии, жилья и перспектив на будущее… а если мы ещё добавим небольшое видео…

Он снова нажал что-то на телефоне. Открылось видео, где я отдаю тёте пухлый конверт, набитый деньгами.

— Это пожертвования для кошачьего приюта! — воскликнула я.

— Или это чья-то взятка, переданная через племянницу?

Тётя… Он поставил под удар мою семью!..

— Но я готов уничтожить всё это, Солнце.

У меня пересохло во рту.

— Чего ты хочешь?

Я стояла в душевой, одной рукой удерживая сползающее с груди полотенце, а другой — бумаги, которые принёс сюда этот Верх.

— Чего ты хочешь? — повторила, выравнивая голос.

С одним лишь полотенцем я всё равно чувствовалаа себя до безумия уязвимой, но это было в тысячу раз лучше, чем стоять рядом с ним полностью обнажённой.

— До того, как увидел тебя в душе, собирался заставить просто дружить. — Он лениво оглядел меня. — В этой своей красной кофте ты кажешься такой пышкой.

Он поднёс металлическую зажигалку к краю листа. Чирк. Огонь ухватился за бумагу и побежал по углу.

— Ты с ума сошёл? — выдохнула я и отшатнулась, испугавшись огня, но он шагнул ближе и взял моё запястье в свои тёплые пальцы.

— Но теперь я не хочу дружить, — сказал он и повернул мою руку так, чтобы огонь быстрее поглотил листы.

Сладкая вишня смешалась с запахом жжёной бумаги. Я завороженно следила за тем, как разгораются в моих руках сфабрикованные “улики”.

— Теперь ты будешь моей, Солнце.

Он бросил сигарету на мокрый пол, и вышел из душевой.

Огонь почти дополз до пальцев — я инстинктивно дёрнулась — швырнула охваченные пламенем листы в раковину и врубила воду. Бумага скукожилась, превратилась в серую кашу.

Я рухнула на скамейку, обессилев от эмоционального напряжения. Колени дрожали от выброса адреналина, в висках пульсировало. Копии у него всё равно остались... Он сжёг не доказательства — мою опору.

Дверь распахнулась — ворвалась растрёпанная Женя — моя соседка по комнате и лучшая подруга.

— Маш! Ты как? Он что-то сделал? Скажи хоть слово и я его… — она присела на корточки, заглядывая мне в лицо.

— Я в порядке.

— Эти уроды закрыли дверь снаружи и никого не впускали! А я так и поняла, что это ты здесь! Ты же бегаешь по утрам… Что он сделал?

Она ещё что-то встревоженно тараторила.

— Он… ничего мне не сделал, — сказала я, останавливая её беспорядочный поток сознания.

Вспомнилось, как он жёстко прижал меня голую к стене… И как ласково убрал волосы за ухо… и это его “теперь ты будешь моей”... Щёку обожгло, будто я снова почувствовала его прикосновения.

— Зачем приходил? — Женя села рядом, плечом к плечу.

— Ты босиком, — растерянно ответила я.

— Это ерунда, ты вообще только в полотенце. Он точно ничего не сделал?

— Нет, только показал картинки, — ответила я без раздумий, с Женей я делилась всем. — Шантажировать решил.

— Чем? — удивлённо спросила она. — Не пойми меня неправильно, но ты же паинька, чем тебя шантажировать? Тем, что ты иногда покупаешь кофе в одноразовом стаканчике, а не многоразовом?

— Тем, чего на самом деле не было… — устало ответила я и как-то истерично засмеялась. — Он представит общественности историю, что я кручу роман с одним из спонсоров университета, поэтому проекты моей тёти выиграли тендер.

— Вот гавнюк!

Женя сжала мою ладонь — ту самую, которой я ещё недавно держала листы с фейковыми уликами.

— Знал бы этот мажор, сколько ты пашешь! Какие ещё романы со спонсорами? Бред. И что дальше? Чего он хочет взамен на своё молчание? В этом же суть, да? Он хочет заставить тебя что-то сделать?

Я на секунду закрыла глаза.

— Он хочет… — я сглотнула. — Чтобы я была его…

Женя удивлённо похлопала глазами.

— Ахренеть! Думает, если он Вершинин, ему всё можно? — фыркнула она.

— Угу. Наверное, именно так он и думает, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Только я никак не могу понять, зачем ему это?

— В каком смысле? — спросила Женя.

— Ну зачем ему я сдалась? За ним бегает каждая вторая девчонка на кампусе…

Мы сидели в этой проклятой душевой, я в полотенце, Женя босиком, и молчали.

— Маш… — осторожно заговорила она, — ты же не собираешься… соглашаться?

— Конечно нет, — нахмурилась я, но голос мой предательски дрогнул.

Женя сузила глаза:

— А если он и правда выставит всё так, как ему нужно? У твоей тёти могут быть проблемы… с его-то связями!

Я стиснула зубы.

— Пусть только попробует…

Но внутри всё сжималось от страха. Я ясно видела как он сделает это: фотографии, скриншоты, видео. Легко представить унизительные комментарии под постами, мерзкие заголовки...

Моя жизнь могла рухнуть. Это повлияло бы на всю мою семью! Мама только недавно устроилась на работу в городскую администрацию, репутация тёти будет подмочена…

Женя положила ладонь мне на плечо:

— Послушай. Может, он просто напугать хотел. Мажоры любят эффектные шоу. Сейчас пропадёт — и забудет.

Я хотела ей верить. Правда хотела. Только что-то не верилось…

Всю следующую неделю не верилось. Хотя сам Вершинин действительно больше не появлялся. Ни конкретно в моей жизни, ни даже просто в универе…

Он пропал. И от этого было только хуже, потому что я не знала, что от него ждать.

А в тот момент, когда я успокоилась…

— Привет, Солнце, — услышала я его голос. — Соскучилась?

В столовой было шумно, как всегда. Пахло свежеиспеченными булочками с корицей, очень соблазнительно. Мы с Женей заняли столик у окна — тарелки, ноут и тысяча дел в нём. Женя работала над своим новым проектом, покачивая головой в такт музыке, которая орала у неё в наушниках.

Я в третий раз перечитала последнее написанное предложение, пытаясь дописать доклад по политологии, а ведь так хотелось просто поесть и ни о чём не думать…

— Привет, Солнце, — услышала я голос, от которого у меня всё похолодело внутри. — Соскучилась?

Стул рядом со мной резко скрипнул по плитке, и на него опустился Стас. Сердце в груди заколотилось, будто его кто-то подгонял.

Женя продолжала мотать головой и что-то печатать, не замечая, что у нас за столом появился совершенно лишний и невероятно наглый гость. Я пнула её под столом, она вскрикнула “Э-э-эй!”, но в следующий миг заметила Стаса, а вместе с ним Даню и Тимура — золотую троицу “Вересково”.

Они пришли как всегда: эффектно, с наглым видом победителей. Тимур встал у стены, сложив руки на груди, Даня завис сбоку с телефоном в руках, а Стас расположился рядом со мной так, словно это его место, а я просто украшение к интерьеру.

Вереск и так был элитным вузом, но эти трое… сыновья магнатов, политиков, бизнесменов, выросшие в атмосфере роскоши. Не удивлюсь, если будучи маленькими они гоняли во дворе футбольный мяч, подписанным Криштиану Роналду, а за ними по пятам следовал штат из нянек, охранников и гувернанток.

— Здесь занято, — грубо сказала Женя.

Вот она молодец, а я опять торможу!..

— Теперь да, — усмехнулся он, положив локоть на спинку моего стула. Его рука даже не касалась меня, но ощущалась тяжелой и горячей.

Женя зло прищурилась.

— Ты вообще зачем пришёл?

— Проверить, как моя девушка обедает, — невозмутимо ответил Стас и повернул ко мне голову так близко, что я почувствовала запах вишни и табака.

— Я не твоя девушка, — выдохнула я.

— Хочешь поспорить? — тихо спросил он и… поцеловал меня!

ОН ПОЦЕЛОВАЛ МЕНЯ!

В столовой. При всех. Не спрашивая разрешения!

И чёрт… как же он здорово целуется…

Щёлк. Телефонный объектив поймал нас.

Я отпрянула, но было поздно. Даня уже ухмылялся, что-то быстро печатая. Тимур мрачно наблюдал, сканируя реакцию зала.

А зал реагировал. За соседними столиками кто-то откровенно таращился, девушки шептались, ещё двое парней уже тянули телефоны, чтобы снять «сенсацию».

— Ты с ума сошёл! — прошипела я.

— Ты же сама хотела огласки, Солнце, — спокойно сказал Стас. — Вот она.

И, не дожидаясь моих возражений, он наклонился ближе, словно фиксируя факт: мы — пара. Я дернулась, но он лишь легко убрал прядь волос с моего плеча, коснувшись кожи кончиком пальца. Ровно столько, чтобы со стороны это выглядело интимно.

— Отлично вышло, — Даня показал экран. — Теперь всем ясно, кто здесь королева “Вересково”.

— Что?.. — растерянно спросила я и попыталась выхватить телефон из рук Дани, перегнувшись через стол, но Стас резко дёрнул меня за бёдра и усадил себе на колени.

— Пусти!

Я застыла, когда его ладони обхватили мои бёдра крепче. Сердце подпрыгнуло куда-то к горлу, дыхание сбилось.

— Привыкай, Солнце, — сказал он так буднично, будто не хватал меня на глазах у сотни студентов. — У королевы тоже есть своё место.

— Я не королева! — Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Ошибаешься, — он склонился к самому уху, голос хриплый, низкий. — Сегодня все увидели, чья ты.

— Ты… больной! — прошипела я, чувствуя, как щеки полыхают от стыда и злости.

— Возможно, — он усмехнулся, и его пальцы лениво скользнули по моему колену. — Но теперь это уже неважно.

— Стас, отпусти её! — рявкнула Женя, вскочив с места.

Но никто не отреагировал, Даня лишь громко рассмеялся, продолжая снимать нас на камеру:

— Расслабься, подружка! Это же любовь!

Стас поймал мою руку и, как ни в чём не бывало, сказал:

— Сегодня вечеринка. И мы идём туда вместе, как пара.

И не дожидаясь моего ответа, он ссадил меня на соседний стул.

Сам Стас встал, не взирая на оми протесты поцеловал меня в макушку и ушёл. Тимур последовал за ним, Даня напоследок подмигнул мне и махнул телефоном, будто обещая, что кадры уже разлетелись по всему универу.

Шум в столовой стоял такой, будто там только что случилась сенсация века. Девчонки таращились, кто-то уже строчил в чатах, ребята переговаривались…

Женя прижала ладони к щекам и выдохнула:

— Маш… Ты понимаешь, что теперь ты реально королева “Вересково”?

А я сидела, сжимая ложку так сильно, что она едва не погнулась, и пыталась унять дрожь в руках.

Королева…? Да я чувствовала себя пешкой в чужой игре. И самое страшное — в ней не было правил.

— Ты пойдёшь с ним на эту вечеринку? — спросила она.

Мы с Женей ничего не успели обсудить — пора было бежать на лабораторную по социологии. У этого препода, если сразу не сдашь — пересдать целая история, а опоздавших он принципиально не пускает в кабинет.

Поэтому мы умчались на занятие, перекинувшись только парой слов.

— Ты пойдёшь с ним? — спросила Женя, запыхавшись, когда мы поднимались по лестнице. — Ты так и не ответила!

— Разумеется я с ним никуда не пойду, — отрубила я.

— Есть объективные причины? — она сузила глаза.

— Ты вообще за меня или за него? — с укоризной спросила я.

— За тебя, зайка, — вздохнула Женя. — Но это же Вершинин!

— Во-первых, я и вечеринки — плохая смесь. Я не умею пить, теряюсь среди незнакомых и не поддерживаю болтовню «ни о чём».

— Ха-ха, сомневаюсь, что рядом с НИМ тебе придётся разговаривать, — фыркнула она.

— Вот именно! Во-вторых, я и Стас — это ещё более плохая смесь. Он грубый, жестокий и искренне уверен, что планета вращается вокруг него. И это я мягко выразилась. Есть избалованные богатые мальчики, а есть такие отбитые на всю голову, как Стас, которые не принимают «нет» как ответ.

От слухов, которые окружали этого парня, холодела спина. Интересно, всё-таки что из этого правда, а что нет?

Говорили, что он дерётся. И это не просто пара конфликтов со сверстниками. Он участвует в настоящих подпольных боях, где ставки делают наличкой, а бойцы выходят с переломами. Точнее их, наверное, выносят?

Никогда не понимала, зачем люди добровольно идут на ринг.

На секунду я представила, как он выходит туда. Без футболки, с бинтами на кулаках, со спокойным, даже немного скучающим лицом, будто он делает это не из злости, а просто потому что может.

Говорили также, что он никогда не проигрывал. И один раз вынес парня, который ляпнул что-то про его мать. А наутро после боя этот парень перевёлся из “Вересково” — официально “по состоянию здоровья” на домашнее обучение.

— И вообще, у меня завтра зачёт по экоправу. И если я его завалю, тётя меня съест вместе с докладом по экологии.

— А что, экологично, — хохотнула Женя.

А я всё не могла перестать думать про Стаса.

Ещё говорили, что у него девушки не задерживаются. Он берёт, что хочет, и до свидания.

И этот человек вдруг решил, что я должна быть его.

Его… кем?

Надеюсь, мне всё-таки не придётся это узнать.

Мы не опоздали.

Мы не опоздали. Сели за свой стол, принялись за работу. Я пыталась сосредоточиться на формулировках, но в какой-то момент коснулась пальцами губ. Как можно было поцеловать так, что кожа всё ещё помнила это, будто он только что отстранился?

Женя хмыкнула, заметив мой неосторожный жест.

— Смотри не влюбись, он же Верх, — напомнила мне подруга.

— Влюбиться в это чудовище? Ты какого обо мне мнения? — усмехнулась я, и вдруг заметила, что девчонки за соседним столом внимательно слушают наш разговор.

— Как считаешь, что он задумал? — шепнула я Жене. — Зачем ему этот фарс?

— Ты сама сказала, твоя тётя здорово подставила их с этой своей экологической инициативой. Верхи собирались строить несколько вип корпусов в Вересково, скупили одной земли на дохелиард денег. А теперь вот вынуждены строить экотропу, а не вип корпуса с перспективой выгодной аренды.

— Да… деньги вложили, а выхлопа не получили. Думаешь, он хочет просто отомстить? — спросила я.

— Не знаю, Маш, но всё это выглядит подозрительно.

Мы сдали лабораторку первыми. Препод кивнул, отрывисто поставил галочки — можно быть свободными.

— Я на встречу к куратору, — подскочила Женя, собирая ноут. — Если что — на телефоне. И, Маш, правда… не ходи одна. Если решишься — напиши, пойдём вместе.

— Я занята, — напомнила я. — У меня экоправо.

— Хорошо. Я заскочу к тебе в девять, проверю, что ты бодрая и злая, — подмигнула она и умчалась.

Коридор выдохнул пустотой. Я спустилась во двор и поймала себя на том, что снова ищу глазами чёрное худи. Всё, Маша, это финиш. Успокойся. Здесь никого нет. В прошлый раз он заявился ко мне в душевую, а потом пропал.

Сейчас наверняка будет так же.

Я пришла в нашу с Женей комнату и открыла «Основы экологического права». И началось… Принципы, источники, презумпция экологической опасности, ОВОС, НДТ…

Поставила таймер «помодоро»: двадцать минут чтение параграфов, пять минут на быстрый конспект.

Через час стол завалило исписанными листочками.

Голова кипела от мыслей.

Вдруг телефон завибрировал — сообщение от неизвестного абонента.

Я резко закрыла блокнот и встала.

Стук повторился.

Дыхание моё сбилось, я закусила губу. Может, просто не открывать? Сделать вид, что сплю, и всё…

Я подошла к двери.

Там, в коридоре, он — Стас Вершинин.

Самовлюблённый эгоистичный хищник. Он — всё, что я ненавижу в людях. Думает только о себе, грубит, унижает окружающих.

И одно только его присутствие за моей дверью уже что-то делает со мной: кулаки сжимаются, сердце стучит чаще.

Боюсь ли я его?

Да, до дрожи.

Я вдруг вспомнила, как он прижал меня к стенке в душевой.

Высокий. Плечи широкие. Он будто создан для того, чтобы стоять между тобой и остальным миром… Защищать! Только вот силу свою использует неправильно.

Я прикрыла глаза, вспоминая.

Волосы тёмные, короткие. Щетина, еле заметная. Глаза серые, холодные, как сталь.

И снова этот стук в дверь, теперь уже сильнее. Человек за дверью явно терял терпение!.. И каждый удар отзывался где-то внутри меня.

Страшно.

И этот запах — вишня и табак — преследовавший меня с нашей последней встречи, он будто въелся в кожу, и не выкуришь.

Всё в этом парне — нарушение личных границ.

И почему я тогда предвкушаю его следующий шаг?

— Маша, я бегу за помощью, — донеслось из-за двери Жениным голосом. — Если он хоть пальцем…

Я быстро повернула замок и открыла дверь.

Передо мной стояла подруга. И никакого Вершинина рядом. Я чуть не расплакалась от облегчения, но так же почувствовала еле заметный укол разочарования. Что за чушь? Мне его внимание не нужно…

— Женя! — выдохнула я, хватая подругу за рукав. — Ты чего стучишь, как маньяк? Я чуть не умерла!

— А ты чего не открываешь, как нормальные люди? — возмутилась она. — Я думала, ты уже лежишь без сознания!

Я хмыкнула, но смешок вышел нервный.

— Я думала, это он.

— Кто — он? Твой принц тьмы? — Женя фыркнула и протянула мне мой любимый ежевичный чай. — Держи. Мне показалось, тебе это понадобится.

Я взяла стакан, но пальцы всё ещё дрожали.

— Он прислал сообщение, чтобы в девять я вышла. “Главный вход, не опаздывай”.

— Плохо дело, — Женя округлила глаза. — И что ты решила?

— Забаррикадировалась, — призналась я. — А теперь пью чай и делаю вид, что жизнь идёт по плану.

Женя расхохоталась:

— И какой у тебя план? “Выучить уроки и лечь вовремя спать”?

— Да! Ещё почистить зубы перед сном, — нервно сказала я.

— И обнять плюшевого медведя, — усмехнулась подруга. — А теперь серьёзно. Что ты будешь делать?

Вдруг в комнату снова постучали.

Улыбка спала с моего лица.

Этот стук не был громким, совсем не то нервное возбуждение, которое несла за собой моя подруга. Но от этого стука у меня всё оборвалось внутри.

— Лучше отойди от двери, — послышался его спокойный голос снаружи.

— Боже, он что, вынесет дверь? — прошептала Женя.

Да, чёрт, он может!..

— У тебя есть десять секунд, — сказал он, и в его тоне прозвучало нечто, от чего мурашки пробежали по коже. — Потом войду сам.

Женя потянулась к телефону:

— Я вызываю охрану.

— Не надо, — выдохнула я. — Он… если разозлится, будет хуже.

Она уставилась на меня так, будто я сошла с ума.

А я просто знала — с такими, как Вершинин, закон не работает.

И когда я всё-таки повернула замок, сердце моё билось оглушительно.

Он стоял там, за дверью. Расслабленный и спокойный.

Рубашка с закатанными рукавами, брюки и довольная усмешка на лице.

— Привет, Солнце, — произнёс он вкрадчиво. — Я просил не опаздывать.

И он шагнул к нам в комнату…

Даже Женя притихла.

— Ты с подружкой? — спросил он оглядывая её с ног до головы. — Я не против.

Теперь он посмотрел на меня.

Приподнял бровь, глядя на мои треники и безразмерную толстовку.

— Пойдёшь так?

— Я никуда не пойду, — ответила я дрожащим голосом.

Боже, Маша… ты должна быть смелой, он же всего лишь богатый мальчишка, который считает, что весь мир вертится вокруг него!

— Мне без разницы, в чем ты, — ответил он. — Ты мне понравилась без всего.

Его слова обожгли мои щёки румянцем. А он всё смотрел на меня. Пристально.

Я колебалась.

Идти с ним на вечеринку? Да ни за что! Я не общаюсь с такими, как он.

С другой стороны, как ещё выяснить, что ему вообще от меня надо?

— Зачем это тебе? Чего ты хочешь добиться? — спросила я.

— Так ты идёшь в этом или дать тебе время переодеться?

Я вздохнула.

— Десять минут.

Женя рядом ахнула.

Ну а что ещё мне делать? Он же ясно дал понять — не буду играть роль его девушки — он разошлет по чатам свой поддельный компромат.

Верх кивнул и… нет, он не вышел из комнаты! Он вальяжно разлёгся на моей кровати!

Я покачала головой. Да, что-то такое стоило бы от него ожидать.

Демонстративно открыла шкаф и достала оттуда широкие джинсы и зависла над кофточками. Надеть рубашку? Или назло ему толстовку? А может…

Женя подошла и дала мне в руки свою короткий топ.

— А подружка шарит, — довольно заметил Верх.

Я сомневалась, может лучше безразмерное худи? Но Женя втолкнула кофту мне в руки, и я согласилась.

Переодевалась в туалете. Не очень удобно, но зато почти безопасно.

Слышала как Женя спросила его:

— Что ты задумал, Верх? Почему она? Вокруг тебя полунивера вьётся, но ты выбрал именно Машу.

Он усмехнулся.

— Потому что она не вьётся.

