Второй год бушевало пламя империалистической войны, охватывая все новые города и села. Даже сюда, в одинокий домик лесника, затерянный в таежной глуши, долетало ее смертоносное дыхание.

Петькиного отца неожиданно вызвали в волостную управу. Вернулся он только через два дня, хмурый и неразговорчивый.

— Ну, как съездил? — спросил его второй лесник, Игнат.

— Да так… — неохотно отозвался отец, распрягая Каурку. Он пустил коня в пригон, плотно закрыл ворота и молча пошел в избу. Игнат поспешил за ним.

На столе урчал самовар. Небогатую обстановку тускло освещала пятилинейная лампа. Отец устало опустился на лавку и стал скручивать цигарку.

— Ужинать давайте, а потом хоть всю ночь коптите, — сказала Петькина мать и громко застучала посудой.

Отец сунул кисет в карман, перекрестился и сел за стол.

— Дела наши, кажется, плохи, — сказал он, отламывая кусок хлеба. Все насторожились. Откусив хлеба и отправив в рот ложку ухи, отец медленно прожевал и недовольно буркнул:

— Германец напирает. Силенок, видать, у наших маловато, коли до нас с Игнатом добрались. Велели быть начеку. В любой момент могут вызвать.

Мать побледнела и бессильно опустилась на лавку.

— Вот горе-то, вот беда, — и заохала, запричитала, — угонят вас на войну, а мы-то одни как будем?

— Ты, мать, раньше смерти не умирай. С Дарьей как-нибудь проживете, — успокаивал отец.

— Да ведь Дарье-то что? Она одна. Одна голова не бедна, а бедна — так одна.

— Нечего хныкать, — отец строго посмотрел на нее. — И у тебя не семеро по лавкам.

Заморозки в этом году начались рано. По утрам лужи задергивались тонкой коркой льда. Луга и поляны искрились от инея. С каждым днем крепчали утренники. Вскоре в воздухе закружились колючие снежинки. Мороз крепко-накрепко сковал землю.

Петя сидел на печи, прислушиваясь к жалобному завыванию ветра в трубе, изредка посматривал на сестренку. Разложив свои тряпки на полатях, Нюрашка играла в куклы. Мать возилась на кухне. Отец вязал сеть. У его ног развалился черный пес Полкан. Он следил за движением рук хозяина, словно старался перенять его мастерство. Тетка Дарья то и дело посматривала в промерзлое окно, потом резко повернулась к отцу:

— Метет, носа не высунешь. В такую погоду добрый хозяин и собаку-то со двора не отпустит, а он вздумал…

— Да-а-а… — неопределенно протянул отец, не прерывая работы. — Расходилась, разбушевалась погодушка — не уймешь.

Тетка Дарья беспокоилась не зря: еще утром дядя Игнат ушел в лес и до сих пор не вернулся. Петя тоже собирался с ним, но дядя отговорил:

— Ладно, Петруха, в другой раз. А сегодня поземка метет, как бы вьюга не разыгралась.

Прижавшись спиной к теплой трубе, Петька думал сейчас о дяде. С ним хорошо бродить по лесу. Хмурый дома, Игнат в лесу преображался: разговаривал с деревьями, стрекотал по-сорочьи, кричал по-глухариному, свистал на разные голоса — заслушаешься. Он умел бесшумно пробираться по бурелому и неожиданно появляться там, где его меньше всего ожидают. Во всем лесничестве никто лучше его не мог выследить зверя. В летнюю пору следы зверей определял по особым, ему одному известным приметам. Наперечет знал логова зайцев, берлоги медведей, гнезда птиц, белок.

— Учись по лесу ходить — пригодится, — советовал он Пете.

Больше всего любил Игнат охоту на пушного зверя. С наступлением охотничьего сезона забывал домашние дела и уходил на промысел. Так и сегодня.

К концу дня, когда потемнело в углах, тетка Дарья встревожилась не на шутку:

— Вот беда-то, буран не утихает, а его все нет.

— Эко горе, — проворчал отец, — в любом зимовье ночует.

— На душе у меня неспокойно. Не случилось ли что?

Отец молча поднялся, надел шубу, взял берданку и вышел. Петя соскочил с печки, подбежал к окну, подышал на стекло и стал смотреть. У ворот показался отец. Вот он встал на лыжи — и словно растаял в вечернем сумраке. Мать зажгла лампу, поставила на стол и взглянула на Петю.

— Лезь на печь, а то замерзнешь. Вон как от окна несет.

— Кто-то идет, — прошептал Петя и, услышав лай собаки, крикнул: — Буян лает! — Выглянул в окно: — Буян прибежал один.

Мать посмотрела на Дарью:

— Собирайся! С Игнатом что-то случилось.

Хлопнув дверью, они вышли в сени. Было слышно, как брали лыжи, стучали палками…

Ребята долго сидели молча. Нюрашка шмыгнула носом.

— Петя, дядю Игната найдут? Он не замерзнет?

— Он все дороги знает, а мороз ему нипочем.

— Тятька тоже все дороги знает?

— Знает, да еще как! — ответил Петя и прижался лбом к заиндевевшему окну.

Медленно тянулось время. Старенькие ходики на стене неторопливо отсчитывали секунды. В дверь громко постучали.

— Мамка! — крикнула Нюрашка и бросилась к двери.

Через порог перекатились клубы холодного воздуха. Пламя в лампе колыхнулось, оторвалось от фитиля и потухло. В избе стало холодно и темно. Ребята юркнули на полати.

— Снегу! — отрывисто сказал отец.

На кухне зазвенело ведро, хлопнула дверь. Нюрашка подтолкнула Петю:

— Дядя Игнат обморозился…

Но в это время раздался голос Игната:

— Ух! Ну и упарился! Рубаха — хоть выжми.

— Где ты его нашел? — спросил отец, зажигая лампу.

— В кедраче. Просмотрел силки и иду домой. А буран как с цепи сорвался. Ну, думаю, не дай бог в такую пору в пути оказаться — гибель. Только подумал, глядь — у сосны человек сидит. «Что сидишь?» — спрашиваю, а он как пень. Что делать? За вами бежать — погибнет. Ну, я его на плечи — и пошел. Да тяжело одному-то. Вот и пришлось Буяна за подмогой турнуть. А тут и вы подоспели.

Ребят взяло любопытство, они завозились. Отец заглянул на полати и строго приказал:

— Спите!

Растирая закоченевшие руки неизвестного путника, Игнат внимательно смотрел на него.

— Человек-то вроде знакомый.

— Вот и я видел его где-то. А где — не припомню, — ответил отец.

— А чего гадать-то, — раздался голос Дарьи, — я сразу узнала. Расторгуевский механик. Его еще прошлым летом по этапу отправили.

Человек застонал.

— Не бойся, — успокоил его Игнат, — а вы, бабы, готовьте малуху. Подальше с глаз — меньше забот.

…Несколько дней бушевала метель. Снежные вихри носились над тайгой, шумели на крыше одинокого кордона, опускались вниз, переметая лесные тропы.

И вдруг, совсем неожиданно, стихло. Отец с Игнатом уехали в лесничество. Мать и Дарья долго возились в ограде, разгребая дорожки. Потом мать позвала к себе Петю и направилась к малухе. У дверей она остановилась:

— Дорогу на лесопилку найдешь?

— Чего не найти-то, найду.

— Ну, ладно, — она легонько толкнула дверь.

Петя перешагнул порог и остановился. На лавке сидел мужчина.

Он поднялся и просто, по-приятельски протянул руку.

— Проходи, Андреем меня зовут. А тебя?

— Петькой.

— Ну вот и познакомились. Садись, посоветоваться надо. На лыжах ходить умеешь?

— Умею. А что?

— На лесопилку надо слетать… Дорогу знаешь?

— А чего тут знать-то? Перевалил увал — и лесопилка. Далеко ли тут?

— Ты, может быть, и сторожа деда Гаврилу знаешь? Нет? Ну, это не беда. Найти его нетрудно. Он дежурит в проходной. — Мужчина пристально посмотрел на Петю. — Вот, возьми, передашь ему. Но чтоб никто не видел.

— Ладно… Только куда ее спрятать? Карманов нет. В шапку — выпадет… За пазуху! — Петя осторожно сунул бумажку за ворот рубахи.

— Ну, беги, да побыстрее.

Вскоре Петя шел подле облепленных куржаком сосен, вихрем несся по крутому берегу реки… На перевале остановился, вытер рукавицей потное лицо. Над деревьями стлался дымок — это высокая труба котельной выбрасывала клубы дыма. Натянув поплотнее шапку, Петя выбросил вперед палки, оттолкнулся и стремительно понесся с горы. На равнине замедлил бег, пересек дорогу и, тяжело дыша, направился к лесопилке.

У проходной будки толпились люди. Несколько стариков примостилось на бревнах. Петя остановился: «Который же из них дед Гаврила? Все одинаковые, не разберешь. Надо к Алехе или Саньке зайти, они знают». Он вспомнил своих друзей, с которыми познакомился еще в прошлом году, когда гостил у деда. Встреча тогда была необычной.

Нагрузив воз соломы, Петя с дедом возвращались домой. На повороте в Заречье воз опрокинулся. Дед почесал затылок:

— Вот грех-то… Перекладывать придется. Выпрягай, а я воз развяжу.

И тут совсем рядом кто-то закричал:

— Ура-а-а! Ура-а-а!

Из-за сугроба выскочило до десятка мальчишек с самодельными винтовками. Впереди всех бежал коренастый паренек. Он размахивал саблей, выструганной из сосновой доски, и командовал:

— Окружай, бери в плен!

— Ишь, приспичило, окаянные, — проворчал дед и не успел взяться за конец веревки, как ребята со всех сторон окружили воз.

— Руки вверх! — крикнул паренек.

— Санька, вот я тебя! — огрызнулся дед, замахиваясь на него.

Но Санька не слушал.

— Воз отвалить, старику связать руки!

Ребята облепили воз, поднатужились — и сани прочно встали на дорогу. У деда в глазах вспыхнул задорный огонек, старик улыбнулся и поднял руки:

— Сдаюсь.

Двое мальчишек подбежали к нему.

— Пленников и трофеи доставить в штаб, — коротко приказал Санька.

— Есть! — звонко ответил кто-то.

Петя обернулся. Перед Санькой, вытянувшись по-солдатски, стоял высокий мальчуган. Он подлетел к Петьке, вырвал у него вожжи, кнут… Петя сжал кулаки и шагнул к Саньке.

— Я не буду пленным.

Санька посмотрел на сжатые кулаки и великодушно предложил:

— Ладно, тебя примем, пойдешь в отряд к Алехе. — Санька показал на высокого паренька. — Только чтоб винтовка была как настоящая, со штыком. Понял?

— Понял! — козырнул Петя и преданно посмотрел на командира. На Саньке неуклюже топорщилась старенькая шубенка, перетянутая узким ремнем. Сбоку болтались кожаные ножны. На голове — большая папаха, ухарски сдвинутая на затылок. На правой задубелой от солнца и ветра щеке выделялась оспинка, покрытая белой нежной кожицей. Но когда Санька улыбнулся, оспинка расплылась, словно капля воды.

…Петька вспоминал сейчас все это и улыбался.

Через несколько минут он подъехал к дому с голубыми ставнями и постучал палкой о наличник окна. Из ограды выскочил Алешка.

— Петька! А я к тебе хотел ехать.

— Знаешь что, Алеха… Клянись сразу, что никому не скажешь. Ну, тайна есть…

Алеша недоверчиво посмотрел на друга, но видя, что тот не шутит, торопливо зашептал:

— Клянусь небом и землей: если я разболтаю тайну, то пусть леший запутает меня в лесу.

— Ладно… Знаешь деда Гаврилу?

— Знаю.

— Записку ему надо передать. Вот. — Петя сунул руку за пазуху и покраснел. Осторожно ощупал грудь, но бумажки нигде не было. Сбросил с плеч шубу, вывернул рукава — нет.

— Потерял. — Петя часто заморгал глазами.

— Вот она, вот! — Алеша сунул руку за ворот Петиной рубашки. — Чуть не вылетела.

Когда ребята подъехали к будке, старики по-прежнему сидели на бревнах, дымя трубками. Алеша подтолкнул друга:

— Давай твою записку!

Зажав бумажку в кулак, он шагнул к проходной.

— Куда ты, пострел! — крикнул один старик и, суетясь, поспешил за Алешей. Через минуту он вытолкнул его за дверь и погрозил палкой.

За оградой ребята остановились. Алеша хитро подмигнул:

— Здорово? Из ручки в ручку передал. Никто не видел.

…С этого дня каждый вечер на Левенский кордон стали приезжать рабочие лесопилок. Как только они заходили в малуху, Игнат подзывал Петю:

— Далеко не убегай. Играй около кордона и посматривай. Чуть что — сигнал дай.

Однажды в воскресный день, когда в малухе было особенно людно, Петя, наблюдая за дорогой, увидел на перевале подводу. Присмотрелся. В розвальнях сидело трое мужчин. «Жандармы!» — Петя припустил к кордону. Подбежав к малухе, он громко постучал в дверь. Вышел Игнат.

— Стражники!.. Они вот тут… К нам подъезжают.

Игнат что-то крикнул в малуху и вышел за ворота.

Вскоре к кордону подкатились розвальни.

— Эй, хозяин! Принимай гостей! — крикнул мужик и натянул поводья.

— Заезжайте, — спокойно ответил Игнат и открыл ворота.

Петя непонимающе посмотрел на дядю.

— Ничего, Петруха, всяко бывает. Другой раз пень медведем кажется. Свои это…

«Свои… На лбу, что ли, у них написано? Кто свой — так это дядя Андрей», — размышлял Петька. Ему с первой же встречи понравился обитатель малухи. Андрей всегда встречал его приветливо, усаживал за стол и, если был свободен, учил читать. Первое время Петя часто путал буквы. Как-то он не мог вспомнить букву «у». Андрей немного подождал, а потом спросил:

— Что будешь делать, если заблудишься в лесу?

— В лесу я не заблужусь.

— Ну, а если заблудишься?

— Нет, — уверенно ответил Петя.

Андрей улыбнулся:

— Ну, задал ты мне задачу…

Он подошел к стене, снял с крючка узду:

— Что это?

— Известно что, узда.

— Ну-ка, скажи еще раз, только тяни дольше.

— У-у-з-д-а-а, — Петя щелкнул себя в лоб. — Вспомнил: «у»!

— Верно. Вот видишь: палочка и крючок. А сейчас будем читать.

Сколько было у Пети радости, когда он прочел первое слово!

— Молодец! Теперь у нас дела пойдут, — похвалил Андрей.

Он обнял мальчикам вдруг запел — тихо, грустно: о бедняцкой доле, о бродяге, который, звеня кандалами, шел на каторгу…

Андрей оставил кордон так же неожиданно, как и появился.

В тот день Петька почти не выходил из малухи: он читал вслух интересную книжку про акулу. Андрей чинил старые ходики…

Скрипнула дверь. На пороге показался встревоженный отец.

— Беда! На Гореловском кордоне полиция… Вот-вот к нам нагрянут.

— Придется уходить, — спокойно ответил Андрей и стал быстро собираться.

Прощаясь, он обнял мальчика и потрепал его по спине.

— Не тужи, тезка, придет время, и нас солнышко обогреет.

— Какие же мы тезки, когда ты — Андрей, а я — Петька? — удивился мальчик.

— Узнаешь после, — улыбнулся Андрей и крепко пожал Пете руку.

С тех пор, как Петя распростился с дядей Андреем, изменилось многое. Отца и дядю Игната взяли в солдаты. Тетка Дарья переехала на лесопилку. Петя с матерью и Нюрашкой — в Торговое к деду. С каждым днем менялся облик волостного села. Хирел и разрушался один конец Торгового — Заречье, где жили бедняки. Сиротливо стояли избенки с оголенными стропилами крыш и пошатнувшимися плетнями. В каждой избе поселились нужда и горе.

Но зато богател Базарный конец. Возле кулацких домов появились новые амбары. Лесопромышленник Расторгуев построил фанерный завод. Лавочник Ведерников — двухэтажный каменный дом.

Однажды утром Алеша прибежал к Пете:

— Пойдем в лавку, керосин привезли!

— Керосин? — обрадовалась Петькина бабка и засуетилась: — Беги, парень, а то надоело с лучиной сидеть.

Накинув на плечи ветхую шубенку, Петя выскочил за ограду. Пробежали подле изб с приплюснутыми крышами, пронеслись по скрипучему мостику, перекинутому через Левенку, и выскочили на широкую улицу Базарного конца.

У магазина толпились бабы, старики, сновали ребятишки.

— Послушай-ка, чего я тебе скажу! У солдатки Мельниковой курица петухом пела — это не к добру. Много еще прольется кровушки.

— Да как дальше жить-то? Хлеба едим не досыта, скот без корма стоит, ребятишки обносились, спичек — и тех нет.

— Подковок, случаем, не привезли? — спросил подошедший мужик.

— Эк, выдумал, подковок… Сейчас, паря, впору лошадку в лапти обуть. Только и лаптей не найдешь…

— Лошадь у меня расковалась. Вся надежда на нее, а теперича хоть в гроб ложись и помирай, — жаловался мужик.

— Умереть не хитро…

Петя оглянулся. В толпе стариков, опираясь на костыли, стоял солдат с Георгиевским крестом на груди.

— Погодите, покормят фронтовики вшей, глядишь, до чего-нибудь додумаются. Давно бы… — солдат осекся.

Из лавки вышел приказчик. Мужики замолчали и, понуря головы, стали расходиться по домам…

На улице показался серый в яблоках рысак. Закусив удила, выгнув шею дугой, он стремительно несся по дороге. Перед лавкой конь остановился, скосил глаза на толпу и фыркнул. В кошевке сидели Расторгуев и Ведерников.

Петя и Алеша тотчас подбежали к саням. Им хотелось получше рассмотреть рысака.

— Эй, Степан! — позвал Ведерников приказчика.

Тот подбежал к хозяину и угодливо поклонился.

— Бочку керосина оставь господину Расторгуеву… И пристава не забудь, — распорядился купец.

Приказчик что-то ответил, кивая в сторону толпы.

— С лучиной посидят, — небрежно бросил Ведерников и толкнул кучера в спину:

— Пошел!

Как только рысак рванулся с места, Петя нахмурился:

— Слыхал? С лучиной, говорит, посидят. Ну и жила!

Алеша взглянул на лавку и потянул друга за рукав. Завернув за угол, они остановились.

— Знаешь что? Пусть Расторгуев и пристав тоже с лучиной посидят! Я видел, куда давеча бочки поставили. Вот тут они пока, в сарайке… Места в амбаре не было. Вот и оставили здесь. — Глаза Алешки хитро блеснули:

— Эх, Саньку бы сюда! Быстрей бы справились.

— Саньку… — недовольно протянул Петя. — Тут надо посмотреть… А то такого Саньку дадут, своих не узнаешь.

— Что смотреть-то, — горячился Алеша. — Оторвем сзади доски — и готово.

Петя выглянул из-за угла. Никого поблизости не было.

— Ладно. Пойдём!

Ребята скользнули за сарай и прислушались. По-прежнему было тихо. Оторвать полусгнившие доски ничего не стоило, и через две-три минуты друзья пролезли в склад. В маленькое оконце проникал тусклый свет. Петя ощупью прошел возле стены. Вдруг его рука натолкнулась на подковы: одна, другая… десятая связка…

— Вот жадюга! Говорил, что подков нет, а тут их горы!

— А вот топоры и гвозди, — прошептал Алеша и замолчал.

За стеной сарайки раздался шум. Алеша и Петя прильнули к ящику, наполненному разным хламом, и замерли. Совсем рядом залаяли собаки и захрустел снег.

Алеша высунул голову из-за ящика:

— Собаки бегают.

— Собаки… — Петя поднялся. — Бери топор, разобьем бочки и выпустим керосин. — Петя шагнул в угол, где стояло два огромных бочонка с ввинченными железными пробками, и толкнул один из них.

— Полный.

— И этот не сдвинешь. Крышку выбивать — шум поднимем. А так не вывернуть… Вон как закручена! Палку надо или пешню. Подхватим за дужку и выкрутим. — Разыскивая палку, Алеша долго шарил по забитым всякой всячиной углам. Он еще никогда не видел столько ящиков, сковородок, чугунов и не переставал удивляться, почему лавочник всем говорит, что нет ни подков, ни топоров, ни гвоздей. Солить, что ли, он их собрался?

Ребята долго вывинчивали из бочек пробки.

Когда, наконец, отлетела в сторону и вторая пробка, ребята навалились на бочку, но она не пошевельнулась. Петя безнадежно махнул рукой.

— Зря стараемся. Надо пробить в дне дырку.

Алеша попятился и наступил на лист железа.

Дзинь, — громко и страшно раздалось в сарайке. Петя бросился к бочке. Падая, он сильно ударился о полено.

— Не бойся, это я на железо наступил, — успокоил Алеша.

— А я думал, двери открывают, — у Пети заплетался язык и вздрагивали губы.

Он нащупал полено.

— Алешка, вытолкнуть полено — и все. Тогда бочка сама покатится.

Так и сделали. Вскоре керосин забулькал и пополз вниз. Так же опрокинули вторую бочку, вылезли из сарая и бросились в узенький переулок. Выскочив из-за угла забора, столкнулись с дедом Гаврилой.

— Ах вы, чертенята! — крикнул старик. Не успел он глазом моргнуть, как ребята пронеслись мимо. Через минуту они скрылись за домом. Дед Гаврила покачал головой.

— Окаянные, носятся, как ошалелые. Ну, погодите! — Он погрозил палкой и поплелся к лавке.

Выбежав на улицу, Алеша поправил съехавшую на затылок шапку, отдышался и взглянул на друга.

— Догадался он или нет?

— Что тут догадываться-то… Под самым носом из сарайки выскочили. Эх, Алеха, Алеха! Здорово мы влипли…

— Может, он нас не заприметил? — стараясь успокоить друга, неуверенно сказал Алеша и осекся. На перекрестке стоял Еремка Ведерников. Он сунул в рот палец и громко свистнул. Со всех сторон с криком и визгом сбежались ребятишки Базарного конца — заклятые враги зареченцев.

— Тикай! — Алеша бросился к поповскому огороду. Перемахнули через плетень и во всю прыть понеслись к Левенке. Они слышали за собой треск плетня, похрустывание снега, улюлюканье, крики. Вот и Левенка. Узкий проток… Друзья вскарабкались на крутой зареченский берег.

— Что, взяли? Поехал на базар, растерял весь товар!

Это была самая обидная кличка для ребят Базарного конца, и они не остались в долгу.

— А вы — мочальные гужи, лыковые лапти, пестрые заплатки!

Больше всех горячился Еремка. Он размахивал руками и кричал:

— Сермяжники, крохоборы!

— Жадюга! — летело в ответ с крутого берега.

На крик прибежал Санька с ватагой ребят. С горы полетел град камней. Еремкина ватага отступила на середину реки и, грозясь надавать тумаков каждому, кто появится в Базарном, ушла.

— Хвастуны! — крикнул им вслед Санька и, повернувшись к друзьям, сообщил по секрету:

— Братва, что я знаю! Кузнечиха сейчас рассказывала… Она только что пришла из лавки. Что там творится! Керосин кто-то из бочек выпустил…

Несколько дней после этого бесновался ведерниковский приказчик. Но виновных так и не нашли. Ребята не показывались на улицах Базарного конца. Алеша с матерью работал на лесопилке, а Петя необычайно усердно помогал деду по хозяйству.

Теплые мартовские дни принесли деду много хлопот. Он и Петька целыми днями возились у верстака. А все началось вот с чего. Как-то пришла к ним посумерничать солдатка Путинцева. Посидела, поговорила, собралась домой.

— Что говорить… Забор развалился. Да это еще полбеды. А вот горе, так горе: телега совсем рассыпалась. За дровами не на чем съездить.

