Хмф. Наконец-то.

Клянусь Пыльными Мозгами моих предков, эта дорога была длиннее, чем оправдания вора, пойманного с поличным в сокровищнице дракона. Неделя от ближайшего города. Или девять дней — на пятый я сбился и восстанавливать не стал. Сначала болота, где каждая кочка норовила стянуть с меня сапог и оставить босым. Потом холмы, которые в тумане подозрительно напоминали задницу спящего великана, и я молился, чтобы тот не вздумал пукнуть. Ел сухари, пил из лужи, когда не попадался ручей, и один раз выменял у угольщика полголовки сыра на заклинание против крыс в его амбаре. Крысы, насколько я знаю, живут там до сих пор.

И вот я здесь. На краю Грибницы. Воняет так, что глаза слезятся, а кошель сам вжался поглубже в карман.

— Мы пришли, хозяин! Гниль-красота, тлен-вкуснота! Ощущаешь этот трепет в воздухе? Это мицелий радуется твоему приходу! Или он просто голоден… Скорее второе! — пискнул тонкий, дребезжащий голосок прямо у меня под левым ухом.

Я повернул голову. Медленно. На моем наплечнике горели две крошечные светящиеся точки. Мелкая синяя дрянь, надежно вцепившаяся мицелиальными усиками в грубую кожу, больше всего походила на очень неудачную бородавку. У Спорыша было лицо. Ну, если можно назвать «лицом» складки слизистой оболочки, напоминающие сморщенную задницу младенца, которая внезапно научилась ехидно ухмыляться. Я подцепил эту гадость в овраге, где встал на последний привал: овраг был в слизи по колено, но других мест поблизости не нашлось. Отодрать Спорыша я потом пробовал дважды. Прирос.

— Заткнись, поганка, — прохрипел я, пытаясь поправить лямку тяжелого заплечного мешка. — Я здесь ради Грибного Дракона и золота, которое за него обещали. Ради тяжелых, блестящих кругляшков, на которые можно купить нормальный дом, где не несет сырым подвалом и тобой. Отнюдь не ради твоих поэтических восторгов по поводу гниения.

— Ой, как мы грубы! А ведь я — твой единственный проводник в этом царстве гармонии! Без меня ты бы уже вляпался в Мицелий Пожирателя и превратился в изысканный бульон для местных долгоножек! — Спорыш задрожал, и с его шляпки посыпалась синеватая пыльца.

Я чихнул. Громко, на весь лес. Звук отразился от ближайших грибных ножек и вернулся. Где-то высоко от этого сорвался ком плесени и шлепнулся в двух шагах от моего сапога.

Некромант по призванию, гоблин по недоразумению природы, а по мнению Верховного Некроманта Мортиса — редкостная язва с талантом находить неприятности. И вот я стою на пороге чужой грибницы и чихаю, как простуженный трактирщик. Амигол, гордость профессии.

Ноги гудели, мешок врезался в плечо. Стоило ли оно того, я решил не выяснять. Кругом было то, что в приличных местах назвали бы лесом, но приличных мест вокруг меня что-то не наблюдалось. Только грибы. Гигантские, мать их, грибы.

Хозяевами здесь были они. Исполинские башни из того, что только на первый взгляд казалось растительностью — волокнистая, холодная плоть, сочащаяся мутным соком. Ножки толщиной с крепостную башню уходили в почву, а та шевелилась сама по себе: буро-черная плесень вздрагивала, будто под ней дышало целое море червей.

Свежо. Последний раз я такое видел в желудке тролля, которого откапывал на позапрошлой неделе, и тролль, между нами, пах приличнее.

Я чувствовал себя муравьем в кладовой великана, который забыл выкинуть продукты столетия три назад. Задрав голову, я смотрел в клубящийся туман и то, что заменяло этому лесу кроны — на языке гоблина ростом в три локтя это называлось архитектурой богов-извращенцев.

— Вот тут ты не так уж и не прав, — пискнул Спорыш у меня над ухом.

Шляпки наверху были размером с амбарные ворота — одни алые, как свежая кровь, другие бледные, в фиолетовых венах, вздувшихся от избытка магии.

— Фу, хозяин, от тебя пахнет жизнью! — Спорыш зажал подобие носа крошечной ложноножкой. — Этот запах… такой острый, такой… физиологичный. Это оскорбляет местную атмосферу! Давай я выпущу на тебя немного сонных спор? Ты станешь таким спокойным… фиолетовым… перестанешь так громко думать о деньгах…

— Попробуй только, — я вытащил из-за пояса любимый костяной нож, — и я узнаю, насколько хорошо ты сочетаешься с жареным луком.

Я сдвинул капюшон. Мантия, между прочим, досталась мне даром. Раньше она принадлежала одному пафосному магу из Столицы: высокий, красивый, с бородкой, ухоженной настолько, что мне хотелось ее поджечь из одного только чувства классовой ненависти. Он впечатлял публику в таверне, превращая воду в вино. Руны перепутал. В вино превратился сам.

— О-о-о! — Спорыш посветлел до сиреневого. — А расскажи еще раз про запах!

— Недурственное красное сухое.

Одежду я приватизировал, пока остальные спорили, кому достанется кувшин. Отстирал, снял пятна парой заклинаний, и мантия стала моей. Правда, в этом лесу она начала приобретать изумрудный оттенок: то ли грибковое заражение, то ли решила влиться в окружение.

Сам я выглядел не лучше. Перчатки давно потеряли исходный цвет. Сапоги просили милостыню, причем правый просил громче: на болотах у него начала отходить подошва, и я подвязал ее полоской мицелия, содранной по дороге с какой-то ножки. Держала лучше кожи. Под ногтями поселилось что-то, что я предпочитал не изучать.

На дне заплечного мешка, свернутый и пока пустой, лежал просмоленный еще один мешок — под трофеи, если будет что класть; единственная вещь в поклаже, за которую я в свое время заплатил, не торгуясь.

Я сделал первый шаг под сень ближайшего гиганта. Земля чавкнула под сапогом — влажно и глубоко, будто я наступил на живот переевшего огра.

Воздух здесь имел вкус. Едкая кислота, прелая листва и старый гоблинский ботинок — я знаю, о чем говорю, у меня такой был. Поверх всего лежала металлическая нотка: застоявшаяся магия, как вода в заброшенном колодце.

— Дыши глубже, хозяин! — Спорыш потянулся усиками. — Это лучшее, что случится с твоими легкими.

Грибной Дракон. Огнем он не плюется — слава Богам Смерти, мои уши и так подгорели в прошлом походе, — зато выдыхает облака такой заразы, что плоть сползает с костей быстрее, чем успеешь осознать, что твоя жизнь закончилась. Так было написано в контракте, в разделе «особые обстоятельства». Насколько быстро на самом деле, я проверять не собирался.

Я перепрыгнул особенно жирную кочку плесени и мысленно взял на заметку: дышать здесь пореже.

За Дракона обещали столько золота, что я смогу купить себе небольшое кладбище и уйти на пенсию. Аванс я потратил еще до болот. Живет он, конечно же, в самом сердце этого кошмара — в месте, которое зовется, прости Прах его побери, Споровой Ямой. Прикончить его. Или выгнать так, чтобы не возвращался, — заказчиков устроит и это.

Ветка гриба хлестнула меня по капюшону — плесень, видно, была не в восторге от моих планов на пенсию. Деликатность — это когда вместо армии посылают одного гоблина. Армию жалко.

Наняли меня друиды. Шестеро в зеленых плащах, и ни один не подал руки. Про баланс говорил самый молодой: Дракон, видите ли, слишком хорошо перерабатывает живое в мертвое, и лес растет быстрее, чем они успевают его подстригать. Говорил он долго. Деньгами друиды не занимаются принципиально — наняли для этого Вольные роты, и я в это время смотрел, как казначей рот, Скряга Бронз, выводит расписку таким мелким почерком, что половину я так и не прочел.

Они назвали это природной катастрофой. У меня для этого было другое слово — домик у теплого моря.

— Ты думаешь, он просто большой, хозяин, — Спорыш перестал хихикать, и свечение у него посерело. — А он Сердце. Сердце Грибницы, вот так правильно. Слышит, как ты идешь. Каждый шаг слышит, я не преувеличиваю, я вообще почти никогда не… ну, редко. И знает, что ты несешь с собой Смерть, которая его не слушается. Он таких не любит, Амигол. Он вообще никого не любит, но таких — сильнее.

— Я тоже не люблю конкурентов, — сказал я и перехватил мешок. В колене что-то хрустнуло. — Особенно тех, у кого размах крыльев больше, чем моя биография.

Я углубился в лес. Шляпки сомкнулись над головой, и свет стал болезненно-зеленым, как в подвале утопленника.

Внизу что-то гудело. Так низко, что доставало до зубов и там оставалось.

— Это про тебя, — Спорыш прижался усиками к моей шее. — Уже про тебя.

Впереди, между двумя исполинскими ножками, виднелась тропа. Не то чтобы кто-то ее прокладывал — просто здесь было чуть меньше грибов, чем везде. Я шагнул на нее. Стоять и нюхать воздух можно было до утра, но воздух свежее не становился, а я моложе.

Шагов через двадцать тропа поднырнула под особенно раскидистую ножку, всю в склизком налете, — и там, прямо посреди грязи, я увидел след. Не мой и не звериный в привычном смысле: глубокий отпечаток лапы, но с семью пальцами, и каждый заканчивался аккуратной дырой, из которой все еще сочился сизый дымок. Я присел и померил его ладонью. Ладонь ушла по костяшки.

— Что это? — спросил я, понизив голос до того самого шепота, каким в Академии переспрашивают у соседа, что задавали на дом.

Спорыш притих — событие само по себе редкое. Вытянулся усиками, обнюхивая след, как заправская ищейка.

— Это прошел Один-Из-Многих, — сказал он медленно, чего с ним раньше не случалось. — Защитник. Их Большой Папа делает таких из тех, кто заблудился… нет, не так. Из тех, кто перестал искать выход. Помнишь того рыцаря в сияющих доспехах, про которого болтали в Тхынг-Баге? Ну вот. Теперь он, скорее всего, очень колючий опенок с плохими манерами.

Я сглотнул. Костяной нож на поясе показался мне зубочисткой для великана. Дым из дыр поднимался ровно, никуда не торопясь — как будто и тот, кто его оставил, тоже никуда не торопился.

Гоблины не сдаются. Особенно когда им уже выдали аванс и они его пропили.

Гоблин-Следопыт Нюхль Востронос

— Проклятье… — выдохнул я.

Воздух изменился. Тишина осталась, но в ней теперь кто-то стоял. Запах слизистой ментоловой гнили усилился настолько, что у меня заслезились глаза. Некроманты чувствуют Смерть; я работаю с ней столько, что узнаю ее по одному сквозняку. Сейчас тянуло другим. Ненасытностью. Что-то огромное, скрытое за пеленой спорового тумана, сделало вдох.

— Прах тебя побери, — выдохнул я, моментально забыв про реагенты и мертвые грибы. — Кажется, грибы с зубами все-таки существуют.

Я выпрямился и нащупал на поясе костяной нож. Глаза шарили по полумраку между грибными колоннами. Ничего. Только сумрак, плесень и гигантские безмолвные грибы. Ладонь на рукояти была мокрая, и я вытер ее о мантию.

— Кто там? — спросил я в пустоту. Голос прозвучал слишком громко и тут же увяз в гулком эхе.

Ответа не последовало. Что-то огромное двигалось параллельно мне, за колоннами. Или под ними, в этой жирной хлюпающей земле. Я отступил на шаг, не сводя глаз с теней. Смешанные в пасту реагенты остались лежать у моих ног.

Потом раздался звук. Очень тихий: что-то большое и скользкое ползло по мокрой земле совсем рядом. Чавканье и хлюпанье, только гораздо ниже и тяжелее, чем мои собственные шаги. И вонь — как кошмар гоблинского повара. Что-то было прямо тут.

— Что за…? — начал я, поворачивая голову туда, откуда доносился звук. Но не успел договорить.

Из тени между двумя исполинскими «ножками», которые теперь казались мне пальцами огромной закопанной руки, медленно выплыло Оно.

— Великие Пыльные Мозги, что это за грибное непотребство?

Слизевик-Переросток. Куча колышущейся плоти без формы и краев, покрытая мириадами мелких дрожащих грибков. Она уже знала, где я, — унюхала, увидела, я так и не понял чем.

— Хозяин… — Спорыш давно перестал хихикать, и свет у него стал тусклым, почти серым, будто эта мелочь пыталась слиться с моей мантией. — У нас проблемы. Это — Ассенизатор Ямы. Он не любит конкурентов по переработке отходов. А ты для него — очень шумный и пахучий отход.

Ноги уже разворачивались, а голова считала: можно ли такое поднять и нельзя ли отрезать кусок для анализа. Иногда мне кажется, что моя профессия — не призвание, а хроническое заболевание.

Масса ползла ко мне медленно и без остановок. Вблизи она оказалась крупнее, чем показалось сначала: с небольшого гоблина, только вдвое шире и ниже. И она гудела. Не звуком — тем местом, которым некромант чует мертвое. Всякая нежить, что проходила через мои руки, была холодной, как погреб. Эта грелась.

— Отлично, — выдохнул я, сжимая рукоять костяного ножа до побелевших костяшек. Нежить, которая греется. Этого мне и не хватало.

Куча замедлилась, будто принюхиваясь, и встала шагах в пяти, колыхаясь и источая свое тошнотворное амбре. Глаз у нее не было. Смотрела она все равно.

Так мы и стояли: она колыхалась, я держал нож. Потом раздался негромкий влажный хлопок, и от ее поверхности, словно от лопнувшего пузыря, отделилось облачко. На пыльцу это не походило — темные, жирные крупинки. И летели они прямо в меня.

Гоблинские носки! Я отшатнулся и задрал край мантии на лицо. Дышать этим я не собирался ни при каких гонорарах.

— План Б! — выкрикнул я, вскакивая на ноги.

— А какой у нас план Б? — пискнул Спорыш.

— Бежать и орать! — я развернулся и припустил по тропе так, как не бегал со времен встречи с женой бургомистра в его же спальне.

Мантия зацепилась за что-то шипастое и порвалась на подоле — узнал об этом только на бегу, по сквозняку под коленями. Один раз я перепрыгнул корень и приземлился не в грязь, а во что-то мягкое и хрустящее, что оказалось грудой прошлогодних шляпок; они брызнули облаком спор, и весь следующий десяток шагов я бежал зажмурившись, ориентируясь по собственному визгу Спорыша с левого уха. Дважды я был готов поклясться, что слышу за спиной хлюпающее дыхание, и оба раза это оказывалось моим собственным.

Я сидел, привалившись спиной к огромному, относительно сухому Трутовику, и тяжело дышал. Легкие горели, словно я наглотался раскаленных углей. Перед глазами все еще мельтешили черные мушки и воспоминания о бешеной скачке через какие-то буераки, будто в меня вселился дух перепуганного лося.

Споровой Синицей это зовут гоблины-следопыты. За птицу ее можно принять шагов с десяти, не ближе: «перья» — тонкие пластинки поганки, вместо клюва торчит шип, которым эта дрянь загоняет споры в чужое мясо. Крылатый вырост грибницы, и ничего больше. Зато мертвый. Окончательно и восхитительно мертвый: тельце подернулось серой плесенью, из пустых глазниц лезли белые нити мицелия.

— О, — колени щелкнули, когда я присел на корточки. — Вот это уже материал! Свежее гниение, сохранившаяся структура…

— И полное отсутствие скелета, — напомнил Спорыш. — Как ты собираешься его поднимать? За что зацепишь нити силы?

Я достал из складок мантии костяную ступку с пестиком, покрытую рунами по ободу, и разложил на коленях подсумок с реагентами.

Скелета действительно не было. В Гнилозубой Академии Мортис три года вбивал в нас: смерть статична, смерть предсказуема, тяни за то, что осталось твердым. Здесь твердого не было вовсе — плотные хитиновые волокна вместо костей, и на чем в них держится форма, я не знал. Значит, формулу править на месте. Прах его побери, придется импровизировать.

— Нам понадобится щепотка могильного песка, — бормотал я, — капля некротического ихора и… — я замялся, глядя на Спорыша. — Эй. Дай-ка немного своей пыльцы.

— Что?! — Спорыш раздулся. — Мой драгоценный репродуктивный материал для твоих грязных фокусов? Это… это домогательство!

— Это вклад в науку, — сказал я и, не дожидаясь согласия, провел пальцем по его шляпке, собирая липкую синюю пыль.

— Наука… — Гриб обиженно потускнел, но отодвигаться не стал. — Ты был самым вонючим вариантом, хозяин.

— Вариантом из чего?

— Из тех, кто шел мимо оврага. Их было… не помню сколько. Много. От одного пахло страхом — плохой запах, дешевый, — от второго вообще потом, а от тебя Тленом. Выдержанным. Качественным. Я как понюхал, так и решил: этот.

— Решил что?

— Что ты меня отнесешь. — Спорыш сжался и заметно побледнел. — Мне надо к Сердцу Грибницы, хозяин, а сам я… ну куда я сам. Я гриб. Синий гриб в одиночку далеко не уедет, а на некроманте очень даже. Ты умеешь заставлять смерть работать, а туда без этого не пройти, туда…

Он не закончил и сделал вид, что разглядывает свою пыльцу у меня на пальце.

Я начал растирать ингредиенты. Запах пошел такой, что даже у меня, привыкшего к ароматам склепа, заслезились глаза, а на языке остался медный привкус. Паста выходила черная и однородная, с редкими вспыхивающими искорками — это работали споры магического гриба.

Воздух сгустился и стал горячим, несмотря на всю влажность. Жужжание грибов усилилось и слилось с тем низким подземным гулом, который я слышал еще на подходе. Теперь он шел через ступни, вверх по костям, и от него ныли зубы.

— Это лес дышит, — сказал Спорыш. — Или не лес. Я не спрашивал.

Закончив, я отложил ступку и взял посох обеими руками. Кость под ладонями была гладкая, отполированная чужими последними касаниями; наконечник слабо мерцал зеленым. Я присел над трупом Споровой Синицы и очертил кончиком посоха контур.

— Так, схема стандартная, — пробормотал я. — Центральный узел… Периферийные связи… Энергообменники…

Схема была не стандартная. Точек, где у этой твари когда-то пульсировала жизнь, я не видел, поэтому ставил их там, где поставил бы у птицы, и надеялся, что грибница не заметит подмены.

Пальцами в тонких кожаных перчатках я нанес пасту: центр тушки, сочленения скривившихся лапок, безвольно раскинутые крылья и в самом конце — головка с бисеринками мертвых глаз. Паста зашипела на плесени, выпуская облачка кисловатого пара. Магия под кожей заворочалась, чуя добычу.

— Готово. — Я встал, выпрямился и расправил плечи под мантией, чувствуя себя если не Творцом, то Вершителем посмертных судеб как минимум.

Энергия потекла через руки в кость посоха и собралась на наконечнике. Зеленое свечение стало ярче и запульсировало в такт дыханию.

Ритуалом это называть было бы неприлично. Процедура. Проверка материала. Правда, и на проверке можно спалить останки в труху, а можно получить что-нибудь такое, за что в Академии ставили «неудовлетворительно» и заодно меняли аудиторию.

Я открыл глаза. Посох гудел и вибрировал. Наконечник я поднес к центру грибного трупа и уперся. Сопротивлялось само разложение, которому мешали доделать работу.

— Слушай внимательно, недо-птица, — прошептал я. — По велению Гнилого Оскала, по закону Вечного Тлена… Встань. Не как живое, но как инструмент. Стань моим глазом в этой чащобе.

И влил силу — холодную, черную, как бездна между мирами. Мортис на этом месте сказал бы: тяни за сухожилия. Сухожилий не было, были нити, и на полном токе они сгорели бы в первую же секунду. Сколько силы держит одна грибная нить, я тогда не знал и, честно говоря, до сих пор не знаю — что-то смешное, меньше, чем уходит на палец скелета. Пришлось плести медленно, как паутину.

Закрыв глаза, внутренним взором я увидел структуру синицы: лабиринт тончайших капилляров, заполненных газом. Они начали заполняться моей волей.

— Ну же, — Спорыш притих и говорил теперь почти шепотом. — Давай, хозяин. Сделай ее «не-живой».

Синица дернулась. Сначала одно крыло — пластинки сухо зашуршали друг о друга, — потом другое. Из «клюва» вырвался тихий свист выходящего воздуха. Она перевернулась на лапки, похожие на скрюченные корешки.

Успех. Она стояла — жуткая, покрытая плесенью, воняющая старым подвалом, но стояла.

— Кукареку, — заметил Спорыш. — Теперь научи ее приносить тапочки.

Тапочки подождали. Синица подогнула лапки и начала ввинчиваться в землю — корешки нашли мокрое и потянули домой, к своим. Сколько я поднимал мертвечины, столько такого и не видел: мертвое орочье колено никуда не тянет, оно лежит там, где его положили.

— Куда? — Я придавил ее волей.

Пришлось перебирать точки заново и выжигать ту, что отвечала за это самое «домой». Как выжигал — объяснить не могу. Нашел место, где тянуло сильнее всего, и держал там холод, пока не перестало тянуть. В Академии за такую формулировку в отчете меня бы отправили переписывать.

— Ты ей что-то отрезал, — сообщил Спорыш.

— Родину.

— Хозяин, это жестоко. Мне нравится!

Я направил волю, приказывая ей взлететь. Синица замахала крыльями, подняла облачко серой пыли и держалась в воздухе — неровно, дергано, но держалась. Мой первый грибной зомби.

Руки после этого затряслись так, что я сунул их под мантию. Перчатки склеились пастой, подол набрал воды и висел, как тряпка на веревке, а слюна, когда я сплюнул, вышла серая. Зато под ребрами разлилось то самое тепло, за которое я и держусь в профессии.

— Половина моя, — заявил Спорыш.

— Что?

— Пыльца чья? Моя. Значит, половина птицы моя. Я, между прочим, отдал репродуктивный материал, а он не восстанавливается за один день, это… ну, дней пять, если сыро. А если надо быстрее, то поглощать много-много еды.

— Тогда питайся плотнее, поганка, иначе пойдешь на ингредиенты сам.

Гриб обиженно надулся. Потом подумал и его тонкий усик нырнул куда-то вглубь компоста под моими ногами. Гифа явно сыто вздрогнула и мигнула пролетевшей по ней искрой.

— Назовем ее Синькой.

— Ее зовут Синица.

— Это не имя, это порода! Ты бы себя назвал Гоблин?

— Меня так и зовут. Чаще, чем Амиголом.

— Когда лес будет мой, — мечтательно протянул он, — я тебе разрешу поднимать тут кого захочешь. Кроме синих. Синих не трогай.

В смете Вольных рот эта синица, между прочим, не значилась никак. Скряга Бронз, их казначей, выдавая аванс, трижды переспросил, сколько мне нужно на реагенты, и трижды не поверил. Аванс я, впрочем, потратил еще в Тхынг-Баге, и на что именно — вспоминать было сейчас не время.

Земля под ногами завибрировала. Гул драконьего сердца шел откуда-то из-под корней всего леса, а эта дрожь была мелкая и близкая, как половица под чужими шагами.

— Хозяин… — Спорыш вспыхнул ярко-пурпурным. — Помнишь, я говорил про Ассенизатора? Кажется, он привел друзей.

Из-за монолитной грибной башни, которую я недавно изучал, начали вываливаться плесневики — комки разумной слизи, облепившие остатки каких-то лесных зверей, уже неузнаваемых под слоем зловонной жижи. Они двигались перекатами, оставляя за собой жирный след, и их было много.

— Прах и пепел! — Я вскинул посох. — Синица! В атаку!

Мой маленький мертвый слуга спикировал на ближайшего плесневика. Раздался мокрый шлепок — так старая половая тряпка врезается в лицо пьяного и буйного трактирного завсегдатая. Шип вошел в слизистую массу, синица выпустила заряд моей энергии, и плесневик зашипел, съежился и растек черной лужей.

— Неплохо! — ахнул Спорыш. — Но их тут штук двадцать!

— Значит, мне нужно больше материала. — Азарт уже перебивал страх, а вместе с азартом пришел голод: жрать хотелось так, будто я весь день копал. — Спорыш, держись крепче. Сейчас мы будем заниматься массовым производством!

Я ударил посохом о землю, посылая волну силы к той самой горе гнилья, «ощупывая» ее своим внутренним зрением. Если там кладбище, то пришло время устроить на нем день открытых дверей.

«Запах надвигающейся смерти всегда одинаков, будь то в засушливых орочьих степях или в эльфийских чащобах. Но если в разгар боя вдруг пахнуло так, словно целое стадо троллей неделю питалось одной тухлой капустой, можешь расслабиться. Это просто некромант взялся за серьезную работу.»

Капитан вольных наемников Брон Ржавый

Успех с Синицей вскружил мне голову сильнее, чем эль из забродивших поганок. Птица — если это существо, состоящее из плесени и всепоглощающей злости, вообще можно так называть — кружила над моей головой и сухо шелестела. Пыльцы я в нее вбухал вдвое больше, чем собирался, ихора тоже плеснул на глаз. В отчете для Академии это называлось бы «уточнением дозировки». Отчета никто не ждал.

— Летит, родимая! — Спорыш на моем плече противно пищал и довольно пульсировал синим. — Прямо как твоя мечта о домике у моря — такая же облезлая и вонючая, но удивительно упорная!

— От вонючей плесени слышу. — Я продирался сквозь очередную завесу липких нитей. — Синица хороша для разведки и мелочи. Против Дракона она зубочистка.

— А что не зубочистка?

— Что-нибудь тяжелое, тупое и очень мертвое.

Грибница шумела. Справа с равными промежутками булькало, как в котле, который забыли снять с огня, сверху сыпалась шелуха, а ножка размером с колокольню скрипела так, будто ее раскачивали изнутри. Спорыш уверял, что это они разговаривают. Я спросил о чем. Он сказал, что не вслушивался: там в основном про сырость.

Мне это не нравилось. Некромант, который дергается от каждого шороха, быстро становится этим самым шорохом под каблуком более решительного коллеги или закуской для ожившей слизи, что еще противнее. Так что я не дергался. Я просто люблю знать заранее, сколько чего меня ждет. Единственная приятная неожиданность в моем ремесле — лишняя пара щупалец на свежеподнятом монстре.

Земля под ногами снова вздрогнула.

БУМ.

Звук шел чаще, чем раньше, и отдавался не в ушах, а в селезенке. Сверху щедро сыпало разноцветной спорой, будто кто-то стряхивал на меня скатерть.

— Он ждет, — прошептал Спорыш, и его усики тревожно зашевелились, щекоча мне левое ухо. — Сидит там, в глубине Ямы, хрустит костями неудачливых героев и думает: «О, новый гоблин! Надеюсь, этот будет поострее предыдущего». У него там небось целая коллекция таких, как ты, только уже в виде удобрений.

— Пусть хрустит. — Я перехватил посох. — Скоро я дам ему повод для несварения.

Шаг по грибному дерну уходил вглубь, как в перину, и выдавливал воду. Под сапогами хрустело: сухие веточки чего-то, что когда-то было частью гриба, и мелкие тельца — эти твари живут дня три, а может, и меньше, и помирают сами, никого не дожидаясь. На такой почве через месяц вырастет что-нибудь достойное подъема. Я взял на заметку это место — и, разумеется, потом его не нашел.

Мы вышли на прогалину — пространство, свободное от гигантских ножек, зато заваленное чьими-то очень старыми останками. В центре высился Монолит. На камень он не походил: скорее окаменевший ствол громадного гриба-паразита, черный от времени. Воздух вокруг него мелко вибрировал, и на зубах оседала кислая пыль. Земля у основания лоснилась от засохшего ихора.

И пахло там не просто гнилью. Гниль — запах ровный и скучный. А тут поверх нее лежал другой слой — резкий, железистый, свежий. Кого-то тут вскрыли, и недавно.

Он лежал среди наслоений вековой плесени. Грибной Буйвол: бока в хитиновых пластинах, на морде вместо рогов огромные трутовики, острые как бритва. Рана на боку была ровная, будто по нему прошлись гигантским мачете. Ихор еще не застыл до конца и блестел в полумраке красновато-черным металлом.

Я такой туши не видел ни на одном поле боя. А поля боя, где я подбирал материал, случались богатые.

— Слепое Око Савана! — выдохнул я, подходя ближе. — Какая роскошная туша. Сколько в ней нерастраченной энтропии…

— Хозяин, — Спорыш внезапно стал серьезным, даже свет немного притух. — Посмотри на срез. Это не хищник откусил. Это кто-то… или что-то… очень сильное и очень умелое. Дракон не пользуется мечами. У него когти размером с твою хижину.

— Мне плевать, кто его разделал. — Я уже доставал реагенты и раскладывал их на земле по порядку: ступка, нож, мешочки. — Мясо еще теплое. В метафизическом смысле. Синица! Спускайся!

Моя первая слуга камнем упала на тушу и деловито полезла в рану, пуская черные нити некроза. Синица обошлась мне в полдня и щепотку пыльцы. Тут одной моей воли не хватало: я примерился к туше и понял, что тяну ее, как один грузчик — шкаф. Значит, тянуть будем втроем. Синица, буйвол и Спорыш.

— Эй, поганка. Канал придется расширять.

— Насколько?

— Твои нити в его узлы. Я качаю, ты направляешь.

— А он?

— А он будет марионеткой на грибных нитях.

— Ты хочешь, чтобы я засунул свои нежные корешки в ЭТО? — Спорыш замерцал и подобрал усики. — Там же воняет хуже, чем из твоего подсумка! Там… там остатки чужой воли!

— Либо лезешь внутрь, либо я вырываю тебя и скармливаю Синице.

Спорыш проворчал что-то на своем грибном наречии — длинно, с переливами, явно про мою родословную до седьмого колена, — но начал удлиняться. Тонкие светящиеся нити потянулись от моей мантии к туше и сплелись с черными венами, которые успела проложить Синица.

— Дави его, поганка! — Я прижал посох к затылку буйвола. — Стань его нервами. Разум мой, рефлексы твои.

Через Спорыша в мои пальцы полезла чужая энергия — густая, горячая, с рывками, как бьется в силке зверь, которому еще есть чем биться. Она прогибалась под заклятием и опять поднималась. Я эту дрянь не подчинял, я ей вязал новый инстинкт вместо старого, и получалось коряво, зато держалось.

Ступки на этот раз не хватило, пришлось достать костяное долото. Хитин у буйвола — не мягкая плоть синицы, под такую броню активаторы иначе не заложишь. Я выбил на боках руны Тяжелого Савана и Глухого Повиновения и втер в них смесь костяной муки и толченого обсидиана — муку брал коровью, других запасов у меня не было, и я до сих пор не уверен, что она годилась. Держит же.

Шептать было бесполезно, и я запел. Низко, гортанно, на языке, от которого трескаются зубы: слова выходили из груди волнами и переходили в хриплый вой.

— Пыль к пыли, гниль к гнили! По праву того, кто не знает усталости! По слову того, кто не ведает жалости! Твоя воля — прах под моими сапогами. Твоя ярость — искра в моем горне. Не зверь, не гриб, но воин на службе Тлена! Слушай мой зов и забудь о покое!

Я влил в посох столько, что кость загудела, как рой потревоженных шершней. Зеленое свечение смешалось с синим светом Спорыша и черным туманом Синицы, и воздух у Монолита заискрился.

БУМ.

Земля вздрогнула так, что я едва не сел. Смех отдавался у меня в костях — если это был смех.

— Поднимайся! — Я ударил посохом в землю у самой головы буйвола и дал напор до упора.

Сначала было тихо. Только шипение реагентов. А потом…

ТРЕСК.

Хитиновые пластины на боках буйвола разошлись. Из них брызнул фонтан кроваво-черных спор. Существо задергалось. Его огромные грибные рога-трутовики медленно повернулись, соскребая вековую плесень с Монолита. Буйвол издал звук, который никогда не должен исходить из мертвого горла — протяжный, скрипучий стон, похожий на скрежет несмазанных ворот ада.

— Он встает! — вопил Спорыш. — Хозяин, он встает! И, кажется, очень хочет кого-нибудь растоптать!

Буйвол поднимался долго и тяжело, рвано, как сломанная кукла, — и все равно под каждой мышцей, прошитой нитями Спорыша, ходила такая мощь, что я на всякий случай отступил на шаг.

Спорыш вывел на затылок туши главный мицелиальный узел, и Синица вцепилась в него когтями. Дальше они работали в паре: она ловила мои приказы и переводила их на язык сокращений грибных волокон, он держал всю конструкцию от распада. Поводья были у меня.

— Мой Гнилой Воин… — Я оскалился. — Назовем его… Мясник.

— Оригинально, — фыркнул Спорыш и начал втягивать лишние нити обратно.

Потом меня повело. Я сел на корень, привалился к нему боком и некоторое время смотрел, как у сапога дергается лапка какой-то мелочи. Мутило, в затылок вбили гвоздь, а к горлу поднималась кислятина, которая приходит после хорошего расхода и от воды не проходит. Я все-таки хлебнул из фляги, и меня чуть не вывернуло. В Академии после такой работы я бы двое суток лежал в лазарете и требовал бульона. Тут посидел, поплевал желчью и полез вставать: тело — единственное, что в этом походе работало без нареканий. Немудрено — кое-что во мне не мерзнет, не устает и не боится уже девятый год, и я давно перестал этому удивляться.

— Про бочку помнишь? — Спорыш пристроился ближе к уху.

— Ту, которая мертвая.

— Я передумал, мертвая тоже пойдет. — Он помолчал. — Только большая.

— Ты за нее просил дважды, а работал один раз.

— Полтора! Первый считается за два, потому что было противно.

— Значит, полторы бочки.

— А это как делится?

— Никак. У тебя же нет ведра.

Спорыш обдумывал это довольно долго, а потом стал светиться ровнее — видимо, решил, что полторы больше одной, и на том успокоился.

— Ну что, господин Главнокомандующий Облезлым Полком, — сказал он наконец. — Не пора ли нам обратить внимание на ту жуткую вибрацию?

Я замер. Гул прекратился.

Тишина стояла та, что бывает перед падением потолка. Воздух у Монолита загустел и потяжелел, и в нем появился новый запах — земля после ливня, но такая крепкая, что засаднило в носу, а под ней что-то острое, вроде вспоротого брюха незнакомой твари. Я стоял, держась за посох, и прикидывал, в какую сторону бежать.

Из тумана, со стороны, противоположной Споровой Яме, вышло Нечто.

«Оставьте изящное фехтование и тонкие тактические маневры утонченным столичным дуэлянтам. Когда на тебя несется гора закованного в броню мяса, единственный весомый аргумент, способный продлить твою жизнь, — это встречная гора столь же безжалостной плоти.»

Десятник вольных наемников Старый Хряп

В балладах поход к сердцу вражьих земель выглядит иначе. Я эти баллады слышал — в тавернах Тхынг-Бага, от подвыпивших гоблинов, часть которых потом пошла у меня по разряду подопытного материала. Плащи там развеваются. У меня развевалось только одно место на мантии, где Защитник задел меня краем панциря, и все время чесалось между лопатками от сырости.

Отряд после Монолита выглядел колоритно. Впереди шел Мясник и сотрясал землю обсидиановой ногой — на каждый третий шаг чуть заваливаясь влево, я так и не подобрал, где подтянуть. Рога-трутовики у него фосфоресцировали фиолетовым. На затылке ехала Синица и чистила костяным клювом грибные перья, роняя труху ему в глазницы. Я плелся сзади, опираясь на посох, и мантию мне оттягивало на левую сторону: Спорыш после Монолита стал подозрительно тяжелым и об этом не заговаривал.

— Хозяин, — пропищал синий паразит, — ты идешь слишком медленно. Твои мозговые извилины плачут. Твой сахар в крови упал ниже уровня городской канализации. Нам нужно подкрепиться!

— «Нам»? — я саркастично выгнул бровь, едва не споткнувшись о корень, светящийся ярко-розовым. — Насколько я помню, это я тащу твою светящуюся задницу через весь этот кошмар. Ты-то чем проголодался?

— Я твой внешний мозг! — возмутился Спорыш. — Интеллектуальный труд требует полноценного питания! И, кстати, ты заметил, что лес изменился?

Я поднял голову. Заметил, еще как.

За экспериментами и вечным пересчетом реагентов я упустил момент, когда просто вонючий лес стал ядовито-ярким. Ножки закручивались спиралями, как застывшие торнадо. Шляпки переливались индиго, ультрафиолетом и такими оттенками мадженты, для которых у гоблинов есть только «глаза-болят-жуть». Спорыш называл это Великим Цветением. Я спросил, кто так назвал. Он сказал, что все так называют, и обиделся.

Воздух стоял густой, как кисель, и его приходилось именно что глотать. Споры не летали — они дрейфовали медленными светящимися стаями, вроде глубоководных медуз, и от одной такой стаи я минут пять отплевывался. Под сапогами грибница вспыхивала ответным светом на каждый шаг и передавала его дальше, вглубь, куда я как раз и шел. Меня это не радовало.

— Гляди! — Спорыш указал усиком на поваленный ствол гигантского гриба, покрытый странными белыми наростами. — Куриные Грибы! Чистое мясо, ноль лишних проблем с желудком для тебя, куча удовольствия для меня!

Я перехватил посох и подошел ближе, прищурившись. Наросты и вправду походили на ощипанные куриные тушки, росли они прямо из трухлявой ножки, и пупырчатая поверхность у них подергивалась. При этом они издавали тихое «ко-ко».

— Ты держишь меня за идиота, синяя плесень? — Я встал в двух шагах и посох убирать не стал. — Мы в сердце ядовитого болота, где любая мелкая пакость норовит либо растворить тебя в кислоте, либо прорасти сквозь твои почки. И тут диетическая птица. С какого Пыльного Червя Грибница занялась птицеводством?

— Так это приманка!

— Приманка.

— Тут лег отряд из Столицы. Наемники, много, я не считал. — Спорыш надулся, и свечение у него пошло в горделивый оттенок. — Они долго блуждали и очень громко мечтали про горячий ужин в таверне. Мицелий все впитал: и бред, и страх, и их самих. Он же не просто убивает, он запоминает.

— И теперь отращивает чужие предсмертные мечты. — Я вытащил костяной нож и стал прощупывать дерн вокруг ствола, участок за участком.

— Именно! Жертва подходит, слюни текут, а ствол под ней раскрывается, как пасть, и утаскивает в кислотный карман. Дешево и сытно. — Паразит помолчал. — Но тебе повезло: этот ствол давно отмер. Ловушка не работает. Осталась одна приманка.

— Ты это сразу знал?

— Я это проверил, — сказал Спорыш с достоинством, и я решил не уточнять, чем именно он проверял и когда.

Я все-таки ткнул один нарост ножом, на вытянутой руке. Вместо сизого дыма или кислоты из разреза брызнул прозрачный сок и запахло наваристым бульоном. Я прогнал базовое плетение на некроз и яды. Плетение показало белок и больше ничего — правда, на грибной дряни оно у меня врало уже дважды, так что я подождал, посмотрел на срез и ткнул еще раз.

— Привал, — распорядился я, приняв тот факт, что ужинаю приманкой для троллей. — Мясник, стой тут и изображай гору. Синица, в небо. Следи, чтобы нас не съели, пока я занимаюсь высокой кухней.

Огонь в этой сырости не желал разгораться. Пришлось извести на труху щепотку костной пыли с серой — а костная пыль у меня шла по описи и предназначалась не для готовки. Сковородой стала плоская шляпка окаменевшего гриба. Когда порезанные псевдокурицы на ней зашипели, желудок у меня взвыл в голос, и Мясник повернул на этот звук голову.

— Знаешь, Спорыш, — сказал я, переворачивая шкварчащий кусок, — некромантия и кулинария похожи. И там, и там работаешь с мертвой плотью и надеешься, что результат не встанет и не уйдет по своей воле.

— Очень смешно, хозяин. — Спорыш придвинулся к плечу. — А теперь дай-ка я проверю на яд…

Через мантию в районе плеча пошли тонкие нити, и кожу защипало. Кусок гриба у меня в руке на глазах побледнел и подсох, превратившись в труху. Откусить я не успел.

— Эй! — Я хлопнул по наплечнику. — Ты воруешь мою еду через мантию?

— Я фильтрую! Забираю тяжелые металлы и магические примеси! — Сияние у него стало подозрительно сытым. — Ты должен быть мне благодарен, твой организм для такой диеты слишком хрупок!

— Я когда-нибудь сварю из тебя суп.

— Ты это говорил на болотах.

— И сварю.

Спорить сил не было. Я доел остатки — на вкус курица и курица, только отдавало плесенью, — и умял вдвое больше, чем собирался, потому что после Монолита меня разбирал такой голод, что я подобрал с шляпки и пригоревшее. В прошлой жизни, в Академии, я в такие вечера сидел над отчетом и не мог проглотить кусок. Молодое гоблинское тело в этом смысле работало без нареканий: сожрало, переварило и запросило еще.

Пока сидел, смотрел, как мелкие споровики-пауки плетут сети между стеблями и как одна грибная колония накрывает другую тенью и тянет из почвы то, что причиталось соседке. Все это происходило совершенно молча. За час никто никого не укусил, а колония все равно к вечеру подъела соседку наполовину.

За время отдыха я понял, что в горле у меня суше, чем в кошельке уличного попрошайки. Фляга на поясе болталась легкой и гулкой: последние капли ушли еще утром на промывку костяного ножа после ритуала.

Зачерпнуть из ближайшего болотного окна труда не составляло — мутная зеленоватая жижа подходила к самому стволу. Беда заключалась в том, что один глоток такой водички без предварительной обработки гарантировал пышный букет из проросших сквозь селезенку сизых опят. Болотная вода кишела едкими спорами, жаждущими свежей плоти.

— Вылезай, дегустатор, — сказал я, откупоривая кованое горлышко и набивая флягу жижой прямо из болотного натека. — Время платить за проезд.

— Опять твои физиологические потребности? — ворчливо отозвалось синее недоразумение, но усики его уже жадно затрепетали при запахе гнили. — Дай-ка сюда!

Спорыш выпустил густую сеть тонких синеватых нитей прямо внутрь фляги. Наплечник ощутимо нагрелся. Синяя дрянь работала как живая губка: с восторженным урчанием она втягивала в себя тяжелые соли, ядовитую слизь и магическую дрянь, пропуская отцеженную воду сквозь свой мицелий.

— Эй, только не вздумай сожрать всю воду, — предостерег я, почувствовав, как емкость в руке снова тяжелеет.

— Ну вот, всю романтику испортил, — обиженно вздохнул Спорыш, вытягивая сытые усики из горлышка. — Забирай свою пресную, безвкусную водицу. Никакого навара, одна скука! Все самое вкусное пришлось себе оставить.

Я пригубил из фляги. Вода отдавала сырым подвалом и медью, но от нее хотя бы не несло смертью. Живем.

