— Игорь, ты почему трубку не берёшь? Я вчера три раза звонила.

Мама звонила из Саратова по субботам и по особым случаям. Сегодня была среда.

— Спал, мам. Телефон на беззвучном.

— В десять вечера он спал. Тётя Валя мне всё рассказала. От тебя Люда ушла, а я узнаю от тёти Вали. Через месяц!

Я прижал телефон плечом к уху и полез в шкафчик за кофе. Банка стояла на донышке: кофемашину Людка увезла ещё в июле, а растворимый мы держали «на чёрный день». Чёрный день, судя по остатку, шёл третью неделю.

— Ушла, мам. Что тут рассказывать.

— Тридцать два года, Игорь! У Наташи Ковалёвой сын на четыре года младше, у него уже двое детей и ипотека в Кузьминках. А ты сидишь в своём Бирюлёве. Что ты ей сделал?

— Ничего.

— Вот именно! — обрадовалась мама, будто я наконец признался. — Ничего ты не делаешь. Ни-че-го.

Спорить было не с чем. Людка при расставании выразилась почти теми же словами, только без радости: «С тобой ничего не происходит, Савельев. Вообще ничего. Ты как твой шкаф — стоишь и стоишь». Чемодан она собрала за один вечер. Кота Барсика увезла на следующий день, в переноске, которую я же ей и подарил на позапрошлый Новый год.

Кота было жалко не для красного словца, а по-настоящему: миска с нарисованной рыбой до сих пор стояла у холодильника, и я третью неделю обходил её, вместо того чтобы убрать. На подоконнике в горшке с геранью осталась проплешина — Барсик жрал герань, и ничего ему не делалось. Герань теперь отрастала. Предательница.

— Приезжай домой, — сменила курс мама. — Хоть на выходные. Я пирог поставлю, с капустой.

— Приеду. В сентябре, после сдачи. У нас сейчас опытная партия горит.

— У тебя всегда что-нибудь горит. И куртку тёплую себе купи наконец, у вас там осень скоро.

— Мам, на дворе август.

— Август кончается, Игорь, — сказала мама со значением, которого я тогда не оценил, и повесила трубку первой, на полуслове. Она так делала всю жизнь — экономила ещё с тех времён, когда межгород считали поминутно.

Я допил кофе над раковиной, глядя в окно на гаражи. За гаражами тянулась ветка на Павелецкий, и по ней как раз протаскивалась электричка — семь сорок одна, царицынская. По ней можно было сверять часы, чего никто в Бирюлёве, разумеется, не делал.

Квартиру — однушку в панельке на Медынской — я снимал шестой год у Розы Наумовны, которая раз в два года поднимала цену и при этом извинялась дольше, чем я возражал. Людка называла район «твоё Бирюлёво», даже когда жила здесь сама. Теперь оно и правда было только моё.

Рубашка со вчера висела на спинке стула и сходила за глаженую, если не приглядываться. Я не приглядывался.

Миску я опять не убрал.

До работы я добирался час десять: автобус, метро с пересадкой, потом дворами до бизнес-центра «Калибр-2», где наша контора снимала пол-этажа. На перегоне после «Павелецкой» в вагон вошёл парень с клетчатой сумкой и объявил фонарики со встроенной зарядкой, по триста рублей. Я машинально прикинул: закупка на «Али» — долларов полтора за штуку, и при его проходимости маржа выходила такая, какой «Спектр-Прибор» не видел ни в одном годовом отчёте. Фонарик, впрочем, не купил никто. Сочувствую, коллега. Рынок нынче тяжёлый. На «Автозаводской» парень свернул торговлю и перешёл в соседний вагон — та же интонация донеслась сквозь закрывающиеся двери.

«Спектр-Прибор» — это мы: разработка и мелкосерийное производство промышленных расходомеров. Шестьдесят два человека, если считать с уборщицей тётей Розой, и полторы тысячи заказчиков по стране, если считать по базе, а не по тем, кто реально платит.

На проходной охранник Семёныч разгадывал сканворд.

— Столица Австралии, шесть букв, — сказал он вместо здравствуйте.

— Канберра. Восемь.

— Не лезет.

— Значит, у составителя Сидней. Он тоже не столица, но кто ж ему скажет.

Семёныч вписал Сидней, и буквы легли. С этого у нас начиналось каждое утро.

В отделе уже сидел Паша Ерохин, ведущий инженер, и по его затылку было видно, что партия горит сильнее обычного. На моём столе лежала распечатка — спецификация на шестьдесят плат, тридцать четыре страницы, и жёлтый стикер сверху: «Игорь, разместить ДО ОБЕДА. Аркадьич».

Аркадьич — это директор, Виктор Аркадьевич. Слова «до обеда» он писал капслоком последние лет пять. Капслок давно означал «до конца недели», но проверять это на прочность никто не рисковал.

В девять тридцать Аркадьич провёл летучку — то есть встал в проходе между столами с блокнотом. Блокнот у него был бумажный, в клетку, заведённый, по слухам, в две тысячи восьмом году, и в нём помещалась вся история фирмы.

— Партия — шестьдесят плат, отгрузка пермякам пятнадцатого сентября, — сказал он. — Монтаж с понедельника. Савельев, что с комплектацией?

— Размещаю сегодня. По разъёмам вопрос, доложу отдельно.

— Мне не нужны вопросы, мне нужны разъёмы.

— Разъёмы нужны всем, Виктор Аркадьевич. Поэтому их и нет.

Аркадьич записал что-то в блокнот и перешёл к Паше. Паша начал про прошивку, я перестал слушать и придвинул спецификацию.

Спецификацию, впрочем, пришлось отложить: сначала хвосты. Герметичные разъёмы под ту же партию зависли у «Элкора» — контейнер из Шэньчжэня третью неделю стоял в Забайкальске, и менеджер Наташа при каждом звонке сдвигала срок ровно на пять дней. Видимо, у неё в программе так было настроено.

— Наташ, — сказал я, когда она сняла трубку. — Только не говори «плюс пять дней».

— Игорь Дмитриевич, ну а что я сделаю, таможня…

— Таможня. А теперь смотри: у вас на московском складе лежит резерв под «Термоприбор», я его в вашей же выгрузке вижу. Сорок восемь штук. «Термоприбору» отгрузка в октябре, им контейнер успевает. Отдай мне сорок из резерва, а им вернёшь с прихода.

Пауза в трубке была долгая, с щёлканьем клавиатуры.

— Я согласую с руководителем.

— Согласуй. И скажи руководителю, что в марте я у вас взял стабилизаторы, когда их никто не брал. Полторы тысячи штук. Пусть посмотрит в той же программе.

Через двадцать минут Наташа перезвонила: сорок штук мои, самовывоз в пятницу.

— С вас шоколадка, Игорь Дмитриевич.

— Запишу в ведомость, — пообещал я.

Вот, собственно, и вся профессия: помнить, у кого что лежит, кто кому чем обязан и в какой графе это записано. Со стороны выглядит как везение.

Дальше пошла спецификация. Это лучшая часть моей работы, честно говоря. Закупщик в понимании большинства — человек, который выпрашивает у поставщиков скидку. На деле половина ремесла в другом: прочитать спецификацию так, как читают её станок и монтажница, то есть буквально. Инженер видит замысел. Я вижу, что придёт в коробке.

Первые страницы шли ровно: резисторы, керамика, копеечные позиции. Копеечные — и при этом способные остановить монтаж вернее любого золота: попробуй найди в сезон нужный корпус, когда его выгребли под госзаказ. Но тут всё лежало у проверенных, я ставил галочки и листал дальше.

До сорок седьмой строки. На сорок седьмой я остановился.

Конденсатор танталовый, двадцать два микрофарада, шестнадцать вольт, корпус D, шестьдесят штук плюс запас. Обычная строка. Я бы проскочил её, если бы не помнил схему — а я её помнил, потому что месяц назад распечатывал на согласование и таскал Аркадьичу на подпись все восемь листов. Третий лист, силовое питание. Этот конденсатор висел на шине двадцать четыре вольта.

Танталовый на шестнадцать. На шине в двадцать четыре.

— Паш, — позвал я. — Глянь С-двенадцать в силовой части. Какая у тебя там шина?

— Двадцать четыре, — не оборачиваясь ответил Паша. — А что?

— А то, что в ведомости он на шестнадцать вольт.

— Не может быть. — Паша развернулся вместе с креслом. — Мы проверяли. Дважды.

— Строка сорок семь.

Он подошёл и навис над распечаткой. Пошевелил губами, водя пальцем.

— Ёлки, — сказал Паша. — Это из старого проекта уехало. Там шина была пять вольт, шестнадцативольтовый стоял с трёхкратным запасом, как положено. Ведомость копировали, а строку…

— А строку не тронули.

— Он бы даже заработал, — задумчиво сказал Паша, и в этой задумчивости было самое страшное. — Может, на первом же включении хлопнул бы, а может, и стенд бы прошёл. Лотерея. А потом у заказчика на объекте — хлоп.

Тантал в таких случаях не просто отказывает — он выгорает с огнём, в буквальном смысле, и хорошо, если плата отделается пятном. Мы оба это знали, поэтому обсуждать не стали.

— Откуда ты вообще шину помнишь? — спросил Паша. — Ты ж закупщик.

— Схему читал, когда на подпись носил.

— Читал он. Я её рисовал — и то не помнил.

— У меня, между прочим, техникум по электронике. Радиоаппаратостроение, Саратов, две тысячи двенадцатый год выпуска. Я такие конденсаторы паял, когда ты ЕГЭ сдавал.

— И чего ж ты в закупках сидишь?

Вопрос был хороший. В инженеры после техникума я не пошёл — сначала армия, потом Москва, потом надо было платить за комнату, а на складе электроники платили сразу. Со склада перебрался в снабжение, оттуда сюда. Схемы остались со мной, как иностранный язык, выученный в детстве: говорить не с кем, а читаешь свободно.

— В закупках, Паша, я вам жизнь спасаю. Прямо сейчас, например. Давай замену: полимерный тантал, тридцать пять вольт. Корпус тот же, посадка та же.

— На двадцать четыре — тридцать пять? Впритык же.

— Обычному — впритык, обычному на такую шину все пятьдесят подавай. А полимерный до восьмидесяти процентов номинала грузить можно, у него отказ другой физики. Открой даташит, там таблица дерейтинга на второй странице.

— Смотри-ка, — сказал Паша через полминуты, глядя в монитор. — И правда таблица. Бери.

— По деньгам дороже рублей на сорок за штуку.

— Бери. Аркадьичу сам скажу.

Наличие я знал и без прозвона. У «Промэлкома» этой замены не было с апреля, у митинских перекупов лежала прошлогодняя партия по конской цене, а у «Радианта» на Волгоградке оставалось сто двадцать штук — их менеджер Олег предлагал мне их ещё в марте, со скидкой, и я тогда отказался. Цену помнил до рубля: сто восемьдесят четыре.

Олег взял трубку на втором гудке.

— Игорь! Про тантал вспомнил?

— Сто двадцать штук ещё живы?

— Живы. Только уже по двести десять — март кончился.

— Олег, они у тебя полтора года лежат. По сто восемьдесят заберу сегодня, и склад твой вздохнёт свободнее.

— По сто девяносто, и самовывоз до пяти.

— Курьер будет к четырём.

Я внёс правку в ведомость и поставил галочку на сорок седьмой строке. Галочка вышла жирнее остальных.

Обедать мы с Пашей ходили в столовую на первом этаже, где с двенадцати до часу кормили весь «Калибр-2» и куда стоило успевать до потока из айтишной конторы с третьего этажа. По средам там давали солянку, и это было единственное, что я знал о своих средах наверняка. Паша взял борщ и котлету, я — солянку, и, пока несли к столу, он открыл на телефоне мою утреннюю ведомость.

— Проверим твой фокус. Строка сто двенадцать.

— Дроссель, десять микрогенри, ноль-восемь-ноль-пять. Четыре двадцать у «Промэлкома», но бери у «Элкора», с катушки дешевле.

Паша посмотрел в экран, потом на меня.

— Строка двести один.

— Двухсотой кончается лист. Дальше крепёж, его считает Тамара.

— Как ты это делаешь?

— Никак. Само запоминается. — Я подвинул солянку. — Ты хлеб будешь?

— И давно оно у тебя так?

— Сколько себя помню. В техникуме конспектов не вёл, преподаватели злились — пока не начали спрашивать. Расписание электричек Саратов — Анисовка до сих пор могу рассказать. За две тысячи одиннадцатый год, правда.

— Верю на слово. — Паша отдал хлеб. — Тебе бы в покер играть с такой головой.

— В покер нужна удача. У меня с ней с детства не задалось: я в «Спортлото» однажды выиграл рубль при цене билета в полтора.

— Это как — рубль при полутора?

— А вот так. Уникальный случай. Мужик в киоске сказал, что за двадцать лет такого не видел, и не взял с меня за следующий билет.

Паша заржал на всю столовую, и тётки на раздаче посмотрели на нас с одобрением. Про Людку Паша не спрашивал уже недели две, за что я был ему отдельно благодарен: новость по конторе прошла ещё в июле, вместе с ведомостью на отпускные.

После обеда я согласовал счёт на припой и отбился от коммерческого предложения фирмы, продающей «инновационные крепёжные решения» — болты, если по-русски.

К четырём вернулся курьер от «Радианта» с коробкой. Я вскрыл её при нём, размотал край ленты: корпус тот, маркировка та, дата-код прошлогодний — для тантала нормально. Курьер, пока я считал, стянул мокрую бейсболку и отжал её над урной — в городе, значит, уже начался дождь. Я пересчитал полные катушки, расписался в накладной и отнёс коробку на склад Тамаре.

Тамара сверила с накладной и спросила, куда девать старую позицию.

— В карантин, и бирку красную повесь. Если монтаж возьмёт по привычке — сгорим у пермяков.

— У меня не возьмёт, — сказала Тамара таким тоном, что я поверил сразу.

К шести заказ был размещён весь, все тридцать четыре страницы. Аркадьич прошёл мимо моего стола, положил передо мной шоколадку «Алёнка» и сказал:

— Ерохин доложил про конденсатор. Премию не обещаю, партия сожрала всё.

— Аркадьич, вы мне «Алёнку» кладёте четвёртый раз за год.

— Значит, стабильно работаешь, — сказал Аркадьич и ушёл к себе.

Шоколадку я убрал в ящик, к трём предыдущим. Есть их у меня рука не поднималась — в этом ящике лежал, можно сказать, мой годовой бонус.

На проходной Семёныч домучивал тот же сканворд.

— Река во Франции, четыре буквы.

— Сена.

— Лезет, — удивился Семёныч. — Ты гляди.

Вечером зарядил дождь, мелкий и обложной, из тех, что в конце августа включаются на неделю. Зонт у меня был — лежал на работе, в тумбочке, куда я убрал его в июне до следующего дождя. Дождь пришёл. Зонт остался верен тумбочке.

Я вышел из метро в восьмом часу и завернул в «Пятёрочку» у дома. Взял пельмени и хлеб, подумал — и кефир на утро. У кассы рука сама потянулась к стойке с кошачьими паучами: три недели прошло, а рука не переучилась. Я убрал её в карман и сделал вид, что искал мелочь.

Касса самообслуживания стояла с листком «Не работает» — листок висел там с весны и успел выгореть. Кассирша спросила, нужен ли пакет. Пакет был нужен.

От магазина до подъезда — двести метров дворами, мимо мусорки и трансформаторной будки с надписью «НЕ ВЛЕЗАЙ УБЬЁТ», где второе слово кто-то давно закрасил. Под козырьком третьего подъезда курил кто-то невидимый — огонёк вспыхивал и опадал. Я шёл и прикидывал завтрашний день: в пятницу самовывоз у «Элкора», значит, курьера заказать с утра; вечером можно наконец разобрать балкон, до которого руки не доходили с мая. Из меня вышел бы отличный планировщик чужих жизней. Своя расписывалась на сутки вперёд, дальше начинался туман. Балкон, к слову, я обещал разобрать ещё Людке. Теперь обещал себе — с тем же, надо признать, успехом.

На двери подъезда объявление извинялось за неудобства и обещало закончить работы к пятнице. Возле подъезда с прошлой недели меняли трубу. Траншею закопали, но плитку у крыльца перестилали заново, и работяги на ночь накрыли её плёнкой, прижав кирпичами. Под дождём при свете фонаря вся эта конструкция мокро блестела.

«Каток», — успел подумать я. Вот, собственно, и всё, что я успел подумать.

Правая нога поехала на плёнке — вперёд и вбок. Пакет я почему-то не выпустил. Падать с пакетом в руке оказалось неудобно: свободная рука взмахнула, опоры не нашла, и затылком я пришёл точно на прижимной кирпич.

Звук был негромкий. Скорее внутренний — глухой стук, который слышишь не ушами.

Боли не было, и это, помню, меня удивило. Лежать было холодно и мокро, дождь падал на лицо, фонарь надо мной горел жёлтым, вокруг лампы стояла морось. Я подумал, что пельмени раскиснут. Я подумал, что мама звонила сегодня утром — хорошо, что взял трубку. Про Людку не подумал ничего, и напоследок это было даже приятно.

Фонарь стал отодвигаться — не гаснуть, а именно отодвигаться вглубь двора, всё дальше, вместе с дождём и с домом.

Тридцать два года. Умер мужик с пельменями — поскользнулся у подъезда. Мама расстроится.

Темнота встала полная, без фонаря и без дождя. Я в ней был — продолжал быть, и это казалось неправильным. В такой темноте не полагалось находиться никому, а в этой кто-то находился.

— Ну наконец-то, — произнёс голос. Мужской, немолодой, с недовольством человека, которого заставили ждать. — Долго же ты. Я уже начал думать, что ошибся.

Под щекой был камень.

Холодный, шершавый, с мелкой крошкой, которая вдавилась в кожу. Я лежал на боку, поджав ноги, и камень был везде, куда доставали ладони: под щекой, под бедром, за спиной. Я открыл глаза. Ничего не изменилось.

Темнота стояла такая, какой не бывает. В любой темноте — в квартире с выключенным светом, в подъезде с перегоревшей лампочкой — глаз через минуту начинает что-то выуживать: щель под дверью, окно, циферблат. Здесь выуживать было нечего. Я поднёс руку к лицу и не увидел руки.

Сел. Макушка проехала по камню — свод был низкий, в полуметре над головой. Я ощупал его ладонями: сплошной, без швов. Ощупал пол вокруг себя, докуда дотянулся. Камень. Камень. Слева пальцы ушли в пустоту — лаз или проход, не понять.

Похоронили.

Мысль встала целиком, сразу, и от неё сделалось холоднее, чем от камня. Плитка у подъезда. Кирпич. Фонарь, который отодвигался. Меня нашли, констатировали, отвезли — и вот. Хотя нет: в гробах не бывает каменных сводов, и гроб — это доски в полуметре от носа, а не пещера. Значит, не гроб. Значит, хуже: какой-то подвал, штольня, полость, куда я попал неизвестно как — и в которой темно, как не бывает нигде наверху.

— Эй! — сказал я.

Звук вышел плоский. Он не отразился ни от чего, не покатился эхом — просто кончился в полуметре от губ, будто я крикнул в подушку.

— Эй! Тут человек!

Подушка съела и это.

Я пополз влево, туда, где была пустота. Проход оказался узкий, но проходимый: на четвереньках, обдирая ладони о крошку, толкая перед собой собственное дыхание. Ползти в абсолютной темноте — занятие, от которого мозг быстро начинает предлагать варианты один другого хуже, и я полз, повторяя про себя четыре цифры: сто девяносто рублей, сто двадцать штук. Цена тантала у «Радианта». Бессмысленно, зато моё. Пока помню цену — я это ещё я.

Лаз пару раз сужался так, что приходилось выдыхать и протискиваться, и на втором таком месте я застрял плечами — на секунду, на две, но этих двух секунд хватило, чтобы узнать о себе много нового. Я вытолкнул себя вперёд рывком, ободрав плечо, и дальше полз уже не останавливаясь, на упрямстве: сто девяносто, сто двадцать, сто девяносто, сто двадцать.

Свет я сначала принял за обман зрения. В такой темноте глаза врут: плавают пятна, вспыхивают точки. Но пятно впереди не плавало. Оно стояло на месте и медленно наливалось — ровное, серое, потом белёсое, без дрожания, какое даёт огонь. Я пополз быстрее. Проход пошёл вверх, расширился, я поднялся сначала на корточки, потом в полный рост — и вышел.

Пещера, в которую я вышел, была размером с вокзальный зал. Свод терялся в высоте, стены уходили вбок плавными наплывами, и весь этот объём был залит ровным светом без источника: не солнце, не лампы, не огонь — просто светло, как бывает светло в пасмурный полдень. Под ногами камень был гладкий, стёртый, будто по нему ходили веками. Посреди пещеры лежал плоский камень высотой со стол.

На камне лежал человек. А рядом с камнем стоял второй.

Тот, что стоял, был в чёрном: длинный плащ до сапог, широкополая шляпа. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел, как я выбираюсь из лаза — терпеливо, как смотрят на опаздывающего.

— Я же говорил: наконец-то, — сказал он.

Голос я узнал. Тот самый, из темноты, — немолодой, суховатый, с недовольством человека, которого заставили ждать.

— Вы долго приходили в себя. После переноса сознание собирается не сразу — вы, полагаю, немало бродили там, в малых полостях.

Я стоял на месте. До него было шагов двадцать, и с этих двадцати шагов я разглядел второго — того, что лежал. Юноша, лет шестнадцати, худой, очень бледный, в простой белой рубахе. Грудь не двигалась. Лицо было спокойное, не мёртвое и не живое — никакое, как у восковой фигуры до того, как её выставили в зал.

— Где я? — спросил я.

— Там же, где и я. — Он повёл рукой, не расцепляя ладоней за спиной, одним поворотом кисти. — Полагаю, мы в голове этого юноши.

Я посмотрел на юношу. Потом на своды. Потом на человека в шляпе. В голове у меня — у любого нормального человека — на этом месте должно было что-то произойти: истерика, обморок, смех. Не произошло ничего. Видимо, лимит на ужас я израсходовал ещё в лазе.

— В голове, — повторил я. — Ага. А вы, значит…

— Понимаю иронию. — Я как раз разглядывал его плащ и сапоги, и он это заметил. — Образ я взял из вашего же сознания. Из того, что вы называете… фэнтези, кажется? Маг, тёмная фигура, встреча с незнакомцем. Мне казалось, так вам будет привычнее. Но можно и иначе.

Он щёлкнул пальцами.

Пещера погасла — и вместо неё встала переговорка «Спектр-Прибора», вся, вплоть до прожжённого пятна на меламиновой столешнице и сломанной ламели в жалюзи. На маркерной доске серело недостёртое «сроки». Кулер в углу булькнул. Он всегда булькал, когда в него смотришь.

Я взялся рукой за спинку ближайшего стула. Стул был настоящий: холодный металл, шершавый пластик. Наш стул. Третий от двери, с расшатанной ножкой — ножка подалась под рукой ровно так, как подавалась последние два года.

— Это тоже из моей головы?

— Разумеется. Где же ещё мне взять ваши переговорные комнаты. Всё до мелочей ваше. Я лишь разворачиваю.

Кулер булькнул ещё раз. От этого родного булька стало холодно — где-то под ложечкой, которой у меня больше не было. Ненастоящий кулер в ненастоящей переговорке булькал из моей памяти, и делал это безупречно.

— Верните, — сказал я. — Верните как было.

Пальцы щёлкнули ещё раз, и вернулась пещера. Я обнаружил, что держусь рукой за воздух, и опустил руку.

— Любопытно, — сказал человек в шляпе. — Большинство предпочло бы привычное.

— Привычное у вас с бульканьем. Не надо так с привычным.

— Как угодно.

Я сделал несколько шагов к камню. Вблизи юноша выглядел ещё хуже: кожа с серым подсветом, запавшие виски, под глазами тени. И при этом — ни одного вздоха. Я невольно поискал глазами грудную клетку, ожидая движения, как ждёшь его у спящего. Движения не было.

— Он мёртв?

— Тело — нет. Тело в коме, уже давно. А тот, кто в этом теле жил… — Человек в шляпе сделал паузу, подбирая слово с видимой аккуратностью. — Его больше нет. Осталась оболочка.

— А мы, значит, в голове оболочки.

— Именно.

— Вы маг? — спросил я, потому что надо было с чего-то начинать, а плащ и шляпа сами напрашивались.

— Бывший, — сказал он и, не дав мне уцепиться за слово, продолжил: — Но сейчас дело не в магии. Всё, что вы видите, происходит в вашем сознании. Пещера, свет, я в этом наряде — сознание рисует то, с чем ему проще работать.

— В моём сознании. У меня в голове.

— Не совсем. — Он впервые наклонил голову, и из-под полей стало видно лицо: немолодое, сухое, с глубокими носогубными складками и очень спокойными глазами. — Головы у вас больше нет. Как и всего остального. Вы сейчас — чистое сознание.

Я посмотрел вниз, на себя.

Я был голый. Целиком, до последней детали. Всё это время — в лазе, на четвереньках, здесь, у камня, — я был голый и не замечал этого, как не замечаешь во сне, пока сон не ткнёт тебя носом.

Я прикрылся ладонями. Жест был идиотский, и я это понимал, и всё равно прикрылся.

— Остаточная реакция сознания, — сказал человек в шляпе без всякого выражения. — Вам проще представлять себя телом, чем, скажем, облачком. Тело вы и представляете. Своё, каким его помните.

— А одеться здесь можно?

— Вы умерли меньше суток назад, а беспокоитесь о брюках. — Поля шляпы качнулись. — Любопытное у вас устройство.

Ответа на вопрос я отметил про себя, не получил. Отметил — и отложил: в очереди вопросов этот стоял далеко не первым.

— Значит, умер, — сказал я. — Это точно?

— Да. К сожалению.

«К сожалению» он произнёс ровно, без сочувствия — как произносят «ожидается похолодание». И странным образом это подействовало лучше сочувствия: с фактом, поданным как факт, можно было работать.

Плёнка. Кирпич. Фонарь. Я умер у собственного подъезда, не дойдя тридцати метров до двери, с пакетом пельменей в руке. Где-то в Бирюлёве эти пельмени, наверное, так и лежат в луже — если пакет не подобрали. Где-то в Саратове мама ещё ничего не знает. Или уже знает. Я не знал, сколько прошло времени, и спросить об этом сейчас было выше моих сил.

— А обратно можно? — спросил я вместо этого. — В моё тело. В моё… туда.

— Куда? — Он не издевался, судя по тону: уточнял. — Вашего тела больше нет. Двери, в которую вы хотите вернуться, не существует. Есть только та, что перед вами.

Ничего другого я, в общем, и не ждал — но есть вопросы, которые надо задать вслух, чтобы они перестали ныть внутри.

— Хорошо. Тогда — как я сюда попал?

— Насколько я понял из разговоров… — Он неопределённо повёл подбородком вверх и вбок, за пределы пещеры. — Юноша впал в кому. Лекари бились долго и не преуспели. Тогда его семья решилась на крайнюю меру: вселить в тело чужое сознание. Провели обряд, обряд нашёл подходящее — и вот вы здесь.

— Подходящее.

— Совместимое. Не всякое сознание годится всякому телу. Ваше — подошло этому.

— То есть я… — Я поискал слово и нашёл его там, где искал всю жизнь, — в ведомости. — Замена на функциональный аналог.

Человек в шляпе помолчал.

— Не знаю, что это значит, — сказал он наконец, — но по интонации — да, что-то в этом роде.

— А хозяин? Настоящий? Он точно… Мы его не выселяем?

— Я здесь дольше вас. Поверьте: в этом доме давно никто не живёт. Вы никого не выселяете — вы въезжаете в пустое.

Облегчение, которое я испытал, было постыдно практичным — как узнать, что квартира юридически чистая. Я его испытал, устыдился и оставил при себе. Хотя, если этот тип читает у меня в голове… я покосился на него. Лицо под полями не выражало ничего.

— Из каких разговоров? — спросил я. — Вы сказали: понял из разговоров.

— Тело лежит не в пустыне. Вокруг него ходят люди и говорят. Отсюда слышно — не всё и не всегда ясно, но слышно. Послушаете сами, времени у вас будет достаточно.

— А что там? — Я повёл подбородком туда же, куда до этого он, — вверх и вбок, наружу. — Что за место? Страна, город? Это вообще… моя планета?

— Я знаю ровно то, что слышал, а слышал я обрывки. — Он выдержал паузу. — Скажу одно: на вашу прежнюю жизнь это похоже мало. Остальное увидите сами, и очень скоро. Не хочу пересказывать — перескажу неточно, а неточность хуже незнания.

Отказ был вежливый, гладкий и абсолютно непробиваемый. Я мысленно дописал в список: не сказал, где мы. Список рос быстрее, чем мне бы хотелось.

— А вы? Вы-то здесь как?

— Меня затянуло сюда случайно. — Он сказал это тем же ровным тоном, каким сообщал про мою смерть, и с той же законченностью: точка в конце фразы стояла бетонная. — Тем же обрядом, который тянул вас. Побочный улов, если угодно. И, в отличие от вас, телом я управлять не могу.

— Почему?

— Потому что тело подошло вам, а не мне. Я здесь… — короткая пауза, — сосед.

Слово «сосед» мне не понравилось. В слове «сосед» было пожизненное, коммунальное — общая кухня, очередь в ванную, чужие звуки за стенкой. Я оглядел пещеру заново, уже с этой мыслью: вокзальный зал, а всё равно коммуналка.

— И давно вы тут… соседствуете?

— Дольше вас. — Точка снова была бетонная.

Я решил зайти позже и с другой стороны. За тридцать два года работы с поставщиками я усвоил: если человек не отвечает на вопрос, бесполезно давить — полезно запомнить, на какой именно вопрос он не ответил. Список открылся коротким: одежда, срок. Я завёл его там же, где держал всё важное, — в голове. Другого места у меня теперь, собственно, и не было.

— Хорошо, — сказал я. — Я умер, меня вселили, вы сосед. Тело в коме, вокруг него ходят и разговаривают. А я? Мне что делать? Сидеть тут, в… — я обвёл рукой своды, — в зале ожидания?

— А вот это самый дельный вопрос за всю беседу. — Он разнял наконец руки из-за спины. — Вам, полагаю, стоит попробовать войти.

— Куда?

Он повёл ладонью в сторону камня. Ладонь была узкая, сухая, с длинными пальцами.

— В тело. Оно ваше — обряд закончен, совместимость подтверждена. Осталось вступить во владение.

Я подошёл к камню вплотную. Вблизи было видно, что юноша дышит — но так редко и мелко, что это дыхание надо было караулить: одно движение рёбер на мой десяток. Лицо, если присмотреться, было даже красивое — тонкое, породистое, из тех лиц, что я видел на портретах в учебнике истории, а не в вагоне метро.

— Сколько ему? На вид — шестнадцать.

— Около того, полагаю.

Шестнадцать. Мне было тридцать два — теперь, выходит, будет шестнадцать. Ломка голоса, прыщи и первая любовь по второму кругу. Я посмотрел на тонкие руки поверх простыни — ни мозоли, ни шрама, руки человека, за которого всю жизнь всё делали другие. В моём резюме появлялась строчка, которую я не знал, как объяснять.

— И как… вступают?

— Подойдите к изголовью. Положите руки на голову — по ладони с двух сторон, на виски. И представьте, что вливаетесь. Не думайте, как это устроено, — сознание справится само, ему не впервой держаться за тело.

— А если не получится?

— Вернётесь сюда. Здесь, как вы заметили, просторно.

— А тело меня примет? — Я всё ещё стоял сбоку от камня. — Ну, знаете… отторжение. Несовместимость поставки с посадочным местом.

— Обряд уже всё проверил. Если бы вы не подходили, вас бы сюда не притянуло. — Он помолчал. — Бояться разумно. Но бояться здесь нечего: худшее с вами уже случилось.

Довод был из разряда людоедских, но, надо признать, работал.

Я встал у изголовья. Ладони мои — те, которых не существовало, — вспотели; остаточная реакция сознания, надо полагать, у меня вообще отзывчивое сознание. Виски у юноши были холодные и живые одновременно: под кожей, глубоко, что-то толкалось — медленно, как насос на минимальных оборотах.

— Одно уточнение, — сказал человек в шляпе мне в спину. — Там, снаружи, вы будете один. Я слышу, что происходит вокруг тела, но говорить с вами оттуда не смогу. Захотите обсудить услышанное — придётся возвращаться сюда. Это несложно, я объясню. Потом.

— Потом, — согласился я. — У меня к вам, кстати, накопилось вопросов на отдельный разговор. Начиная с того, как вас зовут.

— Вот и тема для следующей встречи, — сказал он, и мне показалось, что сухой голос дрогнул усмешкой. — Вливайтесь, Игорь.

Своего имени я ему не называл.

Додумать эту мысль я не успел. Ладони на висках потянуло — не ладони даже, а меня всего, целиком, как воду в открывшийся слив. Пещера смазалась, свет свернулся в точку и погас, и на один бесконечный миг я снова оказался в темноте — но эта темнота была другая, тёплая и тесная, с толчками того самого насоса уже со всех сторон.

А потом появилась тяжесть.

Веки не поднимались, руки лежали поверх чего-то мягкого и весили по пуду каждая — я попробовал шевельнуться и отложил это дело до лучших времён. Под пальцами было полотно, грубее магазинного, с крупной ниткой: у нас такое продавали бы втридорога, с биркой «эко». Пахло воском, травами и чем-то горьковатым, лекарственным, а за стеной бубнил мужской голос — слов не разобрать, только напор: кто-то кого-то в чём-то убеждал.

Где-то в глубине дома хлопнула дверь. Дом вокруг был живой — ходил половицами, дышал печным теплом. Я лежал в нём, как груз на приёмке — доставленный, но ещё не оприходованный.

Я собрал всё, что у меня было, и разлепил веки.

Надо мной был потолок — тёмное дерево, балки, между балками роспись: травы, птицы, ни одного знакомого узора. Свет шёл сбоку, жёлтый, неровный, свечной — на столике у кровати оплывала толстая свеча, и воск налип на подсвечник бурыми потёками: горела не первый час. Я скосил глаза вниз, на одеяло, и увидел лежащую поверх него руку.

Рука была не моя.

Тонкая, бледная, с длинными пальцами без единой мозоли — рука, которая в жизни не таскала коробок с комплектующими. Я приказал ей согнуться. Рука послушалась.

Ну что ж. Вступил во владение.

— Дышит сам, — сказал незнакомый голос. — Глубже, чем ночью. Душа легла.

— Когда он очнётся?

Второй голос был старческий, низкий и шёл от самой кровати. Я лежал с закрытыми глазами и не шевелился — не из хитрости, по привычке: когда не понимаешь расклада, молчи и слушай. Это правило кормило меня двенадцать лет, а расклада я сейчас не понимал совершенно.

— К вечеру. Возможно, завтра. Душе надо обжиться, торопить её нельзя.

Одеяло на мне весило килограмма три и пахло сушёной травой. Справа потрескивало — суше и живее батареи. Камин, надо полагать. В Бирюлёве у меня был полотенцесушитель, и тот работал через раз.

Руки лежали поверх одеяла — лёгкие, не мои: пальцы длиннее, и на среднем нет мозоли от ручки. Трогать их я пока не стал, успеется.

— Вы уверены, что душа… подходящая? — спросил старик.

— Обряд другую не возьмёт. Я объяснял: он ищет не по желанию, а по совместимости. Вокруг Источника — миллионы миров. В каждом ежедневно кто-то умирает. Обряд перебирает только что отлетевшие души и берёт ту, которая ложится в это тело по самой своей структуре. Остальных он попросту не видит.

— Миллионы миров, — повторил старик без вопроса. — И в каждом — люди?

— Не в каждом. Но людей хватает. Совместимость, к слову, не такая уж редкость. Возьмите ярмарочную толпу: в ней сыщутся двое, а то и трое, чьи души легли бы в одно и то же тело. Сложность в другом. Живую душу взять нельзя. Нужна свободная — только что отлетевшая.

Только что отлетевшая — это, стало быть, я. Лежу в чужом теле под тремя килограммами одеяла, а двое солидных людей обсуждают меня, как поставку с задержкой по срокам. Двенадцать лет я сидел по ту сторону таких совещаний. Быть товаром оказалось внове.

— А если душа окажется… — старик подбирал слово, — дурной? Вор, душегуб. Обряд ведь не спрашивает, кем человек был.

— Не спрашивает. Он смотрит на совместимость: ляжет или не ляжет. — Стук: маг поставил на стол что-то тяжёлое. — Но душегубы, знаете ли, редки. Куда чаще попадаются обыкновенные люди. Получите обыкновенного человека — считайте, повезло.

Обыкновенный человек под одеялом мысленно с ним согласился. Хоть в чём-то мои показатели совпадали с заявленными.

— А годами он каков? Душа — она… взрослая?

— Как повезёт. Совместимость возраста не разбирает: в теле юноши может оказаться и старец.

— Только этого мне не хватало.

«Тридцать два, — мысленно подсказал я. — Средней изношенности».

— Вы говорили — обряд ищет вокруг Источника, — сказал старик. — Я не понял тогда и не понимаю теперь.

— И не поймёте, я сам понимаю вполовину. Есть Источник. Вокруг него — миры, как искры вокруг костра. Обряд дотягивается до ближних. Больше вам знать и не нужно, вы не за этим платили.

— Он страдал? — спросил старик. — При… переносе.

— Не думаю. Смерть уже случилась, мы лишь подобрали. — Маг сказал это скучно, по-писаному. — Обряд не убивает, он подбирает. В этом его законность.

— К слову о законности. Это ведь не некромантия? Мне важно знать наверняка.

— Нет, что вы. Это совершенно законно. — Маг даже не обиделся. — Некромантия поднимает мёртвое, она под запретом. А здесь мёртвого нет: тело живое и душа живая. Просто прежде они не были знакомы.

Шаги — мягкие, в войлоке — отошли к окну и вернулись.

— Когда он очнётся — что это будет за человек? Испуганный? Буйный?

— Разный. Кто плачет, кто молчит, кто требует вернуть его обратно. Вернуть обратно, к слову, нельзя: тела там больше нет, возвращаться некуда. Скажите ему это раньше, чем он спросит, — сбережёте время.

— Он будет помнить что-нибудь из того, что помнил Дмитрий?

— Ничего. Знания уходят вместе с душой. Тело — дело другое: тело хранит навык. Ходьбу и речь. Грамоту тоже, если он ею владел. Рука помнит перо, ноги помнят лестницы. А вас он не вспомнит. Готовьтесь: когда он заговорит — не ждите, что заговорит Дмитрий.

Старик помолчал.

— Почему об этом обряде молчат? Я узнал о нём почти случайно. Горе есть в каждом втором доме — отчего им не пользуются все?

— Оттого что семьи хотят вернуть своего. А обряд возвращает чужого. — Маг говорил буднично. — Это теперь не ваш внук, а другой человек. Снаружи — он, до последней родинки. Внутри — нет. Люди хотят, чтобы выжил дорогой им человек, а не оболочка. В вашем случае это, возможно, не столь важно. Но в других…

Он не договорил. Скрипнула половица: старик, видно, отошёл от кровати.

— Сына убил демон, — сказал он от окна. — Внук слёг той же ночью и больше не вставал. После гибели сына я перепробовал всё. Лекари сменяли один другого. Мальчик не возвращался.

Демон. Я отложил это слово туда же, куда складывал всё остальное, — в длинный список на потом. Список к этому часу выглядел уже так, что за него не взялся бы ни один разумный исполнитель.

— И не вернулся бы, я сказал вам это в первый же день. То, что лежит теперь в этой кровати, — не ваш внук. Но оно живое: дышит, будет ходить и говорить. Много это или мало — решать вам.

— Я решил, когда посылал за вами.

Стекло тронуло стекло — маг собирал что-то со стола.

— Остаток пришлю завтра, как условились, — сказал старик.

— Не к спеху. До вечера его не тревожьте: душа укладывается, мешать ей не надо. Кормите потом, как больного, понемногу. И последнее. Кем он был там, у себя, — обряд не говорит. Узнаете, когда сам расскажет. Если захочет.

— Захочет, — сказал старик. — Куда он денется.

Старик мне, пожалуй, уже нравился. Деловой подход я уважаю — даже когда предмет сделки я сам.

Дверь открылась и закрылась, шаги стихли в глубине дома. Какое-то время дом жил без меня: далеко простучали каблуки, звякнуло ведро, глухо хлопнула другая дверь, потяжелее первой. Потом всё улеглось. Я сосчитал до тридцати и открыл глаза.

Надо мной висел балдахин — тёмно-зелёный, с кистями по углам. Кисти давно не вытряхивали. Я лежал под ним и наводил порядок в услышанном, как умел, сверху вниз по строкам.

Итак. Я умер — это подтвердили два независимых источника, маг и человек в шляпе. Тело, в котором я лежу, зовут Дмитрием. Сам Дмитрий сюда не вернётся. Его дед заплатил, чтобы в теле кто-нибудь жил, и этот кто-нибудь — я. Вернуть обратно нельзя, это озвучили отдельно — спасибо за ясность условий. Приёмка состоялась, остаток оплаты завтра.

До этого места я держался.

Потом подумал про маму.

Она звонила в то утро — я ещё порадовался, что взял трубку. Теперь она наберёт мой номер и услышит длинные гудки. Решит, что я на работе. Вечером наберёт снова. Кто ей скажет — с работы позвонят, когда я не выйду во второй раз? Паша? Паша даже отчества её не знает. Она приедет из Саратова на автобусе, с сумкой, в которой варенье, — она всегда возит варенье, кому бы ни ехала. Дальше я себе думать запретил.

Запрет не подействовал. Дверь моя заперта, ключ так и лежит в кармане куртки — лежал в кармане. Герань на подоконнике теперь отрастёт спокойно: поливать некому, но такую не убьёшь.

Одеяло я, оказывается, уже держал в кулаках. Балдахин поплыл, комнату повело вбок — и меня выдернуло, рывком, вверх и назад.

Колени ударились о камень.

Меня держали за плечи — иначе я бы, пожалуй, лёг.

— Мне показалось, вы хотите вернуться, — сказал Теодор.

— Есть такое. — Я сел на пятки. Камень был холодный и очень настоящий. — Надо переварить.

Он разжал руки и отступил. Свет в пещере стоял всё тот же — серый, ничей, без лампы и огня. На плоском камне поодаль лежало тело. Моё теперешнее, если смотреть по документам. Я был голый; в прошлый раз это заботило меня сильнее. Плащ на Теодоре был всё тот же и даже не помялся — похоже, здесь вообще ничего не мнётся.

— А сюда я как попал? — спросил я. — Я ничего не делал.

— Не сами. Вас вытащил я: сознание заметалось, тесно ему стало. Пришлось вмешаться.

— Спасибо. Наверное.

Плечи я, впрочем, запомнил: хватка у бестелесного была вполне вещественная.

— Впредь рассчитывайте на себя, выход есть и без меня. Захотите уйти из тела — представьте себя стоящим рядом с ним и сделайте шаг назад. Один шаг. Окажетесь здесь.

— Шаг назад. — Я попробовал это на вкус. — А обратно — ладони на голову и вливаться.

— Именно. Вход через касание, выход через шаг. Других дверей у вас нет.

— А если я выйду, когда тело стоит? Идёт, сидит за столом, на людях?

— Упадёт там, где стояло. Без вас в нём никого нет. — Теодор сдвинул шляпу чуть назад. — Поэтому выходите лёжа и без свидетелей, если не хотите объяснять лекарям второй обморок за год.

— Учту.

Я поднялся и подошёл к камню. Дмитрий — теперь уж, выходит, я — лежал вытянувшись, руки вдоль тела. Лицо молодое, осунувшееся, кожа тонкая, под глазами тени. В прошлый раз мне было не до разглядываний. Теперь я стоял и не мог решить, что страннее: что это лицо не моё — или что оно теперь моё.

— Кстати, — сказал я, не оборачиваясь. — Раз уж соседствуем. Игорь. Игорь Савельев.

— Теодор, — сказал он и коротко наклонил голову.

— Просто Теодор?

— Для наших обстоятельств достаточно.

Вопрос, на который не ответили, я по старой привычке отложил в стопку к остальным. Стопка росла.

— Вы ведь слышали дом всё это время? Пока тело лежало.

— Я слышу всё, что звучит рядом с телом. Выбирать не приходится: у меня было вдоволь чужих шагов и разговоров о припарках.

— Тогда рассказывайте. Что за дом, что за люди?

— Постепенно. Ночь длинная, а вам сперва следует узнать другое. — Он сделал паузу, которую явно готовил. — Это тело проклято.

Пауза вышла театральная. Я решил не подыгрывать.

— Проклято — это как? Чёрная кошка, тринадцатое число?

— Это буквально. Тело не держит магию. Нисколько. Об этом при теле говорили не стесняясь — лекари, дед, прислуга; я наслушался достаточно. А я маг, пусть и бывший: в том, что слышу, я не путаюсь.

— Здесь — это где, кстати?

— Не в вашем мире. И, полагаю, не в моём.

Стопка неотвеченного пополнилась ещё на пункт.

— Насколько это плохо — жить без магии? Я, к слову, тридцать два года прожил. Не жаловался.

— Судя по голосам, которыми здесь произносят слово «проклятые», — плохо.

— Утешительно.

— Утешение есть, — сказал Теодор. — Артефакты.

— Это как волшебная палочка?

— Грубо, но пусть. Предмет, который несёт силу в себе самом. Ему не нужна магия владельца — у него своя. Умело собранный, такой предмет уравнивает небогатого дарованием человека с одарённым.

— И где их берут?

— Их не берут. Их собирают — из материалов, по правилам, которые надо знать. Это ремесло, ему учатся годами. — Он помедлил. — Мне случалось в нём понимать. Достаточно, чтобы учить.

— Дорогое ремесло? Материалы, инструмент.

— По-разному. Бывает, цена вопроса — медяк и час работы. Бывает — состояние.

— Знакомая вилка. У нас это называлось «от и до, уточним по запросу». — Я помолчал. — Вы предлагаете меня учить.

— Предлагаю.

— Бесплатно?

— За интерес. Мне нужно, чтобы это тело жило. Желательно — долго и в силе. Причины мои.

— Причины какого рода?

Он не ответил. Вообще никак: вопрос ушёл в него, и всё. Я мысленно подколол этот лист к остальным.

— Мы теперь навсегда соседи?

— Не навсегда.

— А до каких пор?

Тот же результат. Стопка у меня подбиралась уже приличная — с иным поставщиком за такую разговорчивость давно перестали бы работать. Правда, иного поставщика у меня не было.

— Хорошо. Когда начнём — с артефактами?

— Не сегодня. Сперва научитесь там жить: ходить и отвечать, не выдавая себя. Человек, который вчера очнулся, имеет право ничего не знать — пользуйтесь этим, пока дают. Учение потом, по ночам. Днём я вам не помощник: слышать — слышу, подсказать — не могу.

— То есть днём я сам по себе.

— Днём вы сами по себе, — подтвердил Теодор. — Привыкайте.

Расклад выходил знакомый: днём переговоры на выезде, вечером разбор с руководителем проекта. Руководителя я не выбирал — но, если честно, в «Спектр-Приборе» его тоже никто не выбирал.

— Тогда хотя бы про дом. Мне туда возвращаться через час.

— Дом большой и тихий: шагов в нём меньше, чем комнат. Старика боятся и слушаются — по голосам это слышно лучше, чем по словам. Мальчика зовут Дмитрием, это вы уже знаете. Остальное соберёте сами.

— Щедро.

— Я рассказываю то, в чём уверен. Про остальное я слышал слишком мало, чтобы пересказывать.

— А сами вы тут чем заняты? Сутками, один.

— Слушаю, — сказал Теодор. — И думаю. Мне есть о чём.

Я не стал уточнять, о чём. Стопка стопкой, а ночевать нам в одной голове.

Я сел на камень возле тела. Надо было переварить — я и переваривал.

Про маму я решил думать порциями, по чуть-чуть, как разгружают тяжёлый вагон: целиком её было не поднять. Про квартиру и работу не думать вовсе — там всё обойдётся без меня, в этом и беда, и утешение. Осталось разобраться с тем, что не разгружалось.

Для проверки я вспомнил худшее: вечер, плёнку, кирпич. Память открыла его сразу и целиком — жёлтый фонарь, морось вокруг лампы, пакет в руке. Я отлистнул дальше, наугад. Восемь листов схемы, которую я месяц назад таскал Аркадьичу на подпись, — все восемь стояли перед глазами, до карандашной пометки на третьем листе. Телефон мамы. Телефон Людки, стёртый год назад. «С тобой ничего не происходит, Савельев» — слово в слово, с её ударением на «ничего». Память у меня всегда была цепкая. Такой она не была никогда: я не вспоминал — я перечитывал.

Для закупщика память — рабочий инструмент, и свой я держал в порядке. Но одно дело инструмент, другое — склад, где разом включили свет во всех рядах.

— Что-то не так? — спросил Теодор.

— Наоборот. Всё слишком так. — Я постучал пальцем по виску. — Здесь стало просторнее.

— Возможно. — Развивать он не стал. — Вам пора возвращаться. Маг обещал деду, что к вечеру вы очнётесь. Я слышал.

— Маг сказал, тело помнит грамоту.

— Помнит. Навык живёт в теле: походка, речь — всё это при вас. А вот жизни мальчика в нём нет. Ни имён, ни лиц. Для вас здесь всё начнётся с чистого листа.

— Ходить смогу, а куда идти — не буду знать. Что ж, не впервой.

Я встал и положил ладони телу на виски — со второго раза выходило почти по-хозяйски.

— Одного не пойму, — сказал я. — Почему я вам верю.

— Потому что выбор у вас небогатый, — сказал Теодор.

Возразить было нечего. Я влился.

Темнота, короткая тяжесть во всём теле — и балдахин с кистями снова висел надо мной.

За окном стояли сумерки, в комнате горела одна свеча: кто-то заходил, пока меня не было. При свече комната открывалась кусками — тёмный шкаф в человеческий рост, кресло у камина, у стены что-то поблёскивало рамой. Всё это принадлежало мальчику, которого больше нет, и мне ещё предстояло выучить, где здесь что лежит.

В доме жили звуки — далеко внизу стукнула дверь, простучали и стихли шаги.

Я попробовал пальцы: слушались. Согнул под одеялом колено — оно тоже послушалось, только мышцы отозвались лежалой, слабой болью. Горло пересохло до наждака. На столике у изголовья стояли кувшин и кружка; рука дотянулась сама и не расплескала. Спасибо телу — я бы на её месте расплескал.

Вода была тёплая, с травяным привкусом. Я пил маленькими глотками и слушал дом.

Пока пил — перечитал в памяти разговор мага со стариком, от первого слова до последнего, без пропусков. Теперь я так мог. В этом доме мне ещё долго слушать больше, чем говорить, — пусть хоть память отрабатывает за двоих. Дом внизу собирался к вечеру: стукнула ещё одна дверь, ближе прежней; кто-то прошёл мимо моей — шаги у порога замедлились и двинулись дальше. Скоро придут проверять.

— Дмитрий, — сказал я потом вполголоса, примеряя.

Голос вышел чужой — молодой, с хрипотцой от долгого молчания. Но слово он выговорил сам: губы и язык знали свою работу, я в ней не участвовал.

Внизу пробили часы, семь раз. Где-то там сидел старик, заплативший за то, чтобы я дышал, и ждал вечера. Вечер, судя по окну, уже наступил.

Я устроился повыше на подушке, сложил руки поверх одеяла и стал репетировать:

— Здравствуйте. Кажется, я ничего не помню.

В дверь стукнули дважды, коротко, и открыли, не дожидаясь ответа.

— Не вставай.

Старик из подслушанного разговора оказался высоким и сухим, с прямой спиной, какой в моём мире не бывает и у военных. Тёмный сюртук, седая борода, стриженная коротко и ровно. Он затворил за собой дверь, взял стул от письменного стола, поставил у кровати и сел — всё без спешки, как человек, который в этой комнате распоряжается всем, включая время.

Свеча стояла между нами. Он смотрел на меня поверх огня, и я впервые пожалел, что в этом мире нет очков: за стёклами глаза прятать удобнее.

— Здравствуйте, — сказал я заготовленное. — Кажется, я ничего не помню.

— Знаю.

Он произнёс это спокойно, без удивления и без сочувствия, и продолжал смотреть. Взгляд был рабочий. Так у нас на входном контроле осматривали партию с сомнительными документами: брак не брак, а сопроводиловка липовая.

— Ты Дмитрий, — сказал он. — Дмитрий Воротынский. Я твой дед, Аристарх. Запомнил?

— Дмитрий Воротынский. Дед Аристарх, — повторил я. — Запомнил.

— Ты долго болел. Лежал без памяти. Лекари отступились, я — нет. — Он сделал паузу, ровную, отмеренную. — Теперь ты очнулся. После такой болезни память возвращается не вся и не сразу. Иные вещи не возвращаются вовсе. Так и будем говорить. Всем.

Последнее слово он положил отдельно, как печать на документ. Я кивнул. Про то, что болезнь называлась смертью, а лечение — обрядом на ярмарочную совместимость, мы оба промолчали. Слаженно промолчали, вот что интересно. Здешних правил я не знал, но правила таких разговоров, похоже, во всех мирах одни.

— Отца твоего нет в живых, — сказал он тем же голосом, каким говорил про лекарей. — Убит. Ты слёг той же ночью. Спросят — так и отвечай: отца не помню, ночи той не помню. Тут и лгать не придётся.

Он был прав. Лгать не пришлось бы: чужого отца я не помнил честнее некуда. Только под этим его ровным голосом лежало что-то неровное — я слышал это ухом закупщика, привыкшим к голосам людей, у которых горит контракт. У старика контракт горел давно и насквозь.

— Есть хочешь?

— Пить, — сказал я. — И знать, какой сегодня день. С этим у меня хуже всего.

— День узнаешь утром. Ночь сегодня, вот и весь день. — Он поднялся, вернул стул на место, к столу, ровно туда, откуда взял. — Ужин тебе принесут. Ешь и спи. Утром за тобой придут, поведут вниз. Ходить сможешь?

— Смогу, наверное. Ноги пока чужие.

Я сказал это как есть, без задней мысли, и увидел, что попал. Он на мгновение остановился, стоя ко мне вполоборота, и по лицу его прошло что-то короткое, тут же убранное.

— Обживутся, — сказал он. — Ноги — дело наживное.

Он вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась мягко, без стука: этой дверью старик тоже распоряжался.

Я остался лежать со свечой и с ощущением, которое не сразу подобрал по названию. На переговорах такое бывало: стороны час говорят про логистику, а сделка на самом деле про другое, и обе это знают, и в протокол не пишут. Мы с ним сейчас провели ровно такие переговоры. Про что была сделка, я пока не понимал — но старик, судя по хватке, понимал за двоих.

Ужин принесла молчаливая женщина в тёмном платье, с ключами на поясе. Поставила поднос, поклонилась, вышла — на меня она за всё это время посмотрела один раз, быстро и странно, будто через плечо чему-то за моей спиной. Каша, хлеб, отварное мясо. Ложка была серебряная, тяжёлая, с вензелем на черенке — завиток, в котором угадывалась буква «В», стёртая губами нескольких поколений. Я ел и держал эту букву в кулаке. Тело ело охотно и правильно, ложку держало само.

Свечу я задул по-хозяйски, пальцами. Пальцы взялись за это сами — и вот их наука далась мне легче всего.

Выйти получилось с третьего раза.

Первые два я честно лежал в темноте, представлял себя стоящим рядом с кроватью и делал шаг назад. Шаг выходил мысленный, дряблый, вроде попытки пошевелить отсиженной ногой. На третий раз я перестал стараться — просто встал рядом с собой и шагнул, как выходят из лифта.

Пещера приняла без перехода: серый свет, камень, тело на плоском камне. Теодор стоял там же, где я его оставил, будто и не двигался. Может, и правда не двигался — спрашивать я не стал, стопка и так росла.

— Быстро освоили, — сказал он. — Иным на это нужны недели.

— У меня был мотив. Весь день молчать и кивать — вечером хочется поговорить.

— Рассказывайте.

Я рассказал про деда: про стул, поставленный и возвращённый на место, про «так и будем говорить всем», про короткую судорогу лица на «ноги чужие». Теодор слушал не перебивая, сцепив руки за спиной.

— Старик знает, — сказал он, когда я закончил. — Разумеется, знает: он платил за обряд и слышал то же, что вы из-под одеяла. Внука ему не вернули, вернули жильца. Заметьте, он не задал вам ни одного вопроса о вас. Ему не интересно, кем вы были. Ему важно, кем вы согласитесь стать.

— И кем мне предлагается согласиться стать?

— Дмитрием Воротынским. Полагаю, завтра вам объяснят, что это значит. — Теодор чуть повернул голову. — Для остальных играйте внука честно. Для старика играть не трудитесь — он смотрит не на игру.

— А на что?

— На то, годитесь ли вы ему. Старики, у которых всё сгорело, смотрят только на это.

Я сел на свой камень. Он уже становился моим — второй камень слева от тела, с удобной выемкой. Человек обживает любое место, даже собственную голову.

— Тогда к делу. Утром меня поведут вниз, к людям. Мне нужна фактура: имена, лица, кто кому кем. Иначе я провалюсь на первом же «здравствуйте».

— Фактуры почти нет. Я слышу этот дом несколько дней, и дом эти дни молчал — при больном говорят мало. Женщина с ключами зовётся ключницей, к ней обращаются без имени. Лекарей было двое, оба уже съехали. Маг съезжает завтра. Старика вся челядь зовёт барином и понижает голос за дверью.

— Маг перед отъездом захочет на меня взглянуть?

— Захочет — взглянет. Вы для него работа, сданная заказчику. Побеспокоится он о ней разве что ради репутации.

Сданная работа мысленно подписала акт приёмки. Претензий к качеству вселения у меня, положа руку на сердце, не имелось.

— Теперь про родню. Кроме деда у мальчика кто-то есть?

— Есть. Дед диктовал письмо — я разобрал «брату вашего отца» и дальше про здоровье. Тон письма был холодный. Это всё, что скажу: пересказывать обрывки не возьмусь.

— Не лжёте — умалчиваете?

— Не умалчиваю — не знаю. Разница есть, и вам полезно её слышать.

Полезно, согласился я про себя. Значит, дядя существует, дед ему пишет холодно, и больше не знает никто. В графе «родня» у меня стояли две строки, и одна была с пометкой.

— Ещё вопрос, практический. Сколько лет этому телу? Утром в зеркале для бритья был юнец, а бритва при этом лежала рядом.

— Шестнадцать. Лекари называли это число между собой.

— Шестнадцать. А во мне тридцать два. Рано или поздно кто-нибудь заметит, что из мальчика смотрит мужик.

— Заметят степенность — спишут на болезнь и на горе: мальчик потерял отца. — Теодор помолчал. — Взрослейте медленно. Это весь совет, но он рабочий.

— Последнее, — сказал я. — Как мне вести себя, чтобы не провалиться? Общее правило.

— Молчите и смотрите. Больной, потерявший память, имеет право на любую странность — вторую неделю это будет вас прикрывать. Дальше прикрытие истончится. К тому сроку извольте выучить дом.

— Выучу. Дома я учу быстро — с поставщиками иначе нельзя.

— Вот и проверим, — сказал Теодор. — Идите спать. Настоящим сном, в теле. Оно вам завтра понадобится отдохнувшим.

Я встал, положил ладони телу на виски. Перед тем как влиться, обернулся:

— А вы тут — спите?

— Нет, — сказал Теодор, и точка в конце была бетонная.

Утром за мной пришла ключница, и первый прокол случился на пороге.

— Доброе утро, — сказал я ей. — Спасибо за вчерашний ужин.

Она застыла с поднятой рукой, не донеся её до дверного косяка. Смотрела на меня секунды три, и в лице у неё был не испуг даже, а сбой — как у кассирши, которой протянули иностранную купюру.

— Полно вам, барин, — выговорила она наконец и поклонилась ниже, чем вчера.

Идя за ней по коридору, я записал в память первое правило дома: барин слуг не благодарит. Вежливость, которой меня учила мама, здесь читалась как горячка. Ладно. Спишем на болезнь — на неё, как выяснилось, можно было списывать оптом.

Дом при свете оказался больше, чем звучал. Коридор шёл мимо дверей, и за иными угадывались комнаты, где давно никто не жил. У одной двери ручка потускнела до черноты; из-под другой тянуло холодом нетопленого. Лестница вниз была широкая, дубовая, с истёртым до бледности ковром по центру. По такой лестнице когда-то ходило много людей. Теперь по ней шли двое, и шаги отдавались наверху.

На площадке между этажами висели портреты. Я насчитал одиннадцать. Мужчины в мундирах незнакомого кроя, женщины с высокими причёсками — и у всех общее в разрезе глаз, то самое, что я утром видел в зеркале для бритья. Двенадцатый портрет, крайний, был затянут чёрной тканью наглухо, по раме.

Я замедлил шаг. Ключница проследила мой взгляд и тут же опустила глаза.

— Не велено пока открывать, — сказала она тихо. — Барин распорядится.

Спрашивать, кто на портрете, я не стал. В этом доме я, выходит, не помнил собственного отца — но арифметику помнил прекрасно. Одиннадцать открытых лиц и одно закрытое, причём закрыли его недавно: чёрная ткань была новее ковра лет на тридцать.

Завтракали в малой столовой — малой она, надо думать, называлась при живой большой. Стол был на двенадцать персон, а накрыли на двоих, по противоположным торцам, и между нами лежало метра четыре полированного дуба. У стола я взял было ближний прибор — подавальщик, мальчишка лет четырнадцати, шевельнул глазами в сторону дальнего торца, и я прошёл туда, будто с самого начала так и шёл. Поблагодарил я его уже молча, про себя: вслух здесь, выяснилось с утра, не принято. Дед уже сидел. Ел он молча и просто, без церемоний, и я следил за его руками не из этикета.

Левую руку его я вчера при свече не разглядел. Теперь разглядел: двух пальцев не хватало — мизинца и безымянного; срез был старый, кожа над ним давно зажила и залоснилась. Хлеб он придерживал этой рукой ловко, тремя оставшимися, — привычка десятилетий, не меньше.

Он поймал мой взгляд. Не смутился, не спрятал руку — доел кусок и сказал:

— Старое дело. Не про твою память.

И всё. Тон закрывал тему надёжнее, чем чёрная ткань — портрет. Я вернулся к каше и отметил про себя: в этом доме увечья и покойники хранятся одинаково — под замком, до распоряжения.

— После завтрака ключница покажет тебе дом, — сказал дед. — Жилую часть. В дальнее крыло не ходи, там полы худые. Вечером зайдёшь ко мне в кабинет.

— Зайду. А где кабинет?

Я спросил раньше, чем сообразил, что Дмитрий-то знал где. Дед на секунду поднял на меня глаза — и я увидел, что он отмечает прокол так же, как я отмечаю: без гнева, галочкой в ведомости.

— Ключница проводит, — сказал он ровно.

До вечера я учил дом. Ключница вела меня по этажам и называла двери: буфетная, девичья, бильярдная с зачехлённым столом. План я складывал в голову, как когда-то склады поставщиков — маршрутами, от точки к точке. Одну дверь на втором этаже она назвала библиотекой и повела дальше, не открыв; я отметил эту дверь на своём плане жирно и дважды. Дом был хорош и пуст. На кухне работали двое там, где плита была рассчитана на пятерых; в каретном сарае, куда мы заглянули со двора, стояли две кареты, и у дальней были сняты колёса. Слово «угасающий» никто не произносил. Его произносил сам дом, каждой нетопленой комнатой.

К вечеру я знал сорок две двери и помнил все. Память-склад работала безотказно; страшно было подумать, для чего мне выдали такой инструмент.

Кабинет нашёлся за дубовой дверью в торце второго этажа — ключница довела меня и растворилась раньше, чем я постучал.

Дед сидел за столом без бумаг. Стол был рабочий, изрезанный, с чернильными пятнами, въевшимися в дерево, но сейчас на нём стояла только лампа. Меня ждали не для чтения документов.

— Садись.

Я сел напротив. Между нами снова был огонь — теперь ламповый, — и я снова пожалел об очках.

— Ходил, смотрел, — сказал дед. Это не было вопросом. — Что скажешь про дом?

Вопрос был проверочный, и проверялось в нём не знание — угол зрения. Можно было ответить вежливо, про большой красивый дом, а можно честно.

— Дом рассчитан на большую семью и полон запасов, — сказал я честно. — Живёт в нём три человека и прислуга, которой мало даже на жилую часть. Дальнее крыло не топится не из-за полов. Из экономии.

Дед смотрел на меня долго, секунд пять. Я не отводил глаз — на переговорах, где тебя взвешивают, отведённый взгляд стоит денег.

— Полы тоже худые, — сказал он наконец. — Но считать ты умеешь. Уже не пустое. — Он побарабанил по столешнице правой, целой рукой. — Счёт роду пригодится. Дела наши запущены — насколько, узнаешь в свой срок.

Он поднялся, отошёл к окну. За окном стояла темень, редкие огни где-то у горизонта — деревня, надо полагать. Говорил он в стекло, и в стекле мне было видно его лицо — старое, твёрдое, с той же короткой судорогой у рта, что вчера.

— Сына моего убили. Демон. Внук был при том — видел всё, от начала и до конца. Его привезли целым, без единой царапины, только в чужой крови: люди, что были при отце, легли рядом. Той же ночью он слёг и не встал. То, что встало утром третьего дня и завтракало со мной, — он повернулся, — на внука похоже лицом и повадкой тела. Прочее в нём чужое. Я это знал, когда звал мага. Знал, за что плачу.

Он вернулся к столу, но не сел — стоял, опершись о столешницу трёхпалой рукой.

— Мне не нужно знать, кем ты был и как жил. Не расскажешь — спасибо. Расскажешь — слушать не стану. Был человек и весь вышел, тебя это тоже касается. — Голос у него не поднимался и не падал, шёл ровно, как под гирей. — Мне нужно, чтобы жил род. Роду шестьсот лет. Он кончается вот здесь, — сухой палец коротко стукнул в столешницу, — на мне и на тебе. Больше некому.

— А дядя? — спросил я. — Брат моего… отца.

Слово «отца» далось с запинкой, и дед запинку услышал — но отнёсся к ней, как к прочему: галочка в ведомости, не более.

— Мстислав, — сказал он. Имя он выговорил без выражения, что само по себе было выражением. — О Мстиславе разговор не сегодняшний. Письма ему пишу я, и о тебе он узнает то, что узнает от меня. Явится — а он явится — говорить с ним будешь при мне.

Стопка вопросов без ответа, начатая в пещере, пополнялась теперь с двух сторон. Я сложил руки на коленях и спросил то единственное, что на моей стороне стола спросить было необходимо:

— Что вы хотите от меня? По пунктам.

— По пунктам, — повторил дед, и в углах глаз у него впервые шевельнулось что-то живое. — Изволь. Живи. Учись всему, чего не помнишь, — учителей найду. Носи имя и не позорь его. Остальные пункты станут ясны по мере твоего разумения — а оно у тебя, вижу, имеется.

— А взамен?

— А взамен ты Воротынский. Дом, имя, род — твои. Наследник ты, больше некому. — Он выпрямился. — Не самое худое предложение для человека, который вчера был никем и звался никак.

Предложение и вправду было не самое худое. Я двенадцать лет читал контракты и видел, чего в этом не хватало: санкций за неисполнение, порядка расторжения, форс-мажора. Всё это здесь заменялось одним словом «род», и старик, похоже, считал такое обеспечение достаточным. Самое странное — сидя в его кабинете, под его взглядом, я тоже начинал так считать.

— Я попробую, — сказал я. — Врать не буду: не знаю, выйдет ли из меня Дмитрий.

— Из тебя не должен выйти Дмитрий. Дмитрий вышел весь. — Он сказал это жёстко, в первый раз за вечер жёстко, и тут же вернул голос под гирю. — Из тебя должен выйти Воротынский. Это разные задачи, и вторая мне по средствам.

Он обошёл стол и остановился напротив — близко, на расстоянии рукопожатия, которого здесь, видимо, не полагалось.

— Кем бы ты ни был — теперь ты Воротынский. Род важнее.

Библиотеку отпирала ключница — двумя ключами. Верхний повернулся легко, нижний пошёл туго, и она навалилась на него всем запястьем; замок, судя по хватке, капризничал не первый год.

— Барин распорядился, — сказала она в дверь, не мне. — Топить здесь не велено, книгам от печи вред. Свечи дам под счёт. Огня без блюдца не ставить.

Внутри стоял холод и бумажный сумрак. Ключница прошла к окнам и раздёрнула шторы — свет лёг на пол тремя полосами, и в полосах заходила пыль. Потом она поклонилась и вышла, а я остался посреди комнаты, где книг было больше, чем я видел за всю прошлую жизнь, если не считать книжного на Каширке, куда я заходил зимой греться.

Шкафы поднимались по трём стенам до потолка, с лесенкой на медном рельсе. Я тронул лесенку — она поехала мягко, без скрипа. Рельс был смазан. В библиотеку никого не пускали, но кто-то за ней ухаживал, и смазывал он этот рельс явно не для гостей.

Дальше я делал то, что делаю на любом новом складе: шёл вдоль стеллажей и читал маркировку. Тело читало само — глаза цепляли буквы старого рисунка и складывали слова без запинки, я едва успевал за собственным чтением. «Землеописание империи, с картами». «Наставление к соколиной охоте». «О горном деле и рудах». Геральдика заняла полполки, корешок к корешку, золото на корешках потускнело до коричневого.

Артефакторика нашлась в дальнем шкафу, на уровне груди. На уровне груди в любом хозяйстве держат то, чем пользуются часто, — правило работало у нас на складе, работало, выходит, и здесь.

«Начала артефакторного искусства, с приложением таблиц». Я вытянул её первой, сел у окна и открыл наугад, ближе к середине.

Зря я открыл так уверенно. Страница сообщала, что «сообразность жилы сердечнику проверяется по третьей таблице, буде же сердечник двойной — по пятой, с поправкою на кость». Я перечитал. Слова были понятны по отдельности; вместе они значили ровно столько, сколько значит наша ведомость для постороннего — буквы и цифры. Таблицы в приложении оказались честные, разграфлённые от руки, со сносками мельче макового зерна. И мёртвые. Документация без раздела «Термины и определения» — читать её можно, пользоваться нельзя. Я закрыл «Начала» и поставил на место. Вернусь, когда добуду глоссарий.

Глоссарий, к слову, я честно поискал. «Полный словарь российского языка» нашёлся — четыре тома, тиснёная кожа, — и слова «жила» со «стержнем» в нём имелись, но в значениях жилы рудной и стержня печного. Артефакторных значений словарь не знал вовсе, будто их не существовало в языке. Это само по себе было сведением: знание, которого нет в общедоступном словаре, — знание закрытое. У нас такое хранили под грифом; здесь, надо думать, — в родах.

Картину мира я в итоге собирал не по учёным томам, а по газетам. Подшивка «Губернских ведомостей» за прошлый год лежала на нижней полке, стопка в локоть толщиной, и для человека моей профессии это было золото. Газету пишут для своих, без оглядки на пришлых, — врать в мелочах ей незачем, а мелочи и есть страна.

Треть каждого номера занимали объявления. Продавался «паровой экипаж о восьми силах, с обученным машинистом». Воздухоплавательное товарищество извещало о пассажирских рейсах дважды в неделю и просило господ пассажиров не проносить в гондолу открытого огня. Газовое общество звало подписываться на акции и сулило «свет без копоти и хлопот» — а звало из номера в номер: подписывались, стало быть, туго. Уездный механик брался чинить паровые котлы «с ручательством на год».

Первую полосу каждого номера занимала придворная хроника — выходы, смотры, тезоименитства. Её я читал вполглаза: до двора мне было как до луны, и меня это устраивало.

Остальная хроника читалась туже объявлений, но и в ней просвечивал мир. Губернатор открывал газовое освещение на главной улице — при стечении публики и с молебном. Воздухоплавательное товарищество отчиталось о годе без крушений и просило не путать его с товариществом соседней губернии, у которого год вышел иным. В разделе происшествий писали о конокрадах, о пожаре на маслобойне и ни разу — ни в одном номере — о магии. О магии газета молчала так старательно, что молчание это было слышно.

Потом я перешёл на торговые сводки и просидел над ними до тусклого света. Здешних денег я не знал, но закупщику и не нужны абсолютные цифры — ему нужны соотношения. Овёс против прошлой осени подорожал на четверть. Дрова стояли дорого и не падали. Работник по найму шёл дёшево, машинист парового котла — втрое дороже работника. Страна, в которой топливо дорого, а руки дёшевы, была мне в общих чертах знакома — я в такой прожил тридцать два года, только там это называлось иначе.

Свеча тем временем сгорела до половины, хотя за окнами ещё держался день: читал я, не замечая, при огне — шторы на дальних окнах так и остались задёрнуты. Огарок я отнёс ключнице сам. Она приняла огарок, поглядела на просвет и записала что-то в тетрадку, висевшую у пояса на шнурке.

После обеда я попросился во двор. Прозвучало по-больничному, но точнее не скажешь: дверей, которые мне можно открывать самому, здесь было наперечёт. Ключница выдала суконную куртку с чужого плеча и велела мальчишке-подавальщику держаться поблизости.

Двор оказался хозяйственный, мощённый по середине и раскисший по краям. Мальчишка колол у поленницы щепу на растопку. Из конюшни тянуло тёплым и знакомым — откуда мне знаком этот запах, вопрос был не ко мне, а к телу. Я прошёлся вдоль поленницы, на глаз прикинул кубатуру — привычка, ничего личного, — и тут сверху пришёл звук.

Гул был машинный, с далёким стрекотом, и шёл ниоткуда — то есть отовсюду сразу. Я задрал голову. Высоко, против серого облака, шла тёмная рыбина с гондолой под брюхом; за кормой у неё тянулся дымок, и ветер сносил его вбок.

— Почтовый, — сказал мальчишка, не разгибаясь. — По четвергам ходит.

— А ты летал?

Он разогнулся и посмотрел на меня с сомнением — не барское это дело, спрашивать у него такое.

— Куда мне. В городе, сказывают, катают публику. Рубль за подъём. — Он подумал и счёл нужным уточнить: — Это стоя. За сидячее, поди, дороже просят.

Рубль за подъём стоя. Я отложил это в память к ценам на овёс: рынок развлечений в стране, где машинист стоит втрое дороже работника.

Мальчишка вернулся к щепе. Из кухни никто не выглянул, из конюшни не вышли. Один я торчал посреди двора, задрав голову, как турист на Красной площади. В моей прошлой жизни ради такой картинки собрался бы весь двор и половина соседнего, и каждый тянул бы вверх телефон. Здесь это был четверг, и щепа была важнее.

Я досмотрел, пока рыбина не ушла за лес и гул не растворился. Шея затекла — я и не заметил, сколько простоял.

Обратно я пошёл через конюшню: дверь стояла отворённой, грех было не заглянуть. Лошадей оказалось три. Ближняя, гнедая, потянулась мордой через загородку, и рука моя поднялась ей навстречу раньше, чем я что-либо решил. Ладонь легла на храп привычно, по-хозяйски. Тело знало эту лошадь. Я постоял, пока гнедая обнюхивала рукав, и убрал руку первым: знакомиться с чужими знакомыми было пока выше моих сил.

— В дом бы вам, барин, — сказал мальчишка от поленницы. — Кухарка серчает, когда господа стынут.

Вышел я этим вечером с первого шага — встал рядом с собой и шагнул, уже не примериваясь.

Пещера встретила по-заведённому: серый свет без источника, тело на плоском камне. Теодор стоял у стены, там же, где всегда, — я начинал подозревать, что «там же, где всегда» и есть его способ существовать.

— Осваиваетесь, — сказал он. — Полдня бумажного шелеста. Нашли что-нибудь?

— Нашёл, что ничего не понимаю. — Я сел на свой камень, в обжитую выемку. — Открыл трактат по артефактам. Таблицы ссылаются на термины, термины — на другие таблицы. Жила, сердечник, поправка на кость. Мне нужен ликбез. Начальный курс: что это за страна, кто ею правит и как здесь устроена магия.

Теодор отделился от стены. Не скажу, что он улыбнулся, — за все эти дни я не видел на его лице ничего похожего на улыбку, — но поля шляпы приподнялись, открыв глаза, и в голосе прибавилось температуры.

— Наконец-то. Я ждал этого вопроса третий день. Разговор длинный — устраивайся. И терминов из трактата пока не трогаем: жилы и кости подождут своего урока. Начинать с них — всё равно что учить язык с ругательств.

Я отметил «устраивайся». До этого вечера он звал меня на «вы» — ровно, через прилавок.

— Мы перешли на «ты»?

— Учитель ученику не выкает. — Он прошёлся вдоль камня, заложив руки за спину. — Возражения?

— Никаких. Сам я, пожалуй, останусь на «вы». Привычка: поставщикам не тыкаю. Тем более единственному на рынке.

— Разумно, — сказал Теодор, и слово, судя по паузе перед ним, было отобрано из нескольких.

Он остановился напротив, между мной и телом на камне.

— Сверху вниз. Страна — империя, и это не украшение в титуле: одна корона, один двор, губернии до краёв карты. Правит царь. Под короной — дворянские роды, и здесь начинается то, чего нет в твоём мире. Дворянство — это магия. Дар передаётся кровью, род без дара — редкость, о которой говорят.

— А те, кто не дворяне?

— Без дара. Крестьянин, мастеровой, купец — сколько угодно денег, ни искры магии. Поэтому ты сегодня видел в небе машину, а не мага на ковре.

— Не понял связи.

— Сейчас поймёшь. — Он поднял ладонь, отмеряя. — Сильный маг — редкость. Настолько редкость, что хозяйство на нём не построишь. Империи нужно возить почту, качать воду, освещать города — каждый день, повсеместно, без чудес. Магам это не под силу, их слишком мало. Вот и растёт железо: пар, газ, машины. Магия здесь не заменяет технику. Они живут рядом, и каждая делает свою работу.

— Погодите. Если дар у большинства дворян, почему магов мало? Дворян-то не десяток.

— Потому что дар дару рознь. — Теодор говорил теперь быстрее и на ходу — три шага в одну сторону, три обратно. Лекция ему шла. Я узнавал этот темп: так говорят о предмете, по которому истосковались. — Ступени три. Бытовая магия — большинство дворян: зажечь свечу щелчком, согреть воду, посветить себе в тёмном коридоре. Полезно, необременительно и в бою стоит столько же, сколько умение свистеть. Боевая — единицы на поколение. Этих считают по именам, ими решаются сражения. И высшая — единицы на империю. Про таких уже не говорят «маг». Про таких говорят «сила», и понижают голос.

Я переводил на свой язык, пока он говорил. Массовый сегмент, штучное производство, эксклюзив. Пирамида поставщиков, знакомая до зевоты, — только товаром здесь шли не комплектующие, а огонь с неба. И, как во всякой пирамиде, наверху было тесно, дорого и тихо.

— Практический вопрос. На что пирамида живёт? Если магия у большинства годится свечи зажигать, кормить она не может.

— Земля и служба. Поместье кормит, корона платит за мундир — здесь всё как в державах без магии. — Теодор приостановился. — У сильных родов есть и третий источник. О нём — когда дойдём до артефактов: раньше времени он тебя запутает, а позже — многое объяснит.

Третий источник я отметил и не стал тянуть из него подробности. За годы приёмок я усвоил: то, что такой собеседник решил рассказать позже, раньше из него не вытащишь. Зато порядок, в котором он выдаёт сведения, — сам по себе сведение.

— К слову о сведениях. Я сегодня прочёл годовую подшивку газет. Про пар пишут, про газ пишут, про поимку конокрадов — отдельной колонкой. Про магию — ни строки. За год.

— И не напишут. — Теодор возобновил шаг. — Магия — родовое. О родовом не пишут в листках для публики, его передают внутри рода, от старших к младшим. Ты сегодня искал артефакторные термины в общем словаре и не нашёл — по той же причине. Здесь это не наука, которую издают. Здесь это наследство, которое стерегут.

— Плохо стерегут науку, — сказал я. — Наука от этого не растёт.

— Не растёт, — согласился Теодор с готовностью, которая мне запомнилась. — Ты не первый, кто это заметил. Но первый на моей памяти, кому это может пригодиться.

Фразу он оборвал сам, раньше, чем я успел спросить, чем именно пригодиться. Умеет — оборвать так, чтобы хвост остался у меня и дёргался до утра.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда сведём с тем, что уже есть. В первую ночь вы сказали: тело не держит магию, проклято. По вашей табели выходит, что Воротынские в пирамиде не стоят вовсе — ни на какой ступени.

— Выходит так.

— Мне мало «так». Мне нужен механизм. Что именно не работает, давно ли, отчего. Без этого «проклято» — не диагноз, а надпись на заборе.

Теодор снял с рукава что-то невидимое — первый суетный жест, который я за ним заметил.

— Механизма я не знаю. При больном о родовом молчат: за все эти дни слово «проклятые» здесь произносили вполголоса и только за дверью — а из-за двери доносится тон, не устройство. — Он выдержал паузу. — Это рассказ старика. Спроси его сам. Наследнику родовое обязаны рассказывать — таков порядок в любом мире, где есть роды.

Говорил он об империи так, как говорят о стране, в которой прожили жизнь: уверенно, готовыми формулировками. А ведь в первую ночь он сказал о здешнем мире — «полагаю, не мой». Человек, который «полагает», знал имперскую табель о рангах на память. Вопрос «откуда» я положил в стопку, не озвучивая, — задавать его сейчас значило оборвать единственную лекцию на рынке, а лекции я привык дослушивать.

— Тогда последний из больших на сегодня. — Я подобрал слова заранее, ещё днём, и всё равно произносить их было странно. — Дед сказал: его сына, моего отца, убил демон. Слово я слышал, значения не знаю. Что здесь называют демоном?

Теодор остановился. Пауза вышла длинной — я успел досчитать до семи.

— Не сегодня, — сказал он. — И не оттого, что берегу тебя: бережёного из тебя всё равно не выйдет. По порядку. Без рассказа о проклятии разговор о демонах — слова без опоры. Добудь рассказ у старика. Потом спросишь меня снова.

— Спрошу.

— Знаю.

— Ещё одно, — сказал я. — Помельче, но про меня. Я сегодня читал газеты и к вечеру помню их дословно. Полосами, с ценами, с опечатками. За собой такого не знал. Раньше память была хорошая — теперь она какая-то нечеловеческая.

— Заметил, значит. — Теодор чуть наклонил голову. — Пользуйся. Природу выяснять не спеши.

— Это «не знаю» или «не скажу»?

— Это «не спеши».

— У вас ответы трёх сортов: «не знаю», «не скажу» и «не спеши».

— Четырёх, — сказал Теодор. — Есть ещё «спроси старика».

Я записал в стопку и это. Стопка росла быстрее, чем я успевал по ней работать, — но так бывало на всякой новой должности, и до сих пор я со стопками справлялся.

— На сегодня довольно, — сказал Теодор. — Распорядок ты нащупал сам, и он верный: день — дому и книгам, ночь — разбору. Так и пойдём, отныне каждую ночь. Приноси, что не сошлось за день, — а не сходиться у тебя будет многое.

