По улицам Заболотного всю ночь тянулись воинские обозы. А утром, как только первые лучи солнца скользнули по крышам изб, со стороны шоссе послышался рев моторов. С каждой минутой он неотвратимо нарастал. Ваня подбежал к окну, распахнул створку: поднимая облака пыли, в село въезжали вражеские танки. Улицы тотчас заполнились гитлеровцами.

— Мама, немцы идут! — мальчик отскочил от окна.

— Немцы?!

Мать бессильно опустилась на лавку. В избу вошли двое с черными автоматами на груди. Один из вошедших, стройный, высокий белобрысый немец, сразу же протопал на кухню. Отбросил заслонку, заглянул в печь. Принюхался к запахам жаркого. Ловко вытащил чугунок, вывалил его содержимое в свой котелок и шагнул к сундуку. Ваня не успел и глазом моргнуть, как крышка сундука отлетела в сторону.

Другой солдат подошел к люльке, в которой спала Ванина сестренка Натка. Он внимательно посмотрел на румяное лицо девочки, вытянул губы в трубочку и чмокнул. Натка открыла глаза, посмотрела на незнакомого дядьку и пустила пузыри. Солдат с улыбкой обернулся к матери.

— Фрау, киндер гут. Ми, — солдат приложил ладонь к груди, — хаузен цвай киндер, мальшик и девошка. Ми ошень киндер скушна, — он опять склонился над люлькой и пощекотал Натку.

Высокий гитлеровец с лычкой на погонах что-то громко и отрывисто сказал, будто пролаял. Мать искоса наблюдала, как он торопливо совал в мешок вещи. «Вот ведь, видно, и у них всякие есть. Один грабитель, а другой человек как человек», — подумала она. И вдруг испуганно отшатнулась: улыбка исчезла с приветливого лица солдата, оно стало злым и хмурым. Как струна, вытянулся он перед ефрейтором, готовый выполнить любое его приказание. А тот, продолжая совать в мешок вещи, снова что-то сказал резко и отрывисто, будто расколол орех. Солдат вскинул вверх подбородок, коснулся вытянутыми пальцами правой руки виска, отвернулся от люльки, исподлобья посмотрел на женщину и строго спросил:

— Матка, яик, курка, мясло есть?

Мать чуть подалась вперед и дрожащим голосом ответила:

— Откуда оно, масло-то? Корова плохо доит, а у меня, сам видишь, семья. Детишек без молока не оставишь. О яйцах и говорить нечего. Последний десяток под парунью положила.

— Матка! — оборвал женщину гитлеровец и постучал пальцем по прикладу автомата. — Два килё мясла, три курка комендант шнель. Бистро, бистро!

Мать взмолилась:

— Пожалей нас, родимый, я ведь одна, ребятишки мал-мала меньше. А вы, яйца, масло…

— Мясло, яик, курка, комендант шнель! — не слушая ее, крикнул гитлеровец и повернулся к люльке. Резким рывком сдернул с Натки одеяло и сунул его под мышку. Девочка встрепенулась, заплакала.

— Ты что делаешь? Она же еще маленькая. Дай сюда одеяло! — неожиданно крикнул Ваня, сжав от гнева кулаки.

— Век!

— Не смей бить! — Мать бросилась к сыну, прикрывая его собой.

Фашист вздрогнул, вскинул глаза на искаженное в страхе лицо женщины, громко крикнул:

— Цурюк! — Он оттолкнул мать, выдернул из-под Натки простынку и подмигнул Ване. — Киндер так гут…

Резко хлопнув дверью, немцы ушли. Вскоре жалобно скрипнули ворота ограды дома бабки Мироновны. С визгом залаяла Дамка на непрошеных гостей. Бухнул выстрел. Улица огласилась судорожным, предсмертным визгом собаки и криком старухи:

— Народ, люди! Посмотрите, что они наделали, окаянные! За что, за что вы убили ее? Будьте вы прокляты, ироды!

— Хальт!

Это завопил белобрысый гитлеровец. Отрывисто прострочила автоматная очередь. Мироновна ойкнула, схватилась за грудь и медленно опустилась на землю…

Хоронили ее всем селом. Неподвижно стояли ребятишки перед свежим могильным холмиком. Им не верилось, что нет больше доброй Мироновны, которая в длинные зимние вечера рассказывала им сказки и побывальщины.

Ваня стоял с опущенной головой, а перед глазами неотступно мельтешил сухопарый фашист, слышался его лающий голос.

«Вот погодите, я вам всем отомщу», — думал мальчик.

В лесу стояла удивительная тишина. Ваня молча смотрел на усталое, осунувшееся лицо человека, не зная что сказать. Он потоптался на месте, шмыгнул носом и перевел взгляд в сторону села. Человек тоже взглянул в ту сторону и спросил:

— Оттуда?

— Ага…

— Немцы у вас у избе стоят?

— У нас нет, а у дяди Степана, тетки Аграфены, у Егоровых и в задней улице их полным-полно. А еще сколько этих… ну, как их, не милиционеров, а… полицаев. У них на рукаве еще череп и кости нарисованы.

— Эсэсовцы?

— Ну. Они здесь каждый день бывают. Рыбу в реке бомбами глушат, а если поймают нашего солдата, то привозят сюда расстреливать… Вон в том рву убивают… Наших-то всех переписали. А как увидят, что не наш, не заболотинский, сразу: «А, партизан!» И везут сюда…

— Да, — протянул человек и пристально посмотрел на мальчика. — Давай-ка, парень, пойдем отсюда подальше куда-нибудь.

Ваня, словно спохватившись, торопливо заговорил:

— Дядь, айда к нам. А? Наш огород у самого леса и от дороги далеко. Так пройдем — ни один фашист не увидит. Пошли? — Мальчик потянул незнакомца за рукав гимнастерки. Тот не сопротивлялся. Опираясь на суковатую палку, он молча пошел за парнишкой.

Они прошли заросли подлеска, пересекли полевую дорожку, миновали свежую вырубку и мимо кустов крапивы, репейника и колючего татарника подошли к огороду. А когда оказались в предбаннике, незнакомец устало опустился в угол, смахнул с лица капельки пота.

— Кажется, пришли.

— Ага, — утвердительно кивнул Ваня.

— Выходит, пора представиться друг другу. — Незнакомец протянул мальчику руку: — Сержант Семенов. А тебя как зовут?

— Ваней.

— Живешь с кем?

— С мамой и Наткой, маленькой сестренкой. Она еще в зыбке качается. А отец на войну ушел. Вот мы и остались одни.

— Ничего, брат, не сделаешь, война… — Сержант замолчал, крепко стиснул зубы, поморщился и погладил правую ногу ниже колена.

Ваня еще в лесу заметил, что сержант сильно припадает на правую ногу. Ранен? А может, просто ногу стер или оступился и вывихнул? С Ваней это тоже случалось. В прошлом году сидели они с Витькой Ершовым на крыше. Ваня книжку читал о том, как храбрые красные дьяволята поймали самого ярого, самого опасного врага республики, вора и бандита батьку Махно, а Витька слушал, слушал и говорит:

— Ванюха, а тебе слабо с крыши прыгнуть.

— Что?

— Я говорю, тебе слабо с крыши прыгнуть, — лениво потягиваясь, сказал Витька.

Отложил Ваня книжку в сторону и подумал: «Красные дьяволята, рискуя собственной жизнью, проникали во вражеские тылы, а он чем рискует? Ничем», — решил Ваня, встал на ноги и… бух! Три недели после этого на одной ноге прыгал…

Но когда Ваня увидел у сержанта на брюках и голенищах сапог сгустки запекшейся крови, он все понял.

— Товарищ сержант, вы ранены?

— Да… — Сержант поморщился. — Перевязочку надо бы сделать. Да вот беда: бинты все вышли.

— Я сейчас за мамой сбегаю. И фельдшера тетю Аню позову, — сказал Ваня и исчез за дверью.

Вернулся он не один. Вслед за ним в предбанник вошли две женщины.

— Мама, — мальчик кивнул на высокую стройную женщину, — а это тетя Аня, наш фельдшер.

Тетя Аня молча опустилась перед раненым на корточки и внимательно посмотрела на него. У сержанта было бледное, усталое лицо, воспаленные от бессонницы глаза. Вихрастый чуб непокорных русых волос свисал на высокий лоб. Из-под накинутой на плечи плащ-палатки виднелась пропитанная потом гимнастерка.

— Видно, много ты потерял крови. Вон как побледнел, — участливо сказала тетя Аня. — Ну-ка, покажи рану.

Сержант пытливо взглянул на тетю Аню, но, встретив добрые глаза, секунду подумал и, протягивая правую ногу, заговорил:

— В гости к фрицам приходили, да неприветливо они нас встретили на этот раз. Напарника у Погорелки в березовом колочке похоронил, а меня вот продырявили. И, кажется, здорово.

— Давай снимем сапог, посмотрим, что там, — тихо сказала тетя Аня и стала осторожно стаскивать с раненой ноги сапог. Ванина мать в это время приготовила чистой воды и достала бинты из чемоданчика, с которым тетя Аня каждый день ходила на фельдшерский пункт. А тетя Аня не спеша сняла сапог, отложила его в сторону, протерла спиртом руки, сняла окровавленный бинт и внимательно осмотрела рану.

— Как вы шли? — спросила она у сержанта.

— На трех ковылял.

— «Ковылял»… С такой раной не шутят. Луша, — обратилась она к Ваниной маме, — смотри-ка что тут.

— Ох, как разорвало, — в ужасе отшатнулась та.

— Ничего, до свадьбы заживет, — отшутился сержант.

— До свадьбы, может, и заживет, но месяца два-три придется полежать. Кость сильно повреждена, — сказала тетя Аня.

— Что? — Сержант порывисто приподнялся.

— Сиди! — строго предупредила его фельдшер и кивнула Ваниной маме: — Луша, воды, йод, пинцет… вату… бинты.

Ваня сидел рядом и молча смотрел, как тетя Аня быстро и ловко перевязывает рану. Мальчик видел, что сержанту больно, но он ни разу не простонал, а только все сжимал крепче зубы. Даже тогда, когда тетя Аня захватила пинцетом присохшую к ране тряпку, рывком сорвала ее и из раны засочилась кровь, сержант только поморщился.

Перевязав рану, тетя Аня вымыла руки и озабоченно сказала:

— Луша, что нам с ним делать? Он хоть и храбрится, а идти не сможет. Рана опасная. Покой ему нужен.

— Да вы что, товарищ врач! У меня времени лежать нет, — сержант проворно поднялся, сделал шаг и, ойкнув, присел. — Вот черт! Ваша правда, доктор: больно. А ведь шел, два дня от Погорелки до вас добирался. Трудно было, но шел. А сейчас… — сержант вытянул ногу. — Ох, и тяжелая стала.

— Луша, ты что молчишь? Надо что-то придумать. Я бы к себе взяла, да у нас немцы на постое. Да и в селе их полным-полно, а тут еще полицаев пруд пруди. Что же делать?

— Вы, товарищ доктор, не беспокойтесь, вечерком я в лес уйду, а там как-нибудь до своих доберусь, — стараясь держаться спокойно, сказал сержант.

— А мы что, чужие? — тетя Аня строго посмотрела на сержанта.

— Не чужие, но опасно. А я солдат, мне так и этак приказ надо выполнять. А на войне без риска и опасностей не бывает. Ну, а вам-то зачем рисковать?

— Ну, вот что, — твердо сказала Лукерья, — к себе я его возьму. Подполье у меня большое, чистое, с двумя ходами: один из избы, через люк, второй — прямо во двор. Если немцев черт принесет на постой, то на сеновал или в погреб переберемся. Да и тебе к нам ходить лучше. Ведь мы с тобой с детства подружки, незаметно будет. А отпускать его нельзя. Куда он с такой ногой? Лечить будем…

Ваня толкнул сержанта в бок и, как давнишнему приятелю, подмигнул: видал, какая у меня мама!

На следующее утро Ваня поднялся чуть свет. Осторожно, чтобы не разбудить Натку, оделся и на цыпочках вышел из избы. Сначала он угнал в стадо Буренку и комолого бычка Тришку. Потом убрал из конюшни навоз, сбегал к колодцу за водой, наколол дров и только после этого спустился в подполье, осмотрелся в полутьме и шагнул вперед. На соломе, поверх которой был наброшен старый брезентовый полог, лежал сержант. Если бы Ваня хорошенько присмотрелся, то наверное увидел бы, что лицо сержанта особенно задумчиво, чуть припухшие губы крепко стиснуты и что смотрит он в угол, будто увидел там что-то. Но всего этого Ваня не заметил. Он сделал шаг вперед и прошептал:

— Товарищ сержант, к вам можно или вы еще спите?

— Подходи, брат, не до сна мне. Нога здорово разболелась. Так ноет, так ноет, ну никакого покою. А мне, сам знаешь, некогда болеть. К своим срочно надо пробираться, вот и кумекаю, как быть.

— А что, обязательно сегодня или завтра надо идти? — поинтересовался мальчик.

— Обязательно, — ответил сержант. — Ведь я здесь не просто разгуливал, а фашистские тылы изучал. Приглядывался и присматривался, как ловчее сюда к ним пробраться да и дать им как следует. Не век же нам отступать. Смекаешь?

Ваня кивнул.

— Так-то, браток. В разведке я был. Понимаешь? А разведка — глаза и уши командира. Ждут меня там. Понимаешь? Ждут в полку, в дивизии, все меня ждут. А я не разведчик, а чурка с глазами, лежу вот тут, — сержант поморщился от боли.

— У вас, что, товарищ сержант, секретный приказ какой или пакет? — спросил Ваня.

— Чудак-человек, — болезненно улыбнулся сержант. — Да разве по тылам врага с секретными приказами или пакетами ходят? Эх ты, а еще пионер. У разведчика вот он где, пакет-то, — сержант пошлепал ладонью по своему лбу и с огорчением добавил: — Да вот беда, обезножел я, трудно этот пакет донести. А надо.

— Товарищ сержант, раз надо, давайте я за вас пойду! Дороги тут я почти все знаю. А там, где не знаю, спрошу, — Ваня схватил сержанта за руку, на щеках у него вспыхнул румянец.

Сержант пристально посмотрел на парнишку.

— Не доверяете? — нахмурился Ваня.

— Не в этом дело, браток. Если бы я тебе не доверял, то не пошел бы с тобой. А сейчас не стал бы тебе рассказывать, кто я и куда ходил. Доверяю я тебе и надеюсь на тебя. Но, — сержант обнял мальчика, — опасно, Ванек. Понимаешь, опасно. Передовую перейти — не в огород к тетке Домне слазить. Тут, браток, риск и большой. Дошло?

— Интересно, — обиделся Ваня, — для меня опасно и рискованно, а для вас? Что у вас шапка-невидимка есть?

— Шапки-невидимки нет, а пройти так, чтобы меня враг не видел, обязан. Потому что я солдат и выполняю приказ командира. Солдат рисковать должен. А тебе совсем не обязательно. Да и лет тебе маловато…

— Товарищ сержант, — Ваня оглянулся, посмотрел на люк, не подслушивает ли мать, и зашептал: — Я тебе по секрету скажу. Только, чур, уговор: мамке не говори. Я к партизанам собирался уходить, да не один, а с Витькой Ершовым, с дружком. Так что я тоже почти солдат.

— Это другое дело, — улыбнулся сержант.

— Ну вот, а еще я плавать умею. Любую реку переплыву. И ночью ходить не боюсь. Вот честно! — Ваня прижал ладони к груди, умоляюще посмотрел на сержанта. — Разрешите, я за вас пойду?

— Дай подумать, — уклончиво ответил сержант.

— А чего думать, говорите, что передать командиру, и я пойду. Только бы мама не узнала, — Ваня опять оглянулся на люк.

— Вот ее и надо спросить, — сержант приподнялся на локтях, пристально посмотрел на мальчика.

— Маму спросите? Да вы что, товарищ сержант? Даже не думайте? Она, знаете, какая у нас? И слушать не будет. Только зашумит, а потом скажет: я тебя на веревку привяжу, ты у меня из ограды не выйдешь. Вот она какая. А вы — у мамы спросить…

— Мы-ы, — промычал сержант, закрыл глаза и улыбнулся: — Мамы, наверное, все такие…

— Не, у Витьки Ершова не такая. Она ему ничего, ну совсем ничего не запрещает! А моя…

Сзади раздался стук, Ваня осекся и быстро оглянулся. Крышка люка откинулась, в подполье ворвался пучок света, вслед за ним спустилась и мать. Она захлопнула крышку, огляделась в полутьме, а когда глаза привыкли к сумраку, подошла к сыну, положила на его плечо ладонь и вполголоса сказала:

— Вы говорите очень громко, осторожнее надо себя вести. Это первое. И второе. Привязывать тебя на веревку я не собираюсь, держать взаперти тоже не буду. Но и ходить дальше своего села тоже никуда не разрешу. Вон что кругом делается. В Ивановке вчера фашисты двух мальчишек застрелили. В Погорелке вот такого же, как ты, повесили. И за что бы вы думали, — мать внимательно посмотрела на сержанта, — обойму патронов у него за пазухой нашли. Ну, и подняли шум, партизан — да и все. А раз партизан, то голову в петлю — и делу конец. А ты: «Давай, я пойду». Даже не мечтай. Никуда ты не пойдешь.

— Ты же, мама, ничего не знаешь, а говоришь. Товарища сержанта целая армия ждет, а ты «не пойдешь». А кто пойдет? Товарищ сержант не может. А армия ждет. Ну, и еще нашим надо сказать, что немцы аэродром в Погорелке строят.

— Верно, об этом в первую очередь надо доложить, — задумчиво произнес сержант. — Три дня мы пролежали у Погорелки, следили за строительством аэродрома.

— А мы с Витькой Ершовым и ребятами два раза туда бегали, — перебил сержанта Ваня, — сколько там народу, просто ужас! Кто лес рубит, кто пни выкапывает. Ямы роют, дома строят и эту… как ее… взлетную дорожку. Витька говорит, по ней в ряд два самолета побегут и враз поднимутся.

— Пожалуй, твой Витька прав. Одновременно могут взлететь не только два самолета, а больше. Взлетных-то дорожек строится три. По всем признакам, аэродром этот для бомбардировщиков. А это значит — каждый день полеты, каждый день бомбежка наших городов, сел, да и передовой не поздоровится. Разбомбить бы его надо, да вот беда: не знают о нем там. А у меня вот нога… Эх, подвела ты меня, голубушка. Сколько из-за тебя несчастий будет! А ну-ка, помогите мне одеться и дайте какую-нибудь палку, да покрепче, авось до своих доберусь.

— Никуда ты не пойдешь, — решительно заявила мать, — если уж так надо, то я пойду.

— А Натка с кем? Да и товарища сержанта лечить надо. Ты, мамочка, тоже никуда не пойдешь. Я пойду, — упрямо заявил Ваня.

— Какой из тебя ходок, сиди лучше дома, — мать полохматила мягкие волосы сына, — за Наткой и сержантом тетя Аня посмотрит, а я пойду.

— Мамочка, оставайся дома. Ну, можно, я пойду? Может, я там папу найду. А потом победим фашистов и домой вместе приедем. Вот здорово-то будет! Мам, слышишь? — мальчик прижался к матери.