— Ладно, подвези завтра, мы с внуком починим.

Не успели они отремонтировать телегу, пришла Кузнечиха: хомут у нее износился. У Степаниды Лыковой борона сломалась… Никому не отказывал дед, всем помогал. И вдруг у него разболелась спина. Он долго стонал, охал, грелся на печи, но спина не давала покоя.

— Вот ведь напасть… К скотине бы надо сходить…

— А что не сходить-то, сходим, — натягивая валенки, заспешил Петя. — Санька вон все делает сам…

— И я пойду, — высовываясь с полатей, захныкала Нюрашка.

— Помогай бабушке по хозяйству, один управлюсь, — решительно заявил Петя, направляясь к порогу.

Дверь неожиданно распахнулась. В избу влетел запыхавшийся Санька.

— Царя сбросили! — выпалил он.

— Типун тебе на язык! — шикнула на него бабка.

— Вот те крест! — Санька размашисто перекрестился в передний угол.

— Тише, пустомеля…

— Чего тише-то? — не унимался мальчишка. — Тятька на побывку приехал, а уж он не обманывает.

— Вот радость-то! — бабка засуетилась. — Пойду поговорю с ним, не видел ли он моего сына.

— Тятька с дядей Игнатом уже ушли. На лесопилку. Революцию делать.

— Да Игнат-то когда приехал?

— Чуть свет, вместе с тятькой, — ответил Санька и повернулся к другу: — Пойдем скорей, а то не успеем… Надо посмотреть, как революцию делают.

В воротах они столкнулись с Алешей.

— Бежим с нами!

— Петя, Петя! — стуча в окно, кричала бабка, но ребят словно ветром сдуло. Перемахнув через плетень, они свернули в узкий переулок. Отовсюду слышался скрип ворот, из оград выбегали бабы, старики, ребятишки… Что-то всколыхнуло затерянное в лесной глухомани село.

На главную улицу из соседнего переулка вышла большая группа людей.

— Петька, смотри, как идут, — Санька подтолкнул друга в бок.

Впереди колонны шагали два солдата. Это были дядя Игнат и Санькин отец Ефим Воронов.

Санькин отец обернулся к колонне и громко запел:

Вначале люди подпевали тихо: запоминали мелодию и слова. Но через несколько мгновений новая песня вольной птицей полетела по заснеженным улицам села.

Петя любил слушать песни и сам много знал их. В длинные зимние вечера, сумерничая, пели бабка, дед, мать. Грусть и тоску нагоняло их пение. Петя с головой укрывался старой шубой и засыпал тревожным сном под стон и плач песни.

Не такие слова были у новой песни. Они звали бороться, побеждать.

Реденькая колонна пильщиков уплотнялась, обрастала разноцветными полушалками, рваными армяками и полушубками. На задубелых от ветра и мороза лицах сияла радость. Даже набатный колокол, который прежде вселял страх и тревогу, звучал сейчас весело и призывно.

Впереди показалось высокое крыльцо волостной управы. В головных рядах прошел тревожный шепоток: «Староста… урядник на крыльце… От них добра не жди, угостят березовой кашей, как в девятьсот пятом году». Колонна замедлила шаг. До десятка мужиков Ямского конца свернуло в переулок. И вдруг над колонной раздались сильные голоса:

Как по команде, ряды выравнялись, и все подхватили:

Колонна шагнула на площадь. Урядник и староста юркнули в толпу мужиков Базарного конца. Санькин отец поднялся на крыльцо, повернулся к колонне и крикнул:

— Мужики, бабы, товарищи! Кончились наши муки. Царь сброшен!

— Царя сбросили? Да как-без царя-то? — спросил кто-то растерянно.

— А кто он тебе — кум или сват? Может, ты сумерничать к нему ходил?

Кто-то громко засмеялся.

— Нашел кого пожалеть…

— Хватит о царе, попил нашей кровушки, о войне, о войне сказывай, — кричали солдатки, — она нам как пятое колесо в телеге.

— Пусть Расторгуев и Ведерников воюют. Вон как на наших слезах раздобрели.

— Правильно! Война ни к чему нам, — подхватил дядя Ефим, — большевики так и говорят: «Долой войну!»

— А что это еще за большаки?

— Это такая партия рабочих и крестьян. Она горой стоит за бедного мужика.

Толпа приумолкла, прислушалась. А Ефим уже говорил о земле, о мировой революции, о буржуях и еще о чем-то. Петя почти не слушал. Он с нетерпением ждал, когда дядя Ефим и дядя Игнат начнут революцию делать. Наконец ему надоело стоять. Он толкнул Саньку в бок.

— Санька, когда революцию будут делать?

На крыльце появилось несколько солдат и рабочих расторгуевских лесопилок. Игнат нес портрет царя.

— Батюшки, да что это они делают? — простонал кто-то, когда, размахнувшись, Игнат бросил портрет под ноги мужиков. Вслед за царем неуклюже кувыркнулся в воздухе двуглавый орел.

— Видал, как царя спихнули? — спросил Санька.

— Царь — это что. А вот орел шлепнулся что надо. Даже одна голова отломилась.

Игнат обвел взглядом толпу и не сказал, а крикнул:

— Товарищи! Царю мы по шапке дали. Правильно это или нет?

— Правильно, что тут неправильно-то.

— Ну, а коль правильно, то на старосту и урядника что смотрим?

Поднялся шум, крик. Трудно было разобрать, одобряют предложение Игната или нет. Но вот в шуме и крике отчетливо выделились слова: «Сбросить старосту, а урядника по загривку — и на все четыре стороны».

— Проснулись! Урядник не дурнее нас, его на тройке не догонишь. Пока мы тут галдели, он тягу дал.

— Ефима Воронова старостой поставить. Ефима!

— Игната. Игната! — кричали другие.

— Совет, Совет, как в городе, выбрать, — настойчиво требовали рабочие лесопилок и лесорубы.

Торговчане избрали свой первый Совет.

Прошло еще полгода. Наступила весна. Не успела зареченская беднота засеять свои делянки, на стене Народного дома появился лозунг: «Социалистическое отечество в опасности! Все на защиту Советов!»

Вечером у Ревкома собралось много народа. Митинг открыл дядя Ефим. Потом на трибуну поднялся дядя Игнат и сказал, что над Советами нависла угроза, но рабочие и крестьяне одолеют врагов. Затем выступил пильщик расторгуевской лесопилки. Он говорил, что пойдет на войну против всей мировой буржуазии и обязательно всех буржуев с Советской земли вытряхнет. Он еще не кончил выступать, а все закричали «ура!» Петя, Санька и Алеша тоже кричали «ура!» и больше всех хлопали в ладоши.

В эту ночь никто не спал. Фронтовики чистили винтовки, бабы пекли хлеб, чинили белье и укладывали его в холщовые мешки.

Утром с отрядом добровольцев Игнат уехал на фронт. Дядя Ефим организовал из рабочих расторгуевской лесопилки и зареченской бедноты дружину самообороны. День и ночь охраняла она подступы к селу. Но к Торговому подходили все новые банды белых. «Силенок мало, надо пока укрыться в лесу», — решил Ефим и увел свой отряд в горы…

Вся жизнь в Торговом пошла кувырком. Смолкли веселые песни. Перестали вечером собираться на завалинке старики, водить хороводы молодежь, табуниться детвора.

Кто-то пустил слух, что новый царь объявился. И пошли после этого разные толки и пересуды. Больше всех говорил ведерниковский приказчик. Он «под большим секретом» рассказывал мужикам:

— Я краем уха слышал, что в Сибири адмирал Колчак большую силу против большевиков собрал. Одних генералов больше тыщи к нему привалило, а офицеров и солдат — счету нет. Перевернется власть.

Все идет по божьему писанию. В библии сказано: когда брат на брата пойдет, явятся два коня, красный и белый, победит белый. А Колчак свою армию белой назвал.

…Как-то утром Петя проснулся от цоканья подков, стука колес и громких криков. Соскочил с полатей и вылетел на улицу. Санька сидел на заборе, возле толпились мальчишки. По переулку с криком и гиканьем скакали казаки. Когда они скрылись за поворотом, кто-то из ребят позвал:

— Айда на площадь! Наверно, митинг будет.

— Митинг, — передразнил Санька, спрыгнув с забора. — Не видишь, какое войско! Это тебе не красные… Митинг…

На улице Базарного конца было многолюдно: зажиточные мужики, поп, приказчики с иконами в руках встречали белых. Впереди с караваем хлеба и солонкой шел Расторгуев. Рядом — высокий, грузный, с сизо-багровым лицом и круглым, как мешок муки, животом купец Ведерников. Он старался не отстать от легкого на ногу лесопромышленника. Ему первому хотелось подойти к казачьему офицеру. Но офицер даже не посмотрел на хлеб-соль. Он зло сверкнул глазами и показал на волостное управление. Там развевался красный флаг.

— Сорвать!

Несколько человек бросились к высокому крыльцу волостной управы. А вскоре раздался треск, красное полотнище встрепенулось, как живое, и, прошумев в воздухе, упало к ногам богатеев.

Смуглое лицо Саньки покрылось густым румянцем. Даже оспинка, похожая на легкую снежинку, расплавилась. Санька нахмурился, сжал кулаки и рванулся. Петя схватил его за руку.

— Куда ты?

— Не видишь, что ли?

— Ну и дурак ты, Санька. Смотри, сколько беляков!

— А флаг?

— Молчи! — Петя крепко стиснул его руку и потянул из толпы.

Грянула музыка. На площади показалась первая колонна пехоты. Толпа качнулась и поплыла к церковной ограде. Петя с Санькой прижались к стене волостной управы. В нескольких шагах от них, втоптанный в песок, валялся красный флаг. Петя подбежал к крыльцу — и красное полотнище исчезло под самотканой рубашкой.

За углом волостной управы их встретил Алеша.

— К Левенке!

Они перебежали улицу, пронеслись подле лавки купца Ведерникова и свернули в переулок. Незаметно пробрались на гумно и юркнули под зарод.

Отдышавшись от быстрого бега, Петя поднял подол рубашки и вытащил флаг.

— Здесь спрячем. Только чур, не болтать.

— Не разболтаем, — ответил Санька.

— Ты, Санька, всегда так: «Не разболтаем»… А кто прошлым летом про ягодник рассказал?

— И про бельчат… — добавил Алеша. Санька насупился.

— То чепуха, а это флаг. Про него я никому не скажу.

— Побожись.

— Не буду божиться.

— Не будешь?

— Что зря божиться. Тятька говорит, нет бога… Я поклянусь.

— А чем ты поклянешься?

— А ты чем?

— Я? — Петя на минуту задумался, вспоминая бабушкины приговоры, но все они не подходили… Потом пододвинулся к друзьям и зашептал:

— Клянусь: если я разболтаю про флаг, то пусть поразит меня громовая стрела.

— Ладно, — согласился Санька, — только надо говорить не флаг, а тайна.

Спрятав флаг, друзья взялись за руки: «Клянусь; если я разболтаю тайну, то пусть поразит меня громовая стрела».

Забросав тайник соломой, они вышли из гумна. Пробежали по переулку и выскочили на улицу. Поднимая пыль, по ней тянулся обоз. У плетня толпились дети. Тут же была Нюрашка. Увидев Петю, она подбежала к нему.

— Это пушки? — Нюрашка показала на странные телеги.

— Какие тут пушки. Это котлы на колесах, в них кашу солдатам варят.

— А я думала пушки, — разочарованно протянула Нюрашка.

— Пушки вон там остановились, — подсказал паренек с белым хохолком на голове. — Пойдем, посмотрим.

Ватага ребят сорвалась с места.

Заречье было забито пушками, пулеметами, артиллерийскими повозками.

У Саньки задорно сверкнули глаза. Но тут кто-то громко крикнул:

— Эй, вы, голопятые! Туда нельзя!

Ребята нырнули под повозки и вскоре оказались на окраине Заречья.

— Смотрите, кони! — восхищенно произнес Санька. Он смело подошел к лошадям, осмотрел каждую и, как настоящий знаток, заявил:

— Вот эта карюха — рысак.