— Тогда заявка на завтра. Вы обещали учить артефактам. Когда?

— Когда принесёшь рассказ старика о проклятии. — Он отступил от камня, освобождая мне место у тела. — Сперва — что в тебе сломано. Потом — чем это обходить. В обратном порядке учат только шарлатанов.

— Принесу, — сказал я и поднялся. — Дед, правда, не производит впечатления человека, из которого можно что-то принести.

— Из него — нельзя. Он отдаст сам. — Поля шляпы опустились на прежнее место, и глаза ушли в тень. — Ты наследник. Ему больше некому это отдать.

Я подошёл к телу и положил ладони ему на виски. У самого края, перед тем как влиться, услышал за спиной:

— И не перебивай старика, когда начнёт. Такое рассказывают дважды: словами и тем, где споткнутся. Второй рассказ дороже.

В теле было темно и тепло, пахло задутой свечой. Где-то внизу дома часы отбили один раз — половину неизвестно какого часа. Я лежал и складывал вопросы к деду, по порядку, как складывал когда-то вопросы к поставщику перед трудной приёмкой, — и уснул раньше, чем закончил список.

Утром, до завтрака, я попробовал щёлкнуть пальцами над свечой — как в книге: «бытовым усилием, каковое дворянину прилично». Щелчок вышел отменный, звонкий: пальцы Дмитрия и тут умели больше моих. Свеча осталась к нему равнодушна. Я попробовал ещё дважды, с усилием и без, честно подождал между попытками — вдруг у местной магии есть время отклика — и на том опыт свернул. Отрицательный результат я запротоколировал по всей форме: усилие приложено, эффекта нет, заявленным характеристикам изделие не соответствует. Оставалось выяснить у держателя документации, брак это или так и задумано.

Спрашивать, словом, надо было не у свечи.

За завтраком я дождался, пока подавальщик выйдет за дверь, и отложил ложку.

— У меня вопрос про род. В книгах пишут: дворянский род — это дар. Свечи, вода, свет. Мне нужно знать, что с даром у нас. Хотя бы затем, чтобы знать, что отвечать людям.

Дед дожевал, не торопясь, и посмотрел на меня поверх стола — тем же рабочим взглядом, что в первый вечер.

— Не за столом, — сказал он. — После завтрака придёшь в кабинет.

И вернулся к каше. Вопросов у него ко мне не было: он, похоже, ждал моего не первый день и отметил про себя только то, что я дозрел.

В кабинете он не сел за стол — прошёл к окну, где вчерашняя темень сменилась серым утром, и заговорил, не поворачиваясь. Лампа при дневном свете не горела, и я запоздало сообразил, что не видел в этом доме ни одного огня, зажжённого иначе как спичкой или лучиной. Дом жил без магии весь, до последней свечки, — просто раньше я не знал, что это надо замечать.

— Слушай один раз, повторять не стану. — Он говорил ровно, как под гирей, я уже знал этот его ход. — У людей с даром тело собирает силу. Отовсюду, всегда, само — как земля собирает воду. Человек её тратит, тело добирает. Так у всех родов. У нас — нет. Наше тело силы не принимает. Не мало принимает — вовсе. Камень: сколько ни лей, внутри сухо.

— Это болезнь?

— Это род. Врождённое, всем поколениям, без исключений и без надежды на исключение. Лекари тут ни при чём, маги тоже. — Он помолчал. — Слово, которым это называют, ты услышишь. Проклятие. Привыкай к нему заранее, чтобы при чужих не дрогнуть.

Слово он произнёс без нажима, как диагноз давно отболевшего. Я смотрел ему в спину и понимал, что вопрос «за что» задавать надо сейчас — потом эту дверь запрут до особого распоряжения, здешние порядки я уже выучил.

— За что оно роду? Проклятие — это ведь наказание. Было дело?

Дед повернулся. Постоял, глядя на меня, — взвешивал не ответ, взвешивал меня.

— Было. — Он вернулся к столу, но не сел — встал за своим креслом, положив на спинку целую руку. — Тебе это рассказывали в десять лет, как всем нашим. Ты забыл — стало быть, расскажу второй раз, а второго раза в этом доме обычно не бывает. Слушай. Давнее дело, роду тогда шёл третий век. Один из наших оказался причастен к призыву демона. Тварь едва не вошла в мир — удержали. Но след лёг на всех: род поплатился даром за грех одного. Так это рассказывал мне мой дед, так рассказываю тебе я.

— Причастен — это как? Сам призвал?

— Так, как я сказал. — Голос не поднялся ни на волос, но я услышал ту же гирю, что на «старом деле» про пальцы. — Подробнее в этом доме не рассказывают. Имени его не называют, портрета в зале не держат — снят, и снят давно, задолго до меня. Заслужил.

Я отметил про себя: одиннадцать портретов на площадке я считал, а про то, что в ряду могут быть дыры, не подумал. Плохой из меня пока ревизор.

— Демон, — сказал я. — Тот, что убил отца, — он из этого предания? Тот же?

— Демон один ли, разные ли — не нашего ума дело. — Дед вышел из-за кресла и встал напротив, близко. — Является — род платит. Так было при моём деде, так вышло при мне. Твоё дело — не искать встречи и не давать повода. Остальное — моя забота, пока я жив.

«Пока я жив» он положил ровно, без веса, и от этого фраза весила вдвое. Я не стал её трогать.

— Что отвечать людям? Вы сами сказали — надо знать.

— Отвечай коротко: дара нет, род таков. Всё. Не объясняй, не извиняйся. Жалости не принимай, на насмешку не отвечай — за насмешку над родом отвечают передо мной. — Он смотрел мне в глаза, проверяя, ложится ли. — Повтори.

— Дара нет, род таков. Не объяснять, не извиняться. Жалости не принимать, на насмешку не отвечать.

— Слово в слово, — сказал дед, и в углах глаз шевельнулось вчерашнее живое. — Дмитрий всегда отличался памятью. Хоть это при тебе осталось.

Я промолчал — правильно, надеюсь: мне рассказали про меня самого то, чего я помнить не мог. Молчать такие вещи у меня получалось всё лучше.

— И последнее, чтоб ты понимал, куда живёшь. — Дед обошёл кресло и сел, показывая, что разговор идёт к концу. — Свет наше слово знает. В столице тебе его скажут — не в лицо, так в спину; в иных домах Воротынскому не подадут руки, в иные его не позовут вовсе. Это не новость и не беда — род притерпелся, времени было довольно. Беда — если ты дрогнешь. Дрогнешь — сожрут.

— Не дрогну. Мне, если честно, не привыкать. — Я сказал это раньше, чем прикусил язык.

Дед поглядел на меня секунду дольше обычного, но развивать не стал: галочка легла в его ведомость, и по какой графе — я предпочёл не выяснять.

— За стенами дома об этом не говорить, — закончил он. — Ни со слугами, ни с гостями, ни с роднёй. Спросят прямо — отвечай, как велено, и молчи дальше. Всё, ступай. Ключница даст тебе перо и бумагу, раз ты теперь читаешь, — он повёл подбородком, — пиши, учись руке. Рука у тебя тоже… не вся вернулась.

До вечера я просидел в библиотеке над «Началами» — уже понимая, над чем сижу.

Вчера книга была стеной. Сегодня в стене появилась трещина. Писана она была — вся, до последней таблицы — для людей, у которых в доме есть вода. Руководство к самовару в хозяйстве без колодца. «Питаемый силою владетеля» — теперь я спотыкался об эти слова в каждом абзаце и каждый раз слышал дедово «внутри сухо».

А книга между тем была захватанная — углы скруглены пальцами, корешок разбит на привычных разворотах, и на полях кое-где стояли выцветшие до рыжего пометки, причём почерки различались. Выходит, кто-то в этом доме читал её до меня, читал подолгу и не один, — но что искали эти читатели и что нашли, пометки не выдавали. Где галочка, где короткое «нет», а в одном месте стояло «спр. у К.» — и это «спр. у К.» я переписал на свой лист, потому что ревизор во мне медленно, со скрипом, но исправлялся.

Одно слово цеплялось особо. «Искрою поверяется сердечник, искрою же и пробуждается». Искра поминалась в книге вскользь, как нечто само собой разумеющееся, — а у меня на неё не было даже щелчка. Я загнул угол страницы, устыдился, разогнул обратно и загнул снова: вопросов на ночь набралось на хорошую планёрку.

К вечеру у меня завёлся собственный глоссарий — лист, разлинованный на три графы: термин, где встретился, что предположительно значит. Третья графа стояла почти пустая, и в этой пустоте была своя польза: я теперь точно знал, чего именно не знаю, а это уже половина технического задания.

Перо и бумагу ключница выдала — под счёт, как свечи. Писала рука скверно, вкривь, но писала: тело помнило и это. К сумеркам я исписал лист словами «сердечник» и «искра» до дыр и лёг раньше обычного.

Теодор ждал стоя, и на этот раз не у стены — у камня, почти нетерпеливо.

— Я слышал, — сказал он раньше, чем я сел. — Весь разговор, от ложки до пера. Старик рассказывает лучше, чем я ждал. Теперь моя половина. Она полезнее.

— Полезнее предания о демоне?

— Полезнее, потому что с ней можно работать. — Он начал ходить, три шага туда, три обратно: лекция пошла. — Старик сказал правду, но половину. Тело твоего рода силы не копит — верно. Из этого весь свет делает вывод: Воротынские к магии мертвы. Вывод неграмотный. В даре две части, а не одна, и путают их даже маги, которым положено знать.

— Какие две?

— Накопитель — раз. Тело собирает силу, как сосуд, — вот его у Воротынских нет, тут старик точен. Искра — два. Способность толкнуть силу в работу. Повернуть, если угодно, кран. — Он остановился. — Жилы в доме целы. Рука, что повернёт кран, есть. Нет лишь самой воды в доме. Понял разницу?

Такое надо проговаривать вслух, и я проговорил — на своём языке:

— Проводка цела, выключатель работает. Батарейки нет.

— Слов не знаю, устройство ты ухватил. — Теодор качнул полями шляпы. — Искра у тебя есть. Малая, бытовая не выйдет и из неё — но искра не для того. Искра включает.

— Стоп. Откуда вы знаете, что она у меня есть? Вы же… по вашим словам, магию не чуете.

— Не чую. Я слушаю. — Он произнёс это с достоинством глухого, который выучился читать по губам лучше слышащих. — Маг, сдавая работу, сказал старику: «С его даром хлопот не будет». С даром. Маг такого слова зря не ставит: нет дара — скажет «без дара», это разные приговоры и разные деньги. Твой дар он видел и оценил в грош. Для его ремесла грош — ничто. Для нашего с тобой — всё.

Вот теперь у меня по спине прошло то, что в плохих книгах зовут предчувствием удачи, а в закупках — запахом свободной ниши.

— Договаривайте.

— Артефакты, — сказал Теодор. — Я обещал этот урок, слушай. Их три породы. Первая — зарядные: склянка с чужой силой, расходник. Маг носит их, чтобы тратить больше, чем копит его тело. Тебе они бесполезны: доливать воду в камень — занятие для дураков. Порода вторая — природные. Эти несут источник в себе самих: собери его правильно из верных материалов — и сила будет его собственная, не твоя. От владельца нужна только искра. Включить.

Он дал мне секунду — убедиться, что я дошёл сам. Я дошёл, и меня понесло проговаривать цепочку вслух, по звеньям, как проговаривают согласованный бюджет:

— Сила — собственность предмета. Предмет — сборка. Сборка — это материалы плюс знание, что с чем соединять. Материалы покупаются. Знание добывается. От меня лично нужна одна искра — и она у меня, по оценке независимого эксперта, есть. — Я посмотрел на Теодора. — То есть безмагический Воротынский с таким предметом…

— …силён силой предмета. Ровно так. Слабейшая искра империи включает источник так же, как сильнейшая: кран не спрашивает, чья рука. — Теодор возобновил шаг. — Порода третья, для полноты: именные. Единичные вещи с собственной мощью, не из материалов — из легенд. Их не собирают, их наследуют или находят. Забудь о них до времени.

— Погодите, зафиксирую долг. — Я поднял палец. — Вы обещали третий источник дохода сильных родов, «когда дойдём до артефактов». Дошли.

— Дошли, изволь. — Теодор наклонил голову, отдавая долг с видимым удовольствием. — Зарядные. Склянки с силой делают тела сильных магов — больше им взяться неоткуда. Слабый род без склянок — слабый род: своей воды на донышке. Вот сильные и продают заряды слабым. Постоянно, из года в год, из поколения в поколение: расходник, за которым приходят снова. Понимаешь, что это, на твоём языке?

Я понимал. Ещё как понимал.

— Подписка, — сказал я. — Вся аристократия послабее сидит у горстки сильных на игле. Кто продаёт заряд, тот и правит — корона короной, а рубильник у поставщика.

— Слов твоих по-прежнему не знаю. Сути ты не упустил. — Теодор развёл руками, почти торжественно. — Теперь ты видишь и другое: человек, способный дать родам силу БЕЗ склянок сильных, — человек неудобный. Запомни это чувство. Оно тебе понадобится не раз.

— А наращивать? Природный источник — он какой поставили, такой и есть?

— Наращивают цепочками материалов. Что с чем соединить, чем связать, чем погасить отдачу — наука тёмная и разрозненная. Целого свода нет: знание лежит крохами по родам да по запискам мастеров, и добрая половина его утеряна. — Он глянул на меня из-под полей. — Всерьёз ею почти никто не занимается: магам она без нужды, у них своя вода. Заниматься ею станешь ты.

— Один. Без свода, без учителей, в науке, которую растеряли.

— Не один — со мной. И не с пустыми руками — с той самой памятью, которой дивится твой дед. — Теодор помедлил. — Наука о сочетаниях складывается из тысяч мелочей, которые надо держать в голове разом. До сих пор её губило именно это. Тебя это не погубит.

Комплимент был странного устройства — не мне, а моей памяти, как хвалят не водителя, а мотор. Я его тем не менее принял: в моём положении разбирать, какой частью тебя довольны, — роскошь.

Я сидел и молчал, потому что в голове с хрустом вставала на место картина. Захватанные углы, разбитый корешок, чужие пометки на полях — кто-то до меня триста лет читал «Начала» как приговор, а это был каталог. Лазейку искали в книге про самовары, когда надо было строить колодец. Что сказали бы те, рыжие от времени почерки, узнав, что колодец начинается с искры, — я не знал, но графу «спр. у К.» в своём листе мысленно подчеркнул ещё раз.

— Один вопрос по вашей же науке. Искра — она… не разрастётся? Не накопится с годами?

— Нет. Искра включает и не копит ничего — магом она не сделает тебя ни на волос, хоть сто лет щёлкай. — Он сказал это жёстко, закрывая дверь до конца. — Не трать надежду, она тебе пригодится на другое.

— Практический момент. Искра моя существует пока со слов постороннего мага. Проверить её можно? До того, как я вложусь в материалы.

— Проверишь первым же артефактом, самым простым: включится — искра есть. Иной пробы не существует. — Теодор чуть приподнял поля шляпы. — Да, это значит вкладываться до проверки. Ремесло начинается с веры в собственные руки — твоё прежнее, полагаю, начиналось так же.

Прежнее моё начиналось с испытательного срока и оклада на время испытательного, но спорить я не стал: вера в собственные руки у меня имелась, а с недавних пор их стало как бы две пары — мои и Дмитриевы, и вторая пока справлялась лучше.

— Тогда демоны. — Я держал этот вопрос с кабинета. — Рассказ старика вы слышали. Уговор был: получу рассказ — спрошу вас. Спрашиваю. Что за тварь едва не вошла в мир и почему за это платят даром?

Теодор остановился. На этот раз я не считал до семи — я смотрел. Он стоял вполоборота, и было видно, как он выбирает. Не вспоминает — выбирает.

— Демоны существуют, — сказал он наконец. — Это не предание, тварь настоящая, и отца этого тела убила такая же настоящая. Их призывали люди — ремесло запретное везде, где о нём слышали. Призыв едва не кончился прорывом — тут старик тоже не соврал.

— Это я уже знаю. Вы пересказали мне его рассказ своими словами.

— Да, — согласился Теодор спокойно. — Пересказал.

И всё. Стена — ровная, без двери. В первую ночь он хотя бы говорил «не сегодня», обещая продолжение; теперь он не обещал ничего. Я впервые видел так ясно, как он это делает: не лжёт, не юлит — отбирает. Взвешивает каждый факт на весах, которых мне не показывают, и то, что не прошло по весу, просто не существует. Маг, оценивший мой дар в грош, хотя бы назвал цену. Этот не называл даже её.

— Ладно, — сказал я. — В стопку.

— Стопка — полезная привычка, — отозвался Теодор без тени смущения. — Веди её тщательно.

Я поднялся со своего камня и не пошёл к телу — прошёлся сам, до стены и обратно. Злости не было; было деловое, почти весёлое упрямство, знакомое по тендерам, где поставщик темнит, а позиция нужна к сроку.

— Значит, так, — сказал я. — Тело не копит. Ну и пусть не копит. Источник я принесу снаружи — соберу из материалов, по вашей тёмной науке. Собирать — это единственное, что я по-настоящему умею.

— Именно это я и рассчитывал услышать. — Теодор отступил, освобождая дорогу к телу. — Тогда следующий урок — список. Всякое ремесло начинается со списка нужного: материалы, инструмент, цены, где брать. К завтрашней ночи прочти в «Началах» раздел о материалах — он ближе к концу, перед таблицами. Выпиши всё, чего не поймёшь.

— Уже завёл лист. Три графы, третья пустая.

— Слышал, как скрипело перо. Скрипи дальше.

— Список, — повторил я.

Первое слово за все эти дни, которое целиком, без перевода, было из моего мира.

Раздел о материалах начинался на двести восемнадцатой странице и кончался на двести шестьдесят первой. Сорок три страницы, все перед таблицами, — ровно там, где было сказано. Я отсчитал их пальцем, заложил конец раздела сложенной бумажкой и придвинул к себе блюдце со свечой.

Свечей ключница в это утро выдала две. Поставила, отметила в тетрадке и вышла, прибавив только про огарки.

Первые страниц десять я не понимал ничего, кроме падежей. Потом пошло — не смысл, устройство. Автор писал не для ученика: он писал для человека, который двадцать лет в ремесле и берёт книгу уточнить частность. У нас такое зовётся справочником по применению. Там не найдёшь, что такое конденсатор, зато на девяноста страницах расписано, какой ставить в какую цепь и что будет, если поставить не тот. Читать с нуля больно, но можно — если бросить искать определения и смотреть, что с чем стоит рядом и в каком порядке.

Определения я искать бросил.

К полудню третья графа моего листа перестала быть пустой.

Всё, о чём говорил раздел, делало одну из четырёх работ. Прямо этого не было сказано нигде — оно торчало из текста само, как торчит номенклатура из любого прейскуранта, если читать его подряд неделю.

Первое — камень, он же сердечник. «Камень, сколь бы чист ни был, без жилы нем»: камень держит в себе силу и больше не умеет ничего — обыкновенная батарейка. Сорта автор перечислял по чистоте и по весу, мерил золотниками и попутно жаловался на «нынешнюю мутную поставку» — в книге, изданной, если верить титулу, при прошлом царствовании. Жалоба на качество пережила и поставщика, и заказчика. Это было первое место в трактате, где я улыбнулся.

Второе — жила. Проводник между звеньями. Тянут её из серебра с малой примесью, чистая медь «глушит работу». Чем хуже жила, тем короче цепь, которую удастся собрать, — сила по дороге теряется. У нас это называлось падением на линии, и мерили его в процентах на метр. Здесь мерили тем, что вещь просто не работала.

Третье — кость, та самая «поправка на кость». Полторы страницы я перечитывал трижды, пока не поверил: кость задаёт, ЧТО вещь будет делать. Один сорт даёт свет, другой тепло, третий — «сопротивление удару». Камень даёт силу, жила её ведёт, кость решает, во что она превратится на выходе. Катализатор в чистом виде, только не из бочки, а из зверя.

И четвёртое, всплывавшее в тексте вскользь, между делом, как всплывает в инструкции строчка про заземление. «Дабы работа не пошла в разнос, при жиле кладут унимающее». Что именно кладут, автор сообщал в трёх местах и в трёх местах по-разному, а на четвёртый раз отсылал к таблице, которой в приложении не оказалось вовсе. Демпфер. Штука, которую в спецификациях всегда указывают последней и всегда снимают первой, когда режут бюджет.

Дальше я взялся за таблицы — и они ожили.

Мёртвыми они были ровно до тех пор, пока я не знал, что чем работает. «Сообразность жилы сердечнику проверяется по третьей таблице, буде же сердечник двойной — по пятой, с поправкою на кость» читалось теперь без единой запинки, потому что это была обыкновенная таблица применимости. Такие лежат в конце любого каталога компонентов: слева — что у тебя есть, сверху — с чем ты это хочешь соединить, на пересечении — годится или нет. Я держал в руках справочник по совместимости, написанный людьми, которые не знали слова «совместимость».

К вечеру я перестал читать и начал писать.

Сперва техническое задание, потому что без него любая закупка превращается в вынос денег на помойку. Изделие — светильник. Назначение — давать свет без огня и без мага, питание собственное, от сердечника. Срок службы неизвестен, условия эксплуатации — комната. Оператор — один безмагический дурак с искрой, причём наличие искры документально не подтверждено и подтверждается самим изделием при первом включении.

Пункт про оператора я перечитал и оставил как есть.

Потом пошла ведомость. Наименование, требование, количество, чем можно заменить, где взять, цена. Первые четыре графы заполнились с ходу — четыре позиции, по одной на каждую работу. Пятая и шестая остались пустыми, и вот они-то меня и держали до темноты, потому что закупщик без графы «цена» — это не закупщик, а мечтатель с бумагой.

Я сидел над этой ведомостью и вспоминал другую, свою последнюю. Танталовый конденсатор, двадцать два микрофарада, шестнадцать вольт, корпус D, сто девяносто рублей за сто двадцать штук у «Радианта». Цену я помнил до копейки, как помнил теперь всё.

На какой строке он стоял — я не помнил.

Я посидел ещё немного, честно поискал в голове и не нашёл. Где-то в четвёртом десятке. Тогда, в тот последний день, номер стоял у меня перед глазами, и я звал Пашу через полкомнаты, называя его вслух.

Огарки я отнёс сам. Их было два.

Теодор ничего не спросил. Он стоял у камня, заложив руки за спину, и ждал, пока я сяду.

— Вы слышали, как я скрипел пером, — сказал я. — Слушайте, что вышло. Прочту вслух, для порядка.

— Читай.

Читал я по памяти, глядя в серый свет над его шляпой, — лист остался в теле, на столе, но лист мне и не был нужен.

— Ведомость материалов на изделие «светильник». Позиция первая: сердечник. Камень, годный к делу, весом не менее двух золотников, чистота не ниже средней по книжным сортам. Замена — камень меньшего веса при укорочении цепи. Позиция вторая: жила. Серебро с малой примесью, чистой меди не допускать, сообразность с сердечником — по третьей таблице, длина по месту, не менее аршина. Замена не предусмотрена. Позиция третья: кость. Сорт по свойству «свет». Замена — только на кость того же свойства, что бессмысленно, потому что сортов свойства «свет» в книге названо два и оба через запятую. Позиция четвёртая: унимающее. Состав неизвестен, три упоминания в тексте, три разных рецепта, отсылка к таблице, которой в книге нет.

Я остановился. Теодор молчал.

— Дальше две графы. «Где взять» и «цена». Обе пустые. Их я и пришёл заполнять.

Он не двинулся с места. Обычно к третьей фразе он уже ходил — три шага туда, три обратно; я привык мерить его лекции этим шагом. Сейчас он стоял.

— Повтори позицию вторую, — сказал Теодор.

Я повторил.

— И это ты вывел сам. Из книги, за один день, без учителя.

— Из книги за один день выводится немного. Я всего лишь разложил её по полкам. Раздел о материалах говорит про четыре разные вещи, а написан так, будто про одну.

— Он написан так, как умели, — сказал Теодор. Поправки в его голосе на этот раз не было. — Вот тебе всё устройство ремесла — там, где я его видел. Мастер знает своё дело руками. Он берёт камень и говорит: этот пойдёт, а вон тот я третьего дня взял, так он мне всю работу испортил, дрянной был камень, с прожилкой. Почему испортил, он тебе не скажет — он скажет, что дрянной. Ученик стоит рядом семь лет и перенимает: этот берём, тот не берём. Через семь лет он тоже мастер. Через двадцать он пишет книгу — вот эту самую, где на девяноста страницах случаи, а порядка нет ни на одной. И каждый из них умирает, унося половину.

— Поэтому наука и растеряна, — сказал я. — Не потому, что её жгли. Потому что её никто не свёл в один документ.

— Никто. — Теодор наконец пошёл, но шаг сбился с прежней мерки — стал короче и неровнее. — Знание, которое живёт в руках, умирает с руками. Ты записываешь то, чего не знаешь, в отдельную графу и не стыдишься пустоты в ней. Мастера так не умеют. Мастеру пустая графа — стыд.

— Мастеру пустая графа — стыд, а закупщику — это план работ на неделю. — Я поймал себя на том, что говорю с удовольствием, и не стал себе мешать. — Ладно. Заполняйте графу «где взять». Начнём с камня.

Дальше было полтора часа настоящей приёмки, и я даже не сразу заметил, что впервые за все эти ночи веду её я, а не он.

Камень оказался вещью доступной. Его добывают, привозят и продают, и продают не только магам: сам по себе он никому не опасен и вне ремесла годится разве что в перстень. Мутные сорта дёшевы. Чистые дороги, и хорошего камня в лавке не увидишь — такой уходит по знакомству, до прилавка.

Жила — хуже. Серебро само по себе есть везде, но нужной пробы и в нужной форме его в лавке не спросишь. Спросишь — запомнят.

Кость — дорого и трудно. Кость магической твари не растёт на грядке; её везут те, кто эту тварь добыл, и торгуют ею не в лавке с вывеской.

— А цены? — спросил я. — Мне нужны хотя бы порядки. Что во что упирается: камень в кость или кость в жилу.

Теодор остановился.

— Цен я тебе не дам.

— Не скажете или не знаете?

— Не знаю. — Он произнёс это ровно, без досады. — Я знаю, что почём было в моё время и в моих краях. Тебе от этих чисел вреда будет больше, чем пользы: цена — вещь местная и скоропортящаяся.

Я записал в стопку и это: «моё время», «мои края». Он говорил о мастерах, у которых стоял ученик семь лет, и ни разу не сказал, где это было и когда. Ни разу, за все ночи. Стопка росла в основном за счёт мелочей такого сорта.

— Тогда с ценами я разберусь сам. — Я встал со своего камня. — Но покупать мы сегодня ничего не будем.

— Вот как.

— Правило первое, из самого скучного. Прежде чем открывать закупку — иди на склад. У любой конторы половина того, что она заказывает, уже лежит у неё же, в дальнем углу, под пылью, в графе «прочее». Просто про это никто не помнит, потому что кладовщик не читал спецификацию, а инженер не ходит в кладовую.

Теодор помолчал.

— В этом доме не бывало мага, — сказал он. — Ни в одном поколении.

— Зато в нём триста лет что-то копилось. И ни разу не выбрасывалось, судя по тому, как здесь считают свечи. — Я пошёл к телу. — Завтра иду в кладовую. Если вы правы и там пусто, я потеряю день. Если прав я — я сэкономлю деньги, которых у меня всё равно нет.

— Иди, Игорь, — сказал он мне в спину.

Имя он произнёс впервые с той ночи, когда я его назвал.

— Что тебе в кладовой? — спросил дед за завтраком.

— Хлам, — сказал я. — Всё, что не в ходу и никому не нужно. Ломаное и отложенное «на потом».

Дед ел кашу и не торопился. Ложка у него ходила ровно, левой рукой он придерживал край стола.

— Дело какое?

— Хочу собрать вещь, которая будет светить. Без огня.

Ложка не остановилась. Удивление он откладывал на потом, как откладывают счёт до конца квартала.

— Деньги просить будешь?

— Пока нет. Если дойдёт до денег, приду и объясню сначала, за что.

— Ключница откроет. Что возьмёшь — скажешь ей, запишет. — Он положил ложку. — Из дома ничего не выносить. И не лазай там один по темноте, там половицы гнилые.

Кладовая была в подклете, за двумя дверями, и пахло в ней холодным железом и старой кожей. Ключница шла впереди с фонарём и с тетрадкой на шнурке, только тетрадка была другая, толще той, что для свечей.

— Опись домовая, — сказала она, поймав мой взгляд. — С прошлого барина ведётся, я продолжаю. Что берёте — против строки помечу.

Опись меня примирила с этим домом окончательно. Она была разграфлена от руки, велась двумя почерками и содержала графу «состояние», в которой чаще всего стояло «ветхо». За такую опись у нас на складе я бы человека расцеловал, а тут её вела женщина, не знающая слова «инвентаризация», просто потому, что барское добро счёт любит.

Первый сундук был с посудой. Серебро числилось в нём по весу, с указанием пробы, и проба стояла восемьдесят четвёртая.

— Медь, — сказал я.

— Чего? — не поняла ключница.

— В серебре медь. Восемьдесят четвёртая проба — это серебро с медью, иначе ложка гнётся.

Ключница поглядела на меня, ничего не ответила и подтянула тетрадку повыше. А я стоял и прощался с двенадцатью ложками, тремя из которых были треснуты по черенку и числились в графе «в лом». Самое дорогое в описи мне не годилось. Чистая медь глушит работу, а восемьдесят четвёртая проба — это шестнадцать частей меди на сто.

Во втором сундуке лежала рухлядь: обрезки тесьмы, пуговицы в мешочке, шитый серебром отворот от чего-то парадного, изъеденный молью. И моток.

— Канитель, — сказала ключница, заглянув в опись. — Полмотка, потемнела. Для шитья брали, да так и не пошла в дело.

Канитель — это проволока. Тончайшая серебряная проволока, которую тянут для золотого шитья, наматывают на моток и продают на вес. Я держал её на ладони и считал, что мне не придётся идти к кузнецу, потому что жилу мне вытянули лет двадцать назад и забыли в сундуке.

— Тянуть канитель, — сказал я вслух.

— Что?

— Ничего. Пословица есть такая. Оказывается, не пословица.

По описи канитель стоила гроши и шла последней строкой в разделе «ветошь». Ключница пометила её против строки без единого вопроса: барин просит ветошь — пусть берёт ветошь.

Клык нашёлся в третьем сундуке, среди дедовых охотничьих вещей, и был он в серебряной оправе, кривой и почерневшей. Длиной в ладонь, желтоватый, тяжелее, чем должна весить кость.

— «Зуб звериный, в серебре, оправа худая, при доме с давних лет», — прочла ключница. — Дедов дед со службы привёз, сказывают. Вешать не вешали, лежит и лежит.

Я взял его двумя руками. В книге про свойства костей было сказано много, а про то, как отличить кость магической твари от коровьей, — ни слова. Автору такое и в голову не приходило: он писал для людей ремесла. Тяжесть я оценить мог, желтизну мог, а больше ничего. Взял.

Камень я нашёл последним, в шкатулке с мелочью, где лежали пряжки и стёртые монеты неизвестно какого царствования. Перстень мужской, серебро, камень мутный, серо-зелёный, с прожилкой — вылитый тот, которым автор трактата попрекал поставщика. В описи он значился как «перстень с камнем простым, цена малая».

Проверить сердечник, по книге, можно было только искрой. Искры у меня не было, вернее, была, но непроверяемая, а вкладываться до проверки я в тот день ещё не хотел. Зато у той же книги нашлась примета, которую автор приводил с оговоркой «сказывают мастера»: камень, годный к делу, руки не примет.

Я вынул из шкатулки стеклянную бусину похожего размера, зажал бусину в левом кулаке, перстень в правом и стал считать.

На двухстах бусина была тёплая. На трёхстах она грелась в кулаке вовсю, а серо-зелёный камень в правой руке холодил кожу так же, как в первую секунду.

Я разжал руки и посчитал ещё раз, поменяв их местами, потому что контрольный опыт без перестановки — не опыт, а самообман.

Результат не изменился.

— Три из четырёх, — сказал я, едва сев. — Камень, жила, кость. Всё из дома, всё по описи, и всё вместе, если верить описи, стоит около полутора рублей — из них рубль за клык, и то за серебряную оправу.

— Мастера в лавках заплатили бы двадцать, — сказал Теодор.

— Мастера в лавках не читали домовую опись. — Я вытянул ноги. — Камень проверил по вашей примете. Триста счётов в кулаке, с контрольной бусиной и перестановкой рук. Бусина греется, камень нет.

— Примета верная. — Он опять не ходил, стоял. — С костью тебе не проверить ничего. Возьмёшь на веру.

— Возьму. Она у меня одна.

— Четвёртая позиция?

Вот тут и была дырка, которую я весь вечер обходил.

— Унимающего нет, — сказал я. — И взять негде. В доме — точно, а рецепта у меня три, и все разные. Я собираюсь ставить без него.

Теодор шагнул ко мне и остановился ближе, чем становился обычно.

— Скажу прямо, чтобы после не было разговоров. Вещь без унимающего работает один раз. Может, два. Потом жила спекается, и хорошо, если только жила.

— А если не только жила?

— А если не только — то в руке. — Он помолчал. — Камень у тебя мутный и малый, беды большой не выйдет. Пальцы целы останутся, за это ручаюсь. За брови не ручаюсь.

Я представил себе, как объясняю деду, где мои брови.

— Принято, — сказал я. — Изделие опытное, ресурс один цикл, отдача не гашена, оператор предупреждён. У нас такое собирают на стенде и накрывают ящиком, а испытателю выдают очки.

— Ящика у тебя нет.

— Ящика нет. Есть комната, стол и подсвечник. Ставить буду на подоконнике, подальше от лица. — Я поднялся. — И вот ещё что. Вы сказали «беды большой не выйдет» и ручаетесь за пальцы. Вам-то какая разница, что там с моими пальцами?

Теодор ответил не сразу, и я успел подумать, что ответа не будет вовсе.

— Разница та, — сказал он, — что дом у нас с тобой один. Крышу над головой всякий бережёт.

Ответ был честный. Он мне не понравился ровно настолько, насколько был честным, — и в стопку я его класть не стал, потому что в стопку кладут то, что недоговорено, а тут договорили всё.

— Завтра соберу, — сказал я. — Если не убьёт.

Перстень не отдавал камень.

Лапки оправы держали его четвёртый десяток лет и отгибаться не желали; я поддел первую кончиком ножа, она пошла, поддел вторую — и мутный серо-зелёный камень выпал мне в ладонь вместе с крошкой присохшей грязи. Оставшийся серебряный ободок я положил отдельно, на угол стола. Ободок был тонкий, гнутый, свою работу он отработал.

Раздел о сборке в «Началах» назывался «О совокуплении частей» и был вдвое короче раздела о материалах. Я перечёл его накануне четыре раза и переписал себе на лист, разложив сплошной текст по пунктам, — на бумаге получилась инструкция, каких у меня прошло через руки, наверное, тысячи.

Первое: сердечник обвить жилою в три оборота, оборотам не находить один на другой.

Второе: конец жилы свести на кость, а самой кости сердечника не касаться.

Третье: жилу класть на кость чистым концом, ибо чернь работе враг.

Четвёртое: работу вести с утра, натощак и в тишине.

Четвёртый пункт я выписал, но исполнять не собирался. В любой инструкции есть строчка о том, как правильно держать отвёртку, а есть строчка, доставшаяся от прадеда, и вторую обычно узнаёшь по тому, что она про время суток. Про «чернь» я решил, что это про чернёное серебро — то самое, узорчатое, — и что мне такое не грозит. Это была первая ошибка дня, и заплатил я за неё двумя часами.

Канитель я разматывал у окна. Полмотка — это оказалось много: локтей десять тонкой, в конский волос, проволоки, свитой в спираль. Тянуть её и распрямлять пришлось руками, придерживая коленом моток, и в этом деле пальцы Дмитрия снова оказались способнее меня самого. Аршин с четвертью я отмерил по краю столешницы — её длину я промерил накануне пядями и записал, — и откусил конец щипчиками из той же шкатулки.

Клык я освободил от оправы последним. Оправа держалась крепче перстня, и на середине работы я поймал себя на том, что делаю всё это в полной тишине — не потому, что так велено книгой, а потому, что дом с утра пустой и в комнате слышно только, как скрипит серебро под ножом.

Дощечку я выпросил у мальчишки-подавальщика ещё с утра, у поленницы.

— Мне бы плашку. Ровную, с ладонь, от растопки.

Он отложил топор, порылся в куче и подал мне две на выбор, обе берёзовые.

— Эта суше, — сказал он про левую и на всякий случай уточнил: — Барин, вам для чего?

— Опыт ставить.

Слово ему ничего не сказало, но объяснений он больше не просил: господа опыты ставят, дело господское. Плашку я обстругал ножом, просверлил в ней шилом две дырки под нитку и высушил у печки, потому что сырое дерево ведёт, а мне нужно было, чтобы части лежали там, где я их положу.

К полудню на столе лежали три вещи и одна дощечка.

Сборка заняла двадцать минут.

Камень я обвил канителью в три оборота, следя, чтобы витки шли ровно и не наползали друг на друга; проволока садилась на неровный бок плохо, соскакивала, и последний оборот я прихватил ниткой к дощечке. Свободный конец жилы вывел на клык и притянул к нему второй ниткой — так, чтобы серебро легло на кость, а сама кость до камня не доставала: между ними я оставил полпальца пустоты. Всё это держалось на нитках, воске от свечи и честном слове.

Монтаж на соплях, сказал бы Паша. Паша сказал бы иначе, но при барине выражаться не полагается.

Я поставил дощечку на подоконник, подальше от лица, как и обещал, отодвинул подсвечник и сел напротив.

Оставалось последнее: искра.

Как её толкать, книга не объясняла. В инструкциях не пишут, как нажимать кнопку. «Искрою поверяется сердечник, искрою же и пробуждается». Я положил два пальца на камень и сделал то же, что делал над свечой в то утро: усилие без предмета, толчок в никуда.

Ничего.

Я проделал это ещё раз, помедленнее. Потом взял камень всей ладонью, вместе с витками. Потом попробовал с закрытыми глазами, чувствуя себя полным идиотом, но идиотом методичным.

За окном мальчишка колол щепу. Дощечка на подоконнике лежала как лежала.

Первые полчаса были неприятные.

Я сидел и раскладывал по пунктам, что именно могло не сработать. Пунктов вышло три: камень не годен, искры нет, собрано неверно.

Второй пункт был самым дешёвым по проверке и самым дорогим по последствиям, потому что проверить его было нечем, а если он верен, то дальше нет ни артефактов, ни колодца, ни разговора. Свеча, щелчок, полтора рубля по описи и мужик с дощечкой на подоконнике.

Я отложил второй пункт в сторону. Не потому что храбрый: потому что с ним всё равно нечего было делать, а с двумя другими — было.

Камень я перепроверил тем же способом, что и в кладовой, — с бусиной и перестановкой рук. Триста счётов. Бусина грелась, камень нет. Примета держалась, и я решил считать его годным, пока не доказано обратное.

Значит, сборка.

Я снял дощечку с подоконника и разобрал её до нитки, раскладывая части в том порядке, в каком они стояли в инструкции. Разбирать собранное своими руками полезно тем, что врать себе при этом негде.

Три оборота, ровно; на просвет видно, что витки друг на друга не находят. Кость сердечника не касается — полпальца, даже больше. Конец жилы на кости лежит.

Чистым концом.

Я поднёс канитель к свету. Серебро было тёмное, местами до черноты. Ровно такое, каким его выдала ключница по строке из графы «ветошь». Полмотка, потемнела. Я потёр конец о ткань штанов. Под чернотой обнаружился белый металл.

Чернь.

Не узор. Окисел.

Я сидел с этой проволокой в руках, и мне было смешно и досадно одновременно. Автор трактата написал ровно то, что нужно, теми словами, какие были в ходу у него в мастерской; двести лет спустя человек с техникумом за плечами прочёл его слово в своём значении и потерял два часа. У нас за такое в приёмке били по рукам: если в спецификации термин неоднозначный — иди и уточняй, а не догадывайся. Я не пошёл. Уточнять, впрочем, было не у кого до ночи.

Чистил я золой. Взял из камина щепоть остывшей, развёл водой в блюдце и суконкой протёр оба конца жилы, а потом, подумав, всю её целиком — от одного конца до другого. Чернота сошла тяжело, в три захода, руки почернели раньше серебра. Место на клыке, куда ложился конец жилы, я подскоблил ножом до свежей кости.

Сборка второй раз заняла двенадцать минут: руки уже знали дорогу.

Дощечка встала на подоконник. Я положил два пальца на камень и толкнул.

Свет пошёл не от камня, а от кости, и это было первое, чего я не ожидал. Клык налился изнутри зеленоватым свечением, ровным и слабым, — примерно так тлеет лампочка карманного фонаря на подсевшей батарейке. Он не мигал и не пульсировал. Он просто светил, как ему и было велено.

Я убрал пальцы. Свет остался.

Дальше я минуту сидел, ничего не делая. Просто сидел и смотрел на дощечку с ниткой, куском кости и мотком чищеной проволоки, от которых шёл зелёный свет.

Прошлая жизнь дала мне много неплохих минут, но такой не давала ни разу. Даже строка сорок семь, из-за которой на «Радианте» переделывали партию, была радостью другого сорта — там я поймал чужую ошибку. Здесь я собрал вещь, которой не было, из хлама, который никому не был нужен, и она работала.

Потом деловая часть меня отодвинула лирическую и напомнила, что горит оно уже четыре минуты, а гасить его нечем.

Выключателя в конструкции не было. Я поискал его в инструкции, не нашёл и не удивился: раздел писали для людей, у которых в доме есть вода. Тогда я взял дощечку, ухватил свободный конец жилы двумя пальцами и снял его с кости.

Свет погас сразу, будто его выдернули из розетки. Что, собственно, и произошло.

Я вернул конец на место — клык загорелся снова. Снял — погас. Вернул — загорелся.

На четвёртом разе я себя остановил: Теодор был точен насчёт того, сколько раз эта штука согласится работать без унимающего, а тратить ресурс на баловство — это не про меня.

Потом я сел и составил протокол.

Лист, перо, шесть строк. Число. Изделие — светильник опытный, сборка вторая. Включений — три, все успешные, длительность первого около четырёх минут, второго и третьего — по счёту до тридцати. Свет ровный, зелёного тона, тепла от кости не идёт, камень остаётся холодным. Отказов нет. Дефект сборки первой — окисел на жиле, устранён золой.

Писать это было некому и незачем, и я всё равно написал, потому что опыт, не занесённый на бумагу, через неделю превращается в «вроде горело подольше». Рука выводила буквы криво и медленно, зато свою фамилию внизу я вывел уже почти прилично. Фамилию, кстати, чужую.

И где-то на этой строчке до меня наконец дошло то, что я весь вечер обходил стороной вместе со вторым пунктом.

Искра у меня есть.

Мелкая, грошовая, ни на что своё не годная — кроме одного. Она включает.

Огарок в подсвечнике я задул. Комната осталась в зелёном.

К деду я пошёл после ужина, когда он ушёл в кабинет.

Дощечку я нёс на вытянутых руках, накрыв сверху куском холста, — не ради театра, а чтобы не задеть нитки. Ключница попалась мне на лестнице и посторонилась, глядя на холст.

— Что у вас там, барин?

— Ветошь, — сказал я. — По описи.

Дед сидел за столом с бумагами и подвинул лампу, когда я вошёл. Лампа была керосиновая, с закопчённым стеклом; в этом доме их берегли и жгли только в кабинете.

— Я обещал прийти и объяснить, за что, — сказал я. — Пришёл раньше.

Я поставил дощечку на стол перед ним и снял холст. Он посмотрел на моё сооружение — на нитки, на обструганную щепку, на клык из своего же сундука. Потом поднял на меня глаза, и в них было ровно то, чего я ждал. Старик оценивал, насколько внук плох.

— Возьмите за края, — сказал я. — И положите два пальца на камень. Правой рукой.

Он взял. Правой, как я и просил, — левую с двумя недостающими пальцами он держал на бумагах, и я в очередной раз сделал вид, что этого не замечаю.

— Что дальше?

— Толкните. Как толкают, чтобы зажечь свечу.

— Я не зажигаю свечей, — сказал дед. — Я никогда в жизни не зажёг ни одной.

— Всё равно попробуйте. Просто пожелайте, чтобы оно работало.

Дед положил два пальца на камень.

Клык загорелся зелёным.

Он не вздрогнул и не отдёрнул руку. Он сидел, держа дощечку на весу, и смотрел на неё сверху вниз, а зелёный свет лежал на его лице и на бумагах, и керосиновая лампа рядом с ним выглядела вдруг очень жёлтой и очень старой.

— Оно от меня, — сказал дед.

— От вас. Сила в камне и в кости, вы её только включили. Это может любой из нашего рода. Мы не пустые, мы просто без запаса.

— Почему зелёный?

— Не знаю. Так даёт кость. Другая дала бы другой цвет или не свет вовсе, а тепло. Проверить не на чем: кость у меня одна.

Он ничего не ответил. Встал, взял дощечку обеими руками и пошёл с ней к двери, и я пошёл следом, потому что не пойти было нельзя.

Дед вышел на лестничную площадку, где висели портреты, и остановился. Зелёный свет достал до ближайших рам, и предки в потемневшем лаке проступили из темноты неровно, кто лбом, кто рукой. Он прошёл вдоль ряда, не торопясь, и встал у двенадцатого — того, что затянут чёрной тканью и который открывать пока не велено.

Постоял. Свет держал на весу, ровно, как держат лампу, когда светят другому.

Потом клык мигнул, налился на секунду ярче и погас совсем.

Я взял у него дощечку и посмотрел на жилу. Серебро в трёх местах спеклось в мелкие серые шарики, и один виток на камне лопнул.

— Сгорело, — сказал я. — Так и должно было. Там не хватает четвёртой части, она гасит отдачу. У меня её нет.

— Сколько раз оно зажглось?

— Три. Четвёртый — ваш.

— Что оно стоило?

— По описи — рубль с полтиной. Из них рубль за оправу клыка, серебро. Само серебро я истратил, оправа пошла в дело.

Дед взял у меня дощечку обратно и поднёс спёкшуюся жилу к глазам. Смотрел он на неё долго, поворачивая к свету из кабинетной двери.

— Рубль с полтиной, — сказал он. — Кто тебя учил?

— Книга. «Начала артефакторного искусства», из нашей библиотеки. Она там на уровне груди стоит, вторая слева.

— Знаю, где она стоит. — Дед вернул мне дощечку. — Её в этом доме читали. Не ты первый.

— Видел. Пометки на полях, три почерка, не меньше. Один дописал на семнадцатой странице «спр. у К.» и на этом кончил.

Дед не спросил, что такое «спр. у К.». Он просто отвернулся к перилам и постоял, держась за них правой рукой. Имя за этой буквой в доме знали. Называть его мне сегодня не собирались.

На площадке было темно, снизу тянуло с кухни, а в доме, где триста лет не было ни одного огня, зажжённого не спичкой, только что горел зелёный свет, и зажёг его в последний раз хозяин дома.

— Собери ещё, — сказал он.

— Соберу. Мне нужны материалы, а их здесь нет. И нужна четвёртая часть, а рецепта её у меня три, и все разные.

— Понял. — Он повернулся и пошёл к кабинету. У двери задержался: — Дощечку не выбрасывай.

— Оно горело, — сказал я, едва сев на свой камень. — Четыре раза. Ваш прогноз — раз, может, два. Ошиблись в мою пользу.

— В твою пользу, — согласился Теодор. — Я слышал старика на лестнице. Он молчал так, как молчат, когда молчать больше нечем.

— Он молчал минуты три.

— Я считал. — Теодор стоял у стены, и поля шляпы были подняты. — Ты понимаешь, что сегодня было?

— Понимаю. Искра есть, оценка независимого эксперта подтвердилась, метод работает от начала до конца. Не понимаю только, чему вы так рады, — вы ведь всё это знали заранее.

— Знал. Одно дело знать, другое — услышать, как оно вспыхнуло в чужом кабинете. — Он отделился от стены и пошёл. — Теперь слушай неприятное. То, что ты сегодня собрал, — не артефакт. Это доказательство. Оно годно ровно на то, чтобы показать: ты можешь. Пользы в нём нет.

— Спасибо. Я как раз собирался зазнаться.

— Считай сам. — Он остановился напротив. — Камень у тебя был один, и он в трещинах. Кость была одна, и какого она свойства — ты не знаешь до сих пор, тебе просто повезло со светом. Жилы осталось на две ладони. Унимающего нет и не будет: рецептов три, все разные, а рассудить их некому — ни тебе, ни мне. Дом свой ты вычерпал за один день. Что дальше?

Отвечать было незачем, он и не ждал ответа.

— Дальше нужны материалы, которых здесь не купить, — сказал Теодор. — Книги, которых в этом доме нет и никогда не было, — одна на всю библиотеку, и та с дырами в приложении. Нужны люди, у которых можно спросить, что значит слово. И нужен свет, при котором на такого, как ты, смотрят не как на дурачка с дощечкой. Всё это лежит в одном месте. Академия.

— Что такое Академия?

— Училище для дворянских детей с даром, одно на всю империю, в столице. Набирают раз в год по экзамену, учат ремеслу и службе. При ней библиотеки и мастерские, туда же свозят материалы со всех концов, потому что больше их везти некуда. — Он выговаривал это не запинаясь, как выговаривают затверженное. — Кто её кончил, тому подают руку. Кто не кончил, тот после всю жизнь объясняет почему.

Слово лежало у него наготове, и объяснение под словом тоже. Я отметил и это, вслед за «моим временем» и «моими краями». За все ночи он ни разу не сказал, чего хочет для себя; зато всякий раз, когда речь заходила о том, куда двигаться мне, дорога выходила в одну и ту же сторону. Стопка от этого не худела.

— Допустим, — сказал я. — Тогда объясните вот что. Вы сами сказали: для детей с даром. Я безмагический, и весь свет об этом знает — дед прямо велел так и отвечать. С чем я туда пойду?

— С дощечкой, — сказал Теодор. — Собери вторую и увези с собой. Первая сгорела в нужных руках, а вторая догорит в нужных.

— Материалов на вторую у меня нет. Жилы на две ладони, камень в трещинах, кость одна и уже отработала своё.

— Кость не отработала. Сгорела жила. — Теодор качнул полями шляпы. — Проверь, когда доберёшься до второго камня. И вот тебе задача на дорогу, раз уж дорога будет: всё, что ты сегодня сделал, ты сделал на дряни. На мутном камне, на чужом зубе, на швейной проволоке из сундука. Что выйдет на хорошем — не знаешь ни ты, ни я.

— Значит, узнаем.

— Узнаем, — сказал он, и это «мы» он произнёс так же ровно, как всё остальное.

— Пятого выезжаем, — сказал дед за завтраком.

Ложка у меня остановилась на полпути. Он этого, разумеется, не заметил — он смотрел в кашу.

— Куда?

— В столицу. — Дед положил хлеб на скатерть и придавил ладонью. — Поступать. Экзамены в Академию держат в конце месяца, дорога займёт четыре дня, пять с гостиницей. Письмо я отпишу сегодня.

— Меня не примут. Дара нет, род таков.

— Дара нет, — согласился дед. — Ты им это и скажешь. А потом положишь на стол свою щепку.

Коляска въехала во двор за три дня до отъезда — наёмная, парная, с облезлым лаком на дверцах.

Я увидел её из окна библиотеки и сперва решил, что это уже по нашу душу, только рано. Потом с подножки сошёл человек в дорожном сюртуке и с тростью. Он обернулся, снял с сиденья девочку лет шести, поставил наземь и одёрнул на ней пальтишко — одним движением, отработанным до полного автоматизма. К крыльцу он пошёл, приметно припадая на правую ногу, и трость при этом несла настоящий вес, а не дополняла костюм.

Гостей в этом доме при мне не случалось ни разу. Судя по тому, с какой скоростью ключница пролетела через сени, на ходу стягивая передник, — до меня тоже.

Вниз я успел к самой встрече.

— Отец, — сказал приезжий.

— Мстислав, — сказал дед.

На этом родственная часть у них закончилась. Зато на мне гость отыгрался за обоих: взял за плечи, отставил на вытянутые руки, всмотрелся и притянул обратно.

— Живой. Ну и слава богу. Нам отписали про несчастье — я, признаться, ждал худшего. — Он полуобернулся и подвёл дочь за плечо. — А это моя. Поклонись дедушке. И брату двоюродному поклонись.

Девочка поклонилась дважды, глядя при этом не на нас, а на дом — снизу вверх, на все три ряда окон. Дед посмотрел на неё сверху, и что-то в его лице сдвинулось на волос, не больше.

— Выросла, — сказал дед.

— Растёт, — согласился Мстислав, и на этом слове они с отцом сошлись легче всего.

Голос у него был тёплый, поставленный, и распоряжался он им умело: моё имя за первые пять минут прозвучало четырежды. У нас таких звали переговорщиками и сажали на самых тяжёлых поставщиков. Девочка всё это время держалась за полу его сюртука и смотрела на меня снизу, не мигая.

За обедом стол вёл он. Ключница расстаралась: скатерть подали парадную, я такой в этом доме ещё не видел.

— А зала всё та же, — сказал Мстислав, оглядев столовую. — Вот только серебра на столе, помнится, бывало больше.

— Бывало, — сказал дед.

— Ты меня-то хоть помнишь? — спросил меня Мстислав, когда разлили суп.

— Мне про вас рассказывали. Сам — не помню.

— Вот и славно. Худое, стало быть, тоже забыл, а худого было больше. — Он засмеялся первым. — А помнишь, я тебя мальцом на Крещенье в прорубь окунал? Лет пять тебе было, визгу стояло на всю усадьбу.

— Не помню.

— И правильно. Не было этого. — Он поднял ладони: сдаюсь. — Проверил, прости старика. Больно уж ровно ты держишься для человека без памяти.

— Лекарь велел его не теребить, — сказал дед. — Что вернётся — то вернётся.

— Молчу, молчу. — Мстислав повернулся к дочери и переложил ей на тарелку кусок со своей. — Про меня, чтобы ты не гадал, рассказывать недолго. Служу по казённой части, в губернском правлении. Двадцать лет перекладываю бумаги слева направо, к концу года — справа налево. Дослужился до того, что бумаги мне теперь носят другие.

— Живая душа в ведомостях, — сказал я. — Знакомое дело.

— Откуда бы? — Он поднял бровь, весело и цепко разом.

— Дом разбираю. Здесь опись ведётся с прошлого барина, я в ней который день сижу.

— Похвально. — Он отпил из рюмки. — Стало быть, читаешь. А ещё чем дни занимаешь, племянник?

— По кладовым ходит, — сказал дед. — Хлам смотрит. — И, помолчав: — Пятого едем в столицу. Поступать.

Вилка у Мстислава дошла до рта и вернулась к тарелке нетронутой.

— В Академию, — сказал он. — С че… — начало вопроса он проглотил гладко, почти без шва. — В добрый час. Смелое дело.

— С тем и едем, — ответил дед на вопрос, которого не прозвучало.

— Дорога нынче дорога́, — сказал Мстислав в тарелку, и трудно было понять, жалеет он нас или считает. — Ну да отцу виднее. Урожай-то как нынешний год?

— Стоит, — сказал дед.

— А лес за оврагом? Помнится, его ещё при мне продать сговаривались.

— Стоит и лес.

Спрашивал Мстислав учтиво, вполголоса, о том о сём, и всякий раз выходило — о хозяйстве. Дед отвечал одним словом, и слово это было «стоит». Со стороны разговор был скучнейший; я слушал его, как слушают чужую приёмку, и отмечал про себя, что опись имущества можно снимать и так — за супом, не вставая из-за стола.

Девочка тем временем таскала с блюда сушёные яблоки, по одному, каждый раз сверяясь с отцом. Отец видел и смотрел мимо.

— Пойдём, племянник, пройдёмся, — сказал Мстислав после обеда. — Покажу тебе сад, которого ты не помнишь. Смешно выходит: гость здесь я, а водить хозяина буду тоже я.

Сад начинался за конюшней и держался из последних сил: яблони стояли старые, обломанные снизу на высоту руки, дорожку между ними давно не подсыпали. Мстислав шёл по ней уверенно, тростью вперёд, и на выбоинах не спотыкался — ноги помнили, где что лежит, лет тридцать как.

— Вот здесь качели висели. — Он остановился у развилки старой ветлы и тронул тростью сук. — Верёвка перетёрлась ещё при мне, а сук, гляди-ка, стоит. Суки в этом доме вообще держатся лучше людей.

Дом он поминал через слово, и всякий раз со своей стороны: моё окно, наша с твоим отцом комната, я тут каждую половицу знаю — какая где скрипит. По ним, сказал, и выучился ходить тихо: от отца прятался, когда тот был во гневе. Слушать его было легко. Он рассказывал этот дом так, как рассказывают не чужое.

Про ногу я не спрашивал — про такое не спрашивают. Он заговорил о ней сам.

— Мы ведь с твоим отцом отсюда однажды сбежали. Мальчишками. Начитались «Землеописания» — там про северные промыслы красиво писано, про руды. Ушли в марте, вернули нас в апреле, с обозом. Твоему отцу — ремня. Мне — вот. — Он повёл тростью в сторону правого сапога. — Пальцы отняли, уездный лекарь резал, чем бог послал. Со службы меня списали раньше, чем успели куда-нибудь зачислить. А дворянин без службы, Дмитрий, — это буква без слова. Стоит и значит неизвестно что.

Сказано это было ровно, накатанной колеёй давнего рассказа. Кто кого сманил на север, в рассказе не значилось: ушли — и всё, вдвоём, сами собой.

— А про то, куда делось столовое серебро, тебе дед, разумеется, не рассказывал. И не расскажет. Так я расскажу, мне не жалко. Был у нас дядя — Константин, дедов младший брат. Человек умный, беспокойный, с деньгами. Ставил у себя в имении опыты, всю жизнь ставил, смертью и кончил: яма на месте флигеля и долги на весь род. Платил твой дед. Имением платил, серебром. Нашим с твоим отцом наследством, к слову, тоже. — Говорил он по-прежнему легко, только трость на слове «наследством» вошла в дорожку глубже, чем шла до того. — Ну да бог с ним. Промотать можно и без опытов, а тут хоть наука.

Буква с семнадцатой страницы «Начал» получила имя. Спросить у Константина. Опоздали с этим лет на двадцать.

Договорить ему не дала дочь. Она вылетела из-за угла конюшни, зажав что-то в кулаке, и с разбега вцепилась отцу в рукав.

— Папа! Смотри, что у лошадей было!

В кулаке оказалась подкова — рыжая от ржавчины, ей на обе руки тяжести. Мстислав присел; с его ногой это стоило труда, и присел он привычно: на дню он делает это, надо думать, раз двадцать. Подкову осмотрели вдвоём, всерьёз, с обеих сторон.

— Находка, — сказал он. — Подкова считается к счастью. Сама понесёшь или в карман?

— В карман.

Подкова ушла в карман сюртука и легла там без удивления — не первая.

Девочка посмотрела на меня снизу и спросила без подготовки:

— А ты правда всё забыл?

— Кто это тебе рассказал? — ровно спросил Мстислав.

— Вы с дедушкой в кабинете говорили. Я на лесенке сидела.

— Про лесенку мы побеседуем отдельно, — пообещал он.

— Не всё, — сказал я ей. — Худое забыл, хорошее осталось.

— А меня ты помнишь?

— Тебя я вижу первый раз в жизни. Это не «забыл». Это «ещё не знал».

Она подумала над разницей, разжала второй кулак и показала мне подковный гвоздь, тоже рыжий. Дала подержать. И забрала обратно.

— Пойдём, добытчица. — Мстислав поднял её на руки; вышло не с первого раза, и виду он не подал. — До ужина нам ещё лошадей навещать. Раз мы у них берём, надо и им что-нибудь снести.

Он понёс её к конюшне, и девочка что-то рассказывала ему в самое ухо, придерживая за шею, а он отвечал серьёзно, вполголоса, не пропуская ни слова. На меня они оба уже не оглядывались, и мне отчего-то стало неловко смотреть им вслед — примерно та неловкость, с какой смотришь в чужое освещённое окно.

К деду я зашёл после ужина, когда дом затих.

— В саду он рассказал мне, откуда у него это с ногой, — сказал я. — Я не спрашивал, он сам. Они с отцом мальчишками сбежали на север, там всё и случилось. Рассказ накатанный, колея колеёй, и одной графы в нём не хватает: кто кого сманил. Ушли — и всё, вдвоём, сами собой.

Дед отложил перо.

— Сманил он. Затея была его, от первого слова. Ростиславу тринадцать было, он за старшим братом пошёл бы и в прорубь. — Дед посмотрел на чернильницу. — Вернулись: младшему ремня, старшему пальцы отняли. Он с тех пор считает, что заплатил за двоих.

— Это же несправедливо. Не отец его туда тянул — наоборот.

— Он это знает, — сказал дед. — Оттого и считает.

Больше он к этому ничего не прибавил, и по тому, как он придвинул к себе бумаги, было ясно, что разговор окончен. Про Константина я спрашивать не стал. Про Константина в этом доме уже промолчали один раз, на лестнице у портретов, и подводить деда под второе молчание мне не хотелось.

Уезжали они наутро, до завтрака. Коляска стояла у крыльца, мальчишка держал лошадей под уздцы с лицом человека, который каждый день только этим и занят. Девочка уже сидела внутри и держала подкову на коленях обеими руками, как держат кота.

Прощаться она вылезла сама, без зова. Подошла ко мне, разжала кулак и протянула на ладони подковный гвоздь.

— На. У меня подкова есть.

Отказываться от такого не учат ни в каких закупках. Я взял гвоздь и убрал во внутренний карман, к листку с ведомостью, — она проследила, чтобы именно во внутренний.

Мстислав взял мою руку двумя своими.

— В столице я бываю, по должности. Свидимся. Береги деда, наследник. И себя береги: дом теперь на тебе одном стоит.

До коляски он дошёл не оборачиваясь и на подножку поднялся со здоровой ноги.

За отворотом я собрался после полудня. Серебряной нити в нём, по прикидке, выходило на полторы жилы — если распустить шитьё и ссучить. Для второй дощечки, которую велено было везти в столицу, этого хватало с запасом, а больше серебра в доме не значилось нигде, кроме ложек. Ложки я трогать зарёкся.

Ключница отперла мне обе двери и засветила фонарь. Наверху её окликнули с кухни — по голосу выходило, что там что-то либо горит, либо убегает, — и она осталась, наказав мне глядеть под ноги.

Лестница в подклет шла в девять ступеней. Я спускался по ней третий раз за неделю и первый раз — с фонарём в собственной руке.

На третьей сверху ступени дерево ушло у меня из-под ноги.

Рука поймала перила раньше меня — сама, как сама она ложилась на храп гнедой: тело помнило эту лестницу дольше, чем я его носил. Фонарь улетел вниз, ударился о камень, звякнул и погас. Я стоял враскоряку, одной ногой на второй ступени, другой в проломе, и держался за перила обеими руками.

— Батюшки! — Ключница возникла в проёме сверху. — Барин! Целы?

— Цел. — Голос сел, пришлось откашляться. — Ступень худая. Посветите.

Доску я осмотрел, когда меня перестало трясти. Край излома был рваный, серый, в трухе. Дед говорил про гнилые половицы ещё в первый день — вот они и дождались. Вниз я сошёл по самому краю ступеней, где доска лежит на тетиве, поднял фонарь — стекло вдребезги, остальное живо — и нашёл во втором сундуке отворот, там же, под пуговицами. Моль сделала своё дело честно, но серебряная нить оказалась ей не по зубам.

В опись ключница записала отворот и разбитое стекло, а про ступень сказала, что доложит барину и что плотника в доме нет с позапрошлого года. Ладонь саднило до вечера.

— Стало быть, ступень, — сказал Теодор, когда я досказал день до конца.

— Ступень. Акт о происшествии: причина — износ основных фондов, виновных нет, пострадавших нет, разбит один фонарь. У нас за такое снимали стружку с завхоза, но завхоз здесь, судя по всему, тоже я.

— Которая по счёту?

— Третья сверху. А что?

— Ты ходил по этой лестнице третий раз за неделю. Она под тобой скрипела?

— Здесь всё скрипит.

— Скрипело — а сегодня сломалось. — Он стоял у стены, и поля шляпы были опущены. — Теперь слушай меня. В ту ночь, что они здесь ночевали, — после того как ты уснул, — по коридору мимо твоей двери прошли. Дважды: туда и, спустя время, обратно. Шёл человек, который умеет ходить тихо и которому это трудно даётся: шаг неровный, припадает на правую ногу. Я этот шаг знаю. Я слушал его весь тот обед, от супа до яблок.

— Дом старый. Мало ли кто ходит ночью.

— Мало ли, — согласился Теодор. — А между «туда» и «обратно» внизу работали по дереву. Тонко, с перерывами. Дом ночью пуст, звук по камню идёт далеко. Я тогда не подобрал этому звуку имени. Сегодня ты мне его принёс: пила.

Я сидел на своём камне и молчал.

— Ступень гнилая, — сказал я наконец. — Я видел излом. Труха.

— Труха сверху. Пилят снизу. Гнилую ступень не пилят вовсе: её довольно оставить в покое, она справится сама. Это не случайность.

— Он весь день был у меня на глазах. Сад, обед, дочка эта с подковой…

— Днём — был. Ночью твои глаза спят, а мои уши — нет. — Теодор отделился от стены и пошёл: три шага туда, три обратно. — За обедом он трижды спросил о твоей памяти и ни разу — о твоём здоровье. Он проверил тебя выдуманной прорубью. Он замолчал, когда старик сказал про Академию, — с вилкой у рта замолчал. Я не вижу лиц. Мне хватает голосов.

— Он ведь и не прятался особенно, — сказал я. — Приехал открыто, с ребёнком, сидел, разговаривал…

— Приехал посмотреть. Ему отписали, что племянник очнулся, — слов в письме немного, поди пойми по ним, что от племянника осталось. Он и поехал смотреть. А увидел другое: племянник на ногах, отвечает складно, за столом держится ровно, и старик везёт его в столицу поступать. — Теодор выговорил это раздельно, с расстановкой. — Он ехал приценяться к наследству, а наследство ожило и село с ним за стол.

— Он сам сказал в саду: каждую половицу в доме знает, какая скрипит. Тихо ходить выучился здесь же.

— Я слышал, — сказал Теодор. — Он много лишнего говорит правды. Это у вас, похоже, семейное.

— Зачем ему? — спросил я, хотя считать уже начал.

Считал я вслух, потому что молча такое не считается.

— У нас это называлось «смотри, кому достанется лот». Дед стар, Дмитрий умирает в коме — дом, земля, имя… — Тут я споткнулся, как давеча на той ступени. — Не сходится. Он же старший сын. Куда ни поверни, дом и так его — только подожди. Зачем пилить ступень под тем, кто стоит в очереди позади тебя?

— Затем, что очереди у него нет, — сказал Теодор. — Родовое у дворян идёт годному к службе. Таков порядок, он его с детства знал, как «Отче наш». Той зимой ему отняли не три пальца — ему отняли очередь. Пока в роду жив хоть один годный, ему не причитается ничего. Не станет годного — род снимут со списков, заповедь снята, дом отходит ближайшей крови. Чего он не мог взять по очереди, возьмёт по пресечению.

— А годный наследник в роду один.

— Один, — сказал Теодор. — Оттого старик и держит тебя, как последнюю свечу в тёмном доме.

— Самое скверное даже не это. Самое скверное, что счёт у него сходится. Служба — мимо, по увечью, за чужую в общем-то затею плачено своей ногой, и очередь на дом ушла тем же счётом. Доля деньгами — и та мимо: её дядя Константин вынес вперёд, вместе с серебром. Осталась одна графа, последняя, и в этой графе между ним и домом стоял один племянник, который умер ещё на той неделе. Он ведь, по совести, ждал наследства после мёртвого. И дождался: Дмитрий умер. Просто об этом знаем только мы с вами.

— Тело живо, — сказал Теодор. — Имя при нём. Резать, если станут резать, будут это горло, а не ту совесть. Побереги горло.

— С дочерью он настоящий. Такое не сыграешь.

— Не сыграешь, — согласился Теодор. — Одно другому не мешает. Люди вместительны.

Он остановился напротив, и поля шляпы поднялись.

— До отъезда двое суток. По лестницам держись края, где доска на опоре. В темноте один не ходи. И спи: мне твой сон слушать дом не мешает.

— Двое суток продержусь. Дальше столица.

Я поднялся с камня и постоял, примеряясь к шагу в тело. Там, в теле, на стуле висел сюртук, а во внутреннем кармане сюртука лежал подковный гвоздь, и я до сих пор не разобрался, по какой графе его проводить.

— Выходит, один человек в семье хочет моей смерти, — сказал я. — И я даже не уверен, что злюсь на него.

Я проснулся оттого, что увидел собственное дыхание.

Пар шёл изо рта и не таял — висел надо мной серым лоскутом. На дворе стоял конец августа. Вечером я засыпал под одной простынёй, окно было приоткрыто на ладонь, и в него тянуло тёплым — сеном, пылью, ещё чем-то летним. Теперь из окна не тянуло ничем. Из окна не тянуло, из щелей не дуло, и часы в дальней зале не шли. Понял я это с запозданием, и тогда сон соскочил разом, весь. Ход этих часов я слышал каждую ночь, с первого вечера в этом доме. Дом вообще был набит звуками: где-то оседала балка, где-то скреблось, внизу ворочались половицы, на конюшне переступали лошади. Сейчас дом молчал весь, целиком, до последней доски.

Так тихо не бывает. Тишина — это когда звуков нет. Здесь было иначе: звуки были, я почти чувствовал их — и что-то стояло между ними и мной.

Первым делом я, по старой памяти, попробовал это объяснить. Печную тягу, сквозняк, грозу за окном — голова торопливо перебирала варианты, и все они не годились: ни один сквозняк не останавливает часы. Голова это знала. Голова продолжала перебирать, потому что перебирать варианты — занятие, а всё остальное было ожиданием.

Дощечка лежала на подоконнике, где я её и оставил, — камень, канитель, волчий клык, всё моё имущество и всё моё волшебство. Вторая, для деда, была уже уложена в дорожный сундук вместе с запасом канители. Я дотянулся, положил два пальца на камень и толкнул.

Свет загорелся ровно, честно, как ему и полагалось: заявленным характеристикам изделие соответствовало. И в этом ровном свете я увидел, что в комнате, между сундуком и дверью, кто-то стоит.

Сперва я решил — тень. Потом тень шевельнулась, а в комнате не шевельнулось ничто, чему она могла бы принадлежать. Тень была ничья. Свет от дощечки доставал до двери, до сундука, до спинки стула с моим сюртуком, а этой фигуры не касался: огибал её по краю, как вода огибает сваю. Фигура была высокая, выше самого высокого человека, и очертаниями почти человеческая — почти. Плечи сидели не на той высоте. Рук было две, но сгибались они не там, где положено сгибаться рукам. Там, где у людей лицо, не было ничего — ни темноты, ни пустоты, ничего вовсе, и глаз соскальзывал с этого места, как палец с мокрого стекла.

На искру, на свет, на дощечку в моей руке оно не отозвалось никак. Я для него словно бы и не зажигал ничего.

Я не закричал. Хочу думать, что от выдержки, но врать себе — последнее дело: горло просто не работало. Тело Дмитрия, умевшее столько полезного, сидело в постели столбом, и холод шёл уже не от окна — изнутри, от позвоночника.

— Целое, — сказала фигура.

Голос не шёл оттуда, где она стояла. Он шёл отовсюду понемногу — от стен, от пола, из-под кровати — и был ровный, без нажима, без дыхания под словами. Так не говорят. Так читают опись.

— Целое, — повторил он. — Долго искал. Нашёл.

Про клинок я вспомнил не головой — головой я в тот момент не располагал. Вспомнили руки.

Клинок стоял у сундука, прислонённый в углу: его вчера принесла ключница, по дедову распоряжению — «дворянину в дорогу без железа нельзя», — и я ещё расписался в памяти принять его по описи вместе с ножнами и перевязью. Примерить не удосужился: отложил на «в дороге разберусь», как откладывают всё, чего не умеют. Тело перетекло из постели в угол одним движением, которого я у него не заказывал, и железо вышло из ножен с коротким чистым звуком — первым живым звуком за всю эту ночь.

— Не подходи! — сказал я.

Голос вернулся, но вернулся плохо: на две ноты выше, чем мне бы хотелось. Клинок я держал перед собой обеими руками, остриём в фигуру. Остриё ходило ходуном.

Фигура не двинулась. Она стояла, чуть склонив то, что было у неё вместо головы, и разглядывала меня тем, чего у неё не было вместо глаз, — я это чувствовал кожей.

— А он острый? — спросил гость.

Спрошено было ровно, без насмешки, тем же голосом описи — как спрашивают о свойствах предмета, занесённого в реестр. И я сделал то, что делал пятнадцать лет при слове «острый», при слове «прочный», при любом слове из графы «заявленные свойства», потому что за пятнадцать лет я не встретил ни одной графы, которая не врала бы хоть немного. Я проверил.

Большой палец левой руки сам лёг на лезвие и сам прошёл вдоль кромки — коротко, привычно, как по образцу ткани.

— Положи, — сказал он. Впервые в его голосе появилось что-то, отдалённо похожее на интонацию, и это было хуже всего, потому что интонация была заботливая. — Порежешься.

Он опоздал. На пальце уже стояла тёмная бусина, набухала и готовилась упасть.

То, что случилось дальше, я потом собирал по кускам, потому что целиком оно в голове не помещалось. Фигуру повело — не по-людски, а как отражение на воде, в которую бросили камень. Ничего между стенами не шевельнулось, но весь дом разом охнул, всеми балками сразу, и сквозь этот дух прошёл звук, который я не возьмусь описывать по совести. Ярости в нём не было. В нём была досада — огромная, нечеловеческая: так досадует существо, у которого из-под рук ушла вещь, которую оно очень долго искало.

Потом стало тепло. Просто тепло, сразу и всё: августовская ночь вернулась в комнату через приоткрытое окно и принесла с собой сено и пыль. Часы в дальней зале шли, будто и не останавливались. Где-то заскреблось. В углу, между сундуком и дверью, не стояло никого.

Я сидел на полу — когда я на него сел, не помню — и держал перед собой клинок. С пальца на лезвие стекла капля и повисла у самой кромки.

— Острый, — сказал я в пустую комнату. — Подтверждаю.

Дед пришёл сам — со свечой в правой руке и с кочергой в левой, трёхпалой; кочергу он держал так, что было ясно: это не для печки.

Дом к тому времени уже не спал. Внизу хлопали двери, голосила спросонья кухарка, ключница ходила по коридору и громко призывала всех успокоиться таким голосом, что успокоиться под него не смог бы и покойник. Звук, стало быть, слышали все. Хорошо, что только звук.

Дед вошёл, поднял свечу и осмотрел меня — целиком, сверху вниз, как осматривают вернувшуюся из ломбарда вещь. Потом закрыл за собой дверь и сел на сундук.

— Рассказывай.

Я рассказал как было. Ему — как было, без правок: холод, молчание дома, фигура, которую обходил свет, голос ниоткуда. Слова «демон» я не произносил — его произнесло само описание. Дед слушал не перебивая и темнел. Он не спросил «не привиделось ли» и не предложил мне выпить воды и лечь — в этом доме, я отметил, таким рассказам верят сразу, с первого слова, и от этой готовности верить делалось только хуже. На «а он острый?» его рука сжала кочергу так, что побелели костяшки — все три.

— Пар изо рта. Часы стали, — повторил он за мной, сверяясь с каким-то своим списком, который знал не понаслышке. — Голос ниоткуда… — Он помолчал. — Это тот, с дороги. Который был там, где погиб твой отец. Я надеялся, он потерял след.

— Он так и сказал: долго искал. Нашёл.

Дед поставил свечу на сундук рядом с собой. Пламя стояло ровно, и в его свете я вдруг увидел, сколько деду лет, — обычно это как-то не бросалось в глаза.

— В моём доме, — сказал он тихо и не мне. — Через мой порог. — И уже мне, тем голосом, которым распоряжаются: — С рассветом выезжаем. Что уложено — то уложено, остальное догонит почтой. До света из комнаты не выходи, дверь не запирай — пришлю Прохора, посидит у порога.

— Прохор ему что сделает?

— Ничего, — честно сказал дед. — Но ты будешь не один. Это не для него. Это для тебя.

Он поднялся с сундука тяжело, взял свечу и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Порезался — покажи.

Я показал палец. Дед смотрел на него долго, куда дольше, чем стоит смотреть на царапину, и что-то в его лице шло трудно, как жернов. Я тогда решил — жалеет, что не уберёг. Теперь думаю, он уже тогда понимал про эту царапину больше, чем я, и молчал по своему обыкновению: в этом доме лишнего не говорят даже среди ночи, даже после такого.

— Заживёт, — сказал он наконец и вышел.

За дверью стукнул табурет и завозился, устраиваясь, Прохор. Слышно было, как он пробует, крепко ли сидит, и как кладёт что-то тяжёлое поперёк колен. Топор, наверное. От топора против этого проку было как от молитвы против дождя, но засыпал я, честно сказать, под этот скрип легче.

Дом внизу устраивался долго. Ходили, двигали мебель, гремели засовами — судя по звуку, запирали всё, что запиралось, включая то, что не запиралось годами. Потом по всем комнатам, где жила прислуга, засветились огни, и гасить их до утра, похоже, никто не собирался. Против ночного гостя света и засовы стоили примерно столько же, сколько Прохоров топор, но я их понимал. Занятие — лучшее из лекарств, отпускаемых без рецепта.

Вернее, засыпал бы. Спать этой ночью мне было ещё не положено.

К Теодору я вышел, едва Прохор за дверью устроился и затих. Лёг, представил себя стоящим рядом с телом и сделал шаг назад — один шаг, как учили; он давался мне уже легче, чем вначале, — и знакомая серая мгла пещеры сомкнулась вокруг.

Теодор ждал стоя. Обычно он сидел на своём камне или подпирал стену — сейчас стоял посреди пещеры, и шляпа была сдвинута на затылок, что означало у него высшую степень внимания.

— Я слышал всё, — сказал он раньше, чем я открыл рот. — Голос слышал. Расскажи то, чего я слышать не мог: как он выглядел и что делал.

Я рассказал: свет, который его огибал; плечи и руки, собранные не по-человечески; то, как его повело отражением на воде — и как он исчез, не сходя с места.

— И он ушёл, — закончил я. — Просто ушёл. Я стоял с железкой, которую первый раз в жизни держал в руках, порезался об неё же — и он ушёл с этим своим воплем. Он что, испугался меча?

— Не меча, — сказал Теодор. — Крови.

Я подождал продолжения. Продолжение он выдал не сразу — прошёлся до стены, вернулся — и заговорил размеренно, по-лекторски: я уже выучил, что этим тоном он говорит вещи, которые велит запомнить дословно.

— Правило простое, и заучи его как таблицу умножения. Демону годится только целое тело. Целое — значит без единого повреждения: ни раны, ни свежего пореза, ни сломанной кости. Ему нужен сосуд, а сосуд с трещиной — не сосуд. Чтобы забрать носителя и его кровью отворить то, что должно оставаться затворенным, тело обязано быть безупречным. Любая свежая кровь — и оно негодно. Здесь и сейчас — негодно. Ты порезал палец, и весь ты, со всей кровью твоего рода, стал для него бракованной поставкой. Он не испугался. Он снял тебя с реестра. До времени.

Я стоял и слушал, как это укладывается. Укладывалось со скрежетом.

— На дороге, — сказал я медленно. — Где погиб отец Дмитрия. Он ведь там был, этот. Дед сказал: он был там.

— Был. — Теодор ответил без паузы: он ждал этого вопроса. — Ростислав принял в той схватке смертельные раны. Раненое тело — негодное тело; демону он стал бесполезен, и демон его не тронул. Просто дал умереть. Не по милости — по бухгалтерии: списанное не забирают.

«Списанное не забирают». Я вспомнил, как дед сказал однажды про ту дорогу — что Дмитрия привезли целым, в чужой крови, — и как я тогда отложил это в стопку, не понимая, зачем откладываю. Стопка сегодня пригодилась вся.

— А Дмитрий? Дмитрий был цел. Ты сам говорил — на теле ни отметины. Почему он не взял Дмитрия?

— Потому что Дмитрий лежал среди павших, залитый кровью с головы до ног. Чужой кровью. — Теодор посмотрел на меня, и поля шляпы качнулись. — Демон не смотрит глазами. Он читает тело, как ты читаешь накладную. Он прочёл кровь и записал: повреждён. И ушёл. А тело было цело. Кровь на нём была не его — вот и вся тайна той дороги.

— Ошибка приёмки.

— Ошибка приёмки, — согласился Теодор. — Единственная за очень долгий срок, полагаю. Этой ошибке ты обязан телом, в котором стоишь: целым, нетронутым, годным. И пойми, что это значит. У старика нет двух пальцев на руке. У дяди твоего — трёх на ноге. Отец умер от ран. Во всём роду остался один годный сосуд, и этой ночью он резал себе палец о дорожную железку.

Мне стало холодно — уже без всякого демона, своим ходом.

— То есть меня хранит не дед, не стены и не Прохор с топором, — сказал я. — Меня хранит царапина. Пока на мне кровь или рана — я ему без надобности. Моя защита — быть немного испорченным.

— Твоя защита — знать это, — сказал Теодор. — Царапина сойдёт к завтрему, и ты снова станешь целым товаром. Носить на себе вечную рану — не жизнь, да и тела жалко. Но в крайнем положении, когда другого выхода не останется, ты теперь знаешь, что делает крайнее положение менее крайним. Цена — капля. Помни, где у тебя эта касса.

— А дядя. — Мысль пришла боком и была настолько дикая, что я её выговорил. — Дяде нужна моя смерть. Этому — моя целость. Живой и целый. Они же друг другу поперёк.

— Поперёк, — сказал Теодор, и мне показалось, что где-то под шляпой он усмехнулся. — Ты единственный известный мне человек, которого стерегут сразу два зла, и стерегут друг от друга. Не обольщайся: это не охрана. Это очередь.

— Теперь о том, почему он пришёл сегодня, а не месяц назад, — сказал Теодор. — И почему завтрашний отъезд — верный ход, хоть старик и принял его по другой причине.

Он снова начал ходить — три шага туда, три обратно; в пещере это был его способ ставить абзацы.

— У этой твари нет ни глаз, ни ушей, ни носа в нашем понимании. Она не идёт по следу. Она ищет иначе — так, как ищут слово, которое вертится на языке: долго, слепо, кругами, и вдруг оно само встаёт на место. Смена места сбивает ей поиск начисто. Переехал — и ты для неё снова слово, вылетевшее из головы. Она нашла тело на дороге. Тело увезли — потеряла. Искала сюда… — он прикинул, — стало быть, с зимы. Больше полугода. Уедешь утром — потеряет опять и начнёт сначала.

— Он успел за день до отъезда, — сказал я. — Ещё бы сутки — и нашёл бы пустой дом. Это что, везение?