— Ох ты, мечтатель ты мой, — мать крепко обняла сына.

— Таких мечтателей, — глядя на мать и сына, тихо заговорил сержант, — сейчас много разгуливает. Одни матерей ищут, другие — отцов, а третьи просто идут не зная куда, лишь бы уйти подальше от войны…

— И я тоже так пойду! Поймают фашисты, скажу, что маму потерял, вот они меня и отпустят, а я прямо на передовую, к нашим. Расскажу им все, а самый главный командир пошлет самолеты и всех немцев перебьют. Мам, разреши я пойду! А ты дома с Наткой и товарищем сержантом будешь. Мамочка, миленькая, ну разреши! — Ваня умоляюще посмотрел на мать. — Мама, ты ж понимаешь, что надо, а товарищ сержант не может.

— Ну что ж, раз надо — иди! Ушел отец, иди и ты. Да будь осторожен.

С отправкой Вани решили не мешкать. Мать тотчас пошла к старосте за лошадью, чтобы отвезти сына к бабушке в Островное: она делала это для отвода глаз, чтоб не вызвать в селе лишних разговоров. Мало ли что могут подумать: время-то неспокойное.

Как только мать ушла, сержант подполз к крохотному оконцу, в которое проникал тоненький луч света, и попросил Ваню подать ему полевую сумку. Он осторожно извлек из нее карту, развернул ее и сказал:

— Смотри сюда и запоминай.

Ваня склонился над картой, и глаза у него разбежались. Вся карта была разрисована ромбиками, квадратами, треугольниками, просто линиями, разными кружками, а в двух местах даже самолетики и парашютики нарисованы. Но сколько Ваня ни разглядывал карту, так и не понял, для чего все это сделано.

Сержант озабоченно посмотрел на мальчонку:

— Ничего не понял?

— А чего тут понимать. Так и я нарисую.

— И я думаю, что нарисуешь. Но ведь дело не в том, как нарисовано, а что обозначает каждая фигурка, линия, штрих. Будешь знать, что значит вот этот ромбик или квадратик, ну и все остальное, тогда и карту без запиночки прочитаешь. Ясно?

— Ясно, но ведь тут вон сколько нарисовано! Попробуй все запомнить. Голова во как распухнет, — Ваня развел руками.

— Ничего, давай-ка попытаемся, может, запомним. Смотри и соображай. В Островном бывал?

— Еще бы не бывать, когда у нас там бабушка живет. Мы с папой и мамой каждый праздник к ней ездили. А еще на именинах были.

— Днем ездили или ночью?

— Всяко приходилось. Больше днем, а один раз, когда папе надо было сеялки ремонтировать, не стали утра ждать, ночью поехали. Знаете, как ночью страшно ехать! Едем, а волки под каждым кустом стоят и щелкают зубами: чак-чак-чак-чак! А какие у них глаза, просто ужас! Вот такие! — Ваня сделал пальцами круг. — А как светят — у-у-у, как свечи. Только огоньки не красные, а зеленые.

— А еще что заприметил?

— Чего там заприметишь, — пожал плечами мальчик, — там и смотреть-то нечего, кругом лес да болото и еще протоки. Как только за поскотину выедешь, сразу болото. До самого Островного гать.

— Верно. От вас до Островного двадцать километров, пятнадцать из них болото. Ну, а еще что видел?

— Что? — Ваня почесал кончик носа. — Что же еще там есть? Ага, вспомнил. Еще речка есть, Чернушкой называется, малюсенькая такая, а мост длинный-длинный… Потом у Коровьего брода есть мост и еще у волчьих ям, и…

— И еще два моста, — подсказал сержант и поставил кончик карандаша на две линии с усиками, — это один мост. Вот другой, — кончик карандаша перескочил на две другие линии. Ну, а это — третий, вон тот — четвертый, а всего, стало быть, пять. Что получится, если все их взорвать?

— Что? — Ваня опять почесал кончик носа. — Ага, понял. Из Островного тогда к нам через Погорелку придется ехать, вот что.

— А почему тут не поедут?

— Ну, и смешной же вы, товарищ сержант. Да если сломать мост через Чернушку, то ее ни в жизнь не переедешь. Она хоть и узенькая, а здорово глубокая. А у Коровьего брода вовсе не проехать. Папа говорил, там болото засасывает.

— Выходит, фашистам остается одна дорога — через Погорелку. Посмотрим, куда они поедут, — карандаш заскользил по карте. — Ничего себе, крючок солидный, километров сто с хвостиком, и не по шоссе, а полевыми дорожками. Это тебе не по асфальту, по рытвинам и ухабам не разгонишься.

— Конечно, и такая даль, на машине в день не доедешь, а на лошади надо три дня добираться, а то и больше.

— Совершенно верно. Дорога удлинится, у немцев тылы отстанут. На передке боеприпасов и продовольствия не будет. Тут фашиста и лупи в хвост и гриву. А в Яковлевке ты бывал? — сержант вскинул на Ваню глаза.

— Еще бы. Мы с папанькой в райком партии ездили, сам секретарь райкома с ним советовался. Папка кузнецом в нашем колхозе был. А еще я один на Воронке с пакетом в РИК гонял.

— В Яковлевку, кажется, одна дорога?

— Не, две. Одна зимником, другая — летником, — пояснил Ваня.

— Зимник не в счет. По нему в летнюю пору пешком еще туда-сюда, а на лошади, автомашине или танке — не суйся. Остается шоссе, а оно тоже лесом и болотом идет. Глянь-ка сюда, — сержант опять склонился над картой. — Устрой вот тут завал, — кончик карандаша встал на синий квадратик, — а здесь второй и строчи по фашистам из пулемета. Да и танковую колонну ничего не стоит подкараулить и расшлепать.

— Вот здорово-то будет, — подскочил Ваня и, помедлив, показал на квадратик: — Выходит, этот квадратик — место, где надо завалы делать.

— Точно. Хвалю за сообразительность. Из тебя, браток, дельный будет разведчик. Но это не все, поехали дальше.

Сержант опустил кончик карандаша в центр окружности, потом перенес его на жирную ломаную линию. Но все эти знаки уже не были для Вани секретом. Вон те ромбики — пути движения немецких танков. Окружности — узловые станции. Треугольники, закрашенные синим цветом, — места минирования шоссейных и железных дорог. Нарисованные самолетики — фашистские аэродромы. Синие стрелы — движение гитлеровских войск. Красные — наших. Сплошная синяя линия — передовая немцев, красная — наша.

Присматриваясь к карте, Ваня догадался, что фронт далеко ушел от Заболотного на восток и остановился перед Смоленском.

— Товарищ сержант, — разгадав секрет тайнописи, сказал Ваня, — да ведь мы в прошлом году тут были! Туристский лагерь у нас тут был. Пришли к реке, разбили палатки и целый месяц тут жили. Река здесь узкая, мы без отдыха ее переплывали. Встанем утром, бултыхнемся, раз — и на том берегу. Тут еще деревня Андреевка есть. А рядом большущий лес. Если не знаешь дороги, в него не суйся — заблудишься. Но я, товарищ сержант, не заблужусь.

— А вдруг собьешься с пути?

— Нет. В Андреевке дружок у меня есть, Мишка Клювин. Мы с ним вдоль и поперек этот лес прошли, так что я в нем каждый кустик знаю. От Андреевки до передовой я с завязанными глазами дойду. Да и речку перемахнуть мне ничего не стоит. Товарищ сержант, а, может, мне Мишку с собой взять? Знаешь, он какой бедовый, просто ужас!

— Можно и Мишку взять, если он в самом деле бедовый. Но, — сержант нахмурился, — запомни. В нашем деле, чем меньше глаз тебя видит, чем меньше ушей слышит, тем лучше. Понял?

— А чего… — начал было Ваня и осекся. В избе послышался топот, потом откинулся люк, и в подполье спустилась заплаканная мать.

— Что с вами? — тревожно спросил сержант.

— Старосту хотела разжалобить, — утирая уголком платка глаза, сказала женщина, — да разве его проймешь. Не пойму, что стало с человеком. Как попугай, твердит одно и то же: комендант приказал никого из села не выпускать и все. Даже бумажку мне под нос сунул. Вот, говорит, читай приказ коменданта. Я говорю: читала, все заборы им дед Захар оклеил.

— А я не читал. Побегу, прочитаю, — Ваня рванулся к люку.

— Не ходи. Ничего там путного нет. Вышел за огород — расстрел. Остановился на улице с соседом поговорить — петля. Подал пленному кусок хлеба — шомпола. За все расстрелом да петлей стращают.

— Кабы только стращали, — произнес сержант.

— И то верно. Деда Захара вчера чуть не убили. Заставил его комендант приказ на заборы расклеить. Навел дед из муки клейстеру и пошел. А комендант то ли погулять вышел, то ли решил проверить, что делает старик. Подошел к заплоту, глядь: приказ вверх ногами висит. Нагнал он старика, вытащил пистолет, кричит: «Убью!». Ладно, что староста заступился, а то хоронить бы старика пришлось…

— Молодец старик, — похвалил сержант. — Ну, а как быть с Иванком?

— Как решили, так и будет. Завтра я всем расскажу, что староста не дал подводы, из-за его скупости пешком пришлось парня к бабушке отправить. А сегодня вечерком пойду и провожу его до Яковлевского свертка. Ну, — она уголком платка опять прикоснулась к глазам, тяжело вздохнула, — а там один пойдет.

— Не надо меня провожать, я сам дорогу знаю, — упрямо заявил Ваня, и голос его дрогнул. Но ни мать, ни сержант этого не заметили. Ваня же сказать не посмел, что лучше днем идти, чем ночью: все-таки, как ни говори, ночью боязно.

Сержант повернул голову на голос мальчика.

— Ванюшка, скажи по совести, боишься один идти или нет? Если боишься, Лукерья Петровна тебя проводит.

— Я же сказал, что нечего меня провожать. А бояться, — Ваня пожал плечами, — в своих местах — и бояться? Просто смешно.

— Верно, пусть немчура боится, а мы не из пугливых, — подбодрил Ванюшку сержант.

— Конечно, — согласился мальчик.

«За ночь я километров двадцать пройду. Зимник по просеке тянется, нигде не собьюсь. Да и днем сидеть не буду, передохну малость и вперед. Фашисты большаками ездят, а я лесом. Они в объезд, а я напрямки, живо дойду», — подумал Ваня, и мысль об этом так захватила его, что совершенно вытеснила из головы все страхи.

Сержант вновь склонился над картой и спросил:

— Ванек, ты все запомнил, что я тебе говорил?

— Все, товарищ сержант, — уверенно заявил Ваня.

Сержант улыбнулся. Ему все больше и больше нравился этот бойкий, сообразительный парнишка, и он, сержант Семенов, уже нисколько не сомневался, что его задание будет выполнено. Но все-таки еще раз решил проверить, все ли хорошо усвоил Ваня. Он подвинул к нему карту.

— Повтори, что я тебе говорил.

— Зачем? — пожал плечами Ваня.

— Затем, что у разведчика все должно быть вот где, — сержант пошлепал пальцами по своему лбу.

— А разве я карту не возьму?

— Возьмешь, но можешь ее не донести. Мало ли что в дороге случится. А то, что в голове, — донесешь. Давай повторяй.

— Как повторять, смотреть на карту или нет?

— Как хочешь, можешь смотреть.

— Я лучше смотреть буду.

— Ладно, — согласился сержант и приготовился слушать. А когда мальчик из слова в слово повторил все, что было нанесено на карту, сказал: — А теперь попробуй без карты.

— Есть без карты, — бойко ответил Ваня и по порядку, без единой запиночки, громко и внятно отчеканил все сначала.

— Молодец! — похвалил его сержант.

К вечеру небо заволокло тучами. А когда на Заболотное опустились сумерки, послышался тревожный шум сосняка. Вскоре на крышах изб и сараев затанцевали капли дождя.

— Пора, — тяжело вздохнув, сказала мать.

— Самый раз, — промолвил сержант, подал Ване трофейную плащ-палатку и добавил: — Ну, ни пуха, ни пера! — Он крепко обнял мальчика. — Жаль, что обезножел, а то гульнули бы мы с тобой Ванюха по немецким тылам. По душе ты мне пришелся.

— Еще увидимся, товарищ сержант, — ответил Ваня и не без робости шагнул к люку. Через минуту он вышел на крыльцо, скрипнул калиткой и очутился за оградой. Тотчас со всех сторон его обступила темная дождливая ночь.

Перед рассветом дождь перестал, небо очистилось от туч. На востоке заалела заря. Ваня остановился, посмотрел в сторону Заболотного, и его потянуло обратно, в теплую постель, в светлую комнату. Ваня упрямо тряхнул головой и вновь зашагал туда, откуда всю ночь доносились глухие раскаты канонады.

Поеживаясь от утреннего холодка, он быстро миновал просеку. По пути то и дело попадались воронки от разрывов бомб и снарядов, заполненные черной дождевой водой. Обходя их, Ваня настороженно посматривал по сторонам, отыскивая знакомые приметы. Вот впереди показался обгорелый пень, рядом с ним муравейник, куреек белоснежных березок с вымытыми ночным дождем листьями, а чуть поодаль суковатая сосна с огромным наростом.

«Вот это да! — обрадовался мальчик. — Уже Яковлевский сверток! Пожалуй, пойду летником, а то сыро». Ваня вышел на широкую мощеную дорогу и зашагал бревенчатым настилом, весело насвистывая. Сделав несколько шагов, он остановился, прислушался. Сзади раздался рокот моторов. «Фашистов черт несет», — подумал мальчик и притаился в придорожных кустах тальника.

Мимо с грохотом промчался десяток автомобилей. Пристальным взглядом проводил их мальчик. Как только грузовики скрылись из глаз и смолкли голоса сидевших в них гитлеровцев, Ваня вышел на дорогу. Но вскоре опять насторожился. На этот раз шорох донесся из подступившего к дороге березняка. «Не немцы ли?» — цепенея, подумал мальчик и, не смея шагнуть вперед, на мгновение замер на месте. Прислушался. Тихо. Только слышно, как громко стучит в груди сердце и дождевые капли, срываясь с вымытых листьев, падают на мокрую траву. Где-то совсем рядом, побулькивая, торопливо бежит ручеек.

Ваня облегченно вздохнул. «Это же ручей, а я уж испугался». Поправив на голове кепку, он решительно зашагал по обочине дороги. Из-за поворота вновь явственно донесся рокот моторов.

«Опять!» Мальчик в нерешительности остановился. Что делать? Сзади гудят моторы, они вот-вот вытолкнут из-за поворота тупорылые грузовики, переполненные гитлеровцами. Бежать вперед? Но ведь не убежишь от автомобиля! Придется снова прятаться в придорожный лесок. А вдруг и там враг? Не напрасно же оттуда доносился подозрительный шорох. Что делать? Страшно было скрываться в лесу, но и медлить нельзя. Автоколонна с каждой секундой приближалась.

«Будь что будет», — подумал Ваня и метнулся в молодой березняк. Споткнулся о пень, метров пять проелозил по скользкой траве и почувствовал, как кто-то большой и сильный навалился на него.

«Попался», — мелькнуло в сознании мальчика. Ваня принатужился, стараясь освободиться, но, с новой силой придавленный к земле, затих. «Наверно, фашист меня держит», — окончательно решил Ваня и закрыл глаза, ожидая смертельного удара.

Вдруг мальчик почувствовал, как огромный груз с его спины свалился, стало легко и свободно. Совсем рядом звонко хрустнула хворостинка, послышался глубокий вздох, кто-то тихонько ойкнул.

«Все-таки интересно, кто же меня держал? Что если чуть-чуть, половинкой глаза взглянуть?» — подумал Ваня и приоткрыл один глаз. Перед ним сидел самый настоящий красноармеец! Со звездочкой на пилотке и русским вороненым автоматом! Ваня от удивления приоткрыл рот, но тут же прикусил язык. А вдруг это переодетый враг? Смуглое широкоскулое лицо красноармейца было напряжено, словно он к чему-то прислушивался. Внимательно посмотрев на приумолкшего мальчонку, он участливо спросил:

— Ты не ушибся?

— Где тут ушибешься, мягко же.

— С большака ты летел, как снаряд. Запнулся вон за тот пень и пошел «юзом». Ну, думаю, налетит на дерево или пень, мокрого места не останется. Вот и пришлось попридержать. Кости-то целы?

— А что им сделается, — Ваня повел плечами, согнул и разогнул в локте правую руку, — все цело.

— Ну и прекрасно. Идешь-то куда?

Вопрос был задан врасплох и так неожиданно, что Ваня чуть было не сказал, что идет по срочному делу и что у него задание от сержанта Семенова. Но, вспомнив, что разведчик должен больше слушать и меньше говорить, Ваня шмыгнул носом и заговорил совсем о другом:

— К бабушке я иду, в Яковлевке она живет. Вон тут, за болотом. У меня никого нет, одна бабушка.

— А мать и отец где?

— Мамка, — Ваня притворно захныкал, — нет ее. Нагрянули к нам фашисты и почти всех перебили. Мамку ка-ак ударит гитлеровец, — всхлипывая, рассказывал Ваня. — В огороде, у самого предбанника я ее похоронил. Положил рядом с бабкой Мироновной и засыпал землей. А папа с фашистами воюет. В селе никого у нас не осталось. Да и села нет, спалили его фашисты. Мужиков, кто в Красную Армию не ушел, в неметчину угнали. А я вот к бабушке иду. Одна она у меня осталась. Придет папка с войны, а мамки нет, — опять притворно захныкал Ваня.

— Ну ладно, ладно. Не вспоминай, — дрогнувшим голосом сказал красноармеец и положил на Ванино плечо широкую ладонь. — Мы им отомстим за все. За твою мать, бабку Мироновну, за тебя, за все. Мы ничего не забудем, за все с них спросим.

— Товарищ старшина, — раздался рядом голос.

Красноармеец повернулся, накинутая на плечи палатка сползла вниз, и Ваня разглядел в петлицах гимнастерки четыре алых треугольника. «Да ведь это не просто солдат, а старшина», — сообразил Ваня и тоже обернулся на голос. Совсем рядом с ними, прижавшись к колодине, лежал еще один красноармеец.

— Товарищ старшина, — вновь проговорил красноармеец, — лейтенант сигнал подает. Двигаться приказывает.

— Ну, что ж, пошли! — произнес старшина.

Солдат взял ящик, до этого не замеченный Ваней, и зашагал к дороге. В зарослях папоротника поднялись еще трое красноармейцев и тоже подхватили ящики.

Старшина поправил на голове пилотку.

— Ну, что ж, парень, иди к своей бабке. Да подальше от дороги держись.

— Почему? — спросил Ваня.

— Так лучше, — многозначительно ответил старшина и, вскинув на руку автомат, легкой походкой зашагал к дороге.

К полудню, уставший и голодный, ругая себя за то, что так глупо потерял кузовок с продуктами, Ваня медленно подошел к Яковлевке. По улицам и переулкам села носились юркие мотоциклы. От подворья к подворью впопыхах перебегали немецкие солдаты и полицейские в черной форме. Из калиток, ворот и окон домов осторожно выглядывали любознательные ребята.

