К тому моменту, когда господин Варн назвал дубовый стеллаж редкой работой мастеров прошлого, я уже успела найти на нём две трещины, следы древесного жука и вырезанное на нижней полке признание в любви некой Розмари.

Последнее, возможно, представляло историческую ценность, но платить за него восемнадцать керинов я всё равно не собиралась.

Я предложила двенадцать вместе с доставкой. Господин Варн возмутился так искренне, словно собирался расстаться не с перекошенной мебелью, а с семейной реликвией, однако быстро сдался, когда я указала на нижнюю ножку, которая уже заметно клонилась к свободе.

— Четырнадцать, и я сам прослежу, чтобы его доставили без царапин, — заявил торговец, похлопав ладонью по боковой стенке стеллажа.

От удара дерево жалобно скрипнуло.

Я посмотрела на него, потом на господина Варна, и тот нехотя опустил цену ещё на один керин.

Спорить дальше не имело смысла. Стеллаж был крепче большинства тех, что я видела с утра, а после ремонта мог прослужить не один год. Мне давно требовалось место для книг, часов и бытовых артефактов, которые пока теснились на старых полках так близко, будто боялись остаться без присмотра.

Я заплатила, забрала квитанцию и пошла к соседнему ряду, где продавали лампы, ткани и краски. Моррис следовал рядом, старательно обходя лужи и всем своим видом показывая, насколько мало его радует утренняя прогулка по рынку.

— Осталось выбрать светильники, ткань для витрины и краску для стены возле лестницы, — сообщила я ему, поправляя съезжавшую с плеча сумку. — Потом вернёмся домой.

— И завтрак, — произнёс Моррис.

Я остановилась посреди прохода и едва не угодила под тележку с медной посудой. Возчик выругался, колёса загрохотали по камню, а Моррис спокойно сел у моих ног и обернул хвост вокруг лап.

Он выглядел так, словно разговаривал со мной каждое утро, а не впервые за четыре года.

Я присела перед ним и понизила голос, потому что торговцам на рынке и без нас хватало поводов для сплетен.

— Ты умеешь говорить?

— Умею, — подтвердил он без малейшего смущения. — Но до сих пор ты прекрасно справлялась за нас обоих.

Голос оказался низким, спокойным и слегка недовольным. Именно таким, каким и должен был обладать кот, который годами смотрел на людей с уверенностью существа, давно понявшего устройство мира и не нашедшего в нём ничего особенно впечатляющего.

— Четыре года, Моррис.

— Я умею считать.

— И всё это время молчал?

Он медленно прикрыл глаза, будто устал от разговора ещё до его начала.

— Мне редко было что добавить. Сейчас можно добавить, что я голоден.

Наверное, стоило возмутиться сильнее. Потребовать объяснений, вспомнить все случаи, когда разговаривала с ним в одиночестве, жаловалась на приют, спорила с собой и однажды подробно обсуждала, подходит ли мне зелёное платье. Но рынок шумел, стеллаж уже грузили на тележку, а впереди оставалось слишком много покупок.

К тому же я внезапно поняла, что скучать по молчаливому Моррису начну раньше, чем предполагала.

— Сначала лампы, потом завтрак, — решила я, поднимаясь.

— Жестокость редко начинается с большого, — заметил он и направился к ряду, откуда пахло горячим мясом.

Мне пришлось идти следом.

Рынок редкостей занимал несколько крытых галерей и часть площади между ними. Здесь продавали старую мебель, посуду, книги, ткани, инструменты и артефакты, назначение которых владельцы объясняли с такой неуверенностью, что покупать их стоило только при полном отсутствии здравого смысла.

Я приехала за самым необходимым. Нуууууууууууу… так звучал утренний план.

Правда уже через два часа в наёмной тележке лежали дубовый стеллаж, две настенные лампы, тёмно-зелёная ткань для витрины, набор тонких кистей, три банки краски, медный поднос, коробка лент и старое кресло с вытертой бордовой обивкой.

Последнее я покупать не собиралась, пока не села в него.

Оно оказалось настолько удобным, что вставать уже не хотелось. Моррис запрыгнул на сиденье, несколько раз повернулся на месте и сообщил, что лавке давно не хватало достойной мебели. Я подозревала, что мебель требовалась лично ему, но к тому времени уже устала спорить.

Обратно мы ехали вместе с покупками. Я сидела рядом с возницей и придерживала рулон ткани, а Моррис устроился в кресле среди коробок, словно состоятельный господин, переезжающий в новое поместье.

— Мы приехали за одним стеллажом, — напомнила я, оглянувшись на тележку.

— Стеллаж куплен, — отозвался он, даже не открывая глаз. — Остальное стало следствием твоей неспособности проходить мимо вещей, которые стоят дешевле, чем выглядят.

Возница покосился на меня, решив, вероятно, что я разговариваю сама с собой. Объяснять ему правду не хотелось. После истории с белыми перьями Медная улица и без того успела обзавестись богатым набором слухов обо мне, лавке и чайнике, который якобы умел нападать на посетителей.

Когда тележка свернула на Медную улицу, сама Тая уже ждала у витрины. Заметив кресло, она пролетела сквозь стекло и зависла над мостовой, нисколько не смущаясь тем, что прохожий рядом внезапно поёжился от холода.

— О, ты купила кресло, — обрадовалась она, разглядывая бордовую обивку. — Давай поставим возле печи, будет красиво.

Я не успела ответить, потому что Моррис лениво приоткрыл один глаз и заметил, что кресло выбрал он.

Тая застыла.

— Лилия, он сейчас заговорил? — спросила она медленно обернувшись.

— К сожалению, да.

Моррис поднял голову и с достоинством уточнил, что сожалеть следовало не о его голосе, а о нашем неумении слушать. Тая тут же объявила его невыносимым, хотя улыбалась так широко, будто получила лучший подарок за всё время после смерти.

Разгрузка быстро привлекла половину улицы.

Нил возник первым, как всегда появляясь именно там, где можно было получить ушиб и новую историю для соседей. Он сунулся под стеллаж, предложил позвать знакомых мальчишек и получил от меня строгий приказ держаться подальше от мебели, пока она не окажется внутри.

Минна вышла из булочной с мукой на щеке и корзиной горячих пирожков. Осмотрела покупки, работников, лавку и сразу распорядилась поставить стеллаж к дальней стене, потому что возле окна он будет мешать свету.

Я собиралась возразить, но Орвен уже появился из мастерской и сообщил, что нижнюю ножку придётся укреплять. По его выражению можно было подумать, будто перекос стеллажа оскорбил часовое ремесло лично.

В итоге рабочие занесли мебель через заднюю дверь, Минна оставила пирожки, Нил помог перенести коробки, а Орвен принёс инструменты и почти час укреплял ножку, всё время повторяя, что падающий стеллаж создаст вибрации, вредные для механизмов в его мастерской.

Забота у жителей Медной улицы по-прежнему чаще всего выглядела как недовольство.

К полудню торговый зал напоминал место небольшого, но хорошо организованного вторжения. Коробки стояли посреди прохода, ткань свисала с прилавка, лампы лежали на полу, а новое кресло уже заняло место возле печи.

Моррис спал в нём так крепко, будто весь утренний труд выполнил лично.

Я разбудила его, когда понадобилось передвинуть кресло ближе к стене. Он открыл глаза, посмотрел на меня с глубокой укоризной и заявил, что мебель стоит идеально.

— Она стоит криво, — возразила я, упираясь ладонями в спинку.

— Зато удобно, — сообщил Моррис и снова закрыл глаза.

Тая рассмеялась, но всё же помогла: сосредоточилась, вытянула руки, и одна ножка кресла медленно сдвинулась на несколько пальцев. После событий с белым пером у нее появилась способность двигать вещи и без прикосновений, хотя силы слушались не всегда. Иногда она могла поднять тяжёлую коробку, а иногда не справлялась с лентой.

Пока я протирала новый стеллаж смесью масла и воска, Тая украшала витрину. Она выбрала синие ленты и тёмно-зелёную ткань, а потом долго пыталась уложить складки одинаково.

— Справа снова неровно, — заметила она, зависнув перед стеклом.

— Потому что ты уже третий раз перетягиваешь ленту, — ответила я, не отрываясь от работы. — Оставь её в покое, пока ткань не решила сбежать следом за предыдущими владельцами лавки.

Тая обиделась и ушла расставлять флаконы, но через несколько минут вернулась и всё же поправила складку. Я сделала вид, что не заметила.

Стеллаж после обработки выглядел лучше. Дерево потемнело, мелкие царапины стали почти незаметны, а признание Розмари осталось на нижней полке. Я решила не зашлифовывать его. Вещи без следов прошлого часто выглядели слишком пустыми, будто никто никогда не держал их в руках и не считал важными.

На верхние полки я поставила книги, которые уже успела проверить. Ниже разложила часы, музыкальные шкатулки и небольшие бытовые артефакты. Стеклянный шкаф отвела под украшения, а возле лестницы освободила место для будущего рабочего стола.

Там я собиралась чинить вещи на виду у покупателей, что вообще не связано с тем, что в подсобке не хватает света. Просто люди охотнее доверяют мастеру, когда видят его руки, инструменты и то, как он постепенно оживляет сломанную вещь.

После истории с белыми магистрами посетителей стало больше. Кто-то приходил купить редкость, кто-то надеялся увидеть движущийся чайник, а некоторые приносили откровенный мусор и уверяли, что предмет принадлежал едва ли не королевской семье.

Утром один мужчина предложил мне ложку с клеймом городской столовой и потребовал десять керинов. Я предложила два медяка, потому что после его рассказа знала о ложке слишком много и доверяла ей всё меньше.

Для таких разговоров рабочий стол тоже пригодился бы. За ним можно было хотя бы делать вид, что занята важным ремонтом.

К вечеру новые лампы заняли места по обе стороны витрины. Я выставила между ними зачарованный компас, пару старых флаконов, серебряную брошь и часы, показывавшие погоду на следующий день. Часы почти всегда ошибались насчёт дождя, но делали это красиво, поэтому продавать их я пока не спешила.

Когда зажёгся тёплый золотистый свет, я вышла на улицу и посмотрела на лавку со стороны.

Медная улица готовилась к вечеру. Из булочной тянуло хлебом и корицей, за окном Орвена двигалась тень маятника, где-то дальше звенел трамвай. В отражении витрины я увидела себя с выбившимися из причёски волосами, пылью на щеке и пятном масла на рукаве.

За моей спиной светилась лавка. Уже не тот чужой дом, который однажды открыл дверь раньше, чем ключ вошёл в замок. Полки стояли там, где выбрала я. Витрина выглядела так, как хотелось мне. Возле печи появилось кресло, на кухне — новые чашки, а на втором этаже ждали занавески, которые ещё предстояло подшить.

Постепенно лавка становилась не просто местом, где я могла спрятаться от чужих вопросов, а частью моей жизни.

— Неплохо, — произнёс Моррис из дверей.

Я обернулась и с подозрением посмотрела на него.

— Ты меня хвалишь?

— Не стоит делать из одного слова событие. Ткань справа всё равно нужно подтянуть.

Я посмотрела на витрину. Справа действительно образовалась складка.

— Иногда ты мог бы снова помолчать.

Моррис сел на пороге и напомнил, что прежние четыре года молчания меня тоже не устраивали. Возразить было трудно, поэтому я вернулась внутрь и поправила ткань.

До закрытия оставалось меньше часа. Покупателей я уже не ждала, но табличку пока не переворачивала. В лавке постепенно становилось тихо. Потрескивали новые лампы, Моррис устраивался в кресле, Тая напевала возле витрины, а старые призрачные следы наблюдали за переменами со своих привычных мест.

Старик у окна одобрительно кивнул новому стеллажу. Женщина возле зеркала впервые за долгое время отошла от стены и задержалась у витрины. Даже призрачная кошка без хвоста забралась под кресло Морриса, чем вызвала у него явное неудовольствие.

Я убирала кисти в ящик, когда неожиданно услышала голос:

— Помоги.

Обернувшись я увидела девочку лет одинадцати на вид. Худенькая, с тёмными волосами, заплетёнными в небрежную косу, и в светлом платье с узким воротником. Она не была похожа на слабые призрачные следы, давно обитавшие среди вещей. Те мерцали, повторяли привычные движения и редко замечали живых.

Незнакомка смотрела прямо на меня, и в её лице было столько отчаянной надежды, что я забыла о кистях, о витрине и даже о говорящем фамильяре, который ещё утром казался главным событием дня.

Я медленно вышла из-за прилавка и спросила, кто она. Девочка открыла рот, но смогла произнести только два слова:

— Помоги мне.

И не успела я сделать и шага к ней, как она исчезла. Ещё мгновение назад девочка стояла возле стеллажа, а потом на её месте остался только свет новой лампы.

Тая перестала петь и в шоке смотрела туда, где только что была незнакомка, и впервые за весь день не пыталась пошутить.

— Ты её видела? — спросила я, хотя ответ уже знала.

Тая медленно кивнула.

Моррис поднялся в кресле. Его шерсть вдоль спины едва заметно приподнялась, а взгляд стал настороженным.

— Странно, — произнёс он.

После четырёх лет его молчания мне, наверное, следовало радоваться каждому новому слову. Но именно сейчас я предпочла бы, чтобы он ничего не сказал.

Глава 2 Имя на крышке

На следующее утро я обнаружила, что лавка передумала соглашаться с моими представлениями об уюте.

Накануне мне казалось удачной мыслью постелить между прилавком и стеллажами тёмно-зелёную дорожку. Она скрывала потёртые доски, делала помещение теплее и, что особенно радовало, обошлась мне всего в два керина. Торговец несколько раз повторил, что ковёр совершенно обычный, и теперь я понимала: именно на этом месте следовало развернуться и уйти.

В нашем городе честные продавцы редко произносили слово «обычный» чаще одного раза.

К утру дорожка переместилась к лестнице, свернулась в тугой рулон и прижала к стене две пустые корзины. Моррис сидел рядом, аккуратно обернув хвост вокруг лап, и наблюдал за происходящим с выражением существа, которое заранее предупреждало всех об опасности, хотя на самом деле вчера спало на подоконнике.

— Ты мог меня разбудить, — сказала я, ухватившись за край ковра и пытаясь вытянуть его из-под корзины.

Моррис лениво повёл ухом, не испытывая ни малейшего желания помочь.

— Мог. Но тогда я не узнал бы, далеко он собирается уползти.

— И далеко?

Кот посмотрел в сторону лестницы, словно оценивал неудавшийся маршрут побега.

— Недостаточно. Ещё немного — и можно было бы считать, что он ушёл от тебя по собственной воле.

— Никуда он от меня не уйдёт. Я за него два керина заплатила.

— Теперь понятно, почему ты так держишься за эти отношения.

Я расправила дорожку и придавила её край тяжёлой подставкой для зонтов. Моррис проследил за моими действиями, затем выразительно посмотрел сначала на подставку, потом на меня, но комментировать не стал. Видимо, решил дать мне возможность самостоятельно обнаружить вечером, что к лестнице перебрались уже оба.

За окнами моросил дождь. Вода тонкими дорожками стекала по витрине, размывая отражения домов напротив, и улица казалась почти пустой, хотя до открытия оставалось совсем немного. Я зажгла лампы, протёрла прилавок и принялась разбирать коробку с вещами, которую накануне принесла госпожа Ремис.

Большая часть содержимого не представляла особого интереса: старые пуговицы, сломанная застёжка, пара серебряных ложек, кружевные салфетки и гребень, который неприятно дрожал, стоило поднести к нему руку.

Гребень я сразу отложила подальше.

— Очень разумно, — заметил Моррис, следивший за мной с подоконника. — Возможно, к зиме ты даже начнёшь проверять вещи до того, как принесёшь их в дом.

— Я их проверила.

— Ты спросила у госпожи Ремис, не прокляты ли они.

— И она сказала, что нет.

— Убедительно. Люди вообще редко забывают упомянуть семейное проклятие, когда отдают коробку старого хлама почти бесплатно.

Я сделала вид, что не услышала. После истории с белым пером я действительно стала осторожнее относиться к вещам, вызывавшим необъяснимое желание прикоснуться к ним ещё раз, а особенно если Моррис при этом отходил к противоположной стене и изображал полную непричастность к моей судьбе.

Я как раз разворачивала кружевную салфетку, когда в лавке стало холодно.

Сначала мне показалось, что из-под двери потянуло сыростью, хотя щель я заделала ещё неделю назад. Затем погасла одна из ламп, несмотря на то что масла в ней хватило бы до вечера, а по стеклу витрины изнутри начал проступать тонкий белёсый узор.

Моррис поднял голову. Его прежняя леность исчезла так быстро, словно её и не было.

Я не сомневалась, что девочка вернётся. Наверное, ждала её с той самой минуты, когда накануне она исчезла возле шкафа с часами, оставив после себя холод и неприятное чувство, будто я упустила что-то важное. И всё же, заметив маленькую фигуру у дальней стены, я замерла.

Девочка появилась не сразу. Её очертания собирались из тусклого света медленно, словно ей приходилось преодолевать большое расстояние и сил на дорогу почти не осталось. Сначала проступило бледное лицо, обрамлённое спутанными волосами, затем плечи и тонкие руки, прижатые к груди. На ней снова было простое светлое платье, больше похожее на ночную рубашку. Подол растворялся прежде, чем касался пола.

Сегодня она выглядела слабее. Почти прозрачная, с такими тёмными кругами под глазами, какие не должны появляться у ребёнка даже после самой бессонной ночи.

Я отложила салфетку и осторожно вышла из-за прилавка.

— Ты меня слышишь? — спросила я негромко.

Девочка подняла глаза. На её лице мелькнуло узнавание, а следом почти сразу появился страх, будто она обрадовалась, увидев меня, но тут же вспомнила, почему ей нельзя этого делать.

Она шевельнула губами, однако я не разобрала ни слова. Возможно, звука вовсе не было, и только по стеклу витрины пробежала новая полоса инея.

Я остановилась в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Вчера девочка исчезла от одного неосторожного движения, и сейчас мне не хотелось снова напугать её раньше, чем она успеет хоть что-нибудь объяснить.

— Не бойся, — произнесла я мягче. — Я не причиню тебе вреда. Ты ведь сама пришла сюда.

Девочка опустила взгляд, словно пыталась вспомнить, зачем это сделала. Её пальцы дрогнули и крепче сжали ткань на груди.

Моррис спрыгнул с подоконника, но приближаться не стал. В отличие от меня он умел ждать и не считал, что любую тревожную тишину непременно нужно заполнить десятком вопросов. Иногда это было полезным качеством, хотя признавать подобное вслух я не собиралась, и тем более в его присутствии.

— Как тебя зовут? — спросила я после короткой паузы.

Ответ появился не сразу. Девочка несколько раз беззвучно шевельнула губами, и только потом до меня донёсся едва различимый шёпот:

— Нора.

Имя прозвучало тихо, но достаточно отчётливо, чтобы я его запомнила.

— Нора, ты знаешь, где находишься?

Она медленно осмотрелась. Взгляд скользнул по полкам, задержался на остановившихся часах, потом перешёл к витрине и только после этого вернулся ко мне. Девочка покачала головой.

— Ты помнишь, что произошло перед тем, как оказалась здесь?

Она нахмурилась, и по её лицу прошла почти болезненная судорога. На несколько мгновений силуэт стал прозрачнее, так что за плечом девочки проступили узоры старых обоев.

Мне уже показалось, что она снова исчезнет, но Нора всё-таки прошептала:

— Домой.

— Ты шла домой? — осторожно уточнила я.

Она едва заметно кивнула.

— Откуда?

Девочка смотрела на меня, и я видела, как она пытается достать из памяти простую вещь, которая прежде наверняка не требовала никаких усилий.

Потом её взгляд упал на дверной колокольчик.

— Звонил…

Она подняла руку, словно хотела показать что-то высоко над собой.

— Колокол? — предположила я.

Нора снова кивнула.

Больше я не стала её торопить. Школа, храм, городская башня — колоколов в городе хватало, и один этот обрывок пока ничего не давал. Однако он принадлежал ей, а значит, мог привести к следующему воспоминанию. Или хотя бы не исчезнуть вместе с ней.

Я медленно вернулась за прилавок и потянулась за листом бумаги.

— Не пугайся, — сказала я, заметив, как Нора следит за каждым движением. — Я только запишу твоё имя. У меня отвратительная память на важные вещи.

Моррис тихо фыркнул.

— Наконец-то честное признание.

Я записала имя, но едва перо коснулось бумаги, Нора резко повернулась к двери.

Колокольчик не звонил. За мутным от дождя стеклом никто не стоял, и всё же девочка сжалась так, будто услышала приближение чего-то, что было страшнее самой смерти.

— Нора? — Я отложила перо. — Что случилось?

Она не ответила, но холод в лавке усилился. На витрине проступило отражение девочки, хотя сама она стояла в стороне и не могла оказаться в стекле под таким углом. Отражённая Нора смотрела не на меня, а куда-то себе за спину.

Моррис тихо зашипел. Шерсть на его спине приподнялась, а хвост вытянулся вдоль пола.

Я обернулась, но позади находились только полки с часами. Ни движения, ни чужой тени, ни звука шагов. Когда же я снова посмотрела на Нору, она уже отступала к стене.

— Подожди, — попросила я. — Ты кого-то увидела?

Её губы дрогнули. Сначала мне показалось, что она не сможет произнести ни слова, однако затем из тишины донёсся слабый шёпот:

— Меня нашли.

Я не успела понять, кто именно кого нашёл и почему Нора произнесла это так, будто всё уже кончено. Лампы вспыхнули разом, часы на полках отозвались неровным звоном, и девочка исчезла, а на том месте, где она стояла, остался только тонкий слой инея.

Несколько секунд я не двигалась, продолжая смотреть на пустую стену. Затем медленно опустила глаза на запись.

Нора. Шла домой. Колокол. Кто-то её нашёл.

Негусто. Впрочем, вчера у меня не было даже имени, а сегодня я уже могла составить список из четырёх пунктов, три из которых ничего не объясняли. Для расследования это, видимо, считалось началом.

Моррис подошёл к витрине и внимательно осмотрел стекло.

— Ты тоже что-то почувствовал? — спросила я.

Он не ответил сразу. Приподнявшись на задних лапах, кот коснулся инея подушечкой передней и тут же отдёрнул её.

— Здесь был чужой след.

— Норы?

— Нет.

Я подошла ближе. Белёсый узор уже таял, превращаясь в прозрачные капли, и ничем не отличался от обычного следа холода. Если, конечно, не считать того, что появился внутри закрытого помещения в конце лета.

— Чей тогда?

Моррис спрыгнул на пол и тщательно вылизал лапу, будто вопрос не заслуживал немедленного ответа.

— Узнаю — сообщу.

— То есть ты не знаешь.

Он посмотрел на меня с оскорблённым достоинством, и только я хотела спросить, мог ли кто-то следовать за Норой, как над дверью наконец звякнул настоящий колокольчик.

На пороге стояла пожилая женщина в мокром лиловом плаще. Она прижимала к груди небольшую деревянную коробку, перевязанную выцветшей синей лентой. Дождь успел посеребрить её волосы, а лицо выглядело таким усталым, словно дорога до лавки оказалась куда длиннее нескольких городских кварталов.

— Простите, вы уже принимаете посетителей? — спросила она, неуверенно задержавшись у двери.

— Да, конечно. Проходите, — ответила я и быстро прикрыла записи лежавшей рядом книгой.

Моррис проследил за этим движением, но, к счастью, промолчал. Иногда он всё-таки понимал, когда его замечания могут подождать.

Женщина долго вытирала ноги, хотя на ковре уже красовались следы моих сапог, затем подошла к прилавку и поставила передо мной коробку. Руки у неё дрожали, и узел на ленте поддался не сразу.

— Мне сказали, вы занимаетесь необычными вещами.

После недавних событий я научилась с осторожностью относиться к подобным формулировкам. Обычно за словами «необычная вещь» следовало что-нибудь вроде зеркала, которое спорило с хозяином, или браслета, пытавшегося задушить любого, кто назвал его безвкусным.

— Иногда, — сказала я. — Смотря что именно случилось.

— Она перестала играть.

Женщина развязала ленту и открыла крышку. Внутри лежала небольшая музыкальная шкатулка из светлого дерева. На крышке была изображена девочка, сидевшая на месяце среди нарисованных звёзд. Краска потускнела, один угол треснул, однако вещь выглядела ухоженной и явно любимой.

— Три дня назад механизм будто заклинило, — объяснила посетительница. — Мы пытались завести её, но ключ не поворачивается. А ночью шкатулка начала открываться сама.

— Она играет, когда открывается?

— Нет. Просто открывается и остаётся так до утра.

Я коснулась края шкатулки и сразу почувствовала знакомый холод. Не такой сильный, как тот, что остался после Норы, но слишком похожий, чтобы счесть его совпадением.

— Кому она принадлежит? — спросила невольно задержав пальцы на дереве.

Женщина опустила глаза. На мгновение мне показалось, что она не ответит, но потом её плечи едва заметно опустились, словно до этого она держалась только потому, что ещё не произнесла правду вслух.

— Моей внучке. Она пропала четыре дня назад.

В лавке стало тихо. и даже Моррис, до этого с подозрением обнюхивавший шкатулку, замер возле прилавка.

Я повернула коробку к свету. На внутренней стороне крышки виднелась короткая надпись, выведенная неровными детскими буквами:

Норе. В день десятилетия.

Теперь у меня было не только имя.

Глава 3 Помоги

Госпожа Эллен задержалась в лавке ненадолго. Она ещё раз повторила адрес дочери, хотя я уже успела записать его на обороте старой квитанции, а затем рассказала главное: Нора исчезла четыре дня назад по дороге из школы. До дома оставалось пройти две улицы, одну из которых хорошо просматривали окна соседних лавок, однако никто не заметил ни незнакомца, ни подозрительного экипажа, ни самой девочки. Она свернула за угол возле колокольни Святого Элма и больше не появилась.

Управление искало её, хотя госпожа Вард говорила об этом без особой уверенности. Магистры осмотрели комнату, забрали школьную сумку и расспросили соседей, а потом один из них предположил, что Нора могла сбежать сама.

— Моя внучка после вечернего колокола даже во двор одна не выходила, — произнесла госпожа Вард, сжимая перчатки так, что тонкая кожа собралась складками. — Куда она могла убежать?

Ответа у меня не было. Только бледное лицо девочки, появившейся среди полок, её растерянный взгляд и холод, который оставался после неё в лавке.

Я пообещала поговорить в управлении и разобраться со шкатулкой. Госпожа Вард не сразу убрала от неё руку, словно вместе со старой вещью оставляла мне последнюю часть Норы, которую ещё могла удержать, но в конце концов всё же поблагодарила и ушла. Колокольчик над дверью проводил её тихим звоном, а в лавку на несколько секунд ворвался сырой ветер.

Музыкальная шкатулка осталась на прилавке. На первый взгляд она ничем не отличалась от десятков вещей, которые приносили мне на ремонт: потускневшая краска, трещина на углу, заржавевший ключ. Только дерево оставалось холодным, хотя рядом горела лампа.

Моррис запрыгнул на прилавок и остановился напротив.

— Не открывай её.

— Госпожа Вард принесла шкатулку именно для этого.

— Она принесла её починить, а не выяснить, какое несчастье вылезет наружу, если ты повернёшь ключ.

Я надела тонкие перчатки и осмотрела механизм. Моррис следил за моими руками с таким выражением, словно уже заранее составлял речь для моих похорон и был недоволен тем, сколько работы я ему добавляю.

— Я всего лишь проверю, заклинило ли пружину.

— Конечно. Белое перо ты тоже всего лишь рассматривала.

— Оно лежало спокойно.

— Пока не попыталось познакомиться с твоей ладонью поближе.

Ключ не двигался. Я попробовала повернуть его ещё раз, но внутри не раздалось даже скрежета, будто механизм упирался во что-то мягкое и совершенно ему не принадлежащее, и я уже собиралась убрать шкатулку в защитный ящик, когда крышка медленно поднялась сама.

Моррис отскочил и едва не столкнул чернильницу. Я тоже отдёрнула руку, однако музыка не заиграла. Маленькая фигурка внутри оставалась неподвижной, а из глубины механизма донёсся один тихий звук, похожий на далёкий удар колокола.

По витрине пополз иней.

Холод наполнил лавку за несколько мгновений, приглушив тепло ламп и печи. Моррис перестал возмущаться и повернулся к дальней стене, где из тусклого света медленно проступила знакомая фигура.

Нора выглядела слабее, чем прежде. Сквозь светлое платье просвечивали обои, волосы расплывались по плечам тёмным пятном, а лицо казалось почти бесцветным. Она стояла, обняв себя руками, и плакала, хотя слёзы не катились по её щекам. Выдавали её только дрожащие губы и отчаянное выражение глаз.

Я медленно вышла из-за прилавка.

— Нора, ты меня слышишь?

Девочка посмотрела на меня, но ничего не ответила. Она словно пыталась заговорить, однако каждый раз звук исчезал раньше, чем срывался с губ.

— Твоя бабушка была здесь, — сказала я, стараясь не приближаться слишком быстро. — Она принесла шкатулку. Все тебя ищут.

На лице Норы мелькнула надежда, но почти сразу сменилась страхом. Она оглянулась через плечо, хотя за ней находились только часы и новый стеллаж. Моррис подошёл ближе и остановился возле моих ног, прижав уши.

— Не подходи к ней, — произнёс он необычно тихо.

— Она просит помощи.

Иней на стекле задрожал.

Белые линии медленно потянулись друг к другу, складываясь в неровные буквы. Сначала я увидела только несколько пересекающихся полос, затем различила слово.

ПОМОГИ

Нора смотрела на надпись, будто сама не понимала, как сумела её оставить. Потом снова перевела взгляд на меня, и в нём было столько отчаяния, что я забыла предупреждение Морриса.

— Я помогу, — пообещала я, сделав шаг. — Только не исчезай. Мне нужно понять, где тебя искать.

Все часы в лавке остановились одновременно.

Тишина обрушилась так резко, что я услышала, как по витрине скатилась капля растаявшего инея. Нора испуганно обернулась, её очертания вытянулись, словно кто-то невидимый потянул её назад, а затем она протянула ко мне руку.

Я рванулась вперёд, но пальцы прошли сквозь ледяной воздух.

Девочка исчезла мгновенно. Не растворилась и не отступила к Грани, как другие призраки, а просто пропала, оставив на полу тонкую белую полосу. В ту же секунду крышка шкатулки захлопнулась.

Некоторое время я смотрела на пустую стену. Моррис тоже молчал, что в последние дни случалось всё реже и обычно означало, что происходящее не нравилось ему ещё больше, чем мне.

— Я иду к Рею, — решила я, возвращаясь к прилавку.

— Ну наконец-то, не прошло и трёх появлений.

Я завернула шкатулку в плотную ткань и спрятала записи во внутренний карман плаща. Оставлять вещь в лавке не хотелось: если она была связана с появлением Норы, Рей должен был осмотреть её сам.

Я попросила Таю присмотреть за лавкой и вышла на улицу. На витрине всё ещё белело слово, постепенно теряя чёткие очертания. К тому времени, когда мы с Моррисом свернули за угол, оно наверняка уже превратилось в обычные мокрые полосы, но перед глазами продолжало стоять так ясно, будто было вырезано на стекле.

До Управления мы дошли быстро. Дождь почти закончился, однако мостовая оставалась мокрой, и Моррис всю дорогу выбирал места посуше, бросая на меня обвиняющие взгляды всякий раз, когда ему приходилось переступать через лужу.

В приёмной оказалось шумно. Возле стойки мужчина требовал расследовать проклятие, из-за которого сосед каждую ночь храпел на весь дом, а молодой магистр пытался отнять у зачарованного пера испорченный отчёт. Писарь поднял голову, увидел меня, затем Морриса и явно решил начать разговор с самого важного.

— С животными внутрь нельзя.

— Мне нужна помощь, — произнесла я, не дав ему развить мысль.

Он посмотрел на моё лицо, на завёрнутую шкатулку и всё-таки отложил журнал.

— Магистр Волт у себя. Я сообщу, что вы пришли.

— Не нужно.

Дверь в конце коридора открылась прежде, чем я успела сделать несколько шагов. Рей вышел из кабинета с папкой в руке и что-то говорил сопровождавшему его сотруднику, однако, заметив меня, сразу остановился.

Его взгляд скользнул по свёртку, задержался на моём мокром плаще и вернулся к лицу.

— Лилия?

— Мне нужна помощь.

Наверное, в моём голосе прозвучало достаточно серьёзности, потому что он не стал спрашивать, что случилось, прямо в коридоре.

— Проходите, — сказал Рей, открывая дверь кабинета. Затем посмотрел на Морриса, который уже без приглашения проскользнул внутрь. — Полагаю, спрашивать, можно ли ему, поздно.

— Очень поздно, — ответила я, снимая плащ. — Обычно Моррис сначала занимает лучшее кресло, а потом выясняет, приглашали ли его вообще.

Кот как раз запрыгнул на кресло возле окна, несколько раз повернулся на мягком сиденье и улёгся.

— Хорошее кресло, — сообщил он. — Хотя в лавке удобнее.

— Он одобрил обстановку, — перевела я.

Рей посмотрел на Морриса, уже устроившегося так, словно кабинет принадлежал ему не первый год.

— Рад, что прошёл проверку.

— Не торопитесь, — заметил Моррис, прикрывая глаза. — Я ещё не видел, чем здесь кормят.

Я решила последнюю часть Рею не переводить и положила свёрток со шкатулкой на стол.

— У нас проблема.

Улыбка сразу исчезла с его лица.

— Рассказывайте.

Я села, хотя ещё минуту назад была уверена, что не смогу спокойно оставаться на месте. Начала с первого появления Норы: как она возникла среди полок, попросила помочь и исчезла, и рассказала все до нашей последней встречи.

Рей слушал молча, задавая вопросы только там, где нужно было уточнить детали. Когда я описала внешность девочки, он нахмурился.

— Примерно десять-одиннадцать лет, тёмные волосы, худенькая, лицо овальное?

— Да. Волосы ниже плеч, а на подбородке небольшая ямочка. Я заметила её сегодня, когда Нора подошла ближе.

Рей несколько мгновений смотрел на меня, словно пытался окончательно убедиться в догадке, затем поднялся и открыл шкаф возле окна.

— Подождите.

— Я никуда не собиралась.

— С вами это никогда нельзя утверждать наверняка.

Он достал тонкую папку, быстро перелистал её и положил передо мной лист плотной бумаги. На нём был нарисован портрет девочки, составленный по чужому описанию, но мне хватило одного взгляда.

— Это она.

Я наклонилась ближе. На рисунке Нора выглядела живой: тёмные волосы аккуратно расчёсаны, глаза широко раскрыты, на губах едва заметная улыбка. Однако форма лица, брови и та самая ямочка не оставляли сомнений.

— Откуда у вас её портрет?

— Его составили для розыска.

Холод, который всю дорогу исходил от шкатулки, будто переместился внутрь меня. Я снова посмотрела на портрет, потом на Рея, и единственное объяснение, которое ещё секунду назад казалось очевидным, вдруг стало страшно произносить вслух.

— Значит, вы знали, что она пропала, — медленно сказала я. — Что с ней случилось? Кто её убил?

Рей замер, а на его лице сначала появилось непонимание, словно вопрос оказался настолько неожиданным, что он не сразу уловил его смысл. Затем взгляд резко изменился.

— Убил?

— Рей, я дважды видела её призрак. Сегодня она плакала у меня в лавке и написала на стекле «помоги». — Я указала на портрет, уже начиная раздражаться от его странной реакции. — Поэтому да. Я хочу знать, кто убил эту девочку.

— Лилия… — Он отложил папку и несколько секунд просто смотрел на меня. — Нору никто не убивал.

Я даже не сразу поняла услышанное.

— Что?

— Она жива.

Наверное, я ожидала чего угодно, только не этого. Слова были простыми, смысл тоже, но вместе они совершенно не укладывались в то, что я видела собственными глазами. И невольно рассмеялась — коротко и совсем не от веселья.

— Нет.

— Что значит «нет»? — спросил Рей нахмурившись.

— Значит, вы ошиблись. Или мы говорим о разных девочках. — Я снова схватила портрет и почти ткнула в него пальцем. — Вот эта приходила ко мне. Я знаю, как выглядят призраки, Рей. Я живу с ними в одном доме.

— И всё же это Нора Вард и она жива.

— Тогда она умерла после того, как вы её нашли.

Я произнесла это уверенно, потому что другого объяснения просто не существовало. Но Рей медленно покачал головой.

— Нет. Мне бы сообщили немедленно, если бы её состояние изменилось. Она жива и сейчас.

На этот раз я уже ничего не сказала.

В голове почему-то всплыл сегодняшний день. Испуганное лицо Норы, её внезапный взгляд куда-то за моё плечо и тихие слова, смысла которых я тогда не поняла.

Меня нашли.

— Госпожа Вард ещё ничего не знает, — сказала я. — Она была у меня меньше часа назад и всё ещё искала внучку.

— Тогда она просто разминулась с нашим человеком. Сначала нужно было установить личность девочки и доставить её лекарям. Я распорядился сообщить семье сразу после подтверждения.

— Где она?

— В лечебнице Святой Миры. Нору обнаружили сегодня утром в запертом доме возле северного канала. Двери и окна были целы, следов борьбы не нашли, на теле нет серьёзных повреждений.

— Тогда почему она не вернулась домой?

Рей сел напротив и положил ладонь на папку.

— Потому что не просыпается.

Несколько мгновений я не могла связать его слова с девочкой, которая плакала у моей витрины. Нора была жива, её сердце продолжало биться, однако в это же время что-то похожее на её призрак приходило ко мне и просило о помощи.

— Она просто спит?

— Лекари так не считают. Нора не реагирует ни на голос, ни на боль, ни на пробуждающие заклинания. Все жизненные показатели остаются нормальными, но сознание будто отсутствует.

— Значит, то, что приходит в лавку, не призрак.

— Возможно, это её душа или часть сознания, отделённая от тела. Пока я не могу сказать точнее.

Слово «душа» прозвучало хуже, чем «призрак». В призраках хотя бы существовал понятный порядок: человек умирал, а затем по какой-то причине не уходил за Грань. Нора не умерла. Её тело лежало в лечебнице, а сама она блуждала неизвестно где и могла добраться только до моей лавки.

— Такое уже случалось? — спросила я.

Рей помедлил, затем открыл нижний ящик и достал ещё две папки.

— Нора третья.

Он разложил дела на столе. Первым был двенадцатилетний мальчик, пропавший около трёх недель назад, второй — девочка пятнадцати лет, исчезнувшая девять дней назад. Обоих нашли живыми в пустых запертых помещениях. На телах не было повреждений, однако ни один ребёнок до сих пор не пришёл в сознание.

— Почему вы не связали их раньше?

— Они исчезли в разных районах, семьи не были знакомы, а обстоятельства обнаружения отличались. Первый случай приняли за неизвестное проклятие, второй — за последствия неудачного ритуала. После Норы совпадений стало слишком много.

Я перелистнула несколько страниц, хотя большая часть лекарских записей ничего мне не говорила. Везде повторялось одно и то же: дыхание ровное, сердце работает, пробуждение не наступает.

— Сегодня её будто оттащили. Она протянула мне руку, а потом просто пропала.

Лицо Рея стало серьёзнее.

— Значит, тот, кто разделил её с телом, всё ещё может влиять на неё.

— И не хочет, чтобы она рассказала, где находится.

— Похоже на то.

Он развернул шкатулку, но не стал открывать её. Вместо этого вызвал помощника и распорядился передать вещь в лабораторию, не снимая ткань и не касаясь голыми руками. Я не стала возражать, так как после всего, что случилось в лавке, мне впервые было приятно, что подозрительный предмет окажется подальше от моих полок.

— Я хочу увидеть Нору, — сказала я, когда дверь снова закрылась.