— Это никакое не везение, а обыкновенный счёт. Полгода поиска против двух суток запаса — при таких сроках кто-нибудь всегда успевает в последний день. В этот раз успел он. Выводов тут два, и оба простые: во-первых, впредь запас должен быть больше. Во-вторых — начнёт сначала.

— Начнёт и найдёт.

— Найдёт, — не стал спорить Теодор. — И вот тут слушай неприятное. Каждый следующий раз выходит у неё быстрее. Не знаю, как устроена её наука, но она учится: до этого дома шла полгода — от этого дома пойдёт скорее. Считай это… — он поискал слово в моём хозяйстве, — сокращением сроков поставки. С каждым заказом.

— Утешительно. А в столице? Она придёт в столицу — и что, поднимется ко мне в комнату при Академии?

— В столице у тебя вторая стена, потолще первой. Эта тварь не нападает там, где рядом маги. Не «остерегается» — не может: так она устроена, это ей не по природе, что бы ни значило слово «природа» применительно к ней. Академия набита магами доверху; среди них ты для неё неприкосновенен. Выходит двойной запас: пока она ищет — у тебя время, пока ты среди магов — у тебя стена. Но из стен выходят. А сроки сокращаются. Это не решение. Это отсрочка.

— Есть и решение?

— Есть занятные частности. — Теодор остановился. — Хуже всего она держит поиск по воде. Река, море — уйди водой, и она собьётся так, что будет искать годами. Запомни на чёрный день и положи в тот же ящик, где лежит капля крови. Пользоваться, надеюсь, не придётся.

— В этом ящике становится тесно, — сказал я. — Капля крови, уход по воде… Ящик с способами, о которых лучше не вспоминать.

— Такой ящик есть у каждого, кто живёт долго, — сказал Теодор. — Разница между людьми не в том, есть ли он. Разница в том, разобран ли он заранее.

Он проводил меня до кромки мглы, как всегда, — на шаг.

— Спи. Утром дорога, тебе понадобится голова.

В тело я вернулся как положено, касанием, и оно приняло меня, как принимает остывшая постель. За дверью поскрипывал табуретом Прохор, часы в дальней зале шли ровно, палец под повязкой дёргало — маленькая честная боль, моя единственная крепостная стена до самого утра.

Сон не шёл долго. Я лежал и считал — не овёс, не прогонные, не вёрсты до столицы. Считалось одно и то же, по кругу, и сходилось всякий раз с одним и тем же итогом.

Он снова меня найдёт. И в следующий раз — быстрее.

— С Богом, — сказала ключница и подала в карету узел, тёплый снизу. — Пироги. Кухарка с четырёх часов у печи, извольте съесть в дороге, а не привезти обратно.

Узел я принял двумя руками и пристроил в ногах. Пахло от него луком и сдобой, и в сером утреннике этот запах был единственной тёплой вещью на весь двор.

Выезжали затемно. Туман лежал от крыльца до каретного сарая, ворота уже развели, и в проёме, где кончался наш забор и начиналась дорога, стоял Прохор с фонарём. Топор он заткнул за пояс — со вчерашней ночи, надо полагать, из рук не выпускал. Карету заложили ту, что была на колёсах; вторая осталась в сарае на чурбаках, и в открытую дверь я успел разглядеть её напоследок: стоит и никуда не собирается.

Дед вышел последним, в дорожном плаще, сел напротив и стукнул костяшками правой руки в переднюю стенку. Тронулись. У ворот Прохор поднял фонарь и держал, пока карета не прошла створ, — прощание у него вышло без единого слова и понятнее многих слов.

Клинок в перевязи лёг на сиденье рядом со мной. Надевать его я не стал — отложил на «в дороге разберусь», по накатанной. Повязку на пальце тоже не сменил, хотя пора было. Порез затягивался, корка держалась на честном слове, и я поймал себя на диком чувстве: жалко. Охранная грамота сходила с меня сама собой и продлению не подлежала.

За воротами дорога пошла полем. Верстовые столбы выплывали из тумана по одному, и считать их было незачем — я считал другое. Тварь ищет вслепую, кругами; смена места сбивает ей поиск начисто. Стало быть, каждый столб за окном работал на меня. Такого груза через мои руки ещё не проходило: груз, который дорожает от самого факта перевозки.

— До первой подставы четырнадцать вёрст, — сказал дед, когда усадьба ушла за косогор. — Спи. Ночь у тебя была дурная.

Спать я не стал, но и спорить не стал тоже. Узел в ногах пах луком на всю карету, и это было лучшее, что случилось со мной за последние сутки.

Почтовое дело в этой империи оказалось поставлено крепко, и к концу первого дня я проникся к нему профессиональным почтением. По тракту через каждые двадцать вёрст стояла станция, при ней — конюшня с казённой подставой и смотритель с книгой. В книгу вписывался всякий проезжающий: кто таков и по какой бумаге следует. Лошади брались до следующей станции и там менялись на свежих. Если перевести на мой прежний язык, вдоль дороги лежала сеть распределённых складов тягловой силы с нормативом оборачиваемости, и работала эта сеть без телефона и без единой электронной таблицы — на одной гербовой бумаге.

Бумага называлась подорожной. Дед на первой же станции протянул её мне.

— Читай вслух.

Я прочёл. Из бумаги следовало, что отставной полковник Воротынский с внуком следует по собственной надобности в столицу, и всем станциям надлежит давать ему лошадей без задержания, по чину и званию.

— Теперь держи у себя, — сказал дед. — Расчёт с этого дня твой, от прогонных до постоя. Деньги в шкатулке, шкатулка под сиденьем. Вечером покажешь запись.

Так я впервые за две жизни получил проект с бюджетом без единого согласования. Прогонные считались поверстно и на число лошадей, кормовые — по дням, и уже к вечеру я знал местный тариф наизусть и успел один раз поспорить со смотрителем из-за овса, вписанного в счёт дважды. Смотритель извинился, сослался на писаря, писарь на память. Память я ему поправил. Дед при этом сидел в углу станционной залы и смотрел в окно, но по тому, как он держал плечи, было ясно: слушает.

Овёс, к слову, и здесь стоил на четверть дороже прошлогоднего — сводки из уездных газет подтверждались по всему тракту. Приятно, когда источники не врут.

Вечером, на постое, я подал запись. Дед прочёл её всю, от прогонных до свечей, водя по строкам сухим пальцем, и вернул с единственным замечанием:

— Пиши мельче. Бумага денег стоит.

Назавтра запись он смотреть не стал — спросил один итог. Я назвал. Больше он к шкатулке не возвращался, и ключ от неё с того вечера жил у меня в жилетном кармане, рядом с подковным гвоздём.

На второй день нам встретилась механика. По параллельному шоссе, отсыпанному щебнем, шёл паровой дилижанс. Впереди дымила труба, позади тряслись человек десять пассажиров, а машинист в кожаном картузе сидел на козлах выше всех. Наши лошади прижали уши и понесли бы, если б ямщик не был готов заранее: придержал, отвернул к обочине, переждал. Дым от дилижанса стелился за ним по всему полю.

— Восемь сил, — сказал дед, глядя вслед. — Овса не просит. Зато просит угля, механика и шоссе. Посчитай на досуге, раз ты у нас теперь по счётной части.

Я посчитал — не на досуге, а сразу, потому что удержаться не мог. Выходило то же, что из газетных сводок: в стране, где топливо дорого, а руки дёшевы, восемь сил на угле возят не грузы, а положение в обществе. Ямщик обходился дешевле машиниста втрое и в починке не нуждался вовсе.

Вечером того же дня, уже на постое, я видел над закатом дирижабль — далёкую серую рыбину с точкой гондолы. Рейс шёл к столице; господ пассажиров, если верить газетам, просили не проносить в гондолу открытого огня. Я вспомнил цену билета из объявления и решил, что открытый огонь эти господа могут позволить себе разве что дома.

Разговаривал дед в дороге больше, чем за все дни в усадьбе. Не сплошь — кусками, по десять минут на перегон, и каждый кусок был как выдача со склада строгого учёта — ровно столько, сколько запрошено, и ни золотником больше.

О роде он рассказывал без дат — датами он, похоже, не думал. Шестьсот лет укладывались у него в перечень служб: какую крепость Воротынские ставили, под каким царём водили полки — и чем за это заплатили. Выходило, что платили всегда и что род стоял когда-то много ближе к трону, чем теперь.

— Съехали не враз, — сказал дед. — Без своей силы род держится службой. Служба стоит денег: снаряжение, люди, столица. Деньги у рода без магии кончаются раньше, чем у прочих. Дальше сам сочти, ты умеешь.

Я сосчитал. Получалась воронка на три столетия. Без своей силы служба обходится дороже, дорогая служба съедает земли, а безземельного рода при дворе не видят. И так по кругу, вниз, до дома, где топят половину комнат. Проклятие сидело не столько в крови, сколько в балансе.

О столице он говорил как о месте службы, которое положено знать, а любить не обязательно. Роды там считают по силе; наш считают по памяти, и память эта — капитал невозобновляемый: тратить можно, пополнять нечем. Про двор дед сказал коротко: очередь к одному окну длиной в тысячу человек, и нам в этой очереди стоять незачем. У кого нет силы, тот держит место у окна полезностью. Слово «полезность» он произнёс с нажимом и на меня при этом не посмотрел — само по себе адрес.

Академия стояла у него отдельной статьёй. Под рукой короны, экзамены в конце месяца, имя откроет дверь — а дальше дверь открывается только изнутри.

— Мстислав в столице бывает, — прибавил он на одном из перегонов, без перехода. — По должности. Встретишь — будь учтив и пиши мне в тот же день. Не письмом единым, — он посмотрел на меня, — а в тот же день.

— Понял. Учтивость немедленно, отчётность день в день.

— Балагурь, — разрешил дед. — В столице отучат.

А раз, уже в сумерках, он сказал вдруг — в окно, не мне:

— Отец твой этим трактом ехал дважды. Мальчишкой — на смотр, и после — на службу. Оба раза не спал ни днём: боялся станцию проглядеть. На станциях кузни, а он к железу был жаден смолоду. Ямщики его от горна за ворот оттаскивали.

Больше он в тот вечер не сказал ничего, и я не спрашивал. Я сидел и держал это при себе, как держат выданную без расписки ценность: жадный до железа мальчишка, которого оттаскивали за ворот. В той жизни у меня не было ни одной истории про моего собственного отца — не от кого было получить. В этой начали выдавать чужие. Я принимал.

На третий день, за час до полудня, тракт показал зубы. У поворота на выселки стоял обгорелый остов постоялого двора — стропила да печная труба в лебеде по пояс. Ямщик, не оборачиваясь, доложил через плечо, что по осени тут пошаливали и двор сожгли с обиды — хозяин отказал лихим людям в постое. Теперь-де ездит жандармский разъезд, и стало тише.

— Тише, — повторил дед. И мне: — Перевязь надень. Дальше поедешь с железом.

Я надел. Пряжка далась не сразу, ремень пришлось перебрать на две дырки — шорник шил на Дмитрия, каким тот был до комы, а я за эти недели усох. Клинок оттянул бок непривычной тяжестью, и сидеть с ним в карете оказалось наукой: при каждом ухабе рукоять искала мне рёбра.

Станция за остовом была большая, узловая, и на ней нас ждала первая заминка. Смотритель выкатился навстречу боком, не глядя, и завёл с порога: лошадей нет. Все в разгоне, извольте обождать до вечера, а там как Бог даст.

Посреди залы, за самоваром, сидел проезжий — молодой, в форменном сюртуке с блестящими пуговицами, при кокарде. Перед ним стояли дорожный погребец и два лакея. По тому, как смотритель ему кланялся на каждом развороте, было ясно, чья тройка стоит сейчас под навесом сытая и в полной запряжке.

— Обождать так обождать, — сказал дед голосом, от которого зала сделалась меньше. — Впиши в книгу: полковник Воротынский с внуком ждали лошадей от полудня. Имя пиши полностью, разборчиво. Я подпишу.

Смотритель замер над книгой. Проезжий поднял голову от самовара.

— Воротынский, — повторил он с интересом. — Из тех Воротынских?

— Других не имеется, — сказал дед.

Молодой человек встал. Сделал он это, к его чести, сразу и без лакейской подсказки.

— Половину орловской губернии мой дед выкупил бы за то, чтобы с вами за одним столом чай пить, полковник. Он под вами начинал, на южной линии. Прошу к самовару — а тройку мою вам сейчас запрягут, мне не к спеху.

— К самовару сяду, — дед наклонил голову ровно на вершок. — Тройку оставь себе. Нам запрягут казённых. Запрягут ведь?

Вопрос ушёл смотрителю. Смотритель, глядевший на всё это от конторки, доложил разом окрепшим голосом, что одна тройка, точно, занедужила с утра, да, слава Богу, оправилась и через четверть часа будет подана.

Дефицит, рассосавшийся от звука имени, был мне механикой знаком: у нас это называлось «нашлось на дальнем складе». Я стоял у конторки, следил за пером — в книге выводили «Воротынскiй» с ятем и завитком — и заносил в свою внутреннюю ведомость новую позицию. Имя, которое мне выдали вместе с телом, оказалось не только обязательством. По нему, выходило, ещё и отпускали.

Чай пили втроём. Молодой человек оказался чиновником межевого ведомства, ехал делить чьи-то спорные пустоши и о южной линии знал одни дедовы рассказы — но рассказы эти, судя по лицу, стоили у них в семье дорого. Дед слушал чужую память о себе без удовольствия и без досады, как слушают опись собственного имущества. Прощаясь, чиновник щёлкнул каблуками.

Уже в карете, на выезде, дед сказал:

— Запомни, как это делается. Тройку предлагают — благодари и не бери. Возьмёшь — будешь должен. А чай пей: за чай не должают.

Я записал и это. Ведомость у меня росла.

К вечеру четвёртого дня тракт влился в губернский город, и мы стали на ночь в гостинице у почтовой конторы — с гербом над крыльцом и коридорным, который нёс наши сундуки с лицом министра, принимающего верительные грамоты. До столицы оставался день пути. За стеной, внизу, до темноты стучали биллиардные шары.

Дед позвал меня к себе после ужина. Номер у него был угловой, с двумя свечами; на столе, поверх дорожных бумаг, лежал пакет.

Я такого раньше у него не видел. Клеёнка, увязанная бечевой крест-накрест; на узлах бурел сургуч, печатей я насчитал пять. Углы клеёнки вытерлись добела: пакет много лет брали в руки и клали обратно.

— Садись, — сказал дед. — Это тебе. Вернее, это я тебе отдаю — твоим оно не было и, по совести, быть не должно бы.

Он придвинул пакет ко мне через стол — повёл трёхпалой рукой до середины столешницы и там руку задержал. С полминуты пакет лежал под его ладонью, и я его не трогал.

— Брат мой прислал, — сказал дед. — Константин. За три недели до того, как его не стало. Письмо было в две строки: сохрани, не читая, придёт срок — сам поймёшь чей. Срока он не назвал. Брата через три недели убило его же ремесло, дом его сгорел, а как оно там вышло доподлинно — не знает никто, и ты у меня об этом не спрашивай, я знаю не больше твоего.

Рука с пакета ушла. Я развязал бечеву — сургуч крошился под пальцами бурой пылью — и развернул клеёнку. Внутри лежала стопа бумаги пальца в три толщиной, листы разного разбора, исписанные с обеих сторон одной и той же рукой — косой, скорой, съезжающей к краю.

Читать это было нельзя — я понял с первого листа, и вовсе не из-за почерка: почерк как раз разбирался. Писано было для себя, а такому письму посторонний читатель не предусмотрен. Я поводил пальцем по столбцам сокращений вроде «М-6, гр. 2, пр. таб.» и попробовал зацепиться хотя бы за имена — имён не было, стояли инициалы, да и цифры шли голые, без единиц. На иных листах записи и вовсе сливались в сплошную бессмысленную кашу букв, без пробелов и без склада. Моя ведомость против этих листов была детской прописью. Здесь лежало лет двадцать чужой работы, свёрнутой в конспект, к которому не приложили ключа.

— Ты вскрывал, — сказал я. Печати на сургуче стояли по старым изломам.

— Вскрывал. Один раз, в тот год. — Дед не стал отпираться, и голоса не поменял. — Прочёл три листа и не понял ни строки. Понял одно: не мне писано. Увязал обратно и держал. Двадцать два года держал.

— Почему теперь мне?

Дед помолчал. Свеча между нами оплывала на медное блюдце, наросты воска на нём стояли слоями, как годовые кольца, — блюдце ездило с ним, похоже, не первое десятилетие.

— Потому что ты в это дело вошёл сам. Без спросу, без учителя, на рубль с полтиной — и щепка твоя горела, я держал её в руках. Гнать тебя из ремесла поздно, да и не стану: род им, может статься, только и жив будет. Тогда пусть будет по-умному. Брат тыкался в это вслепую, один, всю жизнь — и чем кончил, я тебе сказал. Ты будешь делать то же самое при Академии, при учителях и при таблицах. И при его бумагах. Вслепую в нашем роду отходили своё.

Я сидел над стопой и держал верхний лист. И тут сошлось — буднично, как сходится остаток по кассе.

— В «Началах», — сказал я, — на полях три руки. Две старые, рыжие. Третья моложе. Она дописала на семнадцатой странице «спр. у К.» — и оборвалась. Во всей книге дальше ни пометки.

— Рука Ростислава, — сказал дед. — Отца твоего.

Свеча трещала. Внизу стукнули шары и стихли.

— «Спр. у К.» — справиться у Константина, — сказал я. — Он писал это до… того года?

— В тот самый год. Ему шёл двадцатый. Они с братом моим списались о ремесле — я узнал после, из бумаг. — Дед смотрел на свечу. — Когда брата не стало, я позвал сына в кабинет и взял с него честное слово: к делу этому не касаться. Ни книг, ни расспросов. Он слово дал. И держал до смерти — ты сам видел, где рука оборвалась.

— Вы за него боялись.

— Я тогда думал, что уберёг. — Дед сказал это ровно, под всегдашней гирей, но гиря на сей раз далась ему тяжелее обычного, это было слышно. — Теперь думаю иначе: может, и уберёг, а может, отнял у него то, к чему он один во всём роду был жаден. Спросить теперь не у кого. С тебя, — он поднял глаза, — слова не возьму. Возьму другое. Разберёшь, что там, — мне скажешь первому. Не разберёшь — молчи, что оно есть. Для всех, включая Мстислава. Особенно включая Мстислава.

— Принято, — сказал я. — Оба пункта.

Я увязал клеёнку по старым сгибам — вышло хуже дедова, но держало. Пакет оттянул руки честным весом: фунта три бумаги, двадцать лет работы и одна жизнь. Дед следил за моей вознёй с бечевой и не помогал.

— Спрячь на дно, под платье, — сказал он, когда я поднялся. — И спать. Завтра к вечеру столица.

У себя в номере я, прежде чем убрать пакет, достал из сундука «Начала» и нашёл при свече семнадцатую страницу — по углу, который когда-то загнул, устыдился и разогнул. «Спр. у К.» стояло на своём месте, три слова молодым косым почерком, съезжающим к краю. Теперь я знал и руку, и у кого справляться, и что справиться он не успел.

Угол я на этот раз загнул и разгибать не стал.

— Мест нет, — объявил смотритель последней станции раньше, чем мы переступили порог. — Ни прилечь, ни присесть. Лошади к часу будут, а мест нет и не ждите.

Лошади к часу — это было всё, что нам требовалось, и я расписался в книге, пока дед оглядывал залу. Оглядывать было что. За четыре дня дороги я привык, что станционная зала — место просторное и сонное, где самовар остывает раньше, чем к нему кто-нибудь подсядет. Здесь самоваров стояло три, и к каждому была очередь. Народ сидел на лавках и на собственных сундуках, пахло мокрым сукном и сургучом. У конторки бранились сразу двое, причём об одном и том же: оба выехали загодя, оба опаздывали и оба считали, что казённая почта существует лично для них.

Вся эта ярмарка ехала в одну сторону — туда же, куда и мы.

— Торжества, — пояснил смотритель, принимая от меня прогонные. — Всю неделю едут, конца не видно. По случаю выздоровления его высочества наследника молебны, и иллюминация обещана. Овса, между прочим, не напасёшься.

Про овёс он прибавил с нажимом, и в счёте его нажим отразился. Я поправил счёт, смотритель не спорил — видно было, что пробует он это на каждом проезжающем и выигрывает через раз.

Ждать лошадей мы сели в углу, у окна, взяв чаю в очередь. Рядом, за соседним столом, пили чай попутчики — грузный купец с серьгой, при нём молодец приказчичьего вида и напротив старичок в вытертом форменном сюртуке, из отставных. Разговор у них шёл громкий, на всю залу, и шёл, разумеется, о том же, о чём вся зала.

— …уж соборовали, сказывают, — говорил купец, отдуваясь над блюдцем. — Попы в покоях стояли, свечи жгли. Царица, сказывают, седьмые сутки не спамши сидела. Все ждали — помрёт. А он возьми и поднимись.

— Не «возьми и поднимись», — строго поправил старичок. — Кровь взяла своё. В наследнике кровь святославова, а она такая: до последнего часа спит, а у последнего часа встаёт.

— Это которого Святослава? — спросил приказчик, и по тому, как купец крякнул, а старичок отставил блюдце, стало ясно, что молодой человек сейчас получит образование.

— Того самого, — сказал старичок. — Один он у нас. Царь Святослав, что в старые годы, когда нечисть по земле ходила как у себя дома, взял меч и всю её за ворота выгнал. Самих демонов, не чертей каких-нибудь. С тех пор их на земле и нет, а царский дом стоит. С тем мечом его и похоронили — при бедре положили, как воину.

— И где ж похоронили?

— А нигде, — старичок сказал это с удовольствием человека, приберёгшего лучшее напоследок. — Тайно схоронили, и место с собой унесли. Ищи не ищи — нет той гробницы. Так деды распорядились, а деды зря не распоряжались.

— Это как же — царя, и нигде? — не поверил приказчик.

— А вот так. Не твоего ума распоряжение.

Купец завёл про то, что в его губернии одна старуха знала место, да померла, — и разговор поехал накатанной колеёй, какой едут все разговоры про клады. Я слушал вполуха. Пересадка нечисти из житий в новостную повестку — жанр, знакомый мне ещё по прежней жизни; у всякого трона есть свой змееборец, и чем ближе к трону праздник, тем он нужнее. В стопку вопросов это не пошло — стопка у меня не резиновая, а очередь к самовару двигалась.

Дед в разговор соседей не вслушивался вовсе. Он смотрел в окно, на подъездную дорогу, где через каждые пять минут проходила к столице чья-нибудь запряжка, и по лицу его было не прочесть ничего, кроме того, что овёс дорог, а люди суетны.

Лошадей подали даже раньше часа. Уходя, я слышал, как старичок доспорил своё:

— …потому и празднуют так, что напужались. Наследник у царя один. Кровь-то одна осталась, беречь надо.

Дверь за нами закрылась на слове «беречь».

Столица начала задолго до себя самой.

Сначала тракт влился в шоссе, мощённое камнем, и колёса с наезженной земли перешли на стук. Потом по сторонам пошли выгоны с казёнными табунами, огороды, а после — заводские трубы, издали похожие на пеньки, и дым от них лежал над равниной ровным бурым слоем. Встречных и попутных сделалось столько, что ямщик убрал кнут и правил в потоке шагом, переругиваясь без злобы со всеми подряд. У заставы мы отстояли очередь из шести экипажей; жандарм прочёл подорожную, записал нас в лист и махнул: проезжай.

За заставой я увидел дирижабль — не далёкой рыбиной над закатом, как на тракте, а низко и в подробностях: он шёл к причальной мачте на холме, и гондола под ним была размером с хороший амбар. По улице при этом никто не задрал головы, кроме меня. Здесь это было расписание, а не чудо.

Мне полагалось глазеть. По легенде Дмитрий в столице не бывал, юноше из деревни надлежало прилипнуть к окну, и я честно прилип — благо изображать было почти не нужно. Врал я только в масштабе. Городом меня не удивить, я прожил жизнь в городе, где народу больше, чем здесь во всей губернии с уездами; но там мой город возили под землёй, а этот весь, целиком, ехал, дымил и ржал по поверхности. Конка на рельсе, ломовые с бочками, паровой омнибус в хвосте у водовозки — всё это тёрлось боками в одной улице, и порядок в этой каше держался не на светофорах, а на ругани. Ругань работала.

Потом улица вывалилась на набережную, и открылась река. Река делила город пополам и работала не переставая: вдоль гранитного берега стояли под разгрузкой барки с дровами, а от дальней пристани отваливал колёсный пароход, шлёпая плицами по бурой воде. Дрова с барок принимали возами — я вспомнил сводку из уездных газет и мысленно поставил против неё галочку: дорогое топливо везли в этот город рекой, круглые сутки, и всё равно не могли навозиться. Мост, по которому мы переезжали, был чугунный, в заклёпках; ямщик сообщил с гордостью, будто сам его клепал, что таких мостов в городе семь.

К сумеркам, не дожидаясь темноты, зажгли газ. Фонарщики шли вдоль улицы с шестами, и рожки занимались один за другим ровным белым светом — тем самым, «без копоти и хлопот», на который газовое общество зазывало подписчиков из номера в номер. Здесь, судя по фонарям через каждые десять сажен, подписка пошла. В имении у нас берегли свечи под счёт и не топили половину комнат; тут масло на праздничные огни жгли вёдрами, и расход одного карниза за вечер тянул, по моей прикидке, на наше недельное освещение. Прикидку я сделал машинально и решил деду не докладывать.

И город был в празднике. Флаги висели на всём, что стояло вертикально, а по карнизам домов побогаче рядами стояли плошки — глиняные чашки с маслом и фитильком, иллюминация дедовских времён. Стемнеет — их зажгут все разом, и карниз обведёт огненной строчкой; судя по копоти над рядами, обводило уже не первый вечер. Над воротами казённых зданий крепили щиты с вензелем наследника, и у одного такого щита мы простояли четверть часа: вензель не влезал в ворота, ломовые не могли объехать, будочник размахивал руками. Дед смотрел на это без выражения.

Праздником, помимо прочего, торговали. С лотков шли лубочные листы с наследником — наследник на них выходил румяным и одинаковым, как пряник; трактиры дописали к вывескам «в честь чудесного выздоровления» и подняли цены; мальчишки продавали ленты с вензелем по гривеннику. Радость радостью, а оборот оборотом — эти два ведомства, по моим многолетним наблюдениям, работают без взаимных претензий.

— Радуются, — сказал я осторожно, в порядке разведки.

— Радуются, — согласился дед. — Наследник у царя один, запасного нет. Месяц назад весь этот город прикидывал, что будет, когда его не станет, и прикидки выходили одна другой хуже. Теперь жгут плошки. Погуляют и забудут, а ты запомни: у страха и у радости тут один размер.

Подворье, где дед становился в прежние приезды, нашлось за почтамтом — с гербом над крыльцом облезлее нашего и с хозяином, который обрадовался деду искренне, а цену заломил вдвое против той, что сам же и назвал в начале разговора. Ссылался он на торжества и на то, что приезжих — прорва.

Расчёт был мой, и я вступил в дело. Спросил, почём нынче овёс — хозяин ответил и осёкся, потому что конюшня нам не требовалась: лошади казённые, сдаются на почтовый двор. Из цены тут же выпал корм. Потом выпал стол — обедать при экзаменационных хлопотах нам предстояло в городе. Потом я предложил плату за две недели вперёд, деньгами на стол сегодня, и хозяин, любивший, как всякий хозяин, живые деньги больше будущих, сдался на цене всего на треть выше честной. По случаю торжеств — терпимо.

— В расход впиши как сторговал, — сказал дед наверху, в комнатах. Помолчал и прибавил: — Отец твой торговаться не умел вовсе. Совестился.

Я записал расход. Про отца записывать было некуда, и я просто оставил это лежать где лежало.

К Теодору я вышел в первую же столичную ночь, едва подворье стихло, — лёг, шагнул назад из тела и сел на свой камень в серой мгле. Ждать себя Теодор не заставил.

Ночные разборы шли у нас теперь по расписанию плотнее академического. Столица, объявил он ещё на тракте, ошибок не прощает, а у меня их заготовлено больше, чем у иного полка, — и гонял меня, как гоняют новобранца. Титулование, по восходящей и по нисходящей. Что отвечает недоросль из угасающего рода на приветствие равного, на насмешку высшего, на дерзость низшего. Чего Дмитрий помнить не должен и как не помнить это одинаково — амнезия, напоминал он, не дышло, её не поворачивают, куда удобно. В чём разница между «не помню» и «не знаю» и почему первое прощают, а второе записывают.

— Тебя спросят, отчего ты не помнишь столицы, — говорил он. — Отвечай.

— Что я и имения не помнил, и деда узнавал заново. Болезнь не выбирала, что забирать.

— Лишнее. Первая половина — ответ, вторая — оправдание. Кто оправдывается, того переспрашивают. Ещё раз.

— Не помню. После болезни многое учу заново.

— Годится. Заучи и не улучшай. Улучшенный ответ выдаёт работу над ответом. — Он отмерил свои три шага. — Извозчику не говори «любезный», это купеческое. Дворянин называет адрес и больше не разговаривает.

— На станции говорили о наследнике, — сказал он в ту ночь, закончив с титулованием. — Перескажи. Слово в слово, ты можешь.

Я пересказал — про соборование, про царицу, про кровь, которая у последнего часа встаёт. Слово в слово, с купцовым «возьми и поднимись». Память Дмитрия отдавала чужую болтовню как по описи, и Теодор слушал не перебивая, заложив руки за спину.

— Старик в сюртуке, — сказал он, когда я кончил. — Про Святослава. Его тоже слово в слово.

Я повторил и старика: меч, нечисть за ворота, при бедре положили, как воину. Гробница тайная, место унесли с собой, деды зря не распоряжались.

— «Место унесли с собой», — повторил Теодор. Он прошёлся — три шага туда, три обратно. — Он говорил это как сказку или как то, что знает всякий?

— Как таблицу умножения, которую молодёжь позабыла. А что, в вашем времени рассказывали иначе?

— В моём времени об этом рассказывали меньше. — Точка в конце вышла бетонная, из тех, о которые я уже обломал десяток вопросов. — Дальше. Усыпальница царей в столице есть? Нынешних где кладут?

— Понятия не имею. Мы въехали сегодня, я успел выучить дорогу от заставы до подворья.

— Узнаешь походя, спрашивать никого не нужно: в этом городе о царях говорят больше, чем о погоде. — Он остановился. — Слушай, что говорят о мёртвых государях. По мёртвым видно, чего живые боятся.

— А зачем мне знать, чего они боятся?

— Затем, что тебе среди них жить, — сказал Теодор. — Историю двора учат с фундамента. Фундамент — это гробы.

Звучало это как всё, что он говорил, — суховато, законченно и с пользой для меня. Я и записал это по графе пользы. Курс подготовки к столице шёл у нас такой плотный, что вопросы о покойном царе легли в него сами, между титулованием и ценами на извозчика, и отдельной строки не попросили.

Он возвращался к этому ещё дважды. На вторую ночь — с вопросом, не поминали ли на подворье, при каком царе строен почтамт и где стоял дворец до нынешнего. На третью — про то, водят ли в этой империи народ к царским могилам на поклонение тем же порядком, что к святым. Я отвечал что знал, а знал я мало, и Теодор не настаивал — откладывал, как откладывают недостающую позицию до следующей поставки.

— Вам-то что до покойников пятисотлетней давности? — спросил я всё же на третью ночь. — Живые у нас пока опаснее.

— Мне — ничего, — сказал Теодор ровно. — Тебе — Академия, двор и страна, которой ты не знаешь. Я учу тебя тому порядку, в котором учат: сперва чем страна была, после — чем стала. Не нравится порядок — учи сам.

Порядок мне нравился, о чём я и доложил. В стопку неотвеченного я той ночью не положил ничего: вопрос «зачем вам» получил ответ складный, законченный и по существу — про меня. Что в ответе не было ни слова про него самого, я оценил много позже, а тогда просто пошёл спать: назавтра предстояли бумаги.

Перед сном, уже в теле, я достал с самого дна сундука клеёнчатый пакет и попробовал листы Константина при свече — вдруг столичный воздух что-нибудь в них разморозил. Столичный воздух не разморозил ничего: «М-6, гр. 2, пр. таб.» осталось тем же немым «М-6», а буквенная каша на дальних листах — той же кашей. Я увязал бечеву по дедовым сгибам и убрал пакет обратно, под платье, ждать своей Академии.

Бумаги подавали на четвёртый день, к сроку, означенному в дедовом письме.

Извозчик вёз нас через полгорода, и полгорода готовилось к вечерней иллюминации: по карнизам ходили люди с лестницами и вёдрами масла, заправляли плошки. Дед инструктировал меня по дороге, коротко и в затылок извозчику:

— В канцелярии говорить буду я. Ты молчишь и кланяешься, где укажу. Про даровое сам не заговаривай: спросят на экзамене — там и ответишь, как условлено.

— Как условлено, — подтвердил я. — Дара нет. Дальше щепка.

— Дальше щепка, — сказал дед. — И упаси тебя Бог назвать её при них щепкой.

Академия открылась в конце длинной липовой улицы — не зданием, а сразу целым владением: ограда в полторы сажени шла вдоль квартала и заворачивала за него, а над оградой стояли корпуса, каждый с наш уездный присутственный дом. Из-за ограды несло свежей стружкой и чем-то химическим, горелым, — где-то там дымила и мастерская. У решётки, задрав головы, толклись такие же, как мы, приезжие — по двое, по трое, старший при младшем, и у каждого младшего было одинаковое лицо человека, которому завтра сдавать.

Ворота стояли чугунные, двустворчатые, с короной поверху и с гербом Академии на створах: раскрытая книга и над нею огонёк о трёх языках. Створы были распахнуты внутрь, но поперёк проезда лежала цепь, и калитку при воротах сторожил швейцар в ливрее, глядевший поверх всех голов сразу.

В канцелярию — она сидела в правой воротной башне — стояла очередь пар, старший при младшем. Перед нами дожидался помещик из какой-то южной губернии, судя по чесучовому сюртуку и загару, с сыном лет пятнадцати. Мальчик от волнения крутил над пальцами водяной шарик — гонял его с костяшки на костяшку, не замечая, что делает, как не замечают, что грызут ноготь. Дар здесь был вроде ногтей: имелся у всякого, и волноваться им было прилично.

Дошла очередь — дед положил на стойку письмо и подорожную. Чиновник за стойкой читал письмо дольше, чем оно того стоило, поднял глаза на деда, потом на меня, и в списке против фамилии «Воротынский» поставил птицу. Билет вышел картонный, с номером сто девятнадцать и лиловой печатью; я расписался в получении — вторая подпись Дмитрия Воротынского за этот день, считая счёт извозчику.

— Испытание послезавтра, к девяти часам утра, — сказал он. — При себе иметь метрику и вот этот билет. Опоздавших не допускают-с.

На обратном пути через двор я задержался у цепи. За воротами, в глубине, лежал мощёный плац, и по нему шли от корпуса к корпусу студенты в тёмных мундирах — вразвалку, стайками, по-хозяйски. Один, шагов за сто, на ходу поднял руку, и над ладонью у него встал огонёк — с горошину, не крупнее: закурить приятелю. Здесь это стоило не больше спички.

Я поправил перевязь и пошёл догонять деда. Билет лежал во внутреннем кармане, рядом с подковным гвоздём, — и по весу, честно говоря, гвоздь пока перевешивал.

— Сто восемнадцатый, благодарю. Сто девятнадцатый!

Я встал с лавки и пошёл через залу к столу, и дощечка под холстиной била меня по бедру в такт шагам. Зала была устроена амфитеатром, и сто восемнадцать человек до меня уже прошли по этому проходу вниз, так что доски в нём были натёрты до блеска. Наверху, по скамьям, сидели те, кому ещё предстояло, и те, кто уже отстрелялся и остался глазеть. Глазеть было разрешено. Испытание в Академии держали при всех — дар вещь публичная, прятать его не принято.

За столом сидели трое. В середине — старик в профессорской шапочке, с лицом, собранным к переносице; справа — господин в мундире с нашивкой за боевое, который за три часа не переменил позы; слева — секретарь с журналом и линейкой, он и выкликал номера. Перед каждым стояла чернильница, и только перед стариком — ещё стакан воды с плавающей в нём мухой. Муха, насколько я мог судить с лавки, плавала там с десятого номера.

— Воротынский Дмитрий, — прочёл секретарь и провёл линейкой под строкой. — Именное письмо при прошении. Покажите, сударь, что имеете.

До меня показывали всё утро, и порядок я выучил. Выходишь, называешься, держишь над ладонью то, что умеешь держать, — огонёк, водяной шарик, у одной барышни из северной губернии в ладони завился снежок, и старик при этом мелко покивал. Секретарь пишет одно слово. Следующий.

— Дара у меня нет, — сказал я. — Накопления нет вовсе. Род таков.

Сверху, со скамей, сыпануло смешком — негромко, как сыплют крупу. Кто-то сказал вполголоса «Воротынские», и ещё кто-то вполголоса же договорил про дом, в котором, сказывают, половину комнат не топят. Сказывали верно.

— Известное дело, — сказал старик, не повышая голоса, и смешок наверху остановился, точно на него наступили. — Зачем же вы здесь, молодой человек?

— Дед просил положить на стол вещь.

Я снял холстину и поставил дощечку перед ним: камень в трещинах, жила из отворота парадного сюртука, волчий клык из сундука. Секретарь приподнялся глянуть и сел обратно. Военный не шелохнулся.

— Это что? — спросил старик.

— Светильник опытный. Сборка третья.

— Щепка, — подсказали сверху, и теперь смеялись не таясь.

Я положил два пальца на камень и толкнул. Клык налился зелёным, и смех кончился — не потому, что кто-то его остановил, а потому, что смеяться стало не над чем. Зелёный свет лёг на журнал секретаря, на стакан с мухой, на нашивку за боевое. Старик наклонился к дощечке так низко, что шапочка съехала, и не поправил.

— Искра, — сказал он негромко, и это относилось не ко мне. — Господа, искра есть. Чистая. Накопления нет ни капли, и быть не может, а искра есть.

— У Воротынских всегда была, — сказал военный, впервые за утро. — Об этом все забыли, потому что никому не было дела. Мальчик напомнил.

Клык мигнул, налился ярче и погас. Над жилой поднялась ниточка дыма, пахло жжёным волосом — серебро спеклось, как и в прошлые разы, шариками. Я снял дощечку со стола и накрыл холстиной, чтобы не дымила на журнал.

— Сгорело, — сказал старик.

— Без унимающего работает один раз. Унимающего у меня нет.

— Молодой человек знает слово «унимающее», — сказал военный старику. — Я бы это записал отдельно.

Секретарь посмотрел на старика, старик на военного, военный на муху. Потом старик вернул шапочку на место и сказал секретарю:

— Зачислить. Общий курс. Против дара пишите: искра без накопления. Кафедру решит кафедра.

Секретарь записал. Я поклонился, как учили, — ровно настолько, чтобы не выпал из кармана билет, — и пошёл вверх по проходу. Наверху мне освободили место на лавке, и освободили его шире, чем требовалось.

— Сто двадцатый!

Дед ждал у ворот, на тумбе, с тростью между колен.

— Зачислен, — сказал я. — Общий курс.

— Знаю. Здесь за полчаса всё знают. — Он поднялся. — Что сказали?

— Что у Воротынских всегда была искра и что об этом все забыли.

— Верно сказали. — Дед посмотрел поверх ограды, на корпуса. — Забыть проще, чем помнить, когда помнить нечем. Ну, теперь будет чем.

Больше он на эту тему не говорил, и я не стал: расписка о зачислении лежала во внутреннем кармане, поверх гвоздя, и по весу уже почти его догоняла.

Общий курс означал, что первый год все учатся вместе — и боевые роды, и те, у кого дар на спичку, и я. Кафедры начинались со второго года. Попасть на кафедру можно было по силе, когда тебя берут, или по прошению, когда ты сам напрашиваешься и кафедра соглашается. Так значилось в регламенте, который висел в сенях общежития под стеклом, и я прочёл регламент целиком, от «Высочайше утверждено» до подписи эконома. Читал как договор поставки — ища, что написано мелко. Мелко было написано про штрафы за порчу казённого имущества и про то, что на испытаниях второго года кафедры выбирают первыми.

Кафедр считалось четыре. Боевого дела — туда шли сильные и туда же, по слухам, шла казна. Лекарская. Общих наук, где учили тех, кто после пойдёт в канцелярии. И артефакторная — она сидела в дальнем корпусе, за мастерской, откуда в день подачи бумаг тянуло горелым. В регламенте она значилась последней, и порядок, в котором кафедры перечислены, судя по тому, как о них говорили в коридоре, отражал порядок, в котором на них смотрели.

Комнату мне дали на троих, в конце коридора, у окна на задний двор. Соседи — двое из южных губерний, двоюродные братья, оба с даром на спичку — узнали, кто я, раньше, чем я внёс сундук, и вели себя вежливо и отдельно. Мне это подходило. На сундук с пакетом Константина я повесил замок, а ключ — на шнурок, рядом с ключом от дедовой шкатулки. Ключей на шнурке делалось всё больше, а читать по-прежнему было нечем.

Первым занятием по дару у нас в расписании стояло «держание», и вёл его сухой человек в сюртуке с обожжёнными обшлагами, который не представился, а сразу велел разбиться по двое.

— Держание — основа, — сказал он. — Кто не умеет держать, тот не умеет ничего. Над ладонью — и считать. Сосед считает вслух, до трёх сотен, и следит за пламенем: пляшет — значит, держит плохо. Потом меняетесь.

Считать я умел. Держать над ладонью мне было нечего.

Разбивались по двое быстро, и порядок я знал ещё по школе. Своих разбирают первыми. Последним остаётся тот, кого разбирают последним. Я остался стоять посреди класса, и по соседству со мной осталась стоять барышня, которая ни к кому не рвалась и ждала, когда подойдут к ней. К ней и подходили — двое подошли, она обоим сказала по слову, и оба отошли. Волосы у неё были убраны гладко, ни одной выбившейся пряди; у виска из причёски торчала стальная шпилька, простая, как гвоздь.

— Воротынский, — сказал преподаватель. — Становитесь к сударыне. Ей всё равно, кто считает.

— Мне не всё равно, — сказала сударыня. Голоса она не повысила.

Класс притих не весь — притихла та половина, что стояла ближе.

— Мне поручено считать, — сказал я. — Считать я умею, проверено за много лет. Пламени вашему мешать не буду, поскольку нечем.

— Вы не поняли. — Она повернулась ко мне наконец. Глаза у неё были светлые, серые, и смотрела она мне куда-то в плечо, в пуговицу. — Я не занимаюсь благотворительностью. В паре со мной стоят те, от кого мне есть чему учиться. От вас — нечему. Вам не сюда. Вам в дальний корпус, к жестянщикам, где дым.

Кто-то из стоявших ближе засмеялся — коротко, пробуя, поддержат ли. Не поддержали: смотрели на неё, потом на меня.

Взрослый человек во мне отметил, что ответ надо давать сразу, потому что пауза здесь стоит дороже слов, — и что голос надо держать ровным, иначе шестнадцатилетнее тело само полезет в крик.

— Жестянщики — ремесло уважаемое, — сказал я. — У них хоть что-то горит без соплей. А насчёт учиться вы правы: мне у вас учиться нечему. Я пришёл смотреть. Мне надо знать, как держат те, кто умеет, чтобы после понимать, что заказывать у тех, кто не умеет. Считать начинать? Или вы триста не продержите, и потому разговариваем?

Она посмотрела мне в лицо. Первый раз — в лицо.

Потом раскрыла ладонь, и над ней встал огонёк — ровный, с грецкий орех, без единого дрожания. Такой дар здесь называли добротным; про него не говорят «сила», но свечи от него зажигают в шесть лет.

— Считайте, — сказала она.

Я считал до трёхсот ровно, не ускоряя, и пламя за все триста ни разу не качнулось. На двухсотом преподаватель подошёл, посмотрел на огонёк, на меня и пошёл дальше. На трёхсотом она закрыла ладонь.

— Меняемся, — сказал я. — Хотя нет, мне нечем. Благодарю за урок.

— Ирина, — сказала она, не глядя, уже отходя к окну. — Чтобы вы знали, у кого его взяли.

Я остался стоять и дёргать за отворот, где когда-то было серебро.

В парке Академии, за лекарским корпусом, росли липы старше самой Академии — их, судя по обхвату, сюда не сажали, а застали. Я шёл под ними на третий день после «держания», в перерыв между геральдикой и арифметикой, потому что в общежитии братья из южных губерний разучивали вслух титулы, а мне хотелось тишины.

Тишины в парке не было: на дальней скамье кто-то играл на гитаре. Играл неважно, зато громко и не стесняясь: в лад не попадал и не замечал.

Я прошёл бы мимо, но гитара смолкла, и меня окликнули:

— Это вы зажгли дощечку?

На скамье сидел молодой человек лет девятнадцати с гитарой на коленях. Поверх сюртука на нём лежал тёплый плед, хотя день стоял не холодный. Худой, с синевой под глазами: месяц в постели, и выпустили только-только. Шагах в двадцати, у дорожки, стоял лакей в синем и держал на локте шинель, точно готовился её подать при первом кашле.

— Я, — сказал я.

— Мне рассказывали. В таких выражениях рассказывали, что я решил поглядеть, какой вы. — Он подвинулся, освобождая край скамьи. — Садитесь. Не бойтесь, я не заразный, просто меня велено кутать до Покрова.

Я сел, и пока садился, перебрал Теодоровы ночные уроки титулования — они сидели во мне плотно. Сукно на сюртуке тонкое, лакей в ливрее с галуном, стало быть, равный или выше: обращение «сударь», поклон по ситуации. Пока сходилось.

— И какой я? — спросил я.

— Обыкновенный. Это хорошо. — Он тронул струну и тут же прихлопнул её ладонью. — Мне говорили, что вы вышли и объявили, что дара нет, а после зажгли щепку и у старого профессора шапочка с головы съехала. Я эту шапочку пять лет на лекциях видел. Она ни разу не съезжала.

— Это не щепка.

— Знаю, мне объяснили. Опытный светильник. — Он выговорил это с удовольствием, как чужое слово, которое понравилось. — Вы и вправду не можете ничего, кроме как зажигать чужие вещи?

— Свои, — сказал я. — Чужих у меня не было.

Он засмеялся — легко, не обидно, и тут же закашлялся и махнул лакею, чтобы не подходил.

— Знаете, чему меня учили здесь пять лет? — сказал он, откашлявшись. — Держанию. Я держу огонь на ладони ровно столько, сколько нужно, чтобы прикурить, и ещё немного, чтобы извиниться, что не больше. И все пять лет мне говорили, что это большая удача, что мне вообще есть что держать. — Он посмотрел на гитару. — А вам сказали, что у вас есть искра, и сделали из этого событие. Мне нравится. В этом городе давно не было событий такого размера.

— В этом городе вторую неделю жгут плошки на карнизах, — сказал я. — Размер, по-моему, достаточный.

— Плошки жгут не в мою честь. То есть в мою, но не мне. — Он отставил гитару к скамье. — Вы пишете стихи?

— Нет.

— Правильно. Я пишу, когда болею. Когда здоров — музицирую. Лекари считают, что это одно и то же, только в разных регистрах. — Он поднялся, и лакей с шинелью сдвинулся на полшага. — Меня зовут Александр. Будете в парке — садитесь, не спрашивая. Здесь единственное место, куда лекари не заходят: лекарский корпус — вон он, а они не любят лечить в виду собственных окон.

Я поднялся вслед, поклонился и назвался. Он кивнул, взял гитару и пошёл к дорожке — не спеша, как идёт человек, которому велено не спешить и который к этому ещё не привык. Лакей набросил на него шинель поверх пледа. Александр шинели не заметил.

И только когда он скрылся за лекарским корпусом, до меня дошло, что лакей, набрасывая шинель, не коснулся его плеч — набросил так, чтобы сукно легло само, на отлёте.

Я сел обратно. Потом встал. Потом снова сел, потому что стоять было глупо.

Лубочный наследник с лотков был румяный и круглый, как пряник. Этот был бледный, кашлял и держал огонь на ладони, только чтобы прикурить. Между этими двумя лежала болезнь в месяц длиной, и я, выучивший за дорогу титулование по восходящей и нисходящей, просидел с ним на одной скамье четверть часа и называл его «сударь».

Ни один из Теодоровых уроков не предусматривал, что наследник престола сам подвинется на скамье.

Геральдика начиналась через десять минут. Я пошёл на геральдику.

Ночью я вышел к Теодору не сразу — с четверть часа лежал и слушал, как за стеной братья из южных губерний дышат в два носа, и только потом шагнул назад, на камень.

— Ты разговаривал с наследником, — сказал Теодор раньше, чем я сел.

— Вы это слышали.

— Слышал. Теперь расскажи. — Он стоял у стены, заложив руки за спину, и не ходил — первый раз за много ночей не отмерял свои три шага. — Каков он?

— Вы слышали, каков он. Худой, кашляет, играет на гитаре мимо лада. Добрый, по-моему. Не притворялся.

— Как близко он сидел?

Я посмотрел на него. В серой мгле лицо под шляпой было таким же, как всегда — то есть никаким, — и голос был ровный.

— На одной скамье. Локоть между нами.

— Кто при нём был? Один лакей или ещё кто-нибудь поодаль?

— Лакей. Больше я никого не видел. Он сказал, что в парк лекари не заходят.

— Так и сказал, — повторил Теодор. — Часто он бывает в парке?

— Сказал: «будете в парке — садитесь». Это не расписание.

— Нет. Это приглашение. — Теодор помолчал. — Он тебя позвал сам. Запомни это. Тебя, которому в этом городе никто не подвинулся бы на лавке, позвал человек, которого кутают до Покрова. Ты не понимаешь, что это стоит.

— Объясните.

— Наследник — это двор. Я учу тебя двору, — сказал он тем же тоном, каким на тракте говорил про извозчиков. — Историю двора учат с фундамента. Фундамент — гробы. Первый этаж — наследник. Ты сегодня случайно поднялся на первый этаж, а теперь спрашиваешь у меня, зачем тебе лестница.

Ответ был складный и про меня. Я уже знал за ним эту манеру: когда я спрашивал про него, отвечал он про меня, и всегда — с пользой.

Но спросил он не про двор. Он спросил, как близко тот сидел и кто при нём был. Это вопросы человека, который прикидывает не этикет, а расстояние. Я положил это в стопку, отдельной бумажкой, и не стал спрашивать, зачем ему расстояние до наследника, — потому что вопрос, заданный не вовремя, учит собеседника умалчивать лучше.

— Завтра у меня арифметика и словесность, — сказал я вместо этого. — Потом иду в канцелярию спрашивать про кафедры.

— Про какую кафедру.

— Про ту, где дым.

— Иди, — сказал Теодор и снова, после долгой паузы, отмерил три шага до стены. — Скажи там, что у тебя искра. Не говори про свет. Свет они видели, искру — нет.

— Артефакторная кафедра первогодков не смотрит, — сказал писарь в канцелярии, не поднимая головы от бумаги. — Прошения на кафедру подаются после первого года, с отзывом наставника и с согласия главы кафедры.

— А если раньше?

— Раньше — с согласия главы кафедры. — Он всё-таки посмотрел на меня, и посмотрел так, как сам я в прошлой жизни смотрел на поставщика, обещавшего сроки, которых не бывает. — Главу кафедры зовут Бронислав Аркадьевич Тележников. Профессор. Инженер, ещё из тех, что ставили первую паровую мельницу при мастерской. Он и с даром не берёт никого, пока не посмотрит в глаза. А вы — Воротынский. Идите, сударь, на общий курс, через год вас и так позовут, если будет на что звать.

— Где его найти?

— Там, где дым. — Писарь вернулся к бумаге. — В мастерской он с шести утра. Приёма не держит. Прошения не читает, бросает в печь — говорит, хоть какая-то польза. Ступайте.

Я вышел на плац. За лекарским корпусом, за липами, над крышей дальнего корпуса стоял дым — жидкий, серый, как из плохо протопленной печи, и ветер сносил его в сторону, на общежитие.

Я достал из внутреннего кармана листок с ведомостью, развернул на колене и вписал в графу «источник» первое имя за всё это время. Выходило криво, шестнадцатилетней рукой, которая всё ещё не слушалась на букве «Т».

«Тележников Б. А. — спр.».

Кот сидел на штабеле досок у мастерской и смотрел на меня сверху вниз, хотя я ещё ничего ему не сделал.

Было без четверти шесть, плац лежал пустой и мокрый после ночного дождя, и я шёл к дальнему корпусу вовсе не за котом. Я шёл посмотреть на дверь, в которую писарь не советовал стучать. Стучать я и не собирался — хотел знать её устройство и час, когда отпирают. В прежней жизни я так ходил к складам: прежде чем звонить кладовщику, полезно знать, в какую сторону у него открываются ворота.

До двери я не дошёл. На повороте, где дорожка огибала штабель, из-за досок выкатился кот — серый, полосатый, с белой манишкой, на вид фунтов в десять — и встал поперёк дороги. За котом, шагах в тридцати, бежала девушка в тёмном плаще с капюшоном. Бежала она неправильно, прямо на него и с громким «стой».

Коты на «стой» не останавливаются. Это было известно мне ещё до того, как я научился читать спецификации.

Кот прянул в сторону, взлетел на штабель и уселся на верхней доске — на высоте двух аршин, вне досягаемости, с видом существа, у которого весь день впереди. Девушка добежала до штабеля, остановилась и посмотрела вверх. Капюшон у неё сбился, и под ним обнаружилась коса, перекинутая на грудь и растрёпанная бегом.

— Слезай, — сказала она коту. — Немедленно.

Кот принялся умываться.

Я стоял в трёх шагах и должен был бы пройти мимо: чужой кот, чужая барышня, без четверти шесть, и у меня были свои дела у той двери. Но я не прошёл. Стоял и смотрел, как она тянется к доскам и не достаёт, и как кот, не прерывая умывания, отодвигается ровно на ту ладонь, которой не хватает.

У Барсика было то же самое. Он забирался на кухонный шкаф — на самый верх, к коробкам, — и смотрел оттуда, как я тянусь. Снимался он только на звук холодильника.

— Не тянитесь, — сказал я. — Он выше вас, и знает это. Отойдите на два шага и сделайте вид, что вам не надо.

Она обернулась. Лет ей было примерно столько же, сколько телу, в котором я стоял, может быть чуть меньше; лицо узкое, ещё красное от бега, и глаза карие, цвета крепкого чая. Смотрела она на меня так, как я сам смотрю на человека, который советует под руку.

— Вы разбираетесь в котах?

— Был один, — сказал я. — Научил.

Я отошёл к дорожке, сел на корточки боком к штабелю и принялся разглядывать мокрый гравий. Через полминуты доска надо мной скрипнула. Ещё через полминуты в гравий рядом со мной мягко упали четыре лапы, и кот, не глядя на меня, прошёл мимо, подставив бок.

Я взял его под грудь, поперёк рёбер, так, как берут кошек, которые этого не любят, — быстро и сразу всем весом на локоть. Он обмяк — Барсик обмякал точно так же, признавая, что на сегодня проиграл. Весил он все двенадцать фунтов, шерсть была чистая, вычесанная. На левой передней лапе, под шерстью, я нащупал влажное: он рассадил подушечку, должно быть, об гвоздь в досках.

— Держите, — сказал я и не отдал. — Впрочем, стойте. Он порезался.

Я достал платок, сложил вчетверо и обмотал лапу, прихватив концами за щиколотку. Руки сделали это сами, раньше меня. Кот дёрнул лапой, но терпел. Девушка стояла надо мной и смотрела.

— Вы это делали раньше, — сказала она. Не спросила.

— Делал.

— В вашем имении был кот?

— В моём — был.

Она взяла его у меня с рук — правильно взяла, к себе на грудь, под локоть, — и кот тут же зарылся мордой ей под косу и устроился. Дом, значит, был здесь. Я поднялся с корточек, отряхнул колени и только тогда увидел, что у лекарского корпуса стоит женщина в сером и смотрит в нашу сторону. Стоит и не подходит — в точности лакей с шинелью из парка.

— Спасибо, — сказала девушка. — Он уходит третий раз за месяц, и всегда сюда, к доскам. Мне говорят, тут мыши из мастерской.

— Как его зовут?

— Он не отзывается ни на какое имя, поэтому мы зовём его по-разному. — Она поправила капюшон, и кот недовольно завозился. — А вас?

— Воротынский. Дмитрий.

Она посмотрела на меня ещё раз — сверху вниз, хотя была ниже, — и сказала:

— Анна. Брат про вас говорил. Сказал, вы зажигаете свои вещи, а чужих у вас нет.

Женщина в сером у лекарского корпуса сдвинулась с места и пошёл к нам, неторопливо, с прямой спиной.

Я поклонился — и, пока кланялся, сложил: брат, который говорил обо мне, был у меня в этом городе один, и сидел он на скамье под липами в пледе. Поклон вышел не тот, что следовало, — второй раз за неделю, и второй раз задним числом.

До двери я всё-таки дошёл — минут через десять, когда девушка с котом и дама в сером скрылись за лекарским корпусом и плац снова опустел.

Дверь оказалась хуже, чем я думал, и лучше, чем мне говорили. Хуже — потому что она была железная, на трёх петлях с кулак каждая, и запиралась на амбарный замок с дужкой в палец; сейчас замок висел защёлкнутым на одной проушине — хозяин был внутри, и дверь держало что-то другое. Такую дверь не откроешь ни прошением, ни плечом. Лучше — потому что рядом с дверью, на высоте человеческого роста, было окно, и окно не занавешивали. Стекло в нём стояло мутное, в потёках, но за ним горел свет, а где горит свет в шесть утра, там кто-то есть.

Я подошёл вплотную и посмотрел.

Мастерская была длинная, во весь корпус, и делилась на две половины — ближнюю и дальнюю, и между ними стоял горн. Ближняя была столярная: верстаки, тиски, на стене — рубанки, развешанные по росту. Дальняя была другая. Там вдоль стены шли стеллажи, и на стеллажах стояли не инструменты, а банки — стеклянные, с притёртыми пробками, с ярлыками, — сотни две, и у каждой банки ярлык был подписан одним почерком. У горна стоял человек в кожаном фартуке, спиной ко мне, и что-то держал в щипцах над углями. Не ковал — держал. Ждал. Потом вынул, поднёс к глазам и положил на наковальню, и я увидел, что это — не железо. Это был камень, с кулак, и он светился изнутри ровным тусклым светом, как светится уголь под золой.

Человек постоял над ним, посмотрел, потом взял со скамьи тетрадь и что-то в ней записал. Записывал долго — дольше, чем смотрел, — и прежде чем закрыть тетрадь, подул на страницу, чтобы высохли чернила. У меня так делал Аркадьич, подписывая ведомости: подует и только потом отдаст.

Я отошёл от окна раньше, чем он обернулся, и пошёл обратно через плац, и всю дорогу у меня перед глазами стояли банки. Две сотни банок с одним почерком на ярлыках. В моём имении на всю библиотеку была одна книга с дырами в приложении, и человек за горном, судя по тому, как он записывал, дыры в приложении затыкал сам, своей рукой, одну за другой, годами.

Пакет Константина лежал в сундуке под замком и ждал того же самого.

Переноску я купил на позапрошлый Новый год — пластиковую, с решётчатой дверцей, в зоомагазине у метро, потому что Людка собралась везти Барсика к ветеринару на прививку, а таскать его в сумке от ноутбука было, по её словам, унизительно. Для кота унизительно. Про сумку она тогда тоже что-то сказала.

В переноске же он и уехал. Я держал дверь подъезда, потому что у неё были заняты руки, и кот смотрел на меня через решётку с тем самым видом, с которым смотрят с кухонного шкафа. Людка сказала «ну, всё», я сказал «ага», и это был весь разговор за восемь лет, на который нашлись слова у обоих. Потом машина уехала, а миска с рыбой осталась.

Всё это пришло мне в голову только на геральдике, на разборе поля щита, и пришло запахом: от рукава пахло котом. Чужим и вычесанным.

Здесь у меня не было ни миски, ни шкафа, ни кого-нибудь, кто увёз бы кота. У меня был чужой кот на руках в течение примерно двух минут, платок, которого мне по всем правилам не вернут, и рукав, от которого пахло. С котами, думал я под разбор поля, это так и устроено: они уходят с тем, кто их кормит, и правильно делают. Обижаться тут не на кого — кроме, разумеется, того, кто кормил хуже.

Разбор поля я просидел, не слыша ни слова, и на вопрос преподавателя о тинктурах ответил, что тинктур девять — два металла, пять финифтей и два меха, — что оказалось верно, и преподаватель, не ожидавший от безмагического ничего, покивал.

Вечером я увидел её ещё раз — в столовой, где за дальним столом, под портретом государя, сидели трое: она, уже без плаща, в форменном платье, с косой, убранной как положено, — и двое молодых людей в придворных мундирах, при шпагах, которые за весь ужин не сказали ни слова; сидели они там не для разговора. К их столу никто не подсаживался, хотя места за ним было достаточно. Ела она не торопясь и не глядя по сторонам, и за всё время, пока я на неё смотрел, по сторонам она не посмотрела ни разу. Но юноша слева от неё дважды оборачивался в мою сторону, и оба раза сразу после того, как она что-то ему говорила. Братья из южных губерний, мои соседи, проследили мой взгляд и переглянулись.

— Её высочество, — сказал один, тот, что посмелее. — Принцесса Анна. Учится с прошлого года. Говорят, сама напросилась.

— Говорят, — подтвердил второй.

Я доел кашу молча. Братья, видя это, заговорили о ней сами — им, как я уже знал, было легче говорить, чем молчать. Живёт её высочество здесь же, в покоях при лекарском корпусе, а не во дворце, потому что сама так захотела, а брат за неё попросил, когда был ещё здоров. Дама в сером — фрейлина, приставлена матерью, ходит следом на тридцать шагов и ближе не подходит, если не зовут. За стол к ней не садятся, потому что никто не знает, можно ли, а спросить некого. Кот — подарок брата, с прошлой зимы, и кота этого в Академии не любят, потому что он метит ректорские ковры.

Всё это я выслушал, не задав ни одного вопроса, и отметил про себя, что Теодор был прав: в этом городе узнаёшь, не спрашивая, — достаточно есть кашу медленно.

Назваться принцессе «Воротынский. Дмитрий», не прибавив титула, — это было, разумеется, ещё не преступление. Теодор объяснил бы мне ночью, чем именно это было.

Ночью я вышел к Теодору с готовым перечнем того, что сделал не так, — перечень я составил ещё на словесности, вместо словесности, и в нём было четыре пункта. Теодор не дал мне дойти до первого.

— Коты, — сказал он. — Ты приехал в столицу за книгами, таблицами и унимающим. И за две недели ты приобрёл знакомство с наследником через гитару и с его сестрой через кота. В моё время за такие знакомства платили деревнями. Ты заплатил платком.

— Платок мне, полагаю, вернут.

— Вернут. Не по правилам, а затем, чтобы посмотреть, как ты его возьмёшь. Эта — посмотрит.

— Расскажи про неё, — сказал он, и поля шляпы качнулись.

— Вы слышали.

— Слышал голос. Голос умный. Расскажи остальное.

Я рассказал: плащ, коса, бежала неправильно, потом слушалась. Дама в сером у лекарского корпуса, которая не подошла, пока не кончилось. И то, как она сказала «вы это делали раньше» — утвердительно, как пишут в акте.

— Она смотрела на твои руки, — сказал Теодор. — Не на кота. Запомни: в этом доме смотрят на руки. Брат — добрый и болен, ему лишь бы было, с кем посидеть на лавке. Сестра — другое. Сестра считает. — Он прошёлся три шага. — Живёт при Академии, фрейлина от матери, тридцать шагов и ближе не подходит. Это ты узнал за кашей и ни о чём не спросил. Хорошо.

Я не сразу понял, что это была похвала: за все ночи я слышал от него это слово впервые.

— Тридцать шагов, — повторил Теодор. — Запомни число.

— Вам-то что до того, на сколько шагов за ней ходят?

— Мне — то, что ты второй раз за неделю оказался на расстоянии локтя от царской крови и оба раза не знал, с кем разговариваешь. — Голос у него был ровный, наставнический, тот же, каким он гонял меня по титулованию. — Ученик, который дважды не узнаёт наследника, на третий раз не узнает палача. Я учу тебя видеть. Кто при ком стоит и на сколько шагов отстаёт — это и есть двор, всё прочее — вывеска.

Ответ, по обыкновению, вышел про меня. И, по обыкновению, складный.

Я отметил, впрочем, одно: про Ирину — которая три дня назад отчитала меня при классе и про которую он тоже слышал — он не спросил ни слова. Ни на сколько шагов, ни кто при ней. Ирина его не занимала. Занимали брат с сестрой. Я положил это в стопку, к бумажке о расстоянии до наследника, и стопка от этого не стала легче.

— Про неё ещё одно, — сказал он, когда я уже решил, что разбор окончен. — Она сказала: «брат про вас говорил». Брат говорит с сестрой о том, кого встретил на скамье. Значит, у них принято говорить. Значит, то, что знает она, назавтра знает он. Имей в виду, что у тебя отныне нет разговоров с одним из них.

— Я и не собирался вести с ними разговоры.

— Ты не собирался, — согласился Теодор. — Они собрались за тебя. У людей такого рода это выходит само собой, как у воды — течь под гору. Твоё дело — не оказаться внизу.

— Кстати о котах, — сказал Теодор, когда я уже примеривался к шагу в тело. — Тот, прежний. В той жизни. Ты о нём думаешь чаще, чем о женщине, которая его увезла.

— Кот не виноват.

— Это ты так считаешь. — Он отступил к стене. — Иди спать. Завтра у тебя опять шесть утра и опять не та дверь.

Платок мне вернули назавтра, и вернули не так, как я ожидал.

Я стоял у доски с расписанием в сенях корпуса, где вывешивали перемены, и читал, что держание переносится на после обеда, когда рядом остановились. Не дама в сером, не лакей — она сама, в форменном платье, с тетрадью под мышкой, как любая из барышень общего курса, только вокруг неё на два шага было пусто, и пустота эта двигалась вместе с ней.

— Ваше, — сказала Анна и протянула платок — выстиранный, выглаженный и сложенный так ровно, как я в жизни не складывал. — Лапа заживает. Его держат в комнате, и он этим недоволен.

— Благодарю, ваше высочество.

— Вчера вы так не говорили.

— Вчера я не знал.

— Знаю, что не знали. — Она не уходила. Тетрадь она держала под мышкой, а свободной рукой перебирала конец косы, и я отметил, что делает она это, когда думает, а не когда волнуется: пальцы шли ровно, по счёту. — Мне сказали, что вы после болезни многого не помните. Столицы не помните, деда узнавали заново.

— Так.

— А как перевязывают кошке лапу — помните. И как сесть, чтобы она сама спустилась.

Она сказала это без нажима, тем же голосом, каким сказала про лапу. И ждала.

В прошлой жизни я проходил проверки дважды: раз при приёме на работу, раз по факту недостачи, которую в итоге нашли не у меня. Оба раза вопрос, на который нет хорошего ответа, задавали так же — мимоходом, в конце, когда ты уже считаешь, что всё кончилось.

— Руки помнят, — сказал я. — Лекарь объяснял деду: голова забывает первой, руки — последними. Я и верхом езжу, хотя не помню, чтобы учился.

— Лекарь так объяснял?

— Так.

— Любопытно, — сказала Анна. — Моего брата лечили лучшие лекари империи, и ни один не говорил ничего похожего. Впрочем, у брата и память цела. Только то, что он видел в жару, лекари велели забыть, а он не забывает.

Я промолчал, потому что всё, что я мог сказать, было бы улучшенным ответом, а улучшенный ответ выдаёт работу над ответом.

— Вы тогда, в классе, сказали Ирине, что пришли смотреть, — продолжила она тем же голосом. — Чтобы знать, что заказывать. Мне передали слово в слово, у нас быстро передают. Так говорят приказчики. Не недоросли из деревни.

— Я вырос в деревне, ваше высочество. Там приказчиков больше, чем недорослей.

— Возможно. — Пальцы на косе дошли до конца и пошли обратно. — Но приказчики не молчат так, как вы. Вы молчите так, как будто вам тридцать.

— Мне шестнадцать.

— Вы это произнесли, как будто считали.

Мимо прошли двое с боевой кафедры, обошли нас по дуге и оглянулись. Она не обратила на них внимания, и я тоже постарался не обратить. Платок лежал у меня в руке, тёплый от утюга, и я не знал, куда его деть: убрать в карман при ней было невежливо, держать дальше — глупо.

— Он к вам пошёл, — сказала Анна вдруг. — Кот. Он ни к кому не идёт. К брату не идёт. К той, что за мной ходит, — тем более. Вы сели спиной, и он пошёл.

— Я сел боком.

— Боком. — Она перехватила тетрадь поудобнее. — Я запомнила.

Она уже повернулась, чтобы идти, и я уже решил, что этим и кончится, когда она остановилась и сказала через плечо — не понизив голоса, так что двое с боевой, ещё не отошедшие, слышали каждое слово:

— Ты странный, Воротынский. Я разберусь, в чём дело.

И пошла по коридору, и пустота пошла вместе с ней.

— Вот он, — сказал Александр со скамьи. — Катя! Иди сюда, это тот самый, с дощечкой.

Записку мне принёс лакей в синем — тот же, что держал шинель, — и принёс в класс, на словесность, чем на неделю обеспечил братьям из южных губерний тему для разговоров. Словесник замолчал на середине фразы про торжественную оду и ждал, пока лакей пройдёт между рядами, положит записку на мою парту и выйдет; класс повернулся за лакеем весь, разом. Не повернулась одна Ирина — она сидела через ряд и продолжала писать, и только перо у неё на секунду остановилось и пошло дальше.

В записке было три строки: после вечерни, в парке, у той же скамьи; «жена хочет на вас посмотреть, а сестра говорит, что уже смотрела, но придёт тоже». Подписи не было. Подпись там была не нужна.

— Супруга наследника, — сказал за обедом тот из братьев, что посмелее, и посмотрел на меня с уважением, которого я от него ещё не получал. — Иноземка. Привезли по договору, лет пять как. Говорят, двор её не любит.

— За что?

— За выговор. И за то, что молчит. При дворе молчать не принято, там это читают как гордость. — Он подумал. — А ещё говорят, она при нём всю болезнь просидела, ни одной ночи не отходила. Фрейлин отослала и сидела сама.

— Это тоже не принято?

— Это принято. Но не делают.

Второй брат ничего не прибавил, и я доел суп, прикидывая, как одеваются, когда супруга наследника хочет на тебя посмотреть. Парадный сюртук у меня был один, с отворотом, из которого я выпорол серебро, и отворот с тех пор лежал не так, как ему полагалось. Я решил, что на скамье под липами отворот никто разглядывать не станет. Решил и ошибся, но узнал об этом не в тот день.

Вторая дощечка — та, со спёкшейся жилой, — так и лежала в сундуке, и я, собираясь, подумал было взять её: если жена наследника хочет посмотреть на человека с дощечкой, логично показать и дощечку. Потом представил, как достаю из кармана сгоревшую деревяшку при особах царской крови, и оставил её лежать. В прежней жизни я тоже не носил на переговоры бракованные образцы, даже по просьбе заказчика.

Я пришёл после вечерни. Скамья стояла на прежнем месте, под липами, и принц сидел на ней в том же пледе, только гитары при нём на этот раз не было. Анна стояла за спинкой скамьи, положив на неё руки, и смотрела, как я иду по дорожке. Шагах в тридцати, у куртины с последними астрами, наклонилась над цветами женщина в светлом, спиной ко мне.

На его «Катя» она выпрямилась и пошла к нам.

Я узнал её раньше, чем увидел лицо, — по походке. Она шла, чуть выворачивая носки, и на ходу левой рукой поддёргивала правый рукав, как поддёргивала его всегда, когда рукава были длинноваты, а длинноваты они были всегда, потому что она покупала на размер больше. Я знал эту походку восемь лет. Я узнал бы её на видеозаписи с камеры наблюдения, сверху, в толпе.

Потом она подняла голову, и я увидел лицо.

Хорошо, что я шёл. Идущему человеку есть чем заняться: переставлять ноги, держать спину, смотреть под ноги на гравий. Я переставлял, держал и смотрелся, и дошёл до скамьи, и поклонился принцу, как полагалось, и всё это время в голове у меня работало одно-единственное соображение, на какое хватило мощности: если выяснится, что её зовут Людмила — совсем плохо.

— Моя жена, — сказал Александр. — Екатерина.

К счастью, её звали Екатериной.

Это была она. Не похожа — она: тот же разрез глаз, чуть книзу к вискам, та же родинка над верхней губой справа, та же привычка, здороваясь, наклонять голову к плечу. Даже рост — Людка была мне по подбородок, а этому телу, на полголовы ниже прежнего, она приходилась ровно по глаза. Память, которой я так гордился, сработала без запинки и без жалости. Выложила всё, до подробностей, и не оставила ни одной щели, куда можно было бы спрятаться.

Я стоял и повторял про себя то, что повторяют в таких случаях: это не она, просто похожа; она замужем за принцем. Не смотри.

Не смотреть я не мог — это было бы грубостью. Я смотрел ей в лицо, вежливо и недолго, и считал астры у неё за спиной. Астр было четырнадцать.

— Александр рассказывал, — сказала Екатерина. — Про ваш светильник.

Голос был другой.

Я ухватился за это, как хватаются за поручень. Людка говорила быстро, по-московски съедая окончания, и в голосе у неё всегда был смешок, даже когда она ругалась, — особенно когда ругалась. Эта говорила медленно и выговаривала каждое слово до конца, с лёгким нажимом на гласных: язык был выученный, выученный хорошо, но поздно. И смешка в голосе не было. Было внимание.

— Рассказывал, что он сгорел, — добавила она. — Мне было жаль.

— Он и должен был сгореть, ваше высочество. Это в нём самое честное.

— Почему?

Вопрос был задан всерьёз, и от этого стало легче: всерьёз я отвечать умел. Я объяснил про унимающее — коротко, в три фразы, на манер пояснительной записки к заказу: изделие без четвёртого компонента работает один раз, отдача не гасится, жила спекается. Она слушала, не перебивая, и в середине объяснения поправила на муже плед — не глядя, одной рукой, — и Александр так же не глядя перехватил её руку и подержал. Потом отпустил.

Людка никогда не поправляла на мне ничего. Она поправляла меня.

— Значит, вам нужно это — унимающее, — сказала Екатерина, когда я закончил. — Оно дорогое?

— Я не знаю, почём оно. Я ещё не знаю, что это такое.

— Он ни у кого ничего не просит, — сказал Александр жене с удовольствием собственника. — Я тебе говорил. За две недели — ни у кого ничего. Здесь так не делают.

— Здесь так не делают, — согласилась она и посмотрела на меня ещё раз, уже иначе — дольше.

— Александр говорит, вы после болезни учили всё заново, — сказала она. — Дом, людей, столицу.

— Так, ваше высочество.

— Я тоже учила. В семнадцать лет, с переводчиком, который переводил не всё. — Она сказала это без жалобы, сухо, на манер справки. — Хуже всего было не слова. Хуже всего — когда все знают, как надо, и никто не объясняет, потому что это само собой. Вам это знакомо.

Это не было вопросом, и я не стал отвечать. Она и не ждала.

— Проходит, — сказала она. — Года через два перестаёшь замечать. Потом замечаешь, что не замечаешь.

— Сгоревшую вы сохранили? — спросила она после паузы. — Жилу.

— Сохранил. Обе.

— Зачем, если она сгорела?

— Чтобы знать, как она сгорает. Где спекается раньше — у камня или у кости. Это тоже сведения, ваше высочество, и достаются они дороже прочих.

— Анна, — позвал Александр через плечо, не оборачиваясь, — ты говорила, что он странный. По-моему, он просто бережливый.

— Одно другому не мешает, — сказала Анна.

Это было первое, что она произнесла за вечер, и произнесла она это ровно, не мне и не ему — куда-то в липы.

Анна за спинкой скамьи молчала дальше. Я помнил о ней всё это время, как помнят о включённом приборе, и почти не смотрел в её сторону — сил смотреть хватало только в одну. Один раз всё же взглянул, когда Екатерина спросила про жилу, и увидел, что Анна смотрит не на невестку, которая спрашивает, а на меня, который отвечает, — и что она отметила положение моих рук. Руки я держал за спиной, сцепив, потому что иначе они делали лишнее.

Сели. Александр усадил меня рядом, на край, где в прошлый раз сидел я, а Екатерина села с другой стороны от него, и между нами оказался он — худой, в пледе, довольный. Анна осталась стоять за спинкой.

Говорил в основном он. Лекари наконец разрешили ему гитару на час в день, и это было первое разумное решение, принятое лекарями за месяц. Плошки на карнизах догорели, и город перестал пахнуть маслом. В субботу у него музицируют — немного, десять человек, — и чтобы я пришёл, потому что там будут люди, которые полезны, а он меня с ними сведёт, и это будет единственный полезный поступок за всю его жизнь, если верить отцу.

— Он шутит, — сказала Екатерина. — Отец так не говорил.

— Отец так думает. Это хуже.

— Он так не думает. — Она сказала это спокойно, без нажима. — Он боится за тебя. Это другое.

Александр посмотрел на неё, и я впервые увидел, как он выглядит, когда не шутит.

— Нас поженили по договору, — сказал он мне через минуту, уже снова легко. — Мне было семнадцать, её привезли с двумя сундуками и переводчиком. Переводчика отослали через год за ненадобностью. Это лучшее, что сделал тот договор, и единственное, что в нём было написано правильно. Остальное — про пошлины на лес и про то, кому отходит какой-то остров, — пересматривали уже дважды, а этот пункт не трогают, потому что он единственный, который работает.

— Договор писали не для этого, — сказала Екатерина.

— Все договоры пишут не для этого. А выходит иногда вот так.

Я слушал и кивал в нужных местах. Кивать было легко — в нужных местах я кивал всю прежнюю жизнь. Трудно было другое: не смотреть, как она слушает мужа. Она слушала, чуть наклонив голову к плечу, и поправляла волосы за ухо указательным пальцем — тем движением, которое я знал лучше собственного почерка. И всё, что в этом движении было, принадлежало не мне и не ей: оно принадлежало женщине, которая собрала чемодан за один вечер и сказала, что со мной ничего не происходит. Эта, рядом с принцем, собирать чемодан не собиралась. Эта сидела прочно, на своём месте.

И ещё она была добрая. Это я понял не сразу, а к середине разговора, по тому, как она дважды, не меняясь в лице, свела на нет его шутки об отце и о лекарях — не обрывала, а убирала из них яд, — и он это принимал. У Людки яд был её собственный, и она им гордилась.

Значит, не она. Значит, просто лицо.

Лицо смотрело на меня, когда я что-нибудь говорил, и я говорил через слово в слово, потому что в остальные слова не попадал.

— У меня к вам просьба, — сказала Екатерина, когда Александр, закашлявшись, махнул лакею и тот подошёл с питьём. — Без него.

Она сказала это негромко, поверх его головы, пока он пил, и это было не тайной от мужа — он слышал и не возражал, — а просто тем, что говорят женщины, когда мужчина занят кашлем.

— Слушаю, ваше высочество.

— Он будет звать вас. На музыку, в парк, куда придётся. Он любит людей, с которыми ему легко, а таких у него здесь — двое, и оба служат. — Она помолчала. — Приходите. Даже когда некогда. Ему нужно, чтобы кто-нибудь приходил не по должности.

— Я приду.

— Знаю, что придёте. Прошу я о другом. — Она посмотрела на меня прямо, и это было как раз то, чего я старался избежать весь вечер. — Я прошу: когда он скажет глупость — не соглашайтесь. Все соглашаются. Ему это вредно.

Я хотел сказать, что не соглашаться — это, пожалуй, единственное, что я умею надёжно, и что за это умение мне в той жизни дважды не продлили контракт. Вместо этого я сказал:

— Хорошо.

Она кивнула — коротко, по-деловому, — и повернулась к мужу, и рука её легла на его запястье поверх пледа, проверяя, не горячий ли, — так она проверяла у меня лоб, когда я болел гриппом в четырнадцатом году и лежал, по её словам, «как пострадавший».

Я встал, потому что сидеть было уже нельзя.

— Уходите? — спросил Александр, отрываясь от чашки.

— Арифметика завтра с восьми, ваше высочество. Я и так отстал на два занятия.

— Безмагический с дощечкой отстал по арифметике, — сказал он жене. — Запиши, это надо запомнить. В субботу, Воротынский. Не вздумайте не прийти.

Я поклонился обоим — в этот раз правильно, обоим по чину, ошибок с поклонами на сегодня было уже достаточно — и только тогда, распрямляясь, встретился глазами с Анной.

Она стояла за спинкой скамьи там же, где стояла весь вечер, и руки её лежали на спинке так же, как в начале. Но смотрела она не на брата и не на Екатерину. Она смотрела на меня — и продолжала смотреть ещё секунду после того, как я её увидел, не отводя глаз и не меняясь в лице, как смотрят на человека, которого застали у чужого стола с чужой ведомостью в руках.

Потом она отвернулась к брату и что-то сказала ему про плед.

Я пошёл по дорожке, не оглядываясь, и оглянулся у поворота. Скамья стояла на месте; принц смеялся, Екатерина поправляла ему ворот, лакей в синем держал чашку. Анна смотрела мне вслед.

До общежития от парка было семь минут, и я прошёл их за двадцать, потому что дважды останавливался — ни для чего, просто стоял. Первый раз у лекарского корпуса, где в окне второго этажа горела лампа и кто-то ходил за занавеской взад и вперёд, и я стоял, пока не сообразил, что это, скорее всего, её окно, и тогда пошёл дальше быстрее, чем следовало. Второй раз — у штабеля досок, где кот сидел на верхней доске и смотрел на меня сверху, как в первый день. Кота я не тронул.

Люди из прежней жизни попадались мне здесь и раньше. Южные братья дышали в два носа в точности как сосед по вагону метро; Теодор отвечал на вопросы, как отвечала на них налоговая. Это были рифмы. К рифмам привыкаешь: мир везде устроен из одного и того же, и закупщик с хорошей памятью видит это быстрее других.

Это была не рифма. Это был оригинал. С родинкой.

Я шёл и раскладывал, потому что раскладывать — это единственное, что я умею делать, когда ничего сделать нельзя. Первое: совпадение лиц бывает. Двойники — известное явление, на семь миллиардов человек у каждого где-нибудь есть второй. Правда, семи миллиардов здесь не было, и двойник нашёлся не где-нибудь, а на скамье у наследника престола, в двух шагах от тела, в которое меня занесло обрядом. Это не совпадение, это издевательство с хорошо поставленной режиссурой. Второе: если это не совпадение, то кто-то это устроил, и тогда список подозреваемых у меня короткий — один человек в шляпе, который не лжёт, но умалчивает. Третье: спросить его об этом означало показать ему всё — и Людку, и чемодан, и миску с рыбой, — а показывать ему это я не хотел. Не потому, что стыдно. Потому что это единственное, чего он от меня ещё не получил.