— Какой она рысак, — пренебрежительно бросил Алеша, — ноги у нее толстые.

— Рысак!

— У расторгуевского рысака ноги тонкие, шея длинная, голова кверху.

— Ты, Алеха, в лошадях ничего не понимаешь.

— Ну и пусть. Только это не рысак.

— А я говорю — рысак! — вспылил Санька. Он готов был броситься в драку…

— О-о-ох! Родненькие, да как я без коровы-то? Вон какая орава у меня, — заголосила где-то женщина.

Через кусты крапивы ребята побежали на крик. Трое чубатых казаков вели корову. За ними, обливаясь слезами, шла Кузнечиха.

— Солдатики, родненькие, одна она у меня кормилица. А ребятишек вон сколько ртов. Пожалейте, как я без коровы-то?

— Буренку, Буренку погнали-и-и, — вытирая грязным кулаком слезы, кричала девочка. — Мамка, не отдавай Буренку. Не отдавай!

Кузнечиха рванулась к корове и крепко уцепилась за рога.

— Отойди! — сквозь зубы процедил казак и наотмашь ударил женщину. Сын Кузнечихи налетел на обидчика.

— Ах, ты! Змееныш! — Казак со всего размаху полоснул мальчика плетью по лицу. Тот застонал, заохал и упал на дорогу. Санька стремительно бросился к Сереге, но тут же получил такую затрещину, что в глазах потемнело.

— Увели последнюю корову! — в отчаянии кричала Кузнечиха.

— Замолчи! — рявкнул казак и пнул ее в бок. Он бросил на Саньку испепеляющий взгляд:

— Погоди, гаденыш! Я тебя еще не так проучу!

После этого смотреть на пушки не хотелось. Понурив головы, ребята стали расходиться по домам. Сутулясь, шел по пыльному переулку Петя. Не глядя на друзей, он свернул в свой переулок. Молча зашел в избу. Дед сидел на лавке, обтирая тряпкой берданку. Закончив чистить ружье, он молча направился в пригон, запряг Каурку, бросил на телегу ружье, мешок с продуктами и прикрыл сверху соломой.

— Ты куда, дедушка? — спросил Петя.

— Открой ворота — вместо ответа сказал дед. — Следи здесь за домом.

Дед взялся за вожжи. Конь мотнул головой и вынес телегу за ворота.

По главной улице Торгового прошли белогвардейцы. Они горланили грубые песни. За ними двигались кулаки Базарного конца, вооруженные винтовками и карабинами. Впереди, размахивая руками, шли ведерниковский приказчик и два чубатых казака.

Ребята сидели у ворот Алешиного дома, азартно играя в ножички. Сейчас бросал Алеша. Блеснув в лучах солнца, ножичек полетел вниз, воткнулся в щепку, подсунутую Санькой, вздрогнул и встал солдатиком.

— Готово, давай «репку».

Санька нехотя подал «репку» — заостренный колышек. Алеша не спеша разровнял землю, утрамбовал ее кулаком, воткнул колышек и, приговаривая: «Расти, репка, большая-пребольшая» — стал вбивать.

— Тяни, — ударив последний раз, сказал Алеша.

Санька склонился к «репке», захватил ее зубами, вырвал из земли и, не выпуская изо рта, пролетел подле белогвардейцев.

— Лови! — крикнул Алеша и сорвался с места. Пустился за ними и Петя.

Ребята перемахнули через плетень и исчезли в картофельной ботве.

— Кого они ищут? — присев на корточки, спросил Петя.

Санька нахмурился.

— Известно кого, мужиков нашего конца. Они все за красных стоят. И ревкомовцы тоже все из нашего конца были. Вон тетка Степанида рассказывала, в Ивановке всех ревкомовцев шомполами насмерть забили. Беляки, они такие. Кто за красных — всех расстреливают…

Санька взглянул в сторону своего подворья. Оттуда доносились голоса.

Ребята подкрались к забору и прильнули к щелям. Из избы доносился звон посуды, в сенцах скрипели половицы, кто-то ругался. Потом хлопнула дверь, по ограде, звеня, запрыгало ведро. Громко закудахтали куры…

Вскоре показались казаки. У одного на руке болталось полотенце, у другого через плечо были перекинуты сапоги.

— Тятькины сапоги сперли! Воры! — Щеки у Саньки пылали, нижняя чуть припухшая губа вздрагивала. Он сжал кулаки, подался вперед и стукнулся лбом о забор.

Казаки остановились, прислушались.

— Мальчишку надо было спросить. Постращать малость, вот и развязал бы язык. А так ищи ветра в поле, — сказал приказчик.

Петя подтолкнул Саньку в бок.

— Слыхал? Нас хотели поймать.

— Так мы им и дались!

Казаки постояли, подумали и вышли за ворота. Не сговариваясь, ребята поползли в огород к Алеше.

Через несколько минут они сидели на крыше Алешиной избы. Санька смотрел на дорогу, которая вела к Торговому, Алеша — на елань. Начинаясь у Грачиного колка, она узкой лентой тянется к Гореловскому кордону. Над зелеными волнами яровых хлебов стелется светло-голубая дымка и у подножья горы поднимается к вершинам сосняка.

Алеше хотелось сорваться и убежать, далеко-далеко, чтоб не слышать пьяных песен белогвардейцев, не видеть лоснящихся лиц кулаков. Санька толкнул его в спину.

— Алешка, смотри, на мосту что делается.

По мосту шла толпа мужиков. Казаки, помахивая плетьми, подгоняли их. Петя кивнул головой в сторону площади.

— На сходку гонят. Десятский говорил, что староста сходку будет собирать.

— Ладно, вы смотрите, куда их погонят, а я за кусочком. Страсть, как есть захотел, — Санька скатился с крыши, перекувыркнулся на огуречной грядке и юркнул за плетень.

На Екатеринбургском тракте показалась длинная колонна солдат.

— Алеха, смотри, солдаты! — Петя принялся считать ряды.

— Что их считать-то? Тут и так видно, что много. И откуда у беляков столько солдат? А пушек! — Алеша выглянул из-за трубы. — Если изо всех пальнуть, можно гору своротить.

На крыше опять появился Санька. Лицо его было взволнованным, глаза блестели.

— Вот гады! — Санька погрозил кулаком в сторону тракта и опять скатился с крыши.

— Санька, ты куда?

— Да за кусочком…

В подсолнухах мелькнула Санькина голова, тревожно крикнули куры, раздался стук калитки. Алеша посмотрел на Петю:

— Что это он носится, как ошалелый? Пойдем посмотрим, куда он все время бегает.

Пете давно надоело сидеть на крыше, считать пушки и пулеметы. Ребята скатились с крыши, поползли в Санькин огород и прильнули к щели забора.

По двору, вытянув шею, ходил петух и косо посматривал оранжевыми глазами на кур. Дверь в погребушку была плотно закрыта.

— Куда он убежал?

Петя пожал плечами.

— Надо поискать.

В Санькином огороде начинался овраг. Он дугой огибал Заречье и обрывался в густом ольховнике.

Ребята спустились в овраг. Впереди поднялась стайка воробьев. Из кустов с криком вылетела трясогузка. Петя подтолкнул Алешу.

— Там кто-то ходит.

— Где?

— Да вон. Видишь трясогузка от гнезда кого-то отманивает. Давай посмотрим…

Ребята спрятались за кустом крапивы.

— Это она нас испугалась. Пошли. — Алеша стал подниматься. Из кустов тальника вновь взлетели воробьи. Трясогузка снова взмыла в воздух. В бурьяне мелькнула чья-то голова.

— Смотри! Санька! К песчаным ямам без нас пошел… Что он там делает?

Осторожно подползли к яме. Прислушались. «Солдат целый полк, а пушек: десять Петька насчитал и шесть я», — шептал Санька. Кто-то ответил, но ребята не поняли. Наступила томительная тишина. Алеша попытался заглянуть в яму. Петя дернул его за подол рубашки. «Пройди по оврагу до самого леса. Только хорошенько гляди. Если овраг не охраняется, я ухожу», — отчетливо раздалось из ямы. «Ладно», — отозвался Санька.

Послышался хруст песка. Ребята отскочили в сторону и легли за кустом крапивы. Сакька вылез из ямы и бесшумно скрылся в кустах. Беспокойная трясогузка и стайка воробьев летали над оврагом.

Алеша нахмурился, крепко сжал губы, исподлобья посмотрел на Петю.

— Я с Санькой дружбу водить не буду… Какой это друг? Сказал бы начистоту. А то «за кусочком сбегаю». Обманщик он, вот кто.

Друзья, наверное, не рассердились бы на Саньку, если бы знали, какое дело поручил ему отец.

Перед тем как уходить, Ефим долго сидел на лавке. Потом встал, подошел к сыну.

— Ты за хозяина тут остаешься. Нам с матерью нужно срочно скрыться. Вот-вот белые нагрянут. Взяли бы и тебя. Но… — отец пристально посмотрел на сына, — останешься здесь. Старые песочные ямы знаешь?

Санька кивнул головой.

— Так вот. Иван Пономарев будет ждать там. Все примечай и передавай ему. Да смотри, на глаза никому не лезь. Дружкам — ни слова. Это дело такое. Да что говорить, сам понимаешь, не маленький. Не забывай деда Гаврилу. Он с нами связан. В случае чего — иди к нему. Ну, ладно, сынок, оставайся, — он крепко пожал Саньке руку и вышел из избы.

Всю ночь грохотали пушки, трещали пулеметы. Старики, бабы, ребятишки попрятались в погреба и ямы.

Прижавшись к холодной стене, сидя спали Санька и Петя. Рядом лежала бабушка. После каждого разрыва снаряда она размашисто крестилась, причитая:

— Сдурел народ, сдурел. Не иначе, антихрист по грешной земле ходит.

К утру канонада усилилась, потом сразу оборвалась. Совсем близко прокатилось громогласное «ура!» Санька открыл глаза и толкнул Петю в бок.

— Ура кричат! Красные! Пойдем, узнаем.

Петя поежился, покосился в угол, где дремала бабка, вылез из погреба.

По улице редкой цепочкой двигались красноармейцы.

— Вытурили беляков, вытурили, — Санька выскочил за ворота. Его тут же окликнул красноармеец:

— Эй, парень, а ну-ка лезь в какую-нибудь яму. Тут может такое начаться — погибнешь ни за грош.

— Дядь, вы улицей не ходите. У них там пулеметы, — посоветовал Санька, — переулком надо.

— Пулеметы? Где?

— Да вон там, за кузницей… Мы вас оврагом проведем. Пошли!

Когда, проводив красноармейцев, возвращались назад, стрельба возобновилась.

Та-та-та! — раздался треск пулемета. По улице запрыгали фонтанчики пыли. Над Петиной головой просвистела пуля.

В овраг, в овраг надо! Со всех ног пустились к оврагу.

Кругом гремело, свистело, земля вздрагивала, стонала. На гумнах горела солома. Столбы густого черного дыма поднимались высоко в небо и огромной тучей нависали над селом.

Вдруг, словно из-под земли, раздался голос Алеши:

— Братцы, сюда, к овину.

Петя упал. Что-то больно резануло по коленке. Петя лежал мгновение неподвижно, потом поднял голову. Перед ним на корточках сидел Алеша.

— Я на крыше был и видел, когда красные белых погнали, — рассказывал Алеша спустя несколько минут. — Попервости беляки трухнули. А потом подмога к ним пришла, ну и давай из-за Левенки палить. Как трахнули изо всех пушек… А красные идут — и хоть бы что. Ну, совсем ничего не боятся.

Пока не прекратилась стрельба, ребята не выглядывали из овина. Только под вечер вылезли из убежища. Солнце клонилось к горизонту. По небу медленно плыли облака.

Алеша посмотрел на свою рваную рубашку и вздохнул. Ох и попадет сегодня от матери! Лучше не показываться ей на глаза! Санька улыбался: он легко отделался на этот раз, ни одной царапины.

Совсем рядом прошумела солома, и кто-то тихо шепнул:

— Пить…

— Т-т-там кто-то есть, — с трудом произнес Петя, показывая на овин.