— Шикарная логика. И это всё?

— Не припомню, почему я должен перед тобой отчитываться.

— Потому что я её лучшая подруга! Не позволю обидеть Машу. Она не одна из этих клуш, которых ты трахаешь и выбрасываешь!

Я не стала ждать, до чего они договорятся. Ясно же, что Вершинину что-то от меня надо, и просто так он не признается, что именно. И это точно связано с его семьёй.

Я вышла из своего укрытия, и эти двое перестали переругиваться.

Любимые джинсы заиграли по-новому с коротким топом Жени, но с этой полоской голой кожи между топом и джинсами, я чувствовала себя раздетой, а потому схватила свой бомбер со спинки стула.

Верх прожигал во мне дыру. Женя внимательно смотрела на него.

Я смотрела в пол. Накинула бомбер, не застёгивая, и повернулась к Жене и Стасу.

— Тебе надо чтобы я сыграла роль твоей девушки? — спросила его прямо.

— Нет, — ответил он.

Я моргнула.

— Сыграешь роль моей. Девушка. Шлюха. Друг. Подельник. Кто понадобится.

Женя вскинулась, но я подняла ладонь. С ним надо говорить на его языке.

— Это для имиджа твоей семьи? Потому что я племянница эко-активистки?

— В том числе, — ответил он прищурившись.

Я кивнула.

— Я готова с тобой сотрудничать по собственной инициативе, без шантажа и всех этих глупостей и в рамках разумного, естественно, — произнесла я чётко и подала ему руку для рукопожатия. — Можно было сразу просто договориться.

Верх легко встал с кровати, будто не лежал ещё мгновение назад расслабленный.

Поначалу он будто бы даже обрадовался.

Да, Верх, в нормальном мире все решается разговорами!

И на короткий миг мне показалось, что я решила проблему, что дальше всё будет по правилам. По моим.

Ошиблась.

Он взял мою руку и резко рванул меня к себе.

На долю секунды я потеряла равновесие — ладонь упёрлась в его грудь.

Горячо. Плотно. Слишком близко.

— Никогда не диктуй мне правила, Солнце.

Я должна была вырываться, да?

Должна была громко заявить, что он не имеет права меня трогать.

Но я застыла в его руках. Замерла. Только моё предательское сердце стучало внутри так оглушительно, что я мыслей своих не слышала… Хотя были они в моей голове в тот момент, когда его лицо склонилось в считанных милиметрах от моего?

Я почти ощутила привкус вишни на губах. Горьковатый, как его усмешка, и сладкий, как обещание чего-то запретного.

Всё мое тело, каждый нерв тянулся к нему, но…

Он отпустил меня так же резко, как притянул к себе. Движение было стремительным и безжалостным — будто срывал пластырь одним рывком.

— А я думал, ты хорошая девочка, Солнце, — сказал он, не скрывая насмешки.

Я выдохнула, стараясь не показать, как сильно он сейчас меня задел. И ведь он прав! Я не сопротивлялась и… чёрт, да я хотела, чтобы он меня поцеловал!

Но свобода оказалась мимолётной.

Его пальцы, тёплые и властные, переплелись с моими в тугой, неразрывный узел и повлекли за собой.

— Идём.

— Я с вами, — сказала Женя, о присутствии которой я успела забыть, да я обо всём успеваю забыть, когда этот Верх рядом! И о приличиях, и о морали!..

— Не возражаю, — ответил Стас, и мы вышли в коридор общежития.

Я бросила взгляд через плечо. Женя и правда шла за нами, и в её решительном шаге читалась поддержка.

— Спасибо, — сказала я одними губами.

Мне необходим был якорь в этом хаосе эмоций, называемом Стасом Вершининым. Этим якорем была подруга.

Осенний вечерний холод отрезвил меня, когда мы вышли на улицу, но прежде чем я успела что-то сказать, тяжелая куртка слетела с его плеч и накрыла мои.

Она была пропитана им — этим душным, подавляющим коктейлем из вишнёвого табака, дорогого парфюма и чего-то неуловимого, что было просто… Стасом. Интересно, какой он на самом деле?

— Спасибо, — пробурчала я.

Мы шли в сторону одного из соседних корпусов — тех самых VIP-апартаментов, которых местной элите было недостаточно. Из приоткрытого окна на первом этаже играла музыка и доносился смех, словно пульс этого ночного мира, в который он меня увлекал.

Стас, не выпуская моей руки, толкнул входную дверь одним движением, и на нас обрушились уже более яркие звуки вечеринки.

Гул десятков голосов, смех, звон бокалов. Дорогой парфюм, смешанный с алкоголем и сладким дымком кальяна.

И взгляды. Десятки пар глаз. Они скользили по Стасу с подобострастием, а потом останавливались на мне, закутанной в его куртку, с его рукой, сжимающей мою.

Шёпот пробежал по комнате волной, как ветер по полю. “Солнцева…”, “Так у Верха правда девушка?”

Я чувствовала, как горячая краска заливает щёки. Я была экспонатом на выставке. Трофеем, который только что принесли, чтобы поставить на полку на самом видном месте.

И тут из толпы материализовался Даня со своим лёгким взглядом на жизнь…

— Ну наконец-то! А мы уж думали, ты свою королеву где-то потерял! — он похабно подмигнул и шагнул ко мне, раскинув руки для объятия.

Что бы он ни хотел сделать, он этого не сделал.

Стас не двинулся с места. Не сказал ни слова. Он просто посмотрел на Даню. Не знаю, что было в том взгляде, я не успела разглядеть, но рука Дани замерла в сантиметре от моего плеча. Его ухмылка сползла, сменившись на мгновение чем-то быстрым и понимающим. Он даже отступил на шаг.

— Понял, понял, — он фыркнул, но в его голосе послышалась лёгкая напряжённость. — Твоё. Не трогаю.

И он уже с новым интересом уставился на Женю, которая стояла позади, оценивая обстановку скептическим взглядом. Он сделал к ней шаг, и толпа, будто по мановению волшебной палочки, сомкнулась за его спиной, отрезая от меня подругу.

Стас снова потянул меня за руку, ведя глубже — в эпицентр этого безумия. Шёпот следовал за нами по пятам: “Смотри, она в его куртке…“, “Говорили, он сам в общежитие к ней пришёл…“, “И что в ней такого?“.

Он привёл меня к большому дивану, стоявшему на возвышении — буквально трону в этом королевстве. Устроился сам и рывком потянул меня за собой, усадив так близко, что наше бедра соприкоснулись. Через плотную ткань джинсов я почувствовала жар его тела.

— Расслабься, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и раздражающе спокойный. — Ты скована, как будто на экзамен пришла.

— А это разве не экзамен? — прошипела я в ответ, пытаясь отодвинуться.

Его рука легла на моё колено, тяжёлая и обжигающая, намертво пригвоздив меня к месту.

— Привыкай к вниманию, Солнце. Оно теперь твой постоянный спутник.

К нам подошли Тимур и пара других парней, чьи лица я видела на обложках студенческого журнала. Они начали обсуждать какую-то сделку, полностью игнорируя меня. Ну и не больно-то и хотелось!..

Вдруг одна из девушек, платиновая блондинка в коротком платье, с игривой улыбкой подошла к Стасу и, не глядя на меня, протянула ему стопку с текилой. Вторую она держала для себя.

— Верх, выпьем? За твой безупречный вкус? — она бросила на меня насмешливый взгляд.

Он отобрал у неё обе стопки, и проигнорировав девушку повернулся ко мне.

— Я не… — неуверенно начала я.

Стас приподнял бровь. Игривая улыбка полностью исчезла с его лица. Его взгляд стал пристальным, изучающим, и в нём промелькнула та самая опасная искра, что предупреждала: правила здесь устанавливает он.

В этот момент до меня дошло. Это не просто алкоголь. Это начало нашей игры. Игры, в которую он меня увлёк.

Отказ с его точки зрения — слабость.

Но согласие… Согласие было бы первым шагом в его мир. Или моей первой капитуляцией?

Так что же мне выбрать?

Две стопки текилы. Два способа потерять контроль.

Я подняла взгляд — и снова утонула в его глазах.

Не знаю, в кого превращаюсь, когда я рядом с ним.

Он будто вытаскивает мою тёмную сторону на свет. Ту Машу, что улыбается опасности и не ищет пути назад.

Вот и сейчас.

Всё во мне напряглось. Обычная Маша, какой я была каждый день на протяжении двадцати лет своей жизни, та, что ходит на пары, делает конспекты и живёт по расписанию, ни за что бы не выпила эту текилу.

Никогда.

Лицо Стаса не выражало эмоций, он просто ждал, что я сделаю следующим. Не провоцировал, не уговаривал. Просто давал мне время решить самой.

Я подарила себе пару секунд сомнения. Мир вокруг размылся, как на нечёткой фотографии. В фокусе оказались только его глаза.

Уверенные.

Плохая идея. Очень плохая идея.

Я плохо переносила алкоголь. У меня сносило все предохранители даже от одного глотка чего-то крепкого!

Но я хотела показать ему, этому самоуверенному парню, что люди не всегда такие, как он ожидает.

Я взглянула на две стопки текилы и на лимонные дольки сбоку.

Секунда — и наши взгляды встретились.

— Знаешь, Стас, я не против сжечь мосты. Но не печенью.

Я взяла дольку лимона, медленно поднесла к губам.

— Спасибо за доставку витамина С.

Улыбнулась — и спокойно съела лимон.

По-моему мне удалось сохранить лицо и даже не скривиться.

Толпа взорвалась смехом, кто-то присвистнул.

Стас чуть приподнял бровь. Уголок его губ дрогнул, будто он действительно не ожидал.

— Сильный ход, Солнце, — сказал он негромко. — Но ты знаешь, как работают правила игры?

— Конечно, я съем две дольки лимона, а ты выпьешь две стопки текилы, — ответила я и стащила с его шота второй лимончик, точно также его съев.

Стас проследил за моими губами, сейчас они были кислыми.

— Вкусно?

— Очень!

Он взял обе стопки и, не отводя от меня взгляда, залпом выпил одну, потом вторую.

Потом наклонился ближе ко мне.

Я тоже заговорчески подалась вперёд.

— Ты забрала мой лимон, Солнце.

Его пальцы скользнули к моей шее, и прежде чем я успела отпрянуть, он притянул меня к себе и поцеловал.

Лимонный привкус на моих губах смешался с солёным оттенком текилы, и этот поцелуй стал чем-то совершенно невозможным — смесью огня и холода, горечи и сладости, смелости и страха.

Зал взорвался аплодисментами и одобрительным свистом, но в моих ушах громко грохотало сердце.

Тук-тук, тук-тук.

Он больше не спрашивал разрешения — просто притянул ближе. Его ладонь легла мне на талию. Тяжёлая, теплая.

Кажется, я оказалась у него на коленях?

Шум вокруг стал вязким, будто мир залили мёдом. В этом гомоне вечеринки мы будто были одни.

Я раньше целовалась конечно, но раньше это было нечто неловкое, несуразное… а вот с ним всё иначе.

С ним я чувствовала опору и одновременно стояла на самом краю обрыва. Это ощущение пьянило лучше любой текилы.

Мы оторвались друг от друга, я ловила ртом дыхание.

— Т-так нельзя! — выдохнула я, наконец.

— Я же говорил не диктовать мне правила, Солнце.

Его губы еле заметно касались моей шеи. Большой палец его правой руки осторожно гладил мою голую кожу, забираясь под край топика. Совсем чуть-чуть, но достаточно... волнующе.

— Не дрожи, — сказал он тихо, почти у самого моего уха.

— Я не дрожу.

— Врёшь.

Мурашки пробежали по коже, будто ток.

— Ты боишься меня? — спросил он, и его губы осторожно коснулись моего уха.

— Да, — выдохнула я.

— И всё равно…

— Да, — прервала его я.

Сама не знаю, что в нём меня так манило. Ведь всё это — эта вечеринка, текила, быть в его объятиях — всё это очень плохая идея.

Но вот я здесь.

Он медленно провёл пальцем по моему подбородку, заставляя поднять голову.

Сердце зашлось в тахикардии. Его дыхание коснулось моей кожи — тёплое, близкое, опасное.

— Теперь ты точно не уйдёшь, — сказал он тихо и провёл носом по моей шее. — Держись.

В эту же секунду Стас встал, заставляя меня отступить и… поднял меня на руки!

Я взвизгнула и вцепилась в его шею.

— Поставь меня на место, Вершинин! Верни туда, откуда взял!

Но разве что-то могло его остановить?

Краем глаза я увидела, как Даня танцевал с Женей, ловко поворачивая её так, чтобы она не видела, как Стас выносит меня в коридор.

Музыка и шум стихли за закрытой дверью.

— Да поставь же меня!

Но Стас уверенно шёл куда-то по незнакомому мне корпусу.

— Куда ты меня тащишь?!

Мы поднялись по ступеням на другой этаж. Прошли по просторному холлу и...

Дверь распахнулась, Стас внёс меня внутрь и поставил на пол.

— Вот так, Солнце.

Он принёс меня… к себе в комнату.

Я обернулась.

Тяжёлые шторы, мягкий полумрак, запах его парфюма — тот самый, от которого кружится голова. Или это от поцелуя?

Он стоял напротив, расслабленно, будто всё происходящее для него естественно.

Для меня — катастрофа, для него — просто вечер.

— С ума сошёл? — выдохнула я. — Нельзя просто брать и…!

— Можно, — спокойно перебил он.

Шагнул ближе, и я отступила. Ещё шаг — а я снова назад.

Пока не упёрлась спиной в стену.

— Зачем ты это делаешь, Стас? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Тебе отец приказал со мной встречаться?

Он нахмурился.

— Нет.

— Тогда зачем я тебе?

Он подошёл ближе.

— Чтобы проверить, где твоя грань. — Он опёрся рукой о стену рядом с моим лицом. — И сколько нужно, чтобы ты её переступила.

Он разве не видит, что я уже за гранью?

— Я же не игрушка, — ответила я тихо.

Он рассмеялся.

— Не бойся, Солнце, — сказал почти ласково. — Я очень добрый монстр.

А потом он стёр границы между нами, коснувшись губами моих губ. Сначала еле заметно, словно проверяя, не стану ли вырываться. И когда я не сдвинулась с места, просто потому что пошевелиться не могла, он поцеловал по-настоящему, как там, на вечеринке — забрал моё дыхание.

Его ладонь легла мне на затылок, язык коснулся языка. Властно. Врываясь в меня. Словно клеймя. Будто стирая все мои невысказанные “нет”.

Мир сузился до одной точки — там, где его губы касались моих. На секунду… или на вечность, не знаю, но мне показалось, что я падаю. Но в какой-то момент я всё-таки очнулась.

Уперлась ладонями в его грудь — заставила себя оттолкнуться.

Воздух ворвался в лёгкие.

— Хватит, — сказала я, тихо, но твёрдо.

Он отстранился, чуть прищурившись.

— Хватит, когда я скажу.

И вот в этот момент в его глазах не было ни тени мягкости — только желание, жажда контроля и огонь, в котором я сгорала.

Он снова приник к моим губам. Его поцелуй стал другим — жёстче, требовательней. Он не целовал — захватывал.

Оттянул мои волосы у затылка, заставив запрокинуть голову.

Исследовал меня, покорял.

А я…

Что-то всё-таки со мной не так. Почему мне нравится такое? Почему я таю в его властности? Почему всегда непримиримая, ему я готова подчиняться?

Его зубы слегка куснули мою нижнюю губу.

Из меня, откуда-то из самой глубины, вырвался еле слышный стон.

Стас расшифровал его неправильно… подхватил меня за бёдра и понёс на кровать.

Хотя нет… Вершинин-то как раз всё понял правильно. Это я сама путалась в показаниях, несогласная со своим телом.

Спиной я проскользила по шёлковым гладким простыням его постели. Верх оказался надо мной.

Верх сверху. О нет, нет, нет… Как всё это вообще произошло?!

И он всерьёз начал расстёгивать мои джинсы! Я, очнувшись, принялась сопротивляться, хватать его за руки.

— Да что такое?! — взревел Стас.

— Я не готова, — выдохнула я, глядя на него испуганными глазами.

Он приподнял одну бровь, смотря на меня гипнотически, завёл мои руки наверх и надавил на запястья одной рукой, зафиксировав меня в полной своей власти.

— Я знаю, когда девушка меня хочет, Солнце, — сказал он, проводя подушечками пальцев по моим губам. — И ты меня хочешь.

— Нет, — прошептала я. — То есть…

— Ты вся мокрая там, — хрипло сказал он и надавил своим бедром, вклинившимся между моих коленей, на то место, что больше всего изнывало от желания.

Я покачала головой.

— Хочу знать наверняка, — сказал он и…

— Не смей!

Но что ему до моих слов?

Верх медленно просунул свою руку за пояс моих джинсов, неотрывно глядя мне в глаза.

— Красивая….

А я больше ничего сказать не сумела, потому что он… он коснулся меня там!

— Горячая и мокрая…

Он проник между складочек, заставляя меня замереть.

— Мммм… хочешь кончить от моих пальцев?

И он провёл вокруг моего клитора, так что я резко выдохнула.

— Вот так, Солнце, не сдерживайся…

Он стал двигаться ритмично по кругу, и я зажмурилась от накатывающего удовольствия!..

Мгновение. Второе. Третье.

Его пальцы мягко стимулировали там, где мне это было нужно, он будто читал меня, как открытую книгу.

— Боже…

И я взорвалась на миллиард частиц, каждая из которых судорожно вздрагивала в такт его движениям. Никогда в жизни я не испытывала ещё такого оргазма! С такой всепоглощающей силой, с такой потерей контроля.

Я выгнула спину, запрокинула голову и… открыла глаза.

Надо мной возвышался он. Стас.

Его дыхание тоже было сбитым.

Он медленно, не отрывая взгляда от моего лица, убрал руку. Блеск на его пальцах при тусклом свете казался самым откровенным доказательством его правоты.

"Добрый монстр" загрыз свою добычу. И ей, чёрт возьми, это понравилось.

И я злилась на себя за это. Как я могла испытывать удовольствие с ним?

С наглым, бездушным, меркантильным и властным мажором!

Я пыталась собрать себя обратно, в ту Машу, что знала все правила и никогда их не нарушала, но осколки не складывались.

Моё дыхание восстанавливалось, но буря на душе только поднималась.

— Ненавижу тебя, Верх, — единственное, что мне удалось сказать.

Уголок его губ дрогнул в чём-то, напоминающем торжество.

— Это только начало, Солнце, — тихо произнёс он, и в его словах прозвучало обещание, от которого волоски на всём теле зашевелились. — Самые интересные монстры прячутся глубоко внутри. А я просто помогаю твоему выйти наружу.

Я хотела ответить что-то дерзкое, грубое, обещающее ему кару небесную, но..

— Признайся наконец, что тебе понравилось, и ты жаждешь продолжения, — сказал он.

Я осеклась.

Это ужасно. Отвратительно. Стыдно.

Но я правда хотела продолжения. С ним…

Он торжествующе ухмыльнулся, хоть я ничего и не сказала.

— Тогда продолжим, где остановились.

Резкий, почти истеричный стук в дверь прорезал тяжёлое молчание, заставив меня вздрогнуть.

— Маш, ты там? — Голос Жени немного срывался от волнения.

— Да нет её там, — послышался из-за двери второй голос, кажется Данин.

— Я здесь! — закричала я, вдруг находя выход из западни.

Верх, что прижимал меня к кровати своим мощным корпусом, рассмеялся, отстраняясь.

— Раздраконила меня и бежать? — спросил он, вставая. — Жестокая девочка.

Но я не слушала его — уже бежала к двери.

Повернула защёлку, распахнула дверь и… обернулась.

— Ты самый ужасный добрый монстр из всех возможных, — сказала впопыхах.

— Да?

Он поднял руку и провёл языком по пальцам, которыми меня ласкал.

Всё внутри оборвалось, я физически почувствовала, как мои щёки алеют.

— А я думал, тебе понравилось.

Ну а его довольная усмешка…

Я сжала зубы и выбежала в коридор. Ненавижу!

— Что он сделал? — выпалила Женя, едва мы вышли на лестничную площадку.

— Ничего, — соврала я, задыхаясь от эмоций. — Почти ничего.

— “Почти”? — Она резко остановилась, глядя мне в глаза. — Маш, если он хоть пальцем…

— Пальцем? — растерянно переспросила я, ох не думать бы мне про его пальцы... — Женя, не сейчас, ладно? Просто уйдём отсюда.

Ка-а-ак же она смеялась позже в нашей комнате общежития, когда выпытала у меня, что именно сделал Верх…

— И после этого ты уверена, что его ненавидишь? — сквозь смех спросила она.

— Да! И потом, мне ужасно стыдно...

— За что? За то, что ты испытала оргазм с человеком, который тебе нравится?

— Он мне не нравится!

— Ага, рассказывай. Ты рядом с ним светишься, — усмехнулась подруга.

— Нет, — упрямо ответила я, хмурясь.

Тишину нарушил звук уведомления Жениного мобильника. Он вдруг замигал, как новогодняя гирлянда.

Женя разблокировала экран, и её лицо изменилось.

— Здесь ты!..

— Где? — испугалась я и сразу же подсела к подруге.

На экране было видео — кто-то снял, как лихо я расправилась с лимоном.

Фоновый смех, чей-то свист, и за кадром голос Стаса: “Сильный ход, Солнце”.