— Увидите. Вы должны подтвердить, что в лечебнице находится та же девочка. Кроме того, рядом с телом может проявиться связь, которую не заметили лекари.

Я потянулась за мокрым плащом, но Рей опередил меня. Коснувшись ткани, он недовольно нахмурился и вместо неё снял со спинки кресла свой пиджак.

— Наденьте.

— До лечебницы недалеко.

— Вы промокли.

— Дождь обычно приводит именно к такому результату.

— Лилия.

Он произнёс моё имя спокойно, однако по тону стало ясно, что спорить придётся либо долго, либо безуспешно. Я выбрала второй вариант и накинула пиджак. Он оказался велик, зато сохранил тепло, а от ткани едва заметно пахло кофе и чем-то древесным.

Рей собрал три папки и направился к двери, но перед выходом остановился рядом со мной.

— В лечебнице не отходите от меня и ничего не трогайте без предупреждения, — предупредил Рей уже у двери, убирая папки под руку. Судя по тону, эту часть предстоящего визита он считал едва ли не самой сложной.

Я поправила слишком длинный рукав его пиджака и посмотрела на него с возмущением, которое он совершенно незаслуженно проигнорировал.

— Я умею вести себя осторожно.

Рей остановился и несколько секунд молча смотрел на меня. Взгляд был настолько выразительным, что я уже заранее понимала, какой именно случай он собирается припомнить.

— Именно поэтому первое дело едва не закончилось вашей смертью?

— Зато закончилось тем, что мы поймали убийцу, — напомнила я, решив не уточнять, сколько неприятных событий произошло между первым и вторым.

— Одно совершенно не отменяет другого, Лилия.

С этим спорить было труднее, поэтому я предпочла сделать вид, что слишком занята застёжкой плаща. Моррис, наблюдавший за нами с кресла, тихо вздохнул, спрыгнул на пол и первым направился к двери.

— Предлагаю продолжить по дороге, — сообщил он, даже не оборачиваясь. — Судя по предыдущему опыту, к лечебнице вы как раз дойдёте до того момента, когда один из вас согласится с другим.

Глава 4 Спящие

Лечебница Святой Миры находилась в нескольких кварталах от Управления, в старом светлом здании с высокими окнами и двумя каменными крыльями, пристроенными в разные годы.

К тому времени дождь окончательно прекратился. С крыш всё ещё капало, по мостовой тянулись мутные ручейки, а я шла рядом с Реем, придерживая слишком длинный рукав его пиджака и пытаясь привыкнуть к мысли, что девочка, которую я ещё недавно считала призраком, сейчас находилась где-то за этими окнами и дышала.

Моррис держался немного впереди и почти не разговаривал. После кабинета он стал непривычно серьёзным, хотя я подозревала, что часть его мрачного настроения объяснялась мокрой задней лапой. Одна из луж всё-таки победила, а Моррис относился к подобным поражениям болезненнее, чем некоторые люди — к семейным трагедиям.

У входа Рей показал жетон дежурной, и нас пропустили без лишних вопросов. Внутри пахло лекарственными травами, воском и чем-то горьким, знакомым ещё по приютскому лазарету. За закрытыми дверями негромко разговаривали, звякала посуда, иногда торопливо проходили лекари, но даже эти звуки будто приглушались высокими стенами.

— Нора на втором этаже, — объяснил Рей, пока мы поднимались по широкой лестнице. — Двух остальных детей сегодня тоже перевели сюда. Теперь, когда случаи связали, лекарям проще наблюдать за ними вместе.

— Семья Норы уже приехала?

— Насколько знаю, мать в дороге. К госпоже Вард отправил стража еще раз.

От этих слов мне стало немного легче. По крайней мере, теперь бабушка знала, что внучка жива. Что именно означало это «жива», пока лучше было не думать.

За поворотом коридора мы увидели Дамиана. Он стоял возле окна и разговаривал с незнакомой женщиной, которая каким-то образом пыталась одновременно удержать корзинку, несколько книг и свёрнутый детский плед. Дамиан держал две кружки и явно уже некоторое время пытался убедить её расстаться хотя бы с частью груза.

— Я всё ещё предлагаю забрать книги, — говорил он, когда мы подошли ближе. — В прошлый раз вы отказались и уронили половину корзины.

Женщина бросила на него выразительный взгляд.

— В прошлый раз книги я удержала. Апельсины уронили вы.

— Один.

— Пять, — спокойно уточнила она и всё же передала ему книги. — Причём один вы потом нашли под скамьёй.

— Не вижу смысла возвращаться к деталям дела, которое уже закрыто.

Она рассмеялась, и только после этого заметила нас.

На вид ей было немного за тридцать. Каштановые волосы она собрала на затылке, но несколько прядей уже выбились, под глазами лежали лёгкие тени, а на рукаве серо-голубого платья темнело небольшое пятно. Она не выглядела ни особенно нарядной, ни безупречной, зато в её лице было то редкое спокойствие, рядом с которым людям, наверное, становилось немного легче говорить о неприятных вещах.

— Лилия, — Дамиан первым обратил внимание на меня, после чего его взгляд на мгновение остановился на пиджаке Рея. К счастью, комментировать он не стал. — Познакомьтесь. Эстерия Блант. Она помогает здесь с детьми и их семьями. Эстерия, Лилия Сантер.

— Та самая Лилия Сантер? — спросила женщина с лёгким интересом, но без того восторга, который в последнее время начинал меня пугать сильнее проклятых вещей.

— Боюсь спросить, какая именно.

— Хозяйка лавки на Медной улице. Я слышала о вас.

После дела с белыми перьями подобные слова уже не вызывали во мне ничего хорошего, поэтому я только улыбнулась.

Рей тем временем спросил, была ли Эстерия здесь утром, когда привезли Нору.

— Была, — ответила она, и лёгкость сразу исчезла из её голоса. — Девочку доставили около девяти. Она не приходила в себя ни по дороге, ни здесь. Лекари несколько раз пытались её разбудить, но безрезультатно.

Она сказала это спокойно, но на последних словах её пальцы чуть сильнее сжали ручку корзины.

Дамиан, до этого стоявший рядом, стал серьёзнее.

— Эстерия несколько лет провела здесь почти каждый день, — негромко пояснил он.

Она посмотрела на него, и в этом взгляде не было раздражения, скорее просьба не продолжать.

— Это давно было, — произнесла Эстерия и вернулась к нам уже с привычной мягкой улыбкой. — Девочка в последней палате справа. Я не стану вам мешать.

Нора лежала у окна в небольшой палате. До этого момента какая-то часть меня всё ещё ждала ошибки: другого ребёнка, случайного сходства, неправильно составленного портрета — чего угодно, что позволило бы вернуть происходящему хоть немного привычного смысла.

Но стоило мне увидеть её, как эта надежда исчезла. Этодействительно была она.

Та же форма лица, те же тёмные волосы, та самая маленькая ямочка на подбородке. Только теперь кожа не просвечивала, волосы лежали на подушке тяжёлыми прядями, а грудь едва заметно поднималась при каждом вдохе.

Я остановилась возле кровати, не сразу решаясь подойти ближе.

— Это она? — тихо спросил Рей.

— Да, — ответила я, продолжая смотреть на девочку. — Точно она.

Нора выглядела совершенно обычным спящим ребёнком. Ни ран, ни синяков, ни следов того ужаса, который я видела на её лице в лавке. От этого становилось только страшнее.

Лекарь, находившийся в палате, объяснил, что дыхание и сердцебиение оставались ровными, тело реагировало на внешние раздражители, но все попытки пробуждения заканчиваются ничем.

— Как долго человек может находиться в таком состоянии? — спросила я.

— Мы не знаем, с чем имеем дело, — честно ответил он. — Это не обычный сон и не известное нам проклятие. Если бы мы понимали причину, разговор был бы совсем другим.

Я посмотрела на Норину руку, лежавшую поверх одеяла.

— Можно?

Лекарь разрешил, и я осторожно коснулась её пальцев. Они были тёплыми, что поразило сильнее всего. Несколько часов назад рядом с Норой замерзало стекло, холод забирался под одежду, а пальцы проходили сквозь её ладонь. Теперь я держала ту же руку и чувствовала под кожей слабое биение пульса.

— Лилия? — негромко позвал Рей.

Я отпустила руку.

— Это точно она. Но здесь я ничего не чувствую.

Когда мы вышли в коридор, Дамиан уже ждал нас с двумя другими папками. Он коротко объяснил, что Саймона Рейла нашли почти две недели назад, а Марту Эллис — девять дней назад. Оба исчезали на несколько суток, после чего обнаруживались живыми в пустых помещениях, куда, по всем признакам, не могли попасть самостоятельно. С тех пор ни один из них не проснулся.

Рей провёл нас к их палатам, но внутрь мы почти не заходили. Хватало и нескольких мгновений, чтобы понять главное: Саймон и Марта выглядели точно так же, как Нора. Просто спящие дети, возле которых сидели семьи и ждали движения, слова или хотя бы изменения дыхания.

— Между ними нашли связь? — спросила я, когда мы снова остановились в коридоре.

Дамиан покачал головой.

— Пока никакой. Разные районы, разные школы, семьи не знакомы. Места исчезновения и места, где их нашли, тоже не совпадают. Возраст близкий, но даже здесь разброс достаточно большой.

Я задумалась о Норе, её шкатулке и о том единственном воспоминании, которое она пыталась мне передать.

— Нужно проверить вещи.

Оба мужчины посмотрели на меня.

— Какие именно? — спросил Рей.

— Те, что появились у детей незадолго до исчезновения. Подарки, находки, вещи, которые им кто-то дал или которые они принесли домой сами. Нора пыталась что-то объяснить про вещь. Тогда я решила, что речь идёт о шкатулке, но теперь уже не уверена.

Дамиан задумчиво перелистал свои записи.

— Семьи составляли перечни одежды и личных предметов, но никто не спрашивал именно о новых вещах.

— Тогда спросим, — решил Рей. — Начните с родителей Саймона и Марты. Я проверю, что нашли рядом с Норой.

Мы уже собирались уходить, когда из соседней палаты вышла Эстерия. Корзина исчезла, книги тоже, а в руках осталась только кружка, которую Дамиан всё-таки заставил её взять.

Узнав, о чём мы говорим, она немного помедлила.

— Я могу помочь, если нужно. Родителям иногда легче рассказывать человеку, который не задаёт вопросы официальным тоном. Особенно сейчас.

Рей посмотрел на неё внимательнее.

— Хорошо, запомните всё. Нам нужны даже обычные бытовые подробности: подарки, покупки, найденные предметы, возможно, то, что ребёнок принёс домой незадолго до исчезновения.

— Я понимаю.

— Я пойду с вами, — сказал Дамиан.

Эстерия посмотрела на него поверх кружки.

— Чтобы убедиться, что я правильно задаю вопросы?

— Чтобы записывать ответы, — пояснил он с тем серьёзным видом, который почему-то только сильнее выдавал настоящую причину.

Эстерия ничего не сказала, только чуть улыбнулась, и через минуту они уже скрылись за дверью соседней палаты. Я проводила их взглядом, а потом снова посмотрела на Нору. Мысль, которая с самого кабинета Рея не давала покоя, наконец оформилась окончательно.

Если это действительно была не призрачная тень, а душа живого человека, значит, изменилась и моя сила. Я ещё раз посмотрела на дверь палаты Норы, и мысль, которую всё это время отодвигала в сторону, наконец стала слишком очевидной, чтобы её игнорировать.

— Рей, я всегда видела призраков, — произнесла я, всё ещё не отрывая взгляда от двери. — Настоятельница учила меня с этим жить ещё в детстве, так что сами мёртвые для меня давно не новость. Но Нора не мертва. И если то, что приходит в лавку, действительно её душа, значит, изменилась не она. Изменилась я.

Рей задумался и не спешил отвечать. Я тоже не торопила его, потому что сама только начинала понимать, насколько многое за последние месяцы принимала за отдельные странности. Тая после моего совершеннолетия стала заметно сильнее: научилась двигать вещи, дольше удерживалась рядом с живыми, легче взаимодействовала с лавкой. Я считала, что развивается её собственная способность, но теперь это объяснение уже не казалось таким убедительным.

— Возможно, что-то стало толчком, — наконец сказал Рей, закрывая одну из папок. — Ваша сила была с вами всегда, но это не значит, что всё это время она находилась на пределе. Судя по Тае и теперь по Норе, предел как раз продолжает сдвигаться.

— Очень обнадёживает, — пробормотала я, поправляя съехавший рукав его пиджака. — Особенно часть, где мы понятия не имеем, насколько далеко.

Рей посмотрел на меня так, словно собирался что-то добавить, но передумал. Вместо этого открыл дело Саймона и перелистнул несколько страниц.

— Разберемся с этим чуть позже, я Вам помогу. А вот с детьми ждать нельзя. До появления Норы эти случаи выглядели разрозненными, но у нас уже был человек, который привлёк внимание по первому исчезновению. Саймона видели возле школы с мужчиной, которого мальчик явно знал. Когда мы нашли свидетелей и вышли на него, он сначала вообще отрицал эту встречу.

Я невольно нахмурилась.

— И кто он?

— Морган Вуд, — ответил Рей, задержав пальцы на странице. — Его семья связана с белыми магистрами.

После прошлого дела одно только упоминание белых магистров заставило меня насторожиться. Рей это заметил и сразу добавил, что пока Вуд лишь подозреваемый: встречи с ребёнком и лжи недостаточно, чтобы обвинять человека в происходящем с тремя детьми. По делу Марты тоже оставались вопросы — к лекарю, который незадолго до исчезновения осматривал девочку, и к руководству её школы, где почему-то не совпадали записи о нескольких занятиях. Подозреваемых становилось достаточно, чтобы выбрать неправильного почти с первой попытки.

— А Нора может помочь нам выбрать правильного, — сказала я, поняв, куда он ведёт.

— Если вернётся и сумеет вспомнить больше, — согласился Рей, но не успел продолжить, потому что в конце коридора резко распахнулась дверь, и оттуда показался молодой страж. Он шёл так быстро, что последние несколько шагов почти пробежал, а остановившись перед нами, несколько секунд восстанавливал дыхание.

— Старший следователь Волт, — выговорил он наконец, переведя взгляд с Рея на меня и обратно. — Мы его взяли.

Рей медленно закрыл папку.

— Вуда?

— Да. Пытался уйти, когда увидел наших людей. Но это ещё не всё. — Страж понизил голос и протянул Рею небольшой опечатанный пакет. — При нём нашли вещь, которая принадлежала Саймону.

Я посмотрела на пакет, и прежняя тревога из-за собственной силы на мгновение отошла в сторону. У нас появился первый подозреваемый.

Глава 5 То, что они скрывают

В Управление мы вернулись уже ближе к вечеру. За время, проведённое в лечебнице, небо снова затянуло, и в высоких окнах коридоров отражался такой серый свет, будто день решил закончиться раньше положенного. Моргана Вуда доставили незадолго до нас и пока держали в одной из комнат для допросов, а вещь, найденную при нём, Рей забрал у стража ещё по дороге в кабинет.

Это оказался небольшой серебряный медальон на короткой цепочке. Не дорогой, немного потемневший возле застёжки, с тонкой царапиной поперёк крышки. Мать Саймона уже успела подтвердить, что украшение принадлежало сыну и пропало вместе с ним, поэтому сочетание получалось неприятное: Вуда видели с мальчиком незадолго до исчезновения, сам он встречу отрицал, а теперь у него обнаружили вещь ребёнка.

— И он попытался уйти, когда увидел стражей, — напомнила я, наклоняясь над столом и разглядывая медальон сквозь прозрачную служебную оболочку. — Даже для обычного совпадения здесь как-то слишком много совпадений.

— Поэтому он сейчас и находится в Управлении, — ответил Рей, снимая пальто и бросая его на спинку кресла. Он придвинул пакет подальше от моих рук, явно заранее предполагая, чем может закончиться моё любопытство. — Но если человек врёт, это ещё не означает, что он врёт именно о похищении детей.

— Очень неудобное правило для расследований, — заметила я, выпрямляясь.

— Зато чрезвычайно полезное для невиновных, — сухо отозвался Рей, и по едва заметно приподнятому уголку его губ я поняла, что нравоучение он прочитал скорее по привычке, чем всерьёз.

Моррис, успевший за несколько минут занять подоконник и свернуться там с таким видом, будто кабинет изначально оборудовали исключительно для него, приоткрыл один глаз.

— Невиновные вообще сильно усложняют расследования.

— Спасибо за ценный вклад, — пробормотала я.

— Я ещё не закончил, — лениво продолжил он, укладывая подбородок на лапы. — Иногда человек выглядит виноватым потому, что виноват. А иногда потому, что глуп. Второе встречается заметно чаще.

Я невольно усмехнулась, и Рей тут же посмотрел в мою сторону.

— Что он сказал?

— Предлагает не недооценивать человеческую глупость.

Рей чуть помолчал, после чего совершенно серьёзно кивнул.

— В этом я с ним соглашусь.

Моррис удовлетворённо прикрыл глаза, словно наконец встретил в Управлении человека, способного рассуждать разумно.

Допрос Моргана Вуда начался именно так, как и должен был начинаться разговор с человеком, которого поймали сразу на нескольких несостыковках. Он сидел за столом, откинувшись на спинку стула, и внешне выглядел удивительно спокойно, однако слишком крепко сцепленные пальцы выдавали раздражение лучше любого выражения лица. Мужчине было около тридцати пяти, светлые волосы растрепались после дороги, ворот рубашки съехал набок, а во взгляде читалась не столько растерянность, сколько злость человека, уверенного, что его задержание — чудовищная ошибка.

— Старший следователь Волт, — произнёс он, когда Рей вошёл и сел напротив, — может быть, вы наконец объясните, почему ваши стражи вытащили меня из экипажа посреди улицы?

— Потому что, когда они попросили вас остановиться, вы приказали кучеру ехать быстрее, — спокойно ответил Рей, раскрывая папку.

Морган коротко усмехнулся и провёл ладонью по лицу.

— Я торопился.

— Это всегда звучит убедительно после попытки скрыться.

Морган уже собирался возразить, но Рей не дал ему возможности увести разговор в сторону и спросил о Саймоне Рейле. Ответ последовал почти сразу: мальчика он не знает. Тогда перед ним появились свидетельские показания о встречах возле школы, а следом Рей положил на стол пакет с медальоном. Вот после этого спокойствие Вуда заметно пошатнулось. Он смотрел на серебряную цепочку несколько долгих секунд, а потом медленно опустил глаза на собственные руки.

— Его нашли во внутреннем кармане вашего пальто, — произнёс Рей, не сводя с него взгляда. — Семья Саймона подтвердила принадлежность вещи, и поэтому я спрашиваю Вас ещё раз: Вы знакомы с мальчиком?

Морган молчал так долго, что я уже решила, будто он снова собирается отрицать очевидное. Вместо этого он тяжело выдохнул, разжал пальцы и устало откинулся назад.

— Да. Знаком.

— Откуда?

На этот вопрос мужчина ответил не сразу. Его взгляд снова скользнул к медальону, и в этот момент злость на лице впервые сменилась чем-то другим — почти сожалением.

— Он мой племянник.

Я невольно выпрямилась, а Дамиан, стоявший возле двери с записями в руках, перестал перелистывать страницы. Только Рей остался совершенно невозмутимым, хотя пальцы на краю папки замерли.

— В документах у Саймона другая фамилия, — заметил он.

— Потому что Рейл — фамилия мужа моей сестры, — Морган потёр переносицу и на несколько мгновений закрыл глаза. — Мы с ней почти десять лет не разговариваем. После смерти отца она оборвала отношения со всей семьёй и ясно дала понять, что не хочет, чтобы сын что-либо знал о Вудах.

— Из-за вашего отца? — спросил Рей, немного подавшись вперёд. — Он был связан с Белыми магистрами.

Лицо Моргана стало жёстче.

— Значит, и это уже нашли.

— Мы обычно стараемся узнать что-нибудь о человеке, прежде чем обвинять его в похищении ребёнка, — невозмутимо заметил Дамиан, и Морган бросил на него раздражённый взгляд.

— Мой отец состоял среди них. Я — нет. И если вам хочется допросить кого-нибудь о его поступках, вы опоздали примерно на восемь лет.

Рей не стал спорить, а лишь спросил, как тогда Саймон вообще узнал о дяде. Оказалось, мальчик сам нашёл его несколько месяцев назад. Морган так и не понял, откуда племянник узнал имя, однако однажды Саймон просто появился возле его конторы и потребовал рассказать правду о семье. После этого они встретились ещё несколько раз. Мальчик расспрашивал о деде, о матери и о том, почему дома о Вудах никто не говорит, а Морган просил держать встречи в тайне.

— Поэтому вы солгали нам? — уточнил Рей, закрывая свидетельские показания.

— Поэтому, — признал Морган, невесело усмехнувшись. — Моя сестра убьёт меня, когда узнает, что я виделся с её сыном за её спиной. Можете считать меня идиотом. В этом я хотя бы готов признаться без адвоката.

Объяснение было неприятным, но вполне человеческим. Намного хуже оказался медальон. Морган утверждал, что сам подарил его Саймону при первой встрече и с тех пор украшения не видел. Как оно попало в карман его пальто, мужчина не представлял, а когда Рей в третий раз вернулся к этому вопросу, раздражение окончательно прорвалось наружу.

— Да не знаю я! Клянусь! — взорвался уже Морган. — Что именно вы хотите услышать? Что я украл его у мальчика? Что носил с собой две недели, а потом решил прогуляться по городу и подождать, пока меня остановят ваши люди? Я солгал о встречах с Саймоном, потому что не хотел втягивать сестру и старые семейные дела. Но ребёнка я не трогал.

Рей ничего не ответил. Несколько секунд он просто смотрел на Моргана, а затем закрыл папку. Вуда оставили в Управлении до выяснения обстоятельств, однако, когда мы вернулись в кабинет, первоначальная уверенность уже заметно рассыпалась. Слишком уж удобно всё складывалось: мужчина с семейной связью с Белыми магистрами, тайные встречи с ребёнком, попытка избежать разговора со стражами и вещь Саймона в кармане. Ещё утром я бы решила, что нам невероятно повезло, а теперь же всё это казалось скорее старательно собранной картиной, в которую нас приглашали поверить.

Рей разложил на столе три дела и некоторое время молча перелистывал страницы, пока Дамиан, устроившись напротив с чашкой давно остывшего чая, просматривал собственные записи из лечебницы.

— Мы ищем не там, — произнёс Рей наконец, отодвигая папку Моргана. — Места исчезновения разные, семьи между собой не знакомы, соседей общих нет. Лекари до лечебницы тоже разные. Значит, нужно перестать смотреть на то, что случилось после исчезновения, и выяснить, кто знал детей до него.

— Я уже начал сравнивать окружение, — отозвался Дамиан и придвинул к себе дело Марты. Он провёл пальцем по нескольким строкам, нахмурился, затем потянулся за папкой Норы. — Родственники не пересекаются, друзья тоже… Подождите.

Он положил два листа рядом и несколько секунд молча сверял записи. Я заметила перемену в его лице раньше, чем он поднял голову.

— Нашёл.

Рей сразу наклонился к документам.

— Что?

— Школа. Нора и Марта учатся в одном месте. Академия Элары.

Я придвинулась ближе и посмотрела на записи. Марта училась там уже четвёртый год, Нору перевели прошлой осенью. Саймон посещал другую школу, поэтому полной связи между всеми тремя детьми всё ещё не было, но впервые два дела пересекались не из-за лечебницы или странного сна.

— Что за академия? — спросила я, переведя взгляд на Рея.

— Школа для детей с выраженным магическим даром, — объяснил он, продолжая изучать личные дела. — Одна из старейших в городе. Часть учеников оплачивают обучение сами, часть получает городские места, если способности считаются достаточно редкими или сильными.

У Норы, как выяснилось, был необычный дар чувствовать остаточную магию в предметах. Слабее моего и совсем другого рода: она не видела чужих воспоминаний, но могла определить, пользовались ли вещью недавно, была ли она зачарована и иногда к какому виду магии относился оставшийся след. Способность Марты оказалась ещё интереснее. Девочка видела во сне короткие фрагменты мест, в которых позже оказывалась наяву. Дар считался слабым и почти бесполезным, потому что сны были обрывочными и редко приходили заранее настолько, чтобы что-либо изменить.

— Сны, — повторила я, задержав палец на этой строке. — И теперь она лежит и не может проснуться.

Рей поднял глаза.

— Возможно, совпадение.

— Возможно, — согласилась я, хотя именно после сегодняшнего дня это слово начало действовать мне на нервы. — А возможно, человек, который это делает, выбирает детей не случайно.

Дамиан сразу отставил чашку.

— Тогда стоит поговорить с теми, кто знает их способности лучше родителей.

До Академии Элары мы добрались незадолго до окончания занятий. Четырёхэтажное светлое здание за чугунной оградой совсем не походило на место, где следовало искать связь с детьми, чьи души каким-то образом покидали тела. Во дворе несколько учеников спорили над зависшей между ними раскрытой книгой, откуда-то сверху доносилась музыка, а пожилой привратник у ворот сначала долго изучал удостоверение Рея, потом самого Рея, словно пытался решить, кто из них вызывает больше подозрений.

Директора звали Виола Крейн. Она встретила нас в кабинете, где даже бумаги на письменном столе лежали с такой точностью, словно каждая знала своё место и боялась его покинуть. Женщина лет пятидесяти, высокая, тонкая, с гладко зачёсанными седыми волосами и узкими очками на цепочке, держалась вежливо, однако при именах Норы и Марты её пальцы чуть крепче сжали край папки.

— Ужасная история, — произнесла она, приглашая нас сесть. На меня Виола посмотрела с коротким любопытством, но вопросов задавать не стала. — Здесь все переживают за девочек и надеются, что лекари смогут им помочь.

— Вы хорошо их знали? — спросил Рей, устраиваясь напротив и кладя на колени закрытую папку.

Виола поправила очки и слегка поджала губы.

— Я директор, а в моей академии больше двухсот учеников, и мне трудно знать каждого так, как знают их преподаватели.

— Однако обе девочки учились именно здесь, — спокойно продолжил Рей.

— Как и многие дети Ровенхольма, — ответила она чуть быстрее, чем требовал вопрос.

Я заметила это, и судя по тому, как Рей на секунду задержал на ней взгляд, он тоже.

Сначала он расспрашивал о самых обычных вещах: посещаемости, друзьях, успеваемости, странностях в поведении перед исчезновением. Виола отвечала уверенно, несколько раз сверяясь с записями, но когда Рей упомянул, что Марта за последний месяц трижды возвращалась домой почти на два часа позже обычного и объясняла это дополнительными занятиями, директор впервые сбилась.

— Этого не может быть, — сказала она и сразу потянулась к лежавшему сбоку журналу. — Все дополнительные занятия регистрируются.

Рей не стал мешать ей листать страницы.

— Родители Марты утверждают обратное. Девочка говорила им, что оставалась здесь после уроков.

— Возможно, в библиотеке.

— Посещения библиотеки тоже фиксируются.

Виола замерла с пальцами на странице и медленно подняла глаза.

— Вы уже проверяли наши внутренние журналы?

— Пока только сведения семьи, — ответил Рей, немного откинувшись в кресле. — Сейчас проверяем ваши.

Ей явно не понравилась формулировка. Виола закрыла журнал чуть резче, чем требовалось, и какое-то время смотрела на Рея, словно решала, насколько далеко он намерен зайти.

— Не совсем понимаю, в чём именно вы меня подозреваете.

— Пока ни в чём, — сказал он с тем спокойствием, которое у него обычно означало ровно обратное. — Поэтому будет гораздо проще, если вы перестанете отвечать на вопросы, которых я ещё не задавал.

Я опустила взгляд, пряча невольную улыбку. Виола заметила это и посмотрела на меня с ещё меньшей симпатией.

— Академия дорожит своей репутацией, госпожа Сантер. Такие события быстро обрастают слухами, особенно когда речь идёт об одарённых детях.

— Думаю, родители сейчас больше дорожат самими детьми, — ответила я, прежде чем успела решить, стоит ли вмешиваться.

Рей бросил на меня короткий взгляд. Не сердитый, скорее напоминающий о том, что допрос всё-таки ведёт он, и я послушно замолчала.

После этого Виола стала отвечать осторожнее. Марта действительно могла иногда оставаться в здании позже, но директор якобы не знала зачем. Нора никогда не нарушала школьный распорядок, однако примерно за неделю до исчезновения просила разрешения войти в закрытое хранилище учебных артефактов. На этом месте я снова не удержалась.

— Зачем десятилетней девочке понадобилось хранилище?

Виола посмотрела на меня поверх очков.

— У Норы редкая способность. Дети с такими дарами часто интересуются предметами, с которыми им ещё не разрешают работать.

— И вы не спросили, какой именно предмет ей понадобился? — уточнила я, нахмурившись.

Директор заметно напряглась и закрыла лежавшую перед ней папку.

— Госпожа Сантер, я не обязана лично разбирать каждое детское любопытство.

— Но после этого ребёнок исчез.

— Лилия, — негромко произнёс Рей, и в одном моём имени прозвучало достаточно, чтобы я отступила.

Виола открыла ящик стола и достала другой журнал.

— Норе отказали. Вот запись. В хранилище она не входила.

Рей взял журнал, просмотрел несколько страниц и задержался на одной строке.

— А Марта?

В кабинете на мгновение стало настолько тихо, что я услышала тиканье часов у стены.

— Насколько мне известно, тоже нет, — наконец ответила Виола.

Рей медленно поднял на неё взгляд.

— «Насколько вам известно» и «нет» — разные ответы.

— Я не могу помнить каждое посещение.

— Поэтому у вас есть журналы, — заметил он, возвращая документ на стол. — Нам понадобятся записи за последний месяц, список сотрудников с доступом к хранилищу и сведения о выдаче учебных артефактов.

Теперь тревога на лице директора стала почти заметной. Она тут же объяснила, что архив закрыт, архивариус уже ушёл домой, а необходимые документы вполне можно предоставить утром, когда школа откроется. Рей слушал её молча, пока та не закончила, а затем спокойно сказал:

— Мы подождём, пока его откроют.

— В этом нет необходимости, — слишком поспешно возразила Виола. — Я сама подготовлю всё к утру.

Дамиан, до этого сидевший чуть в стороне и почти не вмешивавшийся, оторвался от своих записей.

— Госпожа Крейн, два ребёнка из вашей академии сейчас лежат в лечебнице и не приходят в сознание. Боюсь, рабочий график архива сегодня придётся немного изменить.

Женщина сжала губы, и мне впервые пришло в голову, что её нервозность может быть связана вовсе не с Норой и Мартой. Но что бы она ни скрывала, расставаться с внутренними документами академии ей явно не хотелось.

— Я пытаюсь защитить школу, — произнесла она тише, уже обращаясь к Рею. — Вы представляете, что начнётся, если родители узнают, что Управление изымает журналы из-за двух исчезнувших учениц?

— Представляю, — ответил он и закрыл папку. — А теперь представьте, что начнётся, если появится третья, а мы не проверили документы, потому что беспокоились о вашей репутации.

После этой фразы спор закончился.

Архивариуса всё-таки пришлось возвращать из дома. За следующие полтора часа выяснилось достаточно странностей, чтобы Виола Крейн окончательно переместилась в список людей, которых Рей не собирался выпускать из виду. В одном из журналов отсутствовали две страницы, несколько старых учебных артефактов числились переданными на занятия без указания преподавателя, а на трёх накладных стояла подпись директора там, где, по словам раздражённого и сонного архивариуса, её вообще не должно было быть. Прямой связи с Норой или Мартой мы не нашли, однако Виола совершенно точно что-то скрывала, и чем дольше мы копались в бумагах, тем очевиднее это становилось.

Из академии мы вышли уже после заката. Воздух снова пах дождём, по мокрой мостовой растекался свет фонарей, а Моррис, который весь последний час демонстративно сидел возле печки в приёмной директора, отказался ступать лапами в лужи, поэтому в итоге оказался у меня на руках.

— Она врёт, — сказала я, когда ворота закрылись за нами. Я поправила Морриса, который без всякого стыда устроился удобнее, и посмотрела на Рея. — Причём плохо.

— Врёт, — согласился он, застёгивая пальто. — Но пока мы не знаем, имеет ли её ложь хоть какое-то отношение к детям.

— Очень удобная у вас работа, — заметила я. — Сначала находишь человека, который что-то скрывает, радуешься, а потом выясняется, что он может скрывать совершенно другое преступление.

Дамиан тихо усмехнулся и сунул папку под мышку.

— Такое случается чаще, чем хотелось бы. Иногда человек, которого подозреваешь в убийстве, просто крадёт деньги.

— Очень утешает.

— Мы стараемся.

Моррис поднял голову и посмотрел на меня.

— По крайней мере, воровство обычно не отделяет души от тел.

— Спасибо, — тихо ответила я. — Сегодня ты удивительно оптимистичен.

Я уже собиралась пересказать его замечание остальным, когда заметила впереди знакомую фигуру и остановилась так резко, что Моррис недовольно вцепился когтями в рукав.

Тая стояла посреди тротуара.

Не возле лавки, не в дверях соседнего дома и вообще гораздо дальше от Медной улицы, чем когда-либо уходила прежде. Она выглядела почти прозрачной, будто сама дорога сюда отняла у неё слишком много сил, волосы рассыпались по плечам, а в лице не осталось ни тени привычной улыбки.

— Лилия! — выдохнула она и тут же бросилась ко мне.

Рей мгновенно заметил, куда я смотрю.

— Что случилось?

Я осторожно опустила Морриса на сухой край ступени и шагнула навстречу Тае.

— Ты что здесь делаешь? Как ты вообще…

— Потом, — перебила она меня, тяжело переводя дыхание, хотя дышать ей, конечно, не требовалось. — Лилия, нужно скорее домой.

У меня внутри всё похолодело.

— Нора?

Тая быстро кивнула.

— Она вернулась. Уже давно. Появилась вскоре после вашего ухода, потом исчезла, потом снова появилась. Я пыталась удержать её, разговаривала с ней, но она словно всё время куда-то проваливается. И сегодня она другая.

— В каком смысле другая? — спросила я, уже разворачиваясь к экипажу.

Тая на мгновение замялась, и именно это напугало меня сильнее всего. Обычно она выдавала десять объяснений прежде, чем я успевала задать второй вопрос.

— Она говорит.

До Медной улицы мы добрались так быстро, что потом я почти не могла вспомнить дорогу. Рей по пути несколько раз пытался выяснить, что именно сказала Тая, но я знала не больше его и лишь смотрела в окно экипажа, считая повороты. Если Нора действительно могла говорить, значит, впервые с начала всего этого у нас появлялся шанс получить от неё не обрывок слова, не иней на стекле и не испуганный взгляд, а настоящий ответ.

Дверь лавки оказалась приоткрыта.

Я точно помнила, что запирала её.

Рей вошёл первым, и я почти возмутилась бы, если бы не холод, который ударил в лицо сразу с порога. Внутри не горела ни одна лампа. Только уличный свет проникал через витрину, серебрился на полках и выхватывал знакомый маленький силуэт возле прилавка.

Нора была здесь.

Сегодня она выглядела хуже, чем утром. Через её платье уже отчётливо просвечивало дерево стойки, края фигуры дрожали, словно отражение на воде, а лицо казалось почти бесцветным. И всё же, когда я вошла, девочка сразу подняла голову.

— Нора, — позвала я, подходя медленно, чтобы не напугать её. — Это я. Я здесь.

Она смотрела на меня несколько секунд, а потом губы едва заметно шевельнулись.

Звука не было.

Я остановилась совсем рядом и присела, чтобы наши лица оказались почти на одном уровне.

— Не торопись. Если не можешь сказать, покажи. Мы всё равно попробуем понять.

Нора отрицательно качнула головой. По её лицу было видно, каких усилий стоит даже это движение, но она упрямо попыталась снова.

На этот раз я услышала.

— Я…

Голос был настолько слабым, что больше походил на шелест бумаги, однако от одного его звука у меня перехватило дыхание.

— Я слышу тебя, — сказала я, стараясь не показать, как сильно сама волнуюсь. — Нора, всё хорошо. Говори медленно.

Девочка сглотнула по старой живой привычке, которая почему-то сохранилась даже здесь, и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я вспомнила.

За моей спиной Рей едва слышно выдохнул. Он не мог видеть Нору и не слышал её голоса, но по моему лицу понял достаточно, поэтому даже не попытался приблизиться.

Я протянула руку, хотя знала, что коснуться девочки всё равно не смогу.

— Что именно ты вспомнила?

Нора вдруг посмотрела мне за плечо. На мгновение в её глазах снова появился знакомый страх, и я уже решила, что она сейчас исчезнет, однако девочка лишь подняла палец к губам, словно просила вести себя тише.

— Нора, попробуй вспомнить кто был рядом с тобой, — попросила я мягче. — Ты видела его? Слышала голос?

Девочка сразу отвела взгляд. Пальцы у неё дрогнули, и на несколько секунд мне показалось, что она просто не сможет ответить.

— Ты знаешь, кто это сделал? — спросила я еще раз внимательно следя за её лицом.

Нора молчала, будто собирала остатки сил, а потом вдруг приблизилась так близко, что от неё потянуло тем самым ледяным холодом, который раньше неизменно заставлял меня думать о смерти.

— Не кто, — едва слышно прошептала она и тут же зажмурилась, словно даже эти два слова дались ей слишком тяжело.

Я растерянно нахмурилась.

— Тогда что, Нора? Что ты вспомнила?

Её фигура дрогнула, на мгновение стала почти прозрачной, и я уже испугалась, что она снова исчезнет, но девочка удержалась, открыла глаза и посмотрела на меня с таким отчаянным упрямством, что я замерла.

— Я знаю, где мы были, — прошептала она.

Несколько секунд я просто смотрела на неё, осмысливая услышанное. За спиной тихо скрипнула половица, и Рей, который всё это время терпеливо ждал, наконец спросил:

— Лилия, что она сказала?

— Она вспомнила место, — ответила я, обернувшись к нему. — То самое, где всё произошло.

Глава 6 Место, которого больше нет

Рей ответил не сразу. Его взгляд остановился рядом с моим плечом, там, где для него оставалось только полутёмное пространство лавки, а для меня стояла Нора. Девочка едва удерживалась возле прилавка: её очертания то становились чётче, то снова растворялись, сквозь платье проступало тёмное дерево, и после каждого движения казалось, что следующего уже не будет. Я боялась даже заговорить громче, словно от неосторожного звука она могла исчезнуть прежде, чем успеет рассказать хоть что-нибудь ещё.

— Не спрашивай сразу адрес, — тихо произнёс Рей, доставая блокнот и оставаясь в нескольких шагах от нас. — Если она была без сознания или её куда-то принесли, она может его просто не знать. Пусть вспоминает то, что видела: окна, двери, звуки, запахи. Иногда место проще найти по одной странной детали, чем по названию улицы.

Я кивнула и снова повернулась к Норе.

— Ты можешь показать мне, где была? — спросила я, присаживаясь перед ней, чтобы не заставлять девочку смотреть снизу вверх. Нора нахмурилась и после короткой паузы отрицательно качнула головой. — Хорошо, тогда не надо. Расскажи, что помнишь. Что было вокруг тебя?

Она закрыла глаза, и несколько долгих секунд я слышала только негромкое тиканье часов за прилавком. Потом губы Норы едва шевельнулись.

— Темно.

— Совсем темно или просто мало света?

Девочка задумалась, словно пыталась вернуться туда не памятью, а целиком, и медленно подняла руку выше головы.

— Окна… высоко.

Я повторила слова Рею, и он сразу записал их, не пытаясь вмешиваться. Дальше воспоминания шли тяжело, отдельными кусочками. Нора помнила длинное помещение со светлыми стенами и кроватями. Помнила лестницу, хотя не могла сказать, поднималась по ней или спускалась. Где-то постоянно капала вода, а в одной из дверей было круглое стекло. За окном она видела ветки большого дерева, которые в ветреную погоду царапали стену. Пока описание подходило и старой лечебнице, и приюту, и половине общежитий Ровенхольма, хозяева которых считали ремонт необязательным проявлением роскоши.