Санька попятился. Его черные глаза расширились. Он посмотрел на Петю, перевел взгляд на Алешу.

— П-поблазнило, — сказал он.

— Нет, там кто-то стонет, — возразил Петя.

— Поблазнило. Тебе всегда блазнит, — сердито бросил Алеша и решительно шагнул к овину. Присев на корточки у дверей, заглянул внутрь. Санька беспокойно топтался на месте, готовый в любую секунду дать стрекача.

— Ну вот, я говорил, что поблазнило, а ты…

— Ребята, ребята! — опять донеслось из овина.

Алеша резко отбросил нависшую на дыру солому и проскочил в овин.

В углу на почерневшей соломе лежал солдат. Правой рукой он крепко сжимал винтовку и что-то шептал пересохшими губами, плотно закрыв глаза.

— Дядь, тебе что? — спросил Алеша.

Солдат открыл рот и с жадностью стал глотать влажный воздух.

— Ребята, он пить хочет, — крикнул Алеша. — Принесите воды. Быстро!

Санька и Петя пустились к реке.

Добежав до каменистого берега Левенки, Санька остановился.

— Эх, и дураки мы, а в чем воды принесем? В ладонях?

— Ты, Санька, всегда как ошалелый. Не подумаешь и ну бежать, — сердито сказал Петя и, не оглядываясь, пустился домой.

Мать и бабушка сидели у сарая. Бабушка, как только увидела внука, начала ворчать:

— И где ты носишься? Кругом стреляют… Мать из-за тебя слезы льет.

Петя молча проскочил в избу, сунул за пазуху краюху хлеба, схватил туесок и выскочил в окно. Набрав из колодца воды, побежал на гумно.

Где-то в горах, не переставая, грохотали пушки. По Екатеринбургскому тракту двигались обозы, солдаты. С Базарного доносилась разухабистая песня:

По всему было видно, что красные не удержались в селе, отступили.

Возле овина Петька столкнулся с друзьями. Они тащили ведро воды. Поставив его, Санька отдышался.

— Ох и упарились. А тяжело-то как.

Петя взглянул на потное лицо Саньки и нахмурился.

— Не могли подождать, что ли?

Услышав шепот ребят, раненый произнес:

— Душно.

— Душно, — повторил Петя. И только сейчас ощутил, какой в овине затхлый, удушливый воздух.

Ребята подползли к раненому и осторожно стали поднимать. Он остановил их и попросил.

— Пить, дайте пить!

Петя схватил туесок и поднес к его губам. С жадностью, большими глотками пил солдат холодную воду, стуча зубами о стенки туеска.

Утолив жажду, слабым движением правой руки отстранил туесок.

— Ну вот полегчало. — Морщась от боли, он приподнял окровавленную руку. — Надо посмотреть, что тут делается.

— Дядь, дай я помогу.

Петя ловко снял с него засаленную гимнастерку. На руке обнажилась рана.

— Ребята, репейник тащите! Нажмем соку, зальем и тряпкой завяжем.

Санька и Алеша выскочили из овина.

— Ишь, как пробороздило, — спокойно заговорил солдат, осматривая рану, — матерый, видать, осколок приложился. Ну, да ничего, мужицкая кожа дубленая, все стерпит, а мясо нарастет, были бы кости.

— Дядь, тебе больно?

— Да не так, чтобы сильно, но пощипывает.

— Вот соком зальем — сразу полегчает. Каурко у нас накололся, большая рана была, так мы соком репейника вылечили. Дедушка залил два раза — и как рукой сняло.

Не прошло и минуты, в овин влетели запыхавшиеся Санька и Алеша.

Нажать соку из огромных репейных листьев не представляло труда. В опорожненный туесок закапала темно-зеленая жидкость. Петя стал осторожно смазывать рану.

Солдат поморщился.

— Больно? — спросил Петя.

— Пощипывает.

Алеша снял с себя полинялую ситцевую рубашку. «Все равно мамка будет ругаться. Лучше сказать, что на речке потерял», — решил он.

Алеша разорвал рубаху на широкие полоски и сунул ее Пете.

— Завязывай!

Когда рука была забинтована, все уселись в кружок.

— И как это меня угодило попасть сюда, — сокрушался солдат.

Алеша сидел чуть в стороне, с интересом разглядывая раненого. Он осмотрел все: побуревшие стоптанные ботинки, старые брюки, ремень. «У белых солдат новые ботинки, гимнастерки, а ремни не кожаные, а такие же зеленые, как и гимнастерки. «Значит, этот солдат красный».

Алеша несколько раз пытался заговорить, но солдат не обращал на него внимания. Наконец, Алеша не вытерпел:

— Дядь, а ты красный или белый?

Солдат улыбнулся.

— А вы за кого, за красных или за белых?

Санька потупился. Алеша молчал, не зная, как ответить. Выручил Петька. Он смело посмотрел на солдата:

— Мы, дядя, сами за себя.

— Вот как! Выходит, вам все равно, что красные, что белые?

Петя пожал плечами. Солдат в упор посмотрел на него.

— Хитришь, парень…

— Нечего нам хитрить, а вот ты хитришь. Красный ведь. Сразу видно…

— Вы вот что, ребята, красный или белый я, потом разберемся. А с казаками у меня нет дружбы. Куда бы уйти подальше отсюда? Местечко здесь не ахти какое. Нагрянут на гумно казаки — и нас за шиворот.

Санька присел на корточки.

— Мы в тайник тебя спрячем. Туда они не сунут носа. Пошли!

— Э, да вы, видать, стреляные воробьи. Понимаете, что к чему. Ну что ж, пошли в ваш тайник.

Ребята подхватили его под руки и повели в старый каменный пригон. Когда-то он был крыт тесом. Но тесовая крыша обветшала. Ее покрыли толстым слоем соломы. Между тесом и соломой образовались норы, здесь-то и прятались ребята. О существовании этих нор знали немногие. Доверившись ребятам, раненый проник в тайник по приставленной к стене лестнице.

— Лестницу надо убрать, а то заметят, — посоветовал он.

Санька спустился вниз, оттолкнул лестницу и через минуту влез обратно.

— Ты как сюда попал? — удивился солдат.

— На крышу зарод наметан, я с него спустился, — ответил Санька. — У нас и окно есть. Вот, — Санька раздвинул солому. В тайник скользнул луч света. Солдат осмотрелся.

— Местечко неплохое. Только сидеть тут долго я не могу.

Он ощупал на руке повязку, погладил зашибленную ногу и продолжал: — Отремонтировались мы вроде ничего. Малость отдохнем и…

Вспомнив о краюхе хлеба, Петя шлепнул себя ладонью по лбу.

— Эх, и ворона я! Хлеба принес, а сказать забыл. — Он сунул руку за пазуху. — Вот возьми, поешь.

Солдат взял хлеб, с благодарностью посмотрел на мальчика и стал есть, запивая водой. Потом он опять погладил ногу и поморщился.

— Ноет? — спросил Петя.

— Ноет, — сознался солдат.

— Тятька у нас зашиб ногу, ох, и здорово распухла. Мамка примочками лечила, шибко они помогают. Вот бы примочку сделать.

— А где у тебя тятька?

— На войну угнали… А где теперь — не знаю, нет писем давно.

— А ваши где? — обратился он к Саньке и Алеше.

— Алешкин на германской, а мой не знаю где, — не моргнув глазом, соврал Санька.

— У белых, наверно. Где же ему быть?

— Нет, к белякам его и пряниками не заманишь. Вон Петькин дед — и тот к красным ушел…

— Пряниками они не любят потчевать, а плетей не жалеют. Чуть что — и плеть.

— Мы видели, как они тетку Матрену стегали… Корову у нее угнали.

— Ну вот, а ты «пряники», — ответил солдат. Он доел кусок хлеба, собрал крошки и стряхнул их с ладони в рот. Поплотнее уселся, поднял голову вверх. Над зародом нависла темная ночь. В небе мигали звезды. От Левенки тянуло холодком. Солдат поежился.

— Ребята, идите-ка домой, а то вас потеряли. Переполох, наверно, дома. Да языки за зубами держите. Обо мне ни гу-гу. Поняли?

Санька обиделся:

— Чего не понять-то, не маленькие.

— Вот и я говорю: парни вы что надо. Идите, да завтра заглянуть не забудьте.

Выскочив из тайника, ребята незаметно пробрались на сенник к Алеше и, зарывшись в душистое сено, уснули вместе.

Ребят разбудил встревоженный голос Петькиной бабушки.

— Наталья, — спрашивала она Алешину мать, — не видала Петяшку?

— Да и моего нет. Я думала, он у вас.

— Нет, не приходили, — ответила бабка и вздохнула. — Взял вечор кусок хлеба и убежал. Совсем от рук отбился.

Петя высунулся с сеновала.

— Бабушка, я здесь. Мы всю ночь сказки рассказывали.

Бабка погрозила пальцем.

— Вот я тебя крапивой. — Она топнула ногой. — А ну слезай!

Из-за Петиного плеча высунулась взлохмаченная голова Саньки.

— Здесь, бабушка, хорошо.

— Вам хорошо, а мне-то каково? Ночь не спала, все передумала. Кш, окаянные, — крикнула она.

Ребята спустились с сеновала.

— Есть-то хотите? — спросила она.

— Еще как! — ответил Санька.

— Наталья, хлеба у тебя нет?

— Откуда он? Печь три дня не топила. Собираюсь сегодня затопить, да вот квашня не подошла.

— Ну ладно, пойдемте, чем-нибудь накормлю, — примирительно сказала бабка.

На улице было тихо и безлюдно, ворота и ставни плотно закрыты.

У ворот своей ограды бабка остановилась, пропустила ребят и проворчала:

— Накормлю — и в огород. Грядки надо прополоть. А то все заросло.

Через несколько минут, присев на корточки, ребята старательно выдергивали сорную траву. Бабка поучала:

— Чище полите.

— Мы, бабушка, и так чисто.

— Смотрите, как надо, — она присела в широкую бороздку. Санька потянул Петю за рукав:

— Бежим! После дополем.

Ребята неслышно пробрались по огороду в переулок и незаметно юркнули в гумно, обогнули стог соломы и через минуту оказались в тайнике. Солдата там не было.

Ребята пробежали по коноплянику, заглянули в овин, обшарили все углы тайника — нет солдата!

Кто-то тихо свистнул. Мальчики оглянулись.

Опираясь на винтовку, из-за столба выглядывал солдат.

— Где ты был? Мы везде искали, — спросил Санька.

— Плохие, видать, вы разведчики. Смотрите по верхам, а в куст крапивы заглянуть не догадались. — Он укоризненно покачал головой.

— Крапива жалится, а мы босиком, — оправдывался Санька.

— Ну, ладно, ладно… Рассказывайте, что на белом свете делается.

Ребята этого вопроса не ожидали.

— Ну, что молчите?

— Мы, дяденька, сразу к тебе побежали.

— Это хорошо, но кое-что надо бы узнать.

— Мы и так узнали, — сказал Алеша. — У тетки Степаниды кто-то лук в огороде подергал.

— А в крапиве возле кузницы свинья опоросилась. А чья — никто не знает, — добавил Санька.

Солдат улыбнулся и поглядел на Петю.

— Ну, а ты что скажешь?

— Что говорить-то, все рассказали.

— Выходит, больше ничего не слышали?

— Что слышать-то? И так видно. Мужики все в лес уехали. Староста их в обоз стал посылать, а они в лес улизнули. Вот казаки по улицам и носятся, как ошалелые, всех кур перепугали.

— А о красных что говорят?

— Бабка говорит, что они в горы ушли.

— Это куда?

— Да к Левенскому кордону. Вон туда. — Петя махнул рукой за реку.

— Вот что, ребята, — обратился солдат, — идите в село и узнайте, что там происходит. Только поскорей.

— Дядь, а мы по одевке узнали, что ты красный, — сказал Алеша.

— Узнали и ладно. Молчать надо.

— Мы и так молчим, — ответил Санька, выходя из пригона.