И правда, ни один мускул на лице не дрогнул. Если с экологией не получится, пойду рекламировать лимоны. Я улыбнулась.

— Видео набрало уже больше тысячи лайков!

Комментарии ползли вниз — “Вот это холодная штучка”, “Вершинин выбрал достойную”, “Эко-богиня со стальными нервами”.

— Оно в трендах, — сказала Женя тихо.

— А кто выложил?

— Студенческий паблик “Вересково”.

— Зачем ему это надо? — нахмурилась я.

Женя села ближе и просто обняла меня.

— Ты права, Солнцева. Ему от тебя просто что-то надо, а ты влюбляешься, — сказала она с сочувствием.

— Да не влюбляюсь я в него! Он жестокий, грубый, наглый и вообще.

Мой телефон стоял на беззвучном режиме, я снова включила тот ролик с лимоном. Там Стас внимательно смотрел на меня.

Не влюбляюсь же?

На экране телефона появилось уведомление:

Я искусала все губы, стоя у входа в общежитие.

Идти туда, где он меня ждёт — всё равно что добровольно сунуть голову в пасть к хищнику. Но и торчать под дверью вечно — тоже не вариант.

Телефон завибрировал в кармане, и я вздрогнула.

Это Женя.

Странное ощущение — это сожаление? Я нахмурилась и пообещала себе подумать об этом после.

— Зачёт сдала? — послышался голос подруги.

— Сдала, — выдохнула я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Сторис... видела?

— Видела, — весело откликнулась она. — Твой Ромео её, кстати, делал прямо у нас в комнате.

— Ты добровольно пустила к нам в комнату Вершинина? — прошипела я.

— Будто он разрешения спрашивал! Зашёл со своим букетищем и заявил таким тоном, будто я его личная флористка: “Ведро неси, цветы ставить будем”.

— Цветы? — растерянно переспросила я.

— Ага, говорю же — букетище! На полстола! Розы, лилии, какие-то зелёные ветки. Наверное, экологичные! Твой мажор постарался. И записка, — Женя сделала театральную паузу. — “Солнцу от самого доброго монстра”.

Я закатила глаза, но предательская улыбка так и расплылась у меня на лице.

— Ты хоть приди, посмотри! Это ж красиво, Маш!

— Как раз стою под дверью.

— А чего не заходишь?

— Думала, он там!

И правда — красиво. В комнате стоял огромный букет, пахнущий свежестью и дерзостью одновременно. Взрыв алого, белого и зелёного на фоне нашего скромного быта, казался каким-то трофеем из другого мира.

Я машинально потянулась к карточке. На ней его почерк — крупный, размашистый, уверенный.

— Он ненормальный, — пробормотала я, чувствуя, как что-то тёплое и глупое шевелится у меня внутри.

Женя прыснула.

— Ага, зато цветы выбирать умеет.

Мне уже нужно было бежать — встречать делегацию студентов, приехавших на “Неделю экологии”, так что я быстро сменила джинсы на бежевое платье и белые кеды — у нас общая тема белый и зеленый цвет, крафтовые материалы и всё натуральное.

Я на секунду задержалась взглядом на розах — таким же алым, наверное, было моё лицо вчера вечером.

Сжав зубы я быстро напечатала сообщение.

— Руки убрал от моей девушки, — спокойно сказал Верх, и от его спокойствия у меня по спине побежали мурашки.

Никита замер, его объятия ослабли, но не исчезли совсем.

Он медленно обернулся, столкнувшись с ледяным взглядом Вершинина. Затем его вопросительно посмотрел на меня.

— Маша? Это твой…?

— Эмм… — Как же сложно объяснить ситуацию так сразу. — Э-это… — я запиналась, чувствуя, как горит лицо.

— Пять, четыре… — вдруг начал считать Верх.

Если бы поставить этих двоих рядом, они казались бы воплощением двух разных миров.

Никита — солнечный, открытый, с лёгкой улыбкой и искренним взглядом. Рыжеватые волосы растрёпаны, на переносице веснушки, на руке — браслет из переработанных материалов. Он как теплое июньское утро.

А Стас…

Тёмная рубашка, закатанные рукава, часы, которые стоили дороже моего ноутбука, холод в глазах, уверенность в каждом шаге. Он не улыбался — лишь усмехался надо всеми.

Если Никита — солнечное лето, то Стас — гроза, набухающая над горизонтом.

Никита вопросительно поднял бровь.

— Три, два…

Взгляд Верха, тяжёлый и оценивающий, медленно прополз по Никите от кед до расстёгнутой рубашки, надетой на футболку с логотипом нашей эко-программы и задержался на его руке, всё ещё лежавшей у меня на пояснице.

— Один.

Никита резко поднял руки, не желая узнавать, что случится после ноля, его улыбка потухла, сменившись настороженностью. Он не был трусом, в его позе читалась готовность постоять за себя, но он явно не понимал, с кем имеет дело, а потому медлил.

— Извини, мы знакомы? — спросил он, и в его голосе звучало не вызов, а искреннее недоумение.

Стас проигнорировал его, словно тот был пустым местом.

— Солнце, — его губы растянулись в узкую, безрадостную улыбку, когда он повернулся ко мне. — Ты, кажется, забыла о наших планах.

— Но я встречаю делегацию, — уклончиво ответила я.

— Уже нет, — парировал он, бросив взгляд на одного из сопровождающих преподавателей, который нервно переминался с ноги на ногу. — Иван Петрович, вы уж как-нибудь без моей ассистентки справитесь, да? У неё срочное совещание.

Преподавателя звали по-другому, но он облегчённо кивнул — власть Вершининых даже Константина Дмитриевича позволяла называть Иваном Петровичем.

Верх снова посмотрел на Никиту.

— Ещё раз увижу рядом с ней — сломаю руку. Знаешь, как сложно будет спасать планету со сломанной рукой?

Никита нахмурился.

— Вот и я не знаю, — припечатал Верх. — Но ты поделишься опытом.

Взял меня за руку и увёл из толпы.

Он тащил меня вдоль корпуса, не отпуская, будто я могла сбежать. Его пальцы сжимали моё запястье крепко, почти больно — и всё же я не сопротивлялась. Люди оборачивались, кто-то шептался, кто-то откровенно глазел.

— Ты что творишь?! — наконец выдохнула я, когда он втолкнул меня в один из учебных корпусов, прямиком в пустую аудиторию. — Никита просто друг!

Его глаза потемнели.

— Друг? — повторил он. — Часто ты позволяешь друзьям тебя лапать?

— Мы просто обнялись! — я почти вскрикнула. — Потому что не виделись сто лет!

Верх усмехнулся.

— Мне кажется, ты не поняла, Солнце, — сказал он, подходя ближе, а мне упрямство не позволило отпрянуть. — Ты — моя. И только я могу к тебе прикасаться.

Я вспомнила, как он это делал в прошлый раз, и вспыхнула.

Верх наклонил голову чуть набок, взгляд его был тяжёлым, внимательным, почти… голодным. В этих глазах не было ни добра, ни игры — только чистое, концентрированное желание подтвердить свой статус. Свой приоритет.

— Не смей… — выдохнула я, но голос предательски дрогнул.

Его пальцы скользнули по моей щеке, горячие, уверенные, и легли под подбородок. Лёгкое движение — и я подняла голову, сама, не в силах отвести взгляд.

— Поздно, — тихо сказал он.

Его губы обрушились на мои.

Это был ультиматум, выжженный на моей коже. Жёсткий, требовательный, безоговорочный.

Я пыталась оттолкнуть его, но пальцы сами сжались на его рубашке, словно держались за последнюю опору в мире.

Хотела ли я отпрянуть?

Может, и хотела, но тело меня не слушалось, а значит и смысла нет это обсуждать.

Его язык грубо вторгся в мой рот. А я словно бы подалась ближе — капитулируя перед ним на уровне инстинктов.

Его рука сжалась в моих волосах, запрокидывая мне голову, открывая для него больший доступ.

Он целовал меня, как ставят печать, как делают последний шаг, как нажимают на газ, на курок.

В какой момент я оказалась сидящей на преподавательском столе? В какой момент он сгрёб моё платье и с силой сжал бедро?

И в какой момент я начала отвечать?!

Когда он наконец оторвался, его дыхание было таким же сбитым, как моё.

Его глаза пылали мрачным, торжествующим огнём.

Я отстранилась, тяжело дыша.

— Хватит, — прошептала я.

Он чуть улыбнулся, не отпуская меня.

— Хватит, — согласился. — Я выяснил всё, что хотел.

— Что же? — спросила я, а не стоило.

— Что этот эко-мальчик тебе просто друг.

Я посмотрела ему в глаза.

— Но я же так и сказала с самого начала!

— Часто ты обнимаешь при встрече друзей, которые тебе не нравились раньше?

Я вспыхнула. Нравился ли мне Никита? Да, когда-то давно очень нравился…

— Именно, — усмехнулся Верх.

— Мы просто друзья.

Боже, зачем я перед ним оправдываюсь, а?

— Рад слышать, — он провёл большим пальцем по моим губам, всё ещё влажным от поцелуя. — Теперь у тебя есть только Я. Друг. Парень. Брат. Подельник. Кто потребуется. И никаких эко-мальчиков.

— Это так не работает.

Я вскинула подбородок, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать злость.

— Да что ты?

Он сделал шаг ближе, и между нами остался всего сантиметр воздуха.

— А как это работает? — прошептал он, наклоняясь так близко, что я чувствовала его вишнёвое дыхание на своих губах.

— Тебе просто что-то нужно от меня. Ты хочешь наказать мою семью, хочешь обидеть. Но это не даёт тебе права…

— Права? — он перебил меня и засмеялся. — Я не про права, Солнце. Я про факты. Твой пульс сейчас зашкаливает. Твои губы горят. И ты до сих пор не оттолкнула меня.

Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, и от этого хотелось либо закричать, либо разрыдаться. Вся моя злость, все принципы разбивались о простой, животный факт: моё тело признавало его своим. Даже когда разум яростно протестовал.

— А ты? — спросила я и тут же пожалела об этом.

— Осторожней, Солнце, не задавай вопросов, на которые не хочешь получить ответов.

— Что тебе надо? Ты выиграл, бери. Только отстань от меня. Добей уже и уходи…

— Тебе понравились цветы? — вдруг спросил Верх.

Вопрос прозвучал как ловушка. Слишком простой, слишком бытовой на фоне только что случившегося.

— Они… прекрасны, — растерянно ответила я.

— Хорошо, — кивнул он, будто это был какой-то важный ответ. — В воскресенье званый ужин. Не строй планов, Солнце, мы пойдём туда вместе.

Конечно я знала про этот ужин.

Вся неделя экологии вела к этому событию — пышному благотворительному банкету, где семья Вершининых с триумфом должна была представить общественности тот самый проект, который изначально они пытались похоронить.

Там будет его семья. И моя. Там будут вообще все.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Это платье подойдёт? — вдруг спросила я, ведь у меня не было ничего наряднее.

— Нет. Выберемся на неделе и купим тебе платье, — улыбнулся он.

Улыбнулся. Не усмехнулся.

Я залюбовалась его улыбкой.

Он посмотрел на часы.

— Ещё одно.

На миг он закрыл глаза, будто борясь с собой, а потом резко потянулся ко мне. Его ладонь легла мне на затылок, вторая — на талию.

Поцелуй был жадным, злым. Его губы требовали, наказывали и, чёрт возьми, будили то самое чувство, которое я так боялась признать.

Но после он наклонился к моему уху. Голос его стал хриплым, бархатным:

— Когда выберем тебе платье, я подберу к нему бельё. Такое, чтобы ты чувствовала его на себе — и думала только обо мне.

Я сглотнула.

— Увидимся завтра вечером, Солнце, — бросил он, направляясь к двери.

Я ещё долго не могла выдохнуть.

Сердце успокоилось только к вечеру, но мысли — нет. Они всё равно возвращались к нему.

К Верху.

К его голосу, к его прикосновениям, к тому, как легко он перевернул мой привычный мир.

Хорошо, что дел по учёбе накопилось много, так что я просто завалила себя ими по самую макушку. Статьи, отчёты, презентации — лишь бы не оставалось ни минуты подумать. Лишь бы не было времени проанализировать всё, что происходит.

Потому что если начать анализировать — всё.

Разложи это по пунктам, и получится картина, от которой хочется провалиться сквозь землю.

Пункт первый: Я нужна Верху для чего-то. Для пиара, для мести, для игры.

Пункт второй: Он достигнет этого и уйдёт.

Пункт третий: А я скорее всего останусь опозоренная и с разбитым сердцем.

Пункт четвёртый: И виновата в этом буду только я.

По-другому не бывает.

Такие парни не смотрят на таких девчонок, как я.

Мы из разных миров.

Его семья — уважаемая среди богачей.

Моя — среди неравнодушных, чаще всего бедных.

Он вырос среди тех, кто решает судьбы.

Я — среди тех, кто спасает, что осталось.

Два мира, и между ними пропасть.

Я была в своей комнате, когда позвонила мама.

Я набрала воздух в лёгкие и нажала «Ответить».

— Маш, ты что с ума сошла? — первое, что она сказала.

Я молча закрыла глаза, вздохнула. Ну вот и до неё дошли новости.

— Мам, спокойно, пожалуйста.

— Это правда?

— Что именно?

— Что ты встречаешься с отродьем Вершининых? Совсем мозгов нет, да?

Я усмехнулась. Как же она права….

— Мария, — её голос стал ровным, опасно ровным — мама взяла себя в руки. — Ты когда собиралась нам об этом сообщить? Или планировала дождаться, когда нам новость в газетах объявят?

— Мам, я… — попыталась я вставить слово, но она меня сходу оборвала.

— Молчи и слушай. Ты хоть на секунду включила голову? Ты думаешь, это случайность, что наследник самой жадной девелоперской семьи в городе вдруг заинтересовался племянницей их главного врага? Он использует тебя, дурочка!

— Я знаю.

— Это же пиар-ход! Он улучшает репутацию своей семьи, делая вид, что он с “чистой” эко-активисткой! А ты что? Ты ему поверила?

— Нет, я… Мне кажется, это не совсем так… — слабо попыталась я возразить, но…

— Хватит “кажется”! Это репутация твоей семьи! С завтрашнего дня ты прекращаешь всякое общение с этим Вершининым. Никаких ужинов, никаких встреч. Ты поняла? Это не просьба, Мария. Это требование. Если для тебя семья значит хоть что-то — тема закрыта.

Я не помню, как закончился разговор. Кажется, просто отключила звонок посреди очередного “Ты меня слышишь, Мария?”.

Я зажмурилась, чувствуя, как мир раскалывается на две части.

Пальцы дрожали. В груди всё кипело — от злости, от стыда, от того, что мама, как обычно, права.

Её логика железная, аргументы — неоспоримые.

И от этого почему-то хотелось кричать.

Я уронила телефон на одеяло и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить внутренний вой. Голос разума кричал: “Послушай её Спаси себя!”. Но под ним, тихим, настойчивым, пульсирующим, стучало другое: “А что, если…”.

Что если это только начиналось как пиар ход.

Что если за маской этого угрюмого и безжалостного парня всё-таки доброе сердце? Просто его учили это не показывать. Как меня учили прятать свою тёмную сторону?

Но это были опасные, предательские мысли. Мысли, которые вели прямиком к пропасти.

Я лежала так, вероятно, долго, пока меня не вывел из ступора звук сообщения. Сердце, предательски ёкнуло. Я медленно потянулась к телефону.

На экране горело одно имя. Верх.

“Я жду тебя у корпуса, выходи”.

И где-то в глубине, под грузом всех “правильно” и ”разумно”, шевельнулось крошечное, упрямое “а что, если…”.

Так что мне делать?

Я вышла на улицу. У входа в корпус была припаркована дорогая спортивная машина.

Наглая, блестящая, хищная. Она подходила Стасу. Очень даже.

Но не мне.

Ещё одна галочка в пользу списка “почему надо бежать от Верха”.

— Сюда нельзя на машине заезжать, — сказала я.

— Садись, — Стас открыл мне дверь.

Я покачала головой.

— Не поеду.

Он чуть прищурился, уголок губ дрогнул.

— Ты всегда должна всё усложнять, да?

Шаг. Второй.

И прежде чем я успела отступить, он оказался ко мне вплотную. Тёплые пальцы стремительно скользнули к моей талии, и мир перевернулся.

Я коротко вскрикнула, когда он легко, будто я ничего не весила, взвалил меня на плечо.

— Господи, Вершинин, ты невозможный просто! Отпусти меня немедленно! — возмутилась я, барахтаясь, но его это только забавляло.

— Отпущу, — усмехнулся он, открывая дверь и аккуратно усаживая меня на кожаное сиденье. — Вот сюда.

Он нагнулся ближе, запах его парфюма ударил в голову — терпкий, дорогой, с неизменной ноткой вишни и табака.

Пальцы уверенно защёлкнули ремень безопасности.

Захлопнул дверь. Этот звук стал финальным аккордом, точкой невозврата.

Салон в его машине был чёрным — кожа с алыми прострочками. Пахло новым авто с лёгким оттенок табака, будто он недавно курил с открытым окном.

Всё идеально чисто, без единой лишней вещи.

Кроме одной.

Посередине, в углублении между сиденьями, лежала зажигалка — та самая тяжёлая из матового серебра, с выбитыми на крышке инициалами S.V.

В зеркале я видела, как он обходит машину, садится за руль с хищной уверенностью, от которой по коже бегут мурашки.

Мотор взревел, и машина мягко тронулась с места.

Асфальт под колёсами блестел, как чёрное зеркало, мы выехали с территории “Вересково”.

Всё вокруг будто стало декорацией — только я, он и этот безумный, звенящий от напряжения воздух.

Я упрямо смотрела в окно. Молчала. Каждая секунда — как испытание на выдержку.

— Долго собираешься дуться? — наконец спросил он, не отрывая взгляда от дороги. — В чём теперь дело?

— Ни в чём.

— Ага. — Он усмехнулся. — Просто ты хочешь прожечь взглядом окно насквозь.

В машине было тепло, уютно.

— Ты меня используешь, а я зачем-то ведусь. Больше ни в чём, — устало ответила я и отвернулась ещё сильнее.

Он чуть прибавил скорость, и свет фонарей начал мелькать быстрее.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Солнце? — вдруг произнёс он. — Ты всё время пытаешься понять. Проанализировать. Разложить на кусочки.

— Это называется — думать.

— Нет. Это называется — прятаться.

Он повернул к набережной, и городские огни вспыхнули в лобовом стекле, золотом ложась на его руки, на запястье с часами, на профиль.

— Куда ты меня везёшь? — спросила я.

— Туда, где тебе не нужно думать, — спокойно ответил он.

Машина остановилась у смотровой площадки.

Под нами раскинулся весь город — мокрый, мерцающий, живой.

Стас обошёл авто и открыл мою дверь. Подал руку.

Я медлила, глядя на его ладонь. Принять её — значило капитулировать ещё раз. Отказаться — спровоцировать новый виток борьбы, который я, похоже, была обречена проигрывать.

— Солнце, — тихо сказал он, — выходи. Обещаю, кусаться не буду. Сегодня.

Вздохнув с поражением, которое жгло изнутри, я положила свою руку ему в ладонь. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, твёрдые, не отпускающие.

— Маша, — впервые он сказал моё имя без сарказма. Просто. Тихо.

— Что?

— Если я тебя использую, — его губы чуть дрогнули, — то, кажется, сам в это попал по уши.

Я не успела ничего ответить.

Он открыл багажник, и достал мягкий плед — не просто тёплый, а наверняка невероятно дорогой, из кашемира или шерсти мини-альпак, выращенных на специальном корме и святой воде.

С небрежной, отточенной грацией он развернул его и расстелил на капоте своей блестящей машины.

— Иди сюда.

Я покачала головой, но подошла.

Он помог мне усесться.

Я повернула голову.

Он сидел расслабленно, опершись на руки, смотрел вдаль — туда, где огни города смешивались с туманом. Свет ложился на его лицо неровно: то затеняя, то высвечивая скулы и губы.

— Смотри, — сказал он тихо. — Красиво ведь.

— Да, — выдохнула я.

— Вот и молчи. Просто смотри.

Он чуть потянул плед, прикрывая им и мои плечи.

— Заболеешь, и твоя мать меня засудит.

Я хохотнула.

— Люблю, когда ты улыбаешься, Солнце.

Мир будто остановился.

Некоторое время мы просто сидели, глядя на город.

Свет фонарей отражался в его глазах, и я вдруг поняла, что он вовсе не кажется сейчас таким холодным, каким привык быть.

— Ты часто сюда приезжаешь? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать.

— Когда нужно вспомнить, зачем всё это, — ответил он после короткой паузы.

— Всё это — это что?

— Работа. Люди. Семья.

Он усмехнулся, но без злости.

— Иногда полезно посмотреть сверху. Тогда становится видно, кто куда бежит и кто кого топчет.

Я повернулась к нему.

— И что ты видишь, когда смотришь сверху?

— Себя, — он чуть улыбнулся. — И как я снова всё порчу.

В голосе не было привычного хладнокровия. Только тихая усталость.

Я не ожидала услышать от него что-то подобное.

— Ты не портишь, — сказала я, хотя знала, что он всё равно не поверит.

— Порчу. Только красиво.

Он посмотрел на меня. Долго.

— А ты почему всё время бежишь, Маша?

— Я не бегу, — возмутилась я.

— Бежишь, — спокойно возразил он. — Прячешься за свои правильные слова, за долбаное “экологическое право”.

Я сжала плед, чувствуя, как поднимается обида.

— Я просто не хочу наделать ошибок.

— Ошибки — это единственное, что делает нас живыми.

Мы снова замолчали.

Город под нами дышал, огни мерцали, а где-то вдалеке гудел поезд.

Он вдруг спустился на землю и принёс сумку, достал оттуда термос и два бумажных стаканчика.

— Чай? — спросил он.

— Ты возишь с собой чай?

— Иногда полезно быть готовым к непредвиденным женщинам.

Я засмеялась.

— К каким?

— К тем, что делают вид, будто ненавидят, а потом садятся на капот моей машины и улыбаются, — ответил он спокойно, протягивая мне стакан.

Я взяла его — обжигающе горячий, ароматный.

— Спасибо.

Я отвела взгляд, чтобы скрыть улыбку, но он всё равно заметил.

— Вот так. Не прячься.

— Стас…

— М-м?

— Почему ты вообще… ну… со мной?

— Ты мне понравилась, что непонятного?

— Голой? Тогда в душе? — спросила я, а самой стало жарко от собственных слов.

— Первоначально да, голой.

Он чуть нахмурился, потом хрипло выдохнул, будто этот вопрос вырвал из него что-то личное.

— А потом, потому что ты не боишься меня. Хотя должна.

— Может, я просто глупая.

— Нет. Глупой тебя назвать сложно. В этой прелестной головке столько всего напихано. Просто ты смелая.

И в этот момент, сидя на его машине, укутанная в его плед, под его молчаливой охраной, я с ужасом и восторгом поняла, что он не просто привёз меня на смотровую площадку.

Он привёз меня в самый центр своего мира. И впервые этот мир показался мне не враждебным, а... пугающе прекрасным.

— Хватит ли у тебя смелости поехать ко мне?

Его вопрос повис в воздухе — густой, тяжёлый, как ночной туман над городом.

“Хватит ли у меня смелости?” — звучало внутри, будто вызов, будто удар по всем моим защитам сразу.

Может, и хватило бы у меня смелости. Но и мозгов у меня, к счастью, тоже хватает.

Нет в этом никакого смысла.

Мама права: нам со Стасом не по пути. А просто так растрачивать себя на парня, который даже имени твоего не вспомнит… Солнце.

Я хохотнула — резко, неловко, как человек, смеющийся не там, где надо.

— Сомневаюсь, что это ты так радуешься моему щедрому предложению, — усмехнулся Верх.

— Нет, не радуюсь, — ответила я и отпила чая. Обжигающая жидкость разлилась теплом по телу, но внутри всё равно было холодно.

— А зря. В моей квартире, между прочим, бывали немногие.

— Может, я должна быть польщена? — улыбнулась я, чуть склонив голову.

И почему с ним всегда так? То он с одного слова способен вывести меня из себя, то вот наговорил всякого, а я чувствую себя так уютно…

— “Польщена” не то слово. Ты просто могла бы оценить мой широкий жест.

Я посмотрела на него — на этого человека, который умудрялся быть невыносимо жестоким и пугающе внимательным в пределах одного вечера.

— И что будет, если я скажу “нет”? — спросила я, глядя на дно бумажного стаканчика.

— Отвезу тебя обратно в общежитие, — пожал он плечами.

В этом движении не было ни капли раздражения, только тихое принятие любых правил игры.

— И завтра начну всё сначала, — добавил он.

Я засмеялась.

Вот она, его сила. Давить? О нет. Он как неизбежность! Как прилив. Как закон притяжения, против которого нет приёмов.

— А если скажу “да”?

Он чуть улыбнулся.

— Тогда как минимум узнаешь, какой вид открывается из моих окон.

Я сделала последний глоток чая, поставила стаканчик на капот и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не буду с тобой спать.

Он рассмеялся — коротко, искренне, почти тепло.

— Солнце, я приглашаю тебя в гости, а не в постель. Хотя, — его взгляд скользнул по моим губам, — твоё уточнение я запомню.

Он спрыгнул с капота, обошёл машину и протянул руку, помогая мне спуститься.

Ну как помог…

Прижал к себе, будто случайно, задержал на секунду дольше, чем нужно, а потом медленно опустил на землю.

И не отпустил.

— Ты мне нравишься, Солнце.

— Это недостаточная причина, чтобы поехать к тебе домой, Верх.

В его глазах мелькнул огонёк.

— Вызов принят, Мария.

Я снова невольно засмеялась.

— Надо же, ты знаешь моё имя.

— Я многое о тебе знаю.

— Зачем? — я посерьёзнела.

— Что — зачем?

— Зачем ты шантажировал меня? Зачем накопал обо мне столько информации?

— Ты слишком много болтаешь, Маша, — сказал он мягко.

И притянул меня ближе.

Его ладонь легла мне на шею, другая — на колено, притянув его выше. Он уложил меня спиной на капот. А над нами сгущалось небо — темнеющее, с едва проклюнувшимися звёздами.

— И ты определённо сводишь меня с ума.

— У меня хороший учитель, — выдохнула я.

Поцелуй был неотвратим. Но, когда его губы почти коснулись моих, я всё-таки спросила:

— Ты делаешь это, чтобы насолить своему отцу?

Он резко отпрянул.

— А ты, оказывается, знаешь толк в том, как обломать кайф.

Я села, обхватила колени руками.

— Расскажешь?

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я открылась тебе, а сам не готов даже приоткрыться, — сказала я тихо.

Мы сидели рядом. Не касаясь друг друга.

— Я не поеду к тебе. Потому что у меня нет ни одной причины тебе доверять.

Он посмотрел прямо, без усмешки.

— Ты права, Солнце. Такой хорошей девочке, как ты, нечего со мной делать. Он встал и собрался уйти, но я схватила его за руку.

Наши взгляды встретились.

Он сел рядом.

Мы молчали.

Город мерцал жёлтыми огоньками, складывающимися в хрупкий узор из света и тумана.

— Красиво, — прошептала я, глядя вниз.

— Да, — согласился он, но смотрел не на город, а на меня. — Очень.

Он придвинулся ближе и обнял меня за талию.

— Мать уехала, когда мне было восемь, — сказал он внезапно, и в голосе не было ни показного равнодушия, ни злости. Только усталость и… уязвимость. — Отец изменял ей с каждой юбкой, и она просто… не выдержала в какой-то момент. Хотела забрать меня с собой, но Вершинин-старший не из тех, кто легко отпускает.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль.

— Она тогда сказала, что любит меня. И что обязательно вернётся.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Сердце разрывалось от этих простых слов.

— Она не вернулась?

— Нет.

Я представила — мальчик, восемь лет, огромный дом, и ни одного доброго голоса, кроме холодного, властного отца.

— С тех пор, мне тяжело привязываться к кому бы то ни было, — продолжил он негромко. — И если я всё-таки кого-то впускаю в свою жизнь, мне нужно… иметь над ним контроль. Иначе всё развалится.

Я прижалась к нему ближе.

Теперь всё становилось понятнее — его вспышки, ревность. Это не игра, не пустая жажда власти. Это — защита.

— А бои? Я слышала, что ты дерёшься за деньги. Зачем?

Спросила, а потом вдруг испугалась того, что он мог ответить. Вдруг отец его бил и теперь…

Он усмехнулся, но без привычной бравады.

— Если не драться, я становлюсь нервным. Это… способ не взорваться.

Между нами повисла долгая пауза, а потом он добавил:

— Думаю, постоянная девушка могла бы мне помочь. Секс — это ведь тоже способ сбросить напряжение.

Я ударила его в бицепс.

— Но я не уверен, что кто-то сможет долго меня выдерживать.

— Это угроза или предупреждение? — попыталась я пошутить, но голос дрогнул.

Он повернулся ко мне и посмотрел прямо — открыто, честно.

— Констатация факта. Чтобы быть рядом со мной, нужна смелость.

Я закусила губу.

Намёк был прозрачным. Он же назвал меня смелой, не далее как в начале вечера.

— Думаешь, я способна тебя вывезти? — спросила я, едва дыша.

— Не знаю.

Тишина легла между нами, мягкая, тёплая, как плед, в который он меня укутал.

Где-то внизу гудели машины, но здесь, наверху, будто не существовало ни времени, ни мира.

Наверное, я сумасшедшая.

— Мне кажется, я готова попробовать.

Мы ехали молча.

В салоне тихо играла музыка — что-то инструментальное, меланхоличное, что идеально ложилось на ночной город за стеклом. Мягкий гул мотора и наше отражение в окне.

Моя ладонь покоилась в его руке. Легкие поглаживания большим пальцем заставляли сердце биться неровно.

— Мне звонила мама, — призналась я.

— Что сказала? — он не повернул головы, но его пальцы на секунду замерли.

— Что я идиотка, и что ты мной воспользуешься, чтобы обелить репутацию своей семьи.

Город за окном расплывался в светлые полосы, как будто кто-то размазал краски пальцем.

— Мой отец, — произнёс Стас с лёгкой усмешкой, — считает ровно то же самое. Он уверен, что это мой гениальный план. — А это не так? — я посмотрела на него.

Он наконец встретился со мной взглядом. — Несомненно, — ответил он. — Видишь, я даже твоему эко-мальчику ничего не сломал. А так хотелось! Да я уже почти святой!

Я засмеялась. Он всегда балансировал на грани, и эта грань всё чаще проходила прямо по моему сердцу.

Когда машина остановилась у общежития, он не выключил двигатель. Просто сидел, сжимая руль, его взгляд был устремлён в пустоту за лобовым стеклом. Я тоже не двигалась, прислушиваясь к странной, ноющей боли внутри.

Это было предчувствие конца чего-то, что едва успело начаться.

В свете фонаря его профиль — резкий, красивый, почти каменный.

— Приехали, — сказала я. Голос прозвучал тише и неувереннее, чем хотелось бы.

— Похоже на приговор, — усмехнулся он, всё ещё не отпуская мою руку.

Я уже тянулась к ремню, но его ладонь легла поверх моей — нежно, но не позволяя двигаться дальше.

Затем он сам отстегнул меня и одна его рука вцепилась в подголовник моего кресла, вторая — в моё бедро, резко разворачивая меня к нему.

Мир сузился до размера салона машины, до пространства между его губами и моими.

Это был шторм.

Его губы обрушились на мои с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Его язык грубо вторгся в мой рот, властный и неуёмный, выжигая всё — все мысли, все страхи, все доводы разума. Вкус его был знакомым и чужим одновременно — вишня, табак и что-то острое, чисто мужское, что сносило все возможные запреты.

Одна его рука впилась в мои волосы, оттягивая голову, открывая шею для его жгучих губ. Другая скользнула под край моего топа, и прикосновение его шершавых пальцев к обнажённой коже заставило меня выдохнуть подавленный стон. Снова этот жалкий звук моей капитуляции перед ним.

Я перестала бороться. Мои руки сами потянулись к нему, вцепились в его волосы, в складки его рубашки, притягивая его ближе.

Воздух в салоне стал густым и спёртым, стекла запотели от нашего учащённого дыхания.

Стас отстранился.

— Уходи, Маша, пока я всё-таки не познакомил тебя с видами из моего окна.

Я сглотнула.

Кивнула.

И вышла из его машины.

Воздух снаружи был прохладным, пах чем-то влажным и осенним.

— Спокойной ночи, Стас.

— Пока ты не спишь рядом со мной, спокойно мне не будет, Маша.

То, что он сказал, одним махом зарядило каждую клеточку моего тела, которое теперь готово было взлететь.

Я не знала, что ответить, а потому просто закрыла дверь и пошла в общежитие, не оглядываясь.

Он не тронулся сразу. Ждал, пока я дойду до крыльца.

И только когда я повернула ручку входной двери, машина сорвалась с места.

В комнате было темно и тихо — Женя давно спала. Я упала на кровать, не включая свет, и пролежала так несколько минут, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца.

Потом всё же сходила умыться и переодеться, а когда залезла под одеяло, потянулась за телефоном. Экран ослепительно вспыхнул в темноте. И сразу же — уведомление.

Утро встретило меня прохладой и запахом мокрой травы.

Лес ещё не проснулся до конца — как и я. Капли росы блестели на паутинках, воздух был плотный и чистый, как будто мир только что выдохнул после сна.

Наушники, привычный ритм, любимый плейлист. Я бежала легко, почти невесомо. Наверное, это бабочки в животе помогали.

“Пока ты не спишь рядом со мной…” — эхом отзывалось где-то под рёбрами. И я улыбалась, как идиотка.

— Маша! — позвал кто-то со стороны.

Я сбавила темп и сняла один наушник.

Никита.

— Доброе утро, — сказала я, переводя дыхание.

Он догнал меня в несколько шагов, легко, он всегда бегал быстрее меня.

Солнечные блики пробивались сквозь листву, ложились ему на волосы и плечи. Он выглядел, как с фотографии из старого альбома — тот же прищур, та же уверенность, только чуть взрослее.

— Твои привычки не меняются, — усмехнулся он, подстраиваясь под мой темп.

— Как и твои, — улыбнулась я. — Всё так же появляешься внезапно, без предупреждения.

— А иначе неинтересно, — ответил он.

— Слушай, извини за вчерашнее… — начала я.

— Не извиняйся, это же не твоя вина.

— Но всё равно неприятно вышло, — призналась я.

Он махнул рукой.

— Зато теперь у тебя есть повод пригласить меня на кофе. Для компенсации морального ущерба.

Я промолчала. Если Верх узнает, что я пила кофе с Никитой…

— Дежавю. Мы же раньше тоже так бегали по утрам, — ответила я вместо этого.

— Ага, только ты тогда была гораздо медленнее.

— Неправда, — возмутилась я.

— Правда-правда!

Несколько минут мы бежали молча. Лес пах хвоей и влажной землёй. Воздух приятно обжигал лёгкие.

— Кстати, — сказал Никита, — ты идёшь на банкет в воскресенье?

— Да. Сегодня как раз поеду за платьем.

Он фыркнул.

— Я тоже подготовился, — сказал Никита после паузы. — Привёз костюм.

— Не может быть! Ник и в костюме? — засмеялась я. — Ты даже на выпускной пришёл в баскетбольных кроссовках и джинсах.

— Чёрный, классический. Мама будет гордиться.

— А я вот всё ещё не знаю, что надену.

— Ну, если платье не найдёшь, возьми мой пиджак, — подмигнул он. — На тебе он будет сидеть лучше.

Я почему-то представила себя в пиджаке Вершинина. Только в нём. Но тут же отогнала эти мысли.

Когда тропа вывела нас к поляне у реки, Никита вдруг остановился.

— Смотри.

Солнце только-только поднималось, туман стелился по воде, а воздух сверкал от росы.

— Красиво, — сказала я.

— Вот ради этого и стоило встать в шесть утра, — ответил он. — Хотя я всё ещё не понимаю, как тебе удаётся быть бодрой до кофе.

— Это талант, — пожала я плечами.

— После банкета собираемся у костра. Я привёз гитару. Будешь — спою твою любимую песню.

— Постараюсь прийти, — ответила я.

— Даже если твой парень будет ворчать?

Щёки почему-то вспыхнули. Можно ли Верха назвать моим парнем?

Никита ничего не сказал. Только усмехнулся и побежал дальше.

— Догонишь — признаю поражение, — крикнул он через плечо.

Я выдохнула, усмехнулась и сорвалась с места.

Лес звенел свежестью, под ногами шуршали листья и мы уже бежали в сторону корпуса, когда у калитки я заметила Даню. Он курил оперевшись спиной о столбик забора и держал кофе.

Чёрт…

— Доброе утро, — сказала я, когда мы подошли.

Даня выдохнул облако дыма, смотря на Никиту.

— Проблемы? — спросил тот.

— Да, парень, у тебя проблемы. Ты должен был с первого раза понять, что девушка занята.

Я попыталась вмешаться, но Даня вручил мне большой бумажный стаканчик.

— Это кофе. Стакан из переработанного сырья. Верх просил передать тебе “доброе утро”, — сказал Даня недовольно, и мне стало стыдно.

Он сплюнул, проходя мимо Никиты.

— Передай ему спасибо, — машинально сказала я, но голос прозвучал глухо.

Никита тихо присвистнул.

— Вот это, конечно, уровень, — сказал он. — У вас там, я смотрю, целая служба доставки.

Я закатила глаза.

— Никит, не начинай.

— Да я не начинаю, — пожал он плечами. — Просто... странно это всё.

Мы стояли у калитки, и я чувствовала, как уши предательски горят.

— Ну, кофе-то хоть тёплый? — спросил он, будто чтобы сгладить неловкость.

Я осторожно сделала глоток.

— Горячий.

— Тогда ладно, — усмехнулся Никита. — В следующий раз сам принесу, не дам твоему курьеру шанса.

Я фыркнула, но улыбнулась.

— Не советую. Стасу это не понравится.

— Давно вы встречаетесь?

Я закусила губу. Встречаемся ли мы? Какой момент считать началом наших отношений? Когда он появился у меня в душевой? Или когда довёл до оргазма пальцами?

Щёки снова погорячели.

Или вчерашний вечер на капоте его авто?

— Я к тому, что мы дружили сколько? Лет семь, да? — усмехнулся Никита.

— Мне пора, пара через двадцать минут.

Никита улыбнулся.

— Убегаешь от ответов? — весело спросил он.

— Да, — призналась я.

— Убегай, ничего страшного, — ответил он.

Повисла пауза.

Неловко как-то.

— Ну я пойду, хорошего дня — сказала и зашагала по тропинке к своему корпусу.

— Я всё равно бегаю быстрее, — крикнул Никита мне в спину и помахал рукой, уходя.

Где те дни, когда голова у меня была занята экологическими проблемами, а не любовными катастрофами?

Телефон завибрировал.

“Считаешь, эко-мальчику всё-таки не нужны руки?

А может, ноги, чтобы не бегал за чужой девушкой?”

Пол утра я переписывалась со Стасом.

Сначала мы ругались из-за Никиты, потом обсуждали, куда поедем за платьем, а потом этот ужасный человек начал присылать мне комплекты белья, которые хотел бы на меня надеть!

Когда машина свернула не к центру, а в сторону старого квартала, я нахмурилась.

— Мы едем куда-то не туда, — заметила я.

— Ты наблюдательная, — усмехнулся Верх.

— Ста-а-а-ас, — я вытянула его имя как предупреждение.

— Расслабься, Солнце. Едем мерить бельё.

Внутри уже всё сжалось — от тревоги, от ожидания, от странного предвкушения.

Он не повел меня в другой бутик. Вместо этого машина плавно тронулась и через двадцать минут остановилась у подъезда монолитной стеклянной башни, упиравшейся в небо. Элитный жилой комплекс, где каждый квадратный метр кричал о деньгах и недоступности.

— Где мы? — глупо спросила я, уже зная ответ.

— Дома, — коротко бросил он, выходя из машины и забирая у меня пакет с платьем.

— Там твоя квартира?

— Да.

— И ты хочешь показать мне виды?

— Нет.

— Стас, — сказала я настороженно. — Ты что-то недоговариваешь.

— Конечно. Иначе было бы скучно.

Он вышел первым, открыл мне дверь, подал руку.

— Я физически не смог бы позволить тебе полностью раздеться в торговом центре.

Я сомневалась, но… вышла.

Он провёл меня внутрь, в холле пахло свежим кофе и чем-то дорогим. В лифте мы молча смотрели друг на друга.

— Я никого сюда не приводил.

— Значит, я первая гостья, — нервно улыбнулась я.

— Не дрожи, Солнце. Я же сказал, что не трону тебя.

— Вообще-то нет. Не сказал.

Я закусила губу.

— Мм… — он довольно посмотрел на меня. — Тогда ладно, дрожи.

Не успела я воспротивиться и запаниковать, как лифт звякнул, а Стас взял меня за руку и утянул за собой.

В его берлоге всё было мягкого серого и бежевого цветов. Ещё молочный, тёмно-коричневый. Просторное, минималистичное пространство в стиле лофт, панорамные окна во всю стену, за которыми лежал город.

Вещей немного, квартира больше походила на страничку из журнала про интерьеры.

— Красиво.

Он бросил ключи на консоль и провел меня в гостиную.

— Располагайся, чай будешь?

— Да.

— Твоя примерочная там, — он указал на дверь.

— Примерочная? — удивилась я.

Он усмехнулся.

— Надеюсь, ты выберешь красное.

Верх ушёл на кухню, и я услышала, как начал работать чайник.

Я несмело направилась в свою “примерочную”. Там было светло, спокойно, стояло большое зеркало во весь рост.

На низком диване из черной кожи были аккуратно разложены несколько комплектов белья. Шелк, кружево, тончайшие ремешки. Все в оттенках черного, темно-синего и одного-единственного алого.

Я закусила щёку изнутри. Рассмотрела комплекты. Красивые… Но… принять платье это одно, а бельё — уже совсем другое.

— Ты же не обедала? — донеслось с кухни.

— Нет, — ответила я громко, чтобы он услышал.

— Какой примеришь первым?

Я прикрыла глаза, не зная, что ответить, и стояла так несколько минут.

— Не понравились? — спросил он уже рядом.

Я распахнула глаза.

— Понравилось, просто не могу принять такой подарок.

— Но тогда всё это придётся выбросить на помойку, представь какой урон экологии, — тут же ответил он.

На кухне зазвонил его телефон.

Я посмотрела на кружевное богатство. Действительно, не выбрасывать же. Бельё нельзя вернуть в магазин.

Решила примерить пару комплектов.

Закрыла дверь и расстегнула кофту, стянула топ, надела новый бюстгальтер.

Он был такой мягкий на ощупь, его хотелось трогать. И сел идеально.

Избавилась от джинсов, надела бикини от комплекта, подошла к зеркалу.

— Чёрт, это ещё лучше, чем я представлял.

Я дёрнулась. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Стас! — выдохнула я, хватая с кресла свою кофту. — Я же закрыла дверь!

— А я открыл, — он пожал плечами.

Он стоял в дверях, облокотившись на косяк, с абсолютно невинным выражением лица. А в глазах плясали черти.

— Выйди, — прошипела я, прижимая кофту к груди, как жалкий щит. Бесполезный.

— Не хочу.

Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, медленный, обжигающий, как физическое прикосновение.

— Чёрт, Маша… — он выдохнул, и в его голосе прозвучало не притворное, а самое настоящее… восхищение. — Это просто нечестно.

— Нечестно, что я перед тобой опять голая.

— Да, — сказал он и снял с себя футболку…

Рельефные мышцы, шрамы, татуировка — темный, сложный узор, идущий от плеча к сердцу. Он был идеален. И опасен.

Верх не стал медлить. Два шага — и он уже передо мной. Его руки обхватили мои бедра, и он легко приподнял меня, усадив на край широкого комода, стоявшего напротив зеркала. Холодная деревянная поверхность обожгла кожу, контрастируя с жаром его тела.

— Кофту долой, — приказал он хрипло, и я, парализованная его волей, разжала пальцы. Ткань упала на пол бесформенным комком.

Теперь я сидела перед ним в одном лишь чёрном белье, полностью открытая его взгляду. Он стоял между моих ног, его руки лежали на моих коленях, не давая им сомкнуться.

Он поцеловал меня в шею, спустился ниже. Его рот был горячим и влажным, он исследовал, кусал, посасывал мою кожу, оставляя на ней отметины, которые завтра придется скрывать.

Я запрокинула голову назад, издав тихий стон, когда его зубы слегка сжали чувствительную кожу у ключицы.

Руки огладили грудь, мягко сжали.

— Блять, какая же ты красивая…

Он опустился ртом на сосок прямо через кружево, куснул его зубами, а через меня будто прошёлся ток. Я сжала колени на его бёдрах.

Стас оторвался от меня.

— Ты вся дрожишь, Солнце, — прошептал он, и его руки с моих коленей двинулись вверх, по внутренней стороне бедер.

Шелк белья был тончайшей преградой, и каждое движение его пальцев я чувствовала так остро, будто его касалась голая кожа.

— И ты вся мокрая для меня.

Я не стала отрицать. Не могла.

Его пальцы скользнули поверх тонкой шелковой полоски трусиков, и я вздрогнула, почувствовав прямое, наглое прикосновение к самому сокровенному. Он не ласкал, а утверждал свое право. Надавил там, принялся поглаживать — медленно, плавно, с непоколебимой уверенностью.

— Стас… — выдохнула я, и мой голос звучал чужим, разбитым.

— Молчи, — приказал он, и его рука усилила нажим. — Просто чувствуй.

Мои глаза были прикованы к нашему отражению.

Я видела его мускулистую спину, видела свои раздвинутые колени, как моя грудь поднималась и опускалась в этом новом красивом белье.

Это было так неприлично, так унизительно и так чертовски возбуждающе.

Его движения стали быстрее, ритмичнее. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая стыд, страх, все мысли. Внизу живота нарастал огонь.

Он резко поднял меня, и я инстинктивно обвила его талию ногами.

— Куда ты меня несёшь?

— Туда, куда надо было идти в первую очередь.

Мы пришли в спальню.

Дежавю.

Я снова на его кровати, он снова поверх меня.

Не знаю, в какой момент он расстегнул лифчик, и я осталась без него.

Чувственный рот опустился на грудь.

Он уже был без штанов. Этот момент я тоже пропустила.

— Стас…

Я тяжело дышала, но я должна была сказать ему.

Надо было сказать ему, прежде чем…

Он стащил с меня бесполезные трусики.

— Я девственница, — наконец сказала я.

— Что? — переспросил он.

Его тело замерло над моим. Все его внимание, вся энергия, что секунду назад была направлена на обладание, теперь сфокусировалась на одном этом слове.

Он отстранился, опершись на локти, чтобы видеть мое лицо. Его взгляд, еще секунду назад мутный от желания, стал острым, пронзительным, полностью трезвым.

— Ты что сейчас сказала?

Я сглотнула, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Теперь, когда пылкость уступила место холодному страху, я ощущала себя невероятно уязвимой. Голой не только физически, но и эмоционально.

— Я сказала, что девственница, — повторила я, глядя куда-то за его плечо. Мне было стыдно смотреть ему в глаза. Стыдно за эту свою “неопытность”.

Он не двигался. Секунды растягивались в вечность. Я чувствовала, как бьется его сердце — учащенно и громко, почти так же, как мое.

— Черт, — тихо выдохнул он.

Его лицо исказила гримаса — не злости, а чего-то более сложного. Досады? Разочарования?

Он медленно, очень медленно откатился от меня и сел на край кровати, проведя рукой по лицу.

Я лежала, не двигаясь, прикрывшись руками, чувствуя, как жар стыда заливает меня с головы до ног. Вот и все. Сейчас он встанет, скажет что-то циничное, и это безумие закончится.

Но он не встал. Он повернул голову, и его профиль в полумраке комнаты казался высеченным из камня.

— Никто? — спросил он тихо. — Никогда?

Я покачала головой.

— Я не могу, — наконец сказал он, не оборачиваясь. Его голос был глухим.

В груди у меня все оборвалось и упало в бездну. Конечно. Он не может.

— Я понимаю, — прошептала я, сжимая пальцы так, что кости побелели. — Я… я оденусь и уйду.

Я потянулась за бельем, лежавшим на полу, но его голос, резкий и властный, остановил меня.

— Сиди.

Я замерла.

Он повернулся. Его лицо было серьезным, а в глазах бушевала буря. Он медленно подошел к кровати и снова сел на край, на этот раз лицом ко мне.

— Для тебя это важный шаг, — сказал он.

Я кивнула.

— А я даже не спросил, готова ли ты к нему.

Я удивлённо посмотрела на него.

Так он не прогоняет меня?

— Ты готова?

Готова ли я?

Хороший вопрос. Самый честный.

— А к этому вообще можно подготовиться? — спросила я, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Ты мне веришь?

Я смотрела на него — вспыльчивого, упрямого, бесконечно сложного — и вдруг поняла: да.

Верю.

Я кивнула.

Он тоже.

— Я буду осторожен, Маш. Постараюсь, чтобы тебе не было больно.

И эта его нежность расположила меня к нему. Всё было не так, как раньше. Без вызова, без привычной дерзости.

Я не ожидала такого от Верха.

Он поцеловал меня. И я ответила — неловко, но искренне.

Чувствовала, что он касается моих волос, что нежно проводит ладонью по шее, по ключицам.

Мир сузился до его дыхания, до тяжёлого, горячего биения под кожей. Поцелуй стал глубже. Чувственнее.

Стас снова уложил меня на спину.

Его ладони нашли мою руку и медленно направили вниз. Я почувствовала его напряжение, его живое и пульсирующее желание.

Он словно весь был соткан из жара и силы, и в то же время — из сдержанности.

Я несмело сжала пальцы, и Верх застонал. Я тут же хотела убрать руку, испугалась, что сделала что-то не то, но он только обхватил мою руку сверху сильнее.

— Не бойся, — сказал хрипло, и коснулся меня в самом низу.

Вдох — короткий, рваный.

Выдох — длиннее, чем нужно.

Тело отзывалось на каждое его движение горячей дрожью, и на мгновение казалось, что воздуха не хватает.

— Сладкая…. — И от одного этого слова внутри стало жарче.

Он наклонился ближе, поймал мой взгляд — и держал, не отпуская.

Его пальцы…

Он не спешил, прислушивался ко мне, к дыханию, к тому, как я сама тянусь навстречу.

— Так нормально? — шепнул он мне в губы.

— Да, — ответила я едва слышно.

— Узкая…

Я застонала.

— Больно? — он отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза.

Я покачала головой.

Мой рот приоткрылся. Ощущения были странными. Я была такой уязвимой…

В его взгляде не было привычной насмешки, только сосредоточенная, почти суровая нежность.

Он вдруг отстранился от меня и достал презерватив из тумбочки у кровати. Я впервые смотрела на обнажённого мужчину вот так близко.

Мне захотелось лизнуть его, попробовать, какой он на вкус? Такой же приятный, как и на ощупь?

Я поддалась какому-то внутреннему чутью и коснулась его языком. Совсем слегка, но Верх протяжно застонал.

— Маш-ш-ш-ш-ша…

Меня окрылила эта реакция, и я поцеловала его. Верх снова протяжно застонал, но тут же отстранился.

— Не так? — спросила я, испугавшись.

— Слишком так, — ответил он, тяжело дыша.

Я снова была уложена на лопатки.

Стас жадно поцеловал меня.

— А теперь вдохни, Солнце, — прошептал он.

Я вдохнула, и тогда он поцеловал меня и одновременно вошёл.

Я вскрикнула. Но он проглотил мой вскрик и замер во мне. Все его мускулы напряглись.

Боль была острой и яркой. Мои ногти впились в его плечи.

— Больно? — его голос был надтреснутым от усилия сдержаться.

Я, не в силах выговорить слово, лишь кивнула, закусив губу. Слезы выступили на глазах.

Он не двигался. Только склонился и стал покрывать мое лицо мелкими, нежными поцелуями — веки, щеки, уголки губ.

— Сейчас пройдет, — бормотал он. — Дыши. Расслабься.

И я пыталась. Дышала, впитывая его запах — вишня, табак, пот и что-то новое, чисто мужское, интимное.

А он целовал. Отвлекал меня.

И боль понемногу отступала, сменяясь новым, странным чувством — полноты, соединения. Он был внутри меня. Мы были одним целым.

Я открыла глаза и встретила его взгляд. Он все так же смотрел на меня, будто пытался прочесть каждую мою мысль, каждое ощущение.

— Лучше?

— Да, — выдохнула я, и сама удивилась, как изменился мой голос. Он стал низким, томным.

Только тогда он позволил себе сделать первый осторожный толчок.

Я удивлённо выдохнула.

Потом еще один. Боль окончательно ушла, растворившись в нарастающем чувстве, которое было глубже и сильнее.

Это было не просто физическое удовольствие. Это было… обладание и отдача одновременно.

Медленно. Сначала осторожно, будто прислушиваясь к моим реакциям. Потом чуть быстрее…

Каждое его движение отзывалось во мне — волной, трепетом, теплом.

Он подтянул моё колено выше, и я обхватила его бёдра ногами, притягивая глубже, и услышала его низкий зверинный выдох.

Его губы снова нашли мои, и поцелуй уже был не нежным, а жадным, требовательным, полным той самой страсти, что всегда бушевала между нами.

Я отвечала ему с той же силой.

Он был моим. В этот миг — только моим.

Верх. Мой Верх.

Он притянул меня к себе, продолжая двигаться во мне, но теперь он задевал что-то, какую-то точку. Что-то, что грозило вот-вот взорваться во мне.

Я застонала в голос.

— Кончай, Маша, — его слова прозвучали как последняя команда, срывающая все предохранители.

Он толкнулся ещё и ещё, и…

— Стас… — закричала я, когда новая, незнакомая судорога наслаждения выгнула мою спину.

Мир взорвался белым светом, и я падала в бездну, чувствуя, как Верх падает туда вместе со мной.

Он хотел лечь рядом, но я не позволила, вцепилась в него руками и ногами так, что он прижал меня к кровати всем своим весом.

Когда я всё-таки захрипела от недостатка кислорода, он засмеялся и лёг рядом. Тяжело дыша, не отпуская мою руку.

— Маша, — прошептал он, — я не умею быть правильным.

— А я и не прошу, — ответила я.

Он усмехнулся, будто хотел сказать что-то ещё, но замолчал.

Идеальная.

Её кожа под моими пальцами, горячая, чуть липкая от пота. Её дыхание — прерывистое, глубокое. Её глаза, когда она смотрела на меня — без страха. С доверием. Чёрт.

Идеальная блять.

Под меня слепленная.

Каждый её вздох, каждый стон, каждый сдерживаемый вскрик — всё отзывалось во мне какой-то бешеной глубокой волной, цунами, которое поднималось на самом дне моей тёмной души. В том самом месте, которое я давно и надёжно замуровал.

Она же вошла туда, и ей даже ключ не понадобился.

Она подо мной.

Светлая. Тёплая. Нежная. И такая чистая.

Не в смысле девственности, хотя и это…

Незамутнённая. В её глазах нет того вечного расчёта, который я вижу у всех. Она не ищет, что с меня поиметь. Она просто… отдаётся.

Мне. Мне, чёрт возьми.

Не боится меня.

В этом весь её ужас и её сила. Она видит монстра — и улыбается ему. Видит шрамы — и целует их. Чувствует, что я на грани — и подходит ближе.

Податливая, горячая, узкая.

Бля-я-ять…

Её дыхание сбивалось в такт моему, и с каждым движением я терял чёртов контроль.

Я ведь всегда держал всё под контролем — людей, ситуации, самого себя.

Но сейчас — нет.

Сейчас хотелось всё отпустить.

Она такая наивная, неопытная, а внутри будто огонь.

Каждый её вдох прожигал меня, каждый тихий стон будто клялся, что ей нужен только я. И от этого сносило крышу.

Я двигался осторожно, почти бережно, и впервые в жизни боялся причинить боль.

Не потому что нельзя. Потому что не вынес бы, если бы она заплакала.

Боже, как я до этого докатился?

Меня называли хищником, психом, бойцом.

А сейчас я просто мужчина, у которого в руках чудо.

Моя Маша.

Она открыла глаза — и я утонул.

Всё остальное перестало существовать.

Бои, отец, деньги, прошлое — ничего не имело значения.

Была только она.

Растрёпанная, пахнущая мной и сексом — она светилась изнутри. Как её дурацкое прозвище — Солнце. Она им и является.

И я, вся моя грязь, мой цинизм — я её пачкаю. И мне от этого одновременно хочется рычать и… блять, прижать её ещё крепче, спрятать от всего мира, чтобы никто не увидел, не тронул.

Она стала моим наркотиком, моей единственной точкой отсчёта в этом ебучем мире.

Уснула. Дышит ровно, прижавшись ко мне. Её рука на моей груди.

И я лежу и боюсь пошевелиться. Боюсь разбудить. Боюсь, что это сон. Боюсь, что это правда.

Потому что если это правда… Если она действительно моя…

…то я её уже никому не отдам. Даже если мне придётся спалить ради неё весь этот чертов мир дотла.

Я проснулась рядом с ним.

Тяжёлая ручища властно обхватывала меня за талию, прижимая к горячей груди Верха.

Было одновременно и уютно, и страшно.

Проснулась окончательно, осознала, что произошло ночью и… почувствовала щемящий, почти болезненный прилив счастья. На лице сама собой нарисовалась улыбка.

Неужели всё действительно было настолько хорошо?!

Да я поверить не могу, что Верх — наглый, грубый, эгоистичный ВЕРХ — был со мной таким нежным, чувственным и тактичным.

— Не ёрзай, — его хриплый голос прозвучал прямо у уха, и губы коснулись кожи у меня на шее. — А то придётся продолжить, что мы начали этой ночью, а продолжать тебе пока рано.

Я неловко пошевелилась.

— Солнце, ты сейчас напросишься! Я ведь вчера не всё твоё тело исследовал, у нас впереди ещё полно открытий.

— Я в душ!.. — пискнула я, сгребая простынь и выпутываясь из его объятий.

Как бы ни так!

Этот ужасный гадкий Верх начал меня щекотать!

Я хохотала и дёргалась, как ненормальная, пытаясь прекратить эту приятную пытку, пока он не прижал меня окончательно к матрасу, придавив и руки и ноги.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он серьёзно, смотря мне прямо в глаза, словно искал ответ где-то на их дне.

— Неловко, — выдохнула я первое, что пришло в голову, сгорая от стыда под этим пронзительным взглядом.

Я вдруг ощутила, что была абсолютно голой. И он, вообще-то, тоже.

— Это всё? — нахмурился Верх.

— Нет, — поспешно сказала я и сглотнула. Открываться, так полностью! Правильно? — Ещё… мне очень хорошо. Я рада, что так долго ждала, и что мой первый раз случился именно с тобой.

Он прищурился.

— Последующие разы ты планируешь с кем-то другим? — он приподнял бровь.

Я снова засмеялась.

— Нет.

— Тогда иди в душ, пока я тебя не сожрал.

Верх отпустил меня и откатился в сторону.

А мне только того и надо было! Я схватила простынь и телефон и помчалась в душ со скоростью кометы!

В ванной я посмотрела на свое залитое румянцем отражение в зеркале, и от переизбытка чувств по моим щекам потекли слёзы. Реветь от счастья? Вот идиотка! Но сдержать это было невозможно. Я написала Жене.

Приняла душ, умылась и… написала Жене о том, что произошло, потому что держать все эти чувства в себе не было никаких сил.

Она тут же перезвонила. Я тут же сбросила звонок.

Боялась ли я Вершинина?

Сначала да. Очень.

Ведь он непредсказуемый, резкий. первобытно-яростный. Он тот, от кого надо держаться подальше. И эта дистанция — вопрос выживания!

И вообще — он Вершинин — этим всё сказано!

Потом…

Потом мне стало казаться, что страх ушел. Растворился в лучах уязвимости, которой Стас поделился со мной прошлой ночью. Его смыло нежностью. А может и любовью?

И теперь…

Теперь я понимала — я боюсь его сильнее, чем когда-либо.

Не его гнева, не его силы, не импульсивности.

А той связи, что между нами образовалась.

Его уязвимость каким-то непостижимым образом пробралась ко мне в душу и устроилась там с комфортом — жить.

И я уже не могла представить себя без него.

— Ты перестаёшь драться, а я научу тебя готовить? — предложила я.

Его губы дрогнули в усмешке.

— Солнце, ты хочешь дать бойцу в руки нож? Уверенна?

— Кухонный! — запротестовала я.

— Да хоть канцелярский.

Он подхватил меня под бёдра и усадил на холодную столешницу кухонного острова

— Нам пора ехать в общежитие! — взвизгнула я, когда он притянул мои бёдра к себе.

— Зачем?.. — Он уже развязывал мой, то есть его, халат.

— Собираться на банкет? — ответила я, останавливая его руки.

— У тебя есть бельё и платье, тебе надо что-то ещё? — уточнил он, всё-таки победив меня и теперь забираясь под ткань, целуя в шею.

У меня всё внутри снова наэлектризовалось. Захотелось повторить то, что мы делали ночью.

— У меня нет косметички, — выдохнула я.

— Тебе не нужна косметика, ты и так красивая.

Он чувственно прикусил кожу моей шеи, тут же оставив на этом месте влажный след.

— Но это же важное мероприятие, я волосы не уложила…

— Я так и знал… Сейчас приедет стилист моей последней мачехи. У неё всё с собой, — сказал он, почти не отрываясь от поцелуев.

— Что?!

В этот момент прозвучал звонок домофона.

— А вот и она, — уныло прокомментировал Стас. — Надеюсь, вы быстро закончите, и я смогу закончить то, что начал.

Он пошёл открывать дверь, а я, в панике, искать одежду.

Через минуту я была в новом белье и в том самом светлом платье, которое мы выбрали накануне.

— Стас, застегни, пожалуйста? — позвала я, пока стилист поднималась на наш стопятисотый этаж.

Он подошёл.

Встал сзади.

Его пальцы коснулись молнии. Собачка медленно, очень медленно поползла вверх. Он наклонился, и я почувствовала, что его губы почти коснулись моего уха.

— Маша…

— Что? — прошептала я, не находя воздуха.

— Тебе идёт, — сказал он.

— Спасибо.

— Нет. Ты не поняла…

Он шагнул ближе.

— Тебе слишком идёт.

Я сглотнула.

— Тогда держи меня за руку весь вечер, — спокойно предложила я.

Его глаза вспыхнули так ярко, что у меня перехватило дыхание.

В дверь постучали.

— О, Станислав! — девушка сама разобралась, как открывается дверь. — Я смотрю, у тебя наконец-то появился вкус.

На пороге стояла высокая брюнетка лет тридцати с хвостиком.

Стас быстро нас представил. Девушка оказалась Алёной.

— Мы идём на благотворительный ужин, — коротко объяснил он.

Алёна скользнула по нему взглядом, потом по мне — внимательно, оценивающе.

— Проблем у нас не будет. — резюмировала она и приветливо мне улыбнулась.

Я ответила тем же и мы зашли в комнату с зеркалом, где я вчера так “удачно” примерила бельё.

— Ладно, мальчик, проваливай, — сказала Алёна Верху. — Женщины будут работать.

— Я остаюсь, — хмуро ответил Стас. — И прикуси язычок, Алёнка.

Она даже не повернула головы.

— Ты будешь стоять над душой и мешать. Иди, сходи побей кого-нибудь в телефоне, побей кого-нибудь в жизни, я не знаю. Нам надо поговорить о тебе за твоей спиной.

Я хохотнула.

Стас прищурился.

Я думала, он огрызнётся в ответ, но он обратился ко мне, намеренно игнорируя девушку.

