Незнакомец остановился в двух шагах от меня.

— Господин Винтерскай. — Он поклонился по этикету для человека без титула, но при деньгах. — Тобиас Рикке, поверенный дома Клейн. Примите моё искреннее сочувствие. И передайте его господину Дайлу, когда он будет в состоянии его принять.

В его словах звучало неподдельное сочувствие. Вот что было противнее всего. Голос шёл без запинки, взгляд держался на мне, пальцы лежали на полях шляпы. Приди сюда сейчас дознаватель Ринн со своей папочкой, она записала бы всё дословно и не нашла бы в протоколе записи его слов ничего, кроме сочувствия соседа.

— Благодарю, — сказал я.

— Дом Клейн скорбит вместе с городом. — Рикке повернулся к огню и вздохнул. — Знаете, что меня всегда огорчало в моём ремесле? Закон прекрасно защищает имена. Титулы, гербы, ученические знаки. Ваш медальон, к примеру.

Он задержал взгляд на фениксе с семью перьями у меня на груди.

— Ни один суд, ни одна гильдия, ни один дом в здравом уме не тронут человека, который его носит. Ваша жизнь и ваше положение защищены лучше, чем у половины советников города.

Рикке выждал пару секунд.

— А вот дома друзей закон защищает куда хуже. — Рикке свёл брови. — Частное строение. Пересохшие за лето балки. Старая проводка духовных ламп. Медальон тут бессилен, и это огорчает меня как юриста. Господин Дайл страховался?

— Нет.

— Жаль. Очень жаль. Я бы на вашем месте пересмотрел договоры по остальным объектам. Ресторан, пивоварня, склады. Пока есть время.

Пока есть время.

Он сказал это вежливо, с заботой и прямо в глаза. Мне давно не было настолько спокойно.

Когда орут и машут руками, ты злишься. Когда с тобой разговаривают вот так, злиться перестаёшь совсем. Злость мешает думать, а выяснить предстояло многое: сколько у них людей, где мастерские, кто возит, кому платят, где узкое место. Ярость подождёт.

— Господин Рикке, — сказал я громко.

Достаточно громко, чтобы слышала половина улицы. Люди у ограды перестали передавать вёдра.

— Обвинять я никого не буду. У меня нет доказательств, а без них обвиняют только дураки и покойники. Поэтому скажу при всех одну вещь, чтобы потом никто не удивлялся. За это заплатят. Все, кто приложил руку, каждый по своей доле, до последнего медяка. Я всю жизнь плачу по счетам сам и выставляю их другим.

Рикке улыбнулся и поправил перчатку. Моя угроза его позабавила.

— Похвальная твёрдость, — сказал он и надел шляпу. — Всего доброго. Семье Дайл моё почтение.

Он развернулся и пошёл прочь. Слуга поспешил следом с табуретом, который ему так и не понадобился.

Рикке уходил через толпу, а в голове у меня кружили мысли.

Дом сгорел за час. Состав закладывали заранее, по всему периметру, снизу под плинтус, как говорил Бертольд. Значит, внутри кто-то побывал. Значит, состав где-то купили или сварили. А всё, что варят и продают, оставляет след: расписка, опись, возчик, накладная. Огонь можно сделать бесследным. Бухгалтерию — никогда.

Огонь за спиной осел и через несколько минут погас сам. Просто доел всё, до чего дотянулся, и выгорел до дна вместе со всеми уликами, которые могли бы остаться на пепелище.

Работа мастера. Сволочи, но мастера.

Дальше я работал. В такие моменты во мне включался шеф на вечерней раздаче: говори коротко, назначай ответственного, ставь срок.

— Освальд, вези семью на доки. Конторская часть, верхние комнаты: там тепло и есть печь. Бабушку в дальнюю, с окном на реку, она любит воду.

— Слушаюсь, господин Винтерскай.

— Бертольда в лекарскую палату, потом туда же. Он завтра попробует встать к плите — ты его не пустишь.

— Разумеется, не пущу, — отозвался Освальд с достоинством человека, который уже мысленно запер кухню на засов.

— Морган. Завтра в девять доклад по страховкам и договорам. Что можно застраховать — страхуем. Что нельзя — охраняем.

— Записал, — сказал Морган.

Голос у него сел, зато фраза вышла привычная, и ему явно стало немного легче.

Каталина приехала к вечеру и минут сорок ползала по остывающему пепелищу с ножом и склянками. Выбралась перемазанная сажей по локоть и очень довольная, что для неё было странным сочетанием.

— Спёкшийся грунт под фундаментом, — сказала она, тряхнув склянкой. — Состав сожрал сам себя, но грунт под ним схватился коркой. Внутри кое-что осталось. Через два дня назову основу и кто это мог сделать. Полный разбор займёт неделю.

— Даю девять дней.

— Значит, девять. — Она посмотрела на меня искоса. — Ты слишком спокойный. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — пожал я плечами. — Но месть блюдо которое подают холодным и на трезвую голову.

Последним я нашёл Адриана Лирмонта.

Он приехал ещё днём, привёз двадцать человек и с тех пор молча таскал вёдра вместе со всеми, что для наследника дома Лирмонт вообще-то не по чину. Я отвёл его к воротам и вложил ему в руку конверт с оттиском переплетённых змей.

— Не вскрывать, — сказал я. — Ни завтра, ни через неделю. Я передам, когда надо будет это сделать. Услышишь — вскрываешь и делаешь всё, что написано.

Адриан посмотрел на конверт. Потом на меня.

Обычно он в таких случаях орёт «Ше-е-еф!» и хохочет на весь квартал.

Сейчас он молча сунул конверт за пазуху и застегнул куртку на все пуговицы.

Следующие восемь дней прошли тихо.

Тихо в том смысле, что никто больше ничего не поджёг. По остальным фронтам нас прижали всерьёз. Сорвалась поставка льда, перекупили сразу троих возчиков, управа прислала проверку мер и весов, а по рынку опять пополз слушок про рыбу с душком.

Лёд заменили ящики с морозильным составом Каталины, и вышло дешевле. Возчиков заменил Визирь, который взял доставку на верхний ярус с оплатой рыбой. Заодно он привёл нескольких взрослых орлов из соседних гнёзд; после недолгого торга мыслями-образами мы договорились ещё об одном ночном вылете всем звеном. Оплата, разумеется, тоже рыбой. Проверяющим я устроил обед на восемь персон. Немолодой чиновник полдня рассказывал со слезой про уху, которую варила его мать. Про рыбу с душком в городе больше не говорили.

Клейны молчали. Рикке нигде не появлялся. Дом Клейн соблюдал траур столько, сколько требовали приличия.

Пепелище я выкупил у Дайлов на пятый день. Именно выкупил, по оценке городского землемера. Морган спорил два часа, а Майя закончила спор одной фразой: «Морган, мальчик хочет заплатить. Возьми, иначе он всю ночь спать не будет». Артель Тибора вышла на площадку на седьмой день. Я собирался поставить там дом, в который Дайлы въедут и забудут, что когда-то лишились прежнего.

По ночам я работал с рогами.

Восемь пар рогов Железного Оленя Адриан за три дня собрал по звероводческим хозяйствам региона. Каждый комплект — два шага в размахе, десяток отростков на каждом роге. Багровая неоновая краска в три слоя. Слизь строительной улитки в горшках под мокрой тряпкой: она схватывает сразу, зато дозревает полсуток, и это надо было учесть в графике. Возился я с ними по ночам в дальнем ангаре, потому что днём такую мастерскую людям лучше не показывать.

Сроки до пробуждения родословной я тоже держал в голове. У меня оставалось меньше восемнадцати дней, и огонь под кожей поднимался каждую неделю всё злее и злее. До конца обещанного демонам двухнедельного срока оставалось пять дней. Багрот сказал: «Две недели, не больше», — и я почему-то был уверен, что тысячелетний командир легиона умеет считать не хуже меня.

Значит, тянуть некуда. Оставалось найти ночь, когда в сквере не будет ни людей, ни стражи.

Утром девятого дня в контору принесли записку из Академии.

Элиза прочитала её у окна. Плечи у неё застыли. Новость поганая. Она сложила листок вчетверо и убрала в папку, к накладным.

— Что там?

— Ничего важного. По орехам за эту неделю собрали четыре бочонка первого сорта, два второго. Ортвин пишет…

— Элиза.

Она замолчала. Потом достала листок обратно и молча положила передо мной.

Писал некий Андре Капунетти. Однокурсник, назначенный ей в партнёры для церемониального выхода и первого танца ещё месяц назад, когда бал переносили. Письмо составили безупречно. Глубочайшее сожаление. Непредвиденные семейные обстоятельства. Уверенность, что госпожа Дайл найдёт достойную замену в оставшийся срок.

Оставшийся срок составлял десять часов.

— Капунетти держат два склада в нижнем ярусе, — без запинки произнесла Элиза. — Оба арендованы у дома Клейн.

Вот и всё объяснение. Никто ничего не приказывал. Просто в городе стало известно, что дом Дайл нынче горит, а дом Клейн скорбит, и умные люди сделали выводы.

Можно сжечь человеку дом. Громко, дорого, со следами. А можно вот так, бумажкой на четверть листа, отнять у девчонки единственный вечер, которого она ждала с четырнадцати лет. Стоит бесплатно, следов ноль, виноватых нет. Даже похлопать захотелось.

— Ничего страшного, — сказала Элиза, забирая листок. — Схожу одна. Многие приходят без пары.

— Немногие. И ты не пойдёшь туда одна.

Она вскинулась.

— Пойдёшь со мной, — сказал я. — Выход и первый танец за мной. Если, конечно, госпожа управляющая не считает, что я испорчу ей вечер.

Элиза открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты умеешь танцевать? — выговорила она наконец.

— Обижаешь. — Я пожал плечами. — Я умею всё, чему меня когда-то заставили научиться.

Учился я один раз, зато с полной отдачей. В прошлой жизни мне надо было попасть на закрытый ужин к одному человеку, а туда пускали только парами. Три недели, зеркало и злая пожилая дама, которая била меня веером по локтю. Веер я ей потом простил.

— Ив, — сказала Элиза. — Ты понимаешь, что там будет Корделия?

— Понимаю. Ей же хуже.

Вечером за нами приехала карета. Бабушка Майя, которая ещё девять дней назад собиралась на бал сама, в итоге осталась на доках с Морганом. Сказала, что танцевать ей теперь не с руки, а вот волосы Элизе укладывала два часа лично.

До этого я подходил к Академии максимум на соседнюю улицу: серая коробка на третьем ярусе, вросшая в скалу, с узкими окнами и двором, в котором вечно кто-то кого-то гонял по кругу. Днём эта серая коробка обещала сделать из тебя полезного члена общества без наркоза.

Сегодня её было не узнать.

Подъездную дорогу закрутили спиралью, а по краю зажгли цепочку духовных камней. Кареты поднимались по светящейся дорожке. Мраморную лестницу мыли дважды за час: бальные туфли, в отличие от сапог, грязи не прощают. Из дверей било светом, музыкой и запахом духов пополам с горячим воском.

Дворцовый фасад кончался за третьей колонной. Там всё так же висела забытая доска объявлений с расписанием пересдач и приказом взыскать ущерб с некоего Тумаса Б. за порчу инвентаря.

На один вечер Академию превратили в настоящий дворец, однако учебные коридоры всё равно пахли воском, мелом и потом.

Наша карета встала у лестницы. Я вышел первым и подал руку.

Элиза спустилась на мостовую, и разговоры на лестнице оборвались один за другим.

Тёмно-синий шёлк с серебряной вышивкой по подолу, серебряная пряжка на туфлях. А я стоял рядом в строгом чёрном, и на груди у меня поблёскивал феникс с семью разноцветными перьями.

Люди на лестнице смотрели на Элизу. Потом на медальон. Потом обратно на Элизу — и уже совершенно другими глазами.

— Дыши, — негромко сказал я. — Ты шла сюда девять дней. Точнее, четыре года.

— Я дышу, — соврала Элиза.

Зал я оценил за один проход, пока мы шли от дверей к столам. Знать у окон, где прохладнее. Преподаватели у дальней стены, поближе к выходу. Выпускники в центре, кучками по факультетам. Закуски скромные, зато вина не пожалели: явный признак того, что смету урезали в последний момент.

Корнелиус Вейл говорил недолго.

Глава города поднялся на возвышение, оглядел зал, и зал заткнулся сам, без всяких напоминаний. Практик третьей ступени, когда ему нужно, занимает помещение целиком.

— Вы отучились, — сказал он. — Город потратил на вас деньги и время. Теперь ваша очередь. Работайте так, чтобы через десять лет мне не пришлось объяснять казначейству, куда ушли эти деньги. Танцуйте.

И сошёл вниз.

Вот за это с Вейлом удобно. Ни одного лишнего слова.

Ударили струны. Пары потянулись в круг, и распорядитель начал объявлять имена.

— Госпожа Элиза Дайл. Сопровождающий…

Он запнулся, глядя в список, где стояло вычеркнутое имя.

— Ив Винтерскай, — произнёс я.

По залу прошло движение. Тихое, вежливое, но отчётливое.

Я вывел Элизу в круг.

На первых двух шагах пальцы Элизы заледенели в моей ладони, спина одеревенела, а взгляд упёрся строго в моё плечо. Зал для неё оставался где-то сбоку.

На третьем такте что-то щёлкнуло.

Она поймала ритм. Плечи опустились, подбородок пошёл вверх, пальцы перестали дрожать. К середине круга Элиза держалась так же уверенно, как вела бы отчёт по плантациям, а на повороте у окон впервые за девять дней засмеялась.

Я выигрывал бои на арене. Я брал верх в битве алхимиков у Гильдии. Я поднял из пепла торговый дом и построил на реке дело, которое кормит две сотни человек. И вот сейчас, под скрипки, фальшивившие на верхах, все эти победы стоили ровно столько же, сколько улыбка человека, который четыре года ждал этого вечера и уже успел с ним попрощаться.

Дорого. Но, чёрт возьми, оно того стоило.

Музыка смолкла. Мы поклонились, зал похлопал, и я отвёл Элизу к столам, где нас уже ждали.

Их было трое, и ждали они явно не меня.

Корделия Клейн стояла посередине, расправив плечи и вздёрнув подбородок. Вот только веер она сжимала до побелевших костяшек.

Соня Альмер справа говорила приятные вещи, но после каждой фразы косилась на дверь: разрешения радоваться ей ещё не выдали.

Слева стояла Матильда Святогус, и вот ей было по-настоящему весело. Поэтому от неё и следовало ждать самых ядовитых шпилек.

— Элиза! — Матильда обняла её, едва касаясь. — Ты прелестно танцевала. Мы так за тебя переживали. Такое горе. Ты теперь где живёшь, милая?

— На доках, — спокойно ответила Элиза.

— На доках, — с преувеличенным восхищением повторила Матильда.

— Платье просто чудесное, — вставила Соня. — Прошлогодний фасон Розетты? У неё очень достойные вещи для своей цены.

— Достойные, — согласилась Элиза. — Сто серебряных. Я заплатила из собственного жалованья.

Все замолчали. В этом кругу назвать цену платья вслух считалось верхом неприличия.

Корделия развернула веер.

— И всё же тебе повезло, — мягко проговорила она. — Кавалера ты нашла в самый последний момент. Пусть и одолженного у собственного нанимателя. Господин Винтерскай, вы чрезвычайно добры к своим служащим.

Я открыл было рот. И тут же закрыл.

Потому что Элиза чуть повернула голову и бросила на меня короткий взгляд: не лезь.

Ну, не лезу.

— Господин Винтерскай мне не одалживался, — сказала Элиза. — Он пришёл, потому что я его попросила. А что до нанимателя: за эту неделю я подписала три договора с домом Лирмонт и приняла шестую бочку орехов Девяти Жил с плантаций, которыми управляю сама. В прошлом году эти плантации принадлежали твоей семье, Корделия. И они были убыточны и денег они почти не приносили.

Веер замер.

— Ты наверняка знаешь цифры лучше меня, — вежливо добавила Элиза. — У вас в доме их наверняка обсуждали.

Соня принялась с предельным вниманием изучать свой бокал. Матильде стало ещё веселее, только теперь уже по другому поводу.

— И насчёт дома спасибо за заботу, — закончила Элиза. — Новый уже строят, артель Тибора вышла на площадку. Заходи на новоселье. Я обязательно пришлю приглашение.

Она улыбнулась, склонила голову на предписанный этикетом угол и отвернулась.

Я допил легкое вино и поставил бокал.

Я едва сдержался, чтобы не заулыбаться во весь рот. Только одна мысль царапала: фамилия Клейн прозвучала сегодня вечером уже второй раз, и оба раза после этого Элизе сочувствовали.

Испортили праздник в четверть двенадцатого.

В зал вошёл гонец в цветах управы, торопливо подошёл к Вейлу и что-то шепнул ему на ухо. Вейл выслушал, задал два коротких вопроса и поднял руку. Музыка оборвалась на полутакте.

— Празднование окончено, — объявил он. — В двух часах от города, у Сухого распадка, обнаружен лагерь сектантов. Численность значительная. Следопыт подтвердил культовую символику. Я выступаю с основными силами. Ярусные ворота закрыть на вход, выпускать строго по спискам. Общественные учреждения запереть, парки и открытые площадки освободить от людей. Всем разойтись по домам. Дозоры остаются, но патрулей на улицах будет меньше, поэтому без лишней нужды не бродите. Всю охрану направят охрану периметра!

По залу прокатился шум. Молодняк загудел, кто-то перепугался, кто-то, судя по горящим глазам, немедленно возжелал поучаствовать в рейде.

Глава города вышел. Следом потянулись стражники, преподаватели засуетились, распорядитель объявил, что кареты подадут по очереди.

Значит из парков уберут охрану и в Сквер Непокорённых Демонов будет пусто.

Люди торопливо разбирали плащи, а я старательно изображал человека, которому испортили чудесный вечер.

Адриана Лирмонта я нашёл у гардеробной. Он держал плащ и увещевал девчонку лет пятнадцати, свою младшую сестру, которая рвалась посмотреть, как конная стража выезжает из ворот.

— Адриан.

Он обернулся.

— Письмо, — бросил я.

Плащ он не выронил, и для него это было почти подвигом. Лицо у парня на секунду застыло, а затем подобралось. Впервые на моей памяти.

— Когда?

— Сегодня. В час пополуночи начинай собирать людей и ждите меня. Сестру отправь домой и под охрану, чтобы до утра носа не высовывала.

— Понял, шеф.

Обратно ехали молча. Карета спускалась по ярусам, за окном тянулись запертые лавки и редкие фонари, а на перекрёстках попадались патрули, шагавшие заметно быстрее обычного.

Элиза держала на коленях свёрнутый плащ и смотрела в окно.

— Мне понравилось, — сказала она наконец. — Даже до разговора с Корделией.

— Особенно до разговора с Корделией.

— Особенно до, — согласилась она и помолчала. — Ив… Скажи прямо. Они ведь не остановятся?

Ответ был очевиден. Врать я не собирался.

— Пока могут — не остановятся.

— А потом?

— А потом не смогут. Я даю тебе слово, Элиза. У дома Клейн больше не будет возможности дотянуться до моих людей. Ни через огонь, ни через бумажки, ни через мальчиков, пишущих вежливые письма за десять часов до бала.

Она долго смотрела на меня. В темноте кареты её глаза поблёскивали.

Затем молча придвинулась и прислонилась головой к моему плечу.

— Я верю, — проговорила она. — Ты всё время делаешь невозможное. Я уже привыкла и даже перестала удивляться.

У доков она вышла. Наверху, в конторских окнах, горел свет, и за стеклом маячила прямая фигура ожидавшего Освальда.

— Ты идёшь? — обернулась Элиза.

— У меня ещё дела.

Она задержала на мне взгляд. Слово «дела» в час ночи после приказа не выходить на улицу звучало скверно.

— Будь осторожнее, — попросила Элиза. — Пожалуйста.

— Всегда.

Дверь конторы за ней закрылась. Белая кошка скользнула следом. Рид и Дина уже ждали у входа; я отправил обоих в дальний рыбный ангар, а сам свернул к пустой лодочной мастерской переодеваться.

Бальный костюм и медальон Феникса легли в пространственный перстень, а на мне оказались серые штаны, серая рубаха и куртка с чужого плеча, купленная на барахолке в нижнем ярусе. Восемь пар рогов лежали в перстне вместе с горшками улиточной слизи и мотком духовной нити.

Я поднёс к лицу маску из синеватых пластин, уложенных рыбьей чешуёй.

Щёлк.

Под нижним ярусом города, глубже винных погребов и крысиных лазов, тянулись старые дренажные штольни. Когда-то по ним уходила в реку дождевая вода со всех улиц, но потом водостоки перестроили, и штольни высохли. На стенах проступила соль. В гулкой тишине было слышно, лишь как тяжело стучит собственное сердце.

Дозорный Веск бежал изо всех сил. Кровь стучала в висках, словно кузнечный молот.

Он проскочил два поста, выдохнул пароль и вывалился в круглый зал. Под сводом горел единственный светильник из багрового стекла. В его неверном свете замерли два десятка фигур в тёмных балахонах. Каменный жёлоб тянулся через весь пол к тоннелю под городскими воротами. Жёлоб был сух. По печати в центре зала ползали редкие красные искры.

Братство годами сливало в неё кровь — по капле, по чаше. Но сколько ни лили, древний знак едва тлел. Веск давно перестал верить, что доживёт до его пробуждения.

Предводитель сидел у печати на корточках и даже не шевельнулся, когда вбежал Веск. Маску предводителя дозорный видел вблизи второй раз в жизни: рогатая полумаска из чёрного дерева, только левый рог срублен под корень. Раз в луну хозяин катакомб смазывал срез свежей кровью.

— Говори, — глухо бросил он.

— Пастырь, дело в сквере. — Веск сглотнул ком в горле. — Около двух часов пополуночи вспыхнули формации. Зарево видели даже с крыш третьего яруса. Стража оцепила ограду, но сверху наши всё разглядели. Теперь рога есть у всех девяти владык. Багровые, светятся… Пастырь, свет на них пульсирует!

Люди в балахонах зашевелились. Кто-то охнул, кто-то тут же рухнул на колени.

Веск сжался, ожидая вспышки гнева или удара. Но предводитель лишь медленно поднялся, окинул взглядом печать и негромко рассмеялся:

— Тысячу лет город плевал на владык. Вешал таблички, водил детей смотреть на «непокорённых». — Он повёл рукой вдоль сухого жёлоба. — А этой ночью печать дала слабину, и владыки сами вернули себе рога. Знак яснее некуда, братья. Врата дрогнули. Осталось их толкнуть.

Он повернулся к залу, и Веск невольно втянул голову в плечи.

— Сегодня. До рассвета.

Из темноты выступил казначей братства — худощавый человек с чашей в ладонях. В густой крови медленно поворачивалась костяная игла.

— Пастырь, для полного насыщения печатей нужно море крови, — осторожно напомнил казначей. — Столько мы собирали бы лет десять.

— Значит, возьмём за одну ночь. — Пастырь холодно кивнул. — Стража сейчас пялится на сквер и стережёт пустой песок. Первый и второй отряды идут к арене, к вольерам. Третий берёт питомники при ней. Режьте всё живое и сцеживайте кровь в сосуды. Прольёте мимо жёлоба хоть каплю — спрошу за каждую.

— А родословная? — вполголоса спросил казначей. — Печать оживёт только от древней крови.

Пастырь взял у него чашу. Костяная игла качнулась и замерла остриём в сторону реки. Веск уже видел это не раз: третью луну подряд игла вздрагивала каждую декаду, ловила направление и поворачивалась к прибрежным кварталам.

— Носитель древней крови живёт у реки, у всех на виду, — усмехнулся под маской глава культа. — Юноша из рода Винтерскай. При нём ходит бронзовый кот о трёх хвостах — тот самый зверь, что разорил наш лагерь у оврага. Кровь такого зверя продавит печать до основания. Мальчишку брать живым. Я сам вскрою его по ритуалу, не торопясь. А кота можете тащить хоть по частям.

Он вернул чашу казначею и зашагал к дальнему тоннелю. Шестеро избранных молча поднялись и двинулись следом.

Веск смотрел им в спины и думал о том, что впервые за одиннадцать лет печать за его плечом тлеет чуть ярче обычного.

Владыки ждали тысячу лет. До рассвета они уж как-нибудь дотерпят.

Стражник Бруно нёс ночную вахту у внешних ворот поместья Клейн и откровенно скучал.

Служба здесь считалась лучшей в городе. Платили вдвое больше, чем в городской страже, кормили с господской кухни, а вся работа сводилась к тому, чтобы стоять с алебардой и изображать несокрушимую мощь. За восемь лет Бруно обнажал оружие дважды, и оба раза против пьяных гуляк. Кто в здравом уме сунется в родовое гнездо первого дома города?

Этой ночью на внешнем дворе дежурила шестёрка караульных. Ганс притащил из караулки жаровню, и они грелись вокруг неё, режась в кулачки. За последнюю луну эта забава вошла в моду во всех казармах: верхний бьёт, нижний убирает руку. Ганс продул восемь раз подряд, тёр отбитую ладонь и вполголоса матерился.

— Говорят, на балу дочка Дайлов танцевала с самим Винтерскаем, — протянул Ганс. — А наша госпожа Корделия потом веер сломала. Об колено.

— Ты-то откуда знаешь?

— Кучер их ещё с вечера разболтал. Говорит…

Договорить Ганс не успел.

Над внешней стеной низко загудело. Бруно вскинул голову. Три десятка огненных техник, выпущенных с крыш напротив, слились в сплошную волну шириной во весь двор. Она пронеслась над головами стражи и ударила в хозяйственные постройки у конюшен. По счастью, после вечернего перегона там не оставалось ни слуг, ни лошадей.

ВУ-УХ!

Яркий рыжий свет залил двор. Сухие дощатые крыши занялись разом.

Следом с тех же крыш посыпались десятки горящих стрел. Они вонзались в навесы, сеновал и сторожевые вышки.

— Тревога! — Голос Бруно сорвался на визг. — ТРЕВОГА! Нападение!

Дежурный офицер выскочил из караулки без шлема, окинул безумным взглядом пылающие сараи и ударил по рычагу сирены. Вой над поместьем поднялся такой, что мгновенно заложило уши. Затем офицер сорвал пломбу с родового ключа и вогнал его в гнездо активации.

Земля под сапогами мелко задрожала. Над внутренним двором взметнулся лазурный купол, укрывая особняк, казармы, вольеры и сад. Это была главная защита и гордость дома Клейн. У Бруно похолодело внутри. Он видел этот купол второй раз в жизни. В первый раз барьер поднимали при осаде, ещё при прежнем патриархе.

Стража высыпала к воротам и выстроилась в шеренгу. Бруно выглянул в смотровую щель и остолбенел.

Улица была забита до дальних фонарей. Портовые куртки, плотные артельные робы, багры, дубины, обитые железом щиты. На лбах людей темнели одинаковые метки. Полторы сотни человек, а то и больше. Впереди строя стоял худощавый парень в простой одежде, и на его груди тускло поблёскивал медальон с разноцветными перьями.

Справа от парня сидел зверь — крупный тигр с холкой выше человеческой груди; бронзово-червлёная шерсть отливала медью в свете пожара, а за спиной лениво шевелились три хвоста. Слева неторопливо переваливалась розовая тварь в перламутровом панцире, ростом парню по бедро. По панцирю перекатывались волны света, от которых у Бруно неприятно заныли зубы.

— Это ж Винтерскай… — прошептал Ганс. — Тот самый. С доков.

Дежурный офицер взбежал на надвратную площадку и крикнул вниз:

— Вы спятили⁈ Это поместье дома Клейн! Немедленно разойтись, пока целы, именем…

— Внешний двор дома Клейн должен сгореть, — спокойно произнёс юноша. — Людей без нужды не трогать.

Парень не повышал голоса, но его отчётливо услышала вся улица. Он ни разу не взглянул на горящие крыши, и от этого ледяного спокойствия у Бруно по спине побежали мурашки.

Ив поднял руку и резко опустил её.

Из толпы полетели бутыли с зажигательной смесью. Они ложились точно по периметру двора, в хозяйственные постройки; в строй стражи не упало ни единого снаряда. Тёмное стекло с треском разбивалось о стены и брусчатку. Разлитое зелье мгновенно вспыхивало густым яростным пламенем. Сеновал ухнул и занялся целиком. Пустые конюшни запылали следом. Весь внешний двор превратился в сплошное пожарище.

— За купол! Живо! — рявкнул офицер. — Во дворе нас эта толпа просто сомнёт! Все внутрь, быстро!

Бруно зажмурился и со всех ног бросился к сияющей стене. Охранный амулет на груди ощутимо нагрелся, пропуская его сквозь барьер. Оказавшись внутри, Бруно оглянулся.

Огонь уже пережёг массивный дубовый засов ворот. Брус с треском переломился, створки рухнули внутрь, и толпа с метками на лбах хлынула в проём. Люди заполнили пространство между пылающими постройками и плотной стеной замерли у самого купола.

Двое из нападавших нетерпеливо подались вперёд. Первый ударил по барьеру багром — стальное остриё со звоном отскочило. Второй с разбега врезался плечом, но стена света лишь слегка спружинила и с силой отбросила его назад на брусчатку.

Из казарм внутреннего двора уже выбегала сотня гвардейцев, на ходу застёгивая ремни доспехов. Это были ветераны и отборные бойцы дома. Увидев за барьером людей с баграми и дубинами, они дружно расхохотались.

— Грузчики! — крикнул кто-то из строя. — Портовая рвань пришла штурмовать поместье Клейнов!

— Эй, оборванцы! Этот купол осаду армий пережил! Секты зубы обломали!

Гвардия гоготала, и Бруно тоже немного отпустило. В самом деле: сгорели сараи, велика беда. До рассвета родовой барьер выдержит любую осаду, а утром подоспеет городская стража, и всю эту банду дружно отправят на каторжные рудники.

Смех оборвался, когда на крыльцо особняка неторопливо вышел господин Гельмут.

Средний сын патриарха был одет по-домашнему, но на правой руке тяжело поблёскивал перстень с двумя родовыми ключами. За последний месяц Гельмут постарел лет на десять: его сына сослали в чужую секту на полвека, и весь дом прекрасно знал, кого он в этом винит. Он спустился по ступеням, подошёл к куполу вплотную и сквозь лазурную преграду вперил взгляд в худощавого юношу.

— Господин Винтерскай, — Гельмут говорил негромко, но над тихим двором каждое слово звучало отчётливо даже сквозь треск огня. — Вы сожгли мой двор и привели сюда эту шваль. За сегодняшнюю ночь ответите и вы, и каждый урод с багром за вашей спиной. — Он резко обернулся к строю: — Гвардия, огонь на поражение!

Купол пропускал атаки изнутри. Бруно знал об этом с первого дня службы, а теперь увидел своими глазами: лазурная плёнка выпустила техники наружу и тут же сомкнулась. В нападавших полетели ледяные копья, огненные стрелы и каменная картечь.

Залп обрушился на толпу.

Розовая тварь пронзительно взвизгнула, и над передними рядами раскрылся сияющий перламутровый щит, погасивший добрую половину техник. Бойцы вскинули обитые железом щиты, принимая остальное, но фланги остались открытыми. Раздались крики боли. Двое упали замертво. Кровь тёмными ручьями потекла к водостоку.

Передние ряды невольно дрогнули и подались назад.

Ив посмотрел на павших бойцов, затем перевёл взгляд на Гельмута. Бруно инстинктивно отшатнулся, хотя между ними было добрых полсотни шагов и юноша смотрел вовсе не на него.

— До этой ночи между нами был один сожжённый дом, — твёрдо произнёс Ив. — Сегодня мы пришли за возмещением, а не за вашими жизнями. Вы могли отсидеться за куполом до утра, но решили бить на поражение. Запомните: первыми пролили кровь вы. — Не оборачиваясь, он скомандовал своим: — Бьём одновременно. Цельтесь туда, куда ударит Дина.

Дина с шумом набрала полную грудь воздуха.

— АП-ЧХИ!

Мерцающий сгусток размером с бочку вылетел из её пасти и загудел на лету. Как только он ударил в купол, следом пришлись остальные техники. По той же точке хлестнула вода, врезались огненные шары и каменные кулаки, полоснули воздушные лезвия. Ни один боец не промахнулся.

БУ-УМ!

Сеновал тряхнуло. Последние стропила сорвало с горящей крыши и отбросило во двор.

Лазурная оболочка вмялась внутрь примерно на локоть. По ней разбежались радужные пятна, но уже через мгновение купол снова стоял ровно, будто по нему и не били.

Гвардейцы сперва застыли, а потом захохотали ещё громче. Гельмут поправил перстень и усмехнулся Иву в лицо:

— Впечатляет. А теперь послушайте меня, господин Винтерскай. Триста лет мой род укреплял эту защиту кровью и золотом. К утру от вашего уличного войска ничего не останется. Дом Клейн останется.

Воронка над поместьем вышла на полный оборот. Совокупная мощь двадцати старших гудела в ночном небе, как исполинский жёрнов, и от этого гула ныли зубы. Брусчатку затянуло инеем, хотя по краям двора всё ещё догорали сараи.

Я довёл правую ладонь до нужной точки за спиной и продолжал считать. Сорок шагов до террасы. Одиннадцать метров вверх, до парящего старика. Вихрь набирал плотность рывками, потому что старшие вливали силу вразнобой, и в этой сияющей махине хватало швов. В голове стояла прозрачная тишина.

Расчёт оборвал рёв сигнальных рогов.

Сквозь выгоревший проём ворот в дым влетел клин городской стражи: латники с алебардами и боевые маги в серых плащах. Над ними по воздуху шёл Корнелиус Вейл. Глава города опустился на брусчатку между моим строем и особняком, и его аура разогнала дым, будто по двору прошлись мокрой тряпкой.

— Именем города! — Голос Вейла перекрыл даже гул воронки. — Всем остановиться! Клейн, гаси технику! Винтерскай, осади людей! Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит⁈

Я мысленно поаплодировал. Всю ночь стража гонялась за призраками у Сухого распадка, зато к самому интересному управа успела минута в минуту.

Патриарх повёл ладонью. Воронка замедлила ход, но продолжала висеть над двором, полная до краёв.

— Открой глаза, Вейл, — прогремел старик. — Этот щенок привёл вооружённую толпу к моему клановому дому, сжёг внешний двор и разбил защиту. Дом Клейн обороняется. Закон о клановой обороне на моей стороне, и ты знаешь его лучше всех.

— Ваша оборона началась с залпа на поражение из-под купола, — ровно сказал я. — Двое моих людей мертвы. Я огласил счёт, патриарх в ответ пообещал мне казнь. Дальше вы видели сами.

Вейл набрал воздуха для ответа, и тут из проулков по обе стороны улицы потекли тени.

Культисты выходили из темноты в балахонах и низко надвинутых капюшонах. Сначала шестеро, следом ещё десятки, и по бурым потёкам на их подолах я понял, что этих сняли прямо с ночной работы у чьих-то вольеров. Они строились позади оцепления со спокойствием людей, которым плевать на любые оцепления. Вперёд выступил рослый человек в рогатой полумаске из чёрного дерева, и левый рог у неё был срублен под корень. Худощавый спутник подал ему чашу с густой кровью, костяная игла в ней качнулась, встала торчком и указала остриём точно на меня.

— Вот он! — раскатился из-под маски голос, полный жреческого торжества. — Носитель! Мы нашли носителя древней крови, способного пробудить демонов! Зверя — на жертвенную кровь!

Я покосился на иглу и почувствовал себя товаром на витрине. Чудесная ночь, право слово. Сначала клановая война, теперь очередь из желающих меня выпотрошить. Кого ещё ждать до рассвета, налогового инспектора?

Вейл медленно перевёл взгляд с балахонов на меня. Дым вокруг главы города пошёл тугими волнами.

— Винтерскай. Почему демонопоклонники явились именно за тобой?

— Бред собачий. Этих ряженых я вижу впервые в жизни. — Я пожал плечами, удерживая ладонь за спиной. — Я пришёл взыскать долг за сожжённый дом Дайлов, а падальщики слетаются на большой огонь сами. Спросите у них. У них вон и стрелка имеется.

— Оружие на землю! Все до единого! — рявкнул Вейл. — Городская управа разберётся и с тобой, Винтерскай, и с этой мразью! Стража, в кольцо!

— Отойди, Вейл. — Патриарх опустился ниже, и воронка над ним стала разгоняться снова. — Это дело клана. Я сам сотру ублюдка в пыль. Только его кровь смоет оскорбление с имени Клейн.

— Клейн! Я приказываю…

— Прибереги приказы для рыночных писарей!

Воронка взвыла и пошла вразнос. Бело-голубой вихрь вспух, просел к самым крышам, и из его сердцевины вывалилась рука. Гигантская, слепленная из плотной энергии; пальцы толщиной с колонну сжимали меч длиной с корабельную мачту. Клинок поднялся над двором, завис на долгий удар сердца и обрушился вниз, на меня.

Я вскинул ладонь навстречу клинку и рванул затворы духовного вместилища.

— ЗАЛО-О-ОЖЕНИЕ… — вырвалось из горла хрипом.

Первое море пошло наружу так, что меня согнуло от первого же рывка. Резерв покатился вниз ступенями: половина, треть, десятая доля.

— ЗВЁ-ЗДНОГО…

Небо над поместьем раскололось. Сквозь дым и зарево проступили девяносто девять серебряных точек и закружились вокруг пустоты, и каждая горела ярче всех огней города внизу.

Пустота взорвалась водой. Над двором развернулся водоворот тридцати метров в ширину, тёмный и тяжёлый, зависший без единой опоры. Вода закрутилась вокруг чёрного провала, превращая проекцию Звёздного Моря в портал, и из его глубины поднялся Глаз.

Жёлтый. Огромный. С четырьмя крестовидными зрачками. Он занял всю ширину раздвинувшейся воды, и зрачки синхронно повернулись на террасу.

— МОРЯ

И давление рухнуло вниз.

Я сжал его в узкий рукав и повёл по особняку и сияющим струнам связи. Уцелевших гвардейцев вбило в брусчатку, лепнина посыпалась с карнизов, а старшие на галереях согнулись пополам, так и не разорвав связи. Клин городской стражи осел на одно колено вместе со своим командиром. У ворот культисты подались назад, и даже человек в рогатой полумаске опустил чашу к самому животу.

Но Патриарх клана Клейн устоял.

— Красивая игрушка, щенок! — он запрокинул голову и расхохотался. — Но давлением третью ступень не взять! Смотри, что такое истинная сила!

Его гигантский магический меч в небе ускорился.

Клинок падал. Мгновение, и он накроет меня вместе с половиной двора за спиной.

Я же стоял под падающим клинком и добирал воздух до самого дна лёгких. В прошлый раз на этом и заканчивалась вся моя техника, но не сейчас. Техника ещё шла, ведь теперь у меня было второе море.

Внутри вторые затворы поддались так туго, будто их держали изнутри. За ними ждало Кровавое море Фиолетовой Бездны, и оно хлынуло в тот же водоворот следом за первым.

— И КРОВА-А-АВОГО МОРЯ…

Водоворот рванулся вширь: тридцать метров, пятьдесят, восемьдесят, сто. Тёмная вода вскипела по всей толще и обернулась огнём. Над Южным холмом вращался стометровый портал, охваченный лиловым пламенем с прожилками глубокого фиолетового, и его свет лёг на реку и на дальние причалы нижнего яруса, а по кварталам под холмом разом взвыли собаки. Жар прошёл по двору волной, и клановые обереги на груди у гвардейцев потекли расплавленным серебром прямо по рубахам.

Глаз остался на месте. Возле него, в самом сердце водоворота, распахнулся второй жёлтый глаз, а следом и появился весь силуэт гигантской головы на длинной шее, вытянутый череп и скалящаяся пасть. Челюсти пошли врозь, и в эту пасть уместилась бы вся терраса вместе с парадной лестницей.

Смех на террасе оборвался.

— ФИОЛЕТОВОЙ БЕ-Е-ЕЗДНЫ!!!

Дина, словно предчувствуя что-то, метнулась от ограды к строю, взвизгнула, и перламутровый купол накрыл моих людей вместе с телегами раненых.

Гигантская Пасть распахнулась до отказа.

РЁВ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Рёв ударил широким лучом точно в падающий меч и патриарха за ним.

Рука с мечом лопнула первой. Магический клинок распался хлопьями света, пальцы растаяли следом, а рёв прошил остатки техники и рванулся вверх по двадцати струнам духовной связи. Струны вспыхнули белым, как перекалённая проволока.

Патриарх успел лишь вскинуть ладони, после чего обратился в прах.

И в прах обратилось всё. Его боевой доспех, гербовый перстень, вскинутые руки и триста лет клановой спеси осыпались серой пылью на разбитую террасу.

По балконам и галереям прокатилась волна тихих вспышек: старшие Клейны, кормившие патриарха силой, оседали прахом один за другим там, где сложили печати. Обратный удар прошёл по связям до последнего человека. На нижней галерее среди серой пыли остался лежать перстень с двумя клановыми ключами: Гельмут влил свою долю силы вместе со всеми.

Под тем местом, где только что висел старик, дымился кратер метров тридцати в ширину и глубиной в два человеческих роста. Он выгрыз землю, парадную лестницу и добрую часть фасада. Из разлома поднимался лиловый пар.

По краям рёв терял силу. Край луча прошёлся по террасе и смёл молодых практиков дома с ног, оставив их без сознания. До Вейла докатилась уже ослабевшая волна: глава города удержался на одном колене, хотя из носа у него побежала кровь. У ворот осталась одна отдача, но и она качнула главаря культистов, а из-под рогатой полумаски по его шее поползли тёмные струйки.

Двор оглушила тишина, в которой остались только треск догорающих сараев и шорох черепицы, сползающей с уцелевших крыш. За моей спиной кто-то из бойцов сдавленно охнул.

Пламя скрывало истинный облик существа, чья голова возникла в портале. Сквозь лиловый водоворот проступал лишь силуэт, однако одного рёва и крупицы силы хватило, чтобы каждый во дворе понял: за гранью воды и огня ждал поистине ужасающий духовный зверь.

— Счёт закрыт, — сухо сказал я в эту тишину.

В тот же миг далеко внизу, у реки, Элиза проснулась от того, что задребезжали стёкла.

Комнатка над конторой была тесной: после пожара семья ютилась на доках, и кровать ей заменял топчан у самого окна. Гул шёл снаружи, со стороны Южного холма, и от него вибрировал воздух.

Она отдёрнула занавеску.

Над крышами Южного холма вращался огромный духовный водоворот, охваченный лиловым пламенем. Давление докатывалось даже сюда, до реки, и кожу на руках стянуло мурашками. Такую давящую мощь Элиза чувствовала один раз в жизни: на пляже Райского острова, когда над песком висела сфера с жёлтым глазом.

Ив.

Память услужливо подбросила остальное. После той сферы он остался пустым, а отряд убийц гнал его по лесу, как зверя. Тогда он выжил чудом, благодаря тому что его спас проходящий мимо неизвестный демонический культиватор. А кто рядом с ним сейчас? Кто прикроет ему спину, когда портал закроется?

Элиза сдёрнула со стены отцовский клинок, который Морган повесил у двери после пожара, и рванула раму вверх. Второй этаж, под окном навес склада. Прыгать со второго этажа страшно. Стоять у окна, пока он там пустой, куда страшнее.

Она скатилась по навесу, спрыгнула на мостовую и побежала. От крыльца ей под ноги скользнула белая тень: кошка с алой лентой на шее неслась рядом, вытянувшись в струну.

Водоворот-портал над двором схлопнулся, будто его втянули обратно мне в грудь.

Меня повело. Колени дрогнули, брусчатка поплыла, и я вызвал из слота Пятизубую Острогу. Древко стукнуло о камень; я опёрся на него и заставил себя стоять ровно.

Внутренним взором я видел безрадостную картину: оба моря выжаты досуха, девяносто девять звёзд погасли, а духовные энергетические каналы саднят по всей длине. На приличную технику теперь не наскрести даже по стенкам.

Вейл поднялся с колена. Вытер кровь под носом, посмотрел на кратер и долго молчал, пересчитывая взглядом серые кучки пепла на балконах.

— Винтерскай! — он окликнул меня хриплым голосом. — Опусти оружие и сдайся управе. Клейн ударил первым, это я видел и подтвержу перед любым судом. Но ты стёр патриарха третьей ступени и весь совет старших техникой, которую я вижу впервые за сорок лет службы. Первый дом города перестал существовать за один миг. До разбирательства ты пойдёшь под стражу. Это закон.

Культисты засмеялись. Смех расползся из-под двух десятков капюшонов, и стражники в оцеплении крепче перехватили алебарды.

— Ты опоздал, Вейл, — сказал человек в рогатой полумаске. На его шее темнели дорожки крови из ушей. — Мальчишка и его звери обещаны нашим демоническим владыкам. Этой ночью печать напьётся досыта, и каменные скрепы на их телах наконец-то откроются. Взять Носителя живым! Кота вязать сетями: его кровь дороже всего вашего города!

— Носитель пойдёт со мной, — Вейл шагнул вперёд, и его аура раскатилась во всю ширину двора. — Винтерскай под защитой города до суда. Убирайтесь в норы, и тогда, возможно, я повешу вас завтра, а не сегодня.

— Владыки ждали тысячу лет, — человек в маске качнул чашей, и игла упрямо повернулась остриём на меня. — Они устали ждать.

Оба двинулись ко мне. Глава города слева, мерным шагом законной власти; глава культа справа, лёгкой походкой мясника, выбирающего отруб. Я стоял, опираясь на острогу, и оценивал собственную популярность: два практика третьей ступени шли именно за мной, и это только за последние полминуты.

Расклад выглядел паршиво, потому что из козырей осталась острога в руках да Пламя Бездны, которому плевать на пустой резерв: оно горит на чужой душе и слушается только воли. Еще была техника демонического разлома, но использовать её тут прилюдно, это лишь усугубить свою ситуацию до безвыходной.

Я ещё раз смерил взглядом обоих. Вейла бить нельзя. Дуболом с манией порядка, конечно, но дуболом праведный. Людей с чистыми намерениями убивать не в моих правилах. Настоящий же враг шёл справа.

Нужно было как-то ответить. Даже будучи полностью истощенным я не собирался стоять и смотреть молча как меня и моего кота собираются принести в жертву демонам, чтобы их каменная тюрьма спала.

Выкатил на ладонь каплю лилового огня размером с вишнёвую косточку и слабым жестом отправил её вправо.

Человек в маске остановился и хохотнул:

— И это всё, на что способен Носитель?

Он небрежно выбросил ладонь. Багровый серп сорвался навстречу моему летящему огоньку, коснулся его и с громким хлопком исчез, будто технику стёрли мокрой губкой. Капля продолжила полёт по той же дуге.

Главарь культистов нахмурился. Отправил на пламя еще одну духовную магию. Уже в десять раз больше прежней.

Но и она рассыпалась встретившись с фиолетовым огоньком.

Тут глаза культиста округлились до размера блюдец. Да, понимаю, каково это чувствовать себя, когда вся твоя сокрушительная магия третьей ступени не может ничего противопоставить какому-то крошечному огоньку слабого подростка.

И вот это удивление сыграло с ним плохую шутку. Он замешкался на полмига. Затем рванулся вбок, но было уже поздно капля огня достигла его и вошла точно в рогатую полумаску.

Чёрное дерево занялось мгновенно, огонь перекинулся на капюшон.

— А-а-а! Снимите это с меня! — главарь культистов заорал, сдирая с головы горящую ткань.

Чаша выпала из его рук и раскололась о брусчатку, кровь расплескалась чёрной кляксой, а костяная игла со звоном откатилась ему под сапоги. Маска держалась на ремнях; он рванул её, отшвырнул на брусчатку и остался стоять с открытым лицом, подсвеченный догорающим капюшоном.

Левую скулу и висок заливал ожог, но я тут же узнал эту ухоженную бороду и глаза.

Не может быть.

Это был Лорен Кэмэл. Владелец городской арены, которого за несколько боёв питомцев я уже успел хорошо запомнить.

Над двором опять повисло молчание, и в этот раз в нём не было слышно даже огня.

Я смотрел на обожжённое лицо, и последний кусок мозаики встал на место. Вот зачем владелец арены когда-то предлагал за Рида целое состояние и велел собрать о коте сведения. Деловое сообщество Звезды Полуночного Раскола, господа: днём подписывает поставки на пятьдесят литров концентрата, ночью точит жертвенный нож для духовных животных.

Чтобы использовать их в ритуалах по пробуждению демонов.

Вейл застыл на полушаге. Аура вокруг него смялась, как парус без ветра.

— Лорен… — Глава города произнёс имя так, будто пробовал его на зуб и надеялся на подделку. — Скажи, что это морок. Скажи, что тварь украла твоё лицо.

— Здравствуй, Корнелиус. — Кэмэл выпрямился. Ожог стягивал ему пол-лица, и усмешка вышла кривой. — Долго же ты искал. Я уже думал, что ты состаришься раньше.

— Сорок лет! — Вейл сорвался на рёв. — Я пил на свадьбе твоей дочери! Я подписывал тебе бумаги на арену! Ты годами кормился с этих зверей, а потом сам, своими руками, резал их для печати⁈ Ты растил под моим городом демонов⁈

— Под твоим городом. — Кэмэл усмехнулся шире. — Тебе не понять, Корнелиус. Ты дополз до третьей ступени и успокоился: кабинет да парады. А я семьдесят лет стою лбом в потолок и слышу, как над ним ходит настоящая сила. Владыки предлагают больше, чем вся эта пыльная дыра. Я не намерен сдохнуть смотрителем зверинца в скудных землях. Вот и вся тайна, старый друг.

— Ты поплатишься за предательство, — Вейл выпрямился, и его аура снова встала стеной. — Клянусь городом: этой ночью ты ответишь за всё. А с тобой, Винтерскай, мы поговорим позже.

— Нет, это я сначала надеру тебе задницу, Корнелиус, — Кэмэл подобрал с камней костяную иглу и сжал её в кулаке, а вокруг него сгустился багровый туман. Он повернул обожжённое лицо ко мне, в глазах его горело красным. — А ты запомни, мальчишка. Ты раскрыл меня, и за это я обещаю тебе долгую жизнь. Достаточно долгую, чтобы ты успел вымолить смерть. После убийства Корнелиуса я схвачу тебя за шкирку и положу на алтарь целиком.

— Ох. Тогда записывайтесь на следующий свободный день, — устало ответил я. — На сегодня уже у меня приёмные часы закончились.

Кэмэл взревел и ударил первым. Багровая волна покатилась на Вейла, глава города встретил её стеной белого света, и столкновение швырнуло обоих вверх, выше печных труб. Крыша соседнего особняка сложилась внутрь от одного касания их сил. Внизу стража сшиблась с культистами от разбитых ворот до самой улицы; засвистели арбалетные болты, зазвенела сталь.

Я развернулся к своим:

— Адриан! Уводи всех через сад, в южной стене есть выход! Раненых на руки, к докам! Не дай бог вас еще зацепит сражение третьих ступеней! Рид, прикрой отход!

Кот коротко рыкнул и потёк вдоль строя расплавленной бронзой, отжимая людей от свалки. Бойцы подхватили раненых; Дина погасила купол и вернулась к моей ноге.

И тут внутри меня полыхнуло.