Потом я вспомнил про кольчугу и достал ее из мешка.

Кольчуга была человеческая. Я это, конечно, видел и раньше, но одно дело видеть, а другое — надеть. Плечи легли мне на локти. Подол ушел ниже колен и там улегся лужей. В прорезь для головы я мог просунуть голову вместе с посохом. Стоял я в этом железе, как гоблин в чужом колодце, и при каждом движении звенел так, что Синица на затылке Мясника развернулась ко мне всем корпусом.

— Ты в этом собираешься подкрадываться? — поинтересовался Спорыш.

— Я собираюсь ее продать.

— Кому, хозяин?

Хороший был вопрос. До ближайшего покупателя лежал весь Грибной Лес, Дракон в середине и три недели дороги, и это если считать, что я дойду обратно.

Кольчугу я все равно не выбросил. Срезал костяным ножом рукав — кольца хорошего железа сходят за грузила в ритуальный контур, а еще ими можно набивать полости, если у материала не хватает своих, — и это, между прочим, ровно то, чему меня учил Ворчун. Остальное свернул и убрал. Тяжелая, зараза. Оттягивала мешок весь остаток пути, и я ее каждый привал вспоминал недобрым словом.

— Он бы гордился, — заметил Спорыш. — Твой старик. Ты уже мародер.

— Я снабженец.

— Идем. — Я поднялся и отряхнул мантию. — Ихором тянет все сильнее.

Шел я осторожно, по твердому, где лежали опавшие споры, и обходил места, где земля набухла от влаги: там водятся ядовитые плесени и, что хуже, грибы, которые ходят сами и на мои реанимационные способности отзываются плохо. Сапоги все равно вязли. Грунт под ними был губчатый, весь из отмерших спор, обломков шляпок и каких-то волокон — думаю, вылезшая наружу мицелиальная сеть, но врать не буду, я ее не копал.

Нормальный путник тут давно повернул бы обратно. Я поворачивать не собирался, потому что смотрел на все это иначе: эльф на его месте восхищался бы первозданной красотой природы, а я считал материал. По гоблинским меркам лес был не лесом, а складом. Складом будущих послушных слуг, если выражаться тактично.

Мясника я вперед не пускал: эта туша ставит ногу-столб куда попало и вполне способна размазать образец, за который в Столице дают серебром. Так что буйвол под управлением Синицы топал позади и хрустел остатками своих дальних родичей по мицелию, а я шел первым и сам щупал дорогу посохом. Гоблинская экономия — она такая: сначала считаешь серебро, потом сообразишь, что идешь впереди тарана.

«Никогда не доверяй чащобе, если она вдруг решила порадовать твой взор ласковым сиянием. Дикая глушь зажигает приветливые разноцветные огни лишь с одной целью: чтобы местным хищникам было сподручнее рассмотреть свою будущую добычу.»

Бывалый следопыт Клык Распоротый

Синий свет ударил по глазам так, будто я умудрился засунуть голову прямо в брюхо магического светляка-переростка. Я зажмурился и все равно его видел — сквозь веки, изнутри, откуда его быть не должно.

Спорыш верещал. Не обычным своим раздражающим писком: по лесу, отражаясь от вековых грибов и путаясь в сплетениях мицелия, разносился звук перегруженного магического канала, в который пропихивают больше, чем он берет. Гифы у него намертво вошли в затылок поднятого Ткача Спор.

— Оторвись от него, поганка, пока тебя не разорвало на синие брызги! — рявкнул я.

Он не услышал. Я рванулся вперед с костяным ножом — отсечь связь, а дальше разбираться, — но тут Ткач Спор вскинул голову. Лицо у него осталось той же безмятежной бархатистой маской, а вот пустые вмятины на месте глаз полыхнули ядовито-синим, тем же самым, что и мой паразит на плече.

Нож я не опустил. Просто перестал им замахиваться.

— Мы… ждали. Так долго. — Голос лился изо рта Спорыша, а каждое слово отдавалось в иссохшей груди миконида, и это расхождение мне сразу не понравилось. Ткач медленно повернул ко мне голову. — Владыка Тлена. Носитель Пустоты. Твой приход записан в переплетениях Великого Мицелия.

— О, только пророчеств мне не хватало для полного счастья. — Посох я держал так, чтобы зеленое острие смотрело в грудь грибному аристократу. — Слушай сюда, ходячий гербарий. Я тебя поднял, чтобы ты работал, а не читал мне лекции о моей исключительности. Что с моим паразитом?

— Этот симбионт — сосуд. Рупор для тех, чей голос отняли.

— Рупор мой. Верни, как брал.

Ткач плавно расправил длинные изящные руки, по которым змеились узоры моих заклинаний. Ни дерганой нелепости, ни рывков, какими страдают мои обычные покойники, — вязь легла идеально. Порадоваться этому я успел, а потом сообразил, что держит она не то, на что я рассчитывал.

— Мое имя стерто временем. Я последний из Хранителей Круга. Моя плоть была запечатана в Янтарной слезе.

Вот тут я и вспомнил про смолистый запах. Унюхал я его еще у корней, списал на грибную породу и полез резать руны. Печать. Не консервант, не антисептик и не порода. Я вскрыл ритуал, который старше моей Академии, вскрыл костяным ножом на глазок, потому что мне было лень додумать запах.

— Долго лежал?

— Мы уходили в стазис, останавливая в себе любое гниение, чтобы дождаться того, кто стоит вне власти Узурпатора. — Он замолчал. Молчал долго. — Счет был. Счета не стало.

Узурпатор. Я опустил посох на полдюйма. Пафос я пропустил мимо, а вот в этом слове мне послышался звон золотых монет, и слышу я такое всегда раньше, чем понимаю смысл.

— Ты про здоровенную грибную ящерицу, которая портит тут всем жизнь?

— Дракон. — Ткач выплюнул это слово. Точнее, Спорыш выплюнул облачко синей пыльцы. Воздух вокруг стал холоднее на пару градусов, и это не оборот речи: у меня заиндевела пряжка на поясе. — Он был Семьей. Одной из тысяч грибниц нашего леса.

— И?

— Он познал жадность.

— Это я уже понял. Что он сделал?

— Отказался отдавать споры Кругу Гниения.

— Это у вас налог такой?

— Это закон.

— То есть налог.

— Каждая Семья, дожив свое, возвращает споры в общий круг. Умирает и дает начало. — Ткач помолчал. — Он не отдал. Он начал брать чужую жизнь и складывать ее в себя. Предатель мицелия отказался умирать.

— Знакомая история, видал я таких ушлых жрецов в Столице, — хмыкнул я. — И что дальше? Вы, элита, попытались его остановить, а он сделал из вас компост?

Ткач замер причудливой статуей. Шляпка-шлем у него чуть повернулась в сторону Зиккурата и там осталась.

— Один из городов стоит до сих пор, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты уже прошел мимо него. Он просто забыл, что был городом. Мы повелевали формой и ростом.

— А он?

— Он извратил форму и рост. — Ткач сделал шаг ко мне, и Мясник наклонил рога, заслоняя хозяина, хотя приказа я не давал: руна Глухого Повиновения работала сама. Миконид почтительно склонил голову — не мне, а буйволу. — Наши силы обернулись прахом. Он сожрал наши города. Выпил наши знания.

— Сколько городов?

— Я помню три. Их было больше.

— Лес кричит от боли, — продолжил он, не дождавшись от меня ничего. — Грибница переполнена искаженной, застойной жизнью, которой не дают сгнить и переродиться. Сам себя лес не исцелит: Узурпатор подчинил всю магию Жизни и Роста в этих землях. Нужна была внешняя сила, которой он не управляет.

— Смерть, — сказал я.

— Конец, — поправил он. Как будто разница была.

Меня, стало быть, тут ждали. Не наемника — лекарство. Гоблина, которого вышибли из Академии за излишнюю креативность с куриными костями, целый древний лес столетиями держал в очереди на прием, как микстуру от кашля.

Друидская магия этой ящерице идет в корм. Любая живая плоть, пришедшая сюда, — в корм. А некромантия ложится в желудок камнем, потому что переваривать смерть ей нечем. Так я это тогда понял. Понял, надо сказать, не до конца, но на тот момент мне хватило.

— То есть вы тут смиренно ждали некроманта, — резюмировал я, пряча нож за пояс. — И тебе, снобу, пришлось столетиями мариноваться в собственной смоле, чтобы дождаться гоблина в вонючей мантии. Иронично. Что ж, сработаемся. Цель у нас общая: сделать так, чтобы эта ящерица перестала дышать. План есть или ты умеешь только пафосно шелестеть?

— Я знаю его. Я стану твоим компасом в этом океане искаженной страдающей плоти.

И тут голос сорвался на привычный визгливый писк.

— А-а-а! Мои бедные грибные мозги! Хозяин, он такой тяжелый! У него в голове столько слов, я сейчас лопну, как перезрелый дождевик!

Синее свечение заморгало и вернулось к обычной пульсации. Ткач Спор выпрямился и стал просто очень качественным молчаливым мертвецом. Руны подчинения горели ровно.

— Отдыхай, пупырышек. — Я похлопал мантию там, где он прятался, мелко дрожа всем тельцем. — Твой звездный час окончен.

— У меня в шляпке чужие похороны, — пожаловался он. — Много похорон. Хозяин, я столько не заказывал.

Тут меня догнало и самого. Ног я до этой минуты не чувствовал вовсе, а теперь почувствовал сразу обе, и обе оказались чужие. Я опустился на корень, потрогал лицо: из носа шло теплым и мокрым, но не сильно. В Академии после вливания такой мощности адепта уносили на руках и трое суток кормили бульоном с ложки. Я сидел на корне в мокром лесу и с завистью думал про ложку.

Потом оглядел свое войско. Мясник, Синица, Ткач Спор. Трое, если считать Синицу за единицу, а весит она меньше, чем мой кошелек в лучшие времена. Существо, которое сожрало целую цивилизацию и запило ее знаниями, такой компанией не берут. Трех трупов не хватит даже застрять у Дракона между зубами, если они у этой твари имеются.

Земля содрогнулась. Не тем далеким размеренным пульсом, к которому я успел притерпеться, — пошла частая мелкая дрожь, и шла она со всех сторон разом. Тишина леса сменилась отвратительным влажным чавканьем.

— Хозяин! — взвизгнул Спорыш. — Память Ткача… она их разбудила! Лес понял, что мы сняли Печать Янтаря!

— Мы?

— Ты снял! Я держал!

Из-за огромных корней Индигового Зиккурата, из теней под гигантскими шляпками, начало выливаться нечто. В прямом смысле выливаться.

Сначала я решил, что это грязь, пока мерзкая маслянистая масса не начала подниматься и обретать форму. Темно-зеленые плоские куски колышущейся плоти, усеянные мелкими шипами. Плесневики. Те самые разумные сгустки слизи, с которыми мы уже имели неудовольствие пообщаться, — только тогда их пришло десятка три. Теперь они стелились живым ковром и оставляли за собой блестящий вонючий след кислоты. Считать я не пробовал.

А за ними, перекатываясь и подпрыгивая с неестественной проворностью, двигались пухлые бесформенные мешки — споровики, выпускающие при каждом движении легкий ядовито-зеленый дымок.

— Опаньки, — протянул я. — А вот и комитет по встрече дорогих гостей. Не самые приятные на вид ребята, надо сказать.

Патрулем тут не пахло. Дракон почуял всплеск древней магии миконидов вперемешку с моей некромантией и прислал столько, сколько присылают на сорняк, который лень выдирать по одному. Нож у меня уже был в руке. Когда я его вытащил — не помню.

— Так, мои ходячие шкафы! — рявкнул я, отступая на шаг, чтобы не оказаться в первых рядах, и посылая подкрепленные силой приказы. — План такой: вы стоите насмерть! То есть… еще раз насмерть! Мясник — центр! Ткач — на правый фланг, руби их пальцами или что там у тебя! Синица — в небо, сбрасывай заряды некроза в самые густые кучи!

Мясник издал глухой утробный рев, от которого содрогнулись ближайшие поганки, и шагнул вперед, выставляя обсидиановую ногу. Ткач Спор плавно, будто танцуя, перетек вправо. Кто его учил так двигаться, я спросить не успел.

Волна плесневиков ударила в нас, пытаясь погрести под собой и переварить в питательный компост.

«Если вековые пни в чащобе внезапно начинают добродушно тебе улыбаться, а хищная поросль кажется милыми танцующими девами, не спеши радоваться чудесному видению. Уж поверь старому собирателю, ты просто надышался ядовитой пыльцой и через пару мгновений станешь отличным перегноем.»

Лесной травник Бульк Сизонос

Спуск оказался хуже, чем вид сверху. Под лишайником шла мокрая глина, и все это ехало вниз охотнее, чем я сам. Последние шагов десять я проделал на пятой точке, в обнимку с посохом, и внизу еще посидел, проверяя, на месте ли шея. Мясник спрыгнул следом, взрывая копытами рыхлую почву. Ткач Спор сошел так, будто спускался по лестнице в собственном доме.

Внизу пахло. Я в этом лесу нанюхался всякого, но тут запах стоял такой плотный, что его хотелось жевать — крепче выдержанного дворфийского эля и много старше. Тела лежали повсюду, и руки сами потянулись к посоху. Я поймал себя на том, что уже прикидываю, куда протянуть первую нить.

— Не сейчас, — сказал я вслух.

Выплеснуть весь резерв в эту низину означало поднять стадо, которое первым делом растопчет того, кто его поднял. Сколько в моих силах поднять за раз, я тогда не знал. В Академии для таких цифр полагалось ставить опыт на десятке кур, а не на поле в тысячу тел, и лектор по прикладной энтропии на этом месте всегда говорил «зависит от материала» и переходил к следующему вопросу.

— Стоять смирно, — скомандовал я своему потрепанному авангарду. — Прежде чем набирать новых рекрутов, нужно подлатать элиту. Выглядите так, будто вас пропустили через жернова.

Я скинул с плеча тяжелый подсумок с реагентами и сел на чей-то ссохшийся бок. Руки после зеленого облака еще подрагивали, а работа предстояла по кости.

— Хозяин, ты сейчас похож на эльфийскую белошвейку, только вместо шелка у тебя гниль, а вместо кружев чьи-то оторванные лица, — донесся из-под воротника писк Спорыша. Паразит высунул синюю шляпку, брезгливо озираясь на курганы. — Они должны были мирно гнить, а ты собираешься лепить из них голема по кусочкам.

— Заткнись, лоскуток плесени, пока я не пустил тебя на нитки для швов.

С неба спикировала Синица и с сухим щелчком приземлилась мне на предплечье. Внешне моя недоптица казалась целой, но некротическая аура ее едва теплилась, как догорающая свеча в сыром склепе: весь боезапас она высадила в плесневиков.

— А вот тебе, моя хорошая, нужна дозаправка.

Я выудил из мешочка щепотку отборной кладбищенской земли и смешал с каплей некротического ихора. Синица клюнула прямо в центр ладони, и через перчатку это ощущалось так, будто в руку загнали гвоздь и гвоздем этим тянут. Пустые бисеринки ее глаз налились ровным холодным светом.

— Вот так. Теперь ты снова готова портить жизнь местной экосистеме.

Я вернулся к куче. Выбрал солдата с толстой, почти окаменевшей шляпкой и вспорол ее ножом; получился солидный кусок хитина, по кривизне подходящий к боку Мясника.

— Иди сюда, рогатый.

Буйвол подковылял и наклонил исполинскую морду. Кончиком ножа я высек по краям раны руны Принудительного Сращивания, смазал их пастой из могильной земли и слизи жабы с хроническим насморком — той самой, что я взял в Тхынг-Баге у алхимика по имени то ли Пшик, то ли Пшек. За четыре года запас усох на треть, а второго такого прохиндея с таким же насморочным ассортиментом я в этом лесу не найду.

Заплатка легла криво. Хитин у солдата оказался суше, чем я рассчитывал по виду, и от нажима лопнул по всей длине с сухим звуком, будто наступили на жука.

— Ой, — с чувством сказал Спорыш.

Я молча полез за вторым куском. Второй я выбирал уже не глазами, а пальцами, и на пробу гнул край, пока не нашел такой, что пружинил.

— Прах связующий, тлен укрепляющий, — забормотал я рабочую формулу, проводя зеленым навершием по швам.

Грибная плоть зашипела. Заплатка срослась с телом, потемнела и пошла сеткой фиолетовых прожилок. Мясник рыкнул. Болтающееся ухо-трутовик я ему заодно прижег, и оно вышло заметно короче левого.

— Готово. Снова можешь бодать все, что движется. — Я похлопал его по свежему броневому листу. — Теперь ты, аристократ.

Прежде чем взяться за тонкую работу, я все-таки поел. Те два сухаря, о которых я вспоминал на подходе к низине, дожили до этой минуты, и я грыз их, сидя на солдатском боку, а Спорыш висел у виска и требовал доложить, чем именно тут пахнет, потому что сам он в этот вопрос уже не верил.

— Гнилью.

— Какой гнилью, хозяин? Гнили не бывает «какой-то». Есть сладкая, есть кислая, есть благородная…

— Тебе-то что?

— Мне надо знать, во что я тебя поведу дальше! — Он посветил фиолетовым. — И вообще, я третий день ничего не пробовал.

Врал он безбожно: пробовал он все, до чего мог дотянуться усиком, включая мою мантию. Но я отломил ему угол сухаря и понаблюдал, как синяя шляпка обхватывает крошку и застывает с видом дегустатора, которому подали не тот урожай.

— Сушь, — вынес он приговор. — Мертвая сушь без души. Хозяин, ты питаешься как покойник.

— Профессиональная солидарность.

Ткач Спор плавно приблизился, вытягивая покалеченную руку. Для его конечностей грубый солдатский хитин не годился, и я пошел смотреть обломки существ, похожих на гигантских мотыльков: трубчатые прожилки на крыльях выглядели тонкими и при этом не ломались, когда я пробовал их на излом.

— Спорыш, не спи, мне понадобится твоя пыльца, — скомандовал я, вырезая три стержня.

Я приставил их к обрубкам. Немного костной пыли, щепотка синей пыльцы как мост между некрозом и мицелием, тонкая вязь рун прямо на бархатистой коже. Миконид пошевелил новыми пальцами, потом внезапным неуловимо быстрым движением сомкнул кисть на толстом стебле окаменевшей поганки. Стебель разлетелся в труху.

— Моя благодарность, Владыка Тлена, — прошелестел голос Ткача Спор прямо в моей голове, минуя визгливого Спорыша. — Форма восстановлена.

— Сочтемся, когда Узурпатор испустит дух.

Я окинул взглядом свою могучую армию. Мясник, Ткач, Синица и я. Четверо против существа, которое, по слухам, использует гигантские деревья вместо зубочисток.

— Знаешь, Спорыш, — задумчиво протянул я, — Элита это, конечно, прекрасно. Но штучная, изящная работа хороша для дипломного проекта в стенах Академии.

— А тут не Академия?

— Тут нам нужна масса.

— Сколько? — Он свесился с плеча, светясь фиолетовым.

— Столько, чтобы Дракон подавился считать.

— Это не цифра, хозяин.

— Это смета. — Я поднялся, отряхивая мантию, в которой отряхивать было уже нечего. — А теперь посмотрим, из чего состоит наша будущая армия. Мне нужно понимать, как местный компост реагирует на приказы.

Я прошелся вдоль застывших рядов, выбирая подопытных. Ряды, кстати, и были рядами: солдаты лежали грудами, но груды шли с промежутками, и промежутки повторялись. На третьем таком я остановился и посмотрел под ноги внимательнее. Ножки у ближних солдат уходили в землю, будто их не свалили, а они тут выросли и остались. Ткач Спор в этот момент стоял на месте и глядел в одну сторону. Куда именно, я не спросил: у меня под руками была тысяча тел и ни одной готовой методики.

Первым я вытянул из толпы пухлого и все еще опасного споровика. Существо сохранилось на удивление хорошо: оболочка упруго пружинила, а внутри отчетливо перекатывалась густая жидкость.

— Образец номер один. Относительно свежий, токсичный, — комментировал я вслух, пока Спорыш заинтересованно свешивался с моего плеча.

Я перевернул грибной шар, и внутри глухо булькнуло, как переливающееся в бурдюке старое вино, только вино это отдавало уксусом и смертью.

— Хозяин, он выглядит как мой кузен Дыхля, только тот был симпатичнее и не вонял так интенсивно, — пропищал Спорыш, опасливо трогая усиком пружинистую оболочку. — Ты уверен, что хочешь впустить Смерть в этот мешок с газом? Если он лопнет, твоя мантия окончательно сменит цвет на ядовито-зеленый.

— Если он лопнет до того, как прикажу, я сделаю из тебя кисточку для рун, — огрызнулся я, выуживая из подсумка костяной стилус.

Сложные схемы, которыми я поднимал Мясника и Ткача, на такую ораву не годились: на каждого пришлось бы по полдня, а полдней у меня в запасе было ровно ноль. Ритуал для грибной пехоты я обдумывал еще в дороге, почесывая затылок над неудачей с Серыми Гнилушками. Некроманту в этом лесу не за что зацепить «крючья» воли: ни костей, ни привычных сухожилий. Значит, нужно снова изобрести суррогат.

«Главное достоинство старого, трухлявого мертвеца в том, что он не требует ни еды, ни жалования. А если при первом же ударе о вражеский панцирь он с хрустом разлетится на мелкие куски — что ж, считайте, что вы просто метнули в противника очень большое и невероятно вонючее копье.»

Надсмотрщик костяных ям Угрюм Ржавый

— И пусть Узурпатор подавится нашими спорами, — сказал я курганам.

Курганы промолчали. Меня это не задело: за время, проведенное в Грибнице, я привык разговаривать со всем, что не отвечает, и Мясник в этом смысле собеседник ничем не хуже.

Потому что масса у меня будет. Масса — это вопрос ночи, полного резерва и Ткача, а все три вещи никуда не денутся. А вот с чем эту массу выпускать на Узурпатора, я так и не решил. Он сам повелевает гниением. Травить гниением того, кто им повелевает, — все равно что поить водяного водой: обычные пухлые споровики с их токсичным газом вызовут у него разве что легкую изжогу. Мне нужен козырь. Что-нибудь, бьющее совсем по другим правилам.

— Хозяин, почему мы стоим? — Спорыш нетерпеливо заерзал на моем плече, его свечение плеснуло из синего в фиолетовый и запульсировало быстрее. — Я уже настроился на великий поход и кровавую жатву!

— Потому что аванс уже потрачен, а второго не будет, пупырышек. Скряга Бронз мне за посмертную славу ни медяка не доплатит.

— А если ты его убьешь, доплатит?

— Если я его убью, он найдет в договоре пункт, по которому я это сделал не в срок.

Отвечал я не глядя, потому что смотрел в дальний угол низины, где среди пожухлых бурых останков что-то мерцало. Местная плесень светит желтоватым и гнилостным, я к этому свету привык и перестал его замечать. А там было синее, холодное и до неприличия чистое.

Я пошел туда, переступая через тела. Мясник двинулся следом, Ткач Спор — с другого бока. Ухо-трутовик, которое я прижег Мяснику в низине, вышло короче левого, и теперь, когда он поворачивал голову, казалось, будто он прислушивается одной стороной.

В дальнем закутке лежала куча самых древних трупов, панцири на них уже истлели, и на этой трухе росли колонии мелких синих грибов. От них тянуло холодом — так тянет из погреба, когда откидываешь крышку в июльский полдень.

Выхватив костяной кинжал, я аккуратно подцепил одну из ярких шляпок, что росла ближе всего. Едва лезвие нарушило целостность волокон, как гриб с тихим хлопком выпустил густую синеватую струйку спор прямо на лезвие.

Никакого удушливого запаха гнили. Лезвие покрылось коркой искрящегося инея, за лезвием — рукоять, и я едва не выронил кинжал. Сквозь перчатку пробрало так, что заныли костяшки.

— Прах меня побери, — выдохнул я, глядя, как иней тает в душном воздухе низины. — Замораживающие споры.

— Ой, холодно! — пискнул Спорыш, прячась поглубже в складки мантии. — Хозяин, это же Ледяные Иглы! Они питаются остаточным теплом распада. Если эта дрянь попадет на живую плоть, она остановит кровоток быстрее, чем ты успеешь моргнуть!

— Идеально, — расплылся я в клыкастой улыбке. — Узурпатор любит жар и рост. Подадим же ему на ужин прямо противоположное.

Труху, на которой они росли, оживлять смысла не имело: такой панцирь рассыплется от первого шага. Значит, стужу надо пересаживать на крепких носителей. Я отобрал из лежащей вокруг мертвой массы дюжину самых сохранных грибов-солдат, и Мясник перетаскал их к синей колонии, взяв роль тяглового вола с той же покорностью, с какой брал все остальное. Один солдат по дороге лишился руки. Мясник этого не заметил и остановиться не подумал, так что руку я подобрал сам и положил хозяину на грудь.

Теперь предстояло выкопать сами грибы, не помяв и не растрясши споры. Из-за пояса пошла в дело небольшая костяная лопатка — вещь скорее ритуальная, чем садовая, но для такой работы годная. Оторвать или срезать было бы вдвое быстрее. Не хотелось.

Я подвел лопатку под основание одного из синих грибов и пошевелил, пытаясь расшатать. Гриб сидел крепко, мицелий за что-то держался в глубине. Потянул сильнее — не поддается. Пришлось нажать всерьез, и он пошел, с хрустом, а вместе с хрустом из шляпки вырвалась тонкая синеватая струйка — не облачко пыли, а именно струйка, направленная, — и метнулась ко мне.

— Ах ты ж! — я отшатнулся. Мясник и Ткач шагнули вперед разом, руны Глухого Повиновения не спрашивают, от чего именно надо меня закрывать, и застыли, не найдя кого душить. Струйка была невелика. Но часть ее ушла мне под рукав, мимо перчатки, на голое предплечье.

Ни зуда, ни жжения, ни боли. Холод. Такой, будто предплечье сунули между двух льдин и подержали. Он шел не по коже, а под ней, и шел к локтю.

Лопатка выпала, гриб выпал, я задрал рукав. Полоса кожи, куда попала грибная атака, была присыпана синей пылью и под пылью выглядела как рука утопленника, которую я поднимал в позапрошлом году под Тхынг-Багом: та же мертвенная белизна. Своей руки я не чувствовал вообще.

Пошевелил пальцами. Ничего. Попробовал сжать кулак — мышцы не отозвались, и это уже был не холод, а паралич, и он расползался вверх. Ледышкой я становиться не подписывался.

— А-а-а! — истошно завопил Спорыш, едва не сорвавшись с воротника. Свечение его метнулось в серый. — Хозяин, твои токи силы коченеют! Ты сейчас осыплешься ледяной крошкой! Если ты заледенеешь, кто будет кормить меня и носить на плече?! Доставай ту едкую зеленую жижу из подсумка живо! Иглы питаются теплом, им нужна встречная энтропия, иначе рука отсохнет и отвалится!

Подсумок лежал у ног, склянка с бальзамом для реанимации тканей — во внутреннем кармашке, где я держу все, что жжется. Обычно я мажу этим мертвых. Рука на мертвую тянула вполне. Откупорил зубами — зубы, благо, были на месте и не стучали — и вылил половину себе на ладонь и предплечье, растирая левой.

— Втирай, втирай сильнее! — не унимался Спорыш, подпрыгивая на наплечнике. — Великие Пыльные Мозги, твои пальцы сейчас зазвенят и отколются! Размазывай гниль!

Бальзам зашипел. Пошел жар, за жаром покалывание, за покалыванием — чувствительность и вместе с ней жгучая боль, как от ожога на кузнечном горне. Холод отходил медленно и цеплялся за каждую жилу.

Я сел на подвернувшийся панцирь и подышал. Синий гриб валялся рядом, шляпкой в труху.

С загривка Мясника снялась Синица и спустилась к грибу. Она давно усвоила, что если хозяин на что-то долго смотрит, это надо потрогать. По эмпатической связи от нее пришло короткое, деловитое любопытство.

— Не смей, — сказал я.

Она клюнула.

Шип-жало вошел в шляпку на палец, шляпка хлопнула, и Синица получила порцию спор в упор. Некоторое время она стояла молча, распушив пластинки поганки, которые гоблины-следопыты упорно называют перьями. Потом попыталась открыть клюв. Клюв не открылся: половинки схватило инеем.

По связи пришло возмущение такой чистоты, что у меня заныл висок.

— Я предупреждал.

Возмущение усилилось. Она поскакала ко мне по трухе, задирая голову и стуча смерзшимся клювом об собственную грудину — видимо, в расчете, что я это как-нибудь исправлю. Я подышал ей на клюв, потом плюнул, потом растер остатками бальзама, и лед сошел. Пластинки на затылке у нее так и стояли дыбом.

Спорыш из складок мантии наблюдал за всей процедурой с наслаждением.

— Вот, вот! — заявил он. — Вот и правильно! Пусть тоже мерзнет! Одному мерзнуть обидно, а двоим уже весело!

Из этого я, между прочим, вынес больше, чем из собственного предплечья. Мертвую птицу споры прихватили ничуть не хуже живого гоблина. Стало быть, «мертвое» их не останавливает, и вопрос, что именно им не по зубам, оставался открытым.

— Слезы Зимы, — прошелестело у меня в голове, минуя визгливого Спорыша.

Ткач Спор подошел и встал над колонией. Пустые глазницы, налитые некрозом, смотрели вниз, на синие шляпки, и в них ничего не отражалось, потому что отражать было нечем.

— Здесь они не росли. Не в наших лесах. — Он помолчал. — Их принесли. Нет. Их вывели, у нас, из чего — я не назову, эта часть не сохранилась. Тогда Узурпатор еще только начинал душить Грибницу своим ростом, и Круг еще думал, что его можно остановить.

— Хочешь сказать, эти ледышки — ваше древнее оружие? — я разминал ноющие пальцы и радовался, что они вообще сгибаются.

— Хранители Круга вложили в них свою суть. — Холод чужой памяти прошел через меня и вышел где-то под ребрами. — Покой. Ту его меру, что останавливает даже искаженную жизнь. Мы считали, что этого хватит на его сердце.

— Не хватило.

— Он был больше, чем мы считали. Стужа его замедлила. — Пауза вышла долгая. — Хранителей он растоптал раньше, чем они успели понять, что она его только замедлила. Это все, что от них осталось. Растет на них же.

— Растет — уже хорошо, — я поднялся с панциря. — Мертвым от памятников ни холодно, ни жарко, а мне из этого памятника выйдет дюжина солдат, которых чешуйчатый переросток укусить не сможет.

Ткач не ответил. Я успел выучить, что это у него не согласие.

А дюжина выйдет хорошая. Плесневики держат щит, споровики травят газом, которым Узурпатора не проймешь, — а эти прикуют его к месту, и вот тогда уже можно будет спокойно решать, чем именно его убивать.

«Если собираешься столкнуть лбами две смертоносные силы, заранее озаботься поиском того, что послужит между ними хорошей прослойкой. В противном случае именно твоя шкура выполнит эту неблагодарную работу, причем с весьма плачевным исходом.»

Бывалый расхититель гробниц Шнырь Ловкий

Треснуло так, будто в лютую зиму разом лопнули вековые сосны. Скованные инеем суставы со скрежетом пошли в движение, и десять солдат поднялись одним махом — вмятины на месте глаз налились ровным синим. Одиннадцатый встал на счет позже. Двенадцатый провозился дольше всех: сначала сел, потом постоял на одном колене и только после этого выпрямился.

Две борозды, которые я в промерзшей трухе подрезал заново. Свет по ним тогда замялся, и вот чем это вышло наружу. Переделывать я не стал, потому что для этого требовалось снова опуститься на четвереньки, а с четверенек я в прошлый раз поднимался в два приема.

С каждым их движением в воздух срывалась синяя крошка и прихватывала сырость еще на подлете. Связь через Ткача шла холодная и тугая, я нащупал в ней все двенадцать нитей, и две отзывались с оттяжкой. Строй сомкнулся неровно: двенадцатый встал не в линию, а на полшага позади.

— Ну вот, — оскал полез на лицо сам, а я в это время наваливался на посох обеими руками. — Сплести энтропию с алхимией. Кто не сплетает, тот идет в сторожа.

— Аж жвалы мерзнут, — простучал невидимыми зубами Спорыш. — Хозяин, у меня от них весь мицелий ноет. Так и должно быть?

— Так и должно, пупырышек.

Я повернулся к птице. Синица сидела на загривке Мясника и всем своим видом изображала, что происходящее ее не касается.

— Синица! Ко мне.

Спикировала она не сразу и на предплечье села с намеком, что это предплечье она хорошо помнит. Прах в мешочке остался на две щепоти; я выскреб дно и все равно недосыпал на стык. Самый крупный сгусток Ледяных Игл лег ей на костяную грудину чуть косо, потому что грудина у птицы узкая, а сгусток я выбирал по силе, а не по посадке. Перья прихватило инеем, клюв щелкнул и выпустил облачко пара.

Взлетела она с креном на левый бок. Крен я решил считать особенностью изделия.

— Проверим, — я отошел на середину низины и указал посохом. — Авангард, в атаку. Цель — окаменевший корень.

Дюжина сорвалась с места. Шаркающей нелепости старых зомби в них не было вовсе: мороз забрал разболтанные суставы, и шаг вышел тяжелый и четкий. Двенадцатый вышел на цель последним и обходил корень не с той стороны, с которой я его посылал.

Они обступили древесину и содрогнулись. Синяя вспышка, облако морозных спор, и вековая кора на глазах взялась коркой льда, жалобно потрескивая от перепада.

— Синица, давай!

Птица рухнула с высоты, но крен повел ее в сторону, и сгусток спор ушел в землю шагах в двух от цели. Грязь вспучилась и застыла синеватым бугром. Второй заход она сделала уже сама, без команды, с поправкой на свой левый бок, и на этот раз попала: корень хрустнул и осыпался ледяными глыбами и безвредной трухой.

— Ты видел? — Спорыш вытянулся у меня над плечом. — Она промазала!

— Она пристрелялась, — я перекинул посох в другую руку.

— Работает, — сказал я уже себе, и в висках на это отдалось.

Эманации холодной некромантии для Грибницы — как серпом по… Мицелию. Ответ пришел раньше, чем я успел сесть.

Воздух сгустился и потянул грозой и свежевырытой землей. Под ногами дрогнуло, и дрожь на этот раз шла не от дракона, а с южного склона низины: нарастала и переходила в ритмичный грохот. Я опустил навершие посоха, и пламя на нем зашипело, втягиваясь в костяную гладь.

— Хозяин! — Спорыш замигал фиолетовым и вцепился усиками в мантию так, что ткань затрещала. — Грибница почуяла Иглы! Лес ненавидит стужу, стужа останавливает гниение! Она послала чистильщиков!

Густые заросли исполинских поганок на краю оврага с треском раздвинулись. На склон вывалилась уродливая махина — помесь разъяренного медведя и ожившего пня. Шкура на ней сплошь состояла из окаменевших трутовиков, а из пасти, усеянной щепками, капала едкая желтая слизь и оставляла на почве дымящиеся пятна. Древесный Крушитель. Название я подобрал позже, а в ту минуту у меня в голове было слово короче и грубее.

Вокруг ее ног щелкали челюстями плесневые гончие — юркие поджарые твари из упругих корней и темной вони. Крушитель заревел, глухо и раскатисто, так что с ближайших шляпок посыпалась пыльца, и пошел вниз по склону. Гончие потекли следом зеленоватыми тенями.

Мясник утробно зарычал и выставил вперед обсидиановую ногу. Ткач Спор изогнул руки-плети.

— Стоять! — я ударил приказом по обоим. — Мясник, Ткач, ни с места!

— Ты с ума сошел?! — взвизгнул Спорыш, зажмурив светящиеся точки. — Эта деревянная махина размажет нас тонким слоем по мху! У нас же всего горстка бойцов!

— Элита бережет силы для Узурпатора, — я прикинул, сколько им еще бежать по склону: выходило недолго. — А эти дешевые. Отряд, слушай мою волю!

Хлыст прошел по узлам привязки свежеподнятых.

Старый иссохший гриб-солдат — тот самый, которому я нынче расколол шляпку об корень, — с хрустом выступил вперед. За его спиной зашипел пухлый споровик, сжимая верхний клапан. По флангам выдвинулась дюжина Ледяного авангарда, оставляя на влажной земле искрящийся след.

Двенадцатый опять встал не туда, куда я его ставил. Поправлять было уже некогда.

Гончие дошли первыми. Они попробовали обойти неповоротливого солдата с флангов, а я толкнул его мыслью вперед, и он навалился всей массой. Влажно хрустнуло. Двух гончих он вмял ногами-колоннами в землю, остальные вцепились в него и стали отрывать куски сухой плоти. Иссохший не покачнулся. Ему велено было держать позицию, и позицию он держал, а плоть его в этот момент не касалась.

— Газом!

Споровик за живым щитом сжался, и струя ядовито-зеленого ударила из-за спины старого солдата. Трухе яд был безразличен. Гончие в облаке заскулили, и их начало плавить: они опадали на землю черными шипящими лужами. Одна успела выскочить из облака и потащилась вверх по склону, волоча за собой половину себя. Я на нее нить не тратил.

— Да! Так их! — завопил Спорыш, подпрыгивая на наплечнике. — Выкуривайте эту дрянь! Давите!

Древесный Крушитель на ядовитый туман внимания не обратил вовсе. Он с разбегу врезался в старого солдата, и удар лапы, похожей на бревно, разорвал иссохшего бойца в клочья. Следом гигант наступил на споровика — тот лопнул с влажным хлопком — и замахнулся снова, уже в мою сторону.

— Авангард! Студить! — воля пошла по лиловым нитям к Ткачу, а от него к двенадцати.

Дюжина расступилась, пропуская Крушителя в середину строя, и стала смыкать кольцо. Одиннадцать сошлись, двенадцатый опоздал на свой обычный счет, и в кольце с южной стороны осталась прореха шириной как раз в одного мертвеца. Крушитель ее нашел. Не потому, что был умен, — он просто рвался туда, где не держало.

Прореху заткнул Мясник. Я его не посылал, приказ у него стоял «ни с места», и он этот приказ выполнял ровно до той секунды, пока в него не пошло что-то поверх моего — Синица на загривке, она сидит у него в голове и решает быстрее меня. Обсидиановая нога уперлась в грязь, гигант налетел на панцирь и потерял полшага.

Полшага хватило. Двенадцатый дошел, прижался шляпкой к опорной ноге, и авангард содрогнулся весь разом.

Синяя вспышка разорвала зеленый сумрак. Морозные споры окутали Крушителя по пояс, влажная древесина взяла коркой льда и высоко затрещала. Гигант рванулся, суставы не выдержали нагрузки, и он рухнул на колени.

— Синица, завершай.

Птица упала с высоты, взяв поправку на свой левый бок, и ударила сгустком спор в обмороженную голову. Голова разлетелась ледяными осколками, осыпав землю звенящим дождем. Туша дернулась, завалилась на бок и осталась лежать.

В ушах у меня стоял звон, и я не сразу понял, что это не от туши, а мое собственное.

— Хозяин! Это просто праздник какой-то! — Спорыш затрясся, выпуская фонтанчик синей пыльцы. — Мы их растоптали! Заморозили и разбили на щепки! Знатное мы устроили этим стражам леса поГРИБение!

— Погребение, — я усмехнулся и упер посох в рыхлую почву.

— Я так и сказал.

Потерял я двоих, и оба ничего не стоили: старого солдата, у которого и шляпки-то уже не было, и споровика, который все равно протянул бы до вечера. Крушителя они между собой размотали за то время, что уходит на завязывание сапога.

Я обошел тушу. Трутовики на шкуре сидели плотно, слизь из пасти еще дымилась на мху, и я присел посмотреть, чем эта пасть крепится к остальному, — на будущее, если попадется целый экземпляр. Крепилась она хрящевым воротником в два пальца толщиной. Записать было нечем, и я решил, что запомню. Не запомнил.

Мясник стоял там, куда встал сам. Синица чистила клюв у него на загривке и на меня не смотрела.

— Приказ был «ни с места», — сообщил я в пространство.

Птица перебрала лапами и повернулась ко мне другим боком.

Двенадцатый мой солдат так и стоял в стороне от строя, слегка накренившись, и с его шляпки капало. Я потянул за его нить и почувствовал ту же оттяжку, что и утром. Чинить это надо было на четвереньках, в промерзшей трухе, часа два.

— Пойдет, — сказал я.

«Самое обидное в ремесле темного полководца — осознавать, что твоему гниющему воинству не требуются ни привал, ни горячая похлебка. И пока ты тщетно пытаешься согреть озябшие кости у жалкого костерка, твои солдаты молча стоят над душой, выражая всем своим видом ледяное осуждение чужой живой слабости.»

Гоблинский стратег Хряп Трупокоп

Уснуть у костра из оранжевых губок и провалиться в чужую голову — это, оказывается, одно и то же движение. Я даже не заметил перехода. Просто в какой-то момент перестал быть гоблином, который лежит на мху и подсчитывает остатки пасты.

Мантия, посох, ноющее предплечье, мысли о золоте — все это отвалилось, как отваливается короста. Я стал всем. И это «все» было омерзительно прекрасным. Нитей было столько, что считать их не имело смысла, а они еще и тянулись ко мне, и каждая что-то в меня вливала. Изумрудная Колыбель в силе. Своды из лунных грибов уходили вверх, мосты из лоз выгибались над озерами светящейся росы, воздух пах свежестью и чем-то сладким, чего я не знаю по имени.

Потом до меня дошел звук, и вот тут стало худо.

Они пели. Не шумели, не переговаривались — пели, миллионами разумов, и ни один не сбивался. Каждая спора успевала за свою короткую жизнь порадоваться, оттанцевать положенное и уйти в Круг, и Круг забирал ее без остатка и без жалоб. Ни лжи, ни тайны, ни одной фальшивой ноты на всю цивилизацию.

Меня начало мутить.

Некроманту в такой правильности нечем дышать. Это как оказаться в лавке благовоний с насморком и без выхода: сладко, чисто, и хочется вон. Я попробовал пошевелиться — шевелиться было нечем. Я попробовал не слушать — слушал не я, слушало то, чем я стал, а у него ушей не было, оно все было ухом.

Где-то там, кстати, фальшивил один. На восточной гряде.

Я потянулся к нему, как тянутся к единственному знакомому лицу в толпе. Он тянул ноту чуть выше положенного и не собирался исправляться, и хор его аккуратно обтекал, и в этом обтекании было столько терпеливой вековой скуки, что мне стало смешно даже сквозь тошноту. Больше про него ничего не было. Одна нота выше, чем надо, и все. Из этого Ткач сделал единственное, что уцелело у него от собственного народа.

А потом в хоре появилась вторая фальшивая нота, и она была другого рода.

