— Пятьдесят тысяч рублей единовременно, загородный дом в Бережках и содержание в размере трех тысяч рублей ежегодно, — негромко прочитал седой мужчина справа от меня. — При условии окончательного расторжения брака и отказа от дальнейших имущественных требований к князю Левшину.

Я смотрела на страницу перед собой и пыталась понять, почему незнакомец говорит о моем разводе так, словно я должна сейчас взять перо и спокойно решить собственную судьбу.

Последнее, что я помнила отчетливо, никак не было связано ни с князьями, ни с этим высоким кабинетом, ни с тяжелыми шторами на окнах.

У меня был свой кабинет на шестом этаже управляющей компании, сорок девять лет за плечами и спор с владельцем трех апартаментов, который никак не желал понимать, почему общая лестница не является продолжением его личной квартиры.

Потом память обрывалась.

А теперь передо мной лежали документы на плотной кремовой бумаге, на пальце блестело кольцо, которого я никогда не носила, а мужчина напротив ждал моего ответа.

Красивым его можно было назвать без всяких скидок. Высокий, лет сорока пяти, темноволосый, безукоризненно одетый. Но сейчас меня куда больше интересовало то, как он держался.

Спокойно.

Слишком спокойно для человека, который разводится с женой.

Он не нервничал, не пытался убедить меня, не избегал взгляда. Будто вопрос уже решен, а мое присутствие требуется исключительно ради подписи.

— Княгиня? — напомнил седой.

Я перевела взгляд на него.

Перед мужчиной лежала кожаная папка. На серебряной табличке у края стола было выгравировано: «Поверенный Осип Карпович Мельников».

Хорошо.

Одно имя у меня уже есть.

Я опустила глаза к документам.

В верхней строке стояло другое.

Аксинья Павловна Левшина.

Моя нынешняя фамилия, если всему происходящему можно верить.

Напротив имени мужа значилось: князь Федор Аркадьевич Левшин.

Федор.

Я медленно провела взглядом по следующему абзацу.

Документ был составлен обстоятельно. Имущество перечислялось отдельно, условия отдельно. Хорошая новость состояла хотя бы в том, что местный язык я читала без труда. Плохая — я понятия не имела, что именно уже успела сделать женщина, чье место заняла.

Приходилось осторожничать.

— Вы сказали пятьдесят тысяч? — уточнила я.

Федор едва заметно изменился в лице.

Не удивился. Скорее насторожился.

— Именно столько, — ответил он.

Голос приятный, сдержанный.

— И дом в Бережках.

— Дом остается вам без каких-либо обременений, — подтвердил поверенный. — Кроме обычных расходов по содержанию участка.

— Какой доход он приносит?

Осип Карпович замолчал.

Федор откинулся на спинку кресла.

— Никакого.

— Земля?

— Семь десятин вокруг дома.

— Сдается?

— Нет.

— Лес?

— Небольшой.

— Пашня?

Федор посмотрел на меня уже внимательнее.

— Аксинья, к чему эти вопросы?

Я подняла на него глаза.

Вот и первая полезная деталь.

Он не ожидал вопросов.

Значит, прежняя Аксинья либо не интересовалась имуществом, либо в таких разговорах вела себя иначе.

— Я пытаюсь понять предложение, которое должна подписать.

— Вы его уже обсуждали.

Это было неприятно.

Не потому, что он сказал что-то грубое. Просто сейчас выяснилось: разговор начался до моего появления.

Что именно прежняя Аксинья успела согласовать, я не знала.

— Тогда повторите для меня основные условия, — попросила я.

— Зачем?

— Потому что подпись будет моя.

Короткая пауза.

Осип Карпович осторожно переложил один лист поверх другого.

Федор посмотрел на него, потом снова на меня.

— Вы получаете содержание, деньги и Бережки. Я оставляю за собой городскую недвижимость, счета конторы, родовое имение и предприятия семьи. Мы отказываемся от взаимных претензий.

Прекрасно.

Если бы я действительно собиралась поселиться в красивом загородном доме, любоваться видом из окон и каждый год ждать денег от бывшего мужа.

Меня такая жизнь не устраивала даже в теории.

Я снова принялась читать перечень.

Особняк на Сретенской.

Усадьба Левшино.

Три склада.

Доля в торговом товариществе.

Доходный дом на Верейской улице.

Я задержалась.

Прочитала строку еще раз.

— Этот дом ваш?

Федор проследил за моим пальцем.

— Какой?

— Верейская улица, двадцать семь.

— Да.

— Четыре этажа?

— Четыре.

— Тридцать четыре квартиры?

Теперь он точно насторожился.

— Насколько помню.

Я придвинула страницу ближе.

Шесть торговых помещений по первому этажу. Каретные помещения во дворе. Складские комнаты. Подвал.

И цифра дохода за прошлый год.

Я перечитала ее дважды.

Почти девятнадцать тысяч рублей.

Не состояние княжеской семьи, конечно.

Но совершенно нормальный самостоятельный доход.

— Почему он остается вам?

— Потому что принадлежит мне.

Я посмотрела на Федора.

— Загородный дом тоже принадлежит вам.

— Вы хотите сказать, что предпочли бы городской?

В его голосе наконец появилось настоящее удивление.

Вот теперь стало интересно.

— Я хочу понять разницу.

— Разница очевидна. Бережки подходят женщине вашего положения гораздо больше.

— Разведенной женщине?

Осип Карпович кашлянул.

Федор не отвел взгляда.

— Женщине, которая больше не обязана принимать участие в столичной жизни.

Очень вежливо.

И совершенно ясно.

Мне собирались не просто дать содержание.

Меня собирались убрать.

Я вернулась к документу.

— Сколько стоит дом на Верейской?

— В описи указана оценка, — заметил поверенный.

Указана.

Сто двенадцать тысяч.

Я посмотрела на годовой доход.

Потом на стоимость Бережков.

Сорок четыре тысячи.

Пятьдесят тысяч деньгами плюс сорок четыре недвижимостью и ежегодное содержание.

Предложение выглядело щедрым.

Если не задавать следующий вопрос.

— Есть долг?

Осип Карпович посмотрел на Федора.

Это движение длилось секунду, но я его заметила.

— По дому? — уточнил поверенный.

— Да.

— Текущие платежи.

— Какого размера?

— Не думаю, что это имеет значение, — сказал Федор.

Я повернулась к нему.

— Тогда почему вы не отвечаете?

— Потому что мы обсуждаем ваш развод, а не мою бухгалтерию.

— Пока вы предлагаете мне имущество в обмен на отказ от другого имущества, это и моя бухгалтерия.

Осип Карпович опустил взгляд в бумаги.

Похоже, ему очень хотелось оказаться где-нибудь еще.

Федор несколько секунд меня рассматривал.

Никакого гнева.

Скорее попытка понять, кто сидит перед ним.

Мне это было вполне взаимно.

— Три тысячи восемьсот сорок рублей, — наконец ответил он.

— Просроченных?

— Текущих.

— За что?

— Городской сбор, часть работ по крыше, расчеты с поставщиками.

Я мысленно сопоставила сумму с доходом.

Не смертельно.

— Квартиры заняты?

— В основном.

— Лавки?

— Все.

— Есть постоянный управляющий?

— Разумеется.

— Доход поступает ежемесячно?

Вот теперь Федор улыбнулся.

Первый раз с начала разговора.

Мне эта улыбка не понравилась.

— Обычно.

Одно слово.

И слишком много смысла за ним.

Я положила ладонь на документ.

— Я возьму дом на Верейской вместо Бережков.

Осип Карпович поднял голову так резко, что очки съехали к кончику носа.

Федор не шелохнулся.

— Нет.

Я даже решила, что ослышалась.

— Простите?

— Я сказал, что не считаю это разумным.

— Но дом ваш?

— Мой.

— И вы вправе передать его при разделе?

— Вправе.

— Тогда в чем проблема?

— Вам он не нужен.

Я невольно улыбнулась.

Не Федору.

Ситуации.

За двадцать лет работы с недвижимостью я слышала десятки вариантов этой фразы.

Вам не нужен этот договор.

Вам не нужно видеть эту смету.

Вам не нужно знать, сколько мы платим подрядчику.

Вам будет проще согласиться.

Обычно подобные советы означали, что человеку напротив как раз очень нужно, чтобы ты не задавала лишних вопросов.

— Это я решу сама.

— Аксинья.

Теперь он говорил уже без прежней отстраненности.

— Бережки полностью готовы для проживания. Там штат прислуги, экипаж, сад, отопление, все необходимые расходы заранее учтены. Вы сможете жить спокойно.

— На ваши деньги.

— На содержание, предусмотренное соглашением.

— То есть на ваши деньги.

— Это имеет значение?

— Для меня да.

Он посмотрел на меня так, словно раньше подобные вещи для меня значения не имели.

Возможно, так и было.

Это осложняло положение.

Я не знала, почему разваливается этот брак. Не знала, были ли у прежней Аксиньи собственные деньги. Не знала, любила ли она Федора, ненавидела или давно ждала развода.

Но я точно знала другое.

Если сейчас соглашусь на содержание, моя новая жизнь начнется с полной зависимости от человека, который очень хочет отправить меня подальше от столицы.

У меня не было ни друзей, ни понимания местных порядков, ни уверенности даже в том, сколько денег лежит в моем кошельке.

Доходный дом хотя бы был понятным активом.

Стены.

Договоры.

Арендаторы.

Расходы.

Доходы.

С этим я умела работать.

— Я беру Верейскую, — повторила я.

Федор перестал улыбаться.

— И отказываетесь от Бережков?

— Да.

— От содержания?

Я задумалась.

Пятьдесят тысяч единовременно были предложены отдельно.

Ежегодные три тысячи — тоже.

Если мне передадут доходный объект, оставить содержание значило бы дать бывшему мужу удобный повод считать себя моим кормильцем.

С другой стороны, отказываться от денег из гордости — отличный способ быстро остаться без денег.

А гордость не оплачивает ни крыши, ни налоги.

— Единовременная выплата остается, — сказала я. — От ежегодного содержания отказываюсь.

Осип Карпович снял очки.

— Княгиня, я бы рекомендовал...

— Вы мой поверенный?

Он замялся.

— Я представляю обе стороны при согласованном расторжении брака.

— Тогда мне понадобится отдельный поверенный.

После этих слов в кабинете стало очень тихо.

Федор медленно положил ладонь на подлокотник кресла.

— Вы собираетесь оспаривать соглашение?

— Я собираюсь его понимать.

— Еще вчера вас все устраивало.

Вот первая нитка к прежней Аксинье.

Еще вчера она соглашалась.

Сегодня я меняю условия.

Слишком резко.

Пришлось быть осторожнее.

— Вчера я рассчитывала на другое будущее.

— За одну ночь?

— Иногда достаточно и одной.

Это прозвучало немного красивее, чем мне хотелось, но Федор не стал развивать тему.

Он посмотрел на бумаги.

— Вы все равно не сможете управлять домом.

— Почему?

— Потому что вы никогда этим не занимались.

Если бы он знал.

— Значит, научусь.

— Управление недвижимостью не женское развлечение.

— Уверена, счета не различают, кто их оплачивает.

Осип Карпович опять кашлянул, на этот раз почти сдавленно.

Федор бросил на него короткий взгляд.

Поверенный моментально заинтересовался чернильницей.

— Я бы на вашем месте взял деньги, — сказал Федор.

Вот теперь это прозвучало не как совет.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

— Почему?

— Потому что деньги хотя бы не требуют от вас знаний, которых у вас нет.

— А дом требует?

— Постоянно.

— Тогда тем более дом.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, после чего неожиданно кивнул.

— Хорошо.

Слишком легко.

Я насторожилась сильнее.

— Хорошо?

— Хотите Верейскую — получите Верейскую.

— Со всеми правами?

— Разумеется.

— Без вашего участия в управлении после передачи?

— Мне оно больше не понадобится.

Фраза была безупречной.

И все же что-то в ней мне не понравилось.

Я вернулась к документам.

— Условия нужно переписать.

Осип Карпович уже потянулся к чистому листу.

— Дом на Верейской вместо Бережков. Единовременная выплата остается. Ежегодное содержание исключается.

— И еще, — добавила я.

Федор приподнял брови.

— Все права на доход от дома с момента подписания переходят ко мне.

— Это само собой разумеется.

— Тогда вам нетрудно будет вписать это отдельной строкой.

Теперь Федор улыбнулся уже иначе.

— Вы стали подозрительной.

— Это полезное качество при разводе.

Он ничего не ответил.

Следующие полчаса прошли за бумагами.

Я читала каждую строку.

Не потому, что понимала местное право. Наоборот. Именно потому, что не понимала.

Незнакомые формулировки спрашивала прямо.

Осип Карпович объяснял.

Федор сначала отвечал терпеливо, потом стал посматривать на часы.

Я не торопилась.

Пятьдесят тысяч поступали на отдельный счет на мое имя в Государственном банке. Доходный дом переходил мне целиком вместе с хозяйственными постройками, внутренним двором и существующими договорами найма.

Существующими договорами.

Я задержалась на формулировке.

— Покажите их.

— Сейчас? — переспросил Осип Карпович.

— Сейчас.

Федор вмешался:

— Это десятки бумаг. Они находятся в конторе дома.

— Тогда я ознакомлюсь с ними сегодня.

— После подписания?

— До.

На этот раз он действительно рассердился.

Немного.

Это проявилось не в голосе, а в том, что он перестал крутить на пальце массивный перстень.

— Аксинья, мы потратили три недели на согласование развода.

Три недели.

Полезная информация.

— Значит, еще час ничего не изменит.

— Документы по найму не имеют отношения к нашему соглашению.

— Если я получаю дом вместе с этими договорами, имеют.

— Вы собираетесь проверять все тридцать четыре квартиры?

— И шесть лавок.

Осип Карпович тихо сказал:

— Договоры могут доставить к вечеру.

Я посмотрела на высокие часы у стены.

Половина двенадцатого.

— Прекрасно.

Федор поднялся.

— У меня нет времени ждать до вечера.

— Тогда приходите позже.

Он застыл.

Я почти услышала, насколько нехарактерно для прежней Аксиньи было предлагать князю Левшину подстроиться под ее время.

Но отступать уже было поздно.

Федор подошел к окну.

За стеклом виднелся широкий проспект, экипажи, прохожие и высокий фонарь с белым кристаллом внутри. Свет среди дня был выключен, но сам фонарь подсказал мне важное: этот мир не был точной копией моей истории.

Я уже заметила отсутствие электрических проводов в кабинете и ровный свет маленького кристалла под потолком. Теперь получила еще одно подтверждение.

Похоже на империю конца девятнадцатого века.

Но не совсем мою.

— Хорошо, — сказал Федор, не оборачиваясь. — Мельников подготовит бумаги. Договоры вам покажут в доме.

— До подписи.

— Вы мне не доверяете?

Вопрос прозвучал почти насмешливо.

Я посмотрела на документ о разводе.

— Вы разводитесь со мной.

— И?

— В такой день доверие кажется не самым надежным инструментом.

Он повернулся.

На этот раз в его лице мелькнуло что-то похожее на уважение.

Или я захотела так увидеть.

Угадывать чужие мысли не стоило.

Осип Карпович сложил документы.

— Мы можем перенести окончательное подписание на четыре часа.

— В три, — сказал Федор. — В четыре я должен быть в Совете.

— В три, — согласилась я.

Я встала.

И тут возник вопрос, который стоило задать раньше.

Куда мне теперь идти?

Я понятия не имела, где живу.

Не знала адреса.

Не знала, кто меня ждет.

Не знала даже, есть ли у меня деньги на экипаж.

Федор уже направлялся к двери.

Пришлось рисковать.

— Я хочу осмотреть дом сейчас.

Он остановился.

— Верейский?

— Именно.

— Зачем?

— Чтобы к трем часам решить окончательно.

Он тихо усмехнулся.

— Вы все еще можете выбрать Бережки.

— Поэтому и еду.

— Управляющего зовут Степан Гаврилович Белов. Я предупрежу его.

— Не надо.

— Почему?

— Хочу увидеть дом без предупреждения.

Федор оглянулся на меня.

— Откуда у вас появились такие привычки?

Вопрос попал точнее, чем ему самому, наверное, казалось.

Я не отвела глаз.

— Видимо, появились вовремя.

Через десять минут выяснилось, что у меня есть экипаж.

И камеристка.

И даже собственная квартира в доме Федора, куда мне предстояло вернуться только за вещами.

Камеристку звали Настасья. Лет сорока, крепкая, собранная, в темном платье и коротком жакете. Она встретила меня у выхода из конторы с таким лицом, будто последние недели привыкла ждать неприятностей.

— Домой, Аксинья Павловна?

— На Верейскую.

Она замешкалась.

Совсем немного.

— К доходному дому?

— Да.

— Сейчас?

— Сейчас.

Настасья не стала спрашивать зачем.

Это понравилось мне сразу.

Экипаж ждал у тротуара. Лошади были обычными, зато на боковых фонарях виднелись крошечные голубые кристаллы. Я забралась внутрь и только тогда позволила себе несколько секунд ничего не делать.

До этого момента мне удавалось держаться на привычке решать проблемы по одной.

Теперь проблем стало слишком много.

Я оказалась в чужом теле.

В чужом мире.

В браке, который прекращался через несколько часов.

У меня имелся бывший почти муж, желающий отправить меня подальше от города.

И я только что обменяла спокойный загородный дом на недвижимость, которую даже не видела.

Неплохое начало новой жизни.

— Настасья.

— Да, Аксинья Павловна?

— Сколько лет вы у меня служите?

Она посмотрела на меня с явным удивлением.

Плохо.

Слишком прямой вопрос.

— Четвертый год.

— Значит, видели Верейский дом?

— Несколько раз.

— Что о нем думаете?

Теперь удивление сменилось осторожностью.

— Хороший дом.

— Это не ответ.

— Простите?

— Когда человек говорит «хороший дом», он обычно имеет в виду, что не хочет говорить правду.

Настасья неожиданно улыбнулась.

Едва заметно.

— Дом крепкий. Место хорошее. Жильцы разные. Степан Гаврилович за порядком следит. Но князь последнее время вкладывать в него не хотел.

— Почему?

— Не знаю.

— Квартиры заняты?

— Кажется, почти все.

— Платят исправно?

Она пожала плечами.

— Этого я не знаю.

Нормально.

Не надо превращать камеристку в энциклопедию.

— А прежняя... — я вовремя остановилась. — А я часто туда ездила?

Настасья посмотрела на меня еще внимательнее.

— Раньше иногда.

— А в последнее время?

— Нет.

— Почему?

— Вы с князем решили, что вам лучше не вмешиваться в хозяйственные дела.

Мне очень хотелось спросить, кто именно из нас решил.

Но это можно выяснить позже.

— Ясно.

Экипаж свернул на широкую улицу.

Город постепенно менялся. Представительские особняки уступали место четырехэтажным домам, лавкам, конторам, вывескам. Движения стало больше. У перекрестка стоял высокий металлический столб, по верхней дуге которого пробегали тонкие белые искры. Рядом мальчишка в форме городской службы проверял латунную панель.

Я отметила деталь и не стала расспрашивать.

Сейчас меня интересовал дом.

— Скажите еще одно, — попросила я. — В последние недели я была очень расстроена?

Настасья долго молчала.

— Вы разводитесь с мужем.

— Это я уже заметила.

Она наконец посмотрела прямо на меня.

— Вы почти не выходили из комнат. И много плакали.

Вот и ответ.

Прежняя Аксинья не хотела развода.

Или боялась его последствий.

Возможно, и то и другое.

— Федор... князь часто приходил?

— Нет.

— Мы с ним ссорились?

— Я не слушала под дверями.

Мне снова захотелось улыбнуться.

— Хороший ответ.

Она нахмурилась.

— Вы сегодня другая.

Вот этого я ждала.

— Развод иногда помогает посмотреть на вещи иначе.

— За одно утро?

Похоже, эта фраза становилась популярной.

— Особенно за одно утро.

Настасья ничего не сказала.

Но и дальше спрашивать не стала.

Через несколько минут экипаж остановился.

Я посмотрела в окно.

И сразу поняла, что дом мне нравится.

Не потому, что был красив.

Красота в недвижимости вообще переоценена.

Дом был расположен правильно.

Верейская оказалась широкой торговой улицей. На противоположной стороне работали кондитерская, книжная лавка и магазин тканей. Чуть дальше виднелась площадь. По мостовой постоянно ехали экипажи.

Сам дом занимал почти половину квартала.

Четыре этажа, светлый каменный фасад, два подъезда, высокая арка во двор. На первом этаже шесть витрин. Над ними — три ряда окон.

На углу висела вывеска часовой мастерской.

Рядом работала булочная.

Еще дальше — магазин готового платья.

Никакой развалины.

Люди входили и выходили.

У одного подъезда остановился извозчик. Из арки выбежал мальчик с корзиной. На третьем этаже женщина открыла окно и что-то крикнула вниз.

Живой дом.

Заселенный.

В хорошем месте.

Я вышла из экипажа.

— И это Федор советовал мне не брать?

Настасья ничего не ответила.

Правильно.

Мы вошли в арку.

Первое, что я увидела во дворе, — пространство.

Большое.

Слишком большое для двора, который не приносит денег.

Вдоль правой стены стояли каретные помещения. Несколько ворот были закрыты. У левой стены располагалась хозяйственная постройка. В глубине — второй выход на переулок.

Через весь двор проходила мощеная дорожка.

Я остановилась.

Уже здесь имелось больше возможностей, чем в иных коммерческих объектах, которыми я управляла в прошлой жизни.

— Кого вы ищете, сударыня?

Голос раздался за спиной.

Я повернулась.

Передо мной стоял плотный мужчина лет шестидесяти в коричневом сюртуке. Седые волосы коротко подстрижены, усы аккуратные, взгляд недовольный.

Он не узнал меня.

Это оказалось удобно.

— Управляющего.

— По какому делу?

— По хозяйственному.

— Если помещение ищете, свободных квартир почти нет.

— А лавки?

— Лавок нет совсем.

— Каретные места?

Он прищурился.

— Вам зачем?

— Значит, свободны?

— Кто вы такая?

Из подъезда вышла пожилая женщина с корзиной.

Увидела меня.

Остановилась.

— Аксинья Павловна?

Мужчина резко повернул голову.

Потом снова посмотрел на меня.

И его лицо изменилось.

— Княгиня.

— Степан Гаврилович?

— Он самый.

— Прекрасно. Значит, мы нашли друг друга.

Он быстро снял фуражку.

— Почему же не предупредили?

— Тогда вы успели бы подготовиться.

Степан Гаврилович нахмурился.

— К чему?

— К моему приезду.

— А что тут готовить?

Мне понравился ответ.

— Именно это я и хотела выяснить.

Пожилая женщина с корзиной все еще стояла неподалеку.

Я повернулась к ней.

— Добрый день.

Она немного растерянно кивнула.

— Добрый, Аксинья Павловна.

— Простите, задержала вашего управляющего.

— Он не мой, — тут же заявил Степан.

Женщина усмехнулась.

— Когда деньги собирает, очень даже наш.

И ушла к арке.

Степан проводил ее взглядом.

— Варвара Егоровна. Третья квартира. Десять лет здесь живет. Считает, что за срок проживания ей уже положено право управлять домом.

— Платит вовремя?

— Всегда.

— Значит, мнение можно выслушать.

Он посмотрел на меня почти с подозрением.

— Вы по какому делу приехали, Аксинья Павловна?

— Сегодня этот дом может перейти мне.

Степан Гаврилович не ответил.

Вот это было интереснее любого восклицания.

— Вы знали?

— Князь упоминал.

— Когда?

— На прошлой неделе.

— Что именно он сказал?

— Что возможна смена владельца.

— И все?

— И что до распоряжения ничего не менять.

Разумно.

— Тогда покажите мне дом.

Он посмотрел на Настасью.

Потом на меня.

— Весь?

— Для начала то, что приносит деньги.

На этот раз Степан не скрывал удивления.

— Лавки?

— Лавки, квартиры, двор, каретные помещения, склад. Потом посмотрим контору и книги.

— Книги?

— Платежные.

— Вы хотите смотреть платежные книги?

— Именно.

Степан медленно надел фуражку.

— Ну что ж. Тогда начнем с первого этажа.

Он повел меня к арке.

Я успела сделать всего несколько шагов, когда дверь булочной распахнулась и оттуда вышел крупный мужчина в белом фартуке.

— Степан Гаврилович!

— Что еще?

— Опять вода во дворе стоит!

Степан остановился.

— Вчера прочистили сток.

— Значит, плохо прочистили.

— Савельев, я лично видел...

Мужчина заметил меня.

— Прошу прощения.

— Не за что, — сказала я. — Где вода?

Оба посмотрели на меня.

— В дальнем углу, — ответил булочник.

Я пошла туда.

Небольшая лужа действительно растеклась вдоль стены. Не катастрофа. Но возле нее проходила дверь в служебное помещение, а по низу кладки уже тянулась темная полоса.

— Давно?

— Второй месяц, — сказал Савельев.

Степан возразил:

— После сильного дождя.

— После любого дождя.

Я присела возле стока.

Касаться ничего не стала.

Просто посмотрела на уклон двора.

— Вода идет сюда со всей половины?

Степан кивнул.

— Раньше уходила быстро.

— Что изменилось?

— Ничего.

Савельев хмыкнул.

— Конечно.

— Я тебя сейчас...

— Не надо, — перебила я. — Если два месяца назад все работало, значит, что-то изменилось. Кто-нибудь делал работы во дворе?

Степан задумался.

— Меняли часть камня возле каретника.

Я посмотрела туда.

Покрытие действительно отличалось.

Новая полоса мощения была немного выше.

— Возможно, уклон изменили.

Степан перевел взгляд с меня на двор.

— Может быть.

— Кто делал?

— Подрядчик княжеской конторы.

— Счет сохранился?

— Разумеется.

— Отложите.

Савельев неожиданно усмехнулся.

— Вот это правильно.

Степан посмотрел на него.

— А ты иди хлебом занимайся.

— Вот и занимаюсь. В отличие от некоторых.

Они явно спорили не первый год.

Я пошла дальше.

— Сколько Савельев платит?

Степан назвал сумму.

— Много?

— Для этого места нормально.

— Когда договор заканчивается?

— Через два года.

— Индексация есть?

Он остановился.

— Что?

Я быстро поправилась:

— Увеличение платы предусмотрено?

— Раз в три года.

— Последний раз когда меняли?

— Два года назад.

Нормально.

В голове уже складывалась первая картина.

Дом хороший.

Управляющий не выглядит беспомощным.

Жильцы и торговцы живут здесь давно.

Значит, если объект убыточен, причина не в пустующих площадях.

Мы прошли все шесть лавок.

Часовая мастерская.

Булочная.

Готовое платье.

Книжная лавка.

Небольшая чайная.

Мастерская дамских шляп.

Везде работали люди.

Везде были покупатели.

Я не увидела ни одного закрытого помещения на улице.

— Все шесть платят? — спросила я.

— Конечно.

— Задержки?

— У шляпницы иногда на несколько дней. Савельев платит заранее. Часовщик никогда не задерживает.

— Кто принимает деньги?

— Я.

— Наличными?

— Часть наличными, часть через банк.

— Квитанции?

— Есть.

Отлично.

Мы поднялись на второй этаж.

Подъезд был чистым, просторным, с широкими ступенями. На площадках горели небольшие световые кристаллы под матовыми колпаками.

— Это входит в расходы дома?

— Освещение? Да.

— Дорого?

— Зимой дороже.

Вопросы получались сами.

Степан сначала отвечал настороженно, потом, кажется, смирился.

На втором этаже находились самые дорогие квартиры.

Одна дверь открылась, когда мы проходили мимо.

Высокая женщина лет тридцати с девочкой за руку остановилась.

— Аксинья Павловна?

Второй раз за день меня узнали раньше, чем я человека.

— Добрый день.

Она улыбнулась.

И совершенно неожиданно подошла ближе.

— Я не знала, что вы приедете.

— Решила без предупреждения.

— Очень рада вас видеть. Матушка просила передать благодарность за декабрь.

Я понятия не имела, за какой декабрь.

— Надеюсь, все решилось хорошо?

— Да. Благодаря вам.

Степан рядом едва заметно шевельнулся.

Я уловила это боковым зрением.

— Очень хорошо.

Женщина еще немного поговорила о погоде, потом ушла.

Я подождала, пока дверь закроется.

— Что было в декабре?

Степан посмотрел на меня.

— Не помните?

— Напомните.

Он помолчал.

— Ее муж умер. Возникли сложности с наследством. Князь хотел расторгнуть договор и сдать квартиру дороже. Вы настояли, чтобы ей дали полгода без повышения платы.

Прежняя Аксинья.

Значит, она не была полностью отстранена от дома.

— Федор согласился?

— Не сразу.

— А потом?

— Вы очень шумели.

Я посмотрела на Степана.

— Шумела?

— Кричали на него прямо здесь, в конторе.

Это было неожиданно приятно.

Хотя бы одна наша черта совпала.

— И он уступил.

— Да.

— Часто я вмешивалась?

Степан снова насторожился.

— Раньше.

— А потом перестала?

— Последний год почти не приезжали.

— Почему?

— Не мое дело.

Неплохой ответ.

— Хорошо. Не будем.

Мы поднялись выше.

Из тридцати четырех квартир пустовали только три.

Одна после недавнего выезда жильцов.

Две требовали ремонта.

Часть квартир сдавалась семьям, часть одиноким жильцам. На четвертом этаже были помещения дешевле.

Я осматривала не комнаты, а состояние общих мест.

Крыша в одном подъезде действительно требовала внимания: на потолке верхней площадки виднелось пятно.

Перила крепкие.

Окна старые, но целые.

Двери в приличном состоянии.

Никаких признаков разоренного хозяйства.

— Теперь двор, — сказала я.

Степан вывел нас через второй подъезд.

Каретных помещений оказалось восемь.

— Сколько занято?

— Три.

Я остановилась.

— Только три?

— Сейчас многие держат экипажи в других местах.

— Почему остальные пустуют?

— А кому они нужны?

Вот первая площадь, которая ничего не приносила.

— Сколько лет пустуют?

— Некоторые давно.

— Их можно сдавать под другое?

Степан пожал плечами.

— Под что?

— Пока не знаю.

Дальше был подвальный склад.

Большой.

Сухой.

Почти пустой.

Потом две комнаты над лавками.

Одна использовалась для хранения старой мебели.

Вторая вообще стояла закрытой.

— Почему?

— Неудобная.

— Для жилья?

— Да.

— А для конторы?

Он посмотрел на меня.

— Какой конторы?

— Любой.

— Здесь шумно.

— Для конторы это не всегда недостаток.

Степан уже не спорил.

В конце первого этажа обнаружилась еще одна дверь.

Закрытая.

— А здесь что?

— Галерея.

— Какая?

Он достал ключ.

Замок открылся не сразу.

За дверью находился длинный проход с высокими окнами во двор. Когда-то здесь, судя по всему, располагались небольшие торговые помещения или мастерские. Остались перегородки, двери, даже старые вывески без надписей.

Я прошла вперед.

Пространство было огромным.

И совершенно пустым.

— Почему не используется?

— Уже лет семь закрыто.

— Причина?

— После перестройки улицы основная торговля вышла на фасад. Сюда покупатели перестали заходить.

— Вход только из подъезда?

— Есть отдельный со двора и второй из переулка.

Я дошла до конца.

Выход в переулок действительно имелся.

— Здесь сколько помещений?

— Раньше было двенадцать.

— Сейчас?

— Перегородки остались на десять.

Я открыла одну дверь.

Небольшая комната.

Окно.

Свет.

Для отдельной лавки слабовато.

Для маленькой мастерской, конторы, приемной или рабочего места — вполне.

— Почему это никто не сдает?

Степан посмотрел на меня так, будто ответ очевиден.

— Потому что никто не спрашивает.

— А кто-нибудь предлагал?

Он не ответил.

Вот и все.

Недвижимость не приносит доход от одного факта существования.

Ее надо продавать рынку.

Не обязательно целиком.

Иногда достаточно понять, кому именно нужна неудобная площадь.

— Теперь книги, — сказала я.

Степан закрыл галерею.

— Может, сначала отдохнете?

— Я не устала.

Это было неправдой.

Но отдыхать я буду после того, как пойму, что собираюсь подписать через несколько часов.

Контора управляющего находилась в небольшом помещении возле двора.

Стол.

Шкафы.

Сейф.

Полки с папками.

Никакой роскоши.

Зато порядок был почти образцовым.

Степан положил передо мной две толстые книги.

— Доходы и расходы за текущий год.

— И прошлый.

Он принес третью.

Я села.

Настасья расположилась возле окна.

Степан остался напротив.

— Вы будете сами смотреть?

— Да.

— Можно позвать счетовода.

— Потом.

Первые страницы выглядели нормально.

Я быстро разобралась с системой.

Квартиры были пронумерованы.

По каждой стояла сумма.

Отдельно — лавки.

Отдельно — складские и хозяйственные помещения.

Расходы шли по категориям.

Освещение.

Вода.

Дворовые работы.

Крыша.

Уборка.

Жалование.

Городские сборы.

Я листала дальше.

Январь.

Февраль.

Март.

Доходы шли ровно.

А потом почти исчезли.

Я вернулась на страницу назад.

— Что произошло в апреле?

Степан посмотрел в книгу.

— Ничего.

— Почему поступления от квартир упали почти в четыре раза?

Он нахмурился.

— Потому что большинство заплатили заранее.

Я медленно подняла голову.

— За сколько?

— За год.

— За весь?

— За одиннадцать месяцев вперед.

Вот она.

Та самая улыбка Федора.

То самое «обычно», когда я спросила, поступает ли доход ежемесячно.

— Когда?

— В конце марта.

— Почему жильцы вдруг решили заплатить за год?

— Князь предложил скидку.

— Какую?

Степан назвал процент.

Я пересчитала в уме.

Достаточно большую, чтобы предложение стало привлекательным.

И достаточно небольшую, чтобы собственник все равно получил приличную сумму сразу.

— Сколько квартир согласились?

— Двадцать семь.

— Из тридцати одной занятой?

— Да.

— Лавки?

— Четыре тоже заплатили вперед.

Я положила ладонь рядом с книгой.

Не на нее.

Просто на стол.

— Где деньги?

Степан посмотрел на меня.

— В княжеской конторе.

— То есть не на счете дома?

— Нет.

— Почему?

— Все доходы раньше поступали туда.

— А расходы?

— Мы подаем счета. Контора оплачивает.

— Сейчас тоже?

Он помедлил.

— Пока да.

— После передачи дома?

— Не знаю.

Я знала.

Если дом становится моим, расходы становятся моими.

А деньги за следующие одиннадцать месяцев уже у Федора.

Я перевернула страницу.

Сумма предварительной оплаты стояла отдельной строкой.

Я прочитала ее.

Еще раз.

Почти тринадцать тысяч рублей.

Не считая лавок.

— Покажите поступления от торговых помещений.

Степан перелистал книгу.

Еще несколько тысяч.

Прекрасно.

Очень разумная схема.

Если ты собираешься избавиться от доходного дома, сначала собери с него максимум денег вперед.

Потом передай новой владелице обязательства перед жильцами.

Формально квартиры заселены.

Формально договоры действуют.

Формально имущество доходное.

Просто доход уже получен другим человеком.

Я закрыла книгу.

— Князь предлагал жильцам скидку лично?

— Через контору.

— Вы возражали?

Степан нахмурился.

— На что?

— На годовую предоплату.

— А зачем? Для дома это было выгодно.

— Если деньги остаются у дома.

Он посмотрел на меня.

Понял.

— Вам их не передают?

— В соглашении об этом нет ни слова.

Степан медленно сел напротив.

До этого он стоял.

— Может, князь...

— Не будет гадать.

Я снова открыла книгу.

— Какие расходы предстоят в ближайший месяц?

Степан начал перечислять.

Я записывала на чистом листе.

Жалование.

Освещение.

Вода.

Уборка.

Мелкие работы.

Платеж за материалы.

Городской сбор.

На последнем я остановилась.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Я посмотрела на него.

— Когда?

— Через тридцать дней.

— Его всегда платили из общего счета?

— Да.

— А сейчас на счете дома сколько?

Степан ответил не сразу.

— Отдельного счета дома нет.

Прекрасно.

— Наличность?

Он открыл сейф.

Денег там хватило бы на пару недель текущих расходов.

Не больше.

— А апрельские счета уже оплачены?

— Часть.

— Из княжеской конторы?

— Да.

— После сегодняшнего дня она продолжит платить?

Степан ничего не сказал.

Ответ был очевиден.

Я посмотрела в окно.

Во дворе прошла Варвара Егоровна с той же корзиной. Из булочной вышел помощник Савельева. На втором этаже открыли окно.

Тридцать четыре квартиры.

Шесть лавок.

Почти полностью заняты.

Хорошее место.

Живой поток людей.

Дом мог приносить отличные деньги.

Только за его основной продукт уже заплатили.

Другому человеку.

На год вперед.

Федор не отдавал мне доходный дом.

Он отдавал мне расходы доходного дома.

Очень красиво.

Настасья подошла ближе.

— Аксинья Павловна...

— Все хорошо.

Степан хмыкнул.

— Не похоже.

— Я сказала не вам.

Он замолчал.

— Сколько времени до трех?

Настасья посмотрела на маленькие часы у стены.

— Час двадцать.

Мне предстояло решить, отказываюсь ли я от дома.

Рациональный ответ был очевиден.

Отказаться.

Вернуться в контору.

Взять Бережки.

Пятьдесят тысяч.

Содержание.

Получить спокойную обеспеченную жизнь и не связываться с объектом, из которого бывший муж уже забрал почти весь ближайший доход.

Разумно.

Безопасно.

И именно этого ждал Федор.

Он заранее получил деньги.

Он знал, что я увижу книги.

Или рассчитывал, что не увижу.

В любом случае дом был подготовлен так, чтобы после передачи мне стало страшно.

Достаточно страшно, чтобы я вернулась к первоначальному соглашению.

Я посмотрела на сумму городского сбора.

Тридцать дней.

Вот реальная проблема.

Не одиннадцать месяцев.

Один месяц.

Если за этот срок я найду новый денежный поток, дом выживет.

Если нет — придется использовать часть единовременной выплаты.

Это возможно.

Но тогда я начну проедать капитал.

Плохая стратегия.

— Степан Гаврилович.

— Да?

— Что в доме еще не сдано?

Он сразу ответил:

— Три квартиры.

— Нет.

— Что нет?

— Не квартиры.

Он нахмурился.

— Вы спросили, что не сдано.

— Я спрашиваю обо всем, что принадлежит дому и сейчас не приносит денег.

Степан задумался.

— Каретники.

— Сколько свободных?

— Пять.

— Дальше.

— Подвальный склад почти пустой.

— Дальше.

— Две комнаты над лавками.

— Галерея.

Он посмотрел на меня.

— Галерея никому не нужна.

— Это вы уже говорили.

— Потому что так и есть.

— Ее пытались сдавать целиком?

— Несколько лет назад.

— А по частям?

— Там неудобные помещения.

— Для кого?

Степан нахмурился сильнее.

— Для нормальной торговли.

— Значит, надо найти ненормальную.

Настасья не удержалась и тихо рассмеялась.

Степан посмотрел на нее, потом на меня.

— Что вы хотите там устроить?

— Пока ничего.

— Тогда о чем речь?

Я встала и подошла к стене, где висел старый план первого этажа.

Сняла его с крючка.

Разложила на столе.

Фасадные лавки были отмечены крупными прямоугольниками.

За ними шел коридор.

Дальше — галерея.

Отдельный выход во двор.

Еще один в переулок.

Десять небольших помещений.

Часть дворового пространства.

Пять свободных каретников.

Подвал.

Две комнаты над торговыми помещениями.

Все это уже входило в мои будущие расходы.

Значит, должно было начать приносить деньги.

— Через сколько можно освободить старую мебель из комнаты над лавкой?

— За день.

— Вторая?

— Пустая.

— Подвал можно разделить?

— На что?

— На небольшие секции.

— Можно, наверное.

— Каретники сухие?

— Три точно.

— В галерее свет есть?

— Есть.

— Отдельные двери запираются?

— Большинство.

— Вода рядом?

— Во дворе.

Я слушала ответы и чувствовала, как тревога постепенно уступает место знакомому рабочему состоянию.

Не уверенности.

До уверенности было далеко.

Но проблема уже перестала быть бесформенной.

У нее появились площади.

Срок.

Расходы.

Ресурсы.

А с такими вещами можно работать.

Я закрыла книгу платежей.

Степан смотрел на меня с тем выражением, с каким управляющие обычно смотрят на собственника, который вот-вот предложит какую-нибудь дорогостоящую глупость.

— Значит, доход у нас все-таки есть.

— Где? — спросил он.

— Пока нигде.

Я посмотрела на план первого этажа.

— Но будет.

Глава 2. Я продам то, что никто не считал товаром

Степан Гаврилович еще некоторое время разглядывал меня, затем перевел взгляд на разложенный план.

— Допустим, — сказал он наконец. — Будет. Только откуда?

— Из того, за что мы уже платим и чем не пользуемся.

— Галереей не пользуемся потому, что она никому не нужна.

— Вы пытались найти для нее одного арендатора.

— И что?

— А там десять отдельных помещений.

Он покачал головой.

— Аксинья Павловна, я этим домом шестнадцать лет занимаюсь. Торговцам нужен вход с улицы. Им нужна вывеска на фасаде. Нужно, чтобы человек шел мимо, увидел товар и вошел. А в галерею надо специально идти через двор или переулок.

— Значит, нам не нужны торговцы, которым требуется случайный прохожий.

— А кто тогда нужен?

Я снова посмотрела на план.

Человеку, продающему хлеб, ткани или готовую одежду, действительно важен поток с улицы. Но далеко не всякая работа зависела от витрины. В моем прежнем мире владельцы недвижимости совершали одну и ту же ошибку: решали, каким должно быть помещение, раньше, чем выясняли, кому оно может понадобиться.

Склад считали плохим магазином.

Маленькую комнату — плохой квартирой.

Подвал — бесполезным остатком здания.

А потом находился человек, которому требовался именно склад, маленький кабинет или сухое помещение без окон, и недостаток внезапно становился преимуществом.

— Люди, которые работают по записи или по заказу, — сказала я. — Те, кому не нужна большая лавка. Те, кто сейчас принимает клиентов дома и мешает собственной семье. Те, кому требуется стол, дверь, свет и адрес.

Степан нахмурился.

— Какой еще адрес? Они и так где-то живут.

— Жить и работать не всегда удобно в одном месте.

Настасья, до этого стоявшая у окна, неожиданно сказала:

— У нас на Сретенской одна дама шьет на заказ. К ней с утра до вечера ходят заказчицы. Соседка снизу два раза жаловалась.

Степан посмотрел на нее.

— На Сретенской княжеский дом.

— И что?

— Ничего. Только это не Верейская.

— Зато проблема та же, — сказала я. — Человек может не нуждаться в большой дорогой лавке. Ему нужна небольшая комната, куда можно привести клиента и не пускать его в собственную квартиру.

— За это будут платить?

— Проверим.

— А если не будут?

— Тогда потеряем несколько дней, а не годовой договор.

Он помолчал, потом спросил:

— А каретники вы кому собрались сдавать?

— Пока никому.

— Подвал?

— Пока никому.

— Комнаты?

— Одну оставлю под контору.

— У меня уже есть контора.

— У вас есть. У меня нет.

Степан явно не сразу понял разницу.

Я собиралась стать собственницей дома через час, а мое единственное рабочее место пока находилось в кабинете управляющего. Если я действительно хотела разобраться с тридцатью четырьмя квартирами, шестью лавками и десятками договоров, мне требовалось место, где можно встречаться с людьми и хранить документы.

Кроме того, возвращаться каждый вечер в дом Федора ради работы с бумагами я не собиралась.

— Вторую комнату можно сдавать, — продолжила я. — Но сначала надо понять, кому она нужна и сколько за нее готовы платить.

— Это долго.

— У нас тридцать дней.

— До городского сбора.

— Именно.

Степан провел пальцем по усам.

— А если не получится?

— Тогда я воспользуюсь деньгами, которые получу при разводе.

Он удивился.

— Князь все-таки дает вам деньги?

— Пятьдесят тысяч.

Теперь Степан посмотрел на меня иначе.

— Тогда зачем вся эта суета? С такой суммой можно спокойно содержать дом до следующего года.

— Можно.

— Вот и содержите.

— А через год что?

— Начнут снова платить квартиры.

— А мои пятьдесят тысяч станут сорока. Или тридцатью. Или двадцатью, если полезет крыша, подорожает освещение и обнаружится еще что-нибудь вроде дворового стока.

Степан открыл рот, но я не дала ему перебить.

— Капитал не должен оплачивать обычную жизнь дома. Это плохой способ управлять недвижимостью.

— А хороший какой?

— Сделать так, чтобы дом содержал себя сам.

— При том, что за квартиры уже заплачено?

— Да.

Он откинулся на стуле.

— Хотел бы я посмотреть.

— Посмотрите.

Я свернула план.

— Только сначала мне надо вернуться к трем часам и окончательно получить этот дом.

Степан поднялся.

— Значит, после всего, что увидели, все равно берете?

— Именно после того, что увидела.

— Князь собрал деньги вперед.

— Знаю.

— Вам оставил расходы.

— Тоже знаю.

— И вы считаете это хорошей сделкой?

Я взяла перчатки со стола.

— Я считаю хорошей сделкой дом стоимостью сто двенадцать тысяч и пятьдесят тысяч деньгами вместо загородного дома стоимостью сорок четыре тысячи и ежегодной возможности просить у бывшего мужа очередную выплату.

Степан некоторое время считал в уме.

Потом недовольно заметил:

— Если так поставить вопрос...

— Я именно так его и ставлю.

— Только дом еще содержать надо.

— Поэтому завтра утром начинаем считать, что здесь можно сдавать без больших вложений.

Он кивнул на галерею:

— А если туда никто не пойдет?

— Тогда я признаю, что ошиблась, и придумаю другое.

Это, похоже, удивило его сильнее всего.

— Так просто?

— Ошибка становится дорогой не тогда, когда ее совершили. А когда слишком долго отказываются признать.

Настасья посмотрела на меня с интересом.

Степан же только буркнул:

— Посмотрим.

— Обязательно.

Я уже собиралась выйти, но остановилась у двери.

— И еще одно. До моего возвращения ничего в галерее не трогать, никого туда не пускать и ничего не обещать.

— А я и не собирался.

— Прекрасно.

— Вы вернетесь сегодня?

— Если дом станет моим, да.

— А если не станет?

Я подумала о Федоре.

— Тогда у князя Левшина будет очень странный доходный дом, потому что теперь я знаю, сколько пустого места он содержит за свой счет.

На этот раз Степан усмехнулся.

Совсем немного.

Но это уже был прогресс.

К конторе Осипа Карповича я вернулась без пяти три.

Федор уже ждал.

По тому, как он сидел, я сразу поняла: опоздай я минут на десять, получила бы отдельную лекцию о ценности его времени.

Я не опоздала.

Это лишало его удовольствия.

— Осмотрели? — спросил он вместо приветствия.

— Да.

— И?

Я сняла перчатки.

— Беру.

Осип Карпович, раскладывавший бумаги, остановился.

Федор медленно откинулся на спинку кресла.

— Вы уверены?

— Теперь да.

— Странно.

— Почему?

— Я рассчитывал, что после разговора с управляющим вы станете разумнее.

Вот оно.

Он знал.

Я села напротив.

— Особенно после разговора о предоплате?

Осип Карпович поднял глаза.

Федор не изменился в лице.

— Значит, Белов вам сказал.

— Мне сказали платежные книги.

— Тем лучше.

— Деньги за двадцать семь квартир и четыре лавки были получены вашей конторой в конце марта.

— Верно.

— За одиннадцать месяцев вперед.

— Верно.

— Они останутся у вас?

— Они получены до передачи собственности.

Я повернулась к поверенному.

— По местному закону это действительно так?

Осип Карпович поправил очки.

— Если соглашением о разделе не предусмотрено иное, доход, фактически полученный собственником до передачи имущества, остается у него. Новый собственник принимает действующие договоры и обязательства по ним.

— Даже если плата относится к будущим месяцам?

— Договоры были заключены князем как законным владельцем. Жильцы свои обязательства исполнили. Они не обязаны платить повторно после смены собственника.

— Я это понимаю. Меня интересует другое. Федор получает деньги за одиннадцать месяцев, а расходы этих одиннадцати месяцев оплачиваю я.

— После перехода права собственности — да.

Я посмотрела на бывшего мужа.

— Удобно.

— Вы хотели дом.

— Я его и беру.

Он прищурился.

— Даже теперь?

— Особенно теперь.

— Не вижу логики.

— Не обязаны.

— Пятьдесят тысяч тоже хотите оставить?

— Разумеется.

— Я мог бы пересмотреть сумму с учетом стоимости дома.

— Могли бы, если бы это не было уже согласовано.

Осип Карпович заглянул в документы.

— Единовременная выплата остается без изменения. По этому пункту стороны ранее пришли к соглашению.

Федор бросил на него недовольный взгляд.

Поверенный невозмутимо продолжил раскладывать листы.

Мне он начал нравиться.

Не как мой представитель — им он действительно не был. Но как человек, которому дороже правильно составленный документ, чем хорошее настроение князя.

— Значит, вы намерены содержать дом из этих пятидесяти тысяч, — сказал Федор.

— Нет.

— Тогда из чего?

— Это уже моя бухгалтерия.

На несколько секунд он замолчал.

Осип Карпович очень старательно проверял нижний край одного листа.

Федор неожиданно усмехнулся.

— Хорошо. Допустим, вам удастся несколько месяцев изображать хозяйку.

— Почему изображать?

— Потому что вы не представляете, во что ввязались. В доме тридцать четыре квартиры, люди, счета, ремонты, жалобы, городские правила. Степан справляется с текущими вопросами, но собственнику постоянно приходится принимать решения.

— Прекрасно.

— Что прекрасного?

— Значит, мне не будет скучно.

— Вы раньше жаловались на отсутствие развлечений.

— Видимо, мне неправильно их подбирали.

Я взяла первый документ.

Федор рассматривал меня уже без раздражения. Скорее с настороженным любопытством человека, который купил привычную вещь и обнаружил, что она работает совсем не так, как вчера.

Это было опаснее прямого конфликта.

Он начал наблюдать.

Мне следовало помнить об этом.

— Я хочу уточнить еще один пункт, — сказала я.

— Какой?

— Все действующие договоры по дому переходят ко мне без права вашей конторы заключать новые после момента передачи.

Осип Карпович кивнул.

— Это уже сформулировано.

— И любые платежи, поступающие после сегодняшнего дня, принадлежат мне независимо от того, когда был заключен договор?

— Да.

— Хорошо.

Я прочитала документ до конца.

Потом второй.

Потом приложение.

Федор больше меня не торопил.

Когда я дошла до строки подписи, произошло странное.

Не волшебное.

Ничего вокруг не изменилось.

Просто я увидела фамилию, под которой прожила меньше нескольких часов, и поняла, что ставлю точку в браке женщины, о которой почти ничего не знаю.

Возможно, она хотела совсем другого.

Возможно, еще вчера была готова уехать в Бережки и ждать, что Федор передумает.

Настасья сказала, что она плакала.

Мне вдруг стало неловко перед ней.

Не перед собой.

Перед той Аксиньей, которая каким-то образом исчезла, оставив мне свое лицо, имя, вещи и последствия решений, которые теперь придется разбирать.

Но вернуть ей мужа я не могла.

И жить ее страхом тоже.

Я поставила подпись.

Аксинья Павловна Левшина.

Последний раз.

Федор расписался следом.

Осип Карпович поставил печать.

— С этого момента соглашение вступает в силу.

Я посмотрела на поверенного.

— Фамилия?

— Простите?

— После развода.

— Если желаете вернуть девичью, заявление уже подготовлено. Вы вчера просили сохранить фамилию мужа.

Еще одна перемена.

Федор повернулся ко мне.

— И это тоже изменилось?

— Да.

— Зачем?

Вопрос был искренним.

Я посмотрела на подпись.

— Потому что разводить брак и оставлять себе фамилию человека, который хотел отправить меня в Бережки, кажется половиной работы.

— Моя фамилия открывает двери.

— Тогда вам она еще пригодится.

Осип Карпович опустил голову, но я заметила, что он прячет улыбку.

— Какова ваша девичья фамилия? — спросила я, тут же исправившись: — То есть моя.

Поверенный на мгновение удивился.

Пришлось добавить:

— Хочу убедиться, что в заявлении нет ошибки.

Он повернул лист ко мне.

Вересова.

Аксинья Павловна Вересова.

Мне понравилось.

Не потому, что звучало особенно красиво.

Просто это имя не принадлежало Федору.

Я подписала заявление.

— Теперь все? — спросила я.

— Почти. Ключи от банковской ячейки и подтверждение единовременной выплаты получите завтра после десяти утра. Правоустанавливающие документы на Верейский дом находятся здесь.

Осип Карпович протянул мне отдельную папку.

Я взяла ее.

Федор поднялся.

— Когда передумаете, дайте знать.

— Насчет чего?

— Дома.

— Вы хотите купить его обратно?

— Возможно.

Интересно.

Еще час назад он убеждал меня, что дом мне не нужен. Теперь уже допускал, что захочет вернуть.

— По какой цене?

— Вы еще не успели стать хозяйкой, а уже торгуетесь.

— Я стала хозяйкой примерно минуту назад. Просто использую время эффективно.

Он взял перчатки.

— Через месяц поговорим.

— Почему через месяц?

— К тому времени вы поймете стоимость собственного решения.

— Вы имеете в виду городской сбор?

Федор остановился.

Вот теперь я действительно его задела.

Не сильно.

Но достаточно.

— Белов рассказал и об этом?

— Платежные книги оказались удивительно разговорчивыми.

— Тогда вы знаете, что обязательства дома не заканчиваются одним сбором.

— Знаю.

— И все равно не хотите Бережки?

— Нет.

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда удачи, госпожа Вересова.

Первое обращение новой фамилией прозвучало почти как насмешка.

Мне оно все равно понравилось.

— Благодарю, князь Левшин.

Вот так было еще лучше.

В тот же вечер я переехала на Верейскую.

Настасья попыталась меня отговорить.

Степан Гаврилович тоже.

Причины у них были разные.

Настасья считала, что приличной женщине моего положения не стоит жить в доходном доме среди собственных жильцов.

Степан считал, что хозяйка, поселившаяся на месте, начнет вмешиваться во все.

Оба опасения были вполне обоснованными.

Но возвращаться под крышу Федора хотя бы на одну ночь я не хотела.

Из трех свободных квартир одна была слишком большой и требовала ремонта, вторая находилась на четвертом этаже под участком крыши, где уже появлялось пятно, а третья состояла из трех комнат на втором этаже и освободилась всего неделю назад.

Ее и выбрала.

— Ее можно хорошо сдать, — мрачно сообщил Степан.

— Знаю.

— Тогда зачем занимать?

— Потому что гостиница будет стоить денег, отдельный дом — еще больше, а жить мне где-то надо.

— Бережки были бесплатными.

— Бережки больше не мои.

— Можно было выбрать.

— Можно было. Не выбрала.

Он понял, что обсуждение закончено.

Квартира была почти пустой. Прежние жильцы оставили несколько предметов, которые входили в обстановку дома: большой шкаф, обеденный стол, кровать, два кресла и письменный стол.

Мне хватало.

Мои вещи с Сретенской доставили к вечеру.

Их оказалось значительно больше, чем я ожидала.

Платья.

Шляпы.

Коробки.

Две большие шкатулки с украшениями.

Книги.

Письма.

Несколько картин.

Личные бумаги.

Еще один сюрприз состоял в том, что прежняя Аксинья вовсе не была бедной женщиной.

В шкатулке обнаружились драгоценности, стоимость которых я пока даже не пыталась оценить. В письменном столе с Сретенской нашлась банковская книжка на сумму чуть больше восьми тысяч рублей.

Это меняло положение.

Но не настолько, чтобы я решила спокойно прожигать деньги.

Я попросила Настасью убрать украшения и принялась разбирать бумаги.

Не ради любопытства.

Мне требовалось понять собственную жизнь.

Федор и Аксинья были женаты двенадцать лет.

Детей, насколько я могла судить по документам и отсутствию любых упоминаний, у них не было.

Мне было тридцать восемь.

Федору сорок пять.

Моя семья жила в другом городе. Отец умер пять лет назад. Мать — за год до него. Был старший брат, но переписка с ним оказалась редкой и довольно сухой.

Я не стала читать письма целиком.

Не сегодня.

На меня и без того свалилось достаточно чужого прошлого.

Вместо этого раскрыла чистую тетрадь и написала сверху:

«Верейская, 27».

Ниже:

«Тридцать дней».

Потом перечислила все, что знала.

Три свободные квартиры.

Пять свободных каретников.

Подвал.

Две комнаты.

Галерея из десяти помещений.

Часть двора.

Я долго смотрела на список.

А потом дописала еще один пункт:

«Люди».

В доме жило больше сотни человек.

Кто-то из них наверняка что-то производил, преподавал, переписывал, принимал заказы, хранил вещи, нуждался в помещении или знал того, кому оно требуется.

Искать будущих арендаторов только на улице было глупо, пока я даже не спросила тех, кто уже ежедневно входил в этот дом.

На следующее утро Степан получил первое распоряжение.

— Мне нужен список жильцов.

— Он есть.

— Не только фамилии и платежи. Чем занимаются.

— Зачем?

— Хочу знать, кто живет в моем доме.

— Я знаю.

— Вы знаете. Я нет.

Он достал книгу.

— Пойдем по порядку?

— Не надо. Отметьте тех, кто работает дома или принимает посетителей.

— Откуда мне знать, кто кого принимает?

— Вы вчера за пять минут рассказали мне, кто десять лет живет в третьей квартире, кто платит заранее и кто считает себя вправе управлять домом. Не скромничайте.

Степан недовольно посмотрел на меня.

Потом взял карандаш.

Через полчаса у нас было семь интересных фамилий.

Две женщины шили на заказ.

Один мужчина переписывал деловые бумаги и составлял прошения.

Учительница давала частные уроки.

Жилец четвертого этажа занимался переплетом книг.

Еще одна женщина изготавливала искусственные цветы и украшения для шляп.

Последний был фотографом, но работал в другом месте и только жил здесь.

— Вот с первых шести и начнем.

— Что начнем?

— Спрашивать, нужны ли им отдельные помещения.

Степан посмотрел на меня так, словно я предложила ходить по квартирам и просить милостыню.

— Хозяйка будет предлагать жильцам что-то снять?

— Хозяйка хочет получить деньги. Как именно вы предлагаете это делать? Стоять возле закрытой галереи и ждать, пока кто-нибудь догадается, что она сдается?

Он не ответил.

— Пригласите их сегодня после четырех. По одному.

— Всех?

— Всех.

— А если откажутся?

— Тогда у нас останется столько же денег, сколько сейчас.

Аргумент оказался достаточным.

Первой пришла женщина лет тридцати пяти из квартиры на третьем этаже. Ее звали Марфа Дмитриевна. Она шила платья и явно решила, что хозяйка собирается запретить ей работать дома.

— Я никому не мешаю, — заявила она еще до того, как села. — Заказчицы приходят днем, лестницу не пачкают, шуму от нас нет.

— Я и не собиралась запрещать.

Она замолчала.

— Тогда зачем позвали?

— Сколько заказчиц в неделю приходит к вам домой?

— Не считала.

— Примерно.

— Пять. Иногда восемь.

— Они проходят через вашу квартиру?

— А где им еще проходить?

— У вас семья?

— Муж и двое детей.

— Им нравится, что посторонние женщины постоянно приходят домой?

Марфа насторожилась.

— Муж не жалуется.

Это не было ответом.

— Если бы у вас была небольшая отдельная комната здесь, в доме, где можно принимать заказчиц, хранить образцы и проводить примерки, сколько вы могли бы за нее платить?

Она посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Где?

— В галерее первого этажа.

— Там же все закрыто.

— Пока.

— Там темно.

— В части помещений хорошие окна.

— И холодно зимой.

— Это надо проверить.

— И люди туда не ходят.

— Ваши заказчицы идут к вам лично, а не гуляют по улице в надежде случайно найти портниху.

Она задумалась.

Вот теперь разговор стал интересным.

— Сколько? — спросила Марфа.

Я не назвала цену.

— А сколько вам было бы выгодно?

— Так не делается.

— Почему?

— Вы хозяйка. Вы и говорите цену.

— Если назову слишком высокую, вы уйдете. Если слишком низкую, буду жалеть я. Мне интересно, сколько для вас стоит возможность не водить заказчиц домой.

Марфа посмотрела на Степана.

Тот развел руками.

— Я тут вообще ни при чем.

После некоторого торга мы пришли к сумме.

Небольшой.

За одну комнату она не спасала дом.

Но и помещение было небольшим.

Главное другое: Марфа была готова платить.

— Я хочу сначала посмотреть, — предупредила она.

— Конечно.

Мы пошли в галерею.

Она выбрала одну из комнат ближе к выходу во двор.

Проверила дверь.

Открыла окно.

Измерила шагами стену.

— Зеркало влезет.

— Если купите.

— А вы не дадите?

— Могу дать. Тогда плата будет выше.

Марфа рассмеялась.

— Вы и за зеркало деньги возьмете?

— Если оно мое и помогает вам зарабатывать, почему нет?

— Теперь вижу, что вы действительно разводитесь.

Я посмотрела на нее.

Она сразу смутилась.

— Простите.

— За что?

— Не мое дело.

— А раньше я деньги не считала?

Марфа замялась.

— Раньше вы сюда приезжали сердитая. Обычно после ссоры с князем.

Полезно.

— А теперь?

Она оглядела пустую комнату.

— Теперь вы собираетесь сдавать нам старую галерею.

— Это лучше?

— Пока не знаю.

Честный ответ.

Марфа попросила два дня на решение.

Я дала.

Следом пришел переписчик.

Он отказался сразу.

Сказал, что ему удобно работать дома и платить дополнительно он не намерен.

Учительница заинтересовалась, но ее смущал шум первого этажа.

Переплетчик заявил, что ему нужна не комната, а сухое место для хранения материалов.

Я отвела его в подвал.

Через пятнадцать минут у нас появился первый договор.

Не на галерею.

На небольшую секцию склада.

Сумма была скромной.

Но деньги он внес сразу за месяц.

Я положила купюры на стол Степана.

— Первый новый доход.

— Не хватит даже на недельное освещение подъездов.

— Вчера было ноль.

— Тоже верно.

Он записал платеж.

В этот момент я впервые подумала, что все действительно может получиться.

Именно поэтому следующий день оказался особенно полезным.

Он напомнил, что хорошая идея и прибыльный объект — не одно и то же.

За три дня мы поговорили с жильцами, осмотрели галерею с мастером, узнали стоимость минимальных работ и составили список того, без чего помещения нельзя предлагать посторонним.

Больших вложений не требовалось.

Это радовало.

Несколько замков заменить.

Два окна привести в порядок.

Проверить освещение.

Побелить стены там, где они выглядели особенно уныло.

Убрать мусор.

Никакой дорогой переделки.

Я запретила начинать все сразу.

— Сначала спрос, — сказала Степану. — Потом расходы.

— А как спрос покажете, если помещения выглядят так?

— Приведем в порядок две комнаты. Остальные будем делать по мере договоров.

— Будет некрасиво.

— Зато дешево.

Он явно считал эту мысль почти оскорбительной.

На четвертый день появился Данила Рощин.

Я как раз спорила с мастером из-за сметы на замену замков.

Он уверял, что нужно менять все десять.

Я считала, что шесть прекрасно работают и могут прожить еще столько же.

Степан стоял между нами с выражением человека, который заранее знает: кто-нибудь обязательно уйдет недовольным.

— Аксинья Павловна, — позвал он, когда в дверях конторы появился незнакомец.

Я повернулась.

Мужчина был высоким, лет сорока с небольшим, в темном сюртуке без лишних украшений. Не князь, это было видно сразу не по одежде, а по манере держаться.

Федор входил в комнату так, будто она заранее принадлежала его времени.

Этот мужчина сначала оценил, чем мы заняты.

Взгляд прошел по мастеру, смете, разложенным на столе образцам замков и только потом остановился на мне.

— Простите, если помешал.

— Смотря зачем пришли.

Он слегка улыбнулся.

— Уже интересно.

Степан представил:

— Данила Семенович Рощин. Владелец Рощинского пассажа.

Название я слышала.

Не от Степана.

За последние дни оно попадалось несколько раз. Большой торговый пассаж находился в двух улицах отсюда и считался одним из лучших мест района.

Рощин протянул визитную карточку.

— Аксинья Павловна.

— Господин Рощин.

Мастер воспользовался паузой:

— Так что с замками?

— Меняем четыре негодных. Остальные обслужите и проверите.

— Я же объяснял...

— И я вас услышала. Если после проверки какой-то из шести исправных замков окажется ненадежным, заменим. Платить за десять новых только потому, что так удобнее вам, я не буду.

Мастер недовольно собрал бумаги.

— Тогда за работу отдельно.

— Она и так указана отдельно в смете.

Он понял, что не получится, и ушел.

Рощин проводил его взглядом.

— Вы недавно занимаетесь домом?

— Четвертый день.

— Уже жалеете?

— Не успела.

— Подождите неделю.

— Вы пришли именно за этим советом?

— Нет. По поводу галереи.

Я посмотрела на Степана.

Тот поднял руки.

— Я ничего ему не рассказывал.

— Не рассказывал, — подтвердил Рощин. — Но мастера, которые чинят окна и замки в помещении, закрытом семь лет, привлекают внимание.

— Особенно ваше?

— Особенно мое. Я работаю через две улицы.

— И что вас интересует?

— Посмотреть.

Я могла отказать.

Но не увидела смысла.

Через минуту мы уже шли по галерее.

Две комнаты выглядели заметно лучше, чем в первый день. Остальные пока не трогали.

Рощин не задавал лишних вопросов.

Проверил вход из переулка.

Прошел до двора.

Посмотрел на окна.

Спросил ширину прохода.

Степан ответил.

Потом Рощин остановился примерно посередине.

— Сколько хотите?

— За что?

— За все.

— Все десять помещений?

— Галерею целиком. С обоими входами.

— На какой срок?

— Пять лет.

Степан тихо кашлянул.

Я посмотрела на Рощина внимательнее.

— Под что?

— Это имеет значение?

— Для меня да.

— Почему?

— Потому что мне здесь еще жить.

— Ничего шумного. Никакого производства. Торговые и деловые помещения.

— Какие?

— Разные.

— Очень содержательно.

Он улыбнулся.

— Я возьму галерею целиком, сам приведу ее в порядок и буду отвечать за внутренних арендаторов. Вы получите фиксированную плату и забудете об этой части дома.

Вот теперь предложение стало действительно интересным.

Никаких расходов.

Никакого поиска десяти арендаторов.

Никаких мелких договоров.

Один надежный плательщик.

Пять лет.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Степан повернул голову ко мне.

Я не отреагировала.

— В год?

— Да. Первый год вперед после подписания.

Сумма почти закрывала нашу ближайшую проблему.

Не полностью, если учитывать все текущие расходы, но очень заметно.

Решение буквально лежало передо мной.

Я могла сегодня же перестать беспокоиться о галерее.

И именно это меня насторожило.

— Степан Гаврилович, сколько галерея приносила до закрытия?

Рощин посмотрел на управляющего.

Степан почесал подбородок.

— Надо книги смотреть.

— Примерно.

— В хороший год чуть больше половины того, что сейчас предлагает Данила Семенович.

Я повернулась к Рощину.

— В два раза.

— Цены изменились.

— Галерея стала лучше за семь лет простоя?

— Район стал лучше.

— Поэтому вы хотите ее на пять лет по фиксированной цене.

Он перестал улыбаться.

Не рассердился.

Просто понял, что разговор пошел не туда, куда ему хотелось.

— Фиксированная цена дает вам безопасность.

— И вам тоже.

— Разумеется.

— Если через год район станет еще дороже, моя плата не изменится.

— Если станет дешевле, тоже.

— Вы считаете, что станет дешевле?

— Я ничего не считаю.

— Вы купец. Вы все считаете.

Степан отвернулся к окну.

Я почти видела, как он старается не вмешиваться.

Рощин прошел к одной из перегородок.

— Аксинья Павловна, я предлагаю вам вдвое больше прежнего дохода помещения, которое семь лет не приносило ничего.

— Именно.

— И это вас не устраивает?

— Меня беспокоит, почему это устраивает вас.

Он рассмеялся.

Не громко.

Вполне искренне.

— Хороший вопрос.

— Ответ будет?

— Я умею сдавать торговые помещения.

— Я тоже собираюсь научиться.

— За тридцать дней?

Я посмотрела на него.

— Вы знаете и про городской платеж?

— Район небольшой.

— А сплетни быстрые.

— Развод княгини Левшиной обсуждают не только на Верейской.

— Вересовой.

— Простите?

— После развода я Вересова.

Он кивнул.

— Учту.

— Так зачем вам галерея?

Рощин не стал больше уходить от ответа.

— В моем пассаже нет небольших помещений. Самые дешевые площади все равно слишком велики для мастера, который только начинает дело. Люди постоянно спрашивают комнаты меньше. Я их отправляю в другие места.

Вот оно.

— А здесь десять маленьких помещений.

— Да.

— И если вы возьмете их целиком, сможете сдавать каждое отдельно дороже.

— Смогу.

— Насколько?

— Это уже моя бухгалтерия.

Я невольно улыбнулась.

— Где-то я это недавно слышала.

— Значит, ответ удачный.

— Очень.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Мое предложение действует неделю.

— Почему неделю?

— Потому что через неделю я найду другой объект.

— Уже ищете?

— Всегда.

Я взяла лист.

Условия были простыми и ясными.

Пять лет.

Фиксированная годовая плата.

Первый год вперед.

Ремонт внутри за счет арендатора.

Право Рощина самостоятельно заключать договоры на отдельные помещения.

Ограничения по шуму и опасным работам.

Очень хороший договор.

Для него.

— Нет.

Степан резко посмотрел на меня.

Рощин не изменился в лице.

— Вы даже не подумали.

— Подумала.

— Четыре минуты?

— Хватило.

— Вы понимаете, от каких денег отказываетесь?

— Да.

— Тогда почему?

Я вернула ему лист.

— Потому что вы тоже понимаете, сколько это стоит.

Он несколько секунд молчал.

Потом убрал предложение.

— И сколько же?

— Пока не знаю.

— Очень уверенный ответ для человека, который отказался от денег.

— Я не уверена. Поэтому и не подпишу договор на пять лет.

— Можно на три.

— Нет.

— Два?

— Нет.

— Год?

Я задумалась.

Вот это уже было сложнее.

— Нет.

— Теперь из принципа?

— Теперь потому, что если соглашусь на год, так и не узнаю, могу ли сама сделать лучше.

Степан тихо пробормотал:

— Господи, дай мне терпения.

Рощин услышал.

— Разумный человек у вас управляющий.

— Очень.

— Вам стоит его слушать.

— Я слушаю. Не всегда соглашаюсь.

Он надел перчатки.

— Хорошо. Через месяц зайду посмотреть, сколько вы заработали.

— А если больше вашего предложения?

— Тогда пожалею.

— А если меньше?

— Предложу дешевле.

— Вот теперь я точно должна постараться.

Уже у выхода он остановился.

— Один бесплатный совет позволите?

— Бесплатные советы обычно самые дорогие.

— Не пытайтесь сдавать галерею торговцам с улицы.

Я посмотрела на него.

— Почему?

— Они сравнят ее с фасадными лавками и откажутся. Там нет потока. Вам нужны люди, которым клиент приходит по адресу.

Я ничего не ответила.

Именно к этому выводу я пришла в первый день.

Рощин заметил мое молчание.

— Уже поняли?

— В первый час.

Теперь улыбнулся он.

— Тогда, пожалуй, через месяц действительно будет интересно.

Когда он ушел, Степан закрыл дверь и повернулся ко мне.

— Вы отказались от годовой платы вперед.

— Да.

— От суммы, которая почти решала нашу проблему.

— Да.

— Потому что Данила Семенович считает, что сможет заработать больше.

— Да.

— И теперь хотите заработать больше него.

— Нет.

— А что тогда?

— Хочу не отдавать на пять лет помещение, стоимость которого пока не понимаю.

Степан раздраженно прошел к столу.

— Пять лет я еще понимаю. Но он предложил год.

— После того как я отказалась от пяти.

— И что?

— Значит, ему очень нужна эта галерея.

— Или он просто умеет договариваться.

— Одно другому не мешает.

Степан сел.

— А если через месяц денег не будет?

— Тогда скажете, что были правы.

— И что мне с этого?

— Моральное удовлетворение.

— Городской сбор им не оплатишь.

— Вот поэтому завтра начинаем искать арендаторов.

Он посмотрел на меня так, будто именно этого и боялся.

Через неделю мне пришлось признать: Данила Рощин кое в чем был прав.

Я переоценила не галерею.

Я переоценила то, насколько легко люди согласятся зайти в нее первыми.

Два объявления в газетах почти ничего не дали.

Объявления у книжной лавки и на площади привели шестерых желающих посмотреть помещения.

Четверо ушли сразу.

Одному нужна была фасадная вывеска.

Еще один хотел снять половину галереи по цене одной маленькой комнаты.

Последний торговался почти час, а потом выяснилось, что открывать дело собирается не раньше осени.

Я потеряла несколько дней.

Заплатила за объявления.

Оплатила минимальные работы в двух комнатах.

А новых денег, кроме платы переплетчика за часть подвала, по-прежнему почти не было.

Утром восьмого дня я сидела в своей новой конторе над списком расходов.

Степан вошел без стука.

— Еще один отказался.

— Кто?

— Человек по объявлению. Хотел помещение для конторы доставки.

— Причина?

— Двор тесный для трех экипажей.

— Он собирался держать здесь три экипажа?

— Вы сами велели спрашивать, почему отказываются.

— Правильно сделали.

Я записала причину.

Степан остался стоять.

— Что?

— Ничего.

— Говорите.

— Данила Семенович давал деньги сразу.

Я положила карандаш.

— Вы каждое утро будете мне об этом напоминать?

— Пока не появится лучший повод молчать.

— Тогда нам надо срочно его найти.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он сел напротив.

— До платежа осталось двадцать два дня.

— Знаю.

— Газеты денег не дали.

— Пока.

— Мастерам уже заплатили.

— За две комнаты.

— И что дальше?

Хороший вопрос.

Я посмотрела на список тех, кого мы обзвонили и пригласили.

Пытаться еще неделю искать людей, которым нужна классическая торговая площадь, было бессмысленно.

Галерея проигрывала фасадным лавкам.

Значит, конкурировать с ними не надо.

— Марфа Дмитриевна что решила?

Степан пожал плечами.

— Не спрашивал.

— Почему?

— Она сама должна прийти.

— Когда?

— Сказала через два дня.

— Прошло пять.

Он понял.

— Позвать?

— Нет. Я сама зайду.

— К жильцу?

— Представьте себе.

— Княгиня по квартирам...

— Уже не княгиня.

Он поморщился.

— Не привык.

— Привыкнете.

Марфа оказалась дома.

Дверь открыла девочка лет десяти.

Увидев меня, сразу позвала мать.

В квартире было чисто, тесно и очень занято.

На спинках двух стульев висели платья.

У окна стоял манекен.

На столе лежали выкройки.

Из соседней комнаты выглянул мальчик и сразу исчез.

Я поняла проблему раньше, чем Марфа успела что-то сказать.

— Вы не пришли.

Она смутилась.

— Дорого.

— Вы сами назвали сумму.

— Назвала.

— Тогда что изменилось?

Марфа оглянулась в сторону комнаты.

— Муж против.

— Почему?

— Говорит, я и здесь работаю.

Из глубины квартиры донесся мужской голос:

— Потому что здесь бесплатно.

Через несколько секунд появился хозяин квартиры. Худой мужчина в жилете, с газетой в руке.

— Добрый день, Аксинья Павловна.

— Добрый.

— Вы не подумайте, я не против работы жены. Но платить вам за комнату, когда мы уже заплатили за квартиру, смысла не вижу.

Логично.

Очень.

И неприятно для моего плана.

— А заказчицы вам не мешают?

— Иногда.

— Насколько?

Он посмотрел на жену.

— Терпимо.

Марфа поджала губы.

Очевидно, у нее была другая версия.

— Сколько времени вы тратите на то, чтобы каждый раз убрать комнату перед приходом заказчицы? — спросила я у нее.

— Не знаю.

— А ткань где храните?

Она показала на шкаф.

— Вещи заказчиц?

— Частично здесь. Частично в спальне.

Муж поморщился.

— Вот это меня раздражает.

Марфа повернулась к нему:

— А куда мне их девать?

Они начали спорить.

Не громко, но явно не впервые.

Я подождала.

И тут поняла собственную ошибку.

Я продавала комнату.

Им комната была не нужна.

Марфе нужно было убрать работу из дома.

Это не одно и то же.

— Если в стоимость войдет место для хранения вещей, зеркало и возможность пользоваться комнатой не каждый день, а четыре дня в неделю, стало бы интереснее?

Они оба замолчали.

— Как это четыре дня? — спросила Марфа.

— Вы ведь не принимаете заказчиц ежедневно?

— Нет.

— Тогда зачем вам платить за все семь?

— А в остальные дни там кто будет?

— Другой человек.

Муж сразу заинтересовался:

— Значит, дешевле?

— Да.

Я еще не знала насколько.

Но идея уже появилась.

Не каждому человеку нужна отдельная комната на месяц.

Кому-то требовалось помещение несколько дней в неделю.

Кому-то несколько часов.

В моем прежнем мире это называли гибким использованием.

Здесь название было неважно.

Важно другое: одну и ту же площадь можно сдавать не одному человеку, если их потребности не пересекаются.

— Покажите мне ваше расписание заказчиц, — сказала я.

Марфа рассмеялась.

— У меня нет расписания.

— Значит, заведем.

К вечеру я снова собрала Степана в конторе.

— Вы теперь хотите сдавать одну комнату двум людям?

— Если они пользуются ею в разные дни.

— Они перессорятся.

— Значит, правила должны быть письменными.

— Кто будет следить?

— Мы.

— А если одна оставит вещи?

— За хранение отдельная плата.

— Если испортят помещение?

— Залог.

— Если обе захотят вторник?

— Получит та, у кого он прописан в договоре.

Степан смотрел на меня с возрастающим недовольством.

— Это же сколько бумаг?

— Меньше, чем пустых комнат.

Он потер переносицу.

— Рощин был бы проще.

— Не начинайте.

— Я просто напоминаю.

— Вы уже напомнили утром.

— С тех пор ваш план стал еще сложнее.

— Зато появился.

На следующий день мы пригласили учительницу.

Ей не нужна была комната каждый день.

Нужны были три вечера в неделю и суббота днем.

Марфе требовались понедельник, среда, пятница и иногда воскресенье.

Они не пересекались.

Комнаты им требовались разные по назначению, но это тоже решалось.