Четвёртое было самое простое, и я оставил его напоследок — неоплаченным счётом, к которому не хочется возвращаться. Её зовут Екатерина. Она замужем. Она добрая, она чужая, она говорит с чужим выговором и поправляет на муже плед, и всё, что у неё общего с женщиной, которая увезла моего кота, — лицо. Лица мало. С лицом я как-нибудь.

И пятое, которого я в список не вносил, потому что оно не раскладывалось. Я попробовал — там же, на дорожке, под фонарём — вспомнить Людку отдельно. Просто лицо, как оно было в прихожей на Медынской, в июле, с чемоданом. Память, которая держала восемь листов схемы до карандашной пометки, выдала мне лицо сразу и в подробностях — и это было лицо женщины со скамьи, с выговором, с рукой на запястье мужа. Одно лицо на два имени. Память не умела их разделить, потому что разделять было нечего.

В комнате братья уже спали. Я разделся в темноте, лёг и стал смотреть в потолок, где от фонаря со двора лежала полоса.

К Теодору в ту ночь я не вышел. Впервые за всё время.

Он ждал — я знал, что ждёт: он слышал весь вечер, каждое слово, и голос мой, когда я отвечал ей, тоже слышал. Спросит. Своим ровным голосом спросит, отчего ученик отвечал супруге наследника так, будто ему не хватало воздуха, и мне придётся либо лгать — а лгать ему бесполезно, в той пещере я стою перед ним голый в буквальном смысле, — либо сказать правду, либо молчать — его же способом.

Молчать у него я научился. Но для этого надо было войти в пещеру, а я лежал и не шёл.

Дощечка лежала в сундуке, под пакетом Константина, — та самая, с экзамена, со спёкшейся жилой. Я думал о ней лёжа, потому что о ней думать было можно: три серых шарика на серебре, один лопнувший виток у камня. Где спекается раньше. Завтра я мог достать её и посмотреть при свете, и это было бы делом, а дело — единственное, что у меня надёжно получалось в обеих жизнях.

Полоса от фонаря добралась до угла и остановилась. Я считал до трёхсот, Ирининым счётом, и на двухсотом сбился, потому что вспомнил, что завтра арифметика с восьми и что я отстал на два занятия, — и это было первое за вечер соображение, в котором не было её лица.

Я досчитал до трёхсот и начал сначала.

— Прошений не читаю, — сказали из-за железной двери раньше, чем я успел постучать. — В печь.

— Это не прошение, — сказал я двери. — Акт об испытании. С образцом.

За дверью помолчали. Потом загремело — не замок, а что-то тяжёлое, отставленное в сторону, — и в мутном окне рядом с дверью прошла тень. Я стоял на крыльце, держа перед собой дощечку в холстине и сложенный вчетверо лист, и думал о том, что бракованные образцы на переговоры не носят, зато к изготовителю с претензией носят именно их, и что за все годы работы я ни разу не ходил с претензией в шесть утра, потому что в шесть утра ни один изготовитель не принимает.

Было десять минут седьмого. Арифметика начиналась в восемь.

Засов всё-таки отошёл — полоса железа в палец толщиной вышла из скоб с тем звуком, с каким она выходит раз в день, и дверь отошла внутрь на ширину человека. Человек в ней стоял в кожаном фартуке поверх сюртука, и фартук был прожжён в двух местах насквозь, так что сквозь дыры виднелось сукно. Сам он был невысокий, седой, коротко стриженный, с очками, сдвинутыми на лоб, и смотрел не на дощечку и не на лист. Он смотрел мне в глаза — молча, секунд пять, как смотрят на показания прибора, прежде чем записать.

— Воротынский, — сказал он. — Тот, от которого шапочка съехала.

— Тот.

— Искра без накопления. Мне принесли описание в тот же день. — Он не двинулся с места. — Что за акт?

Я развернул лист и протянул. На листе было шесть строк, переписанных вчера вечером набело, потому что оригинал писался при свече в усадьбе и пером, которого рука тогда ещё не держала. В первой строке стояло число. Во второй — изделие, светильник опытный, сборка третья. Третья перечисляла состав, и состав в ней выглядел ровно так же жалко, как выглядел на столе у экзаменаторов. Четвёртая и пятая говорили, что вещь работала, погасла и где именно спеклась жила — у камня, на первом витке. Шестую я в усадьбе писал последней и здесь переписал последней, потому что ради неё, собственно, и пришёл. Унимающее отсутствует.

Он прочёл это, не опуская очков, — держал лист на вытянутой руке, далеко. Потом протянул руку за холстиной, и я отдал ему дощечку.

Разворачивал он её сам, медленно, и смотрел долго. Не на клык — на жилу. Повернул к окну, повернул обратно, тронул ногтем спёкшиеся шарики.

— У камня, — сказал он. — Первый виток.

— Да.

— Вы это записали до того, как вам сказали, где смотреть, или после?

— До. Мне никто не говорил, где смотреть.

— Здесь, — сказал он, — сгоревшее выбрасывают. Сгорело — стыдно, в печь, никому не показывать. За тридцать лет мне принесли сгоревшую вещь с запиской, где она сгорела, два раза. Оба раза — не студенты. — Он вернул мне дощечку, не заворачивая. — Входите. Встанете там, у стены, и будете молчать. У меня лист, который надо проверить до семи, и я не люблю, когда в это время дышат.

Внутри мастерская оказалась такой же, какой я видел её через стекло, только теперь у неё был запах — горячего камня, окалины и ещё чего-то кислого, от банок. Горн уже горел. Тележников — я называл его про себя по фамилии, потому что «Бронислав Аркадьевич» на ходу не выговаривалось даже мысленно — прошёл к дальнему верстаку, сел на высокий табурет и придвинул к себе исписанный лист, придавленный с одного края бруском. Я встал у стены, куда мне показали, между ящиком с углём и лопатой, и нашёл место, откуда лист было видно. Руки у него, когда он брал карандаш, были в старых ожогах — белых, гладких, по тыльной стороне, — и карандаш он держал в левой.

Видно было вверх ногами и с трёх шагов. Этого мне хватало. Закупщик, который не умеет читать документ вверх ногами через чужой стол, долго в профессии не задерживается — на совещаниях половина бумаг лежит именно так.

Лист был сборочный. Кто-то с кафедры — почерк ученический, с нажимом — расписал вещь в три столбца: что берём, сколько, по какой таблице поверяем. Я читал его, как читают чужую спецификацию, — не вникая в смысл, а сверяя графы между собой. Камней было два, по три золотника; жила серебряная, полтора аршина; кость одного сорта; против унимающего стояло «по наличию», и это «по наличию» я бы в своей прошлой жизни обвёл красным, потому что так пишут, когда не знают, есть ли оно вообще. Ниже шла ссылка на поверку: сообразность жилы сердечнику — по третьей таблице.

Я прочёл ссылку дважды, потому что мне было неловко за того, кто писал.

Тележников проверял лист своим порядком — вёл по строкам обратной стороной карандаша, иногда останавливался и шевелил губами. Прошёл камни, прошёл жилу. На строке с таблицей карандаш задержался на полсекунды — и пошёл дальше.

— Третья не годится, — сказал я от стены.

Он не повернул головы.

— Вам велено молчать.

— Мне велено молчать до семи, а до семи вы этот лист подпишете. Камней два. Сообразность жилы при двойном сердечнике поверяется не по третьей таблице, а по пятой, с поправкой на кость. Это в тексте «Начал», на двести сорок третьей странице. По третьей жила выйдет тонкая. Спечётся у второго камня. У меня спеклась у первого при одиночном — здесь расстояние больше, и всё уйдёт в жилу раньше, чем дойдёт до кости.

Карандаш лёг на стол.

Тележников повернулся ко мне вместе с табуретом — табурет был на винте и повернулся со скрипом — и опустил очки со лба на нос. Сквозь очки он смотрел иначе. Так смотрят на человека, который заговорил не в свою очередь и, что хуже, по делу.

— По пятой, — сказал он. — Вы её видели?

— Нет. В моём экземпляре пятой таблицы нет. Приложение неполное. Есть ссылка в тексте и есть место в конце, где она должна быть. Там пусто.

— Издание усадебное. Урезанное. Таблиц в нём шесть из двенадцати. — Он снял очки и положил на лист, на ту самую строку. — Двести сорок третья. Вы помните страницу.

— Я помню, на каком месте страницы. Второй абзац снизу.

Он посмотрел на меня ещё немного. Потом взял карандаш, перечеркнул на листе «по третьей» и написал сверху «по пятой, см. кость», с нажимом, и подул на строку — так, чтобы графит не смазался, хотя графит не смазывается. Дул он точно так же, как Аркадьич дул на подписи в прошлой моей жизни. Отчество у него было то же самое. Я отметил это и отложил туда, куда складывал рифмы.

— Мальчишка второго года, — сказал Тележников про лист. — Сын хорошего дома. Он бы собрал по третьей, сжёг аршин серебра и сказал бы, что камень попался с изъяном. Они всегда говорят, что камень попался. — Он встал с табурета. — Подойдите.

Полное издание «Начал» лежало у него на пюпитре у окна, раскрытое, с закладками из полосок жести, и было оно толще моего вдвое — не текстом, приложением. Он раскрыл его на пятой таблице, не ища, и отступил на шаг.

— Смотрите. Не трогайте.

Таблица была устроена так же, как третья, — слева то, что есть, сверху то, с чем соединяешь, — только вместо одной строки входа там стояли две, и на пересечении, кроме «годится» и «не годится», шли цифры. Я не сразу понял, что это. Потом понял: это была поправка. Сорт кости сдвигал требование к жиле на одну или две ступени чистоты, и для каждого сорта цифра была своя.

— Вы это поняли, — сказал Тележников. Он стоял сбоку и смотрел на меня. В книгу ему смотреть было незачем.

— Это таблица допусков. У нас такие идут к каждому проводу.

— «У нас» — это где?

— В имении, — сказал я. — Дед любил порядок.

Он этого не принял — я видел, что не принял, — и тоже не стал тянуть. Вместо этого он прошёл вдоль стеллажа с банками, снял одну, вторую, поставил их на верстак передо мной и положил рядом кусок серебряной проволоки, тонкой, в волос.

— Теперь слушайте, потому что дважды я не говорю, а книга этого не объясняет вовсе — её писал мастер, который умел делать и не умел сказать. Вещь собирается звеньями. Звено — камень, жила, кость. Камень даёт, жила ведёт, кость решает, что выйдет. Это вы знаете.

— Знаю.

— Дальше не знаете. Жила считается не на звено. Жила считается на всю цепь, сколько бы звеньев вы ни поставили, потому что через последний её отрезок идёт всё, что дали все камни разом. Прибавили звено — жила на ступень чище, по таблице. Два звена — пятая таблица. Три — таблицы нет.

— Совсем?

— В книге — нет. В книге двенадцать таблиц, и кончаются они на двух звеньях. Дальше — вот. — Он положил ладонь на ближнюю банку. На ярлыке его почерком стояло слово, которого я не знал, номер и дата. — Двести одиннадцать банок. Каждая — сорт, который я испытал сам, и в тетради к каждой — что с ним вышло. Это и есть то, чего в книге нет. Рода собирают по памяти: дед помнил, отец помнил, сын помнит, что помнил отец. Я собираю по записи. Память врёт, запись — нет.

Он снял ладонь с банки.

— Второе. Одна цепь — один сорт кости. Две кости разных свойств в одной цепи не складываются, они спорят. Которая тяжелее — та и выйдет, а проигравшая всё своё сбросит в жилу. Жила спечётся, вы скажете, что камень с изъяном.

— Не скажу.

— Посмотрим. Третье. Порядок соединения. Камень к жиле — всегда. Жила к кости — всегда. Кость между камнями не ставят никогда, она не проводит, она гасит. Найдёте в старых записях мастеров, что ставили, — значит, писал тот, кто слышал про сборку от соседа. И последнее, — он поднял проволоку и подержал её у окна, — про унимающее. В книге сказано: «при жиле». Поэтому его суют к жиле, в середину, и удивляются. «При жиле» значит — на конце жилы, там, где кость. Унимают выход. Гасить надо там, где выходит, а не там, где течёт.

Я молчал, потому что молчать мне было велено, а ещё потому, что считал. Четыре правила и двенадцать таблиц — это уже не тёмная наука о сочетаниях, про которую Теодор говорил «знание крохами по родам». Это была система, и у системы был автор, и автор стоял в двух шагах в прожжённом фартуке и ждал, что я скажу.

— У вас есть унимающее? — спросил я.

— У кафедры есть. У вас — нет и долго не будет: оно не продаётся, его выдают. Под лист, под подпись, под то, что вы соберёте.

— Тогда я спрошу иначе. Почём оно?

Тележников посмотрел на меня поверх очков.

— Вы третий человек за тридцать лет, кто задал мне этот вопрос в такой форме. Первые два были купцы, и оба хотели унимающее для зарядных — подливать чужую силу в склянки, чтобы не расплёскивалась. Рода торгуют склянками и зовут это артефакторикой. Я выгнал обоих. — Он положил проволоку обратно. — Вы же хотите его для дощечки. Это другой разговор, хотя ответ пока тот же. Идите на арифметику, Воротынский. Без четверти восемь.

Я взглянул на окно: свет снаружи стал белым. Дощечку я завернул. Лист убрал во внутренний карман, к подковному гвоздю, и уже у двери услышал за спиной его голос — тот же, каким он читал мне правила, без перемены.

— Завтра в шесть. Встанете у того верстака, где банки, и будете переписывать ярлыки в тетрадь — те, что выцвели. Почерк у вас кривой, но разборчивый, сойдёт. На кафедру я вас не беру. Прошение подадите через год, как все. А ярлыки переписывать — это не кафедра, это работа.

— Понял.

— Ничего вы не поняли. Поймёте к зиме. Идите.

На арифметику я успел — вошёл со звонком, и учитель, сухой человек с линейкой, посмотрел на мои руки, на которых от стеллажей осталась ржавая пыль, и ничего не спросил. Два пропущенных занятия я нагнал за одно: здесь проходили дроби, а дроби в закупках — это весь день. На геральдику я тоже успел, и про Тележникова за весь день никому не сказал ни слова — не потому, что скрывал, а потому, что братья из южных губерний за обедом обсуждали субботнюю музыку у наследника, на которую меня звали, а их нет, и в этом разговоре мастерская была бы лишней.

Они знали про субботу. В этом городе знали всё, и знали раньше меня.

Анну я видел один раз, издали, на плацу: она шла с тетрадью к лекарскому корпусу, и пустота шла с ней на два шага вокруг. Она посмотрела в мою сторону и прошла. Я посмотрел в её сторону и вспомнил, что со вчерашнего вечера должен ей объяснение, которого не могу дать, и что она его не спросит — она из тех, кто ждёт, пока само не скажется. Дама в сером отставала на положенные тридцать шагов.

К вечеру я достал из сундука вторую дощечку — с экзамена — и при лампе сравнил обе жилы. На второй спёкся тоже первый виток у камня, но шариков было три, а не два, и третий сидел дальше, у середины. В усадьбе я собирал при свече, в Академии — при публике; разницы в сборке быть не должно было. Разница была.

Я записал это на обороте ведомости, против позиции «жила», — второе испытание, третий шарик ближе к середине, причина не ясна, — а в графе «источник», напротив унимающего, рядом с «Тележников Б. А. — спр.» приписал, что не продаётся и выдают под лист. За всё время это была первая строка в той графе, в которой стояли сведения, а не намерение, и я посидел над ней дольше, чем она того стоила.

Братья легли. Я лёг тоже, и лежал, пока за стеной не задышали в два носа, и только тогда шагнул назад, на камень.

— Вчера ты не вышел, — сказал Теодор.

Он стоял там же, где стоял всегда, — у стены, в шляпе, — и не ходил. Поля шляпы были опущены.

— Не вышел.

— Причина?

— Не скажу, — сказал я.

Он помолчал. В пещере это было слышно иначе, чем в комнате: там молчание заполняется дыханием соседей, здесь заполнять нечем.

— Ответ второго сорта, — сказал Теодор наконец. — Учишься. — И поля шляпы поднялись на палец. — Принимаю. Сегодня. О жестянщике расскажешь, или тоже «не скажу»?

— Вы слышали всё.

— Я слышал старика, который говорит дельные вещи и не умеет остановиться. Такие были и в моё время. Их никто не слушал, потому что слушать — значит признать, что дед помнил неверно. — Он отступил от стены и отмерил свои три шага. — «При жиле» значит на конце жилы. Вот это он зря. Я знал мастеров, которые ставили унимающее в середину и жили долго.

— Он знает мастеров, которые ставили в середину и всё сожгли.

— Оба знаем разных мастеров. Чьи были лучше — не выяснишь, все умерли. — Теодор остановился. — Что ты станешь делать с двумя ответами?

— То, что делают с двумя поставщиками, которые по-разному читают спецификацию. Беру образец и проверяю сам. — Я подумал. — Как только у меня будет унимающее, которое не продаётся и выдаётся под лист. То есть не скоро.

— Значит, пока — слушать обоих.

— Пока — слушать обоих. — Я посмотрел на него. — Вас это устраивает? Днём я у него, ночью у вас. Он про вас не знает и не узнает. Вы про него знаете всё, до скрипа табурета.

— Меня это устраивает больше, чем ты думаешь, — сказал Теодор, и я не стал спрашивать почему, потому что знал, какого сорта будет ответ.

Он снова прошёлся. Потом сказал — так же, как говорил про извозчиков и про тридцать шагов, ровным наставническим голосом:

— Ярлыки, которые ты будешь переписывать, — читай вслух.

— Вслух?

— Я не вижу страниц, ученик. Я слышу. Ты перепишешь двести одиннадцать ярлыков и запомнишь их, это я знаю. А я — только то, что прозвучит. Поэтому читай вслух. Ярлыки, тетрадь, если даст тетрадь. Таблицы, когда подпустят к таблицам. — Пауза. — И оглавление. С оглавления всегда начинают.

— Старик не любит, когда дышат. Вслух он не полюбит тем более.

— Тогда шёпотом. Мне хватит шёпота.

Я примерился к шагу в тело и задержался.

— Вы ведь учите меня не артефактам, — сказал я. — Вы учите меня двору.

— Одно другому не мешает, — сказал Теодор, и это были слова Анны, сказанные вчера в липы, слово в слово, только голосом, в котором никогда ничего не было. — Иди спать. В шесть тебе переписывать ярлыки. Шёпотом.

Я шагнул. В комнате пахло котом — нет, это я сам принёс от стеллажей кислый запах банок, и он въелся в рукав туда же, где на той неделе сидел кошачий. Рукав у меня был один, и всё в этом городе оседало на нём. Полоса от фонаря лежала на потолке там же, где вчера. Я не стал считать до трёхсот. Я лежал и перебирал четыре правила, одно за другим, как перебирают позиции перед подписью, и на четвёртом — про конец жилы — остановился и подумал, что завтра надо будет спросить старика, чем он сам объясняет третий шарик у середины.

Спросить можно было только шёпотом. Вслух — и вопрос, и меня старик отправил бы в печь, вслед за прошениями.

— Вы молитесь? — спросил Тележников от горна, не оборачиваясь.

— Считаю, — сказал я. — Вслух, чтобы не сбиться.

— Считайте тише.

Я считал тише. Ярлыков на стеллаже, выцветших до того, что чернила ушли в бумагу и оставили на ней рыжую тень, оказалось сорок шесть, и каждый я читал одними губами — название сорта, номер, год, — прежде чем переписать его в тетрадь с полотняным корешком. Губы шевелились, из горла выходило чуть больше, чем ничего. Теодор сказал: хватит шёпота. Я надеялся, что он не преувеличил.

Сорта назывались по-разному и непонятно. Одни — по месту: «с Малой гряды», «из-под Вяземского отвала». Другие — по свойству: «тихий», «с отдачей», «не держит». На третьих стояли только буквы и цифры, и буквы были те же, что на полях у Константина, — «ч.», «ср.», «гл.», — только здесь рядом с буквами лежало то, что они означали. Стеллаж был расставлен по порядку, и порядок этот был не алфавитный. Он шёл от «не держит» к «гл. ч.», и где-то на середине стеллажа банки меняли стекло с зелёного на белое.

К восьмому ярлыку я сообразил, что «гл.» — это глубинный, а «ч.» — чистый, и что у Константина на втором листе пакета стояло «к. ч. гл., партия 7, не брать» — и что теперь я знаю, чего именно он велел себе не брать. Одна позиция. За сорок минут шёпота и один ярлык. В закупках это называлось «вскрыть номенклатуру поставщика», и на это обычно уходил квартал.

— Пятая таблица, — сказал Тележников. Он снял с горна щипцы и положил на край наковальни, и я понял, что он стоял и слушал, сколько я там шепчу. — Вам нужна пятая таблица. Мою книгу вы не трогаете. В библиотеке второй экземпляр, полный, с указателем. Перепишете оттуда, принесёте показать. Если перепишете с ошибкой, я её найду.

— Библиотека пускает первогодков?

— Библиотека пускает всех, у кого есть что читать. Скажете — от меня.

Я закрыл тетрадь, подул на страницу, поймал себя на этом и не стал отнимать руку.

Библиотека Академии сидела в старом корпусе, за плацем, и отличалась от нашей усадебной так же, как этот город от нашего уезда: здесь её топили. Длинная зала с окнами в сад, дубовые столы по обе стороны прохода, лампы под зелёным стеклом — и на дальнем конце, за конторкой, библиотекарь, который на «от Тележникова» молча записал меня в книгу и указал пером на полку слева от себя.

«Начала» стояли там в том же переплёте, что мои, только толще вдвое и без единой пометки на полях. Я принёс книгу на стол, раскрыл и первым делом — раньше таблиц, раньше всего — сделал то, что велел мне ночью человек в шляпе. Открыл оглавление. И стал читать его шёпотом, подряд, строку за строкой, не понимая зачем, — потому что с оглавления всегда начинают, а человек, который не видит страниц, иначе не узнает, что в книге есть.

Главы шли в том порядке, в каком я сам добирался до них в усадьбе, — сердечники и сорта их, жилы, поправка на кость, — а четвёртой значилась глава «Об унимающем и о том, где его класть», и здесь я задержался на секунду, потому что старик был прав. «При жиле» в полном издании расшифровывалось отдельной главой, и глава, судя по номерам страниц, занимала полтора листа. Дальше шли таблицы, все двенадцать, с названиями. Дальше стояло приложение второе, которого в моём издании не было вовсе, — «О вещах именных, кои силу имеют собственную, не от материалов, с перечнем известных». Перечень занимал полстраницы. Третьей строкой в нём стояло: «Меч царя Святослава, ныне в усыпальнице его, место коей сокрыто».

Я прочёл это шёпотом, как всё остальное, и перевернул страницу к пятой таблице. Именные меня не касались: они не собирались, их не было в ведомости и не могло быть, а в «Началах» им отвели две строки и примечание, что науке о сочетаниях они не подлежат. Меня касалась поправка на кость.

Пятую я переписывал час с четвертью. Таблица была большая — двадцать строк на четырнадцать столбцов, — и я переписывал её полностью, не выбирая нужного, потому что выбирать нужное из таблицы, которой больше не увидишь, — это экономия, за которую потом платят втрое. Переписывал и читал про себя, без шёпота: читать вслух двести восемьдесят клеток было выше моих сил даже ради Теодора.

На семнадцатой строке я споткнулся о сорт, которого не знал, и перечитал клетку трижды.

— Это не сорт, — сказали надо мной. — Это опечатка. Их там три в пятой, одна в седьмой. Он их на своей книге исправил чернилами, а здесь не положено.

Я поднял голову.

Рядом со столом стояла девушка в тёмном переднике поверх форменного платья прислуги, с тряпкой в одной руке и стопкой книг на другой, прижатой к боку. Лет ей было, пожалуй, столько же, сколько телу, — или на год больше. Волосы были убраны под косынку по здешнему правилу для прислуги, но из-под косынки на висок выбилось, и она этого не поправляла. Смотрела она в таблицу — так, как смотрят в знакомое лицо.

— Откуда вы знаете, что опечатка?

— Оттуда, что этого сорта нет. Ни в одной банке. Ни в одной ведомости, что я видела. А наборщик на этой странице перепутал ещё две клетки — вот и вот. — Она показала тряпкой, не коснувшись страницы. — Он ругался неделю, когда нашёл.

Она сказала «он» так, как здесь говорили о Тележникове все, кто имел с ним дело, и я не стал спрашивать кто.

— Вы читаете таблицы, — сказал я.

— Я стираю с них пыль. Читать при этом не запрещено. — Она перехватила книги поудобнее. — Вы переписываете всю. Остальные переписывают одну строку — свою.

— Остальные знают, какая их. Я — нет.

Она посмотрела на меня в первый раз. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные. Сначала они остановились на тетради, где кривым почерком шла семнадцатая строка, потом уже поднялись выше.

— Воротынский, — сказала она. — Который с дощечкой.

— Который с дощечкой.

— Софья. — Никакой фамилии она не прибавила, и по тому, как она не прибавила её, ясно было, что это не забывчивость. — Семнадцатая строка — вот так, с исправлением. Я покажу остальные две.

Она поставила книги на соседний стол, тряпку положила сверху и села напротив, не спросив, можно ли. Служанки, когда им велено присесть, садятся на край. Она села, как садится человек, которому надо что-то показать.

Две опечатки мы поправили за пять минут, и она уже собралась вставать, когда увидела у меня под тетрадью сложенный вчетверо лист с ведомостью, и то, как она его увидела, я узнал. Так смотрят на чужую бумагу люди, которым чужие бумаги читать не положено, и которые от этого читают их быстрее всех.

— Можно? — спросила она. Не руку протянула — спросила.

Я развернул лист и повернул к ней.

Она читала молча, и читала долго — дольше, чем там было написано. Четыре позиции. Шесть граф. «Наименование, требование, количество, чем заменить, где взять, цена». Две последние графы пустые, кроме строчки про Тележникова и приписки про «под лист». На обороте — три шарика у середины, причина не ясна.

— Это не про светильник, — сказала она наконец.

— Нет.

— Светильник здесь одна строка. «Кость, сорт свет». А это — про всё. Вы сюда впишете «сорт тепло» — и будет грелка. Впишете «сопротивление удару» — и будет щит. Столбцы одни, меняется одна клетка. — Она подняла голову. — Вы ищете не вещь. Вы ищете, из чего собирается любая.

Я промолчал, потому что за две жизни мне это сказали в первый раз, и говорить поверх этого было нечего.

— У него, — она качнула головой в сторону плаца, в сторону дыма, — банки расставлены так же. От худшего к лучшему. Только он ищет, какой сорт лучше, а вы — какой сорт чем заменить. Это разное.

— Это одно и то же с двух концов.

— Может быть. — Она провела пальцем по пустой графе «где взять», не касаясь бумаги. — Здесь у вас ничего. А здесь, — палец перешёл на «цена», — тоже ничего. Вы переписали три сорта, а взять их вам негде.

— Унимающее выдают под лист.

— Унимающее — да. Камни и кость — нет. — Она убрала руку. — Отбраковку он держит отдельно, в дальнем конце, в зелёном стекле. То, что не держит, то, что с отдачей, то, что не по его таблице. Он её не выкидывает, потому что записал, и то, что записано, выкинуть нельзя. Студенты туда не ходят, им это ниже. А брать из отбраковки он разрешает. Под запись.

— Кому разрешает?

— Тому, кто спросит. — Она встала и взяла свои книги. — Никто не спрашивает.

— Вы откуда всё это знаете?

Она остановилась с книгами у плеча.

— Я там убираю, — сказала она. — В мастерской. С шести утра, до него, и вечером, после него. У меня ключ. У студентов ключа нет, у служанки есть — потому что служанка не человек, она тряпка, а тряпке можно. — Она сказала это без обиды, тем же голосом, каким говорила про опечатки. — Если придёте вечером после семи и спросите отбраковку — я покажу, где. Спрашивать надо у него, не у меня. Но показать, где, я могу.

Она пошёл к полкам, и только тогда я увидел, что лампа над моим столом — та, под зелёным стеклом, которая при мне не горела, потому что было светло, — горит. Я не слышал ни спички, ни щелчка. Она прошла мимо, и лампа зажглась, как зажигаются лампы у людей, которые не замечают, что делают это.

Служанкам здесь дар не полагался. Дар шёл по крови, кровь — по дворянству, и служанка с даром была такой же нелепостью, как дворянин без него. Дворянина без дара я наблюдал каждое утро в зеркале над умывальником. Вторая как раз ставила книги на полку у дальней стены, спиной ко мне, и лампа над той полкой тоже горела.

Вечером, в четверть восьмого, я стоял у железной двери и стучал.

Открыла она. Тряпка была заткнута за пояс передника, рукава закатаны, и в мастерской за её спиной горела одна лампа — над дальним верстаком, там, где днём сидел Тележников.

— Он ушёл в семь, — сказала она. — Сказал: «Если мальчик придёт, покажи ему зелёный стеллаж и ничего не давай в руки, пока не запишет». Он ждал, что вы придёте.

— Откуда он знал?

— Он сказал «если». — Она посторонилась. — Входите.

Зелёный стеллаж стоял в самом конце, за горном, куда я днём не доходил. Банок на нём было меньше, чем на белом, — десятка четыре, — и стояли они не по порядку, а как поставили. Рядом, на гвозде, висела тетрадь в клеёнке, расчерченная по графам. Число, кто взял, что взял, сколько — и отдельно, широкой графой, для чего. Последняя запись стояла два года назад, и почерк был не Тележникова.

— Это кто брал? — спросил я.

— Студент. Ушёл с кафедры на следующий год. — Она сняла тетрадь с гвоздя и положила на верстак передо мной. — Пишите. Он проверит.

Я снял с полки ближайшую банку. Стекло было толстое, бутылочного зелёного цвета — из такого в усадьбе ключница держала уксус, — и пробка притёрта так, что открывать я не стал. На ярлыке было: «сердечник, с Малой гряды, с отдачей, № 31». Камень внутри был мельче моего, в трещинах так же, и светился он, когда я поднёс банку к лампе, — еле-еле, как светится уголь, на который давно не дули.

— «С отдачей» — это значит что?

— Это значит — отдаёт не ровно. Толчками. Светильник на нём мигает. Он такие не любит, потому что таблица на них не сходится.

— А если мне нужно, чтобы мигал?

Она посмотрела на меня, и вот тут в первый раз за день у неё что-то сделалось с лицом — не улыбка, движение, которое бывает до улыбки.

— Никто не спрашивал, нужно ли, чтобы мигал, — сказала она.

Я записал в тетрадь: число, Воротынский, сердечник № 31, один, «на сличение с сердечником из усадьбы». Потом снял ещё две банки — кость «сорт свет, крошка, не держит» и обрезок жилы в палец длиной, отмеченный «брак волочения» — и записал их тоже. Три строки. Она стояла рядом и читала, как я пишу, и на третьей строке сказала:

— «Для чего» вы пишете длиннее всех. Остальные писали «для опыта».

— «Для опыта» — это не назначение. Это отговорка. Если я через месяц открою эту тетрадь, я должен знать, на что потратил позицию.

— Через месяц, — повторила она.

Мы стояли у верстака под одной лампой, и я впервые за всё время рассмотрел её руки. Руки были рабочие — с цыпками на костяшках, с въевшейся в подушечки чернотой от печной сажи — и на левой, у запястья, был след ожога, старый, в форме полумесяца. Такой оставляет край горна, когда тянешься не с той стороны.

— Вы ведь не только убираете, — сказал я.

— Я слушаю. Он говорит, когда работает, — сам себе, вслух. Я стою у дальней стены с тряпкой и слушаю. Пять лет. — Она забрала у меня тетрадь и повесила обратно на гвоздь. — А на лекции второго года хожу в заднюю дверь и стою за печкой. Там темно, и туда никто не смотрит.

— Пять лет за печкой.

— Отец записал меня сюда в книгу прислуги, когда мне было одиннадцать. В книгу студентов он записать не мог. — Она взяла тряпку из-за пояса, развернула и стала вытирать верстак там, где стояли банки, — ровно там, круговым движением, ничего не объясняя. — Дар у меня от него. Маленький. Лампу зажечь.

— Я видел.

— Все видят. Никто не говорит. Служанка, которая зажигает лампу, — это неудобно, проще не заметить. — Тряпка остановилась. — Вы заметили.

— У меня профессиональная деформация, — сказал я и тут же пожалел, потому что слово было не отсюда. — Привычка считать, что горит и от чего.

Она посмотрела на меня так, как смотрела в таблицу, — и, по-моему, отложила это «не отсюда» туда же, куда я откладывал свои бумажки. Потом отвернулась и принялась гасить лампу.

— Приходите в шесть, — сказала она в темноту. — К нему. Я буду у дальней стены. Если станете шептать над ярлыками — шепчите тише, он слышит лучше, чем кажется.

Банки я поставил в сундук, на «Начала», и запер. Братья спали. Я лёг и лежал, и думал не о банках и не о девушке с ожогом у запястья, а о том, что в графе «источник» у меня теперь две строки и обе — люди, а не лавки. В прежней жизни лучшие поставщики тоже были людьми, а не фирмами: Аркадьич знал, у кого в Зеленограде лежит партия, которой нет ни в одном каталоге. Потом я шагнул назад, на камень.

Теодор стоял на середине пещеры, ближе обычного, и шляпа была сдвинута на затылок. Такого я за ним не помнил.

— Оглавление, — сказал он. — Хорошо. Ты читал его вслух, я слышал каждую строку. Таблицу читал про себя.

— Двести восемьдесят клеток.

— Знаю. Я считал, сколько раз скрипнуло перо. — Он прошёлся, и шагов вышло четыре вместо трёх; он сам это заметил и встал. — Приложение второе. Ты его прочёл и перевернул страницу.

— Приложение второе не собирается. Оно не из материалов. Зачем мне перечень вещей, которых нельзя сделать?

— Затем, что учиться надо всему, что напечатано. Твоя ведомость — это ещё не вся книга. — Голос был прежний, наставнический, и я уже знал эту ноту: так он говорил, когда ответ был про меня и про пользу. — Завтра. Приложение второе — вслух, целиком, с перечнем и примечаниями. Это урок.

— Это две страницы.

— Тем легче.

Я сел на камень и посмотрел на него снизу. Шляпа так и сидела на затылке.

— Вы не спросили про Софью, — сказал я.

— Служанка с даром. Незаконная. Полезная. — Он пожал это тремя словами и отвернулся. — Про таких не спрашивают, таких берут. Ты взял. Дальше — не моё дело.

Про Ирину он тоже не спросил тогда. И про Софью не спросил сейчас. Спрашивал он про тех, кто сидит на скамье в пледе, и про тех, за кем ходят на тридцать шагов. И ещё — про две страницы, которые нельзя собрать из материалов.

Я положил это в стопку и не стал тянуть наверх: стопка и так уже не умещалась в голове, а завтра в шесть надо было переписывать ярлыки. Шёпотом.

— Приложение второе, — сказал я. — Вслух. Понял.

— Ничего ты не понял, — сказал Теодор, и это были слова старика из мастерской, почти до интонации. — Иди спать.

Я шагнул в тело. В сундуке, под крышкой, лежали три банки, записанные под моим именем в тетрадь, которую проверит человек в прожжённом фартуке. На листке с ведомостью в графе «источник» против позиции «сердечник» стояло теперь «отбраковка, зелёный стеллаж, под запись», а ниже, мелко, потому что места оставалось мало, я приписал второе имя за всё время — без инициалов, потому что инициалов не знал.

«Софья — спр.».

Дверь была не заперта.

Я стоял на крыльце с банкой под мышкой и смотрел на замок. Он висел на одной проушине, открытый, с откинутой дужкой, — так его оставляют на минуту, когда выходят за водой. Софья так не оставляла. За неделю вечеров я выучил её порядок до мелочи. Пустую мастерскую она запирала на обе проушины. Когда была внутри, замок всё равно защёлкивала — на одной, дужкой в кольцо: запертый не снимешь и не унесёшь. Открытым он не висел при ней никогда, а ключ она носила на шнурке под передником и доставала, не глядя. Сегодня замок висел открытым, и шнурка в мастерской быть не могло. У Софьи с утра был ректорский корпус — кот её высочества ночью опять отметился на ковре в приёмной, и на ковёр бросили всю прислугу.

Я толкнул дверь. В мастерской горела одна лампа — над дальним верстаком, как всегда, — и больше ничего не горело, и горн стоял холодный.

— Софья?

Ответа не было. Я вошёл и прикрыл за собой дверь, не запирая, потому что запирать замок изнутри у меня не было ключа, и пошёл через столярную половину к свету, мимо верстаков и тисков, мимо рубанков по росту на стене. Пахло стружкой и остывшей окалиной. Где-то в дальнем углу, за штабелем заготовок, скреблось — мыши, из-за которых сюда ходил кот.

У верстака я поставил банку. В ней лежал сердечник номер тридцать один — тот, «с отдачей», — и сегодня я собирался наконец сделать то, что записал в тетрадь неделю назад: сличить его с усадебным. Усадебный камень после двух испытаний тоже дал шарик у середины, и мне нужно было понять, ведёт ли себя «отдача» так же или иначе. На верстаке с прошлого вечера лежала заготовка — дощечка с канавкой, обрезок бракованной жилы, крошка кости «не держит» в бумажке. Я развернул бумажку, уложил крошку на место и стал вдевать жилу в канавку, и жила, как всегда, не шла.

За штабелем перестало скрестись.

Я отметил это так же, как отмечал скрип табурета или звук дужки, — краем, не поднимая головы. Потом поднял, потому что вместо мышей за штабелем завозилось другое: тяжелее и ближе к полу. Кот. Серый, полосатый, с белой манишкой, он вышел из-за досок, остановился посреди прохода и посмотрел не на меня, а мимо, в столярную половину, туда, где я только что прошёл, — и прижал уши.

На мышей так не смотрят. Мыши живут на полу, а кот смотрел на высоту человеческого роста. Это я знал ещё до того, как научился читать спецификации.

Я положил два пальца на камень и толкнул.

Камень «с отдачей» дал свет толчками — вспышка, темнота, вспышка, — и в первой же вспышке я увидел, что между вторым и третьим верстаком, в пяти шагах от меня, стоит человек, которого при моём проходе там не было.

Во второй вспышке он уже был ближе.

Он шёл беззвучно, пригнувшись, и в правой руке у него было что-то короткое, не отсвечивающее — дерево или обмотанная рукоять, — и этим коротким он метил не в грудь и не в лицо. Он метил ниже и сбоку, туда, где рёбра кончаются. Это я сообразил потом. Тогда сообразить не успел — тело Дмитрия успело раньше. Оно отпрянуло вбок, к горну, и правая рука, в которой была дощечка, ушла вперёд и вверх, ему в глаза.

Вспышка пришлась ему прямо в лицо — с ладони, в упор, из полной темноты, после которой зрачок раскрыт во всю радужку. Он дёрнул головой, как от удара, и зажмурился, и этого хватило, чтобы то короткое прошло мимо меня и ударило в кромку верстака. Дерево треснуло. Не его — верстака.

Я отступил ещё — спиной упёрся в край горна, и рука сама пошла назад, туда, где у каждого горна лежит одно и то же. Кочерга лежала на месте. Тележников был человек порядка.

Он открыл глаза, и я дал ему вторую вспышку. Дощечка пульсировала теперь чаще, и в каждой паузе между толчками пахло палёным — жила спекалась, я слышал её носом. Пока он мотал головой, я ударил кочергой по его правой руке, не целясь, всем тем, что было в шестнадцатилетнем плече. Попал. Короткое стукнуло об пол и покатилось — железо, оно всё-таки было железо, просто вороненое.

Он не стал его поднимать. Он посмотрел на меня. В третьей вспышке я увидел наконец лицо, и лицо было никакое — лет сорока, бритое, из тех, что не запоминают на станции. Он прикидывал — это было видно по тому, как он переставил ногу. Прикидывал, сколько ему нужно, чтобы отобрать у шестнадцатилетнего кочергу и закончить начатое голыми руками. По его лицу выходило, что немного.

В этот момент кот прыгнул.

Не на него — на штабель, откуда вышел, — и штабель, сложенный кое-как, поехал. Верхняя доска сорвалась и ударила по нижним, те пошли следом, и грохот в пустой каменной мастерской встал такой, что его, должно быть, услышали в общежитии через плац. Он обернулся на грохот. Я оборачиваться не стал — швырнул дощечку ему в лицо, горящую, пульсирующую, уже с дымом из-под жилы, и кинулся к двери.

Добежать я не успел. Он оказался быстрее и успел первым — только не ко мне. К двери. Он выскочил в неё, пригнувшись, и дверь качнулась за ним, и на крыльце стукнуло, и больше ничего.

Я стоял в столярной половине с кочергой в руке и дышал так, что кочерга ходила.

Дощечка догорала на полу у верстака. Камень дал ещё две вспышки, редких, и погас, и в темноте остался только красный червячок спёкшейся жилы, и лампа над дальним верстаком, которую никто из нас не тронул.

Кот сидел на уцелевшей доске и умывался.

Первое, что я сделал, когда кочерга перестала ходить, — подпёр дверь. Изнутри запереть было нечем. Дверь открывалась внутрь, и я подтащил к ней верстак, самый лёгкий из столярных, и привалил вплотную: снаружи теперь пришлось бы выламывать. Потом поднял с пола дощечку. Она была тёплая ещё, и жила на ней спеклась не шариками, а сплошной чёрной нитью, по всей длине — от камня до кости. Такого я не видел ни на одной из трёх прежних. Отбраковка горела иначе. Я положил дощечку на верстак, канавкой вверх, чтобы утром посмотреть при свете, и только тогда заметил, что кладу её мокрой рукой.

Ладонь я рассмотрел позже, когда зажёг вторую лампу, — и рассмотрел не потому, что болела, а потому, что кочергу пришлось перекладывать в другую руку, и она была скользкая. Поперёк правой ладони, от большого пальца к мизинцу, шёл порез — неглубокий, ровный, с ровными же краями. Не кочерга: у кочерги нет кромки. Дощечка. Когда я швырял её, рука прошла по краю канавки, а край канавки я сам три дня назад обстругал и не зашлифовал, потому что шлифовать было нечем.

Кровь шла лениво, сворачиваясь на ходу.

Я перемотал ладонь носовым платком — вторым за месяц, первый так и не вернулся ко мне в ту же пользу, — и сел на табурет Тележникова, на который при нём не садился никто, и посидел. Потом встал и поднял с пола короткое.

Это был нож — узкий, с четырёхгранным клинком без режущей кромки, только с остриём, и рукоять была обмотана сыромятным ремнём. Такими не режут. Такими бьют в одно место один раз и уходят, и на теле после остаётся дырка, которую лекарь при беглом осмотре может принять за что угодно — за упавший инструмент, за торчащий из верстака гвоздь, за несчастный случай в мастерской, куда безмагический мальчишка ходил один по вечерам, хотя ему говорили.

Никто мне не говорил. Но сказали бы после.

Я завернул нож в тряпку Софьи — она лежала на верстаке, где Софья её оставила, — и положил в карман сюртука, к подковному гвоздю и к ведомости, и карман перекосило.

Она пришла минут через десять. Дверь дёрнулась, упёрлась в верстак, и снаружи сказали «Воротынский» — не громко и не вопросом. Я оттащил верстак. Софья стояла на крыльце с ключом в кулаке, и дышала так, как дышат, когда бежали от ректорского корпуса через весь плац.

— Дверь, — сказала она с порога. — Я заперла в шесть. Я всегда запираю в шесть.

— Знаю.

Она посмотрела на штабель и на кота на уцелевшей доске. Потом на мою ладонь с платком. Потом на табурет Тележникова, на котором я снова сидел, и спросила только одно:

— Он живой?

— Ушёл. Я его не задел — так, по руке.

— Не он. Вы.

— Я живой.

Она подошла к верстаку и стала собирать то, что с него свалилось, — бумажку от кости, сломанную крошку, банку, которая каким-то чудом не разбилась, — и складывала всё это на прежние места, тем же круговым движением, каким вытирала пыль. Руки у неё не тряслись. Дрожало другое — косынка: она сбилась на затылок, и Софья её не поправляла.

— Ключ, — сказала она, не поднимая головы. — Ключей два. Мой и его. Он не даёт никому, он замок сам покупал. Значит, отпирали не ключом.

— Значит, не ключом.

— Я скажу ему. Утром, в шесть, до вас. — Она поставила банку ровно. — Что мне сказать?

Я подумал.

— Правду. Был человек, ушёл, я цел.

— А кто?

— Этого я не знаю.

Это была правда, и это была неполная правда, и Софья, по-моему, услышала разницу. Но она только подняла с пола кота — он дался, хотя, по словам Анны, не давался никому, — и сказала, держа его на руках:

— Он вас предупредил. Уши. Я видел, как вы на уши посмотрели. — И после паузы, тише: — Его из мастерской гоняют за мышей. Я теперь не дам.

Тележников выслушал утром стоя, с кочергой в руке — той самой; он поднял её с пола и не выпускал весь разговор. Сказал он всего две вещи. Первую — мне.

— Замок сменю сегодня. Ключей будет по-прежнему два. Вы приходите в шесть, при мне, и уходите в семь, со мной. Вечерами — нет. Пока.

Вторую он сказал ректорскому писарю, которого прислали к девяти часам, когда по Академии уже прошло, что в мастерской ночью гремело.

— Воры. За серебром. У меня жилы серебряной на стеллаже два фунта, про это пол-улицы знает. Мальчишка спугнул, мальчишку поцарапало доской, доски я сам складывал, сам и виноват. Пишите так.

Писарь написал так. По лицу его было видно, что он написал бы и иначе, если бы ему велели, и что «воры за серебром» его совершенно устраивают — от воров не требуется ни рапорта наверх, ни разбирательства, ни доклада родам, чьи сыновья живут в общежитии через плац.

— Серебро, — сказал мне Тележников, когда писарь ушёл, — это то, во что здесь поверят всегда. Запомните на будущее. — И добавил, глядя на мою руку: — Платок снимите. Я вам дам чистую тряпку и мазь, от тряпки Софьи у вас к вечеру пойдёт загноение.

На арифметике тряпку заметили все, и никто не спросил. Спросили бы о перевязанной руке у любого другого — у меня не спрашивали ни о чём с первого дня, и сегодня это впервые оказалось удобно. Одна Ирина, проходя мимо моей парты к своей, задержалась на полшага — не остановилась, задержалась, — и сказала, глядя в доску:

— Воры за серебром. — И, уже садясь, через ряд: — У вас руки не за серебро.

Что она имела в виду, я не понял и спрашивать не стал. Она за все триста не обернулась ни разу.

Деду я написал в тот же день — он ещё стоял в нумерах у заставы и отъезд откладывал третий раз, ссылаясь на какие-то бумаги. Написал коротко, в шесть строк, как протокол — был человек и ушёл, я цел, порез на ладони от дощечки, нож у меня, Академия пишет про воров за серебром. Последней строкой стояло «жду указаний», и над этой строкой я просидел дольше всех, потому что в прошлой жизни так заканчивал письма начальству, а дед начальством не был. Я оставил как есть.

Дед не ответил письмом. Дед приехал сам, к вечеру, на извозчике, и ждал меня у тех же ворот, на той же тумбе, с тростью между колен, и можно было подумать, что он не вставал с неё с самого зачисления.

— Покажи, — сказал он.

Я показал ладонь. Он посмотрел и отвёл мою руку.

— Нож.

Я достал свёрток. Дед развернул его на колене, посмотрел на четырёхгранный клинок, на сыромятную рукоять, и завернул обратно, и свёрток остался у него.

— Воры за серебром, — сказал он.

— Так пишут.

— Так и будем говорить. Всем. — Он посмотрел мимо меня, на корпуса. — Род, на который покушаются в Академии, — это род, который не может себя защитить. Такие снимают со списков раньше срока, без всякого дяди. Огласка нам дороже, чем нож.

Он сказал «без всякого дяди», и сказал это ровно, как сказал бы «без всякого дождя». Я промолчал, и он тоже. Потом он встал.

— Ты знал, что он в столице? — спросил я.

— Он бывает в столице по должности. Третий год. — Дед опёрся на трость. — И ты об этом знаешь с того обеда, если память тебе не изменяет. А память тебе не изменяет.

— Нет.

— Значит, знаешь столько же, сколько я. А я знаю столько, сколько можно доказать. Доказать я могу нож и ссадину. — Он помолчал. — Нож оставлю у себя. Ссадину носи сам.

Он пошёл к извозчику, не простившись, — барин слуг не благодарит и с внуком не прощается на людях, — и у подножки обернулся.

— По вечерам один не ходи. Мне это говорили в твои годы. Я тоже не слушал.

Извозчик тронул. Я постоял у тумбы, на которой только что сидел дед, и посчитал то, что можно было посчитать. Нож — у деда. Ссадина — у меня. Слово «дядя» произнесено вслух один раз, дедом, посреди фразы, и больше не повторится, потому что в этом доме о таком не говорят дважды. Это было немного, но это уже было больше, чем «воры за серебром».

К Теодору я вышел, едва братья задышали, и он ждал меня не у стены и не на середине — у самой кромки мглы, на шаг от того места, где я появлялся. Такого не было ни разу.

— Я слышал, — сказал он раньше, чем я сел. — Всё, от дужки до доски. И раньше дужки. Он был там до тебя — за штабелем, я слышал, как он дышит, ещё когда ты ставил банку. Дышал он тихо. Мыши скреблись громче.

— И вы…

— И я слушал, как ты вдеваешь жилу. — Он сказал это без выражения, тем же голосом, каким говорил о таблицах. — Ты знаешь уговор. Днём ты один. Я мог бы выдернуть тебя из тела, как в первую ночь, — и тело упало бы к его ногам, целое, как он и заказывал. Я не стал. Ты дрался хорошо. Тело дралось хорошо, ты ему не мешал. Это редкость.

— Тело само. Я успел только камень толкнуть.

— Ты успел толкнуть камень, вспомнить про кочергу и попасть по руке. Остальное — кот. — Он отступил на шаг, давая мне сесть. — Теперь слушай, пока не забыл, как это было.

Он не ходил. Стоял, и говорил без пауз, и я давно не слышал, чтобы он говорил так.

— Первое. Этот человек пришёл убить тебя так, чтобы это выглядело работой. Инструмент, гвоздь, доски. Значит, тому, кто его послал, нужна не твоя смерть как таковая. Нужна смерть, которую запишут как случай, — потому что смерть от руки в этом городе потянет за собой вопрос «чья рука», а случай не потянет ничего. Ступень в усадьбе была того же замысла. Один почерк.

— Он в столице. Дед сказал — по должности, третий год.

— Я слышал, что сказал старик. Старик сказал ещё, что может доказать нож и ссадину. Запомни это: он сказал тебе, что знает, и сказал, чего не сделает. В его годы так говорят.

— Я запомнил.

— Второе. — Теодор поднял руку, и я увидел, что это та же рука, которой он выдернул меня из тела в первую ночь. — Ты порезал ладонь. Кровь. Сколько заживать?

— Дней пять. Неделю.

— Неделю ты ему не нужен. Тому, другому. Ты это понял ещё там, в мастерской, с платком в руке, — я слышал, как ты замолчал. — Он опустил руку. — Вот что я скажу тебе сегодня, а не через неделю, чтобы ты успел об этом подумать в тишине. Дядя — один человек. С пилой, с ножом, с тем, кого он нанял за деньги, которых у него немного. Дядя боится огласки так же, как старик. Дядя не придёт сам. Это — человеческая опасность, её можно считать.

— А вторую — нельзя.

— Вторую я считать не берусь. Она шла до усадьбы полгода. От усадьбы сюда — быстрее, я тебе говорил. Здесь, среди магов, она тебя не возьмёт. Но ты выходишь из стен. Ты ходишь в мастерскую по вечерам через пустой плац, ты ходишь в парк, где лекари не бывают, ты ходишь к котам. — Голос не менялся. — И сегодня у тебя на руке неделя. Неделя, потом ладонь затянется, и ты снова цел.

Я сидел на камне и смотрел на свою ладонь — здесь, в пещере, она была без платка и без пореза, как всё здесь, что я не хотел, чтобы он видел. Только я не умел не хотеть так, чтобы это получалось. Ладонь была чистая.

— Я думал, — сказал я, — что опасен только дядя.

— Ты так не думал, — сказал Теодор. — Ты так считал, потому что дядю можно записать в ведомость, а того — нет. Это разные вещи. Иди спать. Завтра в шесть, при старике, и в семь — с ним.

Я шагнул в тело. Ладонь под тряпкой Тележникова дёргало, ровно и негромко, — маленькая честная боль, и я поймал себя на том, что не хочу, чтобы она проходила.

Платок Софьи лежал на стуле, на сюртуке, — он высох, и кровь на нём стала бурой. Утром его надо было вернуть. Я лежал и думал, что вот и всё моё имущество в этом городе — два платка, из которых один не мой, нож, который у деда, и неделя.

Тряпку на ладони я перевязал с вечера свежей — Тележников выдавал их по одной, под запись, и принимал старые, в точности по порядку его же мастерской. Порез зажил до розовой полосы и уже не болел, только чесался. Неделя, которую я выторговал у одной опасности дощечкой, а у другой — платком, подходила к концу.

Братья улеглись в одиннадцатом часу, пошептались о завтрашней геральдике и задышали в два носа. Я выждал свои четверть часа, глядя на полосу от фонаря на потолке, и шагнул назад.

В пещере я первым делом посмотрел на ладонь. Ладонь была чистая: ни тряпки, ни полосы — гладкая ладонь юноши, у которого за всю жизнь не случалось ничего тяжелее пера. Здесь так выходило со всем, чего я не хотел показывать, — само собой, без моего участия. Я стоял и думал, что вещь, которая делается сама собой, делается по правилу. Просто правило мне никто не выдал.

— Ладонь, — сказал Теодор от стены. — Заживает?

— Розовая полоса. Дня три.

— Три дня — и ты снова цел. — Поля шляпы качнулись в сторону камня. — Садись. С чего начнём?

— С дощечки. — Я сел. — Жила спеклась сплошной нитью, от камня до кости. На трёх прежних она спекалась шариками, у середины. Старик говорит: отбраковка горит иначе — и на этом останавливается. Хочу второй ответ.

— Второй ответ длиннее. — Он отступил от стены и отмерил свои три шага. — Шарик у середины — это когда камень даёт ровно и жила устаёт там, где ей положено уставать. Сплошная нить — это когда камень бьёт толчками и жила устаёт вся сразу, по всей длине. Твой камень «с отдачей» не лил. Он бил. Для света это годится. Для всего, что дольше света, — нет: вторая такая ночь, и нить порвётся у тебя в руке. — Он остановился. — Толчковые камни в моё время шли в один снаряд, и снаряд этот запрещали чаще, чем разрешали. У старика про названье не спрашивай. Рано. А для себя запомни правило: с толчковым камнем ничего длиннее света не собирают, пока нет унимающего. Унимающего у тебя нет.

— И до весны не будет. Выдача под лист, я в очереди девятый.

— Значит, до весны твой камень — фонарь. Хороший фонарь, как выяснилось.

— В ваше время, — сказал я. — Вы всё время так говорите: в моё время ставили, в моё время запрещали. Мастера у вас были цеховые? Клеймо, книга учёта, старшина?

— Были цеховые, были одиночки. Цеховой отвечал клеймом и жил долго; одиночка отвечал головой и жил интересно. — Он говорил охотно, разворачивая товар лицом. — Книга учёта велась у цеха одна на всех, чернилами, которые нельзя вывести, и писали в неё не только то, что вышло. Писали то, что сгорело. И на ком. Подмастерье, прежде чем взять камень в руки, три года переписывал чужие ожоги. Твоя ведомость рядом с той книгой — детская пропись, но ведёшь ты её в правильную сторону: ты тоже записываешь сгоревшее.

— Кто-нибудь ту книгу потом читал? Или писали для порядка?

— Читали перед каждой новой сборкой. Вслух, младшему, чтобы старшие слышали и не зевали. — Он дошёл до стены. — Порядок, при котором чужой ожог читают вслух, я в этой империи пока не услышал. Здесь всякий род горит отдельно и гордится этим.

— Наёмник, — сказал я. — Вернётся?

— Не этот. Этот засвечен: ты видел лицо, кот видел повадку, старик держит нож. Наёмный человек, которого разглядели, стоит вполовину дешевле — и знает это лучше нанимателя. — Теодор развернулся у стены. — Пришлют другого. Не скоро. Деньги у твоего дяди считаны, а осечка поднимает цену вдвое. Месяц у тебя есть. Может, два.

— Это вы тоже отгружаете без задержки.

— Это товар «люди». Им я торгую дольше, чем ты живёшь. Обе жизни считая.

— А вы? Цеховой или одиночка?

Он не остановился, но следующий шаг у него вышел короче.

— Не спеши.

Я не стал переспрашивать. За последние ночи я — по привычке, которая кормила меня двенадцать лет, — вёл его ответам счёт. Учёт был простой, в четыре сорта, по его же прейскуранту: «не знаю», «не скажу», «не спеши», «спроси старика». Товар «жилы и камни» отгружался без задержек и сверх заказа, с довесками, которых я не просил. Товар «двор и люди» — щедро, с доставкой на дом: тридцать шагов, титулование, кто при ком стоит. А вот на товар «Теодор» действовал отказ по всей номенклатуре, и отказ ложился на один и тот же сорт: не «не знаю» и даже не «не скажу» — «не спеши». Разница существенная. «Не скажу» — это когда товара не дают. «Не спеши» — это когда товар придерживают до цены. В прежней жизни у поставщика, который охотно говорит о товаре и молчит о себе, проверяли не склад. Проверяли учредителей.

— Раз пошёл такой вечер, — сказал я, — возьму из старой стопки. С самого низа.

Он дошёл до стены и повернулся. Слушал он всегда одинаково — неподвижными полями шляпы.

— Первая ночь. Вы стояли у камня и объясняли вливание: ладони на виски, представить — сознание справится само. Я спросил ваше имя. Вы сказали: тема для следующей встречи. А потом сказали: «Вливайтесь, Игорь». — Я держал паузу ровно столько, сколько держат её при сверке накладной. — Своего имени я вам не называл. Назвался я на третью ночь: Игорь, Игорь Савельев. Вы наклонили голову и ответили: Теодор. Вы запомнили моё имя раньше, чем узнали его.

— Это вопрос?

— Это позиция один. Есть позиция два. Ночь после кота. Вы сказали: о нём я думаю чаще, чем о женщине, которая его увезла. Вслух я этого не говорил. Ни там, ни здесь. Там про кота вообще никто не знает. — Я смотрел на поля шляпы. — Откуда?

Он молчал. Мгла по краям пещеры стояла как стояла, и тело на камне дышало ровно — здесь всегда всё было ровно, кроме того, что говорилось.

— Мне для учёта, — сказал я. — Какой сорт: не знаю, не скажу, не спеши?

— Для учёта запиши: не сегодня.

— Пятый сорт. Растёте.

— У хорошего поставщика прейскурант живой, — сказал Теодор, и по голосу нельзя было угадать, забавляет его это или злит.

Я записал. Не на бумаге — бумаги здесь не водилось, — а туда же, куда записывал цену тантала: в память, которая в этом теле держала всё. И, пока он мерил пещеру шагами, разложил позиции, как раскладывал их на дорожке под фонарём.

Имя он взял в первые же минуты — раньше любых разговоров. Кота он взял из дня, из мыслей, до которых не дотянуться ухом. Перечни мои он угадывал столько раз, что я перестал считать это угадыванием и начал считать манерой наставника — а манера, если присмотреться, была слишком безошибочной для манеры. Ночь после скамьи, когда я не вышел, он пропустил без единого вопроса, а назавтра принял моё «не скажу» и даже похвалил — принял то, что и так лежало перед ним. В пещере я стоял голый с первой ночи. Он ходил в плаще, в шляпе, в сапогах — и плащ не мялся, потому что здесь ничто не мялось и ничто не весило. Ладонь моя приходила сюда без пореза — не потому, что зажила, а потому, что я не хотел её показывать. Здесь всё было представлением, в обоих смыслах этого слова. И если ладонь слушалась моего «не хочу» сама, то остальное, надо полагать, тоже подчинялось чьему-то хотению — только не моему, раз меня читали, как открытую накладную.

Проверить это можно было одним способом, и способ требовал прикрытия. Спросить в лоб значило отдать последнее преимущество: он узнал бы, что я догадался, раньше, чем я узнал бы, прав ли я. Прикрытие у меня было готово с вечера, и прикрытие было смешное — над смешным не наклоняются. Я досчитал в уме до трёхсот, Ирининым счётом, и заговорил.

— Отвлечённый вопрос, — сказал я. — Не про жилы.

— Ну.

— Принцесса. Она сказала: разберусь, в чём дело. Значит, разговоры будут ещё, и не один. У нас принцесс не водилось, я с ними дела не имел — ни в какой жизни. Инструкции нет, старика не спросишь: он про двор знает меньше вашего.

— Это я тебе говорил.

— Говорили. И вот я думаю…

Представить себя одетым оказалось не сложнее, чем вспомнить цену тантала. Сложнее оказалось выбрать. Первой, без спросу, пришла рубашка со спинки стула — та, что сходила за глаженую, если не приглядываться, — и я отогнал её вместе с гаражами и электричкой семь сорок одна. Форменный сюртук я знал на себе три недели: сукно, два ряда пуговиц, воротник, который к вечеру натирал шею. Я представил сукно и пуговицы — и они просто стали на мне. Без веса. По описи, но без примерки.

— …как считаете, — договорил я, одёргивая рукав, которого минуту назад не существовало, — я в таком виде принцессе понравлюсь?

— Такие же бабы, как все остальные, — фыркнул Теодор.

И замолчал.

Шаги его кончились — не у стены, где им было положено кончаться, а посреди пещеры, на середине третьего шага. Он стоял и смотрел на сюртук. На сукно люди смотрят короче.

— Казённое сукно, — сказал он наконец. — В моё время ученики одевались беднее.

— В моё — тоже, — сказал я и посмотрел вниз.

Ступни стояли на камне босые: сапоги я представить забыл. Сюртук со всеми пуговицами, форменные брюки — и босой, как в бане. С принцессой в таком виде разговаривать не стоило даже воображаемо. Я вспомнил казённые сапоги, чёрные, ношеные три недели, со складкой у щиколотки, — и они встали на ноги сами, тёплые, разношенные, без единого гвоздя внутри. Настоящие за такую посадку брали бы втридорога.

— Обулся, — сказал Теодор. Утверждением, не вопросом.

Он отвернулся и отошёл к стене, и плащ на повороте не шевельнулся. Я одёрнул второй рукав — он был на месте, с пуговицами, которые я поленился представлять по одной, а они всё равно оказались все. Воротник не натирал. Здесь вообще ничего не натирало.

Дальше я сделал то, что готовил с вечера, укладываясь при братьях. Ещё на словесности я составил в голове перечень на эту ночь — четыре пункта про завтрашние ярлыки, с номерами партий, — и теперь сидел на камне, держал перечень перед собой и молчал. В прежние ночи он не давал мне дойти до первого пункта. Он начинал сам, с того самого места, куда я целился. Мне это даже нравилось — наставник, угадывающий вопрос ученика. Почтенная манера.

Теодор прошёлся — три шага туда, три обратно, и ещё раз. У стены он поправил шляпу, хотя шляпа не сползала.

— С чем пришёл? — спросил он.

За все ночи, что я сюда выходил, он не спрашивал этого ни разу.

— Раньше вы не спрашивали, — сказал я. — Раньше вы начинали сами. С пункта, которого я ещё не назвал.

Он стоял у стены. Между нами лежало тело и дышало.

— Вы меня читали. Всё это время. Имя. Кот. Перечни, до которых я не успевал дойти.

— Да, — сказал Теодор.

Он сказал это так же, как говорил «к сожалению» в первую ночь: ровно, фактом, без просьбы о снисхождении. И с фактом снова сразу стало можно работать — это оказалось единственным, что с ним вообще можно было делать.

— Пока ты приходил сюда таким, каким пришёл в первый раз, ты был открыт. Я читал. Не подслушивал даже — читать не требовалось усилия: всё лежало сверху. Твои перечни. Твои цены. Твоя стопка вопросов, которую ты складываешь с первой ночи и думаешь, что она твоя.

— Днём тоже?

— И днём. Нагота — не место, где ты стоишь. Состояние. Ты ходил в нём с первой ночи — там, тут, всюду.

— А теперь?

— Теперь — слова. Только те, что ты произносишь. — Он качнул полями шляпы в сторону сюртука. — С минуты, когда ты одёрнул рукав, я слышу тебя наравне с прочими: ушами.

— Проверим, — сказал я.

Я подумал число. Не цену тантала — цена лежала у него перед глазами с первой ночи. Свежее число, сто девяносто семь: номер партии из завтрашних ярлыков. Его я не произносил нигде и никому.

— Я держу в голове число из трёх цифр. Назовите.

Теодор не пошевелился.

— Нет, — сказал он. И после паузы, суше обычного: — Ты быстро учишься торговать с тем, у кого нет товара.

— Я всю жизнь этим кормился. — Число я убрал на место, в перечень. — Тогда доуточним номенклатуру. Читать вы могли. Что ещё? Водить моей рукой? Говорить моим ртом? Велеть?

— Нет. — Он отвечал сразу, без своих сортов. — Читать — да, пока ты был открыт. Выдернуть тебя из тела — да, ты видел, в первую ночь. Управлять телом — нет. Думать за тебя, велеть тебе, вести твою руку — нет. Не мог в первую ночь, не могу в эту. Тело слушает одного тебя.

— Плащ, — сказал я. — Шляпа. Сапоги. Вы здесь с первой ночи одеты. Это та же дверь?

— Это привычка. Старая. — Он тронул поля, будто проверяя, на месте ли. — Люди моего ремесла открытыми не ходили. Открытые до ремесла не доживали.

— Что за ремесло — не спрашиваю. Знаю сорт ответа.

— Растёшь, — сказал Теодор.

— А я всё это время считал, что вы можете всё.

— Знаю, — сказал Теодор. — Я читал. — Он помедлил у стены. — Страх делает из соседа хозяина. Разубеждать тебя было не в моих интересах.

Сказано это было тем же наставническим голосом, каким он объяснял унимающее, и я отметил, что честность у него выходит оскорбительнее любой лжи — и надёжнее.

— Та ночь, — сказал я. — После скамьи. Когда я не вышел.

— Ты не вышел. Я не спросил.

— Вы и так знали.

— Знал.

В ту ночь я остался в теле, потому что решил: это единственное, чего он от меня ещё не получил. Лицо на два имени, миска с рыбой, чемодан, собранный за вечер. Я лежал и берёг то, что давно лежало у него на складе — принятое, оприходованное, с первой минуты первой ночи.

— И назавтра приняли моё «не скажу». Второй сорт, учишься. Похвалили.

— Принял, — сказал Теодор. — Ты закрывал дверь, которой не было. Говорить тебе об этом я не стал. — Он выдержал свою паузу, короткую, отмеренную. — Теперь дверь есть. Ты её построил сегодня, при мне, за разговором о принцессе.

— Что ещё я считаю про вас неверно?

— Не скажу, — сказал Теодор. — Таксу ты завёл сам, не жалуйся на второй сорт.

Спрашивать, давно ли он догадался, я не стал: торговаться о прошедшем — последнее дело. Я спросил другое.

— Последний вопрос на сегодня. Прямой. Чего вы хотите? Не от меня — вообще.

Он ответил не сразу, и отвечал не мне — мгле над телом.

— У меня есть работа. Старая. Ты её пока не поймёшь — не оттого, что глуп: рано. Придёт срок — объяснять не придётся. — Поля шляпы опустились ниже. — Иди спать. Завтра в шесть, при старике, и в семь — с ним.

— Работа, — повторил я. — Запишу в прейскурант шестым сортом.

— Запиши, — сказал Теодор. — У тебя это выходит.

Пока я вставал, привычка свела мне сальдо этой ночи сама, без спросу. Он лишился глаз и сказал об этом вслух — потому что молчать стало дороже признания. Я получил стены, сапоги и первый прямой ответ о границах: читать мог, велеть не может. Обойтись без него я по-прежнему не мог — жилы, двор, наёмники, всё это шло с его склада, и второго такого склада в этом мире у меня не было. Просто слово «учитель» с этой ночи писалось у меня в кавычках, а чего он хочет на самом деле, предстояло выяснить раньше, чем это выяснится само.

Я встал с камня. Сюртук поднялся вместе со мной, со всеми пуговицами; снимать его я не собирался — ни этой ночью, ни какой другой. У самого тела я обернулся. Теодор стоял у стены, где стоял в первую ночь, и смотрел из-под полей — на меня или на сюртук, отсюда было не разобрать.

Я шагнул в тело. Ладонь под тряпкой отозвалась зудом — настоящим, заработанным. Братья дышали в два носа; полоса от фонаря лежала на прежнем месте.

Новую ведомость я завёл там же, где держал цену тантала, — в памяти, на странице, которую с этой ночи никто, кроме меня, прочесть не мог. Поставщик значился один. В графу отгрузок легло всё, что он отдавал без задержки: жилы и камни, двор и тридцать шагов, титулование до пятого колена. В графу отказов лёг он сам, целиком, вместе с работой шестого сорта. Отдельной строкой — тем красным, каким в прошлой жизни помечали просрочку, — я провёл интерес. За все ночи он ни разу не спросил об Ирине. О Софье сказал: дальше не моё дело. О брате с сестрой спрашивал сам, первым; число тридцать велел запомнить, а после кота потребовал: расскажи про неё — и слушал не перебивая.

В прежней жизни с такими поставщиками не рвали договор. С такими садились сверять каждую накладную — и не выпускали ведомость из рук.

Первой строкой, выше всех граф, стояло то, с чего началось: «Вливайтесь, Игорь». Ночь первая. Имя клиента — до знакомства.

Засыпал я одетым — там, где это имело значение.

Парадный сюртук за неделю в шкафу не отвиселся. Отворот, из которого я ещё в усадьбе выпорол серебро, лежал волной; я прижал его ладонью, подержал и отпустил — волна вернулась на место. Утюг в общежитии не полагался; к кастелянше перед субботой выстроилась очередь из братьев, которых никто никуда не звал, но которые гладились на всякий случай.

Розовая полоса на ладони сошла до тонкой нитки. Тряпку Тележникова я вернул ему ещё утром, выстиранной, и он принял её без слов и записал в тетрадь возврат.

Музицировали у наследника во втором этаже лекарского корпуса, в зале с круглой печью, где по случаю субботы горели все лампы и пахло воском и печёными яблоками. На лестнице меня встретил лакей в синем и повёл, не спрашивая имени, — меня в этом доме знали в лицо, и я ещё не решил, удобно это или опасно. Гостей было десять, я считал. Александр сидел без пледа — первый раз на моей памяти — и держал на колене гитару.

— Воротынский! — сказал он через залу. — Без дощечки? Жаль. Я обещал этим господам человека, у которого горит дерево, а вы пришли как все.

— Дощечка сгорела при исполнении, ваше высочество. Вторая на очереди.

— Слышали? — Он повернулся к гостям с удовольствием. — «При исполнении». Так у нас в полках не говорят даже полковники.

Играл он негромко, вполсилы, поглядывая на дверь, за которой стоял лекарский служитель с часами. Гитара была разрешена на час, и час этот шёл у них с лекарями в обе стороны торга: служитель дважды показывался в дверях, и дважды Александр выторговывал «ещё вот эту». Играл он лучше, чем я ждал, — без лихости, старательно, к концу вещи забывая про гостей. Одну вещь он сыграл дважды, в начале и под конец часа: тихую, со спуском на три ноты, которую я нигде здесь не слышал. Екатерина при ней оба раза переставала разливать и стояла с чайником на весу. Я уложил вещь в память целиком, по нотам, — даром это тело слуха не получило, зато память записывала и звук.

Меня он представил двоим — со звучными чинами, которые я уложил в память рядом с титулованием, — и сказал про каждого «полезный человек», не понижая голоса. Полезные люди посмотрели на меня одинаково: сверху и накоротко. Безмагический Воротынский в сюртуке с пустым отворотом полезным людям был не полезен, и я их понимал.

Екатерина разливала чай сама, отослав лакея, — я уже знал от братьев, что при дворе так не делают. Мне она подала чашку последней и сказала при этом одно слово:

— Пришли.

— Обещал, ваше высочество.

Анна стояла у печи, чуть в стороне, и держала свою чашку, не отпивая. Пальцы её лежали на фарфоре ровно, по счёту, как лежали тогда на косе.

К середине часа Александр отложил гитару и объявил, что с будущей недели часовую выдумку лекарей отменяет и станет играть, сколько попросят, потому что лекари понимают в музыке меньше, чем гитара в припарках. Гости отозвались одобрительным гулом. Кто-то со звучным чином прибавил, что здоровье его высочества виднее ему самому.

— Нет, ваше высочество, — сказал я.

Гул осел. Александр повернулся ко мне с лицом человека, дождавшегося своего.

— Вот. Я говорил, что он это скажет. Ну?

— Час — это норма расхода. Норму назначают от ёмкости, не от скупости. Превысите — будете заряжаться потом не день, а три. Я это видел на камнях. — Я подумал и добавил: — У камней, правда, нет гордости. Им легче.

Полезные люди посмотрели на меня второй раз, уже прикидывая, чей я. Екатерина в мою сторону не посмотрела вовсе. Она смотрела в чайник и наливала кому-то остывший чай мимо очереди, и этот чай мимо очереди значил у неё ровно одно: просьба со скамьи числилась за мной долгом, и долг сейчас списали. Александр рассмеялся и закашлялся. Екатерина поправила ему ворот — не глядя, одной рукой, — и этой же рукой, возвращая её, отвела волосы за ухо, указательным пальцем, тем самым движением. Я перевёл глаза на печь и стал считать изразцы. Изразцов по фасаду шло одиннадцать, двенадцатый срезала труба.

Когда я поднял глаза, Анна смотрела не на брата и не на печь. Она смотрела на мою руку с чашкой — я и сам не заметил, что чашка стоит уже с минуту, не донесённая до рта и не поставленная. Я поставил её на блюдце. Звук вышел громче, чем хотелось.

Час кончился: служитель возник в дверях третий раз и уже не ушёл, и Александр отдал гитару с лицом человека, сдающего шпагу. Я откланялся обоим по чину. Екатерина сказала: «В следующую субботу», не спрашивая, приду ли. Анна не сказала ничего. Она ушла раньше чая — я слышал дверь и не видел, чтобы кто-нибудь, кроме меня, обратил на это внимание.

— Кто где стоял? — спросил Теодор, едва я сел на камень.

Раньше он таких вопросов не задавал. Раньше он их не задавал вовсе — говорил готовое: кто, где и что это значит. Теперь ему приходилось спрашивать, и спрашивал он сухо, по-деловому, как диктуют опись.

Я рассказал: зала, печь, десять гостей, служитель с часами. Кто сидел, кто стоял, кто ушёл раньше. Чины полезных людей он велел повторить и оба забраковал:

— Мелко. Наследник знакомит тебя с теми, с кем можно, а не с теми, с кем нужно. С кем нужно, он и сам пока не знаком — здоровым его ещё не видели при дворе.

— Сестра ушла раньше чая.

— Я слышал дверь. — Поля шляпы качнулись. — Такие уходят не когда скучно. Такие уходят, когда досчитали. Она заговорит с тобой на этой неделе, не при брате. Готовь ответы — только не готовь их слишком хорошо. У гладкого ответа торчит работа.

— Сами вы что ответили бы ей?

— Я? — Он остановился посреди шага. — Я не отвечал бы. Сестёр при наследниках я знал, в моё время их тоже растили считать. Они живут дольше братьев — счёт бережёт. С такими не играют в ответы. Таким дают считать, пока сумма не сойдётся с твоей.

— А если не сойдётся?

— Тогда узнаёшь, зачем при ней дама с рукоделием, в котором нет иглы. — Он двинулся дальше. — Готовь ответы.

— Это я знаю без вас.

— Знаешь, — согласился он. — Теперь послушай, чего не знаешь. Вопросы она будет задавать не затем, чтобы узнать ответ. Ответы она знает наперёд — свои. Она будет смотреть, где ты запнёшься. Запинайся там, где запнулся бы мальчик, у которого нет тайн: на её титуле, на её возрасте, на том, что она смотрит в упор. На прочем не запинайся.

Про Екатерину он не спросил ничего. Месяц назад я решил бы — деликатность. Теперь я знал цену этой деликатности: до прошлой недели спрашивать было незачем, всё лежало сверху. А нынешний вечер — чашка, простоявшая минуту, изразцы, палец у виска — остался под сюртуком. Впервые вечер с её лицом был мой целиком, и я нёс его через пещеру, не разворачивая, с осторожностью человека, у которого впервые за долгую дорогу не досматривают багаж.

— Иди спать, — сказал Теодор. — И заметь: тряпку ты вернул выстиранной, под запись, и старик не сказал ни слова. Такие вещи говорят за человека лучше слов. Со словами у тебя выйдет хуже.

Анна заговорила со мной в среду, в библиотеке, и Теодор ошибся только в одном: она пришла не задавать вопросы.

Я переписывал седьмую таблицу — Тележников принял пятую, нашёл в моей копии одну описку и за наказание велел сверить ещё и седьмую — и дошёл до той самой опечатки, о которой предупреждала Софья, когда напротив меня отодвинули стул. Библиотекарь за конторкой привстал и сел обратно. У дверей, шагах в тридцати, встала дама в сером с рукоделием, которое она не разворачивала.

— Пишите, — сказала Анна, садясь. — Разговор длинный, у вас рука занята, так у нас у обоих будет дело.

Она положила перед собой тетрадь, не раскрывая. Села она, как садятся на своё место, — не спрашивая, удобно ли другим.

— Я считала, — начала она без разгона. — У меня привычка считать, вы заметили. Две недели и пять дней — от кота до этой таблицы. За это время вы вернули кота, который не даётся никому: ни брату, ни прислуге, ни мне. Получили записку, которой не получал никто из класса. Понравились брату. Понравились его жене. В субботу сказали ему «нет» при десяти гостях. И ещё было покушение, которое записали ворами за серебром.

— Воры за серебром, — сказал я.

— В мастерской, где серебра два фунта, а через плац — общежитие, где на каждом втором мальчике перстень дороже этих двух фунтов. Воры знали, куда идти, но отчего-то не знали когда: пришли в единственный вечер, когда там сидели вы. — Она разгладила тетрадь ладонью. — Я справилась у писаря. Он показал бумагу охотно: бумага гладкая, в ней всё сходится. В гладких бумагах всегда всё сходится, за тем их и пишут.

Перо у меня дошло до конца строки, и я поставил его в чернильницу. Писать под это было можно. Слушать вполуха — нет.

— Дальше — лекарь, — сказала Анна. — «Голова забывает первой, руки последними». Я спросила у троих, включая того, что пользовал брата. Ни один такого правила не слышал. Один сказал: складно, надо запомнить.

— Лекари в уезде проще столичных.

— Возможно. У меня выписано и это слово — «возможно», я его от вас уже слышала. — Она подняла глаза от тетради. — Дальше — сюртук. Парадный. Отворот лежит волной, потому что с него выпороли серебро: нить выцвела, а след от канители остался, у печи при всех лампах его видно. Род без денег. Наследник рода без денег и без дара за две недели становится другом наследника престола и говорит с его сестрой, как со своей ровней, — а ему, по бумагам, шестнадцать. Я умею складывать, Воротынский.

— Сложите вслух.

— Слагаемых два. Либо вам нужен брат: деньги, имя, покровительство — что там нужно угасающему роду. Либо… — она выдержала ровно ту паузу, какую держат перед итогом ведомости, — вы смотрите на его жену. Я видела как. На скамье и в субботу. Сомневаюсь я в одном: что из двух хуже.

Библиотекарь на дальнем конце перекладывал карточки, и слышно было каждую. Я сидел напротив умной девятнадцатилетней барышни, которая сложила всё, что можно сложить из видимого, и получила ответ, неверный ровно настолько, насколько неполны были исходные данные. В прежней жизни я видел такие расчёты десятками — цифры в них сходились, спорить цифрами было нельзя.

А правда, которой можно было бы спорить, у меня была одна, целиком, и целиком непроизносимая. Мне тридцать два года, ваше высочество, я умер в другом мире и вселился в это тело через обряд, а на вашу невестку смотрю потому, что у неё лицо женщины, которая восемь лет жила со мной в Бирюлёве. После такой правды не считают. После такой правды зовут лекаря — того самого, что не слышал про руки.

— Если бы я сидел на вашем месте, — сказал я, — я сложил бы так же.

— Не хвалите метод. Отвечайте по слагаемым.

— По слагаемым. У брата вашего я не просил ничего. И просить не собираюсь.

— Это и есть ход, — сказала Анна. — Кто не просит две недели, тот просит потом один раз. И много.

— Тогда считайте дальше и ждите, когда попрошу. У вашего расчёта нет срока, а у меня есть: унимающего я жду до весны, девятым в очереди, раньше меня со счетов не списать. — Я развернулся к ней вместе со стулом, чтобы не говорить вполоборота. — А пока срок идёт, вот вам слово, другого у меня нет. Я не желаю зла вашему брату. Ни ему, ни его жене, ни вам. Хотите — повторю при свидетелях. Хотите — напишу, и подошьёте к гладкой бумаге писаря.

— Скажите это ещё раз, — проговорила Анна. — Сюда. — Она коснулась пальцем стола перед собой, и я понял, что «сюда» значило «глядя мне в лицо».

Я сказал. Слово в слово, не переставив ничего, — она слушала, как сверяют копию с подлинником, и по лицу её нельзя было прочесть, сошлось ли.

— Слова, — сказала Анна.

— Слова. Остальное вы посчитали сами.

Она смотрела на меня не мигая, и пальцы её лежали на тетради ровно. Потом она спросила — не меняя голоса, без перехода.

— А взгляды?

Вопрос пришёл мимоходом, в конце, когда я уже решил, что худшее позади. Эту манеру я знал — проходил дважды в прежней жизни — и всё равно оказался не готов, потому что к этому вопросу готовым быть нельзя.

Соврать было можно. Складно: устал, свет от ламп, задумался о своём. Гладкая бумага, в которой всё сходится. Она записала бы враньё в свою тетрадь и продолжила считать — и досчиталась бы. Такие досчитываются.

— Она похожа на женщину, которую я знал, — сказал я. — Очень похожа. Той женщины больше нет.

Анна не пошевелилась.

— До болезни? Вы же многого не помните.

— Это помню. Голова сама выбирает, что беречь. Мою не спросили.

— Кто она была?

— Всё, — сказал я. — Дальше этого ответа не будет. Ни вам, ни кому другому, ни за какой счёт. Спросите ещё раз — я встану и уйду, и складывайте что хотите.

Дама в сером у дверей перехватила рукоделие. Анна молчала, и я успел сосчитать четыре карточки библиотекаря.

— Брат горел три недели, — сказала она наконец, и голос у неё не изменился, только стал тише на одно деление. — Екатерина сидела при нём ночами, это все знают, это принято рассказывать. Я сидела за ширмой. Меня не пускали — я приходила, когда фрейлина засыпала, и считала его вдохи. До трёхсот и сначала. Собьюсь — начинаю заново, потому что казалось: пока считаю, дышит. — Она разгладила тетрадь тем же движением, что в начале. — Я к тому, Воротынский, что складывать я начала не с вас. И кончать на вас не собираюсь.

— Я понял.

— Не уверена. — Она помолчала. — Кто приходил в мастерскую?

— Не знаю. Правда — не знаю. Лицо видел, лицо никакое.

— А кто знает?

— Тот, кто послал.

— И это имя вы мне тоже не скажете.

— Этого имени у меня нет. Есть арифметика — вроде вашей. Она не для чужих тетрадей.

— Стало быть, тетрадей у вас тоже две, — сказала Анна. — Одна для показа, другая для счёта.

— У вас ведь так же, ваше высочество. Ваша до сих пор не раскрыта.

Она опустила глаза на свою тетрадь — коротко, впервые за разговор проверив себя, — и снова подняла.

Анна посмотрела на свою тетрадь, так и не раскрытую, и мне на секунду показалось, что она возьмёт перо. Не взяла.

— В субботу вы сказали ему «нет» при гостях, — сказала она, поднимаясь, и стул за ней не скрипнул. — Дешёвый интриган поддакивает. Дорогой говорит «нет» и ждёт, пока оценят. Я не знаю, который вы. Знаю одно: вы первый человек в этом городе, который отвечает «дальше ответа не будет» вместо красивого вранья. Мне это нравится и меня это настораживает. Одновременно.

Она взяла тетрадь. Дама в сером у дверей сложила рукоделие.

— И вот ещё что, — сказала она уже другим тоном, будничным, каким говорят о расписании. — Брат зовёт вас, потому что ему с вами легко. Таких людей у него двое, и оба служат, — вам это уже говорили. Так вот: ходите. Что бы я ни насчитала. Ему от вас польза, это я тоже посчитала, и эта графа пока перевешивает.

— А если перестанет перевешивать?

— Узнаете первым.

— Таблицу переписывайте внимательнее, — сказала Анна. — В седьмой есть опечатка. О ней знает даже прислуга.

Она пошла к дверям, и пустота пошла с ней. У самых дверей она сказала, не оборачиваясь, — тем голосом, каким считают.

— Я слежу за тобой, Воротынский. Не оступись.

Перо я достал из чернильницы не сразу — чернила на нём подсохли, пришлось макать заново. Седьмая таблица лежала раскрытой на той же странице. Опечатка стояла, где сказала Софья: сорок вторая клетка, сорт, которого нет ни в одной банке. Я выписал клетку в тетрадь с пометкой «опеч., спр. у Т.» и посидел над ней дольше, чем требовала клетка.

Учёт мой разрастался. Была ведомость компонентов — самая старая и самая честная из моих бумаг. Была страница на Теодора, с красной строкой, заведённая там, где её никто не прочтёт. Теперь набиралась третья, и в неё просились люди. Дед с его «так и будем говорить всем» вписался туда первым, ещё в усадьбе, просто я тогда не знал, что веду эту страницу. Следом легли старик с кочергой и Софья с тряпкой, потом принц с гитарой и Екатерина с чужим лицом. С сегодняшней среды туда ложилась принцесса, которая считает до трёхсот, чтобы брат дышал, — и которая теперь будет пересчитывать меня всякий раз, как я попадусь ей на глаза. Каждому на этой странице я был должен, и ни с одним не мог расплатиться единственной твёрдой валютой, какая у меня осталась.

Библиотекарь дошёл до конца ящика и задвинул его. Я обмакнул перо и вернулся к сорок третьей клетке.

Записка была в четыре строки, и четвёртая стояла отдельно, с чертой под ней: «Вторую — принесите».

Принёс её всё тот же лакей в синем, на арифметику, и класс повернулся за ним весь, только быстрее, чем в первый раз, — привыкли. Три верхние строки звали в четверг после вечерни, во второй этаж, «без гостей и без гитары: лекари». Подписи опять не было. Откуда он знал, что вторая уже есть, я сообразил только к концу арифметики: сам сказал, при десяти гостях.

Вторая была собрана в то же утро, с шести до без четверти семь, при старике. Усадебный камень в трещинах, волчий клык из сундука — он горел уже шестой раз и не темнел, — и обрезок жилы в палец длиной, второй по счёту из отбраковки, «брак волочения». В клеёнчатой тетради на гвозде я написал против него: «светильник, сборка пятая, взамен сгоревшей при ворах». Тележников прочёл строку через моё плечо, ничего не сказал про воров и сказал одно:

— Кость держит дольше серебра. Запишите себе, пригодится.

Софья у дальней стены вытирала банки, которые вытерла вчера, и в мою сторону не смотрела. Дощечку я проверять не стал: проверка и есть расход. Завернул в холстину и до вечера носил во внутреннем кармане, где она била по рёбрам на каждой лестнице, и к вечерне я знал наизусть, сколько ступеней в лекарском корпусе. Двадцать две.

Лампы во втором этаже были газовые.

В субботу, в зале, горели лампы и воск, и газа я не заметил; сегодня в его комнатах, кроме газа, не горело ничего, и я узнал запах раньше, чем увидел рожки. Рожков было три — два по стенам, с латунными крантиками у самой трубы, и один над письменным столом. Горели они ровным жёлтым веером, без копоти, как обещало в объявлениях газовое общество. Александр сидел без пледа у стола с бумагами; лакей в синем стоял в дверях. Служителя с часами не было: гитары не полагалось, стеречь было нечего.

— Трубу тянули прошлым летом, — сказал Александр, поймав мой взгляд на рожке. — Я просил отца. Отец даёт мне всё, о чём я прошу, — это Катя так говорит, а Катя не ошибается. Единственный газ в Академии, Воротынский. Ну? Где дерево?

Екатерина сидела у окна с рукоделием, в котором игла была, и на «Катя не ошибается» подняла голову ровно настолько, чтобы посмотреть на мужа, и опустила обратно. Я поклонился обоим по чину, достал холстину и развернул.

— Нитки, — сказал Александр с удовольствием. — Он держится на нитках. Покажите ей нитки, она не верит.

— Я верю, — сказала Екатерина, не поднимая головы. — Я не верю, что это горит.

— Сейчас загорится, ваше высочество. Один раз. Второго у него нет, я говорил.

— Тогда не сейчас. — Она отложила рукоделие. — Он просил вас, чтобы посмотреть. Он посмотрит. Но час у вас один, как у гитары, и я хочу, чтобы вы сперва сели.

Я сел. Дощечка легла на стол между бумагами. Бумаги были с нотами. Ноты он писал сам, чернилами, криво, с помарками, и над второй строкой стояло зачёркнутое слово.

— Это она, — сказал я. — Та, что со спуском на три ноты.

— Вы её помните?

— Целиком.

Он посмотрел на меня, потом на жену.

— Он её помнит целиком. Ты слышала? Дважды слышал и помнит целиком. А я пишу третью неделю и не могу записать середину, потому что середину я всякий раз играю иначе, а лекари…

Первый рожок сел.

Не погас — сел. Жёлтый веер укоротился вдвое, потом ещё, и у самого основания, где газ выходил из трубы, встал синий язычок. Александр не заметил. Он говорил про лекарей. Второй рожок, тот, что над столом, сел следом, и по бумаге с нотами прошла тень, и тут он замолчал, потому что тень прошла и по его руке.

— Давление, — сказал я.

Третий погас с хлопком, негромким, как захлопнутая книга. Потом второй. Первый держался дольше всех, синим, и погас без звука, и стало темно.

— Свечи, — сказала Екатерина в темноте. Голос был обычный. — В кладовой. Живо.

Лакей в дверях ушёл: я слышал, как он взял с места и как на лестнице отсчитал ступени быстрее, чем я. Двадцать две. Стало тихо, и в тишине над столом зашипело — тонко, на одной ноте, из того рожка, что над бумагами. Пахло сильнее.

— Сейчас, — сказал Александр.

И над столом встал огонёк. Маленький, с ноготь, ровный, на раскрытой ладони, и в его свете я увидел ноты, чернильницу и его лицо снизу, и увидел рожок над столом с открытым крантиком — ушко стояло вдоль трубы. Огонёк постоял, сколько стоит, чтобы прикурить, качнулся и лёг. Александр раскрыл ладонь снова.

— Погасите, — сказал я.

Он погасил — я думаю, от неожиданности: в этом доме ему так не говорили.

— Не зажигайте. Ничего. Ни вы, ни свечу, когда принесут. — Я встал и нашёл в темноте край стола. — Рожки открыты. Давление упало, вернётся — пойдёт газ, и в комнате будет гореть всё, что найдёт огонь. Кто знает, где краны?

— Я, — сказала Екатерина. — Семь. Три здесь, два за ширмой, в спальне, один в прихожей и один на лестнице. Лакей закрывает на ночь. Я проверяю.

Она сказала «я проверяю» так же, как говорила «я тоже учила»: справкой. Я нашёл на столе холстину и под холстиной дощечку. Два пальца на камень.

Клык загорелся зелёным.

Ровно, без толчков, — усадебный камень лил, а не бил, Теодор был прав, — и зелёный свет лёг на ноты, на чернильницу, на лицо принца с открытым ртом. Тепла от кости не шло; камень под пальцами оставался холодным, как и записано у меня в протоколе ещё в усадьбе.

— Держите, — сказал я и подал дощечку Екатерине, за края. — За края. Нитки не трогать. Светите мне, я закрою.

Она взяла — правильно, за края, сразу — и подняла на уровень плеча, как держат лампу, когда светят другому. Первый кран был над столом: я повернул ушко поперёк трубы, и шипение кончилось. Второй и третий — по стенам. За ширмой, в спальне, на смятой постели лежал плед и на стуле — гитара, и два крана там я закрыл, не глядя на постель, потому что смотреть на постель наследника мне не полагалось ни при каком свете. Екатерина шла за мной с дощечкой на вытянутых руках и в дверях спальни остановилась на пороге — светила оттуда. Шестой кран был в прихожей.

— Седьмой на лестнице, — сказала она. — Лакей знает. Он закроет, когда пойдёт со свечами.

— Тогда — окно.

— Ему нельзя окно. Месяц как нельзя.

— Ему нельзя газ, ваше высочество. Окно — можно один раз.

Она помолчала — недолго — и пошла к окну сама. Шпингалет был тугой; она дёрнула два раза, и рама пошла, и в комнату вошёл октябрь. Александр у стола засмеялся — и закашлялся, и смеялся сквозь кашель, пока Екатерина держала дощечку обеими руками и не могла поправить ему ворот.

— Меня месяц не пускали к окну, — сказал он, откашлявшись. — Понадобилось, чтобы безмагический закрыл мне газ.

— Стой! — сказала Екатерина в лестницу, не повышая голоса, и снизу ответили.

— Свечи не вносить, — сказал я вниз. — Стойте на площадке. Закройте кран на лестнице и стойте. Считайте до трёхсот.

Снизу сказали «слушаюсь», и было слышно, что сказали это не мне, а ей.

Клык горел свои четыре минуты и на четвёртой мигнул, налился ярче и погас. Екатерина держала дощечку ещё секунду после того, как свет кончился, потом положила её на подоконник, в холод, к открытой раме, куда я и просил. Над жилой поднялась ниточка дыма; пахло жжёным волосом, и запах вытянуло в окно.

Осталась темнота. Полная, с холодом от окна и с тем, как на площадке лакей считал вслух — шёпотом, но я слышал, потому что дверь была открыта, и на девяносто он сбился и начал с восьмидесяти.

— Дважды вы мне сказали «нет», — сказал Александр из темноты. — При гостях и вот сейчас, при жене. Катя, слышала? Я велел ему зажечь свет, а он велел мне погасить.

— Я слышала.

— В этом доме мне не говорят «погасите». В этом доме мне говорят «зато у вас есть что держать». — Он помолчал. — С тех пор говорят, как у меня впервые вышло. Мне было девять. У нас так заведено: в девять лет наследник зажигает лампаду при отце, в домовой церкви, при всём дворе. Дед зажигал с ладони, отец — с ладони. У отца, говорят, огонь встал такой, что диакон отступил на шаг. Я стоял перед лампадой и держал огонь, и он у меня лёг раньше, чем фитиль занялся. Три раза. На четвёртый отец положил свою руку поверх моей — так, чтобы двор видел одну руку, — и лампада зажглась.

На площадке досчитали до ста двадцати.

— Двор видел две, — сказал Александр. — Все знали, что две. И с тех пор все говорят: зато у вас есть что держать. Ваше высочество, у вас есть что держать. Лекари так говорят. Отец так говорит, только он говорит это глазами, потому что вслух не умеет. — Голос у него был ровный, без обычной лёгкости, тот, каким он в парке сказал «отец так думает». — А вам, Воротынский, сказали: искра, — и сделали из этого событие. Шапочка съехала. Между нами разницы — на одну трубку, а событие сделали из вас.

— Из меня сделали событие потому, что от меня ничего не ждали, ваше высочество. С вас спрос другой.

— Спрос, — повторил он. — Вот это верно. С меня спрос, как со всего рода разом. На лотках меня рисуют с огнём в кулаке, вы видели, — за грош. А я держу его, чтобы прикурить. И когда я лежал месяц, весь двор говорил вслух про здоровье, а думал про одно: если он не встанет, кто?

— Он встал, — сказала Екатерина.

— Встал. — Он засмеялся коротко, без кашля. — Встал, и первый, кому я обрадовался, — безмагический с нитками. Потому что он единственный в этом городе, кому от меня ничего не надо. Это Катя первая заметила, не я. Я заметил только, что мне с ним легко.

Я стоял в темноте у стола, где под ладонью лежали его ноты с зачёркнутым словом, и молчал, потому что говорить поверх этого было нечего, — второй раз за месяц, и второй раз не с Теодором. В прежней жизни поверх моей руки никто своей не клал — ни на людях, ни без людей. До сегодняшнего вечера я считал, что это худший из двух вариантов.

— Двести, — сказали с площадки, уже не шёпотом.

— У нас дома в это время темнеет в четыре, — сказала Екатерина.

Она сказала это в темноту, никому, и я не сразу понял, что «дома» — это не второй этаж лекарского корпуса.

— Зимой — в три. Ламп не жгли, свеча стоила денег. Сидели без света и разговаривали, потому что в темноте больше нечего делать. Я пять лет здесь ждала, когда стемнеет, чтобы стало похоже. — Пауза была короткая, отмеренная. — Здесь при свете говорят меньше. Вы заметили. Он при лампах шутит. В темноте — сказал.

— Я не сказал ничего лишнего, — сказал Александр.

— Ты сказал ровно столько, сколько надо. Это в первый раз за месяц.

Я стоял и слушал её голос — медленный, с нажимом на гласных, выученный поздно и хорошо, — и только тут заметил, что за весь вечер, с той минуты, как погас первый рожок, не посчитал ничего. Ни изразцов, ни ступеней. В темноте считать было нечего. Лица не было. Было слышно, как она дышит у окна и как отпущенный шпингалет постукивает о раму, и был голос, которого у той, другой, не было никогда. Та говорила быстро, съедая окончания, и смешок в голосе был всегда, даже когда она ругалась. Эта говорила про свечи, которые стоили денег, и про то, как ждала темноты в чужой стране, чтобы стало похоже на дом. У той дома было всё, что нужно, и она его собрала за один вечер.

Это была не рифма и не копия. Женщина, которая знает, где в её доме семь кранов, и проверяет за лакеем.

— Триста! — сказали с площадки.

— Входи, — сказала Екатерина.

Свеча вошла первой, потом лакей с ней, потом ещё две свечи в его руке, и по стенам поднялся жёлтый, и лицо вернулось — то самое, с родинкой над губой справа, с наклоном головы к плечу. Я посмотрел на него прямо и недолго, как смотрят на хозяйку дома. Родинка была на месте. Считать изразцы мне не понадобилось.

— Дощечку заберите, — сказала она. — Она ваша. Она сгорела, вы говорили, это в ней самое честное.

Я забрал с подоконника дощечку, тёплую ещё у жилы, и завернул в холстину. Жила спеклась шариками — тремя, у середины, как в усадьбе.

— В субботу, — сказал Александр. — Гости, воск, гитара. Приходите без дерева, дерево вы нам уже показали. — Он взял со стола ноты и посмотрел на зачёркнутое слово. — Середину вы помните?

— Помню.

— Придёте раньше гостей. Продиктуете. — Он сложил лист. — Раз уж я один в этом доме не умею ничего записать.

Я откланялся обоим по чину и вышел на лестницу, где на площадке пахло газом сильнее, чем наверху, и седьмой кран стоял ушком поперёк трубы. Лакей закрыл его правильно.

Семь минут до общежития я прошёл за семь, не останавливаясь, — и всю дорогу считал не ступени и не астры. Я считал жилу. На четыре минуты света хватило одного обрезка в палец длиной; на две комнаты и прихожую нужно втрое, и жила тогда — на ступень чище, по пятой таблице, а пятую я переписал сам. Унимающего нет до весны. Значит, три дощечки, каждая на один раз, — и держать их не у меня в сундуке, а у них во втором этаже, под рожками: свет, который можно зажечь при открытом газе.

В комнате братья ещё не спали и обсуждали шёпотом, что во втором этаже лекарского корпуса гасло и было открыто окно, и что лекари утром будут ругаться. Я разделся, лёг и стал ждать, когда они задышат в два носа.

— Расстояние, — сказал Теодор. Он стоял у стены, как в первую ночь. — В темноте. Когда ты нашёл край стола.

— Два шага. Может, полтора. В темноте не отмеришь.

— Отмеришь. Ты отмерил: ты сказал ему «погасите» с полутора шагов, я слышал, откуда шёл голос. — Поля шляпы качнулись. — Лакей на лестнице. Жена у окна. Между тобой и наследником — стол и полтора шага. И темнота. Такого у тебя не было ни разу.

— И не будет. Это был газ, а не приём.

— Газ был хорош, — сказал Теодор, и я не понял, к чему это относится. — Краны ты закрыл верно. Порядок верный: сначала тот, что шипит, потом остальные, потом окно. Старик тебя не этому учил.

— Меня этому учили ведомости в усадьбе. Газовое общество печатало мелким шрифтом.

— Ты читал мелкий шрифт, — согласился он. — Ты всегда читаешь мелкий шрифт. Это сегодня спасло дом, а завтра спасёт тебя. Теперь слушай про наследника.

Он отмерил три шага — впервые за эту ночь.

— Он сказал тебе про лампаду. Про руку отца. При жене — но тебе. Такое наследники говорят раз в жизни, и говорят тому, кого решили держать при себе. Ты это понял?

— Он мне друг.

— Тем лучше, — сказал Теодор. — Друзей подпускают.

Я ждал продолжения. Продолжения не было: он дошёл до стены и повернулся, и лицо под шляпой было таким же, как всегда, — то есть никаким.

— Вы про двор, — сказал я. — Держаться ближе, кто при ком стоит. Я это уже слышал.

— Про двор, — сказал Теодор. — Ты слушал в темноте, как он дышит. Это правильно. Слушай и дальше. И запомни расстояние — полтора шага, стол. В следующий раз стола может не быть.

— Зачем мне это помнить?

— Затем, что ты помнишь всё. Ноты — помнишь. Пусть будет и это. — Поля шляпы опустились. — Иди спать. Утром старик спросит про шарики.

Спрашивать, зачем ему нужно, чтобы я помнил полтора шага до принца, я не стал. Я знал сорт ответа. Я положил это в стопку, к бумажке о расстоянии до наследника, — стопка была старая, ещё с первой скамьи, и бумажка легла на ту же, что лежала там с той ночи, когда он спросил, кто при нём был и как близко тот сидел. Двор, стало быть. Кто при ком стоит. Он учил меня двору, и учил хорошо, и я записал полтора шага в графу отгрузок, к титулованию и к тридцати шагам дамы в сером.

Про Екатерину он не спросил и сегодня. Про то, что я стоял в темноте и не считал изразцов, знал теперь один человек в этом мире, и этот человек был я.

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа; полоса от фонаря лежала на потолке. Рукав пах газом.

Я лежал и прикидывал, сколько нужно обрезков на три дощечки и куда их положить в его комнатах, чтобы лакей нашёл в темноте, — и на середине расчёта сообразил, что считаю не позицию. Я считаю, как защитить дом, в котором мне ничего не нужно и где меня ни о чём не просили, кроме одного: не соглашаться. За этих двоих я пошёл бы в огонь — я, у которого огня не было даже на трубку. Когда это успело случиться, я не заметил, а ведь я вёл им учёт с первой скамьи.

Дощечка лежала в сундуке, на «Началах», под пакетом Константина. Утром старик спросит про шарики.

— По какому делу? — спросил архивариус, не поднимая пера.

— По делу рода.

Он поднял перо. Архив Академии сидел под библиотекой, в полуподвале старого корпуса, и его, в отличие от библиотеки, не топили — книгам от печи вред, а бумагам вдвое. Архивариус сидел за конторкой в нарукавниках поверх шубного жилета и писал в перчатках с отрезанными пальцами. Перед ним лежала книга посетителей, и пустого места на странице было столько, что дело рода здесь, судя по всему, спрашивали нечасто.

— Какого рода?

— Воротынских.

Он записал. Записал не сразу — сначала посмотрел на меня поверх очков так, как в лавке смотрят на покупателя, спросившего товар, который лежит, но которого не спрашивали лет двадцать. Потом обмакнул перо.

— Родословные росписи — вторая полка от окна. Книги пожалований и отобраний — третья. Летопись Академии в трёх томах — на столе, брать с собой нельзя. Читать здесь, свечи свои.

Свеча у меня была — под счёт, как в усадьбе, только здесь их выдавала кастелянша и записывала в тетрадь без шнурка. Я зажёг её, поставил в жестяной подсвечник, прибитый к столу, и пошёл ко второй полке от окна.

Искал я то, что искал бы в прошлой жизни у поставщика, которого штрафовали: след. Наказание — вещь бумажная. Оно оставляет запись в трёх местах, где бы ни случилось: в именах, в землях и в деньгах. Род, поплатившийся за грех, должен был где-нибудь недосчитаться либо имени в росписи, либо деревни, либо суммы. Дед говорил: роду шёл третий век. От сегодняшнего дня это выходило лет триста назад, с допуском в поколение, и я взял роспись за нужное столетие и повёл пальцем по Воротынским сверху вниз.

Имена шли непрерывно. Отец, сыновья, внуки, у каждого — чем отмечен: служил, ранен, отставлен, погребён. Ни одного пропуска, ни одной строки, замазанной или вырезанной. В том поколении, куда я целил, стояло четверо братьев, и у всех четверых графа «чем отмечен» была заполнена; у одного — в две строки, службой в двух походах. О призыве — ни слова. О позоре — тоже.

Я перешёл к третьей полке. Книги отобраний были устроены как ведомость: кто, за что, что взято. За нужный век в них стояло семнадцать домов — за измену, за смуту, за долги казне, один раз за «чародейство противу государя», и этот один раз я прочёл дважды, потому что он был ближе всего. Дом назывался иначе. Воротынских в семнадцати не было. Усадьба наша, судя по пожалованиям, была дана за службу за полвека до того самого поколения и с тех пор не переходила ни к кому. Наследственная, «за годного к службе» — формула, которую я знал теперь наизусть, потому что от неё зависело, кому достанется дом с нетоплеными комнатами.

Свеча сгорела на треть. Я взял летопись.

Летопись Академии писали люди, которых интересовала Академия: кто основал, кто пожертвовал, кто читал курс. О демонах в ней было три упоминания на столетие, и все три — одного сорта: «запрещено», «повторно запрещено», «за ослушание — отрешить». Как в газетах у деда, где о магии не писали вовсе, — только здесь молчали не о магии, а о том, что рядом с ней. Ни одного случая, ни одного имени — и никакого «едва не вошла тварь».

Я закрыл летопись и сидел, глядя на свечу.

В прошлой жизни у нас был поставщик, «Вектор», про который вся отрасль знала, что его оштрафовали на восемь миллионов. Знали в подробностях: за что, кто подписывал, сколько заплатил. Я тогда полез в реестр — по привычке, перед контрактом. Штрафа в реестре не было. Не вычищенного — его не было никогда, а история про восемь миллионов гуляла по рынку три года и обросла деталями, и все, кто её рассказывал, слышали её от кого-то, кто знал наверняка. Аркадьич тогда сказал: если про наказание знают все, а бумаги нет, — значит, было что-то другое, о чём бумагу не пишут.

Три века род рассказывал сам себе про грех. Рассказывал детям в десять лет, второго раза не давал, портрет снял. И за три века — ни строки. Наказания, которого нет в трёх ведомостях разом, не было.

Я задул свечу и пошёл к конторке.

— Кто ведёт закрытые описи? — спросил я. — Те, что не на полках.

Архивариус посмотрел на меня поверх очков во второй раз.

— Закрытых описей нет, сударь. Есть то, чего никогда не писали. — Он вернулся к своей строке. — А спрашивать о том, чего не писали, — не ко мне. Это к тому, кто подписывает, чего не писать.

— К кому?

— К главе магов.

Прошение я написал в тот же вечер, при братьях, на листе, купленном у кастелянши. Первое прошение за всё время в этом городе — Анна бы отметила, и я отметил за неё. Три строки: прошу дозволения быть принятым по делу рода; Воротынский Дмитрий, общий курс. Ни слова про архив. Кто подписывает, чего не писать, знал и без меня, что я сидел под библиотекой при своей свече.

Писарь в канцелярии принял лист, не поднимая головы, и положил в стопку, где такие листы, судя по толщине, лежали с прошлого года.

— Ответ через месяц. Если будет.

Ответ был на другое утро. Тот же писарь стоял у двери мастерской в шесть часов пять минут, в шинели, и ждал, пока Тележников отопрёт, — и по тому, как он держал бумагу, было видно, что он ходил с ней через плац в первый раз в жизни.

— Сегодня. В два часа. Старый корпус, верхняя зала. — Он отдал лист и посмотрел на меня так, как накануне смотрел архивариус. — Ваше превосходительство. Так обращаются. Не «сударь».

Тележников взял лист у меня из рук, прочёл и вернул, не переменившись в лице.

— В два — значит, в два. Ярлыки допишете завтра. — И, уже отвернувшись к горну: — За месяц ко мне на кафедру не берут никого. К нему — за месяц берут одного. Вы второй на моей памяти.

— Кто был первый?

— Давно. Не о нём разговор. — Он взял щипцы. — Ступайте.

Софья у дальней стены ничего не сказала. Но лампа над моим верстаком, когда я проходил мимо, горела ярче, чем полагалось.

В старом корпусе выше библиотеки я не бывал: первогодков туда не пускали, и лестница на третий этаж была отгорожена цепью, которую сегодня сняли и повесили на крюк. Верхняя зала оказалась длинной, во весь корпус, с окнами на сад, и первое, что я в ней отметил, войдя, — тепло. Печи не было. Ни печи, ни трубы — голые стены, стол у дальнего окна и два стула. А тепло стояло ровное, как в мастерской у горна, и шло ниоткуда.

За столом сидел человек лет пятидесяти, сухой, в чёрном сюртуке без нашивок, и читал. Ни шапочки, ни перстня — ничего из того, по чему я за месяц выучился узнавать чин. Читал он мою роспись — ту самую, со второй полки от окна; я узнал переплёт.

— Воротынский, — сказал он, не поднимая головы. — Садитесь. Вы искали в архиве. Нашли?

— Ничего, ваше превосходительство.

— Верно. Там ничего и нет. — Он закрыл роспись и положил ладонь на переплёт. — Мне доложили с испытания, месяц назад: искра чистая, накопления нет. Я ждал, когда вы придёте. Вы шли дольше, чем я думал, и пришли не с той стороны — снизу, через полки. Это лучше. Кто идёт снизу, тот приходит с вопросом, а не с просьбой.

Он посмотрел на меня наконец. Глаза были обыкновенные, серые, и смотрели без давления.

— Спрашивайте.

— Дед рассказывал мне предание. Триста лет назад один из наших был причастен к призыву демона. Тварь едва не вошла — удержали. Род поплатился даром. — Я сказал это ровно, как читают с листа. — В росписи у того поколения четверо братьев, все со службой. Отобраний за тот век семнадцать домов, нас нет. Летопись — три запрета за сто лет и ни одного случая. Либо род наказали так, что не осталось бумаги. Либо не наказывали.

— Не наказывали.

— За что тогда проклятие?

Он не ответил сразу. Он встал, отошёл к окну и стоял спиной, глядя в сад, и тепло в зале не переменилось — стало быть, шло не от него, или он умел не думать о том, что делает.

— Проклятие — это не «за что», — сказал он окну. — Это «чем». Но сперва вам придётся выслушать длинное, потому что короткого здесь нет, и потому что каждому поколению вашего рода это говорят один раз. Тому, которое спросит. Ваш дед не спрашивал. — Он повернулся. — Вы будете перебивать. Это хорошо. Перебивайте, где непонятно.

— Демонов не было, — сказал он. — Не было в нашем мире. У них свой, и между тем и этим лежала стена, а в стене не было ни двери, ни щели. Так стояло от начала. Потом маги — наши, здешние, великие, о которых до сих пор читают курс, — научились звать. Не они прорвались к людям. Люди позвали.

— Зачем?

— Три причины, и все три — обыкновенные. Первая — знание. Демон не умеет лгать. Совсем. Как камень не умеет плавать. Спросил — получил правду. Для тех, кто торгует знанием, это дороже золота. Вторая — вещества. У них там есть то, чего нет здесь, и на этом собирали такие цепи, о каких Тележников не расскажет вам никогда, потому что ему стыдно за ремесло. Третья — война. Кто вызвал сильнее, тот и прав. Обыкновенные причины, я сказал. Ни одной, ради которой не ломали бы стен.

Демон не умеет лгать. Я знал одного, кто не умел, — и умел всё остальное, — и на секунду мне стало холоднее, чем полагалось в этой тёплой зале. Я убрал это в стопку, не разворачивая.

— Стену ломали не таранами, — продолжал он. — Каждый зов — как игла сквозь холст: дырка малая, холст цел. Тысяча игл — и холст расходится сам. Пришёл день, когда демонам перестали быть нужны маги. Они пошли сами. По своей воле, через то, что осталось от стены, и их было семеро, и любой из семерых стоил всех наших великих, вместе взятых.

— Изоляция, — сказал я. — Прокололи изоляцию тысячу раз, и в кабеле пошёл пробой.

— Слов не знаю. Устройство ухватили. — Он сказал это без улыбки, и я услышал, что ту же фразу мне говорил в пещере другой человек, о другом. — Дальше вам рассказывали в трактире, я полагаю.

— Царь Святослав. Взял меч и выгнал нечисть за ворота. С тем мечом похоронен, место унесли с собой.

— Всё верно, кроме «нечисти». Лоточники ставят «нечисть», потому что «демон» не продаётся. Он выгнал их за Врата Миров — за то, что осталось от стены, — и мечом же затворил. Печать на Вратах — от меча. — Он помолчал. — Это вторая эпоха, и о ней читают курс, и в летописи она есть, потому что царскому дому летописи пишут исправно. Третья эпоха в летописи не значится. О ней я расскажу вам, а вы её никуда не запишете.

— У меня память, ваше превосходительство. Записывать не требуется.

— Знаю. Мне доложили и об этом.

Он вернулся к столу и сел, и положил ладонь на роспись, как кладут её на плечо.

— Печать меча стояла долго. Потом она ослабла — печати слабеют, всё слабеет. Не сразу, не заметно, и когда заметили, было поздно: Врата держались на волос, и с той стороны в этот волос уже входили. Того, кто заметил, звали Воротынский. Он был там один — далеко на юге, в месте, куда и теперь не ходят, — и у него не было ни меча, ни второго человека. У него была кровь. Своя. Он отдал её печати — всю, какая была. Не «причастен к призыву». Причастен к тому, что тварь не вошла. Дед ваш говорит «удержали» — верно, удержал. Только звал не он. Он держал.

Свеча у меня в этой зале не горела — здесь было светло от окон, — и всё-таки я смотрела в стол, туда, где должна была быть свеча. Так было проще. В прошлой жизни, когда мне сообщали, что поставщик, которого мы три года держали в чёрном списке, оказался единственным, кто вовремя вёз, я тоже смотрел в стол.

— Кровью — это как? — спросил я. — Чем кровь держит печать, которую поставил меч?

— Не держит. Печать стоит сама, триста лет. Кровь в ней замешана — и это важнее, чем «держит». Об этом второй вопрос, и мы до него дойдём.

— Дар.

— Дар не пропал — его забрали. У него и у всех, кто после него, потому что кровь одна на всех, а кровь с того дня стала тем, что ищут. Забрали не жизнь и не глаза — то, чем он был маг: способность держать в себе силу. Искра при вас. Копить нечем. Вам это объясняли.

— Дед объяснял: камень, сколько ни лей — сухо.

— Ваш дед точен, когда говорит о том, что видит. — Он снял ладонь с росписи. — А теперь про то, чего в архиве нет и почему.

— Дар пропал у рода в одно поколение — это видели все. Причины не видел никто: он был там один и оттуда не вернулся. Кто отдал печати всю кровь, домой рассказывать не приходит. А вернись он — молчал бы, потому что сказать «Врата держит моя кровь» — значит объявить, где искать ту кровь, чтобы Врата открыть. А свет не терпит пропавшего дара без причины. Дар без вины — это страшно: значит, может пропасть у любого. Дар за вину — это понятно, это можно рассказать за столом. Свет придумал вину. Род, которому трёх поколений не хватило, чтобы вспомнить, отчего он молчит, поверил свету — и стал рассказывать вину сам. Детям. В десять лет. Портрет снял.

— И бумаги нет, потому что…

— Потому что писать было нечего. Наказания не было. Был щит, а щиты в отобрания не заносят.

Я сидел и складывал. Дед за креслом, с целой рукой на спинке: «заслужил». Двенадцатый портрет в чёрной ткани — нет, тот был отца. Тот, о котором «снят задолго до меня», я не видел вовсе; о нём знали только, что его нет. Три века дом рассказывал себе, что стыдится, и стыдился прилежно, по всему протоколу — не объяснять, не извиняться. И весь этот протокол был выстроен вокруг человека, чей портрет следовало вешать в зале первым.

— Вы могли сказать деду, — сказал я.

— Мог. Не сказал. Ваш дед — человек, который знает, чего не сделает, и говорит об этом вслух. Такому нельзя дать знание, которым он не сможет распорядиться: он станет его хранить, а хранить — это тоже способ выдать. — Он посмотрел на меня прямо. — Вам я говорю, потому что вы всё равно узнали бы. Вы искали снизу, через полки. Кто ищет так — найдёт, только позже и не у меня.

— И ещё потому, что на мне искра.

— И потому что на вас искра. Об этом, — сказал он, — тоже второй вопрос.

Он встал снова, и на этот раз не к окну — прошёлся вдоль стола, один раз, туда и обратно, и сел.

— Слушайте теперь то, ради чего я, собственно, вас звал. Всё, что до этого, — история, её знает ещё дюжина человек в империи. То, что дальше, — знают меньше, и знают затем, чтобы не спать.

— Печать проверяют на прочность. Не демоны — тем не дотянуться. Люди. Всегда были люди, которым стена мешала: те, кто читал старые книги и хотел звать снова. Знание, вещества, война — я перечислял. Причины не устарели. Они находят места, где печать тоньше, и делают там то, что делали маги первой эпохи, только наоборот: не зовут — растворяют. Кровью. Чужой.

— Жертвы.

— Жертвы. Каждые несколько лет где-нибудь на юге находят то, что осталось от такой попытки. Иногда — тех, кто пытался. Чаще — только тех, кем платили. — Он говорил ровно, и тепло в зале не менялось. — Печать держится. Пока. Но с этой стороны её пробуют постоянно, и это не зависит ни от вас, ни от вашей крови. Это человеческое дело, и оно не кончится, пока есть люди, которые умеют читать.

— Где Врата?

— Не знаю.

Это было сказано так же, как всё остальное, и я не сразу поверил, что расслышал.

— Вы — глава магов.

— Я глава магов, и я не знаю, где Врата, и мой предшественник не знал, и его — тоже. — Он произнёс это спокойно, как называют твёрдую цену. — Место сокрыли те, кто его знал, и унесли с собой — вы слышали эти слова в трактире о гробнице и не поняли, что они означают правило. Правило простое: лучший способ не выдать тайну — не знать её. Кто не знает, того нельзя ни купить, ни пытать. Кто знает, того рано или поздно найдут те, кому нужно знать. Так нас учили, и так мы учим.

— Значит, те, кто пробует печать кровью, тоже не знают, где она.

— Не знают. Они знают место, где кровь до неё дотягивается, и этого им довольно. — Он посмотрел на меня, и в первый раз за час я увидел в этом лице усталость — не старческую, другую: так устаёт человек, который давно держит одну и ту же дверь. — Вам, Воротынский, я сказал больше, чем говорил вашему роду за три поколения. Не потому, что вы мне нравитесь. Потому что вы задали правильный порядок вопросов: сперва про бумагу, потом про вину, и ни разу — про то, что вам с этого будет.

— Это будет третьим.

— Это будет вторым. — Он положил обе ладони на стол. — Вы спросили: чем кровь держит печать. Я ответил: не держит — замешана. Теперь спросите, отчего забрали дар, а не руку и не глаз.

— Вернуть его можно?

Он ответил не сразу — посмотрел в окно, где сад стоял голый и по дорожке шла дама в сером на своих тридцати шагах от кого-то, кого из этого окна не было видно.

— Можно, — сказал он. — В империи это умеют трое, и один из них сидит перед вами. И не вернём. Садитесь удобнее, Воротынский. Это второй час.

— От того, чем демон чует, — сказал он.

Я сел удобнее. Тепло в зале стояло прежнее, ровное, и дама в сером за окном ушла из виду, и я остался с ним один на один во второй раз, зная теперь, что это можно, а сейчас услышу, почему нельзя.

— Что вы знаете о силе? Не о том, как её держат, — что она такое, когда лежит в теле.

— Что она копится: у одних накопитель больше, у других меньше, и расход надо соотносить с ёмкостью. — Я помолчал. — И что у нас её не бывает вовсе.

— Копится, — согласился он. — И вот что ещё, чего вам на общем курсе не скажут, потому что курс об этом не думает. Сила приходит извне — из воздуха, из земли, называйте как хотите — и приходит бесцветной. Одна на всех, как вода в реке. А ложится в тело — и берёт его цвет. У каждого рода свой. Не на глаз: глазом этого не увидит и я. Но по цвету одного мага от другого отличить можно, если уметь, и род от рода — тем более, потому что цвет идёт по крови, и в крови он держится, даже когда сила потрачена. Побыла в теле хоть день — и уже помечена.

— Проба, — сказал я. — На серебре ставят пробу, и по пробе видно, чья плавка.

— Проба. Только ставит её не мастер, а плавка сама. — Он кивнул, не одобряя, а принимая слово. — Теперь тот, кто чует. Тварь, которая вырвалась, не видит и не слышит. Она читает. То, что в теле, — читает по цвету, и по цвету различает, какой род перед ней. Она искала ваш триста лет. Не могла найти.

— Потому что читать нечего.

— Потому что читать нечего. Ваше тело силу не берёт. Ей не во что лечь, некуда взять цвет, и на вас нет пробы. Для неё вы — не серебро. Вы — камень на дороге, каких тысячи. — Он положил ладонь на роспись, как накануне. — Мы смотрим за вашим родом триста лет. Не как за людьми — как за замком: цел ли, не тронул ли кто. Вот что забрал у рода тот, кто был на юге. Не наказание. Не цену. Пробу. Чтобы кровь, на которой замешана печать, никто не нашёл по цвету.

Я сидел и смотрел на его руку на переплёте. Триста лет смотрели за замком и говорили ему, что он замок, только когда он сам спрашивал, — чтобы не берёгся: тот, кто бережётся, заметен. Дед говорил: камень, сколько ни лей — сухо. Теодор говорил: жилы целы, воды нет. Оба описывали дом без колодца, и оба не сказали, что колодец засыпали нарочно, потому что по воде в нём было видно, чей это дом.

— Вы мою пробу видите?

— Вижу, что её нет. Это как смотреть на стол, с которого всё убрали: видно, что стол, и видно, что пусто. Барышня, которая при вас держала огонь в классе, — её я вижу через две стены. Вас — только глазами.

— Демон не смотрит глазами, — сказал я. — Читает тело, как накладную. Мне это говорили.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось.

— Вам говорили верно. Кто — не спрашиваю.

— Тогда дощечка, — сказал я. — Искра у меня есть. Дощечка горит. Если тварь читает силу по цвету — что она прочтёт на дощечке?

— Ничего. — Он ответил сразу: этот вопрос он от меня ждал. — Искра — не сила. Она не копится: вспыхнула и вышла. Ей негде взять цвет, потому что она не лежит в теле, она сквозь него проходит. А свет ваш — не ваш. Он от камня, от кости, от того, что вы сложили на нитках. Своя сила. Бесцветная. Тварь её не видит — так же, как не видит вас.

— То есть я могу зажечь её у него под носом.

— У него нет носа. Но — да. Можете зажечь. Можете драться ею, если сложите такую, которой дерутся. Он не увидит ни вас, ни того, что у вас в руке. Это единственный свет в империи, которого демон не видит. Другого такого нет ни у кого, потому что у всех остальных сила с пробой.

«Единственный в империи». Второй раз за месяц обо мне говорили «единственный», и оба раза это значило «безмагический».

И тут я вспомнил.

Усадьба, спальня, окно, из которого шёл холод, и дощечка в руке — та, первая, с усадебным камнем. Фигура в углу, которую свет огибал по краю, как воду. «На искру, на свет, на дощечку в моей руке оно не отозвалось никак». Я записал это тогда в стопку вместе со всем непонятным — и стопка сейчас развернулась сама. Он не отозвался, потому что для него там ничего не горело. Я стоял перед ним с единственным светом, которого он не видел, и не знал этого.

— Он не видит артефакта, — сказал я вслух. — Он видит только пробу.

— Только пробу, — сказал глава магов. — Ваш дядя это знал.

Я поднял голову.

— Константин Воротынский был у моего предшественника. Дважды. Первый раз — с вопросом, как вы. Второй — с просьбой, и ему отказали. С чем он ушёл, я не знаю; предшественник записал: «не со мной». Через год его не стало.

— Ремесло, — сказал я. — Дед говорит — убило его же ремесло.

— Ремесло, — согласился он, и в этом согласии было ровно столько же, сколько в моём «слышал» у всякого поставщика, который говорил, что оборудование сгорело само. — Об этом у меня знания нет. Есть у вас — в том, что он вам оставил. Я знаю, что оставил. Не знаю, что.

Пакет лежал в сундуке под замком, и половина листов в нём была буквенной кашей, а вторая — ярлыками, которые я вычитывал по одному в неделю. «К. ч. гл., партия 7, не брать». Он велел себе не брать — стало быть, брал что-то другое. Тележников выгнал двух купцов, которые хотели унимающее для зарядных — подливать чужую силу в склянки. Чужую — с пробой. Я убрал это в стопку и не стал разворачивать, потому что стопка эта была не для тёплой залы, и потому что подтверждения у меня не было и взять его было негде.

— Теперь про то, что стоит на другой чаше, — сказал он. — Вы спросили, можно ли вернуть дар. Можно. Мы не вернём. Слушайте почему — это короче истории и хуже.

Он встал. К окну на этот раз не пошёл — стоял у стола, положив руку на спинку своего стула.

— Когда Воротынский на юге отдал печати кровь, Врата затворились не сразу. Была щель. Ровно такая, чтобы в неё прошёл один. Один и прошёл. Остальные — шестеро — остались за печатью, и печать с тех пор стоит на двух вещах: на мече, которого никто не видел триста лет, и на крови, которая ходит по этой земле в одном роду. Печать стоит сама и в вашей крови не нуждается — пока не ослабнет. Ослабнет — поправить её может только та же кровь, на которой её замешали. Другой не годится, мы пробовали. Не спрашивайте как.

— Не спрашиваю. А тот, который прошёл?

— Тот, который прошёл, знает всё это лучше нас. Ему не нужно ломать печать — ломать её нечем. Ему нужен ключ. Ключ — это ваша кровь: та самая, которой запирали, — если взять её всю, целиком, из живого и невредимого тела, — открывает. Так устроена всякая печать на крови: чем заперли, тем и отпирают. — Он сказал это ровно, без нажима. — Оттого ему нужен целый. Раненого он не берёт и к тому, кто в крови, не подходит: повреждённый сосуд не годится, из него не взять всего. Там, где маги, не подходит тоже: их цвета жгут ему то, чем он читает, и рядом с ними он слеп. И оттого он ищет ваш род триста лет вслепую — кругами, наугад, как ищут слово, которого нет на языке.

Слово, которого нет на языке. Так сказал мне о том же другой человек, в ту ночь, в усадьбе. Это было второе совпадение за два дня, и я перестал их считать.

— У него есть имя, — сказал глава магов. — Его знают те, кому положено, и вам положено. Азраэль. Не произносите вслух без нужды — не оттого, что он услышит; оттого, что услышат люди, и вам придётся объяснять, откуда вы знаете.

Я не повторил. Я положил имя туда, где уже лежало «целое», и заметил, что ящик с вещами, о которых лучше не вспоминать, стал за час вдвое тяжелее, а места в нём не прибавилось.

— Теперь считайте, — сказал он. — Снять с вас щит можно. Трое умеют. Снимем — и сила ляжет в тело в тот же день, потому что тело у вас здоровое и брать ему нечем только оттого, что ему велено не брать. Ляжет — возьмёт цвет. Возьмёт цвет — и он вас прочтёт. Не через год. В тот же вечер: он ищет вас так давно, что узнает пробу с первого взгляда. Придёт. При магах — не подойдёт, вы правы; но вы не всю жизнь проживёте в этих стенах. Возьмёт. Откроет. И тогда шестеро выйдут туда, где вы, ваш дед и наследник, который вам друг.

Он снял руку со спинки стула.

— Поэтому я не сниму. Не потому, что вас жаль, — вас не жаль, вы здоровый человек с искрой, таких в империи тысячи. Потому что вы — то, что заперто изнутри. Вашему деду я этого не говорил, и он, стало быть, не просил. Вы теперь знаете. Не просите.

— Не буду.

— Все просят, Воротынский. Через год. Через десять. Когда женятся, когда сын родится без дара, когда на смотру одноклассник зажигает с ладони, а вы стоите. Просят. Я говорю вам сейчас, при полной памяти, чтобы вы помнили, что вам ответят.

— Кто ещё это знает? Про кровь.

— Дюжина. Все — в этих стенах или в таких же. Царский дом знает, что есть Врата и что есть печать; это ему положено, и на этом положенное кончается. Про кровь — нет. Наследник, который вам друг, не знает и не узнает от вас. — Он помолчал. — Не потому, что ему нельзя доверять. Потому что знание — это тоже след, и по следу ходят. Чем меньше людей знают, где ключ, тем дольше он лежит на месте.

Он сел. Он ничего больше не сказал, и было ясно, что аудиенция окончена и осталось встать, поклониться и выйти, — и не встал, потому что во мне что-то ещё не улеглось, и я не мог уйти, пока оно лежит криво.

— Магия, — сказал я. — Она у меня не проснётся. Никогда. Это окончательно.

— Окончательно. Не проснётся, потому что ей велено спать, и велено лучшим из нас.

— Раньше я думал: не проснётся, потому что нечем. Теперь — не проснётся, потому что можно, и именно поэтому нельзя.

— Именно так.

Вот это и лежало криво. Дара я не ждал. С первой недели знал, что его нет, и выстроил на этом всё — кафедру, отбраковку под запись. Привык, что его нет, как привыкают к сломанному замку на двери — ходишь, придерживаешь плечом. Но где-то на дне, ниже стопки, ниже прейскуранта, лежало «а вдруг». В шестнадцать лет оно лежит у всех. И сейчас его убрали — не отняли, а объяснили, зачем оно должно лежать пустым, — и стало легче ровно на его вес.

— Вы сказали: то, что заперто изнутри.

— Сказал.

— Замок, — сказал я. — Замок на двери. Дверь не моя, за ней то, что я не выбирал. И я не могу от неё отойти, потому что замок — это не то, что вешают. Это то, что стоит.

— Вы поняли верно. — Он посмотрел на меня без давления, серыми обыкновенными глазами. — И это, Воротынский, единственное, чего я хотел добиться за два часа. Не чтобы вы знали историю. Чтобы вы поняли, что стоите. Кто понял — тот не отойдёт. Кто не понял — просит снять.

— Что мне делать?

— То же, что делали. Учиться у старика, он лучший из живых. Собирать то, что не видит тварь. Не выходить за стены без нужды. И жить — долго, до сына, который родится без дара и которому вы это расскажете сами, не дожидаясь, пока он придёт ко мне с вопросом через полки. — Он взял со стола роспись. — Идите. Цепь на лестнице повесят, когда вы спуститесь.

«Долго, до сына». Он говорил это шестнадцатилетнему, и шестнадцатилетний, наверное, пропустил бы мимо ушей. Я — нет. Мне велели прожить жизнь целиком, вторую, с этим внутри, и рассказать в конце тому, кто ещё не родился, — и я поймал себя на том, что уже прикидываю, в каком возрасте это говорят и с какой ведомости начинают. С пустой графы, видимо. С той, которую три века заполняли не тем.

Я встал, поклонился по чину и пошёл через всю залу к двери, и тепло держалось до самого порога, а за порогом сразу стало холодно — обыкновенно, по-октябрьски.

Цепь висела на крюке. Я спустился мимо неё, мимо библиотеки, где под зелёным стеклом сидели те, кому было что читать, мимо двери в полуподвал, за которой архивариус в перчатках без пальцев писал, наверное, в книге посетителей время моего ухода, — и вышел на плац.

У крыльца стоял лакей в синем. Он ждал, судя по переступанию с ноги на ногу, с трёх часов, и записка у него в руке была сложена вчетверо — в четыре строки, он иначе не писал. Он подал её, не спрашивая, где я был: в этом городе лакеи знали, где кто был, раньше, чем спрашивать.

«В субботу. Раньше гостей на час. Середину продиктуете — я приготовил чернила и терпение. Второе — впервые».

Подписи не было. Я сложил записку и убрал в карман, к гвоздю и к первой, и подумал, что в субботу продиктую ему середину — всю, до последней ноты, — и не продиктую ничего другого. Ни про кровь, ни про дверь. Не потому, что ему нельзя доверять. Потому что знание — это след. Мне это объяснили час назад, и я, кажется, понял с первого раза.

Было четыре часа. Плац лежал пустой; по нему шли двое в шинелях, порознь, и оба не смотрели на меня. Смотреть было не на что — первогодок общего курса, безмагический, в сюртуке с чужого плеча, с гвоздём и двумя записками в кармане. Я пошёл к липам. Не потому, что там кто-нибудь ждал, — принц сегодня был при лекарях, записка это подтверждала, — а потому, что скамья под липами была тем единственным местом в городе, где меня уже однажды не узнали и где, стало быть, можно было посидеть.

Я сел и стал складывать. Не итог — итога не было, итог получается, когда ведомость закрывают, а эту закрывать было рано. Я складывал позиции.

Дар не проснётся. Это первое, и это окончательно, и я это, оказывается, знал давно.

Дар не проснётся, потому что его сняли, и сняли для того, чтобы кровь, которой запирали дверь, никто не нашёл. Это второе. Три века род называл это позором и рассказывал детям в десять лет, и снял со стены единственный портрет, который следовало повесить первым.

За дверью — шестеро. Один — снаружи, и он ищет меня, и ему нужен я целый. Это третье, и это я тоже знал, только теперь знал, зачем.

Снять можно. Не снимут. И я, если бы умел, — не снял бы. Это четвёртое, и это единственное из четырёх, чего я не знал сегодня утром.

Было и пятое, и его я не складывал, а оно сложилось само, пока я сидел. Ему нужен целый. У деда нет двух пальцев, у дяди Мстислава — того, за что не взяли на службу; ни тот ни другой ему не сосуд. Это не значило, что они в безопасности: на дороге он не взял никого — и не оставил никого. Того, кто стоит между ним и целым, он не обходит. А целых в роду двое. Я — и девочка лет шести с ржавой подковой на коленях, у которой я взял гвоздь, потому что отказываться не учат ни в каких закупках. Подтверждения у меня не было. Я положил пятое рядом с четвёртым, не закрывая.

Теодор сказал мне в ту ночь, в усадьбе: она ищет вслепую, как слово на языке. Сказал верно — и не сказал, почему. Он не лгал: он вычел. Ночью он спросит про расстояние и про то, что я сегодня услышал, — и впервые за полгода я знал что-то раньше, чем он сказал мне, что это можно знать.

Сходилось. Я перепроверил, как перепроверяют ведомость, в которой вдруг сошлось всё, потому что такие ведомости обычно врут. Эта не врала. Просто в ней впервые за полгода была заполнена графа, которая до сих пор стояла пустой: «для чего».

В прошлой жизни я держал позиции, которые мне не нравились. Держал, потому что за ними стояли люди — цех, смена, экспедиторы, которым платили с моей накладной. Здесь за дверью стояли шестеро, а по эту сторону — дом с семью кранами и дед на заставе, который защищал меня тем, чего у него не было. Это была не доблесть. Это была работа: тебе дали графу, ты её ведёшь. Никто не спрашивал, хочу ли я. Меня и здесь не спросили — ни дед, когда велел повторять «род таков», ни тот, на юге, когда засыпал колодец на триста лет вперёд. Тот, кто привёл меня в это тело, тоже не спрашивал. Поневоле — верно. Только я, кажется, никогда и не умел иначе.

Липы стояли голые. С той, под которой я в первый раз сидел с принцем, ветер снял последний лист и положил на скамью рядом.

Я не калека рода. Я — замок на двери, за которой ад. И этот замок я собираюсь держать.

Ладонь, которую резали при ворах, зажила без следа. Я посмотрел на неё — целую, гладкую, руку человека, за которого всю жизнь всё делали другие, — сжал в кулак и убрал в карман, к гвоздю.

Свечу мне выдали четвёртую за неделю. Кастелянша записала её в тетрадь, подняла голову и ничего не сказала; в усадьбе ключница за четвёртую тоже ничего не говорила, только огарки принимала по счёту. Я расписался и пошёл наверх.

Братья сидели над геральдикой и шептались о щитах — какой рассечён, какой пересечён, какой скошен справа. Щиты. За день это слово попадалось мне третий раз, и все три раза оно значило разное; в отобрания их не заносят, это я теперь знал. Я сел к столу, придвинул свечу и до одиннадцати переписывал арифметику начисто, потому что переписывать было легче, чем думать. Думать я себе на сегодня запретил. С четырёх часов, со скамьи, я нёс в голове ведомость из пяти позиций, и все пять были того сорта, с которым не работают, пока не заняты руки.

В одиннадцать братья улеглись. Я выждал, пока они задышат в два носа, снял с шеи шнурок и отпер сундук.

Пакет лежал на «Началах», под дощечкой. Бечеву я развязывать не стал — узлы были мои, с гостиницы у почтовой конторы, и я знал, за какой потянуть, чтобы клеёнка раскрылась, не рассыпав стопы. Листов с кашей было шесть. Я знал это давно и знал сами листы. За месяц вечеров в мастерской и здесь, при свече под счёт, я перечитал их столько раз, что мог закрыть глаза и увидеть любой — косой почерк, съезжающий к краю, сплошные буквы без пробелов, без цифр, без единого знака. Ярлыки я вычитывал по одному в неделю и добрался до двадцатого. Кашу я только смотрел. Смотреть на неё было всё равно что смотреть на накладную, в которой поставщик заменил все артикулы своими и ключ унёс с собой.

Сегодня я пришёл её считать.

Про такое я читал в детстве — рассказ про жука и клад, где буквы шифра считали по одной и самую частую назначали «е», потому что по-английски так. По-русски самая частая — «о». Это я знал не из рассказа, а из школы, из той единственной олимпиады, куда меня отправили за неимением других желающих. Дальше «о» я тогда не продвинулся. Дальше было скучно.

Сейчас скучно не было. Я взял оборот черновика арифметики и начал ставить палочки — по пять, пятая наискось, как считают ящики на приёмке. Первый лист, сверху вниз. Палочки я ставил молча, а буквы называл губами, чтобы не сбиться, — из горла выходило чуть больше, чем ничего. Букв в листе стояло восемьсот с чем-то; я сбился на третьей сотне, потому что свеча мигнула, и начал сначала, и на этот раз не сбился.

Самой частой оказалась «щ». В обычном письме «щ» — редкость, две-три на страницу; здесь она стояла через каждые девять букв. Стало быть, «щ» — это «о». Я записал это в углу черновика, как записывают курс: «щ = о». Вторая по счёту — «ъ». Третья — «ё». Две из них должны были быть «е» и «а», и которая из них которая, палочки не говорили.

Говорили слова. Я не знал, что написано, но знал, кто писал и что он писал в других местах — на тех листах, где буквы стояли своими именами. «Золотник», «партия», «не годится», «при жиле». Я сидел над кашей и искал не буквы. Я искал форму.

Она нашлась на второй странице, в четвёртой строке: восемь букв, и вторая из восьми совпадала с четвёртой. «Золотник». Два «о» в одном слове на своих местах — и вторая буква этой восьмёрки была «щ». Курс сошёлся. Восемь букв дали мне сразу шесть новых, и все шесть встали в угол черновика рядом с «о». Я перечитал первый лист с новыми буквами, и лист перестал быть кашей. Он стал кашей с островами. «.о т. и золотник.» — по три золотника. Где три, там где-то есть и два, и четыре. Через полчаса я нашёл девятку, у которой последние две буквы стояли одинаковые, и это было «унимающее», и «унимающее» дало мне «у», «м», «а», «ю» и «е» — и заодно настоящую «щ». Больше искать форму не пришлось. Дальше работала память. Я держал ключ в углу черновика и читал листы прямо, подставляя буквы, а когда встречалась незнакомая — двадцать вторая, двадцать пятая, — ставил её по смыслу и проверял на следующей странице. «Ч» далась мне через «четыре», «ы» — через «выход», а «склянка» встала сама, целиком, и на ней я на секунду остановился, потому что слово было не моё и не старика. Оно было его.

Свеча сгорела наполовину. Я не заметил, когда.

Константин Воротынский писал для себя. Он и здесь сокращал — «к.», «кст.», «ж.», «ун.» — только теперь я знал, что «к.» — камень, «кст.» — кость, а «ж.» — жила, потому что сорок шесть ярлыков на стеллаже старика и двадцать вычитанных листов пакета лежали у меня в голове рядом. Первые два листа он занял тем, что не вышло. Я такие списки в прошлой жизни составлял сам и знал, чего они стоят: каждая строка — это партия, которую взяли, оплатили и списали.

«Свинец — не годится. Плавит жилу прежде, чем уймёт».

«Соль каменная — не годится. Гасит всё, и свет тоже».

«Кст. толчёная, любого сорта — глотает. Жила цела, выхода нет».

Строк было девятнадцать. Против некоторых стояло «трижды», против одной — «дом». Я не понял, что значит «дом», и не стал понимать: свеча шла, а я ещё не дошёл до того, ради чего он всё это писал.

Дошёл на третьем листе.

Против «ун.» стояло «держит», и дальше шёл состав: окалина серебряная — три части, тереть до пыли; «ж. с.» — часть, свежее, от Л. М., осеннее, иного не брать; замешать на белом воске. Класть при жиле на выходе, у кости; в середине не держит, проверено трижды. Держало девять раз на одной жиле, на десятый ушла.

Я перечитал это трижды, как перечитывают строку в ведомости, которую до сих пор заполняли словом «нет».

Девять раз. На одной жиле. Всё, что я собрал за полгода, работало один раз и спекалось, и я привык к этому, как привыкают к тому, что керосин только в кабинете. А у него держало девять. Двадцать два года назад, в имении, которого больше нет, человек, который искал не там и нашёл вот это, — записал состав буквами, которых никто не прочтёт, и положил в пакет с надписью «не читая».

«Ж. с.» я не знал: на ярлыках старика такого не стояло, я помнил все сорок шесть, и на двадцати вычитанных листах не стояло тоже. «Л. М.» были инициалы поставщика, и кто такой Л. М., где он и жив ли он через двадцать два года, каша не говорила. Она дала мне одну позицию. Одну, ровно по правилу, которое я вывел ещё над ярлыками: каждый кусок этого пакета стоил работы и давал одну строку. Сегодняшняя строка была четвёртая в моей ведомости — та, против которой полгода стояло «состав неизвестен».

Я посмотрел на остальные три листа. Два были плотные, исписанные до края, и в них по первой же строке пошли «склянка» и «перелив» — то, ради чего он жил и что его убило, если верить деду. Третий, последний, был короткий, в шесть строк, и почерк на нём съезжал к краю сильнее обычного.

Свеча стояла в четверть. Я убрал листы в клеёнку, все шесть, и увязал бечеву по своим узлам. Читать остальные я буду, когда будет вторая свеча и когда руки дойдут — не потому, что страшно. Потому что три листа за ночь — это перебор для человека, которому днём отвечать старику про шарики.

Деду — первому. Я это помнил. Письмо будет в две строки, как его собственное, и первую я уже знал: каша распалась. Вторую — «одна позиция, подробности при встрече» — я ещё покручу, потому что «подробности» в письме, которое идёт через почтовую контору с гербом, звучали лишним словом. Писать «одна позиция» человеку, который держал этот пакет двадцать два года, было немного, но он сам сказал: не разберёшь — молчи. Я разобрал.

Свечу я задул и лёг, и в темноте ведомость с пятью позициями, которую я весь вечер не пускал в голову, легла сама, поверх ключа в углу черновика.

Замок на двери. Хорошо. Замок — это то, что стоит. Но у замка, если он не дурак, есть и то, чем он кусает, когда на него давят ломом. Глава магов сказал: можете драться ею, если сложите такую, которой дерутся. До сегодняшнего вечера это была фраза. Сегодня в сундуке лежал состав, который держал девять раз, и лежал камень номер тридцать один, который бил, а не лил, и про который Теодор месяц назад сказал, что с толчковым камнем ничего длиннее света не собирают, пока нет унимающего.

Унимающего не было, был состав, а между составом и вещью лежали «ж. с.» и «Л. М.», и я не знал ни того ни другого. Но графа перестала быть пустой, а с заполненной графой я умел работать.

Замок на сундуке был усадебный, с дужкой в палец толщиной, и кусаться не умел — его и сбили бы одним ударом, если бы знали, что внутри. Я лежал и смотрел в потолок, туда, где он был, и думал не о нём.

Не дощечка. Не учебная сборка на гвозде у старика, с ярлыком и записью в клеёнчатую тетрадь. Вещь, которую собирают не для отчёта. И не в тетради — в тетрадь у старика заглядывают все, кому не лень, а дед сказал «для всех, включая Мстислава», и я это принял, оба пункта. Я решил это без торжества, как решают взять партию, на которую нет бюджета, потому что без неё встанет линия. Бюджета на «ж. с.» у меня не было тоже. Это уже было моё дело.

Полоса от фонаря лежала на потолке. Я шагнул назад.

— Расстояние, — сказал Теодор.

— Сегодня не было принца.

— Сегодня был стол и человек, который говорил два часа. — Он стоял у стены, где стоял всегда. — Сколько между вами было?

— Стол. Шага два с половиной. Он вставал трижды. Ходил к окну.

— Два с половиной. Запомни и это. — Поля шляпы качнулись. — Я слышал всё. От архивариуса до «не просите». Теперь скажи, что ты сложил.

Вот оно. Он слышал всё — всё, что говорил глава магов, — и спрашивал не «что было», а «что сложил». Впервые за полгода я знал вещь раньше, чем он объявил, что её можно знать, и он это тоже знал, и потому спрашивал не о вещи. О том, что я с ней сделаю.

— Сложил четыре позиции и одну без подтверждения, — сказал я. — Про позиции вы слышали. Из них следует одно: я собираю вещь. Не свет. То, чем дерутся.

— Так, — сказал Теодор.

Он сказал это сразу, без своих пауз, и отступил от стены на первый из трёх шагов.

— Камень у тебя есть. Толчковый, тридцать первый. Жила есть, брак волочения, годится. Кость — у старика. Унимающего нет до весны.

— Есть состав.

Он остановился на втором шаге.

— Я слышал, как ты считал. Ты считал вслух — губами, я слышал шёпот. «Щ равно о». Я решил, что арифметика тебя доконала. — Поля шляпы поднялись. — Пакет?

— Пакет. Три листа из шести. Состав унимающего, девять раз на одной жиле. И девятнадцать строк того, что не годится.

— Девятнадцать. — Он помолчал. — Тот, кто их писал, собирал не свет.

— Он собирал склянки. Вы это знаете, вы слышали деда.

— Слышал. — Он дошёл до стены и повернулся. — Тогда слушай, что не слышал никто в этих стенах. Ни старик, ни тот, с росписью.

Он говорил это стоя, не мерил шагов, и говорил так, как в первую ночь про кран и воду — с точкой в конце каждой фразы.

— Толчковый камень — не для дощечки. В моё время его сажали в глухое гнездо, в кость, — не на кость, в неё, в трубку. Жила короткая, в палец, потому что через длинную толчок размажется и выйдет светом, а нужен толчок. Кость — не «свет» и не «тепло». Есть сорт, который у старика зовётся «сопротивление удару», — им кладут щит. Тот же сорт, поставленный наоборот, у выхода, не держит удар — отдаёт. Весь, разом, в одну сторону. Унимающее — там же, у выхода, не чтобы вещь жила долго. Чтобы она дожила до выхода, а не разошлась у тебя в руке на первом же толчке.

— Что выходит?

— Толчок. Не свет, не жар. То, чем камень бьёт по жиле, — только по тому, куда направишь. В моё время этим ломали двери. И не только двери. — Точка была бетонная. — Названья не спрашивай. Названье — это то, за что вешали.

— Кость «сопротивление удару» у старика есть?

— Есть. В белом стекле, не в зелёном, и под запись её первогодку не дадут. Попросишь правильно — дадут. Как правильно, сообразишь сам: ты его понимаешь лучше, чем он тебя.

Я сидел на камне и держал это целиком, как держал схему на восьми листах, когда таскал её Аркадьичу на подпись. Гнездо, трубка, жила в палец, кость наоборот, унимающее у выхода. Каждая позиция — известная, каждая — в отдельности была у старика в банках или в таблицах. Порядок не был нигде. В книге двенадцать таблиц, и кончаются они на двух звеньях. Это шло с его склада, и второго такого склада в этом мире у меня не было, и он отгрузил это без задержки, сверх заказа, с доставкой, — а в прошлой жизни у поставщика, который вдруг даёт скидку, спрашивали, что у него на складе горит.

— Вы это предлагаете сами, — сказал я. — Я не спросил.

— Ты сказал: собираю то, чем дерутся. Это и есть вопрос. — Он снова стоял у стены. — Я отвечаю на вопросы. Ты вёл мне учёт полгода — мог бы заметить.

Я заметил не это. Я заметил другое, и оно лежало на скамье с четырёх часов, пятой позицией, без подтверждения.

— Целых в роду двое, — сказал я. — Я — и девочка. Шесть лет. Она отдала мне гвоздь.

— Она мала, — сказал Теодор. — Пока.

— Что значит «пока»?

— То и значит. Мала. — Поля шляпы не шевельнулись. — Спроси старика. Или не спрашивай: тебе с этого сегодня ничего не будет.

«Пока». Я положил это к гвоздю. Он знал про девочку больше, чем сказал, и сказал ровно столько, чтобы стало видно: знает. Это была его манера, а не оговорка. Оговорок он не делал.

— Последнее, — сказал я. — Прямое. Он назвал имя.

— Назвал.

— Я его не повторяю. Вы его знали.

— Знал.

— Вы знали, как эта тварь ищет. «Слово на языке» — вы сказали это в усадьбе, в ту ночь, в первый час. И не сказали, почему она триста лет не может найти. Что у нас нет пробы. Что ей нечего читать.

— Не сказал.

— Почему?

— Ты не спрашивал.

Сказано это было в его манере, с точкой. Мгла по краям пещеры стояла как стояла, и тело на камне дышало ровно, и я сидел и слышал, как складывается ведомость, которую я вёл полгода и считал полной. Отгрузки без задержки: жилы, камни, двор, тридцать шагов, полтора шага до наследника. Всё, что я спрашивал. Отказы по всей номенклатуре: он сам. Всё, о чём спрашивал я. А в графе между ними, которой у меня не было, лежало то, о чём я не спрашивал никогда, — потому что не знал, что это есть. Имя. Проба. Девочка. И сколько там ещё строк, я не знал, потому что графы не было.

— По прейскуранту, — сказал я. — Это какой сорт?

— Четвёртый.

— По вашему же прейскуранту четвёртый — «спроси старика».

— «Спроси», — сказал Теодор. Поля шляпы опустились. — Старик — по обстоятельствам. Ты полгода вёл учёт по четырём сортам и не заметил, что четвёртый — не ответ. Это правило. Я отвечаю на то, что спрошено. На остальное — не лгу. Молчу. — Он выдержал паузу, свою, отмеренную. — Ты мог задать этот вопрос в усадьбе, в ту ночь. Ты спросил про расстояние.

— Вы могли сказать сами.

— Мог. — Он повернулся к мгле. — Сказанное без спросу стоит дороже спрошенного. Ты бы за него пока не расплатился. Иди спать. Завтра шесть часов, старик, шарики. В субботу — наследник, раньше гостей. Один?

— С лакеем.

— Запомни расстояние.

Я встал с камня. Сюртук поднялся вместе со мной, застёгнутый на все пуговицы, и у самого тела я остановился, потому что вопрос был, и я знал, что его нельзя задать так, чтобы он сработал.

— Что ещё вы знаете, о чём я не спрашивал?

— Не скажу, — сказал Теодор. — Второй сорт. Ты его любишь.

Я шагнул в тело.

Братья дышали в два носа. Полоса от фонаря лежала на прежнем месте, и на столе в темноте стоял огарок, который утром следовало сдать кастелянше под счёт.

Ведомость я переписал, не вставая, там же, где держал цену тантала. Три графы вместо двух. Отгрузки — как было. Отказы — как было. И третья, новая, шириной в полгода, с заголовком, который я в прошлой жизни писал красным на полях чужих спецификаций, — «не запрошено». Строк в ней стояло три, и ни одной из них я не получил от него первым. Сколько их там ещё, я не знал.

С завтрашней ночи я спрашиваю списком. Он ответит по прейскуранту — не знаю, не скажу, не спеши, не сегодня, — и это будет честнее, чем графа, которой не было.

Первый вопрос я знал, и он был не про имя и не про девочку. Он был про «ж. с.» и про Л. М. Из пяти позиций вещи четыре закрывались: камень — мой, жила — моя, кость — у старика в белом стекле, окалина — у любого серебряника. Пятая, «ж. с.», не закрывалась ничем, а без пятой не работала четвёртая.

Может быть, оно лежало в шести строках на последнем листе, которого я не прочёл. Может быть, нет. Утром — старик и шарики. Свечу я возьму пятую.

— Три, — сказал Тележников, не поворачиваясь от горна. — У середины. Как в усадьбе.

Было четыре минуты седьмого, и он спрашивал не меня, а дощечку. Она лежала на его верстаке, развёрнутая, канавкой вверх, и он тронул ногтем средний шарик, тот, что сидел дальше двух других. Софья у дальней стены вытирала банки. Я стоял в дверях с книгами под мышкой и понимал, что вопроса не будет, — он его уже задал в то утро, когда я принёс дощечку на запись, и с тех пор ждал, что я отвечу сам.

— Четыре минуты, — сказал я. — На четвёртой мигнула, налилась и погасла. Шарики — потому что камень давал ровно, и жила уставала там, где ей положено уставать. У середины. Как в усадьбе, как на экзамене. Сплошной нитью она пошла только на «с отдачей», а тот бил, не лил.

— Это вы сами?

— Это я сложил. — Ложью это не было: я и вправду складывал, просто не один.

Он повернулся. Очки сидели на лбу, фартук был прожжён в третьем месте, свежем: за эти дни он успел ещё раз потянуться к горну не с той стороны.

— Сложил, — повторил он. — Ну, положим. А положено ей уставать у середины, потому что…

— Потому что жила тянется с обоих концов сразу — от камня и от кости — и в середине ей тянуть не за что. Она там висит. Висящее и горит первым.

— Кто вам это сказал?

— Никто. Так в моей прошлой… — Я поправился на ходу. — Так на верёвке: обвисает посередине, там и перетирается.

Он посмотрел на меня поверх пустого места, где должны были быть очки, и по этому взгляду было ясно: «на верёвке» его устраивает больше, чем устроило бы «в пятой таблице».

— В тетрадь, — сказал он. — Против третьего испытания. Своими словами, без верёвки.

Я записал. Пока писал, решил, что сейчас — потому что он был в том расположении, в каком бывал раз в неделю, и потому что в дверях я стоял с книгами, а не с прошением.

— Бронислав Аркадьевич. Мне нужна кость «сопротивление удару». Из отбраковки, крошка. Под запись.

— Для чего?

— Для сличения. Как она горит при толчковом камне.

Он не спросил, зачем мне сличать щитовую кость с толчковым камнем, если светильник на ней не собирают. Он снял очки со лба, надел, посмотрел на меня через них и снял снова.

— Крошку, — сказал он. — Из зелёного. Целую — нет. Целая «удар» идёт под герб, и мне её выдают по описи, штучно, для второго курса, и второй курс расписывается за каждый кусок. Крошки в описи нет. — Он отвернулся к горну. — Софья, покажи ему. И пусть пишет «для чего» так же длинно, как в прошлый раз. Мне понравилось.

Софья поставила банку и пошла к зелёному стеллажу, не глядя в мою сторону. По пути она сняла с гвоздя клеёнчатую тетрадь.

Крошка «удар» лежала в бумажке на нижней полке, за банками, — серая, тяжелее костяной «свет» на вид, с зернистым сколом. Софья положила бумажку на верстак и тетрадь рядом, раскрытую на моей странице, и держала палец на графе «для чего», пока я писал. Я написал: «для сличения — как горит при толчковом камне у выхода, обратной стороной». Последние два слова она прочла и убрала палец.

— Он спросит, зачем обратной, — сказала она, не повышая голоса; горн шумел, и до старика не доходило. — Не сегодня. Через неделю, когда перечитает тетрадь.

— К тому времени я буду знать, что ответить.

— К тому времени, — повторила она, как месяц назад повторила «через месяц», и понесла тетрадь обратно на гвоздь.

«Об унимающем и о том, где его класть» в полном издании занимало полтора листа, как я и насчитал по оглавлению. Первую половину листа я прочёл за минуту — она повторяла четыре правила Тележникова, только длиннее и с ятями. Класть при жиле на выходе, у кости; в середину не класть; на камень не класть. Дальше начиналось то, чего в моих «Началах» не было вовсе, и я замедлился.

Составы, писал автор, суть достояние цехов и здесь не приводятся, ибо всякий цех бережёт свой. Общее для всех унимающих он всё-таки назвал. Основа минеральная, вяжущее восковое и малая доля реагента животного — от зверя, имеющего оттенок, — без коей основа не держит, а лишь пачкает жилу. Реагент сей есть железа, и берётся свежею; сушёная теряет оттенок вполне.

Я прочёл это дважды, и на втором разе «ж.» встало на место. Не жила. Железа. Константин писал для себя, и у себя он, стало быть, «ж.» с «ж.» не путал, потому что знал, что в унимающем жиле делать нечего; а я полгода читал по-своему, и половина листов пакета теперь требовала перечитать. Это была не беда. Это была работа, и я записал её на завтра.

«Свежее» тоже встало. И «осеннее». И «иного не брать».

Дальше автор объяснял, отчего унимающее не стоит в лавках и не возится купцами. Железа со свежим оттенком живёт две недели, много три, и потому получают её в срок, к сборке, от охотничьих контор тех родов, коим дана привилегия на зверя с оттенком; посторонним конторы не отпускают, да и отпустить не могут, ибо каждая железа приходит с описью и описью же уходит. Автор писал об этом ровно, как о погоде. Я перечитал «посторонним не отпускают» и подумал, что двадцать два года назад человек в имении, которого больше нет, тоже был посторонним — и всё-таки брал у Л. М. осеннее, свежее, иного не беря.

Библиотекарь за конторкой перевернул страницу своей книги. За окнами в саду сгребали листья; скребли по дорожке, по камню, и звук был тот же, что в усадьбе, где дорожки тоже мели по утрам. Я закрыл «Начала», отодвинул их и достал из сюртука лист, сложенный вчетверо, — не старую ведомость, новую, заведённую вчера ночью в голове и переписанную утром на бумагу до арифметики.

Семь позиций. Шесть граф, те же.

Я писал, и у меня, как в лучшие дни прошлой жизни, чуть сводило скулы. Это бывало перед большим тендером, когда спецификация сложена, а денег на неё нет, и ты знаешь, что найдёшь, потому что иначе линия встанет. Аркадьич называл это «глаза загорелись» и не любил, потому что с загоревшимися глазами подписывают лишнее.

Сердечник, толчковый, номер тридцать один, лежал в сундуке, и цена ему была та, что записана под моим именем в клеёнчатую тетрадь. Жила, брак волочения, обрезок в палец, — оттуда же и по той же цене. Гнездо — то, во что сажают камень вместо канавки на дощечке, — я расписал подробнее всех, потому что гнезда в банках у старика не было. Кость обыкновенная, говяжья, трубчатая, длиной в ладонь, с мясного ряда за копейки; сверлить её вдоль, под камень, у токаря на плацу — гривенник, если токарь возьмётся за кость, а не пошлёт к костерезу, — и стенку оставить в два пальца, чтобы толчок пошёл в дыру, а не в руку. Крошка «удар» с сегодняшнего утра лежала у меня в кармане в бумажке, и цена ей была строка в графе «для чего» — длиннее, чем у всех, кто писал в эту тетрадь до меня. Окалина серебряная, три части, водилась у любого серебряника с чёрного хода за медь — окалину выгребают из-под тигля и выбрасывают, я это помнил по одному подрядчику, который выбрасывал стружку с оборота в полтора миллиона. Воск белый продавала церковная лавка, свечой за пятак; растопить и я сумею.

Шесть строк я заполнил до конца, включая цену, и цена всех шести вместе не дотягивала до рубля. Я посидел над этим, потому что цифра была смешная, а смешных цифр в этом деле я ещё не встречал. Полгода я собирал вещи, которые горели один раз, и мне казалось, что вещь, которая выдерживает девять зажиганий, должна стоить как лошадь. Она стоила как обед. Всё, что в ней было дорогого, сидело в седьмой строке.

«Железа, от зверя с оттенком, свежая, осеннее; одна часть; чем заменить — ничем, сушёная не держит; где взять — охотничьи конторы родов, посторонним не отпускают; цена — нет».

Против «где взять» я поставил то, что ставил в прошлой жизни против позиций, которых нет в каталогах: не прочерк — вопрос. Прочерк означает «нет». Вопрос означает «нет здесь».

— У вас «нет» написано ценой, — сказали над столом.

Её шагов я не слышал. Софья стояла с тряпкой и с той же стопкой книг у бока, и смотрела не на меня, а в седьмую строку, — так, как смотрела в пятую таблицу, в первый день.

— Это и есть цена, — сказал я. — Пока.

Она поставила книги на соседний стол, тряпку положила сверху и села напротив — тем же движением, что месяц назад: не на край.

— Железа с оттенком, — прочла она. — Конторы. — И подняла голову. — Вы читали четвёртую главу.

— Только что.

— Он читал её мне вслух, когда я ещё не умела читать таблицы. Там про конторы верно. Но там не всё.

Библиотекарь за конторкой не поднимал головы. До него было шагов тридцать, и говорили мы вполголоса — и всё-таки она подвинула стул, и стол теперь стоял между нами углом.

— Конторы — это герб, — сказала она. — Род получил привилегию на зверя, род держит охоту, всё, что взяли, идёт по описи: столько-то желёз, туда-то. Так в книге, и так оно есть. А зверя с оттенком по описи не всего берут. Егеря берут и мимо. Мужики берут, которым герб не полагается, а зверь вышел на огород. Из десяти желёз в контору идёт восемь. Две идут за реку.

— За реку.

— За мост, на ту сторону, к рыбным рядам. — Она сказала это как адрес. — Там есть скупщик. Он берёт всё, что с оттенком и без бумаги: железу, кость, кровь в пузырьке. Держит на льду, в рыбном погребе, — потому и у рыбных рядов, у рыбников лёд круглый год. Рыбники про него знают. Полиция знает. Роды тоже знают, только им это ниже — кому охота признавать, что мимо описи ходит пятая часть.

— Откуда вы знаете про пятую часть?

Она посмотрела на мою седьмую строку.

— Я там жила. До одиннадцати. — Тряпка на книгах лежала ровно, и она её выровняла ещё раз. — Мать стирала на рыбников. Мы жили над коптильней, во втором дворе; там всё пропахло, я и сейчас, если чую копчёную рыбу, то… — Она не договорила. — Скупщика я знала с шести лет. Не его — его двор. Ворота, сторож с одним глазом, лёд в опилках под навесом. Туда носили в корзинах, под рыбой, и корзины были всегда тяжелее, чем рыба, которая в них лежала сверху, — это видно, если смотреть, как несут. Я смотрела. Мне было нечего делать, я сидела на крыльце коптильни и смотрела, кто что несёт. А он давал деньги, и мать говорила, что деньги эти лучше не брать, но брала, когда было нечего есть. Потом отец меня записал сюда, а мать осталась там. Я к ней хожу. По воскресеньям, после обедни, когда на той стороне спокойно.

Она сказала это тем же голосом, каким говорила про опечатки. Ничего в её лице не дрогнуло, только косынка была сегодня повязана туже обычного, и висок из-под неё не выбивался.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил я.

— Потому что вы всё равно туда пойдёте. — Она показала тряпкой на седьмую строку, не касаясь листа. — У вас в графе вопрос, а не прочерк. Я видела, как вы пишете прочерки. А один туда не ходят — не потому, что зарежут. Потому что продадут не то. Рыбники видят сюртук — и достают железу, которая лежит на льду с прошлой осени. Оттенка в ней столько, сколько в этом столе, а цену возьмут как за свежую. Вы её не отличите. Я отличу. — Она помолчала. — Не даром, конечно. У меня своя цена.

— Какая?

— Пока не знаю. — И, не давая мне переспросить: — Не деньги. Что-нибудь из вашей ведомости. Вы её ведёте не как остальные, и у вас там будут строки, которых у него на стеллаже нет. Мне нужна будет одна. Когда — скажу.

Это было честнее, чем «даром», и, по-моему, дороже, и я это принял, потому что в прошлой жизни лучшие условия мне предлагали именно так — без цифры, с отсрочкой, под слово. С такими не торговались. С такими работали.

— В воскресенье, — сказал я.

— Не в это. — Она забрала тряпку с книг. — В это не надо.

— Почему?

Она встала. Книги взяла к боку и, уже стоя, заговорила тише прежнего.

— На той стороне третью неделю гаснут фонари. Не все — на трёх переулках, что от рядов к старому валу. Фонарщик зажжёт, пойдёт дальше, оглянется — темно. Масло цело, фитиль цел, стекло цело. Зажжёт снова — горит. Уйдёт — гаснет. Он теперь туда не ходит после полуночи, и рыбники не ходят, и собаки из тех дворов ушли — сами, не гнал никто. Говорят, сырость с реки. У господ газ, у господ не гаснет, а если бы гасло — послали бы мага, и он бы сказал, что сырость. На той стороне магов нет.