— Маша, тебе комфортно будет наедине с этой крокодилицей?

Алёна возмущённо запричитала, но Стас смотрел только на меня.

— Всё хорошо, — ответила я, сдерживая смех. Их перепалка была похожа на борьбу брата и сестры.

Он выдохнул, явно недовольный, но отступил.

— Дверь оставьте открытой, — всё-таки процедил.

— Конечно, — сладко отозвалась Алёна. Закрыла дверь. И повернула защёлку.

Я засмеялась. Она отмахнулась, ставя кейс с косметикой на столик.

— Он, к сожалению, устойчив к стрессам. Так что ничего с ним не произойдёт. Ну что, Маша? Я — Алёна. Давай посмотрим, что там у нас за Солнце.

Она подошла ближе, повернула меня лицом к окну, изучила, чуть наклонив голову.

— Природа постаралась. Так. У нас банкет, много света, много камер, много злых тёток в бриллиантах. Нам нужно: минимум штукатурки, максимум эффекта. Ты как относишься к тому, чтобы чуть-чуть навести глянец?

— Если я буду похожа на человека, а не на куклу, то хорошо, — ответила я.

— Уже люблю тебя, — хмыкнула она.

Алёна ловко собирала мои волосы, примеряла разные варианты: то закалывала, то отпускала, то снова закручивала в крупные локоны.

— Так, у тебя хорошие волосы, — приговаривала она. — Грех их стягивать в тугой пучок. Сделаем мягкие волны. Шея… ммм… это надо замаскировать, пусть твой псих там потом оставляет свои отметины, а не сейчас.

Я покраснела.

— Он не псих, — автоматически возразила я. — Он… сложный.

— Сладкая, мужчины не сложные, — усмехнулась Алёна. — Но у вас с ним кажется всё серьёзно, а?

— С чего вы взяли?

— Детка, я видела всех его мачех, всех их подружек и три поколения девиц, которые думали, что перехитрят его отца, — ровно сказала она, доставая палитру теней. — Он по-разному смотрит на девушек. Но я впервые вижу, чтобы он смотрел так. И это притом, что ты ещё даже не накрашена.

У меня внутри что-то перевернулось.

— А как он смотрел? — спросила я глупо.

— Как человек, который нашёл себе проблему на всю оставшуюся жизнь, — отрезала она. — Закрой глаза.

Я послушалась.

Пальцы чуть коснулись моих век, лёгкие, уверенные.

Она нанесла тончайший слой тональной основы, почти невесомый, подсветила скулы, подвела глаза так, что они сразу стали глубже и ярче — без драматичных чёрных стрел, просто подчёркнув форму. На губы она нанесла нежный нюд с лёгким сатиновым блеском.

— Открывай, — сказала Алёна.

Я подняла глаза на своё отражение. Это была я. Только… чуть-чуть киношная версия. Кожа — ровная, светящаяся. Глаза — огромные, выразительные. Губы — как будто я всё утро кусала их от волнения. Впрочем… так оно и было.

— Нравится? — спросила она.

— Дааа… — выдохнула я.

Она быстро поправила локон у моего виска, снова оценила общий вид.

— Всё. Можно выходить и ронять мажоров пачками. Готова?

Я вздохнула, а потом кивнула.

Стас стоял в коридоре, опершись плечом о стену, со скрещёнными руками на груди. В тёмных брюках, белой рубашке с расстёгнутым верхним пуговицами и всё той же зажигалкой в пальцах.

Он поднял голову. Зажигалка выскользнула из его пальцев и с грозхотом упала на пол.

— Ну, — протянула Алёна довольно, — кажется, свою работу я сделала. Остальное — ваша зона ответственности.

Она хлопнула Стаса по плечу, подхватила кейс и прошла мимо, оставив нас двоих в коридоре, лицом к лицу.

Стас наклонился, поднял зажигалку с пола.

— Ты точно хочешь идти на этот банкет?

Кажется, Стас ревновал.

Как будто на том банкете меня ждали не гости и канапе, а стая развратных самцов.

Я чуть приподняла подбородок, а это ведь мы ещё даже не вышли из квартиры.

— А почему я должна не хотеть ехать на банкет? Это же важное мероприятие, финал экологического марафона, который я курировала всё это время.

Он шагнул ближе.

— Потому что, — он провёл пальцами по моим волосам, едва касаясь локона, — мне будет сложно сдержать обещание и никого не прибить. Давай примем меры… безопасности.

Я вскинула бровь.

— Ты хочешь надеть на меня светоотражающий жилет?

— Браслет. Желательно — наручники.

— Стас! — я возмущённо ударила его в плечо, но смех сам вырвался наружу.

Он поймал мою руку, сжал её, притянул меня ближе.

— Придётся весь вечер стоять рядом. Вплотную. Чтобы никто даже не думал тебя разглядывать.

— Там будут журналисты, — сказала я, вдруг засомневавшись. Может, правда не идти?

Он поддерживающе сжал мою ладонь.

— И мой отец.

— И моя тётя.

Я закусила губу.

— Столько причин, чтобы остаться здесь и снять это платье… — хрипло протянул он, дразня меня.

— Ты точно будешь рядом? Весь банкет? — спросила я.

— И после — тоже, — пообещал он.

Чёрный автомобиль притормозил у парадного входа.

Высокий арочный фасад, стекло, белый свет софитов, гости в вечерних нарядах — всё это выглядело так, будто мы приехали не на благотворительный университетский ужин, а на премьеру нашумевшего фильма со звёздными актёрами.

Я вышла, опираясь на руку Стаса.

Он выглядел так, будто владел этим зданием: высокий, холодный, опасный и, что самое поразительное, абсолютно спокойный.

Это добавило мне смелости.

Чуть-чуть.

Я чувствовала на себе десятки взглядов, еле скрытое шушуканье, разворачивающиеся головы.

— Они пялятся, — прошептала я.

— Пусть, — спокойно ответил он, легко проводя рукой по моей талии.

Мы прошли в основной зал — высокий, светлый, с хрустальными люстрами и тонким звуком струнного квартета.

— Оставайся рядом, — сказал он тихо.

— Я и собиралась.

Но не успела.

К нам подлетела преподша по английскому, та самая, что бегала за мной весь семестр с отчётами об экологическом марафоне.

— Мария! Наконец-то! — И, даже не глядя на Стаса, она схватила меня за свободную руку. — Ты нам очень нужна. Прямо сейчас. Буквально на три минуты. Просто скажешь пару слов со сцены. Ты же куратор проекта! Без тебя — никак.

Я оглянулась на Стаса.

Он смотрел на преподавательницу, мягко сказать, неодобрительно.

— Всё в порядке, она права, я должна сказать слова благодарности.

— Я буду ждать у сцены, — сказал он мне.

Я кивнула — и меня утащили.

К микрофону я поднималась под аплодисменты.

Свет софитов бил в глаза.

— Добрый вечер... — я сглотнула, чувствуя, как микрофон дрожит в пальцах.

Зал замер.

Сотни глаз.

Но два взгляда мой сосредоточенный мозг выцепил сразу.

Тётя. Она стояла у дальнего столика, руки скрещены, губы сжаты в тонкую линию. Весь её вид демонстрировал недовольство. Не понравилось ей, что я пришла со Стасом…

С другой стороны зала, у колонны, стоял отец Стаса. И смотрел он на меня с прищуром, будто прицеливался.

Я на секунду сбилась.

Нашла глазами Стаса. Он кивнул.

— Меня зовут Мария Солнцева, — начала я, уже твёрже. — И последние три года я имела честь курировать экологический марафон нашего университета.

Несколько человек зааплодировали — поддерживающе. Я сразу почувствовала, как напряжение в груди немного отпускает.

— Сегодняшний вечер — особенный. Не только потому, что нам удалось собрать внушительную сумму на поддержку эко-проектов. А потому, что мы сделали это вместе.

Отец Стаса слегка склонил голову, наблюдая.

— Я хочу поблагодарить всех, кто вложил силы, время, знания, — продолжила я, смотря прямо ему в глаза. — Поблагодарить тех, кто, несмотря на разногласия, смог объединиться ради благой цели.

В зале снова зааплодировали.

— Проекты, над которыми студенты “Вересково” работали последние три года — очистка городской реки, переработка вторсырья, создание зелёных зон — станут реальностью благодаря средствам, собранным сегодня.

Я сделала паузу. Стас смотрел на меня так, будто я — весь свет в этом зале.

— Спасибо вам. За участие. За доверие. За то, что вы не остались равнодушными. И… — я вдохнула, набравшись смелости. — За то, что этот вечер — не просто праздник, а шаг к изменениям.

Я отступила от микрофона.

Аплодисменты были громкими. Но я слышала только стук собственного сердца, так что сосредоточилась только на том, чтобы не свалиться с лестницы, пока спускаюсь со сцены…

— Дурочка, — неожиданно прошипела тётя мне в самое ухо, хватая за локоть так, что стало больно…

Тётя Марго оттащила меня в сторону от сцены, в тень тяжёлой портьеры. Её пальцы впились в мой локоть с такой силой, что стало больно.

— Ты понимаешь, что творишь? Ты всех нас опозоришь!

— Тётя…

— Молчи! — процедила она. — Он тебя использует. Тащит с собой, чтобы ткнуть меня носом в твою доверчивость. Ты для него игра, Маша. Игрушка! Он вытрахает тебя и бросит, как только выполнит свою часть сделки.

Мои щёки вспыхнули.

— Какой сделки? — выдохнула я.

— Ты уже с ним переспала? — спросила она сквозь зубы.

— Какой сделки? — повторила я, глядя ей прямо в глаза.

— А это мы ещё узнаем сегодня! — сказала она, резко развернулась и растворилась в толпе, оставив после себя холод, который пробрал до костей.

Я стала искать глазами Стаса, он же обещал быть у сцены…

Нашла.

Он стоял у колонны, лицом к лицу со своим отцом.

Внешне их разговор выглядел спокойным — двое мужчин ведут светскую беседу, бокалы шампанского, вкрадчивая манера речи.

Но лицо Стаса было каменным, и напряжение между ними витало в воздухе, густое и едкое, как дым. Челюсть была сжата. Пальцы, привычно играющие зажигалкой, двигались слишком быстро. Взгляд — тёмный.

Я закусила губу.

Ну, никто не обещал, что будет легко.

— Можно пригласить тебя на танец? — раздался голос рядом, и я вздрогнула.

Никита.

Я выдохнула, даже не заметив, что всё это время задерживала дыхание.

— Прости, не хотел тебя пугать, — он легко положил ладонь мне на обнажённое плечо.

Я машинально проследила за его рукой взглядом.

— Это не лучшая идея, — сказала я и аккуратно убрала его ладонь. Он задел бретельку, она соскользнула ниже, и Никита автоматически потянулся её поправить.

Я шагнула в сторону, но сзади шёл официант с подносом, и я бы впечаталась в бокалы на его подносе, если бы Никита резко не притянул меня к себе.

— Осторожно, — шепнул он, удерживая меня за талию.

Я чувствовала, что со стороны это выглядело… неправильно.

— Маш… — он чуть опустил голову, чтобы заглянуть мне в глаза. — Ты только что выступила перед залом, который хотел тебя разорвать. Дай себе пять минут, чтобы просто… выдохнуть.

Он улыбнулся той самой старой, почти школьной улыбкой: тёплой, искренней.

— Помнишь, как мы танцевали на школьной линейке, потому что ведущий перепутал пары? — он тихо рассмеялся. — Вот тогда ты меня спасла. Сейчас моя очередь. Пошли танцевать!

И он увлёк меня за собой, не слушая протестов.

Отец даже не сделал вид, что рад меня видеть. Он просто жестом подозвал — как собаку.

Я не сдвинулся с места, тогда он сам соизволил подойти.

— Отличный ход, сын. Сегодня мы их растопчем.

— Ты ещё не всех растоптал? — спросил я с отвращением.

— Эта Марго у меня в печёнках сидит, — ответил он, даже не заметив моих эмоций.

Ну а когда он замечал?

Он чуть повернул бокал, любуясь пузырьками.

— Давно пора её убрать.

— На её стороне правда, вот ты и бесишься, — усмехнулся я.

— Правда всегда на стороне Вершининых, сын, — лениво ответил он. — Давай, заканчивать. Я подготовил материалы, можем опубликовать хоть сейчас.

Он кивнул в сторону огромного экрана за сценой.

— Какие блядь материалы? — спросил я и крутанул в руках зажигалку.

— Ах да, это не я приготовил, а ты, — протянул он, заставив мою кровь похолодеть от гнева, который её наполнил.

— Откуда ты… — нахмурился я.

Сука. Он же не говорит про ту инфу, которую я подготовил, чтобы шантажировать Машу? Это было в начале, ещё до того, как я узнал её. До того, как она мне доверилась… До всего.

— Сам опубликуешь? — спросил отец весело. — Да не обижайся ты, мои ребята приглядывают за всеми твоими “маленькими секретами”. Когда я это увидел, прям гордость взяла. Ты молодец сын, так качественно сфабрикованы улики!

— Ты не можешь это сделать, — я развернулся к нему.

Отец медленно повернул голову. Улыбнулся — так, как улыбается человек, у которого под столом лежат пять козырей.

— Не будь наивным, сын. Это просто шахматы. Девчонка — пешка. Миловидная, да… — Его глаза блеснули. — Но пешка.

Я шагнул ближе. Внутри уже поднималась знакомая тёмная волна — та, из которой рождаются мои лучшие бои.

Он даже не моргнул.

— Стоит, — процедил я.

— Правда? — он едва заметно кивнул куда-то за мою спину. — Посмотри на неё.

Я резко обернулся.

И охренел.

Никита стоял рядом с Машей.

Слишком близко.

Его ладонь на её, блядь, талии.

На секунду показалось, что весь зал сжался до этой одной картинки.

Отец продолжил, будто вбивал гвозди:

— Видишь? Малолетняя сучка играет у тебя на нервах. Ей на тебя плевать.

Он наклонился ближе.

— Ты должен был раздавить её, сын. Поставить на место. Опозорить. Сделать то, что умеешь лучше всего. Но вместо этого ты влюбился, как полный идиот.

Я выдохнул сквозь зубы.

— Ты не выложишь материалы, — сказал я. — Не посмеешь.

Он слегка склонил голову.

— Думаешь, я буду спрашивать твоего разрешения?

Когда на экране появилось первое фото, я даже не сразу поняла, что это я.

В другой момент я бы посмеялась над фотографией: мой портрет крупным планом, смеющееся лицо, долька лимона, зажатая между зубов. И бутылка текилы у кого-то в руках позади меня.

Сейчас этот кадр выглядел так, будто я только что осушила стопку.

По залу пробежал сдержанный смешок.

Я нервно сглотнула.

Фотография сменилась другой. Я у двери деканата, с папкой в руках, с моей обычной, сосредоточенной улыбкой.

Ничего криминального, но в этот момент я всё уже поняла.

Щемящее чувство тревоги начало сжимать мне горло, люди стали поглядывать на меня со всех сторон, а я обернулась, ища глазами Стаса.

Хотела спросить его, значила ли я для него вообще хоть что-то.

Хотела узнать, почему он слово своё не сдержал.

Хотела посмотреть в его лицо. Хотела убедиться, что он замешан в этом.

Появилось третье фото.

Я у служебного входа в административный корпус. Чёрный “Майбах”, высокий мужчина, шагнувший ко мне навстречу. На кадре я тянусь к нему, будто хочу обнять. Ракурс подобран так, что саженцев в руках уже не видно, лица водителя тоже.

Мастерски подло.

Только наше сближение, выглядевшее интимно и тайно.

Ещё фото.

И ещё.

Потом — скрины операций. Моя карта. Суммы. Переводы.

Ропот в зале стал громче.

— Это… мама… — прошептала я, но мои слова утонули в гуле.

И тогда раздался голос.

“Ты подложила договор?”

Глухой, мужской, взрослый.

“Да,” — ответил мой. — “В деканате и не заметили!”

“Молодец, Солнце”

Склеено, перекроено, изуродовано.

Виски стянуло стальным обручем.

Я повернулась и снова стала шарить глазами по залу, ища Стаса.

Чтобы увидеть в его глазах ответ. Неужели всё это время он вёл меня к этому? Неужели каждая нежность, каждое прикосновение были ложью, чтобы привести меня на эту публичную казнь?

Но нашла только его отца.

Он улыбнулся мне и отсалютовал бокалом.

Тут по залу разнеслось испуганное, возмущённое и какое-то дружное “Ах”. В этом звуке было столько похабного любопытства и сладострастного ужаса, что кровь застыла в жилах.

— Не смотри! — тут же сказал Никита, очень крепко обхватывая меня за плечи и притягивая к себе, прижимая к своей груди. — Маша, не смотри.

Но я всё равно обернулась.

На экран, огромный как сама стена.

И моя душа рассыпалась на осколки.

На огромном экране, над головами преподавателей, спонсоров, журналистов и студентов, под ярким светом хрустальных люстр, стояла я.

В том самом чёрном кружевном белье, которое он для меня выбрал.

В наполовину надетом белье.

В “примерочной”, в квартире Стаса.

Он меня сфотографировал, а я и не заметила.

Сфотографировал момент, который был только нашим.

Который должен был быть только нашим.

Я и не знала, что он снимал, но снимок был.

И он был здесь.

Выложен на всеобщее обозрение.

Кто-то нервно хихикнул.

Кто-то присвистнул.

Кто-то выдохнул с мерзким удовольствием.

У меня подкосились колени.

Будто пол исчез. Будто вместо паркета под ногами пропасть, и я бы рухнула, если бы не Никита.

— Маша… — он прижал меня к себе сильнее. — Пойдём отсюда. Сейчас же. Слышишь?

Я слышала. Но не понимала, о чём он вообще говорил.

Где-то вдалеке звенело стекло — кто-то выронил бокал.

Кто-то выкрикнул: “Да что тут вообще происходит?!”

Я выхватила глазами тётю Марго, она была белее скатертей, закрыла ладонью рот, её глаза были полны не столько гнева, сколько жалости и ужаса. Этот взгляд добил меня окончательно.

Мне было слышно только свой пульс.

Вдруг свет погас. Весь погас.

Ужасное фото исчезло со стены.

Но это уже было не важно.

Чужая рука на моей талии была единственным, за что можно было ухватиться, чтобы не упасть. Я почти повисла на Никите — пусть, какая теперь разница.

Никита повёл меня к выходу.

Меня колотило.

И в этот момент за нашими спинами раздался голос Стаса:

— Убери, блядь, от неё руки.

Глухой. Низкий. Рык.

Никита обернулся, не отпуская меня.

— Ты издеваешься? — спокойно, но с металлом спросил он. — Ты видел, что вы только что сделали? Ей сейчас не до твоих заморочек, Вершинин.

Я почувствовала, как его рука чуть сжалась на моём животе, будто он пытается заслонить меня собой.

Ещё шаг, и Стас оказался прямо перед нами.

Глаза у него были чёрные.

Очень спокойные. Слишком спокойные.

— Я сказал, — медленно, отчётливо выговорил он, — убери от неё руки.

— Нет, — ответил Никита. — Не в этот раз.

— Проститутка.

— Продалась.

— Видели фото?

— Вот же поколение…

— Бесстыдница!

Эти слова тяжёлыми маленькими молоточками опускались на дно моей души.

Я опустила голову, стараясь просто дышать. Просто вдыхать чёртов воздух.

Видела свои руки, пальцы дрожали. Слёзы собирались где-то внутри. Скоро они прольются.

Чувствовала ладонь Никиты у себя на талии. И была ему благодарна за это. Наверное…

Не за то, что он меня обнимал. Нет.

За то, что просто оказался со мной, а не против меня. Что пытался защитить.

Поздно правда, ведь удар достиг адресата. Стрелой с отравленным наконечником в самое сердце.

От руки Никиты исходило тепло.

До того момента, как Стас взял моего друга за грудки и резко оторвал от меня.

Я вскинула взгляд и увидела, как кулак Стаса с бешенной скоростью и разрушительной силой влетел Никите в скулу.

Моё воображение дорисовало звук этого удара, и он перекрыл гул моего пульса в ушах.

Дыхание моё прервалось.

Как в замедленной съёмке я видела, как Никиту откинуло назад, и он врезался в парня-официанта с подносом.

Бокалы полетели на пол, разбиваясь каскадом хрустального дождя.

Кто-то вскрикнул.

А я нервно хохотнула, думая, что сердце моё тоже не устояло на этом подносе — слетело с постамента вниз и разбилось на тысячи неровных частичек.

Это был недобрый смех. И не издевающийся, как подумали некоторые. Это был крик о помощи от тонущей в отчаянии меня. Истеричный и неконтролируемый.

Я резко вернулась в реальность, когда тётя Марго схватила меня за руку и потянула к выходу. Вырвала запястье из её хватки.

Звуки тут же проникли в мою голову.

Кто-то звал охрану, кто-то кричал про скорую.

Я обернулась.

Стас и Никита дрались. Точнее сказать, Стас активно убивал Никиту.

Я тут же рванула к нему, наносящему удар за ударом.

— Прекрати!.. — крикнула отчаянно.

Но Стаса это не остановило.

Я мельком увидела его выражение лица и поняла, что его сейчас ничего не остановило бы.

Лезть к дерущимся парням, один из которых боец, что потерял контроль — не самая моя блестящая идея.

Но других идей у меня не было.

Я хотела вцепиться в его руку, хотя слышала, что кто-то сзади настойчиво рекомендовал мне этого не делать. Тётя наверное…

Да уж… она изначально была против моего общения с ним.

Может, в конечном итоге мне и стоило её послушать. И тогда, и сейчас.

Случайный удар пришёлся по правой стороне моего лица.

Я никогда такой боли не чувствовала.

Сначала, мне показалось, что кто-то встряхнул мой мозг прямо в черепной коробке. Потом я ещё и рухнула на пол. Как-то не очень удачно рухнула, потому что бедро и руку тут же обожгло болью. Особенно руку…

— Маша!.. — услышала я встревоженный голос Стаса.

И его глаза. Чёрные. Встревоженные. И кровь на щеке.

Верх.

Вот такой он и есть на самом деле.

Перед тем, как всё потонуло во тьме, я подумала, что не могло быть у нас с Вершининым никакого хэппи энда.

Ни любви не могло быть.

Ни будущего.

Ни надежды.

Ни-че-го…

Зажигалкой щёлк.

Ей без меня лучше будет.

Спокойнее. Тише.

Щёлк.

У неё будущее будет доброе. Солнечное, светлое, как она сама.

Щёлк.

Найдёт хорошего себе.

Щёлк.

Он целовать её будет нежно, а не как я.

Щёлк.

Да хотя бы этот ёбанный Никита. Он позаботится о ней. Защитит, если ему такой отморозок, как я, на пути не встретится больше.

Он за неё встал. Не побоялся. Достоин значит.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Блядь!

Рык сорвался с губ, прежде чем я это осознал. Зажигалка врезалась в стену, отскочила с гулким стуком и упала на пол.

Какая же я, блять, мразь. Тварь бесполезная.

Увидел её на полу в том проклятом зале — что-то внутри меня оборвалось.

Не щёлкнуло.

Не треснуло.

Оборвалось.

Всё блядь оборвалось внутри, когда увидел, что она лежит.

Внутри всё в миг выгорело, оставив после себя только пепел и этот ледяной ужас.

— Маша... — выдох сорвался с моих губ.

Сначала понять не мог. Темно ещё — только тусклые лампы по бокам и свет из холла через открытые двери пробивается. В хаосе падающих бокалов и чужих криков, она была просто белым пятном на тёмном паркете.

Но верхний свет включили, и я рухнул на колени рядом с ней.

Секунду целую понять не мог, что произошло.

Это ведь не я её?

Не от моего замаха она теперь на полу лежит?

Мир замолчал. Оглох. Осталась только она. Маленькая. Хрупкая. Сломанная.

Пальцы дрожали.

Не слушались.

— Маш… Солнце… — я тронул её лицо.

Слишком осторожно. Как будто боялся, что одно прикосновение сломает её окончательно.

Но оно меня сломало.

Ведь от моего прикосновения на её лице осталась некрасивая красная клякса.

Моя вина, моя печать, моя метка.

Её кожа была холодной. Гораздо холоднее, чем должна быть, или мне так казалось, потому что меня самого пронзило ледяной паникой.

Я искал её дыхание, а у самого сердце не билось в ожидании…

Нашёл — слабое, неровное, едва ощутимое.

Блядь…

Блядь. Блядь. Блядь.

Хотела остановить меня. Пыталась своего эко-мальчика защитить.

А я…

Чёртов тупой, бешеный зверь…

Ублюдок, не способный ни на что, кроме разрушения.

Меня затошнило.

Я никогда в жизни не чувствовал такого отвращения к себе.

Даже когда ломал чужие ребра на ринге.

Даже когда подчинялся отцовским приказам, ненавидя себя.

Но это…

Это было несравнимо хуже.

Это была она.

Моя Маша.

Моя девочка.

Моё Солнце.

Вокруг кричали, её тётя рыдала, отец что-то орал. Это ему надо было вломить, а не Никите. Я скользнул по ним взглядом.

Похуй. Весь мир сузился до её тела на холодном полу.

Я поднял её на руки. Она была невесомой, как пёрышко, и тяжелее всей моей никчёмной жизни.

— Дорогу, блять! — прорычал я в пространство, и люди расступились, как перед проклятым.

Я и был. Проклятым.

Смотрели.

Шептались.

Я бы их всех задушил.

Но я даже на них не смотрел.

Только на неё.

Вышел на улицу скозь ругань моего отца и её тёти.

Огляделся — не приехала ещё скорая.

Понёс Солнце к своей машине.

Осторожно положил на заднее сиденье.

Развернулся ко всем, кто тащился за мной.

— Куда ехать? — посмотрел на её тётю.

Она запричитала, какой я ужасный, сколького они всей семьёй от нас натерпелись.

А я…

Я стоял, держась за открытую дверь, и не мог вдохнуть.

Она лежала на сиденье — маленькая, бледная, с красным пятном на щеке.

Глаза закрыты.

Хуже картины я в жизни не видел.

— Стас!!! — рявкнул отец позади, и этот звук резанул так, что я едва не сорвался. — Прекрати этот цирк. Никуда ты её не повезёшь.

Я медленно повернул голову.

Очень медленно.

Потому что чувствовал: если двинусь резко — сорвусь.

— Сын, ты не можешь сейчас…

— Заткнись, — с рыком выдохнул я.

И это слово упало на наши отношения как бетонная плита.

Отец замер.

— Ещё раз приблизишься к ней — я тебя прикончу, — сказал я.

Просто.

Без эмоций.

Как факт.

Не стал ждать ответа. Взглянул на Машу. На алое пятно на её щеке.

— Её надо в больницу прямо сейчас, — сказал я глухо.

И сам себя не узнал.

Голос был чужим. Сломанным.

Никто не отвечал.

— Ехать куда?! — рявкнул я.

— Я с вами! — пискнула в ответ тётя Маши, обошла машину и села сзади, к ней. Села так, словно своим телом может закрыть её от… меня.

Я сел за руль. Вцепился в него так, что пальцы побелели.

В зеркале заднего вида — Маше голову поддерживает тётя Марго. Поглаживает ей волосы. Что-то шепчет ей сквозь всхлипы

— Держитесь, — сказал я тёте.

— Веди, — ответила она, утирая мокрые глаза.

Я вжал педаль в пол. Машина взревела в унисон со мной. На каждом повороте, на каждой кочке я слышал её сдавленный стон. И каждый из них был новым ударом кнута по моей шкуре.

— Держись, Солнце, — бормотал я, глядя в зеркало заднего вида на её бледное лицо. — Просто держись. Ради всего святого.

И вот я здесь.

Сидел на полу в стерильном больничном коридоре и щёлкал ёбаной зажигалкой.

Меня заклинило на этом “щёлк”.

Не знаю в какой момент заклинило.

Гдет-то между тем, как Маша очнулась и сказала мне уйти.

И тем, когда она кричала за дверью, пока ей вправляли руку.

Неудачно упала… благодаря моим стараниям.

Шаги. Быстрые, чёткие, не врачебные. Я поднял голову.

Полиция и эко-мальчик.

Я усмехнулся.

Первый — старший, широкие плечи, спокойный взгляд.

Второй — моложе, глаза колючие.

И за ними… положительный со всех сторон Ни-ки-та.

Ох и круто я его раскрасил.

Один глаз заплыл, на скуле внушительный фингал, губы разбиты и распухли. Над глазом швы, это когда я ему лобешником врезал. Надо было ниже — в нос.

Но во взгляде у парня была сталь. Та самая, какую я видел в зале, когда он не отступил.

Я медленно поднялся на ноги.

Время саморазрушения закончилось. Пришло время платить по счетам. Да я и не против. Я сейчас и сам готов себя наказывать.

— Гражданин Вершинин? — голос старшего был ровным, профессиональным.

— Капитан полиции Орлов, отдел районного управления, — представился он чётко. Повернул удостоверение, чтобы я видел фото, номер, печать.

Второй сделал то же самое:

— Старший лейтенант Яцкевич.

Я лишь кивнул, не отрывая взгляда от Никиты.

— Станислав Вершинин? — повторил Орлов.

— Да, — сказал я ровно.

Орлов убрал удостоверение.

— Вы подлежите задержанию в соответствии со статьёй 91 УПК РФ, — произнёс он, не повышая голоса. — Как лицо, подозреваемое в совершении противоправных действий, повлекших телесные повреждения у нескольких граждан.

Он что-то ещё говорил.

— Есть вопросы? — спросил спустя какое-то время.

Я поднял взгляд на дверь палаты, за которой была Маша.

Вопрос был только один: простит ли она меня когда-нибудь?

— Нет, — ответил я.

Капитан кивнул.

Яцкевич достал наручники.

— Повернитесь лицом к стене.

Дверь палаты приоткрылась и на пороге появилась тётя Марго. Её лицо было измождённым, но в глазах не было ни злорадства, ни страха. Было… понимание.

Я перевёл взгляд с неё на Никиту, потом на капитана.

Последний раз щёлкнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло и погасло. Я посмотрел на неё — на этот блестящий кусок металла, свидетель моего падения. Затем, небрежным движением, швырнул её в металлическую урну у стены.

А потом я шёл по коридору в наручниках, не оглядываясь на дверь палаты, за которой оставалось моё личное Солнце.

Мне после всего этого, конечно, хотелось бросить универ, снести соцсети и отправится в Тибет. Ну или к бабушке в деревню. Туда, где меня никто не знает или где вообще никого нет.

Но мама с тётей Марго взялись за меня основательно.

Всё, что случилось на благотворительном вечере, на сколько мне известно, стёрли, подчистили, будто всего этого и не было.

Тётя лично разговаривала со всеми присутствующими на вечере по списку, включая официантов и охранников, доносила свою точку зрения, что это наглый шантаж со стороны ужасных Вершининых и так далее…

Я даже вникать в это всё не хотела.

Прошло четыре недели.

Четыре длинных, липких, тягучих недели, в которых не было ни Стаса, ни веры в то, что воздух снова станет нормальным.

Меня выписали достаточно быстро, но воспоминания об этом вечере оставались со мной долго:

Сотрясение — лёгкая степень.

Запястье — в лонгете до середины предплечья.

Под щекой — синяк, который медленно менял цвета переходя через фиолетовый в зеленоватый, пока совсем не растворился.

Единственное, что осталось со мной и сейчас — неунимающаяся боль в груди. Всё, что мне хотелось — свернуться калачиком под одеялом и больше никогда не слышать фамилию на букву “В”.

Никогда.

Мама и тётя Марго устроили мне разнос в стиле “если ты ещё раз свяжешься с этим психом — закопаю”, но в конце концов и они оставили меня в покое. А точнее наедине с сессией. Пригрозив всеми карами небесными, в полной уверенности, что страх удержит меня от глупостей.

Они не очень понимали, что страх — уже давно не мой ориентир.

Наверное, я заразилась этим от Вер… от него.

Когда он пришёл, я сидела за столом и пыталась сделать вид, что смотрю лекции. На самом деле просто пила чай, смотря в одну точку, и слушала собственное дыхание.

В дверь неожиданно постучали, я вздрогнула и пролила кипяток прямо на колени.

Никого я сегодня не ждала.

И уж точно его не ждала.

Сначала не хотела открывать дверь, но потом решила открыть. Я уже не та Маша. Мне больше не страшно.

На пороге стоял отец Стаса.

И выглядел он совсем не так блестяще, как на том злосчастном ужине. Мне бы в пору позлорадствовать, но всё, что я чувствовала, это жалость.

Передо мной стоял мужчина постаревший лет на десять, с тусклыми глазами. Как будто смерть ходила за ним по пятам и даже пару раз дёргала его за рукав.

— Добрый вечер, Мария, — сказал он ровно.

— Что вам нужно? — спросила я, не мечтая о задушевных разговорах… да ни с кем.

— Мария… — сказал он тихо. — Можем поговорить? Я прошу.

И в этом “прошу” было больше человеческого, чем я ожидала услышать от монстра, который готов был и почти сделал это — уничтожил меня одним нажатием кнопки.

— Говорите.

Он медленно выдохнул, будто перед прыжком в пропасть.

— Я пришёл попросить… о помощи.

Я усмехнулась и покачала головой. Надо же, совсем нет стыда у человека.

— Я приношу извинения за всё, что с вами произошло по моей вине.

— Потому что вам что-то от меня надо, — ровно ответила я, удерживая между нами дверь, как щит. — Что?

Он провёл ладонью по лицу каким-то отчаянным жестом.

— Мой сын… — он запнулся. — Он совсем пропал. Никого не слушает. Он губит себя.

— И? — спросила я, слегка обескураженная. — Я-то тут при чём?

Он посмотрел прямо, тяжело.

Грудь стало сжимать тёмным железным обручем.

— Стас сильный, — произнесла я тихо. — Он справится.

Даже я справилась… справилась же? Ну и что, что совсем перестала общаться с другими людьми, бросила и благотворительность, и эко-инициативы, и всё на свете…

— У него нет тормозов, Маша. После того вечера совсем не осталось. Он как бешеный пес, которого спустили с цепи.

Он достал из внутреннего кармана конверт.

— Вот, — сказал, протягивая мне.

Я даже не дотронулась. Ага, щас. Знаем. Проходили.

— Это… компенсация. За тот вечер.

И тут меня взорвало.

— Вы серьёзно?! — подняла я голос. — Компенсация?! А за что именно?! За фотографии?! За травлю?! За то, что ваш сын… ваш сын едва не убил Никиту и ударил меня?!

— Дослушайте! — впервые за весь разговор он повысил голос. — Это не взятка, это... Чёрт, я не знаю, как с вами разговаривать, Мария. Я не умею с такими разговаривать!

Он выглядел как человек, который впервые в жизни перестал быть всемогущим.

— Мне кажется, что вас он послушает.

Я отвернулась, потому что глаза защипало.

— Стас никого не слушает, — сказала я в потолок.

— Если есть хоть малейший шанс, что вы можете его остановить… Я умоляю вас попробовать.

Умоляю…

Человек, который раньше давил, запугивал и приказывал, теперь умолял меня.

— И как… я должна его искать? — спросила я, не узнавая собственный голос.

Идиотка, ты же не собираешься его искать… зачем спросила?

Он вытащил из внутреннего кармана чёрную карточку.

На ней был QR-код и выбитая серебром эмблема: “VENATOR ARENA”

— Вот вход, — сказал он. — Сегодня в одиннадцать. Он там будет.

— И вы думаете, я приду? — прошептала я.

— Я очень на это надеюсь. Я не знаю, к кому ещё обратиться.

Я взяла карточку, а она оказалась тяжёлой металлической пластиной. Оригинально…

Он кивнул мне, развернулся и ушёл.

Я закрыла дверь и положила пластину на тумбочку.

Не пойду.

Пластина лежала на тумбочке и сверлила меня взглядом, которого у неё не было. Тяжёлый, холодный кусок металла, пропуск в мой личный Ад.

Я не пойду. Здесь и обсуждать нечего. Это окончательно и бесповоротно.

Только вот металлическая “V” так и притягивала взгляд, пока Женя не вернулась.

— Как дела? — спросила она, переодеваясь.

— Нормально, — привычно ответила я и оторвала взгляд от пластины.

“В”, это чёртова “В”...

Женя проследила за моим взглядом.

— Что это?

Надо было убрать её сразу. С глаз долой. Но мне не хотелось к ней прикасаться…

— Мусор, — ответила я и открыла книжку.

— Нет, — протянула Женя. — Это проходка в “Венатор”! Откуда она у тебя?

— Отец Стаса приходил, просил сходить проведать Стаса, — ответила я безэмоционально.

Без эмоций кстати было легче жить.

Я их просто отрубила после того, что произошло.

Ни радости больше, ни печалей.

Только эта злосчастная буква, так часто встречающаяся в словах…

В комнате воцарилось молчание. Женя села рядом и положила руку на мою книгу так, что я не смогла дальше читать.

— Давай сходим, Маш? — предложила она.

В моей душе сразу запело столько соловьёв, целая грёбанная стая. Грудь наполнилась надеждой, счастьем, радостью от возможности увидеть этого отморозка. Но я не вчера родилась. Взяла своё привычное мысленное ружьё и перестреляла каждую пернатую нахалку.

— Нет, — ответила ровно.

— Я не могу больше смотреть на то, как ты страдаешь, — сказала Женя.

— Я не страдаю. Я читаю, а ты мне мешаешь, — ответила я и даже сообразила на лице улыбку.

— Ты страдаешь, — мягко возразила Женя, — просто научилась безукоризненно это скрывать.

Страдала ли я?

Да мне просто сердце ампутировали, чего здесь страдать…

— И ты считаешь, что поход в файтинг-клуб, где мужики дерут друг другу морды, поможет мне страдать меньше? — с сомнением уточнила я.

— Ты увидишь его.

— Я увижу того, из-за кого моя репутация разрушена, и стану страдать меньше?

— Твоя репутация не разрушена, никто…

— Я была без одежды на том фото, Маш, — я повысила голос. — На весь экран. На всю их чёртову сцену! С наполовину одетым лифчиком, понимаешь?

Я сглотнула и посмотрела вперёд, мимо Маши.

— Извини, — выдохнула. — Не стоило мне так орать, ты уж точно ни в чём не виновата.

— Да я рада, что ты хоть чему-то позволила выплыть на поверхность, а то ходишь как робот, — улыбнулась она. — Пошли. Вычудим какую-нибудь фигню. Накрасимся, напьёмся, познакомимся с какими-нибудь бойцами…. И пусть твой Стас локти кусает!

Я посмотрела на Машу.

Её энтузиазм меня смешил.

Только смех выходил каким-то неправильным. С надрывом.

Она ещё долго уговаривала меня, потом швырялась в меня разной одеждой, которую можно надеть.

И самое плохое в том, что я хотела пойти.

Хотела.

Меня так тянуло к нему.

Но почему за столько времени он сам не пришёл ко мне?..

В итоге я позволила Жене уговорить себя.

В такси мы ехали молча. Женя крепко держала мою руку. Город за окном мелькал огнями, приближаясь к промзоне, к её грязным, тёмным окраинам.

Таксист бросил на нас косой взгляд, когда мы вышли у глухого склада с граффити. Здание не имело вывесок, но из-за тяжёлой металлической двери доносился приглушённый рёв.

Перед дверью была толпа — курящая, возбуждённая.

Мужчины, парни, девушки, цепляющиеся за своих спутников. В воздухе так и висело предвкушение хорошего агрессивного шоу!

Увидя это, я сразу захотела развернуться, чтобы уйти, но Женя схватила меня за руку и потащила сквозь толпу.

Я чувствовала, как на нас пялятся. Две милые девчонки в белых платьях явно не ощущались правильным компонентом в этом зверинце. Женя вытащила из сумочки пластину и подняла её над головой, как амулет.

И он сработал.

От двери к нам вышли два вышибалы. Горы мышц в чёрных футболках. Они без слов расчистили путь, оттесняя людей сильными руками. Никто не возразил. Видимо, такое здесь в порядке вещей.

— Спасибо, красавчик, — сказала Женя, опуская металлическую “V”.

Нас проводили внутрь.

Первое, что меня удивило — рёв одобрения, ненависти и азарта, который стоял в помещении. От этого гула дрожали стены.

— Я думала, начало в одиннадцать… — сказала я, пытаясь перекричать толпу.

— Это разогревочный бой, в одиннадцать начнётся самое мясо.

Нас провели в вип-ложу, из которой открывался вид на клетку.

Здесь был бар, мягкие кресла и относительная тишина. Звук из зала шёл приглушённо, как из другого измерения.

Я подошла к стеклу и сразу увидела его.

Он не дрался ещё.

Сидел на табурете в углу за решёткой, спиной к нам, готовясь к выходу. Его торс был голым. Грудная клетка работала тяжело, будто ему не хватало воздуха. И мне самой будто бы тоже перестало его хватать. И захотелось всё ему отдать. Весь кислород, который у меня был.

Только не дерись, Стас.

Я смотрела на его спину. Напряжённую, будто высеченную из гранита.

Верх смотрел в пол, обматывая кисти чёрными бинтами. Движения его были медленными, точными, гипнотическими.

Я так и замерла, не садясь в кресло.

А потом начался бой…

Красные прожекторы вспыхнули, как предупреждение из какого-то другого мира, и Верх поднялся.

Толпа взревела возбуждением, все хотели хлеба и зрелищ. За этим они пришли сюда — посмотреть, как двое мужчин буду биться, выбивать свою победу.

А меня окатило новой волной страха.

А я зачем сюда пришла?

Хотела на него посмотреть? На Верха?

Так вот он. Живой. Кажется, здоровый, даже особых синяков не видно, хотя с такого расстояния новых шрамов я конечно не разгляжу.

В памяти всплыло, как я целовала его старые отметины. Как касалась их губами. Со всей нежностью, на которую была способна.

Я сглотнула и выплыла из воспоминаний о скомканных простынях и сорванном дыхании губы в губы.

В чёрную клетку вошёл второй боец — огромный, лысый, покрытый татуировками так, что живого места не осталось.

Дурацкая у них здесь лига. Он же выше Верха на голову! И мощнее. Как они будут драться? Лысый же явно сильнее!..

Ведущий объявил соперников. Второго бойца звали Громилой. Прекрасное имя, ему подходит. Его встретили рёвом. Он поднял руки, подначивая толпу.

Верх же стоял расслабленно и даже не смотрел по сторонам.

Просто поднял голову на секунду, глубоко вдохнул… и всё.

Они же всё это не серьёзно, да?

Они же не будут драться?