Марфе нужна была первая, более просторная.

Учительнице подошла вторая.

Переписчик, который раньше отказался, заинтересовался третьей, когда узнал, что можно платить только за будние утра.

— А документы вечером где оставлять? — спросил он.

— В запираемом шкафу.

— Шкаф чей?

— Дома.

— За него отдельно?

— Да.

Он долго смотрел на меня.

— Вы скоро за воздух начнете брать.

— Если научусь закрывать его на ключ.

Он рассмеялся и подписал.

Степан после этого целый день повторял мою фразу каждому, кто заходил в контору.

К вечеру она уже перестала казаться смешной.

Но у нас было три договора.

Через два дня — пять.

Потом появились первые люди не из дома.

Марфа рассказала знакомой, которая делала искусственные цветы.

Учительница привела преподавателя музыки, но ему помещение не подошло из-за соседей: даже днем звук мог мешать жильцам второго этажа.

Мы отказали.

Степан был поражен.

— Он же готов платить.

— А потом мне придется разбираться с жалобами всего подъезда.

— Деньги есть деньги.

— Расходы тоже деньги.

На шестое помещение нашелся человек, который составлял деловые письма и прошения для тех, кто не умел правильно оформлять бумаги.

На седьмое — мастер по ремонту часов, которому не требовалась собственная лавка, потому что основные заказы он получал через магазины.

Я установила часы работы галереи.

Запретила шумные работы.

Отдельно прописала использование двора.

Установила небольшую общую плату за уборку.

Степан ворчал, но счета записывал аккуратно.

И главное — деньги начали приходить.

Не огромные.

Но настоящие.

Через две недели после развода галерея приносила уже заметную сумму.

Подвал был разделен на четыре секции, три из которых сдавались.

Один каретник взял торговец с соседней улицы под хранение пустых ящиков и упаковки.

Второй понадобился владельцу экипажа, жившему через квартал.

Комната над лавками стала моей конторой.

Вторую я сдала человеку, который работал с торговыми счетами нескольких небольших предприятий.

Впервые за много дней я вечером сложила поступления и поняла: мы не только оплачиваем текущие мелкие расходы из нового дохода, но и начали откладывать на городской платеж.

До полной суммы было далеко.

Но уже не безнадежно.

Степан стоял у шкафа и перепроверял мои записи.

— Ошибки нет, — сказал он.

— Я не спрашивала.

— По лицу видно.

— Что именно?

— Что хотите пересчитать третий раз.

Он был прав.

Я закрыла книгу.

— Не буду.

— Вот и хорошо.

— Завтра пересчитаю.

— Знал.

Я впервые за день рассмеялась.

В дверь постучали.

Степан посмотрел на часы.

— Поздно уже.

— Войдите.

В контору вошел молодой посыльный в форме городской службы.

— Аксинья Павловна Вересова?

— Я.

Он протянул конверт.

— Под расписку.

Степан подошел ближе.

Я расписалась в книге посыльного.

Тот ушел.

Конверт был официальный.

Не от Федора.

По крайней мере, на лицевой стороне стояло название поверенной конторы, которого я раньше не встречала.

— Кто это? — спросила я.

Степан прочитал.

— Не знаю.

Я вскрыла конверт.

Внутри лежало требование немедленно прекратить сдачу и использование помещений бывшей торговой галереи.

Я перечитала первую страницу.

Потом вторую.

На третьей была копия договора.

— Что там? — спросил Степан.

Я не ответила сразу.

Год назад князь Федор Левшин передал право пользования всей внутренней галереей некоему Власу Андреевичу Недолину.

Сроком на три года.

Плата внесена вперед.

Отдельным пунктом арендатору предоставлялось право оставлять галерею закрытой, использовать ее по собственному усмотрению и запрещать передачу отдельных помещений третьим лицам.

Я посмотрела на дату.

Потом на подпись.

Федор Аркадьевич Левшин.

Княжеская печать.

Степан взял копию у меня из рук.

— Я этого договора никогда не видел.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Деньги проходили через ваши книги?

— Нет.

Он быстро подошел к шкафу, вытащил прошлогоднюю книгу и начал искать.

Я уже знала, что он ничего не найдет.

Договор заключала княжеская контора.

Деньги могла получить она же.

Как и с предоплатой за квартиры.

Только теперь проблема была хуже.

Я уже сдала семь помещений другим людям.

Взяла с них деньги.

Некоторые успели перенести сюда вещи и начать работу.

Если документ действителен, я не имела права сдавать им ничего.

— Аксинья Павловна...

Я подняла взгляд.

— Здесь еще приложение.

Степан подал второй лист.

Я прочитала.

И вот тогда мне действительно стало не до подсчетов.

Договор был заключен не год назад.

Год назад стояла дата начала срока.

Но дополнительное соглашение о продлении подписали совсем недавно.

За три недели до моего развода.

Федор уже знал, что собирается передать дом мне.

И в это же время закрепил за другим человеком право на всю галерею.

Я медленно положила лист рядом с книгой новых платежей.

Слева лежали мои семь договоров.

Справа — один старый.

С княжеской подписью.

С печатью.

С предоплатой.

И с правом закрыть все, что я только что заставила приносить деньги.

Глава 3. Тридцать четыре договора и одна ложь

Степан Гаврилович дочитал дополнительное соглашение до конца, перевернул лист и зачем-то проверил оборот, хотя там ничего не было.

— За три недели до развода, — повторил он.

— Я вижу.

— Но князь уже собирался передавать дом вам.

— Именно поэтому дата мне так нравится.

Он поднял голову.

— Аксинья Павловна, тут ничего хорошего нет.

— Это я тоже вижу.

Я придвинула к себе все бумаги и начала читать заново, теперь уже не пытаясь понять общий смысл. Меня интересовали подробности.

Влас Андреевич Недолин получил право пользоваться всей внутренней галереей три года назад. То есть не год назад, как я сначала решила по отметке на копии, а намного раньше. Год назад менялись условия оплаты, а три недели назад срок продлили еще на два года сверх первоначального.

Получалось еще хуже.

По основному договору галерея и сейчас принадлежала ему в пользование.

Дополнительное соглашение лишь позаботилось о том, чтобы это продолжалось еще дольше.

— Где оригинал? — спросила я.

— Не у нас.

— Это копия?

— Заверенная поверенной конторой.

— Где экземпляр дома?

Степан развел руками.

— Если бы он был здесь, я бы знал.

— Вы храните все договоры?

— Те, что касаются дома, да.

— Федор мог заключить договор через свою контору и не передать вам?

— Мог.

— Часто так делал?

Степан немного подумал.

— С лавками бывало. Если менялись условия, княжеская контора иногда оформляла бумаги сама. Потом мне присылали копию или распоряжение, сколько брать.

— А здесь вам не прислали ничего.

— Ничего.

Я взяла письмо поверенной конторы.

Требование было составлено уверенно. До восьми часов следующего утра я обязана закрыть помещения, прекратить их использование третьими лицами и обеспечить Власу Андреевичу свободный доступ.

— У него есть ключи?

— Если есть, то не от нынешних замков. Мы часть поменяли.

— Когда?

— В прошлом году. Старые заедали.

— Кто оплачивал?

— Контора князя.

— И никто не спросил разрешения Недолина?

Степан нахмурился.

— Потому что я впервые слышу его фамилию.

Это уже было интереснее.

Если человек три года владел правом пользоваться всей галереей, но управляющий дома не знал о его существовании, ни разу его не видел, менял замки без его согласия и спокойно держал помещение закрытым, договор выглядел по меньшей мере странно.

Странно не значит недействительно.

Я слишком мало знала местное право, чтобы делать удобные выводы.

— Кто-нибудь когда-нибудь приходил в галерею с разрешением от княжеской конторы?

— Мастера.

— Кроме мастеров.

— Нет.

— Вещи там хранились?

— Старые перегородки, мебель, мусор. Вы сами видели.

— Недолин платил за использование помещения?

Степан снова посмотрел в копию.

— Тут написано, что платил.

— Я спрашиваю не договор. Я спрашиваю вас.

— Через меня ни копейки не проходило.

— Что вы знаете о Власе Андреевиче Недолине?

— Теперь знаю, как его зовут.

Я невольно усмехнулась.

— Уже неплохо.

— Вам смешно?

— Нет. Но если перестану иногда смеяться, начну брать с Федора плату за каждую новую неприятность. Боюсь, тогда он разорится раньше меня.

Степан положил дополнительное соглашение рядом с основным договором.

— Что делать с людьми в галерее?

Вот это был главный вопрос.

Семь человек заключили договоры со мной.

Я взяла с них деньги.

Некоторые уже работали.

И теперь выяснилось, что право распоряжаться помещениями могло мне не принадлежать.

Оставить все как есть до выяснения означало сознательно нарушить официальное требование.

Закрыть галерею означало ударить по людям, которых я сама туда позвала.

Но второго варианта у меня не было.

— Завтра утром галерею закроем.

Степан помрачнел.

— Они шум поднимут.

— И будут правы.

— Деньги возвращать?

— Если выяснится, что договор Недолина действителен и мы не можем дать помещения, вернем все до последней копейки.

— А пока?

— Пока деньги не трогаем. Они отдельно от остальных поступлений?

— Отдельно.

— Так и оставьте.

Он кивнул.

— Может, подождем до завтра? Вдруг это просто попытка напугать?

— Если это попытка, мне нужны доказательства. Если договор настоящий, мне нельзя делать вид, что письма не существовало.

Степан недовольно забарабанил пальцами по столу.

— Вы слишком спокойно говорите.

— А что изменится, если я начну кричать?

— В прошлый раз помогло.

Я сразу поняла, что он имеет в виду прежнюю Аксинью и ее ссору с Федором из-за вдовы.

— Оставим крик на случай, когда он действительно понадобится.

Я достала чистый лист.

— Сейчас составим ответ.

— Кому?

— Поверенной конторе Недолина.

— Вы умеете такие бумаги писать?

— Нет.

— Тогда зачем...

— Поэтому напишем обычное письмо с вопросами. А утром найдем человека, который приведет его в нормальный вид.

Степан сел ближе.

Я написала первое требование.

Предоставить оригинал договора для сверки.

Второе.

Предоставить подтверждение внесения платы.

Третье.

Документ о передаче помещения арендатору.

Четвертое.

Сведения о том, когда Недолин последний раз пользовался галереей.

Пятое.

Основание для того, чтобы управляющий дома три года ничего не знал о договоре.

Степан прочитал список.

— Последнее они вам не обязаны объяснять.

— Тогда хотя бы поймем, что не хотят объяснять.

— И что это даст?

— Пока ничего. Но у нас сейчас и так почти ничего нет.

Я написала еще один пункт:

предоставить сведения о том, кому и когда передавались ключи.

— Зачем ключи?

— Если помещение передано в пользование, человек должен был иметь возможность туда попасть.

— Мог получить ключ в княжеской конторе.

— А потом три года ни разу не открыть дверь?

— Может, ему так нравилось.

— Тогда он первый человек, которого я знаю, готовый платить за удовольствие не пользоваться собственным договором.

Степан поправил:

— Не собственным. Арендным.

— Вот поэтому вы мне и нужны.

Он хотел ответить, но из коридора послышались шаги.

Марфа Дмитриевна появилась в дверях без обычной уверенности.

— Можно?

Я быстро накрыла копию договора чистым листом.

Не потому, что собиралась что-то скрывать от арендаторов. Пока я сама не понимала положение, разносить по дому половину информации было бы худшим решением.

— Конечно.

Марфа вошла.

— Степан Гаврилович сказал, посыльный принес письмо.

Я перевела взгляд на управляющего.

— Я ей ничего не говорил.

— Я видела, как он вошел, — объяснила она. — И потом вы долго сидите.

Вот недостаток жизни внутри собственного объекта.

Стоило получить одно письмо, как половина дома уже знала, что оно существует.

— Есть вопрос по галерее, — сказала я.

Марфа напряглась.

— Какой?

— До завтра мне придется приостановить работу помещений.

— Как это приостановить?

— Закрыть на короткое время.

— Почему?

Можно было сказать что-нибудь успокаивающее.

Не стала.

— Нашелся старый договор на всю галерею. Я должна проверить, действителен ли он.

Марфа несколько секунд меня рассматривала.

— Вы же сказали, что все свободно.

— Потому что все документы дома, которые я видела, это подтверждали.

— А теперь?

— Теперь появился еще один.

— И что будет с нашим договором?

— Если старый документ не дает мне права сдавать галерею, ваш договор придется прекратить, а деньги я верну полностью.

— Мне не нужны деньги.

— Что вам нужно?

— Помещение. Я уже сказала заказчицам, что принимаю здесь.

Это было хуже справедливого требования вернуть плату.

Деньги можно возместить.

Потерянное удобство — нет.

— Дайте мне два дня.

— А завтра?

— Завтра галерея будет закрыта до выяснения.

Марфа недовольно поджала губы.

— Значит, муж был прав.

— В чем?

— Что не надо было соглашаться.

Мне хотелось возразить.

Но ее муж действительно предупреждал, что дополнительная плата может оказаться бессмысленной.

— Возможно.

Она явно не ожидала такого ответа.

— Вы так легко говорите?

— Нет. Просто спорить с вашим мужем сейчас не поможет вам принять заказчиц.

Марфа немного успокоилась.

— Два дня?

— Постараюсь быстрее.

— Я уже заплатила.

— Ваши деньги лежат отдельно. Если помещение останется за вами, пойдут в оплату. Если нет, получите всю сумму обратно.

— А вещи?

— Утром сможете забрать.

Она вышла заметно менее довольной, чем пришла.

Степан дождался, пока дверь закроется.

— К вечеру знает весь дом.

— К утру.

— Хотите поспорить?

— Не настолько я глупа.

Он поднялся.

— Тогда пойду сам предупрежу остальных шестерых. Лучше от меня, чем через Марфу.

— Скажите ровно то, что я сказала ей.

— Ровно не получится.

— Тогда хотя бы без версии, что хозяйка потеряла галерею через две недели после развода.

— Эту версию мне и самому неприятно рассказывать.

Я посмотрела на него.

— Спасибо.

Он буркнул что-то неразборчивое и вышел.

Я осталась одна.

Передо мной лежал договор, который мог уничтожить все, что я успела сделать за последние две недели.

Но чем дольше я смотрела на него, тем меньше мне нравилась одна деталь.

Не сам договор.

Продление.

Федор подписал его за три недели до развода.

Примерно тогда же началось окончательное согласование нашего раздела имущества.

Он уже собирал с жильцов оплату вперед.

Уже знал, что Верейский дом может перейти ко мне.

Уже готовил соглашение, по которому все будущие расходы ложились на нового владельца.

И одновременно продлил право другого человека пользоваться единственным крупным пустующим помещением, которое могло дать мне новый доход.

Слишком удачное совпадение.

Пока только совпадение.

Я сложила документы в папку.

Мне нужен был человек, который понимал местные договоры лучше меня.

И желательно не принадлежал Федору.

Утром галерея была закрыта.

Шестерым арендаторам Степан объяснил положение без меня. Седьмой явился лично и почти двадцать минут доказывал, что раз он уже перенес стол и шкаф, то никакой неизвестный Недолин не имеет права мешать его работе.

Я с ним даже не спорила.

С правом обычно бесполезно спорить до того момента, пока не знаешь, на чьей оно стороне.

К десяти часам пришел ответ из поверенной конторы.

Они были быстрыми.

Из пяти моих вопросов ответили на два.

Оригинал договора можно было осмотреть у них в присутствии представителя Власа Андреевича.

Плата внесена полностью.

Все остальное они сочли не относящимся к моим обязанностям.

— Вот и поговорили, — сказал Степан.

— Зато оригинал покажут.

— Поедете?

— Конечно.

— Одна?

— С вами.

Он даже отступил на полшага.

— Со мной зачем?

— Вы шестнадцать лет управляете домом. Если в бумагах окажется что-то, связанное с хозяйством, вы быстрее заметите.

— А я в договорах не разбираюсь.

— Я тоже.

— Очень обнадеживает.

Мы не успели даже выйти из конторы.

Во двор въехал знакомый экипаж.

Данила Рощин появился через минуту и остановился в дверях.

— Доброе утро.

— Для кого как.

Он окинул взглядом мой стол.

На нем лежали договор Недолина, письма, список помещений и книга новых платежей.

— Значит, слухи не врут.

— Какие именно?

— Что галерею закрыли.

Степан сразу сказал:

— Я ничего не рассказывал.

— В вашем дворе работают люди. Для распространения новостей этого достаточно.

Я встала.

— Пришли предложить галерею дешевле?

— Нет.

— Жаль. Я уже подготовила отказ.

Рощин усмехнулся и подошел к столу.

— Что случилось?

— Нашелся арендатор всей галереи.

— Старый?

— Очень.

— А раньше где был?

— Вот это я тоже хочу узнать.

Я протянула копию.

Данила не схватил ее сразу.

— Можно?

— Поэтому и даю.

Он прочитал основной договор, затем соглашение.

Особенно внимательно задержался на дате последнего продления.

— Любопытно.

— У меня другое слово.

— Оно, вероятно, менее приличное.

— Вероятно.

Он положил бумаги обратно.

— Подпись князя?

— Похожа.

— Печать тоже.

— Степан никогда не видел ни самого договора, ни Недолина.

Рощин повернулся к управляющему.

— Совсем?

— Если видел этого человека, он мне не представлялся.

— Платежи?

— Через дом не проходили.

— Ключи?

— Я ему не давал.

— В галерее его вещи когда-нибудь стояли?

— Нет.

Данила еще раз прочитал первый лист.

— Мои управляющие каждый год проверяют несколько сотен договоров. Если хотите, один из них посмотрит эти бумаги.

— Зачем вам это?

— Вы всегда ищете скрытую цену в предложениях?

— После развода стало полезной привычкой.

— Тогда цена простая. Мне интересно, чем закончится история с помещением, которое я хотел взять.

— Если договор Недолина окажется действительным, не закончится ничем. Галерея останется закрытой или он будет пользоваться ею сам.

— Именно это и интересно.

Я сложила руки на груди.

— Ваш управляющий будет работать на меня?

— Нет. Он посмотрит бумаги для меня и скажет, что видит.

— А потом расскажет вам.

— Конечно.

— Очень щедро.

— Я и не называл это благотворительностью.

Степан перевел взгляд с него на меня.

Я понимала, что отказываться исключительно из нежелания делиться информацией глупо.

Чем больше людей, умеющих читать подобные соглашения, посмотрят бумаги, тем лучше.

Но условия следовало обозначить сразу.

— Хорошо. Он может проверить копии.

— Только копии?

— Оригиналы не покинут мою контору, если мне их выдадут. Ваш управляющий не разговаривает с моими жильцами, не дает им советов, не обещает им ничего от вашего имени и не принимает решений по дому.

— Вы боитесь, что я у вас его отниму?

— Боюсь, что однажды проснусь, а Степан уже работает в Рощинском пассаже.

Управляющий фыркнул.

— За какие деньги?

Данила спокойно ответил:

— Обсудим потом.

— Вот видите, — сказала я.

Рощин рассмеялся.

— Согласен. Все решения ваши.

— И еще одно.

— Разумеется.

— Если ваш человек обнаружит проблему, он объяснит ее мне, а не только скажет, что я ошиблась.

— Справедливо.

— Тогда присылайте.

— Сегодня после двух подойдет.

Мне оставалось решить, ехать ли в поверенную контору сейчас или дождаться его.

— Мы собирались смотреть оригинал договора, — сказала я.

— Где?

Я назвала адрес.

Данила едва заметно нахмурился.

— Знаете эту контору?

— Знаю владельца.

— Хорошо или плохо?

— Он дорого берет за свою работу.

— Это характеристика?

— Для поверенного вполне.

Я взяла перчатки.

— Тем более поедем.

— Мы?

Он посмотрел на меня.

— Вы тоже собирались?

— Нет. Я собирался вернуться к себе.

— Тогда не задерживаю.

На лице Данилы появилось выражение, которое уже начинало казаться мне знакомым: он как будто одновременно хотел возразить и находил ситуацию забавной.

— Аксинья Павловна, вы умеете принимать помощь?

— Умею.

— Незаметно.

— Потому что сначала проверяю, что именно мне предлагают.

— Это не помощь. Это совместный интерес.

— Вот теперь звучит надежнее.

Он кивнул.

— В два часа мой человек будет здесь.

И уехал.

Степан проводил его до двора, затем вернулся.

— Нравится он вам.

Я собирала документы и не сразу поняла, о чем речь.

— Кто?

— Рощин.

— Он полезен.

— Я не это сказал.

— А я ответила то, что считаю нужным.

Степан усмехнулся.

— В доме все заметно.

— Вы решили начать распространять следующую новость?

— Нет. Просто предупреждаю.

— Тогда предупреждайте о договорах. С этим у нас пока хуже.

Он перестал улыбаться.

— Справедливо.

Оригинал договора существовал.

Это был первый плохой результат.

Бумага соответствовала копии.

Подпись Федора выглядела точно так же, как в моем соглашении о разводе.

Печать была настоящей.

На документе стояла отметка поверенной конторы, оформлявшей сделку три года назад.

Дополнительное соглашение тоже оказалось оригинальным.

Я проверила каждую страницу.

Степан проверил подписи.

Поверенный, представлявший Недолина, терпеливо ждал.

Это был сухой мужчина лет пятидесяти, говоривший так, словно каждое лишнее слово могло уменьшить его гонорар.

— Где сам Влас Андреевич? — спросила я.

— В отъезде.

— Где?

— Он не поручал сообщать вам место пребывания.

— Когда вернется?

— В течение месяца.

— Почему требование об освобождении галереи появилось именно сейчас?

— Господин Недолин узнал, что его помещение используется без согласия.

— От кого?

— Источник информации не имеет значения.

— Для вас, возможно.

— Для действительности договора точно не имеет.

Это было верно.

Я решила не тратить время.

— Акт передачи есть?

Поверенный подвинул ко мне еще один лист.

Вот его я читала особенно долго.

Три года назад представитель князя передал представителю Недолина галерею в пользование.

Подпись представителя.

Подпись второго представителя.

Ни Федора.

Ни самого Недолина.

— Кто этот человек? — я указала на фамилию со стороны князя.

Степан склонился над документом.

— Не знаю.

— Он работал в конторе князя?

— Возможно.

Поверенный вмешался:

— Госпожа Вересова, все документы оформлены надлежащим образом. Если вы намерены оспаривать договор, ваш представитель может обратиться в установленном порядке.

— Я пока ничего не оспариваю.

— Тогда прошу освободить помещение.

— А если я хочу договориться с Недолиным?

— Передайте предложение через меня.

— Какое?

Вопрос прозвучал так быстро, что я почти улыбнулась.

Похоже, возможность получить деньги интересовала поверенного больше, чем место пребывания его клиента.

— Пока никакого.

Я сложила бумаги.

— Есть подтверждение оплаты?

Он протянул квитанцию.

Сумма была указана значительная.

Не огромная, но достаточная, чтобы договор не выглядел бесплатной фикцией.

— Деньги получил князь Левшин?

— Его контора.

— Когда?

— В день подписания основного договора.

— А за продление?

— Дополнительная плата не взималась.

Я подняла глаза.

— Почему?

— Условия продления стороны согласовали самостоятельно.

— То есть Недолин получил еще два года без дополнительной платы?

— Изменения касались не только срока.

Я вернулась к соглашению.

И нашла пункт, который раньше не заметила.

После продления Недолин отказался от права требовать досрочный возврат части платы при невозможности использования помещения по причинам, связанным с ремонтом дома.

В обмен получил два дополнительных года.

На бумаге это выглядело как обмен уступками.

Только галерея все равно оставалась пустой.

— Зачем человеку, который три года не пользовался помещением, еще два года? — спросила я.

— Этот вопрос следует задать ему.

— С удовольствием. Где?

— В отъезде.

Мы вернулись к началу.

Я поднялась.

— Галерея остается закрытой до выяснения.

— Благодарю.

— Не благодарите. Я исполняю требование не потому, что согласна с вами, а потому что пока не могу доказать обратное.

Поверенный слегка поклонился.

— Для моего клиента результат одинаков.

— Для меня нет.

Уже у двери я остановилась.

— Кстати, кто сообщил вам, что галерею начали сдавать?

Он посмотрел на меня.

— Я уже ответил.

— Вы сказали, что это не имеет значения.

— Именно.

— Значит, знаете.

— Разумеется.

— И это был не Степан Гаврилович.

Управляющий рядом возмутился:

— Аксинья Павловна!

— Я знаю, что не вы.

Поверенный молчал.

— Не мои арендаторы, — продолжила я. — Они заинтересованы работать. Не соседи: им все равно, кому принадлежит закрытая галерея. Кто-то следил за тем, что происходит в доме, и сообщил вашему клиенту сразу после того, как помещения начали приносить доход.

— Это ваше предположение.

— Конечно.

Я открыла дверь.

— Но довольно хорошее.

В два часа в моей конторе появился старший управляющий Рощинского пассажа.

Без имени я обойтись не могла хотя бы потому, что человек провел с нами почти четыре часа.

Его звали Елисей Громов.

Лет сорока, сухощавый, очень спокойный. Он пришел с собственной лупой, линейкой, двумя чистыми тетрадями и выражением лица человека, которому искренне нравится порядок в документах.

Я показала ему копии договора Недолина и соглашения.

Елисей прочитал их один раз.

Потом второй.

— Подделка? — спросил Степан.

— Не похоже.

— И все?

— А вы хотели, чтобы я за пять минут нашел преступление?

— Я хотел, чтобы вы нашли хоть что-нибудь.

Громов повернулся ко мне.

— Что именно вас беспокоит?

— Все.

— Это неудобный объем.

— Тогда начнем с конкретного. Человек три года имеет право пользоваться галереей. Никогда не появляется. Управляющий дома не знает о его существовании. Галерея стоит пустой. За три недели до развода князь продлевает договор еще на два года. Через две недели после того, как я начинаю сдавать помещения, появляется требование немедленно все закрыть.

Елисей записал даты.

— Платеж подтвержден?

— Да.

— Передача помещения?

— Формально да.

— Регистрация?

Я остановилась.

— Какая?

— Долгосрочные права по крупным коммерческим помещениям обычно вносят в городской реестр имущественных соглашений. Не всегда это обязательно, зависит от формы договора, но крупные собственники почти всегда регистрируют. Иначе потом возникают споры.

Вот зачем полезен человек, который делал это каждый день.

— Где проверить?

— В управе.

— Сегодня?

— До пяти принимают запросы.

Степан посмотрел на часы.

— Успеем.

— Еще что?

Елисей перелистал договор.

— Нумерация.

— Что с ней?

Он показал верхний угол.

— Номер соглашения относится к серии коммерческой конторы Левшиных. Все нормально. Но если хотите проверить, не оформлял ли князь другие права на дом через центральную контору, понадобится реестр исходящих договоров.

— У Степана его нет.

— Тогда у князя.

— Он наверняка с удовольствием отдаст.

Елисей не отреагировал на иронию.

— Есть второй путь.

— Какой?

— Проверить все документы, которые имеются у вас. Если найдем договоры с номерами той же серии или ссылки на соглашения, которых нет в доме, составим список.

Я посмотрела на шкаф.

Там стояли договоры тридцати четырех квартир.

Шести лавок.

Каретников.

Складов.

Служебных помещений.

— Сколько времени?

— Сегодня начнем. Завтра закончим основную сверку.

Степан тяжело выдохнул.

— Опять все книги доставать.

— Вы же хотели что-нибудь найти.

— Я хотел найти одну проблему. Не сорок.

Елисей впервые улыбнулся.

— В недвижимости одна проблема встречается редко.

Я тоже могла бы это подтвердить.

Мы разделили работу.

Степан доставал домовые экземпляры.

Елисей проверял форму, номера, подписи и необычные условия.

Я сопоставляла даты и платежи.

К вечеру стало ясно: договор Недолина не единственная странность.

Но слово «странность» еще не означало «обман».

В квартире номер девять действовал договор со ставкой, которая не менялась уже пять лет.

В семнадцатой жилец имел право отказаться от договора в любое время без обычного уведомления.

У двух лавок были дополнительные соглашения через княжескую контору.

Еще одна квартира сдавалась по цене намного ниже соседних.

— Почему? — спросила я у Степана.

Он заглянул в номер.

— Там Варвара Егоровна.

— Та самая?

— Та самая.

— Десять лет живет?

— Уже одиннадцатый.

Елисей изучил приложение.

— Здесь указано, что ее плата не может повышаться еще четыре года.

— Почему?

Степан пожал плечами.

— Так князь решил.

— Федор не похож на человека, который добровольно замораживает доход на четыре года.

— Я не спрашивал.

Я взяла договор.

Дополнительное соглашение было подписано два года назад.

Подпись Федора.

Печать.

Но в платежной книге дома стояла обычная ставка, соответствующая соглашению.

То есть Степан все это время знал, сколько брать.

— Вам присылали распоряжение?

— Да.

— Само соглашение?

— Нет. Только сумму.

— Где распоряжение?

Степан нашел.

Короткий лист из княжеской конторы: с такого-то месяца взыскивать с Варвары Егоровны указанную плату.

Без объяснения причины.

— Сколько таких распоряжений? — спросила я.

— Не знаю.

— Ищем.

Елисей поднял голову.

— Не торопитесь считать каждое отклонение мошенничеством.

— Я и не считаю.

— По лицу не скажешь.

— У вас со Степаном одна школа наблюдений?

— Нет. Просто вы каждый подозрительный лист начинаете читать с конца.

Я не заметила этого.

— И что?

— Люди так делают, когда сначала ищут подвох, а потом смысл.

— В моем случае это экономит время.

Он не спорил.

К семи вечера у нас было одиннадцать договоров, требовавших дополнительного объяснения.

Не обязательно плохих.

Просто отличавшихся от стандартных.

Я смотрела на стопку и постепенно понимала неприятную вещь.

До этого момента я считала, что владею домом.

На самом деле я владела стенами и десятками обещаний, данных до меня.

Часть обещаний я знала.

Часть могла существовать только в княжеской конторе.

И если Недолин был не единственным, мне действительно предстояло выяснить, что именно досталось при разводе.

— Завтра продолжим, — сказала я.

Степан с облегчением захлопнул шкаф.

Елисей собрал записи.

— Я оставлю вам список того, что стоит запросить.

— Даниле Семеновичу тоже?

— Он получит мой отчет.

— Договорились.

Громов ушел.

Степан задержался.

— Аксинья Павловна.

— Да?

— Про Варвару Егоровну осторожнее.

— Почему?

— Потому что если она решит, что вы хотите поднять ей плату, завтра об этом узнает весь дом.

— Я хочу понять договор.

— Для нее это будет одно и то же.

Стоило прислушаться.

Я прислушалась.

А на следующее утро все равно сделала ошибку.

Варвара Егоровна пришла сама.

Это должно было меня насторожить.

Она вошла в контору, положила на стол квитанцию за текущий месяц и сразу спросила:

— Степан Гаврилович сказал, вам мой договор понадобился.

Я посмотрела на управляющего.

Он стоял у шкафа и совершенно явно предпочитал стать частью мебели.

— Нужен.

— Зачем?

— Мы проверяем все действующие соглашения по дому.

— С чего вдруг?

Можно было ответить осторожно.

Следовало ответить осторожно.

Но я уже второй день жила среди документов, неизвестных приложений и сюрпризов от бывшего мужа. Поэтому сказала слишком прямо:

— Нашелся договор, которого вообще не было в документах дома. Теперь я должна убедиться, что остальные соглашения соответствуют книгам.

Варвара прищурилась.

— А мой чем не соответствует?

— У вас необычная ставка.

— Я плачу столько, сколько положено.

— Я не говорю, что вы не платите.

— А что говорите?

Я показала приложение.

— Плата заморожена на несколько лет, но в доме нет объяснения, почему князь дал такое условие.

— Вам объяснение надо?

— Мне нужно понимать основание.

— Основание в договоре.

— Там нет причины.

— А причина вам зачем?

Я почувствовала, что разговор уходит не туда.

— Потому что у меня появились сомнения, все ли дополнительные соглашения оформлены правильно.

Вот этого говорить не стоило.

Варвара отступила от стола.

— Значит, мой договор у вас сомнительный.

— Я сказала не это.

— Сказали.

— Я сказала, что проверяю дополнительные условия.

— Потому что хотите поднять плату.

— Нет.

— А зачем тогда проверять?

— Потому что если завтра появится еще один человек с договором, о котором никто не знал, я хочу понять, где искать проблему.

— При чем тут я?

— Ни при чем, если ваше соглашение...

Она не дала договорить.

— «Если».

Одно слово прозвучало хуже длинного обвинения.

— Варвара Егоровна, я не собираюсь менять вашу плату без основания.

— Сейчас не собираетесь.

— И не собиралась до этого разговора.

— Тогда оставьте мой договор в покое.

Она забрала квитанцию со стола.

— Копию соглашения принесите, пожалуйста.

— Зачем?

— Для сверки.

— Не принесу.

— Я не забираю оригинал.

— Все равно.

Она развернулась и вышла.

Я несколько секунд сидела неподвижно.

Степан очень осторожно закрыл дверцу шкафа.

— Можете ничего не говорить.

— Я и не собирался.

— Врете.

— Собирался.

— Тогда молчите.

Он выдержал примерно десять секунд.

— Я предупреждал.

— Степан Гаврилович.

— Все, молчу.

Поздно.

К полудню Марфа Дмитриевна пришла спросить, правда ли я собираюсь пересматривать квартирные договоры.

Через час появился Савельев.

Булочник не сел.

— Мне сказали, вы хотите признать старые соглашения неправильными.

— Кто сказал?

— Люди говорят.

— Какие люди?

— Вы хотите список?

— Желательно с указанием квартиры.

Он хмыкнул.

— Значит, неправда?

— Неправда.

— А Варвару Егоровну зачем вызывали?

— Она пришла сама.

— Но договор спрашивали?

— Да.

— Так что же неправда?

Я отложила бумагу.

— Я проверяю документы дома после того, как обнаружился договор на галерею, которого не было ни у меня, ни у Степана Гавриловича.

— Это ваши дела с князем.

— Пока они не затрагивают жильцов. Если существуют другие неизвестные соглашения, могут затронуть.

— А при чем тут наши квартиры?

— Поэтому и проверяю.

Савельев некоторое время молчал.

— Плату поднимать будете?

— По действующим условиям.

— А тем, кто заплатил вперед?

— Ничего повторно платить не надо.

— Точно?

Вот он, настоящий страх.

Не выселение.

Не новая хозяйка.

Люди боялись, что после смены владельца с них потребуют деньги второй раз.

И я сама дала этому страху повод.

— Точно.

— Тогда скажите всем.

— Я говорю вам.

— А я что, весь дом?

Савельев развернулся и вышел.

Степан выглянул из соседней комнаты.

— Кажется, назревает.

— Что?

— Сейчас увидите.

Через двадцать минут во дворе собрались люди.

Не все.

Но достаточно, чтобы стало понятно: разговаривать придется сразу со всеми.

Я увидела Марфу.

Варвару Егоровну.

Савельева.

Нескольких жильцов, которых пока знала только в лицо.

Часовщика из угловой лавки.

Женщину с четвертого этажа.

Даже учительница вышла из галереи, которая все еще оставалась закрытой, и присоединилась к остальным.

Степан подошел ко мне.

— Хотите, сам поговорю?

— Нет.

— Может, лучше...

— Это я испортила. Мне и исправлять.

Я вышла во двор.

Разговоры стихли не сразу.

Варвара Егоровна стояла впереди.

— Ну вот, — сказала она. — Хозяйка пришла.

Никакого уважительного обращения.

Заслужила.

— Пришла.

— Объясните, почему наши договоры теперь сомнительные.

— Ваш договор я назвала так неудачно. Это была моя ошибка.

Она явно не ожидала признания.

Люди тоже.

Я продолжила до того, как кто-нибудь успел превратить паузу в новый спор.

— Вчера обнаружился договор на всю внутреннюю галерею, которого нет среди документов дома и о котором Степан Гаврилович никогда не знал. По нему другой человек получил право пользоваться галереей еще при князе Левшине. Поэтому сейчас она закрыта.

Марфа повысила голос:

— Мы уже заплатили.

— Ваши деньги находятся отдельно. Если я не смогу исполнить договор, верну полностью.

— А квартиры? — спросила женщина из толпы.

— Что квартиры?

— Говорят, вы будете проверять, кто сколько платил, а потом требовать доплату.

— Нет.

Савельев сложил руки на груди.

Я понимала, что одной фразы мало.

— Давайте договоримся прямо сейчас. Ни один человек, который честно исполнял свой действующий договор, не заплатит мне второй раз за уже оплаченный срок. Ни один договор не будет изменен потому, что мне не нравится его цена. Если условия законны и действуют, я их соблюдаю.

— А проверять зачем? — спросила Варвара.

— Чтобы выяснить, какие еще обязательства существуют у дома.

— Наши договоры у Степана есть.

— Ваши есть. Договора на галерею не было.

— И что?

— И то, что я не хочу через неделю узнать, что кто-то три года назад арендовал половину двора, через месяц — что другой человек заранее оплатил подвал, а через два месяца — что князь обещал кому-нибудь крышу.

Савельев усмехнулся.

— Крышу не сдавайте. Она и так течет.

Несколько человек засмеялись.

Напряжение немного ослабло.

— Не собираюсь. Сначала починим.

— Вот это запишите, — сказал кто-то сзади.

Я не стала изображать оскорбленную хозяйку.

— Запишу.

Варвара не улыбнулась.

— А если мой договор вам не понравится?

— Не обязан нравиться. Он обязан действовать.

— И плату не поднимете?

— До срока, указанного в вашем соглашении, нет.

— Даже если князь дал мне хорошее условие?

— Особенно если дал и вы его приняли законно.

Она смотрела на меня еще несколько секунд.

— Тогда почему вчера говорили иначе?

— Потому что плохо сформулировала вопрос.

Признать вторую ошибку за пять минут оказалось неприятно.

Но дешевле, чем потерять доверие всего дома.

— Я не знаю местных договоров так хорошо, как должна, — продолжила я. — Поэтому проверяю их с людьми, которые знают. Это не повод перекладывать мои сомнения на вас.

С заднего ряда спросили:

— А копии не заберете?

— Нет. Оригиналы вообще никому не отдавайте без расписки. Если потребуется сверка, принесете сами, мы снимем данные при вас.

Теперь заговорили сразу несколько человек.

Вопросы были практические.

Что делать тем, кто внес плату вперед?

Нужно ли подтверждение?

Что будет с галереей?

Когда вернут деньги, если спор проигран?

Станут ли меняться условия по лавкам?

Я отвечала на то, что знала.

На то, чего не знала, так и говорила.

Это оказалось эффективнее попытки изображать полную уверенность.

Через четверть часа люди начали расходиться.

Варвара осталась последней.

Подошла ко мне.

— Копию принесу вечером.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я все равно за вами посмотрю.

— Справедливо.

— И если попытаетесь поднять плату...

— Сообщите всему дому?

— Вы быстро учитесь.

На этот раз мы обе улыбнулись.

Степан дождался, пока она уйдет.

— Неплохо.

— Что именно?

— Не выгнали вас из собственного двора.

— Утешили.

— Я серьезно. При прежнем князе никто бы не собирал жильцов и ничего им не объяснял.

Я повернулась к нему.

— Федор сам управлял домом?

— Через контору.

— Тогда откуда вы знаете, что он бы делал?

— Потому что шестнадцать лет здесь работаю.

Я не стала спорить.

Возможно, именно поэтому Федор предпочитал центральную контору.

Люди были ему нужны как строки в книгах.

Мне же приходилось видеть их каждый день.

И это меняло цену каждого решения.

К вечеру Елисей Громов принес предварительный отчет.

Ничего катастрофического.

Три договора требовали дополнительных подтверждений.

Пять отличались от стандартных, но вполне могли быть законными.

Договор Недолина оставался единственным, о котором дом вообще не знал.

Это одновременно успокаивало и настораживало.

— Значит, Федор не раздал половину дома тайным арендаторам, — сказала я.

— Пока не видно, что раздал, — ответил Елисей.

— Вы умеете обнадеживать.

— За этим вам нужен другой специалист.

— А регистрация Недолина?

— Запрос подан. Ответ будет завтра или послезавтра.

Он протянул список.

— Еще совет. Запросите у княжеской конторы реестр всех соглашений, относящихся к Верейской, за последние пять лет.

— Они обязаны дать?

— После передачи собственности должны были передать документы, необходимые для исполнения обязательств по дому.

— «Должны были» звучит значительно лучше, чем «дадут».

— С этим уже к поверенному.

Мне действительно нужен был собственный поверенный.

Не Осип Карпович, который проводил развод для обеих сторон.

И не человек Рощина.

Своя независимая голова.

Я записала это отдельно.

Громов ушел.

День можно было считать почти законченным.

Именно в этот момент Настасья вошла в контору и сказала:

— Аксинья Павловна, к вам дама.

— Кто?

— Полина Сергеевна Ярцева.

Имя мне ничего не говорило.

— Назвала причину?

Настасья немного помедлила.

— Сказала, вы поймете.

Я не поняла.

— Пусть войдет.

Женщина, появившаяся в дверях, была моложе меня примерно на десять лет.

Высокая, хорошо одетая, темные волосы собраны без лишних украшений. Она не выглядела ни растерянной, ни смущенной.

Но и спокойной ее назвать было трудно.

Она вошла одна.

Без компаньонки.

Без сопровождающих.

Это уже говорило, что разговор она не хотела превращать в светский визит.

— Аксинья Павловна?

— Да.

— Простите, что без предупреждения.

— После последних двух недель меня сложно удивить отсутствием предупреждения. Садитесь.

Она не улыбнулась.

— Я ненадолго.

— Как хотите.

Полина села напротив.

Настасья осталась у двери.

Гостья посмотрела на нее.

— Можно поговорить без посторонних?

Я подумала.

— Настасья, пожалуйста.

Камеристка вышла.

Я не стала закрывать дверь.

— Слушаю.

Полина положила перчатки на колени.

— Возможно, мне следовало прийти раньше.

— Для начала мне хотелось бы понять, по какому поводу.

Она несколько секунд подбирала слова.

— Мы с Федором Аркадьевичем собираемся объявить о помолвке.

Вот теперь многое в моем разводе получило недостающий кусок.

Не все.

Но достаточно.

Я не почувствовала ревности.

Это было бы странно.

Федор для меня оставался человеком, которого я знала чуть больше двух недель и которому все меньше доверяла.

Но где-то глубже существовала память тела, чужая привычка к его голосу, дому, фамилии. И потому известие все равно неприятно задело.

Прежняя Аксинья плакала перед разводом.

Теперь я знала одну из возможных причин.

— Понятно.

Полина внимательно следила за мной.

Возможно, ожидала скандала.

Не дождалась.

— Вы знали?

— Нет.

Она слегка растерялась.

— Федор сказал...

— Я многое узнаю о том, что говорил Федор.

— Я пришла не для того, чтобы обсуждать наши отношения.

— Отлично. Я тоже.

Это ей, кажется, понравилось больше.

— Тогда спрошу прямо.

— Пожалуйста.

— Деньги, которые жильцы вашего дома внесли за год вперед, получили вы?

Я не сразу ответила.

Не потому, что вопрос был сложным.

Потому что слишком точно совпал с тем, что меня занимало с первого дня.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Федор сказал другое.

— Что именно?

Полина выпрямилась.

— Что при разделе вам передали Верейский дом вместе со всеми средствами, собранными на его содержание, а он дополнительно выплатил пятьдесят тысяч.

Теперь я молчала дольше.

Вот она.

Не ошибка.

Не недоговоренность.

Если Полина передавала слова точно, Федор сознательно рассказал ей то, чего не было.

— Пятьдесят тысяч я получила.

— А остальное?

— Осталось в княжеской конторе.

— Вы уверены?

— Я видела книги дома.

— Может быть, деньги были перечислены вам отдельно?

— Нет.

Она посмотрела на меня так, будто хотела решить, верит ли.

— Зачем ему тогда говорить мне обратное?

— Этот вопрос лучше задать Федору.

— Я задала.

— И?

— Он повторил то же самое.

Я отодвинула лежавшие на столе бумаги.

— Почему вас вообще интересуют деньги моего дома?

Полина сжала перчатки.

— Потому что мой отец спросил Федора о состоянии его дел перед помолвкой.

Ответ мне понравился своей прямотой.

Не романтическая история.

Семьи обсуждали деньги.

В этом мире богатые люди, похоже, умели хотя бы в одном быть честными.

— И Федор объяснил недостаток средств тем, что отдал их мне?

— Частично.

— Насколько частично?

— Он сказал, что передал вам почти весь резерв Верейского дома, выплату по разводу и еще несколько сумм, из-за чего временно сократились свободные средства конторы.

Вот теперь история становилась действительно интересной.

— Когда он это сказал?

— Три дня назад.

Уже после развода.

После того, как Федор прекрасно знал, что деньги мне не переданы.

— Вы пришли проверить его слова?

— Да.

— Почему не поверили?

Полина отвела взгляд впервые за весь разговор.

— Потому что цифры не сходятся.

Вот это я понимала.

— Какие?

Она снова посмотрела прямо.

— Сумма, которую он называет переданной вам, больше той, которую ваша сторона указала в документах о разделе.

— Моя сторона?

— Сведения о зарегистрированном разделе имущества доступны представителям семей при подготовке нового брачного соглашения.

Я мысленно отметила еще одно местное правило.

— И вам не понравилось расхождение.

— Мне не нравится вступать в брак, если я не понимаю, где деньги.

Очень разумно.

Почти настолько, чтобы мне стало ее жаль.

— Хотите увидеть мои документы?

Она явно не ожидала.

— Покажете?

— Соглашение о разводе нет. Это касается меня. Но книги дома — пожалуйста.

Я позвала Степана.

Он вошел через минуту, увидел Полину и застыл.

Он ее знал.

Это было очевидно.

— Добрый вечер, Степан Гаврилович, — сказала она.

— Полина Сергеевна.

Я посмотрела на него.

— Вы знакомы?

— Виделись.

— Где?

Степан слегка замялся.

Полина ответила сама:

— В доме князя.

Не стоило превращать это в сцену.

— Принесите, пожалуйста, книгу поступлений за март и апрель.

Он принес.

Я открыла нужную страницу и повернула к Полине.

— Вот предварительная плата жильцов.

Она пробежала строки.

— Почти тринадцать тысяч.

— Без части лавок.

Я показала следующие записи.

— А вот перевод в княжескую контору.

— И обратно ничего?

— В книгах дома нет.

— Может быть, Степан Гаврилович не знает?

Управляющий помрачнел.

— Если деньги поступили бы в дом, я бы знал.

— Я не хотела вас обвинить.

— А прозвучало.

— Степан, — остановила я.

Он замолчал.

Полина еще раз изучила страницу.

— Это копия?

— Оригинальная книга дома.

— Тогда Федор солгал.

Она произнесла это спокойно.

Без трагедии.

Без дрожи.

Мне стало окончательно ясно, почему она пришла сама.

Ей нужна была не сцена с бывшей женой.

Ей нужен был ответ.

И она его получила.

— Или существует перевод, о котором мы пока не знаем, — сказала я.

Полина подняла глаза.

— Вы его защищаете?

— Нет. Проверяю факты.

— Он сказал, что деньги получили вы.

— Этого я подтвердить не могу.

— Я могу.

Мы со Степаном одновременно посмотрели на нее.

Полина достала из небольшой сумки сложенный лист.

— Что это?

— Запись Федора для моего отца. Он перечислял основные выплаты после вашего развода.

Я взяла лист.

Среди нескольких сумм стояла строка:

«Передача резерва Верейского дома бывшей супруге — 17 800».

Я перечитала.

Семнадцать тысяч восемьсот.

Почти точно то, что мы с самого начала насчитали по предоплатам квартир и лавок.

— Можно оставить?

— Нет.

Справедливо.

— Сделать копию?

Она подумала.

— При мне.

Степан принес бумагу.

Я переписала строку полностью, включая дату и подпись.

Федор составил запись через день после нашего развода.

— Почему вы помогаете мне? — спросила я.

Полина поправила перчатки.

— Я не помогаю вам.

— Хорошо.

— Я выясняю, можно ли верить человеку, за которого собиралась выйти замуж.

«Собиралась».

Я заметила время глагола.

Но спрашивать не стала.

— Что теперь?

— Теперь поговорю с отцом.

— А с Федором?

— Возможно.

Она поднялась.

Я тоже.

Несколько секунд мы стояли напротив друг друга.

Мне подумалось, насколько легко было бы сделать ее врагом.

Молодая.

Будущая невеста моего бывшего мужа.

Женщина, из-за которой прежняя Аксинья, возможно, провела последние недели в слезах.

Но Полина не разводилась со мной.

Не собирала деньги моего дома.

Не подписывала договор Недолина.

И не рассказывала разным людям разные версии одного и того же раздела имущества.

— Аксинья Павловна.

— Да?

— Я не знала, что вы не хотели развода.

Вопроса не было.

Но ответ требовался.

— Вы не обязаны были знать.

— Федор сказал, что вы давно живете отдельно и хотите уехать.

Еще одна версия.

— Последние недели я действительно почти не выходила из комнат.

— Значит...

— Это не означает, что я хотела уехать.

Полина выдержала паузу.

— Понимаю.

Она ушла.

Степан дождался, пока ее шаги стихнут.

— Вот теперь будет шум.

— В доме?

— В другом доме.

Я положила переписанную строку рядом с договором Недолина.

— Меня больше интересует эта сумма.

— Семнадцать восемьсот?

— Да. Федор говорит семье Полины, что передал ее мне.

— А мы знаем, что не передал.

— Мы знаем, что деньги ушли в княжескую контору.

— И что?

— Надо выяснить, как они были записаны там.

Степан задумался.

Потом вдруг посмотрел в сторону двери.

— Подождите.

— Что?

Он уже шел к выходу.

— Степан Гаврилович?

— Сейчас.

Он исчез.

Вернулся минут через десять, запыленный и крайне недовольный.

— Что случилось?

— Я идиот.

— Сильное признание. Чем вызвано?

— После передачи дома из княжеской конторы привезли две связки старых книг и коробку документов.

Я выпрямилась.

— Когда?

— На следующий день после развода.

— Где они?

— В комнате над лавками, где старая мебель стояла. Я велел перенести все в дальний шкаф.

— И не открывали?

— Там были старые расчеты. Решил, позже разберу.

— Степан Гаврилович.

— Вы тоже две недели за галереей носились.

Спорить было трудно.

— Несите.

— Они тяжелые.

— Тогда идем вместе.

Комната, которую мы освободили от большей части старой мебели, все еще использовалась как временный склад документов.

В дальнем шкафу действительно лежали книги.

Шесть толстых томов.

Три оказались старыми расходными реестрами по ремонту.

Один — списком подрядчиков.

Пятый не относился к Верейской.

А шестой заставил нас вернуться в контору.

На обложке было написано:

«Дом на Верейской улице, 27. Внутренние расчеты центральной конторы».

— Это не наша книга, — сказал Степан.

— Уже вижу.

— Почему ее прислали?

— Возможно, потому что после развода кому-то поручили отдать все документы, связанные с домом, не особенно разбираясь.

— Повезло.

— Не торопитесь.

Я открыла март.

Строки шли по датам.

Поступления.

Переводы.

Назначения.

Ссылки на квитанции.

Мы нашли первые платежи жильцов почти сразу.

Квартира семь.

Квартира одиннадцать.

Квартира пятнадцать.

Потом остальные.

Суммы совпадали с книгой Степана.

Но описание было другим.

Я прочитала вслух:

— «Годовая предварительная плата. Капитальный резерв дома на Верейской улице».

Степан придвинулся ближе.

Следующая запись.

То же самое.

И еще.

Все деньги, которые Федор предложил жильцам внести за год вперед, центральная контора не записывала как обычный доход князя.

Они шли в отдельную категорию.

Капитальный резерв дома.

То есть деньги, предназначенные для расходов самого объекта.

— Вот, — сказал Степан. — Я же говорил, для дома это было выгодно.

— Если резерв оставался у дома.

Мы продолжили.

К концу марта сумма совпала почти полностью с той, которую Полина показала в записи Федора.

Семнадцать тысяч восемьсот с небольшим.

Я перелистнула страницу.

Первого апреля часть средств перевели.

Не в дом.

В центральную кассу княжеской конторы.

Еще через два дня ушла вторая сумма.

Затем третья.

— Куда? — спросил Степан.

Я читала примечания.

Первое было нейтральным:

«Временное внутреннее перечисление».

Второе:

«По общему счету конторы».

Третье оказалось короче.

«По распоряжению владельца».

— Владельца кого? — спросил Степан.

— В тот момент владельцем дома был Федор.

— Может, деньги потом вернули.

— Ищем.

Мы просмотрели апрель.

Май.

Июнь.

Ни одного возврата в резерв.

Зато на полях несколько раз стояла отметка, что расходы Верейского дома оплачивать «по текущему запросу».

То есть резерв сначала собрали.

Потом вывели.

А обычные счета дома продолжили оплачивать из общей кассы по мере необходимости.

До момента развода.

После которого общая касса перестала иметь ко мне отношение.

Я вернулась к мартовской странице.

Снова прочитала формулировку.

«Капитальный резерв дома на Верейской улице».

Не доход князя.

Не личная прибыль собственника.

Не свободные средства.

Во всяком случае, собственная контора Федора называла их иначе.

Я положила рядом три бумаги.

Книгу дома, где было видно поступление от жильцов.

Внутренний реестр княжеской конторы, где эти деньги обозначались как резерв Верейской.

И запись для отца Полины, где Федор утверждал, что резерв передан мне.

Степан медленно сел.

— Аксинья Павловна.

— Да.

— Теперь что?

Я еще раз проверила даты.

Резерв собрали до развода.

Вывели из отдельной категории тоже до развода.

А после развода Федор написал, что передал его бывшей жене.

Три действия.

Три документа.

И только одна версия не выдерживала проверки.

Я закрыла книгу.

— Теперь нам нужен собственный поверенный.

— А с князем?

— С ним поговорим позже.

— Почему не сейчас?

Я развернула к Степану внутренний реестр и указала на последнюю строку перевода.

— Потому что до сегодняшнего вечера у меня было только ощущение, что Федор оставил мне неудобный дом.

Потом подвинула к нему запись, сделанную для Полининого отца.

— А теперь у меня есть его собственные цифры и его собственная ложь.

Степан прочитал обе строки еще раз.

Я вернулась к записи в книге княжеской конторы.

«Капитальный резерв дома на Верейской улице».

Ниже стояло:

«Переведено в центральную кассу. По распоряжению владельца».

Семнадцать тысяч восемьсот рублей, которые должны были оплачивать будущие расходы дома, никуда не исчезли.

Федор точно знал, куда они ушли.

И теперь я собиралась узнать это тоже.

Глава 4. Князь против хозяйки

— Нет, — сказала я, когда Степан потянулся закрыть книгу. — Ее пока не убирайте.

— На ночь хотите оставить?

— На ночь хочу оставить ее в сейфе. Вместе с мартовской книгой дома, копией записи Полины Сергеевны и договором Недолина.

Степан задержал руку.

— Думаете, кто-нибудь полезет?

— Не знаю. И предпочитаю не проверять.

До сегодняшнего вечера внутренняя книга княжеской конторы лежала в старом шкафу среди документов, которыми две недели никто не интересовался. Теперь в ней нашлась запись, способная превратить неприятный имущественный спор в совсем другой разговор.

Семнадцать тысяч восемьсот рублей были собраны как резерв Верейского дома.

Потом выведены в центральную кассу.

После развода Федор письменно сообщил семье Полины, что передал эти деньги мне.

Одновременно его контора оставила у себя средства, а мне достались расходы дома и обязательства перед людьми, уже оплатившими почти год проживания.

Я не собиралась обвинять бывшего мужа в чем-либо, пока не поговорю с человеком, который разбирается в местном праве лучше меня.

Но и оставлять единственный найденный экземпляр книги в шкафу над лавками было бы глупо.

Степан принес из соседней комнаты небольшой металлический ящик.

— Сейф мой, но ключей два.

— У кого второй?

— Был у счетовода княжеской конторы.

Я посмотрела на него.

Он понял раньше, чем я успела спросить.

— Замок поменяем утром.

— Нет. Сейчас.

— В такое время мастера искать?

— У нас есть замки, которые вы собирались менять в галерее.

— Те старые.

— Один исправный найдется?

— Найдется.

Через четверть часа Степан уже возился с дверцей сейфа, а я сидела за столом и составляла список того, что мне потребуется утром.

Собственный поверенный.

Полная копия соглашения о разводе.

Документы о передаче дома.

Все бумаги, касающиеся резерва.

Внутренняя книга конторы.

Распоряжения о переводах.

Договор Недолина.

Список других соглашений, оформленных через княжескую контору.

И человек, который сможет объяснить мне простую вещь: имел ли Федор право взять деньги, обозначенные его же конторой как резерв дома, а потом передать сам дом другому владельцу без этих денег.

— Готово.

Степан закрыл сейф новым ключом и дважды проверил дверцу.

— Второй ключ?

— Не будет второго.

— Вообще?

— Пока нет.

Он положил единственный ключ передо мной.

Я взяла его.

— Завтра сделаем копию для вас.

— А сегодня?

— Сегодня я унесу этот.

— Значит, если ночью понадобится книга...

— Что с ней может понадобиться ночью?

Степан задумался.

— При нашей жизни теперь уже ничего не скажу.

Я убрала ключ в сумку.

Он не уходил.

— Что еще?

— Вы же собирались узнать, куда деньги делись.

— Собираюсь.

— У князя спросите?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он уже один раз ответил семье Полины.

Степан нахмурился.

— Не вам.

— Именно. Мне сейчас интересно не то, что Федор скажет, когда поймет, какие документы я нашла. Мне интересно, что говорят документы, которые составлялись до того, как он понял, что их кто-то сравнит.

Степан посмотрел на закрытый сейф.

— Вы все-таки считаете, что он специально оставил вас без денег дома?

— Я считаю, что резерв вывели по его распоряжению.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

— А по-моему...

— Почти одно и то же становится одним и тем же в разговорах жильцов, газетах и судах. Мне нужна точность.

Он скривился.

— С Елисеем Громовым поработали два дня и уже разговариваете как он.

— Это комплимент?

— Пока не решил.

Я поднялась.

За окнами давно стемнело. Во дворе горели кристаллические фонари, от лавок на первом этаже остались только темные витрины. Обычно в этот час дом постепенно успокаивался, но сегодня я еще слышала шаги в подъезде и приглушенные голоса.

После истории с галереей люди стали внимательнее ко всему, что происходило в конторе.

И имели на это право.

Я сама привела в их дом неопределенность.

— Идите отдыхать, — сказала я Степану.

— А вы?

— Тоже.

Он недоверчиво покосился на стопку моих записей.

— Правда?

— Нет.

— Так и думал.

Я дождалась, когда он уйдет, и вернулась в свою квартиру.

Настасья сидела в гостиной возле стола и разбирала одежду, которую еще не успела привести в порядок после переезда.

— Вы поздно.

— Знаю.

— Есть будете?

— Да.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто ожидала очередного отказа.

— Вот и хорошо.

Я сняла жакет.

— Настасья, вы помните поверенного по имени Макар Трубин?

Она перестала складывать ткань.

— Макар Ильич?

— Значит, помните.

— Конечно. Он дела вашего отца вел.

Вот это было лучше, чем случайная фамилия в старых бумагах.

— Где его найти?

— Раньше контора была возле Никольской площади.

— Давно вы его видели?

— Года два назад. Он приезжал к вам.

— Зачем?

Настасья ответила не сразу.

— Вы с ним о деньгах говорили.

Очень конкретно.

— Каких?

— Не знаю. После смерти вашей матушки какие-то бумаги оставались.

— Мы с ним нормально общались?

— Он вам нравился.

— Как поверенный?

Она посмотрела на меня почти строго.

— Макар Ильич старше вас лет на пятнадцать и женат тридцать лет.

— Я спрашивала не об этом.

— А прозвучало так.

— Значит, я заражаюсь от Степана.

Настасья улыбнулась.

— Вы ему доверяли.

Это было главное.

— Завтра с утра поедем к нему.

— Хорошо.

Она вышла распорядиться об ужине, а я подошла к письменному столу.

Среди личных бумаг прежней Аксиньи действительно лежала визитная карточка.

Макар Ильич Трубин.

Поверенный по гражданским и имущественным делам.

Адрес совпадал с тем, который назвала Настасья.

Рядом обнаружилось короткое письмо двухлетней давности. Ничего особенного: Трубин сообщал о завершении какого-то наследственного вопроса и предлагал заехать за копиями документов.

Я положила карточку отдельно.

Потом заметила под ней тонкую тетрадь.

Обычную.

Без названия.

Я уже видела ее в первые дни, но тогда у меня не было времени разбирать каждую бумагу прежней Аксиньи.

Теперь открыла.

На первых страницах шли записи о расходах на одежду, подарки, поездки, каких-то людях, которых я не знала.

Почерк был аккуратным, но не бухгалтерским. В некоторых местах Аксинья перечеркивала строки, вписывала что-то сбоку, оставляла себе короткие напоминания.

На середине тетради появилась знакомая фамилия.

«Варвара Егор. Верейская».

Я села.

Под фамилией было написано:

«Ф. хочет поднять сразу на четверть. Не соглашаться. Одиннадцать лет без задержек. Сама оплатила две замены окон. Если уйдет, квартира потребует работ на сумму не меньше годовой разницы».

Я перечитала два раза.

Не потому, что запись была сложной.

Потому что совсем не совпадала с образом женщины, которую Федор описывал как человека, неспособного управлять недвижимостью.

Прежняя Аксинья считала.

Пусть приблизительно.

Пусть на полях личной тетради.

Но она понимала, что хороший старый жилец иногда выгоднее нового по более высокой цене.

Дальше была еще одна запись.

Номер квартиры.

Фамилия женщины, которую я встречала в первый день на втором этаже.

«До конца наследственного дела плату не менять. Если выселить сейчас, останется пустая квартира минимум на два месяца. Ф. злится. Степан согласен со мной».

Я вспомнила его рассказ.

Прежняя Аксинья кричала на мужа прямо в конторе.

Оказывается, не только из жалости.

В ее решении была и вполне практическая сторона.

Следующая запись относилась к одной из лавок.

«Савельев просит не поднимать до осени. Внесет вперед три месяца и сам исправит дверь со двора».

Я остановилась.

Степан говорил, что Савельев платит заранее.

Значит, привычка могла появиться не вчера.

Я перелистала еще несколько страниц.

Чем дальше читала, тем страннее становилось ощущение.

Прежняя Аксинья не была тайным великим управляющим.

Это стало понятно быстро.

Она не составляла системных отчетов.

Не просчитывала доходность всего дома.

Не вела нормальных таблиц.

Иногда принимала решения по настроению. Один раз простила жильцу месяц платы просто потому, что его семье было трудно. В другом месте написала, что не согласилась повысить ставку, потому что «не желает видеть эту неприятную даму каждый вторник с жалобами».

Не идеальный коммерческий подход.

Но и не беспомощная женщина, которой нельзя было доверить ключ от кладовой.

Она знала людей.

Помнила их обстоятельства.

Иногда защищала их от Федора.

Иногда спорила со Степаном.

И, судя по записям, очень редко выигрывала.

Я провела пальцем по строчке, где стояло только:

«Верейская. Опять сказал, что это не мое дело».

Без даты.

Без пояснения.

Слова задели неприятнее, чем должны были.

Потому что я слышала почти то же самое в день развода.

Только тогда Федор говорил со мной.

А прежде говорил с ней.

Я закрыла тетрадь.

Не хотелось превращать чужую жизнь в удобный набор доказательств против бывшего мужа.

Но завтра мне, возможно, придется сделать именно это.

Макар Ильич Трубин оказался невысоким мужчиной лет пятидесяти с небольшим, с густыми седыми бровями и привычкой сначала дослушивать человека до конца, а потом задавать один вопрос, который делал половину предыдущего рассказа ненужной.

Он узнал меня сразу.

Встал из-за стола.

— Аксинья Павловна.

— Макар Ильич.

— Не ожидал увидеть вас так скоро.

Я остановилась.

— После чего?

— После развода.

Значит, знал.

— Новости распространяются быстро.

— Это не новость. Я видел регистрационную запись.

— Тогда знаете, что я теперь Вересова.

— Знаю.

Он предложил мне сесть и посмотрел на Настасью, которая вошла следом.

— Рад видеть.

— И я вас, Макар Ильич.

— Как поживаете?

— До этой недели спокойнее.

Он перевел взгляд на меня.

— Похоже, разговор будет длинным.

— Возможно.

— Тогда начинайте с того, что хотите получить в результате. Это экономит время.

Мне понравилось.

— Я хочу понять, принадлежали ли деньги резерва Верейского дома дому или Федору лично. Потом хочу выяснить, имел ли он право забрать их перед передачей собственности. И еще хочу проверить, все ли обязательства по дому мне передали при разводе.

Макар Ильич немного помолчал.

— Вы уверены, что хотите начать именно с этого?

— А с чего следует?

— С вопроса, зачем вам это.

— Потому что речь идет о семнадцати тысячах восьмистах рублях.

— Деньги часто объясняют причину. Но не цель.

Я положила на его стол папку.

— Дом теперь мой. За квартиры заплачено вперед. Резерв остался у бывшего владельца. Через две недели выяснилось, что существует договор на галерею, которого нет в документах дома. Я хочу знать, чем владею и за что отвечаю.

Он открыл папку.

— Теперь понятнее.

Макар Ильич читал молча.

Сначала соглашение о разделе имущества.

Потом копии домовых книг.

Потом внутренний реестр княжеской конторы.

Затем переписанную строку из записи Федора для отца Полины.

На ней задержался.

— Оригинал видели?

— Да.

— Кто еще?

— Полина Сергеевна Ярцева и Степан Белов.

— Оригинал у нее?

— Да.

— Она отдаст его, если потребуется?

— Не знаю.

— Не рассчитывайте пока.

Он вернулся к реестру.

— Это оригинал?

— Да.

— Как оказался у вас?

Я объяснила.

Макар Ильич еще раз проверил обложку, несколько страниц до мартовских записей и несколько после.

— Хорошая находка.

— Значит, деньги мои?

— Я этого не сказал.

— А я надеялась, что вы окажетесь проще.

— За простыми ответами ходят к людям, которые потом не отвечают за последствия.

Он снял очки.

— Само название «капитальный резерв дома» имеет значение. Особенно если так средства учитывались постоянно, а не один раз. Но надо смотреть, как у княжеской конторы были устроены внутренние счета и что сказано в договорах с жильцами.

— Там указано, что деньги вносятся князю как собственнику.

— Тогда Федор получил их законно.

— А потратил?

— Это другой вопрос. Если он принимал плату как обычный доход собственника, одно. Если отдельно обязался держать ее для будущих расходов дома, другое. Пока я вижу внутренний учет, но не вижу обязательства перед третьими лицами.

— А запись Полине?

— Очень неприятная для него.

— Только неприятная?

— Для суда важнее, что он сделал, чем что рассказал будущему тестю.

Я откинулась на спинку кресла.

— Значит, ничего.

— Я этого тоже не сказал.

— Вы любите такие ответы?

— Они помогают клиентам не праздновать победу раньше времени.

Он положил пальцы на договор Недолина.

— Вот это меня беспокоит больше.

— Почему?

— Потому что собственник передал вам дом вместе с существующими обязательствами. Если часть документов об этих обязательствах не была передана, возникает вопрос, насколько полно исполнили соглашение о разделе.

— Я требовала показать договоры еще до подписи.

— И вам сказали, что они находятся в доме?

— Да.

— Кто?

— Федор. Осип Карпович присутствовал.

Макар Ильич записал.

— Мельников подтвердит?

— Не знаю.

— Узнаем.

Он еще некоторое время читал.

— Сколько времени до городского сбора?

— Четырнадцать дней.

— Денег дома?

Я назвала сумму, которую мы успели собрать из новых поступлений.

— Личных средств у вас достаточно.

— Достаточно.

— Но использовать их не хотите.

— На обычные расходы дома — нет.

— Правильно.

Я ожидала спора.

— Просто правильно?

— Если объект не способен покрывать текущие расходы, это надо выяснить сейчас, а не после того, как вы истратите половину капитала.

Вот за что прежняя Аксинья, видимо, доверяла этому человеку.

— Что делаем?

— Сегодня направим княжеской конторе официальное требование передать полный реестр договоров по Верейской и предоставить отчет о движении средств, обозначенных как резерв дома.

— Они откажут.

— Возможно.

— И что тогда?

— Будет официальный отказ.

— Это полезно?

— В имущественных спорах очень.

Он взял чистый лист.

— Кроме того, потребуем разъяснить, на каком основании резерв указан как переданный вам в сведениях, составленных уже после развода.

— Откуда мы знаем об этих сведениях?

— От вас.

— Полину втягивать не хочу.

— Тогда пока этот пункт уберем. Без документа он слабее остальных.

Я кивнула.

— Еще договор Недолина.

— Его вы отдельно проверяете?

— Городской реестр должен ответить сегодня или завтра.

— Принесете ответ.

Макар Ильич написал несколько строк.

— И последнее. Вы сказали, что начали сдавать свободные помещения.

— Начала.

— Все договоры принесли?

— Нет.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Я пришла по поводу Федора.

— А я теперь ваш поверенный по Верейскому дому. Значит, хочу видеть все, что подписываете вы.

— Сколько это будет стоить?

— Вот теперь узнаю дочь вашего отца.

— Он тоже спрашивал цену раньше, чем соглашался?

— Всегда.

Мы договорились.

Цена была немаленькой.

Но значительно дешевле ошибки в договоре.

Я уже собиралась уходить, когда Макар Ильич сказал:

— Аксинья Павловна.

— Да?

— Почему вы взяли этот дом?

Вопрос я слышала не первый раз.

От Федора.

От Степана.

Даже от себя.

— Потому что он приносит деньги.

— Сейчас не приносит.

— Это временно.

— Бережки были бы проще.

— Именно.

Он внимательно на меня посмотрел.

— Вы очень изменились.

Настасья у двери едва заметно напряглась.

Я ответила спокойно:

— Развод оказался полезнее, чем я ожидала.

— Возможно.

Он не стал спрашивать дальше.

За это я была ему благодарна.

Мы вышли из конторы около полудня.

На крыльце меня догнал младший служащий.

— Аксинья Павловна Вересова?

— Да.

— Вам доставили во время разговора.

Он протянул плотный конверт.

На этот раз на печати стояло название городского имущественного отделения.

Я вскрыла его прямо на улице.

Прочитала первые строки.

Потом вернулась к началу.

Настасья спросила:

— Что случилось?

Я не ответила.

Вернулась в контору Макара Ильича.

Он только успел сесть за стол.

— Быстро вы.

Я положила перед ним бумагу.

Он прочитал.

Сначала один лист.

Потом второй.

На третьем его брови поднялись.

— Когда он успел?

— Что именно?

Макар Ильич повернул документ ко мне.

— Князь Левшин просит назначить временное внешнее управление Верейским домом до разрешения имущественных разногласий между вами.

Я взяла лист.

— На каком основании?

— На основании того, что новая владелица, не имеющая опыта самостоятельного управления крупной доходной недвижимостью, своими действиями создает угрозу интересам жильцов и стоимости имущества.

Я перечитала формулировку.

— Очень заботливо.

— Здесь дальше.

Дальше было интереснее.

Федор перечислял мои действия.

Я отказалась от гарантированного предложения Данилы Рощина взять галерею в долгосрочную аренду.

Потратила средства на подготовку помещений.

Заключила семь соглашений, которые пришлось приостановить из-за старого договора.

Самовольно изменила назначение части хозяйственных помещений.

Заняла для собственного проживания квартиру, которую можно было сдавать.

Начала пересматривать старые соглашения с жильцами, вызвав беспокойство среди них.

И, наконец, имела историю вмешательства в управление домом еще до развода, когда подписывала экономически невыгодные уступки арендаторам.

К заявлению прилагались копии.

Я узнала подпись прежней Аксиньи.

— Он быстро собрался, — сказала я.

Макар Ильич смотрел документы.

— Не сегодня собрал.

— Почему?

— Здесь копии соглашений из центральной конторы. Не думаю, что их готовили за утро.

Я посмотрела на дату заявления.

Вчерашняя.

Еще до того, как мы нашли внутреннюю книгу.

Значит, Федор действовал не из-за резерва.

Или не только из-за него.

Возможно, Полина уже успела задать вопросы.

Возможно, ему сообщили о проверке договоров.

Возможно, он решил опередить меня.

— Что будет, если назначат управляющего?

— Вы останетесь собственницей.

— Я спрашиваю не это.

— Все крупные решения по дому будут требовать согласия назначенного управителя. Новые договоры, существенные расходы, изменение ставок, работы, использование свободных помещений.

— То есть дом будет мой, а распоряжаться им станет кто-то другой.

— Временно.

— Насколько?

— Пока суд не решит спор или пока основание для управления не отпадет.

— Месяц?

— Может быть.

— Полгода?

— Может быть.

— Год?

Он не ответил.

Мне хватило.

— Когда заседание?

— Через три дня.

Я посмотрела на него.

— Так быстро?

— Он просит обеспечительную меру. Такие вопросы рассматривают быстро.

— Можно оспорить?

— Для этого нас и вызывают.

Я снова посмотрела на бумаги Федора.

Он не стал требовать вернуть дом.

Не стал оспаривать сам развод.

Не потребовал отменить передачу собственности.

Он сделал умнее.

Попросил оставить мне право называться хозяйкой, лишив меня возможности хозяйничать.

— Что ему нужно доказать?

— Что без временного управления имуществу или интересам третьих лиц грозит существенный вред.

— А мне?

— Что вы действуете разумно и способны управлять домом самостоятельно.

Я рассмеялась.

Макар Ильич поднял брови.

— Что смешного?

— Федор говорил, что через месяц я пойму стоимость своего решения. Похоже, ждать ему надоело.

Княжеская контора ответила на требование Макара Ильича в тот же день.

Отказом.

Формально вежливым.

Очень длинным.

И совершенно бесполезным.

Они считали все документы, необходимые новому собственнику, переданными полностью. Внутренние книги княжеской конторы называли коммерческой информацией, не относящейся к моему имуществу. Сведения о движении денежных средств до даты развода также объявлялись делом прежнего владельца.

Что касается резерва, формулировка была особенно аккуратной:

«Указанные суммы являлись частью общего денежного оборота собственника и не составляли отдельного имущества доходного дома».

Макар Ильич прочитал ответ дважды.

— Ожидаемо.

— Но в их собственной книге написано иначе.

— Поэтому книгу бережем.

— А в суде она пригодится?

— В споре об управлении домом — да.

— Почему?

— Потому что Федор утверждает, что финансовые трудности объекта возникли из-за ваших действий. Мы покажем, в каком состоянии вам фактически передали хозяйство.

— И тогда суд заставит его вернуть деньги?

— Нет.

— Вы умеете испортить приятный момент.

— Зато потом мои клиенты реже разочаровываются.

Я вернулась на Верейскую ближе к вечеру.

Степан уже знал о суде.

Не от меня.

— Кто рассказал?

— Посыльный видел Савельева возле ворот.

— Посыльный рассказал Савельеву содержание судебного документа?

— Савельев умеет задавать вопросы.

— А посыльный не умеет молчать.

— Тоже верно.

Я прошла в контору.

— Что говорят в доме?

— Пока ничего хорошего.

— Конкретнее.

— Что князь хочет вернуть дом.

— Не хочет.

— Люди не разбирают формулировки.

— Придется объяснить.

— Опять во дворе?

— Нет. Пока нечего объяснять. Суд через три дня.

Степан положил передо мной ответ из городского реестра по Недолину.

Я открыла.

Договор был зарегистрирован.

Полностью.

С указанием права на всю галерею.

И дополнительное соглашение о продлении тоже.

— Значит, галерея потеряна, — сказал Степан.

— Не потеряна. Она принадлежит дому.

— Пользоваться нельзя.

— Пока действует договор Недолина.

— Еще почти четыре года.

— Знаю.

Это был неприятный удар.

Я надеялась хотя бы на ошибку в регистрации.

Не повезло.

Семь новых договоров придется прекращать.

Деньги возвращать.

Людей переселять, если удастся найти им другие помещения.

И все это Федор принесет в суд как доказательство моей некомпетентности.

— Зовите Марфу и остальных.

Степан тяжело сел.

— Сейчас?

— Чем дольше тянуть, тем хуже.

В этот раз разговор прошел спокойнее.

Не потому, что люди обрадовались.

Марфа была зла.

Переписчик потребовал вернуть деньги немедленно.

Мастер хотел знать, кто оплатит перенос его стола обратно.

Учительница сказала, что уже назначила занятия и теперь ей придется объясняться с родителями учеников.

Каждый имел право быть недовольным.

Я вернула все платежи.

Не из общей кассы дома, а из отдельно сохраненных средств, как и обещала.

Перенос вещей оплатила сама.

Троим предложила другие варианты.

Переплетчик остался в своей секции подвала, его спор вообще не касался.

Переписчику удалось отдать свободные часы во второй комнате над лавками.

Марфе я предложила использовать мою контору два вечера в неделю после окончания работы.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— А вы где будете?

— В своей квартире.

— Вы меня пустите сюда с заказчицами?

— До тех пор, пока не найдем другое помещение.

— Бесплатно?

— Вы уже потеряли время из-за моей ошибки.

Она задумалась.

— А зеркало?

— Принесем.

— Стол?

— Есть.

— А шкаф?

— Вот шкаф не отдам.

Марфа впервые за разговор улыбнулась.

— Жадная.

— Практичная.

— Ладно. На два вечера соглашусь.

Это не возвращало доход галереи.

Но хотя бы не оставляло людей совсем без того, что я успела им пообещать.

Когда последний ушел, Степан подвел итог:

— Теперь у нас меньше денег, закрытая галерея и суд.

— Очень поддержали.

— Я перечисляю.

— Еще городской сбор через двенадцать дней.

— Я специально не сказал.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я села за стол.

На нем лежало заявление Федора.

Сверху — копии документов, которые должна была объяснить в суде.

— Покажите мне все эти соглашения.

— Какие?

— Которые подписывала я раньше.

— Сейчас?

— Сейчас.

Степан вздохнул.

Но принес.

Первым оказался договор Варвары Егоровны.

Вторым — временное снижение платы женщине со второго этажа после смерти мужа.

Третьим — отсрочка Савельеву.

Четвертым — еще одна квартира на верхнем этаже.

Пятый договор я раньше не видела.

Семье разрешили платить меньше почти два года.

Причины в документе не было.

— Кто там живет?

Степан назвал жильцов.

Я пока знала их только по фамилии.

— Почему снизили?

— Не помню.

— Совсем?

— Аксинья Павловна, у меня тридцать четыре квартиры. Два года назад вы пришли с распоряжением князя. Я записал сумму и брал ее.

— Федор согласился?

— Подписал.

— Тогда почему теперь называет это доказательством моей безрассудности?

Степан посмотрел на меня.

— Потому что сейчас ему это выгодно?

Прекрасный ответ.

Только в суд его не понесешь.

Я достала тетрадь прежней Аксиньи.

— Это знаете?

Он посмотрел на обложку.

— Нет.

Я нашла запись про Варвару.

Показала.

Степан прочитал.

— Так вот почему.

— Вы не знали?

— Она мне сказала, что договорилась с князем.

— А на самом деле?

— Похоже, сначала посчитала сама.

Мы нашли запись про женщину со второго этажа.

Про Савельева.

Потом про пятую семью.

«Комната холодная с северной стороны. Ставка как за соседнюю несправедлива. Ф. не хочет снижать. Если уйдут, придется менять рамы. Дешевле оставить до работ».

Я перевела взгляд на Степана.

— Рамы меняли?

— Нет.

— Они до сих пор плохие?

— Не лучшие.

— Значит, снижение было логичным.

— Наверное.

— Не «наверное». Если квартира хуже соседней, одинаковая ставка неразумна.

— Вы мне это рассказываете?

Я откинулась на стуле.

— Простите.

— Вот теперь узнаю хозяйку.

— Какую?

— Которая после третьей книги начинает объяснять человеку, шестнадцать лет работающему в доме, где какие окна.

Я невольно рассмеялась.

— Заслужила.

Мы просидели почти два часа.

Картина складывалась неровная.

Некоторые решения прежней Аксиньи я бы тоже не приняла.

Одному жильцу она действительно простила слишком много.

В другом случае настояла на отсрочке без письменного условия, и деньги потом пришлось взыскивать почти полгода.

Но большая часть «убыточных» соглашений имела причины.

Она не оформляла их нормально.

Не прикладывала расчеты.

Не составляла объяснительные записки.

Просто приходила к Федору, спорила, добивалась подписи и уходила.

После нее оставались отдельные уступки без системы.

Именно поэтому теперь их было так легко показать как доказательство женской непрактичности.

— Где она брала сведения? — спросила я.

Степан не понял.

— Какие?

— Про окна. Про то, кто сколько лет платит. Про будущий ремонт. Она же это не из головы знала.

— У меня спрашивала.

— Часто?

— Когда приезжала.

— А вы ей отвечали?

— Конечно.

— Но говорили, что она хозяйством почти не занималась.

— Не занималась.

— Вы сейчас два часа рассказываете, как она меняла условия договоров.

Степан поморщился.

— Это другое.

— Чем?

Он задумался.

— Она не управляла домом каждый день. Не считала общий доход. Не занималась счетами. Но если узнавала, что кого-то хотят выселить или поднять плату, могла вмешаться.

— И часто была права?

— Иногда.

— А иногда?

— Иногда после нее у меня голова неделю болела.

— Понятно.

Он посмотрел на тетрадь.

— Я и не знал, что она записывала.

Я тоже.

И чем больше читала, тем меньше мне нравилось, что узнаю эту женщину только теперь, когда ее записи понадобились для суда.

Федор приехал на следующий день после обеда.

Не прислал письмо.

Не назначил встречу у поверенного.

Сам вошел во двор Верейского дома.

Я увидела его из окна конторы.

Степан тоже.

— Вот и князь.

— Вижу.

— Позвать Макара Ильича?

— Он не успеет.

— Тогда меня оставить?

Я подумала.

— Останьтесь в соседней комнате.

— Подслушивать?

— Быть свидетелем, если разговор внезапно окажется важным.

— Это называется подслушивать прилично?

— Именно.

Степан ушел за перегородку.

Федор вошел без стука.

Увидел меня за столом.

Потом пустой стул напротив.

— Удобно устроилась.

— Мне нравится.

— Вижу.

Он оглядел контору.

Задержался на шкафу.

На папках.

На стопке договоров.

— Ты действительно решила сама заниматься всем этим?

— Уже занимаюсь.

— Недолго.

Я положила карандаш.

— Пришли обсудить заявление?

— Да.

— Тогда садись.

Федор остался стоять еще секунду, после чего сел.

— Могла сначала поговорить со мной.

— О чем?

— О резерве.

Значит, знал.

— Откуда ты знаешь, что меня интересует резерв?

— Моя контора получила требование твоего поверенного.

— Это не ответ.

— Полина тоже задавала вопросы.

— Теперь ответ.

Он не улыбнулся.

— Она была у тебя.

— Была.

— Не стоило показывать ей книги.

— Почему?

— Потому что наши имущественные дела не касаются ее.

— А твои имущественные дела с ее отцом касаются?

Федор посмотрел на меня внимательно.

— Значит, она показала тебе запись.

— Может быть.

— Аксинья.

— Что?

— Не играй.

— Я не играю. Я проверяю собственные деньги.

— Это не твои деньги.

— В твоей книге они называются резервом моего дома.

— Моего дома на момент их получения.

— А семье Полины ты сообщил, что передал резерв мне.

Он не ответил сразу.

Не потому, что растерялся.

Федор вообще редко выглядел растерянным.

Он выбирал формулировку.

— Я передал тебе имущество, стоимость которого существенно превышала первоначально согласованную часть раздела.

— Это не ответ.

— Вместе с домом ты получила весь будущий доход.

— Который жильцы уже заплатили тебе.

— По действующим договорам.

— А резерв?

— Был частью оборота конторы.

— Тогда почему ты назвал его переданным мне?

— Потому что экономически он вошел в стоимость того, что ты получила.

Я даже не сразу нашлась, что сказать.

— Это очень удобно.

— Это правда.

— Нет. Правда — это когда деньги лежат на моем счете или в кассе дома. А когда они лежат у тебя, но ты объясняешь другому человеку, что передал их мне, это называется иначе.

Федор спокойно выдержал мой взгляд.

— Ты собираешься обвинять меня?

— Пока задаю вопросы.

— Тогда задавай через поверенного.

— Ты сам пришел.

Он откинулся на спинку стула.

— Пришел предложить остановиться.

— В чем?

— В этом бессмысленном споре.

— А заявление в суд?

— Отзову.

Я посмотрела на него.

— При каком условии?

— Ты прекращаешь попытки оспаривать старые распоряжения конторы и принимаешь профессионального управляющего.

Вот зачем он пришел.

— Кого?

— Не моего человека, если тебя это беспокоит. Суд может выбрать из городского списка.

— На какой срок?

— Полгода.

— Очень щедро.

— За полгода ты поймешь, как устроено хозяйство. Потом управляй сама, если желание останется.

— А резерв?

— Не трогаешь.

— Недолин?

— Соблюдаешь его договор.

— Остальные неизвестные соглашения?

— Все существенные документы переданы.

— Галерею тоже считали существенной?

Федор чуть нахмурился.

— Договор лежал в центральной конторе.

— А мне сказали, что все договоры находятся в доме.

— Ошибка служащих.

— Удобная.

— Ты снова пытаешься сделать из обычной хозяйственной небрежности заговор против себя.

— Я ничего не делаю. Ты сам пришел просить меня отказаться от вопросов.

— Я пришел не просить.

— Тогда зря потратил время.

Он замолчал.

Из соседней комнаты не доносилось ни звука.

Степан умел подслушивать профессионально.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал Федор.

— Эту фразу я слышала в день развода.

— И с тех пор успела подтвердить.

— Чем?

— Открыла помещения, не проверив права на них.

Это попало точно.

— Да.

— Отказалась от надежного арендатора, который готов был дать деньги вперед.

— Да.

— Заставила людей платить за комнаты по дням, будто это постоялый двор.

— И они платили.

— До тех пор, пока галерею не закрыли.

— Галерея закрыта из-за договора, который твоя контора мне не передала.

— Ты должна была проверить.

Я несколько секунд смотрела на него.

— Я потребовала показать все договоры до развода.

Федор ничего не сказал.

— Помнишь?

— Помню.

— Ты сказал, что они находятся в доме.

— Я исходил из обычного порядка хранения.

— Очень удобно.

— Прекрати повторять это слово.

— Тогда перестань создавать удобные для себя обстоятельства.

Он подался вперед.

— Я двенадцать лет видел, как ты принимаешь решения.

Вот теперь разговор стал личным.

— И как же?

— Ты могла прийти в контору и потребовать снизить плату человеку, которого едва знала. Могла устроить сцену из-за семьи, которую собирались переселить. Могла спорить о ремонте, в котором не понимала. Потом месяцами вообще не интересоваться домом.

Я не перебила.

Не потому, что соглашалась.

Потому что это было первое честное описание прежней Аксиньи из его уст.

— Ты никогда не хотела заниматься управлением, — продолжил он. — Тебе хотелось вмешиваться, когда что-то задевало тебя лично.

— Например, Варвара Егоровна?

Федор нахмурился.

— Кто?

— Одиннадцать лет живет в третьей квартире. Ее плату ты заморозил после моего требования.

— Возможно.

— У нее две рамы были заменены за собственный счет. Платит без задержек. При твоем повышении могла уйти, после чего квартира потребовала бы ремонта.

Он пожал плечами.

— И?

— Это не бессмысленная уступка.

— Одно удачное решение не делает тебя управляющей.

— Согласна.

Он явно не ожидал.

— Что?

— Я сказала, что согласна. Прежняя Аксинья не была управляющей.

Мне было непривычно говорить о ней так, чтобы никто не заметил разницы.

— Но она и не была безрассудной дурой, которую теперь удобно показать суду.

Федор медленно откинулся назад.

— Я не называл тебя дурой.

— Ты просто приложил к заявлению все мои подписи, которые можно так представить.

— Я приложил факты.

— Я тоже принесу факты.

— Какие?

— Увидишь через два дня.

В его лице наконец появилось раздражение.

Небольшое.

Но настоящее.

— Аксинья, суд не место для твоего упрямства.

— Хорошо, что мое упрямство туда никто не приглашал. Только отчеты.

Он поднялся.

— Предложение действует до завтра.

— Нет.

— Ты даже не подумала.

— Я думала с того момента, как прочитала твое заявление.

— Если суд назначит управляющего, отменить это быстро не получится.

— Знаю.

— Тогда зачем рисковать?

Я тоже встала.

— Потому что если сейчас соглашусь, следующие полгода любой успех дома будет принадлежать управляющему, а любая ошибка останется моей. И через полгода ты снова скажешь, что я не умею управлять.

Федор взял перчатки.

— Ты стала подозрительной.

— Это полезное качество при разводе. Ты сам уже говорил.

Он посмотрел на меня.

— Я такого не говорил.

— Нет. Это говорила я.

На этот раз я улыбнулась первой.

Федору не понравилось.

— До суда.

— До суда.

Он вышел.

Через несколько секунд из соседней комнаты появился Степан.

— Полгода, значит.

— Вы слышали.

— Трудно было не услышать.

— Особенно когда стояли возле самой двери.

— Там лучше слышно.

Я покачала головой.

— Что думаете?

— Про князя?

— Про управляющего.

Степан сел на край стула.

— Если хороший попадется, дом не развалит.

— Очень обнадеживает.

— А если плохой, через полгода будете собирать его по кускам.

— Еще лучше.

— Вы спросили.

Я вернулась к столу.

— Значит, не дадим назначить.

— Легко сказано.

— Никто не обещал легко.

На следующий день я впервые за все время после развода действительно испугалась.

Не из-за суда.

Не из-за Федора.

Из-за цифр.

Макар Ильич потребовал полный отчет по дому за период после передачи.

Мы со Степаном собрали все поступления.

Все расходы.

Все возвращенные деньги по галерее.

Все свободные помещения.

Все новые договоры.

Отдельно отметили три квартиры, пустовавшие на момент передачи дома. Одну заняла я. Две требовали работ.

Потом посчитали, сколько денег дом реально заработал благодаря новым решениям.

Результат оказался хуже, чем мне хотелось.

Без галереи мои успехи выглядели намного скромнее.

Подвал.

Два каретника.

Комната над лавками.

Несколько небольших дополнительных платежей.

Экономия на работах, которые удалось сделать дешевле первоначальной сметы.

Этого хватало, чтобы показать движение.

Не хватало, чтобы выглядеть блестящей хозяйкой.

— Вот и хорошо, — сказал Макар Ильич.

Я посмотрела на него.

— Что хорошего?

— Не будете пытаться доказать суду, что за две недели превратили дом в золотое предприятие.

— Я и не собиралась.

— Люди часто начинают преувеличивать, когда защищаются.

— Мне есть что показать без преувеличений.

— Тогда показывайте.

Он взял мой отчет.

— Тут неправильно.

— Где?

— Вы записали возврат арендаторам галереи как убыток.

— Потому что это убыток.

— Нет. Это возврат чужих денег после обнаружения препятствия к исполнению договора.

— Какая разница для кассы?

— Для суда большая. Вы не потеряли прибыль. Вы отказались присваивать то, на что не смогли дать обещанное помещение.

Я перечеркнула строку.

— Дальше.

— Здесь расходы на проверку замков.

— Что с ними?

— Часть относится к обычному содержанию, а не к вашему эксперименту с галереей.

— Но делали из-за галереи.

— Четыре замка все равно требовали замены.

Я переписала.

Макар Ильич смотрел еще минут десять.

— Где расчеты по предложению Рощина?

— Какие?

— Князь использует ваш отказ как доказательство безрассудства. Нам надо показать, почему вы отказались.

— Потому что пять лет фиксированной платы...

— Не мне объясняйте. Покажите цифрами.

Я взяла лист.

Предложение Данилы было у меня в копии.

Он давал сумму почти вдвое выше прежнего дохода галереи.

На первый взгляд Федор был прав: отказываться выглядело странно.

Но у меня были семь заключенных договоров.

Пусть они просуществовали недолго.

Я посчитала, сколько галерея принесла бы при полной загрузке десяти комнат по тем ставкам, которые люди реально согласились платить.

Получалось больше предложения Рощина.

Не в два раза.

Но заметно.

Макар Ильич изучил расчет.

— Это предположение.

— Основанное на действующих ставках.

— На семи договорах из десяти.

— Да.

— Значит, так и пишем.

Он не позволял мне сделать цифры красивее.

Это раздражало.

И успокаивало одновременно.

В дверь постучали.

Настасья сообщила:

— Данила Семенович.

Я посмотрела на часы.

— Я его не звала.

Макар Ильич собрал бумаги.

— Тогда я пока займусь приложениями.

Данила вошел в контору через минуту.

Увидел Макара Ильича.

Они поздоровались.

Оказалось, знакомы.

Конечно.

В городе, где половина людей знала, сколько я получу после развода, удивляться уже не стоило.

— Елисей сказал, у вас суд, — объяснил Данила.

— В этом доме новости распространяются быстрее официальных бумаг.

— Это не из дома.

— Тем более плохо.

Он посмотрел на стол.

— Внешнее управление?

— Да.

— Неприятно.

— Спасибо. Без вас не заметила.

Макар Ильич поднял голову от документов, но вмешиваться не стал.

Данила сел на свободный стул.

— Что вам нужно к утру?

Я замолчала.

Не потому, что не поняла.

Потому что ожидала совсем другого.

Предложения денег.

Поручительства.

Совета согласиться на управляющего.

Или очередной возможности продать ему часть дома.

Вместо этого он спросил, что нужно мне.

Конкретно.

К утру.

— Зачем?

— Потому что заседание послезавтра. Значит, завтра у вас последний нормальный день на подготовку.

— Вы решили помочь?

— Я решил не смотреть, как Федор доказывает, что ваше решение отказаться от моего предложения было безрассудным.

— Задело самолюбие?

— Очень. Если вы проиграете из-за того, что отказались от моей сделки, люди решат, что я предлагал вам хорошую цену.

Я рассмеялась.

Макар Ильич снял очки.

— Наконец-то честный мотив.

Данила кивнул ему.

— Стараюсь.

Я посмотрела на свои расчеты.

— Мне нужно доказать рыночную стоимость галереи.

— Она не продается.

— Доходность.

— Это могу.

— Не вашу оценку. Федор скажет, что вы заинтересованы получить помещение.

— И будет прав.

— Значит, нужны данные.

Данила подумал.

— Елисей даст среднюю ставку за небольшие деловые помещения в нашем квартале за последний год.

— Без названий арендаторов.

— Разумеется.

— Еще нужно показать, что ваш пятилетний договор был выгоден вам не меньше, чем мне.

Он усмехнулся.

— Хотите, чтобы я сам признал это в суде?

— Не обязательно в суде. Письменно.

— Формулировка?

— Вы рассчитывали разделить галерею и получить больший доход.

— Это коммерческая тайна.

— Тогда Федор будет рассказывать, что я отказалась от подарка судьбы.

— Хорошо. Напишу, что предложение исходило из предполагаемой возможности последующей сдачи отдельных помещений.

— И что фиксированная ставка на пять лет учитывала ваш риск и вашу будущую прибыль.

— Вы начинаете наглеть.

— Учусь.

Он посмотрел на Макара Ильича.

— Она всегда такая?

— Последние годы видел реже, чем хотелось бы.

Я сделала вид, что не заметила опасного направления разговора.

— Еще что можете дать?

Данила взглянул на список.

— Пустующие площади.

— Что?

— В пассаже тоже есть помещения, которые иногда стоят без арендатора. Могу дать общую статистику: сколько обычно занимает поиск нового человека, какие расходы возникают между договорами.

Вот это было полезно для старых уступок прежней Аксиньи.

— Нужно.

— Для чего?

— Федор показывает суду мои прежние решения как убыток. В нескольких случаях я оставляла надежных жильцов по меньшей ставке вместо повышения и риска их ухода.

Данила посмотрел на меня внимательнее.

— Вы это делали?

— Прежняя я.

Макар Ильич кашлянул.

Я поправилась:

— Раньше.

Данила ничего не сказал.

— Можно показать, что сохранение надежного арендатора иногда выгоднее смены ради небольшой разницы в цене, — продолжила я.

— Это очевидно.

— Для нас. Суду нужны цифры.

Он кивнул.

— Получите.

— К утру?

— Сами сказали.

— Это вы сказали.

— Тогда не спорьте.

Он поднялся.

— Елисей принесет бумаги к девяти.

— Данила Семенович.

Он остановился.

— Спасибо.

— Рано.

— За вопрос.

— Какой?

— Что мне нужно.

Он несколько секунд смотрел на меня.

На этот раз без привычной усмешки.

— Это самый быстрый способ помочь человеку, который сам знает, что делает.

Я почувствовала странную неловкость.

Не сильную.

Но достаточно непривычную, чтобы захотелось вернуться к цифрам.

— Не уверена, что знаю.

— Тем лучше. Люди, которые уверены всегда, обходятся особенно дорого.

Макар Ильич тихо сказал:

— Подтверждаю.

Данила ушел.

Я вернулась на место.

Макар Ильич продолжал читать бумаги.

Минуту.

Другую.

Потом произнес:

— Полезный человек.

— Степан говорит то же самое.

— Степан, судя по всему, говорит больше.

Я посмотрела на него.

Он не улыбался.

— Вернемся к отчету.

— Разумно.

Но еще несколько минут мне было сложнее сосредоточиться, чем хотелось бы.

Елисей пришел в восемь сорок.

Я уже была в конторе.

Он принес три папки.

В первой — данные по небольшим коммерческим помещениям.

Во второй — расходы при смене арендаторов.

В третьей — письменное подтверждение предложения Данилы по галерее.

Внизу стояла его подпись.

Никаких красивых слов.

Только условия, срок и короткое пояснение:

«Предлагаемая ставка рассчитывалась с учетом предполагаемой дальнейшей передачи отдельных помещений в пользование третьим лицам по более высокой совокупной стоимости».

Я перечитала.

— Он действительно подписал?

— При мне.

— Не ругался?

— Ругался на вас после.

— Что сказал?

Елисей закрыл папку.

— Мне платят не за передачу личных разговоров владельца.

— Теперь понимаю, почему он вас держит.

— Я тоже.

К полудню отчет был готов.

Не идеальный.

Честный.

На день передачи дома:

тридцать одна занятая квартира;

три пустующих;

шесть действующих лавок;

пять пустых каретников;

почти неиспользуемый подвал;

две комнаты над лавками;

закрытая галерея;

предстоящий городской сбор;

основной квартирный доход получен прежним владельцем вперед.

За период моего управления:

один каретник сдан под хранение;

второй под экипаж;

три секции подвала получили арендаторов;

одна дополнительная комната сдана;

вторая используется как контора собственника;

часть ненужных расходов сокращена;

организована проверка договоров;

после обнаружения старого права на галерею новые договоры немедленно приостановлены, платежи возвращены;

ни один действующий квартирный договор не нарушен;

ни один жилец не выселен;

ни с одного человека не потребована повторная плата за уже оплаченный срок.

Это не выглядело как чудо.

Именно поэтому мне нравилось.

Я действительно не совершила чуда.

Я просто начала управлять.

Макар Ильич добавил документы прежней Аксиньи.

Тетрадь целиком отдавать отказался.

— Почему?

— Это личные записи. Возьмем копии только тех страниц, которые относятся к соглашениям, приложенным князем.

— А если он потребует оригинал?

— Принесем на заседание для сверки.

— Хорошо.

— И еще.

Он положил передо мной договор квартиры, где я теперь жила.

— Федор указывает, что вы лишили дом дохода, заняв свободную квартиру.

— Я действительно заняла.

— Какая была ставка?

Я назвала.

— Сколько стоило бы вам жить отдельно в приличном месте?

Степан, сидевший рядом, назвал примерно вдвое большую сумму.

— Вот и объясните.

— Что я экономлю собственные деньги?

— Что проживание владелицы в принадлежащем ей доме не является доказательством разорительного управления, особенно когда альтернативное жилье стоило бы дороже.

— Но дом теряет аренду.

— А вы не обязаны максимизировать доход каждой комнаты ценой собственных расходов.

Это было очевидно после объяснения.

До него я об этом даже не подумала.

— Что еще?

— Ничего.

— Правда?

— Остальное завтра.

— Вы слишком спокойны.

— Потому что это не мой дом.

Очень честно.

Заседание проходило в небольшом зале городского имущественного отделения.

Я ожидала чего-то почти закрытого.

Ошиблась.

Слушание было открытым.

На скамьях сидели люди, не имевшие прямого отношения к спору.

Двое журналистов.

Несколько любопытных.

Я увидела Савельева.

Потом Варвару Егоровну.

Чуть дальше сидела Марфа.

— Они зачем здесь? — спросила я у Степана.

— Спросите.

— Вы не приводили?

— Я что, самоубийца?

Макар Ильич тихо сказал:

— Не отвлекайтесь.

Федор вошел за несколько минут до начала.

С ним был поверенный, которого я раньше не видела.

Осип Карпович не пришел.

Это было даже лучше.

Мне не хотелось наблюдать, как человек, оформлявший наш развод как представитель обеих сторон, теперь выбирает одну.

Федор поздоровался коротким кивком.

Я ответила так же.

Председательствующий начал без лишних церемоний.

Суть заявления изложил поверенный Федора.

Спокойно.

Почти сочувственно.

Если бы я не знала, о ком идет речь, сама могла решить, что князь беспокоится исключительно о доме и жильцах.

После расторжения брака госпожа Вересова неожиданно выбрала крупный коммерческий объект, которым никогда самостоятельно не управляла.

За короткий срок она начала менять устоявшийся порядок хозяйства.

Отказалась от надежной долгосрочной сделки.

Потратила средства на помещения, право пользования которыми уже принадлежало третьему лицу.

Заключила договоры, которые не смогла исполнить.

Создала беспокойство среди квартиросъемщиков проверкой старых условий.

Самовольно использует доходную квартиру для личного проживания.

При этом ранее, еще будучи супругой князя, неоднократно принимала экономически необоснованные решения, снижая доходность имущества.

— Мы не оспариваем право госпожи Вересовой на дом, — завершил поверенный. — Речь исключительно о временной защите имущества и интересов людей, чьи договоры зависят от разумности собственника.

Звучало очень прилично.

Внешнее управление почти превращалось в услугу, за которую я должна была благодарить.

Председательствующий посмотрел на Макара Ильича.

— Возражения?

— Есть.

Макар Ильич не встал сразу.

Сначала разложил бумаги.

Потом спокойно поднялся.

— В заявлении князя Левшина содержится множество верных фактов. Мы не будем их отрицать.

Я повернула голову.

Не этого начала ожидала даже я.

Поверенный Федора тоже.

— Госпожа Вересова действительно отказалась от предложения господина Рощина. Действительно заключила семь договоров по галерее. Действительно прекратила их исполнение. Действительно проверяет старые соглашения. И действительно проживает в одной из квартир своего дома.

Макар Ильич выдержал небольшую паузу.

— Вопрос не в том, происходило ли это. Вопрос в том, доказывает ли это неспособность управлять.

Он положил первый документ.

— Начнем с галереи.

Договор Недолина был заключен прежним владельцем через центральную контору и отсутствовал в комплекте документов, хранившихся в доме.

Степан подтвердил это.

Его вызвали вперед.

Он явно предпочел бы чинить десять дворовых стоков одновременно.

— Вы управляете Верейским домом сколько лет?

— Шестнадцать.

— Знали о договоре господина Недолина?

— Нет.

— Видели его?

— Нет.

— Получали копию?

— Нет.

— Получали распоряжение обеспечить ему доступ?

— Нет.

— Плату от него?

— Через дом нет.

— Когда узнали?

— Когда нынешней хозяйке пришло требование.

— Что сделала госпожа Вересова?

— Закрыла галерею.

— Сразу?

— На следующее утро.

— Деньги новых арендаторов?

— Вернула.

— Полностью?

— Полностью.

Поверенный Федора поднялся.

— Но перед заключением семи договоров госпожа Вересова не проверила городской реестр.

Степан посмотрел на него.

— Я шестнадцать лет управляю домом и никогда не проверял реестр перед тем, как сдать свободную кладовую.

На скамьях кто-то тихо рассмеялся.

Председательствующий попросил соблюдать порядок.

Поверенный продолжил:

— Вопрос был не вам.

— Тогда спрашивайте ее.

Степана отпустили.

Я вышла вперед.

— Проверяли?

— Нет.

— Значит, допустили ошибку.

— Да.

В зале стало тише.

Поверенный, кажется, ожидал оправданий.

— И все же считаете себя способной управлять?

— Да.

— На каком основании?

— На том, что после обнаружения ошибки прекратила действие своих договоров, вернула деньги и начала полную проверку обязательств дома.

— После того как создали проблему.

— Проблему создал договор, о существовании которого мне не сообщили при передаче имущества. Моя ошибка состояла в том, что я доверилась комплекту документов, который получила от прежнего владельца.

Федор смотрел на меня.

Я не смотрела на него.

— Вы могли принять предложение господина Рощина и вообще не заниматься отдельной сдачей галереи.

— Могла.

— Но отказались от гарантированного дохода.

— Потому что предложение было рассчитано на прибыль господина Рощина от дальнейшего использования площади.

Макар Ильич передал председательствующему подписанную бумагу Данилы.

Поверенный прочитал копию.

— И что это доказывает?

— Что мое решение было коммерческим, а не случайным. Я выбрала больший потенциальный доход вместо меньшего гарантированного.

— Потенциальный.

— Именно.

— И его не получили.

— Из-за обязательства прежнего собственника, которого не было в переданных документах.

Поверенный вернулся на место.

Макар Ильич поднялся снова.

Теперь пошли цифры.

Не мои красивые идеи.

Не слова о независимости.

Только цифры.

За первые недели я сдала два каретных помещения.

Часть подвала.

Одну комнату.

Сократила часть плановых расходов.

Выявила неправильный уклон двора после старых работ и потребовала исправления от подрядчика по прежней смете без повторной полной оплаты.

Последний пункт оказался особенно полезным.

Я почти забыла про ту лужу в первый день.

Подрядчик действительно исправил часть мощения за свой счет после того, как Степан нашел прежний акт работ.

Савельев с задней скамьи довольно хмыкнул.

Председательствующий поднял голову:

— Прошу тишины.

Макар Ильич продолжал.

Новые поступления пока не дотягивали до годовой платы за одну квартиру.

И никто этого не скрывал.

Но они возникли из площадей, которые раньше вообще не приносили денег.

Затем дошли до старых договоров.

Поверенный Федора предъявил решение по Варваре.

— Плата существенно ниже текущей рыночной.

Макар Ильич согласился.

— Сколько лет жилец проживает в доме без задолженности?

Степан ответил с места:

— Одиннадцатый.

— Господин Белов, только когда спрашивают, — предупредил председательствующий.

— Простите.

Мы представили запись прежней Аксиньи.

Копию расчетов по окнам.

Сравнение расходов при смене жильца.

Данные Рощинского пассажа по среднему периоду простоя между договорами.

Поверенный Федора возразил:

— Торговый пассаж и жилой дом невозможно сравнивать напрямую.

— Поэтому мы сравниваем не ставки, а сам принцип расходов при смене арендатора, — ответил Макар Ильич.

Потом была женщина со второго этажа.

Временное сохранение ставки после смерти мужа.

Квартира оставалась занятой.

Платежи продолжались.

Никакого реального убытка сверх отказа от возможного повышения.

Савельев.

Три месяца вперед в обмен на отсрочку повышения и мелкие работы за его счет.

Северная квартира.

Сниженная плата из-за плохих рам и менее выгодного расположения.

Не все решения выглядели одинаково разумными.

Одно Макар Ильич вообще не стал защищать.

Прежняя Аксинья действительно дала слишком большую отсрочку семье, которая потом платила с опозданием.

— Здесь решение было неудачным, — сказал он.

Поверенный Федора оживился.

— То есть вы признаете безрассудность?

— Я признаю одну ошибку два года назад. Если одна ошибка является основанием лишить собственника управления имуществом, боюсь, городской список управляющих сегодня сильно сократится.

Даже председательствующий едва заметно улыбнулся.

Федору было не смешно.

Потом настала очередь денег.

Вот здесь зал изменился.

До этого слушали спор бывших супругов о том, кто лучше понимает недвижимость.

Теперь Макар Ильич положил перед председательствующим внутреннюю книгу княжеской конторы.

— Заявитель утверждает, что необходимость внешнего управления вызвана финансовыми рисками, возникшими после передачи дома.

— Верно, — подтвердил поверенный.

— Тогда необходимо установить состояние объекта на момент передачи.

Он показал записи.

Семнадцать тысяч восемьсот с небольшим.

Предварительная плата жильцов и лавок.

Капитальный резерв Верейского дома.

Переводы в центральную кассу.

Отсутствие возврата до даты развода.

Поверенный Федора поднялся раньше, чем Макар Ильич закончил.

— Это внутренняя бухгалтерия прежнего владельца и не относится к настоящему заявлению.

— Напротив. Именно из-за отсутствия текущего квартирного дохода госпожа Вересова вынуждена искать дополнительные поступления, которые заявитель теперь называет безрассудными.

— Плата получена законным собственником до передачи имущества.

— Мы сейчас не требуем решить вопрос о принадлежности средств.

Макар Ильич специально подчеркнул «сейчас».

— Мы показываем суду, что объект был передан новой владелице при необычном положении: основной доход за будущие месяцы уже собран прежним собственником, при этом текущие расходы легли на нового. В таких условиях поиск дополнительного дохода не является доказательством неразумного управления.

Председательствующий посмотрел на Федора.

— Князь Левшин, почему предварительная плата обозначена как капитальный резерв дома?

Федор поднялся.

— Таков внутренний способ учета конторы.

— Резерв был передан вместе с домом?

— Дом был передан в соответствии с соглашением о разделе.

— Я спросил о резерве.

Федор немного помолчал.

— Денежные средства остались в общем обороте конторы.

— Значит, не переданы.

— Отдельного обязательства передать их соглашение не содержит.

— Это уже иной вопрос.

Федор сел.

Я впервые увидела, как его собственная точность работает против него.

Он не мог сказать, что деньги передал.

Здесь лежала книга.

Не мог сказать, что резерв не существовал.

Его же служащие так его назвали.

Оставалось только утверждать, что он имел право оставить средства себе.

Возможно, действительно имел.

Мы пока этого не знали.

Но для сегодняшнего суда было достаточно другого: моя нехватка текущих доходов возникла не потому, что я успела разорить дом за две недели.

Она существовала с первого дня.

Потом обсуждали жильцов.

Мое неудачное общение с Варварой тоже всплыло.

Я не стала отрицать.

— Да, — сказала я. — Я сформулировала вопрос так, что человек решил, будто я собираюсь изменить его договор.

— И в доме возникло беспокойство, — заметил поверенный.

— Возникло.

— Это подтверждает недостаток опыта.

— Возможно.

Он даже сбился.

— Возможно?

— Я допустила ошибку в разговоре. После этого собрала жильцов, объяснила причину проверки и подтвердила, что действующие договоры будут соблюдаться.

— Вы собрали их во дворе?

— Да.

— Лично?

— Да.

— Собственница доходного дома обсуждала договоры с жильцами во дворе?

— Нет. Собственница объяснила людям, что не собирается брать с них деньги второй раз.

С задних рядов кто-то тихо произнес:

— Так и было.

Председательствующий поднял голову.

— Кто говорит?

Варвара Егоровна встала.

— Я.

— Вы участник дела?

— Живу в доме одиннадцатый год.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

— Сядьте.

Она села.

Через секунду добавила:

— Но плата у меня не изменилась.

В зале засмеялись.

На этот раз председательствующий действительно постучал по столу.

Я посмотрела на Варвару.

Она сделала вид, что очень внимательно изучает собственные перчатки.

Заседание продолжалось еще почти час.

Когда все аргументы закончились, меня неожиданно спросили:

— Госпожа Вересова, если внешнее управление не будет назначено, что вы намерены делать дальше?

Я не готовила красивого ответа.

Поэтому сказала правду.

— Оплатить городской сбор.

— Я имею в виду управление.

— Продолжать проверку документов. Сохранять действующие договоры. Искать доход для пустующих площадей, которыми имею право распоряжаться. Исправлять ошибки, когда они обнаруживаются.

— Галерея?

— До разрешения вопроса с договором Недолина не используется.

— Будете требовать вернуть резерв?

Я посмотрела на Макара Ильича.

Он едва заметно покачал головой.

— Буду выяснять, имею ли на это право.

Председательствующий кивнул.

— Хорошо.

Решение объявили после короткого перерыва.

Внешнего управляющего не назначили.

Я услышала это и не сразу поверила, что все.

Но «все» не было.

До разрешения спора по галерее мне запрещалось заключать новые соглашения, касающиеся этого помещения.

По требованию суда в течение ближайших двух месяцев я должна была раз в две недели представлять краткий отчет о существенных изменениях обязательств дома.

Это меня не радовало.

Но по сравнению с потерей управления было мелочью.

Федору отказали.

Публично.

Полностью в главном требовании.

Я собрала документы.

Макар Ильич тихо сказал:

— Не улыбайтесь.

— Я не улыбаюсь.

— Уже собирались.

— Совсем немного.

— На выходе журналисты.

— И что?

— Вам нужен заголовок «Разведенная княгиня торжествует над бывшим мужем»?

— Нет.

— Тогда лицо серьезнее.

Я постаралась.

Степан подошел сзади.

— Я могу улыбаться за вас.

— Лучше тоже не надо.

— А Варваре можно?

Мы посмотрели.

Варвара Егоровна улыбалась совершенно открыто.

Савельев что-то ей говорил.

Марфа стояла рядом.

Они пришли поддержать меня.

Или посмотреть представление.

Возможно, и то и другое.

Федор вышел первым.

Я думала, он уедет, не разговаривая.

Но в коридоре остановился.

— Аксинья.

Макар Ильич посмотрел на меня.

— Я догоню, — сказала я.

Федор дождался, когда остальные отойдут.

— Поздравляю.

— Спасибо.

— Не ожидал.

— Что мне откажут?

— Что ты подготовишься.

В этом признании было больше уважения, чем во всех его прежних попытках объяснить, что я ничего не умею.

Но благодарить за него я не собиралась.

— Я тоже иногда учусь.

— Суд еще ничего не решил по резерву.

— Знаю.

— И по договору Недолина.

— Тоже знаю.

— Тогда не считай, что выиграла.

— Я и не считаю.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Правда?

— Сегодня мне разрешили продолжить управлять собственным домом. Странная победа. До развода я даже не знала, что за это придется бороться.

Федор помолчал.

— Ты могла избежать всего этого.

— Вернувшись под твое управление?

— Приняв помощь.

— Ты до сих пор не понимаешь разницу.

— А ты до сих пор считаешь, что любое мое участие делает тебя зависимой.

— Нет. Только участие, после которого я перестаю принимать решения.

На этом можно было закончить.

Федор уже собирался уйти, когда я спросила:

— Недолин твой человек?

Он остановился.

— Нет.

— Тогда почему продлил договор за три недели до развода?

— Потому что он имел право на компенсацию за период, когда галереей нельзя было пользоваться из-за работ.

— Какие работы?

— Старые.

— Степан о них не знает.

— Степан знает не все.

— Очень удобный ответ.

Федор посмотрел на меня почти с усталостью.

— Ты действительно собираешься цепляться за каждую бумагу?

— Пока они продолжают появляться после передачи дома — да.

Он ушел.

Я осталась у окна коридора.

На улице его экипаж быстро исчез среди других.

Рядом остановился Данила.

Я не заметила, как он подошел.

— Макар Ильич сказал, что решение в вашу пользу.

— В главном вопросе.

— Тогда поздравляю.

— Сегодня уже второй мужчина поздравляет меня с тем, что мне разрешили управлять моей собственностью.

— Я могу сказать иначе.

— Попробуйте.

— Хорошо поработали.

Вот это понравилось значительно больше.

— Спасибо.

— Мои бумаги пригодились?

— Да.

— Значит, теперь вы должны мне.

— Сколько?

— Я еще не придумал.

— Тогда срок требования истекает через три дня.

— У вас все превращается в договор.

— Так безопаснее.

Он улыбнулся.

— Сегодня вечером вы отдыхаете?

— У меня городской сбор через девять дней.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

— Жаль.

— Почему?

— Я хотел пригласить вас на ужин.

Я замолчала.

Такого поворота я не ожидала.

Не потому, что Данила не проявлял интереса.

Степан заметил раньше меня.

Просто до этого между нами были только помещения, договоры, ставки, управляющие и споры о том, кто лучше считает.

Ужин уже нельзя было назвать совместным коммерческим интересом.

— Сегодня не могу.

Он кивнул.

Без обиды.

Без попытки убедить.

— Тогда в другой раз.

— Возможно.

— Для женщины, которая трижды отказала мне по галерее, это почти согласие.

— Не переоценивайте.

— Не буду.

Он ушел.

Я некоторое время смотрела ему вслед.

Потом вспомнила, что Макар Ильич просил меня не улыбаться журналистам.

Поздно.

К Верейской я вернулась после шести.

Во дворе меня встретили почти как после большого сражения.

Что было нелепо.

Я не спасла дом.

Не получила резерв.

Не вернула галерею.

Не заработала состояние.

Просто суд не позволил бывшему мужу посадить над моей головой чужого управляющего.

Но для жильцов, похоже, это означало больше.

Савельев вышел из булочной.

— Ну?

— Что «ну»?

— Оставили хозяйкой?

— Представьте себе.

— Я говорил.

— Кому?

— Варваре Егоровне.

— А она?

— Она говорила, что князь вас раздавит.

Из подъезда тут же донеслось:

— Я такого не говорила!

Савельев даже не обернулся.

— Вот. Уже отказывается.

Варвара появилась в дверях.

— Я сказала, что князь опытнее.

— Это почти одно и то же.

— В твоей голове многое одно и то же.

Я прошла между ними.

— Спасибо, что пришли.

Варвара махнула рукой.

— Надо было посмотреть, за что нас собираются отдавать чужому управляющему.

— Вас никто не собирался отдавать.

— А дом?

— Дом тоже.

— Вот и хорошо.

Марфа подошла позже.

Она держала небольшой сверток.

— Это вам.

— Что?

— Ничего особенного.

Я развернула.

Внутри лежала простая тканевая папка на завязках.

— У вас бумаги везде торчат.

— Это упрек?

— Наблюдение.

— Спасибо.

— Только не думайте, что теперь я согласна с вашей галереей.

— Галерея закрыта.

— Вот именно.

Она ушла.

Я смотрела на папку.

Степан стоял возле двери конторы.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо странное.

— Мне подарили папку.

— Великое событие.

— После суда приятно.

Он открыл дверь.

— Тогда сейчас станет еще приятнее. Макар Ильич внутри.

— Почему?

— Не сказал.

Я вошла.

Макар Ильич сидел за столом.

Перед ним лежала стопка бумаг.

Не наших.

Я сразу это поняла.

На каждом листе сверху стояла фамилия жильца.

— Что случилось?

Он не стал предлагать сесть.

— После заседания в мою контору поступили уведомления.

— Какие?

— О досрочном расторжении договоров найма.

Я остановилась.

— Сколько?

— Двенадцать.

Степан за моей спиной тихо выругался.

Я подошла к столу.

Первая фамилия была мне знакома.

Вторая тоже.

Третья.

Жильцы, внесшие плату вперед.

— Причина?

— Смена владельца и возникший имущественный спор.

— Они имеют право расторгнуть?

— Это будем проверять.

— Почему уведомления пришли вам?

— После сегодняшнего заседания меня официально считают вашим представителем.

Я взяла первый лист.

Внизу стояло требование вернуть неиспользованную часть предварительной платы.

Второй — то же самое.

Третий.

Четвертый.

Все двенадцать.

— Они договорились?

— Похоже.

— Кто их собрал?

— Не знаю.

— Сумма?

Макар Ильич подвинул ко мне отдельный расчет.

Я прочитала итог.

Потом еще раз.

Степан заглянул через плечо.

— Это больше, чем мы заработали за все время.

— Намного, — сказала я.

Макар Ильич сложил руки на столе.

— И это пока двенадцать.

Я посмотрела на список жильцов, которые заплатили вперед.

Их было двадцать семь.

Плюс лавки.

— Если остальные сделают то же самое?

— Тогда проблема станет значительно серьезнее.

— Когда требуют вернуть?

— В течение десяти дней после прекращения договоров.

До городского сбора оставалось девять.

Я медленно опустилась на стул.

Утром суд решил, что я способна управлять домом.

К вечеру двенадцать жильцов решили из него уйти.

И впервые с момента развода мне пришлось считать не то, сколько дом может заработать.

А сколько денег потребуется, чтобы люди позволили мне остаться его хозяйкой.

Глава 5. Дом голосует против меня

— Пока никому ничего не выплачиваем, — сказал Макар Ильич.

Я подняла голову от расчета.

— Вы только что сказали, что у них может быть право требовать деньги.

— Может быть. Между «может быть» и «обязаны вернуть завтра утром» есть разница.

— Десять дней.

— Если расторжение действительно состоялось. Если соблюден порядок уведомления. Если обязательство по возврату лежит на нынешнем владельце. И если сумма рассчитана верно.

Степан, стоявший у меня за плечом, посмотрел на двенадцать уведомлений так, словно они лично оскорбили его.

— А если все верно?

Макар Ильич снял очки.

— Тогда будем решать, где взять деньги.

— У меня они есть, — сказала я.

Оба посмотрели на меня.

Пятьдесят тысяч, полученные при разводе, никуда не исчезли. Кроме того, у прежней Аксиньи имелось больше восьми тысяч собственных средств и драгоценности, которые я даже не оценивала.

Заплатить двенадцати жильцам я могла.

Технически.

И городской сбор тоже могла.

Потом еще несколько крупных расходов.

А затем окажется, что доходный дом, который должен был обеспечить мне независимость, месяц за месяцем ест капитал.

— Есть, — согласился Макар Ильич. — Но я бы не торопился.

— Почему?

— Потому что деньги госпожи Вересовой и деньги Верейского дома — не одно и то же.

Степан кивнул с таким видом, будто поверенный наконец сказал что-то разумное.

— Вот.

— Что «вот»?

— Я вам это две недели объясняю.

— Вы две недели объясняете мне, что надо было взять деньги Рощина.

— Это тоже.

Макар Ильич постучал пальцем по верхнему уведомлению.

— Сначала выясняем, имеют ли эти люди право уйти именно сейчас. Потом — кто обязан вернуть остаток предоплаты. После этого решаем, чем платить.

Я перечитала первую фамилию.

Потом вторую.

Двенадцать человек.

Не один недовольный жилец.

Не семейная ссора.

Не человек, которому внезапно понадобилось переехать.

Двенадцать уведомлений, составленных почти одинаково и поданных в один день.

— Их кто-то собрал.

— Скорее всего, — согласился Макар Ильич.

— Можно узнать кто?

— Можно начать с самих жильцов.

Я повернулась к Степану.

— Они дома?

— Восемь точно. Про остальных не знаю.

— Позовите...

Я остановилась.

Еще одно собрание во дворе было последним, чего мне хотелось.

Уже дважды я разговаривала с жильцами после проблем, которые возникали вокруг моих решений. Если теперь выйду к ним с очередной речью, половина дома решит, что хозяйка работает исключительно собраниями.

— Нет. Не зовите всех.

— А кого?

Я посмотрела фамилии.

— Кто из них живет дольше остальных?

Степан указал на третью строку.

— Семнадцатая квартира. Мирон Саввич Ольхов. Лет шесть здесь.

Я вспомнила договор семнадцатой квартиры.

Именно тот, где жилец имел право расторгнуть соглашение без обычного срока предупреждения.

— Его.

— Сейчас?

— Чем сегодняшний вечер хуже завтрашнего утра?

— Тем, что нормальные люди вечером ужинают.

— Передайте Мирону Саввичу, что я займу десять минут.

— Вы уверены?

— Если человек требует у меня деньги, имею право хотя бы спросить почему.

Степан ушел.

Макар Ильич остался.

— Не давите на него.

— Я собиралась запереть дверь.

Он посмотрел поверх очков.

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Люди после сегодняшнего заседания могли испугаться. Если выяснится, что кто-то предложил им другую квартиру или наговорил лишнего, не превращайте это сразу в обвинение против князя.

— Вы считаете, Федор здесь ни при чем?

— Я считаю, что сначала нужны факты.

Эта фраза уже начинала раздражать исключительно потому, что Макар Ильич почти всегда был прав.

— Хорошо.

Через несколько минут пришел Мирон Саввич.

Невысокий мужчина чуть старше сорока, которого я до этого видела только на лестнице. Он работал где-то в городской счетной службе, одевался аккуратно и сейчас явно предпочел бы находиться в собственной квартире.

— Добрый вечер, Аксинья Павловна.

— Добрый. Проходите.

Он увидел Макара Ильича и насторожился.

— Я думал, разговор с вами.

— Макар Ильич мой поверенный. Ваше уведомление пришло в его контору.

— Да. Мне сказали, так правильно.

— Кто сказал?

Мирон Саввич сел.

— Поверенный.

— Ваш?

— Не совсем.

Макар Ильич вмешался:

— Кто составлял уведомление?

— Нам помогли.

— Бесплатно?

— Да.

Мы с Макаром Ильичом переглянулись.

— Кто? — спросила я.

Мирон Саввич помедлил.

— Я не хотел бы делать из этого историю.

— Она уже стала историей. Двенадцать уведомлений лежат передо мной.

— Мы имеем право уйти.

— Если имеете, никто удерживать вас не станет.

Он посмотрел на меня с явным недоверием.

— Правда?

— Вы ожидали другого?

— Если честно, да.

— Почему?

Мирон Саввич перевел взгляд на Макара Ильича, словно решал, насколько свободно можно говорить при поверенном.

Потом сказал:

— Утром вы судились с прежним владельцем.

— Да.

— Половина города теперь знает, что в доме спорные договоры, что деньги жильцов остались у князя и что вы собираетесь что-то с него требовать.

Вот цена открытого заседания.

Вчера все это знали мы, Федор и несколько человек из дома.

Сегодня знали газетчики.

Завтра будут знать продавцы на площади.

— Дальше.

— Дальше нам предложили другое жилье.

— Кому «нам»?

— Нескольким семьям. Потом остальные узнали.

— Кто предложил?

— Посредник по найму.

— Имя?

Мирон Саввич назвал фамилию. Мне она ничего не говорила.

Степану, который как раз вернулся, говорила.

Он замер у двери.

— Он раньше на княжескую контору работал.

Мирон Саввич недовольно повернулся.

— Я не говорил, что он действует от князя.

— А я говорю, что работал.

— Работал — не значит работает.

— Три месяца назад по Сретенской документы носил.

— Степан, — остановила я.

Он замолчал, хотя по лицу было видно, что с удовольствием продолжил бы.

Я вернулась к Мирону Саввичу.

— Что именно вам предложили?

— Квартиры в другом доме. Немного дальше от центра, зато плата на первый год такая же, как здесь по скидке.

— Вступительный платеж?

— Не нужен.

— За переезд?

— Не платим.

— Когда можно въехать?

— Сразу после освобождения квартиры здесь.

Слишком хорошо организовано, чтобы быть случайным предложением человеку, ищущему жилье.

— И вам сказали забрать предоплату у меня.

Мирон Саввич нахмурился.

— Нам сказали, что если уйдем сейчас, имеем право требовать остаток.

— Кто сказал?

— Тот же человек.

— И помог составить уведомления?

— Да.

Макар Ильич спросил:

— Он представлялся поверенным князя Левшина?

— Нет.

— Княжеской конторы?

— Нет.

— Показывал поручение?

— Нет.

— Обещал, что князь возместит что-либо, если госпожа Вересова не вернет деньги?

— Нет.

Макар Ильич кивнул.

Пока доказательств связи с Федором не было.

Только очень знакомый посредник и удивительно своевременное предложение.

— Почему вы согласились? — спросила я.

Мирон Саввич посмотрел прямо.

— Потому что у меня жена и двое детей.

Ответ был настолько простой, что все мои подозрения сразу отошли на второй план.

— Мы отдали вперед почти годовую плату, — продолжил он. — Тогда дом принадлежал князю. Теперь принадлежит вам. Сегодня выясняется, что вы судитесь из-за денег, которые он забрал. До этого закрылась галерея, потому что нашелся старый договор. Завтра найдется еще что-нибудь.

— Возможно.

Он ожидал возражений.

Я не дала.

— И если через месяц вы не сможете содержать дом?

— Это мой риск.

— Нет. Если крыша начнет течь над моей квартирой, это станет моим риском тоже.

Справедливо.

Неприятно, но справедливо.

— Поэтому вы хотите уйти.

— Поэтому я хочу вернуть то, что заплатил, пока это еще можно вернуть.

— А если выяснится, что возвращать должен не дом?

Мирон Саввич напрягся.

— Деньги я платил за эту квартиру.

— Я спросила не это.

— А кто тогда?

— Пока не знаю.

— Вы теперь скажете, что князь должен?

— Я скажу то, что установят документы.

Он отодвинулся от стола.

— Мне все равно, кто из вас должен.

Макар Ильич быстро посмотрел на меня.

Не перебивать.

Поняла.

— Я деньги внес, — продолжил Мирон Саввич. — Я квартиру освобожу. Остальное ваши дела с князем.

— Понимаю.

— Тогда вернете?

— Если обязана — да.

— А если не обязаны?

Вот здесь ответ был сложнее.

Я могла сказать: идите к Федору.

Могла напомнить, что дом теперь мой и я не получала их платежей.

Могла сделать вид, будто меня не касается, что человек рискует потерять почти годовую плату.

— Тогда Макар Ильич объяснит вам, к кому предъявлять требование.

Мирон Саввич посмотрел на поверенного.

Тот кивнул.

— Если обязательство лежит не на госпоже Вересовой, я дам письменный ответ с основанием.

— А деньги?

— От письменного ответа денег больше не станет, — сказал Макар Ильич. — Но вы хотя бы будете знать, к кому идти.

Мирон Саввич поднялся.

У двери остановился.

— Аксинья Павловна.

— Да?

— Я ничего против вас не имею.

— Это необязательно.

Он не понял.

— Что?

— Вы вправе уйти, даже если я вам нравлюсь. И вправе остаться, даже если не нравлюсь.

Впервые за разговор его лицо немного смягчилось.

— Я думал, вы станете уговаривать.

— У меня плохо получается удерживать людей против их воли.

Степан тихо кашлянул.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Скажите.

— Князь мог бы поспорить.

Макар Ильич устало потер лоб.

— Господин Белов, иногда молчание экономит клиенту больше денег, чем любой договор.

Мирон Саввич ушел.

Я дождалась, пока дверь закроется.

— Через посредника, который работал на Федора, — сказала я.

— Раньше работал, — поправил Макар Ильич.

— Предлагает квартиры двенадцати людям после суда.

— Нескольким. Остальные могли присоединиться сами.

— Бесплатно составляет уведомления.

— Это интереснее.

— И все еще ничего не доказывает?

— Доказывает, что кто-то хочет быстро заселить другой дом.

Степан возмущенно фыркнул.

— Вы князя до тех пор ни в чем не заподозрите, пока он сам не придет и не признается?

— Подозревать можно кого угодно. В бумагах я пишу только то, что могу подтвердить.

Я поднялась.

— Тогда завтра подтвердим.

Макар Ильич тоже встал.

— Что именно?

— Сколько из двенадцати получили предложения через одного посредника.

— Не надо устраивать допрос жильцов.

— Не буду.

— И не обещайте выплат.

— Уже поняла.

— И не говорите, что князь пытается разрушить дом.

— Макар Ильич.

— Что?

— Вы сейчас составляете список того, что мне нельзя делать?

— Да.

— Длинный?

— С вами получается длиннее обычного.

К девяти утра я знала главное.

Предложения получили девять из двенадцати.

Еще трое решили уйти после разговоров с соседями.

Князя никто не видел.

Поручений с его подписью никто не получал.

Посредник говорил осторожно: «есть возможность», «освободилось несколько квартир», «если хотите избежать неопределенности».

При этом он знал, кто внес годовую плату.

Знал условия скидки.

Знал, что после досрочного расторжения люди рассчитывают вернуть остаток.

И почему-то пришел именно к ним.

— Эти сведения были в княжеской конторе, — сказал Степан.

Мы сидели над списком.

— И у вас.

— Я ему не давал.

— Я знаю.

— И у жильцов.

— Каждый знает про себя. Не про остальных.

Степан взял карандаш.

— Значит, князь.

— Значит, источник имел доступ к общему списку.

— Вы тоже решили разговаривать как Макар Ильич?

— Похоже.

— Плохо на вас влияет.

Во дворе кто-то повысил голос.

Потом другой.

Я встала.

— Что там?

Степан выглянул в окно.

— Началось.

— Что?

— Народное управление домом.

Во дворе стояли человек пятнадцать.

Не собрание.

Никто их не звал.

Они просто постепенно остановились возле арки, обсуждая вчерашние уведомления.

Варвара Егоровна спорила с женщиной, жившей этажом выше.

Савельев стоял у входа в булочную в рабочем фартуке и пытался одновременно слушать всех.

Мирон Саввич находился немного в стороне.

Марфа пришла позже и сразу встала рядом с Варварой.

— Я вам говорю, — заявила Варвара, — сегодня побегут двенадцать, завтра еще двенадцать, потом все будут спрашивать, почему крыша течет, когда денег уже нет.

Женщина напротив возразила:

— А мне что делать? Ждать, пока они между собой судятся?

— Кто «они»?

— Князь с хозяйкой.

— Хозяйка здесь живет.

— А князь деньги получил.

— Так пусть он и возвращает.

— А мне у него жить не предложили.

Савельев вмешался:

— Так иди к тому, кто предложил.

— А ты останешься, потому что у тебя лавка.

— Я останусь, потому что мне покупатели сюда ходят.

— Вот именно. Тебе выгодно.

— А тебе должно быть невыгодно?

Я вышла во двор.

Разговоры стали тише.

Не исчезли.

И это было хорошо.

Мне не хотелось, чтобы каждый раз при моем появлении взрослые люди превращались в школьников перед учителем.

— Продолжайте, — сказала я.

Варвара Егоровна фыркнула.

— Уже продолжили без вас.

— Вижу.

Женщина, спорившая с ней, шагнула ближе.

— Аксинья Павловна, правда, что деньги нам возвращать не хотите?

— Неправда.

— Мирон Саввич сказал...

— Я сказал, что пока неизвестно, кто обязан возвращать, — вмешался он.

— Какая разница?

— Большая, если платить придется не ей.

— А мне все равно.

Я узнала ту же мысль, что слышала вчера.

И снова не могла назвать ее несправедливой.

— Вам нужна ваша сумма, — сказала я.

— Да.

— Я понимаю.

— Тогда почему не отдаете?

— Потому что прежде чем заплатить чужое требование своими деньгами, я обязана понять, мой ли это долг.

— Но дом ваш.

— Дом мой.

— Мы платили за дом.

— Вы платили прежнему владельцу.

Савельев громко сказал:

— Вот.

Женщина резко повернулась.

— А ты не вмешивайся.

— Я в своем дворе стою.

— Двор не твой.

— Зато булочная моя.

— Пока договор не закончится.

— Еще два года. Не дождетесь.

Несколько человек рассмеялись.

Напряжение немного снизилось, но лишь на секунду.

Мирон Саввич вышел вперед.

— Вы хотите сказать, что все двенадцать должны теперь идти к князю?

— Я хочу сказать, что Макар Ильич проверяет документы.

— Сколько?

— Сегодня.

— А потом?

— Потом каждый получит письменный ответ.

Варвара Егоровна скрестила руки.

— А если ответ будет, что платить должна она?

Она кивнула на меня.

— Тогда заплачу.

Люди заговорили сразу.

Я подняла ладонь.

— Но только тем, кто действительно имеет право на возврат по своему договору.

— Опять условия, — сказала женщина.

— Конечно условия. Это деньги.

— Для вас.

— Для всех.

Она покачала головой.

— Вы думаете о доме.

— Да.

— А мы о семьях.

— И правильно делаете.

Ответ ее разозлил.

— Очень удобно говорить, когда у вас пятьдесят тысяч после развода.

Во дворе стало тише.

Вот это уже было личным.

Не тайна.

Размер выплаты обсуждали даже на заседании.

Но услышать сумму от жильца оказалось неприятно.

— У меня действительно есть деньги, — ответила я.

— Так отдайте.

Варвара вмешалась:

— С какой стати она должна из своих отдавать то, что князь получил?

— Потому что она хозяйка!

— А когда князь хозяйничал, его никто во дворе не видел.

— Мне от этого легче?

— Аксинья Павловна, — сказал Мирон Саввич, — никто не требует, чтобы вы разорялись. Но поймите и нас.

— Понимаю.

— Нет, — сказала женщина. — Не понимаете. Для вас это цифры.

Вот тут я рассердилась.

Не на нее.

На себя.

Потому что совсем недавно сама именно так и считала жильцов: тридцать четыре квартиры, шесть лавок, процент занятости, срок возврата, городской сбор.

А потом постепенно узнала Варвару.

Савельева.

Марфу.

Мирона Саввича.

И теперь цифры требовали вернуть себе деньги.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда без цифр.

Все притихли.

— Если бы я была на вашем месте и внесла почти годовую плату человеку, который через месяц передал дом другому владельцу, а потом увидела судебный спор между ними, мне бы тоже стало тревожно.

Женщина смотрела настороженно.

— Если бы мне в этот момент предложили нормальную квартиру и сказали, что можно забрать остаток денег, я бы как минимум подумала.

— Вот.

— Поэтому я не стану никого уговаривать остаться.

Варвара резко повернулась ко мне.

— Что?

— Каждый, кто имеет право расторгнуть договор, может это сделать.

— Так они все уйдут!

— Не все.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю.

— Тогда зачем разрешаете?

— Потому что я им не тюремщик.

— А дом?

— Дом должен быть таким, чтобы люди хотели здесь жить. Если единственный способ сохранить жильцов — удерживать их деньги или пугать потерей права на возврат, значит, у нас проблема хуже двенадцати пустых квартир.

Степан, стоявший у двери конторы, негромко сказал:

— Двенадцать пустых квартир тоже очень плохая проблема.

— Знаю.

— Просто напоминаю.

Марфа до этого молчала.

Теперь спросила:

— А если мы останемся, потом плату поднимете, чтобы закрыть дыру?

— По действующим договорам — нет.

— После окончания?

— Будем смотреть рынок, состояние квартиры и расходы. Как и должны.

Савельев усмехнулся.

— Опять бумаги.

— А вы хотели, чтобы я сказала «никогда ничего не изменю»?

— Я хотел услышать правду.

— Ее и слышите.

Кто-то сзади произнес:

— А князь другой дом предлагает дешевле.

Я повернулась на голос.

— Тогда вы вправе выбрать его.

Варвара окончательно рассердилась.

— Аксинья Павловна, вы их сейчас сами выгоняете.

— Нет.

— Очень похоже.

— Если я начну обещать людям невозможное только ради того, чтобы они не ушли сегодня, через месяц они будут ненавидеть меня больше.

— А сейчас будут любить?

— Это вообще не входит в договор.

Савельев засмеялся первым.

Потом еще несколько человек.

Даже Мирон Саввич улыбнулся.

Женщина, которая требовала вернуть деньги, осталась серьезной.

— Мне нужна сумма через десять дней.

— Я помню.

— И если поверенный скажет, что должны вы?

— Получите.

— Хорошо.

Она ушла к подъезду.

За ней двинулись еще двое.

Постепенно двор опустел.

Варвара осталась.

— Вы неправильно сделали.

— Возможно.

— Надо было сказать, что все будет хорошо.

— Я не знаю, будет ли.

— Людям иногда надо такое говорить.

— А потом?

Она пожала плечами.

— Потом выкручиваться.

— Это очень плохой способ управлять домом.

— Зато хороший способ управлять людьми.

Я посмотрела на нее.

— Вот поэтому вы одиннадцать лет живете здесь, а управляющий у нас Степан.

— Он тоже так думает.

Из дверей конторы донеслось:

— Все слышу!

Варвара ушла вполне довольная.

Степан вышел во двор.

— Поздравляю.

— С чем теперь?

— Утром двенадцать хотели уйти. После вашей речи, думаю, будет пятнадцать.

— Вы оптимист.

— Я управляющий.

— Это хуже?

— Намного.

К обеду уведомлений оставалось двенадцать.

Новых не прибавилось.

Это уже можно было считать успехом.

Макар Ильич приехал около двух с копиями договоров.

— Четверо могут уйти почти без спора, — сказал он. — В их соглашениях есть право досрочного прекращения с возвратом неиспользованной части платы.

— Остальные?

— Формулировки хуже.

— Для кого?

— Для всех. В одних написано, что договор прекращается по взаимному согласию. В других есть право жильца на расторжение при смене существенных условий. Смена собственника сама по себе условием не названа.

— Значит, отказать?

— Можно спорить.

— Я спросила не это.

Макар Ильич посмотрел на меня.

— Вы хотите их отпустить.

— Если человек решил переехать, зачем мне держать его договором?

— Потому что за квартиру уже заплачено.

— Деньги получил Федор.

— Именно поэтому сначала выясним, кто должен возвращать.

Степан сидел у шкафа и перебирал копии.

— А квартиры мы потом заново сдавать будем?

— Если освободятся — да.

— По какой цене?

— По рыночной.

— А если выйдет дороже нынешней?

— Значит, выход жильца для дома не катастрофа.

Он поднял палец.

— Вот.

Макар Ильич посмотрел на него.

— Вы сейчас нашли положительную сторону в двенадцати расторжениях?

— Я учусь у хозяйки.

— Не советую.

В дверь постучали.

Настасья вошла и сказала:

— Данила Семенович приехал.

Мы со Степаном одновременно посмотрели друг на друга.

— Я не рассказывал, — быстро сказал он.

— Я ничего не спрашивала.

— Но подумали.

— Подумала.

Макар Ильич начал собирать бумаги.

— Останьтесь, — сказала я.

— Зачем?

— У меня плохое предчувствие.

— Это не юридическое основание.

— Зато человеческое.

Данила вошел через минуту.

Сегодня он не улыбался.

Поздоровался со всеми и положил на стол папку.

Еще одну.

Мне начинало казаться, что любой мужчина, входящий в мою контору с папкой, приносит проблему.

— Уже знаете? — спросила я.

— О расторжениях? Да.

— От кого?

— От людей, которые умеют разговаривать.

Степан буркнул:

— Очень полезное умение в этом городе.

Данила сел.

— Сколько?

— Двенадцать.

— Сумма?

— Достаточная.

— Это я тоже знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хотел услышать, знаете ли вы.

— Знаю.

Он подвинул папку ко мне.

— Посмотрите.

Я не открыла.

— Что это?

— Предложение.

— Нет.

— Вы даже не знаете какое.

— Последние ваши предложения обычно начинаются с того, что вы хотите часть моего дома.

— На этот раз именно так.

Степан тихо присвистнул.

Макар Ильич снял очки.

Я открыла папку.

Данила предлагал купить половину Верейского дома.

Не галерею.

Не отдельные помещения.

Половину всего объекта.

Сумма была высокой.

Достаточно высокой, чтобы вернуть деньги всем двенадцати, оплатить городской сбор, закончить крышу и еще оставить значительный запас.

— Почему половину?

— Потому что меньшая доля мне неинтересна.

— Контроль?

— У вас останется половина.

— Это не ответ.

— Совместные решения по крупным вопросам.

— То есть контроль.

— Совместный.

— Еще хуже.

Он раздраженно выдохнул.

— Вы хотя бы дочитайте.

Я дочитала.

Управление оставалось за мной.

Текущие договоры вел Степан.

Данила не получал права единолично менять ставки, продавать имущество или назначать другого управляющего.

Крупные работы и новые займы требовали согласия обоих владельцев.

Доход делился пропорционально.

Все прозрачно.

Никакой ловушки на первой странице я не увидела.

На второй тоже.

— Когда деньги?

— Сразу после регистрации.

— Насколько сразу?

— В тот же день.

— Откуда такая спешка?

— У вас десять дней.

— Девять до городского сбора.

— Тем более.

Я закрыла папку.

— Нет.

Данила смотрел на меня несколько секунд.

— Почему?

— Потому что продавать половину дома, чтобы закрыть краткосрочное требование, неразумно.

— Краткосрочное?

— Да.

— Вы знаете, чем закончится вопрос с возвратом?

— Пока нет.

— Тогда откуда уверенность, что он краткосрочный?

— Сам срок выплаты десять дней.

— А если завтра придут остальные пятнадцать?

— Будем решать.

— Вы продаете людям уверенность по дням, а сами живете на «будем решать».

— Я никому ничего не продаю.

— Вы хозяйка доходного дома. Именно это и продаете.

Макар Ильич спокойно сказал:

— Данила Семенович, предложение действительно щедрое. Но решение за собственницей.

— Я знаю.

Он не отвел глаз от меня.

— Поэтому хочу понять решение.

— Я его объяснила.

— Нет. Вы сказали, что продажа половины неразумна. Покажите расчет.

Вот теперь он использовал против меня мой же способ.

Я взяла карандаш.

— Половина дома по оценке при разводе стоила пятьдесят шесть тысяч.

— Оценка при разделе не равна рыночной цене.

— Ваша сумма ниже.

— Потому что дом сейчас обременен долгосрочным договором Недолина, имеет спор по резерву, предстоящие возвраты, работы по крыше и возможный отток жильцов.

— Именно поэтому продавать сейчас особенно плохо.

— Или особенно хорошо, потому что я беру половину этих рисков.

— И половину будущего дохода.

— Разумеется.

— На годы.

— Собственность обычно покупают не на две недели.

— Вот поэтому нет.

Он откинулся на стуле.

— Вы предпочитаете отдать свои деньги?

— Нет.

— Тогда какие варианты?

— Выяснить, кто обязан возвращать предоплату.

— А если вы?

— Тогда буду решать после ответа.

— Ответ может прийти на девятый день.

— Значит, решу на девятый.

— Это уже не управление. Это азарт.

Я положила карандаш.

— Осторожнее.

— С чем?

— С определениями.

— Хорошо. Назовем иначе. Вы сознательно отказываетесь от сделки, которая снимает угрозу дому, потому что не хотите видеть рядом совладельца.

— Неправда.

— Тогда почему?

— Потому что я не продаю постоянный актив ради обязательства, существование которого еще не доказано.

— Вы продаете половину актива по нормальной цене и получаете партнера, который умеет им управлять.

— Вот оно.

— Что?

— Вторая часть.

Он нахмурился.

— Какая?

— Вы все-таки считаете, что мне нужен человек, который умеет лучше.

— Вам сейчас нужен капитал.

— Тогда зачем упомянули управление?

— Потому что это правда.

— Для вас.

— Для любого человека, который смотрит на происходящее со стороны.

— Вы уже один раз смотрели со стороны и хотели взять галерею на пять лет.

— Потому что видел цену, которой вы не знали.

— А теперь хотите половину дома, когда у меня самая слабая переговорная позиция с момента развода.

Данила резко выпрямился.

— Вы считаете, я пользуюсь вашим положением?

— Я считаю, вы умеете покупать тогда, когда продавцу нужны деньги.

— Это моя работа.

— Именно.

— Но цена честная.

— Я не сказала, что нечестная.

— Тогда в чем проблема?

— В том, что вы предлагаете мне решение, выгодное и вам.

— Конечно выгодное! — впервые он повысил голос. — Я купец, Аксинья Павловна. Не благотворительное общество. Если сделка невыгодна мне, я ее не заключу. Но это не делает ее плохой для вас.

В конторе стало очень тихо.

Степан сосредоточенно изучал дверную ручку.

Макар Ильич не вмешивался.

— Я знаю.

— Нет, не знаете. Вы каждую мою помощь сначала проверяете на скрытую цену, потом на попытку вами управлять, потом на возможность однажды предъявить счет.

— Хорошая привычка.

— До тех пор, пока привычка не мешает считать.

— Я считаю.

— Тогда посчитайте стоимость потери дома.

— Я его не теряю.

— Пока.

Это слово задело.

— Суд уже отказал во внешнем управлении.

— А вечером двенадцать жильцов потребовали деньги.

— И?

— И вы не видите связи?

— Вижу.

— Тогда почему ведете себя так, будто у вас полгода?

— Потому что продажа половины дома останется со мной и через десять лет. Эти двенадцать требований — нет.

— Если переживете их.

— Переживу.

— За счет пятидесяти тысяч?

— Возможно.

— Значит, готовы потратить личный капитал, лишь бы не принять мое предложение.

— Если выбор будет между этим и продажей половины дома под давлением — да.

Он встал.

— Это экономически нелепо.

Я тоже поднялась.

— А продавать в момент кризиса экономически гениально?

— Продавать часть актива по справедливой цене, если это сохраняет остальную часть, совершенно нормально.

— Если других вариантов нет.

— У вас их нет.

— Пока не нашли.

— Опять «пока».

— Да.

— Вы знаете, что меня больше всего раздражает?

— Боюсь даже спрашивать.

— Вы не глупая.

— Сильное начало.

— Именно поэтому я не понимаю, почему вы иногда ведете себя так, будто принять сильное решение можно только в одиночку.

Я почувствовала, как раздражение становится уже не деловым.

— А вы не понимаете, что купить половину моего дома и помочь мне — разные вещи.

— Я и не называю это помощью!

— Тогда не сердитесь, когда я отказываюсь от сделки.

— Я сержусь не потому, что вы мне отказали.

— А почему?

— Потому что через десять дней можете продать весь дом хуже и дешевле человеку, который не станет предлагать вам нормальных условий.

Я хотела ответить сразу.

Не ответила.

Потому что в этом он тоже мог оказаться прав.

Данила забрал папку.

— Предложение действует три дня.

— Не надо.

— Что не надо?

— Ставить срок ради давления.

Он резко посмотрел на меня.

— Срок не ради давления. Мне тоже надо понимать, держу ли я деньги свободными.

Вот тут уже неправой была я.

— Хорошо.

— Через три дня предложение исчезнет.

— Поняла.

Он направился к двери.

— Данила Семенович.

Он остановился.

Я хотела сказать что-то примирительное.

Не нашла честной фразы.

— Спасибо, что предложили.

— Не благодарите за то, что считаете попыткой воспользоваться вашим положением.

— Я сказала не так.

— Достаточно близко.

Он вышел.

Степан дождался, когда шаги стихнут.

— Ну...

Я повернулась к нему.

— Даже не начинайте.

— Я ничего.

— У вас «ничего» слышно на весь двор.

Макар Ильич собрал папки.

— Он прав в одном.

— Только в одном?

— Сейчас лучше ограничиться одним.

— В чем?

— Если требования законны и лежат на вас, вариант Рощина финансово безопаснее немедленного расходования значительной части личных средств.

— Вы тоже хотите, чтобы я продала половину дома?

— Я хочу, чтобы вы не отвергали вариант только потому, что он предложен мужчиной, который вам нравится.

Степан медленно повернул голову к окну.

Я посмотрела на поверенного.

— Это сейчас было профессиональное заключение?

— Нет.

— Тогда забудьте.

— С удовольствием.

— И вам, — сказала я Степану.

— А я вообще ничего не слышал.

— Прекрасно.

— Кроме того, что он вам нравится.

— Степан Гаврилович.

— Уже забыл.

Я вернулась к уведомлениям после того, как Макар Ильич уехал.

Не потому, что надеялась найти там новую статью местного закона.

Хотела успокоиться работой.

Не получилось.

Данила был прав в одном неприятном месте.

Я действительно могла оказаться перед продажей.

Не сегодня.

Но если двенадцать превратятся в двадцать семь, если городской сбор уйдет из моих денег, если начнутся крупные работы по крыше, если галерея останется закрытой, дом перестанет быть независимостью.

Станет дорогой задачей, которую я упрямо сохраняю только потому, что однажды выбрала ее вместо Бережков.

Так тоже нельзя.

Я взяла первое уведомление.

«Прошу прекратить договор найма с такого-то числа и возвратить неиспользованную часть внесенной мною предварительной платы...»

Второе.

Почти то же самое.

Третье.

Формулировки составлял один человек.

Я начала читать приложения.

К одному уведомлению жилец приложил копию квитанции.

До этого я на нее не смотрела.

Зачем?

Сумму мы знали по книге.

Дата совпадала.

Факт оплаты никто не отрицал.

Теперь я прочитала всю строку.

Получатель:

«Центральная контора князя Федора Аркадьевича Левшина».

Не Верейский дом.

Не Степан Белов.

Не собственник без указания имени.

Княжеская контора.

Я выпрямилась.

Перечитала.

Потом взяла второе уведомление.

Квитанции не было.

Третье.

Была.

Та же формулировка.

Я позвонила в маленький колокольчик.

Настасья появилась почти сразу.

— Степана Гавриловича найдите.

— Он во дворе.

— Пусть идет сюда.

Степан пришел с выражением человека, который наконец надеялся уйти домой.

— Что опять?

Я протянула квитанцию.

— Кто выдавал?

Он посмотрел.

— Контора князя.

— Я вижу. Где остальные?

— Какие?

— Квитанции по предоплате.

— У жильцов.

— Копии?

— Часть у нас должна быть.

— Где?

Степан нахмурился.

— В мартовской книге приложения.

Мы достали папку.

Квитанции лежали не по всем квартирам, но достаточно.

На каждой стояла печать центральной конторы.

На каждой получателем указывалась она.

— Вы деньги принимали? — спросила я.

— Нет.

— Ни наличные?

— Тех, кто соглашался на годовую скидку, отправляли в княжескую контору. Я только получал уведомление, что квартира оплачена до такого-то месяца.

— Почему?

— Так удобнее было.

— Кому?

— Тогда всем.

— Теперь уже не всем.

Я разложила квитанции в ряд.

Степан понял.

— Хотите сказать, возвращать должен князь?

— Не знаю.

— Но думаете.

— Думаю, что деньги получил он.

— Это мы и раньше знали.

— Мы знали по внутренней книге. А теперь у нас есть документы самих жильцов.

Я взяла циркуляр, приложенный к одной квитанции.

Это было короткое печатное предложение годовой оплаты со скидкой. Я читала медленно: условия, срок, размер уменьшения платы, порядок внесения.

Внизу стоял небольшой абзац.

При прекращении договора до окончания оплаченного периода окончательный расчет производится конторой, принявшей платеж, в соответствии с условиями найма.

Я прочитала еще раз.

— Степан.

— Уже вижу.

— Макару Ильичу посыльного.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Ночь скоро.

— Тогда посыльный успеет до нее.

Макар Ильич приехал сам.

Через час.

Я даже не успела поужинать.

Он вошел, снял пальто и сразу сказал:

— Показывайте, ради чего вы не дали мне спокойно закончить день.

Я протянула циркуляр.

Он прочитал.

Вернулся к началу.

Потом взял квитанции.

— Оригиналы?

— Часть копии дома. Оригиналы у жильцов.

— Завтра нужны оригиналы хотя бы трех.

— Зачем трех?

— Чтобы княжеская контора не сказала, что у нас одна неправильно оформленная квитанция.

— Здесь восемь копий.

— Все равно.

Он сел.

— Это лучше.

— Насколько?

— Значительно.

— Возвращает Федор?

— Не торопитесь.

Я закрыла глаза.

— Вы когда-нибудь отвечаете «да»?

— Когда уверен.

— И когда это происходит?

— Реже, чем хотят клиенты.

Он положил циркуляр рядом с квитанцией.

— Смотрите. Деньги принимала центральная контора. Это документально подтверждено. В предложении прямо сказано, что окончательный расчет при досрочном прекращении ведет контора, принявшая платеж.

— Значит...

— Значит, у нас сильный довод, что требование о возврате неиспользованного остатка должно обращаться к первоначальному получателю.

— Не к дому.

— Возможно.

— Макар Ильич.

— Хорошо. Вероятнее, чем утром.

— Уже лучше.

Степан спросил:

— А новый владелец разве не принимает все обязательства по договору?

Макар Ильич посмотрел на него с одобрением.

— Вот правильный вопрос.

— Я иногда умею.

— Сам договор найма действительно перешел вместе с домом. Госпожа Вересова обязана предоставить квартиру на оплаченный срок, соблюдать ставку и остальные условия. Но обязанность вернуть деньги при добровольном досрочном выходе может зависеть от того, кто их получил и какие условия были согласованы при предоплате.

— А если суд решит иначе?

— Тогда вернемся к сегодняшнему расчету.

Я посмотрела на бумаги.

— Что нужно сделать?

— Первое: собрать оригинальные квитанции у тех, кто подал уведомления. Второе: найти оригинал циркуляра. Третье: проверить, одинаковая ли формулировка была у всех. Четвертое: направить княжеской конторе уведомление о двенадцати требованиях и предложить провести окончательный расчет.

Степан усмехнулся.

— Князь обрадуется.

— Его настроение в задачу не входит.

— А если откажется?

— Тогда у нас будет письменный отказ.

Я уже знала.

— В имущественных спорах очень полезная вещь.

Макар Ильич кивнул.

— Учитесь.

Я взяла циркуляр.

Еще утром двенадцать уведомлений выглядели угрозой, которая может заставить меня продать дом.

Теперь впервые появился другой путь.

Не гарантированный.

Не быстрый.

Но путь.

И нашла его не рыночная цена Данилы.

Не суд.

Не старые записи.

Обычная квитанция, которую я раньше считала неважной, потому что сумма уже была занесена в книгу.

— Завтра поговорю с жильцами.

— Только о квитанциях, — предупредил Макар Ильич.

— Я помню ваш список запретов.

— Рад.

— Он все еще растет?

— С каждым днем.

Утром Мирон Саввич принес оригинал первым.

Потом женщина, спорившая со мной во дворе.

Следом еще двое.

Никто не хотел отдавать документы из рук.

И это меня только порадовало.

Я сама недавно просила не передавать оригиналы без расписки.

Мы сняли копии при них.

Макар Ильич сравнил печати.

Одинаковые.

Формулировки тоже.

— Что это меняет? — спросил Мирон Саввич.

— Мы полагаем, что окончательный расчет должен производить тот, кто принял деньги.

— Княжеская контора?

— Да.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Вы теперь отправите нас туда?

— Мы уже отправляем официальное требование от моего имени как нынешнего владельца.

— А если не заплатят?

— Тогда придется спорить.

Женщина рядом сразу напряглась.

— Сколько?

— Не знаю.

— А наши десять дней?

— Ваш срок требования остается. Мы не просим вас отказаться от него.

— Но денег через десять дней может не быть.

— Может.

Она сжала свою квитанцию.

— Тогда мне какая польза от того, что вы правы?

Вот этот вопрос был важнее юридического.

— Пока никакой.

Макар Ильич посмотрел на меня.

Я продолжила:

— Поэтому если вам нужно уехать независимо от возврата, я не стану мешать освобождению квартиры. Но обещать заплатить из своих средств раньше, чем станет ясно, кто обязан это сделать, не буду.

— Значит, все-таки думаете только о доме.

Я не стала спорить.

— И о нем тоже.

— Нам говорили, что князь вернет деньги, если вы не сможете.

Мы с Макаром Ильичом одновременно подняли головы.

— Кто говорил? — спросил он.

— Посредник.

— Вчера Мирон Саввич сказал, что такого обещания не было.

Она посмотрела на него.

— Тебе не говорил. Мне сказал.

— Что именно?

— Что вопрос с деньгами решаемый и княжеская контора не оставит старых жильцов без расчета.

Макар Ильич сразу записал.

— Дословно?

— Почти.

— Свидетели были?

— Сестра.

— Хорошо.

Я почувствовала, как очередной кусок становится на место.

Федор мог не давать письменных распоряжений.

Не обещать лично.

Но людей явно не только пугали спором.

Им давали понять, что уход безопасен.

— Если княжеская контора считает себя готовой вернуть деньги, — сказала я, — тем лучше.

Женщина нахмурилась.

— А вы не сердитесь?

— На что?

— Что мы уходим.

— Мне это не нравится.

— Это другое.

— Я не могу сердиться на человека за то, что он выбирает безопасный для себя вариант.

Она несколько секунд смотрела на меня.

Потом неожиданно сказала:

— Мы еще не решили окончательно.

— Уведомление уже подали.

— Его можно забрать?

Макар Ильич ответил:

— До момента прекращения договора — можно, если собственник согласен.

Она посмотрела на меня.

— Согласны?

— Если решите остаться — да.

— Я подумаю.

Когда они ушли, Степан, который все время сидел у шкафа, произнес:

— Вот.

— Что на этот раз?

— Уже одиннадцать с половиной.

— Она не забрала уведомление.

— Но подумала.

— Не считайте человека раньше времени.

— Я квартиры считаю.

— Это заметно.

К полудню двое забрали уведомления.

Осталось десять.

Мирон Саввич не забрал.

И мне это даже понравилось.

Он не менял решение от одного разговора.

Ему действительно была нужна уверенность.

Если я хотела, чтобы такие люди оставались, дом должен был ее давать делом.

Не речью во дворе.

Полина Сергеевна приехала после трех.

На этот раз Настасья не спрашивала, принимать ли.

Просто вошла и сказала:

— Полина Сергеевна Ярцева.

Я посмотрела на бумаги.

— Пусть войдет.

Полина выглядела иначе, чем в первый визит.

Не хуже.

Собраннее.

На руке не было кольца, хотя раньше я не обратила внимания, носила ли она его.

Она села без долгих вступлений.

— Я слышала о жильцах.

— В городе теперь слышат все.

— Федор тоже.

— Не сомневаюсь.

— Он был у моего отца вчера вечером.

Я отложила карандаш.

— По поводу помолвки?

— В том числе.

Ее голос был спокойным.

Но в этот раз спокойствие требовало усилия.

— Не обязаны рассказывать.

— Я пришла именно поэтому.

— Тогда слушаю.

Полина провела ладонью по складке на перчатке.

— После нашего разговора отец попросил проверить счета, которые Федор собирался включить в брачное соглашение.

Я ничего не сказала.

— В документах все выглядело нормально. Но вчера он предложил изменить порядок внесения части средств.

— Каких?

— Моего приданого.

Вот этого я не ожидала.

— Из-за Верейской?

— Он не сказал прямо. Назвал это необходимостью временно увеличить оборотный капитал после раздела имущества и возможных требований по старым договорам.

— Каких старых договоров?

— Когда отец спросил, Федор упомянул жильцов вашего дома.

Значит, он уже знал о расторжениях.

Быстро.

— Что именно хотел сделать?

— Часть средств, которые должны были оставаться на отдельном счете до регистрации брака, перевести в распоряжение общей конторы сразу после подписания соглашения.

— До свадьбы?

— Да.

— Отец согласился?

— Нет.

— А вы?

Полина посмотрела прямо.

— Я разорвала помолвку.

Несколько секунд я не знала, что сказать.

В прошлый раз она произнесла «собиралась выйти замуж», и я заметила прошедшее время.

Теперь решение стало окончательным.

— Из-за денег?

— Из-за того, что он опять объяснил мне одно, а в документах оказалось другое.

— Это связано со мной.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Связано с вашими жильцами, с его конторой, с разводом. Но решение мое.

— Я не хотела...

— Знаю.

Полина впервые за весь разговор улыбнулась.

Немного устало.

— Вы все время думаете, что я пришла либо обвинять вас, либо помогать вам.

— А зачем тогда?

— Потому что вы единственный человек, который сейчас проверяет те же цифры, что и я.

Это было неожиданно точное объяснение.

— Федор знает, что вы пришли?

— Нет.

— Отец?

— Да.

— И не возражал?

— Он сказал, что после того, как почти выдал дочь замуж за человека с удивительно гибкой бухгалтерией, уже не вправе запрещать ей разговаривать с бывшей женой этого человека.

Я рассмеялась.

Полина тоже.

Впервые рядом с ней стало легко хотя бы на несколько секунд.

Потом она снова стала серьезной.

— Аксинья Павловна, я не могу доказать, что Федор собирался платить вашим жильцам моими деньгами.

— Я и не прошу.

— Но разговор был сразу после того, как появились требования.

— Понимаю.

— И еще он сказал отцу, что вопрос с предварительной платой Верейского дома «будет урегулирован в ближайшие дни».

Вот это уже было полезно.

— Дословно?

— Да.

— Можно повторить Макару Ильичу?

— Можно.

— Письменно?

Она задумалась.

— Если понадобится.

— Спасибо.

— Не благодарите.

— Вы второй раз приходите ко мне с информацией, которая вам самой неприятна.

— Мне проще, когда неприятная информация хотя бы используется.

Я знала это чувство.

— Что теперь будете делать?

Полина немного удивилась вопросу.

— Жить.

— Это довольно широкая программа.

— Пока достаточно.

Она поднялась.

У двери остановилась.

— Я долго думала, что если свадьба сорвется, окажусь в очень неловком положении.

— А теперь?

— Оказалась.

— И?

Полина пожала плечами.

— Неловкость переживается.

Я улыбнулась.

— Это я могу подтвердить.

Она ушла.

Настасья появилась почти сразу.

— Не слушала, — сказала она.

— Я ничего не спрашивала.

— Но могла.

— И что?

Камеристка посмотрела на дверь.

— Она кольцо сняла.

Значит, носила.

— Разорвала помолвку.

Настасья вздохнула.

— В доме князя сегодня будет весело.

— Степан говорил то же самое после ее первого визита.

— Умный человек.

— Не говорите ему.

— Почему?

— Станет невыносим.

Ответ княжеской конторы пришел утром следующего дня.

Макар Ильич принес его сам.

Я уже научилась определять качество новости по тому, как он держит папку.

Сегодня она лежала под мышкой.

Не прижата к груди.

Не раскрыта.

Средняя степень неприятности.

— Отказали? — спросила я.

— Не совсем.

— Это хуже?

— Читайте.

Княжеская контора подтверждала получение предварительных платежей.

Уже хорошо.

Подтверждала выдачу квитанций.

Еще лучше.

Но отказывалась признавать обязанность вернуть неиспользованные суммы.

Основание:

все средства принимались в рамках управления Верейским домом и от имени лица, имевшего право на соответствующий доход.

После передачи дома обязательства по договорам перешли новому собственнику.

— Они сами себе противоречат, — сказала я.

— Где?

— Раньше Федор утверждал, что деньги были частью общего оборота прежнего собственника. Теперь оказывается, контора принимала их от имени какого-то лица, имеющего право на доход.

— Не обязательно противоречат.

— Очень похоже.

Макар Ильич разложил квитанции.

— Хорошая часть ответа в том, что факт получения денег они больше не оспаривают.

— Плохая?

— Они считают себя расчетным посредником, а не стороной, обязанной вернуть средства.

— Циркуляр?

— Вот на нем и будем строить возражение.

— Когда?

— Я уже направил.

— Без меня?

— Вы наняли меня не для того, чтобы лично согласовывать каждую запятую.

— Но показать могли.

— Могу сейчас.

Он протянул копию.

Я прочитала.

Коротко.

Жестко.

Макар Ильич требовал объяснить, как контора может отказываться от окончательного расчета, если сама предлагала жильцам условие, по которому именно она этот расчет производит.

— Хорошо.

— Я тоже так думаю.

— И если ответят, что формулировка ничего не значит?

— Тогда будем решать в суде.

— Опять суд.

— Вы выбрали доходный дом. Там люди, деньги и договоры. Иногда они приводят в суд.

Степан вошел с двумя новыми бумагами.

— Еще принесли.

Я напряглась.

— Расторжения?

— Нет. Два отозвали.

Я посмотрела на него.

— Уже четыре?

— Четыре.

— Почему?

— Один решил, что другая квартира дальше от работы. Второму жена сказала, что не хочет переезжать.

— А вы откуда знаете про жену?

— Она мне сама сказала.

— Конечно.

Он положил бумаги на стол.

— Осталось восемь.

Макар Ильич заметил:

— Не расслабляйтесь. Эти восемь все еще требуют деньги.

— Не расслабляюсь.

В дверь постучали.

Степан открыл.

На пороге стоял посыльный.

— Аксинья Павловна Вересова?

— Да.

— От князя Левшина. Лично.

Он держал не конверт.

Большую папку.

— Под расписку.

Макар Ильич сразу поднялся.

Я расписалась.

Посыльный ушел.

— Не открывайте, — сказал поверенный.

— Почему?

— Сначала посмотрю внешний лист.

Я передала ему папку.

Он проверил печать.

Шнур.

Регистрационную отметку.

— Теперь можно.

— Спасибо.

— Не за что.

Внутри лежала копия документа и короткое письмо.

Не ответ конторы.

Личное обращение Федора.

«Считаю необходимым представить документ, имеющий прямое отношение к вопросу о получении предварительной платы по Верейскому дому. Ввиду поступивших требований жильцов предлагаю обсудить его сегодня в присутствии представителей сторон».

Ни угроз.

Ни объяснений.

Только приглашение.

— Не нравится мне это, — сказал Степан.

— Мне тоже.

Макар Ильич уже читал документ.

И впервые с момента нашего знакомства я увидела, как он возвращается к первой строке не для проверки.

Потому что содержание ему не понравилось.

— Что там?

Он не ответил.

Я забрала копию.

Документ был датирован днем за несколько недель до моего появления.

То есть его подписывала прежняя Аксинья.

Текст касался расчетов между супругами в период подготовки имущественного раздела.

Я читала медленно.

«В целях упрощения денежных расчетов поручаю центральной конторе князя Федора Аркадьевича Левшина принимать и оформлять платежи, относящиеся к имуществу и доходам, подлежащим учету при окончательном разделе между супругами...»

Дальше шла формулировка хуже.

«Суммы, принятые указанной конторой в пределах настоящего поручения, признаю полученными через уполномоченного представителя и не требующими отдельной передачи наличными при последующем окончательном расчете, если они будут учтены в общей стоимости выделяемого имущества».

Я подняла голову.

— Что это?

Макар Ильич был мрачен.

— Поручение.

— Я умею читать.

— Тогда пока именно то, что написано.

— Оно вообще относится к Верейскому дому?

— Это будем выяснять.

Я снова посмотрела на документ.

Подпись внизу.

Аксинья Павловна Левшина.

Прежняя Аксинья.

Я знала этот почерк.

Видела его в тетради.

В старых распоряжениях.

В документах, которые Федор приносил на суд.

Подпись выглядела настоящей.

— Она же тогда собиралась получить Бережки.

— По предварительному соглашению — да.

— Бережки не приносили дохода.

— Да.

— Тогда зачем подписывать такое?

Макар Ильич забрал документ.

— Возможно, это стандартное поручение по расчетам между супругами.

— Стандартное поручение, которое теперь превращает семнадцать тысяч восемьсот в мои полученные деньги?

— Не торопитесь.

— Вы опять.

— Потому что это еще не решение суда.

Степан подошел ближе.

— Если она поручила конторе получать деньги от своего имени...

— Она не была владелицей Верейской, — сказал Макар Ильич.

— Но тут написано про имущество, которое потом выделят.

— Именно поэтому документ опасный. И именно поэтому он не дает автоматического ответа.

Я села.

В голове сразу сложилась новая схема.

Федор собрал предоплату.

Контора оформила ее как резерв дома.

Деньги ушли в общий оборот.

Потом дом по моему требованию попал в раздел вместо Бережков.

А теперь существовало старое поручение, по которому контора могла заявить: мы принимали деньги в рамках расчетов супругов, а Аксинья заранее признала такие суммы полученными через представителя.

— Сегодня поедем? — спросила я.

Макар Ильич посмотрел на письмо.

— Поедем.

— Зачем? Он может передать все через поверенного.

— Потому что я хочу увидеть оригинал.

— И услышать, какую именно версию он построил.

— Это тоже.

В контору Федора мы приехали после четырех.

Я не была здесь с развода.

Все выглядело почти так же, как в тот день.

Только теперь я знала, что за дверями хранятся книги, способные стоить мне половины состояния.

Федор ждал в кабинете не один.

Рядом сидел его поверенный с прошлого заседания.

На столе лежал оригинал поручения.

— Аксинья.

— Федор.

Он кивнул Макару Ильичу.

Поверенные поздоровались.

Я села.

— Оригинал.

Федор подвинул документ.

Макар Ильич начал проверять печать, подпись, дату и регистрационную отметку.

Я смотрела на подпись и не находила ни одного удобного признака подделки: ни кривой линии, ни ошибки в фамилии.

Прежняя Аксинья действительно это подписала.

— Откуда документ? — спросил Макар Ильич.

— Из личного дела по разделу.

— Почему его не было среди переданных бумаг?

Поверенный Федора ответил:

— Потому что он относится к расчетам супругов, а не к хозяйственной документации Верейского дома.

— Но теперь вы используете его в споре по платежам Верейского дома.

— Потому что госпожа Вересова сама поставила вопрос о том, кому были уплачены средства.

Я посмотрела на Федора.

— Ты знал об этом документе, когда говорил Полине, что передал резерв мне?

— Разумеется.

— И поэтому считал, что не лжешь?

— Я не лгал.

— Деньги остались на счете твоей конторы.

— Как твоего уполномоченного расчетного представителя.

— Я не была владелицей дома, когда жильцы платили.

— Ты участвовала в имущественном разделе.

— В котором собиралась получить Бережки.

— До окончательного подписания состав имущества мог измениться.

— И изменился по моему требованию в последний день.

— Это ничего не меняет.

Макар Ильич вмешался:

— Меняет. Поручение должно толковаться в пределах воли доверителя на момент выдачи.

Поверенный Федора ответил:

— В документе нет перечня конкретного имущества.

— Именно поэтому его применение к платежам Верейского дома спорно.

— Но госпожа Вересова признала полученными через контору суммы, учитываемые при окончательном разделе.

Я повернулась к Федору.

— Где они учтены?

— Что?

— Семнадцать тысяч восемьсот. Покажи строку в окончательном соглашении, где они учтены в стоимости выделяемого мне имущества.

Он молчал недолго.

— Стоимость Верейского дома определялась с учетом действующих договоров.

— Это не то.

— Это прямое следствие.

— Нет. В оценке дома сто двенадцать тысяч. Отдельно пятьдесят тысяч выплаты. Ни слова, что еще семнадцать восемьсот считаются полученными мной через твою контору.

— Потому что это внутренний расчет.

— Очень удобный.

Федор посмотрел на меня.

Я сама заметила, что снова употребила это слово.

На этот раз он ничего не сказал.

Макар Ильич листал приложение к поручению.

— Здесь есть реестр сумм?

— Нет, — ответил поверенный.

— Отметки о зачете?

— В книгах конторы.

— Тех самых, которые вы отказались нам предоставить полностью.

Поверенный замолчал.

Теперь Макар Ильич выглядел немного довольнее.

Совсем немного.

— Значит, — сказал он, — чтобы использовать это поручение как доказательство получения госпожой Вересовой конкретной суммы, вам придется показать, где именно эта сумма учтена как полученная ею при разделе.

Федор спокойно ответил:

— Покажем.

Я посмотрела на него.

— У тебя есть такая запись?

— Есть расчеты.

— Где?

— Представим надлежащим образом.

Вот и все.

Он подготовился.

Не принес документ в надежде напугать.

Принес первую часть.

— А жильцы? — спросила я. — Ты предложил им другой дом?

— Нет.

— Посредник, который работал на твою контору, предложил квартиры девяти людям из двенадцати.

— Когда-то на мою контору работало несколько десятков человек.

— Он знал, кто внес предоплату.

— Это можно узнать у самих жильцов.

— Он бесплатно составлял им уведомления.

— Благотворительный человек.

— Федор.

— Что ты хочешь услышать?

— Правду.

— Ты не поверишь ответу, который тебе не понравится.

Я откинулась на спинку кресла.

— Попробуй.

Он выдержал паузу.

— Я не поручал никому выселять твоих жильцов.

Не «не говорил с посредником».

Не «не передавал список».

Не «не предлагал квартиры».

Только очень узкая формулировка.

Я уже научилась замечать такие ответы.

— Хорошо.

— И?

— Ничего.

— Ты мне не веришь.

— Я услышала, что именно ты отрицал.

Федор усмехнулся без удовольствия.

— Макар Ильич действительно плохо на тебя влияет.

— Степан говорит то же самое.

Поверенный Федора перелистнул документ.

— Вернемся к требованиям.

Я тоже вернулась.

Потому что сейчас значение имело не то, кто нашел жильцам другой дом.

А кто будет платить.

— Ваша позиция? — спросил Макар Ильич.

Поверенный ответил:

— Центральная контора принимала средства как уполномоченный расчетный представитель госпожи Левшиной в рамках имущественного раздела. После передачи Верейского дома именно госпожа Вересова стала стороной соответствующих договоров и лицом, обязанным осуществлять возврат при их досрочном прекращении.

— Несмотря на то что деньги остались у вас?

— Они считаются полученными доверителем.

— Где доказательство зачета в окончательном разделе?

— Будет представлено.

Я посмотрела на Федора.

— То есть твоя позиция теперь в том, что семнадцать тысяч восемьсот получила я?

— Да.

— Хотя ни одной копейки мне не передали.

— Передача через представителя является передачей доверителю.

— Представитель был твой.

— По этому документу — твой тоже.

Он указал на подпись прежней Аксиньи.

Я перевела взгляд на строчку.

Настоящая подпись.

Настоящая дата.

Настоящее поручение, о котором я не знала и которого нынешняя я никогда бы не подписала в таком виде.

Макар Ильич закрыл папку.

— Мы оспорим применение документа к платежам Верейского дома.

— Ваше право, — сказал Федор.

— И потребуем полный расчет по поручению.

— Получите в установленном порядке.

Я поднялась.

Разговор был закончен.

Мы уже дошли до двери, когда Федор сказал:

— Аксинья.

Я обернулась.

Он стоял возле стола, положив ладонь на оригинал поручения.

— Ты ищешь деньги не там.

— Где же?

— Ты продолжаешь считать, что они остались у меня.

— Они остались в твоей конторе.

— Но юридически получила их она.

Он впервые говорил о прежней Аксинье так, словно между нами существовало различие, которого не мог знать.

Я замерла на секунду.

Федор продолжил, уже глядя на Макара Ильича:

— Деньги получила она. Через моего управляющего.

Макар Ильич ничего не ответил.

И это было хуже спора.

Потому что пока мы искали способ доказать, что я не должна возвращать чужие деньги, Федор нашел бумагу, по которой эти деньги могли оказаться не чужими.

На счете его конторы.

В его распоряжении.

Но полученными мной еще до того, как я впервые переступила порог Верейского дома.

Глава 6. Цена возвращения

— Нет, — сказала я.

Федор не сразу понял, чему именно я возражаю.

— Что «нет»?

— Не говори обо мне в третьем лице, когда я стою перед тобой.

Он убрал ладонь с поручения.

— Это юридическая формулировка.

— Тогда оставь ее поверенным.

Макар Ильич ничего не сказал, но я заметила, что он перестал складывать бумаги.

Федор посмотрел на меня внимательнее.

— Хорошо. Деньги получила ты. Через контору.

— Вот это и будем проверять.

— Проверяй.

— Проверю.

Его поверенный поднялся.

— Полагаю, на сегодня позиции сторон понятны.

— Не совсем, — сказал Макар Ильич. — Мне нужна заверенная копия поручения целиком, включая приложения.

— Получите.

— Сегодня.

— Контора уже заканчивает работу.

— Документ лежит перед нами.

Поверенный Федора помедлил.

— Хорошо.

Пока служащий готовил копию, я еще раз посмотрела на оригинал. Больше всего раздражала не подпись прежней Аксиньи и даже не формулировка о полученных через представителя деньгах.

Раздражало другое.

Федор знал об этой бумаге с самого начала.

Знал, когда оставлял у себя предоплату жильцов.

Знал, когда уверял меня, что все договоры находятся в доме.

Знал, когда объяснял Полине, будто передал резерв бывшей жене.

И ни разу не счел нужным сказать: существует поручение, по которому моя контора считает эти деньги полученными тобой.

Я закрыла папку.

— Почему ты не показал мне этот документ при разводе?

Федор ответил спокойно:

— Потому что ты сама его подписала.

— Три недели назад.

— Именно.

— И ты решил, что я обязана помнить каждую бумагу, подписанную во время развода?

— Обычно люди помнят документы, касающиеся денег.

— Обычно бывшие супруги не вытаскивают нужный документ только тогда, когда появляется спор на семнадцать тысяч восемьсот.

Он слегка нахмурился.

— Ты опять пытаешься придать обычной процедуре особый смысл.

— А ты опять объясняешь мне, что я вижу не то, что вижу.

Макар Ильич взял подготовленную копию, проверил печать и положил в свою папку.

— Теперь действительно все.

Я повернулась к двери.

Федор не остановил.

Мы вышли в коридор, спустились по лестнице и только на улице Макар Ильич сказал:

— Не делайте выводов раньше меня.

— Я ничего не сказала.

— По тому, как вы шли по лестнице, сказали достаточно.

— И что именно?

— Что князь все подстроил, документ специально прятал, деньги украл и сейчас собирается повесить их возврат на вас.

— Последнее он уже пытается сделать.

— Пытается доказать, что юридически обязательство ваше. Это не одно и то же.

Я остановилась возле экипажа.

— Хорошо. Что у нас в худшем случае?

Макар Ильич тоже остановился.

— Если суд признает поручение применимым к предварительной плате Верейского дома и согласится, что средства считаются полученными вами через уполномоченную контору, требования жильцов могут обратить к вам.

— Восемь активных требований.

— Пока восемь.

— И городской сбор.

— Он к этому спору не относится.

— Моим деньгам все равно, к какому спору относится расход.

— Поэтому я и не советую платить добровольно до выяснения.

Я посмотрела на копию поручения в его руках.

— А если Федор представит запись о зачете этих денег при разделе?

— Будем смотреть, что именно за запись.

— Если она настоящая?

— Настоящий документ тоже можно толковать неправильно.

— Макар Ильич, я сейчас не прошу меня успокоить.

— Я вас и не успокаиваю.

Это было правдой.

Умел бы он успокаивать, давно выбрал бы другую профессию.

— Мне нужно понять, могу ли потерять дом.

— От восьми возвратов? Нет.

— От восьми возвратов, городского сбора, крыши, пустых квартир и следующих требований.

Он помолчал.

— Можете оказаться в положении, когда сохранение дома станет очень дорогим.

— Вот.

— Но это еще не значит, что его придется продавать.

— Данила предложил купить половину.

— Знаю.

— Вы считали условия нормальными.

— Считал.

— А я отказалась.

Макар Ильич посмотрел на меня поверх очков.

— И теперь хотите, чтобы я сказал, что зря?

— Нет.

— Тогда что?

Я сама не знала.

До сегодняшнего разговора мне казалось, что самое неприятное уже произошло: я отказалась от безопасной сделки Данилы и выбрала риск.

Теперь выяснилось, что риск может оказаться значительно выше.

— Завтра утром прочитайте поручение полностью, — сказала я. — Не только тот пункт, на который указывает Федор.

— Именно это и собираюсь сделать.

— И все книги, которые у нас есть.

— А это уже собираетесь сделать вы.

— Вместе.

Он вздохнул.

— Я начинаю скучать по наследственным спорам.

— Там меньше бумаг?

— Там хотя бы покойные редко приносят новые документы.

Ночью я спала плохо.

Не из-за страха перед Федором.

Из-за суммы.

Если бы речь шла только о моих деньгах, решение оказалось бы проще. Пятьдесят тысяч были достаточно большой подушкой, чтобы пережить несколько неудачных месяцев.

Но я уже однажды сказала жильцам, что дом должен быть местом, где они остаются не из-за страха потерять деньги.

Теперь эта фраза стоила конкретную сумму.

Восемь требований.

Возможные новые.

Городской сбор через шесть дней.

Крыша, которую нельзя бесконечно откладывать.

Две свободные квартиры, требующие работ.

Закрытая галерея.

Я села за стол еще до завтрака и снова начала считать.

Не потому, что цифры изменились за ночь.

Потому что решение должно было выдерживать цифры и утром.

Если я сама покрываю возвраты восьми жильцам, дом продолжает работу.

Если приходят остальные, личный капитал начинает заметно уменьшаться.

Если одновременно приходится оплачивать крупные работы, положение становится хуже.

Если спор о резерве затягивается на месяцы, деньги оказываются заморожены в борьбе, а не в хозяйстве.

Продать половину Даниле?

Финансово безопасно.

Психологически неприятно.

Но последнее не имело значения, если сделка действительно оставалась разумной.

Продать дом целиком?

Пока даже думать об этом не хотелось.

Взять заем под дом?

Возможно, но только после выяснения ставок и условий. И точно не для того, чтобы покрыть деньги, которые уже однажды получил другой человек.

Я написала три варианта на листе.

Потом четвертый.

«Выиграть спор».

Над ним самой захотелось посмеяться.

Прекрасный финансовый план.

Настасья принесла завтрак и увидела бумаги.

— Вы вообще ложились?

— Немного.

— Это не ответ.

— Плохому научились у меня.

Она поставила поднос.

— Сегодня кто-нибудь опять будет судиться?

— Надеюсь, нет.

— Тогда поешьте спокойно хотя бы один раз.

Я отложила карандаш.

— Настасья, прежняя я часто соглашалась с Федором, когда он предлагал решение?

Она не сразу поняла.

— Какое решение?

— Любое. Деньги. Дом. Поездку. Что-то семейное.

— Иногда.

— А если мы спорили?

Настасья села на край стула, хотя обычно без приглашения этого не делала.

— Вы хотите спросить, кто чаще уступал?

— Да.

— Вы.

Ответ был ожидаемым.

Неприятным все равно.

— Почему?

Она посмотрела на меня почти с жалостью, и это мне не понравилось.

— Потому что любили его.

Так просто.

Я знала это по слезам прежней Аксиньи.

По последним неделям в комнатах.

По тому, что она почти согласилась уехать в Бережки и жить на ежегодное содержание человека, который ее оставлял.

Но услышать вслух оказалось тяжелее.

— А он?

Настасья поджала губы.

— Я не могу знать, что у него было в голове.

Хорошая женщина.

И мой собственный принцип усвоила лучше многих.

— По поступкам?

— Раньше приезжал чаще. Спрашивал, как вы. Дарил вещи. Возил вас с собой. Потом все стало... отдельно.

— Когда?

— Не за один день.

Я не стала расспрашивать дальше.

Мне не нужна была полная история их брака перед завтраком.

Нужна была одна вещь.

Понимание того, почему прежняя Аксинья могла подписать широкое поручение, не проверив каждое последствие.

Возможно, потому что доверяла мужу.

Я бы такой документ не подписала.

Она подписала.

И теперь ее доверие оплачивала я.

В дверь позвонили.

Настасья поднялась.

— Кого еще принесло в такую рань?

Через минуту она вернулась совсем с другим лицом.

— Князь.

Я посмотрела на часы.

Без четверти десять.

— Федор?

— Других князей сегодня пока нет.

— Где он?

— Внизу. Сказал, что хочет поговорить лично.

После вчерашнего разговора в его конторе это было странно.

Значит, принес не продолжение спора.

Что-то другое.

— Пусть поднимется.

Настасья не ушла.

— Оставить дверь открытой?

Я улыбнулась.

— Оставьте.

Федор впервые вошел в мою квартиру на Верейской.

Это почему-то имело значение.

До сих пор все наши разговоры происходили в конторах, судебных коридорах, кабинетах. На территории документов.

Теперь он оказался в трех комнатах, которые я выбрала вместо Сретенской, Бережков и ежегодного содержания.

Огляделся без комментариев.

Только задержал взгляд на письменном столе, где лежали расчеты.

— Ты здесь действительно живешь.

— Уже несколько недель.

— Могла выбрать квартиру лучше.

— Могла.

— И все равно эту.

— Она удобная.

Федор снял перчатки.

— Можно сесть?

— Раз уж дошел до второго этажа.

Он сел напротив меня.

Настасья прикрыла дверь не до конца.

Федор заметил.

— Ты меня теперь боишься?

— Нет. Но после нескольких имущественных споров свидетели перестают казаться лишними.

— Я приехал не спорить.

— В последнее время твои визиты начинаются именно так.

Он достал сложенный документ.

Не папку.

Один лист.

Положил на стол.

— Я предлагаю соглашение.

— Макар Ильич знает?

— Нет.

— Тогда читать буду, но ничего не подпишу.

— Я и не рассчитывал на подпись сейчас.

Вот это уже отличалось от первого дня.

Тогда все ожидали, что прежняя Аксинья поставит подпись там, где показали.

Теперь Федор привез бумагу и сразу соглашался ждать.

Я прочитала.

На первом пункте остановилась.

На втором вернулась к началу.

— Ты серьезно?

— Да.

— Возвращаешь резерв.

— Семнадцать тысяч восемьсот в отдельный счет Верейского дома.

— Независимо от того, кому суд признает эти деньги принадлежащими?

— Если мы подписываем соглашение, суда по этому вопросу не будет.

Я читала дальше.

Федор брал на себя расчеты по всем заявлениям о досрочном прекращении договоров, поступившим в связи с нынешней ситуацией.

Не восьми.

Всем.

Если кто-то из остальных жильцов решит уйти на тех же условиях, княжеская контора производит окончательный расчет.

Городской сбор оплачивался из восстановленного резерва.

Спор по галерее оставался отдельным, потому что договор Недолина продолжал действовать, но Федор обязался передать мне полный комплект документов по нему.

Верейский дом оставался моей собственностью.

Пятьдесят тысяч, полученные при разводе, тоже.

— Где подвох?

Федор даже не обиделся.

— На второй странице.

Я перевернула лист.

Второй страницы не было.

— Очень смешно.

— Устные условия.

— Еще лучше.

Он сцепил пальцы.

— Ты отказываешься от дальнейших имущественных требований ко мне и конторе по периоду до развода.

— Ожидаемо.

— Мы публично объявляем, что спор урегулирован.

— Допустим.

— И ты возвращаешься.

Я несколько секунд ждала продолжения.

Его не было.

— Куда?

— Ко мне.

Теперь я поняла.

И все равно переспросила:

— В каком качестве?

— Жены.

— Мы разведены.

— Новый брак оформить несложно.

Я отложила бумагу.

Федор не отвел взгляда.

— Полина разорвала помолвку.

Это был не вопрос.

— Знаю.

— Конечно.

— Она сама мне сказала.

На лице Федора ничего заметно не изменилось, но он ответил не сразу.

— Она снова была здесь.

— Была.

— Вы теперь подруги?

— Нет.

— Тогда зачем приходит?

— Потому что ей тоже нравится понимать документы до подписи.

Он проигнорировал укол.

— Мое предложение не связано с Полиной.

— Правда?

— Не в том смысле, который ты имеешь в виду.

— А в каком?

Федор немного помолчал.

— Я собирался жениться снова.

— Это я заметила.

— Мне нужен устойчивый дом, нормальное представительство семьи, человек рядом, которому можно доверять часть дел.

Я невольно рассмеялась.

— Последнее особенно хорошо.

— Почему?

— Несколько недель ты доказывал, что я не способна управлять одним доходным домом.

— Суд показал, что я ошибался.

Такого признания я от него не ожидала.

Не извинения.

Именно признания ошибки.

— Ты быстро изменил мнение.

— Я умею смотреть на результат.

— Значит, я теперь подхожу?

— Теперь я знаю, что ты можешь больше, чем показывала последние годы.

— Какая удача для меня.

Федор нахмурился.

— Не надо превращать все в насмешку.

— Ты предлагаешь мне второй брак через несколько недель после первого развода. Что именно я должна делать?

— Рассмотреть условия.

— Как сделку?

— Да.

Честно.

Настолько честно, что злиться стало сложнее.

Он не говорил о внезапно вернувшейся любви.

Не обещал, что понял, кого потерял.

Не пытался изображать раскаяние.

Он пришел с расчетом.

Верейский дом получал деньги.

Жильцы — гарантию возврата.

Я — сохраненный капитал, собственность, привычный уровень жизни, возможность продолжать управление.

Федор — жену, которая внезапно оказалась полезнее, чем он думал.

— Ты хочешь, чтобы я вернулась на Сретенскую?

— Да.

— Дом остается за мной?

— Да.

— Управлять им продолжаю я?

— Если хочешь.

— «Если хочешь»?

— Хорошо. Продолжаешь ты.

— Степан остается?

— Это уже твое решение.

— Макар Ильич?

— Можешь оставить его поверенным.

Я удивилась.

— Ты его терпеть не можешь.

— Я не обязан любить твоего поверенного.

— А меня?

Федор посмотрел прямо.

— Любовь уже была.

Ответ получился точнее любого признания.

Я не знала, любил ли он прежнюю Аксинью.

Возможно, когда-то да.

Но сейчас он не предлагал вернуть любовь.

Он предлагал новый договор на месте старого брака.

— И что будет иначе?

— Все существенные имущественные условия пропишем заранее.

— Я спрашиваю не о деньгах.

— А о чем?

— О двенадцати годах, которые уже закончились разводом.

Он помолчал.

— Мы оба будем понимать, чего хотим от этого союза.

— Очень романтично.

— Ты сама давно перестала вести себя как женщина, которой нужен романтический ответ.

Это задело сильнее, чем хотелось показать.

— Не путай способность считать деньги с отсутствием чувств.

— Не путаю.

— Тогда что именно тебе от меня нужно?

Федор впервые отвел взгляд к окну.

— Партнер.

— Жена или партнер?

— В нашем положении это одно и то же.

— Для тебя.

— Для общества тоже.

Вот оно.

После публичного суда, разорванной помолвки и вопросов к княжеской конторе ему нужен был не просто брак.

Ему нужно было закрыть историю.

Если бывшая жена добровольно возвращается, имущественный спор перестает выглядеть как спор.

Если я публично отказываюсь от претензий, вопросы к резерву становятся семейным расчетом.

Если женщина, которую он пытался отправить в Бережки, снова встает рядом с ним, никто не будет спрашивать, что именно происходило во время раздела.

И дополнительно он получает человека, который за несколько недель сумел заставить работающие площади приносить деньги, отбиться от внешнего управления и не развалить отношения с жильцами после двух серьезных ошибок.

Федор действительно пересмотрел оценку.

Только оценивал теперь не дом.

— После суда я стала удобнее?

Он едва заметно поморщился.

— Сильнее.

— Для сделки это одно и то же.

— Если хочешь говорить так — да.

Я встала и подошла к окну.

Во дворе Савельев принимал мешки для булочной. Один из жильцов что-то объяснял Степану возле арки. Женщина с девочкой вышли из второго подъезда.

Обычное утро.

Для них мой второй брак с Федором мог означать очень простые вещи.

Деньги не исчезнут.

Дом не придется продавать.

Не будет нового спора.

Можно перестать читать газеты и гадать, что еще случится с хозяйкой.

— Сколько времени ты мне даешь?

Федор ответил не сразу.

— Ты рассматриваешь?

Я обернулась.

— Да.

Теперь удивился он.

Совсем немного, но достаточно, чтобы я заметила.

Он действительно ожидал либо быстрой победы, либо очередного упрямого отказа.

— До завтра.

— Время?

— Полдень.

— Почему полдень?

— Потому что после этого мне придется отдельно отвечать на требования жильцов и принимать решения по резерву. Если соглашения не будет, мы продолжаем спор.

— То есть двадцать четыре часа.

— Чуть больше.

Я вернулась к столу.

— Копию условий оставишь?

— Да.

— Устную часть тоже хочу письменно.

— Аксинья.

— Я не обсуждаю повторный брак на основании устной договоренности.

Он достал карандаш, взял чистый лист и начал писать.

Вот так.

Без обиды.

Без рассказа о доверии.

Даже это доказывало, что он действительно пришел заключать сделку.

Через несколько минут передо мной лежало все.

Новый брак.

Возвращение на Сретенскую.

Публичное сообщение о примирении.

Мой отказ от имущественных претензий за период до развода.

Восстановление резерва.

Расчеты с жильцами.

Верейская остается моей отдельной собственностью и под моим управлением.

Я прочитала.

— Ты не требуешь продать дом.

— Нет.

— Почему?

— Я больше не считаю его бесполезным для тебя.

— А для себя?

— Он мне не нужен.

— Тогда зачем я?

Федор устало провел ладонью по столу.

— Я уже ответил.

— Не полностью.

— Хорошо. Ты умеешь вести дела. Ты умеешь разговаривать с людьми, с которыми я не хочу разговаривать. Ты умеешь увидеть прибыль там, где моя контора видит лишнее помещение. После суда половина города обсуждает не то, как я развелся с женой, а то, как эта жена заставила меня проиграть собственное заявление.

— И тебе это нравится?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Но я предпочитаю иметь такого человека рядом, а не напротив.

Вот теперь все было абсолютно ясно.

Не любовь.

Не раскаяние.

Даже не желание вернуть прежнюю жену.

Федор хотел перевести сильного противника на свою сторону.

В делах это называлось разумно.

В браке — иначе.

— А если я откажусь?

— Будем разбираться через поверенных.

— С жильцами?

— Контора будет отстаивать свою позицию.

— То есть деньги не вернешь добровольно.

— Если они юридически считаются полученными тобой, почему я должен платить второй раз?

— Потому что фактически они у тебя.

— Это мы уже обсуждали.