— А колокол? — осторожно спросила я, вспомнив одно из первых слов Норы. — Ты раньше говорила о колоколе. Он был там?

Девочка вздрогнула и тут же нахмурилась, будто я назвала что-то неправильно.

— Не колокол, — прошептала она после паузы. — Часы.

Рей перестал писать и поднял голову.

— Башенные?

Я повторила вопрос, и Нора неуверенно кивнула.

— Большие. Звенят.

— Ты их видела?

Она снова покачала головой, но через мгновение добавила:

— Птица.

Я растерянно посмотрела на Рея, однако он только жестом попросил продолжать.

— Какая птица, Нора?

Девочка подняла руку, указывая куда-то вверх.

— Каменная.

На этот раз Рей записал особенно быстро, а мне впервые показалось, что из разрозненных деталей действительно начинает складываться что-то похожее на место. Высокие окна, палаты, трубы или вода где-то в стенах, часы и каменная птица на здании. Я уже хотела спросить, какого она была размера и где именно стояла, когда над входом тихо звякнул колокольчик.

Нора изменилась мгновенно.

Она резко обернулась к двери, и на её лице появился тот самый страх, который я уже видела раньше. Не обычный детский испуг и даже не тревога — ужас человека, который знает, что сейчас произойдёт, потому что это уже случалось. Девочка отступила, её фигура задрожала и почти полностью потеряла цвет.

— Нора, всё хорошо, — быстро сказала я, поднимаясь. — Посмотри на меня. Кто там? Ты знаешь, кто вошёл?

Она не посмотрела.

Глаза Норы оставались прикованы к двери, которая только начинала открываться, а затем девочка дёрнулась, словно кто-то невидимый резко потянул её назад, и исчезла.

Я машинально шагнула следом и поймала только ледяной воздух.

— Лилия? — Рей оказался рядом и придержал меня за локоть. — Что произошло?

— Она испугалась. Очень сильно, — ответила я, всё ещё глядя на пустое место. — Как тогда, когда сказала, что её нашли. Только сейчас она смотрела на дверь.

Мы обернулись одновременно.

В лавку вошёл Дамиан, придерживая дверь для Эстерии. Под мышкой у него были две папки, а она несла корзину, прикрытую светлой клетчатой тканью. Эстерия первой заметила выражение наших лиц и остановилась прямо у порога, отчего Дамиан едва не столкнулся с ней.

— Кажется, мы выбрали не лучшее время, — произнесла она, переводя взгляд с меня на Рея.

— Скорее наоборот, — ответил Рей, хотя голос у него стал заметно суше. — Нора только что была здесь.

Эстерия удивлённо подняла брови и поставила корзину на ближайший стол.

— Снова? Она смогла что-нибудь сказать?

— Сегодня смогла, — ответила я, всё ещё слишком хорошо помня её лицо перед исчезновением. — Она начала вспоминать место, где находилась.

На лице Эстерии сначала появилась надежда, а затем осторожная тревога.

— Значит, вы сможете его найти?

— Надеюсь, — ответила я, всё ещё ощущая холод в пальцах. — Сейчас нам известно, что там длинная комната с кроватями, высокие окна, вода где-то за стеной, башенные часы и каменная птица на здании.

Эстерия задумалась, однако ничего не сказала. Дамиан тем временем прошёл к прилавку и положил рядом с блокнотом Рея две папки, после чего размял пальцы, явно затёкшие от неудобной ноши.

— Тогда мы пришли особенно вовремя, — сообщил он, раскрывая верхнее дело. — Родители Марты вспомнили, что примерно за неделю до исчезновения она несколько раз рассказывала об одном и том же сне. Они не сочли его важным, потому что с её даром странные сны случались постоянно, но теперь описание звучит иначе.

Рей придвинул папку к себе.

— Что именно она видела?

— Светлый коридор с дверями, в которых были круглые стёкла, и окна почти под потолком, — ответил Дамиан, проводя пальцем по записи. Затем он взглянул на меня, и выражение его лица стало серьёзнее. — Ещё Марта жаловалась, что во сне ей мешали спать часы. Они били слишком громко и слишком часто.

Мы с Реем переглянулись.

— Нора сказала почти то же самое, — произнесла я, опираясь ладонями о прилавок. — Значит, либо Марта заранее увидела место, куда её должны были отвезти, либо она действительно побывала там вместе с Норой.

— В любом случае искать нужно одно здание, — заключил Рей и развернул карту города, которую хранил в нижнем отделении своего портфеля.

Через несколько минут прилавок исчез под бумагами, папками и несколькими списками городских учреждений. Моррис немедленно улёгся на северный квартал и, когда я попыталась передвинуть его, посмотрел с таким возмущением, будто мы не расследовали исчезновение детей, а бесцеремонно нарушали его вечерний отдых. В итоге карту пришлось осторожно вытянуть из-под кота, оставив ему чистый лист, который он тут же признал приемлемой заменой.

Рей отмечал закрытые лечебницы и приюты, Дамиан искал здания с башенными часами, а я всё возвращалась к каменной птице. Именно она казалась самой редкой деталью. Часы могли быть на десятках старых домов, высокие окна встречались почти в каждом полуподвальном помещении, но каменные птицы на фасадах всё-таки не украшали половину Ровенхольма.

— Возможно, Нора видела не статую, — предположила я, проводя пальцем по отметкам на карте. — Это мог быть герб, часть фронтона или украшение над входом. Она была напугана и могла запомнить только силуэт.

— Или флюгер, — добавил Дамиан, наклоняясь над моим плечом. — Хотя каменный флюгер вряд ли пережил бы первый приличный ветер.

— Зато владельцу больше не пришлось бы думать, откуда он дует, — заметила я. — После падения флюгера направление стало бы очевидным.

Дамиан тихо усмехнулся, однако Эстерия, до этого разбиравшая принесённую еду, вдруг замерла. Её взгляд остановился на северо-западной части карты, и несколько секунд она смотрела туда так внимательно, будто пыталась восстановить давно забытую дорогу.

— Подождите, — произнесла она, подходя ближе. — Кажется, я знаю здание, которое подходит под это описание.

Все сразу повернулись к ней, и Эстерия чуть смутилась от внезапного внимания, но всё же наклонилась над картой и нашла небольшой участок возле старого городского сада.

— Здесь находился прежний восстановительный корпус лечебницы Святой Миры, — объяснила она, касаясь отметки кончиком пальца. — Его закрыли около восьми лет назад, вскоре после повреждения западного крыла. На центральной башне были часы, а над главным входом стояла каменная цапля — знак благотворительного общества, на деньги которого когда-то построили корпус.

Я посмотрела на её руку, потом на лицо.

— Вы там бывали?

На краткое мгновение Эстерия замолчала, и этого хватило, чтобы я вспомнила страх Норы перед открывшейся дверью. Однако женщина не попыталась уклониться от ответа, а лишь медленно выпрямилась.

— Мой сын лечился там, — сказала она, отводя взгляд от карты. — Это было девять лет назад, ещё до закрытия корпуса.

Дамиан рядом с ней заметно посерьёзнел. Похоже, он уже знал эту историю и понимал, насколько непросто ей говорить о ней при посторонних.

— Его звали Лиам, — продолжила Эстерия после небольшой паузы, машинально разглаживая край салфетки на корзине. — Ему было четыре года. После тяжёлой зимней лихорадки начались осложнения, связанные с магией, и нас перевели в старый корпус, потому что там занимались детьми, которым требовалось долгое восстановление. Мы прожили в нём почти три месяца, поэтому я хорошо помню палаты, нижние коридоры и часы. Они били каждые полчаса, а Лиам каждый раз просыпался и сердился, будто это я специально заставляла их звонить.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка продержалась недолго. Последние слова прозвучали почти тепло, как воспоминание о маленькой домашней привычке, и оттого вопрос, который возник у меня следующим, показался особенно жестоким.

— Он не поправился? — спросила я осторожно.

Эстерия немного помолчала, глядя на карту, а затем покачала головой.

— Нет. Он умер там же, девять лет назад.

Я не стала произносить привычное «мне жаль». По её лицу было видно, что за эти годы она слышала эту фразу столько раз, что слова давно утратили смысл. Дамиан тоже ничего не сказал, только едва заметно придвинулся ближе, и Эстерия, заметив это движение, благодарно коснулась его рукава.

— Поэтому она помогает в Святой Мире, — объяснил он уже нам с Реем, но говорил мягко, не превращая чужое горе в оправдание, которого никто пока не требовал. — После смерти Лиама Эстерия долго не могла даже входить в лечебницу, а потом начала приходить к семьям, которым больше некому было помочь. Она знает, каково сидеть возле ребёнка сутками и забывать, когда в последний раз ела или спала.

— Дамиан, — тихо остановила его Эстерия, слегка сжав пальцы на его рукаве. — Не нужно рассказывать обо мне так, будто меня здесь нет.

Он тут же осёкся и виновато посмотрел на неё.

— Простите. Я хотел объяснить.

— Я знаю, — ответила она уже мягче и убрала руку. — Просто не всё, что понятно вам, я готова обсуждать вслух.

В её словах не было раздражения, только усталость, и Дамиан принял её замечание без шуток и возражений. Рей тоже не стал задавать новых вопросов. Он лишь вернул внимание к карте, словно прошлое Эстерии было одной из деталей, объясняющих её знание здания, но не поводом превращать разговор в допрос.

— Что вы помните о планировке? — спросил он, придвигая к ней чистый лист. — Особенно о нижнем этаже и входах со стороны сада.

Эстерия ненадолго задумалась, а потом взяла карандаш.

— Главные ступени вели в центральный холл, но после обвала их могли перекрыть. Со стороны сада был служебный вход возле прачечной. Если его не заложили, через него проще попасть внутрь. Нижние палаты находились здесь, — она начала быстро набрасывать схему, время от времени останавливаясь, чтобы проверить направление коридоров. — Из-за перепада земли окна с внутренней стороны казались обычными, а снаружи находились почти под потолком. В восточной стене проходили старые водяные трубы, они постоянно протекали. И двери действительно были с круглыми стёклами.

Совпадало почти всё, что успела назвать Нора.

— Значит, проверяем корпус сегодня, — решил Рей, ещё раз посмотрев на схему и сложив карту так осторожно, будто боялся не столько помять бумагу, сколько потревожить Морриса, улёгшегося рядом с выражением полного безразличия к судьбе расследования.

Эстерия сразу отложила карандаш и придвинула к нему лист.

— Я могу показать дорогу к служебному входу, — предложила она, проводя пальцем вдоль нарисованной ограды. — После закрытия лечебницы сад никто не расчищал, и с улицы калитку почти не видно. Если вы пойдёте через главные ворота, придётся обходить обрушившееся крыло.

— Вы останетесь здесь, — ответил Рей спокойно, но таким тоном, который не оставлял особой надежды на продолжение спора. Он забрал схему и принялся складывать её вместе с картой. — Внутри может находиться тот, кто каким-то образом отделяет души детей от тел. Я не возьму с собой гражданскую, даже если она знает здание лучше всех нас.

Эстерия нахмурилась и выпрямилась, явно не привыкнув соглашаться только потому, что собеседник говорил уверенно.

— Я не предлагаю первой врываться в палаты и ловить преступника голыми руками, старший следователь Волт. Но если вы потеряете время, потому что не заметите служебную дорожку…

— Тогда Кроу получит возможность напоминать мне об этом до конца жизни, — перебил её Рей, убирая бумаги в портфель. — Поверьте, наказание более чем достаточное.

— Я могу начать прямо сейчас, — с готовностью отозвался Дамиан, до этого внимательно изучавший рисунок через плечо Эстерии. Он указал на лист в руках Рея и с совершенно серьёзным выражением добавил: — Например, со скромного замечания, что вы держите схему вверх ногами.

Рей опустил взгляд, молча развернул бумагу и только после этого посмотрел на напарника.

— Вы могли сообщить об этом раньше.

— Мог, — согласился Дамиан, едва заметно улыбнувшись. — Но тогда урок вряд ли запомнился бы.

Эстерия не удержалась от тихого смеха, и напряжение, возникшее после рассказа о Лиаме, немного ослабло. Я тоже улыбнулась, хотя одна мысль всё ещё не давала мне покоя: Нора исчезла именно тогда, когда дверь открылась и в лавку вошли Дамиан с Эстерией. Разумеется, девочка могла просто не удержаться здесь дольше, испугаться звона колокольчика или почувствовать того, кто находился далеко от нас. Всё это звучало гораздо разумнее, чем подозрение в адрес женщины, которая только что рассказала о смерти собственного ребёнка, однако полностью забыть выражение лица Норы я всё равно не могла.

Пока Рей и Дамиан сверяли схему, а Эстерия объясняла, где раньше находилась прачечная, я отошла к лестнице. Тая сидела на нижней ступеньке, обхватив колени руками, и непривычно долго молчала, наблюдая за живыми.

— Ты успела понять, на кого смотрела Нора перед исчезновением? — спросила я вполголоса, остановившись возле полки так, чтобы со стороны казалось, будто меня заинтересовали старые подсвечники.

Тая задумалась и слегка нахмурилась.

— На дверь она смотрела точно. Дамиан вошёл первым, а Эстерия была сразу за ним, но Нора исчезла слишком быстро. Может быть, увидела кого-то из них, а может, её напугал сам звук. Она и до этого едва держалась.

— До звона колокольчика она вела себя спокойно? — уточнила я, мельком обернувшись к прилавку.

— Насколько вообще можно быть спокойной, когда твоё тело лежит в лечебнице, а сама ты понятия не имеешь, где находишься, — ответила Тая, а затем посмотрела на меня внимательнее. — Ты думаешь, Нора узнала Эстерию?

Эстерия в этот момент снова объясняла Дамиану расположение служебной дорожки, а он пытался перенести её указания на отдельный лист и получал замечания за совершенно неподходящий масштаб. Она выглядела уставшей, немного печальной и совсем не похожей на человека, которого следовало бояться. Возможно, именно поэтому собственная настороженность показалась мне почти несправедливой.

— Я пока ничего не думаю, — призналась я, возвращая взгляд к Тае. — Просто стараюсь ничего не пропустить.

Моррис, до этого изображавший глубокий сон, приоткрыл один глаз.

— Люди обычно произносят это именно перед тем, как начать думать слишком много.

— Не помогай, — попросила я, покосившись на него.

— Даже не собирался, — заверил кот и снова положил голову на лапы.

Через двадцать минут возле лавки остановились два экипажа Управления. Рей вызвал четырёх стражей, распорядился взять фонари, защитные амулеты и инструменты для вскрытия старых замков, после чего ещё раз сверился со схемой. Моррис, услышав, что я собираюсь в заброшенную лечебницу, сначала заявил, что кто-то должен остаться и следить за лавкой, но затем всё-таки спрыгнул с прилавка и направился к двери, словно это решение с самого начала принадлежало ему.

Эстерия проводила нас до порога и протянула Дамиану дополнительный лист.

— После калитки держитесь левой стороны, пока не увидите старую прачечную, — объяснила она, поправляя край бумаги, который он небрежно загнул. — За ней начинается дорожка к восточному крылу. Главный коридор может быть перекрыт обломками, поэтому не пытайтесь пройти через центральный холл.

— Я всё запомнил, — заверил Дамиан, аккуратно пряча схему под плащ. — А если Волт всё-таки поведёт нас направо, я проявлю твёрдость характера и попытаюсь его остановить.

Рей, придерживавший дверь для меня, посмотрел на него через плечо.

— Твёрдость вашего характера заканчивается там же, где начинается мой приказ.

— Тогда я проявлю её очень тихо, чтобы вы ничего не заметили.

— Именно на это я и рассчитываю, — сухо ответил Рей, но уголок его губ едва заметно дрогнул.

Эстерия снова улыбнулась, однако перед тем, как мы вышли, её взгляд остановился на мне.

— Найдите их, Лилия, — попросила она, машинально сжимая пальцы на ручке корзины. — Даже если в корпусе остались только следы, найдите хоть что-нибудь, что поможет детям вернуться.

В её голосе не было ничего, кроме искренней надежды, и я почти рассердилась на себя за ту мимолётную мысль, которая возникла после исчезновения Норы.

— Мы постараемся, — ответила я, не решившись пообещать больше.

Дорога до старого корпуса заняла почти сорок минут. Чем дальше экипаж уходил от центра, тем реже становились фонари, а каменные дома постепенно уступали место высоким оградам и запущенным садам. Дождь уже прекратился, но ветер срывал капли с мокрых ветвей и время от времени бросал их в окна. Рей сидел напротив меня, снова просматривая записи Норы и Марты, Дамиан держал на коленях схему Эстерии, а Моррис устроился рядом и всем своим видом показывал, что поездку терпит исключительно ради моей безопасности.

Когда Дамиан в очередной раз поправил лист, проверяя его положение, я всё-таки не удержалась.

— Вы собираетесь следить за тем, какой стороной лежит схема, до самого корпуса? — спросила я, пряча улыбку.

— Я отвечаю за точность расследования, — с достоинством сообщил он, прижимая бумагу ладонью, чтобы её не сдвинуло на повороте. — И за то, чтобы старший следователь не привёл нас в прачечную вместо нижних палат.

Рей даже не поднял головы от блокнота.

— Если вы продолжите, я действительно оставлю вас осматривать прачечную отдельно.

— Вот видите, госпожа Сантер? — Дамиан выразительно посмотрел на меня. — Стоит расследованию стать по-настоящему сложным, и меня сразу пытаются удалить как самого перспективного участника.

— Мне кажется, вас пытаются удалить как самого разговорчивого, — заметила я, поглаживая Морриса, который недовольно заворчал после очередной кочки.

— Наконец-то человек, способный правильно оценить мои сильные стороны.

— К сожалению, молчание к ним не относится, — отозвался Рей, переворачивая страницу.

Лёгкий разговор оборвался сам собой, когда экипаж свернул с мощёной улицы на старую дорогу. За голыми ветвями показался высокий каменный забор, местами обрушившийся и почти полностью скрытый плющом. Старый восстановительный корпус Святой Миры стоял в глубине сада — огромный, серый и безжизненный. Длинные ряды тёмных окон проступали между деревьями, западное крыло заметно просело после давнего обвала, а над центральной частью поднималась узкая башенка с потемневшим циферблатом.

Мы остановились возле проржавевших ворот. Рей сразу направил двух стражей вдоль ограды, а ещё двоим велел проверить дорогу к служебной калитке, но не входить внутрь без приказа. Я осталась рядом с ним и Дамианом, прижимая к себе Морриса, который больше не изображал равнодушие и внимательно всматривался в здание. Ветер прошёлся по заросшему саду, заставив мокрые ветви заскрести по каменной стене, и я невольно вспомнила слова Норы.

— Дерево возле окна, — тихо произнесла я, разглядывая фасад. — Ветки действительно достают почти до второго этажа.

Дамиан посмотрел на полузасыпанные землёй проёмы у фундамента и медленно кивнул.

— А окна нижних помещений находятся почти под потолком. Всё совпадает со схемой Эстерии и тем, что рассказала Нора.

Я подняла голову выше и наконец увидела то, что искала. Над главным входом, почти сливаясь с почерневшим камнем, стояла цапля. Время стёрло часть резных перьев, один край крыла откололся, однако длинную шею и узкий клюв невозможно было перепутать ни с одной другой птицей.

— Это здесь, — сказала я, чувствуя, как Моррис напрягся в моих руках.

Рей проследил за моим взглядом и медленно кивнул.

— Описание совпадает, но внутрь никто не входит, пока стражи не проверят периметр. Если в здании остались защитные контуры или ловушки, они могли сохраниться даже после закрытия.

Он только начал отдавать следующее распоряжение, когда из глубины корпуса донёсся тяжёлый удар. Звук был низким, глухим и слишком сильным для давно пустующего здания; он прокатился по саду, отразился от каменной ограды и стих среди деревьев. Мы замерли, а через несколько секунд последовал второй удар.

Я медленно посмотрела на башню. Стрелки на потемневшем циферблате не двигались, а одна из них вообще была сломана почти у основания.

— Эстерия сказала, что часы перестали работать ещё до того, как корпус закрыли, — напомнила я, чувствуя, как холод пробирается под воротник совсем не из-за ветра.

— Я помню, — ответил Рей, и в его голосе уже не осталось ни следа прежней лёгкости.

Дамиан сделал шаг к зданию и прищурился, всматриваясь в верхние окна.

— Остаточная магия могла ненадолго запустить механизм, — предположил он, хотя по выражению его лица было понятно, что собственное объяснение его не особенно убеждает.

— Спустя восемь лет? — спросила я.

— Я пытаюсь найти версию, после которой нам не придётся входить в дом с самостоятельно ожившими часами, — признался Дамиан, не отрывая взгляда от фасада.

Рей поднял руку, останавливая его, и подозвал ближайшего стража.

— Никто не входит один. Проверьте оба доступных прохода, но двери пока не открывайте. Кроу, возьмите двух стражей и осмотрите восточную сторону. Лилия остаётся рядом со мной.

Дамиан уже повернулся, чтобы выполнить приказ, когда на втором этаже вспыхнул свет. Не во всём здании, а только в одном окне — тусклый жёлтый огонь появился за мутным стеклом, будто внутри кто-то только что зажёг старую лампу. Несколько секунд ничего не происходило, и я уже решила, что свет возник из-за остаточной магии, но затем из глубины комнаты показалась маленькая фигура.

Ребёнок медленно подошёл к окну и остановился возле самого стекла. Из-за расстояния лицо было трудно рассмотреть, однако я увидела тёмные волосы, светлую ночную рубашку и тонкую руку, которая поднялась и легла на стекло с внутренней стороны.

— Там девочка, — выдохнул Дамиан, машинально двинувшись вперёд, но Рей мгновенно выставил руку, не позволяя ему приблизиться к зданию.

Я не сдвинулась с места, потому что уже узнала её.

Несколько часов назад Нора стояла в моей лавке — почти прозрачная, дрожащая и слишком слабая, чтобы произнести несколько слов подряд. Утром я видела её тело в лечебнице Святой Миры: тёплое, живое и неподвижное под белым одеялом. Оно и сейчас должно было находиться там, под наблюдением лекарей, однако девочка за окном старого корпуса тоже была Норой.

Только здесь она выглядела совершенно иначе. Не призраком и не бесплотной душой, сквозь которую просвечивали стены, а почти живым ребёнком. Свет ложился на её лицо, рука отбрасывала тень на занавеску, а ладонь плотно прижималась к стеклу.

— Это она, — прошептала я, чувствуя, как Рей рядом со мной напрягся. — Нора.

— Вы уверены? — спросил он, не отрывая взгляда от освещённого окна.

— Да. Я не могу ошибиться.

Девочка смотрела прямо на меня, словно видела сквозь темноту сада и всё расстояние между нами. Затем её взгляд внезапно переместился куда-то в глубину комнаты, за собственное плечо, и выражение лица изменилось так резко, что у меня перехватило дыхание. Нора отшатнулась от окна, её ладонь скользнула по стеклу, а свет за ней дрогнул.

Я успела заметить движение в темноте — не лицо и даже не целый силуэт, а только чужую руку, которая легла девочке на плечо и медленно потянула её назад. Свет погас, оставив после себя чёрный прямоугольник окна, а из башни над старым корпусом донёсся третий удар часов.

Глава 7 След, который не стерли

Третий удар ещё дрожал в воздухе, когда Рей повернулся к ближайшему стражу и коротким жестом указал на дорожку, ведущую вдоль восточного крыла. Ждать завершения проверки всего периметра он больше не собирался: несколько мгновений назад в окне стояла Нора, а затем чья-то рука утащила её обратно в темноту. Пусть увиденное и не подчинялось обычным законам, оставлять ребёнка там хотя бы на минуту дольше никто из нас не мог.

— Двое остаются возле главного входа и наблюдают за окнами, остальные идут с нами, — распорядился Рей, доставая из внутреннего кармана защитный амулет. Тусклая синяя искра вспыхнула между его пальцами и тут же задрожала под порывом ветра. — Никто не отделяется от группы и не прикасается ни к чему без проверки. Кроу, ведите по схеме. Лилия, держитесь рядом со мной и сразу говорите, если снова увидите Нору или почувствуете чужую магию.

— Я и прежде не собиралась молча наблюдать, — ответила я, опуская Морриса на землю. Кот посмотрел сначала на мокрые листья под лапами, потом на меня и всем видом дал понять, что в расследовании уже начались серьёзные организационные ошибки.

Рей проследил за его недовольством, а затем снова посмотрел на меня.

— Тогда постарайтесь хотя бы не идти первой.

— Это требование я ещё способна выполнить, — заверила я, поправляя плащ.

— Временно, — негромко уточнил Моррис и осторожно двинулся следом, выбирая между лужами самые узкие промежутки.

Служебная калитка скрывалась за густым плющом настолько хорошо, что без схемы Эстерии мы наверняка прошли бы мимо. Дамиан отодвинул ветви и поднял фонарь, освещая проржавевшие прутья, перекошенные петли и старый замок, который выглядел странно чистым на фоне остального железа. Рей провёл по нему пальцем в перчатке, затем поднёс руку к свету: на коже остался маслянистый блеск.

— Калиткой пользовались недавно, — произнёс он, отступая, чтобы страж мог проверить остатки защитного контура. — Замок смазывали, иначе он давно бы перестал открываться.

Дамиан наклонился к узкой скважине и внимательно осмотрел края.

— Возможно, сюда приходят подростки, которым обычных неприятностей кажется недостаточно, — предположил он, однако улыбки в его голосе не было. Затем он отодвинул ещё одну ветвь и указал на едва заметную дорожку в высокой траве. — Хотя если они после себя смазывают замки и ходят строго по одному маршруту, придётся признать их самыми воспитанными нарушителями в городе.

Рей присел возле земли и направил фонарь на мокрые листья. Под ними тянулась узкая полоса примятой травы, слишком ровная для случайных посетителей. По ней проходили неоднократно, стараясь ступать в одни и те же места, чтобы не расширять след.

— Это не любопытные дети, — сказал он, поднимаясь и отряхивая перчатку. — Тот, кто сюда ходил, не хотел, чтобы дорожку заметили со стороны.

Страж снял с калитки слабую охранную печать, после чего замок поддался почти без сопротивления. Мы прошли вдоль стены старой прачечной и нашли вторую дверь, скрытую под навесом. Её тоже запирали совсем недавно: ржавчина вокруг скважины была содрана, на дереве остались свежие царапины, а внутренняя ручка не успела покрыться пылью. Дамиан навалился на дверь плечом, и та открылась с протяжным скрипом, выпуская из темноты запах сырости, старой извести и чего-то резкого, почти бытового.

Я прикрыла нос рукавом и первой поняла, почему запах кажется знакомым.

— Здесь мыли полы.

— В заброшенной лечебнице? — Дамиан поднял фонарь выше, освещая длинный коридор. — Возможно, у наших нарушителей не только хорошие манеры, но и болезненная любовь к чистоте.

Шутка прозвучала привычно, но улыбаться он даже не попытался. Коридор был слишком тихим и слишком пустым. Свет фонарей скользил по облупившимся стенам, тяжёлым дверям с круглыми стёклами и выцветшим указателям, на которых ещё можно было различить номера палат. Пыль лежала почти повсюду, но по центру пола тянулась широкая чистая полоса. Кто-то неоднократно проходил по ней, а потом тщательно стёр следы, двигаясь от дальних помещений к выходу.

Рей остановился у первой развилки, опустился на корточки и несколько секунд рассматривал щель между досками. В ней ещё блестела влага.

— Убирали не позже сегодняшнего утра, — произнёс он, проводя пальцами над мокрым швом, но не касаясь его. — Вода не успела высохнуть.

Дамиан посмотрел сначала на него, затем на тёмный коридор, уходивший к лестнице.

— Значит, тот, кто использовал корпус, находился здесь всего несколько часов назад.

— Или закончил убирать несколько часов назад, — поправил Рей, медленно поднимаясь. — Судя по площади, следы уничтожали не один час и, возможно, начали ещё ночью.

Я вспомнила освещённое окно, испуганное лицо Норы и чужую руку, медленно лёгшую ей на плечо.

— Тогда человек, которого мы видели наверху, может всё ещё оставаться внутри, — сказала я, стараясь не смотреть на тёмный проём лестницы слишком долго.

Рей развернул защитный амулет так, чтобы синяя искра осветила ближайшие стены. Свет не изменился, не вспыхнул и не погас.

— Контур пока не показывает поблизости живых людей, но полагаться только на него мы не будем, — ответил он, делая знак стражам двигаться дальше.

— Нора тоже жива, — напомнила я, следуя за ним. — И амулет её не заметил.

Рей на мгновение сжал губы, признавая справедливость замечания.

— Именно поэтому Вы остаетесь рядом со мной.

Мы двинулись к лестнице. Дамиан шёл впереди с одним из стражей и время от времени сверял направление со схемой, Рей оставался возле меня, а ещё двое прикрывали коридор сзади. Моррис сначала держался у моих ног, но возле одной из палат внезапно остановился, поднял морду и втянул воздух. Шерсть на его загривке едва заметно приподнялась.

— Что ты чувствуешь? — спросила я, приседая рядом.

Он не ответил сразу. Осторожно переступив порог, Моррис прошёл несколько шагов по пустой палате и замер возле дальней стены. Когда-то здесь стояли кровати: в пыли сохранились прямоугольные отпечатки ножек, а над ними ещё виднелись выцветшие номера. Кот поводил ушами, затем подошёл к светлому пятну на штукатурке и едва коснулся его носом.

— Здесь слишком много старого, — произнёс он, отступая. — Болезнь, страх, смерть. Обычные следы места, где люди долго ждали плохих новостей и редко получали хорошие. Но под ними есть что-то свежее. Его пытались смыть.

Рей не слышал его слов, но внимательно наблюдал за нашими движениями.

— Моррис что-то обнаружил? — спросил он, входя в комнату.

— На стене осталась свежая магия, спрятанная под старыми следами лечебницы, — объяснила я, выпрямляясь. — Её пытались удалить.

Рей приблизил к пятну амулет. Синяя искра потускнела, затем на мгновение окрасилась мутным серебром.

— Похоже на магию сна, — негромко сказал один из стражей, заглядывая через его плечо. — Хотя след слишком повреждён, чтобы определить точно.

— В лечебницах использовали успокаивающие контуры, — напомнил Дамиан, однако сам уже внимательно осматривал стену. — Часть могла сохраниться после закрытия.

— Могла, — согласился Рей, осторожно проводя краем служебного ножа по штукатурке. Под верхним слоем проступила тонкая тёмная линия, слишком ровная, чтобы оказаться обычной трещиной. — Но старые контуры не замазывают свежим раствором.

Он снял небольшой образец, убрал его в защитный пакет и велел стражу отметить палату для повторного осмотра. После этого мы продолжили путь, и с каждой ступенью становилось холоднее. Холод отличался от того, который появлялся в лавке вместе с Норой: он не обрушивался внезапно, а медленно проникал под одежду, будто старый корпус годами копил зимний воздух и теперь не хотел выпускать его наружу.

Комнату, в окне которой мы видели девочку, нашли почти сразу. Дверь находилась напротив лестницы и была приоткрыта. Рей остановил нас движением руки, первым заглянул внутрь, затем вошёл вместе со стражем, и только после короткой проверки позволил приблизиться.

Палата оказалась пустой.

Здесь не было ни ребёнка, ни горящей лампы, ни человека, который мог оттащить Нору от окна. Более того, возле стекла не висело никакой занавески, хотя снаружи я совершенно отчётливо видела, как на ткань легла тень её ладони. От прежней обстановки остались только два железных каркаса кроватей, перекошенный шкаф без дверцы и толстый слой пыли на подоконнике. Его не потревожили ни пальцы, ни рукав, ни даже сквозняк.

Я подошла ближе, но Рей коснулся моего плеча прежде, чем я успела протянуть руку к стеклу.

— Пока не прикасайтесь. Сначала проверим обычные следы, — сказал он, внимательно осматривая раму.

— Здесь их нет, — ответила я, всматриваясь в тёмный сад по другую сторону окна. — В этом и проблема. Нора стояла именно здесь. Я видела её лицо, руку на стекле и свет за её спиной.

Дамиан поднял фонарь и внимательно осмотрел стены.

— Даже если она была бесплотной, свет должен был откуда-то появиться, — произнёс он, проводя ладонью над пустым креплением возле двери. — Но лампы нет, проводящий контур разрушен, а на полу не осталось ни воска, ни масла. Здесь ничего не зажигали.

Рей медленно оглядел комнату и задержал взгляд на окне.

— Значит, мы видели не то, что происходило в этой палате сейчас, — сказал он, отпуская моё плечо, но не отходя далеко.

— Воспоминание? — предположила я. — Или повторение того, что случилось раньше?

— Возможно. Но Нора смотрела прямо на Вас и отреагировала на наше появление, поэтому простым воспоминанием это не было. Скорее другое пространство, наложенное на это место. Она могла находиться здесь не телом, а в той части корпуса, которую видит только её отделённая душа.

Моррис запрыгнул на железный каркас и осторожно обнюхал ржавую перекладину.

— Здесь её не было, — сообщил он, поворачивая голову к окну.

— Совсем? — переспросила я, подходя ближе.

— Не так, как в лавке. След проходит сквозь комнату, а не остаётся внутри. — Он спрыгнул на пол, оглянулся на тёмную стену и добавил уже тише: — Это место похоже на дверь, которую открывали слишком много раз. Теперь она не помнит, с какой стороны должна быть закрыта.

Я повторила его слова Рею. Тот несколько секунд молчал, затем убрал амулет в карман и обратился к стражам:

— Проверяем весь этаж, после чего спускаемся в нижние палаты. Отдельно осмотрите стены, пол и помещение под часовой башней. Если здесь создавали проход, должен был существовать якорь, и уничтожить его бесследно намного сложнее, чем убрать мебель.

Следующие комнаты только на первый взгляд выглядели заброшенными. В одной из палат под пылью обнаружились свежие царапины, словно тяжёлый предмет недавно передвигали к центру, а затем вынесли. В другой кто-то снял со стены старый защитный знак и заделал место раствором, который ещё не успел полностью затвердеть. Возле лестницы нашлись несколько капель белого воска, соскобленных ножом, а в маленькой служебной печи лежала свежая зола. Бумаги сожгли тщательно, но Дамиан долго перебирал обугленные клочки щипцами и всё-таки обнаружил кусок плотного листа с краем нарисованной окружности.

— Ритуальная схема? — спросила я, разглядывая находку сквозь стекло служебного пакета.

— Возможно, — отозвался Дамиан, осторожно закрывая застёжку. — Хотя с нашим везением лаборатория сообщит, что это план старого водопровода или список белья девятилетней давности.

— Главное, чтобы внизу не оказалось подписи Виолы Крейн, — заметила я, вспомнив исчезнувшие страницы из школьного журнала.

Дамиан коротко усмехнулся, но почти сразу снова посерьёзнел.

— Тот, кто работал здесь, прекрасно понимал, что именно следует уничтожить. Ни личных вещей, ни посуды, ни целых записей. Даже пепел пытались просеять.

— Значит, уходили не в спешке, — предположила я, снова оглядывая чистый коридор.

— Уходили быстро, но готовились к этому заранее, — возразил Рей, остановившийся возле дверного проёма. Он провёл пальцем по свежей трещине на косяке и показал нам светлую щепку, ещё не успевшую потемнеть. — Всё важное хранилось так, чтобы его можно было забрать или уничтожить за несколько часов. Человек изначально предполагал, что однажды корпус придётся оставить.

От этого объяснения стало только тревожнее. Старую лечебницу использовали не случайно и не один раз. Кто-то выбрал её именно потому, что сюда редко приходили, заранее устроил всё необходимое, а затем подготовил возможность исчезнуть почти без следа.

В нижнее крыло вела широкая лестница. Несколько ступеней обрушились, поэтому спускаться пришлось по одному, держась за влажную стену. Здесь запах чистящего средства стал сильнее, а от холода перед лицом появлялся лёгкий пар. Высокие окна действительно находились почти под потолком, за восточной стеной мерно капала вода, и теперь я окончательно понимала, что Нора описывала именно эту часть здания.

Самая дальняя палата отличалась от остальных. Пол здесь недавно вымыли, стены частично очистили от плесени, а железные каркасы кроватей сдвинули к углам, освободив почти всё пространство в центре. Не зная, что искать, помещение можно было принять за комнату, которую начали готовить к ремонту и бросили. Но под светом амулета на досках медленно проступил широкий круг.

Линии почти полностью стёрли щёткой, затем залили очищающей смесью и попытались перебить остаточную магию старым лечебным контуром. И всё же в щелях между досками сохранился серебристый налёт, а древесина в центре потемнела, будто долго соприкасалась с чем-то ледяным.

— Здесь отделяли детей от тел? — спросила я, оставаясь на пороге и не решаясь переступить едва видимую границу.

Рей присел возле круга, поднёс к нему амулет, и белая вспышка оказалась настолько яркой, что он сразу отдёрнул руку.

— Здесь проводили сильный ритуал, но пока я не могу утверждать какой именно, — ответил он, заворачивая амулет в плотную ткань. — След намеренно смешали с лечебными чарами, часть линий уничтожили, а поверх нанесли очищающий состав. Лаборатории понадобится время, чтобы разделить хотя бы основные слои.

Дамиан обошёл комнату вдоль стен и остановился возле светлого участка штукатурки.

— Здесь что-то стояло, — заметил он, указывая фонарём на четыре свежих углубления в полу. — Высокий стол, шкаф или какое-то устройство. Ножки узкие, вес большой. Унесли совсем недавно.

— Могла стоять кровать, — предположила я.

— Для кровати расстояние слишком маленькое.

— Тогда часть ритуала?

— Или переносная вешалка, — отозвался Моррис, сидевший возле двери. — Людям нравится создавать загадки из обычной мебели, особенно когда они сами не понимают, что ищут.

Я посмотрела на него через плечо.

— Твоё участие сегодня неоценимо.

— Именно поэтому меня следовало нести, а не заставлять ходить по мокрому полу.

Я уже собиралась ответить, когда возле дальней стены мелькнуло движение. Сначала мне показалось, что дрогнула тень одного из стражей, но она была слишком маленькой. Почти у самого пола возник светлый силуэт ребёнка и сразу скрылся за дверью соседней палаты.

Я резко повернулась.

— Там кто-то был, — сказала я, всматриваясь в пустой проём.

Рей поднялся мгновенно, и рука его легла на защитный жезл.

— Живой?

— Не знаю. Мальчик, совсем маленький. Он посмотрел на нас и ушёл в соседнюю комнату.

По знаку Рея страж осторожно открыл дверь. За ней находилась тесная палата с одной пустой кроватью, сломанным столиком и небольшим окном под потолком. Никого внутри не было, однако холод здесь чувствовался сильнее.

— Я точно его видела, — произнесла я, проходя следом. — Он стоял возле стены, а затем шагнул сюда.

— Призрак? — спросил Рей, внимательно наблюдая за моим лицом.

— Скорее сильный след. Он появился слишком ненадолго, чтобы я поняла, видит ли нас так же ясно, как Нора, но он смотрел в мою сторону.

Моррис медленно прошёл вдоль кровати, остановился у изголовья и прижал уши.

— Старый, — сказал он, проводя лапой над полом и резко отдёргивая её, будто поверхность обожгла подушечки.

— Насколько старый?

— Он умер давно, но не ушёл. Или почти ушёл, а потом его что-то вернуло. Теперь след снова становится сильнее, хотя сам мальчик этого не хочет.

Я повторила его слова Рею, и тот осмотрел палату внимательнее. На стене сохранились детские рисунки, выцветшие настолько, что различить можно было только большое солнце, дом с кривой крышей и птицу, больше похожую на раскрытый зонт.