Нет. Нет. Нет…

Но судья махнул рукой. Я услышала звук гонга — он запечатлелся в моих мозгах болезненной судорогой нейронных связей.

Я сжала кулаки и зубы, злясь.

Во что ты ввязался, Верх?

Бой начался.

Соперники стали кружить по клетке, не приближаясь друг к другу. Это было что-то хищное, первобытное, от чего кровь в моих венах закипала.

Только бы всё кончилось быстро и не летально!

Но они не торопились.

Несколько раз силач прощупывал Верха, короткими ударами, которые Верх блокировал, будто бы играючи. И Громила снова отходил, сохраняя дистанцию.

Верх не сделал пока ни одного удара, только внимательно смотрел на соперника, словно анализировал.

Громила подпрыгивал на месте, словно заводил себя, а у Верха движения были плавными.

Всё изменилось невероятно стремительно.

Вот только соперники держали почтительную дистанцию, и вот уже Верх рассчитал дистанцию и быстро и ударил Громилу по бедру. Удар, ещё один. Ещё раз.

Громиле будто бы было всё по плечу. Он скалился и пытался перехватить инициативу, но Верх был быстрым, и будто играючи уворачивался от его ударов.

— Если этот монстр уложит Стаса на пол, то дело дрянь! — эмоционально выдала Женя.

— Почему? — спросила я, не в силах оторвать взгляд от Верха хоть на секунду.

— Этот силач хорош в борьбе, его коронные приёмы — это разные болевые и удушающие захваты на полу. А у Стаса сильная сторона — это удары!

Я закусила губу.

Громиле всё словно бы было нипочём, он напирал на Верха, который продолжал бить в одно и тоже место — правое бедро силача.

И в какой-то момент Громила слегка сдал позицию — с очередным ударом в одно и тоже бедро, его нога подкосилась.

— Молодец, Стас! — вскрикнула Женя.

Я дёрнулась всем телом.

Громила взревел и бросился на Стаса, чтобы повалить его на пол, но Верх увернулся.

Верх редко совершал удары, но когда он их делал, они были точными, выверенными, хищными.

Только соперник пытался ответить размашистым хуком — Стас нырял под его рукой, будто вообще без усилий.

В какой-то момент они оба оказались у самой стенки, Верх держал силача за голову и несколько раз ударил в него коленом. Комментатор кричал что-то про клинч. Видимо это вид удара, не знаю, но выглядело это жутко! У Громилы по лицу потекла кровь, видимо нос был сломан.

Меня замутило.

Вдруг они снова разошлись. Громила озверел — пошёл рубиться.

Но Верх… Он будто танцевал.

Уклон, шаг назад и… Нога Верха взлетела к виску соперника. Тот подставил предплечье, но всё равно пошатнулся от силы удара.

Я и не знала, что Стас так может.

Он провёл серию ударов руками и ногами, но он же тоже не железный. Я видела, что силы у него кончаются. Но на сильнейший хук, который Громила пропустил, Стаса хватило.

Зал одобрительно взревел.

Надо же как меняются предпочтения зрителей. Только недавно они так радовались приветствию Громилы, а теперь кричат от восторга, что ему подправили лицо…

Потом произошло то, чего я в тайне очень хотела, но чего совсем не ожидала.

Стас поднял глаза и посмотрел на меня.

Наша вип-ложа хорошо освещалась и меня должно было быть хорошо видно.

Я не знаю. Может, он меня и не видел, конечно.

Просто посмотрел в мою сторону, а у меня сердце зашлось, как ненормальное!

Мне показалось, что наши взгляды встретились.

Они не могли встретиться! Вряд ли Стас видел меня из своей клетки! Вряд ли! Он же там в пылу борьбы. Он не обо мне сейчас думает. У него сейчас адреналин шпарит!

Он сбрасывает энергию, как он сам говорил!

Но он застыл в клетке с Громилой, а голова его была повёрнута ко мне.

И в этот момент Громила нанёс сокрушительный удар…

Белая вспышка. Оглушающая боль.

Удар в левую половину лица был на столько жёстким, что мир поехал на бок.

Меня впечатало в пол, я потерял ориентацию в пространстве, тут же пытаясь собрать себя из разрозненных кусочков.

В ушах звенело, щека наливалась кровью.

Сам виноват.

Псих.

Отвлёкся на то, чего быть не могло.

На Машу.

Словно бы и правда её увидел. В подсвеченной вип-ложе. В белом платье. С волосами своими белыми. Испуганная. Нежная. Ранимая.

Призрак того, что я желал больше всего на свете.

Я ведь отпустил её.

Отпустил её, чтобы не испортить.

Не затащить туда, где живу я — в грязь, в ярость, в тошнотворный мрак, который мне, сука, удобнее свежего воздуха.

А теперь вот ловлю её призраки в дали.

Толпа ревела, требуя дальнейшего мордобоя. Им плевать, кто выигрывает, лишь бы кто-то одержал верх.

Я растянул губы в оскале, капа будто плавала в крови, на языке отчётливо чувствовался металл.

Расплывчатые пятна света перед глазами собрались в фигуру лысого.

Много слов хотели срываться с языка. Матерных слов. Но выход агрессии сейчас нужен другой.

Не знаю, как я оказался на ногах.

Автопилот сработал. Инстинкт. Зверь внутри, которому не надо объяснять, как драться.

Громила, очевидно, тоже устал — видно было по тому, как он ещё сильнее замедлился.

Один его неаккуратный бестолковый замах, я поднырнул под этот хук и снова пробил ему бедро. И ещё раз.

Громила рухнул на одно колено.

И вот тут я уже сфокусировал зрение на его роже и начал отрабатывать удары, расписывая чужую физиономию. Один за другим. Один за другим. Меня захлестнуло яростью.

Безжалостно.

Хотелось разорвать чужое тело. Чтобы восстановлению не подлежало. Чтобы в утиль. На выброс. Потому что я не с Громилой сейчас дрался.

Я дрался с собой. С тем, кого ненавижу всей душой. С тем, кто разрушает всё, к чему прикасается.

Громила пытался отбиваться.

Его учили выживать. Он не привык проигрывать, такие не сдаются, и я почти допустил удушающий захват, но…

Он в бою с тем, кому нечего терять.

Я отбитый наглухо, ему стоило это знать. Резко вывернулся, поддал коленом в печень и в секунду сомнений вырулил на дистанцию. Проворонил он свой шанс.

Пот заливал глаза, щека болела, рука болела, в животе все внутренности, будто перемешали лопатой. Но я ебашил как не в себя. Коленом по корпусу. Локтем в уже подправленный нос.

Добивал его. Добивал собственное прошлое.

Передо мной появилось лицо судьи.

Чё блять ему надо?

Сквозь шум в ушах пробился голос комментатора:

— Время! Конец боя!

Всё.

На сегодня всё.

Интересно, если бы она правда увидела меня таким. Тварью. Разрушенным. Отбитым. Отчаянным. В крови. В поту. Без сил. Обломок человека.

Что бы она сказала?

Толпа орала, фанатела, рвала глотки. А я стоял на ватных ногах и слышал только гул в сердце — рваный, сбившийся гул.

Нашёл глазами вип-ложу.

Не было там никого.

Показалось.

Разочарование. Стыд. Пустота.

Да не имею я никакого права на неё.

Ни на её взгляд. Ни на её присутствие.

Какое "вернись", какое "выслушай"? Я — зверь, которому место в клетке.

Я вышел из октагона, врачи, тренер, организатор. Пошли все на х..

— Отличное шоу!

Люди, орущие со всех сторон.

Да, блядь. Отличное шоу. Лучше некуда. Замечательное шоу. Охуенно.

А если она всё-таки была там. Увидела меня таким. Какой я есть, между прочим. Увидела меня настоящим. И ушла.

Не выдержала.

Светлая, милая, нежная.

Не вывезла меня.

Правильно, блядь. Правильно.

Мне нельзя рядом с ней.

Мне нельзя даже смотреть в её сторону.

Только больно так, что дышать не хочется.

Я рухнул на кушетку.

Врач что-то спрашивал.

Ну нахуй. Фонарём своим в глаза светить!

Я закрыл глаза.

В комнату кто-то вошёл.

— Посторонним сюда запрещено, вы кто?

— Я… я… — голос Маши.

Блядь, не показалось что ли?

— Я девушка этого отмороженного.

— Бывшая, — поправилась Маша.

А я всё не открывал глаз.

Вот открою — исчезнет. Окажется галлюцинацией от сотрясения, бредом воспалённого мозга. Или, что хуже — будет там, стоять, а в глазах — эта херня. Жалость. Отвращение. А я не вынесу. Ни того, ни другого.

— Палыч, выйди.

Тебе швы надо накладывать, какой нахрен “выйди”? — рявкнул мой врач, грубым движением прижимая салфетку к рассечению на брови. Боль пронзила череп острой, белой вспышкой.

— На пару минут, — повторил я, не меняя тона.

Большего ей наверное не понадобится. Выскажет всё, что думает и уйдёт.

Палыч демонстративно швырнул пинцет в металлический лоток и прикрыл за собой дверь.

— Нахера пришла, Солнце? — спросил я, открывая глаза и находя её взглядом.

Испуганная. Растерянная. Красивая блять, до мурашек, до боли в сломанных рёбрах красивая.

Она стояла у стены, вся в белом — лёгкое платье, в котором будто светилась. Нелепый, чистый цвет для этого вонючего подземелья, пропитанного болью, позором и адреналином.

Проклятая память тут же услужливо выдала картинку, как она кончает. Тихо и жарко, впиваясь пальцами мне в спину. Как выгнать из мозгов эти сладкие звуки? Надо, наверное, получить ещё один удар в висок. Посильнее.

— Я пришла по просьбе твоего отца.

Глухой, короткий, болезненный звук.

Блять.

Засмеялся, хотя каждый спазм диафрагмы отзывался огнём в груди и тошнотой в горле. Это моя защита. Мой последний, жалкий бастион — сарказм.

Не заметил, как приблизилась. Подошла тихо.

Холодная рука опустилась на мою щеку.

Не испугалась крови и пота.

— Зачем ты так, Стас? — прошептала она.

Я лежал не шевелясь.

Живая.

Реальная.

Не мираж.

Белое платье.

Широко раскрытые глаза.

Слёзы на ресницах.

И подбородок — упрямый, храбрый, мой родной.

Она стояла так близко, что я чувствовал аромат её духов. Лёгкий. Еле заметный.

— Так… это как?

Она осторожно погладила мои сбитые в кровь костяшки, а у меня ток по всему телу прошёл.

— Как будто тебе всё равно, — сказала тихо.

Я усмехнулся.

Зачем, Солнце? Зачем, ты тут? Ты из-за моего отца опозоренная была. Никогда твой взгляд тем вечером не забуду. И как упала на пол от моей руки.

Я всё разрушил. Я не заслуживаю даже этого прикосновения. Отдерни руку. Плюнь. Уйди. Исчезни, будто тебя здесь и не было.

Но я замер, впитывая её. Впитывая Солнце.

— Какая разница теперь? — ответил я.

Она отдёрнула руку.

— Разница какая?! — спросила гневно.

Я резко вдохнул. Чёрт.

Грудная клетка будто скрипнула от этого вдоха — и я сам едва не заскулил.

— Большая разница! В руки себя возьми, что это за ответ вообще! — вспылила она, а мои брови поползли вверх.

— Пришла нотации мне почитать? — насмешливо спросил.

— Пришла посмотреть всё ли так плохо, как сказал твой отец!

— И как?

— Всё ещё хуже, чем я думала, — сказала уже тише. — Выглядишь, как отбивная перед духовкой.

Я снова засмеялся. Она улыбнулась.

— Может врача позвать? Я боюсь, что ты прямо сейчас Богу душу отдашь, — шутливо сказала она.

Я поймал её запястье. Осторожно. Провёл большим пальцем по нежной коже.

— Нет у меня души, Солнце. Я её одной девчонке задолжал.

Она выдернула руку.

— Завязывай с драками, Верх, ты обещал.

Я снова засмеялся.

— Да что ты ржёшь? У тебя сейчас внутреннее кровоизлияние начнётся. Всё, я за врачом!

— Я бросаю драться, ты учишь меня готовить. Помнишь, Солнце?

Щёки её покраснели, а меня опалило жаром воспоминание.

Утро. Моя кухня. И моя девочка больше не девочка.

Нежная, несмелая и податливая. Доверчивая.

Открылась мне.

Моя.

Как усадил её на стол. Жаль надо было собираться на этот чёртов банкет. Стоило завершить начатое…

— Не думаю, что это хорошая идея, — сказала эта новая Маша.

Маша, у которой печаль в глазах и отпечаток боли на сердце.

— Конечно нет, Солнце. Это ужасная идея. И я предупреждал тебя, что лучше не заключать сделок с Верхом.

— Я плохо готовлю, найди другого учителя. У тебя за вышибалами их целая очередь стоит, — горько ответила она. — В общем я пойду. Выздоравливай и… не надо этого больше, Стас.

Когда она была уже на пороге, я сказал:

— Маша!

Она обернулась.

— Спасибо, что зашла.

Солнце кивнула и отправилась восвояси, и её тут же сменил Палыч.

Швы, перевязки, антисептик…

— Что за девочка? — спросил он.

— Моя, — ответил я, улыбаясь, как конченный идиот.

Следующим утром мне не хотелось просыпаться.

Вообще, у депрессии много разных маркеров.

Некоторые — очевидные, как яркие вывески магазинов.

Другие — тихие, скрытые и тем опасные.

Ты перестаёшь чувствовать вкус жизни.

Перестаёшь хотеть.

Перестаёшь ждать нового дня.

Перестаёшь радоваться даже тем вещам, из-за которых когда-то подпрыгивало сердце.

Вот и мой мир будто кто-то выстирал в хлорке, вымыв из него весь цвет, оставив только блеклую, тусклую ткань существования.

Меня накрывало не резко — постепенно.

Ровно.

Размеренно.

Неотвратимо.

Укутало в пустоту, где ты не чувствуешь ровным счётом ни-че-го.

Так было до вчерашнего дня.

Вот в “Венаторе” меня трясло.

Тогда сердце билось.

Тогда я была живой.

Рядом с ним я чувствовала, а не вот это вот всё.

Но место рядом с ним занято кучей красоток, которые спорили, кто сегодня будет греть ему постель и в красках описывали, как Верх умеет трахать.

Аж тошно.

Женя сказала им, что Верх зовёт троих к себе в номер, и пока они спорили, я еле как пробралась в его раздевалку.

Какой он был!.. Побитый. Израненный. Придурок!

“Спасибо, что зашла”!

Нет, это надо было вот эту фразу выдать?!

“Спасибо, что зашла”...

Злость на Верха меня так зарядила, что я всё же встала с кровати и завязала шнурки.

До сегодняшнего дня я долгое время бегала, потому что “надо”, а не “хочется”. Просто чтобы поддерживать видимость живого человека, который всю жизнь бегает по утрам.

Но сегодня я как-то взбодрилась. Захотелось выбросить из головы все мысли о вчерашнем вечере, так что я целеустремлённо отправилась на свою лесную беговую тропу.

Лес был серым, как будто кто-то выкрутил в нём насыщенность на минимум, и оттого каждый шаг отдавался внутри пустотой.

— Физкульт-привет! — сказал Верх, заставив меня шарахнуться в сторону.

В спортивной куртке, капюшон сполз назад, дыхание тяжёлое, синяк на пол лица.

Бежал рядом. Будто с самого начала был здесь.

Как будто мы никогда и не расставались.

— Псих! — сказала я и побежала быстрее, но этот ненормальный не сбавил темп, а только сжал зубы и поровнялся со мной, хотя ему явно было нельзя сейчас бегать!

Я замедлилась, он замедлился так же плавно, будто синхронизировался со мной. Подстроился под ритм, сбившееся дыхание, неровный стук сердца.

— Доброе утро, Солнце, — сказал он хрипло.

Я споткнулась. Реально споткнулась на ровной дороге.

Подхватил.

Вот так и стояли мы в лесу. Замерзали.

Смотрели друг на друга и молчали. Долго долго.

— Солнце, я..

— Н… не называй меня так, — выдавила я, перебивая.

— Не называй. Не подходи. Не дыши рядом, — спокойно перечислил он и качнул головой. — Нет уж, Солнце моё родное.

Он убрал прядь волос мне за ухо.

Ведь разобьёт мне сердце. Да так, что не встану после!

Я отвернулась.

Выдохнула резко, почти болезненно.

— Тебе нельзя бегать, — сказала уверенно, чувствуя, как в груди всё стягивается железным обручем.

— Нельзя, — легко согласился он. — Но если очень хочется, то можно.

Я повернулась к нему, почти зло.

— Ты так не можешь. Ты… ты не имеешь права так появляться снова.

— Ну ты же в моей жизни появилась. Будем считать, что ты первая нарушила неписаный закон.

— А может я вообще во всём виновата? — спросила я с вызовом.

— Во всём виноват я, — сказал он серьёзно, а потом лукаво добавил, — и у меня большой план, как загладить свою вину.

Сердце дёрнулось.

— И как же? — спросила, приподняв одну бровь.

Верх сократил между нами расстояние.

— Для начала, — сказал он, — перестану исчезать, как конченый.

— Хороший пункт, — пробормотала я.

— Потом, — продолжил он, — сделаю всё, чтобы ты снова начала спать. Нормально. Без таблеток.

Я нахмурилась. Откуда он знает про таблетки?!

— У тебя очень хорошая подруга, Солнце, — ответил он на невысказанный вопрос.

Я покачала головой.

— А ещё… — он медленно выдохнул, — я заставлю тебя снова смеяться.

— И как ты это себе представляешь? — спросила я. — На фоне твоей рецидивирующей склонности ломать людям скулы.

Он улыбнулся.

— Никак не представляю, буду решать проблемы постепенно.

Мир вокруг будто исчез. Лес, снег, холодный воздух — всё исчезло, стало неважным.

Только его голос был.

И его взгляд.

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — сказала я грустно.

Он фыркнул.

— Хочу тебя. Всё остальное — побочный эффект.

Господи.

Да за что.

Я резко отвернулась, будто это могло меня спасти.

— Мне в общежитие пора, — сказала я. — Лекции. Севостьянов опаздывающих не любит.

— Ну пошли, — сказал Верх так естественно, будто мы каждый день по кампусу ходим вместе.

— Не надо, — попыталась я.

— Любишь усложнять? Пошли, Солнце, — сказал он смело. — Просто… пошли. Не думай ни о чём.

Я выдохнула.

Даже ветер стих. Я обняла себя руками, внезапно почувствовав, что внутренний холод пустоты, который жил во мне все эти недели, вдруг затрещал по швам. Его раскалывало что-то горячее, неудобное, пугающее.

А Верх просто взял меня за руку и повёл за собой.

И больше никогда не отпускал.

Ни-ког-да.

Я раньше думала, что жизнь делится на “до” и “после” только в фильмах — ярко, громко, с музыкальным сопровождением. Но оказалось нет. В реальности тоже такое бывает. А тишина тоже умеет проводить границы.

Моя жизнь разделилась на “до Верха” и “после Верха”. На две параллельные вселенные. Как будто кто-то перелистнул страницу и начал писать историю заново — тем же почерком, но другими чернилами.

Наши отношения не стали сказкой за один день. Не случилось волшебного щелчка, после которого все починились и стали жить счастливо.

Стас остался Стасом — вспыльчивым, упрямым, иногда невыносимым.

Но теперь его упрямство попрой направлено на то, чтобы научиться стучать в дверь перед тем, как войти.

И у него получается.

Иногда.

Его вспыльчивость растворяется в утренних пробежках рядом со мной, а невыносимость — в кулинарных экспериментах, от которых наша кухня периодически напоминает поле боя.

Его омлеты до сих пор получаются то угольными, то с привкусом сгущёнки, но он каждый раз смотрит на меня так, будто ждёт вердикта судьи. И я, конечно, делаю вид, что это съедобно.

Женя до сих пор ворчит, что мы ходячий пример “токсичной романтики”, а я объясняю, что у нас любовь по совпадению безумий.

Отец Стаса принёс мне извинения. И благодарности. И с распростёртыми объятиями принял меня в этот бешенный клан Вершининых.

Со Стасом у них отношения натянутые, но мне кажется, что даже у них есть шанс на полноценное восстановление.

Моя мама держалась до последнего. До самого дня нашей со Стасом свадьбы. И когда она вместе с тётей Марго вошла в зал, я поняла: это и есть её принятие ситуации. Не словами, а хотя бы просто присутствием. Молчаливым согласием на моё счастье, каким бы странным на её взгляд оно ни было.

А тётя… тётя преподнесла нам свадебный подарок, который сильно впечатлил Стаса. В маленькой бархатной коробочке лежала зажигалка.

— Достала из мусорки тогда в больнице.

Это стало началом восстановления отношений между двумя глубоко недолюбливающими друг друга семьями.

Ну а к третьему внуку угомонились уже все.

Ну как “угомонились”... Маленькие Верхи это то ещё наказание!

И если раньше я думала, что самое сложное — это пережить встречу со Стасом в душевой, то теперь я точно знаю, что куда сложнее уследить за тремя сорванцами, у которых в крови его упрямство, его энергия и его же безбашенная нежность.

Они — наше лучшее “после”. Наше самое яркое, шумное, безумное и настоящее продолжение.

И да, Стас до сих пор иногда называет меня Солнцем, хотя я уже четырнадцать лет, как Верх!