Прошёл за металлические клети, в которых сектанты везли украденных людей, направляясь в тёмный угол, где угадывались очертания деревянных ящиков.

Я подошёл ближе и пнул ногой ближайший. Тут же из темноты мне под ноги метнулся комок бурой шерсти.

Палец на спуске замер, не нажав.

Комок пролетел у самого пола по днищу кузова, отскочив на длинных задних лапах, как заведённая пружина. Он ушёл в тростник у воды. Только метёлки качнулись и встали.

— Кто это был? — Мария оглянулась, так и не опустив револьвер.

— Тушканчик из «Кержака». Патроны на эту крысу тратить жалко. Хотя Быков, мой бывший напарник, говорил, что они вкусные, — я поставил автомат на предохранитель и закинул на плечо.

— Фу… — наморщила носик девушка. — Мне кажется, крыса покрупнее будет. Как он вообще тут оказался?

— Видно, запрыгнул в портал, когда грузовики с сектантами перемещались, или когда Захар уходил.

— Ну да… — выдавила напарница, пряча револьвер в кобуру.

Я вытащил на свет, к краю кузова, все три ящика и открыл первый.

Еда. Сухпайки в плотной бумаге, банки, галеты в пачках, мешочек чая. Ящик заполнен от силы на четверть. Я прикинул на глаз: на троих недели на полторы, если экономно.

Второй ящик загремел стеклом. Пойло и эликсиры. Бутылочки разных размеров и цветов, многие початые, клейма на боках вразнобой: кто что урвал по дороге, на то и рассчитывали. Я перебирал, читая названия у горлышка. Зелёные целебные Пестовской мануфактуры — две штуки, пломбы целы. Мутно-фиолетовый энергетик — тоже Пестов. Переложил их в ящик с припасами, остальные оставил и отодвинул от борта.

Третий — поломанные амулеты и ошейники подчинения, оплавленные артефакты, обрывки цепочек. Хлам. Я приподнял один — по руке прошла слабая щекотка, фонит даже разбитый.

— Видишь? — я кивнул на хлам. — Из-за него ты фон не читала. Битые артефакты гудят даже мёртвыми.

Я закрыл и отодвинул ящик.

— А почему другие пузырьки не берёшь? Там целые ещё были, не начатые.

— Потому что это ширпотреб. «Феррейн», «Кёлер», «Пель». На колониальный рынок льют бочками. От «Феррейна» полдня знобит, «Пель» горчит так, что лучше и не пить. Эти, — я спрыгнул и понёс к кострищу первый ящик с припасами и тремя склянками, — Пестовские. Эталон качества.

Маша посмотрела на ящик с зельями ещё секунду, но спорить не стала.

— Идём к костру, — сказал я. — Поедим по-человечески.

Я поставил ящик с припасами около Петра и пошёл за дровами. Сектанты притащили их с собой из «Ухинска». В основном это были обрубки тропических стволов, тяжёлые, смолистые, для здешней болотной сырости в самый раз.

Костёр зажёг бензиновой зажигалкой. Латунный корпус с вмятиной и гравировкой ордена на боку. Пётр сунул её мне в руку в день, когда я перешёл из адептов в мастера. Сказал тогда: «Спичкой пусть в отчётах чиркают. В поле держи огонь под рукой». Покосился на наставника: тот сидел у кострища на бревне, смотря в одну точку.

Огонь занялся неохотно: дерево успело отсыреть. Но через десяток минут над костром уже висел котелок с торфяной водой, а ещё через полчаса я раскладывал по трём железным мискам кашу с тушёнкой. На огне же закипала новая порция воды для чая.

Первая еда больше чем за сутки показалась просто сногсшибательной. Даже галеты не ощущались такими пресными, как всегда. А вот чай отдавал железом.

Усевшись рядом с Петром, я протянул миску, но он никак не реагировал. Тогда я свободной рукой нащупал активатор.

— Ешь, — повторил я.

На этот раз Пётр взял миску. Ложка пошла ко рту мерно, как метроном. Глаза открыты и смотрят вперёд, но мимо огня, мимо меня. Старик жевал и глотал, и всё в нём работало правильно, но вот воли не было.

Восемь лет вместе. Тысячу раз сидели вот так у костра во время многочисленных выездов в отдалённые точки империи. Он научил меня всему, что я знал в оперативной работе. А теперь наставник ест из миски по команде амулета, что лежит у меня в кармане, и не вспомнит об этом, пока снова не станет собой.

Я перевёл взгляд на огонь, подбросил веток, а потом взял свою порцию и начал есть.

Маша грызла крекер и вдруг повела головой в сторону, к ближайшему грузовику.

— Он там. Под колесом.

Она отломила небольшой кусочек от галеты и положила на ладонь, вытянув руку.

Зверёк не показывался долго. Потом — рывком: не было — и вот он у самой ладони, схватил крекер, и снова нет. Появился метрах в десяти, на ящике, сел столбиком и принялся грызть, держа добычу в передних лапках. Глаза-бусины смотрели на нас, не мигая.

— Зачем кормишь? — спросил я.

— Не знаю, — Маша пожала плечами. — Он просто милый.

Минут через десять, когда мы уже потягивали болотный чай, зверёк снова возник у Машиного колена. Она опустила руку и провела пальцем по бурой спинке.

— Какой же он всё-таки хорошенький.

— Осторожнее, — сказал я. — Тушканчики заразу переносят. Смотри, чтоб за руку не цапнул.

— Не укусит.

Напарница продолжила гладить зверька. Ему это начинало нравиться: прижал к телу огромные уши-локаторы и прищурил глаза.

Я наклонился и потянулся погладить тоже. Зверёк дёрнул мордой, оскалил мелкие зубы и щёлкнул ими у самых моих пальцев. Я отвёл руку.

— М-да… Чем-то я ему не понравился.

— Он боится тебя.

Маша почесала зверьку под подбородком, и тот закрыл глаза, вытягиваясь.

— А их вообще кто-то держит дома? — спросила девушка.

— В колониях часто заводят. Дети их обожают. Зверёк неприхотливый, ест, что дашь, на руках сидит. У одного очень влиятельного фабриканта жил такой, говорят, всю жизнь с ним на плече ходил.

— А зачем везде с собой брал?

— Польза от него есть, — я подбросил ещё одно полено в огонь. — Зверь чует беду раньше человека. Где маг чужой, где тварь крупная, где засада — он стрекочет или замирает. Тот фабрикант всегда с ним ходил и на совещание брал: захрипел зверёк — значит рядом что-то не то. А тебе в детстве подобных историй не рассказывали?

— Нет, — Маша качнула головой, — не слышала такого.

— А мне отец рассказывал, — я подлил себе чаю. — Семья у меня на Сахалине жила, а отец вечно пропадал в колониях, месяцами. Как-то вот про тушканчика говорил, я запомнил. У него ещё кличка была… — я пару раз щёлкнул пальцами вспоминая. — Мотя.

— Мотя, — повторила Маша и усмехнулась зверьку у колена.

— А что с тем фабрикантом сталось? — спросила она, протягивая мне пустую кружку.

— С Пестовым? — я налил ей чаю, добавил Петру. — Начинал он с родовой зельеварни, довёл рецепт до совершенства. А поднялся на железной дороге: вся колониальная сеть его.

— Один человек, и все дороги его? — Маша подняла брови.

— Один. Без его рельсов тут ничего не ездит, — я помешал угли. — Но главное у него другое. Антимагия.

Маша внимательно слушала, не торопила.

— Оружие, пули, блоки для военной и гражданской техники. Это он открыл антимагическое вещество. И додумался ставить защитные контуры не на человека, а на машину. Броневики для колоний, а также представительские машины «Руссо-Балт» выпускают с его блоком антимагии. Такую машину ни один маг вскрыть не сможет, блок гасит чужое колдовство ещё на подходе. Хоть весь день перед ней камлай — впустую.

Маша перестала чесать зверька.

— Как наши антимагические пули? Это же идеальное оружие инквизиции против магов!

— Идеальное. Поэтому их и не купишь, — я качнул кружкой. — Весь антимагический припас под учётом, до последнего патрона. Каждый — в реестре, с номером. На руках только у инквизиции, и то по счёту, под роспись, сдал стреляные гильзы — получил новые.

Напарница кивнула, внимательно слушая.

— Если хоть один ящик такого пропадёт, считай, в империи тревога поднимется. Так как с этими патронами можно в одиночку положить отряд магистров и уйти. Поэтому за ними и следят строже, чем за иными артефактами.

— А Пестову, выходит, было можно. Раз он их делал.

— Делать — делал. На руках держать — нет, — я покачал головой. — Даже ему. Заводы под инквизиторской печатью с самого их основания, готовое сразу на склад под замок. Хотя, может, и была у него договорённость о небольшом арсенале, чтобы в экспедиции брать.

— А почему «была»? Где он теперь?

— Сгинул, — я пожал плечами. — Ушёл за внешнее кольцо лет двадцать назад, в очередную экспедицию за диковинами, и не вернулся. Ни тела, ни вести. Наследников прямых нет. Империю между собой поделили его сёстры: кто-то из них теперь и держит заводы, рельсы, патронные линии.

Маша смотрела на огонь и молчала. Зверёк перепрыгнул к ней на сапог.

Я хотел добавить ещё что-то, но осёкся.

В груди что-то шевельнулось. Будто в пустой комнате, где давно гуляло эхо, кто-то поставил первый предмет.

Почувствовал тепло внутри и замер с кружкой в руке.

— Что случилось? — Маша вскинула на меня глаза. Лицо она прочла раньше слов.

— Источник, — сказал я, расплываясь в улыбке, — сформировался, теперь наполняется.

Прикрыл глаза и прислушался к себе, как будто изучал кого-то другого. Источник прощупывался, но крохотный, магической энергии в нём было на самом дне, не больше напёрстка. Одна капля на дне огромного ведра.

— Сколько времени на это уйдёт? — спросила напарница.

— Посмотрим, — я открыл глаза. — А пока надо терпеливо ждать, думаю, неделя. Может, чуть меньше, может, больше. Каналы ещё плохо разработаны.

— А подстегнуть никак?

— Никак, — я качнул головой. — Пока первый раз до краёв не наберётся, дармовой энергией от макров его не наполнить, можно слабые каналы сжечь. Так что пока остаюсь немагом.

Девушка допила чай и поставила кружку рядом.

— Что будем делать дальше? — поинтересовалась она.

— Надо разобрать припасы. Посмотреть, что у нас есть и надолго ли хватит.

Мы скинули в деревянный ящик всё, что было с собой съедобного. Разложили по кучкам. Банки, галеты, сухпайки, чай, сахар. Я посчитал вслух, поделил на дни.

— Дней на десять точно должно хватить, — сказал я. — Если растянуть, то и на две недели.

— А потом?

— А потом думать будем. Сейчас обыщем тут всё ещё раз. Кабины, палатки, мешки, — я поднялся. — Смотри внимательно. Может, повезёт, и найдём завалявшийся свиток телепортации. Тогда сами уйдём, никого не дожидаясь.

— А как же сбежавший Артём? Он же может предупредить?

Я пожал плечами:

— Значит, будем ждать Захара и группу зачистки из инквизиции, а это может затянуться.

Маша кивнула и, положив на ящик небольшой кусочек крекера для зверька, пошла обыскивать южную часть острова. А я направился к северной, где у самой воды стоял притопленный грузовик с задранным капотом.

Обыскал две машины и принялся уже потрошить выставленные у кузова ящики, когда в центре лагеря у костра резко и громко застрекотал зверёк.

Я обернулся.

Между дровами и ящиком с едой ползала змея.

Толстая, с руку, серо-зелёная, с тёмным узором на спине. Голова приподнята, раздвоенный язык то и дело высовывался из пасти. Она направлялась прямо к сидящему Петру.

Я рванул напрямик, перепрыгивая через ящики.

Двадцать шагов.

Десять.

Автомат за спиной, но рука сама тянется к рунному ножу на поясе.

Я выдернул его на бегу.

Змея вскинулась на Петра.

Я упал на колено рядом. Левой прижал тело к земле, сразу за головой. Оно билось, тугое, скользкое, выгибалось под ладонью. Голова мотнулась ко мне, пасть раскрылась.

Ударил ножом.

Раз! Промах. Лезвие только слегка скользнуло по чешуе.

Прижал крепче. Ударил ещё.

Лезвие вошло как в масло.

Я повёл его, отделяя голову. Захрустело. Голова отвалилась, пасть ещё раскрывалась и закрывалась впустую, оголяя пару здоровых зубов.

Нижняя часть змеи выгнулась дугой, затем свернулась в кольцо. Я подхватил тело за кончик хвоста и отбросил подальше от костра.

Зверёк продолжал стрекотать, глядя на поверженного врага.

— Всё хорошо? — Маша уже стояла рядом с револьвером в руке.

— Мертва.

Я выдохнул, разжал пальцы на рукояти. Обтёр лезвие о мох, осмотрел Петра — тот сидел так же ровно, не моргнув, будто ничего не произошло. Тело змеи дёргалось ещё несколько минут.

Тушканчик смолк, спрыгнул с ящика и, подойдя к Маше, сел рядом.

— Молодец, — сказала она зверьку. Потом мне: — Выходит, не зря подкормили. Он раньше нас её учуял. Я даже в фоне не заметила, хоть и держу радиус.

— Змеи умеют маскироваться от сканирования. Не в первый раз такое встречаю. А зверёк и правда молодец, — я смотрел на дёргающееся туловище. — За это их и держат в питомцах.

Маша присела над змеиной головой, не трогая.

— Помнишь, когда мы только переместились сюда, сектанты у костра говорили про змей: тут, мол, крупные, жабу схватит — а потом её саму кто-нибудь сожрёт?

— Помню, — я вложил нож в ножны. — Вот это она и есть. Жаб глотает, а сама — длинноногу на ужин. Цепочка.

— Есть её будем?

Я покосился на девушку, прищурив один глаз.

— Если хочешь, могу тебе приготовить, — я кивнул головой на тушу. — У тебя сейчас магия жизни работает на полную, если что, с отравлением справишься.

— Эту мерзость? Ну уж нет, — Мария наморщила нос, сжав губы. — Пока у нас тушёнка не закончилась, ни за что.

Я оттащил тело подальше и притопил его в воде, засунув под мох. Потом подошёл к костру и плеснул себе ещё чаю. Зверёк подобрался ближе и сел у самого моего сапога, теперь не огрызаясь: видно, после змеи я в его глазах сменил масть с опасности на своего. Я не стал трогать тушканчика.

Пора было подводить итоги инвентаризации и решать, что делать.

— Маш, уйти отсюда своими силами мы не можем, — сказал я ровно. — Этот мир в земляном секторе шестого кольца. Чтобы открыть переход домой, нужно одно из двух: свиток телепортации или маг земли. Свитка мы не нашли. Мага земли среди нас нет. Захар ушёл с заложниками.

Маша слушала, обхватив колени.

— Значит, ждём, — продолжил я. — И тут как ляжет карта. Либо Захар доберётся до коменданта, доложит инквизиции, и за нами пришлют. Это может произойти завтра, а может и через неделю, а то и больше. Либо раньше спохватится секта, люди-то пропали.

— И что тогда?

— Тогда три расклада, — я начал загибать пальцы. — Первый: им плевать, спишут болото из планов — сидим, ждём Захара. Второй: пришлют малую группу, тихо, проверить да концы подобрать. У них явно маг земли будет, берём его и заставляем открыть портал домой. Третий, плохой: поймут, чего стоит храм с тремя переходами и аномалией внутри, нагонят силу. В этом случае в драку не лезем, уходим в болото, отсиживаемся.

— Значит, либо ждём своих, либо ловим чужого мага земли, — подытожила она.

— Либо прячемся, — я качнул кружкой. — Но да. В любом случае шанс есть.

— А пока тут сидим, припасов на десять дней.

— На десять, — я кивнул, — но десять — это если сидеть просто так. А можно растянуть, — я мотнул головой в сторону болота, к храму. — Помнишь разницу часов на поверхности и в храме? Там карман. Внутри проходит ночь, снаружи сутки. Так что ждём тут и съедаем половину еды, а потом переходим в храм.

— Пять дней тут, потом в карман?

— Да. Если за пять никто не придёт, спускаемся в подземелье и тянем припасы дальше. План такой.

Она кивнула. Дельных возражений не нашла, а пустых не бросала.

К вечеру опять заморосило. Серые облака над болотом потемнели, а от воды потянуло холодом. Мы перетащили палатку поближе к кострищу. Ночью не стоило ожидать открытия портала из «Кержака», там были блохи, а вот утром надо готовиться к возможным гостям.

На ужин была гречка. Я подозвал Петра амулетом, дал миску и приказал есть.

Он поднёс ложку ко рту, и рука дёрнулась. Будто кто-то изнутри на миг перехватил управление и тут же отпустил. Каша качнулась, чуть просыпалась через край.

Я следил.

Когда дал ему чай и приказал пить, он опять дёрнул рукой, разлив четверть кружки.

Маша тоже это заметила. Опустила взгляд в огонь, помолчала.

— Ослабь ошейник, — тихо сказала она. — Я загляну. Хочу посмотреть, что творится внутри.

С помощью активатора снизил влияние ошейника подчинения до минимума. Маша придвинулась к Петру, положила ладони ему на виски и закрыла глаза.

Долго.

Я смотрел на её сосредоточенное лицо, на Петра и считал про себя.

Она открыла глаза на тридцати.

Убрала руку.

Несколько секунд молчала, глядя на наставника.

— Тот, второй, поднимается, — наконец сказала напарница. — Медленно, но всё время вверх. Настоящего Петра он… поджимает. Оттесняет вниз. Места ему остаётся всё меньше и меньше.

— Сколько времени осталось? — спросил я.

Маша посмотрела на меня.

— Дня два. Может, два с половиной. Не больше.

Я молчал.

Мой новый источник будет наполняться неделю. Может, чуть меньше. Но всё равно в лучшем случае это целых пять дней. А Мария изгнание сделать не сможет, она ещё на четвёртом.

Пётр — два дня.

Я подобрал с земли веточку и сунул кончик в огонь. Смотрел, как он занимается.

Два против пяти.

Веточка прогорела почти до конца. Я бросил кончик в костёр и глядел, как его поглощает пламя.

Сидеть и смотреть, как попаданец в теле Петра планомерно выдавливает его, я не собирался. Никогда не умел бездействовать, если время идёт против меня. Ирония судьбы, что тринадцать лет назад я потерял семью, когда у меня впервые открылся источник. А сейчас, с переходом на шестой, мог потерять Петра.

Ночью так и не смог сомкнуть глаз, поэтому не будил Марию, дал отдохнуть. Дежурил, изредка подбрасывая дрова в костёр, и кипятил воду, наполняя фляги. Но не зря: к рассвету разложил всё по полочкам.

Портал из «Кержака» открывается под утро, около шести. Ночью в тот мир никто не суётся из-за блох. Несмотря ни на ранг, ни на размер источника — уж больно много этих мелких тварей там.

Потом окно около двух пополудни, а финальный проход в шесть вечера. Если спасательная экспедиция по наводке Захара соберётся быстро, что, с учетом всей бюрократической возни, маловероятно, то объявится, как и сектанты, утром.

Поторопятся, чтобы в «Кержаке» найти нужное место для открытия портала, тут по гати до храма ещё часа три, и такой же путь обратно. И нужно успеть до закрытия вечернего портала.

В любом случае гостей ожидать можно часам к девяти утра.

— Маш, подъём, — я тронул носком сапога её ногу в спальнике. — Если кто придёт, то через час, надо готовиться.

Девушка встрепенулась, коротко бросила взгляд на часы, потом на меня.

— А чего не разбудил на вторую часть дежурства?

Я ничего не ответил, лишь протянул Черкасовой полную миску каши.

— Ешь быстрее, и будем готовиться к засаде.

Она сноровисто вылезла из спальника, одним движением поправила причёску, перехватив волосы резинкой, и, отточенным движением проверив, на месте ли револьвер, села у огня.

Позавтракав, я усадил Петра в притопленную кабину грузовика и приказал не шуметь. Закрыл надёжно дверь, чтоб никакая местная болотная тварь бесшумно к нему не подобралась.

Сами с Марией легли по краям тропы, что вела с гати на остров: я за валуном, напарница за кузовом полугнилого ЗИЛа. Отсюда весь остров был виден как на ладони.

Тушканчик устроился на Машином плече, прижал уши и замер. Хороший сенсор. Если кто-то незаметно появится, точно даст знать.

Ещё день назад я бы и сам за тридцать метров знал, кто там идёт и чего хочет, теперь приходилось полагаться на напарницу и эту «крысу».

Ждали открытия портала.

Морось то начиналась, то стихала, где-то справа плюхнула в болотной воде какая-то мелкая тварь, наверно, мелкий жабогрыз.

Тушканчик вдруг подобрался. Уши встали, тельце вытянулось в сторону гати. Замер, как столбик.

Я подвёл автомат к плечу. Глянул на Марию — та уже держала болотную тропу на мушке.

Секунда. Две. Пять. Опять ничего.

Зверёк коротко свистнул и сел обратно. В осоке у воды качнулась тень и тут же ушла под воду.

Мария выдохнула, опустила ствол.

— Мелочь какая-то, — сказала она тихо.

— Ага.

В девять — никого.

К половине десятого — тоже.

Болото жило своей обычной размеренной жизнью. Где-то булькала трясина, вдалеке скрипело на ветру одиноко стоящее дерево.

— Может, позже? — спросила Мария.

— Может. Но если бы шли из утреннего портала, то уже были бы здесь.

К десяти я поднялся из укрытия и размялся. Спина задеревенела от лежания на сырости, хотя, будь у меня магия, я бы и не заметил этого мелкого неудобства.

— Никто не придёт, — сказал я. — Сегодня — точно никто.

Мария встала, отряхнула плащ.

— Значит, ждём дальше?

— Нет. Мы будем действовать. Переходим к плану «Б», — сказал я.

— И что ты планируешь?

Я кивнул в сторону болота и гати.

— Идём к развалинам. Внутрь, в карман.

Мария свела брови.

— Ты же вчера говорил, что тут ждать целесообразнее.

— Я тогда не знал, что у Петра так мало времени.

Она помолчала, глядя на болотную дорогу.

— Карман, — сказала она наконец. — Замедлить ему часы.

— Да. Внутри время ползёт. На наш час там выходит минут двадцать. Помнишь разницу, когда мы поднимались? Сутки внизу — трое суток снаружи. Посадим Петра в подземелье, и его двое суток растянутся в… — я прикинул, — считай, шесть обычных дней. Мой источник за это время как раз наполнится.

— А если нет?

— А куда ему деваться? Наполнение-то уже идёт. Главное выиграть время.

Мария кивнула.

Собрались быстро. Еды взяли только на двое суток, остальное я надёжно упрятал в ящики под тент грузовика. Забрал Петра из его схрона и через артефакт приказал идти следом.

За ночь гать снова подтопило. Я шёл первым, проверял грунт палкой, обходил места, где под мхом проседало. Мария следила за Петром, чтобы он ненароком не провалился.

Тушканчик сперва скакал рядом, по кочкам мха, потом пропал. Я уже решил, что он бросил нас и вернулся назад на остров, но минут через десять Мария тихо хмыкнула. Зверёк забрался ей на голову и, вцепившись лапками в длинные волосы, довольно щурился, прижав уши.

— Прибился, — сказала она.

— Вижу.

— Ему тут хорошо.

Я промолчал. Тушканчику в этом болоте и правда получше, чем нам.

Примерно на середине пути зверёк встрепенулся и начал водить огромными ушами-локаторами из стороны в сторону. А потом застыл, глядя вправо и слегка подёргивая одним ухом.

— Маш, что там? — спросил я, смотря в направлении, которое указывал пушистый.

— Длинноноги, — сказала Черкасова, проследив за моим взглядом. — Метрах в пятистах, большая группа.

Вдалеке виднелась группа из десяти особей. Крупные, тёмно-серого цвета, на высоких тонких ногах. Они ходили по протоке и тыкались мордами в воду. Кормились.

В каждой твари средний макр. А они мне были ох как нужны для следующего плана.

К обеду пейзаж вокруг сменился редкими камнями, потом валунами. Мох под ногами стал сухим, ломким, хрустел как солома. Впереди виднелась возвышенность с развалинами.

Добрались. Мария обходила лагерь: палатки, тенты, разбитые ящики. Искала свиток телепортации: тогда смогли бы уйти сами, никого не дожидаясь.

Я сверил часы, свои и Петра, чтобы после замерить разбег. Потом спустил наставника по гранитной лестнице, придерживая за локоть: ступени разной высоты, скользкие. Посадил у стены с письменами, приказал ждать.

— Сколько он там продержится один? — спросила Мария, когда я поднялся.

— Сколько надо. Ему сейчас всё равно, где сидеть.

Я оглядел лагерь.

— Нашла что?

Она качнула головой.

— Обошла всё. Свитков нет.

— Ничего. Тогда приступаем к плану «В».

Я закинул автомат на плечо, вытащил револьвер и зарядил магический ствол малым синим макром. К нужному месту как раз дозреет.

— И сколько у тебя этих планов в голове? — спросила напарница.

— Много. Но сейчас только «В».

— И что на повестке?

— Идём на болото добывать средние макры.

На моё счастье, длинноноги продолжили пастись там, где мы их видели. В лоб на них не пойти — опасно. Эти болотные твари могли разогнаться на своих длинных ногах и наброситься, предварительно закидав ядовитыми иглами. Их сила — внезапность и скорость броска. Нужно выманить монстров на место посуше, и желательно не всё стадо.

— Маш, жабогрызы рядом есть?

Она прикрыла глаза.

— Есть стайка десятка с два. К северу, в осоке.

— Гони их сюда, к камням, через открытый мох между нами и низиной. Надо выманить несколько особей.

— Как тогда, по дороге в храм? — кивнула она.

— Как тогда. Только в этот раз направляй не хищников, а дичь.

— Я могу, если что, скорректировать курс. Сколько надо длинноногов?

Я прикинул: чтобы наполнить источник пятого уровня, требовалось минимум два средних макра, значит, для шестого понадобится больше.

— Три минимум, можно четыре.

В Марии чувствовался опытный охотник, она провела жабогрызов точно под носом у хищников, разделяя стадо, и направила в сторону храма.

Мы залегли за валунами на сухом пятачке, шагах в двадцати от проплешины мха. Я снял автомат с предохранителя, проверил рожок. Два запасных положил рядом, на камень. Патроны, если что, можно не экономить: в лагере сектантов наберу ещё.

Через минуту с севера донёсся писк и плеск. Жабогрызы шли, не разбирая дороги, ровно туда, куда их тянул внушаемый Машей образ еды. Выкатились на открытый мох перед кучей камней, заметались, не понимая, зачем им сюда.

Длинноноги уже неслись по пятам.

Первый поднял голову от воды, замер. Потом сорвался.

Бросок.

Это был не бег к жертве, а словно выстрел из винтовки, не остановишь.

— Маш, в камни заманивай, чтоб длинноноги не могли выкидывать такие скоростные финты.

— Постараюсь, — напарница сжала губы и прикрыла глаза.

Жабогрызы прыснули в сторону камней. Длинноноги выбрались следом на проплешину между камнями, столпились над добычей, тыкали в мечущихся жабогрызов короткими мордами.

Вот теперь мой выход!

Я взял ближнего.

Очередь по ногам — тонким, как у цапли.

Перебил.

Тварь завалилась набок, забилась, ядовитые иглы веером пронеслись в стороны, но без цели.

Добил по корпусу. Отдача в плечо, гильзы в мох.

Один готов.

Тут же сменил рожок на новый.

Второй почуял меня, развернулся. Тело подобралось, иглы встали дыбом — сейчас стрельнёт.

Я вжался за валун.

Игла шла сбоку, длинная, словно стрела, выпущенная из арбалета. Она чиркнула по камню недалеко от моего лица и ушла в мох. А в шкуре, там, откуда вышла игла, на миг открылась прореха. Голое мясо без колючек.

Туда и всадил. Почти весь рожок в одну точку. Зверюга задёргалась, осела.

Второй готов.

Опять сменил рожок, но с третьим уже справилась Мария из револьвера. Раненый длинноног на полном ходу врезался в один из камней, когда девушка выцеливала его бок. Видно, внушила твари, что этот здоровый валун и был врагом.

Монстр замертво свалился на мох. А Маша, не тратя патроны на ненужные контрольные выстрелы, лишь брезгливо убрала револьвер в кобуру.

Третий.

Последний почуял нас и безошибочно помчался прямо к укрытию.

Я забросил автомат за спину и вытащил револьвер. Макр в пистоле уже набрал силу для выстрела.

Бах!

Отдача швырнула руку вверх. Из ствола вышел ледяной шар размером с яблоко и начал постепенно увеличиваться до размера арбуза. Голову твари обдало стужей, заморозило, и шар взорвался мелкими ледяными осколками.

У длиннонога подкосились конечности, и он рухнул, пропахав по земле несколько метров.

Четвёртый готов.

Пятый пробрался сквозь лабиринт камней и на полном ходу помчался обратно к стаду, в трясину.

— Четыре, — сказала Мария, поднимаясь.

Я опустил револьвер, оглядываясь по сторонам. Жабогрызы разбегались прочь.