Еле передвигая ноги, Ваня устало шел по улице, удивленно поглядывая на встревоженных гитлеровцев и полицейских. Спросить бы кого, что случилось. Просто так надменные и уверенные в своем превосходстве над всем миром немцы носиться не будут. Значит, что-то случилось.

Подходя к Яковлевке, Ваня услышал, как один за другим ухнули два взрыва. От того, как подпрыгнула земля, Ваня чуть не упал, но не обратил внимания на грохот: мало ли сейчас взрывов! А вот теперь, когда увидел перепуганных гитлеровцев, понял, что не напрасно старшина советовал ему держаться подальше от дороги.

Миновав огороды, Ваня вышел на главную улицу. Проходя мимо двухэтажного дома, он замедлил шаг и, украдкой поглядывая на резные ворота, подумал: «Что в нем теперь? Раньше тут был райком партии. В прошлом году с отцом сюда приезжали. Сам секретарь райкома с отцом, как с лучшим кузнецом района, советовался… Отец. Где-то теперь он? Когда свидимся? Да и придется ли увидеться?»

Из ворот райкомовской ограды, рыча моторами, вырулила переполненная фашистами машина, потом еще две… Ваня едва успел отскочить в сторону. Грузовики стремительно пронеслись мимо, окатив его грязью.

— Вот гады! — прошептал Ваня и полным ненависти взглядом проводил гитлеровцев.

— Эй ты, что рот распялил? — неожиданно раздался грозный окрик.

Ваня оглянулся. У распахнутых ворот, широко расставив ноги и слегка раскачиваясь, стоял полицейский.

«Пьяный», — быстро сообразил Ваня.

— Я к бабушке иду, в Заречье.

— Ну и топай к своей бабке. Чего тут торчишь? А ну, марш!

Ваня сорвался с места и, забыв про усталость и щемящий голод, понесся широкой улицей села. Вот и знакомый переулок. Осталось спуститься к реке, перебежать мост и повернуть направо. В третьем доме от угла жил дядя Коля — яковлевский кузнец. Ваня с отцом часто бывал у них в гостях. Дядя Коля подолгу засиживался с отцом за чашкой чая, обсуждая колхозные дела.

«Прибегу сейчас к дяде Коле и досыта наемся. Потом возьму на дорогу хлеба и — ходу. Если дядя Коля скажет «отдохни», то я ему отвечу, что у меня срочное дело», — так думал Ваня, спускаясь к реке. Но что это? Никакого моста. Только обгорелые столбы торчат из воды, да вокруг валяются черные головни.

«Не ошибся ли я?» — Ваня огляделся по сторонам. Ошибки не было. Вправо, по берегу реки, тянется колхозный сад. Ваня не раз проезжал здесь. Как хорошо тут было! А сегодня — тихо и уныло. Ваня посмотрел за реку: там, где были широкие и прямые улицы Заречья, — черный, неприглядный пустырь. На нем возвышаются груды золы и угля, виднеются темные печные трубы да холмики вздыбленной от разрывов бомб и снарядов земли.

Несколько минут не отрываясь смотрел мальчик на пепелище, потом сел на серый замшелый валун и задумался. Позабытая было усталость и голод вновь дали себя знать. Тупо засосало под ложечкой. Заныли ноги, закружилась от голода голова.

«Ну и растяпа же я. Понесся, как ошалелый. Зацепился за сук, веревочка — дзинь… Уж лучше бы палатку или вот кепку потерять, чем мешок с хлебом. Что сейчас буду делать? Дядя Коля, наверное, на войну ушел, а тетя Клава в лес. Сейчас все в леса уходят. А мне куда пойти? Знакомых больше нет, а есть хочется… Постой, постой!..»

Ваня вдруг вспомнил: отец частенько говорил матери о каком-то Петре Селиверстове. А что, если пойти к этому самому Селиверстову? Но как идти к незнакомому человеку? Что он скажет? К дяде Коле — другое дело, пришел и просто сказал, что есть хочу. А тут… Мать-то не ахти как отзывалась об этом Селиверстове: то жилой называла, а то кулаком. Так что нечего у него делать. И все же настойчивый внутренний голос твердил Ване: «Чудак человек, иди. Скажешь чей — и накормят, да и на дорогу дадут».

«Пожалуй, пойду», — подумал Ваня и встал.

В это время из-под разрушенного моста выскочил худенький, юркий мальчонка и подбежал к Ване. Он внимательно осмотрел его и спросил:

— Ты чего тут стоишь?

— А тебе что, жалко? — вопросом ответил Ваня, с ног до головы оглядывая парнишку. Потом примирительно спросил: — Ты не знаешь, где живет Петр Селиверстов?

— Кто? — переспросил мальчуган.

— Петр Селиверстов…

Мальчонка отшатнулся от Вани, исподлобья посмотрел на него, сунул в рот два пальца и громко свистнул. Перед Ваней тотчас выросло еще трое пареньков.

— Ребя, лупи его! — крикнул юркий парнишка. — Он шпион!

— Кто? — Ваня шагнул к мальчонке.

— Шпион, вот кто! Он Иуду Селиверстова ищет. Тузи его, ребята! Бей! — размахивая кулаками, наседал парнишка на Ваню.

Ваня оттолкнул его.

— Ты что, в самом деле драться?

— Нет не драться, а убивать тебя будем, — ответил мальчуган и повернулся к своим друзьям. — Чего смотрите! Бейте шпиона!

Те переглянулись и сжали кулаки. Ваня попятился: силы были явно не равны. В обычное время он пошел бы на мировую или, положившись на свои резвые ноги, избрал путь благородного отступления. Но сегодня была задета честь пионера. Его, советского школьника, шпионом назвали! Такое не прощается. Он отучит их такими словами бросаться. Забыв от обиды и гнева об осторожности, Ваня схватил первую попавшую под руку палку и кинулся на обидчиков.

Не ожидая такой дерзости от незнакомца, мальчики сначала попятились, но, подстрекаемые юрким задирой, с воинственным криком набросились на Ваню. Выбитая из рук палка отлетела в сторону, рваная кепка и фуфайка оказались на дне воронки. Берег огласился отчаянным криком. По земле покатился клубок мальчишеских тел. Но вдруг пронзительно заверещал свисток. Из переулка выскочил толстый приземистый полицейский и бросился к ребятам.

Услышав его приближение, трое мальчишек опрометью пустились наутек. А задира, оседлав Ваню, продолжал барабанить кулаками по его спине. Он-то и оказался добычей полицейского.

— Попался! — ухмыляясь, крикнул полицай. — Давно я тебя подкарауливал. Теперь не вырвешься.

На одутловатом лице блюстителя нового порядка расплылась довольная улыбка. «Видно, очень досадил ему этот парнишка, если он так обрадовался», — подумал Ваня. Он моментально забыл о позорной битве и думал только о том, как вырвать из рук полицая этого драчуна. Ведь он, наверное, пионер, а пионеров и коммунистов фашисты расстреливают. Надо что-то предпринять. А что — Ваня никак не мог придумать. Полицейский тем временем, крепко держа мальчика за шиворот, уходил все дальше и дальше.

Ваня представил, как парнишку посадят в тюрьму, как будут пытать… Нет, его надо немедленно спасти! Ваня в один миг очутился рядом с полицейским и, изловчившись, впился зубами в руку предателя. Полицай, громко ойкнув, обернулся, выпустил из рук мальчонку и схватился за укушенное место.

— Удираем! Удираем! — крикнул Ваня и, поймав драчуна за руку, что есть духу понесся прочь.

— Стой! Стой! Остановись, стрелять буду! — орал полицай, пытаясь поймать болтавшуюся кобуру. А Ваня со своим «заклятым врагом» был уже далеко. Стремительно бежали они от воронки, на дне которой валялась рваная кепка, от трофейной плащ-палатки, которая спасала Ваню от проливного дождя, от разъяренного полицейского и разрушенного моста… Не один десяток воронок перемахнули они. Вот уже остался позади истерзанный фашистами колхозный сад. Перепрыгнули капустные грядки, справа мелькнула тихая заводь. А мальчишки все бегут и бегут, не чувствуя усталости. И лишь тогда, когда миновали курятник, раскинувшийся далеко за селом, и кубарем скатились с обрывистого берега к реке, остановились. Прислушались. Тихо. Погони не слышно. Лишь сорока, взгромоздившись на вершину молодой березки, вертит головой в разные стороны и, потряхивая хвостом, стрекочет да неугомонные воробьи, будто передразнивая ее, чирикают наперебой.

Отдышавшись от быстрого бега, «враги» переглянулись и разразились громким, неудержимым смехом, позабыв о недавней ссоре и пережитой опасности.

— Здорово ты его цапнул, — прыская со смеху, сказал юркий парнишка. — А укусил-то ты знаешь кого?

— Предателя, — резко ответил Ваня.

— Да ведь это Иуда Селиверстов! Тот, к кому ты шел, — разъяснил парнишка.

— Селиверстов?

— Точно!..

— Вот гад! Предатель! Не зря, видно, мамка говорила, что он кулак. Да если бы я знал, что он предатель, так разве стал бы его спрашивать? Да я бы…

— Постой! Постой! — Мальчонка внимательно посмотрел Ване в лицо. — Кто это тебе под глаз фонарь повесил? Ну и фонарище!

— Кто, кто, — Ваня пощупал пальцем под глазом. — Это ты мне кулаком закатил.

— Да и ты драться будь здоров. Пощупай, какой шишак у меня на затылке.

— Ничего себе шишечка, — ощупывая затылок мальчика, сказал Ваня и, секунду помолчав, добавил: — Это я тебя палкой…

— Палкой? Да разве можно палкой махаться? Я кулаком, а ты палкой.

— А что мне было делать, раз вы нечестно поступили? По-честному надо один на один, а вы четверо на одного. Разве это честно?

— А палкой лупить честно? — мальчонка сжал кулаки и угрожающе шагнул к Ване. Новая драка была неминуема, но из прибрежных кустов тальника выскочил коренастый парнишка и, ловко перепрыгнув заполненную водой воронку, встал между взъерошенными противниками.

— Чего это вы? Опять старое вспомнили? Хватит уж, — и протянул Ване руку. — Мир! Зовут-то тебя как?

— Ваня.

— А меня Валькой. Или просто Валюн. Почти тезки. А его… — Валюн схватил юркого парнишку за руку. — Ну, чего ты? Ведь мир же!

— Ладно, — нехотя ответил тот и сунул Ване ладонь: — Ленька.

В кустах тальника в это время звонко треснула хворостинка. Леня обернулся.

— Не Иуда ли за нами гонится?

— Нет. Это Степка с Аркахой, — спокойно ответил Валюн. — Вон, видишь?

Из кустов тальника выскочило двое — белоголовый Степка и черный, как галчонок, Аркашка. Они быстро подбежали к приятелям и, перебивая друг друга, стали рассказывать.

— Вы убежали, а там что было! Просто потеха. Прыгал, прыгал Иуда, а потом поймал наган и давай палить, — скороговоркой сообщил Степка.

— Ага, пальнул два раза, только не туда, куда вы убежали, а совсем в другую сторону, и побежал, — добавил Аркашка.

— Ох ты, побежал! Сказал тоже, — возразил Степка. — Не побежал, а сперва вернулся на то место, где мы дрались, и взял фуфайку.

— И еще палатку, — опять добавил Аркашка.

— Ну и палатку тоже подобрал, — повторил Степка.

— Постойте, постойте! Вы говорите — Иуда взял палатку и фуфайку? — спросил Ваня.

— Ага, — кивнул Аркашка.

— Да ведь это моя фуфайка! И какой же я растяпа! В лесу мешок с хлебом потерял, а сейчас фуфайку.

— Может, это не твоя, — пожал Степка плечами, — уж больно много на ней заплат, да вдобавок еще и дырявая. Взял ее Иуда, посмотрел и сказал: «У, какая рвань». Совсем уж собрался бросить, да видно раздумал, сунул под мышку и говорит: «Собаке на подстилку годится»…

Ваня порывисто шагнул к Степке.

— Мою фуфайку — собаке на подстилку?!

— Ну, а чью ж больше-то, других фуфаек там не было, — спокойно ответил Степан.

— Так ведь у меня там под заплатой пионерский галстук зашит!

— Что ты сказал? — Ленька подался вперед.

— Галстук говорю под заплатой зашит. А сейчас на нем будет спать Иудина собака? И все это из-за тебя, полез драться.

Несколько минут, почесывая в затылке, Ленька виновато моргал глазами, потом скорчил озорную рожу.

— Ребята, выручим Ванюхину фуфайку?

— А чего? И выручим. Я знаю, как к Иуде в ограду зайти, — решительно заявил Степка.

На следующее утро у ворот селиверстовского подворья остановился русоволосый мальчонка и решительно постучал в тесовую калитку. В ограде загремела цепь, залаяла собака. Послышалось глухое покашливание, скрипнула ступенька крыльца, потом, шаркая подошвами, кто-то подошел к воротам, и раздался хриплый голос хозяина:

— Кто там?

— Это я, дядя Петро, Степка Синцов, — ответил мальчуган и переступил с ноги на ногу.

— Чего тебе надо? — Из распахнутой настежь калитки высунулось опухшее после обильной выпивки лицо полицейского.

Степка шмыгнул носом, одернул подол рубашки и как можно вежливее сказал:

— Здравствуйте, дядя Петро.

— Ну, здравствуй, пришел-то зачем?

— Мамка меня к вам послала. Соли велела у тетки Агафьи попросить.

— Соли… А у вас что, нет? — Селиверстов дохнул на мальчика перегаром.

— Была да вся вышла. А взять негде, — Степка широко развел руками, — вот мама и велела тетке Агафье в ноги кланяться.

— Мы-ы, — промычал Селиверстов.

— А еще дров у нас нет. Мамка говорит: в Старое бы займище за ними съездить. А как без разрешения поедешь? Вот и велела тебе, дядя Петро, в ножки пасть.

— Ишь ты, вспомнила, — ухмыльнулся Селиверстов, довольный тем, что так почтительно к нему обращаются. Он потянулся, широко зевнул, искоса посмотрел на мальчонку и, не заметив подвоха в его открытых глазах, сказал:

— Заходи, потолкуем.

— А собака? — потоптавшись на месте, Степа кивнул на овчарку, которая не переставала лаять. — Мама велела поберечься.

— Не бойся, при хозяине она не тронет. Серый, на место! А ну, живо! — цыкнул Селиверстов на пса. Собака тявкнула, поджала хвост и поплелась к конуре.

— Дядя Петро, — показывая на конуру, заискивающе спросил Степка, — это вы когда ему такой домик сделали?

— Нравится? — оскалился полицай.

— Еще как, — ответил мальчик, внимательно посмотрел на конуру и подметил, что стоит она у самого забора, под который подкопаться ничего не стоит. Моментально Степка составил план похищения подстилки: подкопаться, просунуть в дыру руку, вытащить из конуры подстилку — и деру. Но вдруг он засомневался: а там ли Ванюшкина фуфайка? Может, ее там нет? Как узнать? И Степка пошел на хитрость. Он отвернулся от конуры, поглядел на большого серого пса и заботливо спросил:

— Дядя Петро, собаке, наверное, твердо спать в конуре? Доски-то не строганы. Наша Дамка любит на мягком спать. Заберется на солому и дрыхнет. А то залезет на сеновал и зароется прямо в сено.

— Ваша Дамка — просто русская лайка. Она может и на снегу спать. А Серый немецких кровей, ему не пристало на соломе валяться, — внушительно сказал Селиверстов.

— А что он, просто так, на голых досках спит?

— Нет, не на голых. Я ему такую подстилочку соорудил, любо-дорого. У него в конуре, как в горенке. Он у меня, как барин. Хочешь покажу, какая у него постель? — Селиверстов потянул Степку за рукав.

— А он не укусит?

— Со мной не укусит, а один не суйся — загрызет, — хвастливо заявил Селиверстов.

С опаской поглядывая на пса, Степа шагнул к конуре. Селиверстов присел на корточки и заглянул внутрь собачьего домика.

— Смотри, что тут у меня. Три дня Агафья подстилочку мастерила. Это тебе не солома, на которой ваша Дамка спит.

Степа тоже присел перед лазом в конуру, шлепнул ладошкой по подстилке, приглядываясь, как ловчее вытянуть ее из конуры.

— Ну, как, хороша?

— Мягкая, — согласился Степа.

— Господину коменданту тоже поглянулась. Да и как не поглянуться — три ватника я на нее не пожалел, — Селиверстов шлепнул по подстилке мясистой ладонью и продолжал: — Собачку-то мне господин комендант подарил. За усердие, говорит. Ты только подумай, за усердие! — Селиверстов вскинул вверх указательный палец правой руки. — Во как они ценят труд! Из самой Германии мне пса выписали.

Селиверстов сделал паузу, потом хитро уставился на Степку.

— Я тебе прямо скажу, ежели с умом, то при немцах хорошо можно жить. Взять меня. Кем я был при Советах? Банковский кассир, мелкий служащий. Сын кулака, человек с черным пятном в анкете. Неблагонадежный элемент. Посмотрит, бывало, мою анкету начальник и сунет на самое последнее место. А ведь я управляющим банка мог быть. Но меня держали в тени. А теперь кто я? — Селиверстов выпятил грудь, приосанился.

— Господин полицейский, — вежливо ответил Степа и в знак особого уважения склонил голову на бок.

— Не угадал. Со вчерашнего дня старший полицейский. Вот кто я! Весь район сейчас в моих руках будет, — Селиверстов сжал кулаки. — А почему мне, а не кому-нибудь другому это дело доверили? Да потому, что с немцами я ладить умею. С ними надо умеючи жить, так, чтобы они были довольны и сам не в убытке. Вот ты вроде бы парень не глупый, не балованный. Мать твою тоже бог умом не обидел. Тихо и мирно живете. А ведь есть такие, которые о партизанах болтают, о Красной Армии, что де она скоро вернется. А где она, хваленая-то Красная Армия? Нажал Гитлер — и разбежалась. А о партизанах и говорить нечего. К примеру, вот ты видел их, партизан-то?

Степа промолчал.

— Молчишь? А почему? Да опять же потому, что сказать о них нечего… — На крыльце в это время показалась полная чернявая женщина. — Агаша, — обратился к ней Селиверстов, — вынеси Марье Синцовой стаканчик соли.

Женщина скрылась за дверью, а полицай склонился к Степкиному уху.

— Ты того-этого, если паче чаяния услышишь что о партизанах, то прибегай ко мне и сказывай, где они и что собираются делать и кто о них говорил. Прибегай в любое время, хоть днем, хоть ночью. А за дровишками поезжайте. Да посматривайте, не шатается ли кто в лесу, — нашептывал Селиверстов.

Но Степа его уже не слушал, он думал о другом: «А что, если не делать подкопа, а зайти задними воротами, подбежать к конуре, схватить подстилку и ходу? А если собака увидит? Такой волкодав сразу разорвет. Обмануть бы его…»

— Поговаривают, будто у Старого займища погорельские мужики похаживают. Узнать бы, что они там делают, — нашептывал Степе Селиверстов. — А на заболотинской дороге прошлый день красноармейцев видели. Этак человек десять, с оружием. Мне сдается, взрыв на дороге — их рук дело. Да и погорельские мужики не с ними ли снюхались? Вот бы узнать…

Селиверстов посмотрел на Степкино задумчивое лицо.

— Ты меня слышишь ли, парень?

— Ага, я буду прибегать хоть днем, хоть ночью и говорить все, что услышу об этих самых… ну, погорельских партизанах, — ответил Степка.

— Молодец, все понял. Следи хорошенько и забегай, не бойся. А я в долгу не останусь.

— Ладно, — ответил Степа, посматривая на пса.

— Может, погладишь? — спросил Селиверстов. — Серый, подь-ка сюда.

Пес потянулся, широко зевнул и недовольно покосился на Степу.

— Ну, кому говорят? Ком! Ком!

С опаской поглядывая на мальчика, пес подошел к хозяину. Селиверстов погладил его, потрепал по гладкой спине.

— А теперь ты погладь.

— Не укусит?

— Гладь смелее! Собаки смелых любят, — подбодрил Степу Селиверстов.

Степа нерешительно протянул руку и провел ладошкой по лоснящейся шерсти пса. Собака прижала уши, закрыла глаза. А Степа сунул руку в карман штанишек и вытащил кусок хлеба.

— Дядь, я ему дам?

— Дай.

— Серый, на! — Пес попятился и даже отвернулся, чтоб не видеть хлеб.

— Почему он не берет? — с огорчением спросил Степа.

— Ждет, когда я разрешу, — ответил Селиверстов и опять потрепал овчарку по спине. — Серый, возьми! Возьми!

Пес покрутил хвостом и нехотя взял из Степкиных рук кусок хлеба. Не спеша съел его, облизнулся и благодарно ткнулся мордой в грудь мальчика. Степка радостно улыбнулся и еще раз погладил пса.

Друзей Степа нашел у взорванного моста. Сидя на обуглившихся бревнах, они обсуждали план похищения фуфайки. Но сколько ребята ни придумывали планов, все они не подходили. То были слишком простые, а то такие заковыристые, что даже самый отчаянный из ребят Ленька и тот только посмеивался, не решаясь браться за его выполнение. И вот когда все рассмотренные планы были отвергнуты, а нового в голову не приходило, послышался шорох. Все оглянулись. Между обломками моста показался раскрасневшийся Степка.

— Где ты пропадал? — спросил Ленька.

— Интересно — где. Не ты ли говорил, что к Иуде бы сходить да разведать? Вот я и был у него в гостях, — спокойно ответил Степка.

— В гостях у Иуды! — удивился Валюн. — И он тебя за вчерашнее не налупил?

— Синяков нет и кости целы.

— Ладно, о синяках потом. О деле говори. Что узнал? — Ленька подался вперед. — Ну рассказывай! Узнал что-нибудь?

— Кое-что узнал, — присаживаясь, сказал Степка.

Ребята приумолкли, нетерпеливо ожидая новости. А Степка не думал спешить. Он поудобнее устроился, толкнул Валюна в бок и важно промолвил:

— Я, можно сказать, все разведал.

— Ты не тяни резинку, а рассказывай по порядку, — потребовал Ленька.

— В общем, — начал Степка, — все, что надо, я узнал. И о фуфайке, и самое главное — о собаке.

— О какой собаке? — пожал Леня плечами.

— О самой настоящей. Вы еще не видели, какой у Иуды пес. Ох и псина! А злющий — не подходи. Но я его усмирил. Вот честное пионерское, — хвастливо заявил Степа.

— Интересно, как это ты его усмирил? — спросил Валюн.

— А что? Сунул ему в рот кусок хлеба — и все. Я не успел глазом моргнуть — и нет хлеба. Слопал и смотрит на меня. А Иуда говорит: «Хлеб что, вот если бы ты ему мяска дал, тогда он на веки вечные твой друг. Он здорово мясо любит». По куренку, говорит, за раз съедает. А где оно, мясо-то? — тяжело вздохнул Степка и замолчал.

— Степ, — нетерпеливо произнес Ваня, — а о фуфайке узнал что-нибудь?

— Цела твоя фуфаечка. Вот этими руками трогал. Лежит она в собачьей конуре и ждет, когда мы ее заберем.

— Не врешь?

— Чего мне врать. Иуда сказал, что три ватника собаке на подстилку пошло. Так что никакого обмана.

— А как их оттуда вытащить? — поинтересовался Ленька.

— А вот послушайте!

Ребята плотнее подвинулись к Степе.

— Сперва я думал под забор подкопаться. Прорыл дыру, сунул в нее руку — и забирай все из конуры. Но это долго, да и боязно: еще увидит кто. Лучше подкараулим, когда у Иуды дома никого не будет, зайдем в ограду задними воротами и все.

— А собака?

— Так я же сказал, что пса укротил. Нам бы только мяса достать. На мясо мы его и приманим.

— Где сейчас мяса достанешь? Не резать же для него корову, — промолвил Валюн.

— Корову, сказал тоже, — ухмыльнулся Степка, — да ему куренка хватит.

— Куренка? Пойди найди куренка-то, — возмутился Валюн, — их давно немцы слопали.

— Как же нам быть, а? — Степка запустил пятерню в волосы, задумался.

— Как быть? — вступил в разговор все время молчавший Аркашка. — Да у Иуды же и возьмем. У него полон двор кур. Так что от одного куренка не обеднеет. Пошли к Иуде, украдем петушка — и делу конец.

— Ты пионер или кто? — Валюн скосил на Аркашку глаза.

— Пионер, а что?

— А то, что воровать — нечестно.

— У советских людей воровать нечестно, а у предателя можно все забрать, — возразил Аркашка.

— А, по-моему, у кого угодно воровать нечестно, — настойчиво повторил Валюн.

— А зачем воровать, — Ленька шлепнул Валюна по плечу, — дедушка говорил: в гражданскую войну у тех, кто был против советской власти, приходили ревкомовцы и брали что надо. Нам надо куренка, а Иуда предатель, враг советской власти. Вот и заберем у него цыпленка и его же собаке скормим.

— Правильно, пошли! — решительно потребовал Аркашка.

— Куда ты торопишься? — остановил Аркашку Леня.

— За куренком.

— По-твоему, все вот так и пойдем?

— Конечно, чего еще ждать.

— А, по-моему, нечего всем там делать. Ты, я и вон Степка за цыпленком пойдем, а Валюн с Ваней пусть здесь остаются.

— Что они тут будут делать? — спросил Аркашка.

— А как мы куренка собаке понесем, сырым или вареным?

— Можно сырым, а лучше вареным.

— И я так же думаю. А раз лучше вареным, то надо дров припасти, костер подготовить и ведро или котелок воды накипятить. Вот Валюн с Ваней и займутся хозяйственными делами. Ясно?

— Ясно.

— Интересно, — Валюн шагнул к Леньке, — все пойдут, а я опять дежурным? Опять вся работа на меня? А потом Степка или Аркашка скажут, что я трус, что филоню или еще что? — недовольно промолвил Валюн, но дежурить остался.

Ребята поднялись на высокий берег реки и залегли у серого камня. Леня осторожно осмотрелся по сторонам и, как самый настоящий командир, стал отдавать приказания:

— Значит, так. Я к Иуде в огород лезу из переулка, там у меня лаз на примете есть. Вытащил, жердь и — раз в дырку. А ты, Аркаха, полезай в огород к тетке Домне и малинником перебегай к Иуде. Тебе, Степка, придется идти прямо, — Ленька вытянул вперед руку. — Перемахни вон в том месте плетень и ползи бороздой к огуречнику. Только уговор — не шуметь, за курами не гоняться. Действовать тихо. Притаиться в борозде и ждать. Как только курица подойдет, хватать и улепетывать. А чтобы остальные не ждали — свистнуть три раза. Ясно?

— Понятно.

— Тогда пошли, — приказал Ленька и первый шагнул в сторону переулка. Аркашка повернул вправо и зашагал к огороду тетки Домны. А Степа юркнул в конопляник и заторопился к плетню.

Справа донесся шорох. Степа припал к земле, затаился. Не крикнуть ли ребятам, чтобы вернулись, пока не поздно. «А ну их, этих кур, взять хлеба и ладно», — твердо решил Степа и, намереваясь остановить друзей, быстро заработал локтями и коленками. Вот и плетень огорода. Степа чуть приподнялся, сунул в рот два пальца, чтобы подать ребятам сигнал уходить, и вдруг прямо перед собой увидел селиверстовское подворье: добротный пятистенный дом под тесовой крышей, амбар, хлев, высокие заборы, новую калитку, огуречник, рядом колодец с горбатым журавлем. У забора поленница дров. А это что? Пальцы сами выпрыгнули изо рта. Под тесовым навесом Степка разглядел черную лакированную кошеву. «Ну и ну, — прошептал мальчик, — да ведь это кошева председателя колхоза. И как это Иуда посмел колхозное добро взять? Ну, подожди, ты у нас узнаешь, как у колхоза воровать!»

Степа решительно перелез плетень огорода, сунулся в борозду, прополз метров десять и притаился. Несколько минут он лежал, не смея пошевелиться, как наказывал Ленька. Потом приподнялся, раздвинул картофельную ботву и выглянул. На крыше сарая, потряхивая большим красным гребнем, разгуливал петух. Зазевавшись на крышу, Степа неосторожно прошумел ботвой, и петух скосил глаза в его сторону. Но Степа успел спрятаться. А петух воровато огляделся по сторонам и, видимо, не заметив ничего подозрительного, крикнул несколько раз, взмахнул крыльями и спустился в огород. На крыше тотчас появился целый десяток белых и серых хохлаток. Услышав кудахтанье петуха, они немедленно ринулись вниз.

«Ага, — прошептал Степа, — сейчас какая-нибудь хохлатка ко мне подойдет, тут я ее и схвачу».

Решив так, Степа затаился. Он долго сидел не шевелясь, поджидая разбойниц. Но курицы как назло рылись в картофельных грядках в стороне. Отчетливо доносились частые удары клювом по картофельным клубням, взмахи крыльев. Пыль плыла над ботвой, клубилась над Степой, опускаясь, проникала в рот, нос, надоедливо щекотала горло, вызывая тошноту. Так бы сорвался с места и подальше убежал от этой назойливой пыли. Но Степа терпеливо ждал. Он был уверен, что какая-нибудь зазевавшаяся курица подойдет к нему. Но куры не подходили.

Постепенно пыль улеглась. Стало легче дышать. Кудахтанье петуха доносилось глуше и реже, а скоро совсем затихло. Не слышно и взмахов крыльев.

«Ушли, — Степка безнадежно махнул рукой. — Прав Валюн: дать бы собаке хлеба и все. А то сиди тут. Будто курицы такие глупые, подойдут, подставят головы и скажут: нате, берите нас. Нет, уходить надо. А то еще попадемся Иуде», — решил Степа, раздвинул ботву, выглянул — и не поверил своим глазам. Под навесом рядом с председательской кошевой стояла бригадирская рессорка.

«Ну, и хапуга! Ну, и ворюга! Мало ему кошевы, так еще и рессорку украл!» — прошептал Степа и, охваченный только одним желанием — мстить Иуде за хищение колхозного добра, пополз вперед.

Вот и морковные грядки. На одной из них хозяйничает петух. Рядом с ним две молоденькие курочки аппетитно клюют сочную морковку. Степа рванулся вперед, беленькая курочка с красным гребешком в один миг исчезла у него под рубашкой. Заколыхалась картофельная ботва, будто по ней прошелся легкий ветерок, и все стихло. Петух скосил глаза в сторону зеленых волн и предупреждающе закудахтал.

Когда Леня, Степка и Аркашка вернулись к разрушенному мосту, то на берегу реки уже ярко пылал костер. В подвешенном на таганке ведре клокотала вода.

— Ну, как охота? — встретив товарищей, беспокойно спросил Ваня.

— Порядок! — самодовольно улыбнулся Степка и вытащил из-под рубашки курицу.

— А я что, рыжий, — Аркашка шагнул вперед и тоже положил перед Ваней большую серую курицу.

— Аркашка, да ведь ты Иуду без наседки оставил, — показывая на курицу, сказал Ваня.

— Может быть, — ответил Аркашка и взглянул на Леню.

Ленька подмигнул Валюну, сунул руку под подол рубашки и вытащил оттуда белого петушка:

— И я не хуже вас. Видали?

— Вот это да! — глядя на добычу, облизнулся Валюн. — Собаку угостим и самим хватит. Ванюха, давай парунью, — Валя показал на серую курицу. — С нее и начнем.

— Валюн, а что если нам за луком и картошкой сбегать? — Ленька положил ладонь на плечо другу. — Тогда ты нам такую еду приготовишь — пальчики оближешь!

Тронутый похвалой друга, Валюн шмыгнул носом, потом хитро подмигнул Ване.

— Да уж будь здоров, еду я сделаю что надо. А за картошкой нечего ходить, вон она, под кустиком притаилась. И о луковице горевать не будем, ее мы всегда найдем. — Валюн сунул руку в карман широченных штанов, порылся в нем и выдернул из кармана огромную луковицу.

— Во какая выросла. Одной на ведро хватит. А сейчас беремся за дело. Только чур — помогать, один я долго провожусь.

— Есть помогать! — отозвался Леня и тут же распорядился: Ваня с Аркашкой ощипывают кур, Степка чистит картошку и следит за костром.

Еда получилась на славу. Ване казалось, что он никогда не едал такого вкусного супа. А Аркашка от удовольствия жмурился, облизывал ложку, громко чмокал губами и вновь спешил побольше зачерпнуть ложкой наваристого куриного бульона или поймать кусочек мяса. Не отставал от него и Степка. Все ребята ели молча, сосредоточенно, будто выполняли сложную и ответственную работу.

Первым отложил ложку в сторону Ленька.

— Спасибо за хлеб-соль.

— На здоровье, — ответил Валюн.

— Ух, и наелся я, — отдуваюсь, сказал Аркашка. — Хорошо бы сейчас часок-два храпануть.

— Еще что придумал? — Леня ткнул Аркашку в бок. — Потом отдохнем, а сейчас пошли!

Пробежав по пустырю, ребята свернули в переулок и скрылись в зарослях бурьяна. Вот и знакомый лаз. Леня ловко раздвинул жерди и первый влез в образовавшееся отверстие. Вслед за ним протиснулись Ваня и Аркашка, потом юркнул ловкий Степка. Они проползли мимо огуречника, мимо колодца с высоким срубом, присели на корточки у калитки и заглянули в ограду.

Просторное селиверстовское подворье было залито яркими лучами света. У ворот на солнцепеке нежились куры, а возле них купались в пыли воробьи. На крыльце, в тени тесового навеса, чутко дремал пес.

— Степ, видишь собаку? — спросил Ленька.

— Ага, — отозвался тот.

— А дверь на замке. Смотрите, какой замчище! Вот это да!

— Выходит, никого нет, надо действовать, — шепнул Аркашка.

Чуткое ухо пса поймало шепотки ребят. Пес навострил уши, встал на передние лапы, повернул голову в сторону калитки.

— Степ, иди, уговаривай пса, мы с Ванюхой очистим конуру, а ты, Аркаха, оставайся на карауле.

— Есть стоять на карауле! — ответил Аркашка.

— Вы не торопитесь, следите за мной. Уговорю фашиста, сигнал подам, тогда и действуйте, — посоветовал Степа и, не отрывая от собаки взгляда, робко нажал плечом на калитку. Пес тотчас прыгнул с крыльца, Степа вздрогнул и чуть было не попятился, но тут же вспомнив, как хвастался перед друзьями, поборол страх, перешагнул подворотню и дрогнувшим голосом приказал:

— Серый, на место!

Пес остановился, пристально посмотрел на мальчика, втянул расширенными ноздрями воздух и облизнулся.

— Что, запах мяса услышал? — спросил Степа, протягивая собаке кусок курятины.

Серый осторожно подобрался к еде и благодарно завилял хвостом. Страх у Степы постепенно прошел, осмелев, он погладил пса, добрался к ошейнику, взял в руки цепь, подтянул ее и кивнул приятелям. Ленька и Ваня тенью мелькнули к конуре. Но в этот миг кто-то завозился за оградой. Пес вырвался из Степкиных рук и, громко лая, бросился к воротам.

— Серый, ты что, хозяина не слышишь? — раздался голос Селиверстова. Распахнулись ворота. Степка едва успел нырнуть в раскрытую дверь конюшни. Ленька втиснулся под амбар. Ваня прыгнул в ларь, наполненный разным хламом.

Поднятые клубы пыли и затхлый воздух ударили ему в нос. Он чуть было не чихнул, но страх попасть в руки полицая заставил его стиснуть зубы, натянуть на голову пыльную рогожу и притаиться.

В ограду вошло двое: упитанный краснощекий хозяин подворья и маленький, с острыми бегающими глазками человечек — продовольственный агент комендатуры.

Увидев незнакомого человека, пес залаял и, гремя цепью, заметался по ограде. На спине у него вздыбилась шерсть.

— Серый, перестань! Серый! Марш на место! — цыкнул хозяин. Но пес не унимался. — Серый, кому говорят! А ну, на место!

Серый поджал хвост, зло тявкнул, нехотя отошел к конуре. Там он присел на задние лапы и скосил глаза на пришельца.

— Собачка у тебя знатная, — заметил плюгавый человечек.

— Не обижаюсь, толковый пес. Меня и хозяйку знает, а больше никого. Вот и сейчас хозяйка по делам ушла, а он дом стережет. Попробуй кто посторонний сунуться — загрызет. Вот он какой! А без него дом как бы без присмотра. Народ-то ныне какой пошел, из рук рвут.

— Кабы из рук, изо рта вытащат, — добавил остроглазый и, осмотревшись, продолжал: — Не зря меня к вам комендант направил, двор у тебя добрый, охрана надежная. Навесик, амбарчик, а тут еще ларь.

Плюгавый человечек засеменил к сараю. У ларя он остановился, с грохотом откинул крышку, заглянул внутрь и громко чихнул, потом отшатнулся в сторону, недовольно проворчал:

— У, сколько тут пыли!

Ваня похолодел. А человечек потер нос большим клетчатым платком, еще несколько раз чихнул, прокашлялся и вновь склонился над ларем.

— Посудина добрая. А это барахлишко, — он ткнул палкой в рогожу, пребольно стукнув Ваню по голове, — надо выбросить. Пшеничку сюда будем сыпать. Господин комендант пять тысяч пудиков приказал заготовить.

— Заготовим, не беспокойся, — уверенно заявил Селиверстов и взял плюгавого под локоть. — В амбарчик не желаете заглянуть? Прикиньте, сколько в него войдет.

— Благодарствую, я все уже прикинул. Лучшего склада нам не найти. Пойдемте к господину коменданту, порадуем его, а то он что-то не в духе.

— Да ведь радоваться шибко нечему. Два месяца прошло, как Советы столкнули, а народ за них держится. Красноармейцев укрывают, коммунистов с комсомольцами, полиции дерзят, ну и вредят на каждом шагу. Взять вчерашний случай: три машины на шоссе с немецкими солдатами подорвали! Сегодня склад спалили. Это пришлый человек не сделает, а только свой. То и гляди на комендатуру нападут. Мужиков-то в селах совсем не остается, все в лес партизанить уходят. От них добра не жди, от партизан-то.