Когда ребята оказались на площади, они увидели у ограды Народного дома группу красноармейцев, окруженных казаками. На крыльце стояли Расторгуев и офицер. Подгоняемые казаками, подходили мужики и бабы. Вскоре площадь наполнилась народом. Офицер окинул властным взглядом толпу и начал:

— Мужики, вот кто виноват во всех ваших несчастьях, — он показал на красноармейцев. — Они говорят, что ваше — наше, мое не тронь.

Офицер бросил свирепый взгляд на красноармейцев.

— А ну, кто из вас большевик? Выходи!

Ему не ответили.

— Трусы! — крикнул он, сбегая с крыльца. — Вы у меня заговорите!

Конвойные расступились, а офицер, заложив руки за спину, прошел перед пленными, остановился против молодого красноармейца и ткнул в него пальцем:

— Ты тоже большевик?!

— Большевик, — спокойно ответил тот.

Холеное лицо офицера перекосилось. Размахнувшись, он сильно ударил красноармейца по виску. Тот пошатнулся, но, поддержанный товарищами, устоял на ногах.

— Расстрелять! — приказал офицер.

Двое казаков бросились к красноармейцу и потащили его к каменной стене Народного дома. Раздался залп. Толпа оцепенела.

— Так с каждым будет! — сказал офицер, остановившись перед пленными.

— Ну, кто еще большевик? Трусите?

— Среди нас нет трусов и предателей. Мы Родину за английские мундиры и японский табак не продаем, — ответили ему.

— Увести и этих!

Казаки окружили красноармейцев. Пленные сомкнулись и запели:

— Прекратить! — рявкнул офицер.

гремело ему в ответ.

— Заткнуть глотки! — орал офицер.

Сверкнули клинки.

Толпа зашумела и сдвинулась с места.

— За что бьете?

— Звери! Звери! — Санька схватил камень и швырнул его в гущу казаков. Один из них пошатнулся, громко крикнул и, размахивая плетью, врезался в толпу.

Добежав до берега Левенки, ребята остановились. Потрясенные расправой с пленными, ребята молчали. В них все кипело. Они готовы были растерзать казаков, офицера, Расторгуева.

Санька погрозил кулаком в сторону площади и заплакал злыми слезами:

— Сожгу расторгуевские лесопилки и в горы к красным уйду.

— Сегодня же подпалим! — поддержал его Алеша.

— А пильщики что скажут? — спросил Петя.

— А пильщикам-то что? Не все ли равно? Лесопилки ведь расторгуевские.

— Эх, ты, расторгуевские! А дядя Игнат что говорил, забыл? Что земля, что лесопилки — все мужикам достанется. Нет, лесопилки жечь не надо.

— Мы с Алехой пойдем, а ты трус! — крикнул Санька, вытирая слезы. — Пошли, Алеха.

— Нечего ходить, я на лесопилке все уголочки и закоулочки знаю. Вот стемнеет, пролезем в дыру и подпалим склад. Доски там сухие, так загорят — не зальешь.

— …Ну, что там делается? — спросил красноармеец, когда ребята влезли в тайник.

Горячась и размахивая руками, Санька стал рассказывать. Слушая его, красноармеец все время хмурился.

— Ну и им попало! — хвастался Санька. — Я камнем припустил в казака. Шишка, наверно, вот такая вскочила! — Санька нарисовал в воздухе огромный круг, величиной с хорошую тыкву.

— А еще мы расторгуевские лесопилки подпалим. Будет знать другой раз! Контра толстопузая!

Красноармеец задумчиво посмотрел на дыру, сквозь которую просачивался свет, и положил руку на Санькино плечо:

— Разведка — хитрое дело. Разведчика не заметишь, как он пройдет. Он все высмотрит, подслушает, сосчитает, сколько пушек, пулеметов, войска, и потихоньку-полегоньку уйдет. Опять же, из винтовки палить или там жечь что-нибудь не будет. Какой прок от этого? Вот ты камнем в казака запустил… А толк какой?

— Они бьют, а нам что, смотреть? Да и камень случайно подвернулся под руку, — оправдывался Санька.

— Эх ты, голова садовая! Вы сверкнули пятками — и нет вас. А мужикам попадет. Нет, в разведчики вы не годитесь. Все дела испортите. Смекалки у вас нет. Кругом казаки рыскают, а вы, как стадо овец, на гумно несетесь. Каждому в глаза бросится, что не просто торопитесь! Пропадешь с вами задарма. — Он укоризненно посмотрел на Саньку. — А лесопилки ты подговаривал жечь?

— Я, — тихо ответил Санька.

— Да ведь после этого всю бедноту шомполами забьют. Видно, самому придется пойти и разузнать, как там дела.

Саньку словно кипятком ошпарило. Никогда еще не случалось, чтоб ему не доверяли. Дядя Игнат — молчун, а Саньке первому сказал, что к красным уходит. И отец, когда уходил, тоже сказал: «Мы будем за Еловой горой. Если понадобится, там ищите нас». А тут… Он смело взглянул на красноармейца:

— Мы, дяденька, поняли. Все как есть поняли. Ты только не сердись, все узнаем. А надо, так в горы сходим. Самого главного красного начальника найдем. Нам тут все тропки в лесах знакомы.

— Хвастаешь?

— Провалиться сквозь землю, не вру.

— Ну, что ж, попробуем еще раз. Только уговор, чуть что — дружба врозь. Слушайте!

Ребята подвинулись поближе.

А вскоре Алеша выпрыгнул у груды почерневшей соломы и юркнул между лопухов репейника. Петя незаметно пробрался между стогов соломы и исчез за плетнем. Как кошка, прополз по коноплянику Санька. Было видно только, как колыхнулись верхушки коноплинок, но вот и они успокоились. Он выскочил из огорода купца Ведерникова, одернул подол рубашки и пошел как ни в чем не бывало на главную улицу.

На окраине Торгового показался обоз. Поскрипывая колесами, телеги медленно катились по улице.

«Беляки удирают», — подумал Санька и стал присматриваться. Вдруг передняя телега свернула на площадь к Народному дому, Санька увидел солдата с повязкой на голове. «Раненых везут», — сообразил он и направился к телегам. Подводчики то и дело покрикивали на ребятишек:

— Ишь, сколько саранчи налетело, пошли вон! Так и зырят что-нибудь стянуть.

Санька бросился к телегам. Бородатый мужик погрозил ему кулаком.

— Ты, парень, не суй своего носа, куда не надо.

— Я, дяденька, ненадолго.

— Не велено никого пускать.

— Ну уж и не велено, — огрызнулся Санька и направился к другой телеге.

— А ты что тут ходишь? А ну марш! — солдат погрозил винтовкой.

Много раз подкрадывался к телегам и Алеша, но каждый раз, получив оплеуху, отходил в сторону.

Попытался подойти к раненым и Петя. Но конопатый казак с длинным чубом так огрел его плетью, что светлячки перед глазами замелькали.

Вдруг кто-то дотронулся до его руки. Петя оглянулся. Перед ним стояла Нюрашка.

И тут Петьке пришла в голову дерзкая мысль.

— Послушай, Нюрашка, тикай домой, принеси ведро воды.

— Зачем? — удивилась девочка.

— Надо! — сказал он строго. — Только скорей.

Через несколько минут Нюрашка поставила перед Петей огромное ведро, доверху наполненное водой.

— Ох и тяжело, — вздохнула она. — Смотри только не потеряй, а то бабушка будет ругаться.

— Не потеряю, — ответил Петя и, схватив ведро, шагнул к телегам.

— Холодная, ключевая! — как можно громче крикнул он и подошел к телеге. Чубатый казак зачерпнул кружку воды, одним духом выпил, крякнул. Набрал еще, подал солдату и продолжил прерванный разговор:

— У коммунистов песенка спета, они нам пятки показывают, а из Архангельска к нам на подмогу союзники идут. Да и Дон не дремлет. Казачки крепко за веру, царя и отечество стоят.

Петя взял у казака ведро и пошел к другой телеге.

— Я своим умом прикидываю так, — вполголоса говорил бородатый солдат с повязкой на голове, — красных нам не одолеть. Если бы не союзники, нам давно бы крышка… Мы одни, а на их стороне весь народ.

— Да-а… — подтвердил второй солдат, — на карателях далеко не уедешь.

— Влипли мы с тобой, Никита. Вот взять мово брательника, — солдат посмотрел по сторонам, наклонился к приятелю и зашептал: — Он у красных, а я? Эх, язви ее, придется перед миром вину замаливать.

— А вы в лес идите, — подсказал Петька.

Солдат с повязкой на голове взял кружку и, черпая воду, шепнул:

— Дороги не знаем.

— Чего тут не знать-то? В горы — и там.

— Хороша водичка, благодарствуем, — очень громко сказал солдат и отвернулся.

К телеге подошел унтер-офицер с широкими лычками на погонах и крестами на груди.

— Что ты сказал, сопляк? — грозно спросил он.

Почувствовав недоброе, Петька схватил ведро и юркнул под телегу. Унтер бросился за ним, ловко перемахнул через телегу и схватил Петю за подол рубахи.

— Ты куда их подговаривал бежать?

— Я, дяденька, ничего не говорил!

— Не говорил? — возмутился унтер и дернул мальчика за ухо. Петька ойкнул.

Унтер, как клещами, стиснул Петькину руку и поволок его от обоза.

Втолкнув его в ограду с вывеской: «Комендатура», унтер вытянулся перед спускавшимся с крыльца офицером.

— Ваше благородие, красного разведчика поймал. Раненых агитировал в лес бежать.

Офицер спустился с крыльца и остановился. Перед ним стоял мальчик с растрепанными белыми волосами, в холщовой рубашке и таких же штанишках. Офицер поморщился и процедил сквозь зубы:

— Закройте пока в амбар.

А Санька и Алеша в это время сидели в тайнике и наперебой рассказывали:

— Раненых из Ивановки везут, — торопливо говорил Санька.

— Красных, говорят, в лесах полным-полно.

— Ивановка далеко? — спросил красноармеец.

— Нет. Верст двадцать, — ответил Санька. — А напрямую — совсем рядом.

— Да-а-а, — неопределенно протянул красноармеец и, помолчав, добавил: — А где дружок ваш?

— Он, наверно, домой зашел. Бабушка и не отпустила. Она у него такая: сразу работу найдет. Грядки, наверно, заставила полоть…

— Вы вот что… Сбегайте за ним. Вместе обсудим, как дальше быть.

Пробежав по коноплянику, Санька и Алеша выскочили в переулок. На повороте в Торговый конец неожиданно столкнулись с Нюрашкой.

— Нюрашка, кто тебя набил? — спросил Санька.

Громко всхлипывая и утирая глаза, она с трудом вымолвила:

— Пе-е-тька…

— Петька?

— В ам-ам-ба-ре…

— Кто в амбаре? Говори толком!

— Заарестовали его. Я видела… — плакала Нюрашка.

Санька тряхнул девочку за плечи.

— Говори же!

— Я к бабушке пойду. О-о-о! — не унималась Нюрашка.

— Быстрей говори, где Петька, а к бабушке всегда успеешь.

— В амбар его посадили, — наконец, сказала девочка.

— Покажи, в какой, — Санька потянул Нюрашку за руку. — Ты только не плачь. Мы его выручим. Поняла?

Нюрашка кивнула головой, шмыгнула носом и поплелась за Петькиными друзьями.

Между тем Петька сидел в амбаре и думал: «Забьют меня беляки. А то посадят в острог. Мама с Нюрашкой и бабушка будут плакать. А что скажут Санька и Алеша… И как это я влип! Разведчик называется!.. Убегу! Все равно убегу!» Он подошел к двери, нажал на нее плечом… «Не поддается… Топор бы найти». Обошел все углы амбара, заглянул в сусеки — нет ничего. «Отодрать бы одну половицу — и под амбар! Да где там? Крепко построен амбар — не вылезешь».

В углу что-то закопошилось. Петя вздрогнул и подбежал к двери. В это время громко пискнули мыши. «Крысы… Заедят меня здесь… убежать, убежать надо». Петька посмотрел в замочную скважину и разинул рот от изумления. Он не верил своим глазам: Санька, Алеша и Нюрашка здесь!