Я сидел и слушал, и по спине у меня шёл холод, которого в тёплой библиотеке быть не могло.

Фонарь, который гаснет за спиной. Масло цело. Свет, который сам обходит что-то в переулке, — я видел это один раз, в усадьбе, в собственной спальне. Свет от дощечки доставал до двери и до сундука, а ту фигуру огибал по краю, как сваю. Тогда рядом не было ни газа, ни магов. Тогда были клинок и капля крови. Здесь, во втором дворе над коптильней, была Софьина мать.

— Сырость, — сказал я.

— Так говорят.

— Вы не верите.

— Я не знаю, во что верить. Я знаю, что фонарщик пять лет ходил туда после полуночи и теперь не ходит. — Она перехватила книги. — Пойдём, когда скажу. Днём. Я скажу и во что одеться, и вы наденете то, что скажу, а не то, что у вас есть. Сюртук останется здесь. Я принесу из прачечной то, чего не жалко, — там всегда лежит невостребованное, за год набирается на роту. И деньги возьмёте мелкими. Крупными там не считают, там от крупных бегут.

Она пошла к полкам. Лампа над моим столом зажглась, когда она проходила, — и я по-прежнему не слышал ни спички, ни щелчка, только теперь я смотрел, и всё равно ничего не увидел. Зелёное стекло, свет под ним, и дальше, у полки, второе такое же над её головой. На той стороне магов не было. На этой стороне их не было тоже — была служанка, которая зажигала лампу, идя мимо, и не замечала, что делает это.

Я вписал в седьмую строку, в графу «где взять», второе слово после вопроса. Слово было «за мост». А в графу «цена» — под «нет», мелко, — «Софья: одна строка, срок не назван».

Письмо деду ушло утром через почтовую контору, в две строки, и слово «подробности» я из второй всё-таки вычеркнул: осталось «одна позиция, при встрече». Он поймёт. Он сам так пишет.

Ночью я спросил списком, как обещал себе накануне, — и первым в списке шло не имя и не девочка.

— Л. М., — сказал я. — Поставщик. Двадцать два года назад отпускал свежую железу постороннему. Вы про такого слышали? В доме, при деде, за столом, где угодно.

— Не знаю, — сказал Теодор.

Он сказал это сразу, не отходя от стены, и ничего не прибавил, и это был первый сорт — настоящий, не из тех, которыми он прикрывал второй. Не знал и вправду. В этом доме он жил полгода, и всё, что он знал о Воротынских, пришло к нему моими ушами, а моими ушами про Л. М. никто не говорил.

— Второе. Железа зверя с оттенком. В ваше время она шла в унимающее?

— В моё время унимающее делали иначе. — Он отступил от стены на шаг. — Железу брали у зверя, да. У какого — зависело от цеха. Твой автор прав в одном: сушёная не держит. И не прав в другом.

— В чём?

— Его «две недели» — это две недели на льду в лавке. В руках у того, кто умеет, — дольше. — Он остановился. — Как — спроси старика. Или скупщика. Это не моё.

— Третье. За мост, с Софьей, когда она скажет. Фонари, которые гаснут, — вы слышали.

— Слышал. — Пауза была его, отмеренная. — Иди с ней. Днём. Фонарей днём не бывает.

— Это всё, что вы скажете про фонари?

— Это всё, что ты спросил про фонари.

Я ждал ещё чего-нибудь — про сырость, про переулки, про то, что я видел в усадьбе, в спальне. Ничего не было. Он стоял у стены, и по шляпе нельзя было понять, знает он больше или ровно столько же, сколько я.

— Это какой сорт? — спросил я. — «Иди с ней»?

— Это не сорт. Это совет. — Поля шляпы качнулись. — Я их не даю. Запиши как исключение.

Я встал с камня. У самого тела я обернулся — привычка, которую я завёл вчера и которая, видимо, останется.

— Список на завтра длиннее, — сказал я.

— Знаю, — сказал Теодор. — Я слышу, как ты его составляешь. Губами.

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа. На столе, в темноте, лежала новая ведомость, сложенная вчетверо, и в седьмой строке против «где взять» стояло два слова — вопрос и «за мост», — а под ними, мелко, цена, которую мне назвали без цифры.

Лист прибили в сенях общежития в семь утра, рядом с регламентом под стеклом, и к восьми перед ним стояли в три ряда — те, кто в это стекло не смотрел ни разу с зачисления.

Я стоял в четвёртом и читал поверх плеч. Бумага была казённая, с гербом, писарским почерком, и заголовок занимал две строки: «Роспись участвующих в ежегодном состязании Академии. Круг первый. Курс общий». Дальше шли фамилии столбцом, по алфавиту, без титулов — на казённой бумаге титулов не пишут, это я знал по усадебной описи. До своей я дошёл на предпоследней странице, между двумя на «В», которых не помнил по классу. Воротынский. Без пометок. Ровно как остальные семьдесят.

Внизу, мелко, стояло то, ради чего я и стоял в четвёртом ряду. «Круг первый составляется жребием из всего курса общего без изъятия, кроме уволенных по свидетельству лекаря. Пары объявляются в день состязания. Дозволяется дар и то, что при себе носимо; сталь и вещи именные в круг не вносятся. Выбывшим почитается вышедший за черту либо коснувшийся земли иначе как ногами». Назначено на первое воскресенье декабря.

«То, что при себе носимо» я перечитал трижды, как перечитывают пункт договора, который писали не про тебя, и переписал в ведомость — в память, на ту страницу, где лежала цена тантала. Писали для магов. Для тех, у кого при себе носим перстень с накачанным камнем рода, — оттого «именные» вычеркнули отдельной строкой, а про природные не вспомнили: никому до сих пор не приходило в голову выйти в круг с дощечкой. В регламенте под стеклом про дощечки тоже ничего не было. Там было про штрафы за порчу казённого имущества.

Первое воскресенье декабря. Я отсчитал на пальцах в кармане, как считал сроки поставки, — пять недель без двух дней. Семь позиций вещи, шесть из них закрывались за рубль, а седьмая лежала за мостом, на льду, в рыбном погребе, и человек, который знал к ней дорогу, сказал «не в это воскресенье» и не сказал, в какое. Пять недель. В прошлой жизни я в такие сроки возил из-за границы, с растаможкой, и укладывался, но там на той стороне сидел брокер, а не одноглазый сторож.

— Воротынский, — прочёл кто-то у меня над ухом с тем удивлением, с каким читают опечатку.

Я не обернулся. В четвёртом ряду не оборачиваются.

Братья из южных губерний вернулись в комнату раньше меня и спорили вполголоса, по привычке, хотя спорить было о чём и в полный голос.

— Против боевых не ставят, — говорил старший. — Ставят на круг. В первом вылетишь или во втором.

— На тебя — на первый.

— На тебя тоже.

Они замолчали, когда я вошёл. Младший — тот, что по вечерам читал титулы вслух, — посмотрел на брата, брат на подоконник. Младший и сказал мне то, чего они, судя по всему, решили не говорить.

— На вас не принимают.

— Кто не принимает?

— Третьекурсник с боевого держит лист. В сенях, за лестницей, после ужина. Гривенник против гривенника, кто дальше пройдёт. — Он помолчал. — Против вас на первый круг — все. За вас — никто. Он сказал, что лист на вас не открывает: сводить не с кем.

Я поставил книги на стол.

В прошлой жизни это называлось «единственный поставщик», и хуже этого с позицией не случалось ничего: когда на строку нет второго предложения, её не торгуют. Её списывают. Либо берут по любой цене, если без неё встанет линия, — но линия без Воротынского вставать не собиралась, и братья это знали, и третьекурсник знал, и семьдесят фамилий в росписи знали тоже.

— Гривенник против гривенника, — сказал я. — А на второй круг?

— На второй на вас не ставят даже против, — сказал младший и, кажется, пожалел, что сказал.

Тело потянулось к вороту, и я велел ему сесть. В шестнадцать на такое обижаются; в тридцать два обижаться на котировку глупо — котировка не про тебя, она про рынок. Рынок полагал, что безмагический в круге выйдет за черту с первого толчка, и по всем известным ему данным был прав. Данных о дощечке у рынка не было. Дощечка лежала в сундуке, под замком с дужкой в палец.

— А лекарь, — спросил я, — в самом деле пишет свидетельства?

— Пишет. — Старший ответил быстрее, чем следовало. — Тем, у кого дара нет вовсе. Их каждый год двое-трое с общего: подадут прошение — и увольняют. Никто не смеётся, это же по регламенту.

— Смеются, — сказал младший.

Написали бы и мне, я это знал. Прошение по форме, подпись лекаря, слово «уволен» против фамилии — и в росписи остаётся семьдесят, а семьдесят первую снимают с торгов до начала торгов. Таких позиций никто не помнит, и это, пожалуй, было бы удобно. Я полгода писал в клеёнчатой тетради «для чего» длиннее всех не затем, чтобы в декабре подать прошение и смотреть на круг с трибуны.

Старший вернулся к геральдике. Я сел к столу и до ужина переписывал счёт, а после ужина спустился в сени и прошёл мимо лестницы не останавливаясь. За лестницей стоял рослый третьекурсник в расстёгнутом мундире, с тетрадкой, и перед ним трое в очереди. Он поднял голову, увидел меня, открыл рот — и закрыл. Трое в очереди расступились, и я, хоть и собирался пройти, остановился: очередь расступилась так, будто ждала.

— Воротынский, — сказал третьекурсник. — На вас не открываю. Не из чувств. Сводить не с кем.

— Знаю. Мне передали.

— Хотите — поставьте за себя сами. Открою. Гривенник на первый круг, против вас пойдут все семьдесят, вы один за. Выиграете — озолотитесь.

Трое в очереди засмеялись, и он не засмеялся, и это я отметил.

— За себя — это не ставка, — сказал я. — Это залог. Залог кладут, когда сомневаются в поставщике, а я в нём не сомневаюсь. Держите лист, как держите.

Он посмотрел на меня ещё секунду, вписал что-то в тетрадку — не про меня, для следующего — и я вышел на крыльцо. С плаца стучали: плотники при двух фонарях сколачивали трибуны с обоих концов, и доски у корпусов лежали штабелями, крест-накрест, чтобы не повело.

Про лекаря мне сказали ещё раз назавтра, у того же листа, и на этот раз в лицо.

Их было пятеро, у стены между росписью и регламентом. Все пятеро — из той половины класса, что на «держании» встаёт ближе к окну, боевые дома, дар не на спичку. Ирина стояла с ними, у самого стекла, спиной к листу, и шпилька у виска была та же, стальная. Говорила не она. Говорил юноша с одной чёрной бровью через весь лоб, которого я помнил по первому дню: он тогда засмеялся первым и первым же замолчал.

— Воротынский. — Он отделился от стены на полшага. — Вам, верно, не сказали. Лекарь принимает по средам. Свидетельство пишут в четверть часа, и жребий вас минует. И нас минует, — прибавил он, — потому что стоять в круге против вас — всё равно что против пустого места. Ни чести, ни ставки.

Двое за ним засмеялись — тем же коротким смехом, что в первый день, пробуя. Теперь поддержали.

Злости в нём не было. Он просто хотел, чтобы я вышел из очереди, в которую по недоразумению встал, и не задерживал остальных. Злости в этом коридоре вообще ни на кого не хватало — хватало скуки. До жребия оставался месяц; боевые знали, что пройдут два круга, «спички» знали, что вылетят в первом, а я был единственным в росписи, о ком имело смысл поговорить.

— По средам, — сказал я. — Благодарю. По средам я у старика в мастерской, с шести. Не успею.

— К жестянщикам.

— К ним.

Ирина сказала, не поворачиваясь от стекла:

— Он зажёг дощечку на приёме. При трёх экзаменаторах, без накопления. Старик сказал «искра есть, чистая», это слышал весь ряд. — Голоса она не повысила; она его никогда не повышала. — Ставьте, на кого хотите. Но «пустое место» — неверно. Пустое место дощечек не зажигает.

Бровастый обернулся к ней быстрее, чем к любому из нас.

— Ты за него?

— Я против глупости. — Теперь она посмотрела, и не на него — на лист, на предпоследнюю страницу, где стояло «Воротынский» без пометок. — В круге он проиграет, потому что в круге держат, а держать ему нечем. Но говорить «там пусто» тому, кто видел, что не пусто, — глупо. Я видела.

«Держать ему нечем». Это было верно, и это было единственное верное, что сказали у листа за два дня. В круге держат — огонь над ладонью, ровно, триста счётом, и кто держит дольше, тот и толкает. У меня над ладонью не вставало ничего и не встанет. Чем в круге держат, если нечем, в регламенте не значилось. В регламенте значилось «носимо».

Она отошла от стекла и пошла по коридору к классу, ни на кого из нас не глядя. Пятеро постояли. Бровастый сказал ей в спину — негромко, чтобы дошло до нас, а не до неё, — что барышни всегда за убогих, и они пошли следом, и коридор опустел, и я остался у листа, у которого вчера стоял в четвёртом ряду.

«Видела» — это про руку в тряпке, на арифметике. «У вас руки не за серебро». Она смотрела в доску и сказала это через ряд, и я тогда не понял. Теперь понимал: она уже тогда не верила в воров. Руки у меня к тому дню были прожжённые, как у старика, и это было видно через ряд, если смотреть. С первого дня она считала не только огонёк — она считала и меня, и в её счёте сегодня что-то не сошлось с бровастым. Лист на неё я завёл ещё на «держании», и до сегодняшнего утра в нём стояла одна строка — «триста; не обернулась». Строк стало две, и вторая не сводилась с первой ни по какой графе.

Заодно я прочёл и то, что читать здесь надо не бровастого. Бровастый — шум. Читать надо тех, кто промолчал. Двое из пяти во второй раз не засмеялись, и один из этих двоих после её слов посмотрел на роспись — так же, как я в первый день смотрел на регламент, отыскивая, что написано мелко.

Я снял с крючка шинель и пошёл на плац. До арифметики оставался час, а плотники с утра перебрались на дальний конец трибун.

Она бежала через плац поперёк, между штабелями досок, по щепе, и кричала на бегу, и плотники оборачивались.

— Всё-забыл! Всё-забыл!

Так меня в этом городе ещё не звали. Я остановился. Пальтишко было то же, на вырост, и в кармане пальтишка что-то било её по колену на каждом шагу — тяжёлое, рыжее, надо думать. Она добежала, встала в двух шагах, отдышалась и спросила без подготовки, как тогда в саду:

— А теперь ты меня помнишь?

— Теперь помню, — сказал я. — Добытчица. У тебя подкова, а у меня от неё гвоздь.

— Покажи.

Я достал из внутреннего кармана гвоздь. Она взяла его, повернула к свету, посмотрела на шляпку — там была зазубрина, я о ней не знал, — и отдала обратно.

— Мой, — сказала она. — Носи. А ты будешь драться?

— Буду стоять в круге. Драться — это как жребий выпадет.

— А папа говорит, тебя побьют.

— Папа многое знает, — сказал я. — Он по бумагам.

Мстислав шёл от ворот не спеша, тростью вперёд, и по доскам, разбросанным на плацу, ставил ногу так, будто каждую из них видел заранее. Он подошёл, взял дочь за плечо, не сильно, и посмотрел на меня сверху, с той же теплотой, с какой в усадьбе отставлял меня на вытянутые руки.

— Племянник. Я же говорил — свидимся. — Он оглядел меня. — Отец писал: в мастерской воры. Серебро.

— Воры.

— Цел?

— Цел.

— Ну и слава богу. — Он сказал это с чувством, и я не мог бы поклясться, что без чувства. — Отец пишет по две строки, из них про тебя одна. Вторую — про урожай. Урожай, надо полагать, стоит.

— Стоит.

— Стоит, — повторил Мстислав. — Я по казённой надобности. Правление держит в Академии кошт на восьмерых губернских и раз в год шлёт чиновника проверить, что за казённые деньги учатся, а не пьют. Чиновник — я. Ты не на коште, отец платит сам, но в ведомости стоишь: губерния своих считает всех, платящих тоже. Я у эконома сверил. — Он тронул тростью щепу у ноги. — И её привёз. Дальше уездного города она не бывала, а тут столица, Академия, трибуны. Пусть посмотрит, пока смотреть весело.

Девочка тем временем смотрела на корпуса — снизу вверх, на все окна разом, ряд за рядом, как смотрела в усадьбе на дом. Плотники за её спиной подняли на трибуну доску, и она обернулась на стук, и снова на окна.

— В мои шестнадцать здесь тоже сколачивали, — сказал Мстислав, глядя туда же, куда и она. — Я стоял вон там, за оградой. Внутрь меня уже не пустили: списан был. — Трость ушла в щепу. — С тех пор — каждый год, по должности. Чужие сыновья на плацу, а я при списке. Привык.

Сказано это было ровно, накатанной колеёй, и колея эта была той же, что в саду, у ветлы с качелями. Я слушал её второй раз, и на этот раз в ней ничего не отсутствовало. Всё было на месте. Он приезжал сюда двадцать лет, стоял за оградой и смотрел, как выходят на плац те, кому не отрезали пальцев, — и привёз показать это дочери, пока ей весело.

— Хотел на тебя поставить, — сказал он вдруг, и весело. — Гривенник, для порядка: свой на своего. Не берут. Против тебя, говорят, ставят все, за тебя никто, а без второго конца ставки нет. Обидно, племянник. Даже проиграть на тебе нельзя.

— Кто говорит?

— Третьекурсник с тетрадкой. Я вчера в сенях был, у эконома, а он тут же, за лестницей. Я на такие тетрадки двадцать лет смотрю — они везде одинаковые. — Он поднял дочь на руки; вышло со второго раза, и виду он не подал. — Отец приедет?

— Не писал.

— Приедет. Отец на этот плац давно не ходил. — Мстислав переложил девочку на другую руку и посмотрел на трибуны. — На этот раз придёт, я его знаю. Пойдём, добытчица, нам нумера искать. Правление сняло, а где — забыло сказать.

Он понёс её к воротам, приметно припадая, и она через его плечо смотрела не на меня — на окна. На меня она обернулась уже у ворот, один раз, и подняла руку с растопыренными пальцами. Я не сразу сообразил, что это значит, а сообразив, полез в карман. Гвоздь. Показал на ладони. Она кивнула и отвернулась.

Я убрал гвоздь на место. Он весил столько же, сколько утром, и лежал рядом с двумя записками от лакея в синем и с переписанным «то, что при себе носимо». Я справлялся о ставках у братьев. Он — у третьекурсника, вчера, раньше меня. Человек, который узнаёт котировку до того, как поздороваться, узнаёт её не для гривенника. «Тебя побьют» — тоже котировка, только детская, и он произнёс её при дочери вслух, а стало быть, произнёс не один раз.

Плотники прибили доску и потянулись за следующей.

Ночью я спросил списком, и первым в списке шёл не дядя.

— Состязание, — сказал я. — В ваше время такие были?

— Были. Звались иначе. — Теодор стоял у стены. — Спрашивай по делу.

— По делу: «то, что при себе носимо». Стали и именных в круг не вносят, про природные ни слова. У вас так писали?

— В моё время про природные тоже не писали. — Пауза была отмеренная. — Некому было выходить. Читай дальше сам, ты это умеешь лучше меня.

— Второе. Дядя в столице. С девочкой. Он справлялся о ставках раньше, чем нашёл меня.

— Слышал.

— Это какой сорт?

— Не сорт. Ты не спросил ничего — ты доложил. — Поля шляпы качнулись. — Я скажу то, что и ты сложил, только тебе нужно, чтобы это сказали вслух. Кто справляется о ставках до того, как поздороваться, хочет знать, во сколько тебя ценят. Ему это зачем-то нужно. Зачем — не знаю. Первый сорт, настоящий.

— Третье. Пять недель. Софья сказала «не в это воскресенье». Если и в следующее не в это — вещь не успеет.

— Успеет или нет — не моё. — Пауза. — Моё — что ты не спросил про унимающее ни у старика, ни у неё, а спрашиваешь у меня, который сказал тебе «спроси старика». Это второй раз. Я считаю.

— Четвёртое. Он сказал: дед приедет.

— Дед приедет, — сказал Теодор. — Это не пророчество, это старик. Пиши ему сам, не жди. — Он отступил от стены на первый шаг. — А теперь моё. Наследник будет на плацу?

— Не знаю. В субботу увижу его раньше гостей — спрошу.

— Спроси.

Он сказал это сразу, без пауз, и вернулся к стене, и мгла по краям пещеры стояла как стояла. Я ждал ещё чего-нибудь — про круг, про черту, про то, чем в круге держат, если держать нечем. Ничего не было. Он отвечал на то, что спрошено, а спросил сегодня он сам. Это была четвёртая строка в графе «не запрошено», только с обратным знаком — то, о чём спросил он, а не я.

— Записываю, — сказал я. — «Наследник, плац, спросить». Ваша строка.

— Моя, — сказал Теодор. — Иди спать. Завтра шесть часов, старик, крошка «удар», и ты обещал ему знать, зачем обратной стороной.

Я шагнул в тело. Братья спали. За окном на плацу уже не стучали, фонари плотников унесли, и в темноте я на ощупь нашёл на столе клочок, на который днём переписал мелкую строку из росписи, и подложил под него гвоздь, чтобы не сдуло.

— Обратной стороной, — сказал Тележников в горн.

Было десять минут седьмого. Тетрадь в клеёнке лежала на верстаке раскрытая, на моей странице, и палец он держал на графе «для чего» — там, где неделю назад я дописал два последних слова. Софья у дальней стены перетирала банки и в нашу сторону не смотрела старательнее обычного.

— Неделю назад вы написали: «как горит при толчковом камне у выхода, обратной стороной». Я перечитал. — Он снял очки со лба. — Для чего обратной, Воротынский?

Софья сказала тогда: спросит через неделю, когда перечитает тетрадь. Сегодня шёл восьмой день — седьмой пришёлся на воскресенье, когда мастерская заперта. То есть не ошиблась вовсе.

Неделя у меня была, и ответ я собрал заранее, по частям, как собирают обоснование к спорной позиции.

— Щит кладут этой костью лицом наружу, и он держит. Так в таблицах, и так у вас на ярлыке. А что делает та же кость, если поставить её лицом внутрь, к камню, — в таблицах нет. По четырём правилам выходит, что держать она не станет. Я хочу знать, что она станет делать вместо этого.

— По четырём правилам. — Он надел очки, посмотрел на меня через них и снял. — Не станет. Отдаст. Всё, что приняла, разом, в ту сторону, куда смотрит спинка. — Он повернулся к горну и сказал уже туда: — Это не светильник.

— Не светильник.

— В тетрадь такое не пишут. Вы и не написали — вы написали «для сличения». — Он взял кочергу и поправил в горне то, что в поправке не нуждалось. — Хорошо написали. Крошка что показала?

— Крошку я ещё не жёг. Жечь буду не здесь.

Кочерга остановилась.

— Правильно, — сказал Тележников. — Здесь опись. — И, помолчав ровно столько, сколько горело у него в горне: — Стенку оставьте в два пальца. Тоньше — расколет. Толще — съест толчок. Про это вы меня не спрашивали, и я вам этого не говорил.

В моей ведомости против кости с прошлой недели стояло «стенка в два пальца» — я вывел это сам, из четырёх правил и из здравого смысла. Приёмка сошлась с чертежом, и сошлась у человека, который делал такие приёмки, когда меня не было ни в одном из миров. Я записал в тетрадь то, что полагалось: «сличение отложено». Софья прошла мимо с банками и у самой двери, куда я двинулся следом, сказала вполголоса, не оборачиваясь:

— Воскресенье будет ещё не то. Я помню про ваши пять недель. Считаю не хуже вас.

И понесла банки к белому стеллажу.

Мясной ряд открывался в восемь, и к половине девятого я стоял у крайнего лотка и объяснял торговке, что мне нужна кость говяжья, трубчатая, длиной в ладонь, без трещин, и что мясо на ней меня не занимает.

— Собаке? — спросила торговка.

— Собаке.

— Барин собаке сам кости выбирает. — Она сказала это не мне, а соседке через лоток, и обе посмотрели на меня с уважением, которого я не заслуживал. Кость мне выбрали втроём, со стуком проверяя каждую о колоду, и взяли две копейки, и одну из них — «за выбор».

Токарь на плацу выслушал меня, вытирая руки, и ответил раньше, чем я договорил:

— Кость не точу. Станок казённый, вонь от неё горелая, эконом учует. К костерезу идите, за скорняжный ряд, второй двор. Он вдоль сверлит, ему не впервой.

— А кому не впервой? — спросил я, потому что «не впервой» в устах поставщика всегда значит историю.

— Господам. — Токарь повесил ветошь на станину. — Набалдашники на трости, мундштуки, рукояти под серебро. Из ваших, студентов, не носил никто. Им не для чего.

«Не для чего». Я поблагодарил и пошёл за скорняжный ряд, унося под мышкой кость, которой было не для чего ровно до первого воскресенья декабря.

Костерез оказался стариком в фартуке поверх тулупа. Работал он в холодном сарае, и на кость посмотрел так, как токарь не смотрел на свою латунь. Про «зачем» он не спросил ни слова — спросил про «как». Вдоль, под камень в мизинец, стенку держать в два пальца. Свёрла он менял дважды, дул в канал и смотрел на просвет. Гривенник взял и сдачу с полтинника отсчитал медью на ощупь.

— Дырка ровная, — сказал он на прощание. — Что в неё сажать будете — сажайте насухо, без клея. Клей в кости не жилец.

Окалину серебряник с чёрного хода отдал за две копейки и с таким лицом, будто я избавил его от заботы: её у него скопилось с лета. Воск продала церковная лавка — свечой, за пятак; свечу я выбирал дольше, чем кость, потому что нужен был белый, без примеси, а лавочница держала белые сзади и на вопрос «отчего дороже» отвечала «горит чище». Для её товара это была правда. Для моего — тем более. Я взял две, на брак, и лавочница завернула их в обрывок «Ведомостей», и по дороге я прочёл на обрывке половину объявления о паровом экипаже — «о восьми силах, с обученным…» — дальше шёл воск.

За утро я обошёл четверых, и ни один не спросил «зачем». Торговка решила про собаку сама, костерез спрашивал про размер, серебряник радовался, лавочница хвалила товар. В прошлой жизни это называлось «закупка россыпью у непрофильных». Никто из четверых не видел остальных трёх, и сложить из костей, окалины и воска вещь, которой ломают двери, не смог бы даже эконом с описью. Единственное место, где все нитки сходились, было у меня под сюртуком, в ведомости, — и ведомость я вёл в голове.

К обеду всё лежало в сундуке, под «Началами», рядом с камнем номер тридцать один и обрезком жилы. Кость с каналом, крошка в бумажке, окалина в жестянке из-под чая, воск. Смета из шести строк закрылась в рубль и четыре копейки — четыре копейки сверху съел костерез со своим гривенником против заложенного пятака, и я вписал перерасход честно, как вписывал всю жизнь. Седьмая строка стояла как стояла: вопрос, «за мост», и цена без цифры.

В тетрадь у старика ничего из этого не легло. Дед сказал: в тетрадь смотрят все, включая Мстислава, — и с той ночи у меня было две описи, как у Анны две тетради. Одна для показа. Другая под замком с дужкой в палец.

Сличение я провёл в четверг, когда братья ушли на вечерню, — у меня было сорок минут и не было права на запах.

Собрал на подоконнике, на холстине, у приоткрытого окна. Камень номер тридцать один в канавку старой дощечки, обрезок жилы в палец — третий из отбраковки, взятый у старика под ту же запись «для сличения», — и крошку «удар» у выхода, зерном к камню, обратной стороной. Крошка была с ноготь; я примотал её ниткой, как приматывал когда-то термопару, и подложил под дощечку «Землеописание» — самую толстую книгу из казённых, о которой было бы не жаль соврать, что уронил.

Два пальца на камень.

Толчок пришёл не в дощечку — в ладонь, которой я её придерживал, и в книгу под ней. Негромкий, глухой, как захлопнутая форточка этажом ниже. «Землеописание» подвинулось по подоконнику на палец, нитка лопнула, крошка отлетела к раме, и над жилой поднялась знакомая ниточка дыма. Ладонь гудела до запястья. Я стоял и слушал этот гуд, и это было лучшее, что я слышал за полгода. Крошка с ноготь. Жила-брак. Камень из усадебных кладовых. И книга в четыре фунта поехала по подоконнику — не от сквозняка.

Кость с каналом возьмёт не крошку — кусок. Кусок «удар» — это ещё одна строка в ведомости, восьмая, и я знал, у кого её просить и насколько длинно придётся писать «для чего». Толчок пойдёт не во все стороны, а в дыру. Унимающее — если будет унимающее — даст не один раз, а девять.

Жила спеклась сплошной нитью, без шариков, у самого выхода: бил, не лил, всё по протоколу. Я смёл крошку в бумажку, спрятал холстину, вернул «Землеописание» на стол, обрезок записал в ведомость расходом — «сличение, подтверждено» — и открыл окно шире. Когда братья вернулись с вечерни, в комнате пахло свечой из церковной лавки. Я зажёг её загодя, для запаха, и погасил, услышав шаги. Про свечу они не спросили. Спросили, откуда на подоконнике царапина, и я сказал — от книги, и это была чистая правда.

В субботу лакей в синем открыл мне за час до гостей, и в зале с круглой печью горели пока не все лампы — только над столом, где были разложены чернильница, перо и бумага с нотами. Александр сидел над ними без гитары, с видом человека, который приготовился к работе настолько, что работать уже почти расхотел. Екатерина у окна перематывала нитки с мотка на катушку, и катушку держала так же, как дощечку, — за края.

— Терпение, — сказал Александр вместо приветствия и показал на бумагу. — Я обещал чернила и терпение. Чернил много. Садитесь, Воротынский, и диктуйте, пока не пришли те, при ком наследнику неприлично не уметь.

Я сел. Диктовать было нечем: слуха этому телу не досталось, что я помнил — то помнил звуком, внутри, а наружу оно выходило вороньим граем. Я сказал об этом честно. Александр обрадовался.

— То есть вы её слышите и не можете спеть. А я могу сыграть и не слышу, которая из них та. Вдвоём мы — один музыкант. — Он взял гитару с кресла. — Как будем?

— Как на приёмке по образцу. Вы играете — я говорю, та или не та. Начнём с последней ноты первой части, её вы записали верно.

— Откуда вы знаете, что верно?

— Она совпала оба раза, когда вы играли. Что совпадает дважды, то и есть образец.

— Как на приёмке, — повторил Александр со вкусом. — Катя, слышала? Меня будут принимать по образцу, как сукно.

— Тебя, — сказала Екатерина, не отрываясь от катушки, — давно пора принимать по образцу. Образец у меня есть.

Работали мы час без малого. Он брал ноту — я говорил «выше» или «ниже», он брал соседние — я говорил «эта», и он записывал, зачёркивая прежнее, и дважды спорил, что так не поют, и оба раза, сыграв подряд, соглашался. Один раз мы застряли: две соседние я не различал, хоть и слышал внутри обе. Он сыграл их пять раз, потом отложил гитару и сыграл шестой — голосом, без слов. Голос у него был слабее гитары и точнее.

— Эта, — сказал я.

— Вы уверены?

— На слух вашего тела — нет. На память моего — да. Пишите. На седьмой ноте середина свернула туда, куда он всё это время не давал ей свернуть, — вниз, тем самым спуском на три ноты, только длиннее, — и он остановился.

— Вот оно, — сказал он бумаге. — Я же говорил, что играю её всякий раз иначе. Я всякий раз обхожу это место, потому что помню, что там что-то было, и не помню что.

— Теперь записано.

Он сыграл середину целиком, по бумаге, от последней ноты первой части до первой ноты последней. Екатерина перестала мотать. Катушка лежала у неё на коленях, и нитка провисла до полу, и она её не подобрала, пока он не кончил.

— Так, — сказала она. Одно слово, как справку выдала.

— Так, — согласился Александр и положил ладонь на бумагу, прижав её, будто та могла улететь. — Записано. Впервые за три недели она не разойдётся к утру. — Он посмотрел на меня. — Что вы хотите за середину, Воротынский? Только не говорите «ничего», это в этом доме уже было.

— Сведения, — сказал я. — Дешёвые. Первое воскресенье декабря — вы будете на плацу?

— Буду. — Он сказал это сразу и с удовольствием. — Ложу ставят напротив круга, я видел чертёж — мне теперь приносят чертежи, чтобы я не ходил смотреть сам. Катя будет, Анна будет, двор будет весь. Отец не ездит. Значит, поедут все, кому важно, чтобы отцу доложили, как они стояли при мне. И я приду смотреть на вас. Двор придёт смотреть на меня. Так и соберёмся. — Он побарабанил пальцами по бумаге. — На вас, мне доложили, не принимают ставок. Я хотел поставить — мне доложили раньше, чем я спросил. В этом городе доносят быстрее, чем думают.

— Мне это уже говорили. Другими словами.

— И что вы намерены делать в круге? — Он спросил это легко, но бумагу из-под ладони не выпустил. — Против вас выйдет чей-нибудь сын с огнём, который держат с шести лет.

— Стоять, ваше высочество. Дальше — как выпадет жребий.

— «Стоять» у него означает больше, чем у других, — сказала Екатерина от окна, катушке. — Я видела, как он стоит. При открытом газе.

Внизу стукнула дверь, и по лестнице пошли голоса — гости, раньше срока, как ходят гости, которым важно прийти прежде других. Александр убрал ноты в папку, папку — под бумаги, привычным движением человека, у которого всё личное живёт под казённым. Я поднялся уйти раньше, чем зала станет полной, — прощаться при всех мне было не по чину и не по надобности. В дверях я разминулся с первыми — двое со звучными чинами, оба посмотрели сквозь меня, — а за ними, отстав на лестничный марш, шла Анна с тетрадью под локтем и дамой в сером позади.

— Воротынский. — Она не остановилась, только замедлилась ровно на длину фразы. — В росписи семьдесят одна фамилия. Я прочла все. Семьдесят стоят на месте. Одна — либо лишняя, либо самая нужная, я ещё считаю.

— Досчитаете — узнаю первым?

— Узнаете вторым, — сказала Анна. Дама в сером прошла мимо меня, и рукоделие в её руках было то же, что месяц назад, с той же иглой. — И вот ещё. Ложу против круга ставили по чертежу брата — он просил, чтобы видеть было и его высочеству, и от его высочества. Второе слово в этой просьбе моё. Я люблю видеть всех, Воротынский. Особенно тех, кого считаю.

Она прошла в залу, и пустота, которая ходила с ней, на этот раз задержалась со мной на лестнице дольше самой Анны.

Лестницу я одолел под настройку гитары, а двор — под первые такты. На середине я остановился у ворот лекарского корпуса и достоял до конца: спуск на три ноты пришёл, где записан, длинный, — и на этот раз он его не обошёл.

— Ложа напротив круга, — сказал Теодор.

— Со слов наследника. Чертежа я не видел.

— Увидишь — запомни. Не срисовывай, не спрашивай ни у кого, просто запомни, когда попадётся. Чертежи таких вещей вешают в сенях перед самым днём, для распорядителей. — Он стоял у стены и на этот раз не отходил от неё вовсе. — Дальше. Судьи в круге или при круге?

— Не знаю.

— Узнай. Не спрашивай — узнается само, ты умеешь. Сколько шагов от ложи до черты. Где стоят маги кафедр. Куда смотрят, когда в круге двое. — Пауза была отмеренная, короче обычной. — И последнее: жребий. Пары объявляют в день. Кто тянет — сам или за тебя?

— В регламенте не сказано.

— Плохо, что не сказано. — Поля шляпы не шевельнулись. — Узнай и это.

Я сидел на камне и вёл счёт. Пять вопросов, и ни один — про то, как мне устоять в круге. Про черту он не спросил. Чем держат, когда держать нечем, — не спросил тоже. Кость с каналом, которую я сегодня возил через полгорода, он не помянул ни словом, хотя слышал и торговку, и костереза. Его список был не про меня в круге. Его список был про плац вокруг круга — ложа, судьи, шаги, куда смотрят. Так спрашивает не наставник перед испытанием. Так в прошлой жизни спрашивал логистик перед отгрузкой, которую нельзя сорвать: где ворота, где охрана, когда пересменка.

— Это какой сорт вопросов? — спросил я. — По вашему прейскуранту.

— Мои вопросы в прейскуранте не значатся. Прейскурант — на ответы.

— Тогда без прейскуранта. Зачем вам ложа и шаги?

— Затем, что ты будешь в круге, а я — с тобой. Я хочу знать, где стою. — Он сказал это ровно, с бетонной точкой, и точка на этот раз не убедила. Я промолчал, и он услышал, что не убедила: — Твоё сличение я тоже слышал. Книга в четыре фунта. Хорошая мера — ты меришь книгами, в моё время мерили дверями, каждому своё. К декабрю ты должен стоять в круге долго. Не побеждать. Стоять. Сколько дадут стоять — столько стой.

— Это уже второй раз «стоять». Первый был про замок на двери.

— Значит, ты умеешь это лучше прочего. — Спать. Завтра воскресенье — ещё не то, твоя Софья права. Значит, у тебя день на кость. Насухо, без клея. Костерез знает своё дело.

Я встал с камня. У самого тела я обернулся, по привычке, которая, видимо, останется со мной.

— Вы ни разу не спросили, выстою ли я.

— Не спросил, — сказал Теодор.

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа; на столе под гвоздём лежал клочок с переписанной строкой регламента. Ладонь, в которую в четверг пришёл толчок, давно не гудела, но помнила, — теперь у этого тела была и такая память, и я не знал, радоваться ли ей. В темноте я перебрал в голове роспись, как перебирают список приглашённых. Двор в ложе. Дед на трибуне — «придёт, я его знаю». Дядя при списке, с дочерью на коленях. Ирина среди своих, Софья где-нибудь с краю — ей не бой будет интересен, а как поведёт себя жила. Принц напротив круга, и я в круге, при своей единственной вещи на один раз. Все в одном месте, в один день, — включая того, кто уже присылал ко мне человека с ножом, и того, о ком я знал только, что он спрашивает про шаги.

Завтра — кость, насухо, без клея.

Камень в канал не пошёл.

Я вынул его и посмотрел на просвет — сперва в кость, потом на торец камня. С одной стороны торец был сведён начисто, с другой стоял уступом в полволоса. Уступ этот вчера навёл я сам, бруском, второпях, за четверть часа до отбоя.

Братья ушли к обедне в девятом часу, и до полудня комната была моя. Я расстелил на столе холстину и стал снимать уступ — понемногу, поворачивая камень на четверть оборота через каждые десять движений. С того бока, что лежит на бруске, всегда сходит больше — продержи камень одним боком до конца, получишь конус вместо катышка. Глазом этого не поймать — ловится оно гнездом, и всегда в последнюю очередь. В прошлой жизни я такие конуса принимал у поставщиков и писал по ним рекламации, длинно и не без удовольствия. Здесь поставщик и приёмщик оказались одним лицом, и лицо это работало напильником в одну сторону два утра кряду.

К одиннадцати камень сел. Не провалился — вошёл с натягом на две трети, и последнюю треть я дожал ладонью через тряпку, поворачивая, и он встал так, что на просвет вокруг него не осталось ни щели. Насухо, без клея. Клей в кости не жилец.

Кость с камнем внутри весила фунта полтора и лежала в руке торцом к запястью, и это было пока всё, что в ней было хорошего. Против неё в ведомости стояли две незакрытые строки. Седьмая — унимающее, которого нет ни в лавках, ни у старика, а есть у одноглазого сторожа за мостом, в погребе, во льду, и стоит без цифры. Восьмая — кусок кости «удар». Крошку с ноготь я сжёг в четверг, и крошка отработала честно, но в канал такого сечения крошку не сажают, там нужен кусок, а кусок первогодку под запись не выдают.

До первого воскресенья декабря оставалось ровно три недели, от воскресенья до воскресенья. Считал я их сроком поставки — позиция, сборка и запас на то, что одна строка непременно сорвётся; какая именно, я к тому утру, правда, уже знал. Я разметил ногтем, где ляжет жила, и завернул всё в холстину.

Братья вернулись от обедни в первом часу и принесли новость, как приносят её из церкви, — не с порога, а сняв шинели и по частям.

— За мостом человека нашли, — сказал младший. — Ночью. На сходне у воды сидел.

— Пьяного, — сказал старший.

— Дьякон говорит, не пьяного. Его в часть свели, а в части он говорил складно, и про цены говорил, и что сегодня воскресенье, знал. Имени не знал. — Младший поставил сапоги под койку и вытер руки о полы. — Спрашивают: чей ты? А он думает и говорит: не помню, чтоб у меня кто-то был.

— Падучая, — сказал старший.

Они поспорили ещё немного, без охоты, и перешли на обед, потому что до обеда оставалось четверть часа, а до беспамятного за мостом — полторы версты и вся чужая жизнь. Я слушал и заносил в память отдельной строкой, без графы. Строк без графы у меня к тому дню накопилось довольно; эта легла сверху и никуда не села.

Сундук я запер и подёргал дужку, толщиной в палец, — она держала, как держала с сентября. Ключ ушёл на шнурок под рубаху, к другому ключу.

В среду на плацу не стучали.

Трибуны стояли на две трети, доски у ближней лежали крест-накрест, и артель не работала, потому что артель стояла кучей у наружной ограды, а внутри кучи сидел на бревне один из них — в шапке, которую держал на коленях.

Я шёл на арифметику и встал там же, где до меня встали человек двадцать. Сторож рассказывал в четвёртый раз, и слушали его внимательнее, чем в первый. Он отпер ворота на рассвете, а тот сидел с наружной стороны, у самого столба, будто с вечера присел и досидел до утра. Ночевала артель по обыкновению в сарае за оградой, вповалку, шестеро; пятеро проснулись и хватились шестого не сразу.

Староста присел перед ним на корточки и спрашивал ровно, по одному:

— Как гвоздь ставят под подкос?

— С наклоном, — сказал плотник. — И не в торец, торец расколешь.

— Сколько гвоздей в фунте?

Плотник ответил и назвал цену за фунт, и цена была верная, я слышал её на прошлой неделе у скобяного ряда.

— Меня как звать?

Плотник посмотрел на него долго и терпеливо, и по этому лицу было видно, что вопрос он считает шуткой, но шутку не понимает и обижаться не хочет.

— Не скажу, — ответил он наконец. — Прости, не скажу.

— Тебя как звать?

— И этого не скажу.

Лекарь из корпуса поднял ему веко, потрогал за ушами, велел закрыть глаза и коснуться носа. Плотник коснулся с первого раза. Лекарь спросил про питьё, староста сказал, что вчера при нём этот человек считал деньги и сошёлся до копейки. Кошель у него был за пазухой, и староста вынул его при свидетелях и пересчитал вслух — восемь рублей с мелочью, всё, что артель получила в субботу. Сумка с инструментом лежала рядом с бревном. Ни ножа, ни стамески не пропало, и сапоги были сухие, и на шинели не было ни грязи, ни складки от лежания.

Лекарь написал в бумажке «удар» и ушёл к себе, потому что в лекарском корпусе с восьми принимали своих.

В прошлой жизни это выглядело бы так. Пришла машина, пломбы целы и тара цела, вес сошёлся, а сопроводительных нет ни одной бумажки, и водитель не помнит, где грузился. Такую машину ставят к забору и звонят наверх, и наверху говорят разбираться самим. Здесь наверх позвали лекаря, лекарь написал «удар», и разбирались тоже сами.

— Пил, — сказал бровастый из пятерых. Они стояли ближе к воротам, все в шинелях внакидку.

Ирина стояла с краю и на плотника смотрела дольше, чем на говорившего.

— У пивших трясутся руки, — сказала она. — Он коснулся носа с закрытыми глазами. Я такого и с открытыми не сделаю.

Сторож между тем рассказывал уже про себя, и рассказывал со смешком, каким прикрывают то, что рассказывать не хотелось. Он помнил, как взял фонарь и пошёл к воротам. Дальше он помнил утро. Ключи висели на поясе, ворота были заперты, значит, он их и запер, а как — не помнит, и, стало быть, задремал на ходу, с ним бывало.

Я спросил его, много ли он потерял.

— Да с полчаса, барин. Много ли это.

— А фонарь?

Он поглядел на свои руки и не сразу ответил, что фонарь утром стоял у будки потушенный, с полным маслом. Масла в нём было на всю ночь. Он сказал это и сам первый засмеялся, и никто рядом не поддержал, и он замолчал и пошёл вешать ключи.

С колокольни ударили к первому часу, и я опоздал на арифметику первый раз с сентября. Староста поднял плотника с бревна за локоть и повёл к воротам, и тот на ходу обернулся на трибуны и спросил, кто это строит и к чему.

— В белом стекле, — сказал Тележников. — Не в зелёном. В зелёном она у меня лежит для тех, кто просит «что-нибудь потвёрже».

Я поставил ведомость на верстак так, чтобы ему было видно, и не стал её открывать. Он открыл сам.

Кусок он выдал под запись, взвесил на аптекарских, вписал вес до золотника и заставил меня расписаться под весом, а не под названием. В графу «для чего» я писал дольше, чем шло взвешивание. Стенка два пальца, канал под камень, посадка насухо. Отдача в сторону спинки, испытание вне мастерской, при воде и на открытом месте. Про воду он прочёл дважды.

— При воде, — сказал он. — Правильно. Кто пишет «при воде», тот хоть раз видел, как горит по-настоящему. — Он завернул белую банку в бумагу и придержал свёрток ладонью, не отдавая. — На свету не держите. И при сырости не держите. Сырость её берёт быстрее света.

Софья перетирала банки у белого стеллажа и подала голос, не оборачиваясь:

— У нас таких зовут беспамятными.

— У кого — у вас?

— За мостом. — Она поставила банку и взяла следующую. — Их не лечат. Мать говорит: беспамятного не лечат, беспамятного кормят. Он ест, работает, если покажешь как, и живёт при ком-нибудь до старости. У нас на моей памяти было двое. Один при коптильне лет десять таскал корзины и был смирный.

— Часто такое?

— Редко. — Она обернулась. — Раз в несколько лет. И всегда кустом.

— Как это — кустом?

— Так, что не по одному. Двое или трое за неделю, и все в одном околотке, дворов с полсотни в округе. Потом перестаёт. Через год слышишь — уже за рекой, у гончаров, и опять трое. — Она вытерла руки о фартук. — У нас говорили: пошёл по дворам.

Тележников снял очки со лба, посмотрел на неё через них и надел обратно.

— Я такое видел раз, — сказал он. — Давно и не здесь. Взяли троих на одной улице за пять ночей.

— Кого держали дома, когда пошло по дворам? — спросил я.

— Детей не держали, — сказала Софья. — Детей он не трогает, это у нас знают все. Держали стариков и тех, кто ходит в ночь. Мать запирала дверь на вертушку и клала под неё полено, хотя от кого — сказать не могла.

— От кого-нибудь.

— От кого-нибудь, — согласилась она, и я не стал спрашивать дальше при старике.

Тележников слушал это, стоя к нам спиной, и кочерга у него в горне не двигалась.

— Что тогда говорили?

— Говорили: удар. — Он повернулся к горну. — Все говорили: удар. И писали то же. В тетрадь такое не пишут, Воротынский. Забирайте свёрток и идите засветло.

Свёрток я убрал под сюртук, к ведомости. Софья вышла за мной до дверей с банками в охапке и остановилась на пороге, где было слышно только нам двоим.

— Через мост вечером не ходите, — сказала она. — И у воды не стойте, если один. Я в это воскресенье к матери не пойду.

Она понесла банки обратно к стеллажу, и я слышал, как она ставит их по одной, и ни одна не стукнула.

— Плотник, — сказал Теодор.

Он стоял не у стены. Он стоял в трёх шагах от камня, на котором я сидел, и мгла по краям пещеры подошла ближе обычного — впрочем, за мглой я замечал такое и раньше, когда он молчал днём дольше положенного.

— Вы слышали всё.

— Слышал ушами. Мне нужно твоими глазами. Как он сидел?

— У наружного столба, с той стороны ограды. Спиной к воротам, шапка на коленях. Ни грязи на шинели, ни складки. Он не лежал и не падал.

— Дальше сторож.

— Помнит, как взял фонарь. Дальше утро. Ворота запер, ключи при нём.

— Ещё.

— Ремесло при нём осталось всё. Цену фунта гвоздей назвал верно. Своё имя — нет.

Теодор помолчал ровно столько, сколько молчал всегда, и всё же на этот раз молчание вышло длиннее его меры.

— Слово «кустом» твоё?

— Софьино.

— Хорошее слово. — Он отступил на полшага, к стене, и остановился на полдороге. — Ты полгода носишь в голове правило, которого не пробовал на людях. Пробуй. Он ищет род триста лет и не видит его. Совсем не видит: встань перед ним — не увидит и тебя. Как ищут вещь, которую нельзя увидеть?

— Спрашивают у тех, кто видел.

— Спрашивают, — сказал Теодор. — Он спрашивает не языком. Он берёт у человека память и смотрит в неё сам. Целиком берёт, не по кусочку: ведро из колодца не черпают глотками.

— И человек живёт.

— Живёт. Ест, работает, если показать как. Твоя Софья сказала точнее меня, а она этого не знает и знать ей не надо.

Я сидел и вёл счёт, и счёт получался быстрее, чем мне того хотелось.

— Сторож и плотник, — сказал я. — Оба у ворот. Оба на краю, снаружи.

— Он берёт тех, кто смотрит на ворота. Привратника, возчика, сторожа при лабазе, бабу с корзинами, которая ходит одной дорогой девятнадцать лет. Барыню в карете он не тронет: барыня не видит улицы. — Поля шляпы качнулись. — И берёт он с краю, потому что внутрь ему хода нет. В стенах у тебя две сотни магов, и в каждом стоит накопленное — то, что ты зовёшь пробой, а они цветом. Он читает людей этой же меркой. От двух сотен разом он не читает ничего и не подойдёт. Сарай за оградой — уже не стены.

— Значит, он в городе.

— В твоём околотке, — сказал Теодор. — Кустом.

Я держал руки на коленях и заметил, что держу их слишком ровно. В прошлой жизни у меня был склад, куда за квартал до ревизии начинали ходить люди с вопросами, и вопросы были ласковые, и по этим вопросам всё делалось понятно раньше акта. Здесь вопросы задавали плотнику, и плотник на них отвечал.

— Он идёт за мной?

— Он идёт за родом. Тебя он найти не может — ты для него камень на дороге, и дед твой камень, и все вы. Но кто-то в этих полсотни дворов может помнить дорогу, лицо, фамилию, бумагу. Он берёт головы и складывает из них слово. — Теодор наконец дошёл до стены. — Триста лет он складывал по губерниям. Теперь складывает по улицам. Разницу считай сам.

— Он ошибается?

— Он не ошибается — он опаздывает. — Теодор говорил ровно, и ровнее всего он говорил тогда, когда сказанное следовало запомнить. — Голова хранит не то, что нужно ему, а то, что нужно было хозяину. Сторож помнит, кто входил в ворота, и не помнит, кто прошёл мимо ограды. Оттого он и берёт по многу и подряд. Надо полагать, за триста лет он к этому привык и торопиться разучился.

Считать я умел, и посчиталось быстро.

— Тогда сложите мне другое, — сказал я. — Правило вы дали мне в августе. Целое тело, без раны и без изъяна. Я его выучил как таблицу, а на родню не клал ни разу, хотя надо было в ту же ночь. Кладу теперь. У деда нет двух пальцев на левой руке. У дяди нет пальцев на ноге, оттого он и ставит трость впереди себя. Отец Дмитрия умер от ран, и потому его не взяли. Остаюсь я. И девочка.

— И девочка, — сказал Теодор.

— В октябре я вам сказал: целых в роду двое. Вы ответили: она мала. Пока. Я тогда не стал спрашивать, что значит «пока», потому что вы велели спросить старика, а старика об этом не спросишь. Спрашиваю прямо и второй раз.

Он не тянул. Он вообще не тянул, когда его спрашивали дважды, — единственная его слабость, которую я нашёл за полгода.

— Кровь должна быть проявлена, — сказал Теодор. — Проявляет её искра. Пока искра в ребёнке спит, крови в нём для него нет: он видит то же, что во всех вас, — камень на дороге. Не сосуд. Не ключ. Ничто.

— А когда проснётся?

— Тогда станет ключом. Ни днём раньше.

— Когда просыпается?

— У вашего рода не по годам и не по приметам. У вашего рода это видно одним способом. — Пауза была отмеренная. — Возьмёт вещь в руки, и вещь загорится от пальцев. До этого дня — не считай её.

Гвоздь я в ту минуту не трогал, потому что гвоздь остался в теле, на столе, под клочком бумаги; но пальцы на колене сжались так, будто держали его.

— Ей шесть, — сказал я. — Она таскает в кармане подкову и отдала мне гвоздь. Дайте ей вещь — зажжёт в тот же час, лишь бы посмотреть.

— Не давай.

— Отчего? Искра либо спит в ней, либо нет. Вещь этого не переменит — вещь только покажет.

— Покажет, — сказал Теодор. — И не тебе одному. Дитя, у которого в руках загорелось, — это то, о чём в тот же вечер говорят при няньке, при отце, при кучере и при трёх соседях. Ты сегодня сам сложил, чем он берёт. Он берёт головы. Ему довольно одной, в которой это слово лежит.

— А если она однажды возьмёт сама?

— Тогда молись, чтобы при ней в ту минуту никого не было.

— Тогда считай, что в роду годен один. — Теодор стоял у стены, и поля шляпы не шевельнулись. — Сейчас — один. Слово «сейчас» из счёта не выбрасывай, ты не любишь, когда его выбрасывают из смет.

Я встал с камня. Ноги держали.

— Вы знали это в августе.

— Знал.

— И про девочку знали в октябре.

— Знал.

— Четвёртый сорт?

— Четвёртый, — сказал Теодор. — Ты не спрашивал. Иди, у тебя завтра шесть часов и старик, а свёрток лежит на свету.

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа, полоса от фонаря лежала на потолке, и свёрток лежал не на свету, а под подушкой, где я его и оставил, — но проверить я его всё-таки проверил, на ощупь, через наволочку.

Потом я лежал и вёл рукой по себе, как ведут по товару на приёмке. Костяшки — сбиты, но старым, зажившим. Ладони жжёные, и старик их таких видел сто, и жжёное не рана. Колено, локоть, шея под воротом. Ни рубца, ни свежего пореза, ни сломанного, что срослось бы криво. Шестнадцать лет, и ни одной отметины, кроме той, что сошла к утру в конце августа, на дороге, о железку.

Дед прячет левую руку в карман и делает это тридцать лет так, что почти никто не замечает. Дядя ставит трость на полшага впереди ноги. Отца привезли на щите. Всё это была одна графа — «годен, не годен» — напротив каждой фамилии, и заполнял её не человек.

Я поднялся, поднял с клочка гвоздь и сел с ним на койку. Он был холодный, с зазубриной на шляпке, о которой я не знал, пока мне её не показали. Остриё я приставил к подушечке большого пальца и подержал, не нажимая. Вся моя оборона помещалась в одну каплю: пока на мне свежая кровь, я для него бракованная поставка. Теодор в августе назвал это кассой и велел помнить, где она. Касса была при мне и открывалась в одно движение. В августе она меня выручила случайно; пользоваться ею наперёд, каждую ночь, на всякий случай — значило признать, что ночей таких будет много.

Впрочем, много их и будет. Меньше двух недель назад я считал недели до состязания, и это был весь мой срок, а теперь у срока появился второй конец, и никто не сказал мне, где он.

Гвоздь я положил на прежнее место и придавил клочком, чтобы не сдуло. За окном на плацу стояла половина трибуны, и сарай артели за оградой темнел без огня.

Прутик остался на верстаке.

Я обнаружил это у самых ворот, когда полез в карман проверить, всё ли при мне, и нашёл там медь на кость, медь на костереза и ничего в размер. Латунный калибр, ради которого затевалась дорога, лежал в мастерской, рядом с кронциркулем старика, там, куда я положил его вчера вечером, чтобы не потерять.

Дорога затевалась так. В среду ночью я сказал Теодору, что одна строка непременно сорвётся, и знал какая; к пятнице мне стало ясно, что срываться она может по-разному. Кость с каналом была одна. Одна кость — это одна посадка, один прожог и ни одной ошибки в запасе, а я за полгода в этом мире не сделал ещё ни одной вещи без ошибки в запасе. Второй корпус можно было закрыть сегодня, за утро, и закрыть только в одном месте — у костереза за скорняжным рядом. Костерез сверлил под размер, а размер сидел в первой кости и выковыривать его оттуда было бы глупостью. Отсюда прутик. Латунь в вершок с четвертью, выточенная в четверг у токаря на плацу по мерке, которую я снял с камня до посадки; вчера у старика я сверил её кронциркулем по торцу, и она сошлась в волос.

Что по эту сторону моста магов нет, я знал. Что беспамятных здесь пока не было, знал тоже. Софья сказала в среду не ходить через мост и не стоять у воды одному; про скорняжный ряд она не сказала ничего, и я, правда, не переспросил.

— Воротынский!

Она бежала от мастерской через плац в одном фартуке, без платка, и держала прутик перед собой, как держат свечу. Я пошёл навстречу, чтобы ей не бежать до ворот.

— Вы это оставили. В кронциркуле.

— Спасибо. Без него идти незачем.

— Так и не ходите. — Она не отдавала. — Скорняжный ряд от воды в двух переулках. Там фонарщик третью неделю не ходит.

— Засветло, — сказал я. — На этом берегу. При людях, в ряду, и назад к обеду. Он берёт с краю и ночью, а я иду в середину и днём.

Она посмотрела на меня так, как, должно быть, смотрит на рыбников, которые достают железу с прошлой осени, и протянула прутик. Я взял его за конец — за тот, который токарь отрезал и не снял заусенца, — и заусенец прошёл по подушечке указательного пальца поперёк, коротко и чисто. Тёмная бусина выступила сразу.

— Простите, — сказала Софья. Она сказала это так, будто виновата была она, а не заусенец и не мои пальцы.

— Пустяк. К вечеру засохнет.

Я обмотал палец лоскутом из кармана — лоскут лежал там для банок — и спрятал прутик во внутренний карман, к ведомости, заусенцем вниз. Софья ушла к мастерской не оглядываясь. У ворот сторож отпер калитку, и я отметил, что на этот раз он помнит, как это делается.

Торговка узнала меня прежде, чем я дошёл до лотка.

— Собаке, — сказала она соседке. — Тот самый.

Кость мне выбрали опять втроём и опять со стуком о колоду, и взяли опять две копейки, и одну — за выбор. Я не спорил. В прошлой жизни у меня был поставщик, который за пять лет ни разу не сорвал срок, и я ему тоже никогда не говорил, что его наценка мне известна. Хороший поставщик стоит своей наценки.

Господина в цилиндре я увидел, когда отходил от лотка.

Он стоял через ряд, у сапожного, и ничего не покупал. Серое пальто, серые перчатки, цилиндр не новый и не старый, лицо — из тех, которые видишь и не запоминаешь. Я, помнящий цену тантала, через минуту не сумел бы описать это лицо. Он не смотрел на меня. Он стоял так, как стоит человек, ожидающий кого-то, кто опаздывает.

Я пошёл к скорняжному ряду. На углу оглянулся — он шёл по другой стороне, на том же расстоянии, ровно и без спешки. Дальше я не оглядывался. Вместо этого я делал то, чему научился на складе в тот год, когда за мной ходили двое — сперва человек от конкурента, потом человек от ревизии. Менял шаг, останавливался у витрин и смотрел в стекло. В стекле он был. В стекле он останавливался вместе со мной и тоже смотрел в витрину, и ни разу не посмотрел на меня прямо.

Кто? Первым в голове встал дядя. Дядя знал, что я не ученик и не маг, и мог послать человека посмотреть, куда безмагический племянник ходит по субботам; для дяди это был бы дешёвый ход, а дядя любил дешёвые ходы. Вторым встал сухой человек в чёрном сюртуке, который читал мою роспись в кабинете через плац, — из того кабинета за мной могли ходить просто для порядка, как ходят за всяким, кто попал в бумагу. Третьего я не придумал. Хорошо одетый и неотвязный. В прошлой жизни таких называли «сопровождение», и сопровождение не бывает бесплатным: за него всегда кто-то платит.

Костерез сидел в холодном сарае в фартуке поверх тулупа и узнал не меня — кость. Он повертел её, стукнул о колоду, положил на верстак. Я достал прутик и сказал: под это, вдоль, стенку два пальца, как в тот раз.

Он взял калибр двумя пальцами и посмотрел на срез.

— Заусенец не снят.

— Я заметил.

Он поглядел на мой лоскут, ничего не сказал и снял заусенец в два движения о свой брусок — и я подумал, что в этом городе есть люди, которым я обязан больше, чем гривенником, и что учитывать это в ведомости я не умею.

Сверлил он долго, менял свёрла дважды, дул в канал, смотрел на просвет и, наконец, вложил калибр и покатал кость по верстаку — прутик сидел, не гулял. Гривенник он взял и сдачу отсчитал на ощупь.

Дорога обратно от скорняжного ряда шла под уклон, и с угла между двумя лабазами открывалась река. Она ещё стояла открытой. Лодки вытащили на берег и перевернули, а у пристани дымил паровой буксир, чёрный, низкий, с двумя баржами, и человек на палубе набивал трубу. Я постоял, сколько стоят, глядя на реку в первый раз, — ровно столько, чтобы это не выглядело первым разом, — и пошёл дальше.

Господин в цилиндре стоял у лабаза, по другую сторону улицы, и смотрел, как выяснилось, не на реку. Он смотрел на мои руки.

Паромобиль я услышал раньше, чем увидел, — их всегда сперва слышно, а потом уже видно.

Он шёл с горки, от скобяного, грузовой, с котлом впереди, и свистел. Платформа за котлом была пустая — я отметил это раньше, чем что-нибудь полезное. Улица в этом месте сужалась до двух саженей, и по ней в обе стороны шли люди с рядов, с корзинами, и телега стояла у лавки поперёк, и мне, чтобы обойти телегу, пришлось шагнуть на мостовую. Одного шага хватило. Машина шла быстрее, чем положено ходить машине с горки по мокрой мостовой, и человек на ней кричал что-то и тянул рычаг, и до меня оставалось столько, сколько остаётся на то, чтобы не успеть подумать.

Кто-то взял меня сзади за ворот и за пояс, и я отлетел на аршин, в телегу, спиной в тюки. Удара я не видел — только услышал, глухо, через тюки. Потом пар: котёл пыхнул всем боком, и улицу заволокло.

Когда пар осел, паромобиль стоял, упершись котлом в фонарный столб, и сиденье за рычагом было пустое. Перед колесом лежал господин в сером пальто, а цилиндр откатился к сточной канаве.

Я подошёл первый, потому что стоял ближе всех.

Он лежал на боку, и правая половина его отличалась от левой — я не стану описывать по совести, чем именно. А потом с ним стало происходить то, чего с человеком не происходит. Он не шевелился — но очертания его пошли волной, как идёт волной отражение, когда в воду бросают камень. Край пальто размылся и снова стал краем. Перчатка расплылась и собралась. Лицо разошлось кольцами от середины, сошлось, разошлось опять — и с каждым разом сходилось хуже. Он повернул ко мне то, что ещё держалось лицом, и на одно мгновение оно было прежним — незапоминающимся, спокойным.

— Мы ещё встретимся, — сказал он.

Ровно. Без насмешки, без угрозы, голосом описи — так говорят о поставке, которая переносится на следующий срок.

И его не стало. Не упал, не отполз — не стало, и на мостовой перед колесом лежала мокрая грязь и больше ничего. Пар ещё стоял между домами, и через пар подбегали люди, и кто-то кричал, что человека сбило, и кто-то — что никого не сбило, и искали под колесом, а под колесом было пусто. Звали водителя. Водитель не откликался, и на сиденье его не было, и никто не видел, когда он слез. Человек с корзинами божился, что видел, как господин нырнул под ось. Лавочник из дверей божился, что не было никакого господина. Оба были правы. Через четверть часа улица сошлась на том, что господин показался всем из-за пара, а водитель сбежал от ответа, и на этом успокоилась.

Я не успокоился. Двое пропали с одной улицы за четверть часа: один из-под колеса, другой с сиденья. Про первого я знал, куда он делся. Про второго знал другое. Грузовая машина шла с горки порожняком при полных субботних рядах и быстрее, чем ходят с грузом. В прошлой жизни порожний грузовик, идущий быстрее гружёного, значил одно — водителю заплатили не за груз.

Я стоял у телеги и держался за тюк здоровой рукой.

«А он острый?» Так он спросил в августе, в комнате, где свет огибал его по краю. «Положи, — сказал он тогда. — Порежешься». Ровно, без насмешки, с интонацией, которая была хуже всего, потому что была заботливая. Тот же голос. Не похожий — тот. Господин в цилиндре шёл за мной от мясного ряда, стоял со мной у витрин, смотрел на реку и на мои руки, и три часа подряд был от меня в двух шагах — в городе, где нет ни одного мага, — и ни разу не подошёл.

Он не подошёл, потому что ему было незачем.

Я поднял руку и посмотрел на лоскут. Лоскут был бурый, с утра, с заусенца, с плаца. Свежая кровь на теле — товар с изъяном; товар с изъяном он не берёт, я знал это с августа и в среду ночью держал у пальца гвоздь. Сегодня он мне не понадобился. Сегодня кассу открыла Софья — заусенцем, у ворот, в спешке, извиняясь, — и с полудня я был для него порченый, и брать меня было нельзя.

А дать меня сбить было нельзя тоже. Если машина была дядина — а порожняк с горки говорил за это громче, чем я мог доказать, — дядя заплатил за неё дорого и с радостью; тот, кто шёл за мной, заплатил телом, которое ему чего-то стоило, — и заплатил не за меня. За целость сосуда, который он не мог взять сегодня и рассчитывал взять потом.

Меня за одно утро спасли дважды: одна — нечаянно, другой — для себя.

Кость с новым каналом лежала в сумке, и калибр в кармане, и ведомость. Цилиндр у канавы лежал, когда я подходил к колесу; когда я оглянулся на него теперь — канава была пуста, и никто его не поднимал. Я вытер руки о шинель и пошёл к Академии.

— Но почему он в таком виде? — спросил я.

Первый вопрос, не третий и не десятый. Теодор, надо полагать, ждал именно его и ответил без паузы.

— В каком ему угодно. — Он стоял у стены. — Тот, кого ты видел в августе, — не он. Это его образ страха, собранный из того, что люди триста лет думают о демонах, у кого что было в голове. Плечи не там, руки не там, лица нет. Так думают о демонах. А господина в цилиндре он взял из чужой памяти. У него их много, ты сам считал плотников и сторожей. В какой-то из этих голов лежал господин в сером пальто, и господин этот кому-то запомнился настолько, что его можно было надеть.

Я сидел на камне. Довесок я построил сам, и он пришёл раньше, чем я успел его не строить: у господина в цилиндре был хозяин. Живой, где-то, когда-то, — человек с лицом, которое я не могу вспомнить. Кто-то его помнил — и уже не помнит.

— Тот же способ, — сказал Теодор, — что у меня. Свою шляпу я взял у тебя из головы, ты знаешь. Он тоже одевается в чужие ожидания. Разница в том, кто платит за одежду.

— Дальше, — сказал я. — Что было под колёсами.

— Под колёсами было тело, — сказал Теодор. — Он его слепил, чтобы войти сюда, и держал силой, пока был здесь. Держать тело трудно, оттого он и ходит короткими визитами и смотрит чужими глазами между ними. А повреждённое тело держать он не может вовсе. Ты видел, как оно поплыло. Ему не хватило сил на то, чтобы удерживать половину, и он выпал.

— Куда?

— К себе. В ту сторону, где у него дом и дороги. — Поля шляпы качнулись. — Заруби: ты ему не повредил. Ему повредить нечем, у тебя таких вещей нет, и в этом городе таких вещей нет. Не ты — паромобиль сломал ему вход. Он невредим и строит новый. Это не победа. Это изгнание.

— Надолго?

— Не знаю.

Первый сорт. Я отметил его и пошёл дальше.

— Рана какая нужна?

— Большая. Малую он держит не замечая, как ты держишь заусенец. Такую, чтобы тело перестало быть телом, — тогда он не удержит и выпадет.

— Вещи, которыми бьют по нему самому. Не по телу — по нему. Они есть?

Теодор стоял у стены и молчал, и я ждал, потому что умел различать его молчания. Это было не молчание «не знаю» — у того есть край, он его быстро находит и говорит «не знаю» ровно. И не молчание «не скажу» — то короче и кладётся, как крышка.

— Такие вещи не продаются под запись, — сказал он наконец. — И не выписываются по ведомости. Спроси у того, кто их делал, — если найдёшь.

Я подождал ещё. Больше не было.

— Это какой сорт? — спросил я.

— Не считай, — сказал Теодор. — Иди дальше.

Я не пошёл дальше сразу. У меня было три сорта — «не знаю», «не скажу», «не спеши», — и в четвёртый я в среду записал «ты не спрашивал». Этот не ложился ни в один. Это был ответ человека, который знает, где лежит вещь, и знает, что до неё мне не дойти, и не хочет ни лгать, ни отпирать дверь. Я завёл под него пятую графу и не стал придумывать ей названия.

— Хорошо, — сказал я. — По вам бить нечем — считаю по телу. Телу нужна большая рана. Значит, нужна вещь, которая бьёт сильно и один раз. Два раза мне не дадут.

— Один раз, — согласился Теодор. — На большее у тебя нет ни материала, ни времени. Считай на один.

— Теперь машина. Это был случай?

— Не знаю. — Он сказал это ровно, с краем, первым сортом. — Машина без груза с горки — так ходят или по чужой воле, или по своей глупости. Обе у людей в достатке, и с сиденья бегут от обеих.

— А он бы дал ей меня задавить, будь я целый?

— Нет. Целого он бы взял раньше. — Пауза была отмеренная. — Ты сегодня утром получил лучшую защиту, какая у тебя была за полгода, из рук девочки с фартуком, которая просила прощения. В ведомость это не пишется. Ты попробуй запомнить и так.

— Запомню. — Я встал. — И дядю запомню тоже. Он хочет, чтобы род угас, и хочет этого от меня. Тот, кто шёл за мной, хочет, чтобы я был жив и цел. Они друг другу поперёк. Вы сказали в августе: не охрана — очередь.

— Я сказал.

— Сегодня очередь стояла на мостовой. Один из очереди толкнул меня в телегу, чтобы другой не получил своё раньше срока.

— Ты это понял днём, не ночью, — сказал Теодор. — Хорошо. Иди в тело. Палец не трогай, пусть подсохнет как есть.

К понедельнику палец подсох, и к понедельнику же у меня была третья ведомость, которую я вёл в голове и не собирался переписывать на бумагу.

Первые две были про кость и про плац, третья — про ящик — тот, о котором Теодор сказал в августе, что разница между людьми не в том, есть ли он, а в том, разобран ли он заранее. Я разбирал. Не потому, что собрался бежать, — бежать я не собирался, у меня в декабре круг, — а потому, что человек, у которого нет запасного выхода, торгуется хуже человека, у которого он есть, и торгуется с любым.

Первая строка: вода. Хуже всего он держит поиск по воде, это я слышал в августе и запомнил. Река стояла открытая. Буксир у пристани ходил вниз с баржами, и я в субботу видел, как набивают трубу, а в понедельник спросил у брата, который был родом из низовых губерний, докуда ходят буксиры по осени. Брат сказал: до льда, а лёд у нас встаёт кто когда, в иной год к Николе, в иной — на Крещенье. Я записал: до льда. Строка со сроком, у которого нет числа.

Вторая: деньги. У меня было три рубля с копейками, и с ними по воде далеко не уйдёшь. Строка с вопросом, не с прочерком.

Третья: куда. Вниз по течению — губернии, которых я не знал и в которых меня не знал никто. Это было главное достоинство. Строка без цифры, зато без вопроса.

Четвёртая: с чем. Кость с каналом, вторая кость с каналом, ведомость, калибр. Всё, что помещается под сюртук.

Пятая: когда. Строка стояла пустая, и я не стал в неё ничего вписывать. Не «на турнир» — турнир был с другой стороны ящика, и путать их я не собирался. «На крайний случай» — так это называлось у Теодора, и я оставил его слово.

Днём я прошёл через плац к арифметике. Трибуны стояли уже на три четверти; артель работала, и плотник, который не знал своего имени, работал вместе со всеми — ему показали, как ставить подкос, и он ставил, и староста хвалил его за каждый подкос отдельно. Я остановился и посмотрел на трибуны по-новому — не на плотницкую работу, а на места. Две сотни мест. Две сотни магов, две сотни проб разом — то, чего он не читает и куда не идёт. Стена, о которой Теодор сказал в августе: вторая, потолще первой.

Он в стену не пойдёт. Он будет ждать снаружи, за оградой, где сарай, — ждать, когда я стану целым и когда рядом не будет магов. Целый я снова с понедельника. В декабре я буду стоять в круге, и вокруг круга будут сидеть две сотни магов.

И все две сотни будут смотреть в круг.

Штаны оказались короче нужного на два вершка.

Я примерял их в мастерской, за зелёным стеллажом, пока старик ходил в лекарский корпус за спиртом, и про два вершка мне стало ясно раньше, чем я застегнулся. С остальным вышло лучше. Рубаха была велика в вороте и латана на локте, армяк — без одной пуговицы, картуз сел сразу, точно по голове. Софья стояла по другую сторону стеллажа, ко мне спиной, и наматывала на палец бечёвку от свёртка.

— Пуговицу не пришивайте, — сказала она. — С пуговицами там ходят по воскресеньям.

— А штаны?

— Штаны ничьи. Их два года никто не спрашивает. — Она поглядела поверх банок. — Коротко — хорошо. Длинные на ту сторону не носят, там грязь.

Я вышел из-за стеллажа. Она посмотрела на меня от картуза до сапог и не сказала ничего хорошего.

— Что не так?

— Стоите. — Слово она искала. — Вы стоите, как ждёте, что сейчас подадут. Там так не стоят. — Она подумала ещё. — Не выйдет, не старайтесь. Смотрите под ноги, и всё.

Я посмотрел под ноги. Сапоги были мои, академические, и она велела их с этой минуты не чистить, а по тому, как она это сказала, выходило, что суток грязи на них мало. В прошлой жизни мне на складе выдали синюю спецовку с чужой фамилией на кармане, и я проходил в ней три года, ни разу не подумав о собственной осанке. Здесь мне выдали чужие штаны и первым делом спросили именно её.

— Руки — хорошо, — сказала она под конец. — Жжёные. Ногти обрежьте до мяса, у мастеровых таких нет.

— Почему завтра?

— Фонарщик ходит. — Она размотала бечёвку с пальца. — С воскресенья. Четыре ночи горят все три переулка. Прачки с той стороны говорят: сырость сошла.

Сырость сошла в субботу, на узкой улице у скобяного, под колесом порожнего паромобиля, и я один на этом берегу знал, во что ей это обошлось. Тот, кто гасил фонари, строил себе новую дверь, а пока он её строил, старая стояла настежь и светилась. Сколько это продлится, не знал ни Теодор, ни фонарщик. Я знал другое. Была среда, до круга оставалось одиннадцать дней, а железа, по книге, живёт две недели. Считая от завтра — четыре дня запаса. В прошлой жизни под такой запас не подписывались, хотя подписывались и под меньший, если линия стояла.

— Завтра, — сказал я. — После обеда.

— Не у ворот. — Она убрала бечёвку в карман фартука. — У моста, с этой стороны, где перевозчики. Придёте один, в этом, а сюртук оставите здесь, у меня, за банками. И ведомость. Всё, что с бумагой, — сюда. Там бумаг не носят.

— Деньги.

— Мелкими. Я говорила.

— Я помню. Сколько?

Она подумала, и это была не та пауза, в которой ищут слово.

— Не знаю. Два. Может, полтора, если я торгуюсь, а вы молчите.

Старик возвращался через плац со склянкой, и она уже шла к горну, когда спросила через плечо, умею ли я молчать.

Умел. Это было единственное в её списке, чему не пришлось учиться.

Штаны я снял за стеллажом до того, как открылась дверь, и сложил в свёрток. Софья унесла его за банки — туда, куда завтра ляжет сюртук.

У моста, с этой стороны, сидели на перевёрнутых лодках перевозчики. Река ещё не встала, возить через неё при мосте было некого, и они ждали льда — по льду они протопчут дорожку в обход моста и станут брать копейку с пешего за то, чтобы не давать крюка.

Софья пришла в тёмном платке до бровей и в старой кацавейке, и узнал я её по корзине — она несла её на локте, не пряча в ней ничего. Я вынул гвоздь. Он ехал со мной во внутреннем кармане армяка, который я пришил утром сам, вкривь, потому что ни к чему в этом мире ещё не пришивал карманов. Остриё я приставил к подушечке большого пальца, к той, что зажила к понедельнику, и нажал. Не подержал, как в августе и неделю назад, — нажал, до бусины.

— Вы что делаете?

— Примета.

— Ваша?

— Моя. — Бусину я стёр о полу армяка, и пятно легло на серое так, что не разглядишь. — Там ваши правила. Здесь одно моё.

Она посмотрела на палец, потом на мост и ничего не сказала. Мы пошли. Мост был длинный, на сваях, с настилом, который перебирали каждую весну, и по нему шли в обе стороны — на эту с корзинами, на ту с пустыми.

Газ кончался на этой стороне, у последнего чугунного столба перед въездом. За мостом столбы были деревянные, с масляными фонарями, и первый же стоял с закопчённым стеклом и целым фитилём. Дальше шли ряды. Рыба лежала на досках, под досками — лёд в опилках, и от опилок на холоде шёл пар. Корзины и вправду несли тяжелее, чем полагалось по рыбе, которая в них лежала сверху. Я смотрел, как несут, потому что мне велели смотреть под ноги, а корзины шли как раз на уровне ног. В прошлой жизни на всяком рынке была такая граница — у нас она проходила по асфальту. Там, где он кончался, кончались и накладные, и дальше принимали по слову и по весу на глаз.

Софья здесь ходила иначе. Не быстрее и не медленнее — она ходила так, что на неё не смотрели. С бабой у второго лотка она поздоровалась, и «здрасьте» вышло у неё на слог короче, чем в Академии. Баба ответила ей по имени. Я шёл за ней на шаг сзади и молчал, как обещал, и молчание давалось легко: мне здесь и сказать было бы нечего.

Переулок к старому валу отходил от рядов сразу за коптильней. Софья свернула в него не оглядываясь, и я за ней. Фонари стояли через двадцать шагов, три подряд, и стёкла у всех были целые, и масло, надо полагать, тоже. Днём они не горели и не гасли — просто стояли. Собак в переулке не было ни одной.

Переулок выходил к воде. Сходни, на которых нашли беспамятного, я узнал без указки — у самого берега, среди вытащенных на снег лодок; одна лодка стояла на воде, с шестом, и в ней никого не было. Ниже по течению дымил буксир, тот же или такой же. Я посмотрел на него ровно столько, сколько смотрят на дым, и Софья повернула от воды к воротам.

Ворота были те, что она описала в библиотеке, и сторож был тот. Глаз у него остался левый; правый закрывала кожаная нашлёпка на шнурке, и он стоял в калитке с багром, как стоят с метлой.

— К хозяину, — сказала Софья. — Прачкина дочка. Со второго двора, с коптильни.

— Там прачек много.

— А сидела на крыльце одна.

Он посмотрел на неё дольше, чем смотрел на корзину, и отступил. Под навесом во дворе лежал штабелем лёд в опилках, укрытый рогожей, и от него тянуло холодом сильнее, чем от реки. У погреба стоял второй, в тулупе, без багра, и делал вид, что колет дрова. Сторож закрыл за нами калитку, и я услышал, как пошёл засов.

Скупщик сидел в тёплой каморке при погребе, и на столе у него стояли аптекарские весы — такие же, как у старика, и это было первое, что я здесь узнал.

Второе я узнал, оглянувшись на дверь. Дверь была одна, в сени, и в сенях остался тот, что колол дрова, и колол он их теперь, судя по звуку, не дальше порога.

Лет ему было за пятьдесят. Руки — красные, от льда, лицо — из тех, что запоминаются, и после субботы я отметил это раньше всего прочего. Он посмотрел на Софью, потом на корзину, потом на меня, и на мне остановился.

— Чего несёте?

— Не несём. Берём, — сказала Софья. — Железу.

Он ждал, и ждал от меня.

— Осеннюю, — сказал я. — Свежую. Иного не брать.

Он взял со стола гирьку в золотник, подержал и положил обратно, ровно на то место, где она стояла.

— Так один говорил, — сказал он. — Давно. — Пауза. — Ты чей?

— Ничей.

— Мой, — сказала Софья. — Подручный при мастерской. Я привела, я и отвечаю.

«Так один говорил». Я не спросил кто. Здесь не спрашивали «кто» — я понял это по корзинам, — здесь спрашивали «чей», и на «чей» я ответил единственным словом, которое мне разрешили. Про того, кто говорил давно, у меня в сундуке лежал пакет, и пакет мог подождать до ночи.

Скупщик поднялся, спустился в погреб и вынес доску. На доске в опилках лежали три железы, каждая с кулак, и на срезе у всех трёх стоял свежий красный.

— Обмойте, — сказала Софья.

— Чего?

— Обмойте. Ковш вон.

Он не двинулся. Тогда она взяла ковш сама, зачерпнула из кадки в углу и полила все три. Ковш в её руке он, судя по лицу, видел на этом столе впервые. С двух срез сошёл в опилки бурой водой, и под ним осталось серое, а третья держала цвет и после второго ковша. Она была меньше первых двух на треть.

— Эта с первого снега, — сказал скупщик, не оправдываясь. — Медведь уже к берлоге шёл, что нагулял — то в ней и есть. Осенних нет. Осенние в конторах, и ты это знаешь, прачкина дочка.

— Знаю. Рубль семьдесят.

— Два с полтиной.

— Рубль семьдесят. Две из трёх у вас крашеные, и я не считаю, сколько таких вы за неделю отдали под свежие.

Он посмотрел на неё — впервые на неё, не на корзину.

— Прачкина дочка, — сказал он. — Выросла.

— Рубль семьдесят, — повторила Софья.

Мелочь я выложил на стол пятаками и гривенниками, столбиком, как приучил себя у торговки, и он не пересчитал — сгрёб ладонью в ящик и задвинул ящик коленом. Железу он завернул в мокрую тряпку, обложил опилками, сверху прикрыл соломой и положил в корзину сам.

Из трёх рублей с копейками у меня осталось рубль тридцать. Третья ведомость, та, что про ящик, стала на строку короче — в графе «деньги», которую я и без того не умел заполнить.

— Как держать? — спросил я. — Чтобы дольше двух недель.

— Кто тебе сказал про две недели?

— Книга.

— Книга. — Он повторил это в сторону печки. — В книге лёд лавочный. Держи в соли и во льду, на свет не выставляй и больше не мой ни разу — воду она не любит, ты видел. Три недели даст. Больше — никто не даст.

Я запомнил. Так в прошлой жизни говорили хорошие поставщики про то, чего нет в спецификации, и такие слова я ценил дороже скидки.

— А теперь другое. — Он сел. — С товаром без имени от меня не выходят. Я не контора, но и не лавка. Прачкина ты дочка или не прачкина, а его я вижу первый раз. Кому несёт?