Жар поднялся от поясницы вверх по позвоночнику и разом залил грудь. Это была знакомая волна родословной, только раньше вспышки накатывали небольшой силой, что я мог легко их подавить. Эта же ощущалась намного сильнее, будто устала ждать и наконец собиралась выбраться наружу.

Чёрт. Я стиснул зубы и надавил волей. Волна замерла. Нехотя, на самом краю, как валун на кромке обрыва.

Отчего же родословная ведёт себя так, будто с цепи сорвалась?

Неужто она так отреагировала на технику призыва звёздных морей. А точнее на то, что пришло оттуда?

По моим расчётом у меня оставался еще месяц для пробуждения родословной, но только что пробуждение вошло в необратимую фазу, и счёт пошёл на минуты, если повезёт. Дальше два исхода, и оба дрянь: либо я сейчас же пробужу родословную, под угрозой обнаружения Ока Предков клана Винтерскай, либо же подавлю её окончательно, и вспышка выгорит впустую, и мои шансы на полное пробуждение уйдут навсегда.

Оставался третий путь: оседлать процесс и провести его тихо, под «Глубинным Пологом» Маски, чтобы никакое Око предков Винтерскаев её не увидело. Вот только Полог мёртв, пока не оживёт ядро артефакта, а ядро оживит одна-единственная вещь в городе, и лежит она совсем рядом, в скале под западным крылом.

Я хмыкнул сквозь стиснутые зубы. Планировал получить жемчужину по другому, но судьба предоставила другой шанс: прямо сейчас, на догорающих остатках сил, под грохот чужой драки.

Мой взгляд заскользил по двору и зацепился за пленников у стены казармы. Среди связанных гвардейцев ёрзал сухой старик в ливрее с серебряным шитьём; на поясе у него висела связка ключей на целый квартал. Старик поймал мой взгляд и заголосил:

— Пощадите, господин! Я человек подневольный! Сорок два года дому служу, я по хозяйственной части, я даже курицы в жизни…

— Ты старший дворецкий? — оборвал я.

— Старший, господин! Старший!

— Тогда встань, — я кивнул ближайшему бойцу, и тот перерезал верёвки. — Отведёшь меня к клановой сокровищнице. После этого сможешь уйти на все четыре стороны, целым. Слово Винтерская.

Дворецкий покосился на дымящийся кратер, где недавно парил его хозяин, сглотнул и закивал так, что связка ключей заплясала на поясе.

Шли быстро: я, дворецкий и Дина, ужавшаяся до карманного размера. Западное крыло упиралось торцом в скалу: глухая стена без единого проёма и медные воздуховоды у фундамента. Я приметил это место ещё в разгар штурма, и вот пригодилось.

Дворецкий нащупал у водостока каменный завиток барельефа и повернул его дважды. Кусок стены беззвучно ушёл внутрь, открыв проём и винтовую лестницу. Вдоль ступеней ожили дежурные кристаллы.

Спускались долго. Лестница вела в глубь скалы, воздух густел и холодал, и с каждым витком жар под кожей спорил с этим холодом всё злее. Наконец ступени вывели на широкую площадку. Дальний край занимала дверь: сплошная плита тёмного металла в вязи рун, без ручки и без скважины.

— Всё, господин, дальше мне хода нет, — старик вжался в стену. — Ключ-артефакт патриарх носил на теле и снимал только в купальне. Да и толку с того ключа: без духовного отпечатка хозяина он мёртвая железка. А хозяин… — старик покосился наверх. — Хозяин теперь сами знаете где.

— Знаю. Стал пылью, — я мотнул головой в сторону лестницы. — Свободен. Беги через южную калитку, пока городские власти не начали переписывать всех подряд.

Дворецкого сдуло. Башмаки простучали вверх по виткам и стихли.

Я же отправил Острогу обратно в слот, повернулся к двери и высказал ей всё, что думаю о людях, которые носят единственный ключ на собственном теле. Дверь выслушала молча.

— Ладно. Прах праху, а дверь мне.

Поначалу собирался сломать её техникой Багряного разлома, но это грубо и была очень большая вероятность, что защита сокровищницы выдержит эту грубую силу. Сейфы как никак ведь самые крепкие во всем здании.

Так что решил применить более тонкий метод.

Достал из перстня банку концентрированного бульона и осушил её в шесть глотков. Тепло растеклось по обожжённым каналам, и на дне резерва собралась лужица силы. Негусто, но на одну аккуратную работу должно хватить.

Духовная Нить вытянулась из ладони белым волосом. Я обвёл ею дверь по периметру, вгоняя нить в щель между плитой и камнем, замкнул контур и позвал Пламя.

Огонь рванулся изнутри так, что я едва удержал его в каналах. Пламя рвалось на свободу и упиралось в волю, будто пёс на туго натянутом поводке. Я задавил рывок, вытянул огонь тонкой струёй и пустил его по нити.

Лиловая полоса побежала по контуру. Металл зашипел и потёк каплями по линии реза. Пламя грызло плиту так, будто мстило ей за что-то личное; я вёл его по кругу, дыша через раз, и к концу круга рубашка на спине промокла насквозь.

Контур сомкнулся. Я отозвал Нить, примерился и ударил ногой.

Вырезанный круг металла ухнул внутрь и грохнулся о камень. Эхо укатилось в темноту и долго умирало где-то в глубине; судя по звуку, пустота за дверью была огромной.

— Дина, сторожи вход.

Дина раздулась до боевой формы, перегородила собой пол-площадки и развернула поперёк прохода мерцающий купол. Для убедительности она клацнула пастью.

Я шагнул через раскалённый край проёма и присвистнул.

Карстовая пещера раскинулась вширь и ввысь, как рыночная площадь под каменным сводом. Со сталактитов стекал мягкий свет, но главное сияние шло снизу: горы духовных кристаллов поднимались от пола волнами, голубые, зелёные, золотые, дымчато-белые. По гребням этих волн лежало добро: доспехи на костяных стойках, клинки в лакированных ножнах, шкатулки с гербами, свитки в тубусах. У дальней стены стояла ладья из белого дерева, до бортов засыпанная монетами.

В любую другую ночь я завис бы здесь до утра. Сокровищница первого дома города, добыча трёх веков, и весь этот блеск остался без хозяина. Я мысленно пообещал себе вернуться сюда с описью и телегой и зашагал вглубь, между кристальных барханов.

Тело обожгло снова. Волна поднялась выше прежней, до самого горла, и продавила волю почти до конца. Перед глазами поплыли рыжие пятна. Я ускорил шаг.

В центре зала пол опускался широкой чашей, и в чаше стоял фонтан. Из круглого бассейна спиралями поднималась жидкая духовная энергия, светящаяся и тягучая, как расплавленное стекло. Посреди бассейна возвышался постамент, а на постаменте лежала жемчужина размером с добрый котёл.

Вокруг неё кружили ленты воды и света, оборачивались кольцами и нехотя опадали обратно в чашу. От жемчужины расходилась ровная эманация глубин, и даже сквозь жар родословной я ощутил кожей этот чистый, тяжёлый холод большой воды.

Внутри полыхнуло в третий раз, и рыжие пятна съели половину зрения. Времени оставалось ровно на один шаг.

Я перемахнул бортик, прошёл сквозь кольцо светящихся брызг и прижал ладонь к жемчужине.

Перед глазами тут же развернулись строки:

Обнаружен материал глубинных вод высокого ранга.

Совместим с артефактом «Маска Туманного Прилива».

Я смотрел на уведомления сквозь плывущий от жара воздух, и в груди у меня ворочался, разгораясь, огонь тысячелетнего рода.

— Беру, — прохрипел я. — Заверните с собой.

Ночь над Нижним ярусом пахла жареными колбасками, и этот запах медленно убивал Хуберта.

— Есть хочу, — сказал он.

— Ты ел час назад. — Хельга даже не обернулась. — И мы работаем.

— Ну да, одна лепёшка. Лепёшка это издевательство, а не еда. — Хуберт проводил тоскливым взглядом лоток, который торговец укатывал в переулок.

Хурт сидел на бочке у закрытой лавки, вылизывая лапу с видом полководца, у которого всё идёт по плану.

— Так, коллеги, вернёмся к делу, — сказал он. — Хельга, зачитай-ка наш список обид. Обожаю этот момент.

Хельга принялась загибать пальцы:

— Разбитая гондола. Отражённый заряд. Счёт от города, который секта вычла из нашего жалования. Шесть месяцев поисков, о которых новичкам теперь рассказывают в назидание. — Она дошла до пятого пальца и посмотрела на него почти с нежностью. — И моя коса. Я неделю вычёсывала из неё речной ил.

— За ил он ответит отдельно, — согласился Хурт. — Итак, наш план. На рассвете занимаем позиции у его ресторана. Мальчишка выходит, мы появляемся из тумана, я объявляю представление…

— Представления в этот раз не будет, — сказал Хуберт.

— Представление будет, — ответили Хельга и Хурт хором.

Хуберт вздохнул так, что с навеса посыпалась пыль. Спорить с этими двумя было без толку, проще отработать позу и жить дальше.

И тут произошла яркая вспышка освещая всё вокруг.

Над Южным холмом засияло серебро: кто-то разом развесил над крышами сотню новых звёзд. Потом небо провернулось, и на месте звёзд раскрутился водоворот, сначала тёмный и водяной. А через миг он полыхнул лиловым пламенем, раздавшись вширь так, что края зацепили полнеба.

— Это… — начал Хурт.

Рёв докатился до Нижнего яруса через пару секунд. Стёкла лавки задребезжали, по всей улице взвыли собаки, у Хуберта сдуло с головы капюшон.

Втроём они молча смотрели на стометровое огненное колесо, которое крутилось над городом, а потом ушло вниз, за крыши.

— Сколько лет живу, — тихо сказал Хурт. — Такое вижу впервые. Хельга… а секта точно уверена, что нам всё ещё нужен этот город? Ну, то есть прям вот совсем-совсем точно?

Хельга ему не ответила. Она смотрела на холм, и глаза у неё стали совсем прозрачными.

Из-за угла вылетела белая молния.

По мостовой неслась кошка, белоснежная, с алой лентой на шее, и лапы её почти не касались камня. Хурт поднялся на бочке во весь рост. Хвост вытянулся, усы встопорщились.

— Кто это… — выдохнул он. — Я, кажется, встретил свою судьбу.

Следом из переулка выбежала девушка с растрёпанными тёмными волосами. Она прижимала к груди клинок в ножнах и бежала из последних сил, дыша уже через раз. Поравнявшись с бочкой, девушка выдохнула сквозь зубы:

— Ив… только продержись…

И унеслась в сторону холма.

Хурт развернулся к своим. Вид у него был настолько торжественный, что Хуберт на всякий случай отбросил мысли о еде, чувствуя что-то не ладное.

— Я знаю эту девицу. Она у входа в его ресторан стоит с блокнотом и гостей записывает. — Хурт ткнул лапой в сторону холма, где дотлевало зарево. — Вы слышали? Она бежит к нему. Кошка бежит к нему. Значит, мальчишка там. За ними!

— Мы что, выполняем команды кота⁈ — Возмутилась Хельга, но Хурта уже сдуло с бочки.

— Я предпочитаю формулировку «следуем за лучшим следопытом секты»! — донеслось из темноты.

Хуберт подтянул пояс и потрусил следом, стараясь не думать о колбасках. В животе урчало, а в голове ворочалась одна тяжёлая мысль: если мальчишка имеет отношение вон к той огненной дыре в небе, как бы не пришлось вновь расширять список обид…

По восточному краю города, там, где склады подпирают скалу, тянулся обоз зерноторговцев. Восемь человек в серых плащах, с усталыми лицами наёмных возчиков. Стража на поворотах скользила по ним скучающим взглядом и отворачивалась: амулеты под плащами глушили ауры до уровня лавочников.

Мирель шла третьей и запоминала пути отхода.

Привычка появилась после острова. Помнить выходы, спать вполглаза и никогда не поворачиваться спиной к лесу. Целитель секты сказал, что сожжённые годы не вернуть, и теперь в её волосах белела прядь, а руки к вечеру ныли, как у старухи. Ей было двадцать шесть. Но по жилам гуляли все сорок.

— Долго ещё? — спросил идущий впереди.

— К рассвету выйдем к холму, — ответил Корвус, не поворачивая головы.

Старший первого отряда говорил тихо, и от этой тишины у Мирель холодело между лопаток. Гаррет Варн рядом с ним смотрелся бы подмастерьем.

Она до сих пор помнила тот зал: стояла перед старейшиной, ожидая смерти. Полный провал и девять тел; за такое в секте выжигают каналы и отдают тело алтарю. Но старейшина дослушал её доклад до конца, и глаза его загорелись. «Ты принесла секте сокровище, дитя. Мальчишка, пьющий жизнь голыми руками, в дремучей глуши. Такой талант рождается раз в столетие».

Приказ звучал просто: найти и пригласить. Слово «пригласить» старейшина произнёс с улыбкой, и весь зал понял, о чём шла речь.

«А если он откажется?» — спросила тогда Мирель.

«К Жнецам приходят, когда остальные двери закрыты, — ответил старейшина. — Двери мы закроем».

Небо над западной частью города вспыхнуло.

Обоз встал. Восемь опытных практиков задрали головы, раскрыв рты, как деревенские мальчишки на ярмарке. Над дальним холмом раскручивался водоворот: сперва тьма и вода, потом лиловый огонь до самых туч. Даже отсюда, через полгорода, давление легло на плечи мокрой шкурой.

У Мирель остановилось сердце.

Она узнала эту технику раньше, чем умом. Ноги тут же вспомнили песок Райского острова, а в ушах зазвучала тишина, которая упала на пляж, когда над мальчишкой раскрылась сфера с жёлтым глазом. Та сфера была тридцать метров в ширину, и её хватило, чтобы вдавить в песок десять бойцов.

Сейчас над холмом крутился водоворот в сотню метров, охваченный пламенем, и в сердце его появился ужасающий силуэт.

— Это он, — сказала она. Голос сел до шёпота.

— Уверена? Не показалось? — Корвус впервые за вечер повернулся к ней.

— Я видела эту технику вблизи, — Мирель сжала кулаки, чтобы пальцы перестали дрожать. — Такое захочешь и не забудешь.

Водоворот над холмом погас. Корвус ещё долго смотрел в тёмное небо, и под капюшоном у него что-то менялось: так торговец пересчитывает цену товара в большую сторону.

— Старейшина будет доволен, — сказал он наконец. — Меняем маршрут. Срочно!

Обоз развернулся. Мирель заняла своё место и пошла, старательно дыша на четыре счёта.

На острове она поклялась себе, что больше никогда не подойдёт к этому чудовищу ближе, чем на день пути. Теперь она сама вела к нему отряд. А под страхом, глубоко, шевелилось чувство похуже: старейшина приказал привести мальчишку живым и целым, вот только старейшина не видел, какими остаются люди, встретившие его в ночном лесу.

Система восприняла мои слова как прямой приказ.

Смех был сухой, старческий, и довольства в нём плескалось столько, что меня передёрнуло. И шёл он изнутри. Прямо из моего моря души.

Я медленно сел, перебирая в уме всех жильцов, которых за всё это время туда впускал: гримуар молча лежит в сети, демоны остались в сквере, больше там никто не был прописан.

— Это ещё кто у меня там смеётся? — спросил я вслух.

Смех стал громче.

Я закрыл глаза и нырнул внутрь.

Море души встретило меня сумраком. Оба моря лежали выжатые досуха, что от них виднелись лишь тусклые ореолы. Девяносто девять звёзд висели тусклыми угольками. Только очаг в груди сидящей на троне фигуры горел в созвездии Монарха в полную силу. Серая плита с недостроенными стенами тотема торчала посреди этой картины привычным островом.

А на гребне одной из его недостроенной стены стоял… старик.

Стариком его делали только лицо и борода. Телом он напоминал бога кузнечного ремесла ростом в два с половиной метра: его плечи могли подпереть ворота, а руки под алым шёлком были толщиной с мои ноги. Золотая наковальня в языках пламени растянулась на его груди между пластами мышц. Белая борода спускалась до пояса, и в ней проблёскивали рыжие подпалины. Вместо глаз у незнакомца тлели два уголька, в которых кто-то забыл погасить жар.

Он стоял на моей стене, на моей плите, посреди моего моря души. И осматривался с видом покупателя, которому в целом нравится дом.

— Тысячи лет, — сказал старик, и голос у него оказался глубокий, со звоном остывающего металла. — Тысячи лет я горел и ждал. И судьба привела меня в такой… любопытный сосуд.

— Обычно гости сначала стучатся, — сказал я, поднимаясь на плиту. — Вы кто и по какому вопросу?

Старик повернулся и оглядел меня с головы до ног: так смотрят на инструмент перед работой.

— Дерзкий. Это хорошо: дерзость означает крепкую волю, а крепкая воля означает крепкий сосуд, — он сложил руки за спиной. — Моё имя ты мог слышать разве что в легендах, мальчик. Вульфрам. Первый кузнец, первый повелитель огня этих земель и основатель Секты Пылающего Горна.

Ну вот, приехали.

Я стоял на собственной плите, и в голове со скрипом ворочалась старая история. Броулстар рассказывал мне об этом во время испытания, триста лет назад: Пламя Фиолетовой Бездны требует вечного топлива, и топливом ему служит человеческая душа.

Так как душа является бессмертной, и поэтому может гореть вечно.

Для пламени же, которое было у меня, топливом служила душа основателя, добровольно отданная ради силы секты. Хорошая легенда. Я ещё тогда мысленно снял шляпу перед стариком, который на такое решился.

Выходит, всё это время я таскал в себе огонь с постояльцем внутри. Основателя древней секты, законсервированного в собственном пламени, как чайный гриб в стеклянной банке.

— Вульфрам, значит, — сказал я. — Ага. Тот самый, который отдал душу в топливо ради будущего секты. У вас там, небось, и памятник стоит.

— Семь памятников. — Старик усмехнулся в бороду. — И все семь лгут.

Он шагнул со стены и пошёл по воздуху над плитой, по-хозяйски разглядывая опустевшие фиолетовые чаши обоих морей. Потом поднял голову к тусклой сети созвездия, где рядом с алой точкой гримуара горел очаг в груди Монарха.

— Вода, — он загнул палец. — Кровь. Огонь. — Старик остановился и всмотрелся в тёмную глубину Второго моря, туда, куда я и сам после этой ночи старался лишний раз не заглядывать. Там, на самом дне, мне временами мерещился жёлтый отсвет. — И хаос. Четыре стихии в одном вместилище. За все мои тысячи лет я видел подобное дважды, и оба раза это были далеко не люди.

— Хаос? — переспросил я.

— Разумеется. Это стихия Хаоса порожденная в Фиолетовой бездне и переносимая фиолетовым огнём, — старик отвернулся от воды. По его лицу прошла тень, которую он поспешил спрятать в бороде. — Впрочем, неважно. Скоро это всё будет моей заботой.

О, как. Выходит, фиолетовое пламя несло в себе ещё и силу хаоса, поэтому оно такое сильное и считалось особенным. На всякий случай я мысленно записал хаос в список вопросов, которые откладываешь на потом, а потом они приходят к тебе сами и с ножом.

— А тебе, мальчик, спасибо, — продолжил старик. — Ты сделал то, до чего за тысячи лет не додумался ни один из этих остолопов в алом шёлке.

— Просветите.

— Они жгли моё пламя и славили мою жертву, — Вульфрам развёл руками, и рукава качнулись, как два языка огня. — А ты поставил в очаг собственную душу. Огню безразлично, на чём гореть, ему важно, чтобы топливо было вечным. Твоя душа встала на место моей, и моя освободилась. Впервые за тысячи лет я стою снаружи пламени.

А вот тут, уважаемый, в вашей истории зияла дыра размером с ворота, и я в неё тут же полез.

— Нет, ну погодите. Легенда говорит, что вы отдали душу добровольно. Ради секты и ради потомков. Человек, который жертвует собой ради других, не называет учеников остолопами и не смотрит на чужое море души глазами покупателя.

— А ты неглуп, — старик улыбнулся, и от этой улыбки мне захотелось отмыть море души с мылом. — Хорошо, сосуд. Слушай правду. Смерть, мальчик, это грабёж. Колесо перерождения забирает всё: память, знания, культивацию, само имя. Тысячи лет пути стираются, как надпись на песке, а тебе выдают тело сопливого младенца и говорят: начинай сначала. Я поднялся выше всех в моих краях, я пребывал на пике пятой ступени. Я ковал техники, которые твои современники считают сказками. И что же, отдать всё это колесу?

— И вы спрятали душу в пламя.

— Я спрятал душу от смерти, — он кивнул с достоинством человека, обыгравшего само мироздание. — Пламя своё топливо никому не отдаёт: ни небу, ни колесу перерождений. Я рассчитал всё. Однажды пламя примет ученик с телом и талантом, достойными меня. Однажды очаг сменится, и я выйду. Оставалось лишь ждать, — он посмотрел на меня, и угли в его глазах разгорелись. — Признаюсь, я ждал кого-то из своей секты. Но ты… четыре стихии, крепкая воля, молодое тело. Судьба умеет извиняться за долгое ожидание.

— Ну, рад, что вам у меня нравится, — я демонстративно огляделся. — Только сосуд занят. Здесь живу я, и соседей не ищу.

— Соседей? — Вульфрам рассмеялся тем самым смехом, сухим и звенящим. — Мальчик, сосуды не выбирают себе жизнь, они отдаются по первому же приказу их истинного хозяина.

И его воля рухнула на плиту.

Море души прогнулось. Тусклые звёзды мигнули, по фиолетовому дну Первого моря пробежала рябь, а стены недостроенного тотема загудели от напряжения. Старик больше не выглядел сухоньким дедом в шёлке: он раздался вширь и ввысь, и за его плечами встало зарево, как над ночной кузницей.

Меня вдавило в плиту, заставив рухнуть и опереться о пол рукой и коленом.

Тысячи лет воли, сжатые в один пресс. Такое давление ломает разум практика второй ступени, как сухую ветку, и старик это знал, поэтому даже не торопился. Он шёл ко мне по плите неспешным шагом мастера, который проделывал эту работу столько раз, что заранее скучает.

Вот только я тоже кое-что знал.

Я знал, как умирать. Тысячи раз я умирал на этой самой плите под ударами демонических аватаров, а потом сам перебил десять миллионов их подобий, и каждая смерть по обе стороны учила разум держаться за себя. Чужую волю я тоже пробовал на вкус не раз: Багрот давил голосом, гримуар лез переписывать меня под себя, демоны били в десять глоток. А этой ночью ко всему прочему добавилось «Терпение Рыбака». Навык работал: там, где воля должна была стираться, как верёвка о камень, она держала.

Я выпрямил спину. Сначала до пояса, потом в полный рост.

— Крепкий, — с одобрением сказал Вульфрам и остановился в десяти шагах. — Даже жаль стирать такую волю. Утешься, мальчик: твоё тело послужит великому делу.

— У меня на это другие планы.

— У тел моих учеников тоже были планы, — он поднял руку, и воздух над ладонью потёк, наливаясь белым жаром. — Но они мне не помешали.

Из жара родился молот. Здоровенный, кузнечный, с рукоятью в мой рост, слепленный из чистой воли. Вульфрам подхватил его одной рукой, легко, как ложку.

— Лежать, — сказал он и ударил.

БАДАМ!

Я ушёл перекатом, молот же врезался в плиту. Всё море души подпрыгнуло: по серой поверхности разошлись круги, потому что камень на миг стал водой. В точке удара осталась вмятина с оплавленными краями.

Тут всё разум, не забывай. Его воля лепит молот, моя воля лепит меня. Побеждает тот, кто твёрже верит в собственные движения.

Молот пошёл по дуге снизу. Поднырнув под замах, я шагнул старику за плечо и ударил ладонью в открытый бок.

«Багряный Разлом».

Сработает ли Разлом на чистой душе, я не знал: аватарами демонов он кормился исправно, а здесь, где всё лепит воля, отозвался даже охотнее, чем снаружи. Знакомая чернота с багровыми нитями раскрылась под моей ладонью, и старика впервые качнуло. На алом шёлке, поперёк рёбер, легла трещина. Из неё хлынула сила души Вульфрама, которая здесь выглядела густым золотистым светом. Багровые нити втянули её в меня, и чужая мощь тёплой волной влилась в мою душу.

Вульфрам отпрыгнул и уставился на трещину. Потом на меня. В прогоревших глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое.

— Демоническое искусство? — прошипел он. — В сосуде с родословной огня⁈ Кто тебя растил, мальчишка⁈

— Жизнь растила, — я стряхнул с ладони остатки багровых нитей. — Да вы не отвлекайтесь. Продолжим?

Он зарычал и обрушился на меня всерьёз.

Молот просвистел над плитой, а следом Вульфрам выбросил свободную руку. Из зарева за его плечами вылетели четыре молота поменьше. Они разошлись веером, зависли вокруг меня и ударили с разных сторон.

Ну да. Основатель секты, первый кузнец. Странно было ждать от него одного молотка.

Я потянулся к системному слоту, и Пятизубая Острога легла в ладонь. Здесь, в море души, её держала моя воля, зато вес и баланс остались знакомыми. Поддев первый молот между зубьями, я увёл его в плиту и, развернувшись на пятке, отбил древком второй. Два других прошли над плечом и у бедра, содрав с моего образа клочья тумана.

Шагнув следом за ними, Вульфрам обрушил главный молот сверху. Я принял рукоять на скрещённые зубья Остроги. Плита дрогнула, колени подломились, но острога выдержала. Скользнув вдоль рукояти, я достал ладонью старика под рёбра и оставил на алом шёлке свежий разлом.

Дальше время склеилось. Вульфрам гнал меня по плите, а его молоты заходили со спины, били в колени и пытались прижать к главным ударам. Вращая Острогу, я сбивал молоты с пути, ловил между зубьями и швырял друг в друга. Старик всё равно был сильнее. Один раз два молота сцепились вокруг древка, и Вульфрам достал меня волевым прессом в упор. Мир под веками побелел, однако, собрав себя обратно из чистого упрямства, я выдернул Острогу и вскрыл Разломом его плечо.

Трещины множились. Из каждой багровые нити вытягивали золотистую силу души и перекачивали её ко мне, пока Вульфрам лепил новые молоты взамен разбитых.

На второй раз он меня поймал. Летающие молоты загнали меня в угол между двумя арками, скрестились на древке и вырвали Острогу из рук. Вульфрам отбросил свой молот и сжал кулак. Воля стиснула меня со всех сторон, как толща воды на большой глубине, и мысли поползли по швам.

Перестав держаться в ширину, я стянулся в одну точку, в самое упрямое зерно, и переждал бурю на дне. Едва хватка ослабла на волос, я шагнул вперёд и провёл ладонью по его предплечью. Свежий разлом лёг поверх старого.

Вот тогда он понял.

Старик глянул на свою грудь, где из семи трещин продолжала утекать сила его души, потом на меня, вставшего после его лучшей хватки, и в прогоревших углях впервые мелькнул страх.

Каждый Разлом вытягивал силу его души и вливал её в меня. Вульфрам вдобавок тратил волю на замахи, летающие молоты и попытки закрыть трещины, а «Терпение Рыбака» защищало мой разум от износа. Арифметика выходила простая, и считать старик умел. С каждой минутой он мельчал, а я наливался силой.

Летающие молоты осыпались искрами один за другим. Главный молот усох до кувалды, потом до молотка, а зарево за плечами Вульфрама опало. Вместе с оружием сдавал и сам старик. Он потерял исполинский рост, плечи сузились, а мышцы на руках опали. Алый шёлк, который недавно трещал на груди, повис на сгорбившемся теле. Напротив меня стоял уже дряхлый старик.

Подняв с плиты Острогу, я выбил последнее оружие из его руки. Вульфрам всё же замахнулся костлявым кулаком, и я перехватил его запястье.

— Уверен, что хочешь продолжать?

— Смеешь сомневаться в моей силе, сопляк⁈

Золотая наковальня на его груди вспыхнула. Вульфрам втянул в неё остатки зарева и вогнал всю собранную силу в пойманную руку. На один вдох он снова стал кузнечным исполином, который встретил меня на стене тотема. Пальцы побелели от жара и потянулись к моим глазам.

Я отпустил Острогу и ударил ладонью в некогда идеальный пресс с кубиками.

Багряный Разлом!

На теле Вульфрама раскрылась восьмая трещина, больше прежних. Багровые нити выпили собранный удар прежде, чем пальцы коснулись моего лица, а следом рванули из старика золотистый свет. Белое пламя на его руке погасло.

Вульфрам обмяк и превратился в дряхлого старика. Теперь он едва доставал мне до плеча, а рука в моей хватке стала тоньше рукояти Остроги. Он упёрся свободной ладонью в плиту, пытаясь подняться, но локоть подломился.

Я развернул его, уложил лопатками на плиту и занёс над его грудью ладонь. Чернота с багровыми нитями провернулась над самым сердцем, голодная и терпеливая.

— Невозможно, — прохрипел Вульфрам, глядя на воронку. — Я ждал тысячи лет… Я основал величайшую секту этих земель… И меня… какой-то рыбак…

Ну, «величайшая» это видимо только по его версии.

— Повар, вообще-то, тоже, — я присел рядом на корточки, не убирая руки. — А теперь слушайте условия, уважаемый дедуля. Повторять не буду.

Он замер, и я продолжил:

— Вариант первый. Ты служишь мне. Сто лет, честно и без фокусов. Через сто лет я нахожу тебе подходящее тело, свободное и без жильцов, и ты отправляешься жить дальше как обычный практик. Вариант второй, — я чуть опустил ладонь, и энергия Багряного Разлома зловеще зашевелилась на ней. — Я прямо сейчас допиваю твою душу до дна. Сил в ней ещё порядочно, мне они пригодятся.

— Служить? — старик дёрнулся и тут же замер, когда нити коснулись шёлка. — Я? Тысячелетний основатель? Мальчишке со второй ступенью?

— Мальчишке, который тебя здесь уложил, — уточнил я. — Соглашайся. Сто лет для души, которая прождала тысячи, это отпуск, а половина срока у тебя и так уйдёт на жалобы.

Вульфрам молчал долго. Угли в его глазах метались, как в раздуваемой печи, а внутри у старика со скрипом тащили к прилавку тысячелетнюю гордость.

— Пятьдесят, — выдавил он наконец.

— Сто двадцать.

— Что⁈ Ты же только что сказал сто!

— Ну, цены выросли, пока ты торговался.

— Сто! — рявкнул старик. — Сто лет, и ни днём больше! И тело не старше тридцати, с огненной родословной и целыми духовными каналами!

— По рукам.

Клятву он произнёс сам, а я внимательно слушал, на случай если там в формулировках проскочит что-то не то.

Древние слова шли тяжело, как жернова: остатком души, изначальным огнём и собственным именем Вульфрам поклялся служить носителю сто лет верой и правдой, без вреда и без обмана, не покушаясь на его тело и волю. С последним словом на груди старика вспыхнула печать: золотая наковальня в языках пламени, точь-в-точь как вышивка на шёлке. Печать провернулась, впаялась в душу и заодно стянула половину трещин от Разлома.

Клятвы в этом мире вещь весомая, небо следит за ними лучше любого нотариуса. Я убрал ладонь и поднялся.

— Добро пожаловать на службу, слуга.

— Сосуд с языком гадюки, — пробурчал старик, садясь. — За что мне это…

Договорить он не успел. Плита под нами загудела.

Гул шёл снизу, из самого фундамента, и нарастал, как прилив. Недостроенные стены дрогнули. А потом серый камень пошёл вверх.

Стены росли на глазах, ряд за рядом: невидимые каменщики клали кладку с бешеной скоростью. Серый камень наливался белизной, и по нему проступали прожилки звёздного света.

Плита раздалась вширь и превратилась в основание дворца. Из неё поднялись лестницы и террасы, а дворцовые крылья охватили внутренние дворы. Над ними выросли четыре башни, соединённые переходами, и в самом центре поднялся тронный зал. Его крыша раскрылась уступами, похожими на корону, и каждый уступ загорелся отдельным созвездием. От главных ворот к морям души сбегали семь лестниц, хотя сейчас воды хватало только двум.

Что это?

Это был дворец.

Я забыл вдохнуть. Вульфрам застыл рядом с открытым ртом, и впервые с нашей встречи его лицо утратило надменное выражение. Тысячелетний основатель смотрел на растущий дворец как человек, которому показали чудо.

Последний камень лёг на место, и гул стих. Посреди моего моря души, между тусклых звёзд, возвышался дворец Монарха. Белые ярусы охватывали моря, башни держали над собой созвездия, а семь лестниц связывали всё строение в единую форму. Я видел крепости кланов и храмы сект, но рядом с моим тотемом они выглядели тесными усадьбами.

— Это… — начал Вульфрам и осёкся.

— Тотем достроился, — сказал я медленно, сам ещё примеряясь к мысли. — Ментальная культивация растёт от закалки, а я тысячах битв поднимал её на спаррингах с демоническими аватарами. Видимо, наша с тобой драка довела её до предела. Тотем всё это ждал, пока хозяин дорастет. Хозяин дорос.

Вульфрам обошёл ближайшую колонну и посмотрел на меня с новым выражением, поглаживая ладонью белый камень. Смесь вышла занятная: пополам восхищение и зависть, а на самом дне тоска.

— Из легенд при жизни я знал только про два тотема, достроенных до дворца, — сказал он. — Оба принадлежали существам, чьи имена вычеркнули из хроник, чтобы потомки спали спокойно. А тут сопляк со второй ступенью… — он оборвал сам себя, покачав головой. — Судьба прямо издевается надо мной.

Мы прошли внутрь. За главными воротами нас встретил тронный зал, способный вместить целую секту. По стенам текли светящиеся реки, связывая изображения плота, сети, остроги и фигуры на троне. Галереи второго яруса выходили к обоим морям, а семь ворот в дальних стенах вели к лестницам, которые пока обрывались над пустотой.

В центре зала возвышался белый трон. Его спинка повторяла созвездие Монарха, а подлокотники изображали головы духовных зверей, которых я прежде нигде не видел.

Вульфрам медленно обернулся, пытаясь охватить взглядом весь зал.

— Даже на пике пятой ступени я не смог бы создать такой тотем, — произнёс он.

Я провёл ладонью по трону и впервые за эту ночь не нашёл подходящей шутки. Дворец вырос из моей воли, силы ментальной культивации, однако его масштаб превосходил всё, что я мог представить.

Какое-то время я просто стоял посреди собственного владения и дышал. Каждый камень тут вырос из моей закалки, из тысяч моих смертей на серой плите и миллионов чужих, а теперь складывался в дворец, достойный Монарха. Неплохо для парня, начинавшего путь со старой ветки-удочки и соломенной шляпы.

Потом я прикинул размеры хозяйства и повернулся к старику.

— Кстати, слуга, насчёт твоей службы. Жить будешь здесь.

— Разумеется, здесь, — Вульфрам приосанился. — Дворец такого ранга требует хозяйской руки. Я основал секту, я знаю, как управлять…

— Рука будет моя. А ты будешь дворецким.

Старик поперхнулся.

— Кем⁈

— Дворецким, — я обвёл рукой галереи. — Ну, то есть следить за порядком, присматривать за гримуаром и докладывать, если на дне моря что-то зашевелится, пыль вытирать и прочее. Форма одежды свободная, а жалование у тебя одно: каждый год службы приближает свободу.

— Я тысячелетний основатель величайшей огненной секты этих земель!

— А ещё ты мой жилец с клятвой на груди, — я направился к выходу из зала. — И смотри на это проще, Вульфрам. Этой ночью я уже отпустил на волю одного дворецкого, так что вакансия открылась буквально пару часов назад. Считай, тебе повезло с рынком труда.

Старик за моей спиной пробормотал что-то о временах, нравах и наглых сосудах. По существу он так ничего и не возразил, значит, вопрос закрыт.

Я вынырнул в реальный мир.

Сокровищница встретила меня прежним мягким сиянием со сталактитов. Ноги затекли, во рту пересохло, а снаружи, судя по ощущениям, дело шло к рассвету. Дина высунула морду из проёма, оглядела меня и вопросительно пискнула.

— Всё в порядке, — сказал я ей. — Даже лучше. Я нанял нам прислугу.

Я поднялся, размял колени и огляделся уже по-хозяйски. Горы духовных кристаллов уходили волнами до дальней стены: голубые, зелёные, золотые, дымчато-белые.

По гребням лежали доспехи и клинки, шкатулки с гербами и свитки в тубусах, а у стены всё так же стояла ладья, засыпанная монетами. Артефакты, судя по фону, первой и второй ступени. Прошлый хозяин всего этого добра осыпался пеплом пару часов назад, так что ему это точно больше не понадобится.

Наверху за это время всё должно было отгреметь. Вейл зол, стража у него солидная, а культисты этой ночью потеряли главный свой козырь: тайну. С Вейлом и его «пойдёшь под стражу» разберёмся утром, желательно после завтрака. А пока у меня оставалось одно незаконченное дело.

Я подошёл к ближайшему бархану, приложил к нему перстень, и голубые кристаллы потекли в него ручьём, как зерно в распахнутый мешок.

— Прах праху, — сказал я, глядя, как тает первая гора.

Кристаллы текли и текли…

Да… Всего этого богатства должно с лихвой хватить на то, чтобы оплатить вступительный взнос в наследие Глоссандра через шесть с половиной лет…

Когда последняя гора кристаллов утекла в перстень, то со стороны лестницы потянуло рассветным холодком.

Я огляделся. Пещера, которая ещё ночью ломилась от добра, накопленного древним родом за триста лет, стояла абсолютно пустая. Голый камень да фонтан с бассейном жидкой энергии посередине. Ладью с монетами я тоже прибрал. Красивая, в хозяйстве пригодится.

— Неплохо погуляли, — подвёл я итог и покрутил перстень на пальце. Хорошо что большую часть мяса передал на склады и в морозильные камеры, а то бы всё это богатство ко мне в перстень увы не влезло.

Ночь возле фонтана подлатала меня лучше любых зелий. Я сидел рядом с бассейном, пока кристаллы текли в перстень, и тело само тянуло из воздуха густые испарения энергии, жадно впитывая их, до лёгкого головокружения. Правда до прежней формы было ещё далеко, но на дне морей уже плескалось прилично духовной энергии, а каналы перестали ныть.

— Дина, пойдем домой, — позвал я.

Розовая голова высунулась из проёма. Она покосилась на лестницу, затем уставилась на меня.

— Ну чего ты? Прогулка закончилась. Давай, пора домой.

Она шумно фыркнула, всем видом мне сообщая, что хоть решение и хозяйское, а глупость всё же общая. После чего она нехотя растеклась облачком и утекла в Пространство питомца. Мой не великий резерв тут же просел.

Раньше призыв в слот съедал пятнадцать процентов от общего запаса духовной энергии. Теперь уходило на порядок меньше, поскольку два моря всё-таки несопоставимо увеличили объем резерва в сравнении с прошлым. Однако платить за каждую минуту хранения по-прежнему выходило довольно накладно.

И подозреваю следующая эволюция розовой малышки вполне могла прибавить к этому числу ещё один ноль.

В глубине души Вульфрам переставлял духовную мебель во дворце Монарха. Сначала по камню протяжно прошлось: скр-р-р. Потом что-то бухнуло, и старик принялся ворчать о бездарных творцах и кривых полах. По его словам, дворцовая культура окончательно пришла в упадок. Раз в Духовном дворце мог появиться такой пол.

Я остановился на первой ступени.

Хм.

Море души тоже находилось внутри меня. Воды там хватало, дворец простаивал почти пустым, а смотритель уже ворчал как заезженная пластинка. Зачем я таскаю Дину в платном системном слоте, когда рядом имеется целое внутреннее поместье?

— А если сделать так?.. — пробормотал я.

Прикрыв глаза, я открыл системное окно, ухватил значок Дины и потянул его из Пространства питомца к Первому Звёздному Морю. В любой момент я ждал запрета или привычного системного намёка, что хозяин опять полез руками в её священные механизмы и сейчас кааак шандарахнет, но…

Система молчала.

Я потянул ещё немного. Значок дрогнул, соскользнул в сторону Моря, и тяжесть содержания Дины и связанные с этим затраты энергии полностью исчезли.

Плюх!

Я поспешно заглянул внутрь. Дина шлёпнулась пузом в серебристую гладь, подняла волну и ушла под духовную воду вместе с панцирем. Пару мгновений поверхность оставалась пустой. Затем из неё показалась квадратная зубастая морда.

— Пфр-р-р!

Черепашка отфыркалась, заработала лапами и понеслась кругами, разбрызгивая духовную воду. Она разевала пасть и лупила хвостом по глади с таким восторгом, словно я подарил ей озеро кабаяки, где каждое блюдо само плывёт в рот.

О чудо. Получилось.

Дина описала ещё один круг, заметила дворец Монарха и сразу направилась туда. Море вытянуло к воротам серебряный рукав. Черепашка заплыла внутрь, чиркнула панцирем по колонне и скрылась в тронном зале.

Я поморщился. Оставлять Вульфрама с новым жильцом без объяснений было бы жестоко. По отношению к Дине, разумеется.

Погрузился сознанием следом и оказался во дворце.

Вульфрам застыл посреди тронного зала с резным креслом в руках. Он смотрел на розовую голову, которая плыла к нему по серебряной воде, и шевелил губами, словно перебирал ругательства и никак не мог выбрать достойное.

— Э-э… хозяин? — наконец выдавил он. — Это что такое?

— Дина. Знакомься.

— Имя я услышал, — Вульфрам прижал кресло к груди. — Я спрашиваю, что она делает в моём дворце?

— Это мой дворец.

Дина тем временем добралась до кресла. Клац. Она аппетитно щёлкнула пастью возле подлокотника.

Вульфрам отшатнулся.

— Нет. Даже не думай. Кыш отсюда!

Дина снова потянулась к резьбе.

— Видишь, вы уже нашли общее занятие, — заметил я.

— Погоди-ка, — Вульфрам вскинул ладонь. — Ты куда собрался?

— Наверх. А Дина останется здесь.

— Чего?

— Она будет жить во дворце. Ты присмотришь за ней и станешь заботиться как о собственной жизни.

Старик несколько раз открыл рот, посмотрел на меня, потом на Дину.

— Я… Ты… Хозяин, ты назначаешь основателя Секты Пылающего Горна нянькой для розовой болотной кастрюли?

— Дворцовым смотрителем питомца самого Монарха.

— А, ну да. Совсем другое дело… — Вульфрам уставился на меня с таким видом, будто снова обдумывал захват моего тела, но уже ради возможности придушить меня собственными руками. — Ладно, моя жизнь и так находится у тебя в залоге, — беспомощно процедил он. — Но что мне делать с этим чудесным недоразумением?

— Не знаю, разберись сам, найди с ней общий язык, а я пошёл.

Тут Дина фыркнула старику в лицо и его окатило с головы до ног брызгами.

— Она плюется! Какой ещё общий язык? А-а-а, хозяин, забери её, пока она не сожрала трон и не утопила меня в своих слюнях! Хозяин! Ты меня слышишь? Я категорически возра…

Но я уже не слушал, спокойно покидая внутренний мир. Пусть привыкает. Тем более, что старик не маленький, стал как никак главой секты в своё время, так что с нестандартными ситуациями умеет справляться.

Ну, а для меня главное, что мой духовный резерв больше не утекал, как вода сквозь пальцы.

Перед подъёмом на улицу я снял Маску Туманного Прилива. Перламутровые пластины холодили ладонь, а после целой ночи под Глубинным Пологом лицо чесалось так, будто я спал в муравейнике. Главную работу она уже сделала: родословная пробудилась, Око Предков проморгало вспышку. Я убрал её в перстень и шагнул на винтовую лестницу.

Шаг за шагом она уходила вверх, дежурные кристаллы гасли у меня за спиной один за другим. Поднимаясь, я прикидывал расклад на предстоящее утро. Наверху всё должно быть давно уже отгремело. Вейл зол, его «пойдёшь под стражу до суда» за ночь у меня из головы так и не выветрилось, а культисты потеряли главный козырь, свою тайну.

Значит, план простой: выйти, добраться до своих, позавтракать, а уже потом сдаваться правосудию. Правосудие с утра пораньше и само не работает. Это едино для всех миров. Тем более ко мне в низ за всё это время так ни кто и не заявился.

Провернув каменный завиток барельефа, я дождался, пока стена разойдётся, и шагнул из водостока западного крыла в рассветный воздух. Пахло гарью и ещё чем-то тонким, железистым. Над разгромленным двором стояла серая муть, а от кратера на месте патриарха всё ещё тянуло жаром.

Я сделал несколько шагов от стены и замер как вкопанный.

Твою на лево…

У разбитой ограды стоял Лорен Кэмэл.

Видно было, что ночью его хорошенько отделали. Половина лица вздулась ожогами, от холёной бороды остались палёные клочья. Парадная мантия висела лохмотьями, а под ней темнели свежие рубцы и пропитанная кровью перевязь. Кэмэл берёг левую ногу и дышал коротко, словно каждый вдох цеплял что-то сломанное под рёбрами.

Из боя с Вейлом он, похоже, именно что выполз. Однако держался старик прямо, заложив руки за спину. Хозяин на верхней трибуне собственной арены, не иначе.

Даже в таком состоянии передо мной стоял практик третьей ступени. Десятой части от его исходной силы, с лихвой хватило бы, чтобы прихлопнуть обычного практика моего уровня.

Рядом с ним на камнях светилась клетка из багровых прутьев. По клетке метался незнакомый зверь размером с рысь. Три белых хвоста хлестали по прутьям и выдавали древнюю родословную, а зелёные глаза горели от ярости. Я узнал её лишь по алой ленте на шее.

Белая кошка Элизы. Выходит, в кресле у Дайлов она всё это время прятала истинную форму, а теперь сбросила личину.

А затем…

Я едва удержал пламя внутри. Оно рванулось по каналам к ладоням, и на миг я захотел сжечь старика вместе с двором. Пальцы сжались до хруста. Я разжал их усилием воли и заставил себя сделать глубокий вдох.

У ног Кэмэла, стянутая багровыми жгутами по локтям, стояла на коленях Элиза.

Она же должна была быть дома в безопасности, под присмотром Моргана. Какого хрена она торчит здесь, на другом конце города, в пыли разрушенного поместья? В пяти шагах от неё валялся клинок её отца, тут ошибиться было сложно. Значит, она бежала сюда, ко мне через полгорода, с клинком наперевес, и вбежала прямо в руки тому, кто караулил моё возвращение…

— Доброе утро, господин Кэмэл, — сказал я и неторопливо пошёл вперёд. — Выглядите ужасно.

— Ив, беги! — Элиза рванулась в жгутах, и багровые петли затянулись туже. — Беги, слышишь⁈ Про меня забудь, просто бе…

Жгуты затянулись на ней туже, мешая говорить.

— Только посмей тронуть её и я тебя… — холодно начал я.

— И что? И что ты мне сделаешь? Всего лишь малыш второй ступени, одарённый, но слабый, — Кэмэл усмехнулся разбитым ртом. — У меня к тебе предложение. Демонический алтарь ждёт вас. Взойдёшь на него сам, со всеми своими животными и девчонка пойдёт домой. Слово старейшины.

— Слово старейшины сегодня идёт по цене вчерашней золы, — заметил я. — Этой ночью твоё слово уже слышал весь город.

Шагов пятнадцать до него. Двенадцать до Элизы. Пламя срывается с ладони быстрее мысли, но жгуты завязаны на его силе, а старик третьей ступени даже хорошенько избитый успеет сделать довольно многое. Мне нужно было время, и я задал свой первый вопрос:

— А где же глава города? Вы так мило беседовали в небе, что я, признаться, поставил на него.

— Корнелиус… — Кэмэл произнёс имя медленно, смакуя каждый слог. — Корнелиус всю жизнь верит своим глазам. За это я и держал его в друзьях. Сейчас он гонится над рекой за очень убедительным мной. Старый дурак будет гоняться за иллюзией до полудня, а к полудню всё уже закончится.

Плохо. Очень плохо. Помощь снаружи вычёркиваем: стража растянута по городу, а сильнейший практик занимается непонятно чем. Остается только тянуть время и искать пути решения.

— И стоило оно того? — Я остановился в десяти шагах, и вопросительно приподнял бровь. — У вас же была арена. Лучшая в городе. А теперь вы стоите обгоревший в чужом разгромленном дворе и торгуетесь с семнадцатилетним поваром.

— Смотритель зверинца в нищем городе на краю мира, — Кэмэл выплюнул это с такой горечью, что у меня самого свело скулы. — Шестьдесят лет я скармливал арене чужих зверей и считал медяки, пока настоящая сила лежала у меня под ногами и ждала. Стоило ли? Мальчик, да я впервые за шестьдесят лет живу. Кошка, не знаю откуда она появилась в наших краях, но с древней кровью. И твой кот тоже. Ты сам, с кровью, от которой печать вспыхнет до самого неба и опустится прямиком до ада. Владыки щедры к тому, кто приносит такие дары, и я встану подле них, когда камень сковывающий их наконец треснет.

Камень треснет по швам. Пророчество Грозеллы кольнуло память холодной иглой, но разбираться с ним сейчас было некогда.

— Богатый список даров, — я усмехнулся в ответ. — Только в моих краях говорится, не говори «Гоп» пока не перепрыгнешь…

И тут моё сознание кольнуло чужим прикосновением, и перед внутренним взором мелькнул образ: двор с разбитой оградой, увиденный с высоты, и я сам посреди него, а картинка росла с каждым мигом.

Рид.

Посыл пришёл от него. Кот был где-то рядом и уже нёсся ко. Он двигался в истинной форме, три хвоста перед атакой распластались в воздухе серпами.

И тут мне показалось кое-что неправильным. Кэмэл только что сказал, как он ушёл от городского лорда. Чёрт. Нужно было срочно остановить кота, но было уже поздно…

С гребня уцелевшей стены сорвалась бронзовая молния, а в следующее мгновение весь этот центнер мышц беззвучно обрушился на Кэмэла сверху.

Я даже окликнуть его не успел, настолько это было стремительно.

И в следующую секунду Рид буквально прошёл старика насквозь, рассекя его атакой острых когтей.

Но… фигура Кэмэла просто рассыпалась кровавой пылью, из камней под котом вспыхнули багровые знаки, и вокруг него сомкнулась клетка из светящихся багровых прутьев.

Рид врезался в прутья изнутри всем весом, отчего клетка качнулась, загудела ниже, но выдержала. Белая кошка в своей клетке закричала.

Иллюзия. Рид по ошибке сорвал приманку, а заодно сам захлопнул приготовленную для него ловушку.

— Какая удача, — раздалось слева. — Как я и предполагал, твой глупый кот сам покажет себя, как только почувствует, что ты в опасности.

Настоящий Кэмэл вышел из-за обломка стены шагах в двадцати от меня. Он выглядел также паршиво, истощённым после боя Корнелиусом, с обожжёным лицом и хромал на левую ногу, однако улыбался так довольно, словно ночь закончилась для него победным поклоном перед полной ареной.

— Даже уговаривать зверя не пришлось, — продолжил он и скользнул взглядом по гудящей клетке.

Рид снова ударил в прутья. Клетка загудела, но старик даже не повернул головы.

— Ублюдок, отпусти их! — сжал кулак я до хруста.

— Отпущу. В мир иной, ха-ха-ха, — Кэмэл развёл руки, готовя технику. — Но в начале разберусь с тобою.

Я выхватил Маску Туманного Прилива из перстня и прижал к лицу. Перламутровые пластины сомкнулись, по коже прошёл холод, и Глубинный Полог укрыл родовую кровь.