Сбоку зашуршало. Из-за валуна вынырнул тушканчик: где-то прятался весь бой, а теперь возник как ни в чём не бывало. Подбежал к ближней туше, обнюхал и принялся жрать.

— Эй, — сказала Мария. — Они же ядовитые, что ты творишь?

Зверёк не отреагировал. Жевал.

— Похоже, ему без разницы, что твои крекеры, что тухлое болотное мясо.

— Шустрик, нет! — возмутилась она. — Ну хоть не с этого края, там же яд с игл накапал!

Зверёк бегло бросил взгляд на неё, подёргивая ушами, и продолжил.

— Маш, ты что, уже имя ему дала?

Девушка пожала плечами и начала перезаряжать револьвер.

Потрошить пришлось аккуратно. Макр у длинногонога, как и у большинства тварей, находится в небольшом отростке у основания шеи. Вот только шеи у них были короткие, а тело в ядовитых иглах.

Рунным ножом я подрезал шкуру у затылка, отгибал колючую кожу, нащупывал позвонки.

— Маш, придержи. Вот тут, чтоб иглы не упали мне на руки.

Напарница взялась за кожу с двух сторон, натянула, сильнее удерживая. Я в этот момент как раз нашёл отросток и вскрывал его лезвием.

Туша дёрнулась. Мария перехватила, рука соскользнула.

— Ой…

Одна из игл прошла вскользь по моему запястью. Распорола рукав куртки и царапнула кожу.

Яд сразу обжёг руку. Но я не отвлёкся и доделал начатое, извлекая из монстра серо-коричневый средний макр.

От соприкосновения с ядом боль уже доползла до локтя и поднималась выше.

— Дай, — Мария перехватила мою раненую руку. Закрыла глаза.

Жжение остановилось на полпути к плечу и пошло назад. Через несколько секунд — ничего. Кожа на запястье стянулась тонкой полоской, и царапины как не бывало.

— Извини, — сказала она, не открывая глаз ещё пару секунд. — Соскользнула.

— Бывает.

Я обратил внимание, как легко она лечит, будто между делом. Словно не магией работала, а так, ворот поправила. А у меня внутри — ещё на дне. Сейчас любая такая царапина могла уложить меня, и сам бы я с ней ничего не сделал.

— Раньше я бы шкуру снял за пару секунд.

— Не переживай, я прикрою, — Мария отпустила руку. — Держи тушу крепче.

Я хмыкнул, взявшись потрошить следующую тварь.

Четыре средних макра легли в кошель. Землистые, мутноватые, с косточку сливы каждый.

Я обтёр нож о мох, вложил в ножны. Достал флягу, отпил заваренного ночью чаю.

Протянул Марии. Та сделала пару глотков, вернула.

— Идём, Пётр ждёт.

Шустрик в последний раз цапнул кусок туши и понёсся следом, обогнал нас и сел на тропе столбиком, поджидая. Будто это он тут вёл, а мы плелись следом.

Обратно добирались больше двух часов. Итого прошло шесть, как я спустил Петра в пещеру: гать, охота, потрошение, дорога обратно.

Интересно, как там наставник?

Спустились.

Наставник сидел у стены, там, где я его оставил. Лицо без эмоций.

— Прощупай, — сказал я, уменьшая воздействие ошейника подчинения, — сколько у него теперь.

Мария присела, положила ладони старику на виски, закрыла глаза и не шевелилась.

Я считал про себя.

Открыла через сорок секунд, это долго для простого прощупывания.

Она смотрела на меня и ещё две секунды молча.

— Тот, второй, поднялся ещё. Сильно.

— Насколько?

— Будто прошло часов шесть. Не два.

Снаружи — шесть часов. Внутри подземелья прошёло два. Наши часы с Петром расходились сейчас примерно на это время. Но подселенец сожрал наставника как за шесть. Карман придержал Петру дыхание, сердце, кровь — всё телесное. А чужая душа лезла наверх в полную силу, как если бы никакого кармана и не было вовсе.

— Замедляет тело, — тихо сказал я, — не магию. Магия тут идёт как обычно.

Вот зачем сектантам нужна эта нора! Не просто прятаться, а гнать колдовство. Ритуал, на который наверху ушли бы сутки камланий, тут можно провернуть всего за восемь часов. Целая мастерская под землёй, где магия кипит, а часы стоят.

Теперь я убедился, что этот храм был ценным активом для сектантов, и они наверняка придут сюда снова.

— План «Б» мёртв, — сказала Мария.

— Мёртв. Как и «А».

Девушка смотрела на меня.

— Сколько ему осталось? — спросил я, глядя на Петра.

— Меньше двух суток, дня полтора от силы.

Мне же ждать ещё четыре дня. В лучшем случае.

Оставалось последнее.

— У меня четыре средних макра, — сказал я. — Залью в источник. Может, удастся подстегнуть.

Мария выпрямилась.

— Ты сам говорил, что нельзя. Пока первый раз до краёв сам не наполнится, дармовая энергия мимо пройдёт. Да и каналы можно сжечь, они же сейчас только формируются для нового сосуда.

— Говорил.

— Тогда зачем?

— Затем, что других вариантов нет.

Она сжала губы. Потом зашла с другого края — спокойно, без напора, как бы рассуждая вслух:

— А ты вообще знаешь, как на шестом источник наливается? Хоть раз видел?

— Нет.

— Вот. На пятом одно, на шестом может быть совсем другое. Ты ставишь всё на срок, которого не знаешь.

— Когда я перешёл на пятый, источник заполнился за день. Лёг спать с пустым, проснулся полный. На четвёртом было ускоренное наполнение, он залился за два часа. На третьем больше четырёх дней мучился. На шестом… — я пожал плечами.

— Ну да, — Мария отвела взгляд к чашам с зелёным огнём, — индивидуально.

— Если каналы сожгу, то эта рана со временем заживёт.

— Может, и заживёт. За месяц-другой. А может, и нет.

— Рискну.

Я сел на холодную плиту, спиной к колонне. Достал кошель, вытряхнул четыре средних макра на ладонь. Закрыл глаза.

Нащупал источник. Каналы вокруг тонкие, едва пробитые, как первые ручейки на сухой земле, они наполняли его магией.

Сжал макры в руке, вытягивая энергию. Жар по руке от запястья к плечу. Резкий.

В предплечье стрельнуло. Дёрнуло. По коже изнутри прокатило огнём, и у локтя остался тонкий горячий рубец боли.

Я стиснул зубы и продолжил. Боль не отпускала, расходилась по телу всё глубже и глубже, от самой кожи до костей.

Вмиг энергия исчезла.

Я разжал кулак — в руке четыре пустых стекляшки.

А источник так и остался на самом дне.

Канала, идущего от источника в правую руку, больше не было. Сжёг. Один, но сжёг. Теперь магии в руке не будет, пока не заживёт. Если заживёт…

Я сел, прислонившись к колонне, и держал руку на весу, чтоб не тревожить.

Спасение не пришло.

Храм не дал Петру времени.

Макры не залили источник.

И канал спалил.

Мария присела рядом, потянулась к моему локтю.

— Не трать, — сказал я. — Заживёт.

Она убрала ладонь.

Я посмотрел на Петра. Восемь лет вместе. Неужели на моих глазах эта ненавистная иномирная тварь выживет из тела моего наставника⁈

Ненавижу!

Я подобрал с пола одну из стекляшек, оставшуюся от макра. Покатал её в пальцах. Поднёс к зелёному огню чаши — на просвет.

Пусто.

Отпустил, она упала обратно на плиту.

Полтора дня у Петра. Четыре — у меня. И минус один канал.

Я сидел на холодной плите, спиной к колонне, и держал правую руку на весу, чтоб не тревожить.

Цифры не сходились, как их ни складывай. И всё же я складывал уже битый час.

Мария задремала у стены, а в железных чашах ровно горел зелёный огонь.

Я больше не мог думать о Петре.

Думал про время, и как его хоть немного выиграть.

Аномалия в подвале держит всё физическое, но не может сдержать магическое. Это мы поняли ещё вчера, когда проверили на двух циферблатах: час в подвале равен трём на поверхности. Но вот чужая душа в теле Петра она как магия, её не замедлить.

И тут меня царапнуло.

А мой-то источник, как он? Тело или магия?

Я прикрыл глаза, нащупал его внутри. Медленный рост, как на поверхности.

Тело.

А раз тело, значит, карман и его тормозит. Втрое. Этот час, что я сидел здесь и ждал наполнения, источник наливается медленнее, чем наверху. Я-то думал, пещера крадёт время у одного Петра, мне в плюс. А она крадёт у обоих. Петра выедает в полную силу, а мне льёт по капле, через раз.

Я снова внимательно прислушался: может, на шестом наполнение идёт иначе, может, оно магическое, и тогда карман его не тронет, и эта несчастная нора всё-таки мне в помощь, но нет. Наполнялся источник за счёт тела, за счёт каналов, которые пронизывали тело мага.

Я открыл глаза.

Пещера не просто бесполезна. Она вредна вдвойне. Лишние двадцать минут здесь — это час потерянного наполнения там, наверху, на честной скорости. Я сам себя загнал в яму.

— Маш, вставай, быстрее.

Девушка сразу открыла глаза, ровно села.

— План «Г»?

— План «Г», — подтвердил я, — поднимаемся наверх.

— В чём суть?

— Источник в первый раз после перестроения наполняется только за счёт тела. А карман тело тормозит. Тут, внизу, я наполняюсь втрое медленнее, чем там, — я мотнул подбородком к потолку.

Она помолчала, глядя на Петра, сидевшего у стены.

— Значит, наверх. И там процесс пойдёт быстрее.

— Втрое быстрее. Да и подходы к храму лучше контролировать, вдруг всё же кто-то придёт.

Поднимать Петра по гранитной лестнице пришлось так же, как вчера спускал: придерживая за локоть. Вот только светляки, которые всё это время горели в переходах и на подъёме, погасли. Магия исчерпала свой лимит на это колдовство.

Мария шла первой, усилив магией жизни чувствительность глаз, она видела в темноте, как кошка. Я же с Петром поднимался неспешно, боком, нащупывая ногой край каждой ступеньки, тянул наставника за собой. Старик раз оступился, ухнул коленом о камень, но не вскрикнул, а молча встал и продолжил путь.

Наверху уже был вечер. Солнце, скрывшееся за тёмными дождливыми облаками, должно было вот-вот уйти за горизонт. Глянул на часы: четвёртый час дня. Я уже привык к этой арифметике и не удивлялся.

Лагерь разбили быстро. Натянули тент между двух полуразвалившихся стен, сделали небольшой костёр в укрытии от мороси.

Усадил Петра на деревянный ящик и сел лицом к гати, чтоб видеть подходы.

Следующий день провели у храма, я не стал срываться на остров поутру. Решил отдохнуть и набраться сил. Всё, что я мог сделать для Петра, я сделал. Теперь оставалось лишь ждать и надеяться на чудо.

Гать молчала. Видимо, утренний портал из «Кержака», как и вчера, не выплюнул никого в этот мир. Болото жило своей размеренной жизнью: где-то булькала трясина, выли на слабом ветру камни.

Шустрик караулил наш лагерь, забравшись на самый высокий обломок стены. Он то и дело вращал своими ушами-локаторами, реагирующими на малейший шорох. Несколько раз замирал столбиком, настороженно принюхивался.

Источник наливался. Медленно, по-честному, как и на третьем уровне когда-то. Такими темпами раньше пятого дня не наполнится. Поздно. На трое суток позже, чем нужно Петру.

К вечеру я отоспался, вволю отдохнул. Принялся за кашеварство. Гречка с тушёнкой — моё любимое походное блюдо. Быстро, сытно и вкусно.

Пётр ел по команде. Рука работала как метроном: от тарелки ко рту и назад. Алюминиевая ложка то и дело ударяла по металлической плошке. Я отвёл глаза, подбросил дров в костёр.

Тушканчик забрался на колени к Марии, грыз галеты и поглядывал на меня без всякой любви.

— А кто его построил-то? — Мария кивнула на руины, отхлёбывая из кружки чай. — Камень древний. И письмена на стенах не наши, ни на один язык не похожи.

— Никто не знает, — я подлил наставнику чая. — Старше колоний. Пётр Великий открыл первый портал в Уральских горах три века назад, а подобные строения тут встречаются практически по всем мирам. Вот только чаще всего их растаскивают как дармовой стройматериал первые поселенцы. Это сейчас такие места пытаются отыскать и изучить, а раньше нужно было выживать, не до разгадок тайн было.

— А что, есть учёные, которые всерьёз занимаются только ими?

— Есть, я учился у одного из них.

— Ушинский?

Я кивнул.

— Как ему только удавалось читать те тексты на стенах? — Мария покосилась в сторону входа в подземелье.

— Мой родовой учитель посвятил этому всю свою жизнь. Таких людей единицы. Думаю, поэтому сектанты его и выкрали тринадцать лет тому назад. Он лучший.

Мария смотрела на стену, около которой мы сидели, на ней тоже угадывались потёртые временем буквы.

— Жутко, — сказала она. — Сидим в чужом доме, а хозяина уж несколько веков нет.

— Или даже тысячелетий, — усмехнулся я. — В нашем деле все дома чужие.

— А три перехода зачем? Кто строит храм с тремя дверьми в разные миры?

— Тот, кому надо ходить по этим мирам, не спрашивая ни у кого свитков и разрешения, — я помешал угли. — Узел. Один в «Кержак», два дальше, в седьмое кольцо. Но такое место и правда надо ещё поискать. Захар говорил, что в земляном секторе больше не встречал подобного.

— Удобная штука, — тихо сказала напарница. — Для того, кому есть что прятать по разным мирам.

— Вот именно.

Я хотел добавить ещё что-то про секту, но осёкся.

В груди отдало теплом. Почувствовал прилив сил, будто открыли вторую заслонку. Я замер с веткой в руке, прислушался к себе.

Источник стал наливаться быстрее.

Каналы вдруг увеличились, будто кто-то разом расширил русла, и наполнение хлынуло не ручьём, а потоком.

— Что? — Мария вскинулась, прочла лицо раньше слов.

— Разгоняется, — я не верил себе и потому говорил тихо. — Источник прёт.

— Ты же сам говорил, что пять дней.

— Говорил, что не знаю. На пятом одно, на шестом может быть совсем другое. У каждого мага источник наполняется по-своему.

Я прислушался ещё. Не верил. Уже привык, что время идёт против меня, и теперь ждал подвоха.

Но подвоха не было, источник стремительно наполнялся.

— Прощупай Петра, — сказал я. — Сколько у него ещё времени?

Мария отставила кружку, придвинулась к наставнику, положила ладони ему на виски и закрыла глаза.

— У самого края, — сказала она через полминуты. — Настоящего почти не осталось. Тонкая полоска внизу, и всё. Чужой занял почти всё место.

— А точнее?

— Часы, — она подняла на меня глаза. — Игорь, максимум шесть.

Я снова нырнул в источник. Тот наливался, каналы ширились на глазах, как ручьи в половодье. Все пять каналов: один от головы, два от ног и ещё два от рук. Вот только от правой руки канал был крохотный, словно ручеёк.

Я прикинул объём источника и скорость наполнения.

Есть шанс.

Гонка пошла ноздря в ноздрю.

Часы против часов.

В ночи я наконец почувствовал, что могу творить магию.

А настоящего в Петре, по последнему прощупу Марии, оставалось на донышке. Кто кого обгонит, решалось теперь не сутками и даже не часами, а минутами.

Тянуть нельзя.

— Готовься, — сказал я Марии. — Сейчас. Твоя работа — держать его живым. Я полезу глубоко, тело будет рвать и колотить, наставнику станет худо. Сердце, дыхание — всё на тебе. Не дай ему умереть, пока я работаю.

— А сила? Тебе подкачать?

— Не дотянешься. Шестой уровень не подпитать с четвёртого, только каналы мне спутаешь, — я опустился перед наставником на колени. — Держи плечи и держи в нём жизнь. Этого хватит.

Она кивнула, без лишних слов перехватила Петра под лопатки, прижала.

Я снял ошейник, и Пётр тут же вспыхнул красным свечением. Положил ладони ему на виски.

И тут чужой почуял меня.

Я открыл прямой канал между мной и Петром, потянулся в верхний слой — и наткнулся не на сонную муть, как ждал, а на живой гладкий голос. Он лёг мне прямо в голову, тёплый, спокойный.

«Ну здравствуй, здравствуй, Игорёк!»

Я не ответил. Стал нащупывать, за что схватить этот огромный чёрный сгусток, который почти полностью поглотил моего наставника.

«Погоди».

Я молчал, работал.

«Ты мне нравишься, мы с тобой похожи, — чужак говорил неспешно, будто у нас вся ночь впереди. — Я знаю, чего ты хочешь. Месть за семью. Спасти Ушинского. Мне это сделать — раз плюнуть».

«Пошёл вон!»

«Не спеши. Оставь мне немного места внизу, и я отдам тебе врагов одного за другим. Ты ведь этим живёшь, я вижу».

Я прижал чужое сознание ладонью канала. Оно дёрнулось, скользнуло вглубь.

«И старика терять не придётся. Подумай. Ты уже похоронил отца, мать, сестру. Учитель твой где-то в цепях. Остался один Пётр. Если прогонишь меня, неизвестно, проснётся он или нет. А оставишь — точно будет жить. Я тихий. Мы уживемся вдвоём, и никто не заметит. Зачем тебе ещё одна могила?»

Складно. По больному, точно по больному.

Я слушал и работал. Нащупал чужое биение целиком, обвёл его, как обводят занозу под кожей, прежде чем поддеть.

«Сделаю тебя магом четырёх стихий: огня, воды, воздуха, земли. Никаких порталов ждать не надо, сам откроешь любой. Императором станешь, если захочешь. Отдай мне это тело, и уже через год будешь в Зимнем дворце».

Я продолжал наседать, а попаданец всё не затыкался.

«Пётр предал тебя, — обыденно сказал незваный гость. — Ты подумай, он же бросил тебя ради Ордена Осьминога. Я знаю, ты видел метку. Спроси себя: кому ты пытаешься помочь? Он предатель. А я дам тебе всё, чего только пожелаешь».

Я не ответил. Толкнул силу внутрь.

Тело наставника выгнулось дугой. Изо рта раздался звук из двух голосов: верхний, человеческий, и нижний, низкий, как далёкий обвал в горах. Они дрались за одно горло. Мария навалилась на плечи всем весом, удерживая, ладони у неё уже светились бледно-зелёным — держала жизнь в Петре, не отпускала.

«Дурак… нас не горстка… оглянись, нас вокруг тебя…»

Дальше — ни слова. Только два крика в одном горле.

Я давил.

Сила шла из левой ладони ровно. Из правой — рвано. Сожжённый канал больше мешал, чем помогал, но выбора не было. Терпел.

Чужое сознание отступало. Медленно. По миллиметру. Я шёл за ним вглубь. Давил его и тянул, словно старый ржавый гвоздь в живом дереве. Он цеплялся за всё, что только можно.

К исходу ночи источник почти опустел.

Левая рука перестала слушаться, пальцы свело. Чужое сознание сжалось в точку под грудиной, в последний тугой комок, и уже не рокотало, а скулило на одной тонкой ноте.

И оборвалось.

Лопнуло, как струна под ножом. Сразу, в один миг, на полуслове.

У меня получилось, я прогнал эту гниль!

И тут же меня повело, тело обмякло.

Я убрал ладони от висков Петра и видел, как они дрожали. Источник в ноль, как сразу после перехода. Из носа текла кровь.

Сел прямо перед наставником на холодный камень. Бросил взгляд на наручные часы. Шесть утра.

Больше трёх часов я выдавливал из старика чужую душу.

— Жив? — выдохнул я.

Мария кивнула, аккуратно прислонив Петра к стене.

— Жив, он там один, — наконец сказала Черкасова, улыбнувшись.

Я знал, я видел это по исчезнувшему красному контуру, по вздымающейся от вздохов груди.

Нашарил в мешке фиолетовый пузырёк, сорвал пломбу, выпил половину. Энергетик прошёлся по жилам горячей волной.

Пётр приходил в себя медленно.

Сначала дрогнули веки. Потом он глубоко вдохнул, со всхлипом, как ныряльщик, выбравшийся наверх. Я сидел и смотрел.

Глаза открылись.

— Игорёк, — тихо сказал старик, всматриваясь в моё лицо. — У тебя кровь из носа. Сильно этот гад тебя?

Я невольно хмыкнул. Он. Только продрал глаза, а уже проверяет, цел ли я.

— Цел, — бросил я и, не дав наставнику договорить, вскочил, притянул к себе и крепко обнял.

Разжал руки. Отвёл глаза, налил из фляги воды в кружку, сунул наставнику. Он взял двумя руками, расплескал, выпил остатки.

— Долго я? — спросил наставник.

— Пару дней.

Мария поймала мой вопросительный взгляд и тут же всё поняла.

— Источник есть, слабый. Наливается еле-еле, но наливается.

— Пользоваться сможешь? — спросил я Петра.

— Помаленьку, — старик усмехнулся уголком рта, и от этой усмешки у меня отпустило что-то в груди. — На зайца хватит, на медведя — нет. Бурый бы меня сейчас засмеял.

Я разжёг костёр пожарче, поставил воду. Пётр кутался в плащ, грел руки о кружку. Мы молчали. Молчать с ним было привычно и хорошо.

А потом я поднял глаза и увидел метку.

Рукав сполз. На внутренней стороне левого предплечья — фрагмент щупальца. Маленький, аккуратный, тёмный. Кожа давно сжилась, без покраснений. Лет десять, может, больше.

Я ничего не сказал. Просто задержал взгляд.

Пётр проследил, куда я смотрю, и не дрогнул. Поднял руку с татуировкой и повернул рисунком ко мне.

— А, это… — он провёл по метке ладонью, неспешно, как стирают мел с доски. — Заметил, значит. На алтаре ещё, да?

Под его ладонью щупальце поплыло, размылось и сошло на нет. Осталась чистая кожа.

Я смотрел на голое предплечье и молчал.

— Это косметика, — сказал Пётр. — Магия жизни, второй уровень. Самый что ни на есть ширпотреб. У любой барышни в Петербурге такая в запасе: родинку убрать, синяк свести, морщину разгладить. Девичий дар, бесполезный в поле, — он опять усмехнулся. — У тебя нет, и у неё, — наставник кивнул на Машу, — нет. Вам вместо него сканирование местности досталось, по делу. А мне вот «пудреница».

— Старый на вид, — сказал я, — кожа сжилась.

— Так в том и работа, — наставник развёл руками. — Свежак любой дурак намалюет. А ты попробуй так рисунок положить, чтоб татуировка старой казалась. Как шанс появился в караван попасть, так я постарался, чтобы сойти за своего.

Мария сидела тихо, переводила взгляд с него на меня.

— Да… ты, конечно, жару дал. Еле догнал тебя, ещё бы немного и… — сказал я.

Пётр улыбнулся, глядя на меня, потом довольно отхлебнул чаю.

— Но ведь ты успел.

— Это было на грани, — я покачал головой.

— Ты же караван с артефактами уничтожил?

— Сравняли его с землёй в «Данилино».

— Молодцы, — Пётр наконец бросил взгляд на Марию, кивнул. — А это, значит, твой новый напарник?

— Да, разреши представить, Мария Черкасова, адепт.

— Очень приятно, Пётр Христофорович, — он кивнул. — Вы, милочка, с этим молодым человеком построже. Иначе вас в такие дебри заведёт, что потом месяц будете выбираться.

— Уже завёл, — усмехнулась Маша, потупив взгляд.

— Ну, судя по пейзажу, мы сейчас находимся в окрестностях храма в «Орске». А где остальная группа? Когда будем перемещаться в «Кержак»?

— Это как бы все, — я перевёл взгляд с Петра на Марию и обратно.

— То есть все? — Христофорович помотал головой, оглядываясь. — Сектантов было двадцать восемь человек. Как вы это сделали вдвоём?

— С нами ещё маг земли был, Захар Снежный. Как заложников освободили, умчался с ними в Песчаный. А мы тебя вызволять остались.

— Снежный… где-то я эту фамилию уже встречал… — Пётр почесал подбородок. — Правильно понимаю, что свитков телепортации у тебя нет, и мы ждём, пока явится зачистка из инквизиции?

Кивнул.

— Ох, Игорь, Игорь… — наставник закатил глаза.

— А что Игорь? Кто из нас в караван внедрился, а потом пришлось нестись и спасать?

— Молчу, молчу, — старик поднял вверх ладони, но по глазам было видно, что он ни капельки не сожалел.

— Риск того хоть стоил? — спросил я, подливая наставнику чаю.

— А то! — он вновь повеселел, как будто ещё недавно не был на грани жизни и смерти. — Метку нарисовал, свою магию притопил до третьего, чтоб не светить уровень. А менталисты у них такие недоучки, что жуть.

Пётр с улыбкой отхлебнул чаю, продолжил:

— Ну я, значит, с ними хожу, мелкую работу всякую делаю, а сам в прошлом ковыряюсь. Конечно, блок стоит у них в сознании мощный, на татуировку завязан. Если с чтением перегнуть, то защита срабатывает и носителю… — старик резко мотнул головой, — всё, кирдык. Так я случайно в начале рейса одного и убил, но обошлось, — он улыбнулся.

Тушканчик спрыгнул со стены к Петру, насторожённо обнюхал.

— А у тебя есть съестное? А то голодно очень.

Я кивнул и потянулся к котелку с остатками вчерашней каши. В животе предательски заурчало, видно, и правда стоило подкрепиться. Я разложил еду по мискам и протянул порцию Петру.

Ели молча. Старик поставил миску на колени, ложку держал правой, а левой подпирал, чтоб не дрожала.

На улице уже рассветало. По часам семь пятнадцать. Болото за тентом серело, опять эта морось висела ровной пеленой. Я посмотрел на наставника: тот довольно отставил миску, отпил чаю и откинулся на каменную кладку развалин, поглаживая живот.

— Так вот, — продолжил он свой рассказ, — я по верхам лазаю всю дорогу: кто что везёт, кто кому докладывает, откуда, зачем. А потом ко мне в кабину шаман сел, а ментального блока у него нет. Либо повреждён, либо вообще отсутствовал.

Я невольно подался вперёд, внимательно слушая.

— Вот я еду, рулю, а сам у него в мозгах ковыряюсь. Игорь, ты не поверишь, я у него столько информации про Орден Осьминога нарыл… Много, очень много… — Христофорович опять расплылся в улыбке, глядя на меня.

Вдруг чуйка в груди забила тревогу. Источник у меня был почти на самом дне, за тот час, пока мы общались с Петром, что-то уже накапало, и этого хватило, чтобы сканирование запустилось само собой, фоном.

Шустрик вскинул уши. Замер столбиком, развернулся вправо, в сторону входа в подземелье.

Пётр хотел было продолжить, но осёкся, повёл головой вбок, как слепой на звук.

— Чуешь? — выдохнул он.

— Открывается портал.

Я бросил миску с кашей.

— В укрытие!

Схватил Петра за плечо, потянул вниз и вбок, за развалины, прочь от места рядом с подземельем, где воздух пошёл рябью.

Мария схватила наши сумки и автомат, укрылась рядом.

В десяти метрах от нас, между обвалившимися стенами и спуском в подвал, начала образовываться воронка с алыми краями.

Пять секунд.

Десять.

Ничего.

И вот из портала начала медленно вылезать здоровая голова какой-то твари.

Тело монстра вылезало из портала толчками, кольцо за кольцом. Голова — сегментная, в роговых пластинах, величиной с бычью. Жвалы ходили вхолостую, пробовали воздух. Тело — длинное, членистое, с частоколом ног по бокам. Каждая пара цепляла камень и подтягивала следующее звено.

Мерзко.

Это была здоровая степная сколопендра. Метров шесть, если не больше.

Заметил сразу, что идёт неправильно: тварь не помчалась по округе в поисках еды, не рыскала туда-сюда. Она пёрла строго вперёд, как по нитке. Тварь вели.

— Маш, у неё поводок, — тихо сказал я. — Сейчас появится хозяин.

Мария уже достала револьвер, готовясь начать стрельбу.

— Зоокинетик? — выдохнула она.

— Он самый.

— Это сектанты, — озвучил нашу общую догадку Пётр.

Как только из портала появился последний сегмент твари, начали выходить и люди.

Первый, в сером балахоне, не сводил глаз с монстра — вёл. Следом слаженная группа из трёх магов, у двоих над ладонями тут же вспыхнули огненные шары. А третий прикрыл всю группу воздушным куполом.

Вышел пятый маг, и воронка закрылась, стоило ему только махнуть рукой. Вот этот меня интересовал больше всего. Маг земли.

Нас они не заметили. Возможно, зоокинетик и начал сканирование, но что он мог противопоставить трём инквизиторам? Наш верхний слой мог пробить только маг высшего уровня, такой, как Софья Михайловна. А этот… нет.

Итого: зоокинетик, землевик, два огневика и воздушник. Пять. Тварь шестая, и она, похоже, была самым опасным врагом для нас.

Её бы из пистоля, но заряд будет набирать силу около получаса, а из автомата такую махину не замочишь. Насекомоподобные виды монстров уж больно живучие.