— Здесь лечились сотни детей, и не все смогли вернуться домой, — негромко произнёс Дамиан, не касаясь кровати. — В таком месте должно оставаться немало призрачных следов.

— Должно, — согласилась я, разглядывая пустой угол. — Но я вижу только одного. И Моррис считает, что его начали тревожить недавно.

Рей посмотрел на дверь, за которой исчез мальчик.

— Вы успели запомнить внешность?

— Ему не больше пяти лет. Тёмные волосы, светлая больничная рубашка. Лицо я почти не разглядела.

— Тогда придётся поднять старые списки пациентов, — решил он, делая пометку в блокноте. — Не для того, чтобы устанавливать каждого умершего ребёнка, но этот след может быть связан с ритуалом. Возможно, его использовали как якорь.

Слово прозвучало особенно неприятно. Если ребёнок действительно почти ушёл за Грань, а кто-то снова привязал его к корпусу ради собственных целей, то происходящее было хуже, чем простое общение с мёртвыми.

Мальчик больше не показывался. Мы проверили все нижние помещения, прачечную, склад и даже узкую комнату под часовой башней. Механизм оказался разрушен настолько, что часы не могли издать ни одного звука: маятник сняли много лет назад, часть шестерён проржавела насквозь, а тяжёлый молот, который должен был бить по колоколу, лежал возле стены.

Дамиан поднял фонарь, рассматривая неподвижные детали.

— Эти часы не могли прозвонить, — сказал он, осторожно касаясь края механизма перчаткой. — Не сегодня, не вчера и, вероятно, даже незадолго до закрытия корпуса.

— Но мы все слышали три удара, — напомнила я, ощущая себя всё менее спокойно возле мёртвого механизма.

— Именно поэтому я не утверждаю, что они не звонили. Я лишь сообщаю, что делать этого не могли, — ответил он и посмотрел вверх, туда, где за деревянным перекрытием находился колокол. — По-моему, это гораздо хуже.

Рей обошёл механизм и остановился возле небольшой металлической пластины, закреплённой на внутренней стене башни. На ней оставался свежий отпечаток, похожий на след ладони, однако амулет не показал человеческой магии.

— Возможно, звук шёл не от этих часов, — произнёс он, накрывая пластину защитной тканью. — Как и Нора за окном, он мог доноситься из пространства, которое накладывается на корпус во время ритуала.

К рассвету стало ясно, что человека, которого мы искали, в здании нет. Он ушёл совсем недавно, забрал оборудование, уничтожил записи и стёр почти все следы. Нам достались пустые комнаты, смешанная магия, несколько капель воска, обгоревший край схемы и маленький призрак, не пожелавший показаться снова.

Рей вышел в сад последним и запечатал служебную дверь новым знаком Управления. Небо над башней уже начало светлеть, однако корпус не стал от этого менее мрачным. Серый утренний свет лишь отчётливее показывал трещины в камне, разбитые окна и цаплю над главным входом, которая словно продолжала наблюдать за нами.

— Что теперь? — спросила я, поправляя плащ. Усталость наконец напомнила о себе, но пустой ритуальный круг и невозможные часы не позволяли думать о сне.

Рей несколько секунд смотрел на здание, затем повернулся к стражам.

— Двое остаются здесь, смену пришлю через четыре часа, — распорядился он, указывая на небольшую сторожку напротив сада. — Наблюдать за всеми входами, но не показываться из окон. Поставьте сигнальные нити на двери, нижние окна и проход возле прачечной, а в сторожке разместите записывающий кристалл. Любое движение, свет или магический всплеск — немедленно сообщить мне.

Дамиан спрятал замёрзшие пальцы в карманы и посмотрел на тёмные окна.

— Вы думаете, тот, кто всё убрал, действительно вернётся?

— Возможно. А если не вернётся, это тоже даст нам информацию, — ответил Рей, не сводя взгляда с корпуса.

— Какую именно?

— Либо человек понимает, что за зданием наблюдают, либо больше не способен использовать его. В обоих случаях корпус связан с исчезновениями гораздо теснее, чем мы пока можем доказать.

Я вспомнила вымытые полы, свежий раствор и аккуратно очищенные замки.

— Он мог узнать, что мы нашли это место, ещё до нашего приезда.

— Мог, — согласился Рей, и взгляд его стал жёстче. — Поэтому о наблюдении никто за пределами этой группы не узнает. Пока мы не понимаем, откуда произошла утечка, доверять будем только фактам.

Дамиан едва заметно нахмурился, но ничего не сказал. Человек мог узнать о расследовании через Управление, лечебницу, школу или кого-то из семей. Называть имя только потому, что оно первым приходило на ум, я тоже не собиралась. Последние дни слишком хорошо показали, насколько легко чужая тайна начинает выглядеть доказательством преступления.

Следующие дни прошли в ожидании. Управление круглосуточно наблюдало за корпусом, меняя стражей до рассвета и после заката. Сигнальные нити ни разу не сработали, на дорожках не появилось свежих следов, а записывающий кристалл показывал только качавшиеся ветви и редких птиц. Дважды ночные наблюдатели слышали часы, хотя разрушенный механизм оставался неподвижным, но света и человеческих силуэтов в окнах больше не появлялось.

Лаборатория тоже не порадовала быстрыми ответами. Белый воск оказался обычным, очищающая смесь продавалась почти в каждой хозяйственной лавке, а магический след внутри круга намеренно смешали со старыми лечебными чарами. Каждый новый отчёт становился толще предыдущего, хотя полезных сведений в нём было всё меньше.

Нора больше не приходила. Первые дни я почти постоянно ждала её возле витрины, задерживалась в торговом зале после закрытия и просыпалась от каждого звука часов. Тая тоже редко поднималась наверх, а Моррис делал вид, что спит в новом кресле, хотя открывал глаза всякий раз, когда в лавке становилось прохладнее. Но среди полок появлялись только старые призрачные следы, давно привыкшие к своим местам. Норы среди них не было.

Зато прекратились исчезновения.

Сначала один спокойный день ничего не доказывал, как и три следующих, однако прошла неделя, затем началась вторая, а в Управление не поступило ни одного нового сообщения о ребёнке, который не вернулся домой. До этого промежутки между случаями сокращались: сначала исчез Саймон, затем Марта, а вскоре после неё Нора, словно тот, кто проводил ритуалы, становился увереннее или куда-то торопился. Теперь же наступила тишина, слишком заметная, чтобы считать её случайной.

На двенадцатый день Рей появился в лавке поздно вечером. Я как раз пыталась починить настольные часы, которые каждый час сообщали разное время и при этом искренне считали себя точными. Моррис лежал на прилавке, Тая разглядывала принесённый Реем пакет с булочками, хотя есть их всё равно не могла, а за окнами Медная улица уже почти опустела.

— С того вечера не пропал ни один ребёнок, — сообщил Рей, снимая перчатки и укладывая на стол новую папку. Он выглядел уставшим: ворот рубашки был расстёгнут, а волосы растрепались от ветра. — Ни в Ровенхольме, ни в ближайших пригородах.

Я отодвинула часы, которые тут же объявили, что наступило три часа утра.

— И к корпусу никто не приходил?

— Никто. Даже любопытные подростки, которых предполагал Кроу, оказались недостаточно воспитанными для нашего расследования.

— Значит, наблюдение сработало, — заключила я, хотя Рей не выглядел человеком, готовым так легко принять хорошую новость.

Он прошёл к витрине и несколько секунд смотрел на отражение тёмной улицы.

— Или человек закончил то, что хотел. Или нашёл другое место. Или понял, что мы следим, и решил переждать.

— Вы умеете испортить любое обнадёживающее известие, — заметила я, складывая руки на груди.

— Это профессиональное качество, — ответил он, но в уголках губ мелькнула слабая улыбка.

Моррис приподнял голову и посмотрел на нас.

— Если после закрытия корпуса перестали исчезать дети, значит, место было нужно. Люди редко отказываются от удобной привычки без причины.

Я перевела Рею его слова, и тот медленно кивнул.

— Думаю так же. Прекращение исчезновений совпало с началом наблюдения. Совпадение ещё не доказывает связь, но игнорировать её нельзя.

Я посмотрела на папку и заметила под ней знакомый край схемы старой лечебницы.

— Тогда зачем Вы пришли?

Рей обернулся ко мне, и прежняя мягкость исчезла из его взгляда.

— Сегодня вечером один из сигнальных амулетов зафиксировал магический всплеск в нижнем крыле. Двери не открывались, окна остались целы, наблюдатели никого не видели. Всплеск продолжался меньше минуты и исчез до того, как стражи вошли внутрь.

Я сразу поднялась, едва не опрокинув стул.

— Тот мальчик.

— Возможно. В любом случае я хочу, чтобы Вы посмотрели.

Моррис тихо вздохнул, спрыгнул с прилавка и направился к двери.

— Хотя бы дождь закончился.

— Ты можешь остаться, — предложила я, натягивая плащ.

Кот остановился и посмотрел на меня так, словно услышал особенно неудачную шутку.

— И позволить тебе снова разговаривать с непонятными мёртвыми детьми без присмотра? Не задерживайся.

В старый корпус мы вернулись незадолго до полуночи. На этот раз с нами были только двое стражей: остальные продолжали наблюдать за зданием из сторожки и сада. Дамиан остался в Управлении проверять архивные документы лечебницы, а перед нашим отъездом передал Рею первые списки пациентов, умерших здесь до закрытия. Имен в них оказалось слишком много, чтобы один короткий взгляд мог что-нибудь дать.

Внутри ничего не изменилось. Сигнальные нити оставались целыми, служебная дверь открылась только после снятия печати, а пыль в коридорах лежала так же ровно, как двенадцать дней назад. Но едва мы спустились в нижнее крыло, я почувствовала холод. Он исходил не из комнаты с ритуальным кругом, а тянулся по коридору к маленькой палате, где я впервые заметила мальчика.

Моррис почувствовал его одновременно со мной и направился к двери, на этот раз не обращая внимания ни на воду под стеной, ни на грязь под лапами.

— Он здесь, — произнёс кот, останавливаясь на пороге. — Сегодня он сам хочет, чтобы ты его увидела.

Рей не слышал слов, но по моему лицу всё понял.

— Та же палата? — спросил он, поднимая фонарь.

— Да. След стал сильнее.

Мы вошли вместе. Свет фонаря скользнул по пустой кровати, детским рисункам на стене и сломанному столику возле окна. Сначала ничего не произошло, но затем в углу медленно проступило бледное пятно, собралось в тонкие очертания и превратилось в маленького мальчика.

Он сидел на полу, прижав колени к груди. Тёмные волосы падали на лоб мягкими прядями, лицо было худеньким, а светлая больничная рубашка казалась слишком большой для его тонких плеч. Теперь я видела его отчётливее, но всё равно не могла назвать точный возраст — четыре года, может быть, пять. Вокруг запястий тянулись едва заметные серебристые нити, уходившие в стену, и при каждом их движении пальцы мальчика болезненно сжимались.

Я осторожно присела перед ним, стараясь не приближаться слишком резко.

— Ты видишь меня? — спросила я мягко, положив руки на колени, чтобы не напугать его попыткой прикоснуться.

Мальчик медленно поднял голову. В больших тёмных глазах не было ни удивления, ни страха, только тяжёлая усталость, которой не должно быть в детском лице.

— Давно вижу, — прошептал он, с трудом разжимая губы. — Но раньше ты меня не слышала.

— Теперь слышу. Можешь сказать, как тебя зовут?

Он опустил взгляд, и одна из серебристых нитей на его руке дрогнула.

— Не помню.

Ответ прозвучал так тихо, что я сначала решила, будто ослышалась.

— Совсем ничего не помнишь? — спросила я, чуть наклоняясь к нему. — Дом, родителей, то, как оказался в лечебнице?

Мальчик покачал головой, крепче обхватил колени и посмотрел на пустую кровать.

— Я был здесь. Потом стало тихо. Я почти ушёл.

— За Грань?

Он, кажется, не понял слова, но спустя мгновение медленно кивнул.

— Там было тепло. Я больше не болел.

Серебристые нити на его запястьях внезапно натянулись, и мальчик вздрогнул всем телом. Рей, не видевший ни его, ни нитей, заметил мою реакцию и сделал шаг ближе.

— Что происходит? — спросил он тихо, стараясь не отвлекать меня.

Я подняла руку, прося его немного подождать, и снова обратилась к ребёнку:

— Что удерживает тебя здесь? Почему ты не смог уйти?

Мальчик долго молчал. Его фигура то становилась плотнее, то начинала просвечивать, а нити на запястьях едва заметно пульсировали, словно по ним издалека передавалось чужое дыхание.

— Она не отпускает, — прошептал он наконец.

У меня внутри всё похолодело, но я заставила себя не торопиться с новым вопросом.

— Кто она?

Мальчик зажмурился и замотал головой так резко, будто одно воспоминание причиняло боль.

— Не знаю. Не вижу. Она зовёт, и я снова здесь.

— Ты слышал её голос?

— Иногда. — Он открыл глаза и посмотрел на меня с внезапным отчаянием. — Она ищет кого-то. Всё время ищет, а находит нас.

Слова прозвучали обрывочно, и я не была уверена, понимает ли мальчик их смысл сам. Возможно, он слышал только части ритуалов, ощущал чужое желание и годами не мог отделить его от собственных воспоминаний.

— Другие дети тоже здесь? — спросила я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце уже билось слишком быстро.

Мальчик посмотрел куда-то за моё плечо, в тёмный коридор.

— Они спят. Иногда приходят, потом исчезают. Они живые, поэтому их тянет обратно.

— А тебя?

Он опустил глаза на серебристые нити.

— Меня некуда тянуть.

За стеной раздался тихий металлический скрип. Рей резко обернулся к двери, стражи подняли амулеты, но мальчик испугался не звука. Он вскинул голову, прислушиваясь к чему-то, чего мы не слышали, и его фигура начала быстро тускнеть.

— Подожди, — попросила я, протягивая к нему руку, хотя понимала, что прикоснуться всё равно не смогу. — Скажи, как найти эту женщину. Ты видел её лицо? Знаешь, откуда она приходит?

Мальчик отрицательно покачал головой. Серебристые нити натянулись сильнее, медленно вытягивая его к стене, и он упёрся пятками в пол, будто действительно мог сопротивляться.

— Остановите её, — прошептал он, не сводя с меня отчаянного взгляда. — Пусть даст мне уйти.

— Я постараюсь, только помоги мне понять, кто она, — попросила я, подаваясь вперёд. — Что ты о ней помнишь?

Мальчик открыл рот, но вместо ответа вырвался слабый судорожный вдох. Серебряные нити натянулись, впиваясь в тонкие запястья, и он зажмурился, из последних сил пытаясь удержаться передо мной.

— Я устал, — прошептал он, снова открывая глаза. В них было столько измученного отчаяния, что на мгновение я забыла, насколько маленьким он выглядел. — Я так устал возвращаться.

Нити рванулись, и его фигура рассыпалась бледным светом, который почти сразу поглотила темнота. Я ещё смотрела на пустое место, когда из-за стены донёсся другой детский голос — тихий, слабый и незнакомый.

— Мы тоже.

Глава 8 Цена дара

Голос прозвучал из-за стены так тихо, что на мгновение я решила, будто он мне померещился. Затем из глубины старого корпуса донёсся слабый шелест, похожий на множество детских вдохов, и холод медленно пополз по полу, собираясь у моих ног. Я резко обернулась, но коридор оставался пустым: только фонарь Рея освещал облупившуюся штукатурку, приоткрытые двери и длинные тени от ржавых кроватей.

— Там ещё кто-то есть, — произнесла я, поднимаясь и всматриваясь в стену, за которой исчез маленький мальчик. — Я слышала другой голос. Он сказал: «Мы тоже».

За стеной находилась пустая комната с провалившимся потолком, дальше начинался узкий коридор к прачечной, а под полом проходили только старые трубы. Моррис несколько раз обошёл палату, прислушиваясь и принюхиваясь, но в конце концов вернулся ко мне и сел возле пустой кровати.

— Они не здесь, — сказал он, оборачивая хвост вокруг лап. — По крайней мере, не так, как понимают слово «здесь» живые.

— Значит, это были другие дети, которых она привела в то пространство? — спросила я вполголоса.

— Или те, кого пыталась привести раньше. Следов слишком много, они накладываются друг на друга и почти не различаются. Представь комнату, в которой одновременно шепчут несколько десятков человек, но каждый находится за своей стеной.

Оставаться в корпусе дольше не имело смысла: другие голоса больше не отзывались, а магический всплеск полностью угас. Однако по дороге обратно никто из нас почти не говорил. У меня перед глазами всё ещё стояли серебряные нити, впивавшиеся в тонкие детские запястья, а в ушах звучало измученное: «Пусть даст мне уйти».

Зацепка оказалась настолько расплывчатой, что уже к полудню под это описание подходили почти два десятка женщин, каждая из которых могла знать спящих детей, иметь доступ к старым лечебным архивам или разбираться в магии сна и перехода.

Рей приказал заново проверить всех, кто мог знать хотя бы двух из трёх спящих детей, имел доступ к старым лечебным архивам или разбирался в чарах сна и перехода. В список вошли сотрудницы Святой Миры, преподавательницы академий, городские целительницы, несколько родственниц детей и даже пожилая хозяйка дома, в котором нашли Нору. У большинства быстро появились свидетели, объяснения и вполне обычные причины бывать рядом с детьми. Несколько имён остались подчёркнуты в записях Рея, однако ни одно пока не связывало все части дела.

Виола Крейн находилась в верхней части списка.

Когда я пришла в Управление, Дамиан уже разложил на столе столько академических документов, что кабинет Рея начинал напоминать филиал школьного архива. Моррис без колебаний занял единственное свободное кресло, а мне пришлось убрать со стула три папки и толстую книгу учёта, которая при падении наверняка могла причинить больше вреда, чем половина известных мне проклятий.

— Скажите, что нашли хоть что-нибудь, — попросила я, устраиваясь напротив Дамиана. — После ночи в лечебнице мне хотелось бы расследовать преступление, которое совершается в одном мире и подчиняется хотя бы нескольким законам.

— Тогда Вам сегодня почти повезло, — ответил он, пододвигая ко мне две накладные. Под глазами у него залегли тени, однако выглядел Дамиан неожиданно довольным. — Я пока не могу доказать, что госпожа Крейн отделяет детские души от тел, зато совершенно уверен: она не умеет сводить счета.

Рей стоял возле окна и просматривал копию городского отчёта.

— Не умеет или надеялась, что никто не станет проверять?

— Скорее второе. За последние два года академия получила средства на закупку сорока восьми учебных накопителей, но в хранилище числится только двадцать девять. Ещё двенадцать якобы разбились во время занятий, хотя ни одного акта об утилизации нет. Кроме того, школа покупала серебряную пыль, проводящие чернила и чистые кристаллы в объёмах, которых хватило бы небольшой артефакторной мастерской.

Я посмотрела на длинные столбцы цифр. Большая часть записей ничего мне не говорила, но одинаковые подписи внизу сразу бросались в глаза.

— Всё утверждала Виола?

— Почти всё, — подтвердил Дамиан, переворачивая страницу. — Иногда подпись ставил заведующий хозяйственной частью, который уже год живёт у сестры на юге и утверждает, что вообще не видел этих документов.

— Очень дальновидно с его стороны, — заметил Моррис, устраиваясь удобнее. — Чем дальше живёшь от чужой подписи, тем меньше она похожа на твою.

Я пересказала его слова, и Дамиан невольно усмехнулся.

— Фамильяр рассуждает примерно так же, как финансовый отдел. Но самое интересное не закупки, а выдача материалов ученикам. Из журналов вырваны страницы именно за те дни, когда Марта задерживалась после занятий. Нора в этих записях не значится, зато за неделю до исчезновения она несколько раз пыталась попасть в хранилище.

— Потому что что-то почувствовала, — сказала я, вспоминая описание её дара. — Нора могла определить, кто и как недавно пользовался предметом.

Рей отложил отчёт и подошёл к столу.

— Не только это. Вчера лаборатория ещё раз проверила несколько учебных артефактов, которые мы забрали из академии. На двух из них регистрационная печать не совпадает с магическим следом создателя.

Это уже было серьёзнее обычной подделки подписи. В документах можно было заменить имя, в металле — перебить клеймо, но сама магия запоминала того, кто первым придал ей форму.

Большинство людей в Альвароне обладали хотя бы слабым запасом силы. Одни могли зажечь лампу без спички, другие ненадолго согреть воду, ускорить рост растения или заставить иглу самостоятельно найти край ткани. Сам запас определял, сколько магии человек способен отдать, но направление зависело от дара. Целитель мог выучить бытовое заклинание света, однако оно всегда давалось ему тяжелее, чем человеку, чья сила изначально тянулась к огню. Редкие дары были ещё уже: Нора чувствовала прошлое магии в предметах, Марта видела во сне места, в которых могла оказаться, а я иногда касалась вещи и получала её воспоминания, хотя чаще они приходили без приглашения и совершенно не заботились о моём самочувствии.

Артефакты создавались по тому же принципу. Сначала мастер выбирал материал, способный удержать силу: металл, камень, дерево или стекло. Затем наносил контур — точную схему будущего действия. Но даже самая правильная схема оставалась пустой, пока человек с подходящим даром не оставлял в ней первый отпечаток. После этого артефакт мог накапливать обычную магию и снова повторять заданное действие. Чужой след в такой вещи был чем-то вроде почерка: его можно было спрятать под печатью мастера, ослабить или смешать с другими чарами, но полностью заменить почти невозможно.

— Ученикам разрешено создавать артефакты? — спросила я, рассматривая фотографию небольшого серебряного медальона.

— Только учебные заготовки, — объяснил Рей, указывая на знак возле застёжки. — На занятиях ребёнок может построить контур и вложить в него первый отклик, но после проверки преподаватель обязан погасить вещь. Если артефакт сохраняют, его отмечают учебной печатью, и он не может использоваться вне академии.

— Потому что детская магия нестабильна? — уточнила я.

— Не только. Ребёнок ещё не умеет правильно рассчитывать отдачу, — ответил Дамиан, присаживаясь на край стола. — Один артефакт ничего не изменит, но если заставлять ученика заряжать десятки одинаковых вещей, резерв начнёт истощаться быстрее, чем восстанавливаться. Сначала появляются головные боли и дрожь, затем лихорадка, потеря контроля над даром, иногда временная немота или слепота, если сила связана со звуком или зрением.

— Но не сон, из которого нельзя вернуться?

Рей покачал головой.

— Магическое истощение оставляет след в теле. У спящих детей резерв почти не затронут. Их сила остаётся на месте, но некому ею управлять. Именно поэтому лекари и заговорили об отделённом сознании.

Разница была пугающе простой. Измотанный маг походил на дом, где погасли лампы, потому что закончилось масло. Нора, Марта и Саймон больше напоминали освещённые комнаты, из которых ушли хозяева.

Рей развернул перед нами ещё один документ.

— Сегодня утром мы получили разрешение на полный обыск академии. Проверим хранилища, мастерские, счета и все помещения, где ученики могли оставаться после занятий. Если Виола связана со спящими детьми, она допустит ошибку. Если нет, мы хотя бы выясним, что именно так старательно скрывали от нас в прошлый раз.

— Иногда человек, которого подозреваешь в похищении, просто крадёт деньги, — напомнила я Дамиану его собственные слова.

Он посмотрел на гору документов и тяжело вздохнул.

— Не думал, что так быстро придётся доказывать это на практике.

В Академию Элары мы прибыли вскоре после обеда. За высокой оградой всё выглядело почти так же спокойно, как во время нашего первого посещения. Младшие ученики тренировались удерживать над ладонями световые сферы, и несколько шаров упрямо стремились к потолку, несмотря на раздражённые замечания преподавательницы. В соседнем классе дети постарше заставляли металлические пластины нагреваться до одинаковой температуры, а из открытого окна на втором этаже время от времени вылетали бумажные птицы и послушно возвращались обратно.

Прежде я знала магию в основном по урокам матери Агаты, старым записям и собственному дару, который никогда не спрашивал, удобно ли мне видеть чужое прошлое. Здесь же сила выглядела почти обычной школьной дисциплиной: её измеряли, записывали в таблицы, заставляли повторять одно движение десятки раз и снижали оценку за неровную линию контура. От этого она не становилась менее загадочной, но начинала казаться частью мира, а не странностью, которую необходимо скрывать.

Виола встретила нас в вестибюле. Увидев распоряжение Управления и двух специалистов по артефактам, стоявших за спиной Рея, она побледнела, но быстро вернула лицу привычное строгое выражение.

— Вы уже изъяли все документы, связанные с Норой и Мартой, — произнесла она, складывая руки перед собой. — Не представляю, что ещё вы надеетесь обнаружить, нарушая занятия посреди дня.

— Возможно, недостающие страницы журналов, — спокойно ответил Рей, передавая распоряжение одному из стражей. — Или учебные материалы, приобретённые за городской счёт и исчезнувшие из хранилища.

Виола лишь на мгновение отвела глаза, однако этого оказалось достаточно.

— Я не отвечаю лично за каждый кусок серебра и разбитый кристалл.

— Зато лично подписали большинство накладных, — заметил Дамиан, открывая папку. — Включая документы от имени сотрудника, который уже год не живёт в Ровенхольме.

— Он разрешил использовать подпись для текущих расходов.

— Уверен, ему будет интересно узнать об этом.

Виола сжала губы и повернулась к Рею.

— Я требую, чтобы обыск проводился без учеников. Академия не должна превращаться в зрелище.

— Учеников выведут из проверяемых помещений, — согласился он. — Но мастерские продолжат работать, пока мы не увидим основания их закрыть.

Первые два хранилища не дали ничего, кроме плохо составленных описей. В одном не хватало нескольких кристаллов, в другом, наоборот, обнаружились артефакты, которых не существовало в журналах. Большинство вещей действительно выглядело учебными: согревающие пластины с неровным контуром, лампы, вспыхивавшие при слишком громком звуке, медные застёжки, способные на несколько секунд отталкивать воду. На каждой стояла маленькая печать академии, которая должна была разрушать вложенные чары при попытке вынести предмет за ограду.

Однако на трёх медальонах такой печати не оказалось.

Специалист Управления разложил их на белой ткани и провёл над каждым тонкой стеклянной палочкой. Внутри первого вспыхнул золотистый свет, второго — бледно-зелёный, а третий отозвался короткой синей искрой.

— Контуры завершены и закреплены, — сообщил он, снимая перчатки. — Это готовые бытовые артефакты. Первый сохраняет тепло, второй очищает воду, третий, вероятно, глушит посторонние звуки вокруг владельца.

— Ученики могли создать их самостоятельно? — спросила я.

— Контур — да. Закрепить без взрослого мастера — нет. Но отпечаток на всех трёх детский.

Виола стояла у двери, и теперь даже её безупречная осанка не могла скрыть напряжения.

— Лучшие ученики иногда выполняют сложные итоговые работы. Их оставляют в академической коллекции.

— Тогда почему на них стоят торговые клейма мастерской Гаррена? — спросил Рей, показывая знак на обороте медальона, но она не ответила.

Обыск продолжился уже быстрее. Один из специалистов обнаружил ложную заднюю стенку в шкафу с инструментами, за ней — узкую дверь, ведущую в помещение без окон. Внутри стояли четыре рабочих стола, полки с проводящими чернилами, ящики чистых заготовок и небольшая печь для закрепления металлических контуров. На доске висело расписание, в котором вместо имён использовались первые буквы фамилий учеников.

Дамиан подошёл ближе и провёл пальцем по строкам.

— «М. Э.» трижды в неделю после основных занятий, — прочитал он. — Полагаю, Марта Эллис.

— А «Н. В.»? — спросила я, находя знакомые буквы.

Возле имени Норы стояла только одна дата, перечёркнутая красными чернилами, словно её появление в мастерской сначала планировали, а затем по какой-то причине отменили. Я ещё рассматривала эту отметку, пытаясь понять, кто и зачем решил не допускать девочку к занятиям, когда за спиной послышались шаги. Виола вошла следом за нами и остановилась на пороге, мгновенно заметив раскрытое расписание в руках Дамиана.

— Это помещение для углублённых занятий, — произнесла она, но теперь говорила уже не так уверенно. — Некоторые дети нуждаются в отдельной программе.

— Углублённые занятия обычно отражаются в журналах, — заметил Рей, снимая со стены расписание. — И не заканчиваются изготовлением товаров для частных мастерских.

— Вы делаете выводы, не зная, как устроено обучение одарённых детей.

— Поэтому сейчас спросим у них.

Словно услышав его, в коридоре кто-то быстро отступил от двери. Страж успел перехватить девочку лет четырнадцати с длинной светлой косой и деревянным ящиком в руках. Она сразу побледнела, прижала коробку к груди и испуганно посмотрела на Виолу.

— Клара, возвращайтесь в класс, — резко приказала директор. — Это Вас не касается.

Девочка послушно сделала шаг назад, но Рей остановил её мягче:

— Никто не собирается обвинять Вас в нарушении. Мне нужно только понять, что находится в ящике и зачем Вы принесли его сюда.

Клара не ответила. Пальцы на деревянной крышке побелели, а взгляд снова метнулся к директору.

— Это учебная работа, — вмешалась Виола. — Господин Волт, Вы пугаете ребёнка.

— Тогда Вы не будете мешать ребёнку объяснить всё самостоятельно.

Несколько секунд Клара молчала, потом медленно поставила ящик на ближайший стол. Внутри лежали шесть одинаковых брошей в форме маленьких солнц. От каждой исходило едва заметное тепло.

— Я должна была закончить их сегодня, — призналась она, теребя край рукава. — Госпожа Крейн сказала, что заказ срочный.

— Какой заказ? — спросил Дамиан, опускаясь так, чтобы не смотреть на девочку сверху вниз.

— Для городской мастерской. Они продают такие броши людям, которые плохо переносят холод. Нам сказали, что лучшие работы помогают оплачивать обучение тех, кто учится на городских местах.

— Вам платили за изготовление?

Клара растерянно покачала головой.

— Это же практика. Мы получаем дополнительные баллы и можем пользоваться материалами. Госпожа Крейн говорила, что материалы дорогие, поэтому часть работ должна оставаться академии.

Я посмотрела на Виолу. Та стояла неподвижно, но на скулах проступили красные пятна.

— Сколько таких работ Вы сделали? — спросил Рей.

— Не знаю. Наверное, около тридцати с начала года. Иногда броши, иногда нагревательные пластины. Ещё были два браслета для лечебницы, но их делал Эмиль.

— Кто ещё занимался здесь после уроков?

Клара начала перечислять имена, и среди них оказалась Марта.

Её дар не позволял создавать обычные вещи, зато был особенно ценен для так называемых путевых стёкол — дорогих артефактов, которые на несколько секунд показывали владельцу наиболее вероятный вид ближайшего пути. Для настоящего предсказания они были слишком слабы, но путешественники охотно покупали такие безделушки, надеясь заранее увидеть обвал, закрытые ворота или дурную погоду. Марта создавала первый отпечаток, а взрослый мастер позднее закреплял его и ставил собственное клеймо.

Нору в тайную мастерскую не приглашали. Она сама заметила артефакт, который носила одна из преподавательниц, и почувствовала, что магический след принадлежит ученице, хотя на обороте стояла печать известного мастера. После этого девочка потребовала осмотреть хранилище, а когда ей отказали, попыталась поговорить с другими детьми. Виола вызвала её в кабинет и велела не вмешиваться в работу академии.

— Она сказала, что всё равно расскажет нашим родиетлям, — призналась Клара, опуская глаза. — А потом пропала.

В помещении стало тихо.

— Поэтому Вы вырвали страницы из журнала? — спросил Рей, поворачиваясь к директору.

Виола молчала несколько долгих секунд, затем медленно сняла очки.

— Я испугалась, — ответила она уже без прежней строгости. — Когда исчезла Марта, я решила, что проверки доберутся до мастерской. А после Норы поняла, что всё закончено.

— Вы решили скрыть незаконную работу детей вместо того, чтобы сообщить нам всё, что знали о последних днях двух пропавших учениц, — произнёс Рей. Он не повысил голос, но Клара всё равно отступила ещё на шаг. — Возможно, одна из этих деталей могла помочь найти их раньше.

— Моя деятельность не имеет отношения к исчезновениям.

— Это мы ещё проверим.

Следующие часы окончательно показали, что Виола Крейн действительно скрывала преступление, только не то, которое мы расследовали. За фальшивой стенкой обнаружились книги заказов, счета частных мастерских и несколько шкатулок с деньгами. Часть средств директор проводила через академические расходы, будто закупала новые материалы, а затем продавала созданные учениками артефакты второй раз, а другая часть вообще не попадала в школьные книги.

Виола пыталась утверждать, что деньги шли на ремонт классов, городские места и помощь детям из бедных семей. Некоторые суммы действительно использовались для академии: заменили окна в восточном крыле, починили отопительные контуры, приобрели новые учебники, но также нашлись и оплата личного экипажа, украшений, загородного дома, оформленного на её сестру.

— Академия годами получает меньше, чем требуется, — сказала Виола, когда Рей положил перед ней книгу расходов. Она сидела за собственным столом, но кабинет уже не принадлежал ей: ящики опечатали, документы сложили в служебные коробки, а возле двери стоял страж. — Город требует принимать одарённых детей, оплачивать материалы, содержать преподавателей, а затем удивляется, что денег не хватает. Я нашла способ использовать то, что у нас уже было.

— Детей, — уточнила я, не сумев промолчать. — Вы решили использовать их.

Виола посмотрела на меня с холодным раздражением.

— Они получили опыт, который не смогла бы дать обычная программа. Многие мастера годами не допускают учеников к настоящим заказам.

— Потому что за настоящие заказы принято платить, — заметил Дамиан, закрывая одну из книг.

— Их обучение тоже стоит денег.

— Обучение Марты оплачивал город, — напомнил Рей. — Как и материалы, из которых она создавала Ваши артефакты. Вы получили оплату трижды: из казны, от мастерских и от покупателей.

Виола отвела взгляд. Я же коснулась одной из солнечных брошей в тонкой защитной перчатке. Сначала почувствовала тепло, затем память вещи раскрылась коротким ярким отрывком. Клара сидела в тайной мастерской, сжав губы от напряжения. На столе перед ней лежали десять одинаковых заготовок, пальцы дрожали, но Виола стояла за спиной и повторяла, что настоящий талант проявляется только в работе. Девочка закончила одну брошь, потом вторую, а на пятой незаметно прижала руку к виску, пытаясь унять боль.

Я сразу отпустила металл, и брошь тихо звякнула о белую ткань. Рей заметил, как резко я отдёрнула руку, подошёл ближе и, скользнув взглядом от моего лица к украшению, негромко спросил:

— Что Вы увидели?

— Клара уже почти не могла удерживать контур, — ответила я, всё ещё чувствуя в пальцах чужую дрожь. — У неё болела голова, сила срывалась, но Виола стояла рядом и требовала закончить остальные броши. Она не позволила девочке остановиться, хотя прекрасно видела, что та работает на пределе.

Директор резко поднялась из кресла, и ножки царапнули пол.

— Я никого не заставляла, — возразила она, сжимая ладонь на краю стола. — Ученики сами соглашались на дополнительные занятия и в любой момент могли отказаться.

— Они дети, которые зависят от Ваших оценок, рекомендаций и решения о городском месте, — ответила я, снимая перчатку. — Вы просто не называли это приказом.

Рей положил ладонь на край стола, не позволяя Виоле приблизиться ко мне.

— Сядьте, госпожа Крейн.

Она несколько секунд смотрела на него, затем всё-таки опустилась в кресло.

— Вы обвиняете меня в похищении Норы и Марты?

Рей выдержал паузу прежде, чем ответить:

— Пока найденные документы подтверждают хищение городских средств, подделку отчётности, незаконное изготовление коммерческих артефактов и использование магии несовершеннолетних без согласия семей. Ни один из этих фактов не доказывает, что Вы отделяли детские души от тел.

На лице Виолы промелькнуло облегчение, и именно оно окончательно показало, насколько сильно она боялась не за пропавших учениц, а за себя.

— Значит, я не имею отношения к вашему делу.

— Это не означает, что Вы уйдёте домой, — спокойно закончил Рей. — И не означает, что Ваши действия не помешали расследованию.

К вечеру кабинет директора опечатали, преподавателей с доступом к тайной мастерской вызвали на допрос, а учеников отправили по домам. Родителям предстояло узнать, что дети месяцами создавали артефакты, которые продавались под чужими именами. Городской совет должен был назначить временное руководство, а финансовому отделу — разобраться, сколько денег исчезло за последние годы.

Но к разгадке тайны спящих детей мы так и не приблизились. Марта по-прежнему лежала в лечебнице, Нора больше не появлялась среди полок моей лавки, а Саймон оставался неподвижным, словно его сознание заблудилось где-то слишком далеко от собственного тела.

Мы вышли из академии уже после заката. Моррис ехал у меня на руках, поскольку счёл мокрую мостовую оскорблением, а Дамиан нёс коробку с конфискованными артефактами и выглядел так, будто предпочёл бы иметь дело с одним опасным проклятием вместо десятка финансовых книг.

— Вы оказались правы, — сказала я, когда за нами закрылись ворота.

Рей шёл рядом и просматривал переданный стражем конверт. Я сначала решила, что это очередная академическая накладная, однако он остановился посреди тротуара так внезапно, что Дамиан едва не столкнулся с ним.

— Что случилось? — спросила я, сразу забыв о Виоле.

Рей перечитал короткую записку, затем поднял глаза.

— Лаборатория закончила разделять следы из круга в старом корпусе.

— Они определили, какой ритуал там проводили?

— Частично. Магия сна была только внешним слоем, который удерживал живого человека без сознания. Основной контур предназначался для другого.

Дамиан поставил коробку на ближайшую скамью.

— Для отделения души?

Рей медленно покачал головой.

— Для возвращения.

На несколько секунд я перестала слышать шум улицы.

— Возвращения кого?

— Контур не способен выбрать конкретную душу, если у него нет точного якоря. Он открывает путь и притягивает тех, кто оказывается ближе или лучше подходит по силе. — сказал он складывая записку, и в его лице появилось то самое выражение, которое всегда означало: найденный ответ породил гораздо худший вопрос. — Спящие дети были не целью ритуала.

Рей посмотрел на меня и, словно убедившись, что я пришла к тому же выводу, негромко произнёс:

— Саймон, Марта и Нора не были настоящей целью. Их использовали как живые проводники, чтобы открыть путь через Грань и вернуть кого-то одного.

Глава 9 Имя в старом деле

Слова Рея изменили весь смысл расследования. До нынешнего вечера мы искали человека, похищавшего детей и каким-то образом отделявшего их сознания от тел, но теперь за каждым исчезновением проступала иная цель. Саймон, Марта и Нора были нужны не сами по себе. Кто-то выбрал их, провёл через один и тот же ритуал, оставил живыми и связанными с Гранью, потому что только с их помощью мог открыть дорогу тому, кто давно умер.

— Но кого он пытается вернуть? — спросил Дамиан, медленно опуская коробку с артефактами на скамью. Усталость в его лице сменилась сосредоточенностью, а пальцы задержались на крышке, словно он всё ещё опасался, что один из ответов может находиться среди конфискованных вещей. — В старом корпусе лечились сотни людей. Если контур не способен выбрать нужную душу, преступнику необходим какой-то другой способ направить ритуал.

— Якорь, — ответил Рей, снова разворачивая записку. Он пробежал взглядом по нескольким строкам и нахмурился. — Предмет, кровь родственника, часть останков или место смерти. Лаборатория пока установила только назначение основного контура. Остальное узнаем из полного отчёта.

Я вспомнила маленького мальчика в больничной рубашке, серебряные нити на его руках и десятки голосов, спрятанных за стенами старого корпуса. Возможно, среди них находился тот, ради кого затевались ритуалы, но сам не понимал, что его ищут. Мальчик почти ничего не помнил, а другие души даже не могли показаться. Женщина снова и снова открывала проход, притягивала умерших детей и каждый раз оставляла их запутанными между Гранью и заброшенными палатами.

— Нужно выяснить, кого я видела в корпусе, — сказала я, поворачиваясь к Рею. — Мальчик может быть случайной душой, которую задел ритуал, но его удерживали сильнее остальных. Нити шли прямо в стену, словно он был связан с самим зданием.

Рей убрал записку и жестом подозвал стража, стоявшего у ворот академии. Пока он распоряжался доставить коробку в Управление и предупредить лабораторию о нашем возвращении, Дамиан молча смотрел на тёмную улицу. Моррис устроился у моих ног, старательно избегая мокрых камней, а потом поднял голову и негромко заметил, что люди слишком часто пытаются вернуть умерших, не спросив, хотят ли те возвращаться. Я не стала переводить его слова. После разговора с мальчиком подобная мысль и без того не давала мне покоя.

В Управлении горели только дежурные лампы, однако лабораторное крыло встретило нас шумом голосов и запахом нагретого металла. На длинном столе уже лежали увеличенные снимки магических следов, копия ритуальной схемы и несколько прозрачных пластин, на которых отдельные слои контура светились разными цветами. Лабораторный магистр выглядел так, будто не покидал комнату со вчерашнего дня, но заговорил сразу, едва Рей закрыл дверь.

— Внешнее кольцо удерживало живого человека без сознания, — объяснил он, укладывая первую пластину поверх схемы. Под его пальцами загорелись три бледные окружности, расположенные на равном расстоянии друг от друга. — Внутри находились отдельные узлы. Первый создан около трёх недель назад, второй — позднее, третий совсем недавно. Следы различаются по плотности, поэтому последовательность определяется достаточно точно.

— Сначала Саймон, потом Марта и Нора, — произнёс Дамиан, наклоняясь над столом. — Каждый ребёнок становился новым узлом.

Магистр подтвердил его догадку коротким кивком и наложил ещё одну пластину. От трёх окружностей протянулись линии, соединившиеся в центре. Последняя из них вспыхнула ярче остальных, и вся схема замкнулась, образовав рисунок, похожий на распахнутый глаз.

— Первого проводника хватило лишь на короткий разрыв между мирами, — продолжил он, указывая на незавершённую часть контура. — Второй позволил удерживать проход дольше, но путь оставался нестабильным. После появления третьего узла схема замкнулась. Тому, кто проводил ритуалы, больше не требуется искать новых детей.

Недавняя тишина сразу перестала казаться хорошим знаком. Исчезновения прекратились не из-за наблюдения за корпусом и не потому, что преступник испугался расследования. Он закончил подготовку и теперь мог использовать уже собранный контур, когда пожелает.

— Дети до сих пор связаны с проходом? — спросила я, невольно придвигаясь ближе к снимкам. — Сам круг давно пуст, а их тела находятся в лечебнице.

— Место служило только площадкой для создания узлов, — ответил магистр, проведя стеклянной палочкой вдоль центральной линии. — Связь закреплена на сознаниях. Пока основной якорь сохраняет силу, дети останутся между телом и пространством за Гранью. Разрушение круга уже не поможет.

Рей опёрся ладонями о край стола и несколько секунд изучал замкнувшиеся линии. Его лицо оставалось спокойным, однако я слишком хорошо знала выражение, появлявшееся у него всякий раз, когда время начинало работать против нас.

— Что произойдёт при завершении ритуала? — спросил он, не поднимая глаз от схемы.

— Точно предсказать невозможно, — магистр снял очки и устало потёр переносицу. — При коротком открытии проводники могут вернуться в тела после разрыва связи. Если через проход попытаются провести полноценную душу, потребуется гораздо больше силы. Тогда дети рискуют потерять память, дар или способность снова соединиться с телом. В худшем случае их жизненная сила уйдёт на закрепление возвращённого человека.

Я посмотрела на три светящихся окружности. За каждой стоял ребёнок, который продолжал дышать, пока его семья сидела возле кровати и ждала пробуждения. Человек, собиравшийся вернуть одного умершего, должен был понимать цену. Он просто решил, что одна жизнь для него важнее трёх чужих.

— Нам нужен основной якорь, — произнёс Рей, выпрямляясь. — И имя того, кого пытаются провести через Грань. Что удалось найти в центре круга?

Магистр показал другой снимок. В середине проступало вытянутое пятно с нечёткими краями, окружённое несколькими слоями старой магии. Предмет пролежал там достаточно долго, чтобы оставить отпечаток, но после последнего ритуала его унесли, а пол обработали очищающим составом.

— Размер определить трудно, материал тоже, — объяснил магистр, положив рядом лист с записями. — След содержит магию памяти и сильную эмоциональную привязку. Подобный якорь обычно создаётся из личной вещи умершего. Однако одной вещи мало. Душа должна быть связана с местом, иначе зов разойдётся слишком широко и притянет любого, кто окажется рядом с проходом.

— Значит, начинать нужно с тех, кто умер в старом корпусе, — решил Рей. Он повернулся к Дамиану и уже привычным движением протянул ему ключ от архивной комнаты. — Поднимите все списки пациентов с момента открытия здания до его закрытия. Отдельно соберите детские дела. Лилия видела мальчика дважды, поэтому сначала проверим детей младше семи лет, но остальные записи тоже не пропускаем.

Архив находился в нижней части Управления и ночью казался ещё холоднее старого корпуса. Узкие окна под потолком почти не пропускали света, между высокими шкафами пахло пылью, сухой бумагой и травяным составом, которым защищали документы от сырости. Дамиан принёс первые журналы, Рей занялся поздними годами работы лечебницы, а мне досталась стопка тонких серых папок с детскими делами.

Поначалу поиск казался простым. Мальчику было около четырёх или пяти лет, у него были тёмные волосы и худое лицо, а умер он достаточно давно, чтобы почти забыть собственное имя. Но в старом корпусе лечили тяжело больных детей, многие из которых выглядели младше своего возраста, поэтому уже через полчаса передо мной лежало больше десятка подходящих дел. Одни карточки не имели портретов, на других изображения выцвели настолько, что различить черты лица было почти невозможно.

Я рассматривала каждого ребёнка дольше, чем требовалось. За сухими строками о поступлении, лечении и причине смерти скрывались короткие жизни, сведённые архивом к нескольким страницам. Семилетняя девочка умерла после магического ожога. Пятилетний мальчик не пережил осложнений зимней лихорадки. Двух братьев доставили после обрушения дома, но спасти удалось только старшего. Их истории не имели отношения к нашему расследованию, однако откладывать папки в сторону с прежним равнодушием уже не получалось.

— Здесь больше тридцати детских смертей только за последние пятнадцать лет работы корпуса, — произнёс Дамиан, ставя на стол очередную стопку. Он провёл рукой по волосам, оставив на виске серый след от пыли, и устало посмотрел на разложенные документы. — Если мальчик не был пациентом или его дело потеряли при закрытии, мы можем просидеть до утра и ничего не найти.

— Тогда будем сидеть до утра, — отозвался Рей из-за соседнего стола. Он перелистнул страницу журнала и сделал пометку, после чего поднял взгляд на Дамиана. — Проверьте также детей, выписанных незадолго до смерти. Душа могла сохранить связь с корпусом, даже если человек умер дома.

Дамиан без возражений принёс ещё один ящик. Моррис, сначала устроившийся на свободном стуле, вскоре перебрался на подоконник и наблюдал за нами с выражением существа, которое заранее знало, что бумага никогда не приводит ни к чему хорошему. Через час он всё же задремал, а мы продолжали открывать папки, сверять даты и возвращать в шкаф дела детей, не похожих на мальчика из палаты.

Нужный портрет нашёлся почти случайно. Папка застряла между двумя более толстыми делами, и, когда я потянула её на себя, несколько листов выскользнули на стол. Сверху упала небольшая карточка с выцветшим изображением мальчика. Он сидел на высоком стуле в больничной рубашке, слишком большой для его худых плеч, и смотрел прямо перед собой серьёзными тёмными глазами. Волосы падали на лоб мягкими прядями, подбородок был чуть приподнят, словно ребёнок очень старался выполнить просьбу художника и не двигаться.

У меня сразу всплыл полутёмный угол палаты. Те же тонкие плечи, тёмные волосы и усталый взгляд, который не принадлежал маленькому ребёнку. Во вторую нашу встречу лицо мальчика проступило отчётливее, но серебряные нити постоянно дёргали его назад, мешая рассмотреть черты. Полной уверенности всё равно не было, однако впервые за весь вечер передо мной лежал портрет, который не хотелось сразу откладывать.

— Вот этот похож, — сказала я, подвигая карточку к свету. — Очень похож на мальчика из корпуса.

Рей поднялся первым и подошёл к моему столу. Дамиан остался возле шкафа, но спустя мгновение тоже приблизился, вытирая запылённые пальцы платком. Я передала ему папку, не успев прочитать имя на обложке. Он посмотрел на верхнюю строку, и рука с платком медленно опустилась.

— Лиам Блант, — произнёс Дамиан так тихо, что вначале мне показалось, будто я неправильно расслышала.

В архиве стало непривычно тихо. Даже шорох бумаг из соседней комнаты исчез, словно старые стены тоже узнали имя. Я снова посмотрела на портрет, а затем вспомнила Эстерию возле карты, её рассказ о сыне, умершем в восстановительном корпусе девять лет назад. До нынешней минуты я не знала, как выглядел Лиам, и ни разу не видела его изображения.

Рей забрал у Дамиана папку и быстро просмотрел первые страницы. Лиаму было четыре года. После тяжёлой зимней лихорадки у него начались осложнения, связанные с магией, и почти три месяца он провёл в старом корпусе. Мальчик умер в одной из нижних палат, где я и увидела неизвестного ребёнка.

— Вы раньше видели его портрет? — спросил Рей, остановившись рядом со мной. Он держал карточку так, чтобы свет лампы падал прямо на лицо мальчика, и внимательно следил за моей реакцией.

— Никогда, — ответила я, ещё раз всматриваясь в знакомые черты. — Эстерия называла только имя и возраст. В первый раз я почти не разглядела мальчика, но сегодня он показался яснее. Я не могу поклясться, что перед нами один ребёнок, однако сходство слишком сильное.

Дамиан медленно сел на свободный стул. Он не сводил глаз с портрета, и в его лице смешались растерянность, неверие и уже возникшее понимание, от которого он пытался отгородиться.

— Лиам умер девять лет назад, — произнёс он, положив платок на колено. — За всё время я ни разу не слышал, чтобы Эстерия занималась ритуалами или хотя бы интересовалась магией перехода.

— Мы пока не знаем, кто проводил ритуал, — напомнил Рей, возвращая карточку в папку. — Найденное имя связывает мальчика с корпусом и объясняет, почему его душу удерживает именно там. Связь с Эстерией придётся проверить, но одного родства недостаточно для обвинения.

Я попыталась посмотреть на находку так же спокойно. Эстерия знала старое здание настолько хорошо, что по нескольким словам Норы сразу восстановила нужное место, нарисовала план нижних коридоров и объяснила, как попасть внутрь через служебную калитку возле прачечной, хотя корпус оставался закрытым уже восемь лет. Она помнила об обрушенном центральном холле и назвала путь, позволявший обойти разрушенное крыло. Кроме того, Эстерия помогала в лечебнице, могла находиться рядом со спящими детьми и разговаривать с их семьями. Нора исчезла из лавки сразу после её появления, а мальчик говорил о женщине, которая снова и снова кого-то искала. Ещё час назад каждое совпадение могло означать что угодно, но лицо Лиама заставило отдельные детали сложиться в одну тревожную картину.

— Нора могла узнать Эстерию, — сказала я, вспоминая, как девочка посмотрела на открывшуюся дверь и почти сразу исчезла. — Тогда вместе с ней вошёл Дамиан, поэтому мы не понимали, кого именно она увидела. Если Эстерия находилась рядом во время ритуала, Нора могла запомнить её голос или магический след.

Дамиан резко поднял голову, но возразил не сразу. Несколько секунд он смотрел на меня, затем провёл ладонью по лицу и заставил себя говорить спокойнее.

— Нора могла испугаться звона колокольчика или почувствовать человека, который находился далеко от лавки. Мы сами перечислили несколько объяснений. Я не прошу закрыть глаза на имя Лиама, но Эстерия годами помогает семьям, потерявшим детей. Её нельзя объявлять виновной только потому, что она до сих пор любит сына.

— Никто не объявляет, — ответил Рей, положив папку на стол перед ним. — Но теперь нам нужно выяснить, где хранятся вещи Лиама, кто имел доступ к его лечебному делу и когда Эстерия в последний раз посещала старый корпус. Если ответы окажутся обычными, мы продолжим поиск. Если нет, разберём каждый отдельно.

Дамиан опустил взгляд на документы и коротко кивнул. Спорить с такой формулировкой он не стал, хотя по напряжённым плечам было видно, каких усилий ему стоило принять саму необходимость проверки.

В конце папки находилась опись вещей, переданных матери после смерти мальчика. Рей прочитал список дважды, задержавшись на нескольких строках: одежда, деревянная лошадка, две книги с картинками, маленький серебряный колокольчик и серо-голубой шерстяной плед с вышитой буквой «Л».

При упоминании пледа я вспомнила нашу первую встречу с Эстерией. Тогда она пыталась одновременно удержать корзину, книги и свёрнутую детскую ткань, а Дамиан уговаривал её отдать ему хотя бы часть вещей.

— У неё был плед, когда мы познакомились в лечебнице, — произнесла я, медленно поворачиваясь к Дамиану. — Серо-голубой. Я не видела вышивку, но цвет совпадает.

Он закрыл глаза на короткое мгновение, словно уже знал, что скажет дальше.

— На краю была белая буква «Л», — признал Дамиан, сжав ладонь на подлокотнике. — Плед начал разворачиваться, и я поправил ткань. Эстерия сказала, что он старый, но хорошо сохраняет тепло. Я решил, что вещь принесли для кого-то из детей.

Рей сразу направился к выходу, по дороге распорядившись вызвать двух стражей и предупредить ночного лекаря Святой Миры. Дамиан поднялся следом, но возле двери задержался и посмотрел на фотографию Лиама, оставшуюся под лампой.

— Я поеду с вами, — произнёс он, расправляя смятый рукав. Голос снова звучал ровно, хотя лицо заметно побледнело. — Если Эстерия не связана с ритуалом, ей будет легче говорить со знакомым человеком. Если связана, я хочу услышать правду от неё самой.

Лечебница встретила нас приглушённым светом, запахом трав и редкими шагами ночных дежурных. За окнами начался дождь, капли тихо ударяли по стеклу, а в коридорах было так спокойно, что происходящее в старом корпусе казалось частью другого мира. Дежурная лекарка узнала Дамиана и сразу проводила нас на второй этаж, где лежали спящие дети.

Эстерию мы увидели возле палаты Норы. Она сидела в кресле у кровати и негромко читала книгу, хотя девочка не могла её услышать. Серо-голубой плед лежал поверх одеяла, закрывая Нору почти до плеч, а белая вышитая буква виднелась возле самого края.

Дамиан остановился в дверях. На мгновение в его лице появилось облегчение: Эстерия не скрывалась, не бежала из города и не проводила тайный ритуал в заброшенном здании. Она просто сидела возле ребёнка, поправляла сползавший плед и время от времени замолкала, словно всё ещё надеялась увидеть движение ресниц.

— Эстерия, — позвал он, входя в палату.

Она подняла голову и тепло улыбнулась, но, заметив Рея и двух стражей в коридоре, сразу стала серьёзнее. Книгу женщина закрыла, вложив палец между страницами, после чего осторожно поднялась, стараясь не потревожить Нору.

— Вы нашли что-нибудь в академии? — спросила Эстерия, переводя взгляд с Дамиана на меня. — Виолу задержали?

— Академическая мастерская не связана с отделением детских сознаний, — ответил Рей, оставаясь возле двери. — Нам нужно поговорить с Вами о другом. О старом корпусе и Вашем сыне.

Имя он пока не произнёс, но Эстерия сразу всё поняла. Улыбка исчезла с её лица, пальцы сильнее сжали закрытую книгу, а взгляд невольно опустился на плед.

— Почему Вы спрашиваете о Лиаме?

Рей достал из папки портрет и протянул ей. Эстерия взяла карточку обеими руками, долго смотрела на лицо сына и только потом подняла глаза.

— Где Вы нашли фотографию?

— В его лечебном деле, — объяснил Рей, наблюдая за ней с той спокойной внимательностью, за которой обычно скрывалось куда больше вопросов, чем он задавал вслух. — Лилия видела в старом корпусе душу маленького мальчика. Она не знала его имени и никогда раньше не видела портрета, но среди архивных карточек указала на Лиама.

Эстерия медленно повернулась ко мне. В её лице не появилось страха или раздражения — только такая осторожная надежда, что у меня сжалось сердце.

— Вы видели моего сына?

Я не успела ответить.

Воздух возле окна дрогнул, словно по палате прошла холодная волна. Лампа на стене вспыхнула ярче, защитный знак над дверью побледнел, а Моррис, до того сидевший возле моих ног, резко поднялся и прижал уши. Вокруг запястий Норы проступили тонкие серебряные нити. Они медленно потянулись поверх пледа, обвили серо-голубую ткань и исчезли возле вышитой буквы.

За спиной Эстерии появился мальчик.

На этот раз я видела его лицо совершенно ясно. Лиам стоял возле кресла в той же большой больничной рубашке, смотрел на женщину снизу вверх и пытался коснуться её руки, но прозрачные пальцы проходили сквозь ткань платья. Эстерия ничего не чувствовала. Она ждала моего ответа, прижимая к груди старый портрет, а её сын находился всего в одном шаге.

— Да, — прошептала я, не отрывая от него взгляда. — Я видела Лиама.

Мальчик поднял голову, и в его тёмных глазах впервые появилось узнавание.

— Мама, — позвал он, протягивая к Эстерии обе руки.

Глава 10 Та, что не отпускает

Эстерия не могла услышать сына, однако выражение моего лица заставило её замереть. Портрет задрожал в её руках, угол карточки стукнулся о закрытую книгу, а потом взгляд женщины медленно переместился туда, где стоял Лиам. Она видела только пустое пространство возле кресла, но всё равно сделала неуверенный шаг, словно материнское чувство подсказывало направление лучше любых слов.

— Он здесь? — спросила Эстерия, с трудом разжимая губы. — Лилия, Вы сейчас кого-то видите?

— Да Лиам тут, он узнал Вас, — ответила я, наблюдая, как Лиам снова пытается прикоснуться к её руке. — И назвал мамой.

Портрет выскользнул из пальцев Эстерии. Дамиан успел подхватить женщину раньше, чем она осела на пол, обнял за плечи и осторожно отвёл к креслу. Книга упала возле кровати, несколько страниц смялись, но никто не обратил внимания на звук. Эстерия смотрела перед собой широко раскрытыми глазами, а по её щекам уже текли слёзы.

— Посмотрите на меня, — попросил Дамиан, опускаясь перед ней на одно колено и крепко удерживая её ладони. — Эстерия, дышите медленнее. Вы слышите меня?

Она попыталась вдохнуть, однако воздух вырвался коротким болезненным всхлипом.

— Кто сделал с ним такое? — выговорила Эстерия, задыхаясь и не отрывая взгляда от пустого места. — Кто не даёт ему уйти? Значит, мой мальчик всё ещё здесь? Все девять лет? Я думала, он давно перестал страдать, а он оставался там один…

— Эстерия, тише, — попросил Дамиан, пересаживаясь на край кресла и прижимая её к себе. — Вы пугаете себя ещё сильнее. Мы пока не знаем, сколько времени Лиам находится рядом с Гранью и почему смог появиться сейчас.

— Не говорите мне успокоиться! — Она резко отстранилась, но Дамиан не позволил подняться. — Вы сами не понимаете, что говорите. Мой ребёнок умер у меня на руках. Я похоронила его, каждый день заставляла себя жить дальше, а теперь узнаю, что он всё ещё бродит по тому корпусу и зовёт меня. Кто посмел вернуть его туда?

Лиам сжался возле кресла, и в его лице появилось прежнее испуганное выражение. Он больше не пытался дотронуться до матери, только смотрел на неё снизу вверх, будто боялся, что снова сделал что-то неправильно. Мне пришлось подойти ближе и присесть между ним и кроватью Норы.

— Не кричите, пожалуйста, — сказала я, стараясь говорить мягко, но достаточно отчётливо, чтобы Эстерия услышала сквозь собственные всхлипы. — Лиам пугается. Он видит Вас.

Слова подействовали лучше уговоров Дамиана. Эстерия сразу закрыла рот ладонью, заставляя себя сдержать новый рыдающий вдох, а потом снова посмотрела туда, куда был направлен мой взгляд.

— Он боится меня? — спросила она едва слышно. — Почему? Я никогда не причинила бы ему вреда.

— Он почти ничего не помнил, когда мы встретились в старом корпусе, — ответила я после короткой паузы. — Даже собственного имени. Сейчас Лиам узнал Вас, но воспоминания возвращаются не сразу. Он очень устал и не понимает, почему его продолжают удерживать возле Грани.

Эстерия снова заплакала, уже тише. Дамиан притянул её к себе, и она уткнулась лицом в его плечо, сжимая ткань пиджака так сильно, что пальцы побелели. Он гладил её по спине медленными движениями и ничего не говорил, понимая, что любые слова сейчас прозвучат слишком слабо.

Тем временем я заметила, что вокруг запястий Норы проступили тонкие серебряные нити. Они медленно потянулись поверх пледа, обвили серо-голубую ткань и исчезли возле вышитой буквы. Я сразу узнала холодное сияние, которое видела на руках мальчика в старом корпусе.

— У Норы появились нити, — сказала я, подходя ближе к кровати. — Такие же, как у Лиама.

Рей остановился по другую сторону кровати и посмотрел туда, куда указывала я. Для него над пледом оставался только дрожащий воздух, а защитный знак над дверью постепенно терял свет.

— Куда они ведут? — спросил он.

— В плед, — ответила я, осторожно отводя руку Норы в сторону, но не касаясь ткани. — Нити не просто лежат поверх него. Они сходятся возле вышивки и уходят внутрь.

Рей сразу повернулся к дежурной лекарке, всё это время стоявшей в дверях и наблюдавшей за происходящим с растущей тревогой.

— Переведите Нору в соседнюю палату и восстановите защиту вокруг кровати, — распорядился он, снимая перчатки и передавая их одному из стражей. — К пледу никто не прикасается. Вызовите специалиста по ритуальной магии и подготовьте защитный контейнер.

Эстерия услышала приказ и резко подняла голову с плеча Дамиана. Слёзы продолжали стекать по её лицу, однако растерянность уступила месту страху.

— Плед принадлежал Лиаму, — произнесла она, прижимая ладонь к груди. — Его укрывали им в последние месяцы. Почему нити ведут к нему?

— Мы хотим выяснить именно это, — ответил Рей, повернувшись к ней. Голос оставался спокойным, но прежняя мягкость исчезла. — Когда Вы принесли плед в лечебницу?

— Несколько дней назад. Норе всё время становилось холодно, хотя лекари не находили причины. Я решила, что шерсть согреет лучше больничного одеяла.

— Плед всё время находился у Вас?

Эстерия растерянно посмотрела на ткань, словно впервые увидела в знакомой вещи возможную угрозу.

— После смерти Лиама я хранила его дома. Иногда приносила сюда, когда ребёнок оставался один или плохо переносил ночь. Он мягкий, тёплый, многие дети под ним успокаивались. Ничего странного никогда не происходило.

— Кто ещё мог брать его без Вашего ведома?

— Дома никто. — Она покачала головой, а пальцы снова сжались на рукаве Дамиана. — Плед лежал в сундуке в моей спальне. Ключ всегда находился у меня.

Рей не прокомментировал ответ. По его лицу невозможно было понять, усилило признание подозрения или пока осталось одной из многих деталей. Он дождался, пока лекарка вместе с помощницей осторожно перенесёт Нору на соседнюю кровать, а специалист Управления накроет плед защитной оболочкой и поместит в плотный контейнер. Серебряные нити вытянулись вслед за тканью, но у порога дрогнули и рассыпались короткими искрами. Лиам тоже стал бледнее, однако не исчез и продолжал стоять возле матери.

Когда палата немного опустела, Рей закрыл дверь и пододвинул к Эстерии свободный стул. Дамиан остался рядом с ней, всё ещё удерживая одну ладонь в своих руках.

— Госпожа Блант, мне придётся задать Вам несколько вопросов, — сказал Рей, садясь напротив. — Я понимаю, насколько тяжело Вам сейчас говорить о сыне, но трое живых детей связаны с ритуалом, который удерживает Лиама возле Грани. Если Вы хотите помочь ему, ничего не скрывайте.

— Я ничего не знаю о ритуале, — ответила Эстерия, вытирая щёки дрожащими пальцами. — До сегодняшнего вечера я не знала, что душу Лиама можно увидеть.

— Вы бывали в старом корпусе после его закрытия?

Вопрос заставил её замолчать. Дамиан слегка повернул голову, внимательно наблюдая за ней, а Рей не отвёл взгляда и не попытался облегчить паузу новым объяснением.

— Бывала, — призналась Эстерия наконец. — Первые годы часто, потом всё реже. Я приходила в палату Лиама, сидела возле окна и разговаривала с ним.

— Как Вы попадали внутрь закрытого здания?

— Через служебную калитку возле прачечной. После закрытия корпус долго охранял старый сторож, который знал меня ещё со времён лечения Лиама. Он несколько раз пропускал меня, а позже показал, где лежит запасной ключ. Замок давно заржавел, но ключ всё ещё подходит.

Рей сделал короткую запись, а затем спросил, когда Эстерия посещала корпус в последний раз. Она ответила не сразу, пытаясь вспомнить дату, и только потом подняла глаза.

— Около месяца назад. Возможно, немного меньше. Я принесла свежие цветы, но внутрь нижней палаты не вошла, потому что часть коридора оказалась завалена. После того дня больше не возвращалась.

— Вы не заметили следов чужого присутствия, очищенных полов, новых замков или магических контуров?

— Нет. В здании всегда было темно и сыро. Я дошла только до лестницы, оставила цветы на подоконнике и ушла. — Эстерия снова посмотрела на Лилию, словно надеялась увидеть по моему лицу, верит ли ей сын. — Я не проводила никаких ритуалов. Я даже не знала, что подобные чары существуют.

Рей перевернул страницу блокнота и несколько секунд молчал. Следующий вопрос прозвучал мягче, хотя я понимала, что именно к нему он вёл весь разговор.

— Где Вы находились в то утро, когда нашли Нору?

Эстерия заметно расслабилась, будто наконец услышала вопрос, на который могла дать уверенный ответ.

— Здесь, в лечебнице. Я пришла ещё до рассвета и почти всё утро провела возле Саймона. Его мать плохо себя чувствовала и попросила посидеть с мальчиком, пока она отдохнёт. Меня видела ночная лекарка, потом пришла уборщица, а после смены появились другие работники. Когда Нору привезли, я помогала подготовить палату.

— Вы ни разу не покидали второй этаж?

— Нет. Я выходила только за водой и книгами, но оставалась в здании. Спросите кого угодно. Меня видели.

Дамиан немного выпрямился. По выражению его лица стало ясно, что рассказ совпадал с известными ему обстоятельствами.

— Я встретил Эстерию здесь утром, — подтвердил он, всё ещё не отпуская её руки. — Она уже помогала лекарям, когда я приехал после сообщения о Норе.

— Во сколько Вы прибыли? — уточнил Рей, поворачиваясь к нему.

— Около половины десятого. Нору привезли незадолго до моего приезда.

— Значит, Вы можете подтвердить присутствие госпожи Блант после половины десятого, но не раньше.

Дамиан нахмурился, однако спорить не стал. Эстерия перевела взгляд с него на Рея, и тревога снова появилась в её лице.

— Нору нашли утром, а я находилась здесь с ночи. Лекари подтвердят мои слова. Неужели Вы правда считаете, что я могла использовать чужих детей ради Лиама?

— Я считаю, что каждую проверяемую версию нужно подтверждать фактами, — ответил Рей, закрывая блокнот. — Пока фотография Лиама, знание прохода в закрытый корпус и плед связывают Вас с несколькими частями расследования. Ваше присутствие в лечебнице может снять часть вопросов, если свидетели подтвердят время без промежутков.

— Без промежутков? — повторила Эстерия, и голос снова задрожал. — Вы хотите, чтобы люди вспомнили каждую минуту утра, случившегося почти три недели назад?

— Я хочу установить, могли ли Вы покинуть лечебницу незамеченной.

Она вскочила так резко, что кресло отлетело к стене. Дамиан тоже поднялся и сразу оказался рядом, перехватив Эстерию за локти, когда та шагнула к Рею.

— Я сидела возле чужого ребёнка, пока его мать спала после двух бессонных ночей! — произнесла Эстерия, вновь срываясь на крик. — Я помогала подготовить палату для Норы, успокаивала её бабушку, приносила еду и чистые вещи. А теперь Вы смотрите на меня так, будто я сама вырвала души из их тел!

— Эстерия, остановитесь, — попросил Дамиан, разворачивая её к себе. — Рей обязан проверить каждого, кто связан с корпусом. Позвольте ему закончить, иначе подозрений станет только больше.

— А Вы тоже подозреваете меня? — Она посмотрела на него с такой болью, что Дамиан на мгновение потерял прежнюю уверенность. — Вы правда думаете, что я могла смотреть на матерей Саймона, Марты и Норы, зная, что сама причинила им подобное?

Он не ответил сразу. Его пальцы чуть сильнее сжались на её плечах, а затем Дамиан осторожно поправил выбившуюся прядь у её виска.

— Я думаю, что сейчас Вы напуганы и не понимаете, почему Лиам оказался связан с детьми, — произнёс он тихо. — Поэтому помогите нам найти человека, который сделал с ним такое.

Эстерия закрыла глаза, сдерживая новый всхлип, и наконец кивнула. Рей больше не стал продолжать разговор в палате. Он распорядился проводить её в свободную комнату для семей, оставить рядом лекарку и одного стража, но прямо уточнил, что задержанной она пока не считается. Дамиан ушёл вместе с ней, поддерживая под локоть, а я осталась возле Норы и смотрела, как Лиам следует за матерью до двери. За порог он выйти не смог. Серебряные нити натянулись, заставив мальчика остановиться, и через мгновение его фигура растворилась в воздухе.

Рей дождался, пока шаги стихнут в коридоре, затем повернулся ко мне.

— Вы верите ей?

— Я верю, что она любит сына, — ответила я, глядя на пустое место возле кресла. — Остального пока не знаю. Но Лиам назвал её мамой только после появления пледа, а нити Норы сходились возле вышивки. Внутри ткани что-то спрятано или сама вещь стала якорем.

— Контейнер отправят в лабораторию. Ничего не касайтесь до проверки.

— Я могу увидеть воспоминания пледа быстрее, чем лаборатория разделит все слои магии.

Рей посмотрел на меня долгим выразительным взглядом, слишком хорошо знакомым после первого расследования. В нём уже находились и воспоминание о белом пере, и несколько случаев, когда прикосновение к чужой вещи закончилось обмороком, болью или попыткой мёртвого магистра использовать меня вместо двери.

— Именно поэтому сначала установят защиту, — произнёс он, поднимая с пола портрет Лиама и убирая его обратно в папку. — Я проверю слова госпожи Блант, опрошу ночную смену и выясню, кто пользовался служебными выходами. Вы дождётесь магистра и не станете проверять догадку в одиночку.

— Я редко делаю опасные вещи в одиночку.

— Наличие рядом Морриса не превращает опасное решение в разумное.

Кот, сидевший у порога, посмотрел на него с явным неодобрением.

— Передай старшему следователю, что моё присутствие улучшает любое решение, — потребовал он, оборачивая хвост вокруг лап.

— Моррис считает Ваше замечание оскорбительным, — сообщила я Рею.

— Постараюсь пережить его недовольство, — ответил он, но перед уходом всё же задержался возле меня. — Лилия, нити связали плед с Норой сразу после появления Лиама. Если вещь служит частью ритуала, одно прикосновение может потянуть Вас туда же. Дождитесь защиты.

Я пообещала не торопиться, и Рей ушёл проверять алиби Эстерии. В течение следующего часа лечебница окончательно утратила ночное спокойствие. Стражи расспрашивали дежурных, поднимали журналы посещений и проверяли служебные выходы, а вызванный из Управления магистр устанавливал вокруг контейнера тройной защитный контур. Нору осмотрели два лекаря, однако её состояние не изменилось: дыхание оставалось ровным, резерв сохранялся, а серебряные нити больше не появлялись.

Плед перенесли в пустую процедурную комнату. Под защитной оболочкой он выглядел совершенно обычным: мягкая серо-голубая шерсть, потёртые края и аккуратная белая буква возле угла. Только Моррис не отходил от стола и всё время принюхивался к вышивке, хотя запах сквозь оболочку почувствовать не мог.

— Там металл, — произнёс он наконец, подняв на меня внимательный взгляд. — Очень старый и слишком холодный для вещи, которая лежала на тёплой кровати.

Я повторила слова магистру. Тот провёл над вышивкой тонким определяющим стержнем, и стеклянный наконечник сразу вспыхнул бледно-синим светом. Под буквой действительно находился небольшой предмет, зашитый между слоями ткани. Нити возле края выглядели почти такими же старыми, как весь плед, но один стежок отличался: его сделали позже и намеренно спрятали под белой вышивкой.

Магистр осторожно распорол шов защитным инструментом. Из узкого внутреннего кармана выпал маленький серебряный колокольчик, потемневший от времени. На его боку виднелась едва различимая буква «Л», а внутри вместо обычного язычка висел прозрачный кристалл, покрытый тонкой сетью царапин.

Я сразу вспомнила опись вещей Лиама. Серебряный колокольчик находился рядом с ним в последние месяцы жизни, а после смерти был передан Эстерии вместе с пледом.

— Основной след идёт от него, — подтвердил магистр, не касаясь находки руками. — Плед только удерживал и скрывал магию. Колокольчик служит якорем.

— Значит, через него можно увидеть, кто проводил ритуал, — сказала я, надевая тонкие защитные перчатки.

Магистр хотел возразить, но я уже положила ладонь на край пледа, не касаясь самого колокольчика. Сначала ничего не произошло. Шерсть оставалась мягкой и чуть тёплой после палаты Норы, а за защитным контуром ровно горели три лампы. Затем из глубины ткани поднялся знакомый холод, пальцы онемели, и процедурная комната исчезла.

Передо мной возникла нижняя палата старого корпуса, только стены ещё оставались светлыми, окна были целы, а за дверью слышались голоса лекарей. Лиам лежал под серо-голубым пледом и держал в ладони серебряный колокольчик. Он был жив, хотя каждый вдох давался тяжело. Эстерия сидела возле кровати, поправляла влажные волосы на его лбу и улыбалась, стараясь скрыть страх.

— Если я усну, ты останешься? — спросил Лиам, сжимая колокольчик обеими руками.

— Я никуда не уйду, — пообещала Эстерия, наклоняясь и целуя его в висок. — А если проснёшься и не увидишь меня, позвони. Я сразу приду.

Мальчик едва заметно улыбнулся. Колокольчик тихо звякнул в его руке, и память дрогнула, размывая светлые стены. Я решила, что видение закончится, но холод стал сильнее, а вокруг запястья сомкнулась серебряная нить.

Палата появилась снова, только спустя много лет. Штукатурка осыпалась, окно потемнело от грязи, возле стены лежал обломок старой кровати. В центре пола светился ритуальный круг. Серо-голубой плед был расстелен поверх линий, а серебряный колокольчик стоял на вышитой букве.

Возле него на коленях находилась женщина.

Сначала я видела только руки, наносившие проводящими чернилами последнюю линию. Затем женщина подняла голову, и свет от круга упал на знакомое лицо. Эстерия выглядела измученной, волосы выбились из причёски, на щеке осталась полоса серебряной пыли. Она протянула ладонь к колокольчику и медленно заставила кристальный язычок качнуться.

— Лиам, — позвала она, когда тихий звон прошёл по палате и заставил тени дрогнуть. — Найди дорогу ко мне. Вернись к маме.

Память рванулась дальше. В одном из боковых узлов круга стояла Нора. Серебряные нити плотно обвивали её запястья и соединялись с линиями на полу, а сама девочка растерянно оглядывалась, словно не понимала, как оказалась в старой палате. После нового удара колокольчика её тонкая фигура сорвалась с места и появилась в центре, заслонив проход, по которому Эстерия ждала сына.

— Не сюда, — резко произнесла женщина, поднимаясь с колен. — Уйди из центра и вернись на своё место. Ты должна удерживать проход.

Нора прижала ладони к ушам и отрицательно покачала головой. Её губы дрогнули, и сквозь затихающий звон донёсся слабый голос:

— Я хочу домой.

На лице Эстерии промелькнула боль, однако она лишь крепче сжала колокольчик.

— Ты вернёшься, когда Лиам найдёт дорогу. Не сопротивляйся, иначе всё придётся начинать заново.

Колокольчик ударил ещё раз. Серебряные нити натянулись и вырвали Нору из центра, возвращая в боковой узел. Эстерия продолжала звать сына, пока свет внутри круга не начал гаснуть, но Лиам так и не появился. Тогда она закрыла глаза, несколько секунд просидела неподвижно, а потом заставила себя подняться, быстро свернула плед и спрятала колокольчик между слоями ткани.

Перед тем как память оборвалась, издалека донёсся утренний звон городской башни.

Я вырвала руку из-под защитной оболочки и пошатнулась. Магистр успел поддержать меня за плечи, а Моррис запрыгнул на стол и вцепился когтями в рукав, словно собирался удержать здесь одним упрямством. Серебряная нить вокруг запястья исчезла, оставив на коже тонкий холодный след.

— Она была там, — произнесла я, тяжело переводя дыхание. — Эстерия проводила ритуал. Я видела Нору внутри круга.

Дверь процедурной комнаты открылась. Рей вошёл быстрым шагом, держа в руке несколько листов из журнала ночной смены. По выражению его лица я сразу поняла, что проверка алиби закончилась не в пользу Эстерии.

— Никто не видел госпожу Блант непрерывно, — сообщил он, останавливаясь возле защитного контура. — Ночная лекарка разговаривала с ней около шести утра. Мать Саймона после успокаивающего настоя проспала почти три часа, а уборщица решила, что госпожа Блант оставалась в палате, потому что возле кресла лежали её плащ и корзина. В следующий раз Эстерию увидели только без четверти девять, незадолго до доставки Норы.

Он положил журнал на край стола и посмотрел на серебряный колокольчик.

— Между шестью и девятью она могла покинуть лечебницу через служебный выход. Возница утренней повозки вспомнил женщину в сером платье, которая села возле западных ворот и попросила отвезти её к старому городскому саду.

— Значит алиби отсутствует, — сказала я, всё ещё чувствуя холод на запястье. — А плед помнит больше, чем она рассказала.

Глава 11 Три нити

Рей выслушал меня молча. Пока я рассказывала о нижней палате, ритуальном круге и Норе, которую серебряные нити силой вернули в боковой узел, он не задал ни одного вопроса. Только лицо становилось всё жёстче, а пальцы медленно сжимали листы журнала ночной смены. Магистр тем временем накрыл колокольчик второй защитной оболочкой и усилил контур вокруг стола, но холод не исчез. Он поднимался от потемневшего серебра, скользил по полу и оседал на коже.

— Нора понимала, что происходит? — спросил Рей, когда я закончила и прижала ладонь к онемевшему запястью.

— Она не знала, зачем понадобилась Эстерии, но понимала, что её удерживают, — ответила я, не сводя глаз с пледа. — Нора просила отпустить её домой. Эстерия сказала, что девочка вернётся, когда Лиам найдёт дорогу, а потом заставила нити вернуть её на место.