За дверью, в сенях, скрипнула половица — второй, с дровами, дров не колол.

— Себе, — сказала Софья. — Он и несёт, он и жжёт. Покажи руки.

Я показал ладони. Жжёные, старик их таких видел сто. Скупщик глядел на них дольше, чем на деньги.

— Мастеровой, — сказал он.

— Мастеровой. И ещё, дядя. — Софья говорила негромко, и половица за дверью больше не скрипела. — Я шесть лет сидела на крыльце коптильни и считала, кто что вам носит и по скольку. Я и теперь считать умею. Имя моё вы знаете. Ваше — я. Ровно.

Он усмехнулся — коротко, в сторону печки, не ей.

— Ровно, — сказал он и крикнул в дверь одно слово.

Засов отошёл.

За воротами Софья повернула не к рядам, а направо, к валу, и прибавила шагу так, будто вспомнила о деле.

Их я увидел на втором углу — двоих, в тулупах, от погреба, тем же переулком и на том же расстоянии. В субботу я одно такое сопровождение уже отходил и умел его считать; но Софья свернула к валу раньше, чем я их увидел, а стало быть, считала быстрее. Она не спросила, куда мне. Она вела.

Дым от коптильни стоял над вторым двором низко, и Софья, войдя в него, остановилась на полшага — ровно на полшага — и пошла дальше. Я вспомнил библиотеку и фразу, которую она тогда не договорила.

Во втором дворе на козлах стояли корыта, между ними висело бельё, замёрзшее колом, и женщина у крайнего корыта выжимала простыню. Руки у неё были красные до локтя. Она подняла голову на шаги и посмотрела сначала на Софью, потом на платок.

— Не воскресенье, — сказала она.

— Не воскресенье. Мы через двор, мам.

Женщина посмотрела на меня. Не в лицо — на сапоги, потом на руки.

— Кто?

— Никто. Подручный.

— Подручный. — Она отжала простыню до конца, повесила её на верёвку, и вода с неё пошла на снег. — За сараем доска на прежнем месте. Ты знаешь.

— Знаю.

— Двое? — спросила мать, не оборачиваясь к воротам.

— Двое.

— Пусть заходят. У меня щёлок горячий.

Софья подошла, взяла у неё из рук вторую простыню, отжала сама — в два оборота, как отжимают привычно, — и повесила рядом с первой. Мать не мешала и не помогла. Среди простыней на верёвке висела форменная рубаха с академическим клеймом на подоле — прачечная отдавала на эту сторону то, чего ей не жалко, и эта сторона стирала его обратно.

Крыльцо коптильни было в три ступени, и на нём никто не сидел.

За сараем доска отходила на одном гвозде, и щель за ней была как раз на ребёнка одиннадцати лет. Я прошёл боком и оставил на гвозде клок армяка; Софья прошла следом и не оставила ничего. Дальше был чужой огород, потом ещё один, потом переулок, и в переулке стоял фонарь с целым стеклом.

На мосту она сказала первое слово с самого двора.

— Там я прачкина дочка. — Она не обернулась. — Здесь — прислуга. Ни той ни другой фамилии не положено, так что не спрашивайте.

— Я не спрашивал.

— Спросите. — Она помолчала до середины моста. — Обмывать надо всегда. Запомните, если пойдёте без меня.

— Без вас не пойду.

— Пойдёте. — Она перехватила корзину на другой локоть; от корзины тянуло холодом мне в бок. — Ледник при кухне. Я хожу туда за льдом для старика дважды в неделю. Положу в соль. Вашего имени писать не буду.

— Чьё напишете?

— Ничьё.

У последнего газового столба она свернула к чёрному ходу, а я пошёл к воротам. Сторож отпер калитку, посмотрел на мой армяк, на штаны, на меня — и не узнал.

— «Так один говорил», — сказал я.

— Слышал. — Теодор стоял у стены. — Кто говорил — не знаю. Первый сорт. Дважды не спрашивай, второй раз выйдет тот же.

— Я не спрашиваю. Я кладу рядом с пакетом. Двадцать два года назад посторонний брал у Л. М. осеннее, свежее и иного не брал, и сегодня человек за мостом узнал слова. Не меня — слова.

— Слова живут дольше лиц. Ты сам видел сегодня, как их не узнают.

— Я не о лицах. Двадцать два года — и тот же двор, и, может статься, тот же человек. Он спросил «чей», а не «кто». Он привык, что за железой хозяева не ходят сами.

— Оттого тот, кто ходил сам, ему и запомнился. — Поля шляпы качнулись. — Это считай дальше без меня — ты умеешь. А вещь считай при мне. Вслух. Днём ты считал губами, а губами ты пропускаешь.

Я сел на камень.

— Кость с каналом, стенка два пальца. Камень в канале, торцом к выходу, насухо. Жила от камня к выходу.

— Что первым?

— Унимающее. Оно живёт три недели, всё остальное — сколько угодно. Окалину тру в пыль в пятницу, воск топлю там же, железу — часть. Замешиваю в субботу, кладу у выхода, у кости. В середину не кладу, в середине не держит, проверено трижды.

— Кем?

— Тем, кто говорил давно. — Я подождал; он не отозвался. — Кусок «удар» у самого выхода, обратной стороной — лицом к камню. Толчок идёт в дыру, отдача — в спинку, спинка — в ладонь. Ладонь помнит.

— Мыть железу?

— Уже мыли. Больше нельзя.

— Кто сказал?

— Скупщик. — Я подумал. — И книга. Книга сказала «две недели», скупщик — три, если в соли и в темноте. Вы в октябре сказали: в руках у того, кто умеет, дольше. Я записал вас третьим.

— Запиши первым. Я говорил раньше обоих. — Он отступил от стены на полшага. — Дальше. Что не так с тем, что ты принёс?

Он слышал всё, и знал всё, и всё-таки спросил, — впрочем, он всегда спрашивал то, что я и без него собирался сказать, только вслух это выходило хуже.

— Она мелкая. С первого снега, не осенняя. Он писал: иного не брать. Я взял иное.

— Ты взял, что было. Он писал для того, у кого был выбор.

— Хватит?

— На один раз хватит и мелкой, — сказал Теодор. — На девять я тебе не обещал. Считай на один — я это говорил в субботу, и с субботы ничего не переменилось, кроме того, что теперь у тебя есть чем считать.

— Десять дней, — сказал я. — Железа даст три недели по скупщику и две по книге. Обе цифры длиннее десяти. За полгода это первая позиция, у которой срок жизни длиннее срока поставки.

— Первая, — согласился Теодор. — Не последняя. Запомни, как это считается, — пригодится, когда сроки будут не твои.

Я встал.

— Она в леднике при кухне. Под ничьим именем. У девочки с фартуком.

— Слышал. — Пауза была отмеренная. — Единственную железу ты отдал на хранение девочке, которая не знает, что хранит. В субботу вышло наоборот — она дала тебе защиту, не зная, что даёт. Вы квиты, и оба не по записи. Иди в тело. Палец не трогай.

Я шагнул в тело. Братья дышали в два носа. Большой палец под подушечкой ныл — ровно столько, сколько положено ныть работе, которую сделал себе сам. Клок армяка остался на гвозде за сараем. Доска, надо полагать, уже висела на месте.

Весы вышли из лучины, нитки и двух бумажных кульков.

Лучину я взял с растопки у печи в коридоре, нитку выпросил у истопника под предлогом оторванной пуговицы; предлог был чистой правдой — пуговицу я оторвал сам, четвертью часа раньше. Посередине лучины села петля, по концам, на нитках, — кульки. Первое коромысло я уронил вместе с кульком в сундук, на «Начала», и собирал окалину с переплёта на бумажку четверть часа, по крупинке, проклиная собственные пальцы шёпотом и по-русски. Второе вышло ровнее. Оно качалось от дыхания, и я подвесил его внутри открытого сундука, к крышке, и дышал в сторону.

Части — не золотники. Это я разобрал ещё в пятницу, над ведомостью. Окалины три части, железы часть, а в чём эти части — в золотниках, в фунтах, в напёрстках, — Константин не писал, потому что писал для себя. Для весов с кульками оно и неважно. Отвесь железу, уравняй, отбери окалину трижды по тому же весу — и части сойдутся сами, в какие единицы их ни переводи. В прошлой жизни я видел, как встала линия, когда унции перевели в граммы через голову. Здесь переводить было не через что, и это оказалось надёжнее.

Против кульков нашлась и поверка. Кусок «удар» был взвешен у старика до золотника, и вес его стоял в клеёнчатой тетради над моей росписью. Я положил кусок в один кулёк, отвешенную железу в другой и посмотрел, насколько разойдутся, — разошлись на волос, и волос этот я знал по тетради наперёд. Весы из лучины показывали правду. Хоть что-то в этой комнате проходило поверку с первого раза.

Окалину я перетёр в пыль ещё с вечера, между двумя листами бумаги, донышком кружки. Тёрлась она нехотя и пылила серебром на сгибы листа, и серебро это стоило две копейки за всё, о чём я себе напомнил дважды.

Железу Софья вынесла утром к чёрному ходу кухни, в тряпке, обложенную колотым льдом. На крыльце пахло хлебом и щами сразу, из кухни кричали про воду, и никому не было дела до подручного у двери. Свёрток был тяжёлым ото льда и жёг ладонь холодом сквозь тряпку.

— До полудня, — сказала она. — Дальше лёд сойдёт, а вода ей нельзя.

— Знаю. К полудню будет в воске.

— Соль я стряхнула. — Она уже поворачивалась к двери. — Срез не мочите. И часть режьте от толстого края, тонкий у неё слабее.

Про толстый край не писал ни Константин, ни автор «Начал». Это знали на льду за мостом и в прачечной при леднике, и больше, судя по всему, нигде. Я донёс свёрток до комнаты под полой, положил в сундук к весам и пошёл на утренние часы — отсидел их, глядя в доску и считая не то, что на доске. Преподаватель арифметики дважды похвалил меня за прилежный вид, и второй раз — с подозрением.

Братья ушли в баню по субботнему расписанию, с вениками, на два часа с лишком, и звали меня с собой; я сослался на чтение, и это даже не было ложью — читать сегодня предстояло много, правда, не глазами. Дверь я подпёр стулом. Не от воров — от вежливых. Стучали у нас редко, входили сразу, а сегодня входить не надо было никому.

Свеча горела на столе, на блюдце, и над свечой, на проволочной рогульке от банки, стояла жестяная крышка с воском.

Порядок я держал в голове, а не на бумаге. Запись Константина лежала в сундуке, но в неё я не заглядывал с четверга — ночь на пятницу ушла на то, чтобы прочитать её вслух Теодору и услышать в ответ одни вопросы, короткие, по одному, пока порядок не стал моим. Днём Теодор молчал, как молчал все полгода. Сегодня спрашивать было не у кого, и это было правильно — вещь, которую собирают, оглядываясь через плечо, собирает тот, кто за плечом.

Воск сошёл в лужицу быстро и пах ладаном — церковная лавка другого не держала. Я всыпал окалину и мешал щепкой, пока серебро не разошлось без комков. Крышку снял с огня — по записи, реагент клали в снятое, в тёплое, огня ему не полагалось.

Железа на срезе была тёмной и на холоде стояла колом. Часть я отрезал от толстого края — как велели на кухонном крыльце, — взвесил против окалинных кульков и стал растирать в бумажке черенком ложки. Растиралась она плохо, застывшая на льду, и греть её было нечем. Не над свечой же — свет ей вреден не меньше воды. Я сунул бумажку за пазуху, под рубаху, и сидел так, глядя на свечу, минут пять, пока холодное на груди не стало просто прохладным. В прошлой жизни я точно так же грел за пазухой аккумулятор от шуруповёрта на зимнем дворе, и тогда это тоже помогло, и смеяться было тоже некому.

Остальная железа ушла обратно в лёд, в тряпку, в сундук. Что с ней делать после субботы, я не знал; выбрасывать вещь, за которой ходили за мост, рука не поднималась, а держать её дальше было незачем. Строка на послезавтра.

Растёртую часть я вмешал в тёплое — щепкой, с края, понемногу. Паста взялась не сразу. Сперва серебро и железа жили в воске врозь, крупой, и я мешал, считая обороты, и на четвёртом десятке крупа пропала. Паста стала цветом в старое серебро, чуть тёплая, вязкая, и от неё шёл слабый дух — не воска и не ладана, а чего-то звериного, дальнего, отчего в комнате на минуту сделалось не по себе. Оттенок, надо полагать, пахнет. В книгах об этом тоже не писали.

Легла она в канал кольцом у выхода, у самой кости, — щепкой, в три прохода, и после каждого я смотрел на просвет, ровно ли село кольцо. Середина канала осталась пустой. Там не держит, проверено трижды, и не мной.

Дальше шла жила.

По записи она шла от камня к выходу в четверть оборота, не внатяг и не слабо — «не струной и не верёвкой», писал Константин, и я неделю гадал, чем мерить эту поэзию, пока в четверг ночью не догадался приложить палец — жила должна подаваться под подушечкой и возвращаться. В допуск такого не впишешь. Рукой — запоминается.

Обрезок в палец длиной лежал в сундуке с октября, и я знал его наизусть — брак волочения, с матовой полосой у одного конца. Конец с полосой я и пустил к камню: обвёл вокруг торца, у посадки, и стал обжимать петлю щепкой, как обжимал на пробах.

Жила хрустнула.

Не порвалась — хрустнула, суховато, как хрустит перегнутая проволока, и петля осталась у меня в пальцах отдельно от остального. Излом был ровный, серый, поперёк матовой полосы. Брак волочения — он и есть брак: внутри, под полосой, металл был перекалён ещё на волоке, и ждал он ровно этого — загиба.

Я положил обе части на холстину и некоторое время не трогал ничего.

Свеча потрескивала. Паста остывала в кости, и с каждой минутой из неё уходило тепло, которое я собирал за пазухой. Под окном прошли с плаца двое, споря о жребии. Я сидел, положив ладони на колени, и считал не время — варианты, и варианты кончились раньше, чем успокоились руки.

Запасной жилы не было. Зелёный стеллаж отпирался в понедельник, до круга оставалась неделя, и в этой неделе не было ни старика, которому я сумел бы объяснить «для чего» ещё один обрезок, ни строки, по которой такое выписывают. Была суббота, свеча, паста, остывающая в кости, и жила короче нужного на длину петли.

Перекалён. Я взял отломанную петлю и поднёс к глазам. В прошлой жизни монтажники у нас отжигали зажигалкой ломкую медь из старых бухт. Прогрей до вишнёвого, дай остыть — и она снова гнётся, будто свежая. Медь. Не жила из отбраковки, не проводник, по которому ходит то, чего я не вижу. Про отжиг жил не писали ни «Начала», ни Константин — ни строчки, ни против, ни за.

Проверять на вещи было нельзя. Проверять было можно на обломке.

Петлю я подержал пинцетом из двух лучин над самым жалом свечи, пока серый металл не набрал вишнёвого, и положил остывать на блюдце. Остывшую — согнул. Она согнулась и не хрустнула. Тогда я достал старую дощечку, вложил в канавку светильный камень, прижал отожжённую петлю к сердечнику и дал искру.

Дощечка засветилась. Ровно, как в сентябре, и жила была тёплой, не горячей, и погасло всё, когда я отнял палец.

Значит, отжиг не убивал в ней того, что там ходило. Один опыт — не свод, сказал бы на это старик, и был бы прав; свода мне взять было неоткуда. Обломок с петлёй я убрал в жестянку, к огрызкам, — пригодится.

Конец рабочей жилы я отжёг над свечой так же — только конец, на ширину петли, держа остальное в мокрой тряпке от жара, — и, пока он остывал, сидел над костью, не дыша на пасту.

Петля легла вокруг торца с третьего раза и обжалась без хруста. Жила прошла от камня к выходу, через пасту, и кольцо пасты я подобрал щепкой к жиле вплотную, у кости. Оставался кусок «удар».

Он выходил из белой банки в последний раз — взвешенный до золотника, с моей росписью под весом в клеёнчатой тетради. Я поставил его в устье обратной стороной, лицом к камню, и повёл ладонью через тряпку, с поворотом, как осаживал сердечник. На половине кусок встал. Косо. Я увидел это раньше, чем дожал, и дожимать не стал — осаженный косо, он бы косо и отдал, а куда уходит косой толчок, мне ещё в четверг показала ладонь. Я вывел его обратно тем же поворотом, сточил заусенец гнезда о брусок — два движения, счёт костереза, — и посадил снова. Кусок пошёл с натягом, без клея, и сел так, что на просвет у кромки не осталось щели.

Всё. Вещь лежала на холстине — кость длиной в ладонь, весом фунта в полтора, с камнем в глубине, с жилой, с кольцом старого серебра и с серым зерном «удара» в устье. Снаружи — кость как кость. Собачья радость с мясного ряда, две копейки и одна за выбор.

Я обтёр её насухо, завернул в холстину и подержал на ладони, торцом к запястью. Полтора фунта. В прошлой жизни через мои руки прошли тысячи позиций дороже этой, и ни одна не весила столько.

Рука сама пошла к камню — проверить искрой, как я проверял дощечку, светильники и всё, что собирал полгода. Палец остановился в вершке от кости. Я отвёл руку, убрал её за спину и постоял так, чувствуя себя человеком, который на выходе с порохового погреба привычно полез за спичками. Полгода я приучал это тело к тому, что готовую вещь первым делом пробуют. Теперь предстояло приучить его к обратному, и на это у меня была неделя.

По всем правилам, которые я исповедовал десять лет, теперь шла приёмка. Против куска «удар» в тетради у старика стояло моё же «испытание вне мастерской, при воде и на открытом месте» — я сам это написал, своей рукой, и сам теперь читал как чужое. Испытания не будет. Каждая проверка этой вещи и была бы выстрелом: паста держит удар — сколько-то раз, и первый из этих раз я не имел права тратить на веру в остальные.

Я посчитал вслух, шёпотом, как считал в пятницу губами. У Константина держало девять раз на одной жиле — при осенней железе, при его частях, при его руке. Моей пасты вышло на треть меньше его меры, и оттенок в ней стоял первоснежный, вполсилы. Девять помножить на треть и на полсилы — арифметика выходила смешная, и я обрезал её вниз — по привычке ко всякой смете, где веры больше, чем цифр. Всё, что меньше двух, считается единицей. Один.

Первая за две жизни поставка, которую я принял без входного контроля. Расписаться под ней было не с кем, кроме меня.

В ведомости, в графе «источник», против унимающего я не стал писать ни лавку, ни лёд за мостом. Я написал «К.» — одну букву, как писал он сам, — и перешёл к следующей строке.

Следующей строки в ведомости не было, и я завёл её без граф.

Вторая кость — та, что от костереза, с каналом под тот же калибр, — лежала в сундуке пустой. Про неё я думал с четверга, а решил, пожалуй, ещё над ведомостью, когда выводил свою единицу.

Светильный камень я вынул из старой дощечки шилом, поддев за канавку. Дощечка отдала его нехотя — посадка держала с сентября — и осталась лежать пустой, с тремя усталыми шариками на жиле, первая вещь, которую я собрал в этом мире. Сентиментальничать над ней я себе не позволил, зато отметил, что рука, вынимавшая камень, сделала это медленнее, чем требовалось.

В кость камень вошёл с лёгким натягом; обломок жилы с отожжённой петлёй — свежей, сегодняшней — я приладил от камня к выходу голым, без пасты и без кольца. Унимающего этой вещи не полагалось. Жила в ней сгорит на первом же разе — сплошной нитью, как горела на пробе «с отдачей», — и, пока будет гореть, камень отдаст весь свой свет разом, в дыру, одним белым куском.

Полыхнёт и умрёт. Вещь ценой в гривенник, если считать с работой костереза, и в четверть часа, если считать работу мою.

В прошлой жизни у нас на складе это называлось выставочным образцом — то, что кладут на видное место, чтобы смотрели туда. Больше я про неё ничего не стал думать словами: у второй вещи было одно назначение — на всякий случай, и случай я не стал называть даже себе. Костерезов гривенник я вписал расходом, самым дешёвым во всём списке и самым тёмным для всякого, кто стал бы читать его без меня.

Обе легли в сундук рядом, на холстину, устьями врозь. Замок я запер, подёргал дужку и успел убрать блюдце со свечой до того, как братья вернулись из бани — красные, добрые и пахнущие веником на всю комнату.

— Ладаном пахнет, — сказал младший, потянув носом.

— Свечку жёг. Читал.

— В субботу-то, — сказал старший с уважением, и разговор на этом кончился, потому что после бани у них полагался сон.

— Хрустнуло в четверть второго, — сказал Теодор. — Потом ты молчал восемь минут. Я считал.

Он стоял у стены, и мгла по краям пещеры лежала как всегда.

— Жила, — сказал я. — Брак волочения, перекал под матовой полосой. Лопнула на загибе, у камня.

— И ты грел её над свечой.

— Отжёг. Сперва обломок, проверил на дощечке, потом конец рабочей. — Я сел на камень. — В книгах про отжиг жил нет ничего. Если я сегодня сделал глупость, узнаю я об этом в самый неудачный момент из возможных.

— В моё время это делали, — сказал Теодор. — Не над свечой — в горне, и звали иначе, но делали. Жила не медь, ей это тяжелее даётся, а даётся. Твоя дощечка сказала тебе правду. — Поля шляпы качнулись. — Спрашивай дальше, у тебя стопка.

— Паста. Треть меры при половинном оттенке. Я посчитал: один раз. Считал по-складски, вниз. Есть способ посчитать точнее?

— Есть. Выстрелить. — Он сказал это ровно, без насмешки. — Других нет. Твоя цифра верная: один. Может быть, полтора, но полтора выстрела я бы на твоём месте в смету не ставил.

— Не поставлю. — Я смотрел на него снизу, с камня. — Один заряд. Второго не будет. Значит, сделаю так, чтобы хватило одного.

— Как?

— Ещё не знаю. Знаю, от чего считать. Кто стреляет один раз, не стреляет первым попавшимся образом — он готовит место, время и чужую ошибку. Место мне назначено, время тоже. Остаётся ошибка.

— Чья?

— Того, кто придёт. — Я подумал. — Это пока вся мысль. Ей два дня, она сырая.

— Сырое не показывай никому, и мне не надо, — сказал Теодор. — Досушишь — принесёшь.

— Вторую вещь я тоже слышал, — сказал Теодор. — Гривенник и четверть часа. Ты не спросил о ней ни слова.

— И не спрошу. Она не по вашей части.

— Не по моей, — согласился он, и мне послышалось в этом что-то отдалённо похожее на одобрение — насколько оно вообще у него бывает. Он отступил от стены на шаг, что означало конец разговора, и остановился на полдороге. — Полгода назад ты не умел зажечь дощечку. Теперь у тебя в сундуке вещь, которой в этой империи нет ни у кого, потому что её никто не собирал. Теперь ты готов.

— К кругу?

— И к кругу, — сказал Теодор. — Иди в тело. Свечу больше не жги, у тебя их выдано под счёт.

— Неделя, — сказал я, вставая. — Что в ней?

— Твоя ведомость при тебе, не при мне. — Поля шляпы качнулись. — Кость никому не показывай, старику первому. Он спросит «для чего» — а на эту вещь у тебя нет длинной строки.

— Не покажу. Пятно на кости — от пасты, у устья, — сотру завтра. И запись уберу под лист.

— Утром сотри. — Он уже стоял у стены, спиной. — Иди в тело. Свечу больше не жги, они у тебя под счёт.

Я шагнул в тело. Братья спали крепко, по-банному. В сундуке под замком лежали рядом две кости с мясного ряда — полтора фунта на один раз и гривенник на один взгляд, — и ключ на шнурке холодил грудь там же, где утром лежала железа. К полудню она была в воске. Я успел.

Записку принёс подавальщик с кухни, в среду, между арифметикой и мастерской.

Бумага была казённая, с водяным гербом правления, и сложена вчетверо, по-служебному. Внутри — шесть строк тем же поставленным почерком, каким в усадьбе была подписана книга расходов за прошлый год. «Племянник. Пока отец не приехал, зову к себе, по-родственному, отужинать. Нумера над скобяной лавкой, у съезда, третий этаж, спросить чиновника из правления. К семи. Добытчица про тебя спрашивала. М.»

Я прочёл её дважды и оба раза остановился на «по-родственному». В прошлой жизни приглашение к поставщику на ужин никогда не бывало про ужин. Про ужин бывает у родни, а тут родня и поставщик сошлись в одном лице, и я стоял в коридоре с казённой бумагой в руке и считал, какая из двух половин зовёт меня к семи.

Считалось так. За стенами — город, в городе — ни одного мага, и в декабре темнеет в пятом часу. Тот, кто ходил за мной в сером пальто, строил новый вход с той субботы у скобяного, и сколько ему на это надо, знал только он. Дядя за столом — угроза, которую можно записать в ведомость; тот — нет. Это Теодор сказал мне в августе, и с тех пор я не нашёл, что возразить.

Зато у меня был гвоздь.

У ворот я снял перчатку и достал его из внутреннего кармана.

Сторож в будке пил чай и на меня не смотрел. Гвоздь был рыжий, подковный, с зазубриной на шляпке — её на плацу показала мне девочка, повернув гвоздь к свету; сам я за три месяца её не заметил. Заусенец Софьи зажил за четыре дня, как и обещала книга; с понедельника я снова был целый, годный и, надо полагать, ходил по Академии с ценником на груди. За стенами ценник читали. Свежая кровь снимала товар с полки — это я выучил в августе, на голос из тёмного угла, и держал гвоздь у пальца в среду ночью, три недели назад, когда Софья закрыла кассу раньше меня.

Сегодня закрывать было некому.

Я приставил зазубрину к подушечке большого пальца и надавил. Кожа на этой руке была прожжённая, дублёная за полгода у старика, и с первого раза гвоздь по ней проехал, не взяв. Со второго взял — глубже, чем требовалось, потому что я давил уже с досадой, и кровь пошла не каплей, а ниткой, вдоль пальца, в рукав. Я стоял у ворот Академии, пуская себе кровь ржавым гвоздём, чтобы стать негодным, и думал о том, что за десять лет приёмок ни один поставщик не доводил меня до такого. Перчатку я надел поверх. Сторож допил чай.

До съезда было полчаса ходу, и фонари вдоль улицы зажигали при мне, с лестницы, по одному, и я считал их не для того, чтобы знать, сколько. Никто не шёл за мной. Я оглянулся трижды, и все три раза улица была пуста, и это было хуже, чем если бы кто-то шёл.

Съезд я узнал по столбу. Фонарный столб на углу, у скобяной, стоял криво, с наклоном к мостовой, — с той субботы его никто не выправил, только фонарь на нём горел наравне с остальными. Котёл ударил в него на высоте моего пояса, и по чугуну шла вмятина, я провёл по ней перчаткой, проходя. Здесь лежал господин в сером пальто, и здесь стоял я у телеги, и с тех пор мостовую подмело снегом, и никаких следов, разумеется, не осталось, кроме этого. Столб не ушёл. Столбы, судя по всему, держатся в этом городе не хуже, чем суки в усадебном саду. Палец под перчаткой дёргало, ровно и негромко. Я держал его, как держат зажжённую спичку, — на отлёте, чтобы не погасла.

Скобяная лавка стояла на съезде, и над ней, в третьем этаже, светилось одно окно из четырёх.

Нумера правление сняло скупо. Две комнаты, проходные, с одной печью на обе и с хозяйкой этажом ниже. Мстислав открыл сам, в сюртуке, без трости — трость стояла у притолоки, — и в дверях взял меня за плечи, как в усадьбе, и отставил на вытянутые руки.

— Дошёл. — Он посмотрел на мою перчатку. — Что с рукой?

— Гвоздём. В мастерской.

— Ремесло, — сказал он, и в этом слове было ровно столько же, сколько у деда на лестнице. — Проходи. Она у хозяйки, ей там сахар дают. Ужинать будем по-холостяцки, из трактира.

Комната была казённая до последнего гвоздя, и жили в ней, впрочем, по-своему. На подоконнике лежали в ряд три камешка с плаца и щепка, а на гвозде у печи, поверх сюртука, висело пальтишко на вырост — то самое, и карман его оттягивало книзу. Подкову она, стало быть, дома не носила. Дома она ей была не нужна.

Стол стоял у окна, накрытый газетой вместо скатерти, и на газете — пирог в бумаге, два стакана в подстаканниках, сахарница и графинчик, к которому он не притронулся за весь вечер. Я сел спиной к печи, лицом к двери, и сел так не подумав — просто рука сама выбрала стул, как выбирала перила на лестнице в подклете.

— Самовар у хозяйки. — Он взял со стола пустой чайник. — Я схожу. Ты сиди, ты гость.

Дверь за ним закрылась, и по лестнице пошёл вниз шаг — неровный, тростью вперёд, тот самый, что в усадьбе прошёл ночью мимо моей двери туда и обратно. Я сидел и смотрел на стол.

На столе, под газетой, с краю, лежала тетрадь.

Не лежала — была придавлена сахарницей, и угол её торчал из-под газеты на два пальца. Клеёнчатая, в осьмушку, как тетрадь у старика над окалиной, только пухлее. Ни один человек, который двадцать лет перекладывает бумаги, не оставит тетради на столе случайно. И ни один не уйдёт вниз за кипятком, оставив её, если в ней что-нибудь есть. Я подумал это, уже подняв сахарницу.

Графы были те же, что в любой расходной книге империи — число, статья, сумма, отметка. Почерк — тот же, что в записке. Я не искал ничего. Я листал с конца, как листают чужую смету, чтобы найти итог, и итог нашёлся на предпоследнем листе, потому что последний был сегодняшний.

«Плотн. работа, у отца, — 12 коп.» — число стояло августовское, за день до их отъезда из усадьбы, а статьёй шла пила. Ниже, сентябрём, стояло «Ч., столица, задаток — 25 руб. Ост. не плачено, осечка», и Ч. было человеком — тем, чей нож теперь у деда. Ещё ниже, октябрём, шли две строки подряд — «Маш. с машинистом, съезд, — 60 руб.» и «Маш. в залог, 200 руб. Залог пропал», — и против второй стояла отметка, какой не было нигде выше, не крест и не галочка, а одно слово: «Столб».

Я стоил ему восемьдесят пять рублей серебром и залог за машину. Нож — двадцать пять, ступень — двенадцать копеек, машина — дороже всего, и по машине он даже не выругался, только записал фонарный столб как причину списания. В прошлой жизни я читал такие ведомости у поставщиков, когда они присылали разбивку по позициям, и всегда искал в них одно — где человек начал экономить. Здесь экономили на мне с первой строки. Двенадцать копеек за пилу.

Последняя строка была сегодняшняя. «Аптека — 1 руб. 20 коп.» Отметки против неё не стояло.

Руки у меня были ровные — в этом теле они полгода делали своё дело раньше, чем я успевал их напугать. Я положил тетрадь на место, углом из-под газеты на два пальца, и сахарницу сверху, точно на след от донышка.

Шаг по лестнице шёл наверх.

Чай он разлил сам.

Кипяток пошёл в стаканы из чайника, заварка — из маленького, с отбитым носиком, и всё это он делал на весу, одной рукой, потому что второй держался за спинку стула. Мой стакан он поставил передо мной первым и сам положил в него сахар — два куска, щипцами, не спросив. Свой оставил без сахара.

— Отец пишет — к пятнице, — сказал он, садясь. — Дилижансом. В его годы двое суток на рессорах — это подвиг, и он его совершит, потому что я ему написал, что ты стоишь в росписи. Он не приехал бы на письмо от тебя. На моё — приедет. Он мне двадцать лет не отвечает, но читает.

— Я написал в воскресенье.

— Стало быть, два письма. Тем вернее. — Он подвинул мне пирог в бумаге. — Ешь. Он с капустой, хозяйка пекла, трактир тут только для виду.

Я взял пирог. Стакан стоял передо мной, и сахар в нём таял, и от него шёл пар. Я не пил и не отодвигал, и он на стакан не смотрел — ни разу за всё время, что говорил, и это было заметнее, чем если бы смотрел. Так поставщик не смотрит на ту строку сметы, где заложен запас.

— Про плац я тебе говорил, — сказал Мстислав. — За оградой стоял, в шестнадцать. А до ограды был север, про север я тоже говорил, в саду. Тебе, верно, надоело.

— Нет.

— Мне надоело. — Он повернул свой стакан в подстаканнике на четверть. — Я это рассказываю тридцать лет, и рассказ у меня гладкий, ты заметил. В саду заметил, я по лицу видел. Одной графы в нём нет.

Я молчал. Пирог был тёплый, с капустой, и я его ел, потому что в пироге аптеки не было — аптека была в двух кусках сахара, в моём стакане, и таяла.

— Затея была моя, — сказал он. — Ростиславу было тринадцать. Он читал «Землеописание», потому что читал я, и хотел на север, потому что хотел я. Я его вёл. Он бы за мной пошёл и в прорубь, отец правильно говорит. Не знаю, говорил ли он тебе.

— Говорил. В первый вечер.

— Он всем говорит. Это у него вместо ремня — молчать при мне и говорить остальным. — Мстислав смотрел в свой стакан. — Вернулись. Ему всыпали, мне отняли пальцы. И с тех пор я считаю, племянник. Я считаю тридцать лет, и у меня в этом счёте выходит, что за двоих заплатил один, и второй остался цел, и от второго родился ты, а от меня — она. Отец тебе, верно, сказал, что я это знаю. Знаю. Считаю.

Он сказал это ровно, как говорят про урожай, и трость у притолоки стояла, и рука, которой он держал стакан, лежала на столе ровно. Дальше он ничего не прибавил. Я ждал, что прибавит, — про дом, про очередь, про заповедь, — и он не стал. Он положил счёт на стол, весь, и не сказал, что с ним теперь делать.

Мне нечего было ответить. За десять лет переговоров у меня были заготовлены слова на всякий случай — на отказ, на рекламацию, на человека, который признал брак и ждёт, что его добьют, — и ни одна из этих заготовок не подходила к человеку, который сидел напротив без трости и не смотрел на стакан. Я обнаружил, что придвинулся к столу. Отодвигаться было глупо, и я остался.

Дверь ударила о стену.

Она вбежала так же, как через плац, — с разбега, в одном платье, и заговорила ещё с лестницы.

— Папа, у хозяйки сахар кончился, она сказала у тебя взять, а у тебя есть, я видела…

Она увидела сахарницу и увидела мой стакан. Стакан был ближе. Она пошла к нему, уже протянув руку, уже говоря «дай попробовать», и стакан в подстаканнике она взяла бы двумя руками — он был ей велик.

Мстислав ударил по стакану ладонью.

Не смахнул — ударил, наотмашь, через стол, всем корпусом, так, что стул под ним отъехал и трость у притолоки качнулась. Стакан вылетел из подстаканника, ударился о печь и разошёлся по полу с кипятком и сахаром, и подстаканник катился ещё, когда всё уже кончилось. Она стояла с протянутой рукой. Кипяток не долетел до неё на пол-аршина. Он это увидел. Я увидел это по его руке — из неё ушла сила, и она так и осталась лежать на столе, на газете, там, куда упала.

— Горячий, — сказал он. — Обваришься. Иди к хозяйке. Сахар возьми.

Голос у него был прежний, поставленный. Только сахарницу он подвинул к ней не той рукой.

Она посмотрела на осколки, на меня, на него. Взяла из сахарницы два куска, зажала в кулаке, как зажимала гвоздь, и пошла к двери, и в дверях обернулась.

— Папа, а завтра к лошадям?

— Завтра, — сказал Мстислав, не оборачиваясь.

Дверь закрылась. Шаг пошёл вниз — лёгкий, через две ступени.

Мы сидели над полом в осколках. Пар от кипятка сошёл с половиц быстро, а запах остался — чай и что-то ещё, чего в чае не бывает, горьковатое, аптечное. Я на него не показал. Он на него не показал тоже.

— Машинист — ваш? — спросил я.

— Мой. — Он не спросил, откуда я знаю. — Шестьдесят рублей. Машина в залог, залог пропал — он её о столб разбил, дурак, и сбежал, я его больше не видел. Ты ведь стоял тогда у телеги. Мне рассказали: стоял племянник у телеги и смотрел на канаву.

— Стоял.

— Кто тебя оттолкнул?

— Не знаю, — сказал я, и это была правда — из того сорта правды, которым отвечал Теодор.

Он посмотрел на меня в первый раз за вечер прямо, и что-то у него в лице сдвинулось на волос, как у деда над девочкой в усадьбе. Потом он потянулся за тростью, не встав, — достал её со второго раза — и положил поперёк колен.

— Отцу скажешь?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, — сказал я во второй раз, и это тоже была правда. Дед сказал мне в сентябре: род, на который покушаются, снимают со списков без всякого дяди. Это была причина, и она годилась, и я бы ею воспользовался, если бы дядя спросил ещё раз. Он не спросил. Он сидел с тростью на коленях и смотрел на осколки у печи, и то, что я ему не сказал, было длиннее того, что сказал.

Я встал. Пирог в бумаге остался на газете, надкусанный; сахарница стояла на тетради, углом из-под газеты на два пальца.

— Она спросила про лошадей, — сказал я от двери.

— Слышал.

— Завтра сводите.

— Свожу, — сказал Мстислав. — У меня, племянник, это единственное, что я делаю без осечки.

Я вышел. На лестнице пахло хозяйкиным пирогом, и снизу, из-за двери, слышался её голос — она рассказывала кому-то про сахар, подробно, с самого начала.

Обратно я шёл теми же фонарями, и они горели все. Столб я обошёл по другой стороне.

Оглядывался я дважды, не трижды, и оба раза улица была пуста. Палец под перчаткой дёргал слабее, чем на пути туда, — кровь остановилась, и это я отметил как поставщик отмечает истечение срока. Ночью, пока я сплю, он зарастёт ещё, а к субботе, к кругу, будет цел, если я его снова не трону. Гвоздь лежал в кармане, и на зазубрине, надо думать, засохла моя кровь.

Сторож у ворот спросил, кто. Я сказал. Он посветил мне в лицо, потом на перчатку и пропустил.

— Сахарница, — сказал Теодор.

Он стоял у стены, и поля шляпы были опущены.

— Ты её поднял раньше, чем шаг дошёл донизу. Потом листал. Потом молчал над одной страницей дольше, чем над другими. Строк я не видел, ты их мне не сказал. Говори.

Я сказал. Всё, с августовской пилы. Он выслушал, не перебивая, и переспросил только про столб.

— Он записал столб как причину списания, — сказал я. — Не «машинист сбежал», не «осечка». Столб. Он до сих пор думает, что машину остановил фонарь.

— Он и должен так думать. — Поля шляпы качнулись. — Ты сказал ему «не знаю».

— Про того, кто оттолкнул. Да.

— Это твоё умолчание, не моё. Первое, которое я у тебя слышу. — Он помолчал. — Теперь считай. Ты это умеешь, а я подожду.

Я считал вслух, как считал в усадьбе, потому что молча такое не считается.

— В августе на дороге он не оставил никого, кто стоял между ним и телом. Спутников отца — всех. Это я знаю от деда и от вас. Он убирает стоящих. Дядя трижды вставал между ним и мной, и трижды ему мешали. В подклете — перила. В мастерской — дощечка и кот. На съезде — тот самый, машиной, которую дядя же и купил. — Я остановился. — Сегодня дядя встал в четвёртый раз. И сорвал сам, при дочери. Но тот об этом не знает. Тот знает, что дядя стоит.

— Ещё?

— Что до круга три дня. И что маги за стенами, а дядя — в нумерах над скобяной лавкой, с девочкой, за стенами от всех, кто мог бы ему помешать. — Я смотрел на Теодора снизу. — Вы это могли сказать мне сами. В воскресенье.

— Ты не спрашивал. Ты спрашивал про жилу и про пасту. — Он отделился от стены и сделал три шага, и три обратно. — Я не пророк, я слушаю. Твой дядя — угроза, которую ты записал в ведомость. Тот, кто идёт за тобой, ведомости не читает, но стоящих у него на дороге видит не хуже тебя. Что ты с этим сделаешь?

— Скажу ему. Завтра. — Я подумал. — Не всё. Он не поверит в того, кто в пальто, и я бы на его месте не поверил. Скажу, что за стенами ходят. Что ему с девочкой лучше в Академии, у эконома, в сенях, хоть на лавке. Он чиновник правления, ему в сенях место найдут. Утром, до классов. Он в восемь у эконома, я его там видел в четверг.

— Утром.

— Утром, — сказал я. — Сегодня ночью за стены я не пойду, и вы мне не велите.

— Не велю. — Он стоял у стены, спиной. — Иди в тело. Палец не трогай, он тебе ещё нужен.

Я шагнул в тело. Братья спали, младший всхрапывал. Гвоздь лежал во внутреннем кармане сюртука на стуле, рядом с запиской на казённой бумаге, и палец под одеялом дёргал уже совсем слабо, в такт, и я слушал его, пока не уснул. До восьми оставалось шесть часов. Я успевал.

В восемь у эконома его не было.

Я стоял в сенях Академии, у конторки эконома, где чиновник из правления все три месяца каждое утро к восьми садился над ведомостью на кошт, и эконом, не поднимая головы, сказал, что чиновник бывает к восьми, а сейчас семь сорок, и мне бы лучше подождать не здесь. Я подождал здесь. Писарь с чернильницей пришёл в восемь и сел на своё место у окна. В четверть девятого эконом поднял голову и посмотрел на дверь, и стало ясно, что он тоже считает. К половине он сказал вслух, что чиновник, стало быть, задержался, и по его голосу было слышно, что за три месяца чиновник не задерживался ни разу.

Я спросил, не присылал ли он записки. Эконом сказал, что записок чиновник не присылает, потому что приходит сам, и это было исчерпывающе. Писарь макнул перо, посмотрел на ведомость и на пустой стул напротив конторки и отложил перо обратно.

В девять начиналась арифметика. Я пошёл к воротам.

Палец под перчаткой за ночь взялся коркой, и это я знал заранее и держал гвоздь наготове. У будки я снял перчатку и надавил зазубриной в то же место, что вчера, и на этот раз кожа подалась с первого раза, ровно, без досады — рука выучила, и это было не то умение, которым я собирался гордиться. Сторож на меня посмотрел и спросил, куда; я сказал, что в правление, по семейному делу, и он, подумав, спросил, не к тому ли хромому, и я сказал, что к тому.

Будочник стоял у скобяной лавки, у самой двери, и посмотрел на меня без удивления — не ждали, но, по всему, должен был прийти.

— Родственник?

— Племянник.

— Наверх не ходил бы, барин. Лекарь был, ушёл. Сердце. Хозяйка скажет.

Хозяйка сидела в своей комнате в первом этаже, на стуле посреди пола, не у стола и не у окна, а так, будто её туда поставили и забыли подвинуть. Самовар стоял у её ног, холодный. Она заговорила раньше, чем я спросил, и говорила ровно, гладко, голосом того, что уже рассказано трижды.

— Я ему самовар понесла. В семь, всегда в семь. Он с ней к лошадям собирался, она с шести одета сидела. Подымаюсь — дверь не заперта, он за столом. Я думала, спит. — Она замолчала на середине. — Батюшка, я вот что не пойму. Я вчера когда легла? Он мне чайник спустил, я кипяток налила, потом она за сахаром прибегала, я ей дала. Потом она у меня уснула, на сундуке, я её укрыла. А дальше — не помню. Ни свечи, ни постели. Утром встала одетая. Отродясь одетая не спала.

— Часов не слышали ночью? Шагов?

— Ничего не слышала. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Я, батюшка, шаг его на лестнице по ночам всегда слышала, третий месяц. Он к ветру ходил, по нужде, нога у него. А сегодня — будто ночи не было.

Будто ночи не было. Головы, из которых складывают слово, — так это называлось у Теодора в ноябре. Одну из них я сейчас видел на стуле посреди пола. Я сказал хозяйке, что так бывает от переживания. Она согласилась, потому что ей нужно было с чем-нибудь согласиться.

— Она где?

— На лестнице сидит. Я ей сказала, что папа заболел. Больше ничего не умею сказать, батюшка. Скажите вы.

Она сидела на верхней площадке, у двери в нумера, спиной к косяку, в пальтишке на вырост, застёгнутом на все пуговицы, — с шести часов одета, как сказала хозяйка. Карман пальтишка оттягивало вниз. Она смотрела на меня, пока я поднимался, и не встала.

— Всё-забыл, — сказала она. — Папа заболел. Хозяйка не пускает.

— Я зайду к нему. Ты посиди.

— Ты меня пустишь?

— Нет.

Она приняла это спокойно, без спора, и я вошёл.

В комнате было холодно так, как не бывает от остывшей печи. Печь остыла, это было видно по заслонке, но от остывшей печи в декабре в комнате делается сыро и зябко, а тут было сухо и холодно, и от моего дыхания шёл пар. Я это отметил и не стал додумывать, потому что додумывать было нечего. Этот холод я знал.

Он сидел за столом на том же стуле, откинувшись на спинку, и правая рука лежала на газете там, куда упала вчера, когда он ударил по стакану. Осколки с пола убрали — хозяйка, утром, машинально. Трость стояла у притолоки, там же, где вчера; до неё он не дотянулся или не пробовал. Дверь во вторую комнату была открыта, и на подоконнике там лежали в ряд три камешка с плаца и щепка, и постель на сундуке была не смята — она спала внизу, и это, впрочем, было единственное, за что в этой комнате можно было держаться. Пирог в бумаге лежал на месте, надкусанный мной. Графинчик стоял полный. Лицо у него было спокойное, чуть удивлённое. Раны не было, крови не было — тело целое, годное на всё, кроме того, на что он себя тратил тридцать лет. Лекарь сказал «сердце». Лекарь сказал бы «сердце» и про часы.

Часы лежали на столе, рядом с рукой, крышкой вверх — карманные, серебряные, не новые, и стрелки стояли на четверти третьего. Я взял их, приложил к уху и услышал тишину, и заводить не стал.

Сахарница стояла не на тетради, а рядом. Тетрадь была открыта на последнем листе, и это была единственная вещь в комнате, которую после моего ухода тронули руками. Против «Аптека — 1 руб. 20 коп.» стояла отметка. Тем же почерком, тем же пером, до конца обмакнутым: «Осечка».

Он дописал графу. Сел, отодвинул сахарницу, взял перо, поставил слово в четвёртый раз и закрыл счёт на день — а потом сидел, надо полагать, и не знал, что делать со счётом дальше, пока в четверть третьего в дверь не вошёл тот, кто счетов не ведёт. Я стоял над этой страницей, и во мне поднялась привычная досада на поставщика, который не привёл ведомость к итогу, — и досада эта, если разобраться, была не на ведомость.

Утром, в восемь, у эконома. Так я это отмерил — к восьми утра, — а человек, к которому я отмерял, кончился в четверть третьего, за пять часов до того, как я вышел из ворот с гвоздём наготове. Вчера ночью Теодор сказал «не велю», а я сказал «утром», и мы оба были правы каждый по-своему, и от этой правоты за столом сидел он. Про того, кто в пальто, дядя от меня не услышал. Услышал «не знаю» — первое моё умолчание, по счёту Теодора, — и стоило оно ровно столько же, сколько его четвёртая осечка.

Я взял тетрадь и положил во внутренний карман, к гвоздю. Это было незаконно, наверное. Правление получит опись без неё, и в описи будет самовар и графинчик. Что там ещё было записано, кроме меня, правлению знать незачем.

Часы я оставил на столе, крышкой вверх, там, где они стали, — часы были его.

— Заболел, — сказала она на лестнице, когда я вышел, и это был не вопрос.

Я сел на ступеньку рядом, потому что стоя такое не говорят, а по-другому не умел. Сообщать о срыве поставки я умел. Сказать директору, что склад сгорел, — тоже умел. Про это у меня заготовок не было, и я сказал, как есть, потому что «как есть» было единственным, что осталось.

— Он умер. Ночью. Сердце. Он не болел, ему не было больно, он сидел за столом.

Она посмотрела на дверь. Потом на меня.

— Совсем?

— Совсем.

Она подумала. Рука её ушла в карман и взялась там за подкову, и я услышал, как железо скрипнуло по ткани. Она не заплакала. Это было хуже, чем если бы заплакала, и я это понимал, и ничего с этим сделать не мог.

— Он к лошадям обещал, — сказала она.

— Я слышал. — Встав, я протянул ей руку — левую, без пореза. — Пойдём.

Она посмотрела на руку, поднялась и взяла. Ладонь у неё была маленькая и сухая. Мы спустились. Хозяйка стояла в дверях своей комнаты и хотела что-то сказать, и я сказал за неё.

— Девочку беру в Академию, к эконому. Дед приедет завтра — Воротынский, полковник в отставке. Всё, что понадобится правлению, — через Академию.

Хозяйка вынесла ей узелок — гребёнку, два платка, что-то ещё, завёрнутое второпях, — и хотела погладить по голове, и не решилась. Будочник у двери записал. Дальше был съезд.

Столб стоял криво, по-вчерашнему. Она прошла мимо, не взглянув, потому что для неё это был столб. Я шёл по той стороне улицы, где нас видно было из окон, и оглядывался, и считал фонари, погашенные при дневном свете, и держал большой палец правой руки на отлёте. Второй раз в жизни я вёл ребёнка через город. Первый был в другой жизни, чужой, племянницу Людки, и та всю дорогу говорила. Эта молчала. Она молчала так, как молчал её отец в саду, между двумя фразами, — не потому, что нечего сказать, а потому, что решала, стоит ли.

— Ты его видел? — спросила она у моста через канаву.

— Видел.

— Он сидел?

— Сидел. За столом.

— Он всегда сидит за столом, — сказала она. — Пишет. — И дальше, до самых ворот, молчала.

У ворот она остановилась.

— Здесь маги, — сказала она. — Папа говорил, ему нельзя, только за оградой.

— Ему теперь можно было бы, — сказал я. — По должности. Он не успел.

Сторож посмотрел на неё, на меня, на перчатку и пропустил обоих.

Конюшня в Академии стояла за плацем, за трибунами, которые достраивали к субботе, — и я повёл её туда прежде, чем к эконому, потому что «свожу» было сказано вчера, при мне, и кроме меня, некому было это выполнить.

Конюх меня знал по манежу и по тому, как я держусь в седле, то есть никак. Я сказал, что девочка — Воротынская и что ей надо посмотреть лошадей. Он не спросил ничего. Он отломил от краюхи на подоконнике ломоть, посыпал солью, дал ей в ладонь, открыл денник с гнедой кобылой, смирной, на которой сажают первогодков, и отступил.

Она вошла. Кобыла опустила голову. Девочка достала из кармана подкову и показала ей — не мне, кобыле, — как показывают документ. Кобыла обнюхала подкову и фыркнула, и тогда девочка спрятала железо, протянула хлеб на раскрытой ладони, и кобыла взяла губами, аккуратно, и стояла, жуя, а девочка обеими руками взялась за морду и стояла тоже, и конюх смотрел в сторону.

Я тоже смотрел в сторону. В сторону стены, где висели хомуты, и на хомутах не было ничего, что стоило бы такого внимания.

— Она меня знает, — сказала девочка через какое-то время.

— Она всех знает, — сказал конюх. — Первогодков особенно. Хочешь — приходи завтра, ей в семь чистят, щётку дам.

Она посмотрела на него так, будто он предложил ей должность, и не ответила, но подкову в кармане, я видел, перехватила покрепче.

Мы стояли там дольше, чем я собирался, и короче, чем ей было нужно. Потом я сказал, что надо к эконому, и она вышла из денника сама, и подкова в кармане ударила о косяк.

В тех же сенях, у той же конторки, откуда утром вышел, я говорил с экономом как с поставщиком, потому что иначе не умел, а он слушал не перебивая, потому что иначе не умел он.

Чиновник правления Мстислав Воротынский умер ночью в нумерах, сердце, лекарь был. Дочь — здесь. Дед, полковник в отставке Аристарх Воротынский, прибывает завтра дилижансом, о чём будет извещён письмом на станцию. До завтра девочке нужна лавка в сенях, ужин и кто-нибудь, кто будет рядом, когда я в классе. Всё, что потребуется правлению, — через Академию, я расписку дам.

Эконом выслушал до конца, и первое, что он сказал, было про ведомость. Правление держит здесь своего человека при списке до круга; теперь при списке никого, другого пришлют месяца через полтора, и всё это время бумага будет лежать. Я сказал, что до субботы бумага подождёт. Он согласился, и я не поставил ему этого в вину: за конторкой на всё смотрят через ведомость, и я это понимал лучше, чем он мог предположить.

Потом он спросил:

— Имя?

Я открыл рот. Имени я не знал. Три месяца. Гвоздь, плац, стакан — и ни разу, ни от неё, ни от него. Добытчица, всё-забыл. Я стоял перед конторкой с расписанным по пунктам делом и не мог заполнить первой графы.

— Спросите её, — сказал я. — Она скажет лучше меня.

Эконом спросил.

— Аглая, — сказала она. — Воротынская.

Он записал в книгу, не поднимая головы, и сказал, что лавка у печи, что ужин с кухни, что днём при ней будет кастелянша, а после восьми — сторож, и сторож не спит. Потом он посмотрел на неё поверх очков — в первый раз посмотрел.

— Лошадей видела?

— Гнедую, — сказала она. — Она меня знает.

— Это хорошо, — сказал эконом и снова опустил голову.

Письмо на станцию я написал тут же, за конторкой, на казённой бумаге, которую эконом дал не спросив. Шесть строк, столько же, сколько в сентябре. «Дед. Мстислав умер ночью в нумерах, сердце. Девочка у меня, в Академии, у эконома. Круг в субботу. Встречу дилижанс в пятницу к вечеру. Д.» Я перечитал письмо дважды, нашёл, что всё в нём правда и всё мимо, и отправил с писарем, потому что лучше написать не умел.

Арифметику я пропустил. Мастерскую — нет. Старик посмотрел на перчатку, потом на меня, и не сказал ничего, и я четыре часа мешал пасту, которая мне была не нужна, потому что руки просились делать что-то, где есть итог. Про дядю он, надо думать, знал уже к полудню — в Академии всё знают к полудню — и ни словом этого не показал. Под конец он подошёл, взял у меня ложку, попробовал пасту на пальце и сказал, что перемешана, и что хватит.

Ночью я вышел из тела раньше, чем братья уснули, и Теодор ждал у стены.

— Четверть третьего, — сказал я. — Часы стали. В комнате холодно. Хозяйка не помнит ночи. Он сидел за столом целый, без единой царапины, и лекарь сказал «сердце». Это всё то, что вы мне перечислили в августе, по списку, — и то, что добавили в ноябре. Только про другого.

— Да.

— Он его убил.

— Убрал. — Теодор не двинулся. — Того, кто стоял между ним и тобой. Ты сам считал это вчера, вслух, и я подождал. Ты досчитал правильно.

— Я досчитал до восьми утра.

— Ты досчитал до восьми утра, — согласился он. — А тот считает без часов.

— Хозяйка. — Я не спрашивал, я проверял. — Он взял у неё ночь.

— Он взял у неё ночь и оставил утро. Ему нужна была дверь и лестница, и он посмотрел на них её глазами — так дешевле, чем искать самому. Ты это тоже знаешь.

— Девочка спала внизу.

— Внизу, на сундуке, укрытая. — Поля шляпы качнулись. — Для него она камень. Я тебе говорил. Пока камень.

— А я? Хозяйка видел меня вчера в дверях. Стало быть, и он видел. Её глазами.

— Лицо твоё он знает с дороги и с той субботы, с этого он ничего нового не взял. Пробы у тебя нет. В её памяти ты — племянник, который приходил ужинать; ему это ни к чему.

— Он знал, что я там был.

— Он знал, что ты жив и цел, — сказал Теодор. — Это он знает и без хозяйки.

Я стоял у стены напротив и смотрел на камень, на котором был вырезан узор, знакомый мне лучше, чем узор на ладони. Я ждал, что Теодор скажет ещё что-нибудь — про «не велю», про то, что ночью за стены ходить было нельзя, что он был прав. Теодор молчал: не оправдывался, не жалел меня, и ему, судя по всему, в голову не приходило ни то, ни другое. Он дал мне сказать «не велю» и «утром» самому, дважды, и оба раза выслушал с тем спокойствием, с каким выслушивают уже известное.

— Вы понимаете, что он сделал, — сказал я. — Не за меня убил. За себя. Расчистил дорогу к телу, которое ему нужно целым, и убрал того, кто хотел это тело испортить. Дядя хотел меня убить, а тот хотел меня сохранить, и из них двоих сегодня выиграл тот, кто хочет меня сохранить. Я жив, потому что я товар. Меня берегут до отгрузки, как груз.

— Ты это знал в августе.

— Я это знал в августе словами. — Я посмотрел на свои руки; палец в пещере не болел, здесь ничего не болело, и это было единственное место, где не болело. — Сегодня я это увидел за столом.

— Да, — сказал Теодор. — Это разница.

Я рассказал ему про тетрадь, про «осечку», про конюшню и про то, что не знал имени. Он слушал. Про имя он спросил, и я сказал, и он повторил его один раз — «Аглая» — тем же голосом, каким в усадьбе повторял имена слуг, запоминая.

— Круг в субботу, — сказал он. — Дед завтра. Девочка в сенях, за стенами двухсот магов, там, куда её отец не мог войти. Ты это сделал за одно утро, и сделал правильно. Что ещё?

— Больше ничего.

— Тогда в тело. Спи. Завтра дилижанс.

Я шагнул в тело. Братья спали. За окном по плацу ходили с фонарём — достраивали трибуны, стучали до ночи. Тетрадь лежала во внутреннем кармане сюртука на стуле, и гвоздь рядом, и я лежал и думал о человеке, который тридцать лет вёл счёт и умер, не сведя его, — потому что баланс ему свели снаружи, одним росчерком, тем, кто счетов не ведёт.

Дядя был человеком. То, что идёт за мной, — нет. И оно только что убило за меня.

Буксир стоял под парами у нижней пристани и пара давал больше, чем требовалось, чтобы стоять.

Перевозчики сидели у мостков на лодках, перевёрнутых кверху днищем, и ждали льда. Я спросил, ходят ли ещё буксиры вниз. Тот, что смолил шов, не поднял головы и сказал, что ходят, пока идут, а вон тот, с трубой, — последний, и хозяин у него в будке.

Я шёл к будке и вёл в голове строку, что стояла с сентября с вопросом. Называлась она «деньги», и под вопросом лежала цифра, выведенная ещё в усадьбе, — рублей сорок за лодку, гребцов и чужое молчание. Против неё у меня было три рубля с копейками.

Машинист сидел в будке над чугунной печкой и грел руки, чёрные от масла до второй фаланги. Он выслушал вопрос и спросил, сколько мест.

— Одно.

— Место — два рубля. До Кривой Луки два, до низа те же два, дальше не хожу. Спишь на палубе, харчи свои. — Он повернул ладонь к печке другой стороной. — Порожняком идём, мне что ты, что кладь.

Я стоял и пересчитывал. Полгода я держал в смете позицию «побег», а покупать надо было «место на барже вниз» — разные артикулы, и цена у них разная в двадцать раз. В прошлой жизни я ловил на такой подмене поставщиков дважды в год. Себе эту науку прочесть забыл.

— Когда идёшь?

— В понедельник, с последними. — Он поглядел на реку, где у камней уже держалось тонкое сало. — Дальше зимую внизу, до весны.

Понедельник. Дверь получила срок, и срок был короче, чем я думал.

— Возьмёшь без бумаг?

— Бумаги в конторе. Мне без надобности. — Рубль вперёд, рубль на сходнях. Слово даю одно: пришёл к третьему свистку — идёшь. Не пришёл — не жди меня в декабре.

Я достал рубль. И, уже отдавая, услышал, как сам говорю:

— А если не одно место. Если два.

— С бабой, что ли?

— С ребёнком.

— Ребёнок — то же место, только шуму больше. — Он взял рубль, не глядя. — Три года ей?

— Шесть.

— Шесть — это уже человек, — сказал машинист. — Такая уже спрашивать будет.

Про то, что шестилетняя будет спрашивать, я не подумал ни разу. В ящике у меня стояли пять строк, и все пять были писаны на одного человека. Шестую я завёл там же, на сходнях, и оставил с вопросом, потому что закрывать её было нечем.

Спросить у Софьи было бы вдвое быстрее, но я не спросил. Один раз она уже спасла меня, не зная, что спасает, и вписывать её в дверь, которую строю для себя, я не стал.

Он сунул рубль в карман фуфайки и полез в будку, и меня для него больше не было.

На плацу с утра размечали известью, и к полудню обе черты лежали белые, а трибуны стояли под перилами. Ложу собрали отдельно, на помосте, с навесом от снега, напротив ближней черты — как в чертеже, который я запомнил в ноябре и не срисовывал.

От нижней ступени ложи до извести я насчитал сорок один шаг. Померил ещё раз, от края помоста, — вышло тридцать девять.

И на этом втором счёте у меня в голове что-то стало на место.

Сорок шагов — это не расстояние. Это время: полминуты для взрослого, которому никто не мешает, и минута, если приходится обходить людей. Мерил я не плац. Мерил, за сколько человек из ложи доходит до черты.

Теодор попросил эту цифру в ноябре, и тогда же — узнать, при круге судьи или в круге и кто тянет жребий. Ни одного вопроса про то, чем мне держать, когда держать нечем. Весь его список был про плац вокруг круга; я это отметил и дальше не пошёл, потому что не видел, куда идти.

Теперь видел. Шаги нужны тому, кто должен их пройти, а Теодор не ходит: у него есть я и всякий, кто окажется рядом. Вход в тело — касание, это я знаю не по книгам, а по себе. И в ложе, в сорока одном шаге от черты, будет сидеть человек, который окликнул меня в парке через дорожку и усадил рядом с собой на скамью, никого не спрашивая, и после, в темноте, при жене и лакее, рассказал мне про лампаду и про отцовскую руку поверх своей. Теодор в ту ночь велел запомнить расстояние. Полтора шага и стол. В следующий раз стола может не быть — это тоже он.

Ему нужен принц.

Я стоял на утоптанном снегу у самой извести и держал эту мысль на весу, и она держалась. Потом я приладил к ней вторую половину — как именно, — и вторая половина не пошла.

Упасть я могу. Хуже того — упасть я могу и не по своей воле: в первую же ночь он выдернул меня из тела рывком, вверх и назад, и держал потом за плечи, и хватка у бестелесного оказалась вполне вещественная. Уронить это тело он может когда захочет, и разрешения не спросит. Дальше, впрочем, начинается то, чего никакими шагами не купишь. К упавшему в круге входят распорядители, за ними лекарь: это их место и их работа. Принц может сорваться с ложи, а может не сорваться, и, даже сорвавшись, дойдёт третьим или четвёртым, и коснётся ли он меня — вопрос, а не расчёт. На «если побежит» отгрузку не назначают.

Он не стал бы. Он ждал полгода и считал шаги — значит, у него есть дверь, которая не может не открыться.

Я посмотрел на ложу с другой стороны и на сарай за оградой, где ничего не было. Дверь не находилась, и с плаца я ушёл, унося цифру сорок один и пустую графу.

Дилижанс пришёл в темноте, с фонарём на левом крюке и без фонаря на правом.

Аглая держала меня за руку от самых ворот, крепко, но не жалась, и второй рукой придерживала карман, чтобы подкова не била по ноге. Дед выбрался четвёртым, в шинели без погон, с одним саквояжем, и на снег ступил правой — той, которой учили ступать полвека назад.

Он увидел меня. Потом увидел, кто рядом.

Саквояж он поставил прямо в снег.

— Аглая, — сказал он.

Не «девочка» и не «дитя моё» — то, что говорят над детьми, у которых вчера умер отец. Он назвал её по имени, первым из старших, кого я тут знаю, и так, будто они виделись в прошлое воскресенье.

— Дедушка, — сказала она. Не вопросом.

— Аглая.

— Вы меня в августе не узнали. Сказали «выросла».

— Узнал, — сказал дед. — «Выросла» — это и есть узнал.

Он постоял. Потом опустился на колено прямо в снег, что для его колена было дороже, чем он показал.

Обнимать её он не стал. Взял саквояж, дал ей нести свою шапку: нести шапку — это дело, а дело держит лучше утешения. Дорогой он спрашивал про лекаря и про правление, и я отвечал по пунктам.

Про тетрадь я не сказал. Он спросил бы, откуда она, и пришлось бы отвечать, что мой дядя четыре раза пробовал меня убить и записывал расходы.

У поворота к общежитию он остановился и полез во внутренний карман.

— На расходы тебе, — сказал он. — Круг завтра, а у тебя, поди, и перчаток целых нет.

Вот тут я и подошёл вплотную к тому, чтобы попросить. В бумажнике у него лежало ровно то, чего не хватало моей второй строке, и он отдал бы не спросив. Я стоял и считал, сколько взять и как потом смотреть ему в затылок, когда он пойдёт к дилижансу обратно.

— Не надо, — сказал я. — Перчатки целы.

Он посмотрел на мою руку в перчатке, но ничего не сказал, а деньги убрал.

Аглая шла между нами и несла шапку двумя руками, впереди себя, как несут полную чашку.

Ночью я вышел раньше обычного, потому что назавтра надо было вставать в шесть.

— Один вопрос, — сказал я. — Не про турнир.

— Спрашивай.

— Зачем вам шаги от ложи до черты?

Мгла у стен лежала ровно, поля шляпы не шевельнулись. Пауза вышла длиннее, чем у него бывает, и я успел заметить, что считаю её, как считал бы простой.

— Ты уже спрашивал в ноябре, — сказал Теодор. — Я ответил.

— Вы ответили, что хотите знать, где стоите. Это не ответ на «сколько шагов».

— Это тот ответ, который у тебя есть.

Сорт был знакомый. Не «не знаю», а «не скажу», и «не скажу» означает, что сказать есть что. Давить я не стал: я и так получил то, за чем шёл. Он не сказал «затем, что ни за чем».

— Хорошо, — сказал я. — Второе. Вы велели принести, когда досохнет.

— Досохло?

— Не всё. Принцип.

— Излагай.

— Кто стреляет один раз, покупает не попадание, — сказал я. — Попадание мне не по карману: заряд один, права на промах нет. Продаётся чужой шаг. Человек — и не только человек — уходит от того, что видит, и оказывается не где хочет, а где его поставили. Вот это место и надо купить заранее.

Теодор молчал дольше, чем требовалось, чтобы понять.

— Чем купишь?

— Тем, что он увидит.

— А дальше?

— Дальше — моё, — сказал я.

Он отступил от стены на шаг — у него это означает конец разговора — и остановился на полдороге.

— В моё время это называли приманкой на глаз, — сказал он. — Так брали и зверя, и людей. Ты пришёл к этому сам, за три месяца, из книги в четыре фунта и одной свечи. — Поля шляпы качнулись. — Не показывай остального никому. И мне не надо.

— Не покажу.

— Завтра стой долго, — сказал Теодор. — Не побеждать. Стоять.

Я шагнул в тело. За окном по плацу ходили с фонарём — известь на морозе схватывается плохо. Обе кости лежали в сундуке на холстине, устьями врозь, и на спинке рабочей я оставил заусенец, чтобы в темноте и в перчатке не перепутать её со второй.

Круг перенесли с воскресенья на субботу ещё в конце ноября, одной строкой на доске в сенях; в Академии такие строки не объясняют.

К семи роспись вывесили в двух местах. Из семидесяти одного семеро за неделю принесли свидетельства от лекаря, и к жребию вышло шестьдесят четыре — число, при котором сетка сходится без остатка, и распорядители его, надо полагать, любят. Тянули за нас, пары объявили списком — ответ на пятый вопрос Теодора, доставшийся даром.

Плац я обошёл до церемонии, обе черты, как обходил склады перед приёмкой: на бумаге гладко, а приедешь — ворота с другой стороны. У трибунного края снег утоптали в лёд ещё вчера, и он держал; дальний край, куда сметали, был рыхлый, там нога проваливалась на палец. Черта в поперечнике — двенадцать шагов. От середины до извести — шесть.

Из шести я записал четыре в расходные, два оставил в запасе, как оставляют на складе на пересортицу.

Анна сидела на трибуне с шести утра.

Она сидела в углу первого ряда, с тетрадью на коленях, и дама в сером стояла позади на положенных тридцати шагах. Смотреть было не на что, кроме плотников, снимавших леса. Когда я прошёл внизу, она не окликнула и не отвернулась.

Первую пару вызвали в четверть девятого, и я встал у прохода смотреть.

Вышли двое из боевых домов, подняли над ладонью — один огонь, другой снежный ком с кулак, — и распорядитель начал счёт вслух. Плац считал вместе с ним, как в классе. К сотне огонь у левого стоял выше, чем вначале, и это была не красота, а мера: сколько настоял, столько и отдашь.

На ста восьмидесяти правый отдал. Воздух ударил коротко, известь снесло веером. Левый не пошёл в сторону — двинул перед собой то, что держал, и огонь принял толчок, просел вдвое, но не лёг. Дальше хватило одного счёта: неполный отдал остаток, и правого унесло спиной за известь.

Порядок круга я читал в ноябре целиком, как читают приложение к договору, а приложения у нас читаю я один. Прочесть — одно, а видеть в работе — другое. Отдают разом и всё, половины не бывает; на сотне это тычок в плечо, на трёхстах человека выносит за черту, и дольше трёхсот не держит никто — отдавай или рассыплется само, и счёт начнут заново. Заходов таких три, и если после третьего в черте всё ещё двое, из росписи выбывают оба. Против толчка есть два ответа: уйти или закрыться своим. Закрылся и удержал — отвечай.

Отдавать позволено одним воздухом; огнём, водой и льдом нельзя, и это единственное человеколюбие во всём устройстве. Про свет не сказано ничего, и я отметил это на полях ещё в ноябре. Светом за черту не вытолкнешь, а вытолкнуть — вся задача, и запрещать бесполезное никому не приходит в голову.

Из двух ответов мне полагался один. Закрываться нечем и отвечать нечем; всё, что человек напротив наберёт за триста счётов, придёт ко мне целиком. Значит, досчитать до трёхсот ему нельзя дать ни разу.

В карманах у меня лежали две кости, и ни одну из них было нельзя.

Первым мне достался Кушнерёв — маленький, рыжеватый, с той половины класса, что встаёт от окна подальше. Он держал свечку. Не свечу — свечку: огонёк с ноготь, ровный. На занятии он выстаивал с ним свои триста — я сам ему считал в октябре.

Распорядитель встал на мёртвой полосе и начал счёт.

Я зашёл углом и встал ближе, чем принято, — на четыре шага, потом на три. Кушнерёв сбился на счёте «сорок» и посмотрел на меня ещё раз. Держать он умел, а держать, когда в трёх шагах стоит человек и смотрит на руку, а не в лицо, его никто не учил.

На девяноста он отдал.

Я успел двинуться, но не туда, куда надо, — большой палец у него ушёл раньше, чем я привык у него видеть, и толчок задел меня краем. Воздух ударил в плечо и в бок, развернул и повёз. Я не упал: падать мне нельзя ни коленом, ни рукой, весь низ у меня отнят, и уходить я могу только ногами. Ноги и погасили. Два шага из четырёх.

Замер первый. Отданное на девяноста стоит два шага; полное будет стоить шесть, а шести у меня нет.

Он набирал заново, а я шёл на него. Пустому магу неудобно набирать, когда рядом дышат, и неудобно смотреть на свою ладонь и на чужие сапоги разом. Кушнерёв пятился.

На двухстах у него заплясало, и распорядитель начал счёт заново.

Третий заход он начал уже со злостью, и злость у него была не на меня, а на себя, что было хуже. Я подошёл на два шага. Он отдал на семидесяти, не дожидаясь ничего, — и я ушёл до толчка.

Не от толчка — до. Большой палец лёг на сгиб, вес перешёл на заднюю ногу, плечо пошло вперёд на волос раньше руки. Я видел этот набор двести раз, с полуметра, со счётом на языке. Воздух прошёл там, где меня уже не было, а Кушнерёв, отдав в пустоту, качнулся вслед за собственной отдачей и сделал полшага назад.

Позади него была известь.

Распорядитель поднял руку. Кушнерёв посмотрел под ноги, увидел белое под каблуком и сел на снег — уже за чертой, где садиться можно.

На трибуне у дальнего конца кто-то один хлопнул и перестал.

— Откуда вы знали?

Ирина стояла у прохода под трибуной, куда сходят выбывшие и где пахнет мокрым тёсом. Шпилька у виска была та же, стальная. Она не поздравила и не спросила, цел ли я, и правильно сделала.

— Что он отдаст на семидесяти?

— Что он вообще отдаст. Вы двинулись раньше. — Она смотрела мне в лицо. — Я стояла сбоку. От извести это не видно, от прохода видно.

— Три месяца я на «держании» считал, — сказал я. — Всегда: меняться было не на что. Семьдесят человек, по паре в день, полметра до чужой ладони. Как держат, я не знаю. Знаю, как отдают.

Она молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы это уложить.

— Это скучный ответ, — сказала она наконец.

— Другого нет.

— Я не сказала, что плохой. — Она отвела рукав и посмотрела на плац, где выносили стол. — Второй круг после большого перерыва. Ваш — во второй черте.

Стол несли двое служителей — к ложе, не к судейской. Поставили на снег, покрыли сукном, а на сукно — кубок в две ладони, серебряный, потемневший в узоре.

— Победителю, — сказала Ирина, глядя туда же. — Вручает его высочество, своей рукой. Так всегда.

Так всегда.

Я стоял в проходе, в двадцати шагах от стола, и вся арифметика, брошенная вчера на плацу, наконец сошлась.

Не падение. Вручение. Сорок один шаг от ложи до черты — это дорога, которую принц пройдёт сам, при всех, потому что так стоит в церемониале; и рука его встретится с рукой победителя по протоколу, от которого нельзя уклониться, не оскорбив. Правила круга я прочёл целиком. Порядок вручения не читал ни разу. Это протокол, страница без сроков и цен, которую у нас пролистывают не глядя. Дверь была там, где я никогда не читаю.

«К декабрю ты должен стоять в круге долго. Не побеждать. Стоять».

Он не сказал «не выиграть». Он сказал — не гнаться, не рваться, не брать силой, которой у меня нет, и тем самым описал способ. Тот, кто просто не проиграл до последней пары, и есть победитель, и подходит к столу с сукном.

Значит, до кубка я не дойду.

Проиграть в первом круге нельзя: мальчишка, который готовился с сентября и сложил первый бой, прозрачен для всякого, кто слышит его изнутри. Поражение должно быть поздним — там, где его ждут. Три боя. Два выиграть, третий отдать.

— Ящик, — сказал я. — Из-под кубка. Ты нёс его от ложи.

Служитель посмотрел на ящик у себя в руках и не сразу его признал. Ящик был обыкновенный, сосновый, с верёвочными ручками, и на дне лежала стружка.

— От ложи, — согласился он. — Верно, барин. От ложи.

— А куда несёшь?

Он подумал. Думал он честно — я видел, как он ищет, и видел, где перестаёт искать. Где-то на середине, там, где у человека обычно лежит его собственное намерение. Пар от его дыхания шёл ровными толчками. Мой шёл тоже, а тёс над головой был мокрый, с него капало, и капли на утоптанном снегу не замерзали.

— В сарай, надо думать, — сказал он наконец. — Ящики в сарай носят.

— Долго стоял у ограды?

— У какой ограды?

Я сказал, что ни у какой, и отпустил его.

Стоял он у ограды. Или прошёл вдоль неё с пустым ящиком, по дорожке, где сметённый снег лежит валом, и кто-то посмотрел на него с той стороны — так дешевле, чем ходить самому. Полминуты чужого зрения, полчаса чужой памяти в уплату. Хозяйка в нумерах отдала за такой же осмотр целую ночь и не заметила пропажи до утра.

Внутрь он не идёт. Две сотни магов, две сотни проб — стена, о которой мне говорили в августе, и в эту стену он не пойдёт. Так я считал в ноябре и считал, судя по всему, верно. Он в неё и не пошёл. Он встал снаружи и смотрит внутрь чужими глазами, и разница между этими двумя вещами оказалась совсем не такой, какой я записал её себе в ведомость.

Распорядителя я нашёл у второй черты. Он был из немолодых, с медной бляхой на шнуре и с тем выражением лица, какое делается у человека, отвечающего за расписание с пяти утра.

— У вас служитель ходит и не помнит, куда шёл, — сказал я. — Второй час. Стоило бы проверить, все ли на местах.

— Служители, — сказал он, не поднимая головы от листа. — Который выпил, который сроду тупой. — Он поставил в листе значок. — Идите к своей черте, барин. Ваша пара вторая.

В прошлой жизни мне звонил приёмщик с дальнего склада и говорил, что у него на площадке что-то не так, а что именно — сформулировать не мог. Я отвечал ему ровно это же и был кругом прав по всем бумагам, потому что поставщик отгрузил в срок, а «что-то не так» в накладной не значится.

У поворота к черте стояла у канатов прислуга, и Софья стояла с кухонными, с краю, и смотрела не на плац.

— Софья Петровна.

Она подошла к канату.

— За ограду сегодня не ходите, — сказал я. — И своим скажите. По дорожке вдоль ограды тоже не надо, и за ящиками пусть не бегают, пошлют — пусть вдвоём.

Зачем — она не спросила. Спросила другое:

— До вечера или совсем?

— До вечера.

— Скажу, — сказала она и пошла к своим, и я услышал, как она передаёт это уже на ходу, без объяснений, тем голосом, каким на кухне говорят, что мясо сегодня не брать.

Я посмотрел вдоль дорожки в сторону ограды. Отсюда её было не видно за трибунами, и это, пожалуй, было к лучшему. Смотреть туда мне сейчас было нечем и незачем.

Караулов держал воду.

Шар с кулак стоял над его ладонью и медленно поворачивался. Слой в нём шёл ровно, кругом, без плеска — будто эту воду очень давно и очень аккуратно мешали в одну сторону. Он был из тех двоих, кто у листа не засмеялся во второй раз, и он же тогда посмотрел на роспись, отыскивая, что написано мелко. Единственный на курсе, кроме меня, кто читает мелкое.

Про Кушнерёва ему рассказали. Это было видно по тому, как он встал — просто удобно, без стойки, — и по тому, что смотрел он на свою воду.

Распорядитель начал счёт.

Я зашёл углом и встал на три шага. Он не сбился. Я встал на два — он не сбился и на двух, и тут мне стало нечего продать. Обваливать нечего, торопить некого; оставалось время, а время в этом круге ехало не в мою сторону.

Сто. Сто пятьдесят. Шар над ладонью поднялся выше и потемнел изнутри.

На трёхстах отдают или рассыпается само. Рассыпаться он не позволил.

Признака я не прочёл. Полное отдают не рукой — всем разом, и большой палец, и вес, и плечо уходят в одну долю, и читать там нечего. Я двинулся на полсекунды позже, чем следовало.

Задело краем — и краем оказалось довольно. Воздух пришёл плотный, как вода из шланга под пальцем, ударил в бок и в плечо и повёз спиной вперёд, и я гасил подошвами по насту и не давал себе сесть, потому что сесть — выбытие, и рука — выбытие, и колено. Четыре расходных шага ушли разом. Пятый и шестой ушли следом.

Я встал пятками на извести.

Распорядитель смотрел не на меня — под меня. Полплаца поднялось. Наверху, на первом ряду, что-то уронили, и тот, кто уронил, не сел обратно.

Известь была под каблуками, и вся она была позади. Уйти от черты я мог теперь только на противника, и это простая геометрия: если тебя прижали к стене, товар спасают не отступая, а выходя навстречу приёмщику.

Караулов набирал заново. Я пошёл вперёд и на четвёртом шаге отыграл себе полтора.

И начал считать вслух.

Не громко. В ту же долю, что распорядитель, тем самым голосом, которым я три месяца считал чужие пламёна на «держании», — с той же ленцой к сотне и с тем же подъёмом к двум. Сто десять. Сто одиннадцать.

Плац это услышал раньше, чем понял. Караулов понял сразу, и в этом было всё дело: перед ним стоял не противник. Перед ним стоял сосед по паре, который считает и следит, не пляшет ли. Так с ним стояли три месяца. Так с ним, надо думать, стояли с шести лет.

Шар пошёл. Не сорвался — повело слой, и там, где вода ходила ровным кругом, встал рябой пояс.

— Двести десять, — сказал я. — Двести одиннадцать.

На двухстах тридцати он отдал.

Отдал раньше, чем собирался, потому что голос надо было чем-нибудь закрыть, а закрыть его было нечем. Счёт я знал лучше него — я его вёл — и ушёл углом за долю до. Вода прошла воздухом там, где меня уже не было, ударила в наст и подняла белую пыль, и пыль осела на извести.

Он стоял пустой посреди черты, я стоял в двух шагах, и на нас обоих смотрели две сотни человек.

Второй заход кончился. Оставался один, и я знал, чем он кончится, с ноября, когда читал порядок круга целиком, — и до этой минуты ни разу не примерил это на себя.

Заходов три. Если после третьего в черте всё ещё двое, из росписи выбывают оба.

Стой. Ходи вокруг, уворачивайся, тяни триста счётов — и нас снимут. Обоих. Кубка не будет, вручения не будет, руки его высочества не будет, дороги в сорок один шаг тоже не будет. И, что важнее всего, это не поражение, которое я выбрал. Ничья не пахнет замыслом. Её не заподозрит и тот, кто сидит у меня в голове и слышит, что делается вокруг. Пять минут стояния — и задача, над которой я бьюсь со вчерашнего вечера, закрыта. Дёшево, чисто, без объяснений.

Для меня это выбытие. Для него — «снят вничью с безмагическим, при дворе, при ложе».

Я знаю, во что превращается такое слово, приклеенное к человеку. Оно ходит с ним тридцать лет, входит с ним в ворота и не входит внутрь ограды, садится с ним за стол в нумерах и пишет в тетради «осечка». Позавчера я стоял над этой тетрадью, вчера мы его хоронили, а сегодня в третьем ряду сидела его дочь и ела пирожок.

Караулов набирал и смотрел на воду, и ему было семнадцать лет.

Распорядитель начал третий счёт, и я пошёл вперёд, потому что ничего другого делать не собирался.

Я подошёл на вытянутую руку и остался там.

Тридцать боёв за утро, и ни в одном никто не отдал в упор, хотя мог бы всякий. Я вывел это из бумаги ещё в ноябре, из того места, где запрещают огонь, воду и лёд. Круг учебный, калечить в нём не за что, — стало быть, есть граница, которой в порядке не написано, а держат её крепче написанного. Утром я эту границу увидел. Сейчас я встал на неё обеими ногами.

Полная отдача воды в упор по тому, кому нечем закрыться, — не победа. Это увечье при дворе, при ложе и при собственном отце на скамье.

Так я поставил свою жизнь на чужое приличие, отчётливо понимая, что делаю именно это. Другого товара у меня всё равно не было.

Он отошёл на шаг. Я пошёл за ним и снова встал на вытянутую руку.

Он отошёл ещё, уже понимая, и в этом «уже понимая» была вся его беда. Понимал он умом, а ноги делали то, что делают ноги человека, которому нужно расстояние. Шаг. Ещё. Никто на плацу этих шагов не считал — шаги в бою не считает никто, кроме того, у кого они единственная валюта. Я считал их с первого захода и вёл его туда, где наст утоптан в лёд, где нога поедет и где до извести ближе всего.