— Маска Туманного Прилива? — Кэмэл оскалился. — Чтобы спрятать родословную? Значит я был прав, в тебе действительно спрятано нечто очень ценное. Я ещё возжелал тебя.

Разведя ладони, он вырастил между ними багровый шар. Воздух над двором потемнел, из шара веером ударили серпы, полсотни кровавых лезвий, а следом покатился густой медный туман. Знакомая штука. Этой самой техникой он ночью резал небо в бою с Вейлом. Теперь она катилась на меня.

Огонь пришёл раньше, чем я успел о нём подумать.

Ярость подняла его со дна души и вышвырнула наружу целиком. Пламя ударило с ладони столбом выше ограды, развернулось над двором и заревело так, что отозвалось у меня в костях. Фиолетовое зарево легло на разбитые стены дома Клейн, камень под ногами почернел и поплыл, а жар выпил из воздуха всю утреннюю сырость. Очаг в груди распахнулся во всю ширь, и родовая кровь Винтерскай пошла наружу вместе с Пламенем Фиолетовой Бездны.

Перед глазами вспыхнуло окно:

Внимание! Нагрузка на «Глубинный Полог» превысила безопасный порог: 58%

Я держал пламя и читал строку, пока Кэмэл вёл свой веер вперёд.

Ночью Маска молчала. Сейчас я поднял руку, и Система отсчитала мне проценты, будто вскрывала печать.

Значит, порог. Полог глушит след молча, пока запас прочности держится выше половины, а голос подаёт у самого предела.

Фиолетовая стена встретила багровый веер на середине двора, и мир загудел. Серпы вязли в пламени и таяли, туман вскипал, сворачиваясь бурыми хлопьями, но из шара лезли новые лезвия, и точка, где сшибались наши силы, поползла ко мне. Кэмэл давил всем, что у него осталось, и в его напоре стояла сухая горечь сжигаемых лет жизни. Старик тратил себя без остатка, ему после этого утра всё равно светило либо вознесение, либо пепел.

Я налёг сильнее, и стена подалась вперёд.

71%

Точка столкновения замерла, дрогнула и покатилась к старику. По камням от неё разбегались трещины, воздух над двором плыл и звенел от жара.

84%

Кэмэл взревел и шагнул навстречу, вливая в шар кровь из рассечённых ладоней. Багровая волна вспухла вдвое, продавила пламя и поползла на меня.

95%

Проценты щёлкали быстрее, чем я успевал их читать. Серпы висели уже в пяти шагах, жар и смрад чужой крови давили на лицо. Я держал равновесие на пределе того, что туман ещё мог спрятать.

97%

Выход у меня был, и лежал он в стороне от этого двора. Разорвать сцепку и уйти в переулки, отсекая погоню огненным кольцом. Ноги у меня быстрые, город я знаю, до заката меня в этих кварталах сам Вейл со всей стражей ловил бы неделю.

Цена побега стояла перед глазами так же ясно: Рид останется в клетке, белая кошка в своей, Элиза в жгутах, и к полудню всех троих положат на демонический алтарь. Если же дожать, то Полог лопнет, и вспышку увидят там, за Вечным Океаном. И Клан Винтерскай придёт за мной!

Свобода против своих…

Я посмотрел на Элизу. Она стояла на коленях в пыли, зарёванная, с разбитой губой, и мотала головой: беги, беги, беги. Подбородок при этом торчал вперёд так упрямо, что оставалось только руками развести. Вся в отца.

Выбор занял у меня меньше одного вдоха. Без каких-либо сомнений.

— Ладно, — сказал я вслух. — Была ни была.

И ударил во всю силу, не сдерживаясь.

Пламя взревело.

Двор в этот миг стал фиолетовым. Огонь разом вспух в реку, и она проглотила серпы, слизнула туман и покатилась к старику плотным потоком, вминая багровый шар обратно в его ладони.

Внимание!

Нагрузка на «Глубинный Полог» превысила порог мощности родословной силы, который он может скрывать!

Сокрытие Вашей родословной силы больше не работает…

Плевать…

— Стой, безумец! Ты сожжёшь дар предков! — Кэмэл сорвался на визг и шарахнулся назад.

Он рванул руки вверх, складывая знак за знаком, и перед ним встала решётка из багровых прутьев, таких же, что держали трёххвостых котов. Пламя съело её быстрее, чем он закончил последний знак. Старик распорол себе запястья глубже, выплескивая вперёд кровь вместе с годами жизни, и этот последний взнос испарился в воздухе, даже не долетев до огня.

Шестьдесят лет расчёта, терпения и чужой крови в жёлобе закончились тем, что владелец лучшей арены в этих землях закрывался локтем. Мальчишка от снежка, ей-богу. Река накрыла его с головой, и на короткий миг силуэт проступил чёрным внутри сияния.

Кэмэл уже умер, когда я вдруг вспомнил кое о чем. Старик ведь был практиком третьей ступени, а это значит… что его тело хранит настоящее сокровище.

Я сжал пальцы и отозвал пламя. Фиолетовая река дрогнула, свернулась и втянулась обратно в ладонь, оставив на камнях обгоревшие останки.

Я подошёл к телу и вынул из прожжённого живота тускло мерцающее ядро. Ядро культиватора третьей ступени. Уже четвёртое.

Находку я убрал в пространственный перстень к трём другим ядрам, которые достались мне еще давно, когда Большая Черепаха одним ударом убила трёх дедов-рыболюдов культистов.

Кэмэл кстати тоже был культистом. Хех. Везёт же мне на ядра от этих чокнутых фанатиков.

Меж тем клетка Рида лопнула с тихим звоном. Клетка белой кошки мигнула, осыпавшись искрами, а жгуты на локтях Элизы обмякли и сползли в пыль. Рид встряхнулся, прижал уши и медленно пошёл к останкам, принюхиваясь.

А потом над телом задрожал воздух.

Они проступали по одному, полупрозрачные, едва различимые в утреннем свете. Гончая с перебитым ухом. Пара степных волков. Вепрь с обломанным клыком, огромная птица с рваным крылом, пятнистая кошка, ещё звери, десятки зверей, всё гуще и дальше, до самой ограды.

Кто это? Неужто это все духовные звери, которых Кэмэл годами резал под трибунами ради чужой силы на жертвенных алтарях?

Птица первой подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде стояла простая, человечески понятная благодарность. Гончая медленно опустила уши и потянулась мордой в мою сторону, как тянутся к хозяину, который стёр клеймо. Старый волк на секунду прикрыл веки и покачал головой, будто груз, который он нёс десятилетиями, наконец-то спал с загривка. По всему двору звери смотрели на меня последний раз, и во всех этих взглядах читалось спокойствие и… благодарность?

Они растворялись один за другим, пока над останками не остался последний призрак.

Верблюд.

Высокий, жилистый, с гордо поднятой головой и тремя длинными хвостами, которые медленно покачивались в рассветном воздухе. Древняя родословная. И уж слишком подходящий зверь для рода Кэмэлов, чтобы счесть это совпадением.

Вот, значит, с кого всё началось.

Кэмэл принёс в жертву собственного родового зверя. Тотем своей семьи. Наверняка первым — ещё до арены, до десятков клеток и залитых кровью желобов. Сделал первый шаг к владыкам по костям того, кто должен был хранить его род.

Какая мерзость.

Верблюд посмотрел на обгоревшие останки бывшего хозяина, затем перевёл взгляд на меня и медленно кивнул.

— Лети, — сказал я тихо. — Отбегался.

Я поднял руку на прощание. Трёххвостый верблюд растаял в рассветном свете последним, и двор опустел.

Элиза поднялась с колен со второй попытки. Постояла, глядя на обгоревшее тело и в след исчезнувшим призракам, потом подхватила юбку и бросилась ко мне через весь двор. Она врезалась в меня так, что я качнулся, и, вцепившись в рубаху, уткнулась лицом куда-то в ключицу.

— Всё, — бормотала она мне в рубаху. — Всё же, да? Всё хорошо. Пойдём домой, Ив. Бертольд сделает завтрак, ты поспишь наконец, а я… я больше никогда никуда не побегу одна, честное слово, только пойдём домой…

Она дрожала. Я подержал её за плечи. Столько, сколько мог себе позволить, и ни мгновеньем больше.

— Секунду, — попросил я и мягко отстранил её.

Маска снялась с лица непривычно легко. Я повернул её к свету. Вот оно, то самое, что треснуло у меня над ухом в бою: через левую скулу перламутровых пластин бежала трещина толщиной с волос. И этого хватало за глаза.

Свет теперь цеплялся за пластины вместо того, чтобы тонуть в них, а холодом большой воды от них больше не тянуло.

Я попробовал активировать маску, но она больше не работала. Также я вспомнил последнее системное уведомление от неё. Что Глубинный полог больше не скрывает мою силу.

Вот я и добился того, чего всеми силами хотел избежать. Око Предков за океаном увидело меня, и сейчас должно быть по мою душу уже летит карающий отряд клана Винтерскай.

— Ну треснула и треснула, — Элиза заглянула мне в лицо, силясь понять, почему я так смотрю на кусок перламутра. — Ив, это же просто маска. Купим новую, хочешь, я сама выберу? У Жабова на верхних рядах бывают…

— Элиза.

Она осеклась.

— Мне нужно уходить из города. Прямо сейчас, — я говорил медленно, с сожалением смотря на неё. — Всем кто будет находиться рядом со мной в ближайшие дни будет опаснее, чем в горящем доме. Тебе в первую очередь.

— Куда ухо… — Она моргнула. — Погоди. Как это уходить? А ресторан? А мы все?

Убрав маску, я снял с пояса пустой мешок и приложил к нему перстень. Кристаллы зашуршали внутрь, и мешок весомо потяжелел. Я вложил его ей в руки и загнул её пальцы поверх завязок.

— Это на дело. Отдашь отцу. Морган знает, как работать, когда меня нет, полгода назад справлялся же без меня без системы. Сейчас я ему оставляю отлаженное, работающее дело. Скажешь ему: работайте, стройтесь, кормите людей и ждите меня. Я вернусь, и к моему возвращению попрошу полный финансовый отчёт твоим красивым почерком.

— Ты опять, — прошептала она. — Опять как тогда, с фонарями…

— В тот раз я вернулся с прибылью, между прочим, — я подобрал с камней клинок её отца и вложил ей в свободную руку. — Беги к Моргану, доки в той стороне. По главным улицам, там уже стража. Не оглядывайся.

— А ты? Ты куда?

Я поднял глаза. За крышами верхнего яруса розовела скала, и где-то там, наверху, досматривал последние сны один пернатый деловой партнёр.

— К орлу, — решительно ответил ей. — Он единственный способ убраться отсюда раньше, чем сюда доберутся мои проблемы.

Рид тем временем стоял нос к носу с белой кошкой. Точнее, теперь уже нос к носу выходило с натяжкой, она хоть и вымахала, но всё равно была мельче, ему по плечо. Кошка боднула его в скулу, и он, прижав уши, коротко лизнул её между глаз. Три бронзовых хвоста на мгновение переплелись с тремя белыми, а затем разошлись.

— Рид. Нам пора.

Кот оглянулся на меня, потом снова на эту странную кошку.

Интересно, где культисты нашли её? И что ещё один зверь с древней родословной вообще делает в этом городе?

Кошка первая отступила на шаг, а потом встала у ноги Элизы и подтолкнула её белой головой к воротам, в сторону доков. Проводит, значит. За это спасибо отдельное. Умеют же звери прощаться коротко, поучиться бы.

Рид сжался до размеров домашнего кота за пару секунд и, оттолкнувшись, взлетел мне на плечо. Элиза ещё стояла посреди двора, с мешком в одной руке и отцовским клинком в другой, когда я перемахнул разбитую ограду и сорвался на бег.

Несколько минут спустя. В поместье клана Клейн.

Трое опустились в разгромленный двор беззвучно, едва примяв под подошвами пыль.

Старший присел у обгоревших останков и, растерев сажу между пальцами, поднёс к губам костяной компас на цепочке. Стрелка из тёмной кости дрожала и тянулась в сторону верхнего города.

— Был он здесь, — сказал старший. — Совсем недавно был. И горел в полную кровь, у меня до сих пор привкус на языке.

— Наша кровь, — подтвердил второй, оглядывая оплавленные трещины в камнях. — Ярче, чем в докладах. Мальчишка жжёт дар предков на потеху местной черни. А это кто такой?

— Какая разница, мусор какой-то.

Третий смотрел вниз по улице, где между домами мелькала девичья фигурка с мешком, а рядом с ней стелился кто-то белый.

— Девчонка вон убегает. Брать?

Старший повернул голову, прищурился, и зрачки его на миг вспыхнули оранжевым, просвечивая бегущую насквозь.

— Пустая. В ней нет крови, даже спящей. Тоже мусор, — он поднялся и брезгливо отряхнул ладони. — Она нам не сдалась. Нам нужен мальчишка или его труп, остальное здесь может гореть хоть до зимы.

— Да уж, скорее бы, — второй поморщился. — Мне осточертела эта дыра. Хочу обратно в Святые земли, к своим жёнам. Обе выглядят как богини, а здешних девиц будто из болотной глины лепили.

— Поэтому закончим сегодня, — Старший поднял лицо к светлеющему небу. — Доставим кровь старейшине и вернёмся туда, где дышат энергией полной грудью. Этот ублюдок не мог далеко уйти, мы обязательно его найдем.

Они оттолкнулись от земли и ушли в рассветное небо тремя брошенными ножами…

Вылетев из очередного переулка, я едва не врезался в брошенную телегу. Рид прижал уши, а его когти прошли сквозь рубаху и впились мне в плечо.

— Да знаю я, трясёт, — выдохнул я. — Жалобная книга на доках осталась.

Кот фыркнул мне в ухо, однако когти убрал.

Обычно от Южного холма до верхней площади я ездил в экипаже. Сейчас добежал за несколько минут — через два чужих двора и крышу красильной лавки. После ночной бойни город ещё не пришёл в себя. В окнах горел свет, над улицами висел дым. Лавочники запирали двери, редкие прохожие при виде меня прижимались к стенам. И не зря. Сегодня любопытство могло стоить жизни.

Вытащив на бегу из перстня дорожную флягу, сорвал пробку зубами. Концентрат бульона превратился в желе. Я вытряхнул кусок в рот, прожевал и проглотил. На языке стало солоно, горло обволокло жиром, желудок сжался. Но следом по каналам разошлось тепло. Этот запас я готовил для тяжёлой тренировки. Ну да, тренировка сама меня нашла. Ещё и время сэкономила.

В обоих морях воды прибавилось примерно на ширину ладони. Этого хватит от силы на несколько техник, если никто снова не попросит меня спалить половину города.

Я вернул флягу в перстень и выбросил руку вперёд. Над ладонью вытянулся Духовный Хлыст.

Раньше это была светлая струя воды. Теперь внутри серебристого жгута бежали фиолетовые прожилки, а воздух рядом дрожал от жара. Хлыст качнулся в такт моему бегу и чиркнул стену. На ней осталась обугленная черта.

Ну отлично. Родословная успела залезть даже сюда. Ещё немного — и от меня начнут дымиться стены.

Я погасил технику и выбежал на верхнюю площадь.

В прошлый раз тут спорили из-за мест у подъёмников. Торговцы совали прохожим амулеты от горной болезни, носильщики ругались на четырёх языках. Сегодня лавочники задраивали ставни, возле подъёмной дороги валялись корзины, по камню летали чужие квитанции. Дальше начиналась скала. Лестницы шли вдоль неё к верхним аркам, а оттуда — к гнезду Визиря.

Оставалось пересечь площадь.

Я сделал всего семь шагов.

И тут трое неизвестных обрушились с неба и перегородили дорогу к подъёму. Каменные плиты под их ногами просели, но прибывшие коленей не согнули.

Старший держал костяной компас на цепочке. Тёмная стрелка указывала мне в грудь. Его дорожная одежда покрылась пылью, манжету, видимо, испачкала сажа из двора Клейнов. Но мужчина без спешки осмотрел площадь, скалу и подъёмники. Он уже прикидывал, что тут забрать себе, не иначе. Двое других разошлись в стороны. Один улыбался, второй морщился от каждого вдоха и медленно, со вкусом разминал пальцы.

Вот и родственники пожаловали. Сразу втроём и явно без подарков.

Старший спрятал компас.

— Ну наконец-то, — произнёс он. — Из-за тебя мы обыскали половину этой дыры.

— Сочувствую. Здесь на площади продают карты, можете точно это проверить и контур зарисовать.

Мужчина слева усмехнулся. Но их старший даже не моргнул.

— Ив Винтерскай. Побочная кровь Главной ветви, которая снова решила поднять голову. Ты нарушил условия изгнания и пробудил родословную. Совет вынес тебе приговор ещё тогда, когда ты лежал в колыбели.

— Удобно вы устроились: один раз всё решили, и думать больше не надо.

Я остановился шагах в двадцати и позволил Хлысту снова вырасти из ладони. Фиолетовые жилы пробежали по нему до кончика.

Все трое посмотрели на технику.

Следом площадь придавило чужой силой. Слегка выпустив духовную энергию, старший заставил мои колени подогнуться. Камень под сапогами треснул. В обоих морях поднялись волны, в груди ярче вспыхнул родовой очаг. Рид распушился и показал клыки.

Четвёртая ступень. У каждого.

Потрясающе. Небеса решили, что с утра пораньше одного практика третьей ступени мне было мало, и прислали троих четвёртой.

До лестницы двадцать с лишним шагов. Нет, не успею — перехватят раньше первого пролёта. Рид задержит одного на секунду, если повезёт. Дину можно вытащить прямо из внутреннего моря, но против троих её панцирь долго не выдержит. «Багряный Разлом» требовал касания или дистанции удара, а эти господа меня близко к себе не подпустят.

Оставалось пламя. Его питала душа, а не скудный резерв.

Я сжал Хлыст. Серебристый жгут рассыпался, а над пальцами поднялось Пламя Фиолетовой Бездны. Фиолетовый огонь охватил ладонь, потянулся к локтю и залил площадь светом.

Левый перестал улыбаться.

— Фиолетовое?

Второй каратель перестал морщиться. Его зрачки вспыхнули оранжевым, когда он всмотрелся в мои каналы.

— Родовая основа срослась с чужим огнём, — проговорил он. — А очагом стала душа.

Второй подался вперёд. Теперь его интересовали только мои каналы и огонь.

— Нет, не убивать. Берём живым.

— Но Совет велел доставить тело, — напомнил левый.

— Совету нужна кровь — он её получит. Старейшина вытащит пламя и передаст Валериану. С такой прибавкой наследник поднимет родословную ещё на ступень.

Старший спокойно обсуждал мою участь, раскладывая её по пунктам. Он уже распределял то, что вытащат из моего тела. Как в том грёбаном обрывке воспоминания. Каменный стол. Я — младенец в тугих браслетах. Над руками алхимиков горят индикаторы, а тысяча моих звёзд уходит в чужие каналы. Тогда они тоже называли это решением семьи.

Ну уж нет. В Цитадель я точно не поеду.

— Предложение, конечно, у вас заманчивое, — сказал я. — А отказаться можно?

— Свяжите его.

Двое шагнули вперёд.

— Эй вы! А ну стоять! — раздалось справа.

На крышу закрытой лавки взлетел белоснежный кот с золотистыми ушами. Он встал у самого края, обернул хвост вокруг лап и поднял подбородок. За ним на черепицу шагнула женщина с пепельной косой. На соседнюю крышу забрался бородатый здоровяк, и под его сапогами хрустнула черепица.

Хурт ткнул лапой в мою сторону.

— Шесть месяцев мы вас искали! Семнадцать раз шли по ложному следу! Две тысячи триста воздушных миль без нормальной подушки! И теперь, когда Команда Хэ наконец настигла цель, какие-то безымянные прохожие смеют тянуть к ней руки?

Команда Хэ. Такие неприятности не забудешь, особенно если город потом присылает счёт за разбитую площадь.

Хельга откинула косу за плечо и развернула духовный хлыст.

— Не трогать его. Ив Винтерскай — добыча Секты Чёрного Хлыста.

Хуберт спрыгнул на площадь. Плиты под ним хрустнули второй раз за утро.

— Да отойдите уже, — добавил он. — Я есть хочу.

Старший каратель окинул троицу взглядом.

— Местная секта?

— Секта Чёрного Хлыста! — Хурт возмущённо вздыбил шерсть. — Запомни название, невежда. Сейчас будет официальное представление.

— Потом, — оборвала его Хельга.

Хурт дёрнул головой и уставился на неё. Да как так-то⁈ Почему она сорвала их официальное представление!

Двери постоялого двора хлопнули, и на площадь вышли восемь человек в одежде зерноторговцев. Впереди шёл мужчина с впалыми щеками. Костяную пластину с серпом, висящую на груди, он теперь не прятал. Рядом держалась высокая женщина с белой прядью в тёмных волосах.

Ха, да это же Мирель! Только вот она годов на двадцать стала старше и обзавелась сединой.

Она повернула голову ко мне и сбилась с шага. Улыбка дёрнулась и сразу погасла. Видимо, на Райском острове эта женщина сожгла свои годы жизни, чтобы сбежать. Теперь Секта Алых Жнецов прислала её обратно. Видимо, у них там сурово относились к отпуску по болезни.

— Корвус, это он, — сказала Мирель. — Берём живым, но к ладоням не лезьте.

— Ну да, ещё вас здесь не хватало, — пробормотал я.

Сухой мужчина остановился напротив Команды Хэ.

— Этот носитель наследия нужен Секте Алых Жнецов. Отойдите — и уйдёте живыми.

— В очередь, — посоветовал Хурт. — Мы полгода его ловили.

Левый каратель рассмеялся и двинулся ко мне.

— Старший, дай я уберу этих оборванцев. От них кровью воняет.

— Живо!

Он вскинул руку. Оранжевые нити вырвались из пальцев и сомкнулись вокруг меня клеткой.

Хельга ударила раньше, чем прутья закрылись. Чёрный хлыст обвил ближайшую нить, дёрнул и раскрыл проход. Корвус одновременно рассёк ладонь. Кровь брызнула из разреза, превратилась в четыре жгута и ударила карателя под колени.

— Я же сказала: он наш! — рявкнула Хельга.

Ну всё, началось. И на этот раз мне это было на руку.

Повернув кисть, каратель распустил оранжевую клетку веером и смёл Хельгу с крыши. Хуберт поймал её одной рукой, второй закрылся от огненной волны. Щит Хлыста принял удар и лопнул, но оба остались на ногах.

Раскрыв техники разом, Алые Жнецы пустили по площади багровые жгуты. Те сплелись вокруг троих Винтерскаев и закрепились в камне. Под подошвами Корвуса загорелся серп. Мирель держалась позади и следила только за моими руками.

Рид прислал мне короткий образ дороги за спиной.

Согласен. Пора освобождать место для серьёзных людей.

Я попятился.

Старший каратель шагнул ко мне, волоча за собой багровые путы. Хурт прыгнул ему на лицо. Отмахнувшись, мужчина швырнул белого кота через площадь прямо в навес лавки. Этого хватило: у меня появилась ещё секунда.

Хельга встала рядом с Хубертом, и они одновременно сложили руки.

— Беглецов хлыст настигает! — выкрикнула она.

— Удар заканчивает, — мрачно закончил Хуберт.

Чёрный хлыст свернулся вокруг старшего спиралью. В ладони Хуберта выросла сфера, воздух загудел, а черепица на ближайших крышах поползла вниз.

— Схождение Чёрного Хлыста: Бездна!

Хуберт вогнал сферу в спираль, и та схлопнулась внутри.

Ударив ладонью по серпу, Корвус натянул восемь кровавых жгутов. Троих Винтерскаев накрыло багровым куполом, площадь залило мутным светом.

Я развернулся и побежал что есть мочи.

За спиной грохнуло. По улице прокатилась волна жара, затем кто-то проломил стену. Хурт успел крикнуть, что представление всё-таки состоялось. Дальше его заглушил рёв родового пламени.

Они задержат карателей. На полминуты, если Небеса вдруг полюбили дурные шутки.

К Визирю я уже не успевал. Подъём на скалу занял бы несколько минут. Орёл спал где-то наверху и вряд ли ждал гостя, который приведёт следом карательный отряд. Да и увидев их в реальной жизни, что-то я сомневаюсь, что он окажется быстрее…

Я свернул с подъёмной дороги к южному краю верхнего городского холма.

Оставался один выход. Я бы с радостью назвал его запасным, но запасной путь обычно предполагает, что по нему можно вернуться.

Промчавшись мимо закрытой чайной, я перепрыгнул через скамью. Впереди уже торчала тяжёлая решётка.

Служитель уже отпирал её. Тот самый сухой старик, которому Освальд когда-то отдал серебряную монету.

Это была звёздная терраса.

Тогда мы пришли сюда вместе с Элизой понаблюдать за пейзажем. Сейчас она бежала к докам с мешком кристаллов, а я тащил за собой трёх убийц. За полгода в городе бывало всякое, но это утро уже перебило все прежние неприятности.

— Эй! — Старик поднял ладонь. — За вход платить положено!

Выхватив из перстня духовный кристалл, я бросил его служителю. Старик поймал его обеими руками, охнул и отскочил от решётки.

— Сдачу оставьте себе!

— Какую ещё сдачу? Молодой человек!

Я уже проскочил внутрь.

Звёздная терраса была пуста. На смотровых тумбах лежала пыль, по плитам катался огарок. В каменных держателях возле парапета белел воск, за спиной скрипела тяжёлая решётка. В прошлый раз здесь толпились семьи и парочки. Элиза зажигала свечу для матери, потом попросила взять её на работу. Хотела сама распоряжаться своей жизнью.

Сегодня мне нужно было сохранить свою.

Я добежал до дальней части парапета и схватился за камень. За ним кончался городской холм.

За парапетом начинался Звёздный Провал. Огромную впадину заполняла сине-серебряная дымка, дна не было видно. В глубине пульсировали размытые точки света. Ветер дул сверху, но край рубахи тянуло вниз, в дымку.

В прошлый раз я дошёл почти сюда и отступил: звёздная сила сдавливала мне грудь. Сейчас давление стиснуло всё тело. Оба моря заволновались. Дворец Монарха отозвался гулом, Дина перестала плескаться, а Вульфрам оборвал ругань на полуслове.

Фуф. Если честно, и у меня тоже от одного вида в эту пропасть дыхание перехватывало.

Говорят, оттуда никто не возвращался. В городе сюда сбрасывали приговорённых к смерти, а даже практики четвёртой ступени считали прыжок в искажённый поток верной гибелью.

Ну и местечко. Тихо, вид отличный, посетителей мало. Элиза бы мою шутку сейчас не оценила.

За спиной улица пустовала ещё пару секунд. Потом над крышами вспыхнул оранжевый свет.

Трое Винтерскаев обогнули край дымки и опустились перед решёткой. На площади их только задержали. Старший стряхнул с рукава обрывок багрового жгута, второй с раздражением размял пальцы. Третий оглянулся через плечо в сторону площади, словно досадовал, что пришлось тратить время на жалких оборванцев.

Маловато. Команда Хэ и Алые Жнецы сделали всё, что могли, но против четвёртой ступени у них не было шансов выстоять. Да и мне закончить утро без новой драки тоже не светило.

Служитель прижал к груди кристалл и попятился.

— Господа, вход платный.

— Прочь, — бросил старший.

Он пнул служителя давлением и выбросил за решётку. С трудом удержавшись на ногах, старик окинул гостей взглядом и махнул рукой на входную плату.

Каратели вошли на Террасу.

— Скверное место, — процедил тот, что был с кровью на лице. — Душа шарахается от этой дымки. Сила в Провале выше нашей.

— Зато теперь мальчишке некуда бежать, — ответил второй.

Они разошлись полукругом. Старший остался в центре и протянул мне руку.

— Всё, хватит. Показал характер, заставил нас повозиться — молодец. Совет вспомнит об этом, когда из тебя начнут выкачивать кровь.

— Совет хотя бы разрешит выбрать последние слова?

— Ты умрёшь, зато твоя кровь останется в наследнике. Отдашь семье всё, что у тебя есть. Для побочной ветви это достойный конец.

Вот оно что. Старший ещё и руку протягивал с лёгкой улыбкой. Мол, делает мне одолжение.

Семья вырвала у младенца тысячу звёзд. Семья сожгла каналы Юлии и Виктора, сломала Бориса, а потом отправила младшую ветвь умирать в Дикие Земли. Теперь эти ублюдки предлагали мне добровольно лечь на стол вивисектора, чтобы Валериану досталось ещё и моё пламя.

Достойная смерть… Лицемерный бред!

Внизу шевельнулась дымка, и между лопатками стало холодно. Там могли ждать демоны, искажённые потоки, звёздный огонь или каменное дно. Да всё что угодно. Местные не знали ни одного человека, который вернулся бы назад.

Дина оставалась во внутреннем море, а значит, упадёт вместе со мной. Рид ещё мог уйти.

Я снял Рида с плеча и поставил на камень рядом.

— Уходи по крышам и возвращайся к Элизе. Так ты хотя бы доберёшься до неё целым.

Рид ответил картинкой. Я стою у края, а он сидит на моём плече.

И всё.

— Упрямый меховой паразит, — пробормотал я.

Кот запрыгнул мне на плечо, выпустил когти и крепче вцепился в рубаху.

Старший карателей сделал шаг.

— Отойди от края. Повторять не буду. Это приказ старшего по крови.

Я усмехнулся. Они загнали меня к месту казни и всё ещё ждали поклонов и раболепия? Видимо, в Святых землях с детства учат произносить приказы и вообще не замечать, что тебя уже послали.

В плену меня ждал один исход. Внизу, возможно, ждало то же самое. Но только возможно.

И этого мне было достаточно, чтобы сделать выбор.

— Вашу достойную смерть я видал в гробу, — сказал я. — Цвет тапочек выберите сами.

Старший дёрнулся первым. Под его ногами вспыхнуло оранжевое пламя.

— Стой!

Была не была! Я переглянулся с Ридом, перекинул ногу через парапет и шагнул с обрыва.

Камень рванул вверх. Каратели рванули к краю, один что-то кричал, но из-за ветра я уже не мог разобрать брошенных слов.

Через несколько секунд сине-серебряная дымка ударила в лицо, и сверху не осталось ни света, ни неба…

Темнота держалась ровно столько, сколько ей хотелось. Потом по щеке прошлось что-то шершавое и мокрое.

Ещё раз. И ещё, уже по носу.

— Рид, — просипел я. — Если ты решил, что я труп, то начал рановато.

Кот фыркнул и лизнул меня прямо в глаз. Такой вот у него способ поднимать людей с утра пораньше…

Я разлепил веки и первым делом занялся ревизией. Пальцы на руках шевелились. Пальцы на ногах тоже, хотя сапоги при этом отозвались так, будто внутрь насыпали гравия. Рёбра ныли при каждом вдохе, плечо горело от когтей Рида, а спину словно отбили молотком. Я осторожно сел, и в шее хрустнуло, но, к счастью, всё осталось на своих местах. Синяки и ссадины не в счёт, это так, мелочи…

Хм. И как это понимать?

Под ладонью камень был гладким и тёплым. Я посмотрел вниз. Скалу вокруг меня покрывал спёкшийся сине-серебряный след, похожий на застывший потёк стекла. Он расходился из-под меня лучами и обрывался в паре метров. Похоже, искажённый поток энергии дотащил нас с котом досюда и выплюнул, как жвачку.

Почему после такого падения вообще дышу, я не понимал. Практики четвёртой ступени считали прыжок в Провал верной смертью. Хотя, если подумать, они ведь просто верили в свои фантазии. А я вот взял и проверил. Ура мне, чёрт побери…

Ладно, со всем этим разберусь, когда голова перестанет так противно гудеть.

Первым делом я поискал преследователей. Ни оранжевого пламени, ни силуэтов на гребнях. Только Рид, который сидел рядом и умывался с таким видом, будто падение с обрыва входило у него в обычную прогулку.

Я поднялся и огляделся как следует.

Горы. Куда ни повернись, одни горы. Серые и бурые склоны, зубчатые гребни, осыпи, а между ними долины, залитые чёрным, будто по ним прошлись огнемётом. Ни травинки, ни пятна лишайника на камнях. Даже пыль здесь лежала какая-то мёртвая, ровным слоем, без единого следа.

А над этой пустыней стояла красота.

Высоко в небе, на такой высоте, что затекала шея, медленно вращался смерч. Его затягивала та же сине-серебряная дымка, что и Провал, и по ней пробегали искры, будто внутри переливали звёздную воду из ведра в ведро. Он висел на одном месте и опускаться не собирался. Я прикинул путь наверх. Воздух. Очень много воздуха и ни одной скалы, которая доставала бы хотя бы до его края.

Значит, обратный билет висит прямо над головой и купить его нельзя. Спасибо, очень удобно.

На горизонте, над дальним хребтом, висела вторая воронка. Красная. Она вращалась в другую сторону, и от одного взгляда на неё под рёбрами зашевелилось что-то нехорошее. В городе рассказывали, что когда-то из Провала хлынули демоны. Возможно, вот это и есть их парадный вход. А возможно, просто ещё одна дыра в этом решете. Гадать я мог сколько угодно, проверять пока не собирался.

Я вдохнул поглубже. Воздух был сухой и холодный, чистый, как и положено в горах. И пустой. Дома я даже не задумывался о дыхании Неба, как горожанин не думает о шуме улицы. Оно всегда было где-то рядом, ровным фоном по каналам. Здесь каналы молчали. Словно кто-то отключил мир от сети и забыл предупредить жильцов.

Желудок напомнил о себе первым. Рид напомнил вторым, боднув меня головой под колено.

— Да понял я, понял.

Я сел на камень и вывалил из перстня всё съестное. Получилось грустно. Половина связки вяленой рыбы, десяток лепёшек, каменных от старости. Дорожная фляга с желе из концентрата, початая ещё на бегу через город. Горшочек масла, соль, коробка со специями из ресторанных запасов, мешочек мелких семечек, которыми Магда посыпала лепёшки. И шесть запечатанных фляг с водой, оставшихся после старых походов. Для ужина на двоих в приличном месте вполне нормально. Для дыры, где на камнях даже мох расти брезгует, откровенно маловато.

Зато остальное содержимое перстня радовало глаз. Духовные кристаллы горкой, артефакты, свитки, снаряжение. Целый склад, как и было обещано. Я разломил лепёшку, размочил её глотком воды, отдал коту половину рыбины и съел вторую сам. Хрустело так, что Рид покосился на меня с осуждением.

— Сам такой, — сказал я ему с набитым ртом.

Потом взял кристалл с орех величиной, зажал его в кулаке и потянул силу. Энергия пошла. Только между кристаллом и ладонью её что-то съело. Словно я лил воду в ведро через сито: до дна доходило меньше половины, остальное таяло в воздухе, будто его и не было. Я потянул сильнее, с усилием, до боли в каналах. Результат оказался тем же самым, только кристалл рассыпался ещё быстрее.

Так. Стоп. Это уже интересно, и ничего хорошего в этом открытии увы нет.

Из глубины, из-за стен дворца, донеслось ворчание. Вульфрам выговаривал Дине за что-то, связанное с троном, и по его тону выходило, что трон пострадал безвинно. Раз оба живы и ругаются, значит, внутри всё в порядке. Я прикрыл глаза, отпустил камень и холод и ушёл вниз, в море души.

Внутри было темно и тихо. Вода в обоих морях едва покрывала дно, звёзды над ними горели вполнакала, а из семи лестниц дворца виднелись только две. Вульфрам стоял у ворот тронного зала, невысокий и сутулый, с тлеющими углями вместо глаз. С тех пор как я его победил, размах плеч у старика заметно поубавился. Дина спала за его спиной, уткнувшись мордой в подножие трона.

— Хозяин, — старик сложил руки на груди. — Что это была за тряска? Черепаха забилась под трон, а трон, между прочим, я только что поправил.

— Мы прыгнули в Звёздный Провал.

— Куда?

— В Провал. С обрыва. Спасибо, что спросил, я цел.

Вульфрам помолчал. Угли в его глазницах медленно разгорелись.

— Знаешь, за тысячи лет я повидал сосуды разной степени безумия. Но ты мне попался первый, кто прыгает в пропасть добровольно, а потом ещё и хвастается, что уцелел, — он вздохнул. — Ладно. Где мы?

— Я надеялся, что ты подскажешь. Горы, чёрные долины, ни травинки. Неба здесь нет, а духовные кристаллы тают в воздухе.

— Изнутри я вижу столько же, сколько ты сквозь стену, — старик поскрёб бороду. — Могу выйти наружу и осмотреться.

— Выйти из дворца?

— Из твоего тела.

Я уставился на него и даже забыл про рассыпавшийся кристалл.

— Душой?

— А чем ещё? Тело у меня, как ты мог заметить, временно отсутствует.

Вот это уже было новостью. До этой минуты Вульфрам молчал о подобных прогулках, хотя успел подробно рассказать о Пламени и своей клятве.

— Ты всё это время мог выходить?

— Да, но я привязал душу к Пламени Фиолетовой Бездны. Теперь же ты вплавил Пламя в родословную и стал его хозяином, — Вульфрам поморщился. — Вместе с огнём ты подчинил всё, что к нему привязано, поэтому за границу твоего тела я прохожу только с разрешения хозяина.

Я быстро оценил новое приобретение. Душа практика пятой ступени могла проверить проход впереди или заглянуть за стену. При этом право разрешать выход оставалось у меня. Значит, я сам решал, когда старик покинет моё море души.

— Разрешаю один выход, — сказал я. — Не уходи далеко и возвращайся по первому слову.

— Слушаюсь.

Я вынырнул обратно на камень и открыл глаза. В следующую секунду Вульфрам вышел прямо из моей груди.

Я отшатнулся и едва удержал равновесие. Старик протащил сквозь меня плечи, а затем целиком отделился от тела и встал рядом. Его душа, которую я только что видел у дворца, теперь находилась во внешнем мире.

Рид зашипел и прижался к моей ноге. Вульфрам стоял на камне прозрачной фигурой, а в его глазах мерцали фиолетовые искры.

— Тихо, — сказал я коту, продолжая разглядывать старика. — Это дворецкий. Оказывается, он у нас ещё и выездной.

Кот умолк, но продолжил следить за гостем, словно тот вторгся на его охотничий участок.

Вульфрам подошёл к краю спёкшегося следа и сунул ладонь в скалу. Камень пропустил её по запястье.

Я сразу представил, как старик уходит на разведку и возвращается с ответом. Такой разведчик мог однажды спасти нам жизнь.

Через несколько секунд я ощутил сильный рывок изнутри и заглянул в море души. Вода в обоих морях быстро отступала от берегов.

За последние мгновения я лишь разрешил Вульфраму выйти. Пламя продолжало питаться душой, а техники оставались в покое. Значит, резерв пожирало присутствие старика снаружи.

Видимо, из-за нашей с ним связи через Фиолетовое пламя Бездны поддержание его души во внешнем мире требует так много энергии. За несколько секунд я потерял запас для двух простых техник.

— Вульфрам.

— Уже чувствую, — ответил он и выдернул руку из скалы. Старик посмотрел на сине-серебряный смерч, затем повернулся к красной воронке. — Хозяин, мы попали в отрезанную от мира аномалию. Небесная сеть обрывается у её границы, и всё, что лежит дальше, держится само по себе. Много уходит энергии кристалла мимо, не передав энергию в тело?

— Больше половины.

— Это место пожирает всё, что внесли извне. Оно вытягивает энергию кристаллов и силу души. Здесь ты платишь за меня особенно много.

— Возвращайся.

Вульфрам шагнул ко мне и скрылся в груди. Я сразу почувствовал его у ворот дворца. Вода в духовных морях перестала убывать, хотя моря успели заметно обмелеть.

Но даже несмотря на большой расход духовной энергии, новость была отличная. Я получил разведчика, способного проходить сквозь стены.

Итог дня получился коротким. Мы живы. У нас нет преследователей, нет небесной энергии и нет ни одного куста в радиусе видимости. Есть красивая воронка, до которой не долететь, и красная, к которой лучше не ходить.

Жопа. Другого слова у меня для этого места не нашлось.

Обратного билета у нас не было, зато были ноги. На следующее утро мы отправились в путь, куда глаза глядят…

Шли мы месяц. Плюс-минус несколько дней, потому что считать их я бросил где-то после второй недели, когда понял, что от счёта воды во флягах не прибавляется.

Горы сменялись горами. Мы поднимались на гребень, видели за ним следующий гребень и спускались в долину, где под ногами хрустела всё та же чёрная корка. Ни дороги, ни кострища, ни обломка стены, ни старого следа. Ни дождя. Небо над головой ни разу не затянуло тучами, только смерч крутился на своём месте — каждое утро всё так же далеко, точно издеваясь.

В первые дни я ждал засады за каждым поворотом и спал вполглаза, сжав острогу. Через неделю ждать перестал: нападать здесь было попросту некому. Это и тревожило больше любой засады — если вокруг ни единой живой души, на то обычно есть веская причина.

Перед расщелинами, где могло оказаться всё что угодно, я несколько раз разрешал Вульфраму выйти и пройти вперёд душой. Старик нырял в камень, заглядывал за поворот, возвращался с одним и тем же «пусто, хозяин», после чего я отзывал разрешение и отправлял его обратно во дворец. За каждый такой выход моря отдавали столько воды, что после четвёртого раза я дал себе зарок: выпускать старика впредь только в том случае, если за поворотом будет слышно, как кто-то жуёт.

Локатор я использовал по минимуму. Здесь он тянул силу так же жадно, как и всё остальное, а показывал всегда одно и то же: пусто.

Я ввёл нормы. Себе: два глотка воды утром, два вечером, четверть лепёшки, полоска рыбы. Риду столько же воды и рыбы вдвое больше, потому что кот на лепёшках сдаёт быстрее человека. Он проверял мои расчёты собственным способом: садился напротив и смотрел. Долго. Пока я не отдавал ему ещё кусочек.

На третий день я попробовал схитрить и заменить утренние глотки кусочком желе из концентрата. Тепло по каналам прошло, желудок притих, а через час меня высушило так, что дневную норму воды я выпил до полудня. Концентрат тянул влагу из меня, чтобы усвоиться. Отличная штука в городе, где кран рядом, и подлая в пустыне.

С кристаллами я попробовал ещё дважды и бросил: половину силы сжирал воздух, а остаток к вечеру выветривался из каналов, будто моря были дырявыми. Горка кристаллов в перстне стала самым бесполезным богатством, какое я когда-либо держал в руках. Здесь на неё нельзя было купить даже глоток воды.

Рид всё это время оставался котом. Обычным, размером с кота. Раньше после сытного ужина он мог вымахать до размеров снежного барса просто из вредности, а тут ни разу даже не попытался. Скорее всего, большая форма стоила ему сил, а брать их здесь было негде. Он худел, шерсть потускнела, но по утрам всё так же лизал меня в глаз. Ходил он впереди, и однажды, когда я собрался спуститься в удобную с виду долину, он сел поперёк тропы. Рид толкнул мне в голову образ: мои сапоги скользят по осыпи, край камня уходит из-под ног, а внизу разевает пасть тёмный провал. Картинку сопровождало такое раздражение, будто я уже успел туда свалиться.

— Понял. Идём в обход.

На следующий день с гребня я увидел, что долина и правда заканчивалась провалом.

Моря к концу месяца выглядели как две лужи после засухи. Второе, багровое, я тратил первым, потому что кроме меня там никто не жил. Первое берёг. Там жила Дина, там стоял дворец, и хотя её содержание здесь ничего не стоило, воды у неё под панцирем оставалось на самом дне. Что случится с питомцем, если море высохнет до дна, я не знал и узнавать не хотел.

Пламя Фиолетовой Бездны никуда не делось. Оно горело от души, а до местного голода ему не было никакого дела. Каждый вечер я разжигал его на ладони, грел коту бока, потом гасил. Самый дорогой в мире костёр без дров. Жаль, что его нельзя было ни выпить, ни намазать на лепёшку.

Примерно на тридцатый день Рид замер посреди тропы.

Он стоял, вытянув шею, и смотрел на камни впереди. Я подошёл ближе и увидел то, на что он уставился. На северной стороне валуна, в тени, зеленело пятно с ладонь.

Мох.

Я присел и потрогал его пальцем, как трогают спящего младенца. Мягкий и влажный. Настоящий. За месяц я успел забыть, что бывают цвета кроме серого и чёрного, и теперь этот клочок зелени казался мне чем-то вроде праздничной иллюминации.

Где мох, там вода. Это я помнил ещё с прошлой жизни, из походов с удочкой по местам, где карты врали.

Рид повёл ухом. Потом вторым. И сорвался вперёд так, что из-под лап брызнула щебёнка. Я побежал следом, и через сотню шагов услышал сам. Журчание. Тонкое, где-то за поворотом склона, самый прекрасный звук на свете после шкворчания сковороды.

За поворотом открылось озеро. Небольшое, шагов сто в поперечнике, в каменной чаше с крутыми берегами. Вода в нём стояла прозрачная до

самого дна, где лежали серые валуны, а с дальней стороны по скале сбегал ручеёк и вливался в чашу с тем самым журчанием. По кромке росла зелень: мох, какая-то трава по колено, редкие кустики и что-то вроде осоки у самой воды. После месяца камня всё это выглядело как оазис из сказки.

Я перехватил Рида за шкирку у самой воды.

— Стоять. Сначала я.

Кот посмотрел на меня как на предателя.

— Знаю. Терпи.

Я наклонился к воде и понюхал. Пахло холодом и камнем, и больше ничем. Духовный Кулинар показал воду как воду: ровные спокойные линии и ничего чужого. Я зачерпнул кружкой, разжёг на ладони Пламя и вскипятил её, а потом ждал, пока остынет, и Рид всё это время сидел рядом и тихо сопел.

Наконец я сделал глоток. Холодная. С привкусом камня и чем-то сладковатым от травы. Я подождал ещё немного, прислушиваясь к желудку, и отпустил кота.

Рид сунул морду в озеро по самые уши. Лакал он так, что брызги долетали до меня. Я лёг на живот рядом с ним и пил, пока не заломило зубы, а потом просто лежал, опустив руки в воду, и слушал, как течёт ручей.

Хорошо. Как же хорошо.

Потом я вспомнил, что не только кот имеет право на праздник, и направил крупицу силы в Локатор.

Под поверхностью проступили силуэты. Тусклые. Обычно рыба в Локаторе горит, как лампочки в тёмном зале, каждая своим оттенком. Эти были серыми тенями, будто кто-то нарисовал их карандашом и забыл раскрасить. Но они двигались. Стайкой, вдоль валунов у дна, и их было много.

Рыбы. Настоящие живые рыбы.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь во весь рот, и махнул рукой.

Удочка легла в ладонь раньше, чем я успел об этом подумать. Черви здесь не водились, лепёшки я берёг, так что я отломил от желе из концентрата крошку с ноготь и насадил на крючок. Замах, заброс. Леска легла точно над стайкой. Навык Ловли всё-таки славная вещь, даже в мире, где всё остальное работает через раз.

Крошка не успела опуститься и на метр. Тень у дна дёрнулась, за ней вторая, и леска зазвенела. Я подсёк. На камень шлёпнулась рыбка с ладонь. Бледная, почти прозрачная, с крупными глазами, и хребет у неё просвечивал сквозь бок, как у рыбок из пещерных озёр. Она забилась, Рид прижал её лапой и вопросительно посмотрел на меня.

Я пригляделся к ней глазами Кулинара. Навык пропустил привычный энергетический слой и показал только строение тканей. Волокна тянулись от головы к хвосту ровным рисунком, а внутренности сохраняли чёткие границы.

Раньше Кулинар подсказывал способ обработки по движению энергии. Здесь я видел только ткани, поэтому ровный рисунок давал лишь гипотезу: рыба выглядела здоровой и годилась для проверки. Окончательный ответ должны были дать огонь и пробный кусок.

— Нельзя. Сначала на огонь, потом всё остальное.

Он тяжело вздохнул и убрал лапу.

Вторая села на крючок ещё быстрее первой. Третья тоже. Рыба шла на крошку так, словно голодала не меньше нашего, и за наживкой выстроилась очередь. Четвёртую я снял с крючка и посмотрел на кота. Тот ходил по берегу туда-сюда, то за моей спиной, то у самой воды. Потом Рид прислал мне картинку: пустая миска, тощий кот рядом и рыбина, до которой оставался один шаг.

— Ещё чуть-чуть, — ответил я вслух.

Пятая, шестая. На восьмой клёв стих. Стайка отошла к дальнему берегу, и гонять её я не стал. Пусть живёт, у нас с ними теперь долгие отношения.

Восемь рыб. Первая свежая еда за месяц, добытая в этом мире собственными руками. Я сложил их на плоском камне в тени и вытер ладони о штаны.

Ну что, кот. Ужинать будем по-человечески.

Пока я чистил рыбу, Рид пропал. Вернулся он минут через десять, мокрый по брюхо, и положил передо мной на камень пучок водорослей. Тёмно-зелёные, тонкие, как лапша, они пахли озером и едва уловимо — йодом. Кот посмотрел на меня, потом на водоросли. Мол, я свою часть работы сделал, теперь ты.

— Ты у нас теперь ещё и заготовитель?

Он ушёл и вернулся снова, на этот раз с грибами. Четыре штуки, с крепкими серыми шляпками, срезанные зубами у самого мха. Третьим заходом он притащил ветку низкого кустика с мясистыми листьями и положил её отдельно, чуть в стороне, будто и сам в ней сомневался.

Всё это пахло едой. По крайней мере, для кота, который месяц сидел на вяленой рыбе и лепёшках.

Я взял водоросли в руки и посмотрел на них используя Духовного Кулинара.

Водоросли подтвердили первое наблюдение. Кулинар не нашёл энергетического слоя и показал лишь строение волокон. Они тянулись вдоль стеблей ровно, а сок распределялся между ними без рваных узлов. Такой рисунок говорил о здоровой ткани. Съедобность предстояло проверить обычным способом.

Я растёр кусочек между пальцами и понюхал сок. Затем подержал крошку на языке и выплюнул. Водоросль оставила солоноватый травяной вкус, а губы и язык сохранили чувствительность.

Грибы Кулинар показал сходным образом. Их мякоть держала ровный рисунок от ножки до шляпки. Я повторил пробу, и на языке осталась лёгкая сладость.

Листья кустика дали другую картину. Линии в их мякоти ломались и пересекались, словно ткань спорила сама с собой. Такой конфликт сулил неприятности, а наш ужин вполне позволял обойтись без лишнего риска. Я понюхал ветку, поморщился от резкого запаха и выбросил её подальше от нашей кухни. Потом ушёл к ручью и долго мыл руки с песком, как после разделки ядовитого ската.

Теперь я понимал предел навыка. Кулинар показывал состояние ткани, а решение оставлял повару. Здесь он годился для отбора продуктов, тогда как безопасность подтверждали запах и осторожная проба.

— Молодец, что положил отдельно, — сказал я коту. — Чутьё у тебя лучше, чем у половины поваров, которых я знал.

Рид принял похвалу как должное.

Дров здесь не было, но повару с Пламенем Фиолетовой Бездны дрова и не нужны. Я нашёл плоский камень с ладонь толщиной, ополоснул его, уложил на два валуна и повесил под ним язычок Пламени. Фиолетовый огонь слушался: я убавил его до ровного жара, как убавляют горелку, и плита начала греться. Через минуту капля воды на ней зашипела и убежала шариком. То, что надо.

Рыбу я почистил и выпотрошил, потом надрезал кожу с каждой стороны косыми полосками, чтобы она не стянулась на жаре. Соль. Немного, потому что рыба мелкая и вкус у неё, судя по всему, нежный. Масло из горшочка на камень тонким слоем. Оно растеклось и запахло так, что кот подошёл вплотную и сел мне на ногу.

Первая рыбка легла на плиту кожей вниз. Ш-ш-ш. Я придавил её на пару секунд лезвием ножа, чтобы кожа прижалась и не пузырилась, и отпустил. Край побелел, потом начал золотиться. За ней вторая, третья, четвёртая, сколько поместилось. Запах жареной рыбы над мёртвыми горами казался чем-то неприличным. Как музыка на кладбище.

Пока рыба доходила, я занялся грибами. Алхимический Котёл вышел из перстня и встал рядом, на соседний плоский камень, под которым я подвесил второй язычок Пламени. Плеснул каплю масла, бросил два зубчика сушёного дикого чеснока из коробки со специями, выложил грибы шляпками вниз, присыпал солью и накрыл крышкой. Огонь под дном убавил до самого слабого. Пусть пекутся в собственном соку, им спешить некуда.

Водоросли я промыл в ручье, ошпарил кипятком из кружки, и они разом стали ярче, будто их включили. Нарезал их на ленты и заправил маслом с солью. Семечки Магды прокалил на краю плиты, пока они не затрещали и не запахли орехом, и высыпал сверху. Не хватало кислоты. Я порылся в коробке, нашёл на дне три сушёных красных плода, ещё деревенских, размял один пальцами и втёр крошку в водоросли. Пахнуло кислым и летом.

Рыбу перевернул. Кожа отошла от камня целиком, золотая, в косых полосках, и захрустела, когда я ткнул в неё ногтем. Вторая сторона схватилась за минуту. Я снял первую партию на чистый камень и положил вторую.

Рид смотрел на рыбу с таким лицом, словно на ней написали его имя.

— Горячо.

Он моргнул. Это ничего не меняло.

Крышку с Котла я поднял, и оттуда ударил пар с запахом чеснока. Грибы осели, потемнели и плавали в собственном соке. Я подцепил один, откусил край. Сок брызнул на язык, горячий, с той самой сладостью, что была в сырой мякоти, только теперь её подчеркнул чеснок и соль. Съедобно. Более того, вкусно.

Вторую партию рыбы я перевернул, дождался, пока захрустит кожа, и снял следом за первой.

Импровизированный стол разместился на двух плоских камнях: восемь поджаристых рыбок, томлёные грибы в котле, водоросли с семечками и кружка студёной воды. В перстне на этот случай нашлись две деревянные миски.

От первой рыбки я отломил кусочек, остудил и разжевал. Мясо оказалось сладковатым, и за следующие несколько вдохов язык с горлом сохранили чувствительность. Оценка Кулинара полностью подтвердилась.

Остальное мясо я снял с костей, как делал для Рида ещё на острове, и положил в его миску. Он ткнулся в неё носом, замер, и я подумал было, что ему не понравилось. Потом Рид закрыл глаза и начал есть. Медленно, не отрывая морды, с тихим урчанием на каждом куске. Так он ел только тогда, когда действительно проголодался и еда того стоила.

Я взял свою.

Кожа хрустнула под зубами и рассыпалась крошкой, а под ней мясо оказалось белым и таким нежным, что отходило от хребта целыми пластинами. Оно было чуть сладковатым, чуть напоминало сига и таяло на языке. Соль подчёркивала, масло смягчало. Я обглодал хребет до последней косточки, отложил его в сторону и взял вторую.

Грибы после рыбы пошли как отдельное блюдо. Горячие, с чесноком, они исходили соком при каждом укусе, и я ловил его губами, чтобы ни одна капля не пропала зря. Водоросли хрустели вместе с семечками, а кислинка от плода оживляла всё разом и просила ещё рыбы. Я взял ещё рыбы.

Месяц. Месяц лепёшек, каменных, как подошва, и рыбы, вяленой до состояния верёвки. И вот я сидел у озера, ел горячее, обжигал пальцы и понимал, что вкуснее ужина в жизни не пробовал. Хотя нет, пробовал. Но тот был на другом свете и в другом теле, так что не считается.

Рид доел свою порцию, вылизал миску до блеска и посмотрел на меня.

— Мы же договаривались. Нормы.

Он посмотрел ещё раз.

Я отдал ему вторую рыбку, а следом и третью. Нормы кончились ровно там, где началось озеро.

Привычной энергии в еде не было. К этому я был готов, потому что Кулинар ещё до плиты не нашёл в рыбе ни искры. Рыба здесь была рыбой, грибы грибами, и наедаться ими следовало по-простому, как в прошлой жизни, без всякой культивации. Пробные крошки на языке это подтвердили, и я закрыл вопрос.

Но где-то на третьем куске я перестал жевать.

Где-то за пределами слуха кто-то задел струну. Тонкую, натянутую до звона. Звук был таким, что ушами его поймать не получалось, зато он отдавался в зубах, в костях и в чём-то ещё более глубоком, чему я даже названия подобрать не мог. Я замер с рыбой в руке и прислушался. Струна отозвалась снова, тише, и ушла.

Рид поднял морду от миски и посмотрел на меня. Он ничего не заметил.

Я откусил ещё. Струна. Опять.

При этом с телом творилось что-то хорошее. Усталость месяца сходила с плеч, будто её смывало тёплой водой, в ногах появилась лёгкость, и даже плечо, которое всё это время ныло от когтей Рида, притихло. Каналы при этом молчали. Ничего по ним не текло, ни тепла, ни холода. Сила приходила откуда-то ещё и ложилась в мышцы напрямую, минуя всё, что я знал о культивации.

Я заглянул внутрь. Оба моря лежали на дне, как и час назад, вода стояла ровно, а звёзды тлели вполнакала. Но на самом дне, там, где воды почти не осталось, что-то дрожало. Я не видел этой дрожи и не чувствовал её кожей, как чувствуешь рябь. Я просто знал, что она есть, как знаешь, что за стеной работает мотор, хотя стена толстая и звука нет.

Что за ерунда?

Я вслушивался и пробовал зацепить эту дрожь волей, как цепляют рыбу подсечкой. Ничего. Она была и ускользала.

Тогда я зашёл с другой стороны. Отломил кусок побольше, увёл внимание вниз, на дно первого моря, и только после этого разжевал и проглотил. Струна отозвалась почти сразу, а дрожь под водой стала отчётливее, будто мотор за стеной прибавил оборотов. Я повторил то же самое с грибом и получил слабый, но такой же отклик. Три проверки подряд дали один ответ, и лежал этот ответ у меня в миске.

— Хозяин!

Голос Вульфрама ударил из глубины так, что я чуть не выронил рыбу. Обычно старик ворчал. Сейчас он орал.

— Хозяин, что ты сейчас сделал⁈

Я закрыл глаза и ушёл вниз.

Вульфрам стоял на нижней ступени дворца, у самой воды, и смотрел в неё, как смотрят в колодец, откуда только что кто-то ответил. Дина проснулась. Она ползала у самого берега, скребя панцирем по дну, тыкалась мордой в воду и клацала зубами, будто пыталась ухватить кого-то невидимого.

— Что это? — спросил я.

— Ты мне скажи, — старик даже не повернулся. — Я сидел, следил за черепахой. Всё было тихо. А потом в море вошло… оно, — он повёл рукой над водой, и жест получился беспомощным. — Оно не должно входить.

— Я ужинал, — сказал я. — Рыба, грибы, водоросли, всё из этого озера. По каналам при этом ничего не проходило, сила поступила сразу в мышцы.

Старик медленно повернулся ко мне, и угли в его глазницах вытянулись в две щели.

— Хозяин, ты знаешь, из чего сделана небесная сеть?

— Из узлов и нитей. Звездочёт показывал.

— А между узлами что?

— Ничего.

— Вот именно. Ничего. Пустота, — Вульфрам наконец посмотрел на меня, и угли в его глазницах горели так, как не горели даже в нашем бою. — Она растворяет всё, что в неё попадает, ты сам видел на кристаллах. Она не течёт по каналам, и за всю историю ни один практик и ни один зверь её не усвоил. Так сказано во всех трактатах, какие я прочёл за тысячи лет, и это единственное, в чём они друг с другом ни разу не спорили, — он ткнул пальцем в воду. — А сейчас она входит в твои моря. Из рыбы. Из жареной рыбы, будь она неладна!

Дина фыркнула, и по глади разошлись круги.

— Ты уверен?

— Я тысячи лет просидел внутри пламени, которое горит на стихии Хаоса. Уж что такое Пустота, я отличу от воды в луже. Ты её почувствовал и ты её усвоил. Этого не бывает. Никогда не бывало.

Я вынырнул на берег и открыл глаза. Рыба в руке остыла. Кот сидел напротив и ждал, когда хозяин перестанет пялиться в никуда.

Так. Давай по порядку.

Это место жрёт любую силу, которую сюда приносят, кристаллы это доказали. Зато рыба здесь родилась и выросла на том, чем пропитано всё вокруг, поэтому её мясо стало дорогой внутрь, как когда-то стала ею шурпа. Куда ведёт эта дорога в обход каналов, я пока не понимал.

Если старик прав, то моря можно наполнить. Здесь, в этой дыре, где ни один практик и глотка силы бы не собрал. И тогда вернутся техники, Хлыст, Циклон, всё то, без чего я месяц ходил как обычный парень с острогой. Надо только научиться брать эту силу самому, а не ждать, пока она заглянет на огонёк вместе с ужином.

Легко сказать. Пока я слышал только перезвон струну. Перезвон в пустоте, который заканчивался раньше, чем я успевал за него ухватиться.

Я доел рыбу. Струна отозвалась ещё раз, тихо, и снова ушла.

Ничего. Дорогу к Заложению Основ я тоже когда-то не видел. Разберусь.

Внезапно со склона посыпалась щебёнка.

Рид взметнулся с камня раньше, чем я успел повернуть голову. Шерсть встала дыбом по всему хребту, хвост распушился в два раза, и кот зашипел на поворот тропы так, как шипел когда-то на команду Хэ. Острога легла мне в руку сама.

Из-за скалы, по той тропе, по которой мы пришли, выкатился мохнатый шар.

Иначе назвать его я не мог. Ростом мне по грудь, шириной с телегу, весь в серо-пепельной шерсти, свалявшейся сосульками, и на четырёх коротких лапах, которые под этой шерстью почти терялись. Ни глаз, ни морды я не разглядел. Шар остановился в десятке шагов, качнулся, и в мехе спереди разошлась щель. Она разошлась шире, ещё шире, и стала пастью. Огромной, в половину туловища, с двумя рядами зубов длиной с мой палец.

Рид зашипел громче.

Я перехватил острогу и шагнул вперёд, между зверем и котом.

В голове быстро пронеслось то, что я знал о Провале. Сюда сбрасывали приговорённых. Отсюда когда-то вышли демоны. Что-то из них могло выжить, или здесь остались их потомки, или местные твари переродились в этой Пустоте во что-то новое. Любой вариант меня не радовал. Мохнатый шар с такой пастью тянул на все три сразу.

Моря пусты. Зато при мне Пламя и острога, а рядом кот. Работаем с тем, что есть.

Зверь качнулся ещё раз.

И вдруг лёг.

Лапы поджались под шерсть, шар осел на камень и стал похож на огромную кочку. Пасть закрылась. Мех спереди зашевелился, и оттуда высунулся нос. Обычный мокрый нос, тёмный, размером с кулак. Он задвигался, втягивая воздух, потянулся в сторону нашей плиты и вернулся. Потом шар наклонился набок, как собака, которая пытается понять команду.

И заскулил.

Тонко, с подвыванием. Так скулит болонка под столом, когда хозяева едят, а её не зовут.

Я опустил острогу и посмотрел на Рида. Рид посмотрел на меня. Шерсть у него на хребте медленно улеглась, но хвост остался распушённым.

— Ты тоже это видишь?

В ответ Рид послал мне образ распахнутой зубастой пасти, а вместе с ним пришло недоверие. Потом кот презрительно фыркнул.

— Согласен. Посмотрим, что будет.

Шар подполз ближе на полкорпуса, не вставая, и снова заскулил. Нос тянулся к камню с едой так, что задняя часть туши отрывалась от земли.

Ладно. На запах пришёл. Здесь месяц никто и ничем не пах, а тут жареная рыба на всю долину. Я бы и сам прибежал.

Я взял с камня одну из двух оставшихся рыбок и протянул на ладони.

— На. Только без рук. То есть без зубов.

Нос дотянулся до рыбы, обнюхал её со всех сторон и отвернулся. Шар недовольно фыркнул, обдав мою ладонь тёплым воздухом, и потянулся мимо. К котлу.

— Серьёзно?

Пасть открылась, но уже не во всю ширину, а так, чтобы поместился край котла. Зверь аккуратно, почти нежно подхватил языком остатки грибов вместе с соком, шумно проглотил и потянулся к миске с водорослями. Миску он вылизал дочиста, затем заглянул в пустой котёл, убедился, что там ничего нет, и посмотрел на меня. То есть повернул ко мне нос. Скулёж возобновился.

Рыба так и лежала у меня на ладони нетронутой.

Я стоял с острогой в одной руке и рыбой в другой и пытался уложить в голове увиденное. Тварь с пастью в половину туловища, с зубами, которыми можно перекусить бревно, только что отвернулась от жареной рыбы и вылизала грибной сок. Ей нужен был гарнир.

Вегетарианец. В Звёздном Провале, откуда когда-то хлынули демоны, ко мне на ужин пришёл вегетарианец.

Рид сел, обернул хвост вокруг лап и уставился на гостя с таким выражением, будто ему только что сообщили, что мыши теперь едят кошек.

А я смотрел на скулящий пепельный шар и думал сразу о двух вещах. Кто ты вообще такой? И что же это, чёрт возьми, за место?

Рыба у меня в руке окончательно остыла, поэтому я её всё-таки доел. Струна отозвалась коротко и тихо. Будто где-то далеко дёрнули леску и тут же бросили. Шар всё это время смотрел на меня носом и тихо поскуливал.

— Ну и что мне с тобой делать?

Подобравшись к последней рыбке, Рид накрыл её лапой и поднял на меня глаза. Мол, если этот не ест, то кому она должна достаться? Стоило мне кивнуть, как рыба исчезла в два укуса.

Шар проводил её носом без всякого интереса и снова потянулся к пустому котлу.

— Гарнир кончился, приятель. Хочешь ещё, придётся подождать.

Водоросли росли у самого берега, в двух шагах. Я нарвал пучок потолще, вскипятил Пламенем кружку воды, ошпарил зелень и заправил маслом с солью. Вся возня заняла минут пять. Миску я поставил на плоский камень прямо между нами, отошёл на пару шагов и сел на валун с острогой на коленях. Доверие доверием, а от такой пасти лучше держаться подальше.

Добравшись до миски, шар сунул в неё нос и застыл. Потом заработал языком. Водоросли исчезли в нём со звуком воды, утекающей из ванны.

Я медленно жевал остатки лепёшки и с интересом разглядывал гостя.

— Ты откуда такой взялся? Месяц пути — ни одного следа, а потом ты вылезаешь на запах еды, как соседский пёс.

Шар чавкнул.

— Вас тут много? Или ты один такой везучий?

Он вылизал миску дочиста и повернул ко мне нос. Я ждал скулежа, но вместо него меня что-то толкнуло.

Приложило в то самое место, где за ужином отзывалась струна. Толчок вышел коротким, рваным и очень настойчивым. В нём чувствовался чёткий ритм: пауза, ещё толчок, длиннее первого, потом два коротких подряд.

Я замер с лепёшкой во рту.

Струна звенела сама по себе, в пустоту. А вот этот сигнал был адресован конкретно мне. Шар сидел напротив, поджав лапы, и видимо ждал моего ответа.

— Ты что, разговариваешь?

Толчок. Ещё один, с нажимом, почти раздражённый. Я попытался поймать смысл, как ловлю картинки Рида, и промахнулся. У кота образы приходили готовыми, хоть в рамку ставь: миска, рыба, тощая морда и укор в глазах. Здесь же ко мне шло что-то без формы, как если бы человек говорил через толстую стену и до меня долетала одна интонация.

Зато с другим всё было ясно. Толчок шёл из той же пустоты, что и струна. Духовные каналы он обходил, как и сила из рыбы, после чего ложился прямо внутрь, минуя всё, чему я научился благодаря Системе и свиткам. Существо упорно пыталось заговорить со мной на энергии этого места.

И, судя по нажиму, достучаться он пытался уже давно.

— Ладно, — сказал я вслух и медленно. — Я. Ив. Ты. Кто?

Шар наклонил тушу набок. Нос поводил из стороны в сторону, как у собаки, которой прочитали стих. Мой голос был для него просто шумом. Тарахтит и тарахтит.

Ну замечательно. Первое разумное существо за месяц, и мы с ним глухие друг к другу.

— Вульфрам, — позвал я внутрь. — Ты видишь, что здесь происходит?

— Слышу, что ты орёшь на мохнатого, а он на тебя, и оба вы орёте без всякого толку, — отозвался старик из глубины. Голос у него был усталый, как у человека, которого оторвали от важного дела. Дина, судя по всему, снова добралась до трона. — Хозяин, ответь-ка мне на один вопрос. Почему ты не пользуешься духовной речью?

— Чем-чем?

Пауза внутри получилась такой длинной, что я успел дожевать лепёшку.

— Я сижу у тебя внутри и слышу всё, что слышишь и понимаешь ты, — медленно произнёс Вульфрам. — Целый месяц ты разговариваешь с котом голосом. С черепахой тоже. Я думал, у тебя причуда такая, у талантливых практиков бывают причуды. А ты, оказывается, просто этого не умеешь.

— Меня никто и не учил по-настоящему. Всё, что я знаю о культивации, я взял из свитков, фресок и от одного очень странного старика с водопада. Ни в одном свитке про разговоры головой строчки не было.

— Потому что этому учит в первый год, любой наставник, в любой секте, и в свиток такое никто в здравом умен не запишет, как никто не пишет, что дышать надо носом, — старик вздохнул с таким чувством, что у меня заныло в груди. — Хотя мир ваш с тех пор изрядно обмелел, так что, может, у вас и учить стало некому. Толкни каплю энергии наружу и вложи в неё суть. Смысл, а не слово. Тот, кого учили принимать, примет и поймёт, даже если своей силы у него капля. Зверь без выучки не разберёт. Воды в морях у тебя на донышке, но на разговор хватит.

Каплю наружу и вложить смысл. Легко ему говорить.

Прикрыв глаза, я спустился мыслью к первому морю, чтобы зачерпнуть с самого дна. Энергия отозвалась вяло, как застывшая смола, но поднялась. Я собрал её в ком размером с горошину, вложив внутрь самое простое, что смог придумать. Ты меня понимаешь? Само ощущение вопроса, то, с каким лицом его задают. С этим ощущением я толкнул горошину в сторону шара.

Горошина ушла и на полпути похудела вдвое. Больше половины растаяло в воздухе, точь-в-точь как сила кристаллов, а до мохнатого добрался жалкий огрызок.

Но огрызок дошёл.

Шар подскочил. Все четыре лапы оторвались от камня разом, туша шлёпнулась обратно, и нос уставился на меня с таким изумлением, что оно читалось даже сквозь шерсть. Затем последовал толчок в ответ. Прежний, пустотный, непонятный.

— Ближе, — сказал Вульфрам. — Здесь всё съедает расстояние.

Я встал, шагнул раз, другой. Оставив между нами пару метров, толкнул второй посыл, крупнее прежнего, с нажимом. Я тебя не понимаю. Говори иначе.

Шар замер.

Тогда ударило. Шар бросил эксперименты с Пустотой и для ответа он перешёл на духовную речь. Вместо глухого толчка пришла широкая тёплая волна из той же энергии, что и мой посыл, только собранная куда аккуратнее. Войдя в меня, она развернулась смыслом, который мозг тут же переложил на слова, потому что иначе он смыслы обрабатывать не умел.

«Наконец-то до тебя докричался!»

И следом, отдельно, как приложение к письму, пришло раздражение. Чистое, концентрированное. Так раздражается человек, который полчаса стучит в окно, а хозяин внутри беседует с котом.

Я сел обратно на валун. Рид посмотрел на меня, потом на шар и фыркнул.

— Он говорит, — сообщил я коту. — И, кажется, давно.

Дальше пошло легче. Оказалось, что первую попытку шар сделал ещё когда я вертел в руке рыбу, вторую, когда ставил перед ним миску, и обе они прошли сквозь меня, как ветер сквозь сетку. Его Пустоту я слушать не мог. Зато духовную речь, ту самую, которой, по словам Вульфрама, пользуются все нормальные практики, он знал и, кажется, слегка презирал. Смысл, который он в неё вложил, ощущался как «ваш верховой лай». Верховыми, насколько я понял, здесь звали тех, кто приходит сверху.

«Ты глух к Пустоте, как все вы. Зато еду делаешь так, что за три гребня пахнет. Я думал, ты Красных приманиваешь, а ты просто ел».

Красные. Смысл пришёл с картинкой, размытой, но узнаваемой: рогатые силуэты на фоне багрового зарева и запах горелого мяса. Красная воронка за хребтом. Ну конечно. Демоны. Здесь их звали иначе, но рожи точь в точь, что у каменных изваяний.

Каждый такой посыл стоил мне глотка из моря, а море и так едва прикрывало дно. Хорошо хоть от ужина туда что-то капало. Я решил беречь силу, поэтому перешёл к вопросам по существу.

— Ты кто? — спросил вслух и толкнул следом смысл вопроса. Голосом я говорил по привычке, а горошину энергии отправлял вслед за словами.

«Живу здесь. Мы живём здесь. Давно».

— Давно это сколько? Сто лет, тысяча?

Шар задумался. Потом волна пришла целой вереницей, и я едва успевал перекладывать её на слова.

Сначала был верх. Мир над миром, где камень висел слоями, как полки в шкафу, а между слоями лежала пустота, и этой пустотой они дышали. Они пили её, как я пью воду, и растили на ней всё, что у них росло. Потом верх треснул. Отчего, шар не знал, никто из живых не знал, в памяти его народа на этом месте зияла дыра. Мир разошёлся на куски, и один кусок, с предками шара на спине, полетел вниз. Долго. А потом ударился.

Ударился о нижний мир. О наш. Тут картинка стала подробнее, потому что её, видимо, пересказывали из поколения в поколение: у падающего куска была своя защита, что-то вроде скорлупы из пустоты, а у нижнего мира своя, сеть из узлов и нитей. Столкнувшись, две защиты заклинили друг друга, как шестерни, так что в месте удара образовалось вот это место. Осколок верхнего мира застрял в ране нижнего, которая с тех пор не закрылась. Один её край выходил наверх, к моим горам и дальше к городу. Другой открылся в третий мир, откуда потом полезли Красные.

Челюсть у меня медленно поехала вниз. Стоп. Это что же получается?

Звезда. Та самая, про которую рассказывал Кевин на причале. Упала ночью, раскололась о горы, три дня трясла округу и повернула реку. Город назвали в её честь. Из неё потом лезли демоны, пока Ключник не запечатал пролом. На этой печати теперь стоит весь Полуночный Раскол. Получается, Кевин ошибался. Это была не звезда а целый кусок другого мира и его жильцы до сих пор здесь живут.

Старик Звездочёт показывал мне другую картинку: Провал как осколок Мировой Раны, отломившийся во время войны с демонами. Может, дыра от чужого дома как раз и стала тем местом, где спустя века лопнуло небо. А может, старик видел только следствие и принял его за причину. Спросить было не у кого.

«Верховые приходят редко, — продолжал шар. — Прыгают сверху и разбиваются. Почти все. Красные приходят всегда. Из красного зева. Их слишком много, им нет конца. Их старшие ушли наверх воевать. Они там сгинули, поэтому из зева лезет мелочь, зато лезет без перерыва. Они охотятся на нас: мы им еда и дверь».

— В смысле дверь? Куда дверь?

«Мы держим Пустоту. Они хотят её забрать».

Забавно выходило. Для меня и моих кристаллов Пустота работала растворителем, а для демонов была необходима. Странно все это…

Уточнять я не стал: я и так ловил в лучшем случае одно слово из трёх. Зато понял главное: народ шара сидит в этой дыре тысячи лет, сверху к ним падают редкие самоубийцы вроде меня, а снизу непрерывным потоком идут демоны, которым дорогу наверх закрыл Ключник. Печать, спасшая мой город, заперла этих ребят в одной комнате с адом.

— Вульфрам, ты про верхние миры слышал?

— В трактатах писали, что они где-то есть, — отозвался старик. — А вот что они падают кому-то на голову, ни в одном не писали. Хозяин, спроси его про Пустоту. Мне надо знать, как они её покорили.

— Погоди ты со своей Пустотой. У меня вопрос поважнее.

Я собрал каплю силы и вложил в неё всю настойчивость, какая поместилась.

— Выход отсюда есть?

Ответ вернулся сразу, коротко, словно удар наотмашь.

«Нет».

— Я не верю. Красные поднимались в мой мир. Их видели, с ними воевали. Раз они выходили, значит, выход существует.

«Выходили». Смысл пришёл с картинкой, от которой я пожалел, что поужинал: круг из тел, кровь, стекающая в борозды, и рябь над ней, в которой открывалась дыра. «Резали пленных. Много. На крови поднимались. Потом верховые закрыли крышку, и дыра стала требовать куда больше крови. Теперь она съедает больше, чем они могут дать. Красные пробовали. Красные больше не могут».

— И что, совсем никак?

Шар помолчал. Потом ответ пошёл медленно и тяжело, он тащил его откуда-то с самого дна своих мыслей.

«Одна дорога. Стать Пустоте своим. Взять её в себя так, чтобы она жила в тебе, как кровь. Тогда дыра тебя не жрёт, потому что ты ей свой, и ты идёшь через неё, куда хочешь. Так делали старые. До падения».

— Ну а после-то что?

«После никто. Старые умерли вместе с верхом. Мы помним, как начать. Мы забыли, как дойти».

Так. Переводим на человеческий. Вместилище для Пустоты в теле, сродниться с ней. Речь шла о ступени, об уровне, о каком-то этапе культивации, который у них считался вершиной, а у нас про него даже слухов не ходило. Заложение Основ? Или сразу пятая ступень? Шар моих слов не знал, а я его. Одно я понял точно: дорога существует, пусть по ней тысячи лет никто и не ходил.

У меня в запасе нет тысячи лет. Мне бы только понять, как с Пустотой этой взаимодействовать и тогда…

— Слушай. Научи меня, — сказал я. — Я быстро учусь. Пустоту я уже чувствую, и могу её поглощать. Твой народ может научить, как начать, а дальше я как-нибудь и сам разберусь.

«Здесь этому не учат. Нужны камни, круг и старшие. Всё это есть в Мшистом Гроте».

— Тогда проведи меня туда.

Теперь ответ задержался, и вместе с ним пришло сожаление.

«Нельзя. Верховых в поселение не приводят. Среди вас бывают слуги Красных. Ты тоже можешь им служить».

Отказ всё равно бесил, хотя мне были понятны его причины. За месяц пути я мог придумать десятки причин и возможностей доказать, что я нормальный. Но сейчас с шаром мы только познакомились и чтобы убедить его, требовалось доказательство посерьёзнее ужина.

Я открыл рот, чтобы спросить, какое именно, и в этот момент со склона за озером посыпалось.

Сыпалось уже камнями, а не щебёнкой, как с приходом шара. Ну и кого там ещё принесло, чёрт бы его брал?

Рид взлетел на лапы первым.

Шар развернулся к склону всей тушей, и волна, которую он выдал, ушла разом всем: смысл в ней был один, короткий и грязный. На моём языке он звучал бы как ругательство, которым я в прошлой жизни встречал санитарную инспекцию.

По осыпи спускались собаки. Пять штук. Собаками я их назвал скорее по привычке. У тварей были по четыре лапы, хвост и каждая была ростом с быка. Да что говорить, эти пёсики в холке доставали бы мне до подбородка. Шерсть тёмно-рыжая, почти бурая, вдоль хребта стояла чёрная грива, и по ней бежали искры, как по остывающим углям, когда на них дунешь. Глаза светились. Горели сами по себе, жёлтым, как у гончих из одной старой игры, в которую я рубился в прошлой жизни между сменами. Только тех гончих я гонял мышкой по клеточкам, а эти шли по камням и оставляли за собой чёрные отпечатки, от которых поднимался дымок.

Чёрные долины, по которым мы топали целый месяц. Вот, значит, кто тут ходит и всё выжигает.

«Гончие Красных, — толкнул шар. — Низшие. Служат старшим. Они выследили меня. Я ушёл через воду, а потом ты начал жарить, и я…» Дальше смысл смазался, но досада в нём читалась ясно. Значит, гончие тоже были демонами, только низшими, звериным отродьем на службе у старших Красных. «Не лезь. Это моя охота. Сиди».

— Погоди. Ты один, а их пятеро.

«Один. Сиди, верховой».

Острога оставалась у меня в руках. Пальцы сжались на древке, и всё тело качнулось вперёд, туда, где спускались псы. Я сдержался. Просьба была ясная, а лезть со своим уставом в чужой дом я не люблю. К тому же его народ воевал с этими тварями тысячи лет, а я видел их первый раз в жизни.

— Рид.

Кот стоял, распушив хвост, и уже примерялся к первой собаке.

— Куда собрался? Не лезь. Ты месяц голодал, у тебя сил на одного мышонка. Наверх, живо.

Повернув ко мне голову, он прислал образ: себя огромного, с бронзовой шерстью и тремя хвостами, над пятью гончими. Потом картинка поблекла. Кот сам это почувствовал.

Фыркнув, он в три прыжка взлетел на скалу метров четырёх высотой, откуда только что сыпались камни. На самом краю кот обернул хвост вокруг лап. Потом поднял заднюю и принялся её вылизывать. Медленно и с достоинством. Всем своим видом он сообщал гончим, что они недостойны его внимания, а он тут вообще случайно.

Гончие сошли с осыпи на плоские камни. Шар покатился им навстречу.

Он именно покатился. Подобрав лапы, шар сорвался с места, как валун с горы, после чего полетел через поляну по прямой, набирая скорость. Когда первая собака кинулась наперерез, в метре от неё воздух перед шаром исчез.

По-другому я это не опишу. Кусок мира размером с дверь просто перестал быть. Случилось это тихо: серое ничто, плоское, как лист бумаги, и струна во мне отозвалась так, что заныли зубы. Гончая влетела в серое марево грудью и вылетела с другой стороны без груди. Всё, что попало в пятно, осыпалось пеплом, а остальное упало на камни и дёрнуло на последок лапами.

Ага. Значит, вот как выглядит Пустота, когда её используют для техник.

Вторая собака прыгнула сверху. Шар раскрылся ей навстречу пастью, той самой, в половину туловища, и зубы длиной с мой палец сомкнулись на собачьей шее. Хруст вышел такой, что Рид на скале прервал вылизывание. Шар мотнул головой, отбросил тушу и покатился дальше.

Две. За несколько секунд. Ну ничего себе любитель гарнирчика. Я стоял с острогой и понемногу менял мнение о мохнатом в сторону большого уважения.

И тут третья тварь атаковала сбоку.

Она шла по дуге, низко, вдоль кромки воды, и ударила в тот момент, когда шар только начал разворачиваться после броска. Челюсти сомкнулись на его боку, там, где под шерстью терялись задние лапы. Шар взвыл. Это был первый настоящий звук, который он издал за всё время нашего недолгого знакомства.

Он попытался откатиться, но собака, упёршись всеми четырьмя лапами, удерживала его зубами, продолжая рвать. Пепельная шерсть на боку потемнела, слиплась.

Четвёртая и пятая шли следом. Без спешки. Они уже знали, чем всё закончится.

Гордость гордостью, а смотреть, как у меня на глазах доедают собеседника, я не подписывался.

Я рванул вперёд.

Осыпь зашуршала под сапогами, три шага, пять.

Когда собака, державшая шар, повернула ко мне жёлтый глаз, я вогнал в него острогу. Все пять зубьев, до середины древка. Челюсти разжались. Я выдернул острогу, а туша повалилась набок, царапая когтями камень.

Четвёртая уже прыгнула, поэтому времени на замах у меня не оставалось. В лицо ударило жаром, когти прошли в ладони от моего плеча. Разворачиваясь, я выкинул навстречу левую ладонь с Пламенем.

Фиолетовый язык длиной в руку встретил собаку в воздухе и лёг ей на морду. Морда перестала быть мордой. Гончая ткнулась в камень уже мёртвой, пока огонь бежал дальше по гриве вдоль хребта. Искры в чёрной шерсти гасли одна за другой, будто моё пламя их выпивало. У этих тварей был свой жар. Но мой оказался горячее.

Пятая шавка притормозила. Она переводила взгляд с меня на горящую подругу, пока в её жёлтых глазах что-то происходило. Я не дал ей додумать. Пламя с ладони сорвалось хлыстом. Я мазнул им по камням, заставив собаку отпрыгнуть прямо в струю. Она горела, стоя на всех четырёх лапах, потом на трёх и наконец рухнула на камни.

Тишина. Огонь трещал под журчание ручья. Рид на скале закончил с лапой, затем потянулся во весь рост.

Я погасил Пламя на ладони и повернулся к шару.

Он лежал на боку. Под шерстью, слипшейся в тёмный колтун, что-то мокро блестело. Из меха торчал мелко дрожащий нос. Я присел рядом, пытаясь понять, где у этой туши рана, как к ней вообще подобраться сквозь шерсть длиной с мою ладонь.

— Тихо, тихо. Сейчас гляну.

Струна зазвенела.

Тише, чем при его атаке, зато длиннее: словно кто-то провёл по ней пальцем от края до края. Шерсть на туше пошла волнами. Она втягивалась. Свалявшиеся сосульки укорачивались, туша худела, вытягивалась вверх. Я на всякий случай отступил на шаг, потому что уже видел подобное превращение Рида. В такие моменты под руку лучше не лезть.

Секунд через десять на камне вместо шара лежала девушка.

Мохнатая. Та же серо-пепельная шерсть стала короткой, гладкой, как у котёнка, поэтому под ней проступило тело: длинные конечности, узкие плечи, рост примерно с меня. Лицо было почти человеческое: широкий плоский нос, огромные тёмные глаза без белков. От висков к затылку шерсть удлинялась, ложась гривой. Шерсть на боку, между рёбрами и бедром, была разорвана. Оттуда текла тёмная кровь.

Спрыгнув со скалы, Рид сел в метре от неё. Уши он держал торчком, а кончик хвоста подрагивал. В присланном образе шар стоял рядом с девушкой, между ними плавало густое кошачье недоумение. У самого в голове было то же самое.

Так вот что это было. Человек, ну или почти человек, у которого есть боевая форма, круглая, зубастая, пушистая и с тягой к водорослям и грибочкам. Такого йети я бы поставил на обложку журнала, если бы он не истекал кровью у меня под ногами.

Она открыла глаза. Волна пришла слабая, но собранная.

«Тэй’ла. Из Мшистого Грота». Пауза. «Я обязана тебе жизнью. Признаю».

— Ив, — сказал я вслух и толкнул смысл. — Винтерскай. Долгов можешь не признавать. Я просто не люблю, когда собеседников едят на моих глазах.

«Долг признан, — повторила она с упрямством, знакомым мне по Марен. — Ты вступил, когда я велела сидеть. Ты положил трёх. Ты дождался, пока я упаду, лишь потом взял мою охоту. Как должно».

Она замолчала так надолго, что я решил: разговор окончен. Потом пришла ещё одна волна, на этот раз твёрдая.

«Ты убил гончих Красных, чтобы спасти меня. Слуга Красных этого бы не сделал. Враг Красных друг Мшистому Гроту. И я обязана тебе жизнью. Я поручусь за тебя».

— То есть проведёшь меня в поселение?

«Проведу. Ты хотел учиться. Старшие решат, допустят ли тебя к камням».

Я моргнул. Вот оно, доказательство посерьёзнее ужина. Три убитые мной гончие сняли подозрение, а долг жизни дал Тэй’ле право за меня поручиться. Я кивнул.

— Ладно, с этим потом. Сначала тебя надо залатать и накормить, — сказал я, когда голос вернулся. — Что у вас вообще делают с такими ранами?

«Еда. Наша еда. Пустота из неё сама закроет».

Ну хоть с этим проблем не предвидится. Водоросли, семечки, масло, соль. На этот раз я добавил крошку кислого плода и, подумав, второй пучок водорослей. Раненым положена двойная порция.

Она ела, вцепившись в миску обеими руками и не отрывая от неё глаз. Так ест человек, который месяц не видел горячего. Хотя какое там горячее, водоросли были едва тёплые. Видимо, дело было в масле и соли. Когда она замирала с полным ртом, прикрыв глаза, струна во мне отзывалась в такт, будто через неё проходило то же самое, что вечером проходило через меня. Пустота из еды. Только она брала её всю, до капли, а я подбирал крошки с пола.

К концу второй миски рана на боку затянулась розовой кожей, поверх которой уже пробивался пепельный пух. Каталина за такой рецепт продала бы душу. Свою, мою и заодно чужую.

Перед выходом я собрал кухню, вернул Котёл с мисками в перстень и занялся собаками. Пять туш размером с быка, из которых две обгорели до черноты, а у первой Пустота съела полгруди. Оставлять такое на камнях я всё равно не собирался. То, что уцелело, стоило денег в любом городе: шкуры, кости, зубы, жилы, да и мясо, если разобраться. А если мы когда-нибудь отсюда выберемся, деньги мне пригодятся.

Перстень принял первую тушу с трудом, вторую с большим трудом, а на третьей упёрся. Склад внутри был забит. Пришлось вывалить на камни половину содержимого, тюки с сетями, свёрнутую парусину, ящики с ресторанной утварью, короба с пряностями, и заново уложить всё плотнее: кристаллы горкой в угол, свитки поверх, парусина сверху вместо крышки. Тэй’ла наблюдала за этим с таким лицом, будто я достаю из кармана лодку.

«Ты носишь склад на пальце».

— Наследство. Интересно, собаки влезут?

Влезли. Когда последняя из пяти туш ушла в камень, перстень сел на пальце чуточку теснее. Может, и померещилось.

Мы двинулись в путь. Тэй’ла шла впереди, щадя раненый бок, Рид за ней, а я замыкал с острогой на плече и жевал последнюю лепёшку. Нормы голодного времени официально закончились.

Тропу к поселению она знала назубок, как я когда-то свой остров. Мы обошли озеро по каменному карнизу, спустились в расщелину, о которой я даже не подозревал, хотя провёл на этом берегу полдня, и вышли к ущелью. Узкому, метров тридцать глубиной, с отвесными стенами и с той же чёрной коркой на дне. Между гребнями уже темнело.

Тэй’ла подошла к стене и шагнула в неё.

Просто шагнула, как в дверной проём. Камень принял её плечо, потом голову, затем пепельную гриву. Стена осталась прежней стеной, без единой трещины. Рид уселся перед скалой глядя на неё с большим недоверием.

Подойдя к стене, я её первым делом потрогал. Камень. Холодный, шершавый, из тех, о которые я месяц сбивал колени. Из стены высунулась мохнатая рука. Пальцы нетерпеливо пошевелились. Мол, долго ждать?

— Ага. Понял.

Закрыв глаза, я шагнул. Ощущение было как у ребёнка, которого протаскивают за руку через толпу: тесно, глухо, что-то шуршит по щекам, пока тебя ведут вслепую. Потом стало свободно.

Я открыл глаза, когда Рид ткнулся мне в ногу.

Впереди засветилось.

Туннель. Шириной в три моих роста, с потолком, который терялся в темноте, и с полом, покрытым мхом. По стенам росли лишайники и горели зелёным и голубым, как стрелки часов в темноте. Дальше, где туннель расширялся, с потолка свисали сталактиты, по каждому вниз стекала капля, а внизу ей навстречу тянулся сталагмит. Между ними, в зазоре с палец, висел мостик из капель.

Живое. Всё вокруг было живое. После месяца чёрной корки я шёл по мху и боялся наступать сильнее, чем нужно.

— И что, это всё ваше? — спросил я.

«Это Спуск. Мы ушли вниз, когда Красные заняли верх. Наверху остались тропы, вода, трава и мох для тех, кто ходит за травой».

— Ты ходила за травой.

«Я ходила за травой, — согласилась она, и в волне мелькнула досада. — Потом запахло твоим ужином».

Пройдя туннель, мы свернули в боковой ход. Тэй’ла там надавила ладонью на неприметный выступ, отчего стена отъехала. За ней снова туннель, снова мох, потом ещё одна стена. Сквозь неё я прошёл с открытыми глазами. Струны становились громче с каждым шагом. Я ловил их на ходу, между делом, как ловят муху в темноте. Мимо. Снова мимо.

А потом туннель кончился.

Пещера была такой, что в ней спокойно поместился бы весь Полуночный Раскол вместе с причалами. Потолок терялся в темноте, и там, наверху, что-то светилось скоплениями, как звёзды, только зелёные. Внизу лежал город.

Дома росли из стен и из пола, круглые, как капли, и светились изнутри тёплым жёлтым. Между ними стояли деревья, если это были деревья: толстые стволы без листьев, а на каждой ветке гроздьями висели светящиеся шары размером с кулак.

По улицам ходили меховые люди, сотни: одни несли корзины, другие тащили за руку мохнатых детей, а двое у стены явно разговаривали, судя по тому, как оба молчали и кивали.

Между уровнями города, а уровней я насчитал не меньше пяти, летали. Просто летали.

Местные стояли на плоских штуках, похожих на большие листья, и эти листья без единого звука несли их от одной площадки к другой. Один пролетел низко над нами, глянул вниз, и я разглядел в его глазах то же удивление, что было сейчас у меня.

Сказка. Другого слова у меня для этого не нашлось. После месяца в аду я вышел в сказку, и сказка на меня смотрела.

Что там Вульфрам говорил про сосуды разной степени безумия? Кажется, я только что понял, зачем прыгал с обрыва.

Тропа вывела нас к нижнему ярусу, к арке в скале. Арка была высокая, метров шесть, и по её ободу шли вставленные в камень бледные камни, круглые, с кулак, штук двадцать. Под аркой стояли пятеро охранников.

Ростом они были выше Тэй’лы на голову, каждый держал копьё. А вот с наконечниками выходила ерунда: там, где положено блестеть острию, воздух просто гас, точно как перед шаром в бою. Пустота, надетая на палку. Меня передёрнуло.

Стражи посмотрели на меня.

Я приготовился к тому, что сейчас начнётся: «Человек. Верховой. Сенсация.», но сенсации не случилось.

Отметив меня скользящим взглядом, стражи вернулись к Тэй’ле. Зато на Рида уставились все пятеро; копья качнулись в его сторону. Кот спокойно сел перед ними и показательно облизнулся.

Ну да. Люди для них давно не новость. А вот кот — новость.

И вдруг камни в арке зазвенели. Вслух, тонко, как бокалы на подносе, и вместе со звоном мне в голову вошла духовная речь, только совсем другая, чем у Тэй’лы у озера. Та еле долетала через два метра. Эта ударила разом, ясно и в полную силу, будто говорили прямо в ухо.

— Тэй’ла, ты привела верхового без согласия круга.

Она выпрямилась, насколько позволял бок.

— Он пришёл со мной. Я обязана ему жизнью. Он убил трёх Красных гончих, когда меня ранили. Я ручаюсь за него.

Камни звенели на каждой её фразе. Вот оно что. Камни ловили речь и разгоняли её, как рупор, чтобы говорить мог даже тот, у кого своих сил кот наплакал. Да это же самый настоящий ретранслятор.

Стражи переглянулись. Между ними прошло что-то, чего я поймать не смог: струны тронулись, но смысла ко мне не принесли. Между собой они говорили Пустотой, а в круг, вслух, только то, что предназначалось всем. Или мне.

— Долг признаём, — сказал тот, что стоял в центре. — Но права привести его сюда этот долг тебе не даёт. Ждите. Я вызову старшего стражи и учёную.

Копья качнулись в нашу сторону. Чуть-чуть, но так, чтобы мы это заметили.

Я перевёл дыхание. Ладно. Значит, будем договариваться. Другого шанса на эту дорогу у меня нет: сверху воронка, до которой не долететь, снизу демоны, а между ними единственные люди, которые хотя бы помнят, как отсюда выходят. Пусть ни один пока и не вышел. Я тоже когда-то не знал, как ставить Звёздное море, а потом поставил два.

Я зачерпнул со дна моря побольше обычного и толкнул свой посыл в арку, как толкали они.

Камни зазвенели.

— Я Ив Винтерскай. Я пришёл с Тэй’лой и уйду, если вы потребуете. Но сначала хочу поговорить со старшим.

Пятеро повернулись ко мне. Отметили, что верховой умеет говорить в круг, и на этом их интерес закончился. Ну хоть в чём-то я тут не опозорился.

«Говорить будешь, — ответил центральный. — Когда придут».

— За один вечер взял азбуку первого года, — хмыкнул Вульфрам изнутри. — Не зря я на тебя ставил, хозяин.

— Ты на меня не ставил. Ты меня пытался убить.

— Это и была ставка…

Месяц назад. Секунда после падения Ива. Звёздная терраса.

— Стой!

Старший ещё держал руку вытянутой, когда дымка сомкнулась над мальчишкой. Внизу мигнуло серебро, потом синева, и всё. Кот успел только распушиться.

Тео перегнулся через парапет и посмотрел вниз.

Густая белёсая дымка заполнила котловину до краёв и тянула вниз. Край плаща пополз по камню к обрыву, хотя ветер дул им в спины. Тео прижал ткань ладонью. Под ложечкой засосало — то самое чувство, которое накрывает на высокой башне, когда носки сапог оказываются у самого края.

— Ну вот и всё, — сказал Марк. — Побочная ветвь закончилась. Сама. Я даже не вспотел.

Старший опустил руку и вытащил компас.

Тео посмотрел на стрелку, и плечи немного расслабились. С самого рассвета костяная игла цеплялась за след мальчишки: сначала потянула их во двор Клейнов, затем провела через весь верхний город на площадь. Сейчас она качнулась к обрыву, дрогнула, упала на дно чаши и замерла.

— След исчез, — сказал старший.

— Значит, сдох, — обрадовался Марк.

— Значит, след исчез, — повторил старший, и Марк заткнулся.

Тео повернулся к обрыву спиной. В держателях у парапета белел воск, под ногами катался огарок, на тумбах лежала пыль. Местные приходили сюда зажигать огни за мертвецов, а сегодня у них под носом появился ещё один. Теперь местным было за кого поставить ещё одну свечу. Мальчишка сам выбрал место для смерти.

А для Тео это означало одно: пора домой.

Он представил Святые земли: там воздух сам вливался в лёгкие и кружил голову, а здесь каждый глоток забивал горло дымом, рыбой и пылью. Представил двух жён на террасе, которые так долго ждали его к ужину. Пять минут работы: спуститься и забрать то, что осталось от мальца. Совет велел доставить тело. Тело внизу, и деться ему некуда.

— Сейчас достану, — сказал он и шагнул через парапет.

Первые несколько секунд всё шло спокойно. Он висел над котловиной на собственной силе, дымка колыхалась под сапогами, и в ней помаргивали размытые огни. Потом невидимые плиты стиснули его сверху и снизу. Душа заметалась в груди, и Тео впервые за много лет почувствовал страх.

Ерунда. Он четвёртая ступень. Он сжал зубы и опустился ниже.

И тут дымка начала выпивать силы.

Резерв хлынул наружу через каждый канал. За несколько секунд Тео потерял двадцатую часть силы. Он попытался перекрыть каналы, но поток не замедлился. Ниже дымка светлела и звала; с каждой секундой она тянула сильнее, а желание сопротивляться слабело.

За шиворот его схватили товарищи.

Старший и Марк рванули его вверх. Тео тяжело перевалился через парапет и рухнул на камень. Он лежал щекой на плитах; в груди хрипело опустевшее вместилище. Половина резерва. Он провисел там меньше полуминуты и оставил в дымке половину силы.

— Ты идиот, — сообщил Марк сверху.

— Я хотел вернуть домой, — ответил Тео.

Старший промолчал. Он вынул из-за пазухи духовный кристалл, взвесил на ладони и бросил вниз. Кристалл ушёл в дымку, засветился, быстро потускнел и погас в глубине.

— Провал жрёт всю энергию, — сказал старший. — Он бы вытянул нас досуха ещё до дна. Внутрь хода нет.

— А ему был? — спросил Марк.

— А ему уже без разницы.

Тео сел. Ноги ещё дрожали, зато злость грела лучше любого огня. Ладно. Мальчишка мёртв, тело утонуло в этой дряни, и его теперь не выцарапать ни компасом, ни силой. Совет получит доклад вместо трупа. Без тела, зато дело закрыто.

Старший достал второй артефакт. Каменную пластину величиной с ладонь, гладкую, с одной насечкой посередине. Он надрезал большой палец, провёл кровью по насечке, и пластина нагрелась так, что воздух над ней задрожал.

Связь с Цитаделью шла через кровь рода. За океан дотягивалась только она, и за каждое слово кто-то из Совета платил собственной силой на том конце. Поэтому докладывали коротко и по существу, и Тео каждый раз молился, чтобы на дежурстве оказался кто угодно, кроме одного человека.

— Слушаю, — сказала пластина голосом старейшины Кассиана.

Ну конечно.

— Старейшина, — старший склонил голову над костью тем же отточенным движением, что и в зале Совета. — Цель настигнута. Побочная кровь пробудилась полностью. Огонь у мальчишки… фиолетовый. Родовая основа срослась с чужим пламенем, а очагом ему служит душа, мы видели это в каналах. Мы шли брать его живым.

Пауза. Пластина потрескивала, и Тео заметил, что жар от неё уходит быстрее, чем положено. Провал сосал и её.

— Дальше.

— Он прыгнул в местную аномалию. Звёздный Провал. Дымка внизу вытягивает силу из любого, кто входит. Нам туда хода нет, старейшина. Мы полагаем, что мальчишка погиб.

Тишина тянулась долго. Тео смотрел на пластину и представлял Кассиана в зале Совета при свете двух парящих огоньков. Старейшина наверняка прикрыл веки на несколько секунд — так он решал чужие судьбы.

— Вы полагаете, — сказала пластина. — А Око видит. Его точка горит. Сияет ярче любой из ваших.

Марк открыл рот и снова закрыл.

— Он жив, — продолжал сухой голос. — И силы родословной в нём больше, чем в вас троих вместе взятых. Фиолетовый огонь на душе. Вы понимаете, что это значит для клана? Такой ингредиент достаётся раз в тысячу, а то и сотню тысяч лет.

— Мы поняли, старейшина.

— Тогда слушайте приказ. Сидеть у аномалии. Ждать. Пока точка не погаснет либо пока обладатель этого огня не окажется у вас в руках. Доставить его живым. Любой ценой.

— Сколько…

Пластина треснула. Тонкая линия прошла по кости от насечки к краю и втянула весь жар; связь оборвалась на полуслове. Старший подержал её на ладони, потом сжал пальцы, и она рассыпалась в пыль.

Ветер дул им в спины, край плаща тянуло к обрыву.

— Сидеть у этой дыры, — сказал Марк первым.