— Вы уверены, что видели именно госпожу Блант? — спросил Рей, задержав взгляд на моём лице, словно давал последнюю возможность усомниться в увиденном.

— Я видела её лицо и слышала голос. Ошибки нет.

Он повернулся к магистру и велел никому не прикасаться к пледу и колокольчику до завершения проверки. Двое стражей остались возле процедурной комнаты, а мы вернулись в комнату для семей. Эстерия сидела на узкой кушетке, завернувшись в тёмную шаль. Чашка воды рядом с ней осталась нетронутой. Дамиан стоял возле окна, но при нашем появлении сразу обернулся, и женщина поднялась следом. Она посмотрела на защитные перчатки в моих руках, затем на Рея, и страх, до того прятавшийся за усталостью, проступил в её лице слишком явно.

— Вы прикоснулись к пледу, — произнесла она, не отрывая от меня взгляда.

— Почему Вы так решили? — спросил Рей, подходя к столу и кладя перед ней журнал.

— Лилия бледная. Дамиан говорил, что после сильных видений ей бывает плохо.

Дамиан нахмурился, но ничего не ответил. Я вспомнила, как Эстерия смотрела на плед, когда нити Норы потянулись к вышитой букве. Самих нитей она не видела, зато прекрасно знала, что было спрятано между слоями ткани.

— Проверка Вашего алиби закончена, — сказал Рей, раскрыв журнал на отмеченной странице. — Ночная лекарка разговаривала с Вами около шести утра. В следующий раз Вас увидели без четверти девять, незадолго до доставки Норы. Почти три часа Ваше присутствие в лечебнице подтвердить некому.

— Я сидела возле Саймона, — возразила Эстерия и сильнее сжала края шали. — Его мать попросила меня остаться с мальчиком, а сама уснула в кресле.

— После успокаивающего настоя она проспала всё время Вашего отсутствия. Плащ и корзина остались возле кровати, поэтому работники решили, что Вы никуда не уходили. Возница утренней повозки вспомнил женщину в сером платье, которая села возле западных ворот и попросила отвезти её к старому городскому саду.

— В Ровенхольме много женщин в серых платьях.

— Не каждая знает служебный выход из Святой Миры и дорогу в закрытый корпус, — Рей закрыл журнал и отступил, освобождая мне место. — Госпожа Сантер увидела Вас в памяти пледа.

Эстерия медленно повернулась ко мне. Дамиан отошёл от окна и остановился между нами, словно ещё не решил, кого собирается защищать.

— Что именно Вы видели? — спросил он, и в его голосе уже не осталось прежней мягкости.

— Я увидела старую палату, ритуальный круг и Эстерию, — ответила я, не отводя взгляда от женщины. — Она стояла возле колокольчика, звала Лиама и удерживала Нору в одном из боковых узлов. Когда девочка попыталась выйти в центр и попросила отпустить её домой, Эстерия приказала ей вернуться на место и не сопротивляться.

Дамиан застыл. Несколько мгновений он смотрел на Эстерию, ожидая возражения, но она только опустила голову. Шаль соскользнула с её плеч и упала на пол.

— Скажите, что Лилия ошиблась, — потребовал Дамиан, подходя ближе и вглядываясь в её побледневшее лицо. — Скажите, что в корпусе находился кто-то другой и Вы не использовали Нору для ритуала.

— Я не собиралась удерживать их навсегда, — прошептала Эстерия, сминая ткань юбки на коленях. — Они должны были поддерживать проход только до возвращения Лиама. После этого я разорвала бы связь, и их сознания вернулись бы в тела.

Дамиан отшатнулся, будто она ударила его. Эстерия протянула к нему руку, но он успел отступить, и её пальцы беспомощно сжались в пустоте.

— Вы забрали Нору, — проговорил он, с трудом удерживая голос ровным. — Оставили её в запертом доме, а потом пришли сюда и утешали её бабушку. Сидели рядом с семьями Марты и Саймона, приносили им еду, поправляли детям одеяла и всё это время знали, почему они не просыпаются.

— Их тела не были повреждены. Я следила за дыханием, сердцем, состоянием резервов. Круг питался от накопителей и не забирал детскую силу. От них требовался только отклик дара.

— Они неделями лежали без сознания, — Дамиан сделал шаг к ней, и Эстерия невольно попятилась. — Какого ещё повреждения Вы ждали?

— После завершения прохода связь должна была разорваться. Саймон, Марта и Нора вернулись бы в тела, а Лиам прошёл бы следом.

— Должна была? — переспросил Рей. — Вы проводили ритуал, не зная, вернутся ли дети?

— Я прочитала все сохранившиеся записи.

— Записи людей, которые уже пытались открыть Грань и погубили своих проводников.

— Они вытягивали из них силу, а я использовала накопители! — Эстерия впервые повысила голос, но почти сразу взяла себя в руки. — Я изменила круг. Убрала всё, что могло истощить тело, установила защитные узлы и постоянно следила за детьми. Я не собиралась причинять им вред.

Передо мной снова возникла Нора, прижимавшая ладони к ушам. Эстерия слышала, как девочка просит отпустить её домой, видела страх на её лице и всё равно поднесла колокольчик к кругу.

— Нора просила Вас остановиться, — произнесла я. — Вы слышали её.

— Если бы я позволила ей выйти, круг разрушился бы. Саймон и Марта всё равно остались бы там, а предыдущие попытки оказались бы напрасны. Мне оставалось только довести ритуал до конца.

— Поэтому Вы добавляли по одному ребёнку, когда прежних оказывалось недостаточно, — Дамиан сжал руки за спиной, словно боялся, что иначе схватит её. — Сначала Саймон, затем Марта, потом Нора. Где Вы собирались остановиться, если бы не хватило и троих?

Эстерия не ответила. Ее взгляд метнулся к двери, возле которой уже стоял страж, а потом вернулся к Дамиану. Она словно все еще надеялась найти в его лице того человека, который несколько часов назад держал ее за руки и помогал дышать. Но теперь перед ней находился магистр Управления, увидевший, как его доверием прикрывали преступление.

— Почему именно они? — спросил Рей, доставая блокнот. — Для круга требовались три определённых дара?

— Три свойства, — призналась Эстерия после долгой паузы. — Кто-то должен был удержать разрыв, кто-то — найти путь, а третий проводник требовался для якоря.

— Дед Саймона был Белым магистром, — произнёс Рей. — Значит, мальчик удерживал проход кровью.

Эстерия едва заметно кивнула.

— Марта видит во сне места, в которых позже оказывается, — продолжила я. — Она прокладывала дорогу.

— Без неё зов уходил в пустоту и возвращался обратно, — подтвердила женщина. — Я слышала голоса, видела тени, но Лиама среди них не было.

— А Нора чувствует остаточную магию предметов, — сказал Рей, взглянув в сторону процедурной комнаты. — Колокольчик хранил след Вашего сына. Нора должна была отличить его от чужих следов и удержать на нем зов.

— После первых попыток к проходу начали тянуться другие дети, — Эстерия обхватила себя руками. — Они отзывались, подходили слишком близко и заслоняли Лиама. Нора могла почувствовать, какой след принадлежит ему. Без нее я снова позвала бы не того.

— Она могла помочь, но не хотела, — напомнила я. — Вы не спросили ее согласия.

— Я собиралась вернуть их всех! — Эстерия вскинула голову, и по ее щекам покатились слезы. — Лиам умер в четыре года. Он не успел вырасти, не увидел ничего за пределами лечебницы, даже не понял, почему ему с каждым днем становилось хуже. Я нашла дорогу, по которой он мог вернуться. Неужели Вы думаете, что на моем месте отказались бы от нее?

— Вы не нашли дорогу для Лиама, — ответила я, вспоминая маленькую фигуру в большой больничной рубашке. — Вы снова и снова вытаскивали его оттуда, где ему больше не было больно.

Эстерия замерла и перестала плакать.

— Он разговаривал со мной в старом корпусе, — продолжила я тише. — Лиам не помнил имени и не знал, кто удерживает его возле Грани. Он сказал, что почти ушел. Там было тепло, и он больше не болел.

— Он боялся темноты, — прошептала Эстерия, качая головой. — Всегда боялся оставаться один. Он просто не понимал, куда попал.

— Он попросил остановить женщину, которая не дает ему уйти. А потом сказал, что устал возвращаться.

Женщина закрыла рот ладонью. Плечи задрожали, из груди вырвался глухой всхлип, но теперь Дамиан не подошел. Он отвернулся к окну и так сильно сжал челюсти, что на скулах проступили тени.

— Но сегодня он узнал меня, — произнесла Эстерия, словно цеплялась за последнее, что ещё позволяло оправдать все прошедшие годы.

— Узнал и назвал мамой, — подтвердила я. — Только вернуться не попросил.

Эстерия опустилась на кушетку. Рей убрал блокнот и коротким движением подозвал стража. При виде подавляющих браслетов женщина вздрогнула, но сопротивляться не стала. Металлические кольца сомкнулись на ее запястьях, погасив доступ к силе, и лишь тогда она вспомнила о колокольчике.

— Где плед и колокольчик? — спросила она, резко подняв голову.

— Остались в процедурной комнате, — ответил Рей. — Под защитой.

— Вы вынули колокольчик из пледа?

— Предметы лежат рядом, но не соприкасаются.

На лице Эстерии появилась растерянность. Она оглянулась на дверь, словно ждала, что за ней уже должно было что-то произойти.

— Я никогда не разделяла их надолго, — призналась она. — Колокольчик хранил зов, а плед — след Лиама. Я не знаю, как они поведут себя порознь.

Из коридора донёсся настолько тихий звон, что я сначала приняла его за отголосок воспоминания. Моррис резко повернул голову к двери, прижал уши и зашипел. Шерсть на его спине поднялась, хвост распушился, а когти со скрежетом прошлись по полу. Холодный след на моем запястье, оставшийся после видения, вспыхнул белым, и рука на мгновение перестала слушаться.

— Лилия, отойдите от двери, — потребовал Рей, уже направляясь ко мне.

Он не успел дойти, как над палатами одновременно вспыхнули защитные знаки, из коридора донесся крик лекарки, а следом что-то тяжело упало на пол. Рей первым бросился к выходу. Страж потянул Эстерию за собой, Дамиан пошел рядом, не касаясь ее, но и не позволяя отстать. Я подхватила Морриса и поспешила следом, чувствуя, как холод от запястья медленно поднимается под рукав.

В палате Саймона находились двое лекарей. Мать мальчика стояла у стены, прижав ладони ко рту, а над кроватью дрожали остатки защитных чар. Саймон лежал неподвижно, но серебряные нити на его запястьях ослабевали. Я видела, как одна за другой они тускнеют, соскальзывают с кожи и растворяются над одеялом.

Мальчик резко вдохнул.

Его грудь поднялась, пальцы судорожно сжали край простыни, а глаза распахнулись. Несколько мгновений Саймон смотрел в потолок, не узнавая палаты, потом повернул голову и увидел мать.

— Мама? — позвал он хрипло.

Женщина вскрикнула и бросилась к кровати. Лекарь попытался удержать ее, попросил не мешать осмотру, но Саймон уже тянул к ней руку и повторял, что хочет домой. Он говорил с трудом, взгляд все еще блуждал по лицам, однако слышал вопросы и узнавал голос матери.

Последняя нить отделилась от его запястья и зависла над кроватью. Я успела увидеть, как серебряное сияние дрогнуло и метнулось в мою сторону.

— Рей…

Нить обвила левую руку и исчезла под кожей. Холод ударил до самого плеча, заставив меня отступить к стене. Рей мгновенно оказался рядом, перехватил за локоть и посмотрел на мое запястье, хотя для него кожа оставалась чистой.

— Что произошло?

— Одна из нитей Саймона перешла ко мне.

— Не может быть, — прошептала Эстерия.

Она смотрела на моё лицо, потом на пробудившегося мальчика и словно пыталась найти между нами что-то, чего не могла увидеть. В ее голосе не было ни уверенности, ни узнавания — только испуг.

— Почему? — спросила она. — Я не создавала нового узла.

— Вы создавали весь ритуал, — Рей повернулся к ней, продолжая удерживать меня за руку. — Остановите его.

— Я не знаю, что происходит. Связь не должна переходить от одного проводника к другому.

Из соседней палаты послышался шум. Дамиан первым бросился туда, а мы последовали за ним. Марта металась на кровати, запутавшись в одеяле. Лекарка пыталась удержать её за плечи, пока девочка прижимала ладони к ушам и повторяла, что часы звонят слишком громко.

— Марта, посмотри на меня, — просила мать, опускаясь возле кровати. — Я рядом, слышишь? Ты проснулась, милая.

Девочка несколько раз моргнула, всмотрелась в знакомое лицо и вдруг заплакала. Мать обняла ее, продолжая шептать, что все закончилось, а серебряные нити на руках Марты начали осыпаться бледными искрами. Одна осталась целой. Она скользнула над одеялом, пересекла палату и сомкнулась вокруг моей талии.

Перед глазами вспыхнул светлый коридор с круглыми стеклами в дверях. В дальнем конце стоял Лиам. Он поднял руку и шагнул ко мне, но видение исчезло раньше, чем я успела рассмотреть его лицо. Колени подогнулись, и Рей удержал меня, не позволив упасть.

Магистр прибежал из процедурной комнаты, провел определяющим стержнем возле моей руки, и стеклянный наконечник вспыхнул, а затем с сухим треском раскололся.

— Вторая связь закрепилась на госпоже Сантер, — произнес он, отбрасывая обломок. — Я не могу определить глубину.

Эстерия побледнела.

— Как Вы поняли, что она вторая? — резко спросил Рей.

— По отклику контура. Я не вижу саму связь, но она проходит через госпожу Сантер и уходит к Грани.

— Почему через нее?

— Не знаю.

— Саймон удерживал проход кровью Белых магистров, — прошептала Эстерия, глядя на мою руку. — Если его связь выбрала Лилию, значит, в ней есть такой же отклик.

Дамиан резко повернулся к ней.

— Лилия — дочь Лиоры Арвель. Она была Белым магистром и владела магией перехода.

Эстерия уставилась на меня. На мгновение в ее лице мелькнула догадка, но она сразу покачала головой, словно боялась дать ей оформиться.

— Одна линия ещё ничего не означает. Кругу нужны трое. Один человек не может удержать весь проход.

Где-то дальше снова прозвенел колокольчик. Моррис зашипел и бросился в коридор. Я пошла за ним, хотя ноги почти не слушались, а нити тянули вперёд быстрее, чем я успевала сделать следующий шаг.

Нора лежала возле окна. Госпожа Вард дремала в кресле, но звон разбудил ее, и теперь она стояла над кроватью, боясь приблизиться. Пальцы девочки едва заметно шевельнулись.

— Нора? — позвала женщина и наклонилась ниже. — Девочка моя, ты меня слышишь?

Ресницы Норы дрогнули. Она медленно открыла глаза и долго смотрела перед собой, словно палата находилась по другую сторону тумана. Затем ее взгляд остановился на бабушке.

— Домой, — прошептала она, протягивая руку. — Я хочу домой.

Госпожа Вард прижалась губами к ее пальцам и заплакала. Лекарь осторожно отодвинул женщину, проверил дыхание, пульс и реакцию на свет. Нора отвечала с трудом, но назвала свое имя, узнала бабушку и даже вспомнила Медную улицу.

Потом она заметила меня и на лице девочки появился страх. Нора посмотрела на мои руки, побелевшие от холода, и резко попыталась подняться. Лекарь удержал ее за плечи, но она продолжала тянуться ко мне, цепляясь пальцами за его рукав.

— Не надо, — выдохнула она. — Лилия, не идите туда.

Последняя нить сорвалась с ее запястья. Моррис прыгнул наперерез, но серебряное сияние прошло сквозь него, обвило мою шею холодной петлей и исчезло под воротом платья. В тот же миг защитные знаки над тремя палатами вспыхнули и погасли.

Эстерия остановилась в дверях. Она смотрела то на очнувшуюся Нору, то на меня, и прежнее упрямство медленно исчезало из её лица, уступая настоящему ужасу.

— Третья перешла, — сказала я, с трудом переводя дыхание.

Магистр поднял стержень, но после первого шага ко мне тот снова задымился, и мужчина остановился.

— Все три связи сошлись на госпоже Сантер.

— Как их снять? — потребовал Рей, разворачиваясь к Эстерии.

— Я не знаю, — она отступила и прижалась спиной к стене. — Я не рассчитывала на подобное. В моих схемах требовались три проводника. Кровь, дорога и тот, кто способен удержать зов на нужном следе. Эти свойства всегда принадлежали разным людям.

Ее взгляд остановился на моем лице. Затем Эстерия посмотрела на проснувшуюся Нору, на Марту в соседней палате и на Саймона, чей слабый голос все еще доносился из коридора.

— Мама передала ей кровь Белых магистров, — прошептала она. — Лилия входит в чужие воспоминания и проходит туда, где никогда не была сама. Она видит мертвых и слышит тех, кто оказался возле Грани…

— Что Вы хотите сказать? — спросил Дамиан.

— Она заменила их, — Эстерия покачала головой, словно всё ещё отказывалась верить собственным словам. — Всех троих. Саймон, Марта и Нора вернулись, потому что круг нашёл одного проводника, способного удержать сразу три линии.

Дамиан схватил ее за плечи и заставил посмотреть на себя.

— Тогда остановите это. Сейчас же.

— Я не знаю как.

— Вы создали этот круг!

— Я создала три отдельных узла! — Эстерия рванулась в его руках, и цепь между браслетами звякнула. — Один человек не должен был принять их все. Я даже не знала, что такое возможно.

— Найдите способ.

— Если бы я раньше знала, что одного взрослого достаточно и дети не нужны… — Она осеклась, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Я бы искала не ребенка, и никого из них не пришлось бы трогать.

Дамиан отпустил ее так резко, словно прикосновение обожгло ладони.

— Вы могли вообще никого не использовать.

Иней появился на кончиках моих пальцев. Сначала кожа просто побелела, затем морозные узоры поползли по ладоням, поднялись под рукавами и проступили возле локтей. Холод прошёл сквозь грудь, перехватил дыхание, а ресницы отяжелели от мелких ледяных крупинок.

Моррис выгнул спину и зашипел. Он не видел нитей так ясно, как я, но чувствовал их и теперь вцепился когтями в подол моего платья.

— Лилия, не слушай звон, — потребовал он, тянув ткань на себя. — Смотри на живых. Останься здесь.

— Я никуда не собиралась, — попыталась ответить я, но губы почти не слушались.

Рей встал передо мной и обхватил мое лицо ладонями. Его руки казались горячими, но тепло исчезало раньше, чем успевало коснуться кожи.

— Лилия, смотрите на меня, — произнес он. Голос оставался ровным, хотя пальцы на моих щеках едва заметно дрожали. — Не закрывайте глаза.

Я хотела сказать, что прекрасно его вижу, но палата уже начала исчезать. Стены вытянулись, лампы побледнели, голоса лекарей отдалились, а сквозь них пробился тяжелый бой сломанных часов.

— Она уходит, — выдохнула Эстерия, рванувшись вперед. Страж удержал ее за браслеты. — Ее сознание заняло место детей.

Рей крепче прижал меня к себе.

— Верните ее!

— Я не знаю как! — закричала Эстерия, и впервые в ее голосе звучал страх не за Лиама. — Такого проводника нет ни в одной схеме!

Иней покрыл волосы, ворот платья и плечи. Моррис продолжал держаться за подол, но я почти перестала чувствовать его когти. За спиной Рея проступил длинный коридор старого корпуса — целый, светлый, с круглыми стеклами в дверях. Возле дальней палаты стоял Лиам и смотрел на меня так, словно ждал.

Пол качнулся и исчез из-под ног, но удариться я не успела: Рей подхватил меня, хотя его руки уже ощущались далекими, словно остались по другую сторону холодного стекла. Последним я услышала собственное имя, произнесённое так испуганно, что почти сумела открыть глаза. Но… только почти.

Глава 12 Дорога обратно

Рей

Лилия обмякла у меня на руках, поэтому я опустился вместе с ней на пол, поддерживая голову и не позволяя коснуться камня, пока вокруг нас звучали голоса лекарей, плач госпожи Вард и резкие распоряжения магистра. Моррис продолжал цепляться за подол её платья, словно одним упрямством мог удержать хозяйку возле живых, но Лилия уже не реагировала.

— Она дышит? — спросил Дамиан, опускаясь рядом и отодвигая покрытые инеем волосы от её лица.

— Едва, — ответил магистр, прижав два пальца к шее Лилии, а потом поднёс к её груди определяющий кристалл. Камень вспыхнул тусклым синим светом, однако почти сразу потемнел. — Сердце работает, резерв тоже сохраняется. Тело не повреждено, но сознания внутри больше нет.

— Связь с телом сохранилась? — спросил я, крепче сжимая холодную ладонь Лилии и пытаясь почувствовать хотя бы слабый отклик.

— Пока да, — прошептала Эстерия, остановившись возле двери между двумя стражами. Подавляющие браслеты на её запястьях тихо звякнули, когда она подняла руки к груди. — Три нити втянули её сознание в проход и перенесли туда, где находились дети. Если связь оборвётся, Лилия уже не сможет вернуться самостоятельно.

Я посмотрел на женщину, и она отступила, будто мой взгляд мог причинить больше вреда, чем любое заклинание.

— Верните её.

— Я не знаю как, — выговорила Эстерия, качая головой. — Подобного не должно было произойти.

— Но произошло, — напомнил Дамиан, поднимаясь и становясь между нами. — Поэтому сейчас Вы перестанете повторять, чего не должно было случиться, и вспомните всё, что читали о подобных ритуалах.

Эстерия открыла рот, собираясь возразить, но Дамиан уже повернулся к лекарям и приказал принести свободную кровать. Мы не стали переносить Лилию далеко: каталку подкатили прямо к окну, осторожно подняли её с пола и укрыли несколькими одеялами, хотя ткань почти сразу покрылась морозными узорами. Магистр установил вокруг кровати защитные пластины, однако одна за другой они гасли, не успевая закрепиться. Магия не нападала на тело и не пыталась вытянуть из него силу, поэтому обычная защита попросту не находила угрозы.

— Люди Управления здесь не помогут, — признал магистр, отбрасывая третью потемневшую пластину. — Защитники умеют закрывать разрывы, но нам сначала придётся вернуть сознание госпожи Сантер. Нужны магистры перехода.

— Где они? — спросил я, продолжая держать Лилию за руку.

— Двое состоят при закрытом отделе городского Совета, ещё один преподаёт в Северной академии. Для привлечения хотя бы первых двух потребуется разрешение руководителя Управления и доступ к запрещённым обратным контурам. Ранее они нас просто консультировали.

Мне не хотелось отходить от Лилии даже на шаг, но посылать писаря с просьбой, которую Совет мог рассматривать до следующего утра, мы не могли. Я посмотрел на Дамиана, и он понял без объяснений.

— Я останусь с ней, — произнёс он, занимая моё место возле кровати. — Езжай к Мартену и привези сюда всех, кто способен открыть обратный проход. Если понадобится подпись главы Совета, вытащи его из постели вместе с кроватью.

— Не позволяй перемещать Лилию и следи за Эстерией, — велел я, неохотно передавая ему холодную ладонь. — Если нити проявятся снова или изменится дыхание, немедленно отправляй вестника.

— Рей, я понимаю, — Дамиан сжал моё плечо и заставил посмотреть на него. — Езжай. Пока её тело здесь, у нас остаётся время.

Последняя фраза должна была успокоить, но лишь напомнила, насколько легко время могло закончиться. Я поднялся, бросил стражам ещё несколько распоряжений и вышел из палаты, не оглядываясь, потому что иначе мог остаться. Моррис проводил меня тяжёлым взглядом, но не двинулся с места и снова прижал лапой край платья Лилии.

Экипаж Управления ждал у главного входа. Я велел вознице не жалеть лошадей и почти не запомнил дороги: дома, фонари и редкие прохожие мелькали за окном, пока я пытался не думать о том, что происходит в лечебнице без меня. Перед глазами снова появлялось лицо Лилии, покрытые инеем ресницы и серебряное сияние, исчезнувшее под её кожей. Я привык искать причину, проверять факты и принимать решения, но впервые найденный ответ не давал никакого преимущества. Мы знали, куда ушло её сознание, и всё равно не могли последовать за ним.

Мартен находился в кабинете. Через приёмную я прошёл без доклада и открыл дверь настолько резко, что секретарь, шагавший следом, не успел меня остановить. Начальник Управления поднял глаза от документов, внимательно посмотрел на моё лицо и отложил перо. Обычного замечания по поводу отсутствующего стука не последовало.

— Насколько срочно? — спросил он, уже протягивая руку к сигнальному кристаллу.

— Лилия Сантер оказалась за Гранью, — ответил я, положив перед ним заключение лечебного магистра. — Трое детей очнулись, но все связи перешли к ней. Для обратного контура нужны магистры перехода и доступ к закрытым материалам Белых магистров.

Мартен быстро прочитал несколько строк, поднялся и снял со стены служебную печать.

— Совет потребует обоснование.

— Можете написать, что старший следователь Волт допустил участие гражданского лица в опасном ритуале и теперь пытается исправить собственную ошибку.

— Совет любит длинные объяснения, а у нас нет на них времени, — Мартен прижал печать к распоряжению и дождался, пока по бумаге разойдётся красное сияние. — Документы Белых магистров хранятся в нижнем архиве. Возьмите всё, что потребуется. За магистрами уже отправили служебный экипаж.

Я невольно посмотрел на кристалл в его руке.

— Вы знали?

— Дежурный сообщил о пробуждении детей и состоянии госпожи Сантер несколько минут назад, — Мартен передал мне распоряжение и на мгновение задержал пальцы на краю листа. — Волт, сейчас не время решать, кто виноват. Верните её, а объяснения я потребую позже.

— Верну, — пообещал я, забирая документ.

— Постарайтесь, чтобы данное обещание оказалось не таким безрассудным, как звучит, — сухо произнёс Мартен и подозвал секретаря. — Подготовьте пропуск в нижний архив и предупредите Совет, что Управление временно забирает двух магистров перехода под мою ответственность.

Благодарить его я не стал. Мартен и не ждал благодарности: он уже вернулся к сигнальному кристаллу и отдавал распоряжения, пока я спускался по лестнице. У главного входа меня встретили мужчина с седыми волосами и молодая женщина в серых мантиях городского Совета. Старший представился магистром Вальдом, имя его спутницы я услышал, но почти сразу забыл. Они успели просмотреть краткий отчёт и всю дорогу до лечебницы спорили над схемой Эстерии, раскладывая листы прямо на коленях.

Когда мы вернулись, в коридоре стало тише. Родственников детей перевели в дальнюю комнату, возле каждой двери стояли стражи, а лечебные магистры успели окружить палату тремя защитными линиями. Дамиан сидел возле кровати и держал Лилию за руку. Иней поднялся выше локтей и проступил на шее, однако дыхание оставалось слабым и ровным. Эстерия находилась у противоположной стены под охраной, а на столе перед ней лежал серебряный колокольчик, заключённый под прозрачным колпаком.

— Изменения? — спросил я, занимая место Дамиана и сразу касаясь пальцами запястья Лилии.

— Температура продолжает падать, но сердце работает, — ответил он, передавая мне последние записи лекаря. — Колокольчик звонил ещё дважды. После второго раза Моррис попытался разбить защитный колпак и едва не лишил магистра пальца.

Кот сидел возле подушки и смотрел на серебряный колокольчик. На моё возвращение он отреагировал коротким движением хвоста, словно ожидал от меня не приветствия, а немедленного решения.

Магистр Вальд велел убрать от кровати всех, кроме Дамиана, Эстерии и нас с Моррисом, после чего долго осматривал Лилию через несколько кристаллов. Его спутница разложила вокруг каталки зеркальные пластины, нанесла на пол тонкие линии проводящих чернил и остановилась возле потемневшего колокольчика. Ни один из них не торопился говорить, а моё терпение закончилось раньше, чем проверка.

— Вы сможете её вернуть? — спросил я, когда Вальд снял очки и начал протирать стёкла.

— Сначала мне нужно понять устройство связи, — ответил он, указав на три светлых пятна, проступивших внутри определяющего кристалла. — Вы говорили, что прежде линии удерживали троих детей?

— Да, — ответил Дамиан, раскладывая перед ним записи. — Пока они находились за Гранью, ни один магистр не сумел обнаружить место их сознаний.

— Потому что единого пути назад не существовало, — Вальд соединил три прозрачные пластины и повернул их к свету. Отдельные пятна наложились друг на друга, образовав одну яркую линию. — Каждый ребёнок удерживал лишь часть круга. Попытка вытащить одного заставила бы две оставшиеся связи затянуться сильнее, а освободившуюся функцию принял бы самый слабый проводник. В лучшем случае сознание снова отбросило бы за Грань, в худшем погиб один ребёнок или все трое.

— Почему перенос связей освободил их? — спросил я, глядя на Лилию, которая оставалась неподвижной.

— Круг нашёл проводника, способного заменить сразу три узла, — магистр указал на совпавшие пятна. — Как только госпожа Сантер приняла всю нагрузку, необходимость удерживать детей исчезла. Их сознания больше ничто не отделяло от тел, поэтому они вернулись самостоятельно.

— Значит, для неё можно открыть обратный путь?

— Теперь у контура одна цель, и мы сумеем проложить дорогу от тела к сознанию, — Вальд положил кристалл рядом с рукой Лилии, но сияние под стеклом сразу задрожало. — Однако вытащить её силой нельзя. Если мы потянем связь, она оборвётся возле Грани. Госпожа Сантер должна услышать зов, найти открытый проход и войти в него сама.

— Она способна найти дорогу? — Дамиан посмотрел на три совмещённые пластины и нахмурился. — Дети не смогли.

— Дети обладали отдельными свойствами и оставались заперты внутри своих узлов. Госпожа Сантер несёт в себе кровь мага перехода, способна проходить через чужие воспоминания и видит души умерших. Для неё Грань не станет полностью чужим пространством, но там ей понадобится проводник. Живой, например, родственник или фамильяр.

Мы одновременно посмотрели на Морриса. Кот по-прежнему сидел возле подушки, однако теперь его взгляд двигался вслед за чем-то невидимым, скользившим над грудью Лилии. Он медленно поднялся, переступил через её руку и остановился в середине одной из нарисованных линий.

— Фамильяр видит связь, — произнесла спутница Вальда, присаживаясь возле Морриса. — Если их магия действительно связана, он сможет пройти следом и найти хозяйку.

— А вернуться? — Я не сводил глаз с кота, который обнюхивал край зеркальной пластины.

— Мы закрепим на нём обратную нить и будем удерживать её снаружи. Времени окажется мало: после открытия дороги Грань начнёт забирать проводника глубже, а вместе с ним потянет и того, кто отправится следом.

Моррис поднял голову и посмотрел прямо на меня. По его виду нельзя было понять, услышал ли он объяснение, но отступать от круга кот явно не собирался.

— Лилия разговаривает с ним, — напомнил Дамиан, опираясь ладонями о стол. — Возможно, Моррис понимает человеческую речь лучше, чем показывает.

— Тогда кто-нибудь должен объяснить ему задачу, — магистр Вальд уже доставал из футляра тонкую золотистую нить. — Желательно человек, чей голос станет живым якорем для госпожи Сантер.

— Почему именно человек? — спросил я, хотя по взгляду Дамиана уже понял, кого выбрали.

— Она должна услышать того, к кому захочет вернуться, — Вальд произнёс ответ спокойно, не заметив, как Дамиан отвёл глаза, пряча невольную улыбку. — Фамильяр приведёт её к Вашему голосу, а Вы будете удерживать внешний конец связи.

Спорить с магистром означало терять время, поэтому я опустился перед Моррисом на одно колено и сразу почувствовал себя глупее, чем за все годы службы в Управлении. Кот сел напротив, обернул хвост вокруг лап и посмотрел с таким выражением, словно заранее сомневался в моей способности дать понятное распоряжение.

— Моррис, Лилия меня сейчас не слышит, — начал я, стараясь не обращать внимания на людей за спиной. — Вы должны пройти по серебряным нитям, найти её и привести к моему голосу. Не позволяйте ей уходить за Лиамом и не приближайтесь к другим дверям.

Кот медленно моргнул, но никакого другого знака не подал.

— Если Вы поняли, положите лапу на мою руку, — продолжил я, протягивая ладонь и окончательно смиряясь с тем, насколько нелепо выгляжу.

Моррис опустил взгляд на мои пальцы, некоторое время обдумывал просьбу, а потом аккуратно положил сверху переднюю лапу.

— Кажется, он понял, — сообщил Дамиан, в голосе которого всё-таки прозвучала улыбка.

— Благодарю за наблюдение, Кроу, — ответил я, не поднимаясь. — Моррис, когда увидите свет или услышите мой голос, ведите Лилию туда. Если она не захочет идти, можете укусить.

Кот тихо мяукнул и выпустил когти, слегка царапнув перчатку.

— Последняя часть распоряжения ему особенно понравилась, — заметил Дамиан, отступая к внешней линии.

Магистр закрепила золотистую нить на ошейнике Морриса и передала другой конец мне. Она оказалась почти невесомой, но под пальцами чувствовалось слабое биение, похожее на слишком частый пульс. Вальд тем временем проверил зеркальные пластины, попросил убрать защитный колпак с колокольчика и повернулся к Эстерии.

— Вы создали первый отпечаток? — спросил он, придвигая артефакт к краю стола.

— Да, — призналась она, не решаясь приблизиться. — Колокольчик принадлежал Лиаму, но зов вложила я.

— Значит, только Вы можете освободить след добровольно. Когда проводник подойдёт к обратному проходу, Вам придётся отказаться от зова и разбить колокольчик.

Эстерия побледнела и прижала скованные руки к груди.

— Если я уничтожу его, связь с Лиамом исчезнет.

— Ради спасения Лилии связь должна исчезнуть, — Дамиан подошёл к столу и снял защитный колпак. — Вы уже заставили сына возвращаться столько раз, что он перестал помнить собственное имя. Пора позволить ему уйти.

— Вы не понимаете, чего просите, — Эстерия посмотрела на потемневшее серебро, и её голос дрогнул. — В колокольчике сохранился последний след Лиама. После разрушения у меня ничего не останется.

— У Вас останется память о сыне, — ответил Дамиан, не отводя взгляда от её лица. — А Лиам наконец пойдет дальше.

Она закрыла глаза, но спорить больше не стала. Страж снял один подавляющий браслет, оставив второй замкнутым на запястье, и подвёл Эстерию к отмеченному месту. Сила ей почти не требовалась: первый отпечаток узнавал создателя даже через подавляющее заклинание. На стол рядом с колокольчиком положили небольшой молоток с каменным бойком.

Магистры завершили обратный контур вокруг кровати, а я сел возле изголовья, продолжая держать Лилию за левую руку. Дамиан занял место у внешней линии и положил ладони на две проводящие пластины, готовясь отдавать силу, если накопителей окажется недостаточно. Моррис устроился у ног Лилии, золотая нить от его ошейника тянулась ко мне через край одеяла и постепенно становилась теплее.

— После начала не разрывайте прикосновение, — предупредил Вальд, встав напротив. — Что бы Вы ни увидели и ни услышали, держите госпожу Сантер за руку и продолжайте говорить. Ваш голос станет единственным ориентиром, который принадлежит миру живых.

— Сколько у нас времени? — спросил я, переплетая пальцы с холодными пальцами Лилии.

— Пока горят три пластины. Когда погаснет последняя, проход закроется независимо от того, успела она вернуться или нет.

Магистр поднял ладонь, и проводящие линии вспыхнули бледно-золотым светом. Первая пластина отозвалась низким гулом, за ней загорелась вторая, затем третья. Стены палаты дрогнули, стёкла в окнах покрылись инеем, а колокольчик на столе тихо зазвенел, хотя Эстерия к нему не прикасалась.

Моррис поднялся. Его тело стало прозрачным, сквозь чёрную шерсть проступили линии пола, и на мгновение мне показалось, что кот испугался. Он прижал уши, взглянул на неподвижное лицо Лилии, а потом шагнул за край круга и исчез. Золотая нить натянулась в моей руке, уходя в пустое пространство возле кровати.

— Моррис уже перешёл, — произнесла молодая магистр, наблюдая за сиянием зеркал. — Начинайте звать её.

Я посмотрел на Лилию и понял, что не знаю, какие слова способны провести человека через Грань. Приказы всегда были проще: в них существовали цель, порядок действий и понятная ответственность за ошибку. Сейчас от моего голоса требовалось стать дорогой в месте, которого я никогда не видел.

— Лилия, если слышите меня, идите за Моррисом, — произнёс я, прижимая её ладонь к своей. — Он нашёл дорогу и приведёт Вас обратно. Не слушайте колокольчик и не открывайте двери, возле которых его нет.

Никакого отклика не последовало. Иней продолжал ползти по одеялу, а золотая нить в руке едва заметно дрожала. Магистры удерживали контур, Дамиан следил за накопителями, Эстерия стояла возле колокольчика, но никто не мог сказать, дошёл ли мой голос до Лилии.

— Вы не имеете права оставлять лавку без присмотра, — продолжил я, заставляя себя говорить ровно. — Тая наверняка уже переставила половину вещей, а Моррис не станет вести торговые книги. Возвращайтесь, пока Медная улица окончательно не решила, что Управление отвечает за Ваше имущество.

Золотая нить коротко дёрнулась, и я замолчал.

— Не останавливайтесь, — потребовал Вальд, усиливая свет первой пластины. — Она могла услышать.

Я снова посмотрел на Лилию. Мне хотелось верить, что дрожь нити означала её прикосновение, но путь мог отозваться на Морриса, Лиама или любую другую душу, подошедшую к открытому проходу.

— Вы обещали больше не трогать опасные вещи без меня, — напомнил я, чувствуя, как холод поднимается от её пальцев к моей ладони. — Возможно, точных слов Вы не произносили, но я всё равно считал договор заключённым. Возвращайтесь и можете потом объяснить, почему я снова неправильно Вас понял.

Вторая пластина вспыхнула ярче, а первая начала медленно темнеть по краям. Дамиан влил силу во внешний контур, и свет ненадолго выровнялся, но на его лбу выступил пот.

— Нить движется, — сообщил он, переводя взгляд с моей руки на зеркала. — Моррис кого-то ведёт.

Колокольчик внезапно зазвенел громче. Эстерия вздрогнула и протянула к нему свободную руку, но Вальд перехватил её запястье прежде, чем пальцы коснулись серебра.

— Пока нельзя, — предупредил магистр, возвращая её руку к молотку. — Если Вы уничтожите якорь раньше, проход схлопнется между ними.

— Лиам зовёт меня, — прошептала она, всматриваясь в пустое место над столом. — Я слышу его.

— Тогда скажите, чтобы он ждал, — велел Дамиан, удерживая внешнюю линию. — Сейчас за Гранью находится ещё один человек по Вашей вине.

Эстерия посмотрела на него с болью, но спорить не стала.

— Лиам, мама здесь, — произнесла она, наклоняясь к колокольчику. — Подожди ещё немного, мой хороший.

Из глубины палаты донёсся слабый детский голос. Слова почти растворились в звоне, однако я различил короткий ответ:

— Я знаю.

Эстерия закрыла рот ладонью, и слёзы потекли по её лицу.

Первая зеркальная пластина погасла. По комнате прошла холодная волна, едва не сорвавшая защитные линии, и золотая нить натянулась настолько сильно, что врезалась в перчатку.

— Моррис нашёл её, — сказала молодая магистр, опуская обе ладони на контур. — Теперь госпожа Сантер должна подойти к выходу.

— Лилия, слышите меня? — Я наклонился ближе, продолжая держать её руку. — Моррис рядом с Вами. Идите за ним и не отпускайте, что бы ни увидели по дороге.

Лилия не шевельнулась, но под закрытыми веками дрогнули глаза. Иней на ресницах треснул, осыпаясь мелкими крупинками на щёки.

— Она слышит, — выдохнул Дамиан, и свет возле его ладоней стал ярче. — Рей, продолжай.

— Ваша лавка ждёт Вас, Тая ждёт, Моррис пришёл за Вами, и я тоже жду, — произнёс я, уже не обращая внимания на остальных. — Вы нужны здесь, Лилия, и поэтому перестаньте спорить с мёртвыми, найдите дорогу и возвращайтесь ко мне.

Золотая нить обожгла ладонь. На миг палата исчезла, а перед глазами возник длинный светлый коридор с круглыми стёклами в дверях. Лилия стояла в дальнем конце, прижимая Морриса к груди, а рядом с ней находился мальчик. Лиам держал её за руку и смотрел не на проход, а на Эстерию, словно ждал только её решения.

Видение оборвалось, но я успел понять главное.

— Они возле выхода, — сказал я, поворачиваясь к Вальду. — Лилия держит Морриса, а Лиам стоит рядом.

— Госпожа Блант, приготовьтесь, — магистр указал на колокольчик, вокруг которого уже поднималось серебряное сияние. — Сначала откажитесь от зова. Когда он освободит след, разбейте якорь.

Эстерия взяла молоток, но рука задрожала так сильно, что каменный боёк ударился о край стола. Тень Лиама стала отчётливее. Мальчик протянул к матери ладонь, а она шагнула вперёд, забыв о границе контура.

— Я не могу, — прошептала женщина, прижимая молоток к груди. — Он пришёл ко мне. Я столько лет ждала, а теперь Вы требуете снова его потерять.

— Вы потеряли Лиама много лет назад, — Дамиан отнял ладони от пластин и подошёл ближе, хотя свет вокруг него сразу ослаб. — Всё, что происходило потом, не возвращало сына. Вы заставляли его снова переживать дорогу, от которой он пытался уйти.

— Он мой ребёнок, — Эстерия посмотрела на него сквозь слёзы. — Как я должна отпустить собственного ребёнка?

— Так, как должна была отпустить в первый раз: не потому, что перестали любить, а потому, что больше не хотите причинять ему боль, — Дамиан накрыл её пальцы своей ладонью и помог удержать молоток. — Лиам уже попросил Вас остановиться. Не заставляйте его просить снова.

Дамиан продолжал поддерживать её руку, но не торопил. Вторая зеркальная пластина начала гаснуть, оставляя нам всё меньше времени, а золотая нить снова задрожала, словно Моррис пытался тянуть Лилию к выходу.

— Прости меня, мой хороший, — произнесла Эстерия. — Я думала, что если найду правильную дорогу, то смогу всё исправить.

После чего Эстерия всхлипнула, подняла молоток и коснулась пальцами колокольчика в последний раз.

— Я больше не стану тебя звать, — пообещала она. — Иди, Лиам. Я отпускаю тебя.

Молоток опустился на серебро. Колокольчик раскололся с тонким чистым звуком, который прошёл через стены, пол и моё тело. Тень мальчика вспыхнула белым светом и исчезла, а золотая нить рванулась в моих пальцах с такой силой, что едва не выскользнула.

— Держите! — крикнул Вальд, одновременно разворачивая линии обратного контура.

Дамиан вернулся к пластинам и влил в них остаток силы. По его рукам пробежали тёмные ожоги, но он не отступил. Магистры произносили заклинание, свет двигался против прежнего направления, собираясь вокруг кровати, а я держал Лилию и продолжал звать, хотя собственный голос почти терялся в нарастающем гуле.

— Лилия, проход открыт! — Я сжал её пальцы, чувствуя, как холод доходит до костей. — Идите на мой голос. Сейчас!

Последняя зеркальная пластина треснула. Золотая нить вспыхнула, выскользнула из моей ладони и исчезла возле груди Лилии. На одеяло упал Моррис — неподвижный, покрытый инеем, но живой. Я успел увидеть его слабое дыхание, прежде чем контур погас и палата погрузилась в тишину.

Никто не двигался. На полу дымились проводящие линии, осколки колокольчика лежали там же, а Лилия оставалась такой же неподвижной, как минуту назад. Магистр Вальд первым подошёл к кровати, приложил определяющий кристалл к её виску и долго смотрел на тусклый свет внутри.

— Она вернулась? — спросил я, не отпуская руки Лилии.

— Проход закрылся, три чужие связи исчезли, — ответил он, переставляя кристалл к груди. — Теперь тело должно принять сознание.

— Должно?

— Мы сделали всё, что могли.

— Я спрашиваю, вернулась ли она.

Вальд медленно снял очки, но не отвёл взгляда.

— Пока я не вижу осознанного отклика.

После грохота ритуала тишина казалась неправильной. Из дальних палат доносились голоса пробудившихся детей, кто-то плакал в коридоре, лекарь отдавал распоряжения, но возле нашей кровати не происходило ничего. Моррис лежал у ног Лилии и слабо дышал, Дамиан стоял у погасших пластин, прижимая обожжённые ладони к груди, а Эстерия опустилась на пол рядом с осколками колокольчика. Все ждали движения, вдоха или хотя бы дрожи ресниц.

Лекарь проверил пульс и наклонился к губам Лилии.

— Сердце работает, дыхание сохраняется, — сообщил он, расправляя одеяло. — Но она не реагирует.

— Сколько потребуется времени? — спросил Дамиан, подходя к кровати.

— Несколько секунд или несколько минут, — Вальд посмотрел на погасший кристалл и добавил тише: — Иногда тело не узнаёт вернувшееся сознание сразу.

Я продолжал держать Лилию за руку. Холод постепенно уходил из её пальцев, но никакого ответа не было. Прошла минута, затем другая. Лекарь снова проверил пульс, молодая магистр заменила треснувший кристалл, Дамиан несколько раз прошёл от стола к окну и обратно, а я сидел неподвижно, потому что любое движение казалось признанием, что ждать больше некого.

Прежде мне всегда удавалось найти следующий шаг. Можно было вызвать подкрепление, проверить след, задержать подозреваемого, заставить эксперта провести повторный анализ или часами просматривать документы, пока разрозненные детали не складывались в понятную картину. Теперь мы выполнили всё необходимое, закрыли проход и разорвали связи, но никакого следующего действия не осталось. Мне приходилось сидеть возле Лилии и ждать решения, которое уже не зависело ни от приказов, ни от силы, ни от моей готовности отдать за неё всё, что потребуют.

— Рей, — негромко позвал Дамиан, остановившись рядом и коснувшись моего плеча.

— Нет, — ответил я, не позволяя ему продолжить. — Она вернулась.

Он ничего не сказал и остался рядом. Ещё одна минута прошла под мерное тиканье часов, висевших над дверью. Каждый удар звучал громче предыдущего, словно время намеренно напоминало о своём движении, пока Лилия лежала неподвижно. Я смотрел на её лицо и впервые понимал Эстерию куда лучше, чем хотел. Когда человек, без которого мир внезапно становится пустым, лежит перед тобой и не открывает глаза, любое обещание кажется допустимым, любая цена — справедливой, а граница между спасением и невозможностью отпустить почти исчезает.

Но Лилия сама сказала, что нельзя удерживать мёртвых ради собственной боли. Мне оставалось верить, что она всё ещё принадлежит живым.

— Лилия, ритуал закончился, — произнёс я, согревая её пальцы между ладонями. — Дети проснулись, Моррис вернулся, а Эстерия отпустила Лиама. Вам больше некого спасать за Гранью, поэтому возвращайтесь.

Ответа не последовало. Я наклонился ниже, почти касаясь губами её холодных пальцев, но вовремя остановился.

— Если Вы решили, что после всего произошедшего сможете просто уснуть, вынужден Вас разочаровать. У нас остались допросы, отчёты и несколько разговоров, которых Вы слишком долго избегали. Я не собираюсь проводить их с Вашей могилой.

Дамиан отвернулся к окну, а магистры сделали вид, что заняты осколками пластин. Прошла ещё одна мучительно долгая минута. Лилия не шевелилась, и даже надежда начала казаться способом отсрочить неизбежное. Как вдруг её пальцы едва заметно сжались вокруг моих.

Сначала я решил, что движение мне померещилось. Слишком долго я ждал хотя бы слабого отклика и мог принять за него собственную дрожь. Но затем Лилия сделала глубокий неровный вдох, словно вынырнула из ледяной воды, и ресницы поднялись.

— Лилия, смотрите на меня, — потребовал я, придвигаясь ближе и поддерживая её за плечи.

Она долго пыталась сосредоточить взгляд, а потом узнала меня. В уголках губ появилась слабая улыбка.

— Вы всё ещё командуете? — прошептала Лилия, не выпуская моей руки.

— Пока Вы продолжаете исчезать без разрешения.

— Тогда я вернулась.

Только после её слов я позволил себе вдохнуть. Моррис зашевелился у ног, поднял голову и издал возмущённый хриплый звук, а Лилия повернулась к нему и с трудом протянула свободную руку.

— Да, Моррис, ты тоже меня спас, — сказала она, поглаживая кота между ушами. — И я обязательно объясню Рею, что разговаривать с тобой на «Вы» было необязательно.

Дамиан тихо рассмеялся, закрывая лицо обожжёнными ладонями, а я продолжал держать Лилию за руку даже после того, как магистр сообщил, что опасность миновала. Мне потребовалось слишком много времени, чтобы вернуть её из-за Грани, и отпускать снова я пока не собирался.

Эпилог

На двенадцатый день после возвращения я открыла лавку. Ключ дважды прошел мимо скважины, прежде чем пальцы справились с замком. Рей стоял рядом и терпеливо смотрел на вывеску, словно не заметил моей неловкости. Помогать он не стал. Я сама попросила его не бросаться ко мне каждый раз, когда дрогнет рука.

Внутри почти ничего не изменилось. На прилавке лежала недописанная книга учета, у окна теснились коробки с неразобранными вещами, а старый шкаф по-прежнему наклонялся вперед, хотя Орвен уже несколько раз обещал его починить. Только стремянка исчезла из торгового зала, тяжелые шкатулки переместились на нижние полки, а поверх футляра с ритуальным колокольчиком лежала записка: «Не открывать без сотрудников Управления».

Почерк принадлежал Рею. К записке Моррис добавил отпечаток лапы.

Первые покупатели вошли ближе к полудню. Соседка из булочной принесла теплый хлеб, молодой часовщик долго выбирал подарок невесте, а госпожа Эверли забрала отремонтированную музыкальную шкатулку и ни разу не спросила, почему лавка была закрыта почти две недели. Люди на Медной улице умели не задавать вопросов, когда ответ мог оказаться неприятнее неизвестности.

Я продержалась до трех часов. Потом строчки в книге учета начали расплываться, серебряные отметины на запястьях потеплели, а голоса вещей слились в глухой шум. Пришлось закрыть кассу и сесть возле окна. Моррис молча перебрался ко мне на колени и накрыл хвостом правую руку.

Рей обнаружил нас именно так.

Он заходил каждый вечер после Управления, хотя упорно называл визиты проверкой сохранности улик. В первый день принес новые защитные перчатки. Во второй привел мастера, который укрепил перила на лестнице и заменил ступеньку возле моей спальни. На третий договорился с соседкой из булочной, чтобы мне оставляли завтрак, если я забуду купить еду. Спустя неделю под его надзор попали часы работы лавки, количество поднятых мной коробок и даже крепость утреннего чая.

Я пыталась возражать, но Рей выслушивал меня с привычной невозмутимостью, после чего продолжал делать ровно то, что считал нужным. Однажды я спрятала лекарские предписания в нижний ящик стола. На следующее утро копия висела над кассой. Моррис отказался признаться, кто указал Рею нужное место.

В тот вечер он принес папку из лечебницы. Я боялась открывать ее, хотя знала: если бы случилось худшее, Рей не стал бы ждать до конца рабочего дня.

Нора уже жила у бабушки. Она просыпалась по ночам, не позволяла укрывать себя пледом и избегала любых вещей с заметным магическим следом. Лекари не торопили ее. Дар девочки сохранился, но пока отзывался лишь слабым покалыванием в пальцах.

Марта почти не разговаривала. Ее родители забрали документы из академии, а сама она попросила убрать из комнаты путевое стекло, которое висело над кроватью с детства. Иногда девочка рисовала один и тот же коридор с множеством дверей. Ни одну дверь на рисунках она не открывала.

Саймон поправлялся быстрее остальных. Он снова ел сам, понемногу ходил и однажды рассмеялся над тем, как целитель уронил поднос. Однако после заката мальчик проверял все двери в доме и просил остановить часы в гостиной, потому что звон напоминал ему ритуальный колокольчик.

Я прочла заключения дважды, затем положила их обратно в папку. Они вернулись к семьям, но часть старого корпуса все еще оставалась с ними. Лекари не обещали быстрых перемен и не пытались назвать точные сроки. После всего пережитого такая осторожность казалась честнее надежды, выданной заранее.

Дамиан пришел незадолго до закрытия. За время моего отсутствия он похудел, а ожог на левой ладони заживал хуже, чем должен был. Целители запрещали ему работать с контурами, однако утром он снова участвовал в проверке нижних палат и сорвал повязку.

Он принес последнюю запись Саймона и долго стоял возле прилавка, перелистывая уже прочитанные страницы. Дамиан почти не говорил об Эстерии. Ее имя появлялось в протоколах, в заключениях магистров и списках обвинений, но рядом с ним он всякий раз замолкал.

В старом корпусе Дамиан поверил ее слезам. Он поддерживал Эстерию возле постели Норы, искал для нее воду и обещал найти человека, который забрал детей. Теперь каждая подробность тех дней казалась ему предупреждением, пропущенным по собственной вине.

— Я должен был догадаться, — произнес он наконец, разглаживая загнувшийся угол листа. — Она знала расположение закрытого корпуса, могла пройти туда без ключа и помнила старые контуры. Я слушал ее и думал только о Лиаме.

— Она на него и рассчитывала, — ответила я, сняв очки. — На жалость к женщине, которая потеряла ребенка.

Дамиан не стал спорить. Простить себя за доверчивость он пока не мог, а чужие слова вряд ли помогли бы.

Он уже несколько раз приходил к камере Эстерии, но ни разу не вошел. Я передала ему последние слова Лиама: мальчик помнил песню, которую мать пела возле его постели, и больше не боялся. Дамиан записал сообщение на отдельном листе, аккуратно сложил и убрал во внутренний карман. Передать его он собирался сам.

У двери Дамиан задержался, словно хотел добавить что-то еще, но лишь попросил меня не пользоваться даром до следующего осмотра. Потом посмотрел на Рея, кивнул в мою сторону и ушел. Они давно перестали скрывать, что Моррис сообщает им о каждом нарушении лекарских запретов. Каким способом он передавал сведения, мне еще предстояло выяснить: голос фамильяра слышала только я, а признаваться в сговоре никто из троих не собирался.

После ухода Дамиана лавка окончательно затихла. За окнами Медная улица медленно пустела, соседка из булочной убирала уличный столик, а в доме напротив один за другим зажигались светильники. Тая раскладывала на полке открытки, время от времени меняя их местами без всякой причины, Моррис спал возле кассы, положив голову на книгу учета, а от принесенного хлеба все еще пахло теплом и пряными травами.

Я поймала себя на мысли, что соскучилась даже по скрипу половиц. По упрямому шкафу, который Орвен никак не починит, по звону дверного колокольчика и беспорядку возле окна. Лавка пережила мое отсутствие, дождалась и снова впустила меня внутрь. Впервые после пробуждения я почувствовала, что действительно вернулась, а не просто открыла глаза по нужную сторону Грани.

Рей помог убрать оставшиеся вещи и закрыл ставни. Один защитный знак возле окна успел побледнеть, поэтому он обновил линию мелом, проверил ее ладонью и только потом надел плащ. Я наблюдала за ним из-за прилавка и вспоминала голос, который вел меня сквозь темноту.

По ту сторону Грани слова почти не различались. Детские нити тянули меня все глубже, чужие воспоминания заслоняли дорогу, а собственное имя постепенно теряло смысл. Голос Рея оставался рядом. Он говорил о лавке, Тае и Моррисе, сердился, требовал, уговаривал. Последнюю фразу я запомнила яснее остальных.

Он сказал, что ждет меня.

В лечебнице я ни разу не заговорила о тех словах. В палате постоянно находились лекари, магистры или стражи, а Рей легко прятался за отчетами и вопросами о моем самочувствии. Теперь между нами оставались только тихая лавка, дремлющий Моррис и Тая, которая слишком старательно делала вид, будто занята открытками.

— Я Вас слышала, — сказала я, когда Рей убрал мел в карман.

Он сразу понял, о чем я говорю, но ответил не сразу. Сначала вытер пальцы платком, сложил его и посмотрел на обновленный знак.

— Значит, связь держалась до конца.

— Вы назвали себя среди тех, кто меня ждет.

Рей задержал взгляд на моем лице, затем застегнул плащ.

— Других доводов у меня уже не осталось.

Признание вышло коротким и неловким, но большего я от него и не ждала. Мне хватило тех двух суток, которые он провел возле моей постели, новых перчаток возле кассы и пропавшего ключа от стремянки. Рей мог сколько угодно называть заботу служебной необходимостью. Лавка хранила достаточно улик против него.

Он проверил часы, однако уходить не спешил. Стрелки показывали половину седьмого, на улице еще было светло, а в Управлении давно закончился рабочий день.

— Завтра я зайду за Вами в семь, — произнес Рей, убирая часы.

— В лечебницу мне только через три дня.

— Мы поедем не в лечебницу.

Он сообщил, что заказал столик в «Северной башне», где было тихо, хорошо готовили и, по его сведениям, не держали проклятые предметы рядом с кухней. Я еще пыталась понять, какое отношение ресторан имеет к расследованию, когда Рей прямо сказал, что никаких дел завтра не будет.

— Я приглашаю Вас на свидание, Лилия.

Он произнес последние слова с такой серьезностью, будто собирался приложить к ним печать Управления. Я согласилась раньше, чем Рей успел подготовить дополнительные доводы. На лице его появилось редкое, почти мальчишеское облегчение, которое исчезло сразу, как только он вспомнил о своем обычном выражении.

У двери Рей вернул мне ключ от стремянки, но предупредил, что Моррис получил право отобрать его при первом нарушении лекарских запретов. Уже взявшись за ручку, он словно вспомнил еще об одном деле.

— В течение часа Вам принесут пакет из Управления.

— И что в нем?

— Вещи, которым больше незачем оставаться в архиве, — ответил Рей и открыл дверь прежде, чем я успела задать следующий вопрос. — До завтра, Лилия.

Тая ел дождалась, пока он уйдет, и тут же возникла возле прилавка.

— У тебя будет свидание.

— Я слышала.

Она собиралась сказать что-то еще, но над дверью снова зазвенел колокольчик.

На пороге стоял посыльный Управления. В руках он держал плоский сверток с печатью лаборатории и моим именем на упаковке.

— Доставка для госпожи Сантер, — сообщил он, протягивая мне книгу для подписи. — Старший следователь Волт распорядился передать сразу после завершения проверки.

Под бумагой нащупывались небольшая коробочка и жесткий прямоугольный край листа.

Продолжение следует……

Эпилог 2

Посыльный дождался моей подписи и ушел. Я положила сверток на прилавок, сняла серебристую нить и развернула плотную бумагу. Сверху лежала короткая записка Рея.

'Лилия.

Лаборатория закончила полную проверку. Опасных чар на вещах не обнаружено, остаточный след на кольце принадлежит Лиоре Арвель. Оригиналы больше не нужны следствию. Я решил, что Вам они нужнее.

Кольцо пока брать только в перчатках.

Рей'.

Под запиской находилась маленькая деревянная коробочка. Внутри лежало тонкое серебряное кольцо с темно-синим камнем. На оправе сохранились мелкие царапины, а с внутренней стороны были выгравированы две буквы: «Л. А.».

Я осторожно подняла кольцо. Мне хотелось снять перчатку и попробовать увидеть хотя бы одно воспоминание матери, но Моррис положил лапу на мое запястье. Пришлось вернуть украшение в коробочку и достать фотографию, спрятанную между листами картона.

Лиора стояла на каменной набережной, придерживая светлую шляпу. Ветер растрепал ее каштановые волосы, и она смеялась, повернувшись к мужчине рядом. Он обнимал ее за талию и смотрел на нее с такой нежностью, что объяснения не требовались. На его руке блестело второе кольцо.

Мужчину я никогда прежде не видела. Темные волосы, светлый шрам возле правого виска, около тридцати лет. Среди фотографий Белых магистров его не было, а мать Агата ни разу о нем не говорила.

Я перевернула снимок. Под датой, поставленной за несколько месяцев до пожара в старой башне, сохранилась надпись:

'Сохрани.

Когда у нас появятся дети, покажем им, что их серьезная мама все-таки умеет смеяться.

Твой А.'

Я перечитала последние строки и снова посмотрела на мужчину. Тая молча ждала рядом, разглядывая фотографию через мое плечо.

— Думаешь, он твой отец? — спросила Тая, придвинувшись ближе.

Я еще раз посмотрела на мужчину рядом с Лиорой. Его лицо не встречалось мне ни в архивных делах, ни среди старых фотографий ордена. О нем молчала мать Агата, а от самой Лиоры остались только кольцо, снимок и одна буква вместо имени.

— Не знаю, — ответила я, убирая фотографию в коробочку. — Но хочу выяснить.

До вечера я больше не доставала ни справочники, ни архивные записи. Послание на обороте снимка никуда не исчезнет, как и мужчина со шрамом возле виска. Мне хотелось спокойно рассмотреть вещи матери, привыкнуть к ее улыбке и хотя бы ненадолго перестать превращать каждую находку в новое дело.

Коробочку я убрала в верхний ящик письменного стола, где хранилось последнее письмо матери Агаты. Раньше рядом лежали только документы, чужие свидетельства и несколько сухих строк о женщине, вынесшей младенца из горящей башни. Теперь у меня появились кольцо, которое Лиора носила каждый день, и фотография, где она смеялась рядом с любимым человеком. Я все еще почти ничего не знала о своей матери, но теперь могла представить ее живой.

Тая предложила поставить фотографию в рамку. Я отказалась лишь потому, что пока не хотела оставлять снимок на виду. Слишком многое изменилось за несколько минут, а лицо незнакомого мужчины уже казалось вопросом, который будет ждать меня в каждой комнате. В конце концов я завернула фотографию в мягкую ткань и положила поверх письма Агаты.

К половине седьмого Тая успела забраковать два платья, поссориться с Моррисом из-за шерсти на темной юбке и убедить меня заменить привычную серую ленту в волосах на синюю. Лента почти совпадала по цвету с камнем в кольце Лиоры. Само украшение пришлось оставить в коробочке до разрешения лекаря. Если Рей узнает о моем благоразумии, он наверняка решит, что его методы наконец начали работать.

Без четверти семь я закрыла лавку раньше обычного. Соседка из булочной уже убирала корзины с витрины, над Медной улицей зажигались фонари, а из приоткрытого окна второго этажа пахло остывающим пирогом. После старого корпуса, лечебницы и нескольких дней, проведенных между сном и явью, обычный вечер казался почти подарком.

Ровно в семь над дверью прозвенел колокольчик.

Рей стоял на пороге без служебной папки и лекарских предписаний. В руках он держал небольшой букет, а по его слишком серьезному лицу было понятно, что к первому свиданию старший следователь готовился почти так же тщательно, как к обыску.

— Вы готовы? — спросил он, протягивая мне руку.

Я оглянулась на коробочку, лежавшую возле писем матери Агаты, и вложила пальцы в его ладонь.

— Теперь да.

Я заперла лавку и пошла рядом с Реем по вечерней Медной улице. Мужчину на фотографии я обязательно найду. Но до утра ему придется подождать.

Бонусная глава. Лавка под присмотром

Я дождалась, пока Лилия с Реем пройдут мимо булочной, и только потом отлипла от витрины. Можно было, конечно, вылететь наружу и проследить дальше. Я уже могла отходить от лавки намного дальше прежнего, а Рей все равно меня не видел. Если держаться за его спиной, он ничего не заметит. План казался почти идеальным, пока из кресла возле печи не донеслось недовольное:

— Даже не думай. — Моррис лежал, растянувшись на бордовой обивке, и не смотрел в мою сторону, однако кончик хвоста раздраженно постукивал по подлокотнику. — Лилия ушла на свидание, а не на очередное расследование. Думаю, хотя бы один вечер она имеет право провести без призрака, который заглядывает ей через плечо.

Я медленно повернулась от окна и посмотрела на фамильяра. Еще полчаса назад именно Моррис сидел возле лестницы и следил за каждым спуском Лилии со второго этажа. Первое платье он проигнорировал. На втором демонстративно отвернулся. Когда она появилась в темно-синем, поднял голову и сообщил, что хотя бы теперь Рей не решит, будто его пригласили сопровождать хозяйку лавки на похороны. Синюю ленту в волосы выбирали уже втроем, хотя Моррис до сих пор утверждал, что никакого участия не принимал, а просто оказался рядом. Поэтому слушать рассуждения о чужом личном пространстве именно от него было особенно приятно.

— Я хотя бы честно признаюсь, что мне интересно, — заметила я, подплывая к креслу. — А ты весь вечер изображал безразличие, но почему-то, проверил букет Рея и лично проследил, чтобы она не полезла за серьгами на верхнюю полку.

Моррис открыл глаза и посмотрел на меня с привычной укоризной.

— Последнее относится к лекарскому запрету.

— Букет тоже?

— Я проверял, нет ли на нем магического следа.

— Конечно. Особенно тщательно на записке.

— Она лежала сверху.

— Ты ее перевернул лапой.

Фамильяр несколько секунд молчал, потом отвернулся и снова устроил голову на передних лапах.

— Мне начинает не хватать тех времен, когда ты не слышала мой голос.

— А мне тех, когда я считала тебя милым.

Ответа не последовало. Моррис демонстративно закрыл глаза, а я вернулась к витрине и еще раз посмотрела на опустевшую Медную улицу. После нескольких недель, когда в лавке постоянно кто-нибудь находился, тишина ощущалась непривычно. Рей приходил почти каждый день, Дамиан приносил бумаги из Управления, Минна заглядывала узнать о здоровье Лилии и заодно оставляла очередной пирог, Орвен находил причины зайти. Даже когда покупателей не было, сама Лилия обязательно чем-нибудь занималась: разбирала вещи, записывала расходы, переставляла коробки или спорила с Моррисом о лекарских предписаниях. Сейчас ее шагов наверху не слышалось, рабочий стол пустовал. Лилия несколько раз проверила его перед уходом, хотя сама прекрасно знала, что кроме нас в доме никого не останется.

За окнами медленно темнело. Минна уже убрала корзины с уличной витрины, в мастерской Орвена напротив еще горел свет, но дверь была заперта. Где-то дальше проехал экипаж, колеса несколько секунд грохотали по мостовой, потом звук стих. Я попробовала представить, что сейчас происходит в «Северной башне». Наверняка Рей сидит напротив Лилии с таким серьезным лицом, будто вместо меню перед ним материалы очередного дела. Лилия сначала смеется, потом специально заказывает что-нибудь, чего он не рекомендовал бы после лечебницы. Он делает замечание. Она спорит. Через десять минут официант жалеет, что вообще подошел к их столику.

От одной мысли я улыбнулась и опустилась на край прилавка.

— Как думаешь, Рей знает, что на свиданиях не положено обсуждать работу?

Моррис тяжело вздохнул, даже не открывая глаз.

— У тебя была целая минута тишины. Я уже начал надеяться.

— Мне просто интересно.

Фамильяр наконец приподнял голову. На его морде появилось выражение существа, которое понимает бессмысленность дальнейшего сопротивления, но все еще надеется сохранить хотя бы часть достоинства.

— Рей два дня провел возле ее кровати, беспокоился, нашел ей лучшего лекаря и теперь увел Лилию в ресторан, предварительно убедившись, что рядом с кухней не хранят проклятые предметы. Думаю, он достаточно подготовлен.

Я собиралась ответить, когда в глубине дома что-то тихо звякнуло. Моррис тоже замер.

Несколько секунд мы слушали. Ничего. Лишь часы на дальней стене мерно отсчитывали время, а в печи потрескивало остывающее полено. Я решила, что звук донесся с улицы, но вскоре он повторился. На этот раз отчетливее. Не звон. Скорее короткий металлический скрежет, будто кто-то провел тонким железом внутри замка.

Я повернулась к Моррису, но он уже спрыгнул с кресла и настороженно смотрел в сторону подсобки.

— Слышал?

Вместо ответа фамильяр прошел на середину торгового зала и замер, подняв голову. За стеной снова что-то тихо заскрежетало, словно металл царапнул по дереву, а следом раздались два негромких щелчка — один за другим.

— Лилия заперла заднюю дверь? — спросила я, хотя прекрасно помнила, как она проверяла оба замка перед уходом.

— Заперла. — Моррис двинулся дальше, теперь совершенно бесшумно. Шерсть вдоль его спины чуть приподнялась. — И ключ забрала.

Мы остановились возле прохода в подсобку. Отсюда задняя дверь была видна полностью. Ручка не двигалась, зато из замочной скважины доносился едва слышный скребущий звук. Кто-то снаружи работал очень осторожно. Не дергал дверь, не пытался выбить замок, а методично перебирал механизм чем-то тонким. Я невольно приблизилась, но Моррис сразу встал поперек прохода и посмотрел на меня.

Снаружи кто-то тихо выругался, и мы оба замерли.

— Не дави, — прошептал второй мужской голос. — Сломаешь пластину, потом вообще не откроем.

Первый ответил настолько тихо, что разобрать получилось не сразу.

— Ты то же самое говорил пять минут назад.

— Тогда сам попробуй.

За стеной кто-то задвигался: послышался приглушенный удар, а следом — шорох одежды совсем рядом с дверью. Я медленно попятилась в торговый зал, стараясь не шуметь. По голосам их было двое, хотя снаружи могли ждать и другие. Моррис еще несколько секунд стоял возле прохода и прислушивался, затем развернулся и спокойно направился обратно.

— Ты куда?

— Тише, — бросил он, не останавливаясь.

Я смотрела ему вслед, ничего не понимая.

— Мы собираемся просто сидеть и ждать?

Только теперь Моррис остановился и обернулся. Он взглянул сначала на дверь, потом на меня, и от прежней сонной лености в его желтых глазах не осталось ни следа.

— Пока да. Они уверены, что в доме никого нет, и разубеждать их раньше времени я не собираюсь.

Мы быстро ушли из прямой видимости. Моррис забрался под низкий стол возле стеллажа, откуда прекрасно просматривалась половина торгового зала и дверь подсобки. Я спряталась за высоким шкафом скорее по привычке: увидеть меня воры все равно не могли, но находиться посреди прохода казалось неправильным. Теперь оставалось слушать.

За дверью снова заскрежетал металл.

— Точно ушла? — спросил тот, кто до сих пор почти не участвовал во взломе. Голос у него был ниже, с заметной хрипотцой. — Я видел, как она закрывала дверь, но мало ли. Вдруг вернулась с другой стороны.

— Куда она вернется? — второй тихо усмехнулся. — Сама видел, как ушла с тем типом из Управления. В платье, с цветами. Не за хлебом же пошли.

Они следили за Лилией. Иначе откуда знали, когда она закрыла лавку, с кем ушла и где работает Рей? Про свидание я забыла сразу: люди за дверью не случайно выбрали сегодняшний вечер, а дождались, пока Лилия покинет дом.

— Управление мне как раз и не нравится, — хриплый говорил едва слышно, но в ночной тишине слова все равно доносились отчетливо. — Если ее мужик решит проводить обратно раньше времени, будут неприятности.

— Он не мужик, а старший следователь, — поправил второй, продолжая возиться с замком.

— Откуда знаешь?

— Навел справки.

Моррис повернул ко мне голову, и несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Воры не просто проходили мимо и заметили закрытую лавку, а заранее наблюдали за Лилией и, скорее всего, знали распорядок дома.

— Вот поэтому я и говорю, что нужно торопиться, — хриплый понизил голос, хотя тише, казалось, уже некуда. — Забираем деньги, серебро и уходим. На второй этаж я не полезу.

За дверью ненадолго стихло, потом металл снова царапнул по замку: второй мужчина, судя по звуку, сменил отмычку. Новый щелчок прозвучал громче прежних.

— Почему не полезешь? — спросил он.

— Потому, — буркнул напарник.

— Убедил.

— Про этот дом слухи ходят.

Несколько секунд второй вор молчал, словно ждал продолжения, а потом негромко рассмеялся.

— Только не говори, что ты поверил в девку-призрака.

Я невольно выпрямилась, а Моррис медленно перевел на меня взгляд.

— Кажется, речь о тебе, — прошептал он.

— Я догадалась, — так же тихо отозвалась я и придвинулась ближе к двери.

— Я ни во что не поверил, — недовольно сказал хриплый. — Просто слышал, что здесь несколько лет назад умерла девчонка и с тех пор иногда появляется в доме.

— Не выдумывай, — второй снова хмыкнул и принялся за замок. — Хозяйка сама распустила слухи. Удобно: старые вещи, проклятия, привидения. Покупатели любят подобную чушь, а воры боятся заходить.

Я медленно повернулась к Моррису, но фамильяр лишь дернул ухом и продолжил смотреть на дверь.

— Он назвал меня чушью, — прошептала я.

— Я слышал, — отозвался Моррис, не поворачивая головы.

— Моррис, мне уже не нравится этот человек.

Кот лениво качнул хвостом, хотя желтые глаза оставались настороженными.

— А до разговора о призраках ты собиралась предложить ему чай?

Я уже открыла рот, чтобы объяснить, насколько сильно он ошибается, но хриплый снова заговорил:

— Хорошо, допустим, призраков нет. А кот?

— Что кот? — не понял второй.

— Серый, огромный, постоянно сидит в витрине.

Моррис приподнял голову, и теперь уже я с трудом сдержала улыбку.

За дверью послышался тяжелый вздох.

— Выбросим его на улицу, — равнодушно предложил мужчина.

Моя улыбка исчезла, а Моррис очень медленно поднялся на лапы. Хриплый, похоже, тоже не сразу оценил план напарника.

— Он здоровый, — предупредил он после паузы.

— Ты его боишься?

— Нет. Просто они орут, царапаются и цепляются за одежду.

— Тогда запрем в подсобке и спокойно закончим.

Моррис вышел из-под стола и направился к двери. Я едва успела схватить красную ленту, и связать его своей силой. Фамильяр дернулся, резко обернулся и прижал уши.

— Отпусти, — потребовал он.

— Ты сам велел ждать, — напомнила я, наматывая ленту на ладонь.

— Я передумал.

— Они еще даже не вошли.

— Тем лучше. Успеют уйти целыми.

Я потянула ленту сильнее, но удержать рассерженного фамильяра оказалось куда труднее, чем карандаш или чашку. Моррис шагнул вперед, ткань натянулась, а лапы бесшумно скользнули по полу.

— Если ты сейчас бросишься на дверь, они убегут, — прошипела я. — И мы не узнаем, зачем им понадобились вещи с магическим следом.

Моррис замер, хотя хвост под лентой продолжал раздраженно подрагивать. Воры вскользь упомянули не только кассу и серебро, но и дорогие артефакты. Возможно, рассчитывали продать их первому скупщику, однако после истории со спящими детьми я больше не собиралась отмахиваться от странных совпадений.

— Ладно, — процедил фамильяр и нехотя вернулся под стол. — Сними ленту.

Я разжала пальцы, и красная ткань соскользнула с хвоста.

— И больше никогда не хватай меня…

Громкий щелчок заставил нас обоих повернуться к двери. Замок наконец поддался, и снаружи кто-то облегченно выдохнул.

— Наконец-то, — пробормотал один из них, судя по голосу, не слишком обрадованный предстоящим визитом. — Быстро берем деньги и уходим.

— Да расслабься ты, — усмехнулся его напарник. — Дом пустой.

Дверная ручка медленно опустилась. Моррис прижался к полу, готовясь к прыжку, а я отступила за ближайший стеллаж и замерла между шкафом и стопкой старых сундуков. О Лилии, Рее и сорванном свидании я уже не думала — дверь приоткрылась, пропуская в подсобку полоску ночного света.

— И запомни, — шепнул второй вор, подталкивая другого вперед. — Никаких призраков здесь нет.

Мы с Моррисом переглянулись, и фамильяр едва заметно обнажил клыки.

— Пока нет, — тихо произнес он.

Хриплый мужчина протиснулся в подсобку первым, придерживая одной рукой дверь, а второй сжимая короткую дубинку. Он остановился сразу за порогом и долго всматривался в темноту, хотя из торгового зала сюда проникал слабый свет от печи. Его напарник вошел следом, прикрыл дверь и недовольно толкнул первого между лопаток, заставляя пройти дальше.

Я осталась возле стеллажа, за которым пряталась последние несколько минут, и впервые увидела обоих достаточно близко. Хриплый оказался старше, ниже ростом и шире в плечах. На правой щеке темнел неровный шрам, куртка сидела тесно, а сапоги он ставил осторожно, сначала проверяя пол носком. Второй двигался куда увереннее. Он был худым, длинноруким и держал небольшой фонарь так, чтобы свет падал только под ноги, не достигая окон. Именно он взломал замок и сейчас выглядел человеком, который привык входить в чужие дома, не спрашивая разрешения.

Моррис лежал под низким столом, прижавшись к полу. В темноте его выдавали только желтые глаза, однако воры смотрели вперед и кота не замечали. Красная лента по-прежнему держалась на его хвосте, свободный конец лежал возле моей ноги. Достаточно было поднять ткань на несколько пальцев, чтобы первый мужчина споткнулся, но Моррис едва заметно качнул головой. Он хотел, чтобы они вошли глубже.

— Закрой плотнее, — пробормотал хриплый, оглянувшись на заднюю дверь. — Свет с улицы видно.

Напарник молча прижал створку, проверил ручку и убрал связку отмычек во внутренний карман. Щелчок замка прозвучал негромко, но в опустевшем доме разошелся далеко. Моррис проводил мужчину взглядом, затем опустил голову на лапы и снова превратился в темное пятно под столом.

Воры прошли через подсобку и остановились возле входа в торговый зал. Худой поднял фонарь, медленно провел светом по прилавку, шкафам и лестнице на второй этаж. Луч скользнул по настенным часам, задержался на накрытых тканью зеркалах и остановился на небольшой грифельной доске возле кассы. Лилия обычно записывала на ней время закрытия, заказы, которые нужно было подготовить, или напоминания самой себе. Сегодня на доске осталось только аккуратное: «Закрыто до утра».

Мужчина прочитал надпись и усмехнулся.

— Видишь? До утра никого.

Хриплый не ответил. Он смотрел на лестницу и держал дубинку перед собой, хотя наверху стояла полная тишина. Потом заставил себя отвернуться, взял оставленный возле стены мешок и направился к шкафу с серебром. Его напарник положил второй мешок возле кассы, достал инструменты и присел перед запертым ящиком.

Они знали, куда идти. Хриплый не трогал дорогой фарфор, старинные книги и украшения без магии, а сразу начал проверять ярлыки на серебряных вещах. Он выбирал предметы, возле которых Лилия ставила маленькую синюю черту, отмечая сохранившийся магический след. В мешок отправились подсвечник, овальное зеркало в потемневшей оправе и шкатулка с поврежденным защитным знаком. Перед каждой находкой мужчина сверялся со сложенным листком, который держал в ладони.

Я придвинулась ближе, надеясь прочитать хотя бы несколько строк, но он заслонял бумагу пальцами. Удалось различить только короткие описания вещей и пометки возле них. Список составлял человек, который либо бывал в лавке, либо получил сведения от кого-то знакомого с товаром.

Моррис тоже следил за листком. Он медленно выбрался из-под стола, прошел вдоль стены и остановился возле моей ноги. Я указала на хриплого, затем на доску. Кот посмотрел сначала туда, потом на кусочек мела, лежавший в деревянном желобке, и беззвучно оскалился.