Началось как шепоток на самой окраине сознания, и я даже не сразу понял, что слушаю жадность. Одна из глубинных грибниц додумалась до простой вещи: увядать необязательно. Соки можно не отдавать. Я почувствовал этот перелом собственной шкурой — так чувствуешь, как в темноте кто-то тихо запирает дверь.

Аромат скис почти сразу — а дальше я предпочел не досматривать по кадрам: это я уже видел однажды, у Ткача под ухом, и второй раз смотреть было не легче. Я знаю, что это чувствовал не я. Но мне все равно было больно.

Дальше время потеряло края. Эпохи шли как мгновения, и в какой-то момент я обнаружил, что стал Драконом.

Первое, что я ощутил, — вес. Не мощь и не величие, а именно вес: слоистые плиты окаменевшего хитина, каждая дороже моей жизни и тяжелее городских ворот, и все это надо носить. Корни-лапы вросли в черную пропитанную миазмами почву так глубоко, что вырвать их было бы больнее, чем умереть, а умереть я не мог.

Вот этого я в чужой голове не ожидал. Скуку.

Тысячелетия в центре Споровой Ямы, и ни одного дня, чем-то отличного от предыдущего. Я жрал все, что забредало в лес. Все оно было пресным, как жеваная древесина: плоть, кровь, магия роста, снова плоть. Я хотел, чтобы это кончилось, и точно знал, что не кончится, и это знание было хуже боли.

Потом пришла вспышка.

Она прорезала дрему, как раскаленный клинок проходит старое масло. Холод. Чистая безжизненность, ничего в ней не цвело и не собиралось цвести. И я — тысячетонная тварь, отменившая для себя смерть, — обрадовался.

Не испугался. Обрадовался.

Я потянулся к этой искре всем необъятным собой, и в этом движении не было ни ярости, ни расчета, только предвкушение первого за тысячу лет непресного куска.

— Пыльные Мозги и ржавые котлы!

Я сел на подстилке рывком, и подстилка поехала. В груди будто засела пронзительно холодная змея, что впрыскивала в кровь раз за разом вместо яда навязчивые чужие воспоминания. Ледяной пот заливал глаза. Правая рука не слушалась — я ее отлежал, и первые несколько мгновений это было хуже всего остального, потому что руки у меня в том сне не было вовсе, а была плита хитина.

Я подышал сырым спертым воздухом Грибницы. Воздух был мерзкий, знакомый и целиком мой.

— Доброе утро, Владыка Кошмаров! — радостно пропищал Спорыш, свешиваясь с моего плеча. Паразит сиял ровным синим, ничего не разделяя. — Ты так ворочался и рычал во сне, что Ткач Спор даже попытался отойти на пару шагов, решив, будто ты превращаешься во второго Узурпатора.

— Он отошел или попытался?

— Попытался, — сказал Спорыш. — Потом передумал и стоял над тобой всю ночь. Жутко, между нами.

Оранжевые губки истлели и оставили горстку теплого пепла. Ткач и Мясник стояли на страже неподвижными статуями, сливаясь с тенями. Одиннадцать бойцов Ледяного авангарда стояли шеренгой там, куда я вчера отогнал их от тепла, и трава под ними хрустела инеем. Двенадцатый стоял на шаг дальше и вполоборота, и под ним не хрустело, а чавкало.

Гончая за корнем оттаяла окончательно и теперь смердела так, что я почуял ее раньше, чем вспомнил про нее. Спорыш от туши давно отвалился и спал всю ночь в моем воротнике, распухший и довольный.

Я обошел стоянку, проверяя, чем располагаю к утру.

Мясник за ночь просел на левую заднюю: сустав, который я после Зиккурата так и не тронул, разошелся не насквозь, но ходить он теперь будет с раскачкой. Подтягивать его на месте — это опять паста, опять четверть склянки. Я решил, что дойдет и так, а если не дойдет, то ему в любом случае предстоит идти недалеко.

У Синицы под грудиной наросла корка из смерзшегося сока. Я отколупнул ее ножом, птица дернулась и клюнула меня в костяшку — не сильно, но и не в шутку. Мертвые не дергаются от боли. У мертвых нет боли. Я записал это себе в тот же список, куда попали мыши, которых она таскает, и в котором к этому дню было уже три пункта.

Ткач стоял там, где я его оставил вечером. Не в той же позе — в той же точке.

— Ты стоял тут всю ночь.

— Да.

— Зачем?

Он не ответил. Я подумал, что за тысячу лет в стазисе под Печатью Янтаря у миконида могли выработаться свои отношения с ночным временем, и лезть туда не стал.

Реагенты выглядели хуже всего. Паста на дне склянки, и дно уже проглядывало сквозь нее рыжими пятнами. Стилус сточен так, что упирается в оправу. Костной муки — на два узла, может, на три, если экономить и не чихать. Три пузырька эссенции разложения я в счет не брал: они не на опись, они на дракона. Мешочек с могильной землей я развязал, посмотрел внутрь, увидел там ровно столько, сколько там было все эти дни, и завязал обратно.

На тысячу тел этого не хватало никак. Ни на тысячу, ни на пятьсот.

Значит, поднимать придется не по одному.

— Мне снилась скука многотонной ящерицы, — сказал я, поднимаясь на затекшие ноги. Посох лег в руку и отдал бодрящим холодком: резерв налился обратно до края. — Он почувствовал наш вчерашний лед. Он знает, что мы здесь.

— И?

— И обрадовался.

Спорыш пошел серым по всей шляпке и надолго заткнулся — редкое зрелище, я даже пожалел, что не мог его продлить. Потом он вытянул усик, и на конце щупальца оказалась толстая ядовито-желтая гусеница с пульсирующими красными пятнами.

— Раз так, тебе нужно хорошо подкрепиться перед битвой! Смотри, какую прелесть я поймал! Чистый протеин! Хрустит на зубах, как свежий желудь, а на вкус… ну, почти как гнилая ежевика!

Я молча отвел усик тупым концом посоха. Один раз я его послушал, и оно потом уползло под корень.

— Ты даже не попробуешь! А если бы попробовал, ты бы понял…

— Я вчера понял.

Остатки печеного корня нашлись в подсумке. Я сжевал их без удовольствия и запил все той же мутной водой из фляги. Корень тяжело улегся на дно желудка, где и остался лежать до вечера.

Что меня не отпускало — так это скука. Не залы, не вопль, не лопающиеся стебли. Скука. Тварь, к которой я шел торговаться за золото, ждала меня как первое развлечение за тысячу лет, и это, если подумать, ставило меня в один ряд с бродячим шутом. Шута не боятся. Шута зовут к столу.

Я потоптался на месте, соображая, годится ли это как преимущество, и пришел к выводу, что годится, только раньше времени об этом лучше не думать: додумаю — начну на это рассчитывать, а рассчитывать на настроение ящерицы, весящей больше городских ворот, я не подписывался.

Впрочем, кое-что подписывать все же пришлось, и подписал я это сам себе. В контракте написано «изгнать или уничтожить». Ни в одном пункте не написано «переварить».

Курганы лежали вокруг и никуда не собирались. Посох я всадил в рыхлую землю, пахнущую застарелой смертью, и он вошел до половины: почва здесь принимала железо охотнее, чем живых.

— Ткач, на позицию.

«Юные адепты обожают тратить недели на идеальную подгонку костей для одного единственного скелета. Но когда враг берет числом, вся ваша изящная резьба по черепу не стоит и ломаного медяка. Грязный легион, слепленный из мусора и палок, растопчет любой одиночный шедевр.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

Проверить их на ровном месте я не успел. Триумф продлился три минуты.

Огромная оболочка мертвого дождевика намертво застряла между двумя изогнутыми стволами индиговых грибов. Шедшие следом грибы-солдаты не стали ее обходить. Они уперлись в застрявшего товарища и продолжали упираться, а задние ряды продолжали напирать, и на тропе выросла топчущаяся куча гнили.

— Ткач, тормози эту компостную яму! — рявкнул я, хватаясь за виски, в которых снова застучало. — Стоять! Прах вас всех побери, стоять на месте!

Миконид воздел руку, и команда прокатилась по сети. Легион замер — правое крыло сразу, левое на полвздоха позже. Несколько споровиков потеряли равновесие и с влажным шлепком повалились в грязь.

— Ты уверен, что это армия? — пропищал Спорыш из-за воротника. — Со стороны похоже на очередь за похлебкой.

— Молчать, пупырышек. — Левое крыло. Опять левое крыло. — Если они не обходят пень, что они будут делать с ловушками?

Я выбрал площадку посвободнее и ментальным хлыстом выдернул из строя четверых, кто стоял ближе.

Вышел рослый гриб-солдат с расколотой надвое шляпкой. За ним второй, помельче, со скошенной набок ногой. Третьей я выкатил пустую оболочку дождевика — упругий кожаный шар мне по грудь. Замыкал шествие грибной мотылек: хитиновый скелетик с изодранными крыльями, на скрюченных лапках.

— Итак, гвардия недоделанная. — Я показал навершием на окаменевший ствол мертвой поганки шагах в двадцати. — Это враг. Солдаты — берете его в клещи с двух сторон. Дождевик — таранишь по центру. Мотылек… лети сверху и делай вид, что ты опасен. Вперед.

Я разделил приказ на четыре нити и отпустил.

Солдаты дернулись разом и зашагали. «С двух сторон» их трухлявые головы вместить не смогли: через пять шагов они начали сходиться и с глухим деревянным стуком столкнулись лбами. Рваный пошатнулся. Кособокий увяз ногой во мху и заскрипел, вырываясь.

Дождевик покатился. Сперва медленно, потом набрал ход и шел точно на ствол, а на полпути наскочил на выпирающий корень, подпрыгнул, ушел вбок и на полной скорости вмазался в валун. Хлопнуло мокро и громко. Оболочка смялась, из нее выбросило облако коричневой пыли — застарелой трухи, которой я набрал полную пасть и оглушительно чихнул.

Мотылек судорожно затрепетал изломанными крыльями, старательно подпрыгнул на сажень и рухнул на спину, суча лапками.

Над площадкой повисла тишина, в которой скрипел один кособокий, все еще воюющий со мхом. Из четверых приказ выполнил мотылек. Взлетел и изобразил опасность — ровно то, что было велено. Что после этого он лег на спину, в приказе не оговаривалось, и он лег. Я стер с лица труху и попробовал еще раз, урезав задачу до одного слова.

«Вперед».

Оставшиеся трое пошли на поганку в лоб. Рваный дошел первым и уперся в нее шляпкой, потом подошел кособокий и уперся рядом, и они стали давить вдвоем, и давили бы до вечера. Окаменевший ствол качнулся и с сухим треском осел набок.

Вот это они умели.

— И как ты это назовешь? — поинтересовался Спорыш.

— Тактика, — сказал я.

Заодно выяснилось второе, и вот оно мне не понравилось.

Обратно к колонне я шел вдоль строя и по дороге отдавал одну и ту же команду: поднять правую руку. Первые сотни поднимали. Дальше пошло с задержкой, потом вразнобой, а последние три десятка не подняли ничего — стояли и смотрели в никуда, как стояли до приказа.

Я нашел место, где приказ умирал. Оно было не там, где кончалась колонна, а там, где до Ткача становилось около двухсот шагов. Я прошел это дважды, отсчитывая, и второй раз вышло двести десять.

— Ткач. Ты их слышишь до конца строя?

— Я слышу их всех, — прошелестело в моей голове. — Они слышат меня не все.

Он тянул мою волю дальше, чем дотянулся бы я сам, но и его хватало на двести десять шагов, а за ними нить истончалась и обрывалась. Значит, длинной колонной идти нельзя. Значит, идем коротким и толстым стадом, а Ткача держим в середине, не в голове. И значит, тысяча тел висит у меня на одном микониде с расходящимися пальцами на левой руке, и если его снимут, я останусь посреди леса в компании тысячи слепых пней.

Я подумал об этом ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, что делать с этим мне нечего, и перестал думать.

— Ткач, перестроить. Плотнее и шире. Ты — в центр.

Легион Компоста собрался в серую массу шириною в две тропы и с шарканьем пошел вперед. На этот раз я не давал ничего сложнее «идти и давить». Мелкая поросль сминалась под весом, трухлявые преграды разлетались в щепки, кто-то оставлял в трясине ступню и шел дальше на обрубке. Шли они шумно, и я перестал делать вид, что мы кого-то обманываем.

Синица спустилась откуда-то из-под сводов гигантских шляпок, села Мяснику на загривок и толкнула мне образ: тропа впереди обрывалась и в разрыве лежало что-то длинное, глянцевое, шевелящееся.

Разрыв оказался промоиной шагов в шесть, залитой сизой слизью. Слизь дышала. Кинутая в нее ветка ушла с шипением и всплыла обглоданным прутиком.

— В обход, — с надеждой предложил Спорыш. — Тут наверняка есть обход. Дня три, и мы его найдем.

Я посмотрел на промоину, потом на серую массу за спиной. Мостить было чем.

— Левое крыло, вперед. По одному в воду.

Взял я их с левого крыла не из мести. Левое крыло все равно приходило на полвздоха позже, а лежать в слизи можно и с запозданием.

Они пошли. Первый провалился с головой и растворился прежде, чем я успел сосчитать до пяти, второй лег на первого, и слизь занялась им уже медленнее — ей досталось два тела вместо одного. К десятому у промоины образовалось шипящее месиво, к двадцатому оно перестало шипеть, к тридцать шестому по нему можно было идти, если идти быстро и не смотреть под ноги.

Я сосчитал: пятьдесят два. Тридцать шесть на настил, шестнадцать сверху, потому что настил проседал и его пришлось добавлять уже под ногами у идущих.

Колонна пошла по настилу, и я стоял на дальнем краю и смотрел, как она идет, пока не дошло до Мясника.

Буйвол ступил на первое тело, и тело ушло под ним по колено. Он весит гораздо больше десятка споровиков, и настил, который держал десяток, под ним расползся. Мясник встал. Слизь плеснула ему на обсидиановую переднюю, стекла с нее, как с наковальни, и взялась за вторую, родную. Зашипело.

— Назад. Назад, кому говорю.

Он попятился, и попятился с той самой раскачкой на левую заднюю, которую я утром решил не подтягивать. На твердой земле раскачка была ерундой. На шести шагах шатающегося настила это означало, что он свалится боком в промоину и я его не достану.

Пришлось обходить с ним по краю, где промоина сужалась до трех шагов, а слизь подходила к самому обрыву. Я гнал перед ним еще девять тел, укладывая их по два в ряд, и на девятом сообразил, что мог бы просто пустить его первым и уложить настил один раз, под его вес, а всех остальных провести по нему потом. Соображать это следовало до того, как я утопил пятьдесят два.

Мясник перешел. Левую переднюю ему разъело до кости, и кость была чистая, вымытая, почти щегольская. Обсидиановой хоть бы что: Монолит, отдавая свой мицелий, о такой мелочи, как кислота, явно не беспокоился.

— Шестьдесят один, — поправился я вслух.

— Шестьдесят один боец за шесть шагов, — с уважением произнес Спорыш. — Хозяин, ты представляешь, во что тебе встанет вся Яма?

Я представлял. В контракте эта строка не значилась, и предъявить ее было некому: Бронз платил за изгнание дракона, а не за расходники. Расходники я поднял из земли даром и терял тоже даром, и в этом была единственная приятная сторона всего дела.

Дальше лес начал редеть. Исполинские индиговые стволы, до этого стоявшие плотной стеной, разошлись, и мы вышли на проплешину.

Земля здесь была выжжена до серого пепла. Вековые грибы в три обхвата лежали выкорчеванными, шляпки раздавлены и залиты застывшей слизью, а через всю проплешину тянулись четыре борозды — глубокие, шагов по десять в длину каждая, с оплавленными краями. Что-то большое здесь скребло по земле и не заметило, что скребет.

Воздух был тяжелый, кислый, с серой.

— Прах меня побери, — пробормотал я. — Похоже, кто-то тут чесал спину.

— Это старые следы Узурпатора, хозяин, — пискнул Спорыш, высунув дрожащую синюю шляпку. — Здесь он потягивался после спячки. Запах чувствуешь? Он пропитал землю. Дракон близко.

Почва под ногами мелко завибрировала. Вибрация была не от нашего шарканья: она шла снизу и снаружи одновременно и переходила в низкий утробный гул, от которого противно заныли зубы.

Спорыш заверещал и вспыхнул так, что осветил половину проплешины.

— Он видит нас! Амигол, клянусь своими лучшими гифами, он нас чувствует! Но… Великий Мицелий, это странно!

— Что странно? — Я перехватил посох покрепче. — Он в ярости? Готовит кислотный плевок на половину леса?

— Нет! — Паразит затрясся. — Он не злится! Он заинтригован! Я чувствую вкус его мыслей через сеть. Ему столетиями было до одури скучно переваривать тупых лесных зверей и заблудившихся искателей приключений. А тут ты со своим парадом мертвецов! Ты для него — закуска, приправленная льдом и тленом. Он хочет поиграть!

Я криво усмехнулся. Значит, та скука, которой меня тошнило во сне, была не моей выдумкой, и старая ящерица решила поразвлечься со мной перед обедом.

Тени на дальнем краю проплешины шевельнулись. Лес отозвался на зов своего скучающего хозяина.

«Первый бой ты продаешь дешево. Смотри лучше, кто на него глядел с балкона: во второй раз выйдет уже он, и выйдет подготовленным.»

Гоблинский распорядитель ямных боев Кус Однорукий

Дальше пошла дорога, и о ней рассказывать особо нечего. Восемь дней я вел тысячу тел на юго-запад, и каждый день Грибница брала с меня по мелочи: где промоина, где кислая лужа, где просто рассыпался тот, кто шел последним. Я перестал считать Легион по головам и начал ориентироваться по нитям — их было меньше, и они хотя бы не разваливались. Спорыш к четвертому дню перестал требовать гнили и начал требовать сочувствия на редких привалах. Драконьи сны меня больше не тревожили.

Под конец этого перехода по грибным зарослям земля пошла податливая и влажная, как рыхлая губка. Свет остался только свой, грибной, и в этом свете тени от стволов ходили по копошащейся за спиной колонне. Споры висели в воздухе завесой, оседали на лице и на руках и покрывали все липким слоем, который я перестал стирать на второй сотне шагов.

Потом лес оборвался, будто его отсекли тесаком, и мы встали на краю провала.

Спуск был почти отвесный, шагов на двести вниз, и весь заплыл толстым слоем перламутровой слизи. В слизи мерцали крупные скопления светящихся спор, россыпью, как нарывы. Они пульсировали.

— Синица, проверь дорогу.

Птица сорвалась с загривка Мясника и пошла вниз, планируя над самым склоном. Тень ее скользнула над одной из бляшек, и та вспыхнула. Из слизи выхлестнули десятки тонких сияющих нитей. Синица щелкнула клювом, вильнула и ушла вверх, оставив им пару перьев-пластинок. Нити втянулись обратно.

— Хозяин, мы туда не пойдем, правда? — Спорыш побледнел до тусклого голубого. — Эта дрянь переваривает все, что ее коснется! Мы станем бульоном еще до того, как увидим его морду!

— Сперва проверим. — Я вытянул хлыстом из задних рядов троих старых помятых солдат. — Вы трое. Шаг вперед.

Мертвецы прошаркали к краю и рухнули на склон. Едва трухлявые тела покатились по слизи, сбивая наросты, склон ожил. Споры полыхнули сапфировым, из слизи вырвались нити и оплели барахтающихся наглухо.

Зашипело влажно. На горение это не походило: плоть темнела и оплывала, а не обугливалась. В лицо ударило приторной забродившей гнилью, от которой резануло глаза и подкатило к горлу. Через несколько ударов сердца от троих не осталось ничего, и свечение потускнело.

Я стоял и считал.

Три тела ушли за семь ударов сердца, и на них потратилась одна бляшка. Бляшек на склоне я насчитал восемьдесят с лишним и брошенных считать не стал, потому что счет был не в них. Двести шагов вниз, скольжением — это дольше семи ударов, но не намного. Значит, вопрос был в том, хватит ли у меня тел, чтобы все восемьдесят бляшек в нужную минуту оказались заняты чем-нибудь помимо меня.

По моим прикидкам хватало. Прикидка держалась на том, что растворяются они одинаково быстро и что нижние тела не пропадут даром, а лягут в колею.

— Ты собираешься спустить туда всех, — прошелестело в голове.

— Я собираюсь спустить туда всех сразу, — уточнил я. — По одному она съест по одному. Разом — не успеет.

Ткач помолчал, прежде чем ответить.

— Ты рассуждаешь как этот Лес.

— Я рассуждаю как подрядчик, у которого кончается смета.

Легион переминался позади. Тысячи мертвецов пялились на своего создателя пустыми впадинами. Из них добрая половина не слышала меня прямо, потому что Ткач шел у моего плеча, а не в середине стада, и до дальнего края его голос не доставал.

Дальний край пришлось поднимать руками. Я прошел вдоль обрыва до конца строя, толкая каждую сотню отдельным импульсом, и на это ушло больше времени, чем на весь мой расчет. Ткача я с собой не взял, потому что таскать его туда-обратно означало снова отдать его в двести шагов от меня, а один раз мне за это уже показали.

Двенадцатый ледяной стоял в конце и, как всегда, не в линию. Под ним натекла лужа: гриб на его панцире держал холод хуже остальных, и на подходе к Яме, в этой духоте, он подтекал уже не капая, а струйкой. Вода стекала по слизи вниз и оставляла на перламутре бледную дорожку.

Я посмотрел на дорожку и на бляшку в двух шагах ниже, которая на воду не отозвалась.

Вот это стоило бы обдумать. У меня было двенадцать носителей морозных спор и склон, который жрет все живое и мертвое, и если холод бляшки не будит, то по промороженной полосе можно спустить хоть весь Легион без потерь. Проверять это — значит извести двенадцатого целиком на разведку, а он у меня один из дюжины, и дюжина расписана на глотку дракона.

Я решил, что расчет с телами вернее. Тел много, авангард один. Впоследствии я к этой мысли возвращался, и не один раз.

— Мясник — первым. Прокладывай колею. Остальные — за ним. Вниз, не останавливаться.

Легион отозвался протяжным шелестящим стоном.

Первым на склон шагнул Мясник. Туша рухнула на слизь и покатилась, а обсидиановая нога с оглушительным скрежетом вошла в породу и пошла плугом. Бурая жижа летела веером. Первые нити ударили в хитин и по нему же скользнули.

Следом в провал хлынула лавина. Сотни солдат, споровиков и бесформенных кусков мицелия рухнули на склон, сбивая друг друга, переворачиваясь и сплетаясь в один несущийся ком. Правое крыло сошло с края одновременно с приказом. Левое сошло позже на полвздоха — и этого полвздоха хватило, чтобы оно легло не в колею Мясника, а на чистую слизь рядом с ней. Бляшки на левой полосе получили их всех и целиком.

Ловушки захлебнулись. Не потому, что мой расчет был хорош, а потому, что органики привалило больше, чем они могли взять: на место каждого растворенного падало пятеро. Нижние слои растворялись и стекали, и по этому стеку задние ряды шли уже почти свободно.

Авангард пошел последним, и вот на нем стало видно то, что я утром поленился проверить. Под шляпками ледяных слизь схватывалась в сизую наледь, наледь не пульсировала, и бляшки под ними молчали — все двенадцать съехали, не потеряв ни куска панциря, по полосе, которую сами себе и сделали.

Двенадцатый съехал первым, потому что снова вышел не туда, куда я его ставил.

Я это видел уже снизу, с шляпки дождевика, в потоке чужой гнили, и сказать по этому поводу мне было нечего.

— Наша очередь, пупырышек!

Я подбежал к валявшемуся у края трупу гигантского дождевика, отломал ударом посоха широкую плотную шляпку, бросил ее на слизь и запрыгнул сверху. Спорыш заверещал и впился гифами мне в шею, когда мы сорвались вниз.

Ветер ударил по ушам и выбил слезы. Мы шли на скорости, подпрыгивая на неровностях, и в лицо летели ошметки чужого разложения. Далеко впереди обсидиановый таран Мясника поднимал фонтаны жижи, и капли доставали до нас грязным дождем. Я присел ниже, работая древком как рулевым веслом, и вонзал его в слизь на виражах, чтобы не вылететь из колеи.

Ткач съехал в двух шагах от меня, стоя. Он не падал и не балансировал — просто спускался стоя, как спускаются по лестнице, и я, лежа животом на грибной шляпке в потоке чужой гнили, находил это оскорбительным.

— Мы все умрем! Мои нежные гифы растворятся в этом котле! — истерично визжал напуганный до кончиков гиф Спорыш. — Ты не полководец, ты спятивший самоубийца!

— Держись! Впереди посадка!

Мясник вломился на ровное с грохотом, разбрасывая черную маслянистую грязь. За ним с чавканьем приземлилась лавина, и на дне выросла шевелящаяся куча из уцелевших и переломанных.

Моя шляпка на полном ходу влетела в затор из споровиков. Я кубарем слетел с нее, проехался лицом по вязкой почве, пересчитал ребрами пару панцирей и впечатался спиной во что-то мягкое и склизкое.

— Остановка конечная, просьба освободить экипаж, — прохрипел я, выплевывая черную грязь с пыльцой.

Правое колено я при этом вывернул. Не сломал, но встать удалось со второго раза и с помощью посоха, и дальше всю Яму я прошел, наступая на правую чуть осторожнее, чем следовало бы человеку, который собирается драться с драконом.

Ткач приземлился рядом, не издав лишнего звука, и даже мантию себе не помял.

Воздух здесь был густой до осязаемости — сера, застоялая смерть и давящий запах чужой искаженной жизни. Земля под сапогами мелко вибрировала.

Я стал считать потери и на середине счета понял, что считать затруднительно: половина того, что лежало на дне, лежало кусками, и определить, был ли этот кусок бойцом или частью бойца, я не мог. Вышло примерно: от тысячи осталось около половины, и это была оптимистичная примерность.

Споровиков я пересчитал точно, потому что их и так было мало. Из сорока одного дошло двадцать шесть.

Пятнадцать мешков с газом за двести шагов спуска — по цене это выходило дешевле, чем шестьдесят один боец за шесть шагов промоины, и я поймал себя на том, что сравниваю. Раньше я такого не считал вовсе. Раньше у меня просто не было столько тел, чтобы вести им отдельную бухгалтерию. Пока я пересчитывал, Спорыш сполз с воротника мне на грудь и завел свое:

— Хозяин, а если бы ты пустил ледяных первыми, а всех остальных за ними?

— Тогда я потерял бы одного ледяного, если бы наледь не держала.

— А ты потерял пятьсот.

— Пятьсот у меня было. Ледяных двенадцать. — Я убрал руку с колена, чтобы он не заметил, как я его придерживаю. — Считай сам, пупырышек: за что мне платят, за трухлявых или за промороженную драконью глотку?

Он послушно посчитал и заткнулся, что для него было редкостью, а меня это утешило меньше, чем должно бы.

— Мы на месте, — сказал я, вглядываясь в пульсирующую тьму, откуда шел низкий утробный рокот. Перехватил посох поудобнее и шагнул первым — пусть Легион привыкает, что вперед иду я, а не команда.

«На всякой дороге сидит мытарь, даже если дорога пустая. Не заметил его — значит, уже заплатил и не понял чем.»

Хапуга Двупалый, мздоимец Третьей Пошлинной Управы

Горнов не было. Было чавканье — влажное, на много глоток, и оно шло из тьмы раньше, чем в этой тьме обозначилось хоть что-нибудь.

Потом обозначилось. Плесневики стелились по жирной земле, обтекая наросты, — шипастые сгустки слизи, которых я перевидал от самого оврага и которые здесь стали вдвое крупнее и втрое наглее. За ними, ритмично сжимаясь, подскакивали пухлые мешки споровиков. Чужих. Свои у меня были посчитаны.

Легион принял удар молча. Передние ряды навалились мертвой массой, и началась грызня — вязкая, без единого выкрика, потому что кричать было некому. Шипы входили в трухлявые панцири с хрустом. Мертвецам было плевать. Они переставляли ноги и втаптывали агрессивную слизь в черную почву, и слизь входила в нее, как входит в тесто палец.

— Хозяин! Их слишком много! Они нам сейчас все гифы на пиратский флаг порвут!

— Не отсвечивай.

Я встал за Мясника. Буйвол закрыл меня целиком, и любой споровик, добравшийся до него, размазывался копытом в зеленую лужу. На левую заднюю он при этом припадал, а живую переднюю, разъеденную на промоине до кости, старался в лужи не ставить. Я это видел и делал вид, что не вижу.

— Владыка Тлена, они идут не вслепую, — прошелестело в голове. Ткач стоял у моего левого плеча, где я его поставил после гончих, и его пальцы-плети разбирали подошедших на части без замаха. — Узурпатор ведет их к местам, где твоя энтропия густа. Они рвут узловые связи.

— Ишь ты, умный какой.

Тел у меня осталось меньше четырехсот, и управлять каждым по отдельности было все равно невозможно. Значит, узлы. Я оглядел свалку и выбрал два.

По центру торчал старый солдат с проломленной шляпкой — плечи шириной с воротную створку, а внутри крепкое ядро, я его помнил еще с курганов. На левом краю оседал раздутый дождевик размером с телегу, набитый тысячелетней гнилью до последнего шва.

— Ударный Таран! — объявил я, ткнув посохом в первого. — Тяжелый Бастион! — во второго.

Академия могла бы мной гордиться. В Академии за такое ставили высший балл: назвал единицы, распределил роли, выстроил осадный порядок. Единственная разница между Академией и Ямой была та, что на курганах я уже проверил, сколько слов держит в себе моя пехота, и ответ был — одно.

Так что Таран получил «вперед». Бастион получил «стоять». Имена я дал им для себя, потому что полководцу нужно как-то называть то, чем он двигает, а иначе выходит, что он двигает трухой.

Один из чужих споровиков раздулся до желчного свечения, оттолкнулся от поваленной шляпки и пошел по воздуху. Здесь воздух не держал крыло, но мешок он держал: тварь шла тяжело и точно. В затылок Мяснику. К Синице.

— Перехват! Воздух!

Приказ ушел в задние ряды и выдернул оттуда ближайшего. Грибной мотылек — хитиновый скелетик с изодранными в лоскуты крыльями, на скрюченных лапках. Тот самый, из четверых на курганах, — единственный, кто тогда выполнил приказ: взлетел и изобразил опасность, ровно то, что было велено, и рухнул на спину. Я не собирался его узнавать, но узнал.

Он пошел наперерез. Боевой мощи в нем не было ни на грош, а приказ он выполнял так, что становилось неловко. Столкнулись они в самой верхней точке. Хлопнуло мокро. Оболочка споровика лопнула и окатила его концентрированной желчью, крылья вспыхнули зеленым дымом, хитин поплыл. На землю он опадал уже светящимся пеплом и не издал при этом ни звука.

Снаряд до затылка не дошел. Спорыш на моем плече замер. Синее сияние ушло в мягкое, дрожащее, и на воротник мне упала тяжелая мерцающая капля.

— Он был так молод, — всхлипнул паразит. — Сухой кусок хитина, а сколько отваги было в этих сломанных крылышках! Он отдал последние гифы за нас! Хозяин, скажи, что ты тоже чувствуешь невыносимую горечь утраты!

— Я чувствую, что сэкономил на поднятии Мясника заново. — Я стряхнул с рукава налипшее. — Расходный материал, пупырышек. Плакать над гнилушками будешь, когда выберемся.

Что этот мотылек был тем самым, я ему не сказал. Незачем.

Синица сорвалась с загривка буйвола вниз — вверх ей тут было не уйти, а вниз воздух пускал охотно, — прошла над самой землей под ногами дерущейся толпы и вернулась броском. По связи пришел образ, короткий и холодный: почва под плесневиками светилась. Не сплошь. Сетью — толстые жилы, идущие откуда-то из глубины и разбегающиеся под врагом веером.

Питающие вены. Тварь на своей земле стояла подключенной. Я посмотрел на центр и понял, что видел это все время и не складывал. Мы их топтали, а их не становилось меньше.

Тем временем на передовой Таран увяз. На него налипло с десяток плесневиков, превратив старого солдата в копошащийся шипастый холм: рвали мертвую плоть, добираясь до ядра. Зомби, подчиняясь единственному вложенному в него слову, делал шаг за шагом и тащил стаю за собой.

— Молодец, Таран.

Я выудил из подсумка стеклянный пузырек с мутной, почти черной жижей. Эссенция разложения, куплена у Пшика — или Пшека — в Тхынг-Баге в те времена, когда у меня еще были деньги. Осталось у меня три таких пузырька, и я берег все три на дракона, а дракон, судя по ровному стуку снизу, никуда не спешил.

Стекло лопнуло о шипастый холм. Жижа впиталась в трухлявые волокна, и Тарана повело. Ссохшиеся суставы скрипнули на новой силе, он перестал шагать и начал рвать — тяжелые руки замелькали, плесневиков сдирало с него клочьями, зеленая слизь пошла фонтанами. Соседние мертвецы подхватили резонанс и надавили сами.

Купленная ярость. По моим прикидкам — на сотню ударов сердца, и ни одним больше, а потом от Тарана останется мешок трухи, потому что эссенция жжет носителя вместе с врагом. Я отсчитывал про себя и смотрел на левый край.

Там врага скопилось больше всего, и там же сеть светилась ярче. Дожимать этот фланг весом означало кормить его собой: сколько ни втопчешь, столько и отрастет. Бастион стоял в двадцати шагах от самой толстой жилы.

— Прости. Осада окончена.

Резким движением посоха я оборвал нити, питавшие дождевика. Ткач подхватил обрыв и погасил его чисто, без отдачи в остальной строй.

Дождевик не рухнул грозно. Он перестал держать форму — то, что стояло тушей, обвисло, шов на боку разошелся, и телега тысячелетней гнили пошла из него наружу самотеком. Гниль накрыла участок вместе с плесневиками, залилась в трещины и села в почву густым слоем.

Светящиеся жилы под ней померкли и перестали подавать… То, что подавали.

Дальше это была уже работа. Плесневики на отрезанном фланге продолжали драться, но восполняться перестали, и мертвая масса их дожала — молча, шаг за шагом, как единственное слово в их пустых головах и предписывало. Фланг кончился, выдав напоследок серию приглушенных писков.

— Видали?! — заверещал Спорыш, подпрыгивая на наплечнике. — Бац, и целая толпа агрессивной слизи стала питательным бульоном! Хозяин, твоя стратегия — шедевр гниения!

— Моя стратегия стоила мне единственной тяжелой единицы и пузырька, который я нес от самого оврага. Считай, пупырышек. Тебе понравится меньше.

Он посчитал. Понравилось ему меньше.

Таран догорел через восемьдесят ударов вместо ста и осел мешком трухи, из которого я вытащил ядро — пригодится. Пехоты по итогу недосчитались шестьдесят четыре. Споровики опять не потеряли ни одного, потому что чужие в драку с ними не входили: они не различают своих и чужих мешков, зато прекрасно различают, откуда идет приказ. Двадцать шесть на месте. Я начал думать об этом всерьез.

Мясник пошел впереди, раздвигая плечами завесу из едких испарений. Синица сидела у него на загривке, водила головой и держала пустые глазницы на темноте. Оба молчали и делали единственное, что от них требовалось.

— Ты путаешь бойню с искусством войны, симбионт, — Ткач шел у левого плеча, ровно, как и всю дорогу после гончих. — Владыка Тлена уронил уникальную единицу ради горсти слизи.

— Он перерезал им кормушку, — огрызнулся Спорыш; шелест миконида он все так же улавливал, хоть тот и звучал у меня в голове. — А где теперь ваши изящные хороводы? Лежат ровным слоем под нашими сапогами!

— Он перерезал ее там, где Узурпатор ему это позволил. — Ткач помолчал, и я уже знал, что это значит. — Владыка. Ты полагаешь, что он бросает на тебя слепое мясо. Он перестал это делать неделю назад.

— Гончие.

— Крупнейшая шла ко мне мимо всей прочей добычи. Ты счел это случаем и переставил меня к плечу.

— Я счел это дорогим случаем и переставил тебя к плечу, — уточнил я. — Разница есть.

— Разницы нет, если ты не спросил, как он узнал, куда идти. — Плеть отбросила с дороги трухлявый корень. — Он не бросает мясо. Он его тратит, чтобы посмотреть. Сегодня он посмотрел, как ты гасишь свою же единицу, чтобы закрыть жилу. Он видел, чем ты платишь и как быстро соглашаешься платить.

Стук снизу шел ровно, не сбиваясь ни на удар, и от этого мне сделалось нехорошо больше, чем от всей предыдущей грызни.

— И что он сделает?

— Обратит против тебя форму твоего Легиона. Заставит мертвых прорастать и перестать слушаться. — Ткач шел, не поворачивая безглазого лица. — Ты не сможешь этому помешать. Ты сможешь только выбрать, где стоять, когда это начнется. Жадность старше плоти, Владыка. Он лишь одна из ее масок, и не первая.

Спор грозил дотянуться до самого логова. Я ударил древком в почву, и пружинящая скользкая дрянь выдала сноп зеленоватых искр.

— Так. Философы из подлеска, захлопнули споровместилища. Один тоскует по эпохе изящных танцев, второй бредит грибным господством. Мой закон один: зеленая шкура должна уцелеть и получить обещанный мешок золота. Если для этого придется уронить весь ваш проклятый лес на голову чешуйчатой ящерице — уроню и не поморщусь.

Пошли дальше. Триста с чем-то тел, двадцать шесть мешков, буйвол на трех с половиной ногах и миконид, который только что объяснил мне, что все мои расчеты враг читает через плечо.

До главного блюда мы еще даже не добрались.

«Надбавка за вредность в смете не предусмотрена. Предусмотрена премия за возвращение. Разница та, что первую пришлось бы платить всем, а вторую — по факту.»

Скряга Бронз, казначей вольных рот

Земля наконец стала твердой, и я успел этому обрадоваться. Мешки-нарывы кончились, серая корка вокруг них кончилась, и черная слизь, принимавшая в себя всякого, кто стоит, тоже кончилась. Под сапогами лежала порода — та самая, по жилам которой Синица вела нас от самого дна. Здесь она шла не жилами, а полем.

Это означало, что мое «стоять» подешевело.

Я объявил его и не стал считать до пяти. Мясник переставил обнаженную кость на сухое, подержал на ней вес и не двинулся с места. Он не умеет благодарить. Он умеет стоять, и у него это выходило ровно, впервые с курганов, и я смотрел на это дольше, чем требовалось.

Хорошая земля попалась нам ровно там, где кончилось все остальное хорошее.

Поле было изрыто кратерами. Круглые, шагов по десять поперек, с оплавленными краями, они до половины стояли налитые желтоватой жижей, от которой шел пар. Пар растворял все, что в него попадало: сухая ветка, слетевшая с чьей-то шляпки, ушла в него за четыре удара сердца и не оставила даже пленки. Я обвел их посохом по кругу и увел колонну между.

Стук раздавался впереди и стал громче настолько, что перестал отдаваться в зубах. Теперь он отдавался в груди — тяжело, врозь с моим собственным.

А впереди в тумане стояла стена.

Я разглядел ее не сразу, потому что искал границу, которой у нее не было видно ни сверху, ни по сторонам. Сначала кажется, что туман просто сгустился. Потом сгущение оказывается отвесным, а туман — тем, что перед ним.

Стена состояла из плит. Слоистые, темные, наложенные друг на друга с нахлестом, как черепица на крыше очень терпеливого человека, и каждая на вид с добрую крестьянскую телегу. Из щелей между ними торчали шипастые наросты и бледные пузыри. Поверхность блестела влажно и болезненно, будто камень потел.

— Обход, — я показал посохом вправо. — Синица, найди край.

Птица снялась с загривка, разбежалась и ушла дугой у самой земли. Я стал считать.

Обходить громадное вдоль — работа скучная и понятная. Так берут крепости, у которых нет осадного парка: идешь по стене, находишь угол, за углом находишь ворота или ров, за рвом — что-нибудь еще. Стены рано или поздно кончаются, потому что их кто-то строил и у него кончился камень.

Синица вернулась на сто девяносто втором ударе. Картинка пришла короткая: плиты, плиты, плиты, туман.

— Дальше.

Она ушла снова. Легион шел за ней вдоль стены, и я вел счет шагам, как учили в Академии: подошва, подошва, зарубка на память. Триста шагов. Пятьсот. Восемьсот.

Плиты, плиты, плиты, туман.

— Влево, — я развернул колонну. — Проверь в другую сторону.

Восемьсот шагов обратно, потом еще тысяча. Стена шла ровно, без угла, без выступа, без единого признака, что где-то у нее есть конец и там кто-то поленился. Я остановил Легион и посмотрел вверх.

Плита от плиты отстояла примерно на мой рост. Я отсчитал двенадцать снизу до того места, где начинался туман, и в тумане они не кончались. Двенадцать плит — это двенадцать моих ростов только до мути. Я взял двенадцать, взял то, что видно вдоль, взял то, что не видно, и получил число, которое отказался произносить даже про себя.

Академия учила меня считать штурмовые лестницы. Там, где нет верха, считать нечего.

— Хозяин, — Спорыш на плече не шевелился и говорил тихо, чем всегда меня и настораживал. — Хозяин, а почему она теплая?

Я протянул руку. Стена была шагах в двадцати, но тепло от нее шло. Не как жар костра — ровное, влажное тепло, как от бока лошади, простоявшей день в упряжке.

Тогда Мясник встал. Не по приказу. Приказ был «вперед», и он его получил, но не выполнил. Обсидиановая нога уперлась в породу, голова опустилась, и туша замерла в упоре, будто перед ней стояло что-то, чего в упор не берут. Ни рева, ни мотания рогами. Просто отказ.

Я оглянулся на птицу. Она держалась на холке, раскрыв клюв, и не издавала звука — так она делает перед чем-то мертвым и большим, а перед живым не делает никогда, и в последний раз я видел это у мешков.

Мертвые так не отказываются. Это был четвертый пункт в моем списке.

— Пупырышек, — я говорил ровно, потому что уже понимал и не хотел понимать быстрее необходимого. — Ты чувствуешь через сеть, где сейчас Большой Папа?

— Везде, — прошептал Спорыш. — Хозяин, он везде. Я думал, это просто сеть такая густая.

Ху-у-у-ум.

Звук пришел не спереди. Он пришел откуда-то из-за плит и одновременно снизу, и низина ответила ему целиком: земля под нами поднялась. На вершок, может, на два — плавно, широко, по всему полю разом, от стены до тумана за нашими спинами. Жижа в кратерах качнулась и полезла через оплавленные края. Потом поле опустилось обратно.

Оно дышало. Дышало все это время, и я это замечал, и объяснял себе, что это движения Грибницы.

Я стоял на твари.

Не рядом с логовом. Не у входа в логово. Мы спустились в Яму по слизи, отдали ей половину Легиона, шли по ее дну, платили пошлину ее ловушкам, а тварь была дном. Кратеры с кислотой были ее порами. Мешки, копившие украденную жизнь, росли на ней, как струпья от паразитов на коже. Стук бил снизу, пока мы шли по спине, и перешел вперед, когда мы дошли до края лопаток.

Обходить я собирался бок, которого здесь уже не было.

Плиты пришли в движение с сухим скрежетом, и от него захотелось лечь. Стена подалась вперед и вверх, и оттуда, где я искал верх, потянулась шея — не гладкая, а такая же черепичная, — а на шее поднялась голова, и в ней зажглись огни.

Два ряда. Тусклые, зеленоватые, вразнобой мерцающие, как гнилушки на пне. Они прошли по низине без спешки, нашли мою скромную зеленую персону и остановились. Гнева в них не было. Гнев я бы понял и даже, пожалуй, оценил как признак уважения. Там было ровное, неторопливое любопытство того, кто заметил в собственной шерсти движение и пока не решил, чесаться ли.

— Хозяин, — просипел Спорыш. — Скажи мне, что мы стоим у него на заднице. Скажи, что пасть где-нибудь на другом конце леса, и мы просто уйдем оттуда пешком.

— Симбионт ищет примитивное строение у того, кто отринул форму.

Ткач стоял там, куда я его переставил после гончих, и голову не поднимал — ему незачем было ее поднимать.

— У него нет ни спины, ни лица, Владыка Тлена. Он растил себя тысячу лет и вырос во все стороны сразу. Ищи не пасть. Ищи, чем он берет внутрь.

Я перевел дух и занялся тем единственным, что умею делать в такие минуты — переучетом. Триста трухлявых тел, ходящих по одному слову. Двадцать шесть газовых мешков, ни разу за поход не потерявших ни единого. Хромой буйвол, отказавшийся идти вперед. Мертвая птица, которая не нашла края. Миконид, у которого осыпается память. Одиннадцать ядер в подсумке и еще одно, вынутое из выгоревшего Тарана. Два пузырька эссенции. Посох. Кинжал, которым я скорее почищу ногти, чем эту черепицу.

Против чего-то, у чего нельзя посчитать верх.

Я честно постоял и подождал, когда во мне проснется ужас, положенный в таких случаях всякому здравомыслящему гоблину. Ужас не пришел. Пришло раздражение, а за ним привычное, деловое, почти уютное чувство, знакомое всякому, кто когда-нибудь стоял перед скотом, который надо разделать до темноты.

Смету составляют не на гору. Смету составляют на то, что от горы останется.

Мясу это не по силам — тут я не спорил ни секунды. Триста тел на такое — все равно что бросать горсть песка в мельничный жернов: жернов даже не заметит, а песок кончится. Обходить нельзя, лестниц нет, рубить нечего.

Зато у любой горы, которая дышит, есть приход и расход.

Мешки-нарывы копили в себя чужую жизнь и не отдавали ее обратно. Кратеры выделяли кислоту. Стена потела. Значит, где-то она берет, и где-то оно у нее проходит внутрь, и внутри у нее что-то с этим работает.

Что-то, что можно испортить, если подать ему правильное блюдо.

Мысль была еще сырая, и до готовой ей оставалось несколько часов моей жизни. Но я запомнил ее вторично и уже на другом месте: сперва у мешков, теперь здесь. Один раз — наблюдение. Два раза — начало плана.

— Легион! — я ударил древком в теплую породу, и навершие пошло изумрудным. — В строй! Мы сюда не грибной суп варить пришли!

Триста мертвецов зашевелились и потянулись ко мне, шаркая, разъезжаясь, теряя по дороге иссохшие руки. Строй у них вышел кривой, шатающийся и похожий на сваленные в кучу корнеплоды. Стоять они, впрочем, умели, а больше от них никогда ничего и не требовалось.

Мясник, услышав «в строй», тронулся с места и пошел вперед. Отказ он держал, пока приказ был идти на стену. На «в строй» отказа не нашлось.

— Грубая масса станет его кормом, — Ткач не тронулся ни на палец. — Он пожирает даже смерть, обращая ее в свой рост. Твоя пехота растворится в нем и добавит ему брони.

— Это я уже посчитал, — я не оборачивался. — Дальше.

— Вспомни о Слезах Зимы. Стужа — единственное, чего страшится бесконечная жизнь.

Огни-гнилушки в двух рядах на бесконечно огромной голове медленно сошлись на мне ближе.

— Значит, будем угощать холодным, — я перехватил посох обеими руками. — Пупырышек, готовь пыльцу. Дюжину я нес от самых курганов и не потратил на склоне ни одного. Пора им отработать дорогу.

«Гоблин, идущий в чужую грибницу, покупает три вещи: сапоги, веру в себя и тряпку на морду. Первые две можно не брать.»

Плесень Мудрый, архинекромант Гнилозубой Академии

Вязь в свежей борозде живет от четверти часа до часа, и срок ей ставит сырость. Сырости на дне было столько, что я взял себе четверть и начал считать с того мгновения, как Звезда легла.

Четверть часа мне предстояло потратить на задачу, которую я не решил ни на курганах, ни на марше, потому что до этого дня она была теоретической.

Звезда Хлада — это провод. Двенадцать канав, из центра к двенадцати парам обмороженных сапог. Стужа идет по проводу. Пока мертвец стоит на своем конце, он в контуре, слышит меня и делает, что велено. Стоит ему сойти с борозды — он никого не слышит.

А глотка висела в сорока локтях над полем и в трех сотнях шагов впереди.

Разрядить дюжину из контура значило выморозить площадку вокруг себя — ту самую площадку, которую я себе час назад не купил. Довести холод до цели можно было только ногами. Ногами — значит с борозд. С борозд — значит двенадцать отдельных покойников с одним словом в трухлявой голове на всю дорогу.

Отсюда следовало единственное: набивать надо заранее. Ткач качает их по проводу до полного, как качают мех перед горном. Потом слово. Потом они мои ровно настолько, насколько мертвец помнит последнее услышанное.

Один выстрел. Без поправок, без «левее», без «стоять».

В Гнилозубой Академии за такую схему ставят «неудовлетворительно», и ставят правильно.

— Владыка Тлена. — Ткач держал звезду с той секунды, как она села, и в его шелесте больше не было прежней меди. — Глотка открыта. Мешки подняты. Я готов принять.

— Слов памяти сколько осталось?

— Два.

— Тогда молчи, пока не спрошу.

Он замолчал. Раньше он на такое отвечал мне высокомерной паузой длиной в эпоху. Теперь просто замолчал, и это было хуже.

Спорыш сидел в вороте серый. Не бледно-синий, не тускло-синий, каким он делается к утру после сытной ночи, а серый, как остывшая зола, и таким я его не видел ни разу за все то время, что таскал на плече.

— Пупырышек. Под коленом у Мясника гнили на три ладони. Иди ешь.

— Не хочу.

— Ты не хочешь есть?

— Хозяин. — Он выпустил усик, подержал и убрал. — Это же все он. Я весь день ел его. Если я сейчас наемся до нормального цвета, я стану им еще на ладонь. Я лучше похожу голодным и своим.

Мой симбионт впервые за поход отказался от еды. Я записал это в те же графы, куда пишу все, чего не понимаю, и открыл шлюзы. Наверху, между двумя рядами тусклых огней, раскрылось то, что у этой горы вместо рта.

Оттуда пошел свет. Не яд и не кислота. Свет — густой, зеленый, слоистый, и он лег на низину так, как ложится летнее солнце на подоконник. Вонь Ямы ушла из воздуха вся целиком, а на ее место встал сладкий, приторный, до тошноты чистый дух весеннего цветения. Я стоял в трех сотнях шагов от беззубой жадной пасти и нюхал луг.

Второго выдоха я ждал и знал, чем встречу: мертвого не берет ни отрава, ни избыток здоровья, а живое мясо в моем отряде было одно и уже дышало через проспиртованный саван.

Свет дошел до передних рядов и не убил никого. Он лег на плечи, на изъеденные шляпки, на пухлые бока — туда, где с прошлого выдоха сидел зеленый налет, который не сошел трухой.

И налет принялся. Тварь не начинала новую атаку. Она поливала, будто старательный садовник.

Из мертвого мяса полезло. С тихим шелестом, будто кто-то мял бумагу в дальнем углу склепа, из плеч моей пехоты вышли ярко-розовые поганки. За ними — желтые зонтики в бодрый лиловый горошек. За ними — бирюзовый пух, мягкий и веселый, вроде того, каким набивают подушки в приличных домах. Триста шагов моего фронта распустились клумбой.

— Ой! Ой, не могу!

Спорыш затрясся в вороте. Смеяться ему было нечем — пыльцу он отдал всю до последней щепоти, и вместо привычного синего фейерверка по нему пошли серые судорожные волны, вроде помех на плохом зеркале.

— Хозяин, ты глянь! Глянь на свой грозный Легион. Это не армия тьмы, это подарочный букет на именины тролля! Вон тот пухляш слева, воооон тот — он же сейчас лопнет от собственной красоты!

— Отсмеялся?

— Не-а, — он всхлипнул. — Не-а, хозяин, дай еще немножко. У меня в жизни больше такого не будет.

Я дал. Смешно было ровно до сорок второго счета. На сорок втором один из передних встал. Он не упал, не рассыпался, не погас. Он поднял ногу для следующего шага, донес ее до половины и остался так — с поднятой ногой, в бодром лиловом горошке, изображая садовую статую в саду у гоблина при деньгах.

Я дернул нить. Нить была целая. Вот тут я перестал смеяться раньше Спорыша.

Гаснущую нить видно сразу, и в этом ее милосердие: сеть становится легче, ты считаешь убыль и идешь дальше. Эта не гасла. Она натянулась и держала, и на другом ее конце сидело мое послушное, оплаченное, поднятое мною тело, которое приняло приказ, начало его исполнять и не смогло дойти.

Я послал Синицу. Синица не пошла.

Она сидела на холке Мясника, разложив левое крыло, и била по нему клювом — раз, другой, третий, с той тупой методичностью, с какой мертвая птица делает что угодно. В сгибе крыла у нее пророс желтенький зонтик. Крошечный, на два пальца, довольный собой.

Я снял его пальцами вместе с гифами, которые уже прошили сустав насквозь. Птица сложила крыло и осталась сидеть. Времени у меня на это не было совсем, и я потратил его, а после объяснил себе, что разведка мне еще понадобится.

Дальше я разобрался, и мне не понравилось, до чего это просто.

Сустав. Дрянь шла не в мясо — в мясе мертвеца ей делать нечего, там сухо и нечего пить. Она шла в зазор. В плечо, в колено, в сгиб крыла, в шейный узел — везде, где у моего бойца кость ходит по кости и где я в свое время подрезал узлы, чтобы ходила легче. Гифы влезали в зазор, набивали его собой, схватывались — и мертвец превращался в то, чем был до меня: в стоячий предмет.

Оружие искали не против моей магии. Его искали против моей сборки.

Мясник заревел. Обсидиановый буйвол ревет редко и по делу, и это был как раз тот случай: его переднюю ногу, разъеденную кислотой до обнаженной кости, залило бирюзовым пухом по самый сустав, и пух держал. Он рванул. Кость вышла из паза с треском, какой бывает, когда ломают мокрое весло, и половина ноги осталась стоять в цветах отдельно от хозяина.

Он перенес вес на три и остался на них. Он всегда был мой лучший расчет и в этот раз тоже не подвел: выбрал стоять.

— Ткач. Считай ходячих.

— Считаю.

Я держал шлюзы открытыми и ждал числа, и оно пришло.

— Девяносто четыре.

Из двухсот шестидесяти. Сто шестьдесят шесть моих солдат стояли в тридцати шагах впереди в розовом, желтом и бирюзовом, целые, послушные, готовые исполнять, и нити к ним всем до единой были натянуты и живы. Убыль — ноль.

Я стоял и учился новому слову в своем ремесле, которого нет ни в одном трактате Гнилозубой Академии, потому что ни один архинекромант до меня не воевал с садовником. Тварь не убивала мою пехоту. Тварь ее сажала.

А двадцать шесть моих мешков шли, как шли. Бока у них обросли поганками не хуже прочих — и не встал ни один. У мешка нет сустава.

Я посмотрел на это единственное подвижное, что у меня осталось в товарном количестве, отметил про себя, что запомнил, и вернулся к работе, потому что четверть часа не ждет ни гоблина, ни клумбу.

— Ткач. Полный на всех двенадцать. Быстро.

Он взял силу. Одиннадцать концов налились под рукой ровно и одинаково: тянет, набирает, отзывается. Стужа шла по бороздам и садилась в панцири, и там, где по проходу лежала пыльца Спорыша, все было ровно, честно и одинаково.

Двенадцатый взял и отдал обратно.

По залитой моей кровью борозде в меня пришла отдача — короткая, как в древке, когда бьешь по камню, а не по мясу. Что-то поднялось от него ко мне, коснулось и посмотрело. Не глазами. Так смотрят на адрес на конверте, чтобы знать, куда несут. Я стоял с открытыми шлюзами и не имел ни секунды на то, чтобы разбираться.

— Пошли.

Одиннадцать сорвались с концов, и Звезда погасла у меня в голове разом, как гасят свечу пальцами, — провод оборвался в тот же миг, когда с него сошли. Дальше эти одиннадцать шли на одном моем слове и больше ни на чем.

Двенадцатый с борозды тоже сошел. И пошел не туда.

Он развернулся, обогнул строй по краю и встал у моего правого плеча, полный стужи до отказа, не потратив ее ни на шаг пути. Он сделал это ровно и без спешки, как делают то, чего от них давно ждут.

Одиннадцать бежали не в лоб. На вязкой жиже, где ступали их обмороженные сапоги, оставалась хрупкая белая корка, и по этой корке они и шли, и последние сорок локтей взяли одним прыжком — снизу вверх, в раскрытую беззубую пасть, в желчный мрак, где поднятые мешки светились изнутри мутным желтым.

Челюсти начали смыкаться. Опоздали. Внутри горы вспыхнуло синим.

Одиннадцать сгустков Слез Зимы, набитых чистой смертью через безглазый фокус ушедшей эпохи, разрядились одновременно и в одном месте. Из глотки ударила буря — не воздух, а сухой, звенящий, обморочный холод, тот самый, которым выложены курганы Изумрудной Колыбели. Желтый свет в глубине умер. Мешки, копившие отраву тысячу лет, взялись льдом. Мокрая, сочащаяся плоть треснула с грохотом, с каким лопается по весне речной лед под собственным весом.

Рык захлебнулся на середине. То, что вышло из пасти вместо него, было тонким, дырявым свистом застуженных связок. Шея запрокинулась в туман, и вниз пошел дождь — режущие осколки замерзшей слизи, ледяная крошка, куски вымороженной плоти. Он застучал по шляпкам моего цветника со звоном битого стекла и посшибал розовые поганки с плеч тех, кто уже никуда не шел.

Мантия на мне задубела. Иней сел на изумрудные пятна толстой искрящейся коркой, полы встали колом, и рукав хрустнул на сгибе, — только шло это не из глотки в трех сотнях шагов, а от правого плеча, где стоял заряженный двенадцатый и тянуло от него холодом мне в ухо, как тянет из приоткрытой двери в подвал.

Спорыш выбрался наружу и посмотрел вверх, на запрокинутую голову.

— Хозяин, — он подышал, — это ведь мы ее ранили.

— Ранили.

— А почему у меня во рту так, будто мне сдачу дали пуговицами?

Умный паразит. Я и сам считал то же самое, только медленнее и с цифрами. За две ставки тварь вынула у меня пыльцу, кровь, слово Ткача и три капли эссенции, посчитанной на нее же. Взамен я снял с нее один залп из одиннадцати вместо двенадцати.

А в графе «убыль» у меня стоял ноль. Испорченный товар не выбрасывают. Его придерживают до случая, и всякий, кто хоть раз держал склад, это знает. Тем временем наверху лопнуло. Гора пошла в судороге, и с ее бока в низину поехала первая плита.

Ткач не тратил слов.

«Ловчий держит в голове две цифры: сколько стоит шкура и сколько народу на нее положено. Хороший помнит обе. Плохой помнит первую, и потому ходит в артель один.»

Наставление для ловчих, записано со слов Шныря Скелетохода

Едва пальцы-плети сомкнулись на черных стеблях, шипастые ростки возмущенно зашипели. Кора на стеблях села пеплом и сошла с моих лодыжек. Шипы вышли из кожи вместе с ней, и выходили они хуже, чем входили. Ткач держал руки на плетях еще счет или два. Лиловое в его впадинах шло не ровно, а толчками, как идет вода по трубе, в которой стоит воздух.

— Владыка Тлена.

Шелест я услышал раньше, чем разобрал в нем слова, и обрадовался ему раньше, чем сообразил, чего он стоит. Молчать миконид получил приказ от меня, полтора часа назад. Разрешения говорить он не спрашивал.

— Слов у меня было два.

— Помню.

— Одно я сейчас потрачу.

Я успел открыть рот, чтобы запретить. Запрещать было нечего: он уже тратил. Слово ко мне не пришло. Пришло то, что за словом стояло, — целиком, без порядка, как приходит чужая память в мицелии: не фраза, которую надо разобрать, а знание, которое у тебя как будто было всегда и до этой минуты просто лежало не на своей полке.

Круг на то и круг, что отданное в него приходит обратно. Эта тварь берет и держит. Тысячу лет держит. Все, что она съела, лежит в ней и наружу не выходит ни травой, ни падалью, ни прахом. Вернуть ее в круг силой нельзя. Круг не толкают. Круг замыкается сам, если внутри оказалось то, чего держащий не сможет удержать. Нужно дать ей проглотить смерть. Столько, сколько влезет в оболочку. И еще немного.

Знание кончилось, и на его месте стало пусто, будто там и не было ничего.

— Это все? — спросил я. — Это весь план?

Лиловое в глазницах Ткача Спор дернулось и погасло. Фигура в изодранной мантии осела в плечах, и осанка, которую он таскал на себе с погибшей эпохи, сошла с него быстрее, чем кора с плетей. Передо мной стоял мешок бархатистой плоти на моей нити, четвертой по счету, годный на то, чтобы шагнуть, куда покажут.

Я стоял и пересчитывал. Слов было два. Одно он отдал сам. Второго я не спросил.

Это единственная вещь за весь поход, которую мне отдали бы бесплатно и о которой я не подумал вовремя. Что там было — имя, число, дорога домой, — я не узнаю уже никогда, и графы для такого у меня нет. Такое пишут не в убыль. Такое пишут на полях, мелко, и потом не перечитывают.

— Ткач.

Мешок стоял.

— Ткач Спор.

На плече у меня зашевелилось, и воротник потянуло вниз. Спорыш перевалился к ключице, и шел он не как раньше — не перебежкой, а перекладываясь, придерживаясь гифами за шов.

— Не отзовется, хозяин. — Светить он не мог с самой Звезды Хлада и в темноте работал на ощупь. — Я его слышал последние десять дней вот тут, за твоим ухом. Занудствовал… Теперь не занудствует.

Он подтянулся выше и утерся о ворот мантии.

— Прощай, пережиток. Лекции у тебя были невыносимые. — Гиф прошелся по шляпке еще раз. — Уходил ты лучше, чем читал.

Влага на вороте была, а свечения в ней не было. Я это отметил и пошел дальше, потому что времени на отметки у меня оставалось ровно столько, сколько уходило у горы на один вдох. Перестраивать было нечего.

Весь строевой состав Легиона Компоста насчитывал двадцать шесть мешков и стоял позади меня одной кучей, потому что строй в двадцать шесть единиц — это уже очередь в лавку. Слева от кучи упирался в жижу Мясник, на трех ногах, с проломленным в двух местах панцирем. Синица шла кругами над нами, заваливаясь на левое, и садиться не пробовала: с проросшим суставом сесть у нее вышло бы один раз.

Резерв мой кончился еще до того, как я вскрыл склад, а то, чем я его вскрывал, во второй раз брать было неоткуда. Я присел над подсумком и выложил на колени все двенадцать ядер. Одно от Тарана, одиннадцать от уроненных на марше. За ними следом легли оба пузырька эссенции разложения, купленной в Тхынг-Баге на дракона и на дракона же посчитанной.

Три часа на верстаке дали бы мне из этого двадцать шесть набитых оболочек. Верстака здесь не было, трех часов тоже, и я стал вычерпывать грубо: подцепить, вывернуть, слить в мешок. Ядра гасли под пальцами одно за другим, и половина того, что в них лежало, уходила не в оболочку, а в воздух между моими руками. Я слышал, как оно уходит. Останавливаться, чтобы посчитать, было нельзя.

Пухлые мертвецы раздувались, и грибная плоть на них чернела от переизбытка того, чего в природе не бывает в таких количествах. Двадцать.

Шесть остались стоять пустыми.

Из этих шести четыре я задолжал верстаку. Два — мерной полоске на стекле, которой я в свое время отмерил себе ясную голову. Цену мне тогда назвали заранее, в споровиках, и я ее выслушал, и все равно накапал ровно три. Голову я получил, голова мне пригодилась. Счет предъявили здесь. Считать дальше было незачем.

— Подаем главное блюдо, — выговорил я в пустоту, потому что молчать было хуже.

Двадцать мешков качнулись вперед, переваливаясь с боку на бок. Дожидаться угощения гора не стала. По связи первой пришла Синица. Образ дошел размытый, дерганый, сверху вниз: чешуйчатая колонна, уходящая в муть, и колонна эта шла в сторону.

Я успел понять, что вижу, и не успел ничего больше. Лапа легла на дно широкой дугой. Целиться ей было нечем и незачем: она била по собственному днищу, потому что Яма и есть тварь, а дно — ее собственное брюхо, и боли в брюхе она не различает.

Дуга прошла там, где лежал перемолотый цветник, и там, где стояли срезанные. Шестьдесят восемь моих солдат, которых я только что отпустил с нитей и которые теперь стояли в буре каждый в позе последнего услышанного слова, ушли в жижу за один удар сердца. Поверх них легло то, что осталось от ста шестидесяти шести, растертых лапами еще до того, как я взялся за ядра.

Мешков дуга не задела. Они шли низом и в стороне, потому что низом я их и гнал, а стадо было виднее. Мясника снесло. Он попробовал развернуться навстречу — как уже говорилось, на трех ногах навстречу не разворачиваются, на них только стоят и упираются. Обсидиановая ушла в жижу по колено, туша пошла боком, и его протащило саженей на пять, разворачивая рогами по грязи. Нить дрогнула и удержалась. Он поднялся сам, без приказа, и снова уперся, потому что руны на его боках других вариантов не предусматривали.

Меня едва не сорвало ветром. Лицо обдало градом жестких щепок, и я вцепился в древко. Скверное началось секундой позже.

Раздавленное не осталось лежать. Черная маслянистая земля зачавкала, из чешуйчатых плит самой горы метнулись тысячи тонких нитей, впились в мою труху, оплели сломанные панцири и с хрустом потянули все это внутрь. Тварь ела моих мертвецов и на моих глазах зарастала: свежие уродливые наросты выходили сквозь броню там, где залп сорвал хитин. Одно место она не залечила. Разлом над выжженными железами остался разломом, и плита над ним висела, как отвалилась до этого.

Двести тридцать четыре тела я списал в убыток честным числом. Не прошло и часа, как они вернулись к врагу в графу прихода. Вот тогда до меня и дошло то знание, которое отдал мне Ткач, как доходит холодная вода за пазуху. Рубить это мечами или давить мертвым весом бессмысленно арифметически: у нее нет строки, в которую записывается мой урон. Все, что я сюда принес, она способна переварить и надеть на себя броней.

Все, кроме одного.

— Хозяин, у большой ящерицы отменный аппетит. — Спорыш вцепился в ворот так, что ткань затрещала, и не подпрыгивал: со своим новым весом он прижимался к шву и держался обеими сторонами. — Она нас сожрет и не поперхнется. Мы для нее закуска.

— Закуска бывает разной, пупырышек. Вперед, — толкнул я по нитям. — В пасть.

Двадцать кукол пошли на рев.

Проверять подсунутое тварь не стала. Из-под массивных плит опять метнулись нити-корни, впились в раздутые тела, оплели их и втянули в разинутую беззубую глотку — ровно с той же скоростью, с какой пятью минутами раньше втягивали моих срезанных. Тысячу лет ей несли только то, что она умела переваривать. Было не с чего заводить привычку проверять угощение.

— Кушай, переросток, — сказал я в рев. — Кушай.

Чудовище захрипело, проглатывая. Над Споровой Ямой повисла вязкая тишина, и в ней слышно было только чавканье. Потом пустота Тлена встретилась в утробе с искаженной силой грибного роста. Грохнуло глухим, тяжелым толчком, будто под дном горы разом просело что-то на всю ее тысячелетнюю глубину.

Тушу выгнуло дугой. Из глотки вырвался визг, и к боли в нем примешалось то же, что я уже слышал полчаса назад: обида тысячелетнего существа, у которого второй раз за час отбирают нажитое. Желтое свечение в недрах споровых мешков погасло разом, и из пасти повалил черный дым с ошметками тлеющей плоти. Гора качнулась и осела на передние лапы.

— Так тебе, — выговорил Спорыш. — Так тебе, чешуйчатая!

Он попробовал заплясать на наплечнике, накренился под собственным весом и уехал вниз, повиснув на рукаве вверх шляпкой. Обратно лез долго, помогая себе гифами, и лез молча.

Праздновать было рано. Грибница прощать не собиралась. Эхо внутреннего взрыва еще не разошлось в тумане, а Яма содрогнулась от края до края, отвечая на агонию своего владыки единственным способом, какой у нее был.

Почва под сапогами вскипела. По дну пошли трещины, из них ударил раскаленный пар, угольная грязь вздувалась пузырями и лопалась, окатывая жижей все, что еще хоть как-то стояло. Низина ходила ходуном.

Из бурлящей бездны вырвались щупальца-корни — усеянные костяными шипами плети. Десятки тяжелых хлыстов взмыли в воздух, заслоняя тусклый свет, и обрушились вниз. На шесть пустых оболочек хватило одного взмаха. Они лопнули почти без звука, как лопается бумажный кулек, если хлопнуть по нему сбоку.

В строевом составе Легиона Компоста после этого не осталось ни единицы. Осталось трое. Буйвол на трех ногах, птица с проросшим крылом и кукла из бархатистой плоти, которая шагнет туда, куда покажут. Трое — это не легион.

«Древняя и невероятно могущественная нежить подобна уникальному произведению искусства. Она завораживает взор, внушает трепет врагам и с оглушительным треском разлетается в труху от первого же удара хорошей дубины. Дешевые, наспех слепленные зомби в этом плане куда практичнее, ведь их не жалко терять сотнями.»

Магистр Гнилозубой Академии Ворчун

Раздавать долги оказалось некому.

Туман сходил неохотно, и открывал он не тварь, а место, где эта махина стояла. Чешуйчатой горы не было. На ее месте лежала куча серого праха размером с добрый амбар, залитая дымящейся слизью, и прах этот переливался желто-зеленым — цветом гниения, который я знаю лучше собственного лица.

Тварь выжгла себя изнутри. Последний залп прошел по ее собственной плоти раньше, чем дошел до меня, и от тысячелетнего владыки Споровой Ямы осталось то, что остается от всякого: чавкающая лужа и тишина. В клубящейся мути мелькнула тень, полупрозрачная и без очертаний, и стаяла. Я списал ее на свои глаза. Целый день в этой яме и не такое покажет.

Горячка боя ушла вместе с врагом, и ноги сделались ватными. Я сел прямо на теплый пепел.

— Вот и вся слава, — выговорил я в тишину, потому что эта тишина мне не нравилась. — Девять дней дороги. Две недели по колено в грязи. И ради чего? Ради кучи праха и грибной лихорадки. Эй, споровая ящерица, я требую жалобную книгу.

Ящерица не ответила. Отвечать ей было нечем. Спорыш на плече молчал.

Молчал он не так, как молчат от восторга или от ужаса. Он молчал занято. Я скосил глаза и увидел, что мой симбионт свесился с наплечника в сторону праха и тянет в себя воздух над кучей — медленно, ровно, как тянут через соломину, когда торопиться незачем.

— Пупырышек.

— Я слушаю, хозяин. — Гифы не двинулись.

— Ты чем занят?

— Дышу. — Он подтянулся обратно к шву и стал заметно тяжелее, чем был четверть часа назад. — Тут воздух хороший.

Хорошим воздухом в этой яме мне вывело из строя две сотни тел. Я хотел сказать ему это и не стал, потому что мне надо было работать, а на две вещи одновременно у меня не осталось ни капли. Потом я об этом жалел. Но потом было потом.

Работа предстояла грязная и мелкая, и после большого боя такая всегда кажется нелепой. Великие дела требуют великих ингредиентов, а ингредиенты добывают лично, по локоть в мерзости, и не бывает иначе.

Я развернул мешок. Из просмоленной ткани, с тугими завязками, дорогой до неприличия — единственная вещь во всей моей поклаже, которую я за весь поход ни на что не потратил. Потратить ее было нельзя: она и была смыслом похода. Скряга Бронз в свое время посмотрел на эту строку в смете так, будто я вписал туда золотую карету, и все-таки подписал. Смола держит спору и не пускает слизь. Каждый вложенный в нее золотой окупался здесь по счету.

Кольчугу я, судя по всему, бросил еще где-то по дороге — тяжесть давно того не стоила, и я не вспомню, где именно перестал ее чувствовать на плече. Кирки при мне тем более не было. Пришлось орудовать костяным ножом и руками.

Жемчужины лежали по краю кучи, где прах остыл первым, — мелкие плотные шарики, тускло мерцающие. Я подцепил несколько лезвием и отправил на дно мешка.

— Хозяин, а эти козьи катышки тебе зачем? Они же жесткие.

— Темнота ты синяя. — Я сгреб еще пару. — Жемчужина держит драконью спору в концентрате и держит ее стабильно. Две таких стоят дороже твоего родного пня со всеми обитателями.

Следом пошли фиолетовые пластины — затвердевший мицелий, служивший твари броней. На ощупь как отсыревшая прессованная кожа, скользкая и противная. Я отрубал самые целые куски.

— А эту гадость куда? Суп из нее выйдет паршивый, помяни мое слово.

— Высушить, в порошок, каплю некроза. Основа для защитных ритуалов, лучше которой не бывает.

Главное нашлось последним и оказалось тяжелее всего. Я увяз по колено в смердящей каше, разгребая ее ножом и локтями, пока лезвие не стукнуло обо что-то твердое и упругое. Мицелиальное сердце.

Звучит поэтично. На деле — узловатый комок сплетенных грибных вен, тяжелый, как мокрый войлок, и воняющий сквозь кожу перчаток так, что меня повело. Сильнейший некромантический реагент из известных. Венец похода.

Я упаковал его и затянул шнурок. Напоследок сгреб горсть черной маслянистой земли из самого эпицентра. Кто знает, чем она успела пропитаться, пока над ней подыхало тысячелетнее чудовище.

— А грязь на кой? У тебя мешок не резиновый, а грязи где угодно под ногами полно.

— Наша грязь — это грязь. А эта — научный потенциал.

Я выпрямился и стал сводить приход. Сердце, жемчужины, броня, земля. По весу — половина мешка. По деньгам — домик, подвал и пенсия. Приход выписывался ровно, как выписывался у меня всегда, потому что цифры я вести умею. Убыль не сводилась и на этот раз — по тем же причинам, что и всегда.

Мешок оттягивал плечо. Мешок был прав, а я — нет. Я закинул его повыше и пошел искать выход, потому что премию платят не за трофей, а за возвращение: за первое пришлось бы платить всем, а за второе — по факту.

Дно Ямы держало сапоги, как остывающая смола. Каждый шаг приходилось у него выторговывать.

— Свершилось! — Спорыш на плече ожил, и голос у него был густой, будто говорил он теперь из большего своего объема. — Трон Изумрудной Колыбели свободен! Большой Папа стал супом, и лес достанется тому, кто умеет выживать! Хозяин, ты можешь идти на все четыре стороны. Я остаюсь. Нарекаю себя Великим Владыкой Мицелия!

— Скатертью дорога, пупырышек. — Я переставлял сапоги и опирался на посох, в навершии которого не было уже никакого огня. — Выстраивай империю, плоди споровиков, делай что хочешь. А я поеду тратить премию по назначению.

— Ты ничего не понимаешь в истинном величии!

Дальше он должен был перечислить, чего именно я не понимаю, по пунктам и с примерами. Вместо этого он пискнул и заткнулся.

Тишина Ямы лопнула мокрым треском.

Земля под сапогами вскипела. Я не успел даже потянуться к ножу: дно разошлось, и наружу пошли черные корни, толстые и изломанные, усеянные костяными шипами по всей длине. Слепые змеи, которым показали, куда ползти. Плети взяли меня за лодыжки и прикипели к дрожащей тверди. Шипы вошли в ногу через мантию, легко, как входит шило в мокрый картон.

Все это я уже проходил где-то час назад, на этом же дне, и тогда рядом стоял Ткач Спор и положил руки на плети, ничего не сказав, потому что говорить ему было запрещено.

Спрашивать было больше некого. Мешок сорвался с плеча и упал в грязь. Посох ушел из руки следом. Я дернулся. Хват от этого только сел плотнее и полез выше, к коленям.

— Хозяин… — Спорыш посерел до цвета мокрого пепла. — Это не Лес. Это…

Куча праха на месте гибели твари двинулась. Остаточный туман потянуло в одну воронку — с воем, как тянет в печную трубу. Плоть чудовища рассыпалась, я видел это своими глазами и выгреб из нее полмешка. Но над полем поднималось черное, бурлящее и жадное, и оно жрало вокруг себя остатки света. Первородная гадость, которая тысячу лет назад съела Изумрудную Колыбель, уходить в небытие не собиралась.

В середине мглы зажглись два желчных огня. Из мрака пошло шипение, длинное и шелестящее, и от этого шелеста у меня свело затылок.

— Что оно шипит?

— Оно… — Спорыша трясло всем тельцем. — Оно говорит, что плоть была временным сосудом. Оно называет себя Великим Голодом. Оно говорит: ты разбил старую скорлупу, гоблин, но твоя искра Смерти очень сладкая. Оно хочет выпить тебя до дна. Хозяин, оно хочет сплести себе из твоего тлена новое тело!

Корни сжались, выдавив из легких остаток воздуха.

Я всю жизнь торговал смертью в розницу и научился считать все, что можно посчитать. К этому счета не было. Резерв пуст, посох в грязи, мешок в грязи, свита в графе, которую некуда писать. Мгла надвигалась и не спешила, а из мглы к моему лицу уже тянулись когти, сотканные из праха и тени.

Нож я из руки не выпустил. Больше в ней все равно ничего не было.

«Если маленький светящийся гриб дает тебе советы, как убить большого злого гриба, то либо он очень храбрый, либо очень глупый. Либо он просто хочет, чтобы ты отвлек большого гриба, пока он тырит его споры.»

Гоблинский Дипломат Шнырь Хитрый

Я упал. Держать меня было нечему, я это уже знал, и все равно упал плохо — кулем, на бок, на то самое вывихнутое колено. Грудь горела там, где шипов больше не было. Я лежал в грязи, зажмурившись, и ждал, когда меня доедят, потому что аппетит у моего бывшего попутчика был на редкость широкий.

Меня не доели.

Над дном Ямы стояла тишина. Не та, что бывает после боя, — в той всегда кто-то капает и кто-то оседает. Эта была пустая. Пропал пульс, который весь день шел мне в кости через сапоги. Пропало чавканье недобитых плесневиков.

Я перевернулся на спину и посмотрел вверх. Там, где висела муть с двумя огнями, плыли обыкновенные струйки тумана, и струйки эти уже никуда не тянуло. Сверху медленно опускалось синее — мелкие крупицы, сухие и холодные.

Дышать стало легко, и это было самое неприятное за весь поход. Столько долгих часов я тут дышал через тряпку и считал каждый вдох, а теперь воздух пах грозой и землей, и никакой заслуги моей в этом не было.

— Спорыш, — сказал я.

Ответа не последовало. Ни писка, ни синего, ни разбора моих умственных способностей по пунктам. Левый наплечник был пуст. Я потрогал шею под воротником. Там, где после встречи с галлюциногенным мытарем стояли его гифы, теперь были две подсохшие дырки. Место, которое все это время саднило, саднить перестало, и оказалось, что без этого хуже.

Я поднялся, стиснув зубы, и на больном колене встать вышло не сразу. Дошел до того места, где ослепительно схлопнулось. Земля там была чистая и ровная — не выжженная, а именно чистая, как отмытая доска. На доске лежала горстка сине-черной пыли. Я стянул перчатку. Стягивал долго: пальцы после ножа не слушались. Пыль была теплая.

Тут мне следовало что-то почувствовать. Я стоял на коленях в грязи перед горсткой праха, оставшейся от того, кто две недели сидел у меня за ухом, ел мои реагенты, дважды кусал меня в шею и в итоге закрыл собой позицию, которую должен был закрывать я. По всякому счету, какой я знаю, здесь положено горе.

Горя не было.

Было ровно, сухо и никак — то самое, что я нашел у себя внутри на месте девять лет не бьющегося сердца, когда мне нечем стало добить открытую цель. Тогда я взял оттуда полную горсть и знал, что возвращать не собираюсь. Тогда же из меня ушел страх, и я записал это в приход, потому что дурак.

Теперь стало видно, что уходило не только это. Первое правило Академии я помнил дословно: некромант тратит чужую смерть, потому что своя у него одна и уйдет вся. Про то, что вместе со своей уходит и все прочее, в правиле не было ни слова. За такие уточнения в Академии не платят.

Я собрал пыль в горсть, ссыпал во внутренний карман мантии и застегнул.

— Ты все-таки стал Владыкой Мицелия, пупырышек, — выговорил я в пустую Яму, потому что тишина мне и раньше не нравилась. — Лес спас. Меня спас. Прослежу, чтобы про тебя спели в тавернах, если найдется рифма к слову «мицелий». И бочку эту, будь она проклята, я все-таки куплю. Раз уж торговаться за нее больше некому.

Голос вышел ровный, как у клерка, зачитывающего опись.

Нож я наконец разжал — пальцы отпустило только теперь — и убрал за пояс. Подобрал посох. Навершие уцелело, огня в нем не было с драконьей смерти, и я уже не тянулся его проверить; кусок резной кости, годный опираться.

Мешок лег на плечо. Завязки держали, смола держала спору: единственная вещь в смете, за которую Скряга Бронз может не краснеть. Внутри лежали сердце, жемчужины, пластины брони и горсть черной земли. Приход в полном составе, все четыре позиции, ни одна не потерялась.

Убыль я по-прежнему свести не мог. Теперь в ней стояло на одну строку больше, и строка эта была не куплена, не нанята и не потрачена мной — она ушла сама, по своему решению, вопреки прямому запрету хозяина.

Я пошел мимо.

Мимо мокрых лохмотьев, которые остались от грибного старика, читавшего мне лекции про круг. Мимо серой груды и расколотого надвое куска обсидиана — подарка Монолита, за который на любом рынке дали бы хорошие деньги. Я на него посмотрел. Наклоняться не стал. Есть вещи, которые дороже продаются, чем поднимаются.

Грибы-мешки по склонам усыхали на ходу. Держать их стало некому: тысяча лет, которую тварь копила и не отдавала, пошла обратно в оборот, и оборот забирал свое сразу и без благодарности. Лозы обмякли и стали валежником. Круг не начался и не заработал — просто замкнулся, как ему и положено, едва держащий отпустил хватку. Старик был прав. Я бы предпочел, чтобы он был прав в другой раз.

Наверху мгла разошлась. Она ползла в стороны неохотно, клочьями, и в прореху потянуло чистым холодом. Я задрал голову и впервые за весь поход увидел небо. Оно было черное и в мелких колючих точках. Точки стояли равнодушно и ничего не обещали. Больше всего они походили на ту пыль, что лежала у меня в кармане, и я на них смотрел дольше, чем собирался.

Потом поправил лямку и пошел искать выход. Мне предстояла ночная чащоба, потом болота, потом люди. Трофеи уйдут алхимикам, там будут торговаться, и я буду торговаться лучше. С друидов причитается расчет, и предъявить мне нечего: голову никто не просил, доказательств не оговаривали. Предъявлять я буду себя — живым и по факту, потому что премию платят за возвращение, а не за трофей.

Дом у теплого моря. С сухим подвалом. И чтобы на сотню лиг ни единой, прах ее побери, поганки. Такое я говорил себе на болотах, на пошлине и на этом самом дне. Теперь можно было не говорить: денег хватало, живой я тоже был, и мешать мне никто больше не собирался.

Я шел и понимал, что если по дороге в кустах пискнет и сверкнет синим, то ни моря, ни подвала я в этот раз даже не вспомню. Некромантия учит одному: ничто не заканчивается насовсем. А мы, гоблины, своих не бросаем — даже если свои состоят из невыносимо болтливой плесени.

Горе догнало меня на четвертый день, на сухом бревне, за ужином. Не вовремя и в полном объеме. Считать я его не стал.

Минули месяцы.

Мгла над Грибницей расступилась насовсем, и в лес пошло тепло. Полог, веками сомкнутый, разошелся прорехами, и в прорехи легли полосы света — не болезненно-зеленые, как в подвале утопленника, а простые.

Внизу, меж исполинских стволов, размеренно бродили грибные буйволы. Взрослые чесали хитиновые бока о шляпки, а рядом скакали телята, у которых трутовики на голове только пробились и были еще мягкие.

Плесневики никуда не ушли. Они отступили с открытых мест в тень и расщелины, организованно, как отступают те, кто умеет отступать, и оттуда наблюдали за мхами и лишайниками, занимающими освободившуюся почву. Над мхами летали грибные мотыльки — хитиновые скелетики, у которых по крыльям идут трубчатые прожилки. Их стало много.

Солнце достигло дна бывшей Споровой Ямы. Воронка заросла. Черная маслянистая земля в самом ее центре месяцами копила силу, храня в себе смешанный прах тирана и того, кто его все же переел.

Однажды утром земля вздрогнула.

По корке пробежала трещина, и наружу пробился росток. На поганку он не походил и на пульсирующий мешок — тоже. Стебелек светился синим, чисто и нагло, а под кожицей у него шли темные нити — тлен, вплетенный в новую жизнь навсегда.

Мимо проползал молодой плесневик и задел стебелек мягким боком. Росток изогнулся. Из бока выстрелил усик, вошел в слизистое тельце, и плесневик осыпался горсткой серой трухи. Стебелек полыхнул, потянул в себя чужую силу и раздался вширь. На верхушке начала сворачиваться синяя шляпка.

Через два дня росток научился держать шляпку набок. Он стоял в центре воронки, в самой середине выздоравливающего леса, светился и ждал. Мимо оврага рано или поздно кто-нибудь пройдет. От одного будет пахнуть страхом, от другого — потом.

А от третьего — Тленом. Выдержанным. Качественным.