Двести с чем-то. Шар над его ладонью стоял уже полный.

Каблук нашёл известь.

Он это почувствовал — по звуку, наверное, там снег хрустит иначе, — остановился и посмотрел вниз, как посмотрел бы всякий. И пока он смотрел вниз, распорядитель поднял руку.

За весь бой я не коснулся его ни разу.

Трибуны не кричали. Они гудели, и гул был не тот, какой бывает после боя.

Протест подали прежде, чем я вышел из черты. Кто-то из старших боевого дома встал у судейской и сказал вслух то, что думала половина плаца. Круг есть показ дара. Дара показано не было, стало быть, не было и участия.

Регламент читали при мне. Читал третий распорядитель, немолодой, водя пальцем и не торопясь, и на слове «дозволяется» остановился сам, без подсказки.

— Дозволяется, — сказал он. — Не вменяется.

Старший сказал, что тогда следует внести поправку.

— К будущему году, — согласился распорядитель и закрыл стекло.

Караулов вышел из черты сам, не дожидаясь, пока позовут. Проходя, он остановился на полшага — ровно на столько, чтобы это не выглядело остановкой.

— Вы считали вслух, — сказал он.

— Да.

— Это подло.

— Да, — сказал я.

Он посмотрел на меня ещё секунду и пошёл дальше, и из всех, кто сегодня открывал рот на этом плацу, он один сказал вслух правду; легче мне от этого не сделалось ни на грош.

Ирина стояла там же, у прохода, и подождала, пока он отойдёт.

— Он бы вас не покалечил, — сказала она.

— Знаю.

— Вы на этом стояли. — Она смотрела, как всегда, в лицо. — Весь третий заход.

— Стоял.

— А если бы он был из тех, кто может?

— Тогда я лежал бы у лекаря и считал бы это своей ошибкой в расчёте, — сказал я. — Расчёт был на приличие. Другого товара у меня нет.

Она не ответила и ушла к своим, и по дороге ни разу не обернулась. Лист, который я завёл на неё в сентябре, стал длиннее ещё на строку.

В перерыв двор ел под навесом, Академия ела где стояла.

Дед сидел на трибуне, там же, где с утра, и держал на коленях свою шапку. Рядом сидела Аглая и держала пирожок обеими руками. Дед ко мне не спустился: он поймал мой взгляд снизу и наклонил голову — коротко, один раз, как отвечают на рапорт. Больше мне от него ничего и не было нужно.

— Ты его в снег толкнул, — сказала Аглая, когда я поднялся.

— Не толкал. Он сам стал.

Она обдумала.

— А зачем он стал?

— Потому что ему было куда идти только назад.

Она приняла это, как принимают объяснение про подкову, и откусила от пирожка. Дед посмотрел на неё, потом на меня, и ничего не сказал. За два дня он не спросил у меня ни одного лишнего вопроса, а спросить их у него было о чём: почему о смерти сына написал внук, а не правление; откуда у внука руки прожжены до второй фаланги; на какие деньги этот внук будет держать чужого ребёнка, если своих у него три рубля. Он сидел с шапкой на коленях и ждал, пока я сам, и, надо полагать, готов был ждать до весны.

На плацу оставалась одна черта. Вторую затирали, и артель шла с лопатами по дальнему краю, ровняя. Ложа была полна с обеда; двор съехался за принцем, и на трибунах стало вдвое теснее. К третьему кругу все эти люди будут смотреть в одно место.

Стол с сукном стоял под ложей.

В кармане у меня лежали две кости и рубль сдачи с задатка. Буксир уходил вниз в понедельник, и в моей смете это называлось окном в двое суток, из которых прошли уже полторы.

Холода я больше не чувствовал. Это ничего не значило — у ограды я не стоял.

Роспись на третий круг вывесили в час.

Из шестидесяти четырёх осталось шестнадцать. Против моей фамилии стояла его — Кологривов, тот самый, с одной чёрной бровью через весь лоб, который у листа говорил громче всех и первым засмеялся в первый день. Месяц он объяснял желающим, что ставить на меня — ни чести, ни ставки.

Я стоял перед листом и считал не его. Я считал себя.

Проиграть надо было именно здесь. Не в первом круге и не вничью с Карауловым. Здесь, поздно, при всех, там, где этого ждут. Безмагический дошёл до третьего круга и на нём кончился — никто не станет искать умысла в том, чего ждала вся Академия. Способ у меня был один и лежал под ногами. Весь день я торговал шагами до черты и считал их по одному; сегодня я продам на один больше, чем нужно, и разницы не заметит никто — ни плац, ни распорядитель, ни тот, кто слушает у меня из-за плеча и не видит ни черты, ни моих шагов.

Дед сидел на трибуне и держал шапку. Анна сидела с рассвета. Аглая доедала пирожок.

Я взял перчатки и пошёл к черте.

Кологривов держал огонь. Огонь был крупный, в две ладони, стоял высоко и ровно, и сразу становилось понятно, откуда взялся месяц разговоров у листа.

— Считать будешь? — спросил он через черту, пока распорядитель отходил на мёртвую полосу.

— Буду.

— Считай, — сказал он. — Мне не мешает.

Мне это не понравилось, и не тем, что он не боялся. Он приготовился. Утром он ничего не приготовил бы. К часу дня ему пересказали и первое, и второе, и кто-то поумнее пересказал третье — что мальчишка читает руку, а не пламя.

Распорядитель начал счёт.

Я зашёл углом, встал на три шага и начал считать вслух вместе с ним. Огонь не повело. Кологривов смотрел не на свою ладонь, а на меня, поверх огня, и в этом было неудобство, к которому я не приготовился сам. Человек, который держит и при этом смотрит на тебя, не даёт себя читать.

Сто. Сто двадцать.

За его плечом, у дальнего края трибун, кто-то встал и пошёл поперёк ряда, толкая сидящих.

Сто пятьдесят. Сто шестьдесят.

Поднялся второй, у самого прохода, и тоже пошёл — и оба они шли поперёк рядов, как ходит человек, забывший, зачем поднялся.

Я сбился со счёта. Распорядитель считал дальше, ровно, а за спиной у него, у ложи, замолчали разом, будто там задули свет.

Двести десять, сказал распорядитель.

Пар пошёл у меня изо рта. Не от бега и не от мороза: воздух над плацем стоял тот же, что час назад, а дыхание сделалось видным, и заметил это не я первым. Огонь над ладонью Кологривова просел на треть ни с того ни с сего, и он опустил глаза на свою руку — впервые за весь заход.

У ложи закричала женщина.

Двор поднимался, скамьи шли назад, и в этом движении открылся проход, и в проходе стоял человек в пальто. Пальто было тёмное, городское, и снег вокруг него на три шага лежал без единого следа.

Между ним и ложей стояли двое с кафедры боевых. Тот, что при ложе, держал — при ложе держат всегда, посменно, для того их там и ставят, — и отдал сразу. Воздух ушёл коротко, полы пальто рвануло, за спиной у человека снесло с перил снег. Он не остановился и головы не повернул.

Второй не держал. Он поднял руку и начал набирать, и это было самое страшное, что я видел за весь день: человеку нужно триста счётов, а трёхсот счётов у него не было. Ни у кого на этом плацу их не было. Две сотни магов стоили сейчас ровно столько, сколько успели набрать до того, как это началось, и почти все они набрали ноль.

Второй шагнул вперёд и не договорил того, что начал говорить. Он просто перестал: встал и остался стоять, глядя перед собой, как служитель с пустым ящиком.

Третий не пошёл вовсе. Он стоял вполоборота к ложе и говорил быстро, и по губам было видно, что он говорит слова, а не отдаёт, и слова эти ничего не делали.

И плац не бежал. В том и была беда. Две сотни человек весь день смотрели туда, куда им велено смотреть, и к ложе повернулись сейчас едва ли двадцать; остальные ещё видели круг, огонь над ладонью и счёт распорядителя, и для них ничего не произошло.

Александр стоял у самого барьера ложи, смотрел вниз и не понимал. Он поднял руку — не то остановить, не то поздороваться, — и лакей в синем шагнул было к нему, остановился на полушаге и дальше не пошёл. Рядом поднялась Екатерина и взяла мужа за локоть обеими руками. Анна в первом ряду встала вместе со всеми и не двинулась дальше, и дама в сером за её спиной держала её за плечо обеими руками.

От меня до ложи было сорок один шаг. Я считал их вчера на пустом плацу, под другого человека и под другую надобность, — так бывает с цифрой, которую считали под одну отгрузку, а пригодилась она под совсем иную.

Кологривов ещё держал. Он не видел ничего: он смотрел на огонь.

Я шагнул через известь, и распорядитель поднял руку, и, кажется, объявил меня выбывшим — этого я уже не слышал.

— Выбыл! — сказали за спиной.

Распорядитель поднял руку и выговорил положенное слово мне вслед, а сразу за тем, не остановившись, сказал: «Двести двадцать». Заход не кончился. В черте оставался человек с огнём над ладонью, и, пока огонь стоит, счёт ведут до конца, хоть бы под ногами у считающего горело.

Я шёл и вёл своё.

Сорок один шаг я снял с этого плаца в пятницу, по пустому снегу и под чужую надобность. Промеренное под одну отгрузку редко ложится в другую без переделки, но другой цифры у меня не было, а эта лежала готовая.

Первый. Второй.

У трибунного края наст был утоптан в лёд ещё вчера и держал ногу, и это я тоже промерил заранее, только с другой целью. Третий, четвёртый. Двор поднимался с мест неровно, кусками, и там, где вставали, ещё не понимали, зачем встают; из двух сотен человек к ложе повернулись едва двадцать, а прочим было велено смотреть в круг, и они смотрели.

Двести тридцать, сказал распорядитель.

Человек в тёмном пальто шёл к ложе. Шёл медленно, тем ровным шагом, каким ходит тот, кому некуда спешить, и снег за ним оставался нетронутый — ни следа, ни осыпи.

Между ним и нижней ступенью стояли люди. Лакей в синем шагнул наперерез и не дошёл: остановился на полушаге и остался стоять, глядя перед собой. За лакеем оказался второй, из дворцовых, и с ним сделалось то же самое, только он успел при этом открыть рот. Их не отбрасывало и не валило с ног. Их выключало, и выключенные оставались стоять, и хуже этого не было ничего, потому что плац видел людей на ногах и не видел беды.

Тот, что при ложе, уже отдал. Он стоял на одном колене у перил и держался за них рукой, и по нему читалось всё, что мне требовалось знать: он выложил разом весь запас и не получил взамен ничего. При особе держат постоянно, посменно, для того их там и ставят — чтобы в любую минуту суток у ложи было чем ответить. Он ответил. Воздух ушёл коротко, полы пальто рвануло, с перил снесло снег, а человек в пальто не повернул головы.

Строка первая. На складе ноль.

Держание у здешних магов есть накопитель, и наполняется он счётом, а счёта им никто не дал. Триста счётов набирают тогда, когда знают, что через триста понадобится. Утром это знали шестьдесят четыре человека, и все шестьдесят четыре набирали в свою очередь, по росписи, у черты. Сейчас у каждого на этом плацу было ровно то, что он успел набрать до начала, и почти у всех выходил ноль.

Две сотни магов империи стоили в эту минуту столько же, сколько стоил я.

То, что он делает с людьми на своей дороге, я видел уже дважды и оба раза с опозданием. Служитель с пустым ящиком, сегодня же, в проходе под трибуной, спросивший у меня, куда он шёл. Хозяйка нумеров, которая легла одетой и не помнила ночи. Он берёт у человека кусок памяти и смотрит его глазами, потому что так ему дешевле, чем искать самому, и человек после этого остаётся стоять и ничего про себя не понимает. Лакей в синем будет вечером рассказывать, что не помнит ничего с той минуты, как поднялся со скамьи. Если у него будет вечер.

Шаг седьмой, восьмой. Меня обошёл сбоку человек в мундире придворного дома, обошёл торопясь и на бегу поднимая руку, и я услышал, как он начал считать себе под нос — ровно, с той скоростью, с какой считают на занятии. Ему предстояло идти до трёхсот, и он был на седьмом.

У судейской кричали. Кто-то распоряжался послать на кафедру боевых за старшим, и человек уже бежал в ту сторону, и я на ходу посчитал ему дорогу, потому что дорогу считать привычнее, чем всё прочее. Через плац, вокруг трибун, во второй этаж флигеля — четверть часа, если старший на месте. Старший был не на месте. Старший с утра сидел в третьем ряду, и его сейчас несло вниз вместе со всеми. Всякая заявка имеет срок поставки; у этой срок был минуты три, и, кроме меня, никто на плацу пока не знал, что он именно таков.

Второй придворный остановился в десяти шагах от прохода и тоже начал набирать, и вот на нём я задержался.

Он набрал немного, с полсотни на глаз, и рука у него пошла было вперёд, и остановилась на полдороге, и опустилась.

Строка вторая. Даже когда наберут — не отдадут.

Отдача идёт широко. Это не мой вывод и не находка ноября, это первое, что видишь у черты. Воздух приходит стеной, известь сносит веером, и того, кто стоит рядом с человеком, кому предназначено, сдувает заодно. Тварь в пальто была в трёх шагах от барьера. За барьером стоял Александр, рядом с ним стояла его жена, и её руки лежали у него на локте. Чтобы созданное тело развалилось, нужна рана, после которой не собирают, — то есть полная отдача с трёхсот. Полная отдача с трёхсот в трёх шагах от барьера положит за барьером всех.

Сузить это можно, лишь подойдя вплотную самому. А чтобы подойти вплотную, надо сперва набрать, а набирать пять минут.

Придворный маг всё это сосчитал. Он стоял с опущенной рукой и был человеком, а не трусом, и я прошёл мимо, ничего ему не сказав, потому что говорить было нечего.

Ирина стояла у судейской, среди своих, и держала над ладонью то, что успела поднять. Огонь был маленький и молодой. Она не сходила с места и не опускала руки и считала губами, тем ровным счётом, которому учат в классе, и до трёхсот ей было идти дольше, чем любому здесь.

Анна в первом ряду стояла лицом к ложе. Дама в сером тянула её назад обеими руками и говорила ей что-то в ухо, а она не двигалась и смотрела вниз, в проход, — единственная на всей трибуне, кто смотрел туда же, куда я. Считать она умеет не хуже моего.

Двести пятьдесят, сказал распорядитель. Больше он ничего не сказал: с ближней трибуны хлынули вниз, считающего сбило с ног и понесло вместе со всеми, и на этом счёт кончился.

Трибуны поняли. Понимание пошло по рядам не волной, а рывками, и в одну секунду всё, что до сих пор было двором, сделалось людьми, которым нужно наружу. Скамьи двинулись назад. Кто-то полез поперёк ряда через сидящих, кого-то тянули за рукав вниз, и весь этот вес пошёл туда, где под трибунами были выходы.

Меня взяло и понесло.

Не упал я только потому, что весь день не имел на это права и за день привык. Плечом в чужую спину, спиной в чужое плечо; мимо прошло серое сукно, потом медные пуговицы, потом чей-то локоть попал мне в скулу, и разозлиться я не успел. Ногами, только ногами. Меня протащило шагов двенадцать вбок и вниз, под настил, и выплюнуло в проход под трибуной — в тот самый, где утром пахло мокрым тёсом и откуда до стола с сукном было двадцать шагов.

Здесь было тише. Здесь всегда тише — тёс над головой глушит, и слышен только топот сверху.

Я стоял, держась ладонью за столб, и в этом столбе была вся моя беда, потому что проход шёл в две стороны.

Налево он выводил обратно на снег, к ложе.

Направо — на задний двор, к возам, к задним воротам, за которыми начиналась дорога вниз, к воде.

Я оценил её за один вдох, всю, по позициям, — так оценивают чужую заявку, когда до конца дня остаётся четверть часа.

До задних ворот сотня шагов, и в воротах сейчас пусто, потому что сторожа стоят там, где кричат. От ворот вниз по съезду до моста двадцать минут скорым шагом. За мостом ночлежка, где не спрашивают имени, гривенник за ночь, у меня рубль сдачи. Пересидеть двое суток, не выходя на люди, и в воскресенье не высовываться совсем. В понедельник, к третьему свистку, рубль на сходнях — и порожняк уходит вниз с последними, а дальше зимует.

И самое главное в этой заявке стояло не первым, а последним, как всегда и стоит самое главное.

Он занят.

Он будет занят ещё несколько минут, и все эти минуты он не смотрит по сторонам, и никто на плацу не смотрит по сторонам. А я на этом плацу — человек, вычеркнутый из росписи полминуты назад. Меня хватятся вечером, если хватятся вообще: выбывшего из третьего круга к ночи не помнит уже никто. Завтра воскресенье, Академия пуста до понедельника, и спросить обо мне будет некому и незачем. По воде он теряет след надолго; это сказано мне прямо, ночью, без оговорок, и повторено дважды.

Полгода я вёл эту строку. Я торговался за неё, нашёл в ней подмену артикула и был собой доволен, вписал в неё задаток из трёх рублей и вчера ещё пересчитывал остаток. Чего я за полгода не сделал ни разу — не прочёл в ней графу «назначение». Закупщик, который выбил хорошую цену и не посмотрел, что берёт.

Сверху шёл топот, и в просвете между досками настила виден был кусок третьего ряда.

Дед стоял. Он поставил Аглаю на скамью перед собой и держал её обеими руками за плечи, а она смотрела вниз, в проходы, где ходили люди, — потому что в шесть лет самое интересное всегда там, где движение. Шапку он где-то потерял, и седая голова была видна мне сверху, через щель в настиле. Человек, у которого третьего дня умер сын, стоял на скамье с его дочерью и не двигался, потому что двигаться было некуда, а оставить нельзя.

Шестая графа закрылась сама, без моего участия. Два места я взял ещё в пятницу, и второе было её, и я знал это в ту же минуту, когда услышал собственный вопрос про два места и ничего не сумел с ним поделать.

Только девочка была не в сенях у эконома, где её удобно забрать по дороге. Она была в третьем ряду, в двенадцати шагах над моей головой, и, чтобы её взять, требовалось подняться туда против всего потока, при людях, и сказать деду вслух то, чего я не говорил ни ему, ни кому бы то ни было. Это стоило минут десять и ещё одного разговора, а разговор с дедом дешевле десяти минут не бывает.

И разговор был бы не про минуты. Что я должен был сказать ему, стоя в третьем ряду при всём дворе. «Слезайте, мы уходим вниз по воде, потому что за мной ходит то, что убило вашего старшего сына, а после придёт за этой девочкой, когда она подрастёт». В пятницу, у дилижанса, я почти попросил у него денег и не попросил, и не из гордости: чужими деньгами свою дверь не оплачивают. Полтора суток спустя выяснилось, что деньги были самым дешёвым из всего, чего я у него не попросил.

Значит, за мостом ночлежка на двоих, зимовка внизу на двоих и шестилетняя на палубе в декабре, на своих харчах.

Дорого. Правда, цена была честная, и я её видел целиком.

А в ложе, за барьером, стояла женщина и держала мужа за локоть обеими руками, и я поймал себя на том, что в этой смете против ворот стоит не наследник престола. Против ворот стояла она.

Всё, что я разложил в этом проходе по позициям, обосновывалось. Ворота обосновывались, девочка обосновывалась, вода обосновывалась ночным разговором и правилом, которого я не проверял, но которому верил. И была одна позиция без обоснования, и стояла она не в этой смете, а поперёк неё.

Один раз я уже всё посчитал разумно и не сделал ничего. Мне это сказали на прощание, в прихожей, коротко и без крика, и слова я до сих пор помню с её ударением.

Она не должна остаться вдовой. Больше у меня ничего не было.

За плечом у меня весь день молчал тот, кому нужно, чтобы это тело дошло до весны без единой царапины. Он молчал и теперь, и спрашивать я не стал.

Стоял я при этом ровно столько, сколько стоит человек, ухватившийся за столб, чтобы его не унесло. Считать быстро — единственное, что у меня получалось даром всю жизнь.

Я отпустил столб и пошёл налево.

Идти пришлось против всех. Проход набился доверху, люди шли плотно и вниз, и человек, идущий наверх и наружу, для них помеха, которую отталкивают не глядя. Меня развернуло, вжало в стену, протащило по тёсу спиной. Кто-то наступил мне на ногу всем весом и пошёл дальше, не оглянувшись, и правильно сделал. Я вылез на снег на четвереньках у края настила, и это было единственное моё падение за весь день, и стоило оно ровно ничего, потому что из росписи меня уже вычеркнули.

Плац лежал передо мной пустой и белый.

Кологривов всё ещё держал.

Он стоял в черте, один посреди затоптанного круга, и огонь над его ладонью стоял ровно и был уже больше, чем в две ладони. Считать ему было некому, и он считал себе сам — было видно, как шевелятся губы.

Я пошёл к ложе и на ходу посчитал и его тоже, потому что не посчитать было нельзя. На всём плацу набранное имелось ровно у одного человека, и человек этот стоял в двадцати шагах от меня и смотрел в ту же сторону, что я.

Он вышел из черты сам, не дожидаясь никого, и понёс огонь перед собой к ложе. Он прошёл шагов десять и остановился.

Дальше он не пошёл, и рука у него не поднялась.

Отсюда до барьера было близко. Отдай он с трёхсот — тело в пальто развалилось бы, надо полагать, вместе с двумя первыми рядами ложи, а в этих рядах стоял тот, кого он собирался защитить. Месяц бровастый объяснял у листа, что ставить на меня — ни чести, ни ставки, и был совершенно прав, и теперь он стоял с полным огнём и читал ровно ту же вторую строку, которую я прочёл раньше него. Разница между нами была не в голове.

Огонь рассыпался сам. Своего счёта я не вёл с той минуты, как меня внесло под настил, а набранное рассыпается в одном случае — когда его не отдали до конца. Кологривов остался с пустой ладонью, и лицо у него сделалось как у человека, который привёз товар в срок и не сдал по чужой бумаге. Проходя в трёх шагах, я его не окликнул. Впрочем, окликать было и нечем: всё, что я мог ему сказать, он уже сосчитал без меня.

Строка третья, и не понравилась она мне с первой буквы.

Моя вещь бьёт узко и в упор — не оттого, что я хитёр, а оттого, что она дешёвая. Кости на полтора фунта хватает ровно на один плевок в одну точку, и всё, чем я занимался с сентября, было умещением этого плевка в одну точку. Широко мне бить нечем. Стало быть, на всём плацу одна вещь решает задачу, которой не решает дар, и лежит она у меня в кармане.

И я уже близко. Доблести в этом никакой. Я стоял в круге, в сорока одном шаге от ложи, и рванул первым, потому что один на всём плацу ждал этого с утра и знал, что смотреть надо не в круг.

Третье было хуже двух первых, вместе взятых.

Всякого другого он отмахнёт. Маг, подошедший вплотную, для него помеха, а помеху убирают по дороге и возвращаются к делу.

Тех, кто стоял вокруг отца на дороге, он снял по пути, и ни один из них ему не был нужен. Дед рассказал мне это в первый же вечер, коротко и глядя в стену, а я услышал тогда одно — что мальчика привезли целым. Слышать надо было другое. Он не воюет и не побеждает. Он идёт к своему и убирает с дороги то, что на ней стоит, и разница между старшим кафедры боевых и лакеем в синем для него не больше, чем между двумя одинаковыми ящиками на складе. Я не помеха. Я то самое, за чем он ходит по этой земле триста лет, — целое тело с нужной кровью, единственное годное на весь род, — и, увидев меня в трёх шагах, он оставит принца и повернётся ко мне.

То есть он даст мне время и расстояние. Мне одному из всех.

Даст потому, что пришёл за мной.

В прошлой жизни за такую позицию в ведомости меня вызвали бы и спросили, читал ли я, что подписываю. Я читал. Единственный, от кого он не отмахнётся, и единственный, за кем он сюда шёл, — это одна и та же строка, и на весь плац она одна.

Он поставил ногу на нижнюю ступень ложи. Ступеней было четыре.

Александр стоял у барьера и не отходил, и хуже этого он ничего сделать не мог. Отойди он вглубь, между ним и тварью оказались бы люди, ряды, дерево, и у меня прибавилось бы секунд десять. Он не отходил, потому что наследник при дворе не отходит ни от чего, а ещё потому, что его держала за локоть жена, и она тоже не отходила.

Двадцать шагов. Пятнадцать.

Я шёл прямо, по льду, мимо стола под ложей, где на сукне стоял кубок и где сукно уже сползло набок, мимо человека на коленях у перил, мимо второго, стоявшего с открытым ртом и не помнившего, зачем поднялся. Рука у меня была в кармане.

Там лежали две кости, и в перчатке обе одинаковы на ощупь, поэтому в ноябре, при свече, я взял нож и оставил на спинке рабочей заусенец в полногтя. Тогда мне казалось, что я делаю это от избытка аккуратности.

Восемь. Пять.

Он был выше, чем помнилось мне с августа, и стоял неправильно: плечи держались на месте, а всё остальное будто чуть запаздывало за ними. Снег под ним лежал нетронутый, и с полей пальто не капало, хотя с тёса над проходом капало весь день.

Я вышел на линию между ним и барьером ложи и встал.

Большой палец в кармане прошёл по спинке кости и нашёл заусенец.

Он снял ногу со ступени и поставил её обратно на снег.

Движение вышло длиннее, чем нужно ноге, — плечо тронулось первым, а нога догнала, и между этими двумя частями одного шага прошло время, которого там быть не должно. Потом он повернулся ко мне целиком, разом, не переставляя ступней.

Лицо у него было. Серое, немолодое, из тех, что видишь и через минуту не берёшься описать; я его уже видел — в ноябре, у лабаза за мясным рядом, под цилиндром. Тогда он смотрел на мои руки три часа и ни разу не подошёл.

Теперь между нами было шесть шагов, и он подошёл на один.

Я не двинулся.

Двинуться было первым, чего требовало тело, и требовало оно этого всеми сразу — коленями, спиной, затылком, — потому что тело шестнадцати лет знает про такие вещи больше, чем знаю я, и знает правильно. Я стоял, и стоять — единственное, чему меня в этом мире выучили как следует. Три месяца мне вдалбливали, что тому, у кого одна вещь на один раз, вся работа состоит в том, чтобы дождаться, и вчера ночью мне это сказали ещё раз, коротко, из-под полей шляпы, — не побеждать, стоять. Сказано было про круг. Круг кончился четверть часа назад, а слова остались и подошли к другому делу без всякой переделки.

Всё, что я знаю про него, я знаю с ночей, и ни одно из этих знаний не пришло вовремя. Тело у него сделанное и держится, пока хватает силы держать; повреди его крупно — держать станет нечем, и хозяина выбросит обратно, в ту сторону, где у него дом и дороги. Мелкое не в счёт. Царапина, порез, ожог — ничто; нужна такая рана, после которой не собирают. Всё это мне рассказали в ноябре, у стены, из-под полей шляпы, подробно и охотно, и раньше, чем я успел спросить.

Сейчас за плечом у меня стояла тишина. Днём он не говорит и говорить не может, и я второй раз за сутки поймал себя на том, что мне этого не хватает. Впрочем, будь он здесь, он сказал бы ровно то, что уже сказал вчера.

Считать я начал сам собой, потому что не считать не умею. Шаг у него выходил то в три счёта, то в два, и ровности в этом не было никакой. У двоих с кафедры боевых набрано было к этой минуте счётов по сорока; им оставалось идти четыре с лишним минуты, то есть не оставалось ничего.

Весь день я торговал шагами до черты и продавал их по одному. Теперь я их покупал, и цену назначал не я.

Наверх я себе смотреть запретил. В третьем ряду стоял старик без шапки и держал за плечи шестилетнюю; в первом стояла принцесса, которую держала за плечо дама в сером. Посмотреть туда означало сбиться, а сбиваться мне было решительно не на чем. Зато я слышал, как наверху перестали дышать.

Вещь у меня в кармане бьёт из устья, узко, одним куском. На пяти шагах я промахнусь. На пяти шагах он уйдёт вбок, как ушёл от толчка при ложе, и заряда у меня не останется, а у него останется всё.

Значит — подпустить. Другой строки в этой смете не имелось, и мне она не нравилась так же сильно, как и та, из которой она вытекала.

Он подошёл ещё.

Единственный человек на плацу, у которого имелся план, стоял столбом и ждал, пока к нему подойдут. Со стороны это выглядело ровно так, как выглядело, и поправить я ничего не мог.

Наверху, за барьером, кто-то втянул воздух. Плац стоял. Двор, который минуту назад ломился по проходам, встал там, где его застало, — так встает очередь, когда впереди начинают выдавать не то, за чем пришли. Меня это не касалось. Меня касались четыре шага, потом три, и то, что снег под ним по-прежнему оставался нетронутым, и что от него шёл холод, сухой, без сырости, тот самый, что я поймал вчера в проходе и позавчера в нумерах над скобяной лавкой.

Два шага.

Вблизи стало видно, что пальто на нём — не сукно. Сукно на морозе блестит ворсом, а это не блестело ничем и свет вокруг себя будто отводило в сторону, и потому смотреть прямо на него было неудобно, и глаз всё время съезжал на снег рядом.

Дальше подпускать было нельзя: с двух шагов он ещё успевал уйти, а с одного мне было уже не поднять руку.

Я вынул руку из кармана.

В руке была кость — короче ладони, лёгкая, гладкая, с чёрным устьем. Гривенник с работой костереза и четверть часа моей работы. Светильный камень внутри, обломок жилы голым от камня к выходу, без унимающего, без кольца; жила сгорит на первом же разе сплошной нитью, и, пока она горит, камень отдаст весь свой свет разом, одним белым куском, в дыру.

Держать её надо было твёрдо и ровно, и рука у меня при этом не тряслась. Храбрости тут не было никакой: за полгода это движение сделалось у пальцев привычным, как поворот ключа. Два пальца на камень.

Я поднял её на вытянутой руке, ему в лицо, и дал искру.

Свет вышел белый и плоский. Он взял всё разом — снег, перила, тёс над проходом, чужие лица на трибуне, — и в этом свете тень от человека в пальто легла в четыре стороны сразу, и ни одна из четырёх не совпала с ним.

Он ушёл.

Ушёл он не как уходит человек. Верх дёрнуло вбок, к ступеням, и низ пошёл следом с отставанием в полвздоха, и пальто на нём при этом не шевельнулось — оно просто оказалось левее.

Вот ради чего всё и делалось.

Он не знал, что летит. В том и был весь расчёт, единственный, который я сумел собрать за неделю: он не может отличить рабочую вещь от пустой. Мою пробу он не читает, свет мой для него ничей. А вещи людей ему уже ломали вход — в ноябре, на съезде, котлом в фонарный столб; и после этого всякая штука в чужой руке, которая светит, для него равна той, которая распустит ему тело. Отличить нельзя. Значит, уходят от всякой.

Я продал ему не выстрел. Я продал ему неотличимость, по цене в гривенник, и он взял.

Кость в моей руке погасла и стала тёплой, и от неё едва слышно тянуло горелым волосом. Жила выгорела по всей длине; больше эта вещь не годилась ни на что и никогда бы уже не сгодилась.

Он выпрямился и посмотрел на неё.

За спиной у меня, наверху, стояли двести человек, которые ничего этого не поняли. Они видели одно: безоружный мальчишка ткнул чем-то в воздух, оно вспыхнуло и погасло, а страшный человек в пальто дёрнулся и остался цел. Для трибун это была неудача. Для меня это была единственная удавшаяся поставка за весь декабрь.

Он смотрел на пустую кость в моей руке дольше, чем на меня, и я стоял и не убирал её, потому что она сейчас работала второй раз — уже не светом, а видом. Пустая вещь в руке мальчишки, который истратил всё, что у него было, и остался с обгорелой костяшкой.

Потом он пошёл ко мне. Уже не боком и не с оглядкой.

Он остановился, когда между нами не осталось ничего.

Шёл он эти два шага не спеша и по дороге не тронул никого — ни лакея, ни того, кто стоял с открытым ртом у перил, ни двоих с кафедры, которые как раз добирали своё. Помеха убирается только тогда, когда она мешает. Ничто на плацу ему больше не мешало.

Вблизи от него не пахло ничем. Это было хуже всего остального: человек в декабре пахнет сукном, табаком, лошадью, а тут не было даже холода отдельно от него — холод был он сам. Он наклонился, и наклонился неправильно, потому что шея у него согнулась там, где у людей не гнётся.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты мой.

Голос был ровный, немного усталый, и в нём была забота. Так говорят ребёнку, который наконец перестал вырываться. Ту же интонацию я слышал в августе, в комнате, где свет обходил его по краю. «Положи. Порежешься».

Он не умеет лгать. Мне это сказали ещё осенью, и я держал это справкой, а тут оно легло на меня всем весом. То, что он говорит, — правда. Не угроза, не торг, не запугивание. Отчёт о состоявшейся поставке.

Левая рука у меня всё это время оставалась в кармане, и большой палец лежал на заусенце.

Кость я взял в горсть и вывел из кармана вдоль тела, не поднимая. Устьем вверх. Полтора фунта, длиной в ладонь, серое зерно в устье, кольцо старого серебра, камень в глубине и жила в три прохода — всё, что я собрал за полгода в чужом мире по чужим запискам, и всё, ради чего сожгли жизнь два человека, которых я не знал.

Он был надо мной. Ближе, чем на вытянутую руку.

И вот тут у меня в голове, вместо всего, что полагалось бы там быть в такую минуту, встала цифра. Вершков десять от устья до того места, куда надо. Я мерил её глазом снизу вверх, стоя под тварью, которая триста лет искала мою кровь, и делал при этом ровно то же, что делал двенадцать лет подряд у чужих ворот. Проверял, сходится ли привезённое с написанным.

Сходилось.

Я упёр устье ему под низ рёбер — там, где у людей рёбра кончаются, и где у него они, надо полагать, только изображались, — и дал искру.

Отдачей мне вывернуло кисть. Звука я не услышал совсем; звук пришёл потом, отдельно, когда всё уже было кончено.

Ладонь стянуло — так стягивает кожу, если возьмёшься за самоварную ручку, — и палёным при этом не пахло. Крови не было. Это я проверил первым же движением, ещё не сообразив, зачем проверяю: правило первой крови я вызубрил в августе и с тех пор считал себя на целость чаще, чем считал карманы.

В прошлой жизни для того, что вышло, у нас было выражение из протокола. Я читал его в бумагах дважды и оба раза не примерял ни к кому. Повреждения, несовместимые с жизнью.

Тело в пальто пошло складками — не по сукну, а поперёк себя, как идёт вода в стакане, если ударить по столу. Складки не разгладились. Ткань, руки, серое немолодое лицо — всё это перестало держаться вместе и потянулось внутрь, к дыре под рёбрами, и там кончилось.

Ушло за один вдох. Меньше.

Пальто легло на снег последним и тоже не долежало — сложилось внутрь себя и перестало быть.

И вот тут выяснилось, что я не убил.

Понимать было нечем — ни искры на это не хватило бы, ни глаз, — но в последнюю четверть мига, пока оно втягивалось, от него прошло по мне что-то похожее на сквозняк из открывшейся двери. Не смерть. Отъезд. Так уходит человек, у которого поломалась коляска. Бросает её на дороге, идёт дальше пешком и помнит, кто её поломал.

Я сломал ему вход. Второй раз за месяц, теперь своими руками, и это по-прежнему было не то же самое, что убить.

На снегу, где он стоял, не осталось ни следа.

Два шага чистого нетронутого наста, и ни одной вмятины — ни от него, ни от того, что только что тут случилось. Мои собственные следы подходили к этому месту и обрывались.

Я стоял на этом месте дольше, чем следовало бы человеку, у которого больше нечем ударить.

Кость выпала у меня из руки сама. Я нагнулся и поднял её, потому что стоять и не делать ничего было нельзя, а это было единственное дело, которое я мог придумать. Кость раскололась вдоль, по всей длине, и камень внутри, отдавший за один раз то, что копил в земле неизвестно сколько, стал серым и мёртвым на ощупь.

Тишина держалась дольше, чем я мог её вынести.

Первым звуком было дерево — где-то на верхнем ряду качнулась и стукнула откинутая скамья, и звук этот пришёл ко мне через весь плац, как приходит с той стороны реки. Потом заговорили сразу все, и разобрать было нельзя ничего, кроме того, что это не крик и не восторг, а тот низкий, невнятный гул, каким люди проверяют вслух, точно ли они видели то, что видели.

Кологривов стоял в двенадцати шагах, с пустой ладонью, и смотрел на чистый снег. Ирина у судейской опустила руку, и то маленькое, что она держала, погасло без всякой отдачи. Двое с кафедры боевых наконец добрали и стояли теперь с полным, никому не нужным, и мне пришло в голову, что через пять минут на этом плацу будет самая большая сила, какая собиралась в империи за год, и опоздает она ровно на всё.

Лакей в синем сел на снег и заплакал — не от страха, а как плачут, когда возвращается память.

Сверху, с третьего ряда, кричал мой дед. Кричал он одно слово — имя, и имя было не моё, — и это был первый раз, когда я слышал его голос на такой громкости; в усадьбе он говорил тише всех в доме. Аглая стояла на скамье рядом, вцепившись обеими руками ему в рукав, и смотрела вниз, на снег, где уже ничего не было.

Анну наконец сдвинули с места. Дама в сером тянула её назад, а она стояла и считала — по лицу было видно, что считает, — и считала она не то, что видел двор. Двор видел безмагического мальчишку с обгорелой костью в руке. Она видела мальчишку, который знал, куда идти и когда встать, и не удивился ничему из случившегося.

У судейской кто-то уже говорил, что круг не досчитан и кубка не будет. Правда, слушали его человека три.

Софья стояла в проходе, среди прислуги, с полотенцем через руку, и ко мне не шла, потому что прислуге не полагается. Она смотрела на мою правую руку. Из всех, кто был на плацу, одна она знала, что там лежало и сколько таких у меня осталось.

Наверху, за барьером, Екатерина отпустила локоть мужа.

Она держала его двумя руками с той минуты, как он поднялся, и не разжала их ни разу — я это видел с черты, из прохода и с восьми шагов. Теперь она разжала.

И посмотрела на меня.

Я стоял внизу, у нижней ступени, с расколотой костью в руке, и смотрел на неё, и в первый раз за три месяца это была она. Не лицо, которое память подсовывала мне поверх её лица. Не прихожая на Медынской, не чемодан, не миска с рыбой. Женщина в ложе, выучившая здешний язык поздно и хорошо, которая только что не стала вдовой и, кажется, поняла об этом раньше всех, кто стоял на плацу.

Разгадать она ничего не могла. Она и не разгадывала. Она смотрела так, как смотрят на человека, про которого только что выяснилось, что он не тот, за кого его держали, и ещё не решено, хорошо это или плохо.

Сколько это длилось, я не знаю. По ощущению — долго, по счёту, надо полагать, не больше двух ударов сердца, потому что за спиной у неё в этот момент уже двигались.

Это было последнее, что я успел увидеть.

Александр перекинул через барьер ногу.

Барьер в ложе низкий, по бедро, и наследнику через него лазить не полагается — на это есть четыре ступени сбоку и лакей, который подаёт руку. Он спрыгнул на снег сам, и лакеи не успели, и никто не успел.

Дальше он пошёл ко мне и на ходу поднимал руки.

Не для того, чтобы взять за плечо. Не для того, чтобы поблагодарить по чину — по чину благодарят словом, стоя, с расстояния, и это я выучил в первый же месяц, вместе с титулованием до пятого колена. Он шёл, разводя руки, и лицо у него было мальчишеское и совершенно счастливое, и вся его благодарность помещалась в одно движение, которого при дворе не делают.

На трибунах поднялся такой звук, какого за весь день не было ни разу, и я его почти не слышал, потому что считал шаги.

Полтора шага.

Стола не было.

«Запомни расстояние — полтора шага, стол. В следующий раз стола может не быть». Он сказал это в октябре, в темноте, после газа, и я тогда решил, что меня хвалят за расчёт. Меня не хвалили. Меня мерили — и вслух назвали расстояние, на которое надо будет однажды подойти, и предмет, который мешает.

Вход — касание. Это я знаю на себе лучше всех живущих: полгода я вхожу в собственное тело ровно так, ладонями, и другого способа тут нет ни у кого.

Теодору нужен не я. Ему нужен тот, кто сейчас идёт ко мне с раскрытыми руками, — молодой и здоровый, первый в империи после отца, и он не сказал мне об этом ни одного слова, потому что не солгал ни разу и не собирался начинать.

Он весь день молчал у меня за плечом, молчит и сейчас, и слышит всё, что слышу я. В том числе шаги.

Один шаг остался.

Оттолкнуть наследника престола руками на глазах у двора я не мог. Отойти — не успевал: он шёл быстрее. Крикнуть — а что крикнуть, «не трогайте меня»? Всё, что можно сделать быстрее, чем человек делает шаг, у меня было ровно одно, и я знал его с третьей ночи, и полгода следил, чтобы никогда не сделать этого при людях, потому что тело падает.

Тело падает. За полгода я выучил это правило наизусть и берёг его от людей, потому что упавший на глазах у двора мальчишка — это лекари, толки и вопросы без конца. Сегодня оно впервые оказалось не запретом, а инструментом, и другого инструмента у меня не было.

Я шагнул назад.

Надеюсь, я упаду раньше, чем он меня подхватит.

Камня под ногой не оказалось.

Полгода я выходил сюда одним и тем же движением и попадал одним и тем же местом — пяткой на гладкий камень у изголовья, где лежало тело, и дальше уже шёл, куда шёл. Сегодня пятка ушла в мягкое. Я переставил вторую ногу и снова не нашёл ничего твёрдого, только тот же серый ворс, в котором нога тонула по щиколотку и не доставала дна.

Мгла стояла вплотную. В прежние ночи она лежала по краям, у стен, ровно и низко, и я привык считать её чем-то вроде плинтуса, к которому не подходят. Теперь она была на уровне лица и дальше вытянутой руки не пропускала света — того ровного света без источника, который тут всегда стоял сам собой. Я выставил ладонь и не увидел пальцев.

Три шага в сторону, где полгода была стена. Стены не было. Я взял ещё правее, к тому месту, где всегда лежал камень с телом, и провёл рукой понизу, как ищут в темноте упавший ключ. Камня не нашлось и там.

В прежние ночи мне не приходилось искать ничего. Я выходил — и всё уже стояло на местах, как стоит контора, в которую приходишь к восьми. Камень лежал где лежал, у стены стоял он, руки за спину, и до первой его реплики проходило ровно столько, сколько ему требовалось, чтобы посмотреть на меня из-под полей. Сегодня я стоял по щиколотку в сером и не знал, в какую сторону у этого серого выход.

— Теодор.

Слово ушло в ворс и не вернулось ничем, даже эхом. Собственный голос я услышал так, будто говорил в подушку.

— Теодор.

Он не стоял у стены, потому что стены не было. Он не выходил из мглы на свои три шага навстречу. За полгода он не пропустил ни одной ночи и ни разу не заставил себя ждать, а сегодня я стоял один в сером и не знал, где у этого серого край.

Выходило, что успел не я. Успел он — и, надо полагать, ещё на плацу, за тот единственный шаг, который я не увидел, потому что уже уходил.

— Зачем вышел?

Голос пришёл слева, оттуда, где я только что водил рукой, и мгла перед ним разошлась, как расходится вода перед лодкой. Сначала стали видны поля шляпы, потом плащ и сапоги, а следом за ним вернулась и остальная пещера — стена, свод, свет ниоткуда и плоский камень посередине, на котором лежало тело и дышало.

Я стоял в двух шагах от этого камня. Только что я шарил там рукой и не нашёл ничего.

— Зачем вышел, — повторил Теодор. Это не был упрёк. Это был вопрос человека, который слышал, как упало тело, и не слышал причины.

Ответ у меня был готов с той секунды, как я шагнул назад на плацу; готовил я его дольше, чем шёл принц.

— Мы победили, — сказал я. — И я решил, что праздновать надо вместе. В ней и ваш значительный вклад.

Пауза вышла ровно такой длины, какая нужна, чтобы обе стороны поняли: сказанное неправда, и трогать её никто не станет. У нас с ним таких мест накопилось за полгода несколько, и все стояли на своих местах нетронутые, как ящики, которые не вскрывают при получателе.

— Как говорят в твоём мире — ты сам кузнец своего счастья, — сказал Теодор.

Я посмотрел на него внимательнее, чем следовало.

— Опять читаете?

— Нет. — Он повёл подбородком в сторону тела. — Из того, что видел раньше.

Раньше — это до сентября, когда я стоял здесь голый и всё, что лежало у меня в голове, лежало перед ним, как накладная перед приёмщиком. Фраза была оттуда, из того слоя, который у меня накопился за прежнюю жизнь без моего участия и в котором чего только не хранилось. Он вытащил её, надо полагать, в одну из первых ночей и держал до случая. Случай пришёл.

Лицо под полями шляпы сдвинулось — я видел это раз или два за всё время, и оба раза это была улыбка, кривая, на одну сторону.

— Ну что же, — сказал он. — Давай праздновать.

Праздновать было нечем.

Я оглядел пещеру — камень, стена, тело, человек в плаще — и обнаружил, что за полгода не принёс сюда ни одной вещи, кроме сюртука и сапог, которые надел на себя в сентябре, чтобы меня перестали читать. Всё остальное здесь принадлежало не мне. Впрочем, сюртук тоже возник ниоткуда, из одного «представил», и с тех пор держался на мне без единой примерки.

Если можно одеться, значит, можно и накрыть.

— Крибле-крабле-бумс, — сказал я вслух.

В прошлой жизни это говорил один сказочный старик из телевизора, прежде чем что-нибудь появлялось из ничего, — три слова, детская считалка без смысла. Теодор посмотрел на меня из-под полей один раз, коротко, и ничего не спросил. Ему эти три слова не говорили ничего, и я впервые за полгода держал при себе то, чего у него не было, — три слова из чужого детства.

Костёр встал посреди пещеры, между камнем и стеной, — сразу, без спички, с уложенными дровами, с тем углом, под каким кладут поленья, чтобы горело долго. Над ним на двух рогатинах легли прутья с мясом. Рядом на камне поменьше, которого раньше тоже не было, встала бутылка — тёмное стекло, пять звёзд на этикетке, армянский, из тех, что в прошлой жизни покупали к празднику, а не к ужину. Два стакана. Стаканы я представлял отдельно, потому что в первый раз забыл, и бутылка секунду стояла одна.

Всё это возникло легче, чем сюртук. Я протянул к огню ладонь.

Пламя было. Оно поднималось, ложилось, облизывало прутья, и от него на своде ходили тени. Тепла от него не шло никакого. Я подержал ладонь в вершке от языков — ровно там, где на настоящем костре её уже нельзя держать, — и убрал, потому что убирать было незачем.

С мясом вышло то же. Оно румянилось на прутьях и капало в огонь, пахло дымком и луком. Когда я снял кусок и откусил, во рту не оказалось ничего. Не пустоты — просто ничего, как бывает, когда откусишь во сне. Коньяк пах верно, я узнал бы его из десятка. Вкуса не было.

— Неполно, — сказал я и налил второй стакан. — Огонь без жара, еда без еды.

Теодор взял стакан. Он взял его так, как берут настоящий, с весом, и держал у колена.

— Ты первый год здесь хозяин, — сказал он. — Хозяйствуй.

Я посмотрел на его руку со стаканом. Потом на плащ, на сапоги, на шляпу, которой он ни разу не снял. Он пришёл сюда в этом в первую же ночь, когда я ещё лежал голый в лазе и не знал, где я. Плащ не мялся, шляпа не сдвигалась, и никакой считалки он для этого не говорил. Пещера, в которой мне сегодня досталось пламя без тепла, слушалась гостя с первого дня и без всяких слов.

Я это отметил и убрал туда, где у меня лежали вещи, с которыми сегодня ничего не сделаешь.

— За что пьём? — спросил Теодор.

— За то, что он ушёл.

— Он не ушёл. — Стакан у колена не шевельнулся. — Ты сломал ему вход. Второй раз за месяц, и на этот раз своими руками, я слышал звук. Такое чинят. Не скоро.

— Я знаю. Я это почувствовал, когда оно втягивалось. Как сквозняк из открытой двери.

— Верно почувствовал. — Он всё-таки поднял стакан. — За сломанный вход.

Мы выпили ничего, и оно прошло, как проходит вода.

— Ты ждал, — сказал Теодор. — С той минуты, когда наверху перестали дышать, до того, как наверху ахнули, я насчитал двадцать шесть. Потом ещё девять до его «мой». Долго.

— Он подошёл на два. С двух я ещё мог поднять руку.

— А со второй вещью?

— Со второй — вплотную. Он смотрел на пустую кость дольше, чем на меня. — Я повертел стакан. — Вы велели не показывать остального. Показываю задним числом. Гривенник и четверть часа у костереза; всё остальное сделал он сам, потому что не умеет отличать.

— Приманка на глаз, — сказал Теодор. — В моё время за такую отдавали деревню с людьми. Ты купил её за гривенник и, если я верно слышал, обе вещи поставил одну за другой, не сбившись. — Поля шляпы качнулись. — Это не хвала. Это опись.

Опись меня устраивала больше хвалы. Хвалу мне за полгода выдали один раз, в октябре, за полтора шага и стол, и я тогда не понял, что меня мерили.

Дальше я сидел у костра, который не грел, ел мясо, у которого не было вкуса, и был счастлив — счастливее, чем когда-либо с той минуты, когда очнулся в лазе с каменным сводом над носом. Причин было две, и обе я держал по отдельности, потому что смешивать их было нельзя.

Первая — тот, кто триста лет ходил за моей кровью, лежал сейчас где-то в своей стороне без коляски и пешком, и добираться ему было далеко.

Вторая сидела напротив меня в шляпе и пила коньяк без вкуса. Он был здесь. Не в ложе, не на плацу, не в теле, которое шло ко мне с раскрытыми руками. Здесь, у стены, где стоял в первую ночь. Пока я видел его перед собой, я знал, где он. Это была единственная проверка, какая у меня имелась, и она сходилась.

Под этими двумя лежала третья, и в ней не было ничего праздничного. Я не собирался возвращаться в тело. Наверху лежал мальчишка без чувств, и над ним стояли люди, и кто-то из них был Александр, если лекари его не увели, а лекари наследников не уводят. Лежачего не обнимают. Лежачему подкладывают подушку и посылают за доктором; обнимают того, кто встал. Значит, вставать нельзя, пока рядом тот, кто обнимет. Как долго — я не знал и узнать отсюда не мог, потому что отсюда не слышно ничего. Слышал он.

Для двора я был сейчас безмагический мальчишка, который выстоял против твари и упал, когда всё кончилось, — обычное дело, так падают после боя и здоровые мужики. Легенда сложилась сама, без моего участия, и была мне выгодна ровно настолько, насколько бывает выгодна легенда, которую не ты придумал. Я даже не стал считать, сколько в ней дыр. Хватало того, что упавших героев не обнимают.

Где-то посреди второго стакана я поймал себя на том, что считаю. Про себя, тем ровным счётом, каким три месяца считал чужие пламёна и весь сегодняшний день — шаги: сорок два, сорок три. Я не знал, что считаю, когда начал, и не знал, докуда. Просто рот внутри головы двигался сам, как у человека, который заснул над ведомостью и во сне досчитывает столбец. Я бросил на пятидесяти. Считать тут было нечего — здесь, единственный раз за день, никто не подходил и ничего не отдавал, — и всё-таки бросить оказалось труднее, чем начать.

— Что там с дедом? — спросил я.

Это был не тот вопрос. Тот я задать не мог. Спроси я, куда меня унесли и кто стоит рядом, — он понял бы, что я это сторожу, а ответ пришёлся бы сортом, и я знал каким.

— Старик кричал «Дмитрий», — сказал Теодор. — Потом его сводили вниз, он шёл сам, только ступени считал вслух, я слышал, четыре. Девочка не сказала ни слова. Ей велели держаться за рукав, и она держалась.

— А внизу?

— Внизу он спросил, где лекарь. Ему ответили. Дальше вас развели по разным дверям, и его я не слышал.

Про то, что за другой дверью, он не сказал. Я не спросил. Мы обошли это место с двух сторон, каждый по своему краю, и сошлись на деде, как сходятся на ровном.

Я подкинул в костёр полено. Оно легло, как ложится настоящее, и загорелось не ярче и не тише, чем горело до него, и дров в костре не убавилось ни на одно, и пепла под ним не было.

— Иди в тело.

Он сказал это тем самым голосом, каким сказал в ноябре про палец, — ровно, без подъёма, как называют цену, которую не обсуждают. Стакан он поставил на камень.

— Сколько прошло?

— Два часа. За стеной бьют часы. Иди.

Часов я не слышал. За два часа он слышал их, и лекарей, и всё, что говорилось над телом, и тех, кто стоял рядом, и того, кто вышел; из всего этого мне доставалось одно слово, и слово было «иди». Больше оттуда, куда меня унесли, мне не достанется ничего — ни сейчас, ни через час, ни через сутки. Слово это годилось на «принца рядом нет». Точно так же оно годилось на «принц рядом, и мне нужно, чтобы ты встал», и с этой стороны мглы одно от другого не отличалось ни одним признаком. Я знал, кто ещё сегодня стоял перед двумя вещами, которых нельзя различить, и что он сделал. Он ушёл от той, что светила, и подошёл к той, что молчала. Полгода я вёл поставщику учёт, и за полгода он не солгал мне ни разу, и ровно поэтому его «иди» стоило столько же, сколько любое его слово о себе. Проверить его я не мог никаким способом, и это было единственное, что я знал наверняка.

Я встал.

Костёр погас раньше, чем я успел это заметить, — не прогорел, а перестал быть, вместе с рогатинами и бутылкой. Стакан в моей руке исчез из ладони так, что пальцы сомкнулись на воздухе. Хмеля не было никакого; я был трезв, как трезвы бывают в шесть утра перед приёмкой. Похмелья, стало быть, тоже не будет. За полбутылки хорошего коньяка это выходило обидно.

Теодор стоял у стены и не подошёл. Мгла лежала там, где лежала полгода, — низко, по краям.

Я подошёл к камню и положил ладони на голову тому, кто на нём лежал. Ладони знали дорогу сами.

— Лучшие лекари империи, — сказал женский голос совсем близко, и в нём стояла та сухая ровность, при которой люди начинают глядеть в пол. — Пятеро. Придворные. А для человека, который только что спас наследника, сделать ничего не можете.

Голос я узнал не сразу — ему полагалось быть на плацу, в первом ряду, под рукой дамы в сером, а не над моей кроватью. Ответил ему мужской, немолодой, что сделано всё, что дозволяет наука, и что мальчик просто спит.

Я открыл глаза.

Надо мной было лицо Софьи. Мокрая тряпка прошла по моему лбу, по щеке, вернулась ко лбу, и Софья при этом смотрела не на тряпку, а мне в глаза, и рука у неё не остановилась. Она первая увидела, что я смотрю. Она ничего не сказала.

За ней, чуть дальше и вполоборота, стояла Анна. Стояла она у самой кровати, ближе, чем полагается стоять у постели постороннего человека, и обе руки держала на верхней перекладине спинки, одну поверх другой. Руки лежали на дереве. Ко мне ни одна из них не двинулась, и по тому, как они лежали, было понятно, что и не двинется.

С другой стороны, слева, кто-то листал книгу быстро и не по порядку. Это была Ирина — сидела на краю чужого стула с толстым учебником на коленях, подол форменного платья в снегу, волосы выбились, и она этого не замечала. Страница нашлась.

— Вот. — Она прижала строку пальцем. — Заклинание пробуждения. Из простых.

И подняла руку над кроватью.

— Не надо!

Софья сказала это громко, громче, чем прислуга говорит при принцессе, и все, кто был в палате, обернулись к ней. Она стояла с тряпкой в руке и смотрела на Ирину, и рука с тряпкой у неё чуть дрожала, а голос нет.

— Он очнулся.

Ирина опустила руку. Она посмотрела на меня, потом на Софью, потом опять на меня, и учебник у неё на коленях закрылся сам, без её участия.

Старший из лекарей — седой, в придворном кафтане, тот самый, что отвечал Анне про науку, — протиснулся между Ириной и кроватью, взял моё левое запястье двумя пальцами и стал считать вслух, шёпотом, глядя на часы в другой руке. Он досчитал до тридцати, и мне стоило усилия не считать с ним. Потом он отпустил руку, сказал «слаб» и «оставить в покое», и ни то ни другое не относилось ни к кому из тех, кто стоял вокруг. Из всех, кто стоял вокруг, одна она всё это время смотрела мне в лицо, и одна она видела, что я смотрю в ответ. Мне подумалось, что за такую внимательность ей полагалось бы прибавить к жалованью, и что говорить это вслух я не буду.

Правая рука у меня лежала поверх одеяла, перевязанная от запястья до пальцев чем-то белым и плотным. Кто накладывал, я не видел. Софья, протирая мне лицо, до руки не дотрагивалась ни разу, и я это заметил только теперь.

— Его высочество… — начал я. Голос вышел ниже, чем я ждал.

— Он сам рвался быть здесь, — сказала Анна. Руки на перекладине не двинулись. — Лекари его уложили: после болезни он ещё слаб, а сегодня… — Она не договорила. — Но я пообещала брату, что позабочусь о вас. Вот я и забочусь. — Она чуть повела головой в сторону двери. — Внизу двор. Человек двести, и ни один пока не решил, что говорить, — ждут, что скажет отец. Отцу доложили. Вы поспали ровно столько, чтобы это успело дойти до него и вернуться обратно.

Принца в палату не пустили. Это я отметил и положил туда, где у меня лежало всё сегодняшнее, чего нельзя было ни проверить, ни спросить. Спросить, коснулся ли он меня на плацу, я не мог — ни у неё, ни у кого, — и потому не спросил.

Они стояли надо мной с трёх сторон. Ирина слева, с закрытым учебником, наклонившись ниже, чем сидела; Софья прямо над лицом, с тряпкой; Анна у изножья, ближе всех и не касаясь ничего, кроме дерева.

Лица были три. Ниже лиц, там, куда шестнадцатилетнему смотреть не полагается, а тридцатидвухлетнему тем более, было три пары грудей, и все они нависали надо мной — в сукне, в полотне и в форменном платье Академии, — и мне было решительно некуда деть глаза.

Кажется, впервые после переноса я подумал, что в моём положении есть и положительные стороны.

Поднос она поставила на лекарский стол.

Стол этот я разглядел только теперь, при дневном свете. Узкий, на гнутых ножках, с бортиком от склянок — его придвинули к кровати ночью, пока меня не было, и с тех пор он стоял между мной и всем, что входило в дверь. Приёмный стол на складе ставят на то же место — между воротами и стеллажами. Софья сдвинула склянки к бортику и освободила середину под чашку. Пахло из чашки чем-то горьким и лекарским. Пить это, судя по всему, придётся.

— Лекари велели, — сказала она. — Дважды в день.

Полотенце у неё висело через руку, то же, что вчера в проходе, и было это единственное, что не изменилось со вчерашнего дня. Она посмотрела на мою правую руку поверх одеяла и ничего про неё не спросила.

Потом она развернула полотенце.

Кость лежала внутри, расколотая вдоль, обе половины рядом, и серый мёртвый камень в глубине одной из них. Она подняла её с плаца — там, где я стоял, когда меня подхватили или не подхватили, — и никто из двухсот человек не заметил, что прислуга нагнулась за щепкой. Прислуга нагибается за щепками, на то она и прислуга.

— Лежала на снегу, — сказала она. — Я подумала, вам понадобится.

Понадобится она мне была ни на что. Но выбросить её я не мог тоже, и Софья, надо полагать, знала это раньше меня. В прошлой жизни у нас на складе стоял ящик с браком, который нельзя было ни пустить в дело, ни списать без акта, и ящик этот переезжал вместе с конторой три раза. Кость в полотенце была из того ящика.

— Сколько у вас таких осталось? — спросила она.

— Ни одной.

— Значит, надо делать.

Она сказала это тем голосом, каким на кухне говорят «значит, надо чистить», — и завернула кость обратно, и положила свёрток на стол, рядом с чашкой, и ушла, не дождавшись, пока я выпью. За полгода это была самая длинная наша беседа не о деле, и вся она, если посчитать, тоже была о деле.

Питьё оказалось хуже, чем пахло.

Лекарь у двери сказал «нельзя», и это было последнее слово, которое он произнёс за следующие полчаса.

Александр вошёл так, как входят к себе, — без стука, на ходу договаривая что-то через плечо тому, кто остался в коридоре. На нём был домашний сюртук без единого знака, и лицо у него было вчерашнее, мальчишеское, только выспавшееся. Он остановился посреди палаты, оглядел кровать, стол, меня — и сел.

Сел он на стул, который стоял по ту сторону лекарского стола. Не придвинул. Не обошёл.

Полтора шага. Стол.

«В следующий раз стола может не быть». Стол был. Его поставили лекари, не спрашивая никого, потому что на нём удобно держать склянки, и он стоял теперь ровно там, где стоял в октябре в темноте, и делал ровно ту же работу. Я смотрел на бортик с гнутыми ножками и думал о том, что вещь, которая вчера вечером мешала войти, сегодня утром оказалась единственной, на которую я мог положиться. Кто её ставит — вопрос отдельный. Ставили лекари.

— Вас унесли, и меня не пустили, — сказал Александр. — Сестра. Она, когда решит, кого куда не пускать, — это хуже караула.

— Я знаю.

— Знаете? — Он посмотрел на меня с интересом. — Откуда?

— Она стояла надо мной, когда я очнулся. — Я не стал говорить, что стояла она не касаясь. — Ваше высочество, вам тоже сказали «нельзя».

— Мне все говорят «нельзя». Это единственное слово, которое я слышу с рождения от всех, кроме отца. Отец говорит «подожди», и это хуже. — Он положил руки на стол, на свою половину, и это были руки здорового человека, а не того, кого я видел в октябре у лампады. — Я пришёл сказать две вещи. Первая — от меня. Вторая — от отца, и она вам не понравится, и мне тоже.

Я ждал.

— Вчера между нами прошла кровь. — Он говорил ровно, и видно было, что фразу он заготовил. — Не пролитая. Та, что осталась при мне и осталась при вас. У нас это считают крепче любой службы, и я это так и считаю. Вот и всё. Больше об этом я говорить не умею.

Он не встал и не протянул руки. Через стол её и не протянешь. Он сказал это сидя, с полутора шагов, и слово дошло, а касание не понадобилось, — и я поймал себя на том, что мне это нравится больше, чем понравилось бы объятие, и что Теодор за плечом у меня слышит каждое слово и молчит. Молчит он с той секунды, как я шагнул назад на плацу. За всё время это была единственная приёмка, какую он мне выдал, и читалась она просто. Вещь пришла не та, что заказывали, а претензии предъявлять некому.

— Вторая, — сказал Александр и посмотрел на свои руки. — Круг не досчитан, вы знаете. Судьи сказали, кубка не будет. Я сказал — и правильно, кубок за такое не дают. Отец спросил меня вечером, чем вам платят. Я сказал — ничем. Он сказал, что это неправильно и что он подумает о содержании.

Он произнёс слово «содержание» так, как произносят слово, которого стыдятся.

— Я ему сказал, что вы не за это. Он сказал: «Знаю. Потому и подумаю».

Вот и цена. Не мне назначенная, не мной торгованная, — озвученная через второе лицо, с оговоркой «подумаю», которая у людей его отца означает «решено, но не сегодня». Князю за такое сказали бы «жалую» в тот же вечер. Мальчишке из рода, где на всех три рубля, скажут «подумаю», и это будет честная цена. Заслуга большая, человек маленький; платить будут как маленькому, но за большое. Я двенадцать лет принимал поставки по чужим ценам и ни разу не спросил, откуда цена. Здесь я тоже не спросил. Я сказал «благодарю», как говорят его дому, до пятого колена, и Александр поморщился, потому что ждал не этого, а чего он ждал — он и сам не знал.

— Вы ведь считали, — сказал он вдруг. — Там, на снегу. Я видел, у вас губы шли. Что вы считали?

— Шаги.

— Его?

— Все.

Он подумал над этим и встал так, будто получил ответ. Стол он обошёл только на выходе, к двери, а не ко мне.

Дед пришёл в третьем часу, и Аглая пришла с ним, но осталась у двери.

Она стояла в пальтишке, застёгнутом до горла, с руками в карманах, и смотрела на меня оттуда, от порога, и дальше не шла. Никто ей этого не велел; она сама так решила, и видно было, что решение окончательное. В одном кармане у неё лежала подкова, я это знал по тому, как оттягивало пальтишко на правую сторону. Про левый карман я ничего не знал.

— Всё-забыл, — сказала она.

— Здесь.

— Ты упал.

— Упал.

Она приняла это так, будто я подтвердил что-то, о чём у них с дедом был спор, и больше не сказала ничего. Дед прошёл к кровати. Шапку он держал в руках, и лекарский стол обошёл с той же стороны, что принц, и сел на тот же стул. Полтора шага. Между нами стояла та же склянка, что и утром.

За двое суток он не спросил у меня ничего лишнего. Не спросил и теперь. Он посмотрел на перевязанную руку, на кость в полотенце на столе — узнал, что это, по лицу было видно, что узнал, и что спрашивать про это не будет, — потом на меня.

— Наверху говорят: внук спас наследника, — сказал он. — Меня спрашивали, так ли. Я сказал — так.

Он помолчал.

— Внук.

В сентябре он сказал мне: «На внука похоже лицом и повадкой тела. Прочее в нём чужое». Сказал в лицо, без злобы, как говорят цену. Он знал тогда, за что платит, и платил. Сейчас он назвал ту же цену другим словом, и разницу между этими двумя словами я услышал, а вот стоило ли мне её слышать — этого я не знал. Внука он потерял. Наследника спас кто-то другой, в том же сюртуке. Дед знал это лучше всех в империи и назвал меня внуком всё равно, при девочке у двери, и решил он это, судя по всему, не сегодня, а где-то между третьим рядом и четырьмя ступенями вниз.

— Император велел передать, что подумает о содержании, — сказал я. Хвастаться тут было нечем; просто мои три рубля с копейками были у него на уме с четверга — на какие деньги внук собрался держать ребёнка, — и я это видел.

Дед посмотрел на меня долго.

— От него — можно, — сказал он. — От других — нет. Запомни.

— Запомнил.

— Увожу её. — Он показал подбородком на дверь, не оборачиваясь. — С ней тут нельзя. Пустить-то пустят. Только ты тут один, а с ней одному не выйдет.

Что он имел в виду под «не выйдет», он не объяснил, а я не спросил. Смету на двоих я считал в субботу ночью в проходе, и она не сошлась ровно по этой строке. Дед мою смету не видел и сошёлся с ней слово в слово, — и это, пожалуй, было о нём больше, чем всё, что он сказал за два дня.

— Она спрашивала, когда Всё-забыл приедет, — сказал дед. — Я сказал — на Рождество. Не соврал?

— Не соврали.

Он встал, надел шапку прямо в палате, чего в этом доме не делают, и пошёл к двери. Аглая вынула руку из левого кармана и показала мне, что там было. Там был камешек с плаца, один из трёх. Она положила его на край лекарского стола, дотянувшись с порога так, что стол чуть не поехал, и ушла за дедом, не оглянувшись.

Камешек я потом переложил к кости.

Ирина не села вовсе.

Она вошла ближе к вечеру, когда лекарь ушёл обедать, и встала у двери — там же, где стояла Аглая, только руки держала не в карманах, а за спиной, по-академически. Форменное платье было чистое, подол сухой, волосы убраны так, как их убирают, когда идут не к больному, а на экзамен.

— Я держала малое у судейской, — сказала она. — Вы видели.

— Видел.

— Оно бы его не остановило.

— Я знаю.

— Вы знали, что не остановит, и всё равно… — Она не договорила и посмотрела в окно, где ничего не было, кроме серого. — Я в сентябре сказала при всех, что вы не можете держать. Это была правда.

— Была.

— Я и сейчас так думаю. — Она перевела взгляд с окна на меня, и это был первый раз за четыре месяца, когда она смотрела на меня не сверху. Она смотрела с той высоты, с какой стояла, и это оказалось ниже, чем я привык. — Только я не понимаю, что вы тогда делали. Вы стояли и ждали. Я бы не смогла.

— Смогли бы. Просто у вас есть чем ещё.

Она открыла рот, закрыла, и ушла раньше, чем решила, что скажет, — я видел, что не решила. Дверь за ней закрылась тише, чем закрывала её Софья. В сентябре она закрыла бы её так, чтобы слышал коридор; я это помнил, потому что тогда слышал.

Из трёх дверей в этой палате её дверь была самая тихая, и это, пожалуй, было единственное, что я про неё понял за день.

Анна пришла, когда зажгли лампу, и к кровати не подошла.

Она встала у окна, вполоборота, тем же поворотом, что вчера у изножья, и руки у неё были сложены перед собой так, что до всего в комнате им было далеко. Дама в сером осталась за дверью; я слышал, как она там кашлянула и замолчала.

— Лучшие лекари империи, — сказала Анна, — говорят, что вы встанете через три дня. Я им не верю, но других у меня нет.

— Ваше высочество, я слышал, как вы их вчера…

— Слышали. — Она не повернулась. — Хорошо. Значит, память при вас.

Она сказала это без нажима, и я не сразу понял, что она имела в виду. Потом понял: лакей в синем, который сел на снег и заплакал. Она видела то же, что и я, и сложила это в свою графу, а в чью — я не знал.

— Брат считает вас другом, — сказала она. — Он это сказал вам, я знаю, он готовил речь вслух с утра, я слышала через стену. Я считаю иначе. Я считаю вас полезным. — Она наконец повернулась. — Это надёжнее дружбы. Дружбу можно обидеть, а пользу — нет.

— Я закупщик, ваше высочество. Пользу я понимаю лучше.

— Знаю. Поэтому и говорю вам, а не брату. — Она посмотрела на стол, на кость в полотенце, на камешек рядом, и ничего про них не спросила, как не спрашивал и дед. — Двор теперь вас знает. Вчера не знал, а сегодня знает, и это хуже. Пока вас не знали, вас не за что было брать. Теперь вас есть за что.

— Кому?

— Всем, кто умеет считать. — Она чуть помедлила. — Глава магов спрашивал о вас сегодня дважды. Утром — что с рукой. Вечером — можете ли вы ходить. Разница между этими вопросами вам ясна?

Мне была ясна. Утром спрашивают о больном. Вечером спрашивают о том, кого собираются куда-то везти, — в прошлой жизни так спрашивал не начальник, а тот, кто готовит командировку, в которую человека ещё не поставили в известность.

— Ясна.

— Тогда я сказала всё, что могла сказать. — Она пошла к двери, и у двери остановилась, не касаясь косяка. — Впрочем, нет. Ещё одно. Вчера вы знали, куда идти и когда встать. Двор видел мальчишку с обгорелой костью. Я видела человека, который ничему из случившегося не удивился. Я не знаю, что это значит. Но я это видела.

И вышла.

Я лежал и смотрел на лампу. Про главу магов она могла бы промолчать — за такие слова при дворе платят, и не тем, кто их говорит. Она сказала. Ей нужно было, чтобы я знал, что за мной смотрят, и чтобы знал, что она это видит. Это была не дружба и не польза. Это была третья графа, и названия ей я не знал.

Ночь я собирался провести у стены.

Дверь была закрыта, лампа притушена, лекарь за стенкой спал так, что было слышно. Я лёг, как ложился полгода, на спину, и стал делать то же, что делал каждую ночь, — представил себя рядом с телом и шагнул назад. Теодор молчал двое суток. Нам было о чём говорить, а ещё больше — о чём молчать вдвоём, и я хотел посмотреть ему в лицо, потому что за день у меня накопилось. Дверь устояла. Что бы он ни строил, он строил это без меня, и я стою — а он стоял у стены, куда я велел, и не подходил, и слушал, и, надо полагать, строил дальше. Я хотел это увидеть.

Шаг назад не вышел.

Тело не отпустило. Оно устало так, как я не помнил его усталым, — не ноги, не спина, а всё целиком, до дна, тем способом, каким устают после отдачи, когда из тебя вынули то, чего в тебе не копится. Питьё лекарей сделало остальное. Я успел удивиться, а потом удивляться стало нечем.

Впервые за полгода я заснул как человек.

Снег был тот же, и ступени ложи, и тёс над проходом. Только трибуны стояли пустые, до последней скамьи, и никто не дышал наверху, потому что дышать там было некому. Наст лежал чистый. Ровно там, где вчера кончались мои следы и не начинались ничьи, стоял человек в пальто, и свет — во сне тоже был свет, серый, ниоткуда — отводило от него в сторону.

Он не подошёл. Он стоял в двух шагах и смотрел на мои руки, как смотрел в ноябре у лабаза, и руки у меня были пустые, обе, и правая не болела. Во сне я знал, что это сон. Он, надо полагать, знал тоже, и ему это было всё равно — место он выбирал по тому, где ему удобно стоять.

— Мы ещё встретимся, — сказал он.

Ровно, без насмешки, голосом описи. Так говорят о поставке, которую переносят на следующий срок, — я это уже слышал, на мокрой мостовой, из-под колеса, и тогда он ушёл. Теперь он не уходил. Он стоял.

Я посмотрел ему под ноги. Следов не было. Он стоял на снегу, и снег под ним был нетронут, как вчера, — и вот от этого, не от голоса, я проснулся.

За окном было серо, и лампа догорела.

Правая рука болела так, как ей и полагалось; я пошевелил пальцами под тряпкой, и они послушались. Кость лежала на столе в полотенце, камешек рядом, чашка с вечера пустая; я её всё-таки выпил, потому что Софья вернулась бы и посмотрела. Всё это было на месте, и я лежал и составлял то, что в прошлой жизни составлял к понедельнику, — ведомость наличия. Что есть, чего нет, что заказывать.

Тело целое. Рука заживёт. Дед сказал слово, у принца между нами стол, три двери за день закрылись, каждая со своим звуком. Содержание, о котором подумают. Глава магов, который вечером спрашивает, могу ли я ходить.

Нет вещи, которая бьёт по сути. То, что я собрал за полгода, ломает вход. Он это знает — он сказал мне об этом ночью и повторил во сне, и не лгал ни разу, потому что не умеет. Чтобы он не вернулся, нужно то, чем бьют не по телу. Такого товара я не знаю. Ни у Тележникова, ни в записках Константина, ни на теневом рынке, нигде.

Значит — искать. С чего начинать, я не знал, и это было привычное состояние: так начинается всякая закупка, на которую ещё нет спецификации.

Тот, кто у меня за плечом, молчал и в это утро. Он вёл свою игру, я это знал с октября, а понял вчера, и что это за игра — не знал по-прежнему. Дверь, к которой он шёл полгода, я вчера закрыл собой. Что у него есть другая — об этом он мне не скажет, потому что не лжёт, а спрашивать я не стану, потому что знаю сорт ответа.

Я лежал и смотрел на серое окно, и впервые с августа у меня не было в голове ни одной цифры.

Я выжил. Стал героем. И впервые понял, что это только начало.

Мальчик спит.

Полгода он засыпал иначе — сначала оставлял тело на камне и приходил ко мне, к стене, на свои три шага, и только потом, вернувшись, спал. Сегодня он не приходил. Тело лежит на камне и дышит медленно, до самого дна, — его вчера выпили, и он ещё не наполнился. Я стою у стены и слушаю. Часы за стеной пробили два. Лекарь храпит. Больше в той комнате никого нет; последнего я слышал до самой лестницы.

Впервые за полгода пещера моя.

Вчера мальчик делал это с усилием — с присказкой, вслух, будто подзывал собаку. Костёр встаёт посреди пещеры без единого слова. Дрова ложатся сами, углом, тем углом, каким я их клал в юности, и пламя идёт вверх ровно, и от него тепло. Я держу над ним ладонь. Тепло. Мальчику это не далось, и не дастся: хозяин здесь он, но строил это место не он. Я отхожу от костра, потому что греться мне не нужно, — просто следовало проверить.

Он упал сам.

Вчера, на снегу, когда наследник шёл к нему с раскрытыми руками, мальчик шагнул назад — сюда, ко мне, — и тело его легло раньше, чем эти руки до него дошли. Он думал, что успел. И успел. Полгода мальчик сторожил дверь, о которой я ему не сказал ни слова, а вчера закрыл её собой, на глазах у двора, и лёг на снег с чувством исполненного долга. Потом он пришёл сюда и накрыл мне стол с пламенем без жара и выпил со мной коньяк без вкуса, и я поднял стакан, потому что он заслужил, чтобы за него подняли. Сторожил он хорошо. Сторожил не ту дверь.

Я ему об этом не скажу. Мне не нужно лгать, чтобы он не узнал; достаточно не отвечать на вопрос, который он не задаст. А он не задаст. Он слишком хорошо считает, чтобы спросить о том, на что ответ придёт — как он это называет — сортом.

Когда-то я был велик.

Это не хвастовство, это опись. Армии, которые шли под моими знамёнами, не знали ни страха, ни голода, ни сна; их вели лучшие полководцы, каких носила земля, — я поднимал их из могил по одному, и они помнили всё, что умели при жизни, и служили мне, потому что иначе не умели. Мир за миром ложился к моим ногам. Я не считал их. Считать — это для тех, у кого мало.

Но и у чёрных магов бывают чёрные дни. Те, кого называли Светом, забыли распри и сошлись, и моя империя легла в один год — не от силы врага, а от того, что слишком многое держалось на одном. Меня не убили. Убить меня они не сумели бы, и они это знали. Они сделали хуже. Тело моё положили в склеп, склеп заперли так глубоко, что над ним успели вырасти и рухнуть три города, и позаботились, чтобы я не поднялся тем же способом, каким поднимал других. Имя моё стёрли. Со стен, с камней, из книг — отовсюду, где оно было выбито; на месте его теперь пустота, и по этой пустоте только и можно понять, что там что-то стояло.

Тело моё лежит там до сих пор. Это единственное, что я знаю о нём наверняка.

Но дух — иное дело. Дух нельзя запереть камнем; можно только сделать так, чтобы ему очень долго некуда было идти. Я шёл. Лет не считал, но знаю, что за это время имена моих врагов стали легендами, а легенды — сказками, а сказки забылись, и помнят их теперь только самые древние старики, и то смутно, и то не те. Потом я пробился. Наружу, в то, что лежит между мирами, где нет ни верха, ни низа, ни тепла, — и там я провёл ещё десятилетия, потому что искать надо было не спеша.

Я искал тело.

Совместимое, молодое, с кровью, которая держит силу, и с душой, которая держится за тело слабо, — таких мало. Нашёл. Переход я рассчитал по правилам осады — положение звёзд, ход планет, приливы эфира, астральные токи, что раз в столетие ложатся нужным образом. Всё было учтено, до мелочи.

И в тот самый миг, когда дух мой уже летел, ни на что не глядя, туда, где его ждало приготовленное тело, — какой-то жалкий деревенский колдун встал над умирающим мальчишкой и начал обряд призыва души. Кривой старый обряд, из тех, что читают по книге, купленной у другого такого же. Он даже не знал, что тянет. Он тянул.

И я угодил сюда. В тело, в котором сила не держится вовсе, и которое я ношу с тех пор чужим сапогом — не по ноге и снять нельзя. Рядом со мной в это же тело втянуло ещё одного, чужого здесь не меньше моего, и мы оказались двое там, где тесно одному.

Полгода назад я счёл это концом, и в первую ночь, когда мальчишка стоял передо мной голый и перепуганный и думал вслух на языке, которого здесь никто не знает, я не увидел в нём ничего, кроме помехи. Я ошибался, и такое бывает и со мной, только редко.

Мальчик лежит и не слышит, и я могу сказать о нём то, чего не скажу ему.

Из того, что умею я, он не умеет ничего — не поднял бы и мыши. Зато ему дано то, чего мне не было дано никогда: сделать нужную вещь из того, что есть, а не из того, что нужно. Вчера тварь шла к нему через плац, и мальчик продал ей не удар, а неотличимость, за гривенник. Мне бы такое не пришло в голову. Я сделал бы вещь настоящую, и меня бы взяли. Я слышал, как она сказала «мой», и знаю, кто это. Она вернётся, потому что таким ходить больше некуда, и это мне подходит: пока она ходит за его кровью, ему нужен я. Не как учитель. Как тот, кто знает, где лежит вещь, которая бьёт по сути, а не по входу.

Его мир я знал раньше, чем его самого. Кузнецы своего счастья там водятся во множестве, и все до одного стоят у чужой наковальни, и мальчик — из лучших. Вчера он ковал чужое счастье с той же тщательностью, с какой считает шаги. Это ценно. Из мира, где нет ни капли силы, приходят люди, которые умеют без неё, — и это единственное, ради чего такие миры стоит знать.

Они думают, что мне нужно тело принца.

Они заблуждаются. «Они» — это он один; больше на этой земле обо мне не знает никто, и мальчик думает за всех, за целый двор, и ошибается за всех в одну сторону, потому что смотрит на того, кто ходит. Тот, кто ходит, мне не нужен. Мне нужен тот, кто спит, — и спит давно, и спит не один: рядом с ним лежит то, что мальчику понадобится больше жизни. Где — я знаю ровно столько, сколько знают старики в трактирах, то есть не знаю. Но след туда положат и без меня, а мальчик умеет ходить по следу.

Ему нужна вещь, которой бьют не по телу, — он сам сказал это себе сегодня утром, лёжа, глядя в серое окно, и я слышал каждое слово. Он будет искать. Такой товар, как он это называет, ищут долго, и не находят, и потом находят там, где не ждали, потому что кто-то положил рядом след. Дойдёт. Из тех, кто доходит. Спустится вниз, куда не спускался никто, увидит то, что спит, и потянется за тем, что ему нужно, — потому что никого не попросит потянуться за него.

А тот, кто потянется, — откроет дверь. Какую — не спросит. Про дверь, через которую идёт сам, он не спрашивает никогда.

Я отхожу к стене, на свои три шага, и остаюсь стоять. Костёр гаснет, потому что я его отпускаю; тепло от него остаётся ещё немного, потом уходит тоже. Часы за стеной бьют три. Мальчик дышит ровно.

У этого мальчика ещё много работы — и он этого пока не знает.

____________________________________________________________________________________________________

От автора.Первый том закончен.

Игорь Савельев, закупщик с двенадцатилетним стажем и без единой капли магии, пережил полгода в чужом теле, чужом роду и чужой империи — и дожил до утра, когда в голове впервые не осталось ни одной цифры. Он ошибался в сметах, считал шаги и держал в руке вещи, которые нельзя держать. Спасибо, что прошли этот путь вместе с ним.

Если книга вам понравилась — поставьте лайк, добавьте в библиотеку и оставьте пару слов в комментариях. Для автора на этой площадке это не формальность: по вашим откликам книгу находят другие читатели, а я вижу, куда смотреть в следующем томе.

Второй том — «Беглец поневоле» — уже здесь:

https://author.today/reader/649759/6217599

Тот, кто спас наследника, очень быстро выясняет, что стать заметным при дворе — хуже, чем быть никем. Глава магов не зря спрашивал, может ли он ходить. Во втором томе Игорю придётся ходить много и не по своей воле: с расколотой костью в полотенце, с камешком в кармане и с попутчиком за плечом, который по-прежнему не лжёт и по-прежнему молчит о главном.