— Что и говорить. Шибко немецкое начальство партизан-то побаивается. Да и нам с тобой от них спуску не будет. Хорошо бы найти партизанские пути-дорожки. Большая награда за это будет.

У Селиверстова жадно заблестели глаза.

— Не уйдут они от нас. Я тут мальчонку одного подкупил. Раскошелиться пришлось, но думаю, не зря. Шустрый парнишка, поможет найти разбойников…

Степку так и подмывало показать Иуде язык: «Как же, дождешься ты награды, предатель!», но он этого не сделал. Плюгавый человечек между тем подошел к калитке, открыл ее и, перешагивая подворотню, сказал:

— А ты не скупись: свергнем большевиков, с лихвой все вернется.

— Не приходится скупиться, ведь мы сейчас с немцами одной веревочкой связаны, — ответил Селиверстов и вышел из ограды.

Как только за ним захлопнулась калитка, Степка выглянул из конюшни и показал кулак.

— А вот этого не хочешь, фашист несчастный! Жди, разузнаешь ты о партизанах!..

Заметив, что Степа вышел из конюшни, Серый со всех ног бросился к нему. Ленька и Ванюшка выскочили из своих укрытий, подбежали к конуре. Верткий и ловкий на руку Ленька, опередив Ваню, выдернул из собачьей будки подстилку и радостно крикнул:

— Бежим!

Степа посмотрел вслед друзьям, потом сунул руку в карман, нащупал там куриное крылышко и подал его собаке.

— Ешь, Серый, да не забывай дружбу, — мальчик ласково потрепал пса, шмыгнул в огород и побежал мимо огуречника.

По дороге он сорвал несколько огурцов, сунул их за шиворот рубашки и совсем было собрался уходить, но пугало, сделанное из двух связанных крест-накрест палок и рваной фуфайки, заинтересовало его.

Оно будто говорило: что ты делаешь? Скажу хозяину, тогда узнаешь, как чужие огурцы воровать. Степа не помнит, как оказался рядом с пугалом, как сорвал с палок рваную фуфайку и в один миг очутился за огородом. Вот и заброшенный колодец с обвалившимся срубом. Степа швырнул в него ватник и бодро зашагал к мосту.

Друзей он нашел под обрывом высокого берега. Они торопливо разбирали собачью подстилку.

— Эта? — Леня раскинул перед Ваней зеленую фуфайку военного образца.

Ваня отрицательно покачал головой.

— Может, эта? — Аркашка показал вторую.

— Нет, — ответил Ваня, и на глазах у него заблестели слезы.

— Тогда, наверное, вот эта? — Ленька склонился и поднял с песка старую, со множеством заплат, замызганную фуфайку неопределенного цвета.

Ваня опять отрицательно кивнул и прикусил губу, чтоб не расплакаться. А Ленька резко повернулся к Степке.

— Видишь? Ты же говорил, что Ванюхину фуфайку своими руками трогал, а где она? Где?

— Постой! А какая она, фуфайка-то? — Степка захлопал длинными ресницами.

— Какая? Будто не знаешь, — нахмурился Ленька. — Синяя.

— Вот с этакой, — Степка развел руки, — черной заплатой на спине?

— Ага, — обрадовался Ваня. — Ты ее видел?

Степка не ответил. Он сорвался с места и что есть духу понесся на пустырь. Вслед за ним бросились Аркашка и Ленька. Валюн почесал в затылке, переступил с ноги на ногу и сказал:

— Пойдем посмотрим, куда они побежали.

— Пойдем. Шагом-то отстанем, — возразил Ваня и тоже припустил за приятелями.

— Вы понимаете, — виновато заговорил Степка, когда ребята остановились у заброшенного колодца, — я вот сюда ее кинул. В огуречнике она была. На пугало ее Иуда приспособил. А я схватил и дай, думаю, назло Иуде утащу. А по пути вот закинул сюда. У меня всегда так получается: думаешь сделать как лучше, а получается как хуже. — Степка сокрушенно вздохнул. — Хотел Иуде досадить, а вышло — себе.

— Ох, и растяпа же ты, Степка. — Леня укоризненно посмотрел на друга. — У тебя всегда все вверх ногами получается.

— Ну, я же не знал, что это Ванюхина фуфайка. Если бы знал, то ни в жизнь бы не бросил…

— Как же ее достать? — оборвал его Ленька и заглянул в колодец.

— А чего тут хитрого, — спокойно сказал Аркашка, — у нас в колодец ведро падало.

— То ведро, а это фуфайка.

— Какая разница, что ведро, что фуфайка, не все ли равно вытаскивать. Я сбегаю за кошкой и мигом выудим, — уверенно заявил Аркашка и исчез в бурьяне. Вскоре он вернулся с длинным шестом в руках. На одном конце шеста, как коровьи рога, торчали четыре острых крючка.

— Давай сюда, — увидев кошку, крикнул Ленька.

— Бери, — сделал шаг к колодцу Аркашка.

— Этой штукой мы мигом фуфаечку выудим, — спуская шест в колодец, хвастливо заявил Ленька. Но сколько он ни искал, сколько ни обшаривал углы колодца, фуфайка не зацеплялась. Вот уже Леньку сменил Аркашка, Аркашку — Валюн. Давно уже обливается потом Степка, а фуфайка, как сквозь землю провалилась, не попадается на крючок — и хоть тресни. Ребята снова и снова заглядывают в колодец, да разве там что увидишь.

— Степка, а может ты никакой фуфайки сюда не бросал? — показывая в черную пасть колодца, говорит Ленька.

— Еще что выдумаешь? — обиделся Степка. — Когда я вас обманывал? Когда?

Он покраснел и, ни слова не говоря, сорвался с места. Скоро он вернулся с длинной веревкой в руках. Один ее конец бросил ребятам, а вторым обвязал себя и шагнул к колодцу.

— Спускайте!

— Ты что, с ума сошел? — Ленька удивленно посмотрел на Степку. — Там же задохнуться можно!

— Спускайте говорю! — потребовал Степка и перекинул ногу через трухлявый сруб.

— Степ, а может, еще так попробуем? — примирительно сказал Ленька.

— Нечего пробовать, спускайте и все! — решительно потребовал Степка.

— Ладно, берись, ребята! — Ленька плюнул на ладони и взялся за веревку. — Спускаем!

Не выпуская из рук каната, Степа ступил на волглое дно. Спертый удушливый воздух всколыхнулся и ударил в лицо. Закружилась голова, затошнило. А тут еще кромешная тьма нагоняла страх. Первым желанием Степы было крикнуть наверх, чтобы немедленно поднимали. Но ведь тогда он прославится самым настоящим лгунишкой. И Степа решил: без фуфайки он наверх не вернется.

Держась левой рукой за канат, он присел на корточки и принялся шарить руками вокруг. Вот уже ощупано два угла. Хоть бы хватило сил: страшно тошнит, как клещами сжимает виски, и перед глазами мельтешат сотни разноцветных искорок. Но Степа не сдается. Быстро скользят пальцы по покрытому плесенью и мокрицами срубу в третьем углу. И вдруг нога его подвернулась, Степа сунулся вперед головой, ссадил коленку, набил на лбу огромную шишку и, охваченный страхом, дернул канат, подавая ребятам сигнал к подъему.

Канат тотчас натянулся, как струна. В тот же миг ладонь коснулась чего-то мягкого. Пальцы впились в ткань фуфайки и потянули ее за собой.

Ваня молча взял из Степкиных рук фуфайку и тут же принялся ощупывать и осматривать ее. Делая вид, будто проверяет, на месте ли галстук, он в первую очередь ощупал ту заплату, под которой зашита карта, и только потом, когда убедился в ее сохранности, подпорол большую черную заплату и извлек пионерский галстук.

— Вот, — показывая ребятам галстук, сказал Ваня и тут же стал собираться в путь. Но Ленька остановил его:

— Не торопись, мы тебя проводим.

— Зачем, я один дорогу знаю, — возразил Ваня.

— Ты пойдешь по шоссе, а это семь верст киселя хлебать. Да и немчуры на ней, знаешь, сколько? А мы тебя зимником, напрямки проводим. Собирайся, ребята.

Ваня промолчал. Конечно, с ребятами будет веселее по незнакомому лесу топать. Да и спорить с Ленькой бесполезно. Один день Ваня провел с новыми друзьями, но и за это короткое время понял, что Ленька не бросает слов на ветер. Раз сказал, то слово сдержит. Понял Ваня и то, что Ленькино слово — закон для ребят.

На сборы ушло не больше полчаса, а когда все было готово, Ленька сказал:

— Пошли!

Аркашка быстро пробежал к реке. Ваня не успел моргнуть глазом, как из-под обломков моста вынырнула лодка.

Вскоре друзья переправились на противоположный берег, пересекли сожженное фашистами Заречье и углубились в лес. Как только тропа побежала по густому сосняку, Степа пустился рассказывать историю о том, как они прошлым летом здесь заблудились.

— Ох, и покружили же мы, — с азартом рассказывал Степа, — весь день колесили. А под вечер смотрим — Орловский кордон. Смехота, шли домой, а угодили вон куда.

— Вы хоть в лесу блуждали, а мы… — начал было Аркашка, но Леня оборвал его:

— Чего это вы старыми похождениями нас кормите, расскажите что-нибудь новое. О войне или еще о чем.

— Можно и о войне, — согласился Степка, — только Иуда говорит: о ней нечего рассказывать, кончилась она.

— Это почему кончилась? — покосился на приятеля Ленька.

— Да потому, говорит Иуда, что наша армия вся разбита и нам самое верное — покориться немцам.

— И ты ему поверил? — насупился Ленька.

— Ха-ха! — прыснул Степка. — Я ему язык показал. Только не сразу, а когда от него отошел. А сразу боялся, прибьет еще.

— Степ, а чего же ты не сказал ему, как один наш танк с десятью фашистскими сражался. — Леня сделал шаг к Степке. — Не сказал ведь? Струсил. Эх, ты!

— Да и о пулеметчиках надо было сказать, — вставил Аркашка и тут же поведал историю о том, как на мосту из Яковлевки в Заречье советские пулеметчики целый день не давали фашистам поднять головы. Несколько раз немцы бросались в атаку и каждый раз откатывались, оставляя на мосту трупы солдат и офицеров.

В конце дня, потеряв всякую надежду взять мост приступом, гитлеровцы вызвали авиацию. Десятки бомб обрушились на мост и Заречье. Запылали дома, птицеферма, по крышам амбаров и скотного двора побежали языки пламени. Рухнул и мост.

На следующий день зареченские колхозницы под обломками моста нашли два трупа советских солдат. Без почестей и музыки похоронили безвестных героев. Три русских женщины, три русских солдатки, засыпав могилу свежей землей, смахнули с глаз горькие слезы. Но в Яковлевке и Заречье нет ни одного человека, кто бы не знал, где покоятся отважные воины.

Шагая рядом со Степкой, Ваня несколько раз порывался рассказать о жарком сражении у кордона, о солдатах, которых он встретил на яковлевской дороге, но, вспомнив слова сержанта «меньше говори, больше слушай», решил промолчать.

Чуть заметная тропа провела ребят по густому лесу, пересекла лог, перепрыгнула мелководную речушку и вывела на просеку, ярко освещенную лучами солнца. Ребята прошли по ней метров двести и остановились. Впереди виднелось пшеничное поле. А дальше, в голубоватой дымке, маячило село. «Вот и пришли», — подумал Степа и повернулся к Ване.

— Вань, видишь вон ту пашню? Обогни ее справа и прямо в Орловку угодишь. Понял? Справа иди. А влево не ходи, там дорога.

Ваня не ответил. Чувствуя близкую разлуку, он молча смотрел на пшеничное поле, а сам думал о том, как хорошо им было всем вместе. А одному… Не зря же люди говорят, что один в поле не воин. Не хотелось Ване расставаться с друзьями, да что поделаешь — надо.

— Давайте тогда прощаться, — дрогнувшим голосом сказал он и подал Леньке руку.

— Ну что ж, пока! — Ленька стиснул ладонь друга, а Валюн вразвалочку, будто нехотя, подошел к нему, сунул руку за пазуху, пошарил там и вытащил сверток.

— Возьми вот, это курятина и ломоть хлеба.

— Да ты что. Я ж не к чужим иду, — стал было отказываться Ваня.

— Бери, — настойчиво сказал Валюн, — кто знает, что с твоей бабкой. Может, она в лес ушла… А тут почти половина курицы. Я нарочно не ел, тебе вот берег. Ну, бери, бери! Пригодится.

— Ладно, — принимая сверток, сказал Ваня, — давай. — И немного помедлив, зашагал к пшеничному полю.

— Ни пуха ни пера! — крикнул вслед ему Степка.

— До свидания! — Ваня поднял руку. Спугнутая стайка птиц взметнулась над вершинами деревьев. Пискнула синица, словно выговаривая: «Пока, пока!..»

Шагая по опушке леса, Ваня представил, как он доберется до Андреевки, как Мишка поможет ему перейти линию фронта, как он разыщет генерала Окунева и передаст ему карту. Развернет генерал карту, увидит ромбики, квадратики, треугольники, прямые линии и задумается. Потом посмотрит на Ваню и скажет: «А ну-ка, товарищ Стуков, разъясни, что эти кубики, ромбики и квадратики обозначают?» Ваня торопиться не станет, а подумает, возьмет в руку линейку или карандаш… Рев моторов, возникший в высоте голубого неба, оборвал размышления мальчика. Ваня остановился, высоко задрал голову. Самолетов было не видно. Но рев моторов все нарастал и нарастал, с каждой минутой приближаясь. А вскоре над вершинами деревьев пронеслась первая тройка черных бомбардировщиков, потом вторая, третья… десятая. Сорок пять грозно завывающих самолетов прошли в ту сторону, куда Ваня держал путь.

Мальчик долго сосредоточенно смотрел им вслед. Самолеты давно уже скрылись за белесым облачком, оборвались звуки моторов, а Ваня все еще не отрываясь смотрел на облачко. Ему казалось, что они вот-вот вернутся, нависнут над селом и начнут бросать на улицы и дома бомбы. Ваня представил, как запылает со всех концов подожженное село. Как будут в страхе метаться люди, как они в панике побегут в лес, а гитлеровцы будут палить в них из пулеметов. Ване стало так горько и обидно, что он чуть было не расплакался… Он погрозил вслед бомбардировщикам кулаком и решительно зашагал к селу.

Вот и широкая улица, длинная, прямая. По ней в серо-зеленых, будто испачканных болотной плесенью мундирах, разгуливают гитлеровцы. Ваня приблизился к первому домику, попросил кусок хлеба. Поблагодарив заплаканную женщину, направился ко второму подворью, от второго — к третьему. Так под видом сироты-побирушки прошел все село. Подметил, сколько в нем пушек и танков, не забыл сосчитать и солдатские кухни.

Из Орловки Ваня пошел в Березовку мимо деревни со смешным названием Оглоблино. Оглоблино было до отказа набито танками и автомашинами. А в березовом колочке, что вплотную подступил к крайним домикам, Ваня насчитал тридцать шесть пушек.

Из Оглоблино в Андреевку было две дороги: длинная — летником и короткая — зимником, через затерянную в лесных дебрях Медведку. Ваня выбрал короткий путь.

День уже клонился к вечеру, и он решил не задерживаться. Свернул в переулок, миновал огороды и вышел на окраину села. Осталось сделать еще шагов двести, а там и зимник. Сердце мальчика переполнено радостью. Еще бы, в каждом уголке прифронтовой деревни побывал, все, что в ней делается, заприметил. Ни один танк, ни одна пушка не ускользнули от его глаза. Есть что генералу рассказать. Ваня довольно улыбнулся, ускорил шаг и тут же услышал громкий крик:

— Хальт!

Мальчик вздрогнул, остановился. Перед ним вырос гитлеровец со знакомой эмблемой на рукаве — череп и скрещенные кости.

— Партизанен? — фашист вскинул автомат.

Ваня похолодел, ноги у него стали ватными, подкосились. И вдруг его схватила за шиворот чья-то сильная рука, приподняла и поволокла от фашиста, то и дело встряхивая.

— Цурюк! Партизанен, ком, ком, ком! — орал гитлеровец.

Тащивший Ваню человек остановился, посмотрел на фашиста и покачал головой.

— Да какой он, прости господи, партизан. Просто беспутный парнишка. Шатун, неслух. Носится день-деньской. Я вот ему такого партизана задам, век не забудет. Вот, вот тебе! — На спину мальчика посыпались удары. Но почему-то Ване нисколечко не больно. А дядька все сильнее размахивает рукой.

Гитлеровец опустил автомат. Минуту, а может, и две молча и удивленно смотрел, как бородатый человек тузит парнишку, потом махнул рукой.

— Гут, гут! Малшик ушит над. Дисциплин над. Порядка над, гут.

— Я вот ему такого гуда дам, на всю жизнь запомнит, — звучал над Ваниным ухом хрипловатый старческий голос.

Так Ваня очутился в маленькой уютной ограде. Плечистый, бородатый старик захлопнул калитку, выпустил его из рук и уж без подделки, а самым настоящим образом шлепнул по затылку.

— Герой… За такое геройство вожжами бы тебя впору. Да разве кто так делает? Ходишь по улицам, высматриваешь, что где. Ты думаешь, немец дурак? Нет, он тоже себе на уме, он, немец-то, не хуже нас, а иной раз и куда лучше разбирается, что к чему. Моли бога, что не поймали. А то болтался бы на веревке. В Ключовке вон двух таких же героев повесили. Фашист не смотрит, большой ты или маленький. Раз в лес идешь, стало быть партизан. А раз партизан, то голову в петлю — и разговор короток. А ты разгуливаешь — и горя мало. Тоже мне разведчик, горе луковое! — Дед опять шлепнул Ваню по затылку.

Ваня чуть-чуть скосил глаза на ворчливого деда. Кто он? Враг или свой? Может, добрым прикидывается, чтобы выпытать, кто я, и сказать немцам. Нет уж, дудки, не выпытаешь. Вскинув на старика удивленный взгляд, Ваня торопливо заговорил.

— Да вы что, дедушка, никакой я не разведчик. Вот честно. Я из Яковлевки в Андреевку иду. Бабушка у меня там живет. Вот к ней и иду.

— Хватит представляться, я тебя насквозь вижу, — цыкнул дед.

— Я не представляюсь, а правду говорю. Вот честно, — Ваня прижал ладони к груди. — К бабушке я иду. Яковлевку немцы почти всю сожгли. От Заречного конца совсем ничего не осталось. А наша изба на горушке стояла, против самого правления колхоза. К нам в огород бомба трахнула, избу разворотило, а маму, — Ваня захныкал, — и сестренку разорвало. Сестренку нашли, а маму… — Ваня всхлипнул. — Вот я и пошел к бабушке. А вы говорите — разведчик.

— Постой, парень, постой! Да ведь на горушке супротив правления Миколай Уваров, кузнец, жил. Доводилось мне у него бывать. А вот, — дед с ног до головы осмотрел Ваню, — тебя что-то не приметил. Дочурку Кузнецову помню. Этакая шустрая, белоголовая. А тебя, — дед развел руками, — не припомню.

Ваня, словно не слышал замечания деда, продолжал:

— Папанька — дядей Колей его звали — на войну ушел. Мамку немцы забили. Всех они у нас в Заречье забили. Ка-ак налетели самолеты и давай бомбить. Ни одной избы не осталось, как есть все спалили.

— Смотри-ка, а вот нас бог миловал. Скот и в амбарах все забрали, а так вроде бы ничего не сделали, — сказал дед и опять пристально посмотрел на Ваню. — А ты, парень, правду говоришь, что кузнец твой отец? По обличью ты вроде бы не похож на него.

— Да уж будет тебе мучить ребенка. Пристал, как смола. Будто не видишь, как малец убивается. А ты привязался. Будто о бонбах ничего не слыхал и о пожарах. Да они, окаянные, немцы-то, чем только нас не бьют. Но дождутся, соберется весь народ да и поддаст им, окаянным.

Ваня обернулся на ласковый певучий голос. Прямо перед ним стояла седенькая старушка и внимательно смотрела на него. Потом она погладила его по голове и спросила:

— Ты что это, на ночь глядючи, в лес пошел? Чай, мир-то не без добрых людей. На ночь любой приютит и накормит. Разве не знал, что всех, кто за огороды выходит, немец расстреливает? Да и на дворе дождь собирается. Вон какой холодный ветер с севера потянул, а ты в лес. Пойдем в избу, нечего тут стоять, — старушка взяла Ваню за руку.

В избе было тепло, уютно. Малорослая, подвижная старушка в один миг стянула с Вани рваную фуфайку и засуетилась у умывальника.

— Давай умойся — и за стол. Грязи-то на тебе эвон сколько. Да и проголодался небось. И ты, старик, садись заодно. Я давно уже тебя поджидаю: видишь, стол-то накрыт. Налью вот борща, кушайте.

Дед молча сел за стол. Широкой ладонью разгладил бороду, потом подвинул к Ване тарелку, ломоть хлеба, подал ложку.

— Ешь парень, да не сердись, что я тебе допрос учинил. Время-то ныне какое, сам знаешь. Остро, ох и остро русскому человеку надо глаз держать. Вот я и пытал тебя.

— Да уж ладно, старик, хватит. Дай парню спокойно поесть, — старушка опять погладила Ванины взлохмаченные волосы. — Ешь, родимый.

— А я что говорю. Ешь парень, да так, чтобы за ушами пищало, — старик впервые улыбнулся. От его широкой улыбки на душе у Вани стало теплее, он почувствовал себя так, словно после долгой разлуки вернулся в свой дом. Как хорошо сидеть вот так в своей избе и не думать, что за тобой следит фашист. Можно наконец не бояться, что тебя поймают и поведут к коменданту. Да, пожалуй, и выспаться можно вволюшку. А какой вкусный запах от борща! Ваня втянул ноздрями пряный запах, проглотил слюнку и набросился на еду.

Вот уже ложка постукивает по дну тарелки. Не попросить ли добавки? Но заботливая старушка уже ставит перед Ваней миску с жареной картошкой. Дед вновь подвинул ломоть хлеба и подмигнул: ешь, мол, не стесняйся. Люди-то не чужие, свои, советские.

В избе тепло, светло и тихо. Дед сидит рядом с Ваней и молча работает деревянной ложкой. Вот он отложил ее в сторону, отодвинул тарелку. Собрал со стола крошки, откинулся назад и стряхнул их с ложки в рот.

— Спасибо, старуха. Сейчас, пожалуй, можно на отдых.

Ваня тоже хотел поблагодарить добрых стариков. Он собирался сказать им самые теплые, самые сердечные слова, но сытный ужин делал свое дело. Глаза мальчика закрылись сами собой, голова опустилась на грудь, он задремал и доверчиво привалился к крепкому плечу деда.

— Ишь, как уморился, сердечный, — смутно, сквозь дрему, донеслось до Вани. — А ты с расспросами привязался.

На следующий день ни дед, ни бабка ни о чем его не спрашивали. Старушка накормила Ваню утром, подала узелок с продуктами, крепко обняла на прощание.

— Иди с богом!

Дед молча вывел мальчика за огород. А когда благополучно миновали немецкого часового, показал на освещенный утренними лучами солнца колок.

— Вон лесок, за ним начинается шлях. Только ты им не ходи, держись зимника да сторонки. Осторожность-то не мешает, — предупредил дед и подтолкнул Ваню в спину: — Ступай, парень!

Следуя совету деда, Ваня все время держался в стороне от просеки. На избитый, колдобистый зимник он выходил лишь для того, чтобы определить по солнцу время, и вновь нырял в чащобу. К полудню он подошел к развилке зимника.

— За болотом, — наказывал на прощание дед, — зимник раздваивается, один сверток идет вправо, на шлях, через Прохоровку, а это тебе огромнейший крюк. А ты забирай влево, на тропочку, она тебя прямо в Медведку выведет.

Ваня так и сделал. Свернул на узенькую, пробитую копытами коней и колесами телег дорожку, и размашисто зашагал. Впереди показалась суковатая сосна с огромным наростом. «Вот это шишка!» — удивился Ваня и сделал шаг к сосне, чтоб хорошенько рассмотреть нарост. Сзади в это время послышался окрик:

— Эй, ты, куда идешь?

От неожиданности Ваня вздрогнул, оглянулся. У курейка белоснежных березок стоял грязный, с землистым лицом, оборванный парнишка лет двенадцати, меньше его ростом, но шире в плечах. Ваня внимательно посмотрел на мальчонку.

— А тебе что за дело? Иду куда надо, и все.

— Ладно, топай, топай!

— Я не топаю, а иду, — резко ответил Ваня и то ли назло мальчонке, то ли забыв наказ деда, решительно зашагал прямо на шоссе. Из кустов тальника выскочил второй, худенький, тонколицый паренек и схватил Ваню за руку.

— Куда ты пошел?

— На дорогу, — пытаясь отстранить парнишку, ответил Ваня. Но тот решительно преградил ему путь.

— Тебе что — жить надоело? Дурак ты, вот кто. Там фашисты сразу тебя задавят. Они по шоссе как ошалелые гоняют. Куда идешь-то?

Ваня опять стал рассказывать придуманную им историю о смерти матери и сестренки, о бабке, которая живет совсем рядом. Присев под куреек березок, заслушались его мальчишки. Им казалось, что Ваня говорит не о себе, а о них. Ведь их судьба так похожа на Ванину. У Юрки — так звали коренастого паренька — на второй день войны погибли мать и братишка Димка. Налетели на их село немецкие самолеты и давай бомбить. Упала на Юркину избу бомба и разнесла ее по бревнышку в разные стороны. Ладно, что Юрки дома не было, а то и его косточек было бы не собрать.

Не лучше была судьба второго парнишки — Славки. Нагрянули к ним в город фашисты, согнали весь народ на площадь, построили и — шагом марш прямо в Германию, в рабство. День гнали, два, а на третий закружились над колонной краснозвездные самолеты. Бросился народ в лес. Вместе со всеми и Славка.

Три недели бродил Славка по лесным дебрям. Обносился. Одичал. Людей стал бояться. Как заяц, день лежал в глухомани или бурьяне, а ночь шел. Кто знает, что ожидало его впереди, если бы не набрел он на стог сена, в котором сторожко спал Юрка. С тех пор прошло два месяца, а Славка и Юрка и не думают расставаться. Они твердо решили найти партизан и отомстить фашистам за сожженное Юркино село, за мать с братишкой, за город, в котором жил Славка, за тех, кого угнали гитлеровцы в рабство.

Одно время Юрка поговаривал организовать свой, пионерский партизанский отряд. Вот почему, как только Ваня закончил рассказ, он положил на его плечо ладонь и сказал:

— Вань, не ищи свою бабку, все равно не найти. Пойдем лучше с нами.

— Куда?

— А вот, — Юрка запустил руку в карман рваного пиджака, осторожно извлек из него замусоленную газету и сунул Ване. — Читай!

— «В тылу врага создавайте пешие и конные партизанские отряды», — вслух прочитал Ваня и посмотрел на Юрку.

— Вы к партизанам идете?

— Да, а если их не найдем, то свой отряд организуем, — уверенно заявил Юрка и, передохнув, продолжал: — У нас уже кое-что есть. Вот, — он вытащил из-под полы новенький вороненый наган, — у меня наган, а у Славки… Покажи, Славик.

Славка осторожно положил на колени холщовый мешок, порылся в нем и вытащил ручную гранату.

— Во! Ей сразу можно целую роту фашистов убить.

— Одной целую ро… — начал было Ваня и осекся. Со стороны шоссе послышался гул моторов. Славка встал, сунул гранату в мешок, кивнул в сторону дороги.

— Немцы. Пошли посмотрим, — он нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Пошли, — охотно согласился Юрка, и, маскируясь за стволами деревьев, они легко побежали вперед.

Если Славкой и Юркой руководило простое любопытство, то Ваня далек был от него. Провожая его, сержант говорил: «Разведчик все должен видеть, а его никто». Вспомнив эти слова, Ваня не отстал от Юрки, а даже опередил его и первый подбежал к придорожным кустам тальника.

По широкому шоссе сплошным потоком шли танки и автомашины. От надсадного рева моторов, скрежета металла и шлепанья гусениц по дороге Ване стало не по себе. Но он не мог оторвать глаз от черных с желтыми ломаными крестами стальных чудовищ. Присмирев, внимательно разглядывал фашистскую колонну и Юрка. Только Славка то и дело ерзал на месте, похрустывая сухими прутиками. Вот и он приутих, подался вперед и прошептал:

— Юра, давай бросим в немцев бомбу.

— Я те брошу! — нахмурился Юрка.

Славка замолчал. Несколько минут сидели молча. Потом Славка опять завозился, подтолкнул Ваню и кивнул на шоссе.

— Ох, пулемет бы. Дал бы тогда я фашистам жару.

— Тут и из автомата можно, — подсказал Юрка.

— А из пушки еще лучше, — добавил Ваня, — трахни по машине — одно мокрое место останется.

— Из пушки можно все машины перебить, — согласился Славка, — но пулемет лучше. Нажал — и закувыркаются фрицы.

Ребята так увлеклись теорией уничтожения вражеской колонны, что не сразу услышали приближающиеся самолеты. И только тогда, когда один за другим последовали взрывы, встряхнувшие землю, Юра вскинул вверх глаза и громко крикнул:

— Самолеты! Ребята, наши прилетели. Ура!

— Ой! Правда, наши — Ваня вскочил на ноги. — Ура! Ура-а-а!

— Бейте их, бейте! — что есть мочи закричал Славка. Но крики ребят тонули в реве моторов, пулеметном треске, лае зениток и грохоте взрывов.

Ваня видел, как автомашина резко остановилась, потом дернулась вперед и завалилась на бок, гитлеровцы кувырком полетели через ее борт.

— Так вам и надо! — крикнул Ваня. — Вруны несчастные, говорили, что Красная Армия разбита, что у нас нет самолетов, а они вон как дают вам жару. Дай им, дай! — с каждым взрывов бомбы кричал Ваня.

Совсем рядом, сотрясая землю, разорвалась бомба, полетели комья земли, посыпались сучья с деревьев, рухнула расщепленная сосна, запахло гарью.

Юрка вскочил на ноги и отчаянно крикнул:

— Ребята, тикай! Тикай!

Ваня оторвал взгляд от самолетов. Юрки и Славки рядом не было. Они словно растворились в зеленом сумраке леса.

— Убежали, — с сожалением произнес Ваня, еще раз взглянул на самолеты и, не слыша свиста пуль и воя осколков, метнулся в молодой сосняк.

Налет длился минут десять-пятнадцать, однако эти минуты Ване показались неимоверно длинными. Гул бомбежки замер так же внезапно, как и начался. Стало слышно, как на шоссе что-то трещало и шипело. А крики и стоны раненых смешались с прерывистым урчанием моторов автомашин и танков. Первым желанием Вани было вернуться на дорогу и посмотреть, что стало с фашистской колонной. Но он этого не сделал, а медленно зашагал к селу, досадуя, что так скоро пришлось расстаться с ребятами.

Зажатая в лесах Медведка была переполнена танками, пушками и автомашинами. По улицам и переулкам ходили гитлеровцы. Мирных жителей в селе было не видно. Казалось, Ваня очутился один в стане врага. Он чуть было не дал тягу, но в проулке показался дядька с коровой на поводке. Ваня увязался за ним.

Подгоняя хворостинкой корову, дядька быстро шел в сторону андреевской дороги. Ваня едва успевал за ним, не забывая по пути зорко посматривать на танки и пушки, запоминал, сколько их притаилось в этом прифронтовом селе. Вот и крайний домик. У ворот два гитлеровца с автоматами на груди. Дядька что-то по-немецки сказал им. Один из них махнул рукой: ладно, мол, проходи. Дядька стегнул хворостинкой корову и заторопился дальше. Ваня тоже ускорил шаг, но часовой шагнул на дорогу и преградил ему путь.

— Цурюк! — грозно крикнул он мальчику. Ваня остановился и умоляюще посмотрел на гитлеровца.

— Мне туда надо, в Андреевку. Там мама. Мама там, понимаешь? Мама.

— Матка никс. Цурюк! Шнеллер! Ню, бистра! Бистра! Цурюк!

Ваня потоптался на месте и опять показал на андреевскую дорогу.

— Я ж сказал, что мне туда надо. К маме. Ну, понимаешь, к маме.

Гитлеровец шагнул к нему, схватил за плечи, рывком повернул лицом к селу, поддал коленкой и крикнул:

— Русиш швайн, шнеллер хаузен. Бистра дом, а то пуф, пуф!

Глотая слезы, Ваня поплелся обратно. На улице было шумно и оживленно. Всюду раздавалась чужая речь, слышался смех, отрывистые выкрики, щелчки каблуков, топот ног. У правления колхоза большая толпа гитлеровцев, притоптывая под аккомпанемент губной гармошки, пела какую-то веселую песенку. Делая вид, что веселая компания гитлеровцев его не интересует, Ваня спокойно пересек улицу, углубился в переулок и, никем не замеченный, шмыгнул в огород. Вот и глубокая борозда. Мальчик юркнул в нее, миновал картофельные грядки, пузатые кочаны капусты, высокую ботву моркови и очутился на противоположном конце огорода. Отдышался и слегка приподнялся над плетнем. Метрах в пяти от изгороди, на залитой яркими лучами солнца лужайке, трое фашистов играли в карты. «Вот так штука! Что же делать? Вон к тому огороду лес еще ближе подходит, может, там выйду?» Ваня шмыгнул под куст репейника и быстро заработал локтями и коленками. А когда оказался там, где сосняк подступил к самому огороду, то, маскируясь в зарослях дикой конопли и крапивы, осторожно приподнялся. Глаза его округлились: у плетня огорода, попыхивая сигаретой, стоял высоченный фриц! «Вот беда! И тут фашисты! Откуда их столько берется? Придется вечера ждать. Стемнеет, тогда и… Ждать? А что сержант наказывал? Он говорил, чтобы я торопился. А тут из-за этих фрицев я должен сидеть», — с огорчением подумал мальчик и оглянулся. Где-то в стороне промычала корова.

Ваня сначала не обратил внимания на это протяжное мычание. Он повернулся лицом к изгороди и стал внимательно изучать местность, намереваясь не где-нибудь, а именно здесь в сумерках выйти из села.

Часовому тем временем надоело стоять, он пустил в воздух несколько колец сизого табачного дыма, вскинул на руку автомат и, придерживаясь поближе к плетню, зашагал. «Боится к лесу подходить», — заметил для себя Ваня и опять оглянулся. На этот раз корова мычала громко и жалобно. Чего это она так мычит? Наверно, о хозяйке соскучилась.

Прислушиваясь к монотонному мычанию, которое доносилось из соседнего подворья, Ваня подался вперед, и тут его осенила дерзкая мысль. «А что, если поймать корову и как тот дядька пойти с ней? Дядьку пустили, может, и меня пропустят. Ну, а если не пропустят, то дождусь вечера и под самым носом у фрицев проползу», — решительно подумал Ваня и пополз туда, откуда продолжало доноситься жалобное мычание.

Задняя калитка оказалась открытой, но Ваня не бросился в нее, а присел на корточки и, как учил сержант, осмотрелся по сторонам: не видит ли кто. А когда убедился, что поблизости никого нет, заглянул во двор. Передние ворота ограды плотно закрыты. Дверь в сенцы распахнута, раскрыта и створка окна. В ограде в беспорядке валяются ведра, пустой чемодан, корзина из-под белья, подушка со вспоротой наволочкой, книжки, ученическая сумка. По ограде неторопливо ходит легкий ветерок, он подхватывает пушинки и перебрасывает их с места на место, листает тетради и надоедливо скрипит петлями амбарных дверей. По всему чувствуется, что подворье брошено хозяевами.

Осторожно, чтобы не спугнуть с крыши стайку воробьев и не привлечь этим внимания гитлеровцев, Ваня зашел во двор. Под навесом он увидел бурую, круторогую корову, крепко привязанную к столбу: видимо, хозяева хотели увести ее с собой. Но что-то им помешало: или ворвавшиеся в село немцы или налетевшие самолеты. Бросив дом, вещи, корову, они ушли в лес, а, возможно, отступили в глубь страны.

Заметив мальчика, корова переступила с ноги на ногу и вновь замычала, будто жалуясь на то, что ее держат на привязи. Ваня сунул руку в кузовок, отломил кусок хлеба и протянул его корове. Услышав пряный запах хлеба, Буренка (как мысленно назвал ее Ваня) доверчиво шагнула навстречу мальчику, слизнула с ладони хлеб и, благодарно посматривая на парнишку, аппетитно зажевала.

Отвязать от столба Буренку большого труда не составило, и скоро Ваня вышел за ворота. Понукая корову, он пересек одну улицу, вторую и заторопился к окраине села. Патрулей и часовых не видно. Но теперь уж Ваня знает, что они стоят где-нибудь за углом дома и зорко охраняют все входы и выходы.

Немцы, попадавшиеся навстречу, не обращают внимания на оборванного и грязного мальчонку. «Ну и пусть не смотрят, — подумал Ваня, — мне еще лучше». Ваня ускорил шаг. Впереди уже маячат березки, они манят, зовут к себе. Еще сто шагов — и можно будет затеряться в густом лесу. И Буренка пошла быстрее: видно, запахи лесных трав поторапливают ее. Еще пятьдесят шагов, сорок, тридцать — и последний плетень огорода. Скорей туда, в березовый лесок! Ваня взмахнул хворостинкой — да так и замер. Из-за угла огорода вышел гитлеровец. Рядом с ним появился второй — в высокой фуражке со знакомой эмблемой: череп и скрещенные кости. Быстро овладев собой, Ваня стал обходить гитлеровцев. Высокий рыжий немец преградил ему путь.

— Хальт! — громко сказал он и положил ладонь на автомат.

Ваня остановился, поводок рвущейся в лес Буренки натянулся.

— Из Андреевки я, — жалобно начал Ваня, — а она, — кивок на корову, — из дому убежала. Здесь я ее нашел. А сейчас вот домой гоню. Туда, в Андреевку, — Ваня показал рукой в лес, — понимаете? Ну, как это по-вашему дом называется? Ага, вспомнил. Домой гоню, в Андреевку, на хаузен, — при этом каждое слово Ваня сопровождал выразительным жестом.

— Бик, Андрей, хаузе, — долговязый немец ткнул пальцем Ване в грудь, потом показал на Буренку, — млеко гут.

— Хорошее было, а сейчас… Какое там молоко. Неделю не доена, присохло, наверное, молоко-то, — ответил Ваня и, понукая Буренку, шагнул вперед.

Гитлеровец с неожиданной ловкостью вырвал из его рук поводок и, ощупав Буренку, причмокнул.

— Короф котел гут. Зольдат мясо ам, ам!

— А я как? Одна она у нас, одна. Отдайте! Отдайте! — не думая о том, что его поступок может рассердить фашистов, Ваня рванулся за поводком.

— Век! — грозно крикнул фашист и, схватив мальчика за шиворот, отбросил прочь.

Обида и гнев охватили Ваню. Его еще никто и никогда так не оскорблял. Забыв всякую осторожность, он опять ринулся к гитлеровцам, отчаянно крича:

— Отдайте корову! Отдайте!

Это чуть не погубило его. Услышав отчаянный мальчишеский крик и взглянув на взъерошенного парнишку, гитлеровец стиснул зубы и со всей силой ударил Ваню по спине. Сунувшись вперед головой, Ваня пребольно стукнулся обо что-то твердое. В его душе кипел гнев. Ему хотелось плюнуть в лицо фашисту. Но он этого не сделал, а присел на корточки и горько заплакал. Быстро стучало сердце. Теперь конец. И что только я наделал? Молчать бы надо, так нет, обиделся. Они разве поймут? И зачем я полез отбирать корову?

Гитлеровцы тем временем пристрелили корову. Один из них вытащил из ножен финку, с немецкой точностью под самую репицу отрубил у Буренки хвост и сунул его Ване.

— Вот ти корофка взял. На хаузен, матка шнель, шнель! Ню!

Ваня поднял полные слез глаза на гитлеровца и, хлопая длинными ресницами, посмотрел прямо в лицо врага.

Довольный своей выдумкой, гитлеровец взял Ваню за плечи, поставил на ноги и, повернув к лесу, по которому бежала андреевская дорога, засмеялся.

— Шнеллер! Ню, бистро, хаузен! Бистро!

Не выпуская из рук коровьего хвоста, Ваня бросился к лесу. Вслед ему катился громкий хохот.

К Андреевке Ваня подошел с восходом солнца. Утро было сумрачное, прохладное, порывами налетал резкий, пронизывающий до костей ветер, но Ване от быстрой ходьбы было жарко. Не задерживаясь у плетня крайнего огорода, он быстро перелез изгородь, сунулся в борозду и пополз.

Вот и Мишкино подворье. Ваня встал, прижался к плетню, осторожно огляделся по сторонам: как бы кто не увидел. Кругом ни души. Не слышно ни человеческих голосов, ни лая собак, ни мычания коров. Только подступивший к самым огородам лес, придавленный тяжелыми облаками, монотонно шумит да тревожно перешептываются подсолнухи.

Ваня прокрался к задней калитке, распахнул ее и обрадовался: Мишка стоял на крыльце.

— Мишка, эй, друг! — тихо позвал Ваня.

Мишка обернулся, увидел приятеля, соскочил с крыльца.

— Ванюха, ты как сюда попал?!

— К тебе вот пришел. Дело у меня к тебе, Мишка. И знаешь какое, не простое, а срочное. Вот и пришел к тебе.

— Дело, ко мне? — переспросил Мишка и тут же пожаловался: — А у нас беда, Ванюха. Просто замучили, каждый день окопы рыть гоняют.

— А где их копают? — поинтересовался Ваня.

— Да там, у реки. Помнишь, где наша пасека была?

— Еще бы, помню, да еще как. И мед помню, даже сейчас слюнки текут. А пасечника, деда Герасима, никогда не забуду.

Мишка грустно посмотрел на друга. Потом тяжело вздохнул.

— Нет уже у нас деда Герасима. Некому нас медом угощать. Убили его фашисты. Да и пасеки нет. Мед немцы пожрали, а пчелы разлетелись.

— Деда Герасима немцы убили? Да ты что? — Ваня схватил приятеля за руку. Мишка заплакал. Ваня прикусил губу и вспомнил, как они с Мишкой в прошлом году ходили на пасеку, как крепкий седой старик угощал их медом и калачом домашней выпечки, как они, возвращаясь, набрели на грибное место и больше всех набрали грибов. Вообще Мишка был настоящий друг, он никогда не оставлял товарища в беде. Как-то Витька Ершов, отрядный костровой, стал разводить костер и ударил топором по ноге. Бинтов ни у кого не было, белье у всех грязное. Только на Мишке чистенькая, с иголочки, рубашка. Другой бы пожалел, а он — ни капельки. Снял и разорвал на бинты. Ох, и попало ему за нее от матери! Зато директор школы сказал:

— Молодец, Мишка. Ты настоящий друг. Если бы не твоя рубаха, могла быть большая неприятность.

Мишка очень нравился Ване. «Раз он умеет дорожить дружбой и свято хранить тайны, то уж военную никогда никому не откроет», — подумал Ваня и решил, не таясь, рассказать другу, что у него за срочное дело.

— Ох, и везучий же ты Ванюха! Вот здорово — к нашим идешь! И я пошел бы с тобой, да мамка вот хворая, как ее одну оставишь, — задумчиво сказал Миша, когда Ваня поведал ему о сержанте, карте с замысловатой записью, о старшине, которого встретил в яковлевском лесу, и генерале Окуневе, которого надо еще найти.

Тяжело стало на сердце у Вани после слов друга, он взял его за руку и горячо зашептал:

— Ты не тужи, Миш, и для тебя дело найдется. Я пойду генерала искать, а ты тут оставайся, разведчиком. Понимаешь? Разведаешь, где у немцев пушки стоят, танки, снаряды, может, и новый аэродром найдешь, ну, и обязательно надо знать, где войско и сколько его. А когда я вернусь, ты мне все расскажешь, вот тогда оба и уйдем. Расскажем обо всем генералу, покажем по карте, где войска, аэродром, а он вызовет летчиков и пошлет самолеты.

— Самолеты, — удрученно протянул Миша, — говорят, нет их у нас.

— Кто тебе сказал?

— Староста и комендант. Они говорят, что все наши самолеты разбиты.

— Врут они, — решительно заявил Ваня, — я видел, как наши летчики немцев бомбили. Ты зимником в Яковлевку ездил?

— В прошлом году с отцом ездили.

— Ну так вот, на шоссе, у развилки зимника, налетели наши на немцев и давай их бомбить. Так дали — мокрое место от гитлеровцев осталось. Во!

— А староста говорит, что у наших ни танков, ни самолетов. Одни винтовки. А что ей, винтовкой-то, сделаешь?

— Врун ваш староста, не верьте ему.

— Я и так не верю. Да и никто ему не верит.

— Правильно делают. Нечего предателям верить, — одобрил друга Ваня, оглянулся и спросил: — Мишуха, а ты мне поможешь к нашим пройти?

— Спрашиваешь. Конечно, помогу! Я тебя болотом до самой реки доведу. Немцы стоят на этом берегу, а наши на демьяновском. Помнишь старую корягу? Там самое узкое место, легко переплывешь.

— Это где мы купались? У сухары, у той, что грозой разворотило? Да?

— Точно, у нее. Пройдем логом…

Миша осекся. Кто-то громко и настойчиво постучал в ворота. Потом раздался голос:

— Любава, ты что долго копаешься? Весь народ собрался, а тебя нет. Пошевеливайся давай да живо к правлению.

Миша подбежал к калитке, распахнул ее. У ворот стоял высокий мужчина в сером коверкотовом кителе, в яловых сапогах и высокой немецкой фуражке.

— Дядя Кузьма, мамка хворает. Жар у нее и тошнит. Она головы не может поднять. Не пойдет она сегодня. Освободите ее…

— Эк расхворалась не вовремя, — проворчал староста и отвернулся, — раз мать болеет, собирайся ты. Мне сказано, чтобы с каждого дома был человек, и все. Мое дело подневольное. Что мне приказывают, я то и делаю. Так что собирайся давай без разговоров.

— Сейчас, — ответил Мишка и захлопнул калитку. За воротами послышались тяжелые удаляющиеся шаги. А Миша обернулся к калитке и высунул язык: — На вот, подхалим несчастный. «Мое дело подневольное, я приказ выполняю…» Весь народ замучил, фашистский лакей.

Миша не спеша направился в сарай, взял две лопаты, одну сунул Ване.

— Это тебе для маскировки. Идем. Я тебе покажу, где ловчее убежать.

Они молча подошли к толпе баб и мужиков, вскинули на плечи лопаты. А часа через два, подгоняемые конвоирами, подошли к тому месту, где была колхозная пасека. Расторопный инженер — немец — быстро расставил всех по рабочим местам. Люди молча, не глядя в глаза друг другу, приступили к работе. Одни рыли окопы, другие валили деревья, третьи строили в три-четыре наката глубокие блиндажи… Но что бы люди ни делали, работа у них не спорилась. А тут еще взлохмаченные облака опустились на вершины деревьев. Вокруг стало темно, глухо. На землю легли черные огромные тени. С реки налетел резкий студеный ветер. Люди стали кутаться в рваные ватники и плащи. Вскоре зашумел дождь. Люди молча отходили под развесистые сосны. Стоявший поблизости конвоир с головой накрылся плащ-палаткой и прижался к стволу дерева. Миша внимательно посмотрел на него, толкнул Ваню в бок и дрогнувшим голосом сказал:

— Беги!

В это время с крутого берега реки налетел ветер. Сумрак прочертила ломаная молния. Вздрогнула земля, прогрохотал гром. Начался ливень. Ваня крепко пожал мокрую ладонь друга и нырнул в березняк.

Ваня долго бежал без оглядки. В лицо ему хлестал дождь, больно стегались молодые сосенки и березки, а он все бежал и бежал. Давно уже остались позади свежая вырубка, пересечен глубокий овраг, густо заросший ольховником, а Ваня все еще опрометью мчится, не чувствуя усталости. И только тогда, когда его со всех сторон обступил угрюмый сосняк, он остановился, перевел дух, прислушался. Погони не было. «Не заметили», — подумал мальчик и легко зашагал дальше. По кронам деревьев нещадно хлестал дождь. Хлюпало под ногами. Идти было тяжело: ноги проваливались в разбухшую землю. Крупные капли дождя то проникали за ворот рубашки, то безжалостно били в лицо. Но Ваня все шел и шел. Шел навстречу ветру и проливному дождю.

Вот и болото. Осталось миновать его и с крутого берега ринуться в реку. Переправиться на противоположный берег для Вани ничего не стоило. Но разве можно рисковать днем? Нет, он не будет рисковать, он дождется темноты. «Вот только бы от дождя где укрыться», — Ваня шагнул к разлапистой сосне, опустился перед ней на корточки и через секунду исчез под темно-зеленой кроной. Здесь было сухо. Ваня прилег на листву и скоро уснул.

Проснулся он от щемящего голода. Открыл глаза. В лесу сгущались сумерки. Уже вечер! «Здорово я поспал», — удивился Ваня и подставил к уху ладонь совочком, точно так, как делал дед Захар. Прислушался. По кронам деревьев все так же яростно хлестал дождь. Доносились глухие всплески воды. Это разбушевавшаяся река бьет тугой волной по каменистому берегу.

Ваня раздвинул колючие ветви сосны, шагнул вперед. Навстречу ему двигалась темная августовская ночь. Справа то и дело взвивались в черное небо осветительные ракеты, вздрагивая яркими лучами. В лесу тогда становилось светло, как днем. Ваня падал в мокрую траву, плотно прижимался к земле, дожидаясь, пока не потухнет предательская ракета.

Вскоре на пути показалась маленькая поляна с приплюснутым стожком сена. Ваня стремительно понесся вперед и в тот момент, когда в воздухе вспыхнула новая ракета, бросился к стожку и замер.

С противоположной стороны поляны осторожно шел гитлеровец. «Бежать, бежать надо», — мелькнуло в сознании мальчика. Но ярко пылающая ракета будто вдавила его в землю. Да и мужество, с которым он шел, стало покидать его. В голове зароились невеселые мысли: «А вдруг подойдет сейчас фашист, увидит меня и… Что тогда будет? Хоть бы скорей потухла эта ракета!»

— Ну скорее, скорее! — торопил мальчик.

Шаги вражеского солдата приближались и приближались. Вот он подошел к стожку сена, за которым лежал Ваня, потоптался на месте, воровато оглянулся по сторонам, склонился, набрал ношу сена, простуженно покашлял и отправился обратно.

«Ушел», — глубоко вздохнул Ваня, воспрянул духом и, не дожидаясь, когда потухнет нависший над поляной фонарик, по-кошачьи пополз к кустам орешника. Вот и тонкие стройные прутики. Вздрогнув, ракета потухла. Ваня вскочил на ноги, бесшумно пробрался сквозь заросли подлеска и оказался на опушке леса. Дождь внезапно перестал. Впереди показалась серая полоска неба, на фоне ее четко вырисовались силуэты вражеских танков, преградившие путь мальчику. Ваня стал обходить их, то и дело озираясь по сторонам: ему казалось, что за каждым кустом, пнем и колодиной притаился враг. Жгучий страх охватил сердце. Ему захотелось как можно скорее уйти из этого леса, разыскать генерала и рассказать ему все. Рассказать так, чтобы генерал сразу же послал своих солдат и разгромил фашистов.

Нетерпение подгоняло его. Забыв о всякой осторожности, Ваня ускорил шаг. И вдруг совсем рядом послышался шорох, а в воздухе вновь взвилась ракета, выхватив из темноты просеку, куреек берез, кусты тальника, лужу, пять неуклюжих вражеских танков и часового. Ваня прижался к сосне.

«Ну потухни же ты, потухни!» — Словно подчиняясь желанию мальчика, ракета несколько раз вздрогнула и, рассыпая яркие искорки, исчезла.

Ваня сорвался с места и побежал мимо кустарника, мимо глубокой канавы. Вот уже позади осталась извилистая траншея, в отблеске ракеты Ваня явственно увидел расщепленную сосну с огромным наростом. Еще несколько метров — и обрывистый берег реки. Но что это? Путь мальчику преградили сваленные деревья. Ваня стал обходить их. Под ногами звонко треснула хворостинка. Мальчик ускорил шаг. Впереди шумела и билась о берег тугая речная волна. Скорей туда!

Солдат-часовой, дремавший у танка, услышал треск хворостинки, поднял голову, прислушался, но, не заметив ничего подозрительного, вновь натянул на голову палатку. Все дело испортила фуфайка — зацепилась за сук и потянула Ваню назад. Он напряг все силы, рванулся. С треском отломился сук. Это встревожило часового. В воздухе опять вспыхнула ракета и выхватила из темноты убегающего парнишку. Гитлеровец вскинул автомат. Ночную тишину расколола короткая очередь. На выстрел выскочили из блиндажей солдаты и тотчас открыли огонь. Но Ваня был уже далеко. Его легкая фигурка мелькнула у разлапистой сосны, тенью проползла по поляне и показалась на крутом берегу реки. Гитлеровец видел, как мальчик с разбегу ринулся вниз. Над рекой тотчас повисли ракеты, затрещал пулемет, дробно застучали автоматы. Ванина голова на секунду показалась над водой и тотчас исчезла. Быстрое течение реки подхватило мальчика и понесло его дальше от берега, от опустившихся над волнами осветительных ракет, от свистящих пуль и водяных фонтанчиков.

Плыть с каждой минутой становилось труднее. Намокшая рубашка сжимает грудь, тяжелым грузом навалилась на спину вобравшая в себя воду фуфайка. А тут еще ботинки, как пудовые гири, тянут ко дну. Но Ваня не сдается. Он энергично работает руками и ногами, отплывая все дальше и дальше от того места, куда стреляют фашисты.

И вдруг Ваня увидел, что из темноты на него надвигается что-то огромное и черное, похожее на отвесную скалу. «Что это? — подумал Ваня. — Неужели уже берег?» Почувствовав приближение земли, он еще энергичнее заработал руками. Наконец ноги его коснулись дна. Ваня вздохнул полной грудью и сделал первый шаг. Вода забулькала, забурлила. «Так, пожалуй, всех немцев на ноги поднимешь, опять палить будут», — подумал Ваня и вспомнил, как отец учил его бесшумно ходить по лесу и болотам. Как-то переходили они мелководную речушку. Из-под Ваниных ног во все стороны фонтаном летели брызги воды. А сколько было шуму! Посмотрел тогда на Ваню отец и головой покачал.

— Разве так по воде ходят? — осуждающе сказал он. — Этак ты всю дичь разгонишь. А рыба за версту тебя услышит и уйдет.

— А как надо ходить?

— Надо ходить тихо, чтобы ни одной капли воды не поднять.

— Как же так? Идти по воде и не булькнуть, и ни единой капли не брызнуть! Так не бывает.

— А если бывает?

— Да что ты, папа…

— Хорошо, смотри и запоминай. — Отец осторожно поднял ногу, вытянул носок и сделал шаг, потом второй, третий да так прошел метров десять, что и воду не помутил, а не только, чтобы булькнуть или хоть одну капельку разбрызнуть.

Ваня последовал его примеру, сделал несколько шагов.

— Ой, правда не брызжется и не булькает.

— Так ходят по мелководью. В мелкой воде не двигай ногу, а осторожно поднимай и так же не спеша ставь. А по большой воде иначе иди. На глубине не поднимай ногу, а двигай ее по дну.

Пригодилась Ване отцовская наука. Не услышали его гитлеровцы. Неслышно он подошел к противоположному берегу. Но как только ступил на сухой песок, из-за куста лозняка раздался властный голос:

— Стой! Кто идет?

— Свой! — шепотом ответил Ваня и почувствовал, как радостно забилось сердце. А ноги, уставшие и сбитые в кровь ноги, быстро понесли его вперед. Раздвигая кусты лозняка, он с шумом и треском пробирался вглубь леса. Но тот же властный голос предупредил:

— Тише! И постарайся молчать.

— Интересно, сами спрашивали, кто идет, а теперь молчать, — с обидой в голосе ответил Ваня и остановился.

— Не останавливайся, иди, только тише. А то как медведь, — вновь пробасил человек.

— Я и так не останавливаюсь, да вот фуфайка тяжелая и за что-то зацепилась. Ага, отцепил…

Ваня сделал шаг вперед и почувствовал, как кто-то крепко взял его за руку.

— Файзулин, оставайся тут, а я пойду, отведу этого фрукта.

— Никакой я не фрукт, — рванулся Ваня, — я…

— Молчи! На месте разберемся. Пошли!

В землянке стоял полумрак. Ваня сидел у стола, сколоченного из неструганых досок. Напротив него молоденький лейтенант внимательно рассматривал карту, а Ваня сидел и терпеливо ждал. Наконец лейтенант оторвал взгляд от карты и пристально посмотрел на Ваню.

— Ты говоришь, из Заболотного? Это то самое село, которое рядом с Погорелкой?

— Рядом, сказали тоже. С нами рядом кордон, а до Погорелки тридцать километров и все болотом, — ответил Ваня.

— Какая разница, тридцать или сорок, других-то сел между вашим селом и Погорелкой нет?

— Ага.

— Значит ты — из Заболотного?

— Ну да.

— А кто тебя послал?

— Кому надо, тот и послал, а сказывать никому не велел.

— Тогда, может быть, скажешь, что тебе поручено?

— А это военная тайна. Вот генералу скажу, а вам, товарищ лейтенант, не могу, — упрямо заявил Ваня.

За спиной мальчика в это время раздался громкий смех. Ваня обернулся: на нарах сидел смуглолицый солдат и ловко подшивал воротничок к гимнастерке. Что-то знакомое было в его лице. Чуть приплюснутый нос, широкие скулы, большой открытый лоб, белые ровные зубы и смеющиеся с хитринкой глаза. «Где же я его видел?» — мучительно думал Ваня. И лишь когда в отблеске бледного света самодельной лампы сверкнул на петлицах гимнастерки треугольник, Ваня вспомнил заболотинскую дорогу, лес, колонну немецких танков, автомашин и старшину.

— Ой! — узнав старшину, воскликнул Ваня. — Да это же…

— Что, вспомнил? — прищурился старшина. — Прошлый раз ты бабку разыскивал, а сейчас до генерала добрался? Видно, бабка мелкой птицей оказалась. Ну, и хитер же ты, парень.

Старшина быстро соскочил с нар, надел гимнастерку и кивнул лейтенанту.

— Это тот самый парнишка, которого мы встретили на развилке дорог, в пятом квадрате. Тогда он бабку разыскивал, круглым сиротой себя называл. По его рассказу выходило — из всего села в живых он один остался.

— Нет, я так не говорил! Я говорил, что бабку Мироновну убили…

— Не забыл. О бабке Мироновне ты говорил. Говорил и о том, что все село немцы сожгли. А на проверку вышел сплошной обман.

— Не совсем «сплошной», но порядочно малый прихватил, — улыбнулся лейтенант и скосил глаза на старшину. — Птицу и скот в их селе гитлеровцы забрали? Забрали.

— И хлеб из амбаров выгребли, — подсказал Ваня, — и еще курятник сожгли, скотный двор и кордон.

— Верно, — подтвердил лейтенант.

Чувствуя поддержку, Ваня смело взглянул на старшину.

— Выходит, ты не говорил, что ваше село немцы сожгли, а ты идешь бабку разыскивать? А? — старшина строго смотрел на Ваню.

Отпираться не было смысла, и Ваня виновато опустил глаза.

— Для чего же ты это говорил?

— Для маскировки…

— Ловко же ты все сочинил. А я-то поверил. Вот, думаю, какой несчастный парнишка. А этот несчастный сегодня другую утку пускает. Видите ли, бабка ему не подошла, дай, думаю, на генерала простачков поймаю. Не выйдет, — старшина погрозил Ване.

— По-моему, нечего с ним лясы точить. Отправить в особый отдел — и точка. Пусть там разбираются, — коренастый, с черным пушком на подбородке солдат строго посмотрел на Ваню.

— Пожалуй, ты прав. По поведению он типичный шпик.

Ваня резко встал, схватил мокрую фуфайку и из-под одной заплаты вытащил пионерский галстук. Галстук был мокрый и мятый. Ваня выжал из него воду, разгладил ладонями на коленке и повязал на шею, потом встал перед старшиной.

— Пионер я, а не шпик! А куда иду и кто меня послал — не скажу. Я честное пионерское дал хранить военную тайну. Что угодно делайте — не скажу.

По тому, как смело говорил мальчик, лейтенант понял, что он не лжет. Да и, как лгать, когда на шее пионерский галстук! Лейтенант поднялся из-за стола и, как бывало на пионерских сборах, встал перед Ваней по команде смирно. Вытянулся и сидевший в углу землянки солдат с наушниками на голове. Старшина застегнул ворот гимнастерки, щелкнул пряжкой ремня, по привычке сунул большие пальцы рук под ремень, разгладил складки гимнастерки и опустил руки по швам.

Ваня умоляюще посмотрел на лейтенанта.

— Товарищ лейтенант, отправьте меня к генералу. У меня срочное донесение. Ну, понимаете, самое-самое срочное!

— К генералу? Генералов много, к какому…

В это время запищал зуммер телефона, лейтенант замолчал. Круглолицый, с оспинками на щеках телефонист склонился к аппарату.

— «Заря» слушает… Ясно… Есть… — и, прикрыв ладонью трубку, обратился к лейтенанту: — Вас «хозяин» просит.

Лейтенант взял трубку, продул ее и четко сказал:

— «Двадцатый» слушает… Будет выполнено… Есть… Ясно… Так точно… Да, да, да. Товарищ «сорок», разрешите доложить. Перебежчика тут мои ребята привели… Да нет, совершенно ничего не говорит. Нормальный… Да, говорит, самому генералу скажу, а вам нет… Ясно… Да какая там птица! Мальчонка, пионер. Да вот передо мной и сидит с пионерским галстуком на шее… Хорошо… хорошо… слушаюсь. Будет сделано.

Лейтенант положил трубку, посмотрел на старшину.

— «Хозяин» приказал, — кивок на Ваню, — срочно доставить.

— Есть срочно доставить! — повторил старшина и накинул на плечи плащ-палатку. Обернулся к Ване: — Пошли!

Ваня начал было натягивать фуфайку.

— Постой, товарищ старшина, постой! — засуетился солдат, предлагавший отправить Ваню, как шпиона, в особый отдел. — На дворе вон какая дождина, а мальчонка и так промок! Надо дать ему что-нибудь сухое.

Солдат шагнул к нарам, взял плащ-палатку, накинул ее Ване на плечи и сказал:

— В этой штуке хоть на край света. Ни дождь, ни мороз не страшен… Иди, герой.

— Спасибо, — тихо ответил Ваня и перешагнул порог землянки.

Командир дивизии приветливо встретил Ваню, помог ему снять плащ-палатку, подвинул к столу ящик из-под снарядов и усадил на него мальчика. Сам сел напротив. Ординарец тем временем поставил на стол котелок горячего чаю, кружки и вместе со старшиной вышел из землянки.

Командир дивизии предложил Ване кружку горячего чая, показал на печенье, по-фронтовому положенное в крышку солдатского котелка, и сказал:

— Ну, давай познакомимся. Полковник Борисов Федор Карпович.

Ваня встал, вскинул ладонь правой руки над головой и громко представился:

— Пионер пятого отряда Заболотинской школы Иван Стуков.

— Вот и прекрасно, а то как-то неудобно себя чувствуешь, когда не знаешь, с кем имеешь дело.

Полковник подвинул поближе к Ване крышку с печеньем.

— Угощайся. Печенье бери, сахар. Не знаю, как ты, а я люблю вприкуску. Откусишь кусочек сахара и сосешь.

— Наша мама тоже вприкуску любит. А папа нет. Он возьмет сразу два комка и — раз — в стакан… Он кузнецом в колхозе работал. Плуги, сеялки, трактора ремонтировал…

— А где он сейчас? — отхлебнув глоток чаю, спросил полковник.

— На войну ушел, фашистов бить. Он пулеметчик.

— Это хорошее дело, — ответил полковник и, заметив, что, увлекшись рассказом, Ваня не ест, сказал: — Да ешь, ешь давай. Расскажешь потом.

— Я ем, товарищ полковник.

Несколько минут сидели молча. Потом полковник взял котелок и, подливая Ване чаю, произнес:

— Отец, говоришь, на войну ушел, а мать дома осталась? Тяжело им сейчас, матерям-то. Моя каждую неделю пишет. На Урале она живет…

— А моя — в Заболотном. Может, слыхали о нашем селе? У нас самый лучший колхоз был. Такого во всем районе не было. А село, знаете, какое большое? Километров пять передняя улица тянется.

— Это где, далеко отсюда?

— Нет. Надо идти сперва в Андреевку, потом в Медведку, из Медведки в Яковлевку, ну, а там прямо к нам.

Полковник склонился над картой, задумался, а Ваня продолжал:

— Вышел я из дому… А когда же я вышел? Ага, вспомнил. Одну ночь я шел к Яковлевке, — Ваня загнул палец, — вторую и третью в Яковлевке с ребятами ночевал, — подогнул еще два пальца, — четвертую и эту шел. Вот, — Ваня показал кулак, — пять ночей и пять дней.

— Ого, быстро ты, брат, шел. Километров сто двадцать пять протопал.

— Так я же, товарищ полковник, не дорогами, а напрямки шел. Много ли тут, напрямки-то.

— Напрямки? Ну что ж, прикинем и напрямки… — курвиметр быстро прокатился по карте. — Да и напрямки подходяще. По тридцать с лишним километров в сутки ты шел. Видать, важное у тебя дело, коль так торопился? — вполголоса спросил командир.

Ваня оглянулся на дверь, прислушался. Потом пристально посмотрел на полковника и таинственно прошептал:

— Товарищ полковник, а нас никто не подслушает?

— Нет, — тоже шепотом ответил полковник, — мы тут одни, так что можно говорить: все останется между нами. «Могила», как говорят, — полковник сделал выразительный жест ладонью правой руки.

Ване это очень понравилось, и он проникся полным доверием к командиру дивизии. Но на всякий случай еще раз оглянулся на дверь и только потом зашептал:

— У меня, товарищ командир, очень срочное дело. Понимаете, военная тайна! И я ее должен передать, — Ваня опять оглянулся на дверь, сделал паузу, прислушался. За дверью землянки было тихо. Ваня подался вперед и в самое ухо полковника чуть слышно прошептал: — Мне надо генерала Окунева… Ему я должен передать военную тайну, а больше никто о ней не должен знать. Я честное пионерское дал никому ее не открывать.

— Понимаю, — опять шепотом ответил полковник, — тайна, да еще военная. Ее нужно передать тому, кого она касается. Да и пионерское слово на ветер бросать не положено: раз дал слово, то держи его. Молодец!

— Я и так держу. Вон как меня старшина ругал. Говорит, я шпион. И еще куда-то хотели меня отвести. Говорят, там со шпионами разбираются. А лейтенант даже сжал кулаки: рассказывай, говорит, кто и зачем тебя послал. А я им ничего, ну совсем ничего не рассказал.

— Правильно поступил. Раз приказано передать генералу Окуневу, то ему и передай. И я спрашивать, что за тайна, не буду. А вот к генералу добраться помогу.

Полковник подошел к дверям, распахнул их и позвал:

— Сидоров, пошли ко мне старшину, а сам подготовь машину.

Старшина тотчас перешагнул порог и вытянулся.

— Я вас слушаю, товарищ полковник.

— Поручаю вам, старшина, пионера Ивана Стукова. Доставьте его к генералу Окуневу.

— К Окуневу Петру Семеновичу? — переспросил старшина. — Разве он здесь?

— Да, его дивизия — наш сосед справа, а штаб находится вот тут, — полковник поставил кончик карандаша на карту, — в селе Денисовка. Туда пионера Стукова и доставишь!

— Товарищ комдив, ведь действительную службу я у Петра Семеновича служил! Он нашим полком командовал, от нас и в академию уехал. Хорошо я его знаю, да и он, наверное, меня не забыл.

— Ну, что же, вот и хорошо… Я еще раз уточню сейчас обстановку, а вы сделайте так, чтобы не стыдно было показаться на глаза своему бывшему командиру. А то, — полковник скосил на Ваню глаза, — в таком виде представляться боевому генералу неприлично.

— Я вас понял, товарищ комдив. Все ясно. Разрешите действовать от вашего имени?

— Да, — ответил полковник.

Возвращаясь в роту, старшина забежал к интенданту. Поговорил с попавшимся навстречу грузным офицером, заглянул зачем-то в землянку, пошептался с чернявым старшиной, все время кивая на Ванюшу. Потом они поднялись на крутой берег оврага, пересекли скрипучий мостик и свернули в березняк, где стояла землянка разведчиков. У командирской землянки старшина остановился. Одернул гимнастерку, толкнул дверь, переступил порог и доложил:

— Пионера Стукова Ивана приказано отправить в дивизию к генералу Окуневу. И… — старшина склонился над ухом лейтенанта.

— Ясно, ясно, — ответил лейтенант и посмотрел на мальчика.

Ваня сидел на нарах. Глаза у него сами по себе закрылись, голова опустилась на грудь. Старшина шагнул к нему, осторожно положил на душистое сено, накинул шинель.

— Ишь, как уморился. Еле до нар добрался. Пусть поспит…

Проснулся Ваня от надоедливого щекотания в носу. Открыл глаза. Перед ним сидел улыбающийся старшина.

— Ну, как спалось? — подмигнул он Ване.

— Хорошо, — бойко ответил мальчик и быстро поднялся. Посмотрел на нары и не поверил своим глазам: рядом стояли новенькие сапожки, тут же лежали брюки и самая настоящая красноармейская гимнастерка с петлицами.

— Одевайся, — показал старшина на обмундирование.

— Это мне? — удивился Ваня.

— Да, вам, товарищ Стуков, — ответил старшина.

Ваня быстро оделся. Старшина, улыбаясь, оглядел его.

— Чем не солдат.

Ваня тоже посмотрел на себя и развернул плечи. Хоть и слишком велики были брюки, да и гимнастерка пузырем вздулась на спине и свисала с плеч, Ваня был бесконечно рад. Он даже пожалел, что нет рядом Мишки. Ох, и обрадовался бы он, увидев его в военной форме! «А Витька Ершов от зависти просто лопнул бы», — подумал Ваня, промаршировал по землянке и чуть было не вытянулся перед старшиной, но вспомнил о фуфайке. Внимательно посмотрел на нары.

— Товарищ старшина, а где моя фуфайка?

— Ха, — ухмыльнулся тот, — нашел, о чем спрашивать. Такую рвань, как твоя фуфайка, не положено в армии держать.

— Как не положено? Да она же мне нужна! Понимаете, нужна! Не могу я без нее к генералу ехать.

— Степанов! — из темного угла землянки вышел жилистый солдат.

— Я вас слушаю!

— Принесите ему эту рвань.

— Так я же ее в ров выкинул, — солдат почесал в затылке, — эх, кабы знал, так разве бы стал туда кидать. А то вот лезь теперь, ройся в разном хламе. А может, она тебе, парень, как собаке пятая нога? — солдат пристально посмотрел на Ваню.

— Степанов! — старшина повысил голос.

— Виноват, — ответил солдат и скрылся за дверью землянки. Старшина хмуро посмотрел на Ваню.

— Эх ты, а еще солдат. Из-за чего разнюнился-то…

Ваня промолчал. А что скажешь: фуфайка ведь действительно рвань рванью. Не открывать же старшине секрет. Полковнику не сказал, а тут…

Часа через три шустрая эмка остановилась перед одноэтажным домиком на пять окон с веселыми голубыми наличниками. Из машины вышли двое: стройный плечистый старшина и худенький длинноногий мальчишка.

— Смотри, обращайся с генералом, как я учил, по уставу. Да не горбись, стой прямо, — напутствовал мальчонку старшина. — Генерал любит смелых и таких, которые стоят перед ним, как штык. Ясно? А эту дрянь оставил бы в машине, — старшина показал на фуфайку.

— Она мне нужна, — решительно заявил Ваня и первый ступил на крыльцо.

Дверь в избу была не заперта, и через секунду Ваня уже вытянулся перед генералом.

— Товарищ генерал, пионер Стуков явился с донесением.

— С донесением? От кого? — генерал шагнул навстречу мальчику и пристально посмотрел на него воспаленными от бессонницы глазами.

— От сержанта Семенова. Мы с ним вместе хотели идти, да ему нельзя.

— А где ты его встретил? — нетерпеливо спросил генерал.

— Я его не встретил, а нашел на кордоне. Там, где гитлеровцы мужиков расстреливают. Он ранен в ногу и ходить совсем не может. До нас еле-еле добрались, а дальше — все. Во как ногу развезло, — Ваня развел руками, — толстая стала. Только вы, товарищ генерал, не заботьтесь, за ним мама и наш фельдшер тетя Аня ухаживают. Тетя Аня говорит: месяца через два он на ноги станет, вот тогда и пойдет. А сейчас ступить на ногу не может. Вот я и пошел с донесением. Оно очень срочное. Когда я пошел к вам, то сержант в первую очередь велел сказать, что в Сосновке большой аэродром, и его обязательно надо разбомбить. А потом надо послать самолеты в Погорелку. Там немцы такой аэродромище строят, просто ужас. Раза в три больше сосновского! Я сам видел. Мы с ребятами бегали к Погорелке патроны собирать, а еще винтовку нашли, два штыка и наган. Ну, там вот и видели, как в Погорелке аэродром строят. Сержант тоже в Погорелке был. Там его товарища и убили. Как трахнули из автомата и сразу насмерть. Сержант еще велел сказать, что на станции Лесной у немцев склады с пушками и снарядами. Да и провизии там горы. Сержант говорит — все надо подпалить. А еще сержант велел сказать, что на дороге из Сосновки в Заболотное мосты надо взорвать и завалы сделать. Тогда эти самые, ну…

— Коммуникации, — подсказал генерал.

— Ага, — обрадовался Ваня, — они, говорит, разорвутся, и тогда фашистам придется не напрямки ездить, а круг давать. Ой, — спохватился Ваня, — да ведь сержант карту вам послал, а на ней все есть. Сам сержант нарисовал, где что. Даже Медведка есть. А в ней танков видимо-невидимо. А пушек еще больше. Я сейчас достану карту, и вы сами увидите.

Ваня обернулся к старшине и лукаво подмигнул. Вот, мол, говорил его хитрый взгляд — для чего мне нужна была фуфайка.

— Мне бы, товарищ генерал, ножик или ножницы, — Ваня переступил с ноги на ногу.

— Пожалуйста, — генерал протянул мальчику перочинный нож.

Осторожно подпорол Ваня на фуфайке заплату, извлек из-под нее кусок палатки и развернул его. На генеральский стол шлепнулась размокшая карта. Ваня ойкнул и покраснел.

Генерал покачал головой. Посмотрел на убитого горем парнишку и стал осторожно развертывать мокрый комок бумаги. Листок за листком ложатся на стол. Но это не та карта, где были четко и ясно обозначены аэродром и мосты, села и города, а мокрый лист бумаги с огромным черным пятном.

Увидел Ваня сплошное черное пятно, и на глазах у него появились слезы, нижняя губа задергалась, к горлу подкатил комок. Ваня чуть было не разразился горьким неудержимым плачем, но генерал сказал:

— Не горюй, парень, это дело исправимое. Смотри вот сюда, — он развернул точно такую же карту, какая была у сержанта Семенова, — помнишь, что тебе сержант рассказывал?

— Помню. Он еще говорил, что у разведчика все должно быть вот здесь, — Ваня приложил ладонь ко лбу.

— Отлично. А теперь повтори. Да рассказывай не спеша, а я все занесу на карту.

Ваня обрадовался, набрал полную грудь воздуха и из слова в слово повторил все, что велел передать генералу сержант Семенов. А когда на генеральской карте был нарисован ромбик, обозначающий танки врага в Медведке, генерал пожал Ване руку и сказал:

— Молодец!

— Служу Советскому Союзу! — громко ответил Ваня.