Мел поднялся легко. Я давно привыкла писать им на дверях, стенах и прилавке, а после последних событий могла удерживать маленькие предметы почти без усилий. Сложнее было провести первую черту, не выдав себя шорохом. Я дождалась, пока худой снова склонился к замку, а его напарник повернулся к шкафу, стерла рукавом прежнюю надпись и медленно написала:

«НЕ БЕРИТЕ ЧУЖОЕ».

Сухое поскрипывание мела смешалось со звуком отмычки. Никто не обернулся. Я вернула мел в желобок и отошла от доски, хотя увидеть меня они все равно не могли.

Худой открыл первый замок кассы, поднялся и потянулся за другой отмычкой. Его взгляд случайно скользнул по доске. Рука остановилась возле кармана.

Он подошел ближе, провел пальцем по буквам и посмотрел на белую пыль, оставшуюся на коже. Потом обернулся к напарнику.

— Гарен, это ты писал?

Хриплый даже не сразу понял вопрос. Он стоял возле шкафа и заворачивал зеркало в кусок ткани.

— Я от тебя не отходил.

Худой снова посмотрел на доску. Несколько секунд он молчал, потом взял тряпку, висевшую на краю прилавка, и стер надпись одним резким движением. Темное пятно от влажной ткани расползлось по грифелю, а белые буквы исчезли.

— Хозяйка оставила, — сказал он, возвращая тряпку на место. — Ты просто не заметил.

Хриплый хотел возразить, но передумал и убрал зеркало в мешок. Его движения стали быстрее, а листок он больше не доставал. Теперь мужчина брал только то, что успел запомнить.

Я посмотрела на Морриса. Он сидел возле моих ног и не сводил глаз с худого. Потом медленно перевел взгляд на доску.

Мел снова поднялся.

На сей раз я не стала ждать, пока воры отвернутся. Первый скрежет заставил худого замереть возле кассы. Он поднял голову и увидел, как на пустой доске появилась короткая вертикальная черта. Следом легла вторая, потом из них сложилась буква. Мел двигался медленно, потому что я хотела, чтобы мужчина успел разглядеть каждое движение.

«Я СЛЫШАЛА».

Последняя буква вышла кривой. Кусочек мела дрогнул, стукнулся о доску и упал в желобок.

Худой не шелохнулся. Хриплый стоял за его спиной и видел надпись через плечо. Мешок выскользнул у него из руки, зеркало внутри глухо ударилось о подсвечник.

— Кто здесь? — спросил худой, резко оборачиваясь к темной части зала.

Я осталась рядом с доской. Моррис бесшумно отступил за кресло.

Мужчина вытащил из-за пояса узкий нож и направился к ближайшему стеллажу. Проверил проход между шкафами, заглянул за прилавок, резко отдернул ткань с зеркала. В отражении появился только он сам: бледное лицо, темная куртка и рука с ножом, поднятая чуть выше пояса.

— Выходи, — потребовал он, двигаясь дальше. — Пока цел.

Голос прозвучал достаточно ровно, но теперь мужчина держал фонарь ближе к себе и всякий раз оглядывался на доску. Хриплый не присоединился к поискам. Он поднял мешок и отступил к подсобке, стараясь не приближаться к лестнице.

Я взяла мел.

Скрежет заставил его повернуться. Новая надпись появилась прямо под прежней:

«Я И ТАК НЕ ЦЕЛА».

Мужчина смотрел на буквы, пока смысл не дошел до него полностью. Потом медленно поднял глаза к потолку. Над ним начиналась лестница на второй этаж, где несколько лет назад нашли мое тело.

— Уходим, — выговорил он.

Худой выглянул из-за стеллажа. По его лицу было понятно, что надпись он тоже прочел, но отступать не собирался.

— Здесь кто-то сидит с нитками и пугает тебя, потому что сам боится выйти.

Он подошел к доске и сорвал ее со стены. Перевернул, проверил заднюю сторону, крепления и края рамы, затем поставил обратно на прилавок, повернув грифелем вниз.

Плохое решение.

Моррис перебрался к настенным часам, поднялся на задние лапы и зацепил когтем длинную цепочку. Механизм внутри пришел в движение, маятник качнулся, и над прилавком прозвучал один тяжелый удар.

Худой обернулся, но Моррис уже скрылся за стеллажом.

Ударили вторые часы. Потом третьи, хотя ни одни не показывали нужного времени. Звон шел из разных частей торгового зала, накладывался один на другой и постепенно заполнял дом. Хриплый прижал свободную ладонь к уху. Его напарник бросился к ближайшим часам, распахнул дверцу и остановил маятник.

Звон продолжался.

Я перевернула доску.

Она легла на прилавок грифельной стороной вверх. Мел поднялся из желобка и снова заскреб по темной поверхности. Худой услышал звук за спиной, но не повернулся сразу, будто несколько лишних секунд могли изменить надпись, которая уже появлялась на доске.

«ГАРЕН».

Мел упал, стукнувшись о деревянную раму. Хриплый прочел свое имя и замер с мешком в руке. Потом медленно посмотрел на напарника, словно ждал от него объяснения, однако тот молчал и впервые не пытался усмехаться. Гарен отступил от прилавка, задел бедром край стола и едва удержал мешок. Дыхание стало шумным, взгляд метнулся к подсобке, затем к лестнице, на которую он с самого начала старался не смотреть.

Мел снова поднялся.

Гарен дернулся и сделал еще один шаг назад, не отрывая глаз от доски. Под его именем появилась новая строка:

«НЕ СМОТРИ НАВЕРХ».

Он сразу поднял голову.

Верхняя площадка лестницы оставалась пустой. Там не горел свет, не двигалась дверь и не слышались шаги, но Гарен смотрел в темноту так долго, что перестал замечать происходящее в торговом зале. Его пальцы разжались, мешок с серебром опустился на пол, а дубинка дрогнула в другой руке.

Моррис бесшумно вышел из-за стеллажа, остановился посреди прохода и негромко мяукнул.

Гарен резко обернулся и едва не вскрикнул. Для него возле лестницы появился обычный серый кот, хотя после движущегося мела даже кошачьи глаза в темноте уже не казались обычными. Мужчины услышали только протяжное мяуканье. Я же прекрасно разобрала, что фамильяр думает о людях, собиравшихся выбросить его на улицу и запереть в подсобке.

— Вот и сторож, — выдохнул худой, и появление обычного кота заметно его успокоило. Движущийся мел он объяснить не мог, зато с Моррисом знал, как поступить: убрал нож, поднял с пола пустой мешок и осторожно расправил его обеими руками. — Поймаем, закроем в подсобке и закончим.

Моррис стоял посреди прохода, прижав уши и опустив голову. Со стороны он мог показаться испуганным, но я слишком хорошо знала выражение его глаз. Фамильяр ждал, когда мужчина подойдет ближе. Я подхватила свободный конец красной ленты и поплыла следом, удерживая ткань у самого пола. Гарен остался возле кассы, однако смотреть на доску больше не решался и теперь следил за напарником, словно всерьез надеялся, что поимка кота вернет дому нормальные правила.

Худой приближался медленно, выставив мешок перед собой. Моррис отступил к узкому проходу между шкафом и новым стеллажом, где взрослому человеку приходилось идти боком. Вор решил, что загнал его в угол, ускорил шаг и бросил мешок вперед. Моррис проскользнул под нижним краем, развернулся возле чужих сапог и метнулся обратно. Мужчина резко обернулся, а я подняла ленту на высоту его щиколоток.

Ткань натянулась как раз в тот момент, когда он сделал шаг. Сапог зацепился за нее, мужчина качнулся вперед и попытался схватиться за край шкафа, но ладонь скользнула по гладкой дверце. Он врезался бедром в бордовое кресло и тяжело рухнул на сиденье. Старые пружины жалобно скрипнули, спинка ударилась о стену, а коробка с ключами, стоявшая на верхней полке, сдвинулась к самому краю.

Моррис запрыгнул на подлокотник, оттолкнулся от него и ударил задними лапами по стеллажу. Коробка перевернулась. На мужчину посыпались старые ключи — тяжелые, ржавые, с длинными зубцами и круглыми головками. Он закрыл лицо руками, выругался и попытался подняться, но Моррис уже оказался на спинке кресла. Фамильяр выгнул спину и зашипел прямо возле его уха.

Вор дернулся так сильно, что едва не опрокинул кресло. Для него над самым ухом раздалось яростное кошачье мяуканье. Я же отчетливо услышала обещание в следующий раз выбрать не куртку, а кожу.

Мужчина вскочил, отмахнулся мешком и попятился к шкафу. Моррис не стал преследовать его, а остался на спинке кресла, удерживаясь когтями за обивку. Желтые глаза следили за каждым движением вора, хвост медленно раскачивался из стороны в сторону.

Гарен подошел к напарнику и потянул его за рукав, но тот резко вырвал руку и поднял нож, выпавший возле кресла. Теперь кота он почти не замечал. Луч фонаря метался между шкафами, скользил по полу и выхватывал из темноты пустые проходы.

Моррис не двигался со спинки кресла. Его желтые глаза отражали свет фонаря, и каждый раз, когда луч проходил мимо, кот снова исчезал в полумраке. Худой перестал пытаться поймать его, зато продолжал искать человека, который поднял ленту. Он заглянул за новый стеллаж, проверил пространство между сундуками и резко распахнул дверцу старого шкафа. Оттуда выпал пустой плащ, задел его по лицу и заставил отшатнуться, но мужчина быстро отшвырнул ткань и двинулся дальше.

Гарен не выдержал первым. Он вышел на середину торгового зала, поднял дубинку обеими руками и несколько раз взмахнул ею перед собой. Первый удар рассек пустой воздух, второй задел цепочку настенных часов, а третий пришелся по медному подносу. Тот сорвался с края прилавка, упал на пол и покатился между шкафами, наполняя лавку тяжелым дребезгом. Гарен развернулся на звук и едва не ударил напарника, который успел отступить и направить нож в сторону его груди.

— Кто здесь? Выходи! — крикнул Гарен, отводя дубинку в сторону и тяжело дыша. Он попытался придать голосу твердость, но последнее слово сорвалось. — Покажись, если не боишься! Хватит прятаться за котом и двигать вещи!

Я посмотрела на Морриса. Фамильяр медленно перевел взгляд на доску.

Кусочек мела поднялся из желобка. Его сухой скрежет не сразу пробился сквозь звон подноса, однако Гарен услышал и замолчал. На доске под прежней надписью появилась новая строка:

«Я НЕ ПРЯЧУСЬ».

Гарен попятился, не опуская дубинки. Белые буквы продолжили проступать на темной поверхности:

«ТЫ СМОТРИШЬ СКВОЗЬ МЕНЯ».

Мел остановился возле последней буквы и медленно повернулся острым концом в его сторону.

Гарен больше не пытался казаться смелым. Дубинка задрожала в руках, взгляд метнулся к пустому месту перед доской, затем к лестнице, где мальчишка-призрак спустился еще на одну ступень. Вор его не видел, но внезапно посмотрел ровно туда, где тот стоял.

— Это призрак, — выдохнул Гарен, отступая к подсобке и свободной рукой нащупывая стену. — Я же говорил. Уходим отсюда, пока она нас выпускает.

Худой медленно убрал нож, но не для того, чтобы последовать за ним. Он вернулся к прилавку, поднял мешок и начал складывать выпавшие вещи. Сначала убрал овальное зеркало, потом серебряный подсвечник и шкатулку с поврежденной защитной печатью. Каждый предмет звякал о соседний, а мужчина вздрагивал от звука, хотя упрямо продолжал.

— Я с пустыми карманами не уйду, — произнес он, затягивая горловину мешка и перекидывая его через плечо. — Мы потратили на замок почти час. Здесь старая девчонка, кусок мела и дрессированный кот. Бояться нечего, если не вести себя как ребенок.

После его слов лавка ненадолго затихла. Перестал катиться поднос, замерли часы, стихло потрескивание полена в печи. Даже улица за закрытыми ставнями больше не отзывалась колесами экипажей и голосами редких прохожих. Тишина получилась такой полной, что я услышала, как худой сглотнул.

Моррис спрыгнул с кресла и исчез за кривым шкафом. Он двигался вдоль дальней стены, где на нижних полках стояли флаконы, музыкальные шкатулки и часы без стрелок. Воры следили за ним, поэтому никто не заметил меня возле маленькой двери под лестницей. Лилия редко заглядывала туда после первого разбора вещей: внутри оставались сломанные зонты, две головы манекенов, ящик пуговиц и декоративный череп, который я когда-то предлагала поставить в витрину. Тогда она отказалась, потому что покупатели якобы не любят предметы, напоминающие о смерти. Сейчас череп наконец мог принести лавке пользу.

Я приоткрыла дверь. Старые петли протяжно скрипнули.

Гарен резко повернулся и выставил дубинку перед собой. Луч фонаря лег на узкую черную щель под лестницей. Несколько секунд ничего не происходило, потом из темноты медленно выкатилась голова манекена. Она ударилась о порог, перевернулась лицом вверх и остановилась возле сапог Гарена. На выцветшей деревянной щеке осталась трещина, один нарисованный глаз почти стерся, а второй смотрел прямо на мужчину.

Гарен отшатнулся и ударил дубинкой. Голова отлетела к стене, стукнулась о плинтус и замерла.

Из комнаты выкатилась вторая.

Она двигалась медленнее первой, описала полукруг и остановилась рядом с напарницей. В свете фонаря два пустых лица смотрели на воров снизу.

Худой сжал мешок на плече и заставил себя усмехнуться, но вместо слов из горла вышел короткий хрип. Гарен поднял дубинку для нового удара, однако дверь под лестницей захлопнулась сама. Я удерживала ручку с другой стороны, поэтому, когда он подбежал и рванул ее на себя, створка не поддалась.

Моррис тем временем добрался до музыкальной шкатулки. Я не видела его за шкафом, зато поняла все по первому звуку. Механизм заиграл без крышки, глухо и медленно. Мелодия заполняла промежутки между полками, отражалась от стеклянных дверец и смешивалась с тиканьем десятков часов. Одна из настенных ламп дрогнула. Потом вторая потускнела, потому что я прикрыла металлическую заслонку, оставив торговому залу только свет печи и фонаря.

Гарен перестал дергать дверь. Он стоял спиной к лестнице и смотрел на музыкальную шкатулку, которая играла сама по себе. За его плечом женщина-призрак возле зеркала подняла голову. Старая ткань, скрывавшая отражающую поверхность, едва заметно качнулась, хотя окна оставались закрыты.

Худой заметил движение и направил туда фонарь. Ткань замерла.

Он сделал шаг.

Я подхватила нижний край и потянула вверх.

Покрывало медленно соскользнуло с зеркала, открыло темное стекло и повисло в воздухе. Женщина-призрак стояла прямо перед ним, прижав ладонь к груди. Воры ее не видели. Для них светлая ткань поднялась сама и начала вытягиваться, принимая неясные очертания человеческой фигуры.

Худой отступил, но мешок не бросил. Его рука снова легла на нож.

Гарен повернулся к зеркалу и замер. Ткань двигалась к ним через зал, не касаясь пола. Я удерживала верхний край, а Моррис незаметно подхватил зубами угол и тянул его снизу. Из-за разницы движений фигура покачивалась, расправляла рукава и становилась похожей на высокую женщину в старом платье. В темном зеркале за ней отражалась лестница, на ступенях которой не было никого живого.

— Назад! — крикнул Гарен и взмахнул дубинкой. Он ударил по ткани, не встретил сопротивления и едва удержался на ногах. Второй взмах прошел ниже, задел деревянную раму зеркала и заставил ее задрожать. — Не подходи! Слышишь? Я ударю снова!

Покрывало опустилось на дубинку, обвилось вокруг нее и потянуло оружие в сторону. Я удерживала ткань, Моррис тянул снизу, а Гарен вцепился обеими руками и пытался вырвать дубинку обратно. Несколько секунд она ходила между нами, пока мужчина не рванул слишком сильно. Ткань соскользнула, Гарен отлетел к прилавку и ударился спиной о кривой шкаф. Дверцы распахнулись, сверху посыпались пустые коробки, потемневшие рамки и свернутые карты. Одна коробка наделась ему на голову.

Худой наконец бросил мешок и кинулся помогать. Он сорвал коробку, потянул Гарена за куртку и попытался оттащить от шкафа, но Моррис уже перебрался на верхнюю полку. Фамильяр толкнул лапой маленький прибор с мутным кристаллом. Тот упал на медный поднос и выпустил слабую синюю искру.

Свет пробежал по полу и погас возле сапог воров.

Никакой опасной магии в приборе не осталось. Он иногда искрил, когда его задевали, и Лилия давно собиралась разобрать механизм. Воры этого не знали. Гарен увидел синюю вспышку, закричал и отскочил так резко, что наступил на голову манекена. Нога уехала вперед. Он схватился за напарника, и оба едва не рухнули на пол.

Мел снова заскреб по доске.

Худой поднял фонарь. Надпись появлялась медленно, пока белая фигура оставалась между зеркалом и лестницей:

«ОНА ХОТЕЛА ПРЕДУПРЕДИТЬ».

Мужчина прочитал и крепче сжал рукоять ножа.

Следующая строка вышла короче:

«ТЕПЕРЬ ПОЗДНО».

Он больше не пытался искать нити. Схватил мешок и направился к подсобке, однако прежняя решимость заметно ослабла. Гарен пошел за ним, размахивая дубинкой в разные стороны и задевая мебель. Один удар пришелся по краю стеллажа, другой сбил с крючка связку старых ключей. Они посыпались на пол, перекрыли проход и заставили мужчин остановиться.

Моррис спрыгнул перед ними.

Худой поднял нож, но фамильяр не стал нападать. Он сел среди ключей, обернул хвост вокруг лап и негромко мяукнул. Мужчины услышали обычный кошачий голос. Я услышала спокойное предложение сначала вернуть серебро, а уже потом проверить, как быстро они умеют бегать.

Гарен понял его по-своему. Отступил, толкнул напарника локтем и указал на мешок.

— Брось. Сейчас же, — потребовал он, перехватывая дубинку одной рукой и пятясь к подсобке. — Деньги найдутся в другом месте. Я не останусь здесь из-за трех подсвечников и зеркала, в которое уже страшно смотреть.

Худой не ответил. Он переступил через ключи, прижал мешок к боку и двинулся к Моррису, намереваясь пройти напролом.

Фамильяр отступил в подсобку.

Мужчина последовал за ним.

Моррис исчез возле полок со сломанными зонтами. Худой направил фонарь в ту сторону, но увидел только потемневшие ручки, рваную ткань и пустые флаконы. Гарен задержался в проходе. Он не хотел оставаться один в торговом зале, однако приближаться к комнате под лестницей тоже не собирался.

Я проскользнула мимо него и поднялась к верхней полке подсобки. Там стоял ящик с пуговицами, который Лилия так и не разобрала. Сдвинуть его целиком мне бы не удалось, но крышка поддалась. Я медленно вытянула ее, а Моррис забрался на соседний ящик и уперся лапами в картонный бок.

Коробка накренилась.

Пуговицы посыпались на пол. Сотни маленьких костяных и деревянных кругляшей застучали по доскам, разлетелись под сапогами и покатились к двери. Худой отступил, наступил на одну и потерял равновесие. Мешок вылетел из его руки, ударился о пол и раскрылся. Серебряный подсвечник покатился обратно в торговый зал, шкатулка остановилась возле Морриса, а зеркало ударилось об стену и осталось целым только благодаря плотной оправе.

Гарен попытался удержать напарника, но сам наступил на пуговицу. Его развернуло, дубинка ударилась о дверной косяк и выпала из руки. Мужчина даже не наклонился за ней. Он цеплялся за полки, пробирался к задней двери и ногами расшвыривал попадавшиеся предметы.

Худой поднялся первым. Увидел мешок возле Морриса, сделал движение в его сторону, однако с лестницы донесся медленный скрип.

Одна ступенька.

Потом следующая.

Никто из живых по лестнице не спускался. Я находилась в подсобке, Моррис сидел возле шкатулки, а оба вора видели друг друга. Мальчишка-призрак шагал вниз, и старое дерево отзывалось на его движение так, как не отзывалось много лет. Возможно, лавка наконец решила, что наблюдать достаточно.

Скрип приближался.

Худой забыл про мешок. Медленно повернулся к проходу и увидел белую ткань, которая снова поднялась возле лестницы. На этот раз я не удерживала ее. Покрывало двигалось само, повторяя шаги невидимого мальчишки, хотя под ним оставалась пустота.

Даже мне стало не по себе.

На доске поднялся мел.

«ОН ТОЖЕ ЗДЕСЬ».

Гарен рванул заднюю дверь. Ручка опустилась, створка дернулась, но замок не поддался. Пока мужчины охотились за Моррисом, из кармана худого выпал кожаный футляр с отмычками. Я успела достать самую тонкую и вставить ее между защелкой и косяком. Металл заклинил механизм.

— Открывай! — Гарен навалился на дверь плечом и снова дернул ручку. — Ты же взломал ее! Открывай сейчас, или я уйду через окно!

Худой бросился к замку. Опустился на колено, выхватил футляр из-под кресла и только тогда заметил пропажу тонкой отмычки. Он попробовал другую, потом третью, но руки дрожали, инструменты срывались и царапали металл. За спиной продолжали скрипеть ступени. Моррис вышел из торгового зала и остановился в проходе, не позволяя увидеть, кто спускается следом.

Гарен больше не смотрел на напарника. Его взгляд был прикован к пустоте над котом.

— Быстрее, — выдохнул он, прижимаясь спиной к двери. — Она идет сюда.

Худой не ответил. Он уже не спорил с призраками, не вспоминал про пустые карманы и не пытался забрать мешок. Все его внимание занимал замок.

Я подождала, пока белая ткань достигнет нижней ступени, и вытащила отмычку из щели.

Дверь распахнулась под весом Гарена. Он вылетел во двор спиной вперед, едва удержался на ногах и сразу побежал к переулку. Худой бросился за ним, споткнулся о порог, потерял нож и ударился плечом о стену. Поднимать оружие он не стал.

Моррис шагнул к выходу и протяжно мяукнул им вслед.

Воры побежали быстрее. Гарен задел стоявший у стены ящик, перепрыгнул через него и исчез за углом. Его напарник следовал почти вплотную, неся только собственный фонарь. Дубинка осталась возле косяка, нож лежал у порога, футляр с отмычками валялся под креслом, а среди пуговиц блестел небольшой кошелек, выпавший из внутреннего кармана во время падения.

Шаги стихли не сразу. Еще несколько секунд они грохотали по мостовой, потом растворились возле дальнего перекрестка. В лавке продолжала играть музыкальная шкатулка, настенные часы били разное время, а белое покрывало медленно опустилось на нижние ступени.

Я закрыла заднюю дверь и задвинула засов. После шума тишина показалась непривычной. В свете печи стали видны все последствия нашей защиты: рассыпанные ключи и пуговицы, перевернутое кресло, открытый шкаф, коробки на полу, сорванная с зеркала ткань и серебряные вещи, лежавшие между подсобкой и прилавком. Старик у витрины вернулся к наблюдению за улицей, женщина снова встала возле зеркала, а мальчишка исчез со ступеней. Только призрачная кошка без хвоста осталась рядом с Моррисом и смотрела на него с чем-то похожим на уважение.

Фамильяр подошел к брошенной дубинке, понюхал рукоять и с явным неодобрением отвернулся. Потом заметил кошелек, поддел его когтем и высыпал на пол несколько монет. Рядом лежали нож, набор хороших отмычек и листок со списком вещей, который Гарен потерял возле прилавка.

— Хотели нажиться они, а нажились мы, — заключил Моррис, усаживаясь возле монет и аккуратно оборачивая хвост вокруг лап.

Я оглядела разгромленный зал.

— Лилия сначала увидит лавку. До нашей наживы мы можем не дожить.

Моррис посмотрел на перевернутое кресло, рассыпанные пуговицы и сорванное покрывало, после чего невозмутимо положил лапу на кошелек.

— Тогда начнем с кресла.

Едва я подплыла к перевернутой спинке, за задней дверью снова послышались шаги. Не быстрые и беспорядочные, с которыми воры унеслись в переулок, а осторожные, тяжелые. Кто-то задел носком сапога оставленный во дворе ящик, остановился возле порога и трижды постучал.

Моррис мгновенно перестал разглядывать кошелек, прижал уши и скользнул под прилавок. Я застыла возле двери, чувствуя, как найденная отмычка сама собой приподнимается с пола. Если один из взломщиков решил вернуться за списком или позвал сообщника, второй раз ждать, пока он войдет, мы не собирались.

— Госпожа Сантер? — донесся голос Орвена. Часовщик подергал ручку, затем постучал сильнее. — Я видел двоих, выбежавших из Вашего двора. Если Вы внутри, откройте. Если не внутри, тоже желательно подать какой-нибудь знак, потому что происходящее мне не нравится.

Мы с Моррисом переглянулись. Открыть дверь было легко, объяснить часовщику, почему она сделала это сама, — гораздо труднее. Я указала на витрину, и фамильяр понял без слов. Он выбрался из укрытия, прошел вдоль стены и запрыгнул на подоконник. С улицы его можно было заметить между темной тканью и медным телескопом, особенно если знать, куда смотреть.

Орвен обошел дом. Через несколько секунд его лицо появилось за боковым стеклом. Он увидел Морриса, постучал по витрине и внимательно осмотрел торговый зал, насколько позволяли темнота и закрытые ставни. Перевернутое кресло скрывал прилавок, рассыпанные вещи лежали глубже, ближе к подсобке, а белое покрывало уже опустилось на лестницу. Моррис сел перед стеклом, обернул хвост вокруг лап и изобразил спокойствие, которого не испытывал ни один из нас.

— Один, значит, — пробормотал Орвен. — Ладно. Я проверю переулок и вернусь через десять минут. Если что-нибудь снова загрохочет, зови громче.

Моррис мяукнул. Для часовщика прозвучал обычный кошачий ответ, а я услышала замечание о людях, которые раздают указания существам, не нанятым охранять Медную улицу. Орвен, не подозревая о возражении, отошел от окна.

Теперь у нас оставалось не больше десяти минут.

Мы подняли кресло вдвоем. Я тянула за подлокотник, Моррис упирался плечом в нижнюю часть спинки, а старые ножки царапали пол и никак не желали возвращаться в прежние выемки. Когда кресло наконец встало возле печи, на досках остались две светлые полосы. Пришлось разровнять пыль щеткой и сдвинуть мебель еще на несколько пальцев.

Пуговицы доставили больше хлопот. Они забились под шкаф, закатились в щели между половицами и даже оказались на второй ступени, хотя никто из нас не помнил, как могли туда попасть. Я поднимала их по одной и отправляла в коробку. Моррис собирал лапой небольшие кучки, но быстро потерял терпение и начал загонять пуговицы под прилавок.

— Лилия заметит, — предупредила я, поймав третью.

— Она редко смотрит под прилавок, — отозвался фамильяр, не прекращая работу.

— Вчера искала там книгу учета.

— Тогда странно, что не убрала пыль.

Я заставила пуговицу ударить его по хвосту. Моррис возмущенно обернулся, зато больше ничего не прятал. Головы манекенов вернулись в комнату под лестницей. Одна лишилась нарисованного уха после удара дубинкой, у второй на щеке осталась белая полоса от мела. Я поставила обе лицом к стене, потому что даже мне их взгляды теперь казались неприятными.

Покрывало с зеркала пострадало сильнее. Нож оставил на ткани длинный разрез, который невозможно было скрыть складкой. Моррис принес с рабочего стола катушку темно-зеленой нити, а я попыталась соединить края. Игла слушалась хуже мела, шов выходил кривым, и после третьей попытки острие выскользнуло, воткнувшись в кресло.

Моррис посмотрел на иглу, затем на меня.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я молчу.

— Слишком выразительно.

Времени на нормальный шов уже не оставалось, поэтому мы развернули покрывало поврежденной стороной к стене и снова накинули на зеркало. Карты и пустые коробки вернулись в кривой шкаф, медный поднос — на край прилавка. Прибор с мутным кристаллом я спрятала за книгами, пообещав достать его до открытия лавки.

Серебряные вещи пришлось расставлять особенно внимательно. Лилия помнила расположение товара лучше, чем собственные завтраки. Если подсвечник окажется справа от шкатулки, а медальон — возле зеркала, допрос начнется раньше, чем она снимет плащ.

Именно под стеллажом, куда закатился медальон, я нашла сложенный лист.

Гарен держал его в руках, когда выбирал вещи, но во время падения бумага выскользнула из кармана и осталась незамеченной. Я расправила лист на прилавке и поднесла ближе к печи. На одной стороне находились описания семи предметов, возле каждого стояла предполагаемая цена. В список входили серебряная шкатулка с поврежденной защитой, медальон с остаточным следом неизвестного владельца, овальное зеркало, прежде принадлежавшее магу, и накопитель в медной оправе.

Внизу чужой рукой приписали: «След сохранить. Не очищать».

Моррис запрыгнул на прилавок и прочел через мое плечо. Его хвост перестал двигаться.

— Они собирались продавать не серебро, — произнес он. — Покупателю нужны магические следы.

Я перевернула лист. На обороте оказался грубый план лавки. Витрина, прилавок, лестница, подсобка и обе двери были обозначены неровными линиями. Возле заднего входа стояло время, когда Минна обычно закрывала булочную. Возле мастерской Орвена — пометка о свете после восьми. Рядом с лестницей кто-то написал: «Жилой этаж». Чуть ниже другим почерком добавили: «Кот остается».

За домом следили не один вечер. Запоминали привычки Лилии и соседей, знали расположение кассы, а главное — заранее выбрали вещи с сохранившейся магией.

Несколько минут назад я радовалась, что воры убежали без добычи и оставили кошелек. Теперь смотрела на схему нашего дома и представляла незнакомца, который стоял напротив витрины, делал вид, будто рассматривает часы, и считал, сколько раз Лилия выходит в течение дня.

— Покажем ей сразу, — решила я.

Моррис оглядел зал. Кресло стояло почти правильно, зато на полу оставались царапины от дубинки, возле зеркала лежал обрывок белой ткани, а на доске все еще виднелась надпись: «ОН ТОЖЕ ЗДЕСЬ».

— Сначала узнаем, как прошло свидание, — возразил он. — Потом выберем момент, когда Лилия будет достаточно довольна жизнью, чтобы не задушить нас оставшейся частью покрывала.

— Она не станет нас душить.

— Тебя не станет. Ты уже мертвая и проходишь сквозь ткань.

Я положила список между страницами книги учета. Нож, футляр с отмычками и кошелек отправились в пустую коробку. Дубинка не поместилась, поэтому мы спрятали ее за кривым шкафом, рядом со старой метлой и тростью без набалдашника. Оружие следовало сохранить для Рея, но знакомить его с уликами в ту же минуту, когда он вернется со свидания, казалось жестоким даже мне.

С задним замком мы закончили как раз тогда, когда со стороны улицы донеслись голоса. Рей говорил что-то негромко, Лилия ответила и рассмеялась. По спокойным шагам стало понятно: воров они не встретили.

Я посмотрела на зал. Вещи стояли на местах, дверь закрывалась, коробка с уликами исчезла под прилавком. Оставались доска, белая пыль на полу, слегка перекошенное кресло и музыкальная шкатулка, которую мы забыли остановить.

Она до сих пор играла.

Моррис бросился через зал, запрыгнул на полку и захлопнул крышку. Последняя нота оборвалась, когда ключ вошел в замок передней двери.

Я заметила доску.

Надпись белела возле кассы, и стереть ее целиком мы уже не успевали. Я схватила тряпку, провела по словам и размазала мел по грифелю. Вместо букв осталась широкая светлая полоса, еще заметнее прежней надписи.

Дверь открылась.

В лавку вошла Лилия. Холодный воздух скользнул следом, пошевелил ткань на витрине и донес запах ночной улицы, цветов и пряного соуса из ресторана. На плечах Лилии лежал темный плащ, синяя лента по-прежнему держалась в волосах, а в руках она несла небольшой сверток. Рей остановился за ее спиной, придерживая дверь, и осмотрел торговый зал по привычке человека, который замечал выходы раньше мебели.

Мы с Моррисом замерли. Он сидел возле кресла, подняв одну лапу, я стояла у доски с тряпкой в руке. Для Рея лавка выглядела пустой и тихой. Для Лилии — слишком полной виноватыми существами.

— Вы все-таки взяли пирог, — сказал Рей, закрывая дверь и снимая перчатки. — Я был уверен, что после ужина Вы откажетесь.

— Я отказалась, — ответила Лилия, ставя сверток на прилавок. — Потом вспомнила, что дома живут двое, способные считать оставленные им куски и неделю обсуждать несправедливость.

Моррис опустил лапу и с достоинством направился к свертку. Он потерся о край плаща Лилии, сел возле ее ног и издал такое мирное мяуканье, что я почти поверила в его непричастность.

Лилия погладила его, но пальцы остановились возле красной ленты, которая все еще держалась на хвосте.

— Почему она здесь?

Моррис оглянулся так, будто впервые заметил ткань.

— Мы тренировались, — быстро сказала я.

Лилия подняла глаза. Рей вешал плащ возле двери и не видел, куда она смотрит.

— Тихо тренировались?

— Исключительно.

Моррис подтвердил мяуканьем.

Лилия медленно осмотрела торговый зал. Взгляд задержался на кресле, затем на размазанном меле, закрытом шкафу и покрывале возле зеркала. Она еще не знала, что произошло, но уже не верила ни одному из нас.

Рей подошел к прилавку и поправил сверток, едва не соскользнувший с книги учета. Край списка выступал наружу всего на несколько пальцев.

Я метнулась к столу и попыталась затолкнуть лист глубже. Бумага сдвинулась.

Рей заметил.

— У Вас сквозняк, — произнес он, оглядывая закрытые окна.

— Старый дом, — ответила Лилия, продолжая смотреть на меня.

— Окна закрыты.

— Сквозняки здесь не всегда спрашивают разрешения.

Рей прижал выступавший край бумаги свертком. Я отступила. Еще одна попытка выдала бы нас быстрее царапин на двери.

Лилия сняла плащ и направилась к кухне. Проходя мимо кресла, коснулась спинки и сразу остановилась. Ножки стояли не в прежних выемках на полу.

— Моррис.

Фамильяр замер возле пирога.

— Почему кресло двигали?

Он посмотрел на меня.

— Может, само, — предположила я.

Лилия перевела взгляд на кривой шкаф, который однажды оскорбил покупателя и обладал достаточно дурной репутацией, чтобы на него можно было свалить многое. Но не кресло.

Рей заметил ее остановку.

— Что случилось?

— Ничего, — ответила она слишком быстро. — Просто подумала, что кресло стояло ближе к стене.

Он посмотрел на ножки, светлые следы на полу и Морриса, внезапно занявшегося вылизыванием груди.

— Оно стояло ближе к стене, — подтвердил Рей.

Я закрыла глаза. Старший следователь мог забыть заказать себе ужин, но положение кресла в доме, где недавно произошло несколько преступлений, запомнил без труда.

Лилия все же ушла на кухню и поставила чайник. Я последовала за ней, надеясь объяснить хотя бы часть до того, как она найдет остальные следы.

— Не сердись.

Она взяла две чашки и тихо поставила на стол.

— Я пока не сержусь. Жду, когда Вы сами расскажете.

— Рассказывать почти нечего.

В торговом зале что-то звякнуло. Рей поднял с пола пуговицу, которую мы пропустили возле прилавка.

— Почти, — повторила Лилия.

Моррис вошел на кухню, запрыгнул на табурет и с большим интересом посмотрел на сверток. Он явно рассчитывал, что внимание хозяйки переключится на пирог.

— В лавку пытались войти, — признала я шепотом. — Но у них ничего не получилось.

Лилия медленно опустила ложку.

— Пытались?

— Вошли, — уточнил Моррис. — Выйти получилось хуже.

Она закрыла глаза, сосчитала до трех и посмотрела сначала на меня, потом на кота.

Рей появился в дверях кухни, держа пуговицу в ладони. Он перевел взгляд с Лилии на третью чашку, которую она по привычке поставила для меня, затем снова посмотрел в сторону торгового зала.

— Кто входил в лавку?

Одного вопроса хватило. Он уже сложил сдвинутое кресло, размазанный мел, закрытые окна и пуговицу в одну картину.

Лилия медленно выдохнула.

— Двое мужчин. Они ушли до нашего возвращения, никто не пострадал, вещи остались на месте.

Рей поставил пуговицу на стол и снова надел перчатки.

Через несколько минут дубинка, нож, отмычки и кошелек лежали на рабочем столе. Список он прочел последним. На пометке «След сохранить. Не очищать» его пальцы остановились. Потом Рей перевернул бумагу и увидел план лавки.

Свидание закончилось окончательно.

— За домом наблюдали несколько дней, — произнес он, поднося лист ближе к свету. — Часть сведений можно собрать с улицы, но список товара составлял человек, который знал значение синих меток.

Лилия прочла запись о коте и сильнее сжала край прилавка.

— Найдите их.

— Найду, — пообещал Рей, убирая лист в защитный пакет. Затем посмотрел на Морриса, на доску и на порезанное покрывало. — Но в следующий раз не защищайте дом в одиночку.

Лилия перевела его слова. Моррис сразу возразил, что в одиночку никто не был, поскольку нас двое, старые следы наблюдали, а лавка внесла посильный вклад. Я промолчала. Теперь, когда опасность прошла, мысль о ноже возле его лап действительно пугала.

Рей ушел в Управление, забрав улики. Лилия закрыла дверь, проверила новый защитный знак и медленно повернулась к нам. Моррис сидел возле пирога, я зависла рядом с доской, стараясь выглядеть призраком, который не устраивал представлений с покрывалом и не заклинивал замки чужими отмычками.

— Начнем сначала, — сказала Лилия, снимая синюю ленту с волос. — Почему Вы не позвали Орвена?

— Мы не знали, сколько их, — ответила я. — Если бы он вошел во двор один, они могли напасть.

— Тогда защитный кристалл.

Моррис напомнил, что кристалл лежал в запертом ящике, а ключ Лилия забрала с собой. Несколько секунд она молчала, потом признала, что выбрала не самое удачное место.

— Почему не спрятались наверху?

— Они собирались выбросить Морриса на улицу, — сказала я.

— И назвали Таю выдумкой, — добавил фамильяр.

Лилия закрыла глаза.

— Значит, главным основанием для обороны стала задетая гордость.

— Сначала мы хотели узнать, зачем им магические следы, — возразила я. — Гордость появилась потом.

— И дала хороший результат, — заметил Моррис, кладя лапу на сверток.

Лилия убрала его лапу и развернула бумагу. Один кусок пирога поставила перед котом, второй оставила себе, третий положила на блюдце возле меня, хотя я могла только чувствовать запах.

— Вы оба поступили безрассудно, — сказала она уже мягче. — Но спасибо, что защитили лавку и сохранили список.

Мы с Моррисом выпрямились.

— Покрывало завтра перешьешь сама, — продолжила Лилия, подвигая ко мне катушку. — Пуговицы достанете из-под каждого шкафа, кресло поставите точно на прежнее место.

Фамильяр доел пирог и посмотрел на пустое блюдце.

— Хотели нажиться они, а нажились мы.

Лилия кивнула на кошелек, который Рей унес вместе с остальными уликами.

— Не нажились.

Моррис тяжело вздохнул и отвернулся к печи.

— Иногда мне не хватает времен, когда в этом доме никто не дружил со следователями.

Я взяла мел и внизу доски аккуратно написала:

«ЛАВКА ПОД ПРИСМОТРОМ».

Моррис прочитал, одобрительно моргнул и запрыгнул в кресло. В печи осело последнее полено, стены тихо скрипнули, и дом снова стал похож на место, где ночью ничего не происходило.

Нуууууууууу………Почти.