— А резерв?

— То же самое.

— Значит, ты можешь решить проблему одним переводом, но сделаешь это только если я вернусь.

Федор поднялся.

— Ты можешь сохранить свою гордость или сохранить их дом. Выбирай.

Фраза была рассчитана точно.

Именно поэтому я не ответила сразу.

Если бы он потребовал Верейскую, было бы легко.

Если бы хотел мои деньги — легко.

Если бы требовал перестать работать — еще легче.

Но он предлагал оставить мне почти все, за что я боролась.

Дом.

Управление.

Капитал.

Самостоятельные решения внутри Верейской.

Взамен требовал одну вещь, которую нельзя было вписать в бухгалтерскую книгу.

Вернуться в жизнь, из которой прежняя Аксинья вышла в слезах.

— Завтра до полудня, — повторила я.

— Да.

— Ответ получишь через Макара Ильича.

— Нет.

— Почему?

— Хочу услышать от тебя.

Я посмотрела на него.

— Хорошо.

Федор взял перчатки.

У двери остановился.

— Ты можешь жить на Сретенской так, как считаешь нужным. Я не собираюсь возвращать прежний порядок.

— Потому что прежняя Аксинья тебя больше не устраивает?

— Потому что ее больше нет.

Он сказал это спокойно.

Без особого смысла.

Так мог сказать любой человек после нескольких недель моего поведения.

И все равно мне потребовалась секунда, чтобы ответить.

— В этом ты прав.

Федор ушел.

Настасья появилась почти сразу.

— Я не слушала.

— Конечно.

— Дверь была открыта.

— И?

— Половину услышала.

— Это называется слушала.

— Тогда слушала.

Я села.

Она посмотрела на лист.

— Он хочет, чтобы вы вернулись?

— Да.

Настасья медленно опустилась на стул.

— Господи.

— Примерно это я и подумала.

— А вы?

— Что я?

— Вернетесь?

Я посмотрела в окно.

— Не знаю.

Она явно ожидала другого ответа.

— Правда?

— Правда.

— После всего?

— Именно после всего.

Настасья помолчала.

— Из-за дома.

— Не только.

— Из-за людей?

— Из-за того, что его предложение решает почти все проблемы сразу.

— А потом?

Хороший вопрос.

— Вот это и надо понять за сутки.

Данила приехал после трех.

Не по моему приглашению.

Срок его предложения по половине дома подходил к концу, и он пришел за ответом.

Степан встретил его во дворе и, судя по тому, как оба вошли, успел сообщить только то, что новых расторжений не появилось.

Данила положил шляпу на край стола.

— Осталось восемь?

— Да.

— Уже лучше.

— Немного.

Он посмотрел на меня.

— Вы решили по моему предложению?

Я закрыла книгу.

— Нет.

— Это означает «нет, не решила» или «нет, не продаю»?

— Сейчас расскажу, и вы сами поймете.

Он сел.

Степан остался возле шкафа.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Выйдите.

— Почему сразу я?

— Потому что этот разговор вас не касается.

— Предыдущий, значит, касался?

— Какой предыдущий?

— Уже ухожу.

Он вышел, очень медленно закрыв дверь.

Я дождалась щелчка.

— Федор предложил мне вернуться.

Данила не пошевелился.

— Куда?

— В брак.

Пауза получилась длиннее, чем я ожидала.

— Вы разведены.

— Новый брак.

— Понятно.

По его лицу было трудно определить, что именно ему понятно.

— Взамен он возвращает резерв, берет на контору все расчеты с уходящими жильцами, закрывает имущественный спор. Верейская остается моей.

— Полностью?

— Да.

— Управление?

— Мое.

— Пятьдесят тысяч?

— Мои.

Данила откинулся на спинку стула.

— Хорошее предложение.

Я ожидала чего угодно.

Только не этого.

— Вот так?

— А что вы хотите услышать?

— Не знаю.

— Финансово предложение хорошее.

— Я тоже умею считать.

— Тогда почему рассказываете мне?

Вопрос был справедливым.

Я могла поговорить с Макаром Ильичом.

С Настасьей.

Даже со Степаном, который все равно узнает.

Но позвала бы Данилу сама, если бы он не приехал.

— Потому что ваше предложение тоже действует.

— Теперь уже не имеет смысла.

— Почему?

— Если вы возвращаетесь к Федору, я не собираюсь покупать половину дома, который станет частью вашего семейного конфликта.

— Дом останется отдельным.

— На бумаге.

— Вы же сами требовали верить документам.

— Я требовал читать документы. Это не одно и то же.

Я невольно улыбнулась.

— Макар Ильич на вас тоже плохо влияет.

— Вы всех теперь этим обвиняете?

— Это семейная традиция.

Данила не улыбнулся.

Я перестала тоже.

— Я еще не согласилась.

— Знаю.

— И не отказалась.

— Это тоже слышал.

— Вы считаете, мне надо вернуться?

Он встал и подошел к окну.

Несколько секунд смотрел во двор.

— Вы правда хотите, чтобы я ответил?

— Да.

— Тогда сначала другой вопрос. Вы хотите к нему вернуться?

Я открыла рот.

И закрыла.

Финансовый ответ у меня был.

Юридический можно было получить у Макара.

А на этот вопрос я весь день не отвечала даже себе.

— Нет.

Данила повернулся.

— Тогда почему рассматриваете?

— Потому что у меня не одна жизнь в расчете.

— Ваша — одна.

— В доме больше ста человек.

— Они не ваши дети.

— Я знаю.

— И не ваша обязанность сохранить им именно этот адрес любой ценой.

— Тоже знаю.

— Тогда?

Я раздраженно отодвинула стул.

— Потому что я выбрала этот дом. Я убедила людей, что буду соблюдать их договоры. Я отказалась от вашей сделки, потому что решила, что справлюсь сама. Я уже один раз создала им проблему с галереей. Потом из-за моего спора с Федором они испугались за свои деньги.

— Из-за вашего спора?

— В том числе.

— А не из-за того, что Федор взял годовую плату, передал вам расходы и достал неизвестный договор после того, как вы начали получать новый доход?

— Это не отменяет моей части.

— Вы очень старательно находите свою часть в чужих решениях.

Я резко посмотрела на него.

— А вы очень старательно объясняете мне, что я должна чувствовать.

— Нет. Я объясняю, что ответственность и вина не одно и то же.

— Я не говорила о вине.

— Говорите с того момента, как я вошел.

Мы замолчали.

Первая серьезная ссора несколько дней назад была проще.

Там были деньги.

Половина дома.

Цена.

Сейчас разговор касался меня самой, и спрятаться за расчетами не получалось.

Данила вернулся к столу.

— Если вернетесь, я не стану вас осуждать.

Я подняла глаза.

— Но?

— Но не называйте это спасением. Просто знайте цену.

Фраза прозвучала спокойно.

Без требования.

Без обиды.

И от этого ударила сильнее.

— Какую?

— Вы отдадите ему не дом.

Он помолчал.

— Возможность снова определять условия вашей жизни.

— По новому договору...

— Не про бумаги речь.

Я хотела возразить.

Он не дал.

— Вы за несколько недель научили весь этот дом, что с вами можно спорить. Варвара спорит. Савельев спорит. Жильцы подают расторжения. Степан ворчит вам в лицо. Я предлагаю купить половину дома и получаю отказ.

— Вы хотите сказать, что это хорошо?

— Хочу сказать, что вы построили вокруг себя жизнь, где люди не обязаны угадывать, чего хочет князь.

Я молчала.

— Вернетесь — это не исчезнет за один день, — продолжил Данила. — Но каждый следующий спор будет происходить внутри его фамилии, его дома, его положения. Он уже однажды решил, что вам лучше Бережки. Потом решил, что вам нужен управляющий. Сейчас решил, что вы снова подходите ему как жена.

— Он признал, что ошибался.

— Я тоже ошибался насчет вас.

— В чем?

— Думал, вы через месяц продадите галерею мне дешевле.

— Не продала.

— Именно. Но я не предложил вам выйти за меня, чтобы больше не ошибаться в переговорах.

Я не удержалась.

— Это сейчас было предложение?

Он впервые улыбнулся.

— Нет.

— Хорошо.

— Разочарованы?

— Сейчас испортили все разумное, что сказали до этого.

— Значит, пора уходить.

Он взял шляпу.

— А ваше предложение по дому?

— Снимаю.

— Почему?

— Потому что до полудня завтра вы должны решить другой вопрос. Я не хочу, чтобы моя цена лежала рядом с ценой Федора и вы выбирали, кому выгоднее отдать половину жизни.

— Половину дома.

— Я сказал то, что хотел.

Он направился к двери.

— Данила.

Он остановился.

— Я несправедливо сказала, что вы пытаетесь воспользоваться моим положением.

— Частично справедливо.

— Что?

— Цена учитывала ваши риски. Если бы дом был без спора, я предложил бы больше.

— Значит, все-таки воспользовались.

— Я купец.

— Невыносимый человек.

— Зато честный.

— Иногда.

Он открыл дверь.

— До завтра, Аксинья Павловна.

— Вы уверены?

— В чем?

— Что будет «до завтра».

Данила посмотрел на меня уже без улыбки.

— Это решать вам.

И ушел.

Я осталась одна.

Степан не вошел.

Возможно, впервые в жизни победил любопытство.

На столе лежали два документа.

Предложение Федора.

И копия старого поручения.

Один документ обещал снять почти все сегодняшние проблемы.

Другой мог сделать их моими.

Я взяла поручение.

Не для того, чтобы найти чудесную ошибку.

После разговора с Данилой мне хотелось понять цену второго варианта до конца.

Если я отказываюсь Федору, что остается?

Спор.

Восемь требований.

Резерв.

Городской сбор.

Возможная продажа позже на худших условиях.

Если соглашаюсь?

Финансово дом почти сразу становится устойчивее.

И я возвращаюсь к человеку, который уже однажды решил мою судьбу без меня, потом попытался доказать мою неспособность управлять, а теперь пересмотрел решение, потому что я оказалась полезнее ожидаемого.

Я начала читать с первой строки.

Не быстро.

Как в день развода.

Каждое слово.

Каждую ссылку.

Каждое условие.

Поручение занимало несколько страниц.

Вчера мы все сосредоточились на одном пункте:

суммы, принятые конторой в пределах поручения, считаются полученными доверителем.

Именно он был опасен.

Я прочитала следующий.

Потом еще один.

Стандартные положения о квитанциях, регистрации, отчетности.

На четвертой странице задержалась.

Не из-за юридической формулировки.

Из-за знакомого слова.

«Резерв».

Я придвинула лист ближе.

«Средства, учитываемые конторой как целевой резерв отдельного объекта имущества, подлежат раздельному учету до завершения соответствующего расчетного периода и могут быть направлены исключительно на обязательные платежи, содержание, ремонтные и иные утвержденные расходы указанного объекта».

Я перечитала.

Потом еще раз.

Ниже:

«Использование целевого резерва на общий оборот конторы, расчеты по иным объектам либо личные распоряжения владельца допускается только после письменного прекращения назначения резерва лицом, в интересах которого ведется соответствующий учет».

Я встала так резко, что стул отъехал.

— Степан!

Дверь открылась почти сразу.

Он все-таки стоял недалеко.

— Я ничего не слушал.

— Идите сюда.

— Что случилось?

Я показала пункт.

Он прочитал.

Медленно.

Потом еще раз.

— И что?

— Внутренняя книга княжеской конторы.

— Какая именно?

— Та, что нашли в шкафу.

Степан пошел за ней.

Вернулся через несколько минут с толстым томом.

Я открыла мартовскую страницу.

Мы уже знали ее почти наизусть.

Годовая предварительная плата.

Семнадцать тысяч восемьсот с небольшим.

И формулировка:

«Капитальный резерв дома на Верейской улице».

Я поставила рядом поручение.

Степан смотрел то на одну строку, то на другую.

— Получается...

— Пока ничего не получается. Зовите Макара Ильича.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Он нас возненавидит.

— Пусть выставит дополнительный счет.

Степан уже шел к двери, когда остановился.

— Подождите.

— Что?

Он снова посмотрел на пункт.

— Тут написано про расходы дома.

— Да.

— Контора последний год постоянно требовала у меня копии крупных счетов.

Я замерла.

— Каких?

— Крыша. Мощение. Освещение. Работы по водостоку. Все, что дороже обычного.

— Зачем?

— Говорили, для отчетности.

— Какой?

— Не спрашивал.

— Кто требовал?

— Счетный отдел.

— Письменно?

— Иногда.

— Где письма?

Он уже понял.

— В старых бумагах.

Мы пошли в комнату над лавками.

Ту самую, где несколько недель назад нашли шесть книг.

Теперь я уже не удивлялась, что старый шкаф приносит больше пользы, чем половина официальных ответов княжеской конторы.

Степан вытащил связку переписки.

Часть писем была обычной.

Подтверждения.

Запросы.

Счета.

Уточнения.

Потом нашлось первое нужное.

«Просим направить копию счета подрядчика по ремонту кровли для учета по резервным операциям объекта».

Я прочитала.

— Еще.

Второе относилось к мощению.

Третье — к освещению подъездов.

Четвертое — к замене части окон на лестнице.

— Эти счета оплачивались из резерва? — спросила я.

— Нет.

— Уверены?

— Деньги приходили по обычным платежным распоряжениям конторы.

— Это может быть технически одно и то же.

— Может.

— Тогда нужны отметки.

Мы вернулись в контору.

Степан достал расходную книгу дома.

Напротив ремонта кровли стояло:

«Оплачено центральной конторой по текущему хозяйственному счету».

Мощение — то же самое.

Освещение — текущий счет.

Ни одной отметки о капитальном резерве.

Я открыла внутреннюю книгу княжеской конторы.

После перевода семнадцати тысяч восьмисот в общую кассу никаких понятных расходов по Верейской не было.

Только общие обозначения.

«Временное внутреннее перечисление».

«По общему счету».

«По распоряжению владельца».

— Они запрашивали подтверждение расходов для резервного учета, — сказала я. — Но в книге дома оплачивали их как текущие.

Степан почесал подбородок.

— Может, внутри конторы потом перекладывали.

— Может.

— И мы этого не видим.

— Именно.

Он понял раньше, чем я закончила.

— Значит, нужна их главная книга.

— Да.

Макар Ильич приехал через сорок минут и начал ругаться еще в дверях.

— Я предупреждал, что после семи вечера не занимаюсь вашими открытиями.

— Сейчас половина шестого.

Он посмотрел на часы.

— Тогда ругаюсь заранее.

Я пододвинула поручение.

— Читайте четвертую страницу.

— Я ее читал.

— Этот пункт.

Он прочитал.

— И?

Я положила рядом внутреннюю книгу.

Макар Ильич посмотрел на запись.

Потом обратно на поручение.

Снял очки.

— Так.

Это было лучше любого «да».

— Вы видели пункт вчера.

— Видел.

— Почему не...

— Потому что в поручении нет слова «Верейский». Условие относится к тем средствам, которым контора сама придала статус целевого резерва. Вчера мы обсуждали, считаетесь ли вы получившей деньги через представителя. Это другой вопрос.

— А теперь?

— А теперь у нас есть их собственная книга, где сумма названа капитальным резервом конкретного дома.

— Значит, Федор не мог перевести ее в общий оборот?

— Не так быстро.

Я закрыла глаза.

— Ненавижу вашу профессию.

— Часто слышу.

Он прочитал пункт еще раз.

— Если резерв действительно сохранял целевое назначение на момент перевода в общую кассу и не существует отдельного письменного распоряжения о прекращении этого назначения, использование денег на другие цели могло нарушать условия поручения.

— Кто мог прекратить назначение?

Макар Ильич указал на строку.

— «Лицо, в интересах которого ведется соответствующий учет».

— Кто это?

— Вот это придется устанавливать.

— Федор?

— Возможно.

— Я?

— Возможно.

— Дом?

— Дом не человек.

— Спасибо, это я знаю.

— Тогда не задавайте вопрос так, будто надеетесь услышать удобный ответ.

Степан принес старые письма.

— А вот это?

Макар Ильич прочитал запросы по резервным операциям.

Теперь его выражение изменилось окончательно.

— Все оригиналы сохраняем.

— Они наши, — сказал Степан.

— Теперь особенно.

— Что доказывают?

— Что центральная контора вела какой-то отдельный резервный учет по Верейскому дому и требовала документы для него.

— Но в наших книгах эти расходы шли по текущему счету, — сказала я.

— Это еще не доказательство двойной бухгалтерии.

— Я и не сказала, что доказательство.

— Подумали.

— Вы оба сегодня решили читать мои мысли?

— Нет. У вас лицо становится одинаковым всякий раз, когда вы находите несоответствие.

Степан кивнул.

— Точно.

— Не объединяйтесь против меня.

Макар Ильич уже раскладывал письма по датам.

— Нужны внутренние книги конторы.

— Они откажут.

— После сегодняшнего документа будем просить суд обеспечить доказательства.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Успеем?

Он посмотрел на часы.

— Если перестанете задавать вопросы каждую минуту.

— Что именно просим?

— Осмотр и копирование записей центральной конторы, относящихся к целевому резерву Верейского дома, расчетам по вашему поручению и движению предварительной платы.

— Всю бухгалтерию Федора не дадут.

— Она нам и не нужна.

— А если там окажется, что резерв действительно оплатил крышу?

— Тогда узнаем.

— И проиграем.

— Узнаем правду.

Я не ответила.

Макар Ильич поднял голову.

— Вы ведь именно этого хотели?

— Хотела.

— Тогда не выбирайте заранее, какой она должна быть.

Он был прав.

Опять.

Очень неприятная привычка.

Мы поехали в городское имущественное отделение вдвоем.

Степан остался в доме с книгами.

После исчезновения одного договора я больше не хотела возить оригиналы без необходимости.

Макар Ильич взял заверенные копии, письма и выписки.

Заявление принимал тот же служащий, который оформлял документы по внешнему управлению.

Он узнал нас.

И не обрадовался.

— Опять Верейская?

— Она самая, — сказал Макар Ильич.

— Сегодня уже поздно.

— Вопрос об обеспечении доказательств.

— Все так говорят после пяти.

— У нас завтра истекает срок ответа по имущественному предложению.

Я посмотрела на него.

Этого я не рассказывала служащему.

Макар Ильич даже не повернул головы.

— Какому предложению? — спросил тот.

— К делу не относится. К делу относится риск изменения или утраты бухгалтерских записей, необходимых для рассмотрения денежных требований.

Служащий вздохнул.

— Оставляйте.

— Мне нужна отметка о срочности.

— Поверенный Трубин.

— Да?

— Вы же понимаете, что я не принимаю решение.

— Прекрасно понимаю.

— Тогда зачем смотрите так, будто лично я украл ваш резерв?

— Я пока вообще не употреблял это слово.

Служащий посмотрел на меня.

— Он всегда такой?

— С тех пор как я его знаю.

— Сочувствую.

— Спасибо.

Документы приняли.

Дальше оставалось ждать.

И вот это оказалось хуже всего.

Я вернулась на Верейскую после восьми.

Федор дал мне до полудня следующего дня.

Данила снял свое предложение.

Макар Ильич ждал распоряжения суда.

Степан нашел еще два письма княжеской конторы с просьбой прислать копии счетов «для резервного учета».

Настасья заставила меня поужинать.

В половине десятого приехал посыльный от Макара Ильича.

Я открыла конверт.

Внутри лежала короткая записка:

«Ходатайство удовлетворено частично. Завтра в девять утра разрешен осмотр книг центральной конторы в части операций по Верейскому дому и расчетному поручению А. П. Левшиной. Буду у вас в восемь».

Я прочитала дважды.

Потом пошла в контору.

Степан еще был там.

— Домой не собираетесь?

— Вы тоже.

Я положила записку перед ним.

Он прочитал.

— Дали?

— Да.

— Значит, завтра узнаем.

— Если книги покажут.

— По распоряжению суда обязаны.

Я посмотрела на него.

Степан понял.

— Даже не говорите.

— Что?

— Что договор Недолина тоже обязаны были передать.

— Я ничего не сказала.

— По лицу видно.

Теперь уже трое.

— Идите домой.

— А вы?

— Тоже.

Он не поверил.

Правильно.

Я вернулась в квартиру и снова достала предложение Федора.

До полудня.

Если утром книги подтверждают законное использование резерва, моя позиция становится намного слабее.

Тогда Федор предлагает мне выход, который финансово действительно лучше большинства альтернатив.

Если книги покажут, что резерв ушел не туда, его предложение приобретает совсем другой смысл.

Он не спасает дом.

Он предлагает вернуть то, что и так не имел права тратить, в обмен на новый брак и отказ от претензий.

Разница огромная.

И определить ее должны были несколько строк в бухгалтерской книге.

Я сложила документы.

Впервые за весь день решение стало простым.

Не легким.

Но простым.

До того как отвечать Федору, я должна увидеть эти строки.

Утром Макар Ильич приехал без пяти восемь.

Я уже ждала внизу.

— Завтракали?

— Да.

— Хорошо. Сегодня хотя бы одна проблема решена.

С нами ехал служащий имущественного отделения, которому поручили присутствовать при осмотре и заверить копии.

Молодой мужчина с таким серьезным выражением лица, будто его отправляли не в княжескую контору, а принимать городскую казну.

По дороге Макар Ильич еще раз перечислил, что нам нужно.

Главная расчетная книга центральной конторы за текущий год.

Отдельный реестр целевых резервов.

Журнал операций по поручениям супругов.

Документы по переводу семнадцати тысяч восьмисот с Верейской.

Записи, подтверждающие расходы резерва.

— Если покажут все, сколько займет?

— Несколько часов.

Я посмотрела на часы.

— У меня до полудня.

— У вас нет обязанности отвечать князю вообще.

— Обещала.

— Это личная договоренность.

— Все равно обещала.

Макар Ильич не спорил.

В центральной конторе нас уже ждали.

Не Федор.

Старший счетовод, которого я раньше не видела, и тот же поверенный, что присутствовал вчера.

Служащий суда предъявил распоряжение.

Поверенный прочитал.

— Объем осмотра ограничен Верейским домом.

— Мы именно это и просили, — ответил Макар Ильич.

— Коммерческие сведения по другим объектам раскрыты не будут.

— Не нужны.

Старший счетовод повел нас в соседнюю комнату.

Там стояли шкафы с книгами.

Много.

Очень много.

Я сразу поняла, почему Федор не хотел показывать всю бухгалтерию на разводе.

На поиск нужного документа можно было потратить день.

Но счетовод знал систему.

Первый том появился быстро.

Реестр входящих платежей.

Мы нашли квартиры Верейской.

Суммы совпадали.

Получатель — центральная контора.

Основание — предварительная годовая плата.

Дальше шла отметка:

«Отнести в капитальный резерв объекта В-27».

Макар Ильич показал строку служащему.

Тот записал номер страницы.

Следующая книга.

Реестр резервов.

Верейская там была.

Отдельной строкой.

Семнадцать тысяч восемьсот с небольшим.

Дата формирования.

Дата перевода.

И ссылка:

«Главная книга, раздел внутреннего распределения, лист 214».

Я посмотрела на Макара Ильича.

Он ничего не сказал.

Старший счетовод подошел к другому шкафу.

Открыл.

Провел рукой по корешкам.

Остановился.

Потом проверил соседнюю полку.

— Что? — спросил служащий.

Счетовод не ответил.

Перешел к следующему шкафу.

— Где главная книга? — спросил Макар Ильич.

— Сейчас.

Он начал доставать тома.

Первый.

Второй.

Третий.

Нужного не было.

Поверенный Федора подошел ближе.

— В чем проблема?

— Главная книга за этот период должна стоять здесь.

— Может быть у счетовода, который вел сверку.

— Я старший счетовод.

— Тогда где?

Мужчина побледнел, лицо заметно посветлело. Он позвал служащего, через несколько минут — еще одного. Начались вопросы: кто брал книгу, когда ее видели в последний раз, была ли она в архиве, передавали ли в кабинет князя, отправляли ли на проверку.

Никто не знал.

Или никто не хотел говорить при нас.

Макар Ильич повернулся к представителю имущественного отделения.

— Прошу зафиксировать отсутствие книги, прямо указанной в реестре как источник записи по спорной операции.

— Зафиксирую.

Поверенный Федора вмешался:

— Отсутствие книги в шкафу не означает ее утраты.

— Я этого не сказал.

— Вы именно к этому ведете.

— Я веду к тому, что суд разрешил осмотр документа, а документ не представлен.

Служащий записывал.

Я подошла к реестру резервов и еще раз прочитала ссылку.

Лист 214.

Там должен был быть не чей-то вывод и не версия Федора, а обычная проводка с ответом на главный вопрос: куда ушли деньги.

— Когда книгу видели последний раз? — спросила я.

Старший счетовод посмотрел на помощника.

Тот неуверенно ответил:

— Вчера.

— Когда именно?

— После обеда.

— Кто работал?

— Не помню.

— Вы вчера были здесь?

— Был.

— Значит, кто-то должен помнить.

Поверенный Федора сказал:

— Госпожа Вересова, вопросы задает представитель суда.

Я повернулась к нему.

— Тогда пусть задает.

Служащий имущественного отделения поднял голову от записи.

— Кто последним расписывался за получение главной книги?

Счетовод открыл журнал выдачи.

Нашел нужную дату.

И замолчал.

— Есть запись? — спросил Макар Ильич.

— Есть.

— Кто?

Счетовод повернул журнал к служащему.

Тот прочитал.

Потом посмотрел на поверенного Федора.

— Книга выдана вчера в семнадцать сорок в распоряжение центральной конторы. Получатель не указан. Есть только отметка «для внутренней сверки».

— Кто поставил отметку?

— Подпись неразборчива.

Макар Ильич наклонился.

— Копию.

— Это внутренний журнал, — возразил поверенный.

Представитель суда ответил раньше:

— Запись относится к отсутствующему документу, включенному в распоряжение. Копия будет снята.

Я посмотрела на часы.

Десять двадцать.

До ответа Федору оставалось меньше двух часов.

Главная книга исчезла вчера вечером.

После того как мы получили документ с его предложением.

После того как Макар Ильич подал ходатайство.

Я не могла доказать связь.

Даже думать о ней как об установленном факте было рано.

Но совпадение мне не нравилось.

Из коридора вошел служащий.

— Аксинья Павловна Вересова здесь?

— Я.

Он протянул небольшой конверт.

Без официальной печати.

Только моя фамилия.

— От князя Левшина.

Макар Ильич посмотрел на часы.

Я вскрыла.

Внутри была одна строка.

Почерк Федора я уже знала достаточно хорошо.

«Мое предложение действует до полудня».

Ни приветствия.

Ни подписи.

Я посмотрела на пустое место в шкафу, где должна была стоять главная книга.

До полудня оставался час и тридцать семь минут.

Глава 7. Я больше ничего у вас не возьму

— Зафиксируйте время получения записки, — сказала я.

Представитель имущественного отделения поднял глаза.

— Простите?

Я протянула ему конверт.

— Посыльный принес ее сюда, во время официального осмотра.

Макар Ильич посмотрел на меня, потом на записку.

— Правильно.

Поверенный Федора сразу вмешался:

— Личная переписка госпожи Вересовой не относится к распоряжению суда.

— А я и не прошу приобщать содержание, — ответила я. — Прошу отметить время доставки.

— Зачем?

— Потому что главная книга, которую нам обязаны предоставить, исчезла вчера вечером, а сегодня мне напоминают о сроке предложения, напрямую связанного с тем же денежным спором.

— Вы сейчас делаете вывод, для которого нет никаких оснований.

— Нет. Именно поэтому прошу зафиксировать только два факта.

Представитель имущественного отделения взял конверт.

— Время доставки можно указать в протоколе осмотра.

Поверенный Федора недовольно произнес:

— Это ничего не доказывает.

— Прекрасно, — сказала я. — Значит, вам нечего возражать.

Макар Ильич едва заметно качнул головой.

Не знаю, означало это одобрение или предупреждение не увлекаться.

Я повернулась к старшему счетоводу.

— Главная книга существует в одном экземпляре?

— Основная — да.

— Черновые записи?

— Есть журналы операций.

— Выписки?

— Частично.

— Квитанции?

— По платежам сохраняются.

— Банковские документы?

Счетовод посмотрел на поверенного Федора.

Вот это движение мне не понравилось.

— Отвечайте, — сказал представитель имущественного отделения. — В пределах операций по Верейскому дому.

— Безналичные перечисления подтверждаются банком.

— Значит, исчезновение главной книги не уничтожило сведения о переводах.

Счетовод немного помедлил.

— Не все операции проходили через банк.

— А перевод резерва?

— Внутри конторы.

— А деньги после него?

— Нужно смотреть.

— Где?

Он указал на несколько других томов.

Поверенный Федора поднялся.

— Распоряжение суда касается конкретных записей. Мы не будем превращать осмотр в ревизию всей конторы.

Макар Ильич ответил спокойно:

— Главная книга отсутствует. Поэтому мы имеем право проверить документы, на основании которых в нее вносились сведения.

— Не имеете.

Представитель имущественного отделения еще раз прочитал выданное ему распоряжение.

— Здесь сказано: «осмотр бухгалтерских и расчетных документов, непосредственно связанных с движением предварительной платы и капитального резерва объекта В-27». При отсутствии основного регистра первичные документы относятся к предмету осмотра.

Поверенный Федора поджал губы.

— В таком случае прошу ограничиться только этим периодом.

— Разумеется.

Я посмотрела на часы.

Десять двадцать семь.

До полудня оставался час тридцать три.

Раньше меня это заставило бы торопиться.

Теперь, наоборот, появилось странное спокойствие.

Федор сам назначил срок.

Он же решил, что к полудню я должна выбрать между его предложением и риском.

Но нигде не было написано, что я обязана принимать решение на основании тех документов, которые он сочтет удобным оставить на виду.

— Начнем с дня перевода резерва, — сказала я.

Старший счетовод открыл журнал операций.

Нужную запись нашли быстро.

Семнадцать тысяч восемьсот с небольшим были переведены из внутреннего резерва Верейской в общую кассу.

Дальше стояли номера трех расходных документов.

Я переписала их.

Первый счетовод принес через несколько минут.

Крупный платеж.

Не Верейская.

Не крыша.

Не городской сбор.

Оплата обязательства одного из складов княжеской конторы перед торговым товариществом.

Сумма — шесть тысяч.

Макар Ильич ничего не сказал.

Представитель имущественного отделения внес данные в протокол.

— Следующий.

Второй документ касался другой суммы.

Четыре тысячи восемьсот.

Получатель — поставщик, работавший с родовым имением Левшиных.

Назначение — просроченный расчет за работы предыдущего сезона.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость.

Не победа.

Именно злость.

Федор не оплатил из этих денег крышу Верейского дома.

Не исправил двор.

Не оставил резерв на будущий городской сбор.

Он закрыл ими собственные старые обязательства.

— Третий, — сказал Макар Ильич.

Счетовод не двигался.

— Что?

— Документ не здесь.

— Где?

— Его проводил другой отдел.

Поверенный Федора вмешался:

— Достаточно. Два расхода из общей кассы не доказывают, что они оплачены именно из средств Верейского резерва.

Макар Ильич повернулся к нему.

— Согласен.

Я даже посмотрела на него.

— Согласны?

— Деньги после перевода смешались с общими средствами. Нам нужно состояние кассы до операции.

Старший счетовод нахмурился.

— Это уже сведения по всей конторе.

— Нас интересует остаток, а не происхождение остальных денег.

Представитель имущественного отделения подумал.

— Остаток на начало дня можно показать без расшифровки прочих операций.

Поверенный возразил:

— Мы будем обжаловать выход за пределы распоряжения.

— Обжалуйте, — сказал Макар Ильич. — Но сначала исполните действующее.

Я посмотрела на него.

Иногда очень удобно иметь рядом человека, который спорит вместо тебя и не начинает при этом новую семейную историю.

Счетовод принес кассовый свод.

На начало дня в свободном остатке центральной конторы было чуть больше двух тысяч рублей.

После перевода с Верейской — почти двадцать.

В течение двух следующих дней из общей кассы ушло больше шестнадцати тысяч.

То есть без денег Верейского резерва эти платежи в таком объеме были бы невозможны.

Это все еще не доказывало, какая именно купюра пошла какому получателю.

Но деньги не имели привычки ждать в отдельном углу кассы, пока кто-нибудь решит, как их назвать.

— Третий расход, — напомнила я.

Старший счетовод позвал помощника.

Тот принес тонкую папку.

Сумма была семь тысяч.

Почти остаток.

Назначение: временное пополнение расчетного счета торгового товарищества, долей в котором владел Федор.

Я помнила это товарищество еще из первого перечня имущества на разводе.

Три платежа.

Шесть тысяч.

Четыре восемьсот.

Семь тысяч.

Суммарно больше самого резерва, но часть средств в кассе была и до перевода.

Все расходы не имели отношения к Верейскому дому.

Ни один.

Поверенный Федора уже не спорил с каждой строкой.

Он перешел к другому.

— Напоминаю, что госпожа Левшина выдала расчетное поручение. Контора имела право производить взаимозачеты при имущественном разделе.

Макар Ильич протянул ему копию той самой четвертой страницы.

— За исключением целевого резерва, назначение которого не прекращено.

— Мы не признаем, что эта оговорка применяется к Верейскому объекту.

— Тогда покажите письменное прекращение назначения.

— Его мог дать князь как собственник.

— Письменно.

— Если документ существует, он будет представлен.

— Мы осматриваем документы сейчас.

Поверенный посмотрел на счетовода.

Тот заметно напрягся.

— У нас нет отдельного распоряжения по форме, которую вы описываете.

— То есть нет.

— Я сказал другое.

— Вы сказали, что документа нет.

— В отдельной форме.

— Тогда в какой?

Счетовод перелистал журнал.

— Могло быть распоряжение владельца на самой операции.

Я подошла ближе.

Вот оно.

В журнале внутреннего распределения, который у нас уже был в копии, напротив перевода стояло:

«По распоряжению владельца».

— Федора, — сказала я.

— В тот момент князь был владельцем дома, — ответил поверенный.

Макар Ильич не спешил.

— Аксинья Павловна к этому моменту уже выдала расчетное поручение?

Счетовод проверил дату.

— Да.

— По которому целевой резерв нельзя использовать в общем обороте без письменного прекращения назначения лицом, в интересах которого он учитывается?

Поверенный ответил вместо него:

— Вы все еще не доказали, что таким лицом была госпожа Левшина.

— Тогда кто?

— Собственник дома.

— Если собственник мог сам создать резерв, сам потратить его на что угодно и потом объявить, что условия расчетного поручения соблюдены, зачем вообще понадобилась оговорка о целевом назначении?

Поверенный промолчал.

Макар Ильич повернулся к представителю имущественного отделения.

— Прошу внести в протокол отсутствие отдельного письменного прекращения целевого назначения и три установленных расхода, совершенных после перевода резерва.

Тот записал.

Я посмотрела на часы.

Одиннадцать семь.

Еще пятьдесят три минуты.

— Банковские подтверждения по этим платежам можно получить?

— Первый и третий проходили через Государственный банк, — сказал счетовод. — Второй частично наличными.

— Нужны копии.

— Их придется запрашивать.

— Запрашивайте.

Поверенный Федора устало произнес:

— Госпожа Вересова, даже если допустить нарушение внутреннего порядка учета, это не означает, что князь обязан возвращать вам семнадцать тысяч восемьсот.

— Мне не нужно, чтобы он возвращал их мне.

— Кому же?

— Дому.

Он хотел ответить.

Не успел.

В дверях появился служащий.

— Князь Федор Аркадьевич прибыл.

Конечно.

До полудня.

Я посмотрела на Макара Ильича.

— Вы его вызывали?

— Нет.

Поверенный тоже выглядел не слишком довольным.

Значит, не он.

Федор вошел через минуту.

Без спешки.

Остановился у двери и оценил происходящее: открытые книги, представителя имущественного отделения, разложенные документы.

— Доброе утро.

— Уже почти день, — сказала я.

Он посмотрел на часы.

— Поэтому и пришел.

— За ответом.

— Да.

Макар Ильич встал.

— Мы еще проводим официальный осмотр.

— Я не мешаю.

— Тогда подождите снаружи.

Федор взглянул на него.

— Я владелец конторы.

— Именно поэтому.

Представитель имущественного отделения явно хотел оказаться в другом месте.

Я вспомнила Осипа Карповича в день развода.

Похоже, у всех служащих рядом с нами постепенно появлялась одна мечта.

— Не надо, — сказала я. — Ответ у меня есть.

Макар Ильич повернулся ко мне.

— Вы уверены?

— Да.

Федор сделал шаг вперед.

Я взяла его вчерашнее предложение из своей папки.

Оно лежало там с утра.

Развернула.

— Ты возвращаешь резерв, берешь на контору расчеты с жильцами, закрываешь денежный спор, а я возвращаюсь на Сретенскую, снова становлюсь твоей женой и отказываюсь от претензий за период до развода.

— Верно.

— Вчера я действительно рассматривала предложение.

Федор не улыбнулся.

Просто ждал.

— Потому что думала, что выбираю между плохим финансовым решением и хорошим.

— А теперь?

Я указала на открытые книги.

— Теперь выяснилось, что ты предлагаешь мне в качестве преимущества вернуть деньги, которые твоя контора вывела из целевого резерва и потратила на другие твои обязательства.

— Это спорное толкование.

— Возможно.

— Суд еще ничего не решил.

— Тоже верно.

— Тогда твое положение не изменилось.

— Изменилось мое понимание.

Федор посмотрел на документы.

— Ты собираешься рисковать домом из-за нескольких бухгалтерских записей.

— Нет.

— Тогда соглашайся.

Я медленно сложила его предложение пополам.

— Я больше ничего у вас не возьму, князь Левшин.

Он замер.

Не из-за фамилии.

Из-за обращения.

Мы снова стали двумя людьми по разные стороны стола.

— Даже деньги, которые считаешь своими?

— То, что принадлежит Верейскому дому, вы вернете Верейскому дому. Не в подарок мне. Не в обмен на брак. Не за отказ от вопросов.

— А если суд решит иначе?

— Тогда исполню решение.

— И если придется заплатить жильцам самой?

— Заплачу.

— Из пятидесяти тысяч, которые получила от меня.

Вот теперь я улыбнулась.

— Не переживайте. Их происхождение в соглашении о разводе прописано достаточно ясно.

Федор посмотрел на меня еще несколько секунд.

— Значит, это окончательный ответ?

— Да.

— Из-за книг?

— Нет.

— Тогда из-за чего?

Я могла объяснить долго.

Про прежнюю Аксинью, которая любила его и уступала.

Про себя, которой понадобились недели, чтобы понять цену права принимать решения.

Про дом.

Про жильцов.

Про Данилу.

Про то, что хороший договор не исправляет плохой союз.

Ничего из этого Федор не должен был услышать сейчас.

— Потому что второй раз я уже знаю, за кого вы предлагаете мне выйти замуж.

Он слегка нахмурился.

— И?

— Первый раз Аксинья этого не знала.

Он не понял.

И не мог.

Я не стала объяснять.

Федор взял со стола свое предложение.

— Хорошо.

Никакой сцены.

Никаких угроз.

Он аккуратно убрал бумагу во внутренний карман.

— Продолжайте.

— Что?

— Проверку.

Он повернулся к поверенному.

— Все документы в пределах распоряжения предоставить.

Тот явно хотел возразить.

— Федор Аркадьевич...

— Все.

Потом Федор посмотрел на меня.

— До суда.

— До суда.

Он ушел.

Я дождалась, пока дверь закроется.

Макар Ильич произнес:

— Хорошо.

— Что именно?

— Что вы отказались до того, как мы получили решение.

— Почему?