За стеной амбара раздались осторожные шаги — это Санька крадучись обошел подворье и, убедившись, что амбар не охраняют, прижался ухом к стене и легонько постучал:

— Петя, Петя! Это мы!

Петька готов был кричать, смеяться, но он совсем тихо ответил:

— Тут я.

— Мы крышу разроем. Она соломой крыта.

Петя не слышал, как Санька строго наказывал его сестре:

— Ты, Нюрашка, стой на карауле, а мы на крышу полезем. Увидишь беляков или там кого, бросай в нас камнем.

Приставив жерди, ребята в один миг залезли на крышу. Вырвав несколько пучков соломы, Санька почувствовал сильный удар в спину: это Нюрашка бросила камень. Санька и Алеша распластались по крыше. Кто-то приближался, громко шаркая ногами. Около амбара споткнулся о поставленные жерди, зло чертыхнулся, отбросил их в сторону и пошел дальше.

Ребята вновь принялись за работу. Вскоре Санька просунул голову в образовавшуюся дыру.

— Петька, готово… Лезь…

— Как?

— Подожди, мы тебе пояски подадим.

— Пояски, пояски, — пробурчал Алеша. — Пояски порвутся. Снимай рубаху.

Связав рукава холщовых рубашек, Алеша сунул их в дыру. Петя схватился за рукав и, упираясь ногами в стену, стал подтягиваться.

Когда над крышей показалась Петькина голова, кто-то больно ударил ее камнем. Петька чуть не вскрикнул, но Алеша вовремя прикрыл его рот ладонью.

— Тише ты! Это сигнал! Держись, не упади, — шепнул Санька и прижался к крыше.

По улице кто-то прошел. Потом хлопнула калитка, стукнули двери в сенях. Санька толкнул Алешу: — Давай! — Они подхватили Петьку под руки и вытащили. Через минуту все трое спрыгнули на землю и пустились бежать. Около гумна Санька остановился:

— Теперь в тайник. Дядя говорил, посоветоваться надо, — и, вспомнив, что с ними Нюрашка, остановился:

— А ты, Нюрашка, не разболтаешь?

— Нет, — уверенно ответил вместо нее Петя и взял сестренку за руку.

— Петь, это беляки тебе так набили? — участливо спросила Нюрашка, притрагиваясь к огромной шишке на лбу брата.

Санька расхохотался:

— Да это же твой знак! У меня тоже от твоего сигнала спина ноет. Кто же такими булыжниками в своих кидает? Чудачка ты!

Красноармеец встретил их у стога соломы:

— Почему долго не приходили?

— Там такое было!.. Петьку беляки арестовали, — сказал Санька.

— Арестовали?

— Ага. А мы выручать ходили.

Ребята наперебой стали рассказывать, что произошло с Петькой.

— Если бы, говорят, не союзники, нам давно бы крышка, — сказал в конце Петя и, подумав, спросил: — А что это за союзники?

— Кто такие союзники? — переспросил красноармеец, помолчав. — Как бы вам объяснить проще… Вот вы иногда договариваетесь кому-нибудь бока намять. Так и тут. Наши буржуи договорились с английскими и американскими германца поколотить. Ну и составили союз. А теперь вот нашим буржуям союзники на подмогу пришли, чтобы революцию задушить. Пушек, пулеметов прислали. За это потом втридорога с нас возьмут. А взять есть что: страна у нас богатая.

— Дядь, а если бы они одолели, тогда что? — спросил Петя.

— Труба… Одних Японии отдали бы, других — Англии. Франции кусочек отрезали бы. Германия кое-что к рукам прибрала б.

— Выходит, наше село может к союзникам перейти?

— Ничего не поделаешь, отдадут — и будешь на заморского буржуя спину гнуть.

— Нет, это дудки! — возразил Петя. — Дядя Игнат говорил, что рабочие и мужики — все за Советы, а за белых только буржуи. Нас больше.

— А кто дядя Игнат? — спросил красноармеец.

— Да его тут все знают. Он при Советах начальником был. А потом, когда беляки пришли, мужиков к красным увел. И Санькин отец, дядя Ефим, тоже у красных. Санькин-то отец самый главный в ревкоме был, — рассказывал Алеша.

— Постойте, постойте, это не Ефим ли Воронов?

— Да! А ты откуда его знаешь?

— Э-э-э, да мы с ним всю германскую вместе протопали. Где он?

— Не знаю, — Санька улыбнулся.

Красноармеец засмеялся и обнял ребят:

— Ну и хлопцы! Ну и хитрецы! Здорово вы меня за нос поводили! Может, теперь-то вы отправите меня туда, к ним?

Солдат испытующе посмотрел на всех по очереди.

Санька подумал немного, потом солидно сказал:

— Посмотрим. С дедом тут одним надо посоветоваться.

На следующий день, положив за пазуху по краюхе хлеба, ребята отправились в горы. Провожая их, красноармеец наказывал:

— Поосторожней только!.. Карателей за собой не приведите.

— Так мы им и сказали, куда пошли!.. — хмыкнул Санька.

— Да они и спрашивать не станут, а, как тень, за вами пойдут.

Переправившись через Левенку, ребята пробрались по молодому ельнику, пересекли просеку и там, где река дугой огибает Торговое, подошли к проходной будке расторгуевской лесопилки.

У ворот на скамейке сидел дед Гаврила. У его ног растянулись два огромных пса.

— Здравствуйте, дедушка Гаврило, — поприветствовали его ребята.

Дед посмотрел на них подслеповатыми глазами, почмокал беззубым ртом и спросил:

— Куда это вы?

— Ягодники заприметить, — ответил Алеша.

— Идите-ка сюда, расскажите, что на белом свете делается. А то я, как худая корова, отбился от людей, сижу тут. Только и забавы — собаки. Да и те в лес норовят.

— А чего же здесь сидишь? — спросил Алеша.

— Я к делу приставлен. Эвон сколько добра. Долго ли до греха. Такие огольцы, как вы, мигом подпалят… Знаю я вас, керосинщиков, — дед лукаво посмотрел на Петьку и Алешу.

Мальчишки покраснели: догадался-таки старый, кто тогда из бочек керосин выпустил.

Вдруг раздался топот лошадиных копыт. Псы навострили уши и грозно зарычали.

Санька сорвался с места и скрылся в зарослях молодого сосняка. Петя и Алеша немного постояли, а когда топот стал приближаться, спрятались за поленницу дров.

По дороге тянулся карательный отряд. К проходной подъехала группа всадников.

— Эй, старик, дезертиров тут не видел?

— Чавой-то? — приложив совочком ладонь к уху, спросил старик.

— Дезертиров не видел?

— А кто они такие? Зортиры? Пильщиков знаю, лесорубов, белковщиков. А о зортирах, семьдесят годков прожил, и не слыхивал. Чем они промышляют?

— Ты, старик, не прикидывайся дурачком, а отвечай! — крикнул перетянутый ремнями офицер.

— Я туточки при службе. Добро господина Расторгуева стерегу. А ежели появится лихой человек, сразу вот, — дед тряхнул берданкой. — Да и помощники у меня маху не дадут, — он показал на псов.

— Что с ним разговаривать? Из ума выжил старик, — услышал Петя знакомый голос, — поехали.

Петя выглянул из-за поленницы. На сером в яблоках скакуне сидел ведерниковский приказчик. Офицер стегнул коня. Деда Гаврилу обрызгало влажной землей, вылетевшей из-под копыт. Узловатой рукой он провел по лицу, размазывая грязь. Когда последний всадник скрылся за поворотом, дед заволновался:

— Вот беда-то, вот напасть. Упредить бы мужиков. Да прыть у меня не та.

Ребята выскочили из-за поленницы. Старик строго сдвинул брови и заговорил быстро:

— Слушайте, хлопчики. Я вас знаю, вы парни наши. Бегите сейчас же к Еловой горе, только не дорогой, а напрямик. Речку Коровьим бродом перейдите — и на старое зимовье. Загляните в избушку. Там Иванко Чеботарев. Скажите ему, что каратели шныряют. Если, случаем, его нет, то к старому кедрачу у Еловой горы. У Чертова камня дозорный стоит, туда и бегите. Скажите, мол, дед Гаврила упредить послал.

— Понятно, — ответил Алеша.

— Только поторапливайтесь, а то опередят ироды окаянные.

До Коровьего брода ребята бежали, не передохнув. И только в сосняке, где пастухи остановили стадо на отдых, задержались. Санька закатал штаны до колен и шагнул к реке. Алеша схватил его за руку, и, показывая на противоположный берег, шепнул:

— Вон они.

Между стволами деревьев мелькали всадники. Впереди, по тропинке, ведущей к старому зимовью, ехал приказчик. Он вытянул вперед руку, что-то говоря офицеру.

— Контра сухопарая! Дорогу на Еловую гору показывает! — обозлился Санька. На зимовье теперь делать нечего. Пойдем к Чертову камню.

— Беляки летником поедут. Большой круг сделают. А мы — напрямик, зимником.

— Ты что, очумел? Зимником. Да там на каждом шагу топи. Оступился — и поминай, как звали, — возразил Санька.

И все-таки решили идти зимником. Вброд перешли Левенку, поднялись на скалистую сопку и спустились к болоту, заросшему тальником, чахлыми березками и приземистым сосняком. За болотом чернел старый кедрач. А за ним высоко в небо поднималась гора Еловая.

— Я тропку знаю, идите за мной. — Алеша свернул в кусты тальника.

Долго шагали молча. Кочки оседали, вода шипела, пузырилась и расползалась по осоке. Легкий на ногу Алеша опередил друзей. Далеко в кустах тальника мелькала его белая голова.

— Петька, скорей. Надо его догнать, — Санька быстро перепрыгивал с кочки на кочку. Вдруг он оступился и упал. Поднимаясь, споткнулся и, взмахнув руками, отскочил в сторону. Заросшая осокой почва качнулась и стала оседать.

Санька, тщетно пытался вылезти на кочку. Трясина крепко держала его, быстро засасывала, втягивала… Вот уже вода подобралась к груди. Санькино лицо покрылось потом. Он с жадностью глотал насыщенный запахом прелой травы воздух. Петьке показалось, что кочка, на которой он стоит, пошла вниз. Он попятился, наступил на что-то твердое и продолговатое. Жердь!

Петя выдернул ее и подал один конец Саньке:

— Держи!

Санька ухватился за конец жерди и подтянулся к кусту тальника. Выбравшись на огромную кочку, Санька посмотрел на друга и заплакал.

У подножья горы их встретил бородатый мужик. В руках у него была винтовка, которую он держал, как вилы. С удивлением посмотрел мужик на Саньку, с ног до головы облепленного болотной тиной.

— Да как вы пробрались по зыбучке? Тут в засушливую погоду не каждый решится.

— Мы, дяденька, давно бы пришли, да Санька вон оступился, еле выбрался.

— Вижу, ишь мокрый, как лягушка. Лень было кругом бежать.

— Там казаки, — Санька махнул рукой в сторону зимовья, — нас дед Гаврило упредить послал.

— Знаю, ваш дружок сказывал. Да нас на мякине не проведешь. В лесу мы все тропки знаем. Пока они тары да бары разводят, мы их сноровку раскусим. Пусть ищут ветра в поле, — он бросил на мальчиков хитрый взгляд. — Пошли к начальнику, нечего лясы точить.

На лужайке расположились партизаны.

— Группу Гусева выдвинуть на Левенскую дорогу. Задача: столкнуть карателей в болото, — коротко приказывал человек в солдатской гимнастерке.

— Наш начальник, — показывая на него, сказал мужик.

В это время человек в гимнастерке повернулся:

— Сторожев, — обратился он к мужику, — в чем дело?

— Да вот… Тоже дедом посланы… вместе с тем вон, — Сторожев показал на подбежавшего Алешку.

Петька во все глаза смотрел на человека в гимнастерке: он! Конечно, это он!

— Дядя Андрей! — радостно крикнул Петька и бросился к командиру.

— Что такое? — удивился командир. Насколько мне известно, меня давно зовут товарищем Василием.

— Да дядя Андрей! Я же вижу, что ты — это ты, — убеждал Петька. — Ну, помнишь… у-у-узда…

Командир вгляделся в лицо мальчугана и ахнул:

— Петька! В самом деле Петька! Ну, брат, вытянулся ты. Не узнал, не узнал тебя. Ну, а революционные клички мне менять не впервой. Правильно-то меня зовут не Андреем и не Василием. Я твой тезка. Петр, значит…

Подбежал запыхавшийся парень:

— Товарищ начальник, что делать с обозом?

— Поднять в горы, — спокойно ответил командир. — И этих молодцов возьми с собой, — он показал на ребят. — Я буду на Левенской дороге.

— Есть! — козырнул партизан.

В это время подбежала женщина:

— Товарищ Василий, к вам связной от Красных Орлов.

— Иду! — ответил командир и поспешил за женщиной.

Когда партизаны скрылись за деревьями, Алеша растерянно посмотрел на друзей.

— Эх! Что мы наделали! О красноармейце-то не сказали.

Ребята нагнали командира. Он выслушал их и задумался.

— Значит, раненый? Имени не знаете. Ладно. — Он наклонился к ребятам и коротко рассказал, как провести красноармейца к деду Гавриле.

Домой друзья возвращались узенькой лесной дорожкой, которая, петляя между сосен и пней, вела к ведерниковской заимке.

Петя передразнивал дроздов, стрекотал по-сорочьи. Санька рассказывал какую-то забавную историю. Слушая его, Алеша громко смеялся. Неожиданно из-за поворота на взмыленных лошадях вылетели Еремка Ведерников и расторгуевский Степка-гимназист. Осадив разгоряченного скакуна, Еремка крикнул:

— Что вы тут шляетесь? Это не ваш лес, — и замахнулся на Саньку. Санька спрятался за сосну, но Еремка напирал на него.

Раскрасневшийся Степка подзадоривал Еремку.

— Бей, кроши совдепию! Дай ему по харе, дай! Шибче! А я этих лапотников проучу.

Ударив пятками в крутые бока лошади, он направил ее на Петю и Алешу. Алеша растерялся, попятился и, наткнувшись на пень, полетел вниз головой. Степка хлестнул его плетью. Петя отскочил в сторону, схватил предлинную валежину и, размахнувшись, стегнул скакуна. Второй удар пришелся по Степкиной спине. Степка выпустил из рук поводья. Лошадь бешено понеслась по лесу.

— Санька, держись! — крикнул Петя и бросился на помощь другу.

Еремка ослабил поводья, послушная лошадь выскочила на дорогу.

— Что, поймали? — злорадно крикнул Еремка. — Эх, вы! голоштанные сермяжники! Да я вас запорю!

— И тебе попадет, контра сухопарая! — крикнул ему в ответ Петя и погрозил кулаком.

На косогоре ребята остановились. За гумном мелькали зеленые мундиры солдат, возвышались холмики земли.

Петя толкнул Саньку в бок:

— Смотри, окопы роют. Красных боятся.

У гумна их неожиданно окликнул белогвардеец.

— Откуда идете? — строго спросил он.

— М-м-мы, — заикался Санька.

— Не мыкать! Говори толком! — крикнул солдат и шагнул к нему.

Санька отскочил в сторону.

— По-твоему, что и в лес бегать нельзя? — огрызнулся он.

— Нельзя!

Белогвардеец толкнул Саньку в спину.

— А ну, проваливай! Если еще попадетесь, на себя пеняйте. Вздую!

По главной улице села маршировала колонна белогвардейцев. Из переулка выскочили всадники.

Друзья перебежали переулок, юркнули в гумно и сели у куста репейника.

Солнце скользнуло косыми лучами по вершинам зародов и скрылось за холмом. Светло-зеленая конопля потемнела и тревожно зашепталась. На гумне стало таинственно и страшно. Санька посмотрел на развалину овина и вздрогнул.

— Беляки!

Два солдата, попыхивая папиросками, сидели у дверей пригона.

К солдатам подошел офицер.

— Слушайте меня! Возможно, через полчаса придется поджечь зароды. Будьте начеку. Точно сообщу позже…

— Есть! — в один голос ответили солдаты.

Офицер сказал им еще что-то и, повернувшись на каблуках, пошел прочь.

Ребята всполошились. В зародах спрятан флаг, там скрывается раненый красноармеец. Как спасти его? Солдаты и не думали отходить от гумна.

— Давайте нападем на них, — Петя бросил взгляд на беляков. — Мы с Санькой камнями в них пустим, они погонятся за нами, а ты, Алеха, в это время в тайник — и ходу.

— Чудак ты! Как без ружья нападешь? — сокрушался Санька.

— Я придумал! — тихо сказал Алеша. — Слушайте… Как только стемнеет, один на карауле останется, а двое поползем в тайник. Скажем красноармейцу, а потом подле зародов к ним в огород, — Алеша показал на Саньку, — ну, а там оврагом к Левенке, в ольховник, к лесопилке.

— Здорово придумал! — сказал Санька насмешливо. — Только пока ты будешь дожидаться темноты, все сожгут… Слыхал: через полчаса. Нечего темноты ждать, идти надо. Пусть Петька на карауле стоит, а мы поползем. Может, не заметят…

— Ладно, идите. Как только беляки… — Петя осекся.

Один солдат встал и показал в их сторону. Ребята прижались к земле. Слышно было, как рядом прошумела солома, раздался отрывистый топот, хрюкнула свинья, потом все стихло. Петя выглянул. Попыхивая папиросками, солдаты мирно сидели у пригона.

— Это нам поблазнило, — прошептал Петя.

Санька провел ладонью по потному лицу и облегченно вздохнул.

— Поблазнило, а я здорово испужался.

Но в это время дрогнули лопухи репейника, и из куста высунулось свиное рыло. Петя вздрогнул и отшатнулся. Свинья подняла пятачок, расширенными ноздрями втянула воздух, фыркнула и с визгом бросилась к пригону.

— Бегите к тайнику, а я… — Петя соскочил и что есть духу бросился за свиньей.

— Свинью, свинью не пускайте! — крикнул он солдатам.

Те бросились наперерез животному. Санька и Алеша в это время юркнули за стог соломы и в один миг скрылись в тайнике.

— Уходить надо, на гумне беляки! — шепнул Алеша красноармейцу. — Быстрей!

— Сумеем проскочить? — спросил он.

— Проскочим, — уверенно ответил Алеша.

Стараясь не шуметь, они вылезли из тайника и прислушались.

— К воротам, к воротам гоните ее, — кричал во все горло Петька.

Алеша улыбнулся.

— Пошли! Петька беляков уманил.

Пробежав подле овина, они скрылись в коноплянике.

— Ну и скотина, отродясь свиней не любил, — ругался солдат, выгоняя свинью за ворота.

— Она у нас всегда так, убежит и, хоть убей, не идет домой, — как бы оправдываясь, говорил Петька.

— А ты, парень, рогульки на нее одень, — посоветовал второй солдат, — тогда она по чужим гумнам лазить не будет. А то греха от такой не оберешься.

— Ладно, — согласился Петя и погнал свинью.

У Санькиного огорода он остановился, оглянулся на гумно и шмыгнул в огород. У оврага раздался знакомый свист.

Как назло, у красноармейца разболелась нога. Превозмогая боль, он шел с трудом, опираясь на винтовку.

— Скорее, ребята, скорее!

В овраге все чаще и чаще стали попадаться кусты ольховника. Вот уже послышался шум леса, перешептывание березок. И вдруг ворвалось звенящее цоканье подков. Друзья остановились.

— Ложись! — скомандовал красноармеец и бросился под куст.

Топот неожиданно оборвался. Послышалось позвякивание удил.

— Овраг охраняется? — спросил властный голос.

— Никак нет! — ответили ему.

— Нет?! Да ведь тут достаточно бросить этому сброду небольшую группу — и вся наша операция провалится.

— Виноват, господин полковник! — отозвался кто-то.

— В ров поставить секреты. Подступы закрыть! — приказал полковник.

— Слушаюсь.

Когда всадники скрылись за деревьями, красноармеец обратился к ребятам:

— Засаду готовят. Надо спешить.

Пробравшись по ельнику на дорогу, остановились.

— Здесь, — Санька показал на сторожку.

— Проверить надо, нет ли засады.

Санька, осторожно ступая, пошел к будке.

Дед Гаврила сидел на скамейке. Увидя мальчика, он быстро осведомился:

— Привели?

— Привели, — ответил Санька.

Крепко пожав ребятам руки, красноармеец и дед Гаврила через минуту скрылись в ельнике.

Ребята долго смотрели им вслед. И когда затихли осторожные шаги, Петька сказал:

— Ну, товарищ Санька и товарищ Алеха, здорово мы беляков надули?

— Так точно, товарищ Петька! — засмеялись ребята.

…Весь следующий день Петя и Нюрашка были на огороде. Бабушка не переставала удивляться домоседству внука. Он помогал сестре поливать огурцы и вырывать сорняки с грядок.

— Ты меня не зови Петькой, — говорил он сестренке. — Я теперь дядя Андрей. Понятно?

Нюрашка кивнула головой.

— Понятно. Только почему «дядя Андрей», когда ты мальчишка Петя?..

— Кто сказал? — рассердился «мальчишка Петя», выдергивая осот. — Это моя революционная кличка. Ясно?

…Под вечер их позвала бабушка:

— Кто туесок утащил?

— Какой туесок? — ласковым голосом спросила Нюрашка.

— Какой? Будто не знаешь. — Бабушка сердито посмотрела на внука. Доберусь я до тебя, Петька. Шляешься целыми днями. Нет чтобы хозяйством заняться… — Ворча, она пошла в избу.

Петя без оглядки пустился на гумно и вскоре вернулся.

— Нашел? — спросила Нюрашка и заговорщически посмотрела на брата. — Давай я его в погребушку отнесу, а ты подмети в ограде.

Петя взял метлу. На крыльце показалась бабушка. Она довольно посмотрела на внука. Из погребушки с туеском в руках выскочила Нюрашка.

— Бабушка, вот нашла! В самом углу за кринками стоял.

— За кринками… — удивилась старушка. — Да как же я не видела… Вот оказия. Совсем слепая стала.

Она взяла туесок, повертела его перед глазами и, убедившись, что он цел, сказала:

— Идите в избу, спать пора.

…Петя примостился на лавке. Он долго лежал с открытыми глазами.

Таинственную тишину ночи то и дело нарушали далекие выстрелы. Где-то в горах откликалось гулкое эхо.

Петя встал и на цыпочках подкрался к двери. Сзади раздался сонный голос бабушки:

— Петька, что ты возишься, как полуночник?

— Я не Петька, — невозмутимо ответил мальчик и быстро выбежал на крыльцо. Прислушался.

— Товарищ Андрей! — позвал кто-то. Петя поспешил на голос. Санька и Алеша, притаившись у ворот, поджидали его.

— Пора, — торопливо прошептал Санька. Держась за руки, ребята выбрались из Заречья. На Екатеринбургском тракте скрипели колеса, спугивая ночную тишину. По улице Базарного конца тихо проехали всадники.

Друзья прокрались к Народному дому, влезли на крышу, сорвали трехцветный белогвардейский флаг, скомкали его и швырнули как можно дальше.

Прошло две-три минуты. Ребята спустились с крыши и юркнули в темный переулок. Задворками проникли в Заречье и молча разошлись по домам.

…Проснулся Петя от гулких выстрелов и шума. Открыл глаза. Комната была залита ярким светом. Сбросив одеяло, он выскочил за ограду. По Екатеринбургскому тракту бежали белогвардейцы. На окраине села, не умолкая, заливался пулемет. Надсадно грохотали пушки.

По улице, сверкая пятками, мчался Санька.

— Братцы! Эй, товарищ Петька! Наши! Наши идут!

— Дай-то бог, — прошептала Петина бабушка и засеменила на улицу. Она остановилась у ворот и посмотрела в сторону Базарного конца.

— Вот диво-то! Вот чудо-то! — всплеснула она руками.

Над крышей Народного дома, освещенное яркими лучами солнца, реяло красное полотнище.