Я прикидывал, с чем ко всему этому подступлюсь. Источник на дне. Правая рука мёртвая. Радовало только то, что антимагии была целая обойма, значит, шансы есть. К тому же ещё и энергетик держал на ногах, но злость держала крепче.

Пётр придвинулся ко мне, тяжело дышал, после изгнания он держался на одних только волевых.

Шустрик забрался под складки плаща Маши и не пищал: понимал, что нельзя. Девушка посмотрела на меня, ожидая решения.

— Заряжай антимагические в барабан, — сказал я.

Мария вынула разрывные из камор и перезарядилась.

— Значит, так: Маша, бьёшь по серому, тот теряет поводок. Пётр перехватывает тварь. Я тем временем займусь нашим обратным билетом — землевиком. Остальных в расход.

— Это какой план? — буркнула девушка, повернувшись к врагам. — Мы уже до «Д» дошли?

— «Я», — криво улыбнулся в ответ. — Работаем.

Выгреб из кошеля последние две горсти мелких макров. Пистоль заряжать уже поздно, так что используем их для источников. Половину забрал себе, другую протянул наставнику.

— Наполняй источник. И покажи нам, неспособным, на что способны настоящие зоокинетики-инквизиторы.

Наставник зажал макры в кулаке, прикрыл веки.

Я проделал то же. Жар пополз от кулака вверх по левой руке — по правой нельзя, там пусто, сожжённый канал ныл сухой ниткой. Источник принял. Этого, конечно, мало, но иного выбора нет, нужно действовать.

Сколопендра уже начала движение по спирали, изучая территорию. Ещё один круг — и мы окажемся у неё на пути.

— Сейчас, — выдохнул я.

Мария ударила.

Серый тут же дёрнулся, схватившись за виски. Поводок ослаб, а затем порвался.

Сколопендра встала на дыбы первой третью тела, готовясь смыться от приносящих боль людей.

— Пётр!

Старик уже вытянул раскрытую ладонь. Лицо вмиг посерьёзнело, жилы на шее вздулись.

— Тяжёлая, гадина… — прохрипел он. — Долго не выдержу.

— А долго и не надо.

Тварь крутанулась на месте. Замешкалась на какое-то время, не понимая, чего она хочет: убежать или служить новому господину.

Одна секунда.

Вторая.

Развернулась.

И помчалась на сектантов.

Я же следил за обстановкой и одновременно вёл атаку на защитный амулет землевика.

Тот успел соорудить защитное укрепление для союзников и поставить на пути взбесившейся твари преграду. Поздно. Амулет на груди мага вспыхнул и осыпался искрами. И я тут же пробил верхний слой, продавил защиту разом, всем, что накопил. Аж у самого зазвенело в висках, левую руку прострелило до плеча. Землевик подломился в коленях и упал.

Чисто сработали. Он нас не видел, только взбесившуюся сколопендру.

Источник снова в ноль. В ушах гул, в глазах потемнело, под ногами поплыло, к горлу подкатило. Я закусил губу до крови и устоял. На злости.

Зоокинетик смог отбиться от атаки Маши и тут же попробовал восстановить контроль над монстром, но было поздно. Вакантное место уже занято Петром. А он опытный маг и навряд ли уступит.

Старик стиснул зубы, чуть не рыча. Сколопендра в какой-то миг развернулась в нашу сторону. Петра шатнуло, он осел на колено, но ладони не опустил, взяв верх над разумом твари и вновь направив её на врагов.

— Маша, добей серого!

Бах-бах! — револьвер Черкасовой дал два выстрела антимагическими. Купол над зоокинетиком лопнул как мыльный пузырь.

Бах! — и серый ткнулся лицом в камень.

Поводок остался у Петра.

Дальше крики. Воздушника тварь сожрала первым. А оставшиеся в глухой обороне огневики выпускали фаерболы один за другим, но без толку: пластины твари держали удар.

Бах! Бах! — Мария положила обоих. Последние два патрона.

Сколопендра замерла над растерзанным сектантом, водя жвалами. Пётр держал её, и по тому, как тряслась протянутая рука, я видел, что наставник на пределе.

— Христофорович, отпускай её рядом со входом в храм. Только медленно.

Наставник не спеша разводил пальцы. Тварь не сорвалась прочь, а обмякла, опустила голову, свернулась кольцом.

Пётр упал навзничь, хватая ртом воздух.

— Старый я для такого зверя, — выдавил он и хрипло засмеялся. — Бурого удержать — это одно. Бурый меня любит. А эта тварь сожрать хотела всю дорогу.

— Не убивай её, — сказал Марии, которая взяла автомат и направилась к монстру. — Оставь.

— Почему? — она опустила ствол.

— Пусть сторожит руины, а сдохнет — ну и чёрт с ней. Степная тварь, ей в болоте всё равно не жить. День, два — и всё.

Пётр, не вставая, повёл рукой. Сколопендра поднялась, подползла к спуску в подземелье и, получив свободу, быстро спустилась вниз.

Мария глянула на тварь, на меня и пожала плечами.

— Уходим, — сказал я. — Сейчас. Через ближайший переход, в «Кержак».

Напарница свела брови.

— А как же дождаться своих? Захар наверняка наводку дал.

— Хватит, сейчас у нас есть возможность уйти, и надо ею воспользоваться, — я мотнул головой в сторону трупов сектантов. — Эта группа не вернётся к вечеру, и секта поймёт, что храм взяли. И пришлёт не пятерых, а столько, что мы не дождёмся подкрепления из ордена. Надо уходить.

— А в «Кержаке» телепорт по часам. Если не успеем к вечернему, то придётся ночевать в степи, — сказала напарница.

— Значит, нужно поторопиться.

Пётр упёрся ладонями в колени, встал.

— Логично, Игорёк. Только вот этого, — он покосился на мага земли, — как заставить открыть портал, и чтобы ничего не заподозрил? Он маг, а не баран на верёвке.

— А вот тут, Христофорович, ты сработаешь.

План был дерзкий, и Пётр понял его раньше, чем я договорил.

Он закатал левый рукав, провёл ладонью по чистому предплечью. На коже проступил рисунок — два щупальца, уходивших к плечу. Это тебе не рядовой боец. Татуировка выглядела свежей, но наставник тут же состарил края, размыл линию, посадил тень так, будто носил её годами.

— Косметика, — сказал он буднично, опуская рукав до самого запястья. — Для него я теперь старший по ордену. Пока моя метка выше его метки, он должен подчиниться мне.

— А как же риски, что сработает блок, и маг сгорит? — спросила Маша, оглянувшись ко входу в подземелье, где исчез отпущенный Петром монстр.

Мы подошли к землевику, наставник присел рядом, тронул его за висок.

— Риск в том, что блок в его татуировке не дурак. Открыть переход по приказу старшего — это служба, метка должна промолчать. А вот если отвести на остров и там приказать открыть портал, то может произойти казус. Метка ордена почует подлог и умертвит носителя. Останемся тогда без мага и без перехода.

— Значит, открываем здесь и сразу.

— Да, — подтвердил я.

Мы с Марией собрали вещи, сняли плащи и отцепили эмблемы ордена. Теперь выдать в нас инквизиторов может только аура, которую маг земли попросту не в состоянии считать. Рядом с землевиком были лишь растерзанные останки воздушника, остальных мы уволокли за ближайший камень. Обнаружили у убитых два кошеля с макрами, которые тут же пошли в ход, наполнив наши источники.

Дал Петру знак, что мы готовы.

Христофорович убрал от мага руку, выпрямился и как рявкнет:

— А ну вставай!

Маг открыл глаза. Мутные.

— Ты чего тут разлёживаешься? Мы еле успели спасти тебя.

Взгляд землевика сполз по руке Петра, заметил метку — и что-то в нём щёлкнуло. Спина выпрямилась сама.

— Открывай портал в «Кержак», надо срочно эвакуироваться отсюда, — приказал Пётр. — Живо.

Маг пару раз хлопнул ресницами. И тут из спуска в подземелье раздался шорох, и оттуда показалась голова сколопендры.

— Ты чего медлишь, салага? Работай шустрее, а то будет поздно, — наставник вплотную пододвинулся к магу.

— Но группа доставки уже уехала, как мы доберёмся до портала?

— Живо открывай, — насел сильнее Пётр.

Тело землевика решило всё само. Он безошибочно сделал шаг в то место, где ещё двадцать минут назад висел портал, и провёл ладонями. Десять секунд — и там начала открываться серо-фиолетовая воронка.

Я считал про себя.

Один. Два. Три.

Портал медленно набирал глубину. Кожей я ждал, что вот сейчас метка сделает своё дело, маг захрипит, и фокус не выйдет, но всё работало.

Четыре. Пять. Шесть.

Воронка перестала расти.

— Пошли! — толкнул в портал Марию, следом Петра. Подхватил землевика под локоть и шагнул сам, последним, пока метка ещё молчала.

Мурашки. Тьма. Толчок в спину.

В лицо тут же ударило жаром от висевшего над степью солнца и запахом множества трав.

Степь расползалась до самого горизонта, без единого ориентира. Ни тебе дерева, ни приметного здорового камня, лишь трава да голубое небо без облачка.

Я огляделся и заметил грунтовую колею в десяти метрах от нас. На ней чётко угадывались следы широких колёс. Машина, что доставила группу разведки, уехала.

Мария подошла ко мне, присела и пальцем дотронулась до края пыльного следа.

— Недавно уехали, степной ветер ещё не разметал следы.

Молча кивнул и пошёл к Петру с сектантом. Маг сидел на коленях на земле, обессиленный двойным переходом между мирами. И тут меня осенило.

Он же из секты и наверняка знает дорогу к базе.

Не удержался.

«Христофорович, давай покопайся у него в недавней памяти, воспоминания о дороге свежие. Должно получиться, постарайся выудить, где у Артёма база».

Пётр не стал тратить силы на ментальный ответ, лишь с прищуром посмотрел на меня. Взгляд говорил лучше любых слов: ты уверен?

Кивнул.

Десять секунд томительной тишины.

Сектант выгнулся дугой, открыл рот в немом крике. От запястья по коже поползла чернота, как чернила в воде. За пару секунд залило руку, потом шею, лицо. Глаза закатились. Он завалился набок, в колышущуюся на ветру траву.

— Игорь… — Пётр развёл руками.

— Понял.

Но ничего не мог с собой поделать: ведь был шанс, что получится. Метка сделала своё дело, не дав магу сказать лишнего.

— Твой дар на шестом ещё не открылся? — спросил наставник.

— Пока нет, да и рано, обычно не раньше, чем через полгода.

— Каждый раз индивидуально. Надеюсь, тебе в этот раз повезёт, и откроется чтение прошлого.

Хмыкнул, но не ответил, так как и сам на это надеялся.

— Какие у нас дальше планы? — Маша перевела взгляд с сектанта на меня.

— А какие могут быть планы? Выбираться!

Я выпрямился, обвёл глазами степь.

Степь. Везде степь. Колея через сотню шагов уже сливалась с травой, дальше — ничего. До стационарного телепорта могло быть десять километров. Могло — сто. Пешком по этой пустоте, без воды, без единой зацепки… Я помнил, что в этом мире около стационарного портала, ведущего в «Ухинск», были холмы, а тут равнина.

Повернулся кругом — медленно, надеясь зацепиться хоть за что-то. Но нет, одна трава до самого горизонта. Ни дыма, ни дороги, ни столба. Солнце поднималось к зениту, и тень моя становилась всё меньше и меньше.

Мария требовала конкретики. Наставник терпеливо ждал, словно я сейчас сдавал выпускной практический экзамен, и вот ещё мгновение — и он скажет: «Нет, Игорёк, так не пойдёт. Приходи на пересдачу через неделю».

М-да… Вот тебе и дорога домой.

Шустрик выбрался из Машиного капюшона, куда забился при переходе, и встал на задние лапы.

Застыл.

Уши-локаторы начали вращаться в разные стороны. Нос задёргался. Зверёк завертел головой, тонко пискнул.

Из травы, шагах в тридцати, ему ответили. Несколько голосов разом, такие же тонкие.

Шустрик подобрался. Свистнул раз и сорвался с места вправо от того направления, в котором пропали следы колёс. Его спинка то и дело мелькала в траве, и, судя по поведению, он знал, куда бежал.

— «Кержак» — это его мир. Тушканчик дома, — я подхватил рюкзак и побежал. — За ним! Бегом!

Мы рванули.

Зверёк нёсся вдаль, то и дело останавливался, замирая, словно ждал, пока мы догоним, и снова уходил вперёд.

Я гнал магию в ноги, ведь благодаря найденным у сектантов макрам источники у нас были не пусты. Мария шла рядом легко. Пётр чуть отставал, то и дело догонял и опять замедлялся.

Солнце било в темя.

Я глянул на часы: половина первого.

Вспомнил расписание работы портала. Он открывался трижды: в шесть утра, в два пополудни, в шесть вечера. Утро прошло. Два уже на подходе, точно не успеем. Осталось вечернее окно. Потом ночь.

А ночью в «Кержаке» поднимаются блохи, мелкие твари, которых так много и которые так прожорливы, что всё в этом мире боится их. Всё живое зарывается глубоко в землю в надежде спастись.

Успеть надо до шести.

Бежали долго. Очень долго.

Мышцы, усиленные магией жизни, работали без устали. Вода закончилась, язык распух, прилип к нёбу. Пот высох на коже коркой соли. Каждый вдох обдирал глотку песком.

В голове было только одно желание: пить.

Степь не кончалась. Но из плоской равнины она плавно перешла в холмистую местность. Шустрик мелькал впереди, оборачивался, торопил.

Пётр споткнулся, ткнулся в землю ладонями. Я сбавил, обернулся.

— Не стой! — выдохнул он, поднимаясь. — Гоните, я следом. Если что, вы — ориентир.

Я глянул на часы. Половина третьего.

В голове само собой считалось: вечернее окно в шесть. Если телепорт близко — успеем с запасом. А если я ошибся, и Шустрик выведет нас не туда, куда я ожидал?

Отмахнулся.

Я гнал на это число. Шесть.

Магия в источнике уже спустилась на половину, а это значит, что у Марии скоро подойдёт к концу. Пётр-то шестого, он хоть и старый, но сдюжит, я верил в наставника.

Вдруг зверёк нырнул за очередной невысокий бугор и пропал.

Мы вскарабкались на холм и встали.

Я заметил знакомый, хорошо замаскированный рукотворный бугор Захара. Гараж.

— Роем здесь! — скомандовал я.

С помощью рунного ножа я начал рыхлить и разгребать землю у основания.

Минута — и рука ушла в пустоту провала. Дальше пошло быстрее. Ещё пять минут — и под клонившимся к закату солнцем я залез в земляной гараж.

Пикапа не было. Захар увёл его в Песчаный, но зато он оставил мотоциклы.

— Они здесь! Секунду.

На моём байке висела закреплённая ремнём канистра. Сорвал её, быстро скрутил крышку и припал к горлышку. Вода прохладная, с привкусом железа, сейчас она казалась слаще всего на этом свете. Я пил и чувствовал, как отпускает горло, как язык отлипает от нёба, как проясняется голова. Оторвался, сунул Марии. Она пила, запрокинув голову. Передала Петру. Тот обхватил канистру двумя руками, отпил, расплескал на грудь, да и плевать.

Опустошили в три горла за две минуты.

Я выдохнул, обтёр губы рукавом. Глянул на часы.

Половина четвёртого.

Шанс есть.

Шустрик к мотоциклам не лез. Он сидел у входа в гараж столбиком, и к нему уже сбегались сородичи.

Их набралось с десяток. Выскакивали из травы, вставали в ряд, поднимая головы, как сурикаты, поводили ушами. Подбирались к Шустрику, тыкались носами — обнюхивали, признавали.

Дома. Он вернулся домой. Именно отсюда он попал в болотный «Орск» и именно к своей стае поспешил, как только опять оказался в знакомом мире.

Мария присела на корточки, вынула из сумки последнюю упаковку галет. Тех, что так полюбились зверьку на болоте. Девушка высыпала угощение горкой на сухую землю, отступила.

Тушканчики двинулись по очереди, осторожно. Хватали по кусочку, тащили в траву, возвращались за следующим. Шустрик стоял рядом и не ел. Смотрел на нас.

— Ну вот, — тихо сказала Мария. — Иди. Тут твои.

Она положила рядом с горкой всю пачку.

Зверёк дёрнул ухом. Подбежал к ней, ткнулся носом в ладонь — раз, коротко. И отскочил к своим.

— Спасибо, малыш, — тихо сказал я.

Отвернулся и тут же начал выкатывать из укрытия первый мотоцикл. Потом вместе вытянули «Урал», он был тяжелее.

— По коням. Пётр, ты со мной. Маша, не отставай.

Наставник сел сзади, обхватил меня. Мария оседлала свой мотоцикл, завела. Движок схватился с первого раза.

Я бросил последний взгляд на бугор. Тушканчики растаскивали крекеры. Шустрика среди них было уже не отличить.

Степные дороги летели под колёсами бурой лентой.

Мотоциклы шли ровно, мощно. Ветер трепал волосы, иногда впереди поднимались облака пыли, в которые мы с разгона врезались.

Я гнал по колее, потом она соединилась ещё с одной дорогой, потом ещё. С каждым новым километром она становилась всё шире и шире. Стрелка спидометра легла к упору. Трава сливалась в сплошной бурый поток, неровности подбрасывали колесо, и я привставал над седлом, принимая тряску на ноги, чтобы не сбавлять ход.

Часы торчали из-под куртки, я то и дело поглядывал на них, выжимая из железного коня всю возможную скорость.

Шесть вечера.

И впереди, на горизонте, поднялись из степи две тонкие колонны. Стационарные столбы телепорта. Между ними уже дрожало марево портала.

А пока я смотрел, марево сгустилось, налилось фиолетовым, и в него один за другим стали заходить люди на мопедах и велосипедах с огромными корзинами лекарственных трав на плечах. Это были сборщики, и они уходили в «Ухинск» через последнее вечернее окно.

Портал был открыт.

Реально открыт.

И это не был мираж на горизонте — вон, люди заходят в него и растворяются.

Я пригнулся к баку, выкрутил ручку до упора.

Мария шла справа, позади на полкорпуса.

Я открыл канал.

«Поднажми. Должны успеть».

Последний сборщик в ярко-жёлтой куртке уже занёс ногу в портал, но что-то услышал и оглянулся: на нас, на два мотоцикла, идущих на пределе. Он открыл было рот для возгласа, но растворился в воронке.

Всё. Прошли все.

Остались только мы. Неслись на полной к телепорту.

Пока он ещё не закрывался.

Пять секунд.

Десять.

Стационар — это тебе не свиток, окно широкое, гаснет не вдруг. Я выжимал из «Урала» всё, что только можно, Мария рядом, не отставала.

Слезать и завозить мотоциклы в воронку как положено некогда, да и плевать на «положено». Влетели прямо так, на ходу, выкручивая газ на полную.

Мурашки по коже, темнота и тут же яркий свет мира «Ухинск».

Перед нами ещё не разошедшиеся сборщики с большими корзинами трав выше головы, на велосипедах и мопедах.

Я положил «Урал» юзом, уводя мотоцикл от скопления людей на выходе из КПП. Мария повторила тот же манёвр, остановившись в полуметре. Пострадали лишь две большие деревянные коробки, дожидавшиеся завтрашнего утреннего открытия врат.

Сердце колотилось как бешеное. Мы успели на последний вечерний проход. Мы в форте.

Между столбами уже гасло марево портала. Он закрывался.

— Спасибо, что разошлись, — сказал я спешащим на помощь сборщикам трав.

Первым подбежал мужчина в жёлтой куртке и расплылся в щербатой улыбке.

— Так это я вас углядел! — он ткнул пальцем в грудь, страшно довольный собой. — Кричу своим: догоняют, мол, не толпитесь в проходе! Там ещё двое!

Я хлопнул мужика по плечу, и тот заулыбался ещё сильней.

Остальные неравнодушные помогли поставить мотоциклы на колёса, встать Петру и Марии.

— Проходите, не задерживайтесь! — выкрикнул пожилой унтер в очках, наполовину высунувшись из будки у входа на предпортальную территорию.

Сборщики поторопились прочь, мы прошли к будке последними.

— Рисковали, ох рисковали… — неодобрительно покачал он головой, — не успели бы добраться вовремя… Ох…

И тут до меня дошло. Плащи мы сняли ещё в «Орске», эмблемы ордена отцепили, чтобы маг земли не признал в нас инквизицию. Так и ехали: двое в дорожных куртках без знаков да старик.

Я полез во внутренний карман, достал эмблему ордена и нацепил.

Унтер вытянулся.

— Так это вы⁈ — выдохнул он и посмотрел на здание комендатуры форта. Оттуда, размахивая руками, бежал тучный человек в форме.

— Вы целы! — выдохнул комендант форта, остановившись. — Вернулись! А меня с утра инквизиция донимает.

— Целы, как видите. А чего орден-то хотел?

— Выслали группу зачистки, завтра должны прибыть.

— Понятно, — сказал я. — Доложу сам. Где у вас связь?

— Второй этаж башни. Пойдёмте, я вас провожу.

— Спасибо.

Прежде чем уйти, я кивнул на тетрадь в руках унтера.

— Дай-ка журнал. За сегодня и за вчера.

Служащий протянул. Я пролистнул. Утренние окна, дневные. Имена, числа. Техника не вписана — её тут отродясь не вносят, только людей.

— А кто на утреннем дежурил? — спросил я как бы между прочим.

— Я, — ответил служащий.

Я протянул тетрадь Петру.

— Христофорович, посиди-ка с журналом, пока я доложусь. Глаз у тебя на это намётан.

Старик кивнул, придвинул тетрадь, и они с унтером склонились над страницами.

Узловая занимала небольшую комнату под крышей надвратной башни. Связист при виде эмблемы инквизиции подобрался, тут же соединил меня с колониальным управлением ордена, протянул тяжёлую трубку.

Шипение. Щелчок.

— Дежурный слушает.

— Мастер-инквизитор Воронов. Со мной адепт Черкасова и магистр Григорьев Пётр Христофорович. Вышли из «Орска» через «Кержак», сейчас в Песчаном. Спасение не требуется, двигаюсь в штаб для полного доклада. Спасённые нами заложники в штабе?

Пауза. Шорох бумаги на той стороне.

— Воронов… принято. Подтверждаю, освобождённые заложники в Новогородске. Оставайтесь на связи по маршруту. В следующем форте, возможно, будут указания.

— Принял.

Щелчок. Гудок.

Я положил трубку, спустился во двор. Мария ждала у мотоциклов, Пётр всё сидел над журналом с унтером.

— Что у тебя, Христофорович?

Наставник не поднял глаз от тетради.

— Любопытная арифметика. Утром в «Орск» зашла группа из шести человек, а к обеду вернулся только один.

— Сходится. Имя вернувшегося есть?

— Записано, — Пётр постучал ногтем по строчке, — только губу не раскатывай. Документ у него наверняка липовый.

— Ложный след?

— Скорее всего, — старик всё же переписал фамилию себе, — но запишем. Раз липа, то, скорее всего, ещё где-нибудь всплывёт.

— А с докладом что? — спросила Мария.

— Ничего пока. Сказали выйдут на связь дальше по маршруту, — я перекинул ногу через седло. — В следующем форте, может, и скажут.

— А мы?

— А мы — в Ухинск, — я кивнул на ворота. — До ночи доберёмся, переночуем по-людски. А утром уже перейдём в «Михайловку».

Проехали через ворота форта, и нас встретили джунгли. Зелёная стена по обе стороны тракта, верещание птиц.

И жар вместе с влажностью.

Тело тут же само пустило магию жизни в кожу, помогая держать комфортную температуру. Хорошо магу жизни в таком климате: гвардейцы тут плавятся в обмундировании, а мы едем как по апрельскому Петербургу.

Солнце уже клонилось к закату, краснело сквозь листву. Каучуковые делянки тянулись ровными рядами, под каждым деревом — глиняная чашка для сока. Дорога была чинёная, но от частых дождей её часто размывало, и кое-где «Урал» подбрасывало на залатанных промоинах.

Неслись быстро и четыреста километров преодолели уже к ночи. В город въехали около двенадцати.

Ухинск — самый крупный город четвёртого кольца. Гостиницу нашли у центральной площади. Пётр устроился со мной в одном номере, Марии взяли отдельный.

Наконец-то можно отмыться по-человечески. Я стоял под тёплой струёй и смотрел, как сходит дорожная пыль трёх миров, кровь, копоть. Переоделся в запасное, чистое. Петру через консьержа нашли одёжу: простой костюм, рубаху, ботинки по размеру. Старик придирчиво всё осмотрел, поглядел на себя в зеркало и неодобрительно буркнул что-то под нос.

Мария заглянула перед сном: уже умытая, в чистом, с мокрыми волосами.

— Игорь, у меня с «Ижом» неладно было на последних километрах, — сказала она от двери. — Тянет вправо и снизу постукивает на ходу.

— Как давно?

— Так на подъезде к городу уже, вот я и не беспокоила.

— Утром гляну, — сказал я. — До первого открытия портала время есть.

Напарница кивнула и ушла к себе.

Я лёг и уставился в потолок, подсвеченный уличными фонарями.

Пётр же всё возился на соседней кровати, кряхтел, пристраивался. Потом не выдержал и выругался.

— Христофорович, не спишь?

— Куда там, — отозвался он. — Отвык от перины.

— Расскажи, что ты узнал про секту.

Наставник притих, похоже, наконец устроился.

— Игорёк, — сказал он после нескольких секунд тишины, — не всё я тебе могу выложить. Сперва наверх надо сообщить. Так положено, и я порядок не нарушу даже ради тебя. Разрешат — расскажу всё. А пока… разве что могу намекнуть.

Я понимал. Лезть к наставнику с этим — всё равно что просить человека самого подставить шею под плаху.

— Тогда так: я скажу, что сам думаю. А ты ответь — прав или нет. Это ведь не нарушение?

Пётр хмыкнул.

— Хитёр. Ну валяй.

— Храм — это не молельня. Карман в подвале, где час равен трём наверху. Так и задумано. Сектанты в таких местах прячутся. Сидят между делами, а для них время ползёт. Снаружи годы идут, а они почти не стареют.

Тишина. Потом из темноты:

— Допустим.

— И храм у них не один такой. Целая сеть.

Пётр крякнул.

Я приподнялся на локте.

— На картах этих пещер нет. А когда найдёшь, надо ещё прочесть письмена на стенах. Те, что не на нашем языке.

Пётр не ответил. Но я и в темноте почувствовал, как он замер.

— Ушинский, — сказал я. — Вот зачем им мой родовой учитель. Тринадцать лет на них работает, переводит древние тексты и помогает распечатать эти храмы.

Долгая тишина.

— Спи, Игорёк, — сказал наконец Пётр совсем тихо. — Завтра вставать рано.

Это и был ответ. Лучше любого «да».

Я лёг и почти сразу же услышал, как старик засопел.

А сам долго не мог уснуть, вспоминая родового учителя.

Мотоциклы стояли во дворе гостиницы, в тени под навесом. Я присел у «Ижа» Марии, прокатил его на полметра, послушал. Постукивает снизу, верно. Крутанул заднее колесо рукой — есть люфт, играет.

— Подшипник в ступице, — сказал я, вытирая руки. — На ходу пока держит, но на таком далеко не уедешь. Надо менять.

— Здесь найдём? — Мария присела рядом.

— Здесь возиться некогда, лучше переместиться в третье кольцо миров, — я поднялся. — В южном форте «Михайловки» есть у меня знакомый капитан, попрошу помочь.

— Знакомый капитан? — Мария глянула на меня снизу, а брови потянулись вверх.

— Огневик Васильев, — я кивнул. — Когда там в прошлый раз проезжал, он меня от гепардоидов спас. Фаербол положил в полуметре от меня, на полном ходу. Очень меткий. И выдержка у него, — я сильно сжал кулак. — Таких немного.

Мария кивнула.

Через первое окно перешли в «Михайловку».

Портал выбросил нас внутрь южного форта, на каменную площадь. И сразу в лицо ударил сухой жар этого мира.

Евгения Васильева я заметил на плацу раньше, чем он нас. Маг огня. Он обернулся на гул моторов, когда мы подъехали к зданию комендатуры, где я планировал ещё раз отзвониться в инквизицию.

Он узнал мой мотоцикл, меня и тут же пошёл навстречу.

— Мастер-инквизитор, — молодой человек протянул сухую крепкую ладонь, — а я уж думал, послышалось. Говорили, что вы сгинули где-то в шестом кольце.

— Ну от инквизиции не так просто избавиться, — я кивнул на Петра и Марию. — Возвращаемся в Новогородск. Капитан, выручайте: у адепта подшипник в ступице сыплется. Запаска под «Иж» найдётся?

— Найдётся, — не задумываясь сказал Евгений. — У нас в мастерской половина колоний на запчасти разобрана, — он махнул кому-то у башни. — Сейчас гляну с механиком. А вы к телефонисту?

Я кивнул.

— Ну тогда после в столовой встречаемся, наверняка вы ещё не завтракали. А насчёт мотоцикла не переживайте, у нас механики отличные, коня вашего починим.

Парень сразу подошёл к мотоциклу, намереваясь принять его у девушки.