— И брать живым, — добавил Тео, потому что это слово ему понравилось меньше всего.

Старший убрал компас и промолчал.

Тео поднялся на ноги. Вместилище оставалось полупустым, город внизу вонял гарью, а за парапетом лежала дымка, которая за несколько секунд выпила половину резерва и даже не дрогнула. И вот теперь ему предлагалось сидеть у обрыва и наблюдать за её колыханием.

— Старший, — сказал он осторожно. — Сколько нам тут сидеть? Неделю? Луну?

— Ты слышал старейшину.

— Я слышал «пока точка не погаснет». Точка может гореть годами. Мальчишка там внизу может… — Тео поискал слово поприличнее и сдался. — Может жить там и даже семью завести. Здесь, в этой дыре, он как-то обжился, и в той обживётся.

— Значит, будем сидеть годами.

— У меня две жены, — сказал Тео.

— У меня три, — сказал старший. — И если мы нарушим приказ они этого не переживут.

Марк засмеялся. Смех сорвался слишком громко, дрогнул на последней ноте и вернулся от парапета сухим эхом.

— А местные? — спросил он. — Тут стража, лорд, ещё кто-нибудь найдётся. Мы им площадь сожгли.

— Местные нам не помеха, — старший посмотрел на город сверху вниз и презрительно скривил губы. — Но и сидеть посреди этого мусора я не намерен. Поднимаемся на хребет. Вон туда. — Он кивнул на гору над Провалом, где скала торчала над дымкой каменным зубом. — На вершину. Оттуда видно всю котловину. Разобьём лагерь.

— И будем смотреть в дыру, — сказал Тео.

— И будем смотреть в дыру, — согласился старший. — Столько, сколько потребуется. А сидеть нам тут, похоже, до скончания веков.

Он оттолкнулся от плит первым, и Марк ушёл за ним. Тео задержался на секунду, глянул вниз в последний раз и подумал, что мальчишка, скорее всего, сейчас смеётся…

Он прыгнул следом, и три клинка ушли в утреннее небо. Только на этот раз они летели к горе…

Месяц назад. Тем же днём. Рыбный двор у реки, окраина Города Звезды Полуночного Раскола.

Хуберт очнулся от того, что ему вылизывали лицо.

Язык был шершавый, а дыхание пахло рыбой, поэтому мысль о красивой девушке Хуберт отбросил сразу. Эх, последнее время Судьба с завидной частотой била Команды Хэ по рёбрам.

— Живой, — сообщил Хурт и отошёл, брезгливо тряхнув лапой. — Я на всякий случай проверил. Ты храпел так, что верёвки под крышей дрожали, но после площади стоило убедиться.

Хуберт сел. Под спиной хрустнула солома, над головой качались верёвки, а на верёвках висела рыба. Много рыбы. Вяленая, вспоротая вдоль хребта, в рядах от навеса до забора, и с каждой тушки на солому падала блестящая капля жира.

Живот ответил на это раньше, чем голова успела что-то подумать.

Они лежали в чьей-то сушильне у последних домов перед рекой. За забором шумела вода, дальше начинались камыши и низовья. Как они сюда доползли, Хуберт помнил кусками: оранжевый огонь, стену, которая вдруг оказалась за спиной, потом плечо Хельги под своей рукой и голос кота, который вёл их по каким-то канавам, потому что по улицам уже бегала стража. Дальше в памяти зияла дыра размером с ту, что осталась от площади.

Хельга сидела у бочки, привалившись спиной к клёпкам. Коса обгорела до половины, на скуле темнело пятно сажи, а на бедре лежал свёрнутый хлыст. Она смотрела на Хуберта прозрачными глазами и молчала, а это было хуже любого крика.

На бочке стояло клеймо. Хуберт прищурился, прочитал и медленно закрыл глаза.

«Торговый дом Винтерскай. Рыбный двор».

Ну конечно. Куда ещё их могло занести. Полгода они гонялись за этим мальчишкой, а теперь валялись у него на складе, и его рыба капала им на головы. Если бы Хуберт верил в Небеса, он бы решил, что у них там сегодня выходной и они развлекаются.

— Мы живы, — сказал он вслух, потому что кому-то надо было сказать хоть слово.

— Ты заметил, — отозвалась Хельга.

— Я заметил, что мы живы, а его опять нет. — Хуберт потрогал бок и зашипел: рёбра остались на месте, зато кожа под рубахой пошла волдырями. — Хельга, кто это был?

Хельга ответила ему не сразу. Она вытянула хлыст и медленно осмотрела каждое звено.

— Четвёртая ступень, — сказала она. — У всех троих. Я почувствовала это по обрушившемуся давлению, но было уже поздно, я первой на них полезла.

— Мы полезли, — поправил Хуберт.

— Мы полезли, — согласилась она. — С «Бездной». На четвёртую ступень. Хуберт, мы идиоты.

Хуберт хотел возразить, но возражать было нечем. «Схождение Чёрного Хлыста» ложилось на противника всей мощью начальной третьей ступени и выжимало оба их резерва досуха. Они вложили в старшего всё, что у них было, а тот одним движением сбросил спираль с плеча и после этого даже не запыхался.

Энергии у Хуберта сейчас хватало лишь на то, чтобы сидеть и не падать. Ну и переваривать, если бы было что.

— Откуда они вообще взялись? — спросил он. — Это же край Империи. По докладам секты, сильнейший здесь лорд, и тот третьей ступени. А тут трое. С неба. Без спроса, без опаски — хозяевами.

— Я знаю не больше тебя.

— Огонь у них рыжий, — вставил Хурт. Он забрался на перевёрнутую корзину и вылизывал пострадавший бок, но уши держал в сторону разговора. — Я это отметил, когда пролетал через навес. Профессиональная наблюдательность. И морды у них оскорблённые: мы им, видите ли, сапоги испачкали.

— Я слышал с крыши, ещё до того, как мы показались, — сказал Хурт. — Старший назвал мальчишку своей кровью.

Хельга подняла голову.

— Вот именно. Мы полгода искали мальчишку, у которого, как выяснилось, где-то есть родня четвёртой ступени. Которая прилетает и жжёт площади. — Она аккуратно свернула хлыст и повесила на пояс. — Нужно срочно докладывать. Чужие практики четвёртой ступени в городе. Чужаки, которые творят здесь, что хотят наплевав на младших. Секта строила планы на этот город, и все они теперь отправляются в мусор.

— Старейшина Ухтал будет в восторге, — сказал Хурт с сарказмом.

— Старейшина Ухтал будет искать виноватых, — сказала Хельга. — Угадай с одного раза, кто ближе всех.

Повисла пауза. Рыба над головой тихо капала.

Хуберт думал о том, что за шесть месяцев их история накопила столько плохих новостей, что теперь ею пугали новичков. Разбитая гондола, отражённый заряд, счёт от города и коса в речном иле. А теперь ещё и «мы дали „Бездной“ по четвёртой ступени, и чудом остались живы».

— Куда нас пошлют? — спросил он. — С такими-то вестями.

— На север, — предположил Хурт. — В снега. Искать снежного барса, которого никто в глаза не видел.

— На болота, — сказала Хельга. — Там гондолы тонут одна за другой.

— Или никуда. — Хурт перестал вылизываться, расправил усы и мечтательно уставился в потолок навеса. — Знаете, коллеги, а мне ведь есть ради чего сюда вернуться. Белая кошечка. С алой лентой. Вы её видели: мчалась по мостовой — лапы земли не касались…

— С такими успехами, — перебила Хельга, — ты вернёшься в подвалы к Ухталу.

— С поварёшкой, — добавил Хуберт.

— К котлу, — закончила Хельга. — Будешь отрабатывать за все долги. Помешивать.

Хурт вздыбил шерсть.

— Я следопыт! Лучший в секте! Я нашёл его первым, я нашёл его во второй раз, я его вообще всегда нахожу! Кто ещё в этой команде хоть кого-нибудь находит⁈

— Ты его находишь, — согласился Хуберт, — а потом он находит нас. Это разные вещи.

— Поварёшка, — сказал Хурт с отвращением. — Котёл. Я. Да вы понимаете, что говорите?

Хуберт понимал. Он положил ладонь на живот, который как раз издал звук, похожий на гондолу при посадке, и посмотрел на ряды вяленой рыбы над головой.

— Зато там кормят, — сказал он и, дотянувшись до ближайшей верёвки, снял с неё рыбину. Понюхал. Откусил. Если уж валяешься на складе цели, то хотя бы поешь за её счёт.

Хурт замолчал, прижал уши и уставился на него. Хельга закрыла глаза, откинула голову на бочку, и капля жира с верёвки упала ей точно на нос.

— Мне в напарники, — произнесла она в потолок, — достались одни идиоты.

Пять дней спустя. Обитель Секты Алых Жнецов, Зал Жатвы.

В Зале Жатвы всегда пахло щёлоком и мокрым камнем. За одиннадцать лет этот едкий запах так и не перестал щипать Мирель ноздри.

Мыли тут и правда часто. По каменному полу от каждой стены к возвышению в глубине зала тянулись жёлобы, узкие и глубокие, отполированные до блеска тем, что по ним текло. Все они сходились под креслом. Сегодня по жёлобам бежала свежая жатва, тонкими тёмными нитками, и капля за каплей обитель отдавала главе чужую жизнь.

Мирель стояла в первом ряду, между Корвусом и пустым местом, где положено было стоять Дэну. Дэн остался лежать горсткой пепла на площади. Из восьми вернулось пятеро, и все они сейчас смотрели в пол.

Теперь волосы Мирель побелели от корней до самих кончиков. Это случилось за те несколько минут, пока рыжий огонь чужаков катился по площади, а она держала на себе кровяной щит для отхода. Она сохранила прежнюю силу и остатки молодости, хотя внутри у неё почти ничего не осталось.

Корвус докладывал. Голос у него оставался тихим, и от этой тишины в зале было слышно, как течёт по жёлобам кровь.

— Потеряли троих. Трое чужаков четвёртой ступени пришли за мальчишкой раньше нас и назвали его своей кровью. Мы ушли с трудом, — он замолчал на секунду, — и без добычи. Мальчишка бежал от них к городской террасе над Провалом. Служитель террасы видел, как он шагнул за парапет, мы его опросили. По словам местных, оттуда никто и никогда не выходил.

— Значит, погиб, — сказал кто-то из старейшин.

— Скорее всего, погиб, — согласился Корвус.

Мирель ждала. За провал в секте выжигают каналы и отдают тело жёлобам, это она знала с первого дня. В прошлый раз её пожалели ради доклада. Дважды здесь жалеть не умели, и ей стало бы даже спокойнее, случись это прямо сейчас, потому что ждать она разучилась ещё на острове.

Глава молчал.

Он сидел в кресле над сходом жёлобов, и вся жатва обители текла к нему. Лицо у главы было молодое, лет на тридцать, гладкое, с мягким ртом, который всегда чуть улыбался. А кисти рук, лежавшие на подлокотниках, принадлежали столетнему старику: кожа на них покрылась пятнами и отслаивалась серыми чешуйками; одна из них сорвалась с указательного пальца на камень прямо на глазах у Мирель. Тело было у главы уже которое по счёту. Оно отказывалось от него, начиная с краёв, и жатва в жёлобах давно лишь замедляла это.

До сегодняшнего дня он был для неё голосом и улыбкой, кем-то далёким, кому кланяются. Теперь она смотрела на его руки и понимала, куда ушли одиннадцать лет её жизни и вся кровь, которую она собирала на дальних дорогах. В эти пальцы. И пальцам всё равно было мало.

— Дети, — сказал глава ласково. — Кто из вас принёс мне что-нибудь, чего касался мальчик?

Отряд переглянулся. Корвус раскрыл рот и закрыл. Мирель поняла, что сейчас произойдёт, за мгновение до того, как рука сама полезла за пазуху.

Перламутровая чешуйка была размером с рисовое зерно. Она подобрала её во дворе Клейнов, когда отряд уползал из города дворами мимо сгоревшего поместья, и Корвус велел глянуть, что там ночью так горело. Двор был выжжен дотла, у стены в спёкшейся пыли блестела чешуйка. Мирель подняла её и сразу узнала духовный след. На острове она исследовала девять пустых тел, из которых он вытянул всё до капли, и след того, кто тянул, она теперь узнала бы среди тысячи.

— Осколок, — сказала она. — От какого-то артефакта. В нём его энергия, я её помню. Он касался этой вещи, глава, и, судя по следу, разломал её.

Старейшина по правую руку от кресла, тот самый, что на прошлом докладе назвал её «дитя», а принесённого мальчишку «сокровищем», спустился с возвышения и подцепил чешуйку ногтем. Повертел на ладони.

— Личина, — сказал он. — Водная работа, старая. Скол с пластины маски, которая прячет ауру и кровь. Мальчик перегрузил её, и она треснула. Хорошая вещь. Хорошая вещь, дитя. С такого осколка можно снять след.

Мирель кивнула, хотя её никто не спрашивал. Маска, которая прячет кровь. Значит, мальчишка знал, что его ищут, и прятался от кого-то похуже Жнецов. Что ж, теперь она видела этих «похуже» вблизи.

Ритуал старейшина провёл прямо на полу, у ближайшего жёлоба, и занял он меньше времени, чем доклад Корвуса. Старейшина поставил на камень медную чашу и выпустил из ладони две струйки крови — достаточно, чтобы покрыть дно. Чешуйка легла в кровь и утонула. Над чашей он подвесил костяную иглу на нити — обычный деревенский гадальный приём с кольцом — и прошептал несколько слов. Игла закрутилась. Кровь в чаше поднялась ей навстречу тонкой нитью, обвила иглу, и зал на миг залило белой вспышкой. Потом кровь опала, а игла загорелась и дважды дёрнулась в ритме далёкого пульса.

— Жив, — сказал старейшина. — Цел.

Мирель кивнула сама себе. На острове она видела, на что он способен и она бы очень удивилась если бы он тихо сдох. Такие и с того света постучать могут…

Старейшина наклонился над чашей, и на лице у него появилось то выражение, которое Мирель видела у него в прошлый раз, когда рассказывала об острове.

— Глава, взгляните. Тело у мальчика полное. Жизнь идёт в него, а не из него. Он же её пьёт. Это сосуд, каких…

— Я вижу.

Глава поднялся. В первом ряду кто-то втянул воздух: вставал он редко. Он спустился по ступеням возвышения, и жёлобы под его ногами отозвались тихим плеском.

— Времени у меня меньше, чем я рассчитывал, — сказал он с мягкой улыбкой и без малейшего нажима. — Этот сосуд рассыпается быстрее прежних, мне осталось не больше десяти лет. Мальчика нужно достать. Живым и целым. Мне нужен его сосуд до того, как рассыплется это тело, дети мои.

Мирель сделала шаг вперёд, пока кто-нибудь другой не решил за неё.

— Глава. Я дважды провалила дело. Возьмите моё тело. В наказание. Я сама прошу.

Он подошёл. Вблизи от него пахло тем же, чем и от всего зала. Он поднял руку, ту самую, старческую, и коснулся её волос, и Мирель услышала, как они хрустнули. Она опустила глаза. В его пальцах остались короткие ломкие обломки. Болезнь уже превратила волосы Мирель в труху. Он растёр их и дал упасть.

— Дитя, — сказал глава. — В твоём сосуде почти не осталось жизни. Ты спалила себя на острове, а на площади дожгла остаток. Сил в тебе ещё много, я вижу. Ты можешь бежать и драться. Но переселение душ ты не выдержишь, погибнешь в первые же секунды. И ты, и любой из вас, — он обвёл зал взглядом, не пряча улыбки, — потому что все вы платите за свои техники годами, и у каждого в сосуде дыра. А мне нужен цельный и крепкий.

Мирель стояла и слушала как в висках отдаётся стук её сердца. Она предложила себя, чтобы умереть, и ей отказали, потому что для смерти она была уже недостойной.

— Установить наблюдение к Провалу, — сказал глава, возвращаясь к креслу. — Как только он выйдет, вы должны захватить его.

Ждать пришлось недолго. Улица за аркой расступилась, и к нам вышли двое.

Первым шёл местный, какого я здесь ещё не видел. Выше стражников на полголовы, широкий в плечах, с гривой от висков до лопаток, заплетённой в косы. Перед таким расступаются без просьбы. Шерсть у него была темнее, чем у остальных, почти графитовая, с седыми прядями в гриве. Шёл он неторопливо и смотрел на меня так, как смотрят на груз, который привезли без накладной.

А рядом с ним шла девушка… да ладно… Человек?

Обычный, самый обыкновенный человек в тёмных одеждах практика, чуть подпалённых по подолу, со съехавшими набок очками, зелёной прядью волос, выбившейся из-под заколки. В руках она держала свиток, на ходу что-то подчёркивая в нём ногтем. Потом подняла голову. Увидев меня, застыла на полшага. Очки съехали ещё ниже.

Внутри распрямилось что-то, что месяц лежало скрученным в тугой узел.

Человек. Здесь, внизу, среди местных, с бумагами в руках и с видом сотрудника, которого выдернули на разбор полётов. Стража при ней даже копьями не повела. Значит, здесь умеют жить с такими, как я, и кого-то уже пустили внутрь. Судя по свитку, к знаниям тоже.

Значит, шанс есть.

Поправив острогу на плече, я посмотрел на графитового старшего, на девушку с зелёной прядью и на пять копий с пустотой на концах.

Разбиться в лепёшку, чтобы добиться поставленной цели? Ну, это мы умеем…

Графитовый старший остановился перед аркой. Поперёк его груди тянулись четыре старых шрама, ровные, будто кто-то прошёлся граблями. Копьё он нёс на плече так небрежно, как носят вещь, которая давно стала продолжением руки.

Девушка с зелёной прядью остановилась рядом. Свернув свиток, она убрала его в костяной футляр размером с хорошее полено, висевший через плечо, поправила съехавшие очки и посмотрела на меня с таким исследовательским интересом, что я сразу почувствовал себя редким образцом.

Камни арки зазвенели.

— Я Тар’гом, старший стражи Мшистого Грота, — представился великан через арку. — Ты убил трёх гончих и вернул нам Тэй’лу живой. За все годы моей службы никто из верховых столько для нас не сделал ещё до того, как переступил порог Грота. Так что говори прямо: чего ты хочешь?

Я зачерпнул со дна первого моря и толкнул посыл в арку. Глоток силы, ещё один. При таких расходах к утру буду общаться жестами.

— Ив Винтерскай. Свалился сюда месяц назад. Мне нужно научиться усваивать Пустоту, иначе в этом месте я долго не протяну. Тэй’ла сказала, у вас знают, как с ней обращаться. Платить готов собственным трудом.

— Все верховые готовы платить, — согласился Тар’гом. — Выяснить бы только, чем именно. Верена.

Женщина шагнула вперёд, заговорив вслух, по-человечески. От обычной речи у меня по спине пробежали мурашки. За последний месяц я не слышал ни одного другого человеческого голоса — только ворчание старика внутри головы.

— Меня зовут Верена, я местная учёная, — представилась женщина, расстёгивая футляр. Она говорила для меня вслух, а местным одновременно передавала смысл через арку. Похоже, за годы в Гроте она привыкла общаться сразу на двух языках. — Сначала я проверю тебя, потом кота. Стой спокойно, боли не будет.

— Погодите, — остановил я её, подняв ладонь. — Сначала объясните, что вы собираетесь делать и что ваша штука умеет видеть. Я привык знать, что мне суют под рёбра.

Верена вытащила из футляра костяное кольцо размером с блюдце. К ободу крепилась рукоять, а вокруг неё тянулись мелкие знаки. Внутри кольца воздух темнел, как над наконечниками копий, только слабее. Сквозь серую дымку стражи казались размытыми, словно за мокрым стеклом.

— Разумная просьба, — сказала Верена, кивнув без обиды. — Эта линза ищет метки Красных, следы их техник. Отдельно она проверяет внешнее подчинение. Если кто-то управляет тобой со стороны, артефакт это покажет. Ещё увижу отражение духовного моря: его глубину, природу силы и следы родословной. Помимо этого линза различает типы энергии в живом и неживом. Мысли она читать не умеет, так что в голову к тебе не полезу.

Услышав про отражение моря, я вспомнил раковину на столе у Ринн. Тогда я пропитал Второе море Пламенем Фиолетовой Бездны, и дознаватели увидели огонь. Кровавая основа сохранилась, но Пламя вросло в неё навсегда и при каждом касании скрывало её природу от артефакта. Вот только линза Верены работала на Пустоте. Полагаться на прежний успех с чужой незнакомой штукой было рискованно.

К тому же в созвездии оставался гримуар Разлома. Во дворце обосновался Вульфрам, а рядом плескалась Дина. Старик подчинялся мне по клятве, однако объяснять посторонним, как я держу в себе древнюю душу и живую черепаху, хотелось примерно так же, как предъявлять демоническую книгу.

Отказаться от проверки означало вернуться на верх, вот только за прошедшие дни я уже достаточно налюбовался здешними лысыми горами.

— Дайте хоть дух перевести, — попросил я у Верены.

Она опустила линзу. Я потёр переносицу и обратился к Вульфраму мысленно.

— Ты ведь молоты из воли создавал, когда пытался меня подмять. А спрятать кое-что от чужого взгляда сумеешь?

— Если она верно описала линзу, сумею. Отдельные отклики в отражении можно приглушить душевной силой. Твой дворец послужит мне опорой, так потрачу меньше. Но если она полезет внутрь, покров придётся защищать уже силой. На такой случай обещаний давать не стану.

— У дознавателей я прикрыл кровь огнём. Здесь сработает?

— Пламя до сих пор пропитывает море, его и увидят первым. А вот гримуар висит над ним во всей красе. Прикрою книгу, моря оставлю открытыми. Если спрятать всё, она сразу заметит вмешательство.

— И себя с Диной укрой. Разрешаю пользоваться силой дворца, только сеть не трогай.

— Книгу оставлю на месте. Дину заведу внутрь. Я сам охотно побуду за закрытой дверью, пока эта женщина разглядывает твои внутренности. Только на время осмотра, хозяин. Остатки моей души тоже поберечь бы стоило.

Заглянув в Первое море, я позвал Дину. Черепашка выбралась из воды, потопала к дворцу, а на ступенях отряхнула лапы. Вульфрам усадил её возле трона, затем приложил ладони к полу. От его пальцев разошлась пелена, которую старик растянул по стенам. От верхней башни он протянул её к гримуару, обведя вокруг удерживающей книгу сети.

— Готово. Пусть смотрит.

Снаружи Верена всё ещё ждала. Я опустил руку от лица и кивнул.

— Проверяйте.

Подняв кольцо на уровень моей груди, Верена медленно провела им от макушки до сапог. По телу пробежала слегка осязаемая щекотка. Я стоял с самым честным лицом, следя за происходящим в море души.

Вульфрам менял плотность пелены вслед за движением кольца. Сквозь нашу внутреннюю связь я чувствовал, как он приглушает присутствие Дины вместе со своим, подгоняя покров под отклик самого дворца. Над морем багровый отсвет гримуара исчез за пеленой, на которой играло сияние Пламени. Сеть я по-прежнему ощущал узел за узлом. Теперь оставалось дождаться, что увидит Верена.

— Меток нет, — сообщила Верена через арку. — Следов техник Красных тоже не вижу. Внешнего подчинения нет. Он чист.

Выдохнуть я не успел, потому что Верена вдруг остановила кольцо напротив моей груди и нахмурилась.

— А вот это любопытно, — сказала Верена, поводив линзой из стороны в сторону, словно наводила резкость. — У тебя два моря. Это само по себе редкость, но сейчас меня удивило другое. Твоё второе море связано с Хаосом.

По толпе за стражами прокатился гул. Копья не шевельнулись, и на том спасибо.

— С Хаосом, — повторила Верена и посмотрела на меня поверх кольца, — но не с Красными. Родство есть, поводка нет. Я такое вижу впервые за все годы здесь. Откуда оно у тебя?

— Наследство, — честно сказал я. — Длинная история…

Вульфрам продолжал прижимать ладони к полу дворца. Пока Верена разглядывала Второе море, старик удерживал пелену, а я следил за гримуаром. Линза различила Хаос, который несло Пламя Фиолетовой Бездны. Вот и хорошо…

Верена тем временем повернулась к Риду. Лишь когда щекотка от линзы стихла, старик стянул пелену обратно в ладони и сел рядом с Диной. Сквозь его плечо просвечивала спинка трона.

— Обошлось, — выдохнул Вульфрам. — Только повторять прямо сейчас не проси.

— Спасибо, — ответил я мысленно.

Рассчитывать на такую помощь при каждом чужом взгляде было бы наглостью. Зато сегодня старик дал мне возможность самому выбрать, кому и когда рассказывать о моих жильцах.

Кот сидел столбиком и разглядывал Верену с ленивым превосходством существа, которое за свою жизнь прошло больше проверок, чем она провела.

Она подняла кольцо, посмотрела, опустила. Протёрла обод рукавом и посмотрела ещё раз.

— Так, — сказала она медленно. — Всем сохранять спокойствие. В первую очередь мне.

— Что там?

— В его крови есть следы древнего демонического зверя, — ответила Верена. — Причём очень древнего. Такую глубокую родословную моя линза показывала лишь однажды.

Слово «демонического» арка передала всем вокруг. Тар’гом сразу снял копьё с плеча и направил его на Рида. Остальные стражи повторили за начальником раньше, чем я успел вдохнуть.

Рид зевнул. Во всю пасть, с подвыванием, продемонстрировав шести копьям полный набор клыков. Ей богу, дипломат от бога.

— Это мой кот, — сказал я, встав между Ридом и копьями. — Он со мной с первого дня. За это время Рид перегрыз немало тех, кто служил демонам, и ни разу не тронул своих. С Красными он не связан.

— Ив прав, опустите копья, — приказала Верена, вскинув ладонь раньше, чем Тар’гом успел принять какое-нибудь героическое решение. — Я вижу древнюю кровь, но никаких меток или внешнего управления здесь нет. Кот не связан с Красными и поселению не угрожает. Хотя… — Она снова посмотрела в линзу, уже с откровенным восторгом. — Вот это да. Я очень хочу его изучить. Такой древней родословной я не встречала уже много лет.

Рид перестал зевать и посмотрел на неё так, как раньше смотрел на Лампикуса Трусаруса. Перспектива стать объектом исследования ему явно не понравилась.

— С исследованиями давайте повременим, — сказал я. — Сначала решите, пускаете ли вы нас в город. Когда разберёмся с этим, вернёмся к вашему исследовательскому интересу.

Тар’гом вернул копьё на плечо и помолчал, обдумывая ответ.

— Долг Тэй’лы мы признаём. Трёх убитых гончих тоже учтём, — сказал Тар’он используя силу арки, тщательно проговаривая каждую фразу. — Мы вас накормим, дадим переночевать у ворот, а потом проводим к верхним тропам, где есть вода и мох. Ты это заслужил.

Тар’гом выдержал паузу.

— Но поселить верхового в городе я не могу. Мы уже пробовали довериться двоим таким, как ты. Они прожили с нами зиму, а потом открыли проход слугам Красных. За ту ошибку мы заплатили целым ярусом. И повторений больше не хотим.

Приехали. То есть меня вежливо выставляют обратно в чёрные горы. Там ждут озеро с гончими по берегам да красная воронка за хребтом. Отличное место для долгой и счастливой жизни.

— А как же она? — спросил я, кивнув на Верену. — Тоже верховая. Живёт здесь, работает, тычет в гостей линзой.

— Верена годами доказывала, что ей можно доверять, — ответил Тар’гом. — Она улучшила круги речи, и теперь через них говорить даже детёныши. Потом помогла укрепить проходы и научила нас распознавать слуг Красных ещё на подходе к воротам. Скольких жителей она спасла за это время, Круг уже перестал считать. Сначала Верена стала полезна городу, потом заслужила доверие. Свой дом она получила последним.

— Отлично, — сказал я. — Значит, правило мне понятно: польза вперёд. Дайте мне показать пользу сегодня. До того, как ваши провожатые потащат меня любоваться мхом обратно на поверхность.

— И чем же ты собираешься быть полезен с почти пустыми морями? — Тар’гом спросил это с усталой насмешкой. — Острогой ты владеешь неплохо, я уже понял. Только бойцов у нас и так хватает.

Тэй’ла шагнула вперёд и заговорила через арку.

— Речь о еде, — сказала Тэй’ла. — Местные продукты всегда восполняли Пустоту и помогали ранам закрываться. Тут ничего нового. Но после водорослей, которые приготовил Ив, я впервые так ясно увидела собственные потоки. Управлять ими стало гораздо легче. Рана закрылась как обычно, за две миски. А вот эта ясность раньше мне ни разу не встречалась. Я учуяла его стряпню издалека и пошла на запах. Хорошо, что пошла.

— Погоди. Всё это из-за водорослей? — с явным сомнением спросил Тар’гом. — Мы едим их с тех пор, как стоит Грот, Тэй’ла. Тысячи лет. Если бы они давали такой эффект, предки давно бы его обнаружили.

— Предки ели их сырыми, — сказал я. — Со всем уважением к предкам.

— И что меняет огонь?

— Тогда давайте проверим, — предложил я. — Выберите обычные местные продукты сами, чтобы я ничего не мог подмешать. Мне понадобится место для готовки и примерно час времени. Блюдо попробуют ваши люди. Если разницы не будет, проводите меня к верхним тропам. Я уйду без споров. Если эффект подтвердится, дайте мне временный допуск в город, после чего обсудим дальнейшие условия. Согласны?

— Я за, — сразу поддержала меня Верена. — Мы дадим продукты и выберем тех, кто будет пробовать. Так что обмануть нас Ив не сможет. Заодно я проверю блюдо линзой до еды и после. Честно говоря, мне уже ужасно интересно, что она покажет.

Тар’гом по очереди оглядел Верену, Тэй’лу и меня. Напоследок он посмотрел на Рида, который уже улёгся, накрыл нос хвостом и всем видом показал, что проснуться готов только к раздаче.

— Ладно, проведём ваш опыт, — решил наконец Тар’гом. — Готовить будешь здесь, перед воротами, чтобы стража всё видела. Продукты принесут мои люди. Но сразу предупреждаю: я могу дать тебе временный допуск, а разрешить жить в городе вправе только глава. Сейчас пошлю за ним.

— Зовите, — согласился я. — На него тоже приготовлю.

Двое стражей принесли продукты в плетёной корзине размером с бочку. Поставив её передо мной, оба отступили с таким видом, будто только что сдали арсенал.

Я присел перебирать продукты. Грибные шляпки оказались шириной в две мои ладони. Белая мякоть пружинила под пальцами, а на изломе пахла сырой землёй с орехом. Рядом лежали связки знакомых мясистых водорослей, мешочек плоских семечек в чешуйчатой шелухе, серые клубни размером с кулак и комок соли. Последней я нашёл костяную флягу с тёмным соком. От его запаха щипало в носу даже на расстоянии вытянутой руки. Кислятина злая, живая.

Верена провела линзой над каждым продуктом по очереди, запоминая показания.

— Это ягоды, — пояснила Тэй’ла, поймав мой взгляд. — В сезон мы давим из них сок, а потом разбавляем водой и пьём.

Я покатал клубень в ладони, прикидывая, хватит ли его крахмала связать грибную начинку. Чтобы из этого сварганить?

Впрочем, стоило возникнуть этому вопросу в голове, как он тут же испарился. Приготовлю им постные грибные котлеты с картофелем.

В прошлой жизни я бы подал их со сметаной, но здесь к грибам просился кислый ягодный соус. Местные клубни заменят картошку, а дроблёные семечки пойдут в панировку вместо сухарей. Водоросли добавят сочности и того солоноватого привкуса, который мне понравился ещё у озера.

Всё знакомое, только продукты другие. Я уже представлял, как разломлю котлету и под хрустящей коркой откроется горячая грибная середина. От этой мысли захотелось скорее вымыть руки и взяться за нож.

Духовный Кулинар показал всё, что мог: структуру волокон, запас влаги, плотность продукта и повреждённые ткани. Как и у озера, энергетический слой отсутствовал. Навык в упор не замечал Пустоту, поэтому здесь я оказался почти на равных с местным поварёнком. Преимущество давали только струны, которые после ужина звучали всё яснее, да двадцать лет работы у плиты.

Вытащив из перстня Котёл, каменную плиту, доски с посудой, я уложил ножи справа. Стражи принесли два пузатых бурдюка с водой. Пока мыл руки, над площадкой зависли два летающих листа с зеваками. После окрика одного из стражей через арку седоки поднялись метра на три. Там и остались.

Миски поставил поближе к правой руке. Рид устроился возле доски, поджав лапы, а по краю ножа скользнул свет. После месяца, когда приходилось считать каждый глоток воды, возможность вымыть продукты и приготовить целый ужин казалась роскошью. На несколько мгновений я застыл, опираясь ладонями о доску, наслаждаясь этой мыслью. Потом придвинул клубни.

Я разрезал их пополам и присыпал срезы солью, растирая крупинки большим пальцем. Уложив половинки на край плиты срезом вниз, накрыл их перевёрнутой миской. Под камнем протянул нить Пламени толщиной со скрипичную струну. После слияния с душой огонь горел за её счёт, сохраняя остатки силы в морях. Я убавил жар, пока из-под миски вместо шипения стало доноситься тихое попыхивание, и занялся семечками.

На свободном краю плиты я рассыпал семечки тонким слоем. Подгребал их лопаткой к середине и снова разравнивал, слушая, как шелуха шуршит по камню.

Щёлк… щёлк.

У нагревшихся семечек начала лопаться оболочка, открывая ядра. Я наклонился ближе. Уже пахло калёным орехом, и с каждым поворотом лопатки запах становился гуще.

Часть семечек снял, едва ядра стали золотиться. Отвеяв шелуху, порубил их для панировки, сохраняя крупинки, которые будут хрустеть на зубах. Остальные подержал на жару чуть дольше, после чего очистил и пересыпал в ступку.

Пест я вёл по кругу, прижимая зёрна к стенкам; под ладонью сперва похрустывало, потом ход стал мягче. Растёртые ядра выпускали масло, сбиваясь в пасту. Подхватывал её со стенок; она тянулась за пестом, ложась на дно блестящей складкой.

Я снял немного с песта и попробовал. Тёплое масло обволокло язык, оставляя вкус поджаренного ореха, а струна внутри отозвалась низким гулом. Пожалуй, часть пасты стоит оставить для соуса.

От сырого гриба я отрезал лепесток и разжевал, запоминая отклик Пустоты. Слабый, приглушённый. Затем перевернул шляпку и принялся нарезать её кубиками.

Тук-тук. Тук-тук.

Под лезвием мякоть упруго проминалась; на срезах выступали капли сока. Кубики выходили привычного размера, чтобы вся партия дошла одновременно. Понемногу толпа исчезла из внимания. Мерно опуская нож, я дышал в такт движению руки. Плечи наконец отпустило.

У края плиты прогревалась ложка семечковой пасты. Когда вокруг неё собрался прозрачный жир, я распределил его лопаткой по горячему камню и выложил горсть грибов.

Ш-ш-ш-ш…

Я раздвинул кубики, оставляя между ними место для пара, и прислушался. Грибы шкворчали в масле, у рёбрышек вспухали и лопались пузырьки. Теперь можно подождать.

Вытерев нож, я сложил следующую порцию на краю доски. В шипении появились сухие потрескивания; у самой плиты запахло поджаристой корочкой. Поддев один кубик, проверил румяный бочок, затем перевернул остальные лопаткой. На пробу взял кусочек с края. Пока перекатывал его во рту, остужая, из-под корочки выходил грибной сок. Струна зазвучала отчётливее; улыбка пришла сама, несмотря на набитый рот.

Похоже, способ обработки влиял на то, сколько Пустоты удавалось усвоить. Сила уже содержалась в самом грибе, а я пока искал, как лучше её сохранить и донести до едока. С духовной пищей приходилось решать ту же задачу, только там я видел энергию. Здесь оставалось сравнивать пробы.

Несколько кубиков я задержал на горячем месте, пока их края не обуглились. Затем попробовал крошечный уголок. Горечь стянула язык, струна отозвалась едва слышно. Пробу пришлось запить водой. Значит, снимать грибы с плиты надо раньше. Для следующей партии запомнил оттенок корочки вместе с моментом, когда влажное шипение переходило в потрескивание.

Готовые грибы складывал в миску. На дне понемногу набирался сок; его слил в ковш для соуса, а саму миску поставил в тепло. Водоросли опустил в кипяток на десять ударов сердца, сразу переложив в холодную воду. Остывшие листья скользили между пальцами, пахли свежим йодом. Отжав их, нарезал лентами. После короткого ошпаривания они ещё пружинили на зубах, зато жевались легче. Отклик Пустоты тоже стал яснее.

Из-под перевёрнутой миски тянуло печёными клубнями. Я приподнял её за край через полотенце и на секунду подставил лицо поднявшемуся пару. М-м-м… Дивный аромат. Пахло почти как картошкой, которую запекали прямо в кожуре.

Я выбирал мякоть ложкой; под кожурой она рассыпалась хлопьями и дымилась. Размял её, пока была горячей, и разложил на доске, чтобы вышел лишний пар. Пюре оставалось рыхлым, но легко собиралось в комок под пальцами.

Вмешал в него грибы с водорослями, добавил половину пасты и щепоть соли. Ложкой поднимал фарш со дна миски, каждый раз поворачивая её другой рукой.

Когда начинка распределилась равномерно, снял пробу. Водоросли придавали солоноватый привкус сладковатому клубню, а при каждом движении челюсти попадался сочный кусочек гриба. Я ещё немного перемешал фарш, растирая оставшиеся сгустки пасты. Разрозненные отклики внутри выровнялись, и струны зазвучали вместе. Такое сочетание, кажется, подходило.

Фарш уже остыл настолько, что приятно грел ладони. Набирая его ложкой, перекладывал из руки в руку, придавая каждой котлете толщину в два пальца. Потом обкатывал в дроблёных семечках. Крошки цеплялись за влажную поверхность; приминал их, чувствуя пальцами каждое зёрнышко. На доске выстроился ряд котлет, оставалось обжарить корку.

Растянув Пламя под плитой спиралью, я выложил котлеты на жир от прогретой пасты. Вокруг каждой сразу зашипело. Средний жар позволял семечкам подрумяниться, пока середина прогревалась. Когда подхватил первую котлету лопаткой, она отошла от камня целиком. Перевернул её, проведя ребром лопатки по корочке. Семечки сухо зашуршали, уже впёкшись в поверхность.

Пока доходила вторая сторона, поставил на жар ковш с грибным соком. Подлил ягодного и добавил соли, затем принялся помешивать.

Бульк… бульк.

Пар, оседавший на пальцах, пах грибами с кислой ягодой. Соус я уваривал, время от времени проводя ложкой по дну. Когда след начал затягиваться медленнее, снял ковш, вмешав оставленную пасту. Она разошлась в соке, придавая ему блеск и густоту. Теперь соус обволакивал ложку, стекая с неё тягучей лентой.

Я попробовал каплю с остывшего края ложки. От кислоты рот сразу наполнился слюной; следом проступил грибной вкус, смягчённый семечковым маслом. Таким соусом хорошо смачивать разлом котлеты, чтобы он пропитал начинку, а корка по краям сохранила хруст. Я убавил огонь под готовой партией. Тарелки стоило доставать сейчас.

В этот момент за спиной звякнула арка. Толпа на ярусах расступилась.

К плите шёл старик с белёсым мехом цвета золы. Он был на голову ниже Тэй’лы и опирался на посох из обломка сталагмита. Перед самым низкорослым меховым на площади гиганты-стражи склонились так глубоко, что их копья легли почти горизонтально.

Старик подошёл к плите, с хрустом опустился на подставленный кем-то камень и как следует принюхался. Потом он заговорил через арку.

— Я сто лет чувствую в этом городе только запах мха и воды. Уже думал, что ничего другого тут не дождусь, — сказал старик, разглядывая меня тёмными глазами без белков. — Зови меня Ул’мех. Я глава Мшистого Грота. А ты, стало быть, тот самый верховой, который устроил у ворот… вот это?

— Ив Винтерскай, — представился я, переворачивая котлеты. Корка вышла ровная, каштановая, хоть в учебник. — Садитесь ближе, глава. Скоро запах станет ещё лучше…

Пробную котлету я надломил ещё у плиты. Она хрустнула так, что Рид поднял голову. Между половинками потянулась лента водоросли, а в разломе блеснул грибной сок. Я обмакнул край в соус и откусил.

Кислотой сразу свело скулы. Следом раскусил семечки, и горячая начинка заполнила рот; мягкий клубень рассыпался на языке, пока из грибов выходил сок со вкусом жареной корочки. Прожевал и поймал себя на том, что опять тянусь половинкой к соусу. Ещё чуть-чуть кислого, ещё этот хруст. Вот теперь получилось как надо. Такое блюдо я поставил бы даже перед Игнисом.

Из перстня достал широкие белые тарелки. На каждую положил котлету, рядом налил немного тёмного соуса и посыпал всё калёной крошкой. Четыре порции предназначались Ул’меху, Тар’гому, Верене и Тэй’ле. Пятую под шумок сунул Риду. Кот просидел у плиты всю готовку с лицом ревизора, так что заслужил первую пробу.

Тар’гом обнюхал котлету, затем заглянул под неё, придерживая пальцем. Ул’мех повертел тарелку на коленях, коснувшись корочки. Она хрустнула под ногтем; старик поднял на меня брови. В ответ кивнул, показывая на разлом своей порции.

Верена по очереди провела линзой над тарелками, сверила показания с исходными продуктами и удовлетворённо кивнула. Только после этого она отломила кусочек.

— Ну, ради чистоты опыта… — начала она и отправила его в рот вместе с каплей соуса.

Корочка хрустнула. Верена застыла с поднятой рукой, широко раскрыв глаза. Затем она медленно выдохнула через нос и прижала пальцы к губам. Я подождал, пока прожуёт.

— Ох… Вот же зараза.

Она прикрыла глаза и сглотнула. Потом посмотрела на оставшуюся котлету, словно только что поняла, что её можно доесть.

— Будто в ледяное озеро окунулась, а теперь сижу у печки, — сказала Верена. — И всё это в одном кусочке?

За следующим она потянулась сразу, выбрав край потолще. Соус с него капнул на палец, и Верена слизнула каплю прежде, чем поднесла котлету ко рту.

Тар’гом хмыкнул и откусил свою почти до середины. Тут же замер. Начальник стражи посмотрел на разлом, раздувая ноздри, затем отставил копьё к арке. Теперь тарелку он держал под самым подбородком.

— Вот это грибы?.. — выговорил он с набитым ртом. Проглотив, обмакнул остаток в соус, и от следующего укуса у него дёрнулись уши. — Ух!

На этот раз он жевал долго, прищурившись. Крошки сыпались в тарелку, и Тар’гом подбирал их большим пальцем, прижимая к соусу.

Рядом Тэй’ла откусила самый хрустящий край. По подбородку у неё потёк сок, и она подалась вперёд, подхватив котлету второй рукой. Поймала каплю тыльной стороной ладони и засмеялась.

— Снаружи как жареные семечки, а внутри всё такое… — она разломила котлету, и из начинки поднялся пар. — Смотри, сколько сока!

— Смочи разлом, — подсказал я, показывая на соус.

Тэй’ла обмакнула в него кусок. Попробовав, замычала с набитым ртом и принялась обмахивать лицо ладонью. Я придвинул миску с водой, но девушка отодвинула её и наконец проглотила.

— Как ты это сделал?

— Доедай, пока корка хрустит. Потом разберёмся.

Ул’мех за всё это время съел едва половину. Я уже собрался спросить, всё ли ему подходит, когда старик наклонил тарелку и собрал соус к одному краю. Окунул в него кусочек начинки, поднёс ко рту и чуть откинулся на своём камне. Кончики ушей у него порозовели. Проглотив, он улыбнулся мне, затем отломил полоску корочки и повторил всё сначала. Когда я потянулся забрать опустевшую тарелку Тар’гома, глава придвинул свою поближе к груди.

Я улыбнулся и убрал руку. Лучший отзыв за вечер.

Рид попробовал свою котлету, чихнул и великодушно отодвинул её лапой. Всем своим видом кот показал: трава травой, но повару мы доверяем, когда-нибудь исправится.

— Что это? — спросил Ул’мех, когда на его тарелке осталась одна крошка, и он её тоже подобрал.

— Обычные местные продукты: грибы, водоросли, семечки, клубни и ягодный сок, — ответил я. — От себя я добавил только огонь и правильный порядок обработки.

— Значит, всё дело в порядке действий? — переспросила Верена. Она ещё собирала с тарелки остатки соуса крошкой панировки, когда вдруг остановилась с рукой на весу. — Так, подождите. Помолчите немного, я хочу кое-что проверить.

Верена прислушалась к ощущениям внутри, потом резко вытащила из футляра линзу и навела её на собственную ладонь.

— Тар’гом, покажи мне наконечник копья. Быстро, пока эффект ещё действует, — попросила она.

Начальник стражи хмуро взял копьё, повёл лапой вдоль древка, и над остриём привычно сгустилось серое ничто. Только на этот раз он на него уставился, как на обновку.

— Кромка стала ровной, — медленно произнёс Тар’гом. — Уже двадцать лет она рябит из-за старой раны в плече. А сейчас держится так же чисто, как в молодости. Вот же… Как такое вообще возможно?

— Я же говорила, — тихо напомнила Тэй’ла. — Потоки теперь видно насквозь, словно воду в чистом ручье.

Тар’гом посмотрел на ровную кромку, затем на пустую тарелку и наконец на меня. Теперь начальник стражи явно оценивал меня заново.

— Так, а теперь послушайте меня, — Верена подняла руку и заговорила через арку громче.

— Линза подтверждает: Пустоты в блюде ровно столько, сколько было в исходных продуктах. Ив ничего своего туда не добавил. Зато после обработки тело усваивает силу полнее, а восприятие на какое-то время становится яснее.

Верена на секунду замолчала, прислушиваясь к ощущениям.

— Сейчас различаю отдельные потоки, легче удерживаю контроль, сразу вижу собственные ошибки. Для тех, кто осваивает Пустоту, такая еда бесценна, а перед прорывом особенно полезна. Судя по скорости, с которой он угасает, эффект продержится минут двадцать, так что, простите, на разговоры тратить их не стану.

Закончив объяснение, Верена села прямо на камни площадки, скрестила ноги и закрыла глаза. Всё, учёная занялась медитацией и ясно дала понять, что отвлекать её сейчас бесполезно.

Ул’мех проводил её взглядом и усмехнулся.

— Обычная пища восполняет Пустоту и помогает ранам закрываться. Так было всегда, — сказал Ул’мех. — Но ясности восприятия она раньше не давала. Что ж, верховой, ты доказал свои слова. Тар’гом, отойдём на пару минут.

Они отошли от арки и совещались вполголоса минуты три. Тар’гом несколько раз оглянулся на нас, потом кивнул. Ул’мех вернулся к плите и опёрся на посох.

— Хорошо, Ив Винтерскай. Вот что мы можем тебе предложить, — начал Ул’мех, обращаясь ко мне при помощи арки. — На время испытания ты станешь гостем под поручительством Тэй’лы. Для тебя выделят отдельное жильё и пустующую кухню возле рынка. Круг даст продукты на первые три дня, дальше будешь закупать их сам. Еду, которую приготовишь, разрешаю продавать жителям, чтобы иметь средства на жизнь и покупать то, на что их хватит.

Ул’мех постучал посохом по камню и продолжил:

— Взамен соблюдай наши правила и обучи трёх поваров. Тэй’ла станет твоим проводником и первой ученицей. Двоих других она приведёт утром. Когда каждый из троих сам повторит сегодняшний эффект, испытание закончится, а кухня останется за тобой. Обучить трёх поваров, это наше главное условие.

На словах о продаже еды условия сложились в знакомую картину. Ул’мех давал мне помещение, продукты, помощников и право торговать. В любом городе это называлось открытием ресторана.

Я поймал себя на улыбке. На выручку я смогу покупать местные артефакты и пособия по техникам культивации Пустоты. Оставалось поставить дело на ноги и научить троих несложной готовке.

Меняются миры и разумные виды, но я снова начинаю с кухни.

— Меня устраивает, — спокойно ответил я через арку.

Благодаря пробам во время готовки струна внутри тихо гудела. На дне первого моря скопилось чуть больше Пустоты, чем утром. Запас оставался крошечным, однако после месяца постоянного истощения даже это казалось праздником.

Пока Верена медитировала, я отмыл посуду в остатках воды, затем убрал кухню с тарелками обратно в перстень. Стражи унесли корзину, пустую флягу и бурдюки. Всё заняло около четверти часа. Зеваки продолжали следить за мной даже во время мытья мисок, словно представление ещё не закончилось.

Верена открыла глаза ровно в тот момент, когда мы с Тэй’лой собрались уходить. Подозреваю, у неё внутри стоял будильник на всё интересное.

— Теперь вернёмся к твоему коту, — сказала она, поднимаясь с камней, отряхивая колени. — Прошу разрешить мне осматривать его каждый день, примерно по часу. Только наблюдение, замеры линзой. Обещаю, что больно ему не будет.

— Тут решаю не я, — ответил я. — Рид сам выбирает, кого к себе подпускать. Спросите у него.

Верена несколько секунд проверяла, шучу ли я, потом повернулась к Риду. Она повторила ему программу исследований так серьёзно, словно разговаривала с коллегой. Кот выслушал её, прищурившись, после чего отправил ответ прямо в голову. Верена моргнула и слегка покачнулась.

— Он показал мне руку, которая долго чешет его за ухом, — уточнила Верена, потерев висок. — Я правильно поняла?

— Правильно. Но думаю, что этого ему будет мало…

— Теперь вижу полную миску мяса, — через секунду обречённо сообщила она. — Очень полную.

— Требовать мясо в городе травоядных может только Рид, — заметил я. — Всё в его духе.

— Охотники выменивают рыбу с верхних озёр, договорюсь, — Верена отмахнулась, но тут же дёрнулась от нового образа. — Ох… А теперь меня кто-то мнёт. Что это значит?

— Массаж спины у основания хвостов. То есть хвоста, пока он маленький. Рид сам покажет нужное место. Лучше соглашайтесь сейчас, к вечеру условий может стать пять.

— Ради науки практики соглашались и на худшее, — вздохнула Верена, протягивая Риду раскрытую ладонь. — Хорошо, зверь. Договорились.

Рид потянулся к ладони и обнюхал рукав, но вдруг замер. Шерсть на загривке приподнялась. Кот снова шумно втянул запах, затем прищурился, будто уловил под ним что-то ещё, и отправил мне образ.

Я увидел белую кошку с зелёными глазами и алой лентой на шее. Она сидела на подоконнике дома Дайлов и умывалась.

Я поперхнулся воздухом.

Так, спокойно. Совпадение? Ну уж нет.

— Верена, — сказал я как можно ровнее. — У вас там, наверху, кошка осталась?

Верена медленно опустила протянутую к Риду руку.

— С чего ты это взял? — спросила она после паузы.

— Рид почувствовал на вас старый энергетический отпечаток, связанный с кошкой, — объяснил я. — В таких вещах он надёжнее любой линзы.

Верена замолчала. Впервые за вечер она перестала выглядеть увлечённой учёной. Сейчас передо мной стояла уставшая женщина, прожившая в этой пещере двенадцать лет.

— Она была белой, с алой лентой на шее, — наконец ответила Верена. — Я сама повязала ей эту ленту, когда она была ещё котёнком. Когда в ней проснулась древняя кровь, я связала её энергетический след со своим, чтобы всегда суметь найти. Наверное, этот отпечаток твой кот и почувствовал. Родословная у неё настолько древняя, что даже кровь твоего Рида кажется моложе. Я полезла в Провал именно из-за неё. Хотела понять, что за наследство ей досталось и кто может за ним охотиться. Вот и разбираюсь до сих пор, — она обвела рукой город со светящимися домами. — Уже двенадцатый год.

— А кому вы оставили свою кошку? — спросил я.

— Я оставила её наверху. Тащить любимицу в место без выхода было бы безумием, а об опасности Провала я уже знала. Кошка осталась в городе, на свободе. Она умная и всегда умела о себе позаботиться, но… — Верена запнулась, затем махнула рукой. — Ладно, сейчас я всё равно нормально не расскажу. День был слишком долгим. О родословной твоего кота поговорим позже, мне сначала нужно понять, что он означает.

Она коротко кивнула и ушла в сторону арки, чуть быстрее, чем требовалось.

Оставшись на месте, я попытался осмыслить услышанное. Белая кошка с алой лентой жила у Дайлов, приносила Элизе пойманных мышей, а всего месяц назад пережила плен у культиста. Сейчас она была свободна и, судя по всему, вполне счастлива. Мир оказался гораздо теснее, чем мне казалось.

Окликнуть Верену я уже хотел, но вовремя промолчал. Пока были только старый энергетический отпечаток да образ из головы Рида. Она же двенадцать лет винила себя за оставленную кошку.

Но сообщать такую новость на ходу, рискуя ошибиться, не стоило. Сначала подробно расспрошу Рида. Потом сяду с Вереной, всё расскажу. Заодно выясню, как двенадцать лет назад верховая учёная спустилась в Провал и сумела выжить.

— Пойдём, я покажу тебе жильё в нижнем ярусе, — сказала Тэй’ла, тронув меня за рукав. — Теперь я твой проводник. И первая ученица, между прочим.

Последние слова она произнесла с плохо скрытым удовольствием.

Разговаривать стало проще. За вечер я наловчился ужимать посылы до простого смысла, поэтому короткие фразы почти не уменьшали остаток духовной энергии на дне первого моря. Именно ею я по-прежнему оплачивал духовную речь: Пустоту уже чувствовал, но направлять по своей воле ещё не умел.

Вблизи город выглядел ещё страннее, чем сверху. Дома в форме капель здесь выращивали из живых грибов. Тэй’ла подвела меня к ближайшей стене и показала длинный светлый порез. Основание гриба было толщиной в руку, зато к макушке стенка становилась почти прозрачной. Повреждение понемногу затягивалось само. Изнутри пробивался жёлтый свет, хотя ни одной лампы я не увидел.

Рынок начинался прямо между домами. На плетёных лотках лежали клубни, связки водорослей и горшки с чем-то квашеным. Рядом продавались куда более интересные вещи: ножи с кромкой из гаснущего воздуха, светильники на Пустоте, мотки пряжи и вязаные накидки. Судя по цвету, пряжу делали из шерсти самих торговцев. Практично. Сырьё всегда при себе, а линька дважды в год обеспечивает безотходное производство.

За рынком находилась круглая площадка. Около двадцати местных сидели там рядами, от подростков до седых стариков, удерживая над ладонями серые сгустки. У одних сила сохраняла форму, у других расползалась, после чего практики собирали её заново. Здесь струны звучали слоями, гораздо отчётливее, чем утром. Сказывался эффект котлет, но помогало и само место. После пустых гор плотную Пустоту Грота я чувствовал кожей.

Над площадкой пролетел лист с двумя седоками. Я проводил его взглядом до верхнего яруса.

— Долго учиться управлять такой штукой? — спросил я.

— Управлять им легко, лист сам держит седока, — ответила Тэй’ла, качнув головой. — Но он питается силой Грота. Здесь Пустота насыщает пространство и удерживает артефакт в воздухе. На поверхности лист быстро теряет подъёмную силу, а через полдня совсем вянет. Если ты уже думаешь о синей воронке, сразу забудь. Туда на таком не долететь.

Конечно, я думал именно об этом. Ладно, сам лист для поверхности бесполезен. Но разобраться в его устройстве всё равно стоит. Возможно, принцип работы удастся использовать в другом артефакте.

— Завтра утром я покажу тебе учебную кухню и приведу двух других учеников, — продолжила Тэй’ла. — Только помни об условии Круга: одному тебе по городу ходить пока нельзя. Если захочешь куда-то выйти, позови меня или стражу. За гостями здесь следят.

— Понял. У гостя, поводок короткий.

— Поручительство, — строго поправила Тэй’ла, хотя в её посыле я уловил тепло.

Мы шли к жилью через нижний ярус, вдоль стены пещеры. На полпути я остановился как вкопанный.

В нише за низкой каменной оградой стояло кольцо высотой около восьми метров. Его собрали из отдельных каменных сегментов, между которыми тускло блестели металлические вставки со знаками. Похожая вязь покрывала линзу Верены, только здесь символы были крупнее и уходили глубже в металл. Верх кольца оставался незавершённым. Над пустыми креплениями ничего не было, а два недоделанных сегмента лежали рядом на подпорках. Их покрывал толстый слой пыли.

Я уставился на кольцо. В прошлой жизни между сменами успел пересмотреть старый сериал, где военные проходили через похожее устройство на другие планеты. Там врата были целыми, подключались к сети. У этих отсутствовал верх, но общий вид совпадал до смешного.

— Тэй’ла, что это за кольцо? — спросил я.

Она остановилась рядом и заговорила тише обычного, почти шёпотом.

— Это древняя дорога, — ответила Тэй’ла. — До падения наши предки ходили через такие кольца в верхний мир. Мы пытались восстановить врата, чтобы весь народ смог выбраться из Провала, но работа давно остановилась. Для завершения нужны редкие материалы, а у нас их больше нет.

— У озера ты сказала, что дорога наружу только одна.

— Для верхового, которого я впервые увидела, — одна. Неработающие врата выходом не считаются, а чужакам о них вообще не рассказывают.

— Какие именно материалы? Где вы брали этот металл? Кто вообще понимает, как всё это должно…

— Всё, хватит вопросов, — Тэй’ла оборвала меня. — Дальше начинаются тайны поселения. Тебе уже рассказали больше, чем обычно говорят гостю. Заслужишь доверие Круга, тогда сможешь спросить остальное.

Я поднял ладони, показывая, что больше спрашивать не буду. Тут Вульфрам заинтересованно подался вперёд в море души. Кузнец заметил металл, и теперь остановить его мог разве что сам Ул’мех.

— Хозяин, подойди к кольцу и коснись железа, — вкрадчиво попросил Вульфрам, хотя обычно он так со мной не разговаривал. — Выходить наружу мне сейчас слишком дорого. Зато через твою руку я почувствую свойства металла.

— Можно подойти ближе? — спросил я у Тэй’лы. — За ограду не полезу, только коснусь края вставки. У меня есть… наследственное чутьё на металл.

Тэй’ла с сомнением посмотрела на меня, затем оглянулась на пустую улицу.

— До ограды, дальше ни шагу, — разрешила она.

Я перегнулся через ограду и положил пальцы на край ближайшей вставки. Низкий гул прошёл сквозь руку так, словно металлическая полоса уходила в землю на целый километр. Следом Вульфрам издал долгий, почти неприличный стон удовольствия.

— Та-ак… Хозяин, ты это чувствуешь? Металл буквально поёт, — протянул Вульфрам. — В нём больше силы, чем когда-либо вмещали оба твоих моря, причём она хранится спокойно, почти не рассеиваясь. При жизни я бы из куска размером с ладонь выковал артефакт, за который секты устроили бы войну.

Вульфрам сразу перешёл к делу:

— А теперь о твоей треснувшей маске. Добудь мне немного этого металла, дай приличный жар и время. Твоими руками восстановлю повреждения и улучшу весь артефакт. Маска станет гораздо сильнее прежней.

После боя с Кэмэлом треснувшая Маска Туманного Прилива лежала в перстне бесполезным грузом. Вместе с ней перестал работать Глубинный Полог. Внутри Провала маска пока не требовалась, зато наверху меня ждали трое карателей и Око Предков. Возвращаться туда без защиты от поиска было опасно.

Я убрал пальцы со вставки и снова осмотрел кольцо. Неизвестный моему миру металл хранил огромный запас Пустоты. Местные встроили его в древнюю дорогу наверх, но не смогли закончить два последних сегмента из-за нехватки редких материалов. Где добывали металл раньше, почему потеряли источник и чего ещё не хватало для завершения, гостю знать не положено.

Пока не положено.

Я обязательно это выясню. Если древние врата действительно ведут из Провала в верхний мир, они могут стать дорогой домой и для нас с Ридом.

Кот у моей ноги зевнул и потёрся боком о кладку, словно о дверной косяк. Похоже, он уже считал этот вопрос решённым…

От врат мы уходили не спеша. Тэй’ла шагала чуть впереди и время от времени оглядывалась: видимо всё же опасалась, что я полезу обратно к вратам через ограду. Но я всем видом показывал, что каменное кольцо меня больше не интересует.

Я выждал шагов сорок, приноравливаясь к её пружинистой поступи. Короткие мысленные посылы мне давались уже почти без усилий, но обстоятельный разговор всё равно ощутимо скреб по дну обмелевшего первого моря. Сила сочилась по капле, однако на эти расспросы я был готов как следует раскошелиться.

— Тэй’ла, один вопрос, — послал я мысль ей прямо в затылок, слегка сокращая дистанцию. — Самый последний.

Она даже не сбавила шаг, лишь дёрнула кончиками заострённых ушей, прижав их к серой шерсти. По широким плечам пробежала глухая волна досады.

— Я уже сказала: дальше начинаются тайны поселения, — её мысленный голос отозвался в моих висках тяжёлым, вибрирующим вздохом.

— А я в ваши тайны и не лезу, — я небрежно качнул головой. — Хочу узнать лишь то, о чём у вас в поселении знает каждый детёныш.

Тэй’ла резко затормозила. Развернувшись всем корпусом, она нависла надо мной, скрестив руки на груди, и уставилась в упор — немигающие черные омуты глаз.

— И что же это? — её посыл ударил плотной, колючей настороженностью.

— Смотри сама. Кольцо торчит прямо посреди улицы. Мимо день-деньской шастают все кому не лень. Историю про этот металл у вас наверняка пересказывают у каждого очага, пока варится похлёбка. Завтра я выйду на торговую площадь, прикормлю любого сорванца у лотков, и он выложит мне всё до единого слова, да ещё и присочинит от себя. Какой смысл тебе молчать?

Тэй’ла приоткрыла рот, обнажая белые зубки. Крыть мои аргументы ей было нечем, и по вздыбившейся на загривке шерсти читалось: эта простая истина её откровенно бесит.

— К тому же я тебе вроде как жизнь спас, — добавил я самым невинным тоном, слегка склонив голову набок. — Считай, уже и не чужие.

Она прищурилась, и в глубине бездонных зрачков сверкнула острая искра:

— Ты долго собираешься этим пользоваться?

— Пока работает, — я безмятежно развёл руками.

Тэй’ла шумно выдохнула через нос — словно кузнечный мех стравил излишек пара, — круто крутнулась на пятке и зашагала дальше. Только теперь её размашистая поступь заметно смягчилась, подстраиваясь под мой неторопливый человеческий шаг.

— Ладно. Про это действительно знает каждый ребёнок, — сдалась Тэй’ла. — Металл приносили из одного места. К западу от города, в глубоких долинах, лежит жила. Предки добывали её со времён падения, и весь металл для врат шёл оттуда. А потом пришли Красные. Место им понравилось, и они поставили на жиле собственный город.

— Город? Я думал, у вас тут только гончие бегают.

— Ты пока встретил только гончих. — Тэй’ла нахмурилась. — В долинах водится другое зверьё. Есть панцирные твари, которым гончая на один укус, а есть крылатые. От тех приходится прятаться под камнем: схватят и унесут раньше, чем успеешь поднять копьё. Гончих мы хотя бы умеем отгонять. А бывает, целый отряд бросает добычу и бежит от одного зверя. Бросишь мало, он пойдёт следом. Они живут и плодятся в том городе. Оттуда же красные водят стаи на охоту. Круг трижды собирал бойцов, чтобы отбить жилу. В последний раз, ещё до моего рождения, из трёх сотен вернулось двадцать. С тех пор к тем долинам запрещено даже подходить. А без особого металла строительство врат полностью остановилось.

Дальше мы шли молча.

Из боевого похода вернулось лишь двадцать бойцов. И ведь это были серьёзные бойцы, которые всю жизнь держали Пустоту в ладонях и дрались с гончими. Мы с Тэй’лой положили пятёрку только благодаря внезапности и моему Пламени; Но если сами гончие считались слабыми противниками, то… Нужно было серьёзно пересмотреть первоначальные идеи.

По спине пробежал холодок. Желание немедленно проверить свои силы в западных долинах заметно поубавилось.

Вскоре мы подошли к дому. Он стоял в паре улочек от торговой площади, в тихом тупичке между двумя жилыми грибами.

Мой гриб был выше соседей на целый этаж и толще раза в два, поэтому долго искать его не пришлось. Шляпка нависала над входом широким козырьком, а под ней светилось окно, хотя внутри никто не жил.

— Вот и твоё жильё, и обещанная кухня, — сказала Тэй’ла и толкнула дверь. — Круг решил отдать тебе весь дом. Заходи.

Я шагнул внутрь и остановился на пороге.

Первый этаж занимал один большой зал. Вдоль стен тянулись длинные столы с лавками. В дальнем углу стояла стойка, а за ней находилась зона раздачи с широким проёмом. Грибные стены отличали зал от деревенских таверн верхнего мира, но планировка совпадала до мелочей. В каком мире не окажись, а места приёма пищи все как на одно лицо…

Было видно, что этим местом давно никто не пользовался. Лавки у дальней стены стояли одна на другой, на стойке лежал слой пыли в палец, а в воздухе смешались запахи сухого мха и стоячей воды.

— Раньше здесь была общественная столовая, — пояснила Тэй’ла. — Потом каждый стал есть у своего очага, и дом опустел. Круг решил, что тебе он подойдёт лучше всего.

Подойдёт, ещё как подойдёт. Я медленно прошёл вдоль столов и тронул стойку. Под пылью на дереве остались вытертые до блеска дорожки: по ним годами двигали миски, а край стойки у раздачи отполировали тысячи локтей.

На секунду я прикрыл глаза и увидел его живым. Вон там, у входа, толпятся вечерние гости и отряхивают шерсть. За длинным столом хохочет местный отряд после смены, у стойки кто-то спорит о добавке, а из раздачи плывёт пар над горшками.

Приятно, когда только одной порции еды хватает, что бы получить готовое помещение под ресторан. Осталось всё отмыть и прогреть. Совсем скоро зал пропахнет едой.

— Вода здесь, — Тэй’ла зашла за стойку, в закуток, где из стены выступала толстая светлая жила. — Смотри.

Она провела ладонью по жиле снизу вверх, и из отверстия под ней в каменную чашу побежала струйка. Я сунул руку под воду. Чистая и прохладная, даже зубы сводит.

— Каналы питают сам гриб и делятся с жильцами, — сказала Тэй’ла. — Погладишь снизу вверх, вода пойдёт. Сверху вниз, остановится. Только не дёргай и не царапай, гриб этого не любит.

Гладить собственный дом, чтобы он налил тебе воды. Ладно. За два мира мне доводилось видеть вещи и более странные.

Наверху нашлась комната отдыха с низким потолком. Вместо кровати у стены лежала широкая лежанка, заросшая мягким живым мхом. Я надавил на него ладонью. Мох продавился и тут же вернул форму. Спать можно.

— Отдыхай, — Тэй’ла задержалась у лестницы. — Утром приду с учениками. И помни: никому, кроме меня и стражи, не открывай.

Она ушла, а я вытащил из перстня одеяло с подушкой и бросил их поверх мха. Получилась нормальная постель.

Рид взлетел на лежанку первым, покрутился, умял себе гнездо у меня в ногах и замурчал так низко, что завибрировал мох.

Я лёг и натянул одеяло. За месяц я привык вскакивать по тревоге раньше, чем открывал глаза. Полусон вполуха, рука с острогой.

А теперь надо мной был потолок, вокруг стояли стены, а за ними спал целый город со стражей на каждом ярусе. Плечи отпускало медленно, толчками, как отпускает уставшие руки после долгой работы. Я лежал прикрыв глаза и слушал, как в стене тихо гудит вода в жиле гриба, и пытался вспомнить, когда в последний раз засыпал без оглядки. Выходило, что очень давно.

Под мурчание Рида я отключился раньше, чем придумал, что приготовить на завтрак.

…

Разбудил меня грохот.

Я слетел с лежанки и перекатился к стене. Ладонь уже тянулась в Системный слот за острогой. Тут снизу снова загрохотала входная дверь, а за ней раздался радостный человеческий голос.

— Ив! Ты дома? Ну конечно дома, куда ты денешься! Открывай!

Я выдохнул и опустил руку. Сердце ещё бешено стучало после рывка. Ну конечно, Верена. Свет за окном стоял притушенный, грибы Грота ещё дремали, а внутренние часы показывали, что сейчас что-то около шести утра.

Рид на лежанке приоткрыл один глаз и перевернулся на другой бок. Вот у кого нервы в полном порядке.

Запрет Тэй’лы я помнил, но Верена в списке угроз Грота явно не значилась, а через дверь она уже кричала, что Круг выдал ей разрешение и бумага при ней. Внизу я отпер дверь, и в зал ворвалась Верена с плетёной корзиной наперевес. Очки съехали на кончик носа, а зелёная прядь выбилась из-под ремешка. Учёная улыбалась во весь рот.

— Доброе утро! — она водрузила корзину на ближайший стол. — Я принесла плату твоему коту. Как договаривались: выменяла у утренних отрядов свежую рыбу с верхних озёр. Смотри какая!

В корзине, переложенные мокрой травой, лежали пять рыбин с ладонь, бледные и полупрозрачные, той же породы, что я ловил у оазиса. Рядом, в отдельном свёртке из широких листьев, нашлись ещё две рыбки и миска с десятком яиц в серой скорлупе.

— А это зачем? — спросил я, кивнув на отдельный свёрток.

— Компенсация за визит в такую рань, — Верена поправила очки и подняла подбородок. — Пять рыбин коту, как договаривались. А две другие и яйца — нам на завтрак. Мы наверху вроде бы ели яйца по утрам, я уже смутно помню. Вот и приготовь что-нибудь привычное. А я пока займусь котом. Хочу осмотреть его до еды, а потом сравнить показатели. Иначе опыт будет нечистым…

По лестнице уже спускался Рид. Он расслышал слово «рыба» даже сквозь сон и перекрытие. Кот прошёл мимо Верены, сунул нос в корзину, затем проверил отдельный свёрток и вопросительно посмотрел на меня.

— В корзине всё твоё, — заверил я. — Пять полновесных хвостов. На завтрак нам принесли отдельно.

Рид ещё раз пересчитал добычу носом и удовлетворённо обернул хвост вокруг лап. После вчерашних переговоров с Вереной он явно ожидал подвоха, но учёная выполнила договор без единой мелкой строчки.

Перехватив рыбу, я опустился на корточки перед котом и пальцами мягко зарылся в густой подшёрсток за его ухом.

— Дружище, отвлекись на секунду от добычи. Помнишь вчерашнюю метку кошки на этой даме? — пальцы чуть замедлили ход. — Выдай мне её образ ещё раз, только без спешки.

Рид прикрыл глаза и повторил вчерашний образ. Один в один белая кошка, что осталась жить вместе с Элизой.

— Ты точно уверен, ошибки быть не может?

Кот фыркнул и уставился на меня с обидой. Его чутью я доверял полностью.

Я почесал его под подбородком и задержал руку.

Двенадцать лет. Получается Верена прожила в этой аномалии двенадцать лет, не зная, как поживает её питомица. Я месяц просидел в мёртвых горах без вестей об Эмме и остальных близких, и этот месяц до сих пор скрёбся у меня под рёбрами. Умножать такое на двенадцать лет я даже не брался.

И теперь ответ лежал у меня в руках. И его не хотелось вываливать вот так, между делом.

Значит, решено. Расскажу за завтраком, спокойно и по порядку. За столом Верена успеет выдохнуть после экспериментов и мы сможем спокойно поговорить.

Верена уже разложила на лавке свиток с костяной линзой и какой-то гребень. Рид улёгся перед ней, вытянул лапы и приготовился получать обслуживание по первому разряду. Пока учёная осматривала его через линзу, я достал из перстня миску и переложил туда все пять рыбин.

— Всё, можно кормить, — сказала Верена и потянулась за свитком, чтобы записать результаты.

Я поставил миску перед Ридом. Кот тут же прижал первую рыбину лапами и вцепился в неё. Свежая рыба устраивала его в том виде, в каком её принесли с озера.

Когда я уходил за стойку с двумя рыбками из отдельного свёртка, Верена уже разминала ему спину у основания хвоста и что-то нашёптывала на ухо. Рид жмурился и продолжал жевать. Вот это я понимаю, завтрак с обслуживанием.

За стойкой я развернул походную кухню из перстня и пустил под каменную плиту нить Пламени Фиолетовой Бездны. Пока камень грелся, разделал обеих рыб и отложил хребты для бульона. Из зала донёсся тихий звон линзы: дождавшись, когда Рид опустошит миску, Верена сняла вторую серию показаний и занесла её в свиток.

Тушки я обсушил и уложил на камень кожей вниз.

Ш-ш-ш.

Я прижал рыбу лопаткой и подождал. По краям выступили капельки жира, а от камня потянуло жареной кожицей. Когда шипение стало тише, я поддел первую тушку. Снизу она зарумянилась и легко отошла от плиты.

Перевернув обеих рыб, довёл мякоть до готовности и снял их с камня. Под вилкой мясо расходилось на влажные слои; я разобрал его для салата вместе с корочкой.

Первое яйцо разбил в миску. Из серой скорлупы выскользнул желток и покачнулся в белке янтарным куполом.

Ну что, местные несушки, кем бы вы ни были, вы мне уже нравитесь.

Я размазал по дну сковороды ложку пасты из калёных семечек. Когда она заблестела маслом и запахла жареными семечками, выпустил в неё четыре яйца. Белки поползли навстречу друг другу и зашипели по краям. Я убавил Пламя, оставив желтки медленно прогреваться.

Для салата я порубил ошпаренные водоросли и смешал их с рыбой. Добавил дроблёных семечек и каплю «Таежного Огня» со дна заветной банки.

Можно пробовать.

Я подхватил ложкой кусочек с корочкой. Она хрустнула, уступая сочной мякоти, а водоросли пружинили на зубах. Острота соуса пришла чуть позже, и я потянулся за второй ложкой.

Ладно, так и до подачи всё съем.

Неведомая струна внутри отозвалась низким гулом. Пустота из местных продуктов вошла в тело.

Из зала доносился тихий голос Верены, которая что-то нашёптывала Риду. Кот мурлыкал в ответ. Я улыбнулся и отставил миску, а сам на несколько секунд задержался у плиты, грея ладони. За окном понемногу разгорались деревья Грота. Хорошее утро.

Глазунью подержал под крышкой последние десять секунд и убрал с плиты.

Приподняв крышку, подставил лицо пару. Белок прихватился по краям кружевом, а желтки дрожали под тонкой плёнкой. Стоило наклонить сковороду, и вся глазунья съехала к краю, оставив на дне блеск масла.

К такой глазунье просился хлеб. Я уже представлял, как проминается под пальцами горбушка и как мякиш напитывается желтком. Ещё бы провести ею по дну сковороды…

Может, попробовать сделать лепёшки или драники из местных клубней? Вчерашние рассыпались на языке. Если добавить к пюре дроблёных семечек и что-нибудь вяжущее, можно поджарить лепёшку. До хлеба ей далеко, а желток собрать сгодится.

Этим займусь позже.

Я разложил глазунью по двум тарелкам и добавил рядом тёплый салат. Оставшиеся яйца убрал до завтра в прохладный закуток у водяной жилы.

— Завтрак готов! — объявил я в зал.

Из-за стойки мне ответили человеческое «иду» и утробное мурчание. Второй голос звучал сытее.

Мы устроились за ближним к раздаче столом. Верена села напротив и положила линзу рядом с тарелкой, чтобы при желании проверить еду.

Рид к этому времени доел свою долю, растянулся вдоль лавки и умывался. Судя по вытянутому вдоль сиденья хвосту, подсаживаться к нему стоило только по приглашению.

Верена подцепила ложкой край глазуньи и посмотрела сквозь неё на свет.

— Надо же, ты даже не проколол ни один желток. У нас в академии яичницу считали блюдом для тех, кто провалил вступительные на алхимию.

— В вашей академии просто никто не жарил её на пасте из калёных семечек. Ешьте, пока горячая.

Она попробовала, на секунду замолчала, потом молча пододвинула тарелку ближе. Разговор о науке временно закончился. Пора поговорить о важном.

— Верена, у меня есть новость про вашу кошку, — её ложка остановилась на полпути. Учёная подняла на меня глаза. Улыбка исчезла. — Утром я подробно расспросил Рида. Он сверил ваш след с энергией той кошкой, которую знает лично. Ошибки нет. Белая кошечка, про которую вы вчера рассказывали, она в полном порядке и живёт в городе наверху.

Ложка со звоном выпала из онемевших пальцев и покатилась по столешнице, оставив тонкую дорожку желтка. Верена застыла, уставившись в пространство перед собой.

— Арника… — сорвалось с её побелевших губ едва слышным, сухим выдохом.

— Да, жива и в полном порядке, — я говорил размеренно, понизив голос. — Последние месяцы она обосновалась в доме семьи Дайл — моих деловых партнёров. Надежные, порядочные люди, я за них ручаюсь головой. Кошечку кормят от пуза, за ухом чешут, а она в благодарность исправно таскает хозяйской дочке свежевыловленных мышей. Ровно по одной штуке, аккурат к утреннему чаю.

— Мышей… — Верена попыталась выдавить смешок, но звук переломился в горле, обернувшись глухим всхлипом.

Дрожащими пальцами она сдёрнула очки, слепо ткнула рукавом куртки по влажным векам, снова нацепила оправу на переносицу и обеими руками вцепилась в край стола — так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Она ведь с детства так… Поймает, положит у порога и сидит, ждёт. Оценю ли я её трофей…

В просторном зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным бульканьем воды в стебле гриба. Верена невидящим взором буравила шероховатую стену напротив, машинально крутя за ручку упавшую ложку. А затем плотину прорвало — слова посыпались сбивчиво, взахлеб, опережая дыхание:

— Какая она стала? Здорова? Глаза не слезятся? Шерсть не сбилась колтунами? Ей… ей там точно хватает еды? Не мерзнет?

— Здорова, упитана и лоснится так, будто каждый день купается в сливках, — мягко усмехнулся я, чуть подавшись вперед. — Охотится ради забавы, дрыхнет где вздумается, а характер строит так, словно весь особняк принадлежит ей одной. Поверьте, это сытый и абсолютно счастливый зверь.

Рид на лавке замер, перестав вылизывать лапу. Подняв усатую голову, он несколько секунд пристально разглядывал женщину янтарными блюдцами глаз. Затем его веки медленно сомкнулись в тяжелом, сосредоточенном прищуре.

Верена судорожно втянула воздух и вздрогнула всем телом, словно сквозь неё пропустили слабый электрический разряд:

— Ох…

Учёная прижала пальцы к губам. Взгляд у неё расфокусировался: она смотрела уже не в зал, а внутрь, туда, где Рид развернул для неё картинку.

По щеке учёной поползла слеза, за ней вторая. Верена их не вытирала, боясь спугнуть картинку, и только кивала, мелко и часто, соглашаясь с кем-то невидимым.

— Спасибо, Рид, — прошептала она наконец. — Спасибо.

Кот с достоинством продолжил умываться. Мол, ничего особенного, у нас с хозяином полный дом чудес, обращайтесь.

Верена сняла очки во второй раз, теперь уже просто вытерла глаза рукавом и глубоко выдохнула.

Про багровую клетку Кэмэла и прочие её невзгоды, Верене я говорить не стал. Передо мной сидела женщина, которая много лет ждала этой новости. В любом случае у её кошки сейчас всё хорошо…

Верена долго смотрела в тарелку. Потом выпрямилась и заговорила уже спокойнее.

— Наверное, ты гадаешь, почему взрослая учёная так трясётся над одной кошкой.

— Я над своим котом трясусь не меньше.

— Тогда думаю, ты меня поймёшь. Я иду по пути Синергии, — Верена машинально взяла ложку и начала вычерчивать ею в воздухе схему. — Практик связывает себя с питомцем, и дальше они растут только вместе. Провал заглушил отклик живой связи: здесь я перестала чувствовать даже то, жива ли она, но сам договор между нами не распался. Мой следующий прорыв зависит от развития связанного зверя, а качество прорыва зависит от его силы. Чем сильнее питомец, тем сильнее становлюсь я. Всё справедливо: сколько силы даёшь питомцу, столько получаешь сама. С одной оговоркой: моя кошка упёрлась в предел своего уровня и перестала расти. А вместе с ней остановилась и я.

Вот оно что. Неприятный путь: без роста питомца останавливается и практик. У меня в Системе питомцы тоже занимали слоты, но моё развитие к счастью напрямую от них не зависело.

— Поэтому вы и полезли в Провал?

— Да. В крови Арники есть что-то очень древнее и, судя по следам, демоническое. Обычный земной зверь на её месте давно бы вырос, а она упёрлась в глухой предел. Мне нужен был способ усилить именно зверя с демоническими корнями, а искать его имело смысл только там, где демоны сами живут.

— Вы бывали у Красных? — я даже отложил ложку.

— Да, у них есть свои Лорды, а у Лордов есть питомцы. Я видела тварей с пятью хвостами и слышала о семихвостых. Значит, способ растить и усиливать такую кровь существует. Только знаниями Красные не делятся. Меня чуть не убили в первый же месяц, и если бы народ Тэй’лы не спас меня, мы бы с тобой сейчас не завтракали.

— А дальше?

— А дальше я выживала, — Верена пожала плечами. — Удерживать Пустоту внутри тела за все эти годы я так и не научилась — людям она вообще даётся плохо. Эффект твоей еды позволяет ненадолго её почувствовать, не больше. Зато освоить и научиться использовать местные артефакты мне оказалось под силу. Я доработала круги речи и укрепила проходы. За это меня приняли. А способ развития для моей девочки я так и не нашла.

Я посмотрел на неё по-новому. Учёная без боевых техник спустилась в дыру, которая убивает практиков до четвёртой ступени, выжила после столкновения с демонами и за эти годы превратилась из подозрительной чужачки в человека, которому Круг местных старейшин выписывает разрешения на общение с подозрительным чужаком по первой просьбе. И всё это ради кошки, которая осталась где-то наверху. Упрямства в этой женщине было больше, чем во всей моей старой кухонной бригаде.

Она посмотрела на Рида, который свернулся на лавке и укрыл нос хвостом.

— Знаешь, чего я боюсь, Ив? Сейчас мы все заперты, и это даже удобно, торопиться некуда. Но если путь наверх однажды откроется, и я вернусь к ней с пустыми руками. Постаревшая хозяйка без ответов о пути к небу… Получится все эти годы прошли зря…

Я молчал, невольно подумав о том, сколько же лет мне самому потребуется, чтобы выбраться отсюда.

Загадывать об этом было рано. Сначала нужно наладить жизнь в этом Гроте.

Я сгрёб пустые тарелки со стола, нарочито громко звякнув глиной, сбивая затянувшуюся меланхолию, и поднялся.

— Значит, найдём способ, — я бросил небрежно, но с той спокойной уверенностью, которая должна приободрить учёную. — Двенадцать лет вы держались на чистом упрямстве, даже не зная, как там наверху живёт ваша кошка. Теперь знаете наверняка, а с родословной. Рида тоже нужно усилить, так что поиск возможности стать сильнее, можно сказать наша общая цель.

Верена медленно запрокинула голову, смерив меня долгим, изучающим взглядом поверх съехавшей на кончик носа оправы. В уголках её губ наконец дрогнула слабая, но живая улыбка.

— А ты странный практик, Ив Винтерскай, — она покачала головой, с хрустом потягиваясь в плечах. — Сначала от пуза кормишь, потом возвращаешь смысл жизни. В приличном обществе принято хотя бы соблюдать обратный порядок.

— Сытый ум соображает куда лучше, — отозвался я, унося посуду за стойку.

Возня у каменной раковины заняла от силы минут пять: Верена встала рядом, споласкивая чашки холодной водой из жилы гриба, и стоило нам обтереть руки холщовым полотенцем, как учёная деловито уперла кулаки в бока. Прежняя растерянность слетела без следа — в глазах снова зажегся привычный азарт исследователя.

— Так, план меняется. Тэй’ла твоих оболтусов раньше девяти всё равно не притащит — я ещё вчера у неё графики выпытывала. Хватит протирать штаны, ноги в руки и за мной. Проведу тебя по местному рынку, объясню расклады и ценники. Тебе же здесь кухню поднимать, а ты даже не знаешь, местных цен и порядков.

Я оперся бедром о край стойки и скептически приподнял бровь:

— Предложение шикарное. Одна загвоздка: без личного конвоя Тэй’лы мне носа за порог показывать нельзя. Строгое условие почтенного Круга.

— Уже можно, — Верена подняла палец. — То самое разрешение, про которое я тебе с порога кричала. Оно действует не только на дом, но и на сопровождение тебя в общественных местах, так что прогулка по рынку и лавкам нам с тобой разрешена.

Быстро она.

Верена убрала в футляр свиток с линзой. Я прикрыл за нами дверь, и мы вышли на людную улицу.

На рыночной площади уже толпился народ. Светящиеся грибы и растения разгорелись ярче, а между ярусами скользили листья с седоками. Меховые жители уже шли к торговой площади. На нас оборачивался каждый второй. Точнее, оборачивались на Рида: кот шёл между нами, задрав хвост, прохожие уступали ему дорогу, а дети замирали и провожали круглыми глазами. Для местных он был диковинкой из верхнего мира. Подойти и потрогать не решился никто, и Рида такой расклад устраивал полностью. Я едва сдерживал улыбку.

Рынок начинался с тех же рядов, что вчера, но теперь меня интересовали цены, сырьё, спрос и местные деньги.

С продавцами я общался сам, короткими посылами духовной речи. Местные отвечали импульсами пустоты, но их понимание мне давалось всё лучше. Верена лишь поясняла незнакомые названия и обычаи.

Я почти сразу застрял у лотка, заваленного тонкими костяными пластинами с вязью знаков.

— Техники культивации? — переспросил я.

— Пособия по работе с Пустотой, — кивнула Верена. — Вот эти, начальные, по сто жетонов. Дальше дороже.

Я взял верхнюю пластину и повернул к свету. Знаки шли один под другим, рядом тянулись поясняющие схемы. На верхней мохнатая фигурка держала над ладонью серый сгусток, ниже тот же сгусток растекался и собирался заново.

Даже без местной грамоты общий порядок упражнений по схемам был в целом понятен: собрать уже удерживаемую Пустоту, придать ей форму, не дать расползтись. Но пособие не объясняло, как принять её впервые и сделать частью себя. Для этого, видимо, нужны были какие-то особенные техники и знания. Зато после первых шагов любой местный мог заниматься культивацией без наставника — чем на круглой площадке за рынком, судя по вчерашнему, полгорода и занималось.

В верхнем мире техники запирали в библиотеках сект за семью печатями и допусками, из-за них травили ядами и резали глотки. А здесь начальное пособие лежало на рынке между квашеными грибами и пряжей. Когда из красного зева лезут демоны, Гроту выгодно обучить каждого, кто уже способен держать Пустоту. От этого напрямую зависела оборона поселения.

— Сто жетонов, — повторил я. Жетонов у меня не было. Зато в перстне лежал целый склад дорогих артефактов и кристаллов. За месяц внутри кольца они не изменились — похоже, отдельное пространство защищало содержимое от всепоглощающей аномалии Провала. Я выудил пару духовных кристаллов и показал торговцу, мохнатому старику с обвислыми ушами. — Возьмёшь в обмен?

Старик взял кристалл и повертел его перед глазом. Грань кристалла уже запотела, а сила утекала в воздух прямо на глазах.

— Он тает. — Старик вернул кристалл. — Через десять дней станет пустым. Зачем он мне?

В целом логично.

Зато на съестных рядах я задержался с пользой. Верена показывала, я запоминал. Связка водорослей стоила жетон, корзинка клубней два, горшочек квашеной зелени три. Готовую еду на рынке почти не предлагали: только у дальнего лотка торговка с рыжеватой шерстью разливала по мискам жидкую грибную похлёбку за полжетона, и очереди к ней практически не было.

Картина складывалась удобная. Сырьё стоило дёшево, готовую еду почти никто не продавал, а голодных ртов вокруг ходили тысячи. Свободная ниша размером с целый город.

На соседнем прилавке горкой лежали разнообразные материалы: бруски тусклого камня, кости, пластины чего-то слоистого, мотки жил. При виде костей я вспомнил о пяти тушах, которыми забил перстень у озера.

— Кстати, у меня в перстне лежат пять гончих Красных. Их здесь можно продать?

Верена остановилась и посмотрела на меня поверх очков.

— Ты притащил в город все пять? Ладно, Останки Красных запрещено продавать, пока стража не проверит их на охотничьи метки и не очистит. Потом Круг решит, чего стоит твой трофей и выкупит.

То есть добыча всё же могла принести пользу, но не сейчас и не на этом рынке. Нужно не забыть передать две туши Тэй’ле, всё же они по праву её.

Я перебрал несколько образцов и взвесил каждый в ладони. Потом тихо спросил внутрь:

— Старик, что-нибудь годится для ремонта маски?

Вульфрам сразу оживился.

— Пока не пойму. Породы незнакомые. Нужно жечь, плавить, ковать и смотреть, как они себя поведут. Купи с десяток разных, тогда и поговорим.

Купи. Хороший совет. Вот только жетоны нужно для начала заработать.

На другой стороне площади стояла лавка артефактов. Жетонов у меня не возникло, но интерес дело такое, надо же знать, вообще тут можно прикупить. Я зашёл внутрь и осмотрелся. На одной из полок стоял небольшой плетёный короб, внутри которого воздух оставался сухим и прохладным. Хозяин сунул туда мокрый пучок водорослей, и с листьев сразу начала уходить влага.

С таким коробом можно было заготавливать грибы, травы и рыбу без соли и дыма. Я проверил крышку, прикинул объём и нехотя вернул находку на полку, добавив в тот же список, где уже стояли техники и материалы. В дальнем углу лежали свёрнутые летающие листья.

— Сколько? — спросил я, кивнув на самый маленький.

— От тысячи, — ответил хозяин лавки. — Хорошие от трёх.

Ну разумеется. Напоследок я выложил на прилавок пару трофейных артефактов Клейнов. Хозяин осмотрел их через какую-то трубку и вернул с тем же результатом: через неделю сила уйдёт, останутся как украшения.

Я ссыпал артефакты обратно в перстень, затем достал золотую и серебряные монеты, может быть хоть от них будет толк? Хозяин лавки повертел обе в пальцах, поскрёб ребром местного ножа и одну за другой проверил трубкой.

— Не знаю таких металлов, — наконец послал он. — Пустоту не держат. Для клинка слишком мягкие, для несущего знака слабые. Что мне с ними делать?

— Украшения? — предложил я.

Торговец ещё раз посмотрел на монеты и равнодушно пожал плечами.

— Здесь золото и серебро никому не нужны, — пояснила Верена. — Я тоже пыталась расплачиваться ими в первые дни. Для Грота это просто два бесполезных металла из верхнего мира.

Монеты вернулись в перстень. Итак, прямо сейчас в кармане всё равно оставался ноль целых хрен десятых. А единственную пригодную тушу гончей сначала должен был проверить Круг.

Быстро и без чужого разрешения заработать я мог только едой.

Значит, моя задача сводилась к простому техзаданию. Нужно из местных ингредиентов приготовить блюдо: дешёвое по сырью, быстрое в готовке, чтобы его можно было гнать десятками порций, и со стабильным, повторяемым эффектом.

Думаю, нужно создать ресторан по примеру уличной еды, когда клиент покупает шаурму, чебурек и уходит счастливый и довольный. Отработаю рецепт, выверю технологию до грамма. Поставлю цену порции в жетон, и сотня на первое пособие соберётся за несколько дней бойкой торговли. А уже за них куплю всё необходимое.

К девяти у меня осталось два кандидата для первых эксперементов: клубни и грибы. На обратном пути впереди показалась знакомая серо-пепельная фигура.

Тэй’ла шла к нам через площадь, а за ней тянулись двое местных.

Оба незнакомца оказались молодыми парнями с белой шерстью. Первый вымахал на голову выше Тэй’лы, но остался тощим, с выпирающими локтями. Шерсть торчала клоками: слева её обрезали до уха, справа оставили как есть. На ходу он что-то жевал, а когда наши взгляды встретились, приветственно поднял руку с надкушенным светящимся грибом и расплылся в улыбке.

Второй был круглым, низеньким и прижимал глиняный горшок к животу обеими руками. Он загляделся на Рида и зацепился ногой за ногу. В следующую секунду врезался в первого. Оба успели подхватить горшок и заголосили на всю площадь.

Тэй’ла остановилась передо мной и недовольно поджала губы смотря на товарищей, что привела ко мне на обучение.

— Ив, это твои ученики.

Я перевёл взгляд с жующего на круглого и обратно. Придётся менять утренний план.

Хотя, это наверно ожидаемо. Городу требовались строители, добытчики, стражи и умельцы, и каждого толкового жителя Круг давно пристроил к делу. А мне отдали тех, кого не удалось пристроить вообще никуда.

И вот из этих двух чудиков мне предстояло сделать настоящих поваров?

— Рокан, — представился тощий и снова откусил от светящегося гриба. Кусок хрустнул у него на зубах, отчего губы на секунду подсветились изнутри зелёным.

— Бурти, — буркнул круглый и на всякий случай перехватил горшок покрепче.

Мысленные посылы у обоих выходили корявые, но после вчерашнего дня импульсы местных доходили до меня почти как слова.

Я кивнул и пошёл к дому. Тэй’ла зашагала рядом, парни тащились следом, а Верена держалась с краю, на ходу дописывая что-то в свиток. Рид шёл впереди всех с задранным хвостом, так что на него оглядывались со всей площади.

Из-под крышки горшка Бурти тянуло кислой зеленью: парень пришёл на первое занятие со своим завтраком.

У дома нас ждали двое стражей с копьями возле плетёных корзин, составленных одна на другую в человеческий рост. Старший наклонил голову перед Тэй’лой, коротко послал мне «от Круга, на три дня» и вместе с напарником ушёл к площади. Стражи ушли без расписки и пересчёта: либо верили на слово, либо знали, что чужаку с корзинами деваться некуда.

— Ив, я пойду, — Верена убрала свиток в футляр. — Показатели надо отнести Кругу. Вечером загляну к коту.

Рид приподнял ухо. Верена свернула в боковую улочку, а я остался с тремя учениками и горой корзин.

Мы затащили корзины внутрь; Бурти сначала пристроил горшок на стол и лишь потом пошёл за своей ношей. Рид запрыгнул на стойку и следил, куда мы ставим корзины.

Я снял крышки. Круг прислал три корзины серых клубней размером с кулак, две корзины грибных шляпок, водоросли, мешок плоских семечек, два горшка квашеной зелени, фляга ягодного сока и комок соли размером с голову.

На словах три дня звучали щедро. На деле запаса хватит на три дня обычной готовки на четверых. Если кормить учеников впроголодь, а продукты пускать на пробы по ложке, растянем на неделю. Это предел: новичок половину срежет с кожурой, а часть ещё и пережарит. Значит, за неделю трое должны сами повторить блюдо с проверяемым эффектом. Иначе корзины опустеют раньше, чем я выполню обещание, а к Кругу за продлением я приду с чем? С котом?

Ладно, неделя так неделя. Пора за работу. Я раскатал на стойке свёрток с ножами.

— Начнём с заготовки, — сказал кратко. — От неё вся готовка зависит.

Я выбрал клубень, окунул его в каменную чашу и потёр щёткой. Земля сошла быстро, открыв серую шкурку с мелкими глазками. Ножом для чистки снял кожуру одной непрерывной лентой, поворачивая клубень против лезвия, так что лента упала на стойку целой спиралью.

Я поднял спираль к окну, чтобы сквозь неё просвечивал свет, и объяснил: кожуру снимать тонко, мякоть оставлять на клубне, глазки вырезать кончиком ножа, а чищеные клубни класть в воду, иначе потемнеют.

Каждому досталось по корзине. Раздал ножи, щётки, а затем поставил на стол шесть пустых мисок.

— Для начала почистите свою корзину. Кожуру складывайте в одну миску, клубни в другую. Через час посмотрю, у кого сколько мякоти ушло в отходы.

Тэй’ла молча взяла нож. Кожура сходила у неё толстой лентой, которая то и дело рвалась.

Рокан взял нож двумя пальцами и отвёл от себя. Бурти к своему даже не притронулся.

— Это шутка? — послал Рокан.

— В чём именно?

— Нас прислали учиться готовить. — Он покрутил ножом в воздухе. — А ты заставляешь грязь скоблить? У нас дома клубни чистит прислуга, а на стол их подают уже в готовом виде.

— У нас тоже, — поддержал Бурти, и посыл у него дрогнул. — Дед в Круге сидит. Он говорил, мы будем у очага готовить. А это… чёрная работа.

Значит дед заседает в Круге, а дома за ними прислуга ухаживает.

Я опустил нож на стойку. Вот тебе и два бестолковых, которых никто не взял в строители или стражу. Местные аристократы. И таких парней в первое же утро отправили к верховому чистить клубни в пустой столовой. Причём с Тэй’лой, которая свою корзину уже вычистила на треть и всё ещё работала, опустив голову.

Родню старейшин куда попало не пристраивают. Если только родня не накосячила так, что ей решили преподать урок.

— За что вас сюда? — спросил я у них прямо.

— Ни за что, — поспешил ответить тощий. — Дядя сказал, верховой открывает новую кухню, семье нужно знать, как это делается. Обычное поручение.

— Значит, обоих с утра отправили на обычное поручение? И вы так ему рады, что даже нож в руки не берёте.

Бурти опустил глаза на горшок и пробубнил в него что-то про прошлое дело, о котором дед запретил рассказывать. Рокан выпрямился, пихнув его локтем, и уставился на круглого сквозь стиснутые зубы. Бурти прижал горшок покрепче, втягивая голову в плечи.

Ясненько.

Что-то они провалили, раз семьи отправили их в подручные к чужаку на глазах у всего Грота. Подробности оставим, они особо то и не нужны. Мне кровь из носу за неделю надо обучить этих двоих, а им до смерти страшно вернуться домой с ещё одним провалом.

Пусть сами выберут, чего больше хотят: уберечь руки от грязи или избежать нового разноса дома.

Я молча забрал у парней оба ножа, чтобы положить их на край стола, между корзинами и дверью.

— Тогда давайте так. Дверь вон там. Идёте домой и объясняете дяде и деду, что учиться не стали, потому что на кухне заставляли трогать грязные клубни. А заодно объясняете, почему кухня со всем мастерством готовки усиливающей пищи достанется одной Тэй’ле. Она, как видите, руки пачкать умеет.

В зале стало тихо. С площади доносился рыночный гул, так что уйти пришлось бы прямо в него, на глазах у половины города. Рокан посмотрел на дверь. Затем перевёл взгляд на горку кожуры в миске Тэй’лы, потом на два ножа у края стола. Тэй’ла продолжала работать: срезала очередную ленту, бросила её в миску и потянулась за следующим клубнем.

— Дед меня прикончит, — прошептал Бурти.

— А дядя перестанет здороваться, — мрачно добавил Рокан и первым потянулся за ножом. — Ладно, один день попробуем. Только учить будешь наравне с ней. Пока мы тут скоблим, ничего от нас не утаивай.

Ну что же, теперь они хотя бы готовы учиться.

— Договорились. У меня тоже условие: к плите встанет и зарабатывать начнёт тот, кто пройдёт проверку по заготовке без подсказок. Пока не пройдёте, к огню не подпущу никого. Тэй’лу тоже.

— Так это и есть готовка? — спросил Бурти с сомнением. — Скоблить?

— Вчера видел на площадке, как ваши держат над ладонью серые сгустки. Половина просто держит, чтобы не расползлось. Скучно? Скучно. Но того, у кого сгусток течёт, к сложным формам не пускают. Вот и с клубнями сперва освойте простое.

Бурти поставил горшок под лавку и подтянул к себе корзину. Работа пошла.

Рокан ободрал первый клубень за десять секунд и швырнул в миску. Затем выжидающе глянул на меня. Я положил его рядом с клубнем Тэй’лы: вдвое меньше, а кожура в миске лежала ломтями толщиной с палец.

— Ты решил оставить от клубня один глазок? С такой чисткой за неделю лишнюю корзину выбросишь. За чей счёт?

Он посмотрел на ломти и стал чистить медленнее. Бурти работал медленно, аккуратно, но после каждого клубня поднимал его со своим «так?», а каждый мой ответ стоил капли со дна моря. Я поставил перед ним на чистую дощечку клубень, с которого Тэй’ла сняла кожуру тоньше всего.

— Сравнивай вот с этим, счищай кожуру так же тонко. Меня зови, если клубень укусит тебя первым.

Бурти замолчал. Скоро Рокан начал коситься на его миску, а Бурти на миску Рокана: один прибавил аккуратности, другой скорости, а Тэй’ла продолжала чистить в одном темпе. Рид со стойки прижимал уши на каждую толстую ленту, и следующую Рокан делал тоньше.

Эх, возни с ними ещё хватит. Но я уже прикидывал, кому какую работу поручить: эти двое всё-таки поддавались обучению. Осталось выбрать главное блюдо.

— Работайте, — послал я. — Рид за старшего. Скоро вернусь.

Кот шевельнул хвостом, а Бурти выпрямился перед ним.

Я сдержал смешок и пошёл наверх думать.

Окно в комнате отдыха открывалось наружу, прямо на козырёк шляпки. Перекинув ногу через подоконник, я выбрался на крышу собственного дома. Шляпка оказалась упругой, чуть тёплой. Сел на краю, свесил ноги над тупичком и первый раз за утро позволил себе просто смотреть.

Грот отсюда был виден почти целиком: ярусы, дома-капли на стенах, листья с седоками между светящимися деревьями. Внизу шумела площадь, и оттуда тянуло грибным духом от лотка с похлёбкой. На тысячи жителей здесь одна торговка с жидкой похлёбкой за полжетона, и даже у неё пусто.

Ещё на рынке я поставил себе задачу: готовить быстро и из дешёвого сырья. Эффект должен повторяться от порции к порции. За последний час добавилось самое неприятное условие: технологию должны осилить двое избалованных парней и девушка, которая сегодня впервые взяла нож для чистки.

Что можно предложить такому городу?

Чебуреки. Первое, что просится при словах «уличная еда». Только с тестом у новичков всегда беда, а для жарки здесь пока только масло из семечек, растёртых в ступке: на один фритюр его уйдёт слишком много. Пельмени и шаурма отпадали по тем же причинам: по три-пять заготовок на одно блюдо.

Грибные котлеты. Вот они работали, вчера это подтвердила линза Верены, а Ул’мех дожевал свою котлету с розовыми ушами. Я загибал пальцы: печёные клубни, пюре, калёные семечки, панировка, обжарка грибов, лепка, соус. Семь операций, и каждую я поправлял по ощущению. Снизу Рокан рывками скрёб клубень. Такими движениями он загубит заготовку, а Бурти на каждом шаге будет спрашивать «так?». Котлеты годятся, но вторым блюдом, куда позже. Для первого нужно то, что объясняется за пять минут и повторяется с закрытыми глазами.

Может, всё-таки те клубневые лепёшки, которые хотел приготовить утром? Клубни придётся запечь, остудить, размять, замесить и раскатать. Снова получается тесто и целых пять шагов.

Блин.

Я выругался вслух, благо на это сила не тратится, а рынок внизу всё равно меня не слышал. И тут же замер. С ложки падает на горячий камень тёртая масса и шипит по краю. Поддеваю её лопаткой, переворачиваю целиком. Я очертил пальцем на тёплой шляпке круг размером с ладонь.

Для блинов нужна мука и жидкое тесто. А тут получатся овощные оладьи, или драники, если по-простому.

Полчаса перебирал уличную кухню двух миров, а про обычные драники забыл. Смотрим. Натру сырой клубень, отожму массу, добавлю связку и выложу ложкой на смазанный камень. Получается три операции, если не считать связку. Оладья с ладонь жарится по две-три минуты с каждой стороны, а на плиту помещается десяток за раз. Покупатель получит две горячие штуки прямо с пылу с жару. Каждому найдётся работа: Бурти будет отмерять ложкой, Рокан займётся тёркой. Тэй’лу поставлю у плиты.

Корзинка клубней стоит два жетона, из неё выйдет на глаз штук тридцать оладий. Это пятнадцать порций. Соус приготовлю отдельно: сегодня ягодный, а завтра можно приготовить его на квашеной зелени. Послезавтра растолку для соуса семечки. Основа одна, зато у покупателя будет выбор из трёх вкусов.

Остаётся добиться нужного эффекта. На грибах уже проверено: способ обработки влияет на усвоение Пустоты. Пересушенная оладья даст один отклик струны, недожаренная другой. Надо подобрать жар и время, при которых отклик будет сильнее, а затем научить этому учеников.

Я поднялся. Ну вот, уже можно считать, сколько порций получится и что я на них заработаю.

Одна загвоздка оставалась. Дома драники держались на яйце и крахмале, а вчерашнее пюре рассыпалось на языке хлопьями. На местных клубнях оладьи ещё предстоит проверить. Яйца у меня были, шесть штук в закутке у воды. Проверим на месте.

Снизу шуршали ножи, значит, никто не сбежал. Я полез обратно в дом.

Внизу за час у ног Рокана выросла горка кожуры, которая не поместилась в миску. У Тэй’лы клубни получились чуть угловатыми, с тщательно вырезанными глазками. Бурти вычистил десяток клубней, срезая кожуру по образцу.

— Годится, — сказал я Тэй’ле, и её уши дёрнулись. — Рокан, работай без рывков, держи один темп. Бурти, ты тоже, только вдвое быстрее.

Пора пробовать. Я расстелил на стойке полотно, поставил тёрку и миски. Рядом положил ткань для отжима, потом потянулся к закутку за яйцами. Одно яйцо связало бы такую массу намертво, так что опыты закончились бы до обеда. Стоп, вегетарианцы ведь бывают разные.

— Тэй’ла, — я поднял яйцо. — Ваш народ такое ест?

Тэй’ла скривилась, глядя на яйцо.

— Нам нельзя, от них плохо. — Тэй’ла отодвинулась от стойки. — Нутро выворачивает, потом два дня лежишь. Это только вы, верховые, можете их есть.

Так, надёжной связки я лишился. Я убрал яйцо обратно в закуток, а ученики проследили за моей рукой. Ну и народ: мяса они не едят, а от яиц им плохо. Зато в ладонях держат силу, из которой состоит небесная сеть.

Начнём с нуля. Я натёр два клубня, стружка вышла влажной, с запахом сырой земли и чего-то вроде каштана. Отжал массу в кулаке над миской, посолил, пустил под плиту нить Пламени. Горсть семечек растёр в ступке в жирную пасту, размазал её по камню, пока он не заблестел маслом. Ложкой выложил первую оладью и прижал лопаткой.

Ш-ш-ш.

Край схватился, запахло жареным клубнем. Потом стружка начала расползаться по камню, а когда поддел оладью, чтобы перевернуть, она развалилась на три части, и каждая часть развалилась ещё раз. На камне лежала горстка подрумяненной стружки, которая пахла вкусно, но для продажи была бесполезна.

За спиной хмыкнули, и ученики перестали скрести клубни. Тэй’ла перестала чистить, Бурти подтянул к себе горшок из-под лавки, а Рид повернул голову ко мне.

— И это ваш эффект? — послал Рокан.

— Пока у нас только жареная стружка, — я соскрёб её в миску для проб. — Смотрите, это тоже урок. Клубень на тёрке отдаёт воду, вода на камне кипит и рвёт мякоть изнутри. Держать её вместе нечему. Вчера держало печёное пюре, сегодня яйцо отпало. Значит, нужна связка, что-нибудь клейкое при нагреве.

Чем же связать стружку? Тэй’ла отложила нож, сходила к своей сумке у входа. Вернувшись, она положила рядом с тёркой корень. Тот высох, посерел и весь скрутился: длиной с палец, толщиной в два.

— Попробуй это. Натрёшь и замочишь, вода станет вязкой. Ею у нас крепят… — она замолчала, подыскивая слово. — В общем, это для вещей. В еду его обычно не кладут, он безвкусный.

— А где берут?

— Наверху ищем, у воды в тени камней. Он редко попадается, даже у старейшин всего по одному лежит. Это мой. Второго у меня нет.

Тэй’ла услышала про клейкую связку и принесла единственный корень для моей кухни. При этих двоих у меня развалилась еда, а она поручилась за меня перед Кругом. Пусть она и связана долгом жизни, редкий корень всё равно наверняка дороже корзины клубней.

— Спасибо, — сказал я. Тэй’ле хватит и этого.

Я отодвинул корень на чистый край полотна, подальше от воды и жара. Корень один, так что на каждую пробу возьмём по ложке, меняя только один параметр. Тогда станет ясно, что сработало, а чужой запас сбережём.

— Вы пока чистите, — напомнил я через плечо. — Смотреть можно, только руками в пробы не лезьте.

Сначала я натёр щепоть корня в чашку с тёплой водой. Через минуту вода тянулась за ложкой тонкой нитью, а через пять загустела до киселя. Вторую щепоть я залил в отдельной чашке и оставил на четверть часа, но эта вытяжка загустела ещё сильнее и горчила на языке. Значит, хватит пяти минут.

Теперь проверим дозу. К ложке стружки я добавил каплю вытяжки и соль, затем выложил смесь на камень. Поддел край лопаткой, поднял целый пласт, перевернул его медленнее обычного, и оладья легла на камень одной штукой. Ученики опять замерли над клубнями. Нижнюю сторону корочка покрыла целиком. Держится. Теперь можно выдохнуть.

С двумя каплями оладья держалась крепко, но её пришлось долго жевать. С полутора, на глаз, корочка хрустнула, а середина осталась влажной и пружинила. И струна под рёбрами, промолчавшая на первой и коротко дёрнувшаяся на второй, отозвалась ровным низким гулом.

Слабо отжатая масса плавала в собственном соку, оставаясь бледной. Если отжать слишком сильно, оладья трескалась по краям. Буду отжимать, пока из кулака не перестанет капать. Оладья толщиной в полпальца пересыхала и ломалась под лопаткой, а в той, что с большой палец, внутри оставалась сырая стружка. Выкладываю ложку с горкой, прижимаю один раз. Жар я подбирал дольше всего, убавляя и прибавляя нить под плитой.

— Жар у тебя ровный, чего ещё надо? — проворчал изнутри Вульфрам.

— Я подбираю жар для учеников, старик. Им потом придётся жарить самим.

В итоге я подобрал жар, при котором могу держать ладонь над камнем три счёта. У одной пробы вышла тёмно-золотая корочка, которая щёлкнула по краю.

Рокан довольно хмыкнул, но после этой оладьи струна пустоты едва отозвалась. С виду оладья удалась, но ради эффекта снимать её надо раньше. Вот это ученикам придётся объяснить отдельно.

После десятка проб я заглянул в рабочую чашку. Вытяжки оставалось меньше половины. Я натёр остаток корня и замочил на пять минут. Всё, что у Тэй’лы было, теперь плавало в одной чашке.

— Запомните, — послал я Бурти, который давно бросил чистить и дышал мне в локоть. — Соль добавляйте перед самой жаркой. Посолите заранее, клубень выпустит воду, и оладья поплывёт.

Я вмешал в массу ложку рубленой квашеной зелени для кислинки, а для соуса растёр в ступке калёные семечки с солью, развёл водой до густоты сметаны и подкислил ягодным соком.

Далее выложил на смазанный камень десять оладий. Ш-ш-ш. По залу потянуло жареными клубнями, отчего сразу захотелось есть. Восемь штук разложил на четыре тарелки, по две с ложкой соуса: Тэй’ле, Рокану, Бурти и мне. Две отложил отдельно, отломил от одной половинку без соуса Риду, и кот нехотя, но съел.

Тэй’ла откусила и замерла с набитым ртом. Рокан жевал молча, впервые за утро. Бурти доел обе, вытер соус пальцем, полез под лавку за горшком, посмотрел на квашеную зелень, вздохнул и закрыл его обратно.

— Давайте проверим. Вы каждый день держите сгусток на площадке, попробуйте сейчас.

Тэй’ла первой подняла ладонь, и серый комок с яблоко повис над ней без дрожи. Рокан собрал свой быстрым небрежным движением, а потом вытаращился на него. Сгусток держал форму. Бурти сосредоточился так, что высунул язык. Его комок вышел с орех. Он повернул ладонь, дожидаясь привычной течи по краю, поднял глаза на меня, чтобы спросить своё «так?», и не спросил. Край не тёк, в чём он убедился сам.

— Не течёт, — послал круглый, и посыл у него дрожал. — Он у меня всегда течёт.

— Снова вижу потоки, как вчера, — послала Тэй’ла.

Я отвернулся к плите, выдохнул, расправляя плечи. Эффект был, причём держался он на блюде из трёх операций. Осталось научить учеников повторять его самостоятельно.

Парни переглянулись и без команды пошли к корзинам. Рокан выбрал клубень и повёл нож медленно, снимая тонкую ленту, а Бурти заработал быстрее, не поднимая головы. Наконец-то они работали сами.

— Сколько чистить? — спросил Рокан через плечо.

— Всё, что есть. Чищеные держите в воде и не трите: тёртый клубень к утру потечёт, и вместо оладий получим кислую лужу. Тереть будем перед самой жаркой, а до тех пор учитесь рядом и повторяете, пока не сдадите проверку. Торговлю откроем, когда у нас будет запас корня.

Тэй’ла смотрела на чашку с вытяжкой. Ну да, весь корень ушёл на эту чашку.

— Корня больше нет.

— На завтра хватит того, что есть, если экономить. Дальше нужен запас. Как у вас выходят наверх?

— К ближним озёрам травники ходят по одному, как я, — Тэй’ла загнула палец. — Дальше только с разрешения старшего стражи, не меньше трёх и у каждого копьё. Обратно до того, как деревья начнут гаснуть. Кто опоздал, ночует снаружи, и ворота ему не откроют до утра.

Опоздаю к воротам, придётся ночевать рядом с гончими. А вытяжки хватит лишь на утреннюю пробную партию. Всё равно придётся идти за корнем.

— Проводишь меня к Тар’гому? Хочу договориться о вылазках. Корень нужен мне постоянно, а ты знаешь, где он растёт.

Она кивнула.

Я оглядел зал. К вечеру три корзины превратятся в горы чищеного продукта, и закутка у жилы на всё не хватит. Ничего, уберу в перстень, там места…

Я остановился с ложкой в руке.

Места в перстне на заготовку не было. Там с озера лежат пять туш ростом с быка. Ради них я сдвигал ящики к стенам, а в щель между тушами даже миску не впихнуть.

Смешно вышло.

Я вытер руки о полотенце и оглядел зал, где трое моих учеников скоблили клубни под присмотром кота. Запаса вытяжки в чашке хватит на одно единственное утро, и вся моя торговля держалась сейчас на сухом корешке, который рос где‑то там, наверху.

Две туши по праву Тэй’лы, так что свою долю она получит до последнего жетона. По счетам я плачу всегда, а вот с остальными тушами я уже определился, пойду к Тар’гому с двумя делами сразу. Сдам свои туши и заодно выторгую у недоверчивого старшего стражи выход наверх.

Да. Решено. Завтра на рассвете я выйду из Грота вместе со сборщиками и принесу столько корня, чтобы его хватило и на торговлю, и на запас.

Оставив парней дочищать клубни под присмотром Рида, мы с Тэй’лой отправились к воротам.

Дорога заняла полчаса. Тэй’ла уверенно шагала впереди и то и дело оглядывалась, проверяя, не свернул ли я не туда на очередной развилке. Между ярусами уже скользили листья с седоками; внизу у арки стояла та же пятёрка с копьями, встретившая нас накануне. Сегодня стражи смотрели с большим интересом и меньшим подозрением. Вчера я жарил котлеты у них на глазах, а сегодня по Мшистому Гроту, судя по всему, уже пошёл слух про новые блюда.

Тар’гом вышел из-за арки раньше, чем я успел послать просьбу о встрече. Похоже, Тэй’ла предупредила его ещё с площади: старший стражи ждал нас с копьём на плече и с таким видом, будто заранее знал, сколько хлопот принесёт мой визит.

— Мне сообщили, что ты пришёл сдать добычу, — послал он через камни. Арка зазвенела, и каждое слово отдалось в голове ударом ложки по кастрюле. — Выкладывай.

Я вышел на середину площадки, положил ладонь на перстень и потянул.

Первая туша грохнула о камень с мокрым шлепком. Вторая легла рядом; из раскрытой пасти вывалился язык. Третью и четвёртую покрывала обугленная корка; у пятой Пустота съела половину груди, обнажив обломки рёбер. От них потянуло палёной шерстью и тем железным запахом, свежей крови.

На площадке стало людно. Стражи опустили копья, с верхних площадок кто-то спустился на листе и завис над головами, а торговец с ближнего лотка привстал на цыпочки. Судя по лицам, пять убитых гончих разом здесь видели далеко не каждый месяц. Перстень перестал давить на палец. Я покрутил его и облегчённо выдохнул.

— Две мои, — послала Тэй’ла и показала на первую парочку с высунутым языком и со свёрнутой шеей. — Остальные три принадлежат ему.

За проверку взялись стражи. Двое обошли туши по кругу, водя наконечниками копий вдоль хребтов, и там, где Пустота касалась шерсти, искры в чёрных гривах гасли окончательно. Третий присел у обгорелой морды и долго держал ладонь над жёлтым глазом, который так и остался открытым. Результаты проверки стражи обсуждали посылами между собой; через арку ничего нам не передавали.

— Охотничьих меток нет, — наконец сообщил Тар’гом. — Очистка займёт два дня, а после оценки всё выкупит Круг.

— Тогда у меня к вам второе дело, — сказал им. — Мне нужно разрешение выходить наверх за корнем. Он связывает тёртые клубни, без которого не получится приготовить особое блюдо.

Тар’гом перевёл взгляд с туш на меня.

— Нет.

Коротко и ясно, вот за что я люблю военных. Никаких «мы рассмотрим», «зайдите позже», «оставьте заявку».

— Ты гость, — продолжил он. — Гость наверху ходит с сопровождением. Сопровождение для чужака — это два бойца, которые в это время не стоят у ворот и не ходят с отрядами. Двух копий у меня для твоей охраны нет.

С ответом я намеренно тянул. В таких разговорах пауза иногда помогает: собеседник начинает объясняться и выдаёт больше, чем собирался. Но Тар’гом молча буравил меня глазами и продолжать не спешил. Стражи, стоявшие за его спиной, переглянулись. Тэй’ла дёрнула ухом. Туши принесут жетоны через несколько дней, а корень нужен к утру. Значит, платить следовало тем, что уже есть, чего за жетоны не купить.

— Значит, без отдельного сопровождения, — сказал я. — Ваши сборщики ходят по разрешённому маршруту с охраной. Я иду с ними, работаю наравне со всеми, выполняю приказы старшего и возвращаюсь вместе с отрядом.

— Отряд не нянька.

— А мне нянька и не нужна. После очистки мои три туши целиком идут страже. Шкуры, жилы, кости — всё, что удастся сохранить и будет полезно.

Тар’гом опустил копьё с плеча и твёрдо упёр его в камень. Там, за его спиной, стражи перестали переглядываться.

— Взамен стража докупает для моей кухни недельный запас продуктов по списку, — продолжил я. — Клубни, грибы, водоросли, семечки и соль. Обычный рыночный набор.

— Три туши за право наверху наполнять корзину, и вдобавок я должен купить тебе еды? — медленно переспросил Тар’гом.

— Я отдаю три туши за выходы с отрядом, а не за один поход. Пока Круг оценивает туши, ученики будут работать, а я — добывать корень. Недельного запаса продуктов нам хватит на обучение. Вы получите материал, за который иначе пришлось бы платить кровью, а заодно бесплатного сборщика. Если самовольно сойду с маршрута, отряд отводит меня к воротам города, и больше я с ним не выхожу.

Тар’гом долго изучал меня. Нужно было убедить его, что я готов подчиняться старшему, а не ищу предлог выйти из-под надзора. Свободу и безопасность поселения он бы не продал ни за какие шкуры.

Вместо ответа Тар’гом указал древком на ближайший валун. Один из стражей протянул мне пустую корзину.

— Посмотрим, как ты выполняешь команды.

Тар’гом несколько раз менял команды. По сигналу «вниз» я сразу падал за камень, по приказу бросить корзину — бросал. За новым корнем можно сходить потом, если останется кому. Даже если разрешения лишусь, туши останутся у стражи. С этим я спорить не собирался.

Закончив проверку, Тар’гом ещё раз посмотрел на туши, потом на меня. Медленно разжал пальцы, сжимавшие древко копья, и снова сомкнул их.

— Кер’т! — послал он в сторону.

Из-за арки показался местный ростом мне по плечо. Его левое предплечье, покрытое гладкой розовой кожей с рубцами, выделялось среди рыжевато-бурой шерсти. Копьё служило ему посохом, когда он проходил мимо нас, привычно наваливаясь на древко всем весом.

— Кер’т ходит за травой двадцать лет, — сказал Тар’гом. — На поверхности ты выполняешь его приказы. Старший командует всем отрядом, а Кер’т отвечает за тебя. Отстанешь от отряда и вернёшься к воротам один — внутрь тебя не пустят. Будешь ждать снаружи, пока за тобой не выйдет следующий отряд. С рассветом выдвигаетесь, а возвращаетесь до того, как деревья начнут гаснуть. По Гроту ходишь только с провожатым. Жетоны этого права не дают.

— Понял.

— Две туши Тэй’лы — на очистку и оценку для Круга. Три его — после очистки на мой склад. Недельный запас для кухни доставите до вечера, — добавил он стражам и быстро ушёл за арку, не оглядываясь.

Четверо стражей принялись уносить туши. Тот, что держал ладонь над жёлтым глазом, проходя мимо, легко коснулся моего плеча древком копья. Тэй’ла потом объяснила, что так здесь здороваются с теми, кто идёт в один отряд. До этого дня со мной здесь здоровались только остриями.

Кер’т оглядел меня снизу вверх, задержал взгляд на пустых руках и отправил короткий насмешливый посыл.

— Завтра пойдёшь первым. Я должен тебя видеть.

На обратном пути мы с Тэй’лой молчали. Когда прошли рынок, она не выдержала.

— Три туши. Даже после огня там осталось полно шкур, жил, зубов и костей. Круг дал бы за них столько жетонов, что на год еды хватило бы. А ты отдал их за право ходить с корзиной наверх, куда я хожу и без спроса. Зачем?

— На еду хватило бы, — согласился я. — Может, ещё на пару начальных пособий. Но мне нужны техники, материалы. Трёх туш на всё это всё равно не хватит.

— Остальное мог бы заработать с еды.

— Заработаю. Только дело не в жетонах. Их можно получить за еду, а доверие на рынке не продают. Для Круга я всё ещё верховой, которого нельзя выпускать из дома без провожатого. Даже месяц у плиты докажет лишь то, что я умею готовить.

Тэй’ла замедлила шаг.

— А туши докажут, что тебе можно доверять?

— Нет. Они купили мне возможность это доказать. Теперь я буду выходить со сборщиками, выполнять приказы старшего и возвращаться вместе со всеми. Тар’гом получит отчёты от собственных людей, а не мои обещания. Три туши за один разговор дали мне то, чего не дал бы месяц готовки: место в отряде и шанс перестать быть чужаком.

Тэй’ла несколько шагов шла молча, то прижимая уши, то снова поднимая их.

— Значит, ты заплатил не за корень, — наконец послала она. — Ты заплатил за людей, которые смогут за тебя поручиться.

— Именно. Жетоны я ещё заработаю.

Она покосилась на меня и медленно кивнула.

— Тогда ты прав. После нескольких выходов можешь стать тем, кому откроют другие дороги.

— Вот на них я и рассчитываю.

Тэй’ла больше не спорила. До самого дома она шагала рядом и о чем-то думала то и дело погружаясь в мысли.

У двери нас ждали обещанные Тар’гомом корзины с недельным запасом продуктов. Внутри двое учеников сидели над заготовками. Рид, спокойно лежавший на стойке, переводил взгляд с одного на другого и явно считал себя бригадиром. Корзина нечищеных клубней у Рокана опустела наполовину, а кожура в его миске стала тоньше, тогда как у Бурти чищеные клубни стояли в воде один к одному. Тэй’ла, едва вернувшись, взяла нож без лишних напоминаний.

На завтра я раздал задания. Рокан дочищает всё, что осталось, и держит клубни в воде, в прохладном закутке у жилы. Бурти мелко рубит квашеную зелень и отмеряет соль на порции, но ничего заранее не смешивает. Тэй’ла проверяет заготовки и гоняет обоих по чистке, пока не научатся обходиться без подсказок. Тереть клубни и жарить будем только со мной. Рид за старшего.

— А со сгустком когда тренироваться? — уточнил Рокан.

— После еды, — ответил я. — Сам я Пустотой пока не управляю, но с духовной энергией правило простое: чем яснее чувствуешь потоки, тем легче заметить ошибку и исправить её.

— Мне дед то же самое сказал, когда сюда отправлял, — подал голос Бурти. — Поешь у верхового — сразу берись за упражнения, пока потоки хорошо видны.

— Правильно сказал, — подтвердила Тэй’ла. — Я ещё у озера это почувствовала, когда Ив накормил меня водорослями. Потоки видела так ясно, что управлять ими стало гораздо легче. Жалко было упускать такое время.

Рокан посмотрел на неё, потом на Бурти и кивнул.

— Ладно. После еды потренируемся, потом вернёмся к заготовкам.

Для вечерней партии хватило нескольких капель вытяжки. Остаток я убрал к водяной жиле, на утреннюю пробу. Пока оладьи доходили, Тэй’ла стояла рядом и училась определять нужный жар: ладонь над плитой можно удержать три счёта, на четвёртом уже приходится отдёргивать. Завтра повторим вечером, когда вернусь. Я погасил Пламя, а очищенные клубни убрал в перстень — теперь место в нём было достаточно.

Следом проверил снаряжение на завтра. Острога в слоте, её призову в любой момент. Плетёная корзина с рынка стояла у стены: из-за порванной лямки Тэй’ла выторговала её за полжетона. Концы лямки я связал узлом, на первое время сойдёт. Флягу наполнил водой и убрал в кольцо. Туда же отправил две оладьи из вечерней партии, плотно завернув их в тряпицу. На завтрак наверху, если будет привал. А если нет — на обед. Корзину оставил у стены до утра, а сам поднялся наверх и лёг на лежанку из мха. Мох мягко принял спину и я не заметил, как отключился.

Завтра у меня будут работа, напарник и место, куда можно вернуться. За это трёх туш не жалко.

Утром у ворот меня ждали семеро местных. Рядом с Кер’том и его копьём-посохом собрались четверо сборщиков с корзинами. Отряд замыкали двое охранников, державших копья наконечниками вперёд. Старшего звали Дор’вак: широкий, с сединой по всей гриве, он, оглядев меня один раз, отвернулся. Моё место в строю он уже выбрал.

— Выдвигаемся цепочкой, — послал он в круг. — За гребень никто не заходит, а по команде «вниз» падаете за камни и ждёте. Верховой идёт вторым, за Кер’том.

— Первым, — поправил Кер’т. — Я же сказал, что должен его видеть.

— Значит, первым, а ты за ним.

Вот так я и вышел из Грота: впереди отряда, с корзиной на плече и с надзирателем дышащим в затылок.

Спуск мы прошли быстро. Лишайники на стенах горели зелёным; мостик из капель висел на своём месте. Последнюю стену я снова прошёл насквозь, как в первый раз. Снаружи резко ударил сухой холод. Воздух остался таким же чистым и пустым. Под висевшим на прежней высоте смерчем за дальними гребнями чернели долины, по которым мы с Ридом топали месяц. Набрав воздуха, я пошёл первым по тропе, которую сам бы никогда не отличил от простой трещины. Кер’т шагал за спиной.

Месяц назад эти горы были моей тюрьмой. Сейчас они были огородом. Разница оказалась только в том, что теперь я знал дорогу обратно.

Через час мы вышли к ручью. Он бежал между валунами по узкой ложбине, а у берегов, за камнями, вода почти не двигалась. Сборщики сразу разошлись вдоль берега. Один из них, молодой, с корзиной за спиной, на ходу тянул посыл нараспев, без слов, одним протяжным гулом. Остальные не обращали на него внимания; видимо, он так делал всегда. Охранники встали по краям. Кер’т присел у воды и поманил меня.

— Смотри под камнями у берега. Корень растёт в иле, там, где тень и почти нет течения. Над ним на воде бывает тонкая блестящая плёнка. Похожа на жир, только без радужных разводов.

Он указал на тихий участок воды у валуна, сунул руку под камень по локоть и пошарил в иле.

— Нащупал толстый корень — не тяни целиком. Найди у основания глазок, маленькую почку, из которой пойдёт новый росток. Толстую часть отломи пальцами, а основание с почкой оставь в иле.

Кер’т вытащил добычу и показал мне. Корень был тёмным и скользким, длиной с ладонь; на месте отрыва блестели желтоватые волокна.

— Из-под одного камня бери не больше двух взрослых корней, даже если найдёшь ещё. Остальные оставляй расти. Если собрать всё подчистую, потом лет десять будешь ждать нового урожая.

— Тэй’ла говорила, он редко попадается.

— У ближних озёр взрослые корни почти все собрали. Здесь их больше, потому что ходим реже: без двух вооружённых охранников сюда нельзя. Но и тут не под каждым камнем найдёшь. Под одним лежат сразу несколько крупных, а дальше полдня попадаются только тонкие молодые. Такие не трогай — пусть вырастут.

Когда он, бережно опустив добычу в корзину, полез под следующий валун, я занял соседний. Холодная вода сразу выкрутила пальцы. На дне попадались ил, камешки и склизкая тина, но оба первых укрытия оказались пустыми. За это время Кер’т вытащил третий корень.

Двадцать лет опыта против моих первых минут у ручья. Пока счёт три — ноль.

Насухо вытерев руки о штаны, я проследил за Кер’том. Он внимательно изучал воду, затем лез в выбранное место и доставал корень. Над илом, откуда он вынул последний, крутились жучки с просяное зерно, а между ними висели белёсые личинки.

Когда добыча исчезла, рой расползся.

Я перешёл к камню, которого Кер’т ещё не касался, и присел над водой. Блестящей плёнки я по-прежнему не видел, зато у основания валуна кишела та же мелочь. Я сунул руку в ил прямо под роем и сразу нащупал скользкий корень.

Одно попадание я ещё мог списать на случайность. Под вторым роем нашёлся такой же корень, возле третьего — сразу два, а под четвёртым я нащупал только тонкую нить с глазком и приподнял её из ила. Похоже, жучки кормились растением и собирались даже над молодыми ростками. Проходивший мимо Кер’т глянул, вернул нить в ил и накрыл камешком. Здесь следовало оставить всё как есть.

Жучки. Сканирующий режим Бурлящего Циклона видел водную живность за десятки метров, а значит, мог показать рой над корнем.

Правда, в Провале навык жрал силу, а духовной энергии в морях оставалось на самом дне. Пустота из еды понемногу накапливалась, но управлять ею я ещё не умел.

Кристаллы.

На дне перстня лежала гора кристаллов. Для культивации они здесь были бесполезны, зато короткий импульс Циклона камни ещё могли оплатить. Жалеть их не стоило: без выхода из Провала это богатство оставалось бесполезным грузом.

— Ты собрался жечь кристалл на поиск травы? — проворчал внутри Вульфрам. — За такой камень практики убивали.

— Их ценность, старик, для Провала бесполезны, — ответил я, не размыкая губ. — Здесь кристалл точно стоит меньше корня.

Кристалл лёг в кулак. Сила пошла, и воздух снова съел половину, зато остаток я успел направить в навык.

«Бурлящий Циклон. Сканирование», — произнёс я мысленно.

Перед глазами вспыхнула серая схема ложбины, обозначив тёмную полосу ручья и тусклые точки, собранные в комки. Пять скоплений тянулись вдоль моего берега, ещё три лежали на дальнем. Два скопления на моём берегу отмечали места, уже обобранные Кер’том: там остались только ростки. Ещё три участка ждали проверки.

Через пару секунд схема погасла, но нужные камни я уже запомнил.

Под первым камнем нашёлся корень. Я вытащил его и довольно усмехнулся. Сработало. Циклон нашёл жучков, а они выдали нужное мне растение. Убрав добычу в корзину, я перешёл к следующему камню.

Второй прятал под собой два корня, а третий — один, крупный, толщиной в два пальца, как у Тэй’лы. Я отломил корень, оставив глазок с ростком в иле, и опустил добычу в корзину. Пальцы уже потеряли чувствительность от холода. За час я собрал пять крупных корней и ещё три мелких.

Кер’т подошёл, заглянул в корзину и присвистнул. У местных свист превращался в короткий высокий посыл, пищавший прямо в голове. Затем он проверил последнее укрытие, сунув руку в воду по локоть, и нащупал только оставленный мной росток. Отпустив его, Кер’т оглядел поверхность в поисках знакомого глянца, потом повернулся ко мне.

— Пять крупных за час. Я на третьем году столько носил. Как?

— Нюх, — спокойно сказал я. — На кухне быстро учишься чуять продукт раньше, чем глаза его заметят.

Кер’т посмотрел на меня недоверчиво, потом на ручей, потом опять на меня, но спорить не стал, растирая голое предплечье с рубцами.

Рассказывать о Системе рыбака я не собирался. Но кое-что мог добавить.

— Если бы ты не показал, как оставлять глазок, я бы выдрал всё подчистую и оставил ручей голым. Так что пять корней — это твои пять, а не мои.

— Два с половиной, — поправил он. — Нюх-то твой.

Остаток дня я ходил за Кер’том вдоль ручья и ещё дважды использовал кристаллы для поиска. Рои находились, но под следующими камнями лежали только тонкие ростки. Даже у дальних валунов, которые Кер’т оставил напоследок, взрослых корней не оказалось. Так я и вернулся с теми восемью: пять крупных, три мелких, что едва прошли проверку на зрелость. Я хоть и находил много растений, но вырастить его за один день не мог.

К вечеру Дор’вак пересчитал нас перед возвращением. Сборщики поглядывали на мою корзину и обменивались посылами, смысла которых я не улавливал.

Деревья Грота ещё горели в полную силу, когда мы прошли ворота. И дома я застал ровно то, чего ждал.

Корзина с нечищеными клубнями, оставленная Рокану, опустела, а Бурти отмерил соль в семь мисок и ни с чем её заранее не смешал. Тэй’ла показала заготовки: клубни в воде, зелень отдельно, кожура снята тонко. Рид дремал на стойке, и у него был вид бригадира, который сдал смену без происшествий.

К огню вернулись уже вместе. От одного мелкого корня я натёр щепоть для свежей вытяжки, а остаток отложил отдельно, на следующие пробы. Тэй’ла без подсказки проверила жар и кивнула: можно выкладывать. Я дал ей лопатку. Первую оладью она попыталась поддеть слишком рано, когда середина ещё не держалась.

— Погоди. Видишь, край пока влажный?

Со второй она уже без подсказки дождалась, пока подсохнет край. Перевернула неловко, но целиком. Я кивнул и позволил ей закончить эту пару под моим присмотром.

На следующее утро мы вышли наверх. Второй поход мало отличался от первого. Мы снова шли цепочкой, только отряд притих. Кер’т, шагавший следом, сопел мне в затылок. У ручьёв выше по маршруту подходящих камней оказалось больше, и кристалл я жёг каждый час.

К обеду в корзине лежало шесть крупных корней. После обеда попадалась одна молодь, так что прибавить к ним ничего не удалось. Зато отряд ко мне привык. Когда у моей корзины снова лопнула та самая, бедовая лямка, сборщик по имени Ол’ви оторвал прядь шерсти с загривка и, скрутив её жгутом, перевязал плетение. Жгут держал лучше верёвки. В ответ на благодарность он лишь махнул рукой: мол, мелочи.

На привале Кер’т, тяжело усевшись рядом на камень, принялся растирать голое предплечье, там, где рубцы. Делал он это, похоже, по привычке, потому что смотрел при этом на воду, а не на руку.

— Это гончая? — спросил я.

— Пятнадцать лет назад. Я тогда обычно ходил без копья, так-как травнику оно мешает и цепляется за камни. Гончая взяла меня за руку и потащила, а Дор’вак снял её одним ударом, но с тех пор я всегда ношу своё, хотя оно мешает.

— И опираешься на него при ходьбе.

— Потому что копьём я всё равно не владею. Зато с посохом хожу быстрее, а от гончей главное вовремя убежать. — Он посмотрел на мои руки. — А ты ходишь вообще без всего. Чем ты их?

— Острогой, оно в кольце лежит. Ей обычно рыбу бью, а иногда и гончих.

— Тар’гом говорил про троих.

Он помолчал, потом добавил тем же будничным тоном, каким объяснял, как сберечь глазок в иле:

— Здесь их обычно отгоняют. Одну гончую убивают втроём, а ты один убил трёх, поэтому за тобой велели смотреть. Вот это и тревожит: ты чужой, и никто не понял, на что ты способен.

Получается, присматривать за мной велели вовсе не из-за слабости. Скорее наоборот. Ладно, с этим можно жить. Чуть позже флягу мне протянул Ма’рун, самый старший из сборщиков, не пославший мне за два дня ни слова.

Ма’рун дождался, пока я возьму флягу, поправил лямку корзины на лбу и оглянулся на остальных.

— Ты будешь продавать еду, — сообщил он.

— Буду.

— Мой дед перестал вставать. Пустота из еды в нём не задерживается. Ест, а сил всё меньше. Когда откроешься, отложи мне одну порцию. Я заплачу.

Представив голодного старика, я сразу забыл о цене.

— Завтра приготовлю отдельно и возьму с собой. Вернёмся — разогрею и передам у ворот. Ждать открытия кухни не нужно. А про плату поговорим, когда дед встанет.

— Тогда у ворот подожду, — послал Ма’рун.

Ма’рун сразу ушёл к своему камню, и на этом наш разговор закончился.

Допивая воду, я решил отложить для его деда две оладьи с соусом из первой удачной партии завтрашнего утра. Заверну отдельно и уберу в перстень. Ма’рун получит их завтра, даже если общую торговлю придётся отложить.

Вернувшись вечером домой, я выложил все корни на стойку и пересчитал.

Целых оставалось тринадцать: одиннадцать крупных и два мелких. Ещё один мелкий я начал вчера; от него и буду понемногу натирать на пробы, пока не закончится. Смыв слизь со свежей добычи, я разложил корни на полотне в прохладном закутке. Всю добычу в вытяжку превращать не стал: на ложку стружки требовались капли, а передержишь натёртый корень в воде — получишь горечь. Значит, замачивать будем понемногу, под нужную партию.

Первый корень Тэй’лы дал нам рецепт. Этих хватит на обучение и начало торговли, но я хотел отложить отдельный запас, чтобы не бросать учеников ради каждой вылазки. Сколько сырья они испортят на самостоятельных пробах, ещё предстояло выяснить. Да и обещать себе, что любой выход принесёт добычу, после сегодняшнего дня было бы глупо.

— Ещё один выход, — сказал я. — Наберём впрок, потом займёмся плитой.

Заодно хотелось проверить соседнюю ложбину, чтобы в следующий раз не тратить полдня на обобранные места. Самовольно уходить туда я не собирался. Разрешить новый участок мог только Дор’вак.

На четвёртое утро в Гроте я отложил две оладьи из проверенной партии, добавил соус и завернул их в чистую тряпицу. Убрал в перстень отдельно от своих. У ворот кивнул Ма’руну: обещание помню, всё при мне. Он молча поправил лямку на лбу.

До построения я подошёл к Дор’ваку и попросил разрешить нам с Кер’том проверить соседнюю ложбину. Она всего в полусотне шагов от основного русла, за низким гребнем. Далеко от маршрута мы не уйдём.

Дор’вак долго молчал. Посмотрел на меня, на Кер’та, затем на проход к поверхности, словно прикидывая маршрут.

— В пределах слышимости посыла, — сухо сказал он. — По команде «вниз» падаешь, а по команде «назад» бросаешь корзину и бежишь. Кер’т?

— Присмотрю, — вздохнул Кер’т. — Теперь за двоими сразу.

— Сразу за двоими?

— За тобой и твоим нюхом.

Добравшись до места, мы с Кер’том спустились в соседнюю ложбину. Ручей здесь был уже, зато валуны стояли плотнее, укрывая воду от света и ветра. Под ними она почти не двигалась. Отряд остался за гребнем, откуда посылы доходили слабо, обрывками.

Кер’т сунул руку под первый же камень и вытащил корень.

— Нетронутый, — сообщил он с удовольствием. — Сюда лет пять никто не спускался.

Я сжёг кристалл. Циклон высветил ручей, и точки легли комками почти под каждым камнем. Перед нами раскинулась готовая грядка.

Мы работали молча: Кер’т брал с ближнего берега, я с дальнего. Вода здесь оказалась холоднее, чем в главном русле, поэтому после каждой третьей находки пальцы приходилось греть под мышками, а корзина быстро наполнялась крупными корнями толщиной в два пальца, покрытыми густой слизью. Один я вытащил вместе с глазком. Пришлось отделить часть с ростком, вернуть её в ил и прижать камешком. Кер’т следил за мной молча, что у него, кажется, означало одобрение.

К середине дня я пересчитал корзину. Семь крупных, четыре мелких. Вместе с домашним запасом — больше двух десятков целых корней. Достаточно, остальное пусть растёт.

Медленно разогнув спину, я глотнул из фляги и позволил себе выдохнуть. Теперь можно было возвращаться и несколько дней не отвлекаться от кухни.

Кер’т замер с корнем в руке, стоя по щиколотку в воде. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Из-за гребня доносились лишь вода и ветер.

Потом в голову ударил короткий посыл.

«Вниз».

Связь оборвалась.

Я уже приседал за валун, потому что утром обещал именно это. Кер’т укрылся рядом со мной. Прошло три вдоха. Ни команды «назад», ни отбоя.

— Он велел укрыться, — послал Кер’т. — Почему нет второго сигнала, не знаю. Без него мы должны ждать.

Он сжал корень так, что между пальцами выступила слизь, и отправил за гребень короткий запрос. Подождал, затем повторил сильнее. Ответа не было. Кер’т поднял голову.

— Там Дор’вак. Я посмотрю с гребня. Держись сзади и не высовывайся.

Корень упал в воду. Кер’т перехватил копьё наконечником вперёд и, пригнувшись, побежал к гребню. Ждать велели нам обоим. Но одного Кер’та я туда не отпущу. Корзину сунул в перстень на ходу. Полсотни шагов до гребня считал, потому что цифры давались легче мыслей. Насчитав тридцать, призвал острогу из слота. К сороковому до нас долетел короткий, сорванный посыл и оборвался. Затем оттуда пахнуло горелым.

Этот запах я узнал сразу: палёная шерсть и железный дух крови. Так пахло у озера, когда я сжёг двух гончих, и во дворе Клейнов после ночной бойни. К горлу подступил ком, пальцы сами перехватили острогу под удар.

До гребня мы добрались пригнувшись и залегли за выступом. Я осторожно выглянул поверх камня.

Внизу находилась ложбина.

Вдоль всего берега ручья тянулась цепочка чёрных дымящихся отпечатков. Там, где утром стоял Дор’вак, теперь лежало его тело. Рядом — переломленное надвое копьё. На повреждённом наконечнике гасла Пустота. У воды один поперёк другого лежали двое сборщиков. Певец так и остался с корзиной за спиной, а Ол’ви я узнал по светлой проплешине, откуда он вчера выдрал прядь для моей лямки. Сплетённый им жгут сейчас хранился у меня в перстне.

Уткнувшись в ручей, Ма’рун лежал неподвижно. Лямка так и осталась у него на лбу, а корзина стояла на берегу, и в ней сверху лежал корень.

Я смотрел на его руку в воде. Вчера эта рука протянула мне флягу, а я обещал накормить его деда. Утром Ма’рун ещё собирался забрать еду у ворот.

Челюсти свело так, что заныли зубы. Железный запах осел во рту вкусом крови.

— Погибших сосчитаем потом, — сказал я. — Сейчас ищем живых.

У большого камня в дальнем конце ложбины кто-то шевельнулся. Второй охранник Хар’н сидел спиной к валуну и зажимал рану в боку, а рядом лежала гончая с копьём в глотке до самого древка. За ним прятался самый молодой сборщик Ти’ба, прижавшийся к камню так, что наружу выглядывала одна грива. Оба были живы.

Я зажал в ладони кристалл и потянул силу прямо в посыл. На таком расстоянии обычный шёпот до камня не доберётся.

— Хар’н, Ти’ба! Мы на гребне. Не выходите до сигнала.

Кристалл рассыпался, оплачивая несколько коротких фраз.

— Слышим. Только я долго не продержусь, — отозвался охранник из-за камня.

Те две оладьи, что я отложил для деда Ма’руна, отдам Хар’ну, как только пробьюсь к нему. Ему сила нужна сейчас. А для деда приготовлю новые — надо только выбраться.

Кер’т рядом шевельнул губами. Посыл вышел дрожащим.

— К нам пришли ловчие, — выдавил он.

— Красные?

— Сами Красные. Они берут живьём. Здесь их годами… — Кер’т оборвал посыл и перевёл взгляд с тропы к Спуску на чёрные отпечатки вдоль берега, прикидывая расстояние до ворот. Копьё в его руках заметно дрогнуло. Выходит, ловчие годами не появлялись на обычных маршрутах сборщиков, а теперь добрались и сюда. Судя по тому, как Кер’т смотрел на тропу, он боялся, что по нашим следам они выйдут к Гроту.

Из-за дальних валунов вышли четверо демонов. Прежде я видел только каменные изваяния в Сквере и аватары в Море Души. Живые оказались на голову выше меня, с кожей цвета сырой печени и рогами вдоль черепа. Двое несли шесты с крюками, третий тянул волокушу с тёмными петлями, а четвёртый шёл без оружия — от него шибануло жаром. Они шагали размеренно и молчали. Дойдя до воды, третий поставил волокушу и перебрал петли, проверяя каждую перед захватом.

Петель было шесть — на всех хватало с запасом. Двое с крюками разошлись: один направился к Хар’ну, второй встал так, чтобы держать в поле зрения и его укрытие, и гребень. Мёртвых они обходили.

Ловчие действовали слаженно, без суеты. Так работают те, кто ловил живую добычу десятки раз. Ни одного лишнего движения. Один отвлекает, второй обходит, третий готовит петлю. Примерно так я когда-то принимал крупную рыбу в подсак.

— Вот они какие снизу, — тихо произнёс внутри Вульфрам, без привычного ворчания. — До верхнего мира добирались бойцы. Эти хуже, потому что привыкли ловить живую добычу.

Вульфрам добавил:

— Не давай себя взять живым, мальчик. Что бы ни случилось.

Следом за ловчими шли две гончие, оставлявшие на камнях свежие дымящиеся отпечатки.

Четвёртый поднял голову и посмотрел прямо на выступ, за которым мы укрылись. Нашёл. Его посыл обжёг голову от лба до затылка. Смысл я понял сразу: взять этих живыми.

Гончие сорвались и пошли по склонам с двух сторон. Повинуясь приказу, двое с крюками отвернули от камня и двинулись к тропе, той самой трещине, которой мы пользовались все три выхода. Это была единственная удобная дорога к Спуску. Пока она оставалась свободной, но через минуту крюки перекроют проход, а гончие доберутся до гребня.

Ловушка захлопывалась. От камня дошёл слабый посыл с перебоями. Между словами проваливались паузы.

— Уходите по тропе, пока они её не перекрыли.

Хар’н тоже видел, что тропу вот-вот перекроют, и предлагал нам спасаться без него. Из-за его спины высунулась грива Ти’бы. Мальчишка быстро глянул на гончих, снова вжался в камень и замолчал, сберегая остатки сил.

За спиной тянулся крутой скальный уступ. Один я бы по нему ушёл в обход тропы; раненого там не протащить, а Кер’т за мной не успеет. Гончих я уже жёг и справился бы снова. В перстне лежала корзина с жгутом Ол’ви и еда для деда Ма’руна. Забрать всё это с собой, а троих живых оставить ловчим?

Ну уж нет.

Ти’ба снова выглянул из-за плеча Хар’на. Смотрел на меня и ждал.

— Кер’т, — сказал я. — Пробиваемся к камню. Дойдём — прикроешь Хар’на с мальчишкой, а я не подпущу к вам ловчих с тропы.

— Против нас четверо.

— И что? Своих не бросаем…

Я поднялся из-за выступа. Фиолетовое пламя вспыхнуло на левой ладони и ровно держало форму. В правой руке острога. Гончая слева уже подбиралась к гребню, и по её гриве бежали искры.

Кер’т выдохнул и заправил древко копья под ремень корзинной лямки на груди, наконечником назад, освобождая руки. В суставах сухо хрустнуло. Шерсть мгновенно встала дыбом по всему телу, плечи сузились, спина выгнулась, а ноги подобрались под неё. Через секунду рядом со мной стоял шар мне по грудь с пастью и зубами длиной с палец. Копьё торчало из шерсти сбоку и покачивалось вместе с шаром, а на месте голого предплечья по боку тянулась розовая полоса от раны, полученной пятнадцать лет назад.

Шар качнулся вперёд и остановился рядом со мной. Кер’та сильно трясло, но к тропе он даже не повернулся.

— Первым, — послал шар. — Чтобы я тебя видел.

Я шагнул с гребня вниз, навстречу гончей…

Гончая встретила меня на середине склона.

Она прыгнула снизу вверх, раскрыв пасть; по гриве бежали искры. Уворачиваться не стал. Я ударил её левой ладонью в морду, выпуская фиолетовый огонь. Искры погасли, жёлтые глаза вспыхнули и лопнули. Туша весом с быка обмякла; я отдёрнул руку, и гончая покатилась вниз, дымя.

Одна.

Справа зашуршали камни. Вторая гончая шла на Кер’та. Она ещё не успела оттолкнуться, когда я погасил Пламя. Острога ушла в слот, удочка вернулась в руку.

Я забросил леску вниз по склону привычным движением. Петля легла на заднюю лапу гончей. Рывком я дёрнул леску на себя, и вместо прыжка тварь завалилась боком прямо на Кер’та.

Серый круг Пустоты возник перед ним на высоте морды. Голова гончей вошла туда до ушей, но не вышла. Пеплом осыпалось всё, что попало внутрь. Остаток рухнул Кер’ту под ноги, задёргавшись.

Две.

А вот дальше у меня перестало получаться.

Ловчий с крюком шёл с тропы быстрее, чем я ждал от такой туши, а шест его был длиннее моей остроги на добрых полтора метра. Крюк вошёл шару в бок, рядом с розовой полосой старого шрама. Кер’т взвыл, и от его мысленного крика у меня заломило виски. Шерсть опала. На камне лежал уже не шар, а травник ростом мне по плечо, с копьём под лямкой; по левому боку у него расползалось тёмное пятно.

Удочка ушла в слот, острога вернулась в правую руку. Прыгнув к Кер’ту, я встал над ним. Острога вперёд, Пламя на левой ладони. Ловчий с крюком отступил на два шага, дёрнул шест — крюк вышел из бока Кер’та с мокрым звуком.

Четвёртый ловчий смотрел на меня и прикусывал собственный язык.

Я уже видел этот жест. На поляне под Звездой Полуночного Раскола так делал старший Алых Жнецов, прежде чем залить себя кровью. Демон сплюнул на ладонь, и кровь пошла вверх по руке живой плёнкой, накрыла плечи и грудь, легла на морду гладкой багровой маской. Рога торчали из неё голыми. Земля под его ногами хрустнула.

Второй с крюком заходил слева, целясь не в меня, а в Кер’та. Ловчему оставалось зацепить раненого и подтащить к волокуше.

Я прикинул расклад, и он мне чертовски не нравился.

Моря были почти пусты. Три дня подряд я питал Циклон прямо из кристаллов, так и не накопив резерва: оставалось на один посыл. Пламя питалось силой души, но ловчие держались с разных сторон, заставляя меня разворачиваться следом за крюками.

Ударь я Пламенем по площади — вместе с двумя демонами поджарил бы Кер’та, который лежал у меня между ног. Будь я здесь один, уже полез бы по уступу за спиной. По нему ушёл бы даже с пустыми морями. Но с Кер’том на плече, под крюками, по осыпи не поднялся бы и на пять шагов.

— Уходи, — послал Кер’т снизу. Посыл вышел рваный, с паузами. — По уступу. Я видел, как ты смотрел. Тропа тебе не нужна.

Он лежал в собственной крови и советовал мне, где удобнее сбежать.

Оставался один инструмент, не требовавший резерва: Багряный Разлом. Через острогу я мог достать ловчего раньше, чем он доберётся до Кер’та, а кровавый панцирь только накормит воронку. Но применить Разлом незаметно не получится. Кер’т смотрел на меня снизу, видел всё. Хар’н с Ти’бой смотрели от камня. Все они вернутся в Грот, расскажут, что верховой убил Красного техникой Красных, — ничем другим воронку с багровыми жилками не назовёшь. Костяная линза Верены уже нашла во мне Хаос, который я объяснил наследством. После такого объяснениям про наследство никто не поверит.

Три дня я покупал доверие Грота тушами и послушанием.

Три дня против одного травника с дырой в боку.

Смешно, но выбор занял меньше времени, чем мне понадобилось, чтобы его сформулировать. «Своих не бросаем» — я сказал это там, на гребне, и не ради того, чтобы убедить Кер’та.

— Не дай себя взять, мальчик, — тихо повторил внутри Вульфрам.

— И не собираюсь.

Багровый шагнул. Он снялся с места без разбега, воздух за ним свернулся в жгут, и кулак пошёл мне в грудь, чтобы смять рёбра вместе со всем, что за ними.

Я упёрся задней ногой в камень и ударил его острогой в грудь. В момент удара довернул корпус, выпуская Разлом через зубцы.

Чвак!

Плёнка под остриём провалилась внутрь. Кровь, которой демон залил себя, потекла в чёрную воронку вокруг зубцов, а за кровью потянулось всё, что он в неё вложил. Демон навалился на древко, но до меня его кулак так и не дотянулся. Багровая маска на морде пошла трещинами, осыпалась хлопьями, открыв серую кожу, обтянувшую череп. Демон смотрел на свою руку, потом на воронку в собственной груди; жёлтые глаза в глубине глазниц гасли.

Два вдоха. Он повис на зубцах сухим мешком. Я выдернул острогу, сбросив его под ноги.

Поглощённая сила потекла в кровавый ярус над Вторым морем. Там, где с самого прыжка в Провал стояла мутная лужа, теперь прибывала энергия. Обычный резерв не пополнился: для Циклона или посыла эта сила не годилась. Зато дрожь в коленях ушла. Голод ушёл. По мышцам разошлось тепло, и я на секунду закрыл глаза, потому что за месяц отвык от этого ощущения.

Ловчий с крюком успел добраться до Кер’та. Он уже тянул шест, цепляя травника за лямку. Я ударил демона острогой под колено, снизу вверх. Зубцы вошли в сустав; нога подломилась, заставив его сесть. Довернув древко обеими руками, я раскрыл Разлом прямо в ране.

Чвак.

Этот высох быстрее. Наверное, потому что панциря на нём не было.

Двое оставшихся застыли у волокуши. Первый, тот, что перебирал петли, посмотрел на два сухих тела, потом на меня; посыл, отправленный им второму, обжёг мне лоб. Названия я не разобрал, но смысл уловил: демон узнал технику. Так ругаются, увидев на чужом столе украденный у себя нож.

Второй с крюком уже ломал что-то на запястье. Костяная пластина треснула с сухим щелчком, багровый жгут дёрнул демона назад, и тот улетел за валуны спиной вперёд. Первый бросил волокушу, сломал свою пластину и ушёл следом. Секунду за гребнем трещали камни. Потом стало тихо.

Я сделал шаг за ними.

Остановился: за спиной стонал Кер’т, кровь из бока шла толчками. С таким кровотечением он долго не протянет.

Ловчих я больше не догоню, а Кер’т вот он.

— Они расскажут хозяину, — сказал Вульфрам. — Двое видели Разлом и ушли живыми. Если даже ловчий узнал технику, хозяин тем более поймёт, с чем столкнулся.

— Знаю.

Острогу я отправил в слот, опустился на колени рядом с травником и разорвал на себе рубаху.

Вблизи рана оказалась ещё хуже. Крюк вошёл в бок ниже последних рёбер и выдрал кусок плоти. Воздух в дыру не втягивало; Кер’т дышал часто, но без хрипа. Это был единственный плюс. К ране прижал сложенную полосу рубахи, не отрывая ладони, пока кровь под тканью не перестала бить толчками. Счёт бросил где-то на третьей сотне. Потом положил сверху валик из остатков рубахи, обмотал бок широкой полосой, чтобы не давить на рёбра, вытащил из перстня корзину, снял с неё жгут Ол’ви и затянул им узел. Жгут держал лучше верёвки, Ол’ви был прав. Кер’т шипел, но не дёргался.

В перстне лежали две тряпицы: в одной мой паёк с двумя вечерними оладьями, во второй — утренняя пара для деда Ма’руна. Достал свою.

— Ешь.

В обычном мире раненого в бок кормить бы не стал. Здесь еда затягивала раны, а других лекарств не было. Перевернув Кер’та на здоровый бок, подсунул ему под плечи корзину и развернул тряпицу. Оладьи успели остыть, поэтому пришлось прогреть их по одной на ладони с Пламенем, переворачивая до сухой корочки. Запах калёных семечек с квашеной зеленью среди дыма и палёной шерсти казался запахом другой планеты.

Отламывал по куску с ноготь, разминая с соусом, затем ждал, пока Кер’т проглотит и выдохнет. На третьем куске приподнял край повязки: по краям раны нарастала розовая ткань. Так же затягивалась Тэй’ла у озера, только её рану оставили зубы, а здесь крюк вырвал целую яму. Никакие оладьи не могли закрыть её за один привал. Пятно на повязке перестало расползаться, но частое дыхание вместе с холодными пальцами подсказывали: до ворот его придётся нести.

Второй свёрток, тот, что для деда, я отнёс к камню. Хар’н молча развернул его и отдал одну оладью мальчишке. Ти’ба не спорил и ел, глядя мимо меня, на сухой мешок посреди ложбины.

Вернувшись, увидел Кер’та на боку. Он смотрел на сухое тело ловчего, с которого я снял острогу. Разговор предстоял длинный, а в морях плескалось на один посыл, поэтому зажал в кулаке кристалл, позволяя ему таять по мере надобности. Когда я убирал острогу, на зубцах уже не было крови: Разлом забрал её вместе со всем остальным.

— Что это было? — послал он.

Вопроса ждал, ответ подготовил ещё по дороге к камню. Правды в нём было больше, чем вранья, но легче от этого не становилось.

— Сила Бездны, — сказал я. — Она досталась мне вместе с наследством, по крови. Пламя входило в то же наследство.

Я показал левую ладонь, и на ней вспыхнул фиолетовый огонь.

— Красные жгут землю — Пламя тоже жжёт. Красные пьют жизнь — эта штука тоже пьёт. Только Пламя ты уже видел. С его помощью я убил гончих, и Тар’гом зачёл мне это в заслугу. Учёная смотрела в меня линзой в первый день. Нашла во Втором море Хаос, сказала об этом при страже, а с Красными его не связала. Меток не нашла, поводка не нашла. Я тот же, кем был утром, когда ты велел мне идти первым.

— Он высох, — сказал Кер’т. — За два вдоха. Я видел, как высыхают наши, когда их берут Красные. Только там дольше.

— Знаю.

Он молчал долго. Торопить его не стал, хотя времени у нас не было. Молчание в переговорах — оружие, но здесь никого не переигрывал: просто ждал приговора от человека, которому только что заткнул дыру в боку.

— Скрывать нападение не буду, — сказал я. — Ни ловчих, ни тех двоих, что ушли. Тар’гом узнает всё сегодня. Прошу другого. О Разломе не рассказывай никому, кроме стражи, пока не объяснюсь с ней сам. Слухи по Гроту побегут быстрее меня, а нужно успеть первым.

Кер’т посмотрел на два сухих тела, на волокушу с шестью петлями, на тропу. Потом протянул здоровую руку назад, нащупал копьё под лямкой и коснулся основания наконечника, рядом с кромкой Пустоты.

— Перед Пустотой, — послал он. — Видел, как верховой закрыл меня собой, убив двоих, хотя мог уйти. Подтвержу это перед стражей и перед Кругом. О его технике буду говорить только страже, только то, что видел сам. Чужого не открою.

Такого я не просил. Мне хватило бы двух часов молчания, а он поклялся Пустотой. Судя по тому, как он держал руку у наконечника, такие слова тут впустую не бросают.

— Спасибо.

— Мне страшно от твоей техники, — сказал он тем же будничным тоном, каким объяснял про глазок в иле. — Но ты стоял надо мной. Остальное меня не касается.

Дальше пошла работа, а работа лечит лучше разговоров.

Тела поднимал сам: Дор’вака с переломленным копьём, сборщика, который пел на ходу, Ол’ви со светлой проплешиной на загривке, а последним вытащил из воды Ма’руна. Лямка так и осталась у него на лбу — трогать её не стал. Перстень принял всех четверых.

Высохшее тело ловчего, который шёл на меня в кровавом панцире, тоже убрал в перстень. Второго оставил рядом с крюками, волокушей и тремя гончими — двумя, которых мы убили с Кер’том, и той, которую Хар’н снял копьём. Тар’гому нужно будет самому увидеть место, а не слушать чужие слова. Пусть его люди найдут здесь всё как есть.

Ти’ба подставил плечо Хар’ну. Сняв с Кер’та корзину вместе с копьём, убрал их в перстень; следом туда ушла моя корзина с одиннадцатью корнями. Пятно на повязке за это время не выросло. Дышал он всё так же часто, но без хрипа. Пришлось взять его на спину. Кер’т тут же велел не ходить по трещине.

— По осыпи, — послал он. — Правее. Там камни сыплются под ногами, следа не останется. Ловчие вернутся с гончими и пойдут по нашему запаху, значит, запах должен кончиться на воде.

Войдя в ручей, мы шли по нему до самого поворота, потом выбрались на осыпь. Кер’т на спине командовал, куда ставить ногу, а я ставил. Хар’н дважды садился. Ти’ба дважды поднимал его, во второй раз выругавшись посылом, коротко и зло. Утром Ти’ба молча шёл в цепочке, а теперь тащил на себе раненого охранника.

До последней стены мы добрались, когда деревья в Гроте, судя по времени, ещё горели в полную силу.

Я прошёл стену первым и вышел на площадку у арки с Кер’том на спине, весь в его крови. Пятёрка с копьями опустила наконечники и подняла их снова.

— Четверо погибших, — послал я в круг раньше, чем меня успели спросить. — Дор’вак, Ма’рун, Ол’ви и тот, что пел на ходу. Двое раненых, Кер’т тяжело. Ловчие Красных, четверо. Все три гончие мертвы, одну Хар’н убил до нашего подхода. Двое ловчих убиты, ещё двое ушли рывком на запад. Тела погибших у меня, одного мёртвого ловчего тоже принёс. На месте боя остались второй, оружие, волокуша и туши гончих. Отряд нужен туда сейчас, пока Красные не вернулись за своими.

Стражи переглянулись, и тот, что утром здоровался со мной древком, сорвался с места за арку без единого посыла.

Дальше площадку у арки заполнили быстрее, чем в тот день, когда я вываливал на неё туши.

Первыми пришли двое лекарей с носилками из живого листа. Они уложили Кер’та; лист прогнулся под ним, но выдержал. Лекари сняли повязку, посмотрели на жгут Ол’ви и розовый край раны. Потом обменялись посылами, из которых удалось понять только одно слово: «ел». Один лекарь молча вернул мне жгут. Хар’на увели под руки. Ти’ба остался у арки — его никто никуда не звал. Я поставил мальчишку рядом с собой.

Потом я выложил тела.

Четыре раза я доставал тело — четыре раза собравшиеся на площадке разом втягивали воздух. Без посылов: я слышал каждый вздох. Они уже знали о погибших, но теперь узнавали своих. Листья с седоками зависли над головами. Кто-то с дальнего лотка сел прямо на камень.

Ма’руна я положил последним. Лямка на лбу. Женщина с гривой, седой у висков, вышла из-за стражей, встала над ним и не издала ни звука.

Тар’гом появился за её спиной. Копьё на плече, шерсть на загривке дыбом, четыре шрама поперёк груди белее обычного.

— Ты вернулся с моими мёртвыми и с чужой кровью на руках, — послал он. — Рассказывай. Всё, по порядку, и медленно.

Я начал с посыла «вниз»: рассказал, где мы были с Кер’том, кого увидели у ручья и как спустились с гребня. Дойдя до схватки с ловчими, посмотрел на толпу.

— О технике, которой я их убил, хочу рассказать тебе и Верене. Без посторонних.

Тар’гом помолчал, затем кивнул в сторону арки. Верена уже ждала там с футляром на плече. Мы отошли за каменную опору, и дальше я посылал мысли только им двоим. Про Разлом сказал то же, что Кер’ту: сила Бездны, наследство по крови. Договорил и про беглецов, и про дорогу обратно. Затем выложил перед ними высохшего ловчего.

Верена присела над телом. Тар’гом посмотрел на него, потом на меня.

— Проверь.

— Проверяй метки и подчинение, — сказал я ей.

Пока Верена доставала линзу, я обратился внутрь:

— Вульфрам, укрой книгу, себя и Дину. Как в первый раз.

— Только не затягивай осмотр, хозяин.

Старик снова растянул пелену от дворца к гримуару. Дина скрылась за дверью. Моря он оставил открытыми: Пламя по-прежнему пропитывало Второе, но теперь в кровавом ярусе лежала свежая сила. Что покажет линза, я не знал.

Верена подняла костяное кольцо — воздух внутри потемнел. Она медленно провела им от головы к ногам. Оставалось стоять, опустив руки, и думать, где придётся ночевать. На уступе можно было укрыться на ночь. Но если меня выгонят, долго я там от ловчих не спрячусь.

— Свежих меток нет. Подчинения нет, — сообщила Верена нам двоим. — В отражении Второго моря вижу тот же Хаос, что и в первый день. Полный осмотр морей я сейчас не проводила, Тар’гом. Но признаков связи с Красными не нашла.

Она опустила линзу. Вульфрам стянул пелену, и я выдохнул.

Вернувшись к носилкам, Тар’гом велел двум стражам перенести ловчего на край площадки, подальше от наших погибших. Верена отправила в круг короткое заключение:

— Меток Красных и внешнего подчинения не обнаружено.

Тар’гом повернул голову к Кер’ту.

Кер’т лежал с закрытыми глазами, и я думал, что он уже ушёл в себя от боли, но посыл пришёл без единой паузы.

— Перед Пустотой. Верховой закрыл меня, когда я упал. Убил двоих Красных острогой, хотя мог уйти по уступу. Сам это видел; мальчишка с Хар’ном тоже смотрели от камня. Потом он остановил мне кровь и нёс до самых ворот.

— Свидетельство принято, — сказал Тар’гом. Потом взял четверых стражей и ушёл наверх, к месту боя, а нас велел держать у арки.

Ждали мы долго. Ти’ба сел на камень, уснул сидя. Тэй’ла пробилась через стражей, увидела меня в крови, спросила «чья?», получила ответ «Кер’та» — и осталась стоять рядом, ничего больше не спрашивая. Женщина с седыми висками так и не сдвинулась с места.

Тар’гом вернулся незадолго до того, как деревья на дальних ярусах должны были начать тускнеть. Он отчитался посылом главе, которого я сегодня ещё не видел, и отчёт его был коротким: на месте всё так, как я сказал, три гончие, у одной копьё в глотке, следы двух рывков уходят на запад, свежей крови на тропе нет.

Ул’мех вышел из-за арки после этого посыла.

Старик шёл медленно, опираясь на обломок сталагмита, и стражи склонялись, когда он проходил. Он остановился над четырьмя телами, постоял, потом подошёл к носилкам Кер’та, положил ладонь ему на лоб и только после этого повернулся ко мне.

— Вот почему я решил тебе довериться, — послал он. — Ты дважды прошёл проверку. Не бросил троих наших живых, хотя мог уйти один. И вернул домой четверых погибших, хотя мог сберечь силы и оставить тела.

Он помолчал, и площадка молчала вместе с ним.

— С этого дня ты ходишь по открытым улицам и рынку без провожатого. Тайные помещения закрыты. Наверх один не выходишь. Когда каждый из твоих троих сам повторит нужный эффект, испытание закончится, а кухня останется за тобой, как было условлено. И вот что я решил ещё: после этого тебя допустят к обучению Пустоте. Это всё.

Ждал изгнания. Всю дорогу по осыпи готовился к нему, придумывая, что скажу Тэй’ле, чтобы она не лезла спорить с Кругом. Но вместо этого мне открыли дверь. Одну из многих — за то, что вытащил людей, а не убил демонов.

Распинаться с благодарностями не стал. Рядом лежали четверо погибших; радоваться своей удаче сейчас не хотелось.

— Понял, — сказал я.

Тэй’ла рядом выдохнула так, что я услышал это ушами, а не головой.

Пятёрка у арки перевела копья наконечниками вверх, и на этот раз их не опустили обратно. Страж, который утром здоровался со мной древком, коснулся моего плеча ещё раз, теперь при всех. На ярусах листья снова тронулись с места, а зевака с дальнего лотка, до этого стоявший на пять шагов дальше, чем нужно, подошёл посмотреть на сухого ловчего вплотную. Мать Ма’руна подняла на меня глаза, впервые за вечер, и кивнула. Один раз.

Плечи у меня опустились сами, и только сейчас я понял, что держал их у ушей с самого гребня.

— Тар’гом, — сказал я, когда Ул’мех отошёл к телам. — Такое бывало раньше? Ловчие на маршруте сборщиков.

— Бывало, — ответил старший стражи. — Дважды за мою жизнь. После каждого раза Грот уходил.

— Уходил?

— Пещер в этих горах больше, чем у Красных гончих. Мы собираем город, уносим его в другое место, а старое запечатываем. Красные никогда не находили Грот сами. Они находили его только тогда, когда кто-то приводил их к порогу. Поэтому маршрут, где вас взяли, закрыт с этого часа. Дозоры удвоены. Гончие идут по крови, по свежему запаху, а сухой камень утренний след не держит, к вечеру его сдувает. Подходы к Спуску стража затирает после каждого выхода, сегодня затёрла дважды. Если ловчие пойдут по вашей крови, они упрутся сначала в воду, потом в осыпь, а дальше им идти некуда. Мои люди осмотрели все подходы. Красные там не были, и знать о Гроте им пока неоткуда.

Он посмотрел на носилки.

— Кер’т повёл вас по воде, а не по тропе. Он старый травник, а старые травники умирают дома.

Я кивнул, и в голове у меня уже шёл счёт.

К прежнему ручью путь закрыт. К соседней ложбине тоже. С учётом сегодняшней добычи у меня два десятка с лишним корней, а за новыми туда уже не сходить: наверх один не выхожу, отряды маршрут сменят. Значит, запаса должно хватить на экзамен учеников и на первые дни торговли. Придётся ограничить число порций в день. А после первых продаж пойду к охотникам, которые ходят дальше сборщиков, и договорюсь о покупке корня. Их цен я пока не знаю.

Ладно. Сначала экзамен.

А где-то на западе двое ловчих уже рассказывают хозяину про мой Разлом. На этот риск я пошёл, когда решил остаться с Кер’том. Теперь ничего не изменишь.

Домой я шёл уже без надзора. Тэй’ла была рядом, но на развилках больше не оглядывалась. На первой же поймал себя на том, что жду её кивка, а кивка нет.

В столовой горел свет. Оба ученика сидели на лавке у стойки, не за работой. Рид лежал между ними и, судя по морде, знал всё ещё до моего прихода. Рокан первым поднялся, посмотрев на мою рубаху.

— Открытие переносится, — сказал я. — В Гроте четверо погибших. Пока длится траур, торговать не будем.

— А испытание? — спросил Бурти, и голова у него ушла в плечи.

— Испытание остаётся. Я отвёл нам неделю и растягивать обучение не собираюсь. Завтра работаем, только не на продажу.

Рокан кивнул, сел обратно. Бурти достал из-под лавки свой горшок, зачем-то передвинул его ближе к стойке. Тэй’ла молча взяла нож, принялась чистить клубень, хотя чистить было незачем: просто руки просили работы.

Жгут Ол’ви я промыл у водяной жилы и повесил сушиться на стойку. Наверху лёг на мох, не раздеваясь, и заснул до того, как успел вспомнить лямку на лбу Ма’руна.

Утром Грот горел вполсилы.

Я заметил это ещё из комнаты: свет в окне был серым, а не зелёным. Выйдя на крышу, оглядел город. Деревья на ярусах светились тускло. Между ними не летало ни одного листа. Рынок стоял без лотков. Люди шли по улице молча, посылая короткие сообщения в одно слово — все про одно и то же.

— Так делают всегда, — сказала Тэй’ла, когда я спустился. — Свечение деревьев приглушают на день. Не торгуют, огонь разводят только по необходимости. Семьям погибших носят еду соседи.

— Значит, и мы понесём.

Я выложил на полотно весь запас корней: те, что хранились в закутке, и вчерашнюю добычу из перстня. Набралось два десятка с лишним. Рядом положил жгут Ол’ви, снятый лекарями с бока Кер’та и отмытый от крови. Парни смотрели на стойку. Рокан первым понял, что жгут сделан из шерсти, переведя взгляд с корней на меня.

— Это с загривка Ол’ви, — объяснил я. — Он оторвал прядь, когда у меня лопнула лямка. Вчера он лежал у ручья. Корень, который вы будете тереть, добывали вот так. Не хочу, чтобы вы об этом забыли, когда будете спорить, кому чистить.

Спора не случилось. Рокан взял нож, подтянул корзину с клубнями, принялся чистить. Кожура тонко завивалась стружкой; на этот раз ему не понадобился ни ультиматум, ни дядя. Бурти достал стопку чистых тряпиц, раскладывая их по стойке — по одной под каждую пару оладий. На вопрос Тэй’лы, кому понесём еду, я ответил: «Четырём семьям и в лекарню». Она стала перечислять адреса, загибая пальцы.

Клубни я тёр сам, небольшими партиями, прямо перед плитой. Замешивал массу и выкладывал оладьи на горячий камень, а Тэй’ла работала лопаткой. Сегодня она ни разу не поддела оладью раньше времени: ждала, пока подсохнет край, переворачивала и снимала готовые. Поправлять её не приходилось.

Соус из калёных семечек Бурти растёр без напоминаний, развёл до густоты сметаны и подкислил ягодным соком уже в конце; я попробовал с ложки и кивнул. Разлил он его по маленьким горшочкам, отдельно от оладий, чтобы корочка не размокла по дороге.

К полудню на стойке лежало десять свёртков. Тэй’ла взяла шесть, Рокан и Бурти по одному, и они разошлись по адресам. Себе я оставил два: один в лекарню Кер’ту, второй в дом Ма’руна.

По улице шёл один — никто не остановил. Стражи на развилке посмотрели, затем отвернулись. Женщина с корзиной у водяной жилы посторонилась, кивнула мне, пошла дальше по своим делам. Теперь меня здесь знали. Жаль, что познакомиться пришлось при таких обстоятельствах.

Дом Ма’руна стоял на втором ярусе, маленький гриб с одной дверью и заплатанной шляпкой. Открыла вчерашняя женщина с седыми висками — его мать, как я понял. За ней в глубине, на лежанке из мха, лежал старик с совсем белой гривой. Он смотрел в потолок и даже не повернул головы на звук двери.

— Ма’рун просил порцию для деда, — сказал я. — Вот, принёс.

Она посторонилась.

Очага в доме не жгли, поэтому оладьи пришлось греть по одной на ладони, держа Пламя на самом малом жаре. Переворачивал их до сухой корочки. Попросив мать приподнять старика, устроил его полусидя на мху. Присел рядом. От него пахло мхом и сухой шерстью. Исхудавшая кисть лежала ладонью вверх.

Первые кусочки, размягчённые соусом, давал ему сам. Старик жевал медленно, потом перевёл взгляд на мою руку. К следующему куску потянулся и забрал его из моих пальцев. Рука дрожала, но еду он уже держал сам.

Мать Ма’руна стояла у двери и не двигалась.

— Пустота в нём не держится, — послала она. — Сын говорил. Ест и слабеет.

— Из этого он возьмёт больше. Кормите тёплым, с соусом, понемногу, а через день я принесу ещё и посмотрю, что изменилось.

Она полезла рукой в складку на груди, где, судя по всему, держали жетоны, и я покачал головой.

— Ма’рун спрашивал про плату. Мы с ним договорились обсудить её, когда дед встанет. Уговор в силе. Встанет, тогда и поговорим.

Она не спорила и не благодарила. Просто опустила руку. Старик дожёвывал последний кусок второй оладьи и держал его сам.

От дома Ма’руна шёл с пустой тряпицей в кулаке, думая о том, что вместо открытия торговли разнёс еду даром. Запас продуктов уменьшился, жетонов не прибавилось. Но сегодня важнее было накормить тех, кому обещал.

В лекарне Кер’т лежал на том же листе. Он съел обе оладьи, глядя на меня.

— Лекари удивляются, как быстро затягивается рана, — послал он. — А я уже видел, что твоя еда делает. Там, у ручья.

Он замолчал. О том, что было у ручья, говорить не хотелось и мне.

Дома парни уже вернулись. Рокан за это время дочистил вторую корзину и без напоминаний убрал клубни в воду. Бурти пересчитал оставшиеся чистые тряпицы и отложил на завтра. Я взял по клубню из каждой миски, покрутил в руках. Кожура снята тонко, мякоть без задиров. Ни один не потемнел.

— Хорошо, молодцы. Завтра с утра — будем готовить полный цикл. От клубня до соуса каждый работает сам. Я лишь стою рядом и контролирую.

Рокан посмотрел на Бурти, Бурти на Рокана, и ни один не спросил, кому чистить.

Рид на стойке зевнул во всю пасть, и я решил, что бригадир смену принял…

Утром, разложив корни на полотне в два ряда, я пересчитал их в третий раз. К сожалению чуда не произошло и от первых двух пересчётов их больше не стало.

У меня было двадцать три штуки. Семнадцать взрослых и шесть мелких, которые я и за половину-то считал с натяжкой. Натерев взрослый корень, я получал горсть стружки. После чего она пять минут мокла в миске и превращала воду в кисель, которого хватало на десяток замесов, если капать по полторы капли на ложку стружки и не жадничать. Один замес давал восемь оладий, то есть четыре порции. Итого один взрослый корень кормил сорок человек, а всего запаса, с мелочью выходило около восьмисот порций, если ученики сегодня ничего не угробят.

Ха. Если…

На обычный день после открытия я закладывал шестьдесят порций. Полтора корня в день, почти две недели запаса. За это время обойду охотников, узнаю их цены и начну покупать корень без новых вылазок.

Завтрашний день в мои расчёты не входил: на открытии я собирался обслуживать очередь до последнего клиента, чтобы узнать, сколько Грот готов съесть. Ради этой цифры придётся потратить гораздо больше корней.

Обычных продуктов после недельной закупки стражи хватало и на сегодняшние пробы, и на завтрашнее открытие, а дальше с ними проблем не было. Выбранные мной для гоовки клубни продавались на каждом углу по два жетона за целую корзинку. Пока я не договорюсь о новых поставках корня, объём торговли в любом случае придётся ограничивать. Правда я всё же рассчитывал, что после сегодняшнего дня городские власти и охотники будут посговорчивее и не станут гнуть цены.

Ладно. Сначала экзамен.

Сегодня ученики пришли раньше обычного. Рокан дожёвывал кусок гриба, а остаток держал в руке. Бурти, притащив дощечку с угольком, положил её рядом со своим горшком. Тэй’ла молча встала к плите и ждала.

— Один раз показываю от начала до конца, — сказал я. — Потом руки за спину. Вы всё это видели, поэтому смотрите на то, что я делаю, когда что-то идёт не так.

Полный цикл готовки я показал без спешки. Натерев клубень, отжал стружку в кулаке, пока с неё не перестало капать. На каждые две ложки добавил по три капли вытяжки и посолил перед самой жаркой. Потом смазал горячий камень маслом из семечек, выложил ложку с горкой и одним движением прижал массу.

Пока первая партия схватывалась, растёр в ступке калёные семечки для первого соуса, размял ягоды для второго и развёл водой рубленую квашеную зелень для третьего.

Бурти скрёб угольком по дощечке, Рокан чертил ногтем на ладони, а Тэй’ла следила за краем оладьи и моей рукой над плитой, считая вместе со мной до трёх.

Готово. За полчаса — восемь оладий и три соуса. Я убрал руки за спину и отошёл к стойке.

— Ваша очередь. Каждый делает по замесу сам, и готовит от чистки клубня до соуса. А я стою здесь и принимаю вашу работу.

Первым взялся Рокан. До готовки у плиты он всё делал правильно.

А вот дальше начались проблемы… Выложив на камень оладью размером с ладонь, он тут же добавил вторую, а следом третью. На каждую ухнул несколько ложек массы, опустошив миску. Снизу оладьи уже чернели, а в толстой середине оставалась сырая стружка.

— Стоп. Что не так?

Рокан посмотрел на плиту.

— Толстые.

— Почему толстые?

— Быстрее же. — Он помолчал. — Думал, так быстрее.

— Один замес рассчитан на четыре порции. У тебя из него вышло три оладьи. Снизу они уже сгорели, а внутри остались сырыми. Из таких оладий Пустота почти не усвоится. Соскребай и делай заново.

Целый замес с вытяжкой в мусор. Из него можно было сделать четыре порции. Брак я вроде бы учёл, но из запаса уже мысленно продал каждую порцию. Значит, просчитался я, а Рокан лишь показал, где именно.

Бурти ошибся по-другому.

Он тёр медленно, отжимал стружку, пока не переставало капать, и солил перед самой жаркой. Вытяжку капал на глаз, щедро, потому что «так точно будет держаться». Оладья держалась. Середина у неё вышла резиновой, край жёстким, и Тэй’ла с трудом переломила её пополам. Рид понюхал подсунутый кусок, потрогал лапой и ушёл на другой конец стойки с оскорблённым видом.

— Ты только что сделал подошву, — сказал я. — Вкусную, соглашусь. Но местным её жевать до вечера. Сколько капель на ложку?

— Я… две с половиной. Наверное.

— Полторы. Не «наверное», а полторы. Переделывай.

Второй замес ушёл следом за первым. Я стиснул зубы. Злился я на себя: сам отправил их на экзамен без запаса на ошибки. Втянув голову в плечи, Бурти потянулся к тёрке.

Обиднее всех вышло у Тэй’лы.

Она правильно сделала все подготовительные этапы. Но решила, что что большая плита выдержит две небольшие партии сразу, Тэй’ла выложила по четыре оладьи слева и справа почти в один момент. Пока она возилась с левой, правая подгорела. Бросившись спасать правую, она упустила и левую. Восемь оладий с чёрным боком лежали рядком. У меня дёрнулся глаз.

— Я успевала, — послала она с нажимом.

— С одной партией ты успевала. За двумя не уследила. Еда для четырёх человек превратилась в уголь. Снимай.

Сняв оладьи с плиты, она молча сбросила их в миску для отходов.

К полудню я потерял три замеса вместе с тремя дозами вытяжки. Это двенадцать порций, пятая дневного объёма. Стоя у стойки и держа руки за спиной, я подсчитывал цену каждой ошибки. На моей московской кухне стажёр в первый день мог запороть кастрюлю бульона, и это стоило дневной выручки одного столика. Здесь на каждый испорченный замес уходила часть корня, который обошёлся куда дороже обычных денег.

И всё равно я не вмешивался. Возьму сейчас лопатку, и завтра они снова не смогут готовить без меня. А мне нужно было, что бы они начали готовить сами и как можно быстрее. Так что, улыбаемся и пашем…

После обеда они впервые начали исправлять друг друга без моих подсказок, и я едва это не упустил этот момент.

Натирая клубни для следующего замеса, Рокан покосился на Бурти, который налил воду в миску и потянулся к стружке корня, и буркнул:

— Ты воды много налил. Кисель жидкий выйдет.

Осмотрев миску, Бурти слил лишнее и только потом добавил стружку. Через пять минут процедил вытяжку. Когда Тэй’ла потянулась выложить вторую партию, Бурти, отмеряя соль, толкнул её локтем: «Правую пока не начинай». Она отставила миску.

Набрав ложку с верхом, Рокан потянулся к плите. Тэй’ла отобрала у него ложку, сняла лишнее ребром пальца и вернула, глядя на камень.

Никто из них не смотрел на меня.

Вот это и было самое главное. Утром после любого движения они поднимали глаза ко мне: так? Не так? Сейчас они следили за тёркой, миской, лопаткой и плитой, лишь изредка поглядывая в мою сторону.

Я стоял. Руки за спиной затекли, но я их даже не разминал, боясь подать сигнал, который они примут за команду.

Вот оно и случилось. Утром у меня было три человека, каждый делал своё и ждал моего приговора. Сейчас у меня была кухня.

К вечеру они приготовили целую партию без единого моего слова. Почистив и натерев клубни, Рокан передал стружку Бурти. Тот отжал её, добавил связку и посолил, а Тэй’ла выложила массу на плиту и сняла готовые оладьи. Восемь штук одной толщины и соус, в который кислый сок добавили в самом конце. Поменявшись местами, Тэй’ла взялась за тёрку, Рокан за плиту, а Бурти за соус. Вторая восьмёрка вышла чуть кривее, но с тем же вкусом. Третья ротация заняла больше времени: Бурти, проверяя жар ладонью, считал вслух до трёх, а Рокан над ним ржал, но не мешал.

Взяв по оладье с каждой ротации, я откусил.

Дзынь!

Струна отозвалась низко и без дрожи. Три раза.

Напоследок каждый сам приготовил ещё по две оладьи с соусом, от начала до конца. Остальные только смотрели. Я попробовал все три порции: тот же ровный отклик.

— Завтра открываемся, — сказал я.

Тэй’ла прищурилась. Где подвох? Бурти уронил уголёк. Рокан перестал жевать.

Выдохнув, Бурти полез под лавку за угольком, чтобы никто не видел его лица. Рокан сунул гриб в рот, прожевал и сказал: «Ну а чего? Мы же умеем». Ещё утром он сам в это не верил. Тэй’ла молчала дольше всех. Она поручилась за меня у ворот, когда меня хотели развернуть к верхним тропам, и все эти дни моё испытание было и её испытанием тоже. Проведя ладонью по остывшему краю плиты, она послала одно слово: «Хорошо». Больше ей ничего не требовалось.

Остаток вечера ушёл на скучное: сколько клубней начистить с утра, сколько замесов держать в запасе, кто где стоит. Распределив работу, я поставил Рокана на заготовку, Бурти на замес и три соуса, а Тэй’лу на плиту. Об оплате сказал коротко: за каждый рабочий день все трое получают долю выручки. Размер доли объявлю после подсчёта выручки и расходов, когда станет ясно, сколько можно выплатить. Возражений не было. Рокан только спросил, во сколько приходить, и я ответил, что деревья ещё не разгорятся.

Рид слушал со стойки и хмурил морду. Завтра ему тоже работать: выбрать в зале место для сна, где на хвост никто не наступит.

…

Утром деревья разгорелись в полную силу. Зелёный свет снова залил пол бывшей столовой, и вытертые дорожки у стойки проступили до самой раздачи.

Первую порцию дня я завернул для деда Ма’руна и передал Тэй’ле ещё до открытия: обещал принести через день, и день этот наступил. Тэй’ла унесла свёрток, пока парни чистили, и вернулась с одним словом: сидит. Не лежит, сидит. Хорошее начало для дня.

Доску я вывесил у входа ещё до прихода учеников. Текст продиктовал Тэй’ле накануне вечером: порция за жетон, две горячие оладьи, соус на выбор из трёх. Ягодный, на квашеной зелени, на растёртых семечках. Снизу она добавила, что цена действует в день открытия. О цене на завтра я думал дольше минуты, но озвучивать её не стал. Пока цена корня у охотников неизвестна, любая цифра будет враньём. Сначала цифры, потом обещания.

Зал я поделил ещё вечером. Оплата у стойки слева, выдача в проёме раздачи, чан для грязных мисок справа. Оттуда миски забираем, моем под жилой и возвращаем на чистую полку. Отдав жетон, покупатель получает черепок с царапиной. Три вида царапин обозначают три соуса, а черепок забирают на раздаче. Очередь за черепками не пересекается с очередью за едой. При наплыве гостей это сбережёт нам и время, и посуду. Рид занял середину стойки между оплатой и выдачей. Получился живой контролёр весом в один кот.

Помощника Круг прислал за полчаса до открытия.

У старухи была шерсть цвета мокрого пепла и плоская доска в руках. Она сутулилась, и грива свисала вперёд, закрывая плечи. На доске лежали в ряд гладкие камешки. Не поздоровавшись, старуха села на лавку у стойки, поставила доску на колени и посмотрела на меня, будто я ей задолжал. Сразу захотелось пересчитать миски.

— Круг велел мне считать, вот я и считаю, — послала она.

— Считайте. Жетоны кладут сюда. — Я показал на миску у стойки. — Заодно выдавайте черепки. Бурти будет отдавать еду на раздаче.

Глядя на пустую миску, она передвинула один камешек. Первый, оказывается, означал меня.

Хм. Круг проверяет, сколько порций мы продадим и справятся ли ученики с работой. Ладно. Мне скрывать нечего, а лишний человек на кассе даже удобен.

Первые пришли соседи, по одному, с оглядкой. Женщина с корзиной от водяной жилы, двое стражей с развилки, парень, который каждый день провожал Рида взглядом. Бурти выдал первые порции, старуха передвинула камешки, Тэй’ла сняла с плиты вторую партию.

От первой партии я взял две оладьи на пробу. Край сухой, середина пружинит, соус на семечках с кислинкой в конце. Струна гудела одним тоном.

— Работайте.

Женщина с корзиной выбрала лавку у самой двери и поставила ноги в проход, оставив себе путь наружу. Отломив кусок, она обмакнула его в ягодный соус и положила в рот.

На первом хрусте она вскинула голову. Замерла с миской на коленях, потом зажмурилась так, что на переносице собралась шерсть. Из горла вырвалось протяжное «м-м-м». Она прикрыла рот ладонью и оглянулась на стражей.

Я знал этот ягодный соус. Сначала он сводил скулы кислинкой, зато следом горячая мякоть клубня казалась почти сладкой. Женщина выдохнула через нос и качнула головой, глядя в миску.

— Это вы из наших клубней сделали?

Она посмотрела на ладонь, сжала её и разжала. Растерянно усмехнулась, словно поймала собственную руку за фокусом. Потом слизнула соус с пальца и подтянула ноги под лавку, освобождая проход. Миску она придвинула к себе.

Стражи с развилки следили за ней, а не за мной. Когда она потянулась за вторым куском, оба подхватили свои миски и поспешили к лавке.

Ученики за стойкой тоже наблюдали за первой покупательницей. Бурти замер с миской в руках и не моргал, пока женщина жевала. Когда она сжала ладонь, он уставился на свои пальцы. Вот этими руками он только что приготовил еду с нужным эффектом. Тэй’ла на миг обернулась от плиты и снова взялась за лопатку. До этой минуты их еду получали без платы: я, они сами, семьи погибших и раненые. Сейчас гость заплатил жетон за приготовленную ими еду — и явно остался доволен.

А потом пришёл Грот.

Конечно, пришли не все. Но к третьему разу, когда я выглянул в дверь, очередь уже завернула за поворот тупичка, а по улице подходили новые гости. Шли семьями. Мохнатые дети сидели у взрослых на плечах и вытягивали шеи. Кто-то прилетел на листе, бросил его у входа и побежал занимать место. В зале стало тесно и тепло, лавки заняли до последней, а вытертые дорожки на стойке снова скрылись под мисками.

Бурти подошёл к проёму с миской и остановился, увидев набитый зал. Я успел заметить, как он прижал посуду к животу, пряча дрожь в пальцах. Рокан выглянул из-за его плеча.

— Это всё к нам?

Он оскалился и вернулся к тёрке. Заработал так, что заскрипел стол. Бурти сглотнул и занял своё место у замеса, а Тэй’ла вытерла лоб предплечьем и повернулась к плите. Теперь она смотрела только на оладьи.

Протиснувшись сквозь толпу, Верена подошла с линзой в руке и съехавшими очками.

— Ив. Отойди от плиты, пожалуйста.

— Я не у плиты.

— Ты рядом с плитой и всё время на неё смотришь. По условию они должны справиться сами, без твоих подсказок. Жар оставь постоянным, дальше они решают сами. Встань к простенку у двери, оттуда всё видно.

Я встал к простенку. Спрыгнув со стойки, Рид пришёл следом: под потоком мисок его хвост оказался в опасности. Кот уселся у моих ног.

За двадцать с лишним лет прошлой жизни меня выгоняли с собственной кухни один раз, и то это был санитарный инспектор. Сейчас меня выгоняла девушка в подпалённом балахоне, и она была права, что бесило вдвойне.

Стоя у простенка со скрещенными руками, я молчал. Для зачёта Верена по очереди велела каждому приготовить отдельную порцию от клубня до соуса, пока двое других обслуживали зал. Все три порции она проверила линзой и отдала на раздачу. Дальше миски шли от тёрки к замесу, от замеса к плите и от плиты в проём раздачи без меня.

И тут весь зал загудел из-за соусов.

— Ягодный, — послал страж с развилки. — Кислинка в нём хорошо будит.

— Ягодный детям оставь, — ответил ему второй страж, и по всему залу прокатился гул, потому что посыл он толкнул так, чтобы его приняли все до двери. — Настоящий соус на семечках. От него сгусток держится.

— А зелень ты пробовал?

— Зелень в самих оладьях есть!

— Тогда вдвойне хорошо!

Через четверть часа перед стойкой снова появились те, кто уже съел первую порцию. Страж, что брал оладьи с ягодным соусом теперь купил семечки, «проверить». Женщина с корзиной брала зелень, потому что соседка ей так рекомендовала. Тэй’ла отвечала на споры лишь: «Свободная касса». Ничего другого от неё за час ни кто так и не услышали.

Я стоял у простенка и считал тех, кто вернулся за добавкой. Каждый третий брал вторую порцию, и брал её из-за соуса, потому что поспорил с соседом по лавке, как вкуснее и голод тут был совсем ни при чём.

В прошлой жизни я бы за такое выписал маркетологу премию. Здесь всю рекламу устроила миска с ягодным соком.

Первую ошибку допустил Бурти.

Бурти подменил Тэй’лу у плиты и выложил массу, но та поплыла. Растеклась по камню лужей, пузырясь по краю, вместо того чтобы схватиться. Я дёрнулся вперёд, но Рид прижал мне ступни всем своим нынешним весом. Этого хватило.

Бурти вскинул голову.

— Стой, — уверенно послал он Тэй’ле. — Не бери. Я посолил заранее и оставил, пока соус разводил. Клубень воду дал.

Тэй’ла соскребла расползшуюся массу в миску для отходов. Рокан, не отрываясь от тёрки, пересчитал оставшиеся клубни и сказал: «Хватит ещё на четыре замеса. Потом чищу». Посолив отложенную в другой миске массу перед самой жаркой, Тэй’ла выложила её на камень, чтобы плита не простаивала, пока Бурти переделывал испорченный замес.

Переделал с нуля, взяв свежую стружку. Отжав её, пока не перестало капать, добавил связку и посолил перед самой жаркой. Оладьи схватились.

Поменявшись местами прямо в работе, они обошлись без команды. Через час у плиты стоял уже Бурти. Оладьи выходили с сухим краем и упругой серединой. Я вытащил ступни из-под кота и снова скрестил руки.

Следом закончились клубни, заготовленные с утра. Я ещё прикидывал, сколько понадобится новых, а Рокан уже перетащил корзины к стойке. Бурти остался у раздачи, но между заказами успевал чистить и тереть клубни, а Рокан замешивал. Тэй’ла вернулась к плитам и осталась у них одна.

А плит было три. Накануне я выменял две новые у камнетёса с рынка, пообещав за них десяток оладий, а утром уложил рядом со своей. Одна нить Пламени прогревала все три камня одинаково. Для очага в душе это была мелочь, а вот для Тэй’лы нет: ещё вчера она не уследила за двумя партиями на одном камне.

Выложив оладьи на три камня с небольшими промежутками по времени, она перехватила лопатку.

Лопатка ходила по кругу. Снять с левой, перевернуть на средней, проверить правую, снова выложить на левую. Тэй’ла следила за краями оладий на каждом камне и больше ни на кого не отвлекалась.

Парни подали ей две миски свежего замеса. Тэй’ла не сбилась.

Я удержался от кивка. Молодец. Сейчас ей хватало трёх плит, незачем ещё и меня ловить взглядом.

Тем временем гости начали замечать действие еды.

Первым это сделал страж, который спорил про ягодный. Доев оладьи и отставив миску, он поднял ладонь. Над ней собрался серый сгусток с чётким краем. Страж держал его, моргал и поворачивал кисть перед лицом.

— Обычно ощущение Пустоты расползается, когда кисть поворачиваю, — послал он напарнику, забыв про спор о соусе. — А сейчас смотри, держится.

Напарник посмотрел, потом молча поднял свою ладонь.

Потом ладони поднялись по всему залу. Кто-то сидел на лавках и держал сгусток, забыв про очередь. Женщина с корзиной вышла на улицу и села прямо у входа. Пара стариков ушла к площадке за рынком, не доев, унося миски с собой.

— Миски! — послала Тэй’ла им в спину, и это было её второе слово за день.

Я прикинул расход корня. Шестьдесят порций на обычный день? Ха. Мы перевалили за шестьдесят до середины дня, а очередь всё ещё не редела. При таком темпе корень кончится за четыре-пять дней. К обеду все моим прикидки полностью устарели, а ведь будет ещё и сарафан, что приведёт новых гостей. Неплохо.

Переходя от миски к ладони со сгустком, Верена проверяла всё линзой и заносила результаты в свиток. Закончив записи, она подошла ко мне и сняла очки. Значит, разговор серьёзный.

— Я проверила отдельную порцию каждого, а потом брала пробы после каждой смены у плиты. Эффект сохранился: усвоение стало полнее, а потоки видны яснее примерно двадцать минут. Условие выполнено. Сегодня же сообщу главе и Кругу.

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, — ответила она, надевая очки. — Когда эта столовая ещё работала, мне здесь доставалась одна похлёбка.

Последние заказы ушли, когда деревья уже начинали тускнеть. Старуха с доской передвинула последний камешек, пересчитала ряды и, ничего не сказав, ушла с доской под мышкой. Миску с жетонами я убрал за стойку.

— Уборка, — сказал я. — Рокан, плита и чан. Тэй’ла, столы. Бурти, садись и пиши. Всё, что продали, сколько замесов, сколько соусов каких. Считать будем вместе.

Бурти сел. Уголёк у него в пальцах дрожал, но знаки на дощечке ложились один к одному.

Дождавшись, когда зал опустеет и плита остынет, Рокан сел на лавку напротив меня и заговорил:

— Мы думали, ты этой чисткой нас наказываешь.

— Знаю.

— Дядя сказал: пойдёшь к верховому, будешь у него в прислуге, поумнеешь. Я и думал, что это прислуга. Клубни, вода, зелень и вся эта возня. А сегодня… — он провёл большим пальцем по ладони. — Если бы я чистил по-старому, мы бы к полудню легли. Все трое.

Бурти рядом кивнул и ничего не добавил, потому что Рокан сказал за обоих.

— Обучение началось с первого клубня, — ответил я. — Жарка — последний этап. Вся кухня начинается задолго до плиты. Ты сегодня первым заметил, что клубни кончаются. Раньше меня. Я ещё прикидывал, а ты уже шёл к корзинам.

Рокан смутился и поджал губы. От разжёванного гриба они ещё светились зелёным.

— Бурти, ты сам понял, почему поплыл замес, и не стал жарить остаток. Уже не спрашивал, так ли. Сам сказал, в чём ошибка. Это дороже любого замеса.

Бурти снова втянул голову в плечи, но уши у него покраснели от похвалы.

— Тэй’ла, ты одна удержала три плиты. Ещё вчера у тебя горела вторая партия.

— Сегодня я считала, — послала она.

— Я видел.

Высыпав жетоны на стойку, мы принялись за подсчёт. Жетоны были из тёмного лёгкого камня, гладкие, с дыркой посередине. На половине болтались обрывки шнурков: расплачиваясь, люди снимали связки с шеи и отрывали нужное число жетонов. Бурти читал с дощечки, я раскладывал кучками. Сто сорок семь порций. Тридцать восемь торговых замесов и столько же доз вытяжки: один замес ушёл в отход, одна порция на пробу мне, остальное в зал. Утреннюю порцию деду Ма’руна готовили отдельно. Почти четыре корня за день. Соус на семечках опередил два остальных всего на несколько мисок. Стражи оказались правы, а стражей в Гроте много.

Сто сорок семь жетонов.

Тридцать отложил на ближайшую закупку: клубни, зелень, семечки, ягодный сок. Остальное разделил.

— По двадцать пять каждому. За открытие. Дальше выплаты считаем после закупок. И выручка будет меньше. Сейчас объясню почему.

Все замолчали. Рид вылизывал лапу; в притихшем зале было слышно, как язык шуршит по шерсти.

Рокан сгреб свою кучку, отсчитал пять жетонов и остановился.

— Погоди. Это каждому?

— Каждому.

Он пересчитал деньги до конца, оглянулся на Бурти и вдруг засмеялся, показывая ему полные ладони. Бурти сидел, расправив плечи, и трогал пальцем ближайший жетон.

— Забирай, — сказал я.

Бурти подгрёб к себе всю кучку. Один жетон покатился по стойке, и он накрыл его ладонью с таким испугом, будто тот мог исчезнуть. Потом поднял на меня глаза.

— Это всё уже моё?

— Твоё. Заработал.

Он выдохнул и разжал ладонь.

— Дядя даёт мне на неделю меньше, — сказал Рокан.

— Дед тоже, — сказал Бурти. — На неделю всего восемь жетонов. И то ворчит.

Взяв свои жетоны, Тэй’ла убрала их в складку на груди и промолчала. Рука задержалась там дольше, чем требовалось для двадцати пяти камешков. В первый день она отдала на мою кухню единственный корень. Сегодня кухня впервые вернула ей часть долга. Тэй’ла посмотрела на плиту и спросила:

— Завтра во сколько?

— До того, как разгорятся деревья.

— Мы придём раньше, — сказал Рокан.

— А дяде ты что скажешь? — спросил Бурти.

— Ничего. Положу на стол двадцать пять жетонов и пойду спать. Пусть сам думает, за что меня наказали.

Бурти впервые засмеялся. Получился короткий хрюк.

Глядя на них, я почти перестал жалеть о трёх запоротых замесах. Ну, почти. Замесы всё-таки жалко.

Придвинув к себе оставшиеся сорок два жетона и закупочные тридцать, я провёл пальцем по двум кучкам. Первые деньги, заработанные в Провале. Трофеи, туши в обмен на место в отряде и продукты от Круга сюда не входили. Деньги. Свои.

Пособие за сотню. Десяток материалов для Вульфрама, чтобы старик мог возиться с маской.

— Маска, хозяин, сама себя не починит, — вклинился он из глубины. — И заметь, я даже не напоминал.

— Ты сейчас напомнил.

— Я констатировал.

Хм. Сорока двух на всё сразу не хватало, и хорошо. Спустить всю выручку в первый же вечер умеет любой дурак. Пособие подождёт три дня. Материалы куплю по паре, пусть Вульфрам сначала покажет, что вообще умеет с местным сырьём.

Со спросом надо было разбираться сегодня, поэтому весь расчёт я проговорил вслух. Завтра троим за стойкой работать с этой очередью.

Сто сорок семь порций за день. Корня при таком темпе на четыре дня. Простейший ход: очередь за дверь, товара мало, ставь два жетона и продавай вдвое меньше за те же деньги. Рокан уже открыл рот, чтобы сказать именно это.

— Нет, — сказал я раньше него.

В прошлой жизни один знакомый удвоил чек через месяц после того, как к нему выстроилась очередь. Через полгода он закрыл заведение и винил во всём гостей. Постоянные гости вспоминали только скачок цен в разгар очередей. О еде уже никто не говорил.

— Порция по-прежнему стоит жетон. Вместо повышения цены введём предел: шестьдесят порций в день, не больше двух в руки. Число пишем на доске с утра. Кто не успел, приходит завтра. Поднимем цену тогда, когда будем знать, сколько стоит корень у охотников, и сможем объяснить это любому, кто спросит. Цену поднимают вместе с причиной, которую понимает покупатель. Иначе город запомнит обман, а не вкус.

Рокан закрыл рот. Бурти записал «шестьдесят» на дощечке и обвёл.

Он ещё дописывал остатки продуктов, когда в дверь вошли трое.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.