— Подождите, я с вами, — Мария не дала мотоцикл и покатила сама к мастерской. — Мне эту машину под личную ответственность доверили.

Васильев усмехнулся, переглянулся со мной и проследовал за Черкасовой.

А от жилого крыла к нам уже шла женщина. Молодая, в лёгком платье, тёмная коса через плечо. Полина, жена Васильева, сестра спасённой мной Анастасии.

Я скользнул по ней привычным взглядом мага жизни и тут же поймал второй пульс, совсем ещё тихий. В прошлый раз я его не почувствовал, значит, это пятая или шестая неделя, в это время как раз начинает биться сердечко. Беременна.

— Игорь Юрьевич! — Полина улыбнулась, но взгляд её тут же ушёл мне за плечо, к Марии с мотоциклом. — А с кем пошёл мой муж?

— Полина, — я кивнул. — Это адепт Черкасова, мой напарник.

— Напарник… — повторила она, и в глазах мелькнуло что-то, будто примеряла. Сестре, поди, в письме сообщит.

— Как Анастасия? — спросил я. — Добралась?

— Добралась, всё хорошо, спасибо вам, — Полина потеплела. — Велела вам кланяться, если опять увижу.

Жена капитана улыбнулась, присела в реверансе и отошла, зацепилась языком с какой-то женщиной недалеко от комендатуры.

Когда я спустился от телефонистов, то встретил Васильева, тот как раз вернулся из мастерской — сказать, что механик уже взялся. Он заметил рядом жену, направился к ней, я придержал его и тихо, чтоб никто посторонний не услышал, сказал:

— Капитан, берегите жену. Очень берегите. Вам теперь вдвойне осторожнее нужно быть.

Он глянул на меня, не понял. Потом перевёл взгляд на Полину — на ровный пока живот, на котором ещё ничего не видно, и снова на меня.

Я едва качнул головой. Маг жизни. Что тут объяснять?

Васильев сглотнул. Скулы дрогнули. Не спросил ничего, только кивнул, медленно, и было видно, как у него внутри что-то перевернулось.

— Понял, — выдавил он. — Спасибо.

Я же застыл. Пять-шесть недель, а свадьба была меньше двух недель назад. А была ли Полина тут в то время?

М-да…

— Караван в «Серов» через два часа выходит, — сказал Евгений. — С ним пойдёте?

— Нет, — я качнул головой. — Если мотоцикл почините, то своим ходом доберёмся быстрее. Так, глядишь, может, на вечерний поезд успеем, а это значит, что к полудню уже в Новогородске будем.

— Верно рассудили, — согласился капитан.

— А у вас тут как после прорыва? Дочистили?

— Да, армейские добивают остатки. Колония, считай, чистая.

— Тогда и ждать нечего.

Пётр, сидевший в тени у стены, услышал про «своим ходом» и тяжело вздохнул.

— Опять мотоцикл, — сказал он в пространство, ни к кому. — Опять трястись…

Я сделал вид, что не услышал.

— Идёмте, Христофорович, — я махнул в сторону столовой. — Поедим нормально перед дорогой.

Старик одобрительно кивнул.

Сели у окна вдвоём с Петром. Столовая за эти дни не изменилась ни капли: всё те же пальмы в кадках и скудное меню, но порции большие и вкусные.

Маша осталась в мастерской, видно, и правда переживала за Пашин мотоцикл.

Ели сперва молча. Пётр держал ложку увереннее, чем вчера. Видно, отдых и сытная еда сделали своё дело.

Я дождался, пока поварихи отошли за раздачу, и придвинулся к наставнику.

— Слушай, — сказал я тихо. — Потом времени не будет. Дорога, поезд, там народ, не поговоришь. Так что давай сейчас. Кто такой Артём? Где «Андреевка»? Ты же вытряс из шамана эту информацию?

Пётр отложил ложку. Вздохнул.

— Игорёк… Ну не могу я. Ты же понимаешь.

— Хоть про «Андреевку», — я не отставал. — Намекни, где искать. Одно слово.

— Да не знаю я! — он развёл руками, и в этом не было хитрости. — Не знаю — и всё. Не было её у шамана в голове. Может, и не его это уровень. Не вру тебе.

И я ему поверил. Что вытянул из шамана — про норы, про сеть, про время, — то вчера ночью и подтвердил. А «Андреевки» там не нашлось. Значит, прячут глубже. Даже от своих.

Пётр потёр висок. Поглядел на меня, будто решал что-то.

— Знаешь что? Я тебе про другое скажу, — проговорил он наконец. — Раз уж не отстанешь. Анна, девушка, которую ты спасал. Так вот отец её…

— Захар Васильевич Снежный?

— Если это тот Снежный, о котором я думаю… — Пётр пошевелил губами. — Род Снежных. Тогда это, Игорёк, очень непростой человек. Очень. Влиятельный — дальше некуда.

Я даже усмехнулся.

— Кто? Захар? — я покачал головой. — Маг земли, инженер. Лом в руках. Какой из него «непростой»? Работяга, хотя род у него явно дворянский, так как магия сильная.

Пётр смотрел на меня долго, с прищуром. Пожал плечами.

— Простой-непростой… — он снова взялся за ложку. — Я тебе сказал, а ты уж сам додумывай.

Захар Васильевич Снежный — лом, серая завеса из стихов. Его единственная особенность это дочь — живой канал для подзарядки сильных магов. Тут же всплыли в памяти его слова: «Для меня это дочь. И неважно, кто она на самом деле».

Что-то тут не сходилось.

Дверь столовой стукнула. Вошли Мария и Васильев. У Маши на щеке грязь от масла. Довольная.

— Готово, — сказала она. — Подшипник сменили, люфта нет. Можно ехать.

— Механик машину хвалил, — добавил Евгений. — Говорит, ухоженная.

— Маша, поешь, завтрак тебе взял, — пригласил я и стёр салфеткой масло с её щёки.

Девушка, застыв, смотрела на меня чуть расширенными глазами. Я повернулся к Васильеву.

— Спасибо, капитан. За всё.

— Сочтёмся, — он протянул руку и на секунду глянул через окно в сторону жилого крыла, где осталась Полина. — Спасибо. Второй раз уж.

Я пожал его ладонь.

— Берегите себя.

Он кивнул.

В «Серов» мы приехали только к вечеру, могли бы добраться днём, но портал открывался строго по расписанию, а махать ксивой, чтобы пройти на два часа раньше, я не захотел.

И стоило нам только доехать до железнодорожного вокзала, как Пётр вмиг ожил. Особенно когда увидел тёмно-зелёный состав с золотой полосой по борту.

— Поезд, — выдохнул наставник так, будто увидел райские врата.

— Поезд, — подтвердил я.

— Игорёк, я тебе так скажу. Я тебя люблю как сына. Но больше с тобой на одном мотоцикле — никогда. Слышишь? Ни-ког-да. У меня от твоей езды седалище отдельно от тела теперь живёт.

— Так я ж аккуратно вёз.

— Аккуратно он вёз, — Пётр закатил глаза и полез в вагон по ступенькам, цепляясь за поручень. — Под сто по камням, аккуратист нашёлся.

Маша прыснула в кулак. Я молча закатил оба мотоцикла в багажный вагон, пристегнул ремнями, и мы заняли купе на четверых.

Дальше всё пошло калейдоскопом.

Перрон поплыл назад, состав набрал ход на ровном полотне Пестовской железной дороги, окно превратилось в смазанную ленту. Сухой «Серов» с его жёлтой гостиницей «Звёздная» и запахом эвкалипта ушёл за спину. Пётр уснул сразу, как сел, привалившись головой к стенке, и спал так всю ночь, не шевелясь.

«Павловск» проскочили уже поздней ночью. В нулевое кольцо — колонию «Точка» — въехали под утро и тут же отметили это дело чаем и плотным завтраком, заказанным в вагоне-ресторане.

Пётр уплетал за двоих, даже не помню, чтобы у старика был такой аппетит.

Маша смотрела в окно на налитые плодами сады колоний и молчала.

К полудню прибыли в Новогородск.

Я понял, что что-то не так, ещё до того, как поезд подъехал к перрону.

Охраны было вдвое больше обычного. На выходе из поезда нас встретили двое стажёров в серых плащах и сразу отвезли в управление.

При подъезде к главному зданию я насчитал две роты оцепления. А у входа проверяли документы не местные стрелки, а имперские гусары. Элита из элит, а по совместительству личная охрана императорской семьи.

— Игорь, — тихо сказала Маша. — Гусары.

— Вижу, — отозвался я и посмотрел на Петра.

— Кто-то из дворца приехал, — буднично сказал он.

— Или Софья Михайловна из Гатчины в колонии наведалась.

Мы подошли. Гусары пропустили без лишней строгости.

В здании управления было тоже людно, гулко, нервно — все ходили быстрее обычного, говорили тише.

В центральном зале, внимательно смотря на всех вошедших в зал, стоял Пономаренко. Как только увидел меня, тут же расплылся в довольной улыбке.

— Игорь Юрьевич, — спокойным ровным голосом сказал мой непосредственный гатчинский начальник, — а мы вас уже заждались.

— Евгений Анатольевич, — я коротко кивнул.

Заметил, как рука непроизвольно потянулась к пуговице на мундире, но он одёрнул себя в последний момент, засунув руки в карманы. Повернулся в сторону наставника, кивнул.

— Пётр Христофорович, премного наслышан о вас. Иван Иванович Филипенко ждёт с докладом.

Пётр выпрямился, насколько мог, и буркнул себе под нос:

— Вот тебе и доложил. Гора сама к Магомету пришла.

Наставник удалился, оставив нас с Марией наедине с Пономаренко. Тот бросил взгляд от меня в сторону Маши и прикусил нижнюю губу.

— Адепт Черкасова, с вас путевой отчёт: маршрут, расход средств и артефактов. Через два часа жду на столе.

Маша кивнула и проследовала за вторым сопровождающим.

Я остался с Пономаренко один на один под сводом центрального зала управления.

— Евгений Анатольевич, а вы тут какими судьбами оказались?

— Я тут работаю, — он невольно скривился.

— Сослали подальше от столицы, — не смог удержаться я.

Начальник опять потянулся к пуговице, но на этот раз дотронулся до неё, несколько раз качнул и только потом одёрнул руку.

— А… вы ещё не знаете, — довольно улыбнулся он. — Меня повысили, теперь я начальник колониального отдела внешнего кольца инквизиции.

— Поздравляю, — я не смог сдержать улыбки.

— А с вас, Воронов, оперативный — по существу, что произошло после вашего отбытия из Петербурга. К вечеру жду. Утром совещание, не опаздывайте.

— Разрешите выполнять.

— Идите, вам выделен кабинет на третьем этаже западного крыла.

Пономаренко заметил приближающегося к нам стажёра, который провожал Петра, подозвал его жестом и велел проводить в мой новый кабинет.

Я шёл и не мог поверить в происходящее. Мало того, что сюда из столицы приехали два главных мага инквизиции — Иван Иванович Филипенко и Софья Михайловна Романова, которые наверняка после доклада Петра захотят пообщаться со мной, — так ещё и Пономаренко перевели вслед за мной в колонии, на самую низшую из возможных здесь руководящих должностей, видно, доигрался наш карьерист.

Я не успел дойти до нового кабинета, как нас перехватил личный адъютант Софьи Михайловны.

— Магистр-инквизитор Воронов?

— Мастер Воронов, — поправил я.

Он еле заметно поднял уголки губ.

— Магистр-инквизитор Воронов, — более настойчиво повторил адъютант, — вас просят пройти, — он повёл рукой вглубь коридора, к высоким двойным дверям с гербом ордена. — Софья Михайловна ждёт у себя в кабинете.

Двойные двери с имперским гербом открылись, и адъютант великой княжны жестом пригласил войти.

Кабинет просторный, два высоких окна на набережную и центральный парк. Я скользнул взглядом по комнате: один выход за спиной, второй — узкая дверь в углу, скорее всего, ведёт в личную библиотеку или во второй кабинет. Стол местного начальника, только две тонкие папки да чернильный прибор, сдвинутый к самому краю. За окном, внизу, по площади ходили имперские гусары. Не местные стрелки. Двойное оцепление для одной гостьи.

Софья Михайловна стояла у окна, спиной ко входу.

Я решился на дерзость и прошёлся по ней сканирующим взглядом мага жизни шестого уровня, но, как и следовало, ничего. Аура будто закрыта гладкой стеной, без единой щели. Где-то там, выше всякой шкалы, какую рядовой маг мог бы увидеть.

— Игорь Юрьевич, — сказала женщина, не оборачиваясь. — Проходите, садитесь.

Я сел. Кресло оказалось низким, гостевым. Стул княжны был выше как минимум на ладонь, хотя это не бросалось в глаза. Мелочь, а считывается сразу, кто в этом разговоре хозяин.

Она прошла к столу, села. Я не переставал удивляться, как хорошо эта женщина выглядела для своего возраста. Вот она, магия жизни высокого ранга. Не косметика, как у Петра, а намного серьёзнее.

— Я знала, что вы справитесь, — Софья Михайловна еле заметно подёрнула уголком губ. — А ещё хочу вас, молодой человек, поздравить с повышением. Вы уже на шестом уровне владения источником, а это в таком возрасте редкость.

Она замолчала, пододвинула к себе ближайшую папку, раскрыла.

— Магистр-инквизитор Воронов, я решила дать вам большую свободу действий, так как поняла, что вам нужен простор. Ибо только так вы добиваетесь больших успехов. Магистр-инквизитор по особым поручениям — такова теперь ваша должность в ордене.

— Благодарю, — сказал я.

— Вам есть что добавить к будущему рапорту? — спросила она, внимательно посмотрев на меня.

Очень интересная формулировка вопроса. Я на секунду задумался. У меня есть что добавить.

— Раз уж к слову…

— Слушаю.

Я докладывал как привык: холодно, по делу, без жалости, только факты и мои выводы.

— Анна Снежная — живой канал или попросту мощный аккумулятор. Хотя боевой магией не обладает, может в дальнейшем стать источником проблем для империи. Приставьте к ней водника средней руки — и он поднимет волну, какую не поднял бы за всю жизнь. Прибрежного города не станет за минуту. Дайте огневика — и в пожаре сгорит не один дом или двор, а целый городской квартал. Земляному с её подпиткой хватит на разлом под целым городом.

Софья Михайловна не перебивала, лишь внимательно слушала, слегка наклонив голову.

— В чужих руках эта милая девушка может оказаться оружием массового поражения, а ведь её источник только-только раскрылся. Сектанты Анну использовали втёмную, её водил газлайтер, и Снежная ведь не понимала, что с ней делают.

Глава ордена дослушала и повернулась к окну.

Меня накрыла волна сомнений. Сижу и раскладываю по полочкам не врага, а девчонку, которую сам вытаскивал. Хорош, нечего сказать. И тут же зацепило: а вовремя ли накатило? Слишком ровно легло, слишком к месту.

Передо мной сильнейший маг жизни империи. Я уже знал, каково это, когда княжна работает у тебя в голове: при первой нашей встрече в кабинете прошлась по мне без спроса, а потом ещё заперла тайные сведения и даже не подумала извиниться. Так что этим сомнениям я не поверил. Не мои. Подброшены. Опять щупает меня, определяет, годен ли докладывать о том, кого спасал, не дрогнет ли рука.

Не дрогнет.

Захар просил вытащить девчонку — я помог, как обещал. А теперь предупреждаю, какой из неё может выйти таран и в чьих руках.

Предательство? Нет.

Это не донос. Это работа.

Вытащить из ямы и честно сказать, что вытащил опасное. Так у инквизитора всю жизнь: сперва спасти, потом разбираться и карать. Работа и долг для меня главное, я давно перестал извиняться за это даже перед собой. Анне от моего доклада хуже не станет. А станет — значит, так надо.

— Всё верно, — наконец сказала Софья Михайловна. — И всё уже учтено. Анна очень ценна для империи и теперь будет находиться под надёжной охраной, какой в стране удостаиваются единицы. С ней будут заниматься люди, которые понимают, с кем имеют дело. Вам о ней больше не нужно думать. Вы своё сделали.

Я кивнул.

А в голове тут же возник образ Красина. Музыканта, которого мне пришлось охранять около двух недель. Попаданец типа сосуществование, а у Анны — замещение. И ведь тот тоже почему-то важен для империи. Как я понял, его использовал Филипенко в деле с готовившимися прорывами в Кронштадте.

— Такие, как Красин? — сказал я. — Он ведь тоже под вашим крылом.

— Каждый такой на особом счету, — спокойно подтвердила Софья. — Один стоит роты обычных магов.

— Так давайте откроем мир настежь, — не сдержался я. — Для всей этой нечисти. Раз каждый на счету, пусть лезут, пусть творят что хотят, мы их потом по головке гладить будем да под крыло брать.

Всё это вырвалось внезапно, словно сейчас мои мысли кто-то выворачивал наружу, какими бы горькими они ни были.

— А ведь ты прав, — вдруг согласилась глава ордена.

Я поднял на неё взгляд.

— Не все одинаковы, — продолжила Софья Михайловна. — И с Орденом Осьминога ты уже столкнулся. Они очень опасны. Хочешь, скажу тебе, почему?

Кивнул.

— У верхушки ордена есть свои храмы с временными карманами, — она положила одну руку на другую. — Человек в розыске. Его ищут, идут по следу, обкладывают со всех сторон. А он исчезает на десятки лет и потом объявляется не постаревший ни на день. А тот, кто его искал, уже стар и лица не вспомнит. Враг может жить с ним на одной улице, и инквизитор пройдёт мимо, не узнав. Вот что такое Орден Осьминога.

Но то, что она сказала, я и так знал. Вычислил ещё в храме, по двум циферблатам, по тому разговору с Петром в гостинице, ведь своим молчанием он всё подтвердил. Но я кивнул. Пусть думает, что открыла для меня секрет.

Но благодаря словам княжны я понял то, что она не говорила вслух. Артём, он ушёл в портал, не оглянувшись. И если он сел в такой вот карман, то я могу гоняться за ним хоть до седых волос, а выйдет он из норы такой же, каким нырнул, и переживёт меня, и спляшет на моей могиле. Время на его стороне. Не на моей. Вот почему «Андреевку» надо искать сейчас, пока он не залёг на дно и не выторговал себе у жизни ещё десять-двадцать лет.

— Понятно, — сказал я. — Спасибо, что объяснили.

— Но есть и другие, — Софья Михайловна понизила голос, хотя в кабинете кроме нас не было ни души. — Те, кто не уживётся тут. Они опасны не из-за магии, а потому что убивают хозяина, едва попав в тело. А значит, он уже преступник в нашем мире, так как начал свою жизнь тут с убийства. Вот с такими, Игорь, надо воевать. Без оговорок и без жалости.

— А как же Анна?

— Анна попала в этот мир после смерти настоящей дочери Захара. Она была вызвана старым обрядом. Такие знания раньше встречались в древних родовых книгах. Так что ничего удивительного, что у древнего рода нашлось описание этого ритуала. Сейчас могу сказать наверняка, что оно изъято и повторить подобное не получится.

Я промолчал. Хотя теперь стала понятна спокойная реакция Захара на мои слова о том, что его дочка — попаданка.

— Кстати, — великая княжна чуть склонила голову, и тон сменился на почти светский. — Как вам удалось поладить с Захаром Васильевичем? Он хвалил вас и сказал, что на вас можно положиться в любом деле.

Я не поверил своим ушам.

— Захар? — переспросил я. — Снежный? Маг земли с ломом?

— Он самый.

— Софья Михайловна, при всём уважении, — я даже усмехнулся, не удержался. — Это инженер. Он молчун, каких ещё поискать надо. Он был у вас на аудиенции?

Глава ордена посмотрела на меня с тем же прищуром, с каким Пётр в столовой, когда я отмахнулся от фамилии Снежных. Простой-непростой.

— Додумаете сами, — сказала она. — Я не буду вам подсказывать.

Опять. Второй раз за двое суток одно и то же, слово в слово, от двух разных людей. Я начинал догадываться, что в этом «работяге» крупно недосмотрел. Но допытываться не стал, не хотят говорить — не надо, сам докопаюсь.

— Идите, Воронов, — сказала Софья Михайловна и поднялась. — С Анной мы управимся без вас, а вы отдохните по-человечески. Вы заслужили. И последнее: информацию об уничтоженном караване уже проверили, и оперативники на месте крайне удивлены вашей находчивостью в этом деле.

— Рад стараться, — кивнул я.

Женщина отвернулась к окну, давая этим понять, что аудиенция окончена.

Вышел из кабинета и заметил, что меня уже подстерегали. У стены, напротив дверей, Черкасова сдавала Пономаренко путевой отчёт: маршрут, расход средств, артефакты. Марию обступили двое. Я узнал их со спины.

Рука расстегнула кобуру, и пальцы сжали холодную рукоять. Я потянул револьвер. Медленно, чтобы не шуметь. В барабане был стандартный заряд из двух антимагических, четырёх разрывных.

То что надо. Медленно выдохнул и спустился на прохладный паркет.

Половица не выдала. А в кровати ровно дышала Маша, так дышат, когда нечего бояться.

Но контур держался.

Он оставался всё тем же багрово-фиолетовым, густым, выше всякого красного.

Я кинул ментальный щуп к девушке и не встретил преграды. Её внутренняя защита была отключена. Странно, обычно у неё там неприступная стена, а тут пусто. Аккуратно, чтобы не разбудить Черкасову, я заглянул внутрь.

«Замещение».

Это точно было оно. Мой новый открывшийся дар, я теперь видел не только попаданцев вида «сосуществование», но и не подсвечиваемых до этого с «замещением».

Мария была врагом.

Дар не врёт.

Вот она, правда, дышит в полуметре. Светлые волосы на гостиничной подушке.

Большим пальцем взвёл курок.

Жми.

В груди что-то сдвинулось, и сердце заколотилось как бешеное. Пульс бил в ушах, в висках и под подушечкой пальца на спуске.

Софья Михайловна вчера в кабинете всё разложила по полочкам. Два рода замещения. Одно — после смерти настоящего носителя: чужой беды там нет. Другое — когда тот, кто вытеснил живого, занял тело силой. Начал жизнь тут с убийства. Вот с такими, сказала она, надо воевать без оговорок и без жалости.

Дар показал мне «замещение».

А вот какого рода — не показал.

Натренированный рефлекс инквизитора поднялся сам, без спроса. Вычислил попаданца — убей или тащи в штаб. Без оговорок и без жалости. Рука это знает лучше головы.

Палец плотнее лёг на спуск.

И встал.

Рода-то я не знаю. Преступница, что вытеснила живого и начала тут с крови, или призванная обрядом, как Анна, ни в чём не виноватая? Контур один, цвет один, а приговор разный. Покуда не разберусь, не стреляю. Инквизитор сперва разбирается, потом карает. Этому меня и учили.

Маша дышит в полуметре и ни разу меня не предала.

Рефлекс — своё: жми.

А я — нет.

Перед глазами поплыли воспоминания, кусками, вспышками. Всё, что я помнил про Машу.

Первый день. Пономаренко загнал на штурм четверых практикантов и двух инквизиторов, неделю как получивших чёрные плащи. Я вытащил её из той переделки вместе с остальными. Затем совет, где Маша повела себя не как остальные. А потом она протянула мне руку. Без пульса. Пульс пришёл через секунду, но слишком ровный.

Как она дралась в банке на Садовой. Троих полицейских разобрала за пару секунд: шаг назад, заход за плечо, удар в шею. Голыми руками, без магии, будто всю жизнь только этим и занималась. А не как коричневый плащ на первом выезде. Охотник.

Как её пропихнули ко мне в напарники. Зашёл в свой кабинет, а там уже сидит она, и мои карандаши стоят строем. «Спросите Софью Михайловну». Протекция с самого верха. Софья Михайловна, Иван Иванович. Адепту-первогодке.

Резонатор в «Орске». Древний накопитель, про который я и не слыхал, а она назвала сходу, как старого знакомого. И чужую ауру натянула за пятнадцать секунд — адепту на такое нужны минуты, если он вообще это умеет.

И газлайтер у колонны, сквозь зубы, сквозь свою боль: «Ренегатка. Мы знаем, чья ты».

Они знали. Враги знали, кто она, а я — нет.

Слишком всё это непонятно. Слишком много для одной девчонки.

А главное — я ей поверил.

Спину доверил. В храме, в бою, в двух мирах подряд. Мы прошли плечом к плечу, и она ни разу не дрогнула, не дала мне упасть.

Рядом спал монстр, которого подсветил мой дар. Дышал ровно и тихо.

И ведь ни разу меня не предала.

Чёрно-белый мир инквизитора, что спасал меня до сих пор и делил людей на хороших и плохих, треснул.

Я снял палец со спуска. Большим пальцем придержал курок, плавно отпустил.

Под рёбрами шевельнулось то, чему я этой ночью наконец дал ход. Тепло. Никуда не делось, лежало там же. Вот и весь я теперь: в одной руке ствол, под рёбрами тепло, и всё это о ней.

Дождаться, пока проснётся? Ну уж нет, хватит!

И дело не в стыде. Канал между нами открыт. Стоит Черкасовой выплыть из сна, и она поймает всё, что у меня сейчас наверху. Контур. Револьвер. Всё до последней мысли. Канал не заглушить, пока мы рядом. Значит, надо уходить.

Я сунул револьвер в кобуру. Тихо собрал раскиданную по полу одежду, свою и её вперемешку. Забрал свою. Её кобуру с лёгким револьвером оставил на тумбочке, где лежала. Вышел в коридор. Там и оделся, ненадолго прислонившись к холодной стене у двери, словно сбегающий любовник.

В номере осталась спать Маша.

И тут же всплыли слова Петра в трактире: «не гони ты её от себя по старой привычке».

Вот и не погнал.

Сам ушёл.

На улице стояло ясное утро, солнце уже грело вымытый дворниками булыжник, и от него шёл лёгкий пар. Где-то за углом звякал трамвай. «Урал» ждал у крыльца гостиницы, рядом её «Иж». Я перекинул ногу через седло, но заводить не стал.

Что дальше?

Совещание. Утром, в управлении. Глава ордена, Филипенко, Пономаренко и местные начальники, с которыми я так и не познакомился вчера, одним словом, вся верхушка. Туда бы и мне надо заглянуть, я всё же теперь инквизитор по особым поручениям.

Но там будет Маша.

Отчёт я сдал ещё с вечера, оперативный, по существу, всё, что произошло со мной после Петербурга, а также отдельной бумагой свои выводы, которые передал лично Филипенко. Черкасова вчера отдала путевой Пономаренко: маршрут, расход средств, артефакты. Бумаги в порядке. На совещании разберут и без меня. А спросят, где напарник Воронов, — отдуется. Не маленькая. Скажет, уехал по делу. И не соврёт.

Поймал себя на этой мысли и усмехнулся.

Петру вчера кивал, что присмотрю и не брошу. А наутро первым же делом бросаю напарницу одну отчитываться за двоих. Хорош наставник. Хорош напарник. Эх…

Мда. Не моё это. Одному куда легче, да и руки развязаны.

Магистр-инквизитор по особым поручениям — птица вольная, как сказал вчера Димка. Волен мотаться по колониям, лезть в чужие расследования и вести своё. Софья сама велела: «отдохните по-человечески, вы заслужили». Вот и отдохну, но по-своему.

Новый дар, открывшийся этой ночью, меня, конечно, удивил, ведь я думал, что ждать ещё месяцы, надеялся на чтение прошлого. А он открылся за пару дней и показал мне правду о той, что спала рядом. Спасибо, дар. Удружил. Выбрал самое близкое и ткнул носом.

Ладно, об этом потом, сейчас за дело.

А дело — вот оно. Осьминог.

Волков с пяти утра с Соколовым на выезде. Куда? На склад. В «Серов». Раскручивать уничтоженный караван сектантов. Он же звал присоединиться.

Значит, в «Серов», решено.

Заодно делом займусь. А не башкой о стенку.

Я завёл «Урал».

Дальше железнодорожный вокзал, там тёмно-зелёный пестовский экспресс с золотой полосой по борту. Мотоцикл сдал в багажный вагон. Купе пустое: соседей на утренний рейс не нашлось, и хорошо.

Перрон поплыл назад. Состав набрал ход, за окном пейзаж начал смазываться. Двести пятьдесят километров в час — это тебе не поезда на большой земле, это колонии.

Принесли чай. Горячий, крепкий, с какой-то местной травой. Тепло разошлось по телу, и впервые за это утро плечи опустились.

А ведь ещё вчера в поезде я ехал с Петром и Машей.

А теперь снова один, как и раньше. Может, у меня судьба такая: идти по жизни одному?

Хотя у меня же есть друзья Павлик и Димка. Я откинулся на спинку скамьи, ловя себя на мысли, что улыбаюсь.

Так и ехал три с половиной часа, думая о произошедшем.

«Серов» встретил сухим и жарким воздухом с ароматом эвкалипта.

Я выкатил «Урал» из багажного вагона на платформу. Открыл правую боковую сумку: хотел посмотреть, не оставил ли все вещи в гостинице. Большая часть была тут.

Сверху лежала куртка. Вытащил. А под ней, между запасными патронами и сменной рубашкой, холщовый мешочек.

Я и так знал, что в нём, но всё равно взял.

Старый кисет. Сжал в ладони тёмно-коричневую кожу. Мягкий, тёплый, хранивший чужое тепло.

Чёрт! Я ж Петру его так и не вернул.

Хотя…

Пётр оставил его сам ещё в Петербурге, а вчера снова уехал и опять в ночи, как и тогда.

Думаю, не забыл, а специально оставил. Передал эстафету поиска первого хозяина этого кисета — Ушинского. Георгий Николаевич — мой родовой учитель и лучший специалист по древним письменам.

Пётр носил его кисет тринадцать лет. Теперь носить эту вещь и искать учителя — мне. Я подержал мешок в ладони ещё секунду и убрал в сумку.

Из кармана куртки выпали бумаги, послания Петра, что он оставлял мне на заправках, и плотный конверт. Я поднял и повертел в пальцах письмо.

Точно!

Настя сунула его мне ещё в «Михайловке», когда я уезжал из форта один, перед самой дорогой. Анастасия Ивановна Сорокина, воздушница, южный форт.

Ещё раз повертел его. Распечатать?

Хотя и так понятно, что внутри.

Невольно улыбнулся, вспоминая, как девушка смотрела на прощание, перед тем как я въехал в портал.

Эх…

Ну ладно.

Подцепил ногтем бумагу, вскрыл.

Внутри ровные строчки, аккуратный девичий почерк. Поклон, благодарность за сестру Полину, за то, что довёз и спас её и подругу. А в конце, отдельной строкой, чуть с нажимом: приезжайте, мол, в гости, в родовое имение Сорокиных в «Серове». Буду ждать.

Я стоял на платформе. В руке письмо. За спиной, в Новогородске, осталась Маша со своим багрово-фиолетовым контуром.

А впереди ждёт склад, Волков, Осьминог. То, что я больше всего любил. Моя работа.

В руке — тёплое приглашение от обычной девушки из моего мира. Без всяких ярких контуров и нелепых тайн.

Маша. Настя. Кисет. Осьминог.

Слишком много для одного утра.

Я сложил письмо.

А может… и правда к ней?

«Урал» ехал к складам на окраине старого города.

Сухой жаркий воздух с горчинкой эвкалипта оседал на языке. Я читал город на ходу, как читают чужую мастерскую: хозяина нет, а где что лежит, ясно с порога. Все мастерские в основе одинаковы, и старые колониальные города тоже. Их ставили не там, где людям сподручнее — ближе к воде, около важных ресурсов, — а там, где легче держать оборону стационарного портала. Воду и припасы всегда подвезут из предыдущего круга по налаженному тракту, а вот монстрам пробиться и закрепиться уже будет сложно. Портал важнее реки. От того столицы одноимённых колоний на одно лицо: разные миры, разный камень, но скелет одинаковый.

В чужой мастерской инструмент лежит не на том же месте, но в похожем, рука сама тянется куда надо. Так и я свернул к старым складам и нашёл их там, где они стояли в любой колонии до появления рельсов: у тракта, у старых ворот. Всё тут заточено под одно: чтобы груз прибыл, был перегружен и ушёл дальше, к следующим кольцам. Жилое лепилось по краям, между складами и депо, словно его пустили сюда из милости. Вывески на конторах вдоль тракта всё больше транспортные: фрахт, экспедиция, страхование грузов. Город не жил сам по себе, он обслуживал дорогу.

С приходом железной дороги склады съехали ближе к станциям, а старые, у трактов, чаще шли под снос: где под жильё, где под завод. Город с тех пор раздался вширь, но место я угадал.

За поворотом показались склады: приземистые каменные постройки за общей оградой и одно здание поодаль, повыше, с конторской вывеской. Я заглушил мотор у ворот, слез, прошёлся взглядом.

Кладка старая, камень тёсаный, грубый, с тех времён, когда строили надолго. Ворота широченные, в две створки, в такие и сейчас въедет гружёный фургон, не складывая зеркал. Я прикинул: подобные склады в колониях строили под старые гужевые тракты.

А «Серов» тем и держался, что рельсы здесь кончались. За порталом лежала «Михайловка» — нестабильный мир с вечными землетрясениями и разломами грунтов, да и колонии за ним были бедные. Тянуть туда дорогу никто не стал. Груз дальше «Серова» полз по старинке, трактом через портал, а значит, лежал и ждал оказии. Так старые склады здесь и коротали свой век.

У одного из складов стоял микроавтобус с номерами инквизиции, рядом две полицейские машины, что прислали местные власти для поддержки. Я направился туда. У входа хотели остановить, но стоило только достать из багажного кофра чёрный инквизиторский плащ, как тут же пропустили.

Внутри пахло пылью, мешковиной. Высокие стеллажи в три яруса, проходы под погрузчик, под потолком крюки и тали. Я прошёл вдоль рядов, и ноги сами повели туда, где интереснее.

Пыль рассказывала всё.

По полу читалось, что и когда двигали. Свежие борозды от паллет у разгрузочных ворот. Дальше, в глубине, паллеты слежались так, что под ними образовался сантиметровый слой пыли. Я провёл пальцем по верхней доске крайнего стеллажа — чисто только с краю, у прохода, а вглубь уходила ровная нетронутая корка. И по крашеной стене тянулась такая же полоса, в ладонь шириной, там, где стеллаж стоял десятилетиями, не сдвигаясь. Кто-то держал тут имущество долго, прочно, по-хозяйски. Не год и не два, десятки лет.

Секта.

Вслух про это никто бы не сказал, да и незачем. Бумага врёт, человек врёт, а пыль не умеет. Полоса на стене держится ровно столько, сколько стоит на месте стеллаж, и не подделать её ни печатью, ни подписью, только помыть. Но кто это будет делать? Сектанты сидели в этих стенах задолго до того, как я появился на свет. Сидели тихо.

— О, кого принесло! — раскатилось из глубины склада. — Воронов!

Навстречу шагал улыбающийся Волков, разводя руки, будто мы не виделись год, а не со вчерашнего ужина. Сгрёб, хлопнул по спине так, что в груди отдалось.

— А я Соколову говорю: придёт, никуда не денется. Он теперь птица вольная, а тут, считай, продолжение его дела.

— Угадал, — сказал я. — Здорово, Дима.

— Здорово, здорово, — Волков отстранился. — Принимайся за дело, раз уж сам припёрся. Работы тут на несколько дней, поди разбери, что у сектантов к чему да зачем.

— А где Аркадий Платонович?

— А что может делать главный менталист инквизиции?

— Допрашивает?

Димка не ответил, лишь закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Ну чего встал? Пошли, — Волков потянул меня к конторе. — Платонович небось уже что-нибудь откопал, пока я тут по складу шатался.

Соколова мы нашли в конторе. Он стоял над огромным столом, заваленным бумагами, а следственная группа подносила и подносила новые папки.

— Игорь, привет! Пришёл нам помочь?

— Да, Аркадий Платонович, если вы не против, что буду путаться под ногами.

— Ничего, лишняя пара глаз никогда не помешает, — он отмахнулся. — Особенно того, кто этот клубок первым разматывать стал.

— Спасибо.

Соколов подвинулся, освобождая мне место ближе к центру стола.

— Читал твой отчёт по каравану в «Данилино». Чистая работа. Как тебе только это удаётся?

— Во-первых, работал не один, мне помогали. А во-вторых, учителя в ордене мне достались лучшие.

— Да, Пётр, если честно, удивил. В его-то возрасте…

Я пожал плечами:

— Вы вот тоже образец для подражания. Самый сильный менталист в ордене.

— Льстишь, — прищурился старик и вернулся к бумагам.

Я стянул плащ, бросил на ближний ящик и только теперь заметил у стены троих работников склада. Они сидели на полу в полуобморочном состоянии, один привалился виском к стеллажу и водил глазами, ничего не видя. У Соколова свои представления о следствии, и, чего скрывать, мне они нравились. Он, в отличие от моего Петра, всегда шёл напролом, я иногда даже завидовал, что у друга такой наставник.

Бумажную работу в нашей службе я не любил: ни отчёты, ни формуляры, ни копание в архивах. Это по части Петра, тот мог сутками сидеть над подшивкой и радоваться. А у Соколова с бумагами свой метод. Он не рылся в архивах, а заставлял человека самого выдать нужный документ.

Порой мне казалось, что Аркадий Платонович ходил по самому краю, ещё чуть-чуть — и был бы перегиб, обвинение в газлайтинге, отстранение. Но грань он чувствовал и не переступал.

Работали втроём, и каждый по-своему. Волков хватался за всё подряд, вот он выдернул пачку с печатями и тут же присвистнул.

— Гляди, Игорь. Контора «Южный фрахт». Слыхал про такую?

— Нет.

— Никто не слыхал, — он покрутил квитанцию на просвет, — а контора справная, даже банковские выписки у неё есть, подпись управляющего с завитушкой. Платили настоящими деньгами за фрахт, за хранение, за охрану. Был бы обывателем, никогда не подумал бы, что левая.

— Ага, подставная, — кивнул я, — под неё гоняли груз, чтоб инквизиция видела честную транспортную контору, а не караван секты.

— А то!

Соколов же брал бумаги выборочно. Поглядит на работников у стены — и кто-нибудь оседал по стене ещё ниже, а старик безошибочно вытягивал из свежей папки нужный лист, один из сотни, и читал его от первой строки до последней.

Маршруты не сходились. По накладным грузы, что лежали на складе, шли не по налаженным трактам с понятной очерёдностью, а вразнобой. Печати застав и отметки прохождений стационарных телепортов на путевых листах стояли невпопад. Выходило, колонна петляла, делала крюки, вместо того чтобы идти напрямик. Я выписал порталы по порядку дат, получилась не дорога, а вязь, узлами. В узлах что-то грузили и выгружали, не отмечая в бумагах. Серовских адресов набралось с десяток: склады, конторы, частные дома. Куда-то везли реагенты, «оборудование» без расшифровки, расходные материалы, а по двум адресам не везли ничего, только числились отгрузки. Пустые. Под пустые отгрузки и списывали то, что возили по-настоящему, мимо всяких глаз.

Один крюк я разобрал до конца, для пробы. По накладной партия реактивов шла прямой дорогой, трое суток ходу, без остановок. А по штемпелям на путевом листе колонна успела побывать не только там. Один такой крюк меня удивил. «Братск».

— «Братск»? — Волков заглянул через плечо, присвистнул. — Это ж водный сектор. Кругом океан. Как там караван на грузовиках прошёл?

— Никак, — подтвердил я. — Там портал открывается в море. Зачем грузовикам туда?

Про «Братск» я уже слышал от Захара. Он рассказывал про племянника жены, что после армии набил себе татуировку осьминога, а потом исчез за внешним кольцом. Последнее письмо от него как раз из этого водяного мира. Выходит, не случайно был сделан крюк.

Волков покачал головой, потёр шею.

— Знаете, чего тут не хватает? Кофе. А то ещё немного — и я голову сломаю от этих бумаг.

Соколов бросил на него короткий взгляд, хмыкнул. А через пять минут из конторки, шаркая ногами, выбрался старик-сторож с жестяным подносом, на котором были три стакана в подстаканниках с чёрным напитком. Поставил молча и ушёл к себе.

Волков заметно сник, видно, рассчитывал под кофе улизнуть от бумаг, да наставник не дал.

— Спасибо, Аркадий Платонович, — сказал я, беря крайний стакан.

— Не за что, Игорёк, пей. А ты, Дима, чего не берёшь? Сам же просил.

Дима кивнул, взял стакан.

— Слушай, спросить хотел, — Волков быстро отхлебнул. — Ты ж, наверно, за всё время не один десяток иномирцев положил. На шестой вон вышел, магистром стал. А в «Избавители» так ни разу и не заглянул. Нехорошо, Игорь.

— Руки не дошли, — я пожал плечами, отпил ещё.

— Руки у него не дошли, — друг покачал головой, посмотрев на наставника. — Там же все свои. У кого на счету больше десятка, тех по пальцам пересчитать в инквизиции, а у тебя… Да и польза будет: там же только сильные члены ордена, может, научат чему. А ещё поговорить есть с кем, не каждому ведь расскажешь, как это, нечисть из людей выковыривать. Подумай, а?

— Подумаю, — бросил я для проформы.

Дима это «подумаю» знал не хуже меня, но кивнул, отстал.

Соколов во время разговора и бровью не повёл, только перевернул очередной лист. А я краем глаза поймал, что менталист держал его вверх ногами. Держал и слушал. С чего бы старшему менталисту ордена слушать, как Димка зазывает меня в тот клуб?

Ну ладно. После разберусь, что всем от меня надо с этими «Избавителями». Не пришей кобыле хвост, а лезут уже второй раз.

Я вернулся к серовским адресам.

И почти сразу заметил одну закономерность.

На отгрузочных документах то и дело выделялся знакомый почерк. Я сначала не понял, где его встречал. Аккуратный, ровный, а над списками отгружаемого стояли мелкие пометки карандашом.

Я стал откладывать эти листы отдельно, и вскоре набралась целая стопка. И что характерно, отгрузки по ним шли на один адрес.

Кто-то очень скрупулёзный и дотошный принимал там груз.

Адрес на самой окраине Серова, частный дом за городской чертой. Снабжение шло отдельной строкой, мимо общего обоза, мелкими партиями, по особому списку, и список этот разнился от месяца к месяцу: то книги и бумага, то реактивы, то снова бумага.

Фамилия получателя не вписана, а вот подпись стояла, и в ней легко читались первые три буквы: БЕР.

Берлин, берег, берлога, беркут, берёза.

Берёзов.

Точно! Вот откуда я знал этот аккуратный почерк: тетради с конспектами лекций.

Берёзов Евгений Константинович. Менталист среднего форта «Ухинска», тот, кого я вынул из жизни остановкой сердца на третьем этаже гостиницы. Светлые волосы с рыжиной, веснушки на скулах, обгрызенные ногти. Под рубахой три щупальца. Высоко поднявшийся в иерархии секты человек. Паспорт и тетрадь конспектов я не сдал с общим отчётом, но указал во втором отчёте для Филипенко.

Гатчина. Полный курс. Я помнил ту тетрадь, как листал её в гостинице над остывшим телом. Первый курс ему читал Безобразов, тот же зануда с указкой, что и мне когда-то. А вот защиту ауры — Никодимов. Экстраординарный курс. Такой давали троим с потока, не больше, лучшим из лучших, и попасть туда стоило года жизни. Когда я учился, Никодимов уже не преподавал, его имя поминали как легенду.

Я раздумывал, держа в руках одну из отгрузочных, выписанных на тот адрес.

Соколов протянул руку, взял у меня документ, пробежался глазами. Потом перебрал остальные, что я отложил, и обронил, ни к кому не обращаясь:

— Так вот кого они так боялись…

И глянул на работников у стены. В бумаге этого не прочесть, менталист считал это с бедолаг раньше, когда оседали по стене. Он положил бумаги обратно, ровно на то место, откуда взял.

Я перевернул один из отгрузочных листов Берёзова и заметил в углу отметку карандашом, уже другим почерком. Литера «К» и две цифры за ней. Я уже видел такую. Записная книжка Сергеева, главы каравана, что мы с Захаром перехватили в «Данилино». Тогда скользнул мимо, мало ли что человек чиркает в дневнике. Теперь «К» встретилась снова: на бумагах лучшего менталиста Сергеева, одна и та же пометка, одной рукой.

Совпадение? Не люблю совпадений. За ними всегда что-то скрывается.

Я сложил бумаги в стопку и прижал ладонью.

— Аркадий Платонович, Дима, — я повернулся к ним, — у меня зацепка. Надо съездить проверить адрес.

Волков глянул на меня как на спасителя, готовый сорваться прочь из этого гиблого места, прочь от бумаг.

— Чей?

— Менталиста, с которым я схватился в среднем форту «Ухинска». У него тут, в Серове, дом.

— Навряд ли там что-то осталось. Сектанты наверняка уже концы подчистили, — оторвался от бумаг Соколов.

Я пожал плечами.

— Аркадий Платонович, я с Игорем съезжу. Бумаги-то не убегут, — вмешался в разговор Димка, понимая, что ещё немного — и шанс упущен.

Соколов поправил одну из стопок с бумагами, молча поднялся. Снял с гвоздя чёрный плащ, перекинул через руку.

— Чего встали? Поехали, — сказал старик и пошёл к выходу.

Через пять минут с территории склада выкатил чёрный микроавтобус, за ним две полицейские машины. Я следом на «Урале».

Дорога потянулась к дальней окраине, и по пути всё складывалось в единую картину. Нерядового менталиста просто так в дом за городской чертой не сажают, а Берёзова — гатчинского, с экстраординарным курсом, ученика легенды не посадили бы вовсе. Очень ценный, значит, в доме он жил не один.

Я дал газ.

На прямой «Урал» играючи обошёл микроавтобус. Я поддал ещё газу и оторвался от колонны. Чёрная коробка инквизиции и две полицейские легковушки растаяли позади, в мареве над разогретым асфальтом.

Серов невелик, с один петербургский район, и днём ни машин, ни прохожих — все спасались от полуденной жары в тени. Мотоцикл же всегда быстрее казённой машины, и этим стоило воспользоваться. Мне нужна была минута без лишних глаз и ушей.

Проехал центр, резко свернул на одну из боковых улиц, остановив мотоцикл в тени. Соскочил и тут же метнулся к таксофону у стены, кинул жетон и приложил артефакт шифрования к трубке, набирая номер.

Гудок. Второй.

— Филипенко, — послышался голос.

Голос у Ивана Ивановича всегда ровный, тяжёлый, будто кладёт слова как кирпичи в кладку.

— Воронов. Здравия желаю.

— Воронов, — повторил он без удивления. — Совещание пропустил. Пономаренко тебя обыскался, как, впрочем, и твой напарник. Я ответил, что особым поручениям расписание — не указ. А ты где?

— В «Серове». Приехал посмотреть на склады сектантов и вышел на дом Берёзова, менталиста, которого я прикончил в «Ухинске». Дом на окраине. Еду туда с Соколовым.

Микроавтобус показался на дальнем повороте. Чёрная точка в пыли.

— Аркадий, значит, с тобой, — Филипенко не спрашивал, отмечал. — Замечательно. Слушай сюда. Оба твоих отчёта у меня. И первый, общий, и второй, что ты передал лично. Второй я показал только Софье Михайловне, другим пока не покажу.

— Почему?

— Потому что у нас где-то течёт. Сведения уходят. Поэтому повторюсь: про свой дар молчи, о нём не должен знать никто. Новый-то ещё не открылся на шестом? — Иван Иванович замолчал, дожидаясь ответа.

— Улучшился прошлый, теперь вижу «замещение».

— Вот оно как, — протянул он. — Тогда тем более молчи.

Про Черкасову я говорить не стал, сначала разберусь сам.

Выглянул за угол на проспект. Микроавтобус вырос на повороте, за ним блеснули фары полицейских. Оставалось ещё метров четыреста.

— Понял, — сказал я.

— Дом важнее любого совещания. Если что найдёшь интересного, то доложишь мне лично по возвращении. Я тут пробуду ещё пару дней. И с задержанными работай аккуратнее, а то обычно они у тебя до офиса не доезжают.

— Как получится.

Трубка щёлкнула.

Колонна подкатывала к ближайшему перекрёстку. На углу мигнул и налился красным светофор, единственный, наверное, на всю окраину. Микроавтобус встал.

Я повесил трубку, прошёл к «Уралу», присел, трогая трос сцепления, будто он меня и задержал. Чёрная коробка инквизиции тронулась на зелёный и, заметив меня в переулке, сбавила ход. Я махнул рукой, мол, проезжай, сейчас догоню.

За тонированным стеклом было не разобрать лиц, но транспорт клюнул носом, а потом разогнался вновь. А я перекинул ногу через седло и тронулся следом, через минуту догнав их.

Дом Берёзова стоял почти на самом отшибе, после него ещё пара строений, и начиналась городская стена. Одноэтажный, под черепицей, с небольшой верандой-столовой. Палисадник зарос, но ещё не одичал.

Колонна встала у калитки. Полицейские высыпали первыми, оцепили двор. Соколов не торопясь выбрался из микроавтобуса, чёрный плащ всё так же через руку. Волков выпрыгнул следом, потягиваясь.

— Что-то не очень похоже на логово сильного менталиста, — бросил мне друг.

Дверь оказалась заперта. Портить замок я не стал, сначала прощупал косяк и порог на ловушки и спрятанный ключ — не нашёл. Тогда достал отмычки и взломал. Сухой щелчок, и створка пошла внутрь.

Лицо тут же обдало прохладой. В доме жил человек небогатый и опрятный. В прихожей на крючке плащ, под ним аккуратно составлены башмаки, носок к носку. На полке щётка для обуви, гуталин, банка с ваксой, и всё подписано мелким ровным почерком на бумажных полосках. Почерк менталиста.

Берёзов и дома оставался Берёзовым: всё по местам, всё подписано, всё на учёте.

Я прошёл дальше, заглядывая в комнаты.

Кухня, спальня, ванная и кабинет, — всюду один и тот же почти маниакальный порядок. Все строго на своих местах, всё, что можно подписать, подписано и ровно расставлено.

Человек тут жил явно один и готовил на одного. В погребке под окном картошка, лук, банка солений: запас на месяц вперёд. Так не запасается тот, кто съезжает. Так запасается тот, кто рассчитывает вернуться и не тратиться лишний раз.

И вот мы наконец дошли до кабинета. Стол у окна, лампа под зелёным абажуром. Стопка тетрадей, корешок к корешку, ровно. Раскрытая книга лежала обложкой кверху, рядом заточенный карандаш. Человек не просто читал, он работал с текстом.

Над столом полка с книгами в потёртых переплётах, я прошёлся по ним глазами: грамматики мёртвых языков, словари, тонкие оттиски без обложек, два тома по теории менталистики. Книги рабочие, с закладками и пометками на полях.

Берёзов читал по делу, про чужие языки и про то, как устроена чужая голова. На краю стола чашка с засохшей на дне коричневой коркой. Кофе, выпитый неделю назад. Сектант будто вышел из дома, думая вернуться вот-вот, и даже чашку не сполоснул.

Только вернулся сюда не он, и мы не первыми сюда вошли. Кто-то прошёлся по комнатам до нас.

Ящики стола выдвинуты, но не до конца, буквально на ладонь-две, как выдвигает тот, кто торопится и заглядывает, а не вынимает. Книги в шкафу рядом стояли неровно, часть вытащена и засунута назад криво, корешками внутрь, а у такого хозяина как Берёзов корешками внутрь не стояло отродясь. На полу за креслом два тома брошены веером. Тут рылись.

Я обошёл кабинет по кругу, читая не вещи, а порядок вещей.

Инквизиция работает иначе. Когда зачищаем мы, выносим всё под метёлку: бумаги в мешки, мебель и стены простукиваем. После нас в комнате пусто и чисто, как в вымытом стакане. А тут чисто не стало. Перерыли с десяток мест и бросили. Лампу не тронули, чернильницу не тронули, тетради на столе даже не сдвинули, а в тетрадях-то у менталиста самое важное, любой из наших туда полез бы первым делом. Зато в шкафу ковырялись знатно.

Искали что-то одно. Конкретное. Знали, как оно выглядит, и тетради проходили мимо, потому что искали не записи. И, кажется, не нашли.

Я прошёлся по тем местам, куда любитель сунулся, и по тем, куда нет. Деньги в столе на месте, пачка ассигнаций в верхнем ящике, в другом мешочек мелких макров. Зато перерыто там, где такой хозяин держал бы учётные книги, — шкаф, ящик. Любитель искал не драгоценность. Любитель искал, что-то определённое.

— Поработали явно не из инквизиции и полиции, — сказал я.

Соколов стоял в дверях кабинета и медленно оглядывался.

— Инквизиция бы вынесла и подмела, — я кивнул на разворошённый шкаф. — А тут кто-то искал, а не зачищал. И явно своё искал не казённое: тетради, деньги, макры ему без надобности.

— Любитель, — обронил старик.

— Любитель. Со своим интересом.

Волков тем временем сунулся к ящикам, выудил пачку открыток, повертел, разочарованно бросил назад.

— Слышь, Игорь, а может, проще всё, — Димка прислонился плечом к шкафу. — Соседи. Хозяин пропал, дом стоит, ну и полезли, чего добру зря пропадать. Народ-то везде ушлый.

— Соседи берут, что плохо лежит, — сказал я. — Часы, деньги, серебро. Вон на полке портсигар. Серебряный. Не взяли, — я кивнул на вещицу, — явно не за барахлишком приходили.

Димка хмыкнул, признавая.

Соколов всё смотрел на меня тем же спокойным взглядом, что и на складе на лист вверх ногами.

— Течёт у нас, Игорёк, — обронил он, разглядывая шкаф. — Сам, поди, знаешь.

— Течёт, — кивнул я, — но здесь всё сложнее, — я обвёл рукой кабинет, — кому нужны орденские секреты, тот не станет шарить по книжным шкафам впотьмах и бросать тетради менталиста нечитаными. Это не про нас и не про секту. Здесь искали что-то личное.

Соколов чуть склонил голову, но не возразил.

Дверь в подвал нашлась в кладовке за кухней, дубовая, с висячим замком. Замок был сбит чем-то тяжёлым, на дужке свежий скол.

Вниз вела крутая лестница. Я щёлкнул выключателем, и под потолком зажёгся свет.

Подвал оказался просторнее самого дома. Бетонный пол, побелённые стены, внутри ни запаха, ни сырости подвала.

Посередине стояли два кресла.

Тяжёлые, прикручены анкерами к полу. Они были сделаны из массива железного дерева, с металлической оплёткой, их просто так не сломать. Кожаные ремни с пряжками, на руки и ноги. У основания каждого кресла, в полу, забранный решёткой сток. Над креслами, на кронштейне под потолком, лампа на шарнире, её можно повернуть и светить прямо в лицо сидящему.

Соколов спустился последним. Подошёл к креслу с лёгкой улыбкой, провёл ладонью по металлической оплётке, постучал по ней ногтем, прислушался к звуку.

— Хороша работа, — негромко сказал он. — Видите, металл по контуру. Это сделано не для прочности и не для красоты. Оковы держат тело, а этот металл держит силу.

— Антимагический? — поинтересовался я.

— Антимагический, да не глухой. В том и фокус, — старик обвёл пальцем оплётку, показывая разрыв в ней у самого подлокотника. — Ошейник подчинения давит источник в ноль. Под ним маг — бревно. И мозг под ним бревно: запечатан, молчит, ничего не отдаёт. С таким хорошо вести по тракту, а вот читать его уже не получится.

Соколов присел и вытащил из-под одного кресла небольшую коробочку, подсоединённую проводами к металлической оплётке. Открыл. Внутри — отделение для макров, наполовину они уже утратили заряд. Он продолжил:

— А тут хитрее. Сплав послабее, и контур нарочно разорван вот здесь. Глушит силу на три четверти, не больше. Колдовать сидящий не может, да и рукой не шевельнёт, а думать может, и верхний слой у него открыт настежь. Садись напротив и выбивай всё, что он скрывает.

Напарник Волкова говорил всё это так, будто рассказывал про качественный инструмент: с хорошо читаемым уважением к чужому ремеслу, на полтона теплее, чем стоило бы. Не то чтобы старик любовался застенком, похоже, он был в восторге от решения, которое тут использовалось.

— То есть, это кресло, чтобы читать любых людей, даже магов жизни? — поинтересовался я.

— Даже магов жизни, — закивал Соколов, — и чтобы читать можно было днями, если это необходимо. С ошейником человек глух, с него много не возьмёшь и быстро не прочитаешь. А посади его сюда, пристегни, чтоб не дёргался, лампу в лицо, чтоб не спал и не уходил в себя, и тяни из головы по ниточке, сколько душе угодно, — старик погладил спинку кресла словно холку коня. — Удобно сделано. По уму.

Я посмотрел на ремни. На два кресла. На сток в полу.

Берёзов был не просто менталистом каравана. Берёзов был ловцом.

Сюда привозили людей. Сажали в кресло, пристёгивали и выбивали из головы всё, что человек знает. Здесь не подчиняли и не везли дальше. Здесь читали. А что делали с прочитанным? Кресла молчали.

Секта не только убивала. Секта ловила. И держала для этого мастерскую с умельцем Берёзовым, дослужившимся аж до третьего щупальца.

Вслух я ничего не сказал. Прошёлся вдоль стены, поддел носком ботинка решётку стока. Под ней уходила в темноту труба.

— Два кресла, — заметил Волков, так и стоявший на лестнице. — Он что, сразу с двумя работал?

— Бывает полезно посадить рядом второго допрашиваемого, — отозвался Соколов, не оборачиваясь. — Чтоб видел, что с первым делают. Языки от такого развязываются сами, без всякого чтения.

И голос его опять стал теплее, чем стоило. Я зафиксировал это в памяти, рядом с листом вверх ногами. Потом разложу.

Наверх я поднялся с одной мыслью: явно любитель не нашёл то, что искал, внизу.

Я вернулся в кабинет, к столу. Посетитель этого дома выдвигал ящики на ладонь и заглядывал внутрь. Я выдвинул нижний до упора, и он встал, не дойдя. Короткий? Вынул его совсем, перевернул, посветил фонариком. Дно явно двойное, в палец толщиной. Поддел ногтем фанерную накладку, и она отошла. Под фальшивым дном плоская жестяная коробка из-под леденцов, в пол-ящика.

Внутри — письма и бумаги. Сложено всё было аккуратно, по какой-то только владельцу понятной схеме. Листы с ровным почерком Берёзова, с карандашными пометками над чернилами. Я разложил их на столе и стал читать.

И картина сложилась.

Внизу, у кресел, я решил, что он ловец. Бумаги всё показали, надо было брать выше. Берёзов был фильтром. Сам он никого не ловил, к нему свозили улов со всего сектора, а он садился напротив, читал верхний слой и решал, куда человека дальше. Этого — в учебку. Этого — как тело под нового вселенца, вроде тех студентов и магов, что мы вытащили из клеток в «Орске». Остальных — в расход.

И проходили через него не одни маги да студенты училищ. Проходили попаданцы. Их вылавливали по всем кольцам и колониям, доставали даже с большой земли и свозили к таким, как Берёзов, на разбор.

И тут же встал перед глазами Комаров. Помещик из Псковской губернии, к которому я заехал без санкции и из-за которого загремел в эту командировку. Тогда я прочёл в нём иномирца, но половины из того, что увидел, не понял. Теперь понял.

Внутри Комарова сидел маг энтропии. А энтропия живёт чужой смертью, ей надо жечь чужие жизни, чтобы тлеть самой. Такого в строй не возьмёшь: он сожрёт своих раньше врага. В марте к нему наведались трое из столицы, в хорошем платье. Вербовщики. Предупредили вселенца беречься инквизиции и магов жизни выше шестого, втолковали, что без артефакта его читают насквозь, увидят, что в нём не один, а двое. Один достал из кармана что-то матовое, без блеска, поглядел и убрал обратно. Не сговорились. Комаров был им не нужен, но опасен; плюнули, ушли. А защиту он после раздобыл сам и ходил уже с ней.

По этим бумагам я понял, что таких фильтров на всю империю как минимум пять. Один на большой земле и по одному на каждый стихийный сектор колоний: воздушный, земляной, огненный, водяной. Берёзов держал земляной.

М-да…

Выходит, я подрубил секте целый сектор вербовки. Один из пяти каналов теперь почти пуст, и пуст потому, что я остановил Берёзову сердце в ухинской гостинице, не зная ещё, чьё дело рву. Где сидят остальные четверо, в бумагах ни слова. Но теперь я хотя бы знаю, что их надо искать.

Я сложил листы в стопку, подровнял края, подержал под ладонью.

Ну вот и свиделись, Берёзов. Поздновато только. Тебя бы в то кресло внизу да расспросить по-человечески, ведь ты наверняка знаешь, где теперь мой учитель.

На дне жестянки лежали ещё три листа, сложенные пополам. Ведомости приёма людей в тренировочный лагерь, уже после берёзовской фильтрации. И в углу каждого чужой рукой: литера «К» и две цифры.

Эту литеру я уже видел. Записная книжка Сергеева, главы каравана, которого я убил под «Данилино».

Я разложил три бумаги рядом, углом к углу. Одна литера, но три разных числа. Одной рукой на всех трёх.

Будь это фамилия или чиркушка — число стояло бы одно. А оно гуляет от бумаги к бумаге. Сергеев — один узел. Берёзов — другой. Лагерь — третий. Значит, «К» — не человек и не подпись. «К» — сетка, относящаяся к земляному сектору миров. Перевалки по номерам — как станции на одной ветке, и груз с реципиентами идёт от узла к узлу, к самому дальнему.

К какому именно? Непонятно.

И что самое противное — ни в одной бумаге не упоминалось ни о таинственной «Андреевке», ни о номере колонии.

Тот серовский лагерь, про который говорил Пётр, секта свернула и вывезла.

Найти его след надо во что бы то ни стало. Там могли остаться улики, которые выведут на «Андреевку» и на Ушинского.

Взял конфискованные бумаги с собой, лично покажу их Филипенко.

Через пять минут я наблюдал, как полицейские грузили в микроавтобус коробки с тетрадями Берёзова. Волков таскал и ворчал, что не нанимался в грузчики. Соколов стоял на веранде, набросив наконец плащ, и осматривал улицу.

Я вышел за калитку, к «Уралу». Уложил бумаги в боковую сумку, поправил клапан. И, разгибаясь, скользнул взглядом по противоположной стороне улицы.

Дом напротив. В один этаж, с мезонином, ставни внизу прикрыты. Самый обычный дом, если не знать, на что смотреть. А я знал. У Берёзова палисадник хоть и зарос, да полот этой весной, а тут трава по пояс и не примята. Дорожка от калитки к крыльцу не топтана. На ступенях сухие листья, никто не входил и не выходил парадным. В таком доме не живут.

А занавеска на окне мезонина чистая. Светлая, не выгоревшая, стекло вымыто, в отличии от остальных. Из этого окна видно и калитку Берёзова, и его крыльцо, и весь двор как на ладони.

Идеальное место для слежки.

И вдруг занавеска дёрнулась.

Чуть-чуть. На палец. Так дёргается ткань, когда от неё резко отнимают руку.

Я прошёлся лёгким сканом по дому напротив — пусто. Так бывает в двух случаях: либо там и впрямь никого, либо у того, кто внутри, артефакт защиты, который глушит и ментал, и всё прочее. А движение занавески я видел своими глазами. Значит, второе.

Можно было ударить направленным, выжать источник в ноль, и, глядишь, продавил бы чужую защиту. Но впереди могла быть драка, а всю силу на один скан в поле не кидают.

Значит, в мезонине всё же кто-то стоял. И давно. Смотрел на дом Берёзова день за днём, из тёмного пустого дома, а сегодня увидел нас. Чёрный микроавтобус инквизиции. Две полицейские машины. Полдюжины человек во дворе и троих в чёрных плащах.

«Любитель»?

Тот, что рылся в шкафу и не нашёл. Он не ушёл из квартала, а перебрался в пустой дом через дорогу и сел сторожить.

Но почему не вышел?

Значит, ему есть, кого бояться, возможно, сектантов, а возможно, и нас в чёрных плащах.

Простой иномирец?

Ведь для него, что мы, что сектанты — все на одно лицо.

Что орден, что секта: и те и другие приходят за такими, как он, и увозят в свои подземелья, а обратно уже никого не выпускают просто так. Он не знает, кто мы. Он знает только, что за ним пришли.

Я не успел додумать.

За домом стукнула дверь.

Секунда.

Другая.

Раздался звук стартера мотоцикла.

Моё тело сорвалось раньше головы.

Я уже сидел в седле. Газ.

— Игорь⁈ — крикнул Волков с веранды.

Мотор взвыл и поймал обороты.

Раздался грохот, и в двух домах от нас на дорогу вылетел спортивный «Иж».

Я бросился на «Урале» вдогонку.

«Иж» уходил.

Спортивная машина легче «Урала» и злее, и на прямой это решало всё. Я вжал газ до упора, мотор взвыл, но разрыв не сокращался. Двадцать метров. Двадцать пять.

Беглец прижался к баку, и лишь ярко-синяя куртка трепыхалась от встречного ветра.

Обеденное время, Серов в жару был безлюден: все попрятались по теням.

По прямой он меня сделает.

Я понял это на первой же сотне метров и перестал выжимать на полную. Брать беглеца буду не скоростью.

Город мал.

Серов с петербургский район: тракт, склады, депо, узлы разгрузки. Город не жил сам по себе, он обслуживал дорогу и устроен под одно: чтоб груз прибыл, переместился и ушёл дальше. Спортбайку тут нужна прямая, длинная и пустая. А прямых раз-два. Дальше переулки старого города, дворы, эстакады, крытые ангары, тупики. Там лёгкость мотоцикла не в помощь, хотя всё равно передвигаться удобнее, но главное преимущество — это знать, как срезать.

Беглец это знал, в отличие от меня.

Он не пёр напролом к окраине, за стену, где спортбайк ушёл бы от «Урала» в чистое поле за минуту. Беглец крутил по кварталам. И крутил грамотно: не дёргался, не газовал зря, в поворот входил по дуге, сбрасывал на входе, и тянул на выходе. Так ездит не обыватель на угнанной машине, а человек, который не первый год в седле.

Нырнул в арку склада, прошил насквозь разгрузочный двор между штабелями, выскочил с другой стороны и снова ушёл в переулок.

Заяц. Запутывал след.

Я держался только благодаря опыту езды по питерским дворам. Когда беглец разгонялся по прямой и отрывался, я в итоге догонял его, срезав пару углов, или нырял через двор и снова садился на хвост.

Во дворах я ориентировался на ходу: открыты ли ворота, сквозной ли проезд, не встала ли поперёк фура.

Впереди распахнутые ворота крытого ангара. Беглец влетел туда, не сбросив. Я следом.

Внутри полумрак, высокие стеллажи в три яруса, проходы под погрузчик, под потолком крюки и тали на цепях. «Иж» шёл между рядами, мелькал в просветах: синее, серое, синее. Беглец объехал паллет с реактивами, чиркнул подножкой по бетону, выправился. Я гнал за ним по соседнему проходу. Цепь тали задела меня по плечу, с лязгом качнулась за спиной. Грузчик с вилами шарахнулся к стене, выронил ящик — стекло брызнуло по полу. Мы вылетели в дальние ворота, яркий свет ударил в глаза.

Дальше пошла разгрузочная эстакада. Фура поперёк проезда, борт откинут, мешки штабелем уложены у пандуса.

Сорок метров.

«Иж» нырнул под борт, не сбросив газ. Беглец прижался к баку, прошёл в ладони от борта.

Двадцать метров.

Грузчик с мешком шагнул назад, в проезд.

Под фуру мне не нырнуть. Я бросил «Урал» вправо, обошёл грузовик сбоку, плечом снёс пустую бочку, она с грохотом покатилась за спиной. Вылетел обратно на улицу.

«Иж» шёл там же, в полусотне метров. Не скрылся.

Узкая улочка старого города загнулась под уклон. Навстречу полз водовоз с прицепом. Беглец пронёсся мимо впритирку, по самой стене, не сбросив. Водитель шарахнулся, прицеп завилял из стороны в сторону. Я ушёл на тротуар, между стеной и столбами освещения, чиркнул зеркалом о кирпич, оно погнулось.

Сзади заорал водитель, что-то про байкеров, а потом про инквизицию. Хотелось на него посмотреть, но не стал оборачиваться — некогда.

Беглец нырнул в подворотню. Такие дворы я знал: сквозные, в два-три колодца, с парадными насквозь. Влетаешь с одной улицы, выходишь на другую, за квартал. В чужом городе их читаешь по приметам: по натоптанной дорожке через двор, по решётке на арке, подпёртой кирпичом, чтоб не захлопывалась. Беглец шёл этими дворами уверенно.

Где прошёл он, там и мне проезд. Главное не отстать.

Двор. Арка. Второй двор. Бельевые верёвки, голубятня под самой крышей, ребятня прыснула врассыпную от звуков моторов, эхом отдававшихся в колодцах. «Иж» вильнул, объезжая мальчишку, потерял полсекунды. Эти полсекунды я забрал. Из проходного мы вышли почти борт в борт, и впервые за всю гонку я был на расстоянии вытянутой руки. Левая держала руль, тянуться можно только правой, ею и ухватил мужчину за край куртки. А дальше сил не хватило: подкачать правую магией я не мог, шла на голой физике, без запаса. Пальцы поползли по коже, и куртка вырвалась. Он газанул и снова отыграл свои метры на прямом отрезке. Машина решала. Но я уже знал: во дворах он мой. Весь вопрос — чего в Серове больше.

Старый город кончился, пошла товарная станция. Пакгаузы, тупики, рельсы веером. На ближнем пути замер гружёный состав платформы под брезентом — цистерны. Беглец нырнул вдоль него, по узкой полосе между бортами и стеной пакгауза, где двоим не разъехаться.

В щель я не сунулся. Бросил «Урал» в обход, через переезд, по головам шпал, мотоцикл затрясло, зубы лязгнули, и выскочил с другого торца состава, наперерез.

Расчёт почти сошёлся. Почти. Беглец вылетел из-за последней цистерны на полкорпуса впереди. Хотел его протаранить своим тяжелым мотоциклом, но не хватило чуть-чуть.

Он ушёл за стрелку, в проезд между пакгаузами, и снова вырвался вперёд.

Я гнал и складывал всё воедино.

Он не убегал куда-то целенаправленно. Мужик водил меня кругами. А ведь мог просто выйти загород и стряхнуть, но тогда ему не попасть назад в город. Значит, беглецу нужно что-то в городе. А этими кругами он попросту жжёт время.

Но зачем?

Портал.

Дневное окно на станции открывалось около двух, через четверть часа. Влети он на вокзал сейчас, с запасом времени, я сяду в тот же вагон и возьму его ещё до перегона, в запертой коробке. А подгадай он приезд к самому отходу, впрыгнет в закрывающиеся двери, поезд уйдёт с ним, а я останусь на перроне.

Вот и водил меня по городу. Тянул до отхода.

И уйдёт он в портал, а не загород. За городом, в пустых трактах, спортбайк оторвался бы легко, да только дальше проход в два мира третьего кольца, за которыми фронтир. Спрятаться негде. А по эту сторону, на челноке через стабильный портал, лежал мир «Павловск». Курорт. Людный, тёплый, набитый приезжими, мир, где легко затеряться в толпе.

Умно. Слишком умно для того, кто просто спасает шкуру…

Вдруг в голове щёлкнуло.

Чужое касание. Так по каналу бьёт только сильный менталист, который знает, кого ищет.

«Куда?»

«Телепорт».

Касание ушло так же чисто, как пришло. Соколов, больше некому.

Значит, перехватят на вокзале.

Беглец резко ушёл влево, в щель между двумя складами, а затем опять к домам. Я за ним.

Двор-колодец. Глухие стены в три этажа, чугунная лестница, опять бельё на верёвках. Один проезд напротив, узкий, на две ладони шире моего руля.

«Иж» вписался в него сходу. Я следом, но правая рука подвела.

Канал на ней я сжёг ещё в «Орске», когда лил макры в источник напрямую, и он ещё не зажил. Усилить магией получалось не то чтобы хорошо. Пришлось ещё больше нагружать левую.

«Урал» повело. Заднее колесо сорвалось, мотоцикл пошёл боком на стену. Я убрал газ, чиркнул ботинком по булыжнику, выровнял. Стена прошла в ладони от плеча.

Секунду я просто дышал.

Беглец за это время выскочил из колодца и ушёл. Синюю куртку я потерял.

Выкатил на улицу — пусто. Три проезда, и в каждом мог быть он. Скан тут не поможет, преследуемый глушит сигнал.

Бросил взгляд на часы: без пяти.

Выбрал съезд, идущий в сторону вокзала, и вдавил газ.

А вот и беглец!

Синяя куртка мелькнула справа на параллельной улице. Я отслеживал мужчину по этой синеве: серый спортбайк сливался с пейзажем, а вот ярко-синий бил в глаза. По куртке и ориентировался.

Беглец это понимал не хуже меня. Куртка палит его за квартал, но на седле её не сорвать: обе руки на руле, отпусти одну на такой скорости — и приляжешь на булыжник. А если притормозит, то я протараню своим тяжёлым «Уралом».

Впереди показалась башня вокзала. Мужчина ехал ко входу. Минута в минуту, как я и думал. На широкой улице беглец снова разогнался, и пятно растворилось в потоке редкого транспорта.

На привокзальной площади уже было многолюдно, скоро откроется портал. Люди спешили и провожали. Сбоку, у самого входа, стоял чёрный микроавтобус инквизиции.

Успели. Срезали мой крюк по дворам и пришли первыми. Весь расчёт беглеца держался на том, что погоня одна, на двух колёсах, и завязнет в городе. А погоня с двух сторон.

Заметил байк, лежащий на боку недалеко от входа на вокзал. Значит, всё же растворился в толпе раньше приезда коллег.

Я спрыгнул с «Урала», не глуша мотор, и быстро пошёл за беглецом, плечом расталкивая зазевавшихся людей.

Вбежал на территорию, не тратя время на билеты и кассу, сразу направился к поездам и уловил в толпе знакомый цвет куртки, он мелькнул у одного из входов в вагон.

Можно было бы, конечно, задержать отправку поезда. Но зачем? Я уже на месте.

Состав тронулся.

Поезд был небольшой, точнее, это был челнок, курсирующий только между станциями по две стороны телепорта. Двери вдоль всего состава, низкий пол, поручни, что-то среднее между вагоном метро и электричкой.

Я рванул к последнему вагону. Поезд катился вдоль платформы, набирая ход. Прыгнул в последнюю дверь, ухватился за поручень, втянул себя внутрь и на створке, у самого края, обернулся.

Увидел Волкова и Соколова, бежавших следом.

Дима влетел практически сразу, за ним как-то даже вальяжно зашёл старик, словно только что и не бежал.

Двери сошлись. Поезд набрал скорость. За это время беглец ушёл куда-то вперёд.

— Игорь! — Волков глянул исподлобья. — Где он?

— Где-то тут, — буркнул я и двинулся по вагону, озираясь.

— Вон! — обрадовался Димка, тыча пальцем на ярко-синее пятно в следующем вагоне.

Мы поспешили в соседний вагон. Куртка висела на крючке между окнами.

— Это его?

— Его, — буркнул я.

Синее пятно он скинул, да только из поезда никуда не деться.

Соколов нагнал нас в тамбуре, чёрный плащ он так и не надел, а нёс, перекинув через руку.

— Решил спрятаться, — обронил менталист, едва глянув на куртку.

— От нас не спрячется, — оглядывая пассажиров вагона, сказал Димка.

— Сканируем всех, — заявил старик, прикрыв глаза, и вытянул свободную правую руку над головами пассажиров.

Мне ещё не доводилось видеть, как работает самый сильный менталист ордена. Соколов стал тянуть верхний слой с пассажиров, один за другим. Ему, чтобы прочесть всех этих людей, нужно не больше пяти минут.

Закончив с людьми у входа, он неспеша пошёл по проходу.

Старик мог бы отсканировать всех быстро по верхам и найти людей с артефактами защиты, но он понимал, что беглец мог скинуть амулет, поэтому проверял каждого.

— Тут пятеро с артефактами, — спокойно сказал Соколов, пройдя вагон до конца.

— Так чего мы ждём? — Волков переступил с ноги на ногу. — Попросим их всех снять.

— Дима, когда ты наконец при работе начнёшь голову использовать? — уколол старик. — Сейчас будем через портал проходить, он сделает за нас всю работу.

Аркадий Платонович был прав: при проходе через стационарный портал сбоит любой защитный артефакт, портал ненадолго глушит чужую магию.

Впереди вспыхнуло. Секундная фиолетовая дымка прокатилась по вагону, по коже прошли мурашки — портал.

В этот момент амулет беглеца погас.

Соколов поймал его сразу. Лицо у старика чуть напряглось.

— Есть. «Замещение».

Я повернулся к той части вагона, куда он смотрел.

Попаданец засветился для меня фиолетовым. Новый дар работал. Но вот контур был другим, не как у Маши, у неё свечение было багровее этого, гуще.

Портал отпустил состав. И как только дымка сошла, свечение беглеца погасло, — артефакт снова заработал. Попаданец привстал, дёрнулся к двери.

— Вот ты где, — мягко сказал Соколов.

Поезд вскоре остановился у платформы, из открытых дверей тут же дыхнуло запахом моря. Курорт, людная колония, где мужчина рассчитывал раствориться, и ведь у него могло получиться.

Беглеца взяли тихо. Соколов продавил артефакт защиты, и мужчина осел.

Менталист держал его. Волков подхватил под локоть, я взял с другой стороны, и мы свели его на перрон, втроём, словно перебравшего выпивки товарища.

Глушак я снял с беглеца ещё в тамбуре. Простой шнурок, на конце матовая бляшка без блеска. Сунул в карман.

Соколов повёл нас не к выходу, а в торец перрона, за пакгауз, где платформа упиралась в глухую стену.

— Аркадий Платонович, — сказал я, — его бы довезти. Допросить. Филипенко ждёт. У него к этой сетке море вопросов.

— Довезём, довезём, — не оборачиваясь, обронил старик. Голос ровный, домашний, точно я звал его к столу, а не одёргивал. — Ты, Игорёк, не суетись. Намаялся за день, я гляжу. Сейчас разберёмся.

Соколов поставил беглеца к стене, поднял ему лицо, заглянул в глаза.

Я ждал, что начнёт задавать вопросы. Но вопросов не последовало.

Я задрал на беглеце рубаху, проверил руки, спину, грудь. Ни щупальца, ни кончика, ни одной метки секты. Чистая кожа.

Не сектант.

А Соколов уже тянул информацию. Я тоже хотел заглянуть в разум, но старик полностью занял канал, давая пройтись только по верхам. Мужик не был магом. Этот оказался в теле простого работяги.

Старик продолжал давить. Руки задержанного повисли плетьми, на ногах он стоял только потому, что Волков придерживал за локоть.

И тут Соколов застыл. Что-то поймал в гаснущей голове, челюсть дёрнулась, точно он собирался сказать это вслух. Не сказал. И уже ровно, без интонации, обронил, точно ставя печать:

— «Замещение». Ликвидирован.

Человек сполз по стене.

Я молчал.

В голове послышались слова Филипенко: «С задержанными аккуратнее, а то они у тебя до офиса не доезжают».

Чёрт, и ведь ничего не скажешь, Соколов старше, опытнее, он начинал служить ещё вместе с моим наставником Петром и является лучшим менталистом в ордене.

Вздохнул, посмотрев на осевшее тело мужчины. А ведь я хотел его допросить… Наклонился и закрыл беглецу глаза. Соколов на это ничего не сказал.

Потом опустился на корточки и начал обыск.

Старик смотрел на меня сверху, тем же спокойным взглядом, что и на кресла в подвале.

— Чисто сработали, Игорь, — сказал Соколов. — Не нервничай. Замещение есть замещение, таких надо сразу уничтожать, без шансов.

— Ага, — отозвался я, не поднимая головы.

Карманы у беглеца небогатые.

Амулет-глушилка армейского образца, наверняка украденный в одной из частей охотников на тварей, а потом проданный на чёрном рынке. В колонии этому даже не стоит удивляться. Я рассматривал его в поисках серийного номера, нету, перебит. Концов не найти. Но вот что странно: почему я не мог пробить этот дешёвый артефакт?

Соколову такой вблизи продавить как раз плюнуть, а он на голову выше меня. Хотя я же в погоне и не пробовал: чтобы вскрыть чужую защиту, надо сесть и копаться, а весь источник у меня уходил на тело да на эту клятую правую. Не до взлома было.

И всё же что-то не сходилось. Дешёвая армейская бляшка, а скан проваливался в неё начисто, как в сильную сектантскую, не как в ширпотреб из-под полы. Закинул в карман: проконсультируюсь у Павлика в офисе.

В штанах нашёл небольшую тетрадку в потёртой кожаной обложке. Раскрыл. Страницы исписаны мелким ровным почерком, и ни слова не разобрать, кроме дат и времени. Похоже на журнал слежки.

Пролистнул, и на землю упал сложенный вчетверо лист. Я поднял и развернул его.

Выцветшая местами фотография. На ней старая картина, по краю кадра видно раму, тяжёлую, золочёную.

На холсте — храм древних.

Высокий, из светлого камня, с восьмью гранями в основании. Вокруг входа в храм, на ступенях, стояли люди. Знатные. Шитьё, ордена, осанка. Целое собрание при полном параде.

Я перевернул лист. На обороте, в углу, карандашом, аккуратным почерком, похожим на почерк Берёзова, написано какое-то слово на незнакомом мне языке.

Может, именно этот снимок беглец искал в доме мага.

— Дай-ка, — Волков потянулся.

Я не отдал сразу. Подержал ещё, разглядывая лица на ступенях храма.

Потом протянул фотографию Волкову.

— Дима, ты знаешь это место?

— Место? — Волков повертел фотографию в пальцах, прижался к стене, прячась от яркого солнца. — Не-а. Храм какой-то, но я его не встречал.

Друг повернулся к своему наставнику Соколову, показал ему фото. Старик подошёл ближе, пригляделся.

— Не помню такого, скорее всего, его уже нет. Судя по одежде господ, это начало восемнадцатого века. Расцвет колонизации, — сказал он, поправив висевший на локте плащ.

Волков вернул снимок, и я убрал его во внутренний карман плаща, к журналу. Чувствую, придётся посидеть в архивах, чтобы понять, что за место изображено на этой картине.

Через пару минут к нам подтянулись дорожная полиция и стражи телепорта. Вторые, увидев нашу одежду, всё поняли, тут же кивнули и ушли, а служивые явно напряглись от увиденного — тело у стены, чёрные плащи, — и подобрались. Двое в светлой летней форме и с ними старшой, на рукаве нашивкой больше. Они приближались ходко, по-служебному, пока не разглядели, кто стоит у пакгауза. Тогда сбавили шаг. Старшой буркнул своим пару слов, и младшие встали поодаль, у края платформы, блокируя доступ лишних зевак.

— Подойди, голубчик, — позвал Соколов старшого, не повышая голоса. — Не съедим.

Тот подошёл. Держался прямо, но кадык дёрнулся.

— В дежурную часть, в штаб, доложишь, — Соколов диктовал ровно, как диктуют адрес посыльному. — Слово в слово: «„Павловск“, восьмой пакгауз, шестой род, исполнено». Запомнил?

— «„Павловск“, восьмой пакгауз, шестой род, исполнено».

— Молодец. За телом пришлют наших. Сам не трогай, людей не подпускай. Ступай.

Старшой козырнул и зашагал к вокзалу, к телефону. «Шестой род» — «замещение» по орденской классификации. «Исполнено» — то, что сделали у этой стены, не довезя и не допросив. Три слова после адреса, и ни одной зацепки для чужого уха. Дежурный примет, отметит в журнале, и нигде не всплывёт, что попаданца взяли живым, а до офиса довезли остывшим.

Чёрт, и ведь не подкопаешься!

Челнок всё ещё стоял у платформы, двери нараспашку, внутри пусто. Пассажиры ушли. Я направился к вагону, зашёл. Синяя куртка по-прежнему висела на крючке, никто не осмелился взять. Обшарил. В одном кармане мелочь да измятая бумажка, в другом потяжелее — связка из двух ключей, на колечке жестяной брелок с тиснёным шлагбаумом.

Бумажку развернул. Столбик карандашных цифр, время.

5:00 — 5:05

9:00 — 9:05

14:00–14:05

16:00–16:05

20:00–20:05

23:00–23:05

Что-то, что ходит по расписанию.

Я вышел на перрон и поднял голову, отыскал на торце станции доску отправлений челнока в «Серов». Сверил. Сходится: те же цифры, та же разбивка. Расписание порталов.

Сунул бумажку к журналу. Связку оставил в руке.

Когда подходил к сослуживцам, заметил, что один из младших полицейских, тот, что остался у платформы, задержал взгляд на моей руке. На ключах. Признал.

Я остановился, повернувшись к нему, связку держал на виду.

— Знаешь, откуда?

Полицейский сглотнул. Покосился на чёрный плащ за моей спиной, на эмблему ордена.

— Разрешите…

Я раскрыл ладонь — два ключа и брелок.

— Так это… «Шлагбаум», — выговорил полицейский. — Меблирашки у портала в Серове. Клоповник, какой ещё поискать надо. Туда проезжие на ночь сваливаются, чтоб подешевле. Я по службе бывал несколько раз. Крайний вчера. Народ там в основном подшофе.

— Спасибо.

Парень кивнул и отступил на пару шагов дальше, чем стоял до этого.

В четыре часа мы уже были в Серове. Направился к мотоциклу, он стоял у главного входа вокзала, там, где я его бросил, когда помчался за беглецом. Я осматривал повреждения, которые «Урал» получил во время погони: новые царапины на корпусе, вывернутое зеркало. Вздохнул.

— Игорь! — Волков высунулся из подъехавшего микроавтобуса. — Брось ты этот тарантас, никуда он не денется. Поехали с нами, всё равно тут все дороги в центр ведут. Покатаемся, вернёмся — заберёшь. А то стоишь смурной. Залезай.

Я оглянулся на мотоцикл. А почему бы и нет? Заодно посмотрю, как работает Соколов, легенда инквизиции.

Махнул рукой, поднялся в салон.

За рулём сидел молоденький практикант в светло-сером плаще — первый год, выезды только при старших. Держался так, словно боится лишний раз вздохнуть в одной машине с Соколовым.

— Поедем к дому Берёзова, через гостиницу у портала, — обронил старик, достал плоскую фляжку из внутреннего кармана и глотнул, не поморщившись. — «Шлагбаум».

Дорогу практикант знал, хотя в Серове бывал, похоже, не чаще моего. Серый плащ держал перед глазами карту, которую заранее запомнил, и теперь вёл, не переспрашивая. Инквизиторская память.

Удобная штука, да недешёвая. Фиксируешь страницу или карту взглядом, и мозг держит её картинкой, до последней пометки, пока давишь источником. Как только отпустишь, картинка уйдёт, в голове остаётся лишь то, что попадалось чаще другого. Одну страницу так подержать — пустяк. Десяток — и в висках застучит, источник начнёт проседать на глазах. Парень жёг свой, лишь бы не плутать: рвение первогодки.

Зато текст ничем не сыщешь быстрее. Я этим брал имперский архив, когда мы с Петром рыли всё про Орден Осьминога, снимал полку за полкой и сличал, не выходя из читального зала.

Корпус гостиницы «Шлагбаум» стоял вплотную к депо в трёхстах метрах от вокзала. Двухэтажная, штукатурка висела лохмотьями, на вывеске полосатая палка выгорела до серого. Дешевле в Серове, видно, и не сыскать.

Хозяин оказался за стойкой, это был мужчина с подбородком, глубоко утопленным в шею, как у откормленного голубя. При виде чёрного плаща он побледнел и чуть не завалился за стойку. Я положил перед ним связку с тиснёным шлагбаумом.

— Не суетись, мы не за тобой. Узнаешь ключи?

Он помешкал, кивнул.

— От какого номера?

Владелец взял в руки ключи, повертел, рассматривая выступы, потом пролистал учётную тетрадь.

— Шестьдесят второй. Второй этаж, в конце, — и, спохватившись: — А чего натворил-то глухонемой?

— Ничего, — сказал я и пошёл к лестнице.

Место было гиблое: коридор, судя по грязи и вони, царившим тут, не убирали с полгода. Номер оказался на удивление чистым, видно, жилец ценил порядок: ни пыли, ни намёка на какую-то грязь. Койка, тумбочка, табурет, окошко во двор. Вещей раз-два: смена белья, бритва, кружка перевёрнута на белые салфеточки. Вещей мало, значит, постоялец часто срывался с места, добра не копил.

Окно глядело не на улицу, а во двор, на глухую стену и пожарную лестницу. На подоконнике столбиками лежала медь, рассортированная по номиналу, — так раскладывает деньги тот, кто бережёт каждую монету.

Соколов прошёлся туда-сюда по номеру. Волков сунулся в тумбочку.

— О, гляди! — Димка вытянул пропуск, раскрыл. — Нестеров Богдан Олегович, грузчик. Работал здесь, на вокзале.

Он протянул мне корочку и тут же принялся потрошить всё содержимое комнаты. Усилия оказались не напрасны: в матрасе нашлась тетрадь в клетку.

Я раскрыл. Страница расчерчена на четыре колонки — две пары. Слева слова на том же чужом языке, что и в журнале, справа наши, имперские, выведенные мелко, старательно, тем же ровным почерком. Самодельный словарь. Беглец составлял его сам, слово за словом. Учил наш язык, чтобы не палиться в толпе. Так вот почему владелец гостиницы назвал его глухонемым, да и работа у него была немногословная. Бери да носи мешки из одного вагона в другой.

Ещё раз взглянул на тетрадь.

Вот он, мой ключ.

Я пролистал. Первые страницы — насущное: «хлеб», «вода», «сколько стоит», «спасибо», «не понимаю». Дальше фразы: как спросить дорогу, как взять билет, как назвать день недели. Человек, заброшенный в чужой мир, садился вечерами в этом клоповнике и учил столбик за столбиком, чтобы наутро сойти за своего.

У слова «здравствуйте» на полях подрисована крохотная закорючка — не то пометка себе, не то рука дрогнула.

Что-то в этом цепляло, помимо дела. Мазнуло и прошло.

— Что за каракули? — Волков заглянул через плечо.

— Его словарь. К журналу подойдёт.

— О, — Дима хмыкнул. — Сняли демона, а тот ещё и грамоте учился. Прилежный попался.

Соколов на это ничего не сказал. Стоял у окна, мерно потягивая из плоской фляги. Старик смотрел во двор, а плащ всё так же перекинут через руку.

Спустились в микроавтобус. Пока ехали к адресу Берёзова, положил журнал и словарь на колени.

За дело. Снял взглядом первый разворот словаря. Источник начал тратиться на удержание, ровно, как из крана. Я взял первый снимок, второй, свёл с журналом, отпустил. Снял следующий.

Слово к слову. Язык один, рука разная: в журнале беглец писал для себя, размашисто, словарь же выводил начисто. Я вёл пальцем по строке журнала и отыскивал её в снятом развороте, в памяти.

«Дом». «Через дорогу». «Тот, кого жду».

Сложилось. Обрывками, через слово, но сложилось. Журнал начал читаться. Дальше пошли даты, время, короткие пометки — записи человека, что изо дня в день смотрит за одним домом и ждёт. За чьим и чего — на следующих страницах, до них я ещё не добрался.

Достал фотографию, перевернул. Слово, выведенное в углу рукой Берёзова, прогнал по словарю в памяти. Пусто. Ни корня, ни схожего сочетания. Другой язык, не тот, что учил беглец. Словарём не взять.

В висках давило, источник просел. Я держал снимок, не отпуская, и журнал понемногу складывался в обрывистую чужую речь человека, которого мы час назад прижали к глухой стене.

— Приехали, — сказал практикант.

Микроавтобус сбавил у дома Берёзова. Напротив — дом с мезонином, откуда бежал мужчина.

Пошли к крыльцу по увядшей траве, выросшей по пояс. Сухие листья эвкалипта лежали на ступеньках: парадным входом давно никто не пользовался. Беглец входил и выходил с заднего двора, оттуда же и сорвался на спортивном «Иже», когда увидел нас.

Дверь поддалась отмычке. Внизу пыль лежала ровным слоем, нетронутая, как снег, по которому не ступали. Мебель под чехлами, на чехлах серый налёт. Сюда не заходили.

Мы поднялись по узкой лестнице в мезонин.

А вот тут жили, точнее, не жили, а бывали. От верха лестницы к окну через пыль шла дорожка, протоптанная подошвами в один след: туда-обратно, туда-обратно, день за днём. У окна стул, развёрнутый к стеклу. На полу рядом две консервные банки, одна вычищена до блеска. Бутыль с водой. Человек сидел тут подолгу, не отходя, ел, не отрываясь от стекла, и смотрел.

Я сел на стул. Отсюда двор Берёзова открывался весь: калитка, крыльцо, веранда. Кто приходит, кто уходит — лучше места для наблюдения не выбрать.

Зацепок не осталось. Что нашли при нём — журнал, глушилка, фотография, — то теперь у меня. Здесь только пыль да объедки. Ни записки, ни адреса, ни имени. Беглец не оставлял здесь следов, кроме тех, что натоптал подошвами.

Через дорогу, во дворе Берёзова, всё ещё возились полицейские, что-то грузили в грузовик, который должен всё это отвезти на склад инквизиции. Волков ходил вдоль забора, переговаривался с пожилой соседкой из углового дома — та качала головой, что-то втолковывала. Соколов общался с другим соседом на той стороне. Пусть ходят. Соседи расскажут им про тихого жильца, что пропал да не вернулся, про то, как никто не видел, кто лазил в дом. Ничего, что связало бы этих двоих.

Берёзов — фильтр: через него секта пропускала улов со всего земляного сектора, решала, кого в учёбу, кого под нового подселенца, кого в расход. А этот, в мезонине, сидел и смотрел на фильтр день за днём.

Сектант? Нет. На теле нет метки, да и сектанту незачем сидеть под чужим окном, он сидел бы внутри круга. И не из наших, иначе не убегал бы, а спокойно сдался как «музыкант» в Петербурге. Одиночка. Попаданец, что сам сел караулить человека, который решает судьбу таких, как он. А что у него к фильтру за дело — пыль да объедки не скажут. Скажет журнал.

Спустился, вышел на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку. Тень от козырька легла на колени — в самый раз читать. Достал журнал и словарь. Продолжил.

Снимал словарь страницу за страницей, сводил с журналом. Источник пошёл в расход, ровно, как и в дороге, и к середине тетради виски заломило по-настоящему. Дочитаю — отдохну.

Журнал читался. Не весь, обрывками, но главное проступало.

Первые записи — про Берёзова. Когда выходит, когда возвращается, кто приходит и с какой стороны. Числа, время. Человек в мезонине вёл учёт чужой жизни так же дотошно, как сам Берёзов вёл свой. Месяца два, если по датам.

Он знал, у кого он сидит под окном. Это было понятно по одной только строчке: «тот, кто сортирует».

А потом пошло другое, не про слежку. Короткие строчки, вразнобой, через страницу, явно писал не для дела, а чтобы не сойти с ума. Про то, как очнулся. Про чужие руки, чужое имя, чужую жизнь. Про работягу, в чьём теле проснулся: того уже не стало, придавило рухнувшим во время погрузки стеллажом. Пустое тело, чужая смерть, не его рук дело.

Как у Анны Захаровны Снежной.

Не маг. Не убийца. Но и не сектант. Попаданец, что не брал чужого силой, а очнулся в покойнике и стал жить дальше, потому что больше негде. Учил язык по вечерам в клоповнике. Боялся порталов и магии, судя по записям, был из техномира, далеко опередившего наш в развитии.

Я опустил тетрадь на колено.

В Павловске, у стены, я нашёл Соколову оправдание. Старше. Опытнее. Начинал с Петром. Лучший менталист ордена. Раз он сказал «замещение», в расход' — значит, так и надо.

А «замещение» бывает разное. Софья сама разложила: один занял чужое тело силой, с убийства начал, — такого без жалости. Другой очнулся в покойнике, и вины на нём нет. Но опасны все, нас этому учили ещё в институте.

Соколов влез беглецу в голову, прочитал его до дна. Поймал что-то, дёрнул челюстью. Что поймал, не сказал. А после убил мужчину, хладнокровно сказав: «замещение», ликвидирован'. Невинного, не мага, не сектанта прибрал, не довезя, хоть и обещал.

Что он там вычитал напоследок, я не знаю. Знаю одно: оправдание, что я сформулировал для старика, больше не держится.

И тут всё сошлось, как сходятся две дороги в одной точке.

Маша. Фиолетовый контур поутру, револьвер в руке, палец на спуске. Я ведь тоже стоял над «замещением» и решал. И не выстрелил — снял палец, ушёл.

А ещё недавно выстрелил бы.

Без Софьиных разборов, без «бывает разное». Вычислил попаданца — убей, если не можешь доставить в орден. Я бы нажал. Поступил бы так, как Соколов сейчас. Демон есть демон, в расход.

Что-то за эти дни во мне треснуло, и назад уже дороги нет.

М-да…

Я отпустил источник.

Снимки в голове разом погасли. Страницы словаря осыпались пеплом, текст ушёл, и журнал в руках снова стал загадочным — ровные чёрточки чужого письма. Осталось лишь то, что попадалось чаще другого и засело само: «дом», «ждать», «портал». Три слова через весь дневник мёртвого человека.

Источник тут же начал наполняться — медленно, по капле, отыгрывая потраченное.

Хлопок по плечу выбил меня из мыслей.

— Ты чего подвис? — Волков глядел сверху, заслонив солнце. — Сидит, в тетрадку пялится как сыч. Всё, Игорь, окончен бал. Иномирца замочили, логово прикрыли, бумажки собрали. Поехали отметим по-человечески. Я угощаю.

В микроавтобусе Волков балагурил, Соколов молчал, глядя на город в окне, практикант вёл. Я листал журнал по верхам, без памяти, разбирая знакомые слова.

— Сколько же их тут ходит, — сказал я, ни к кому не обращаясь. — Через одного Берёзова проходили десятки. А ведь такое везде, по всем колониям, да и на большой земле тоже.

— Во! — Волков обернулся с переднего сиденья, будто ждал этих слов. — А я про что. Их прорва, Игорь. И каждый — мина. Понятно, что рванут не все, но достаточно одного, чтобы уничтожить наш мир.

Я не ответил. Я сказал про число, а не про то, что с числом делать, но Волков услышал своё.

Ресторан, у которого остановился микроавтобус, был лучшим в Серове. Заведение для чистой публики: тёмное дерево, медные лампы, цены под стать. Официант принял заказ, не переспрашивая, принёс запотевший графинчик. Разлили. Дима поднял рюмку за то, чтоб чаще видеться вот так, а реже на работе, — тост у него на все случаи один. Соколов пригубил и отставил, плащ перекинул на спинку стула и сидел ровно, спокойно.

— Игорь, — Волков обмяк после второй рюмки, выпитой до закусок. — Я тебе про «Избавителей» говорил. Помнишь?

— Помню.

— Ты подумал?

— Не до того.

— А ты сейчас подумай, — Дима подался вперёд, и хмельная развальца сошла с него, будто и не пил. — Сам же в машине сказал: прорва их. И ведь эта правда. С этим кто-то должен бороться. А кто, если не такие, как мы? Ты за последний месяц службы уложил их столько, сколько иной за год не сделает. Тебе там самое место.

Соколов молчал. Но делал это так, что молчание давило сильнее слов. Главный менталист ордена, наставник Волкова, сидел и слушал, как меня уговаривают, и не возражал. Значит, уговор шёл с его ведома.

— Что хоть за клуб? — спросил я, чтоб потянуть время. — Взносы, собрания?

— Свои люди, свой круг, — Волков улыбнулся. — Связи, какие нигде не обретёшь. А с такими умениями ты быстро заработаешь авторитет. И по службе взлетишь быстрее.

— Так вот как Пономаренко добился повышения?

Дима посмотрел при этих словах на наставника, тот еле заметно кивнул.

— Раскрывать, кто в членах «Избавителей», запрещено, но про Пономаренко отвечу: его там нет.

— Удивительно, — выдохнул я, — как это он туда не пробрался.

— Там числится только те, кто действительно делает что-то.

— Условия?

— Чистая формальность, — отмахнулся друг, — открыться на входе. Перед своими, без тайн. Мы там почти все менталисты. Глянут, убедятся, что ты чист, не подсадка.

Вот оно.

Открыть разум. Большинство наверняка выше шестого, а ведь среди них будет и Соколов, тот узнает всё. Мой дар видеть попаданцев двух видов. Фиолетовый контур Маши. Метку на руке Петра. Татуировку Артёма на спине в ту роковую для меня ночь. То, о чём Филипенко велел молчать перед всеми, потому что где-то течёт.

Я не мог открыться. И не мог сказать почему. Молча положил на стол фотографию, что нашли у беглеца. Сделал вид, что думаю над ней, а не над ответом.

Их и впрямь прорва, попаданцев. И Волков по-своему прав: с магом энтропии в Комарове, с такими, как Артём, бороться надо, тут не поспоришь. Да только не все они Артёмы. Один — Анна. Другой — Красин. Третий вон лежит в Павловске у стены, и вся его вина в том, что очнулся в мертвеце. Клуб этого различать не станет. Для клуба демон есть демон.

Друг тронул меня за руку, поторапливая с ответом.

— Не моё, Дим, — сказал я, не отрывая глаз от снимка. — Я одиночка, ты знаешь. Не люблю собраний.

Волков откинулся. Улыбка осталась, а тепло из неё ушло.

— Ну-ну, — обронил он. Точь-в-точь как тогда, в Питере, когда я не сказал, в какой архив едет Пётр.

Соколов заговорил наконец, мягко, по-домашнему:

— Зря, Игорёк. Свои своих держатся. А кто сам по себе, тот сам по себе и остаётся. Случись что — и спросить не с кого, и заступиться некому.

Сказано ровно, без нажима. И всё же это не забота. Это оценка. Меня примерили и отложили в сторону.

Я хотел ответить, но не успел.

Хлопнула входная дверь, официанты в зале забегали. Я поднял глаза.

Настя.

Анастасия Сорокина стояла на пороге, оглядывая зал, и меня ещё не приметила. А я уже понял: вот он, выход из разговора.

— Настя! — я замахал ей рукой.

Настя заметила меня не сразу. Сперва глаза прошлись по серебру эмблем, по чёрным плащам на спинках стульев, и плечи у неё подобрались, точь-в-точь как тогда, в кабриолете, когда Оля разглядела мою петлицу. Наконец девушка нашла моё лицо и тут же расслабилась.

Через зал Настя шла ровно, без сдержанного шага недавно раненных. Рана за это время затянулась окончательно. И источник полный, это видно сразу: по тому, как легко магесса держится, идёт — словно парит.

— Игорь Юрьевич, — Сорокина остановилась у стола. — Глазам не верю.

— Здравствуй, Настя, — я приподнялся и поцеловал протянутую руку.

Волков ожил первым. Отодвинул графинчик, поднялся, повёл ладонью к свободному стулу возле себя.

— Дмитрий, — представился он, не дожидаясь. — А вы, стало быть, та самая Анастасия. Игорь о вас ни полслова. Скрытный, чёрт.

— Та самая, — Настя улыбнулась ему ровно настолько, насколько кивают незнакомому, и опять повернулась ко мне. Волкову осталась её спина. — А я думала, вы давно в Гатчине.

— С чего бы?

— Полина мне писала, что вы через южный форт проезжали. В штаб, мол. Я и решила, что если в штаб, то домой, и в колониях вас теперь не жди.

— Планы переменились, — я пожал плечами. — Разрешите представить моих коллег.

— Аркадий Платонович Соколов, сильнейший менталист ордена, — старик не встал, только склонил голову. — И мой друг Дмитрий Олегович Волков.

— Очень приятно, — девушка слегка присела.

— Садитесь, барышня. Не помешаете, — проговорил Соколов, не сводя изучающего взгляда.

Я отодвинул стул рядом, Настя села.

— Как сама добралась тогда? После форта.

— Телепортом, через неделю. Колонию почистили, врата открыли, — она помолчала, потом выпрямилась, положила руки на колени. — Я ведь так толком и не поблагодарила вас. Тогда, в форте, наспех вышло. Спасибо, мастер Воронов. Если бы не вы, мы с Олей так и остались бы на той дороге.

— Магистр, — вставил Волков, не упустив случая. — Не мастер. Да ещё и по особым поручениям, бери выше.

Настя коротко глянула на меня, и по щекам прошла краска.

— Магистр Воронов, — поправилась она тише. И, переждав, добавила ещё тише: — Сестра вам кланяется отдельно. Полина писала, вы у них и дня не пробыли, а углядели раньше доктора. Так и вывела: приехал, мол, и сразу всё про нас понял.

Я не ответил.

Раннюю беременность тогда определил — недель шесть, не больше: два сердцебиения, еле слышно.

Я хотел отшутиться, но не успел: взгляд Насти ушёл на стол передо мной.

Фотография так и лежала там. Накрыл её салфеткой, рука сама это сделала, больше по привычке: не держать рабочее под чужим взглядом. Поздно. Часть снимка торчала из-под ткани, виднелся храм и двое в старых нарядах.

— Это же Барсуковы и Черемшины, — сказала Настя.

Я снял салфетку.

— Как ты поняла?

— По гербам, — она наклонилась, тронула пальцем угол снимка. — Вот, у господина на пряжке — барсук. А дамы в стоячих воротниках, шитьё цветами по краю — это черёмуха, черемшинское. Их ни с кем не спутаешь, местный род.

Волков перестал улыбаться. Соколов посмотрел внимательно на девушку, потом на снимок, со своей стороны стола, вверх ногами, ничуть тем не стеснённый.

— Так ты знаешь, кто это? Замечательно! — сказал я.

— А место знаешь? — я подвинул к ней карточку. — Где это снято?

Настя вгляделась. Покачала головой.

— Место не назову. Да его, поди, никто уже не определит, — она повернула снимок к свету лампы. — Это точно древний храм, и, скорее всего, местный, но где он был до разрушения… — девушка пожала плечами.

Соколов отставил флягу.

— Вы в этом понимаете, барышня?

— Немного, — Настя чуть смутилась. — Я археологию люблю, ещё с университета.

— Археология? — старик склонил голову. — Для барышни ваших лет увлечение необычное.

— Это всё наш профессор истории виноват, уж больно интересно вёл и увлекал нас.

Соколов продолжал внимательно смотреть на девушку.

— Ключевский его фамилия. Каждую весну всех желающих возил по развалинам. В первый раз я за компанию съездила с подругами, а потом… — она повела рукой, — затянуло.

— И что это были за храмы? — поинтересовался Волков.

— Древние, они тут стояли ещё до того, как Пётр Великий первых колонистов прислал, — негромко продолжала Настя, как рассказывают всем известное. — В каждом мире не больше одного находили, а иногда и совсем не обнаруживали. И никакого порядка в их расположении нет: один может на холме стоять, другой в распадке, третий и вовсе под землёй. Первые колонисты их находили, где целыми, где грудой камня. Профессор рассказывал, что у каждого храма свой нрав. В одном сильные потоки энергии входят, в другом время будто притормаживает у порога. Сказки, конечно, — девушка улыбнулась Волкову. — А кто их строил и зачем — так и не поняли.

Камень, где время притормаживает у порога.

Я держал лицо и промолчал.

— Стоп, — Волков подался вперёд, и хмель с него сошёл. — Откуда вы про это знаете? Про храмы. Это ж под замком наглухо. Я при ордене почти десять лет, и то краем уха.

— Это известно знатокам, — обронил Соколов, не дав Насте ответить. — Обывателю до таких вещей дела нет, оттого и кажется, что под замком, — он наконец перевёл взгляд с девушки на Волкова. — Под замком другое.

— А картина? — я вернул разговор к снимку. — На ней, по всей видимости, серовский храм?

— Скорее всего, да. Двое на фотографии из старейших родов этого мира, — кивнула Настя. — Барсуковы да Черемшины. У кого-то из них наверняка эта картина и осталась, поди, до сих пор и висит где-нибудь в библиотеке.

— А третий это кто? — я показал на мужчину слева.

Анастасия долго всматривалась, а потом, довольно кивнув, побарабанила ногтем по столешнице рядом с фотографией.

— Это, скорее всего, Пестовы. Старый род, алхимики, все как один. Поколениями за тайными знаниями охотились, копили да копили. И ведь не только знания: чтобы такую империю выстроить, и денег надо без счёта, а уж откуда они их брали — про то история помалкивает. При Кирилле, лет шестьдесят назад, всё и выстрелило: сперва аптеки, потом мануфактуры, а там и… — она запнулась, подбирая, — словом, важными людьми стали. Но из нашей колонии Пестовы ушли давно, лет за двести, если не раньше.

Пестовское зелье лежало у меня в сумке. Пестовские экспрессы возили меня по колониям. А про древние камни я слышал впервые.

Разговор сам собой поворачивал к делу, и я не мешал. Пусть течёт.

— А не слыхали ли вы, барышня, про учебно-тренировочную базу в здешних краях? — мягко, по-домашнему проговорил Соколов. — Возможно, у каких-то старых развалин, к примеру.

Настя посмотрела на него, потом на меня, на чёрные плащи на спинках стульев. И сложила.

— Вы базу ищете, — сказала она тихо. — Развалины вам нужны не сами по себе. Рядом с ними что-то есть, что нужно инквизиции.

Соколов улыбнулся уголком рта.

— Допустим.

Тут я опять поймал то, что краем глаза наблюдал с середины ужина. На шее у Насти висела цепочка с гражданским амулетом, такие носит всякий, кто может позволить себе тратить два-три средних макра в день для подзарядки. Огонёк на нём тлел неровно. Он то вспыхивал чуть ярче, стоило старику задать очередной неспешный вопрос, то опадал, когда Настя отвечала.

Соколов копался у неё в памяти. Аккуратно, тянул по слову, так, чтобы не среагировал артефакт. Амулет отзывался слабым пульсом. Сама Настя не чувствовала ничего: сидела, рассказывала про храмы, радовалась, что слушают.

Главный менталист ордена читал гражданскую девчонку через стол, между глотками вина. Согласия спросил не больше, чем спрашивают у книги, перед тем как раскрыть её. Все эти неспешные «а откуда вы знаете» шли не от любопытства. Он вёл её, куда хотел, и сверял найденное внутри с тем, что она говорила вслух.

Я промолчал. Положил это туда же, где за день скопилось всё прочее, чего я не сказал.

— Если ищете, — Настя не заметила ни моего молчания, ни искры на своей шее, — начните с Барсуковых. Они ближе, и язык у них без костей. Если чего не знают сами — отошлют к тем, кто знает.

— С утра и начнём, — Соколов поднялся, перекинул плащ через локоть. — Благодарю вас, барышня. Вы нам сберегли время, — он положил на стол две серебряных монеты за ужин и повернулся к Волкову. — Пошли.

Дима встал нехотя, бросил последний взгляд на графинчик, где ещё плескалось, вздохнул.

Вышли все вместе. У крыльца ждал микроавтобус, серый плащ за рулём подобрался при виде Соколова. Старик с Волковым и практикантом уехали к гостинице. Я остался с Настей на улице.

Вечер в Серове стоял тёплый, сухой, с эвкалиптовым духом, что днём бьёт в нос, а к ночи делается ровным и мягким. Мы шли пешком. Имение Сорокиных оказалось недалеко от центра: старый дом за каменной оградой, виноград по решёткам, тёмные окна.

У калитки Настя остановилась, но отпирать не спешила.

— Через весь Серов сейчас в гостиницу — это вы зря, — сказала она, глядя на ограду, а не на меня. — У нас флигель пустует. А Полина мне не простит, если узнает, что вы были в Серове и не зашли.

— Так она узнает?

— От меня — обязательно.

От ограды ещё сильнее потянуло эвкалиптом, как тёплым днём. Где-то в саду стрекотали цикады, ровно, без перебоев. Значит, тихо. Посторонних нет, можно не держать спину.

— Утром рано вставать, — сказал я.

— Рано, — согласилась Настя и тронула щеколду. Но не отперла.

Серов просыпался рано, как почти любой южный город империи. К восьми утра на центральной площади уже практически исчезла тень от массивного здания администрации. Фонтан посередине бил вполсилы, экономя воду.

«Урал» я остановил в тени у центрального сквера. Микроавтобус стоял рядом, практикант в сером плаще протирал лобовое и косился на Соколова так, будто тот в любой миг спросит с него за разводы на стекле. Сам Соколов курил у двери, не проявляя ни малейшего интереса к происходящему вокруг.

Волков подпирал капот и щурился на солнце. О вчерашнем вечере никто не говорил: ни о клубе, ни о «ну-ну», ни о вердикте. Так теперь и пойдёт у нас: вежливо и врозь.

— Едет твоя барышня, — сказал Волков, не обернувшись.

Через площадь катила открытая машина. Настя сама за рулём, простоволосая, в дорожном платье. Остановилась у сквера, заглушила, и взгляд её остановился не на нас, а на моём «Урале».

— Доброе утро, — помахала она, припарковавшись.

— Доброе!

— Игорь, можно я с вами поеду? — спросила девушка, кивнув на мотоцикл.

Волков ухмыльнулся.

— А я-то думал, ты у неё и останешься, — бросил он мне вполголоса, ровно так, чтоб услышали все.

Я не ответил. Перекинул ногу через седло, проверил, как закреплена сумка. Отвечать только хуже: что ни скажи, Волков услышит подтверждение. Молчание он тоже по-своему истолкует, но молчание хоть не врёт.

— Сопровождение будет? — спросил я. — Патруль, полиция?

— Да ну их, — Дима отлепился от капота, — с ними вчера одна морока вышла. Сами доедем, тут не материк.

Соколов кинул окурок, придавил носком.

— По местам, — сказал он. — Барсуковы к десяти ждут.

Практикант юркнул за руль раньше, чем старик договорил. Настя села позади меня, руки положила мне на бока, не обняла, скорее просто придерживалась. Я выехал следом за микроавтобусом, и площадь с фонтаном осталась позади.

За городом дорога пошла прямая, разъезженная. Я прибавил. «Урал» загудел ровнее, ветер ударил в грудь, и Настя качнулась вперёд, прижавшись плотнее. На втором обгоне её руки сомкнулись у меня на животе. На третьем девушка их уже не разжимала, и спиной я чувствовал её всю, от груди до колен.

Шлем Настя не надела. Я хотел сказать, чтоб держала голову ниже, за моим плечом, но не успел.

Вдруг воздух над нами загустел и встал тонкой тёплой скорлупой. Встречный поток срезало. Гул мотора отодвинулся, мошкара, что секла лицо, ушла в стороны, обтекая невидимую границу.

— Так лучше? — её спокойный голос раздался у самого уха, точно мы и не неслись под восемьдесят.

— Тебе шлем точно не нужен?

— Мне — нет, — я не видел лица, но услышал улыбку. — Я же воздушница. Этот щит всегда при мне.

Поле Настя держала легко, без натуги: отводила поток, ровняла давление, и говорить под ним выходило как в комнате. Тонкая работа.

Впереди дорогу перемело облако гнуса: рыжее, плотное, из тех, что набивается в рот и за ворот. Я потянулся сбросить газ. Не понадобилось: поле перед нами выгнулось, поток разошёлся клином, и облако прошло по сторонам, не тронув. Настя даже не сбилась с разговора.

— Далеко ещё? — спросил я.

— Нет, за тем леском.

Руки она не убрала. И поле не сняла. Я вёл и думал не о картине и не о Барсуковых.

М-да…

Прибавил газу.

Усадьба Барсуковых стояла за дубовой рощей: мощный, словно крепость, приземистый каменный дом в два этажа, флигели, конюшня, переделанная под гараж. Старый род, осевший в колонии прочно: всё освежено, но никакого новодела. Микроавтобус уже ждал у крыльца.

Хозяин вышел сам — грузный, в домашнем сюртуке не по погоде, с той неторопливой повадкой, что бывает у людей, которым некуда спешить уже шестое поколение.

— Господа инквизиторы, Анастасия.

— Здравствуйте.

— Добрый день, Николай Николаевич, — девушка поклонилась.

Мужчина улыбнулся ей в ответ, но тут же посуровел, переведя взгляд на наши плащи и эмблемы.

— Чем обязан?

— Мы ненадолго, — сообщил Соколов и говорить предоставил нам с Настей.

— Может, тогда в дом? — мужчина пригласил нас, махнув рукой в открытую дверь. — Жара ведь, я велю подать холодного.

Прошли в гостиную, слуги принесли холодный лимонад и квас. Я не стал ходить вокруг да около и выложил фотокарточку на стол между фарфоровой собачкой и часами под стеклянным колпаком.

Барсуков надел очки. Смотрел долго, потом взял её в руки и поднёс к окну, на свет.

— Хм… Так это же наши, — сказал он наконец. — Вот, видите, прапрадед мой, надо думать, а то и прапрапрадед. И Черемшины рядом. Дружили наши роды с самого основания колонии, иначе тогда было не выжить. Но после пожара у них отношения охладели, — Барсуков снял очки.

— Картина ваша?

— Нет, — он замотал головой. — Дед рассказывал, что видел такую у Черемшиных. У них библиотека здоровая была, там и висела. Вам, господа, к ним.

— А место узнаёте? Где это написано?

Барсуков пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я думал, это и вовсе декорация — для красоты пририсовали. Мало ли, что художник насочинял.

— Далеко имение Черемшиных?

— За рекой, полчаса, если напрямик. Но вброд машину побьёте, да и мотоцикл жалко. Воротитесь лучше в Серов, да по большому мосту объедьте. Крюк, а выйдет скорее.

Барсуков аккуратно свернул снимок по изгибам и протянул его мне, словно карточка могла рассыпаться.

— Только… вы про картину спросите, да многого не ждите. Скорее всего, сгорела она во время пожара.

— А пожар был давно?

— Давно, ещё когда отец мой ребёнком был.

Чтобы перебраться за реку, пришлось возвращаться в город. Переезжая почти засохшую реку по старому горбатому мосту, «Урал» грохотал по крупным камням, и Настя на миг прижала поле плотнее. На той стороне дорога к имению оказалась беднее: колеи, небольшие ямы, обочина в бурьяне.

Черемшины жили в доме поновее барсуковского и победнее — род, видимо, так и не оправился после пожара. Приняла нас старуха лет под восемьдесят, прямая, сухая, в тёмном платье с высоким воротником, на котором вышиты цветы черемши.

Картину на карточке она узнала с порога.

— Где вы это взяли? — еле выговорила старуха, и голос у неё похолодел. — Картина сгорела. Семьдесят лет тому. Вместе с восточным крылом, с библиотекой, со всем.

— С чего занялось? — спросил Соколов мягко.

Старуха долго смотрела на него перед тем как заговорила:

— Ночью. С той стороны, где картина и висела, — она поджала губы. — Дознание сказало, что из-за свечи. Я тогда совсем девчонкой ходила, но помню всё, как будто это было вчера. Свечей в той комнате на ночь не оставляли отродясь. И занялось крыло не с краю, не от печи, а снаружи, от той самой стены. Да кто ж девчонку слушал. Записали свечу, на том и закончили.

Соколов не ответил. Я заметил, как он отвёл взгляд к окну, и как у Насти вновь мигнул амулет.

— А место с картины, — подал я голос. — Храм. Где он стоял, знаете?

Старуха перевела глаза на меня. Что-то в ней колебнулось: пускать чужих так далеко в родовое она не привыкла. Но плащи, эмблемы и Соколов, который сейчас мягко давил изнутри, заставляя говорить правду, — она решилась.

— Отчего же не помнить? На картине храм. Это полдня пути в сторону «Михайловки», на старой пестовской меже. Туда роды и съезжались по большим праздникам, покуда Пестовы землю держали, — она качнула головой. — Только нет там давно ни храма, ни межи, ни самих Пестовых. Землю они продали ещё при моей прапрабабке. Угодья после отвели под заповедник. Закрытая территория. Там сейчас ни дорог, ни деревень поблизости, только зверьё всякое ходит.

Заповедник. Полста вёрст на северо-запад, старое имение Пестовых.

Я не переспросил и записывать не стал. Соколов тоже молчал, только глянул на меня — коротко, без выражения. А старуха, поглядев на наши лица, вдруг поняла больше, чем сказала вслух, и плотнее свела губы, жалея, что проговорилась.

— Благодарю вас, — сказал Соколов.

Дверь захлопнулась, но от неё старуха не отошла: я ловил по ту сторону частый, сбитый пульс. Она напугалась.

Надо поскорее проверить это место, солнце уже почти в зените, скоро полдень.

Я сел на «Урал», Настя пристроилась сзади, руки — снова на бока. Соколов с Волковым полезли в микроавтобус, практикант держал дверь. Не успел я завести двигатель, как из-за ворот донёсся рокот. Мотоцикл въехал в открытые ворота и, сбавив ход в тридцати метрах, докатил до нас на холостых, встал. Двигатель смолк.

Взгляд по привычке ушёл к машине раньше, чем к человеку. Переделанный «Иж Планета Спорт»: удлинённая вилка, переваренный кронштейн глушителя. Пашина работа.

Нить по фону я бросил раньше, чем подумал.

И не поймал ничего. Ни барьера, ни серой завесы, ни чужих мысли наверху — ничего. Гладкая плотная пустота, нить ушла в неё и не вернулась, точно я мазнул ладонью по стеклу. Так не глушит ни один гражданский амулет. Так не глушит почти ничего, кроме…

Красная кожа, без блеска. Шлема нет. Волосы растрепало на ветру, светлые, почти белые на солнце.

Мария поставила мотоцикл на подножку, сняла одну перчатку. Вторую.

Взгляд Черкасовой прошёл мимо меня — на руки Насти, сомкнутые на моём поясе.

И остановился.

Канал не открылся. Фон молчал. Она стояла, сжав снятую перчатку в кулаке, и не говорила, а я абсолютно ничего не мог прочесть.

Интерлюдия. Мария.

Ворота были открыты, и я въехала, не сбавляя.

Двор Черемшиных оказался невелик: шагов сто от въезда до крыльца имения, по кругу старая каменная стена высотой в два этажа. Кладка местами просела, но отремонтирована, и в целом стена была хороша: выдержит не одну волну тварей, если понадобится. Я отметила это раньше, чем сообразила, зачем.

Посередине двора стоял фонтанчик — низкая чаша из светлого камня, вода едва переливалась через край и стекала по тёмному боку, оставляя на плитах влажный язык. Вокруг чаши шла дорожка из плоских плит, а рядом посажены цветы. Олеандр розовый, уже увядший по краю от жары. Кусты лаванды. Плети чего-то вьющегося, лиловые. Сладко пахло цветами, нагретой землёй, эвкалиптом, что в этих краях лезет в нос с самого утра. В кустах, не смолкая, звенели цикады.

У крыльца имения стоял серый микроавтобус и «Урал». На мотоцикле сидел он.

Я объехала фонтанчик по дорожке и встала напротив — мотоцикл к мотоциклу, не доехав шагов десяти. Так, чтобы видеть лицо Игоря.

Пять душ во дворе. Старик курил, сидя в микроавтобусе с открытой дверью. Волков застыл у капота, щурясь на солнце. Практикант в сером плаще возился на водительском. Воронов — передо мной.

И за ним — ещё одна.

Девушка сидела позади, в светлом дорожном платье. Руки — у Игоря на животе, сомкнуты. Лица я не видела, только эти две руки, обхватившие его кольцом: спокойно, без напряжения, по-домашнему, будто им там самое место.

Я их считала, как считываю всё. Тонкие пальцы, без мозолей. Платье дорожное, ткань дорогая. Источник полный, до краёв, и воздух вокруг неё лежал послушно, без единой складки: воздушница, сильная, держит легко, сама того не замечая.

А у меня под рёбрами сорвалось с крючка и пошло вниз.

И я не поняла, что это. Вот честно, не поняла. Знала только, что две чужие руки на его животе задели меня так, как не задевал ни один клинок за всю недолгую службу. Сильно. До холода в кончиках пальцев.

«Урал» под ним всё это время ровно урчал на холостых. Воронов собрался уезжать, да я не дала. Сейчас он опустил руку, и мотор смолк. Стало слышно фонтанчик. Девушка рук не убрала.

Я поставила мотоцикл на подножку, поправила прядь, лезшую в глаза.

Перчатка в кулаке смялась сама.

Ревную? Я?

Вот ещё!

Мне-то что? Подвёз попутчицу, дело житейское. Магистр-инквизитор по особым поручениям, ему положено возить кого надо, хоть весь Серов на багажник сажай. Я отвернулась к дорожным сумкам, поправила ремень на одной, дёрнула застёжку, как будто не видела, что она застёгнута.

Пальцы не слушались.

Жарко. Солнце висело почти в зените, било в затылок, грело красную кожу моего дорожного костюма. Пахло горячей пылью и разогретым металлом. Я держала глаза на пряжке и дышала как учили: вдох на четыре, задержать, выдох на восемь. Считать. Когда считаешь — не чувствуешь.

Считалось плохо.

Тепло поднималось от земли, от нагретого бака, ложилось на лицо. И в нём проступал тот вечер. Низкий свет над столом, оплывшая на треть свеча, запотевший графин, где ещё плескалось на самом дне.

Трактир отставного инквизитора, недалеко от управления. Свои, чёрные плащи, никто ни от кого не шарахается. Волков в третий раз гнал про одержимого в котельной: тот с каждым разом прыгал всё дальше, как лосось на нересте. Паша раскладывал ровными рядами грибы на тарелке и вставлял, что в прошлый раз Димка обходился лестничным пролётом, без всякой котельной. Я смеялась. Пётр подкладывал себе рыбу и поглядывал на всех тёплым сытым взглядом кота у печки.

А я считала. Куда без этого? Двое моих за столом: Пётр и он. Кто сколько выпил, у кого что в источнике, где у каждого нож. Просчитанный стол и зал. Следила за входом.

Под конец Пётр придержал Воронова за локоть и увёл от стола к окну, в дальнюю часть зала, где гомон потише. О чём говорит наставник с учеником вполголоса, у окна, нет-нет, да поглядывая на тебя, — догадаться нетрудно. «Присмотри за девчонкой». Что-нибудь такое.

И вот тут, через весь зал, через дым и столы, я спиной поймала его взгляд. Запрокинула голову от Диминой очередной чуши — и обернулась раньше, чем сообразила, зачем.

Он смотрел на меня. От окна.

Воронов отвёл первым. И я отвернулась, и ещё с полминуты сидела пунцовая, делая вид, что слушаю Диму.

Пётр уехал ночным поездом, простились сухо. К двум ночи утёк Киселёв, следом Волков — ему в пять с Соколовым на склад. Потрепал меня по плечу на ходу, ушёл.

Мы остались вдвоём.

Свеча оплыла. Я смотрела на напарника, он на меня. И где-то на самом краю, тихо, открылся канал — с его стороны, не с моей. Я бы не решилась.

«Поздно уже».

«Поздно».

Вот тут бы и встать. Попрощаться и разойтись по номерам, как сто раз до того.

Я ведь знаю, как это делается, не дура.

Знаю, как закончить вечер у самого порога, мягко, чтобы человек и не понял, что его придержали, и не обиделся. Пожелать спокойной ночи и уйти к себе. Я и в инквизиции не так давно, пары месяцев нет, как нам с подругой выдали коричневые плащи. Отступать вовремя умела задолго до всякой службы. Каждый вдох у меня размечен, каждый удар сердца под счёт. Даже пульс при первом рукопожатии я отпустила тогда с задержкой, чтоб не выдал лишнего. Лицо ровное, дыхание ровное, ничего своего наружу. Так живут, когда нельзя иначе.

Но Игорь не закрыл канал.

И через него потекло то, что у человека наверху и чего вслух не говорят. Не слова даже, а тепло, ровное, идущее ко мне без спроса, как ладонь к чужому плечу в темноте. Я его поймала и должна была отвести. Считать. Держать.

А он сидел напротив, смотрел, и канал нёс мне тепло и когда мы поднялись, и когда дошли, и когда за нами закрылась дверь номера.

Дальше я не считала ничего.

Жар, что я столько держала под замком, поднялся и снёс замок к чёртовой матери. Тихо. Без треска. Просто перестал держаться.

Его ладонь у меня на скуле — горячая, шершавая, с мозолью от револьвера. Я по привычке поймала его пульс, прежде чем поняла, что целую. Ровный, потом частый. И тут же забыла. Читать стало нечем.

Дыхание у самого уха. И моё имя. Не «Черкасова», не «напарник».

Маша. Машенька.

А наверху, в канале, без всякого фильтра — он сам. Всё, чего не сказал бы и под пыткой, текло ко мне, и моё текло к нему, в обе стороны разом, и не отключить, такая физика. Я слышала его телом раньше разума. И он меня. И впервые я этого не испугалась — отдала, не считая расхода.

Всё, чем я закрываюсь днём, осталось за дверью номера. С ним была просто я.

Руки. Губы. Тёплая тяжесть, ровное жадное дыхание. Я подавалась навстречу и не узнавала собственного голоса. Где-то на самом дне ещё цеплялась трезвая, считающая, та, что всегда на стрёме, — и её сносило вместе со всем.

Снесло.

Ещё ближе. Ещё.

Дальше нельзя.

Дальше — край. Я чувствовала его, как чувствуют обрыв за полшага в темноте, и всё во мне рвалось туда, за край, вниз, и оборвалось.

Мы шагнули дальше вместе, и по венам потекла сладкая слабость.

Мне ярко запомнилось, что простыни в выстуженной трактирной комнате были прохладными, а руки и губы Воронова нестерпимо горячими.

Ментальные защиты забыты, снесены вырвавшейся на свободу энергией, возникшей между нами, окутавшей жарким туманом.

Я была не в состоянии думать о том, чего эта ночь может мне стоить. Мысли проиграли чувствам.

Всё, что имело значение, — это чувствовать кожей его кожу. И ещё ближе. Пустить под кожу. Поймать поцелуй, когда мы оба задыхаемся. Подстроиться под удары бёдрами.

И взорваться так, будто это происходит первый и последний раз в моей жизни.

Двор Черемшиных. Полдень. Фонтанчик.

Я стояла у «Ижа» с перчаткой, смятой в кулаке, и смотрела на чужие руки у него на животе.

Вот чего я боюсь. Не его. Не этой воздушницы с гладкими руками.

Себя.

Того, во что превращаюсь, когда отпускаю.

Блок я держу всегда. Мысли мои не возьмёт ни один менталист — на моём уровне это само собой, так у любого инквизитора: чем выше, тем глуше, тем меньше за тобой видно. Я и щёлки за собой не оставляю. Сроду не оставляла.

А в ту ночь оставила. Сама, обеими руками настежь. И он тоже. Мы оба раскрылись и оба занялись друг другом, а не тем, чтобы лезть в голову. Потом блок встал обратно, будто и не падал.

Но я теперь знаю про себя то, чего раньше не знала. Есть один человек, которому я готова открыть всё. Не приоткрыть, а открыть, до самого дна. Только он. И от этого знания внутри дрожит сильнее, чем от любой твари за внешним кольцом.

Потому что открыть ему всё — значит остаться без последнего, что меня держит. А я ведь открою, стоит ему позвать. Вот что страшно. Не он страшен, не она. А что открою и не пожалею.

Наутро после той ночи я проснулась одна.

Его вещей нет: ни кобуры, ни рубахи на стуле — забрал всё, пока я спала. На тумбочке остался только мой револьвер. Ни записки, ни слова.

Ушёл, не разбудив, а я ведь, наверное, впервые так крепко спала.

И я до сих пор не знаю, почему. Перебрала всё. Может, спугнула — тем, что на одну ночь перестала держать лицо, стала собой, неизвестно ещё какой. Может, ему хватило и одной ночи. Может, работа позвала на рассвете. Не знаю. Знаю одно: легла рядом с человеком, а проснулась рядом с пустым местом. И это так и не зажило.

Ревную? Нет.

Ревность — это «он мой». Чей он — мне дела нет. Мне дело до того, что от одних чужих рук на его поясе у меня дрогнули пальцы и сбился счёт. Что я не справляюсь. С собой не справляюсь. А я всегда справлялась. Это всё, что у меня есть.

Дыши. Вдох на четыре. Задержать.

Я разжала кулак. Перчатка развернулась — мятая, в белых складках поперёк. Расправила её о бедро, медленно, тщательно, будто это сейчас самое важное дело на свете.

Воронов опустил подножку, перекинул ногу через седло. Девушка соскользнула следом, оправила платье, встала рядом с ним — близко, привычно, почти касаясь плечом.

Надо идти. Я ведь по делу приехала, не любоваться. А весь двор смотрит, как я не могу отойти от своего «Ижа».

Повесила перчатки за ремень. Лицо ровное. Пошла к ним навстречу.

Димка шагнул вперёд, и по роже я всё поняла раньше, чем он раскрыл рот. Не друга он собрался выручать. Он предвкушал. Скрестил руки на груди и расплылся в улыбке, как мальчишка перед собачьей грызнёй: ну-ка, ну-ка, сейчас две девки сцепятся, полетят шпильки да волосья.

Видно, всё ж таки что-то в нём шевельнулось: ни то совесть, ни то опаска перед Вороновым. Улыбку он подобрал и выпалил громко, не пойми к чему:

— О, Черкасова! Какими судьбами? Тебя ж в Новогородске бумажки марать оставили.

— Намарала уже, — сказала я ровно. — Вот, догнала.

Старику я кивнула — Соколов кивнул в ответ, папиросу изо рта не вынул. Волкову кивнула тоже. На Воронова глянула ровно, как на любого, и он на меня — так же ровно, и по этому «ровно» нельзя было прочесть ничего: ни мне в нём, ни ему, дай бог, во мне.

А потом повернулась к девушке.

Она смотрела прямо, спокойно, без вызова. Красивая. Из тех, кого не стыдно вести под руку через любой бальный зал.

— Мария, — я протянула руку.

— Анастасия, — она вложила ладонь в мою. — Сорокина.

Рукопожатие вышло короткое, ровное. Две вежливые ладони. И между нами сразу легло всё, чего вслух не говорят, — она ведь тоже не дура, считала меня.

Я отпустила её руку и повернулась к Воронову.

Я опустил подножку и сошёл с «Урала». Мотор уже молчал — заглушил его, едва Черкасова встала напротив. Настя соскользнула с седла следом, оправила платье, встала рядом со мной — близко, почти касаясь плечом.

Черкасова шла к нам. Перчатки болтались на ремне, светлые волосы растрепало дорогой, шлема она не надела. Лицо спокойное, шаг ровный, ничего не прочесть.

И не только по лицу.

Нить я бросил ещё раньше, чем подумал, по привычке, как трогают языком больной зуб. И не поймал ничего. Не тот блок, к которому я привык. Глухую стену на чтении мыслей я знаю: она стоит у любого инквизитора, и чем выше уровень источника, тем плотнее. Нахрапом её не взять, нужно, чтоб открылась сама, чужую голову так просто не распахнёшь. Эту стену у Маши я и раньше не пробивал, да, если честно, и не пробовал.

Но раньше я снимал с неё хотя бы то, что снимаю с любого живого: пульс, дыхание, как ходит источник. А теперь — ничего. Гладкая плотная пустота, нить уходит в неё и не возвращается, точно мазнул ладонью по зеркалу. Там, где у мага хоть что-то фонит из источника, у Маши кто-то выставил стену и затёр стык.

Так не глушит ни один гражданский амулет.

Артефакт. Сильный, глухой, из тех, что закрывают носителя намертво. Он явно новый, раньше на ней такого не было.

Старик к тому времени выбрался из микроавтобуса и подошёл ближе, встал сбоку — так, чтоб видеть разом и нас, и ворота. Практикант остался за рулём. Волков подпирал капот.

Черкасова кивнула Соколову — тот кивнул в ответ, папиросу изо рта не вынул. Кивнула Волкову.

А тот лыбился.

Стоял, скрестив руки, и расплывался во весь рот, предвкушая. Знал я эту его рожу: сейчас, мол, две бабы сцепятся, полетят волосья.

Чего лыбишься, Дима? Ещё раз так оскалишься — поправлю тебе эту ухмылку при всех. Что друг — после извинюсь. Вслух я ничего не сказал.

Канала между нами нет, и слава богу. Но он не дурак, лицо моё прочёл и лыбу с него будто ветром сдуло. Дима кашлянул, подобрался и выпалил громко и не пойми к чему:

— О, Черкасова! Какими судьбами? Тебя ж в Новогородске бумажки марать оставили.

— Намарала уже, — обронила девушка, не сбавив шага. — Вот, догнала.

Она дошла до Насти, и они познакомились, пожали друг другу руки. Я смотрел и считал обеих разом, как привык. Настю снял всю: пульс ёкнул, дыхание чуть сбилось, плечи на полпальца назад. Живая, понятная, вся как на ладони.

С Черкасовой так не получилось. Стою в трёх шагах, а для дара её будто и нет. Только глазами и вижу.

Где-то я этот глухой почерк уже встречал. Гонялся я как-то за одним «музыкантом» по питерским колодцам.

— Долго ты, — сказал я.

— Дороги, — Черкасова повела плечом, перчатки на ремне качнулись. — Сначала к Барсуковым сунулась, по вашему следу. Они и отправили — за реку, вброд. Чуть «Иж» на камнях не оставила.

Я кивнул. Бросил нить ещё раз, тихо, со стороны. То же. Гладко, глухо, ни шва.

— Ты нашёл, что искал? — спросила она.

Я кивнул.

И тут Настя, стоявшая рядом, отступила на шаг, оглядела двор. Микроавтобус, серые плащи, чёрные, Черкасову в красной коже без блеска, меня. Сложила быстро, она вообще схватывала на лету, я отметил это ещё при первой встрече.

— Место вы нашли, — сказала она. — Заповедник, — и через секунду добавила: — дальше не понадоблюсь.

Девушки и десятка слов друг другу не сказали, а всё уже решили между собой. Где-то там, куда мне ходу нет, у них прошла короткая тихая драка, и Настя вышла из неё первой. Вышла грамотно, без обиды, без сцен, с прямой спиной.

— Не понадобишься, — сказал я.

Надо было как-то мягче. Да мягче не вышло.

Настя кивнула, как кивают подтверждённой погоде.

— Доберусь до города сама, — сказала Сорокина. — Машина в Серове, у сквера. Позвоню от Черемшиных, вызову такси.

— Анастасия, да бросьте вы, — встрял Волков, отлепившись от капота. Оживился, повеселел. — Нам по пути, до самого Серова. Чего вам тут пылиться да на таксистов тратиться? С ветерком домчим, я вам по дороге расскажу, как одержимого из котельной выкуривал. Та ещё история!

— Буду признательна, — Настя улыбнулась ему ровно, тем светским манером, что не значит ничего.

Со мной она прощаться особо не стала. Кивнула, как кивают сослуживцу.

— До свидания, Игорь Юрьевич, ещё раз спасибо, что помогли мне тогда, — вернулось в обращение отчество. — Полине напишу, что вы заезжали.

— Напиши.

Вот и весь разговор, про вчерашнее ни слова.

Соколов снял плащ и повесил его на локоть.

— До твоего заповедника полста вёрст незнамо какой земли, — сказал он мне. — Соваться туда на ночь глядя — дурь. Давай доложимся в штаб, а наутро с подкреплением из здешней полиции двинемся.

— Я еду сейчас.

Старик посмотрел долгим неспешным взглядом, тем самым, каким накануне за ужином осматривал появившуюся у стола Настю.

— Один?

— С напарником.

Спорить он не стал. Да и дело своё Соколов с Волковым закрыли. В заповедник им и не надо, туда стремился я.

— Воля твоя, — пожевал он губами. — Мы в штаб, докладывать.

С Волковым простились без тепла, сухое рукопожатие, что-то вчера в ресторане треснуло между нами, но ничего, не в первый раз, помиримся потом.

Настя села в микроавтобус назад, Волков рядом, Соколов спереди, к практиканту. Машина развернулась в три приёма, выкатила в распахнутые ворота и пропала. Будто и не было.

Стало тихо. Только фонтанчик переливался посередине двора, да солнце пекло в макушку.

Мы остались вдвоём.

Я прошёлся к сумкам, проверил ремни и заодно ещё раз — по ней. Не удержался. Не смог. Хотел убедиться на все сто, что догадка моя верна.

Фон артефактов я читаю как столяр доску. Дешёвая бижутерия даёт рыхлую муть. Хорошая защита — плотную стену, но у стены есть кромка, по кромке можно понять уровень защиты, иногда даже узнать мастера. А тут кромки нет вовсе. Фон не заслонён, его попросту нет. Ровная глухая пустота, как изнанка чёрного металла.

Да, без сомнения. У Маши был амулет, что я видел в шкатулке у одного очень влиятельного человека, где подобные монетам амулеты лежали ровными рядами, словно в кассе. С рунами на аверсе и гербом империи на реверсе. Такие откликаются только на хозяина, фон сплетён с источником в один узор, чужому ни снять, ни подделать.

Рунная работа. Такими в империи владеет один род, и раздают их не за красивые глаза. Дело рук Софьи Михайловны Романовой, главы Ордена Инквизиции. А ведь Черкасова, её «личная ученица», сейчас в трёх шагах от меня.

Пётр просил приглядеться к девчонке.

Я перебрал всё, что за ней копилось. Пульс с задержкой при первом рукопожатии. Подмену ауры за пятнадцать секунд. «Мы знаем, чья ты», брошенное газлайтером в последнем бою. Контур «замещение», что засветился поутру. Теперь вот Софьин медальон.

И впервые не отложил в копилку.

Софья прикрыла — значит, своя, хоть и попаданка. Маша ни разу меня не предала. Этого хватит. Я доверяю ей. Точка.

А то что она светится, то, будет время, сама расскажет, это подождёт. Дорога — нет.

— Заповедник на северо-западе, — я развернул на баке схему колоний. — Полста вёрст. Закрытая земля, ни дорог, ни деревень. Зверьё да старые камни.

Черкасова кивнула, подошла, встала рядом. На полшага дальше, чем встала бы пару дней назад.

— До темна доедем, разведаем и, если придётся, заночуем.

— Вдвоём?

— Вдвоём.

Я глянул на её «Иж». На багажнике кроме походных сумок приторочены две канистры: одна с водой, другая с топливом. Мой источник полный, до краёв, её наверняка тоже.

— Антимагические есть?

— Дюжина, — ответила Маша, ударив по патронташу на ремне.

Я кивнул, а кончики губ сами поползли вверх. Выходит, знала, что мы с ней опять отправляемся искать приключения.

М-да… Напарник.

Я перекинул ногу через седло, потянулся к ключу.

— Игорь…

Я обернулся. Черкасова уже сидела на «Иже», держась за руль, но смотрела не на меня, а на ворота, где оседала пыль.

— Пока я в Новогородске отчёты сдавала, — негромко сказала она, — Пономаренко наводил справки. Слышала краем уха, в коридоре.

Девушка ненадолго замолчала, повернулась ко мне:

— О Захаре. И о его дочери Анне.

Двигатель я не завёл.

Захар и Анна Снежные.

Пономаренко. Опять он! А ведь я так и не понял, на чьей стороне он играет. И вот он в центральном штабе колоний наводит справки про человека, которого Софья хвалила вполголоса, и про девчонку под охраной, какой в стране удостаиваются единицы.

Будь у меня открыт канал с Машей, она могла бы передать не только фразу, а сам тот коридор: чей голос, какие слова, сколько за ними стояло. Подсадила бы мне своё воспоминание, и я вошёл бы и увидел сам. Сверил.

Только канала такого у нас нет, и, судя по амулету, что она носит, больше не будет.

Артефакт закрывает её всю до донышка, и сама она сейчас слепое пятно для моего дара. Я поверил на слово, потому что только что решил ей верить. А проверить не могу ничего. Ни здесь, ни на тех полста вёрстах, что нам ехать вдвоём.

Решил доверять. Точка.

Я завёл «Урал». «Иж» под ней рыкнул следом.

Тронулись.

Имение Черемшиных осталось за спиной, и ещё какое-то время мы ехали по вполне нормальной дороге. По сторонам тянулись поля со стернёй, потом потянулся фруктовый сад. Чем дальше мы отъезжали, тем более диким он становился.

Постепенно поля сошли на нет, дорога истончилась до узкой тропки. Да и та упёрлась в каменный столб с человеческий рост и дальше не шла.

На одной из граней столба угадывалась резьба: кривая «Ч» и под ней цветок, такой же, как на воротнике у старухи. Знак Черемшиных. Другие три грани были пустые.

Межа.

Я обернулся. От камня, назад, к садам, ещё читалась тропка, по которой мы приехали. Кто-то наведывался сюда: не часто, но заезжал, проверял границу земли, цел ли камень. А впереди — ничего. Ни колеи, ни тропы.

Начиналась дикая земля, заросшая по пояс, в плетях лозы.

Бросил сканирующий щуп. В радиусе километра только мелкие грызуны и птицы.

Маша подкатила, встала рядом, заглушила «Иж».

— Полста вёрст — это сколько? — спросила она.

— Чуть больше полусотни километров, — я прикинул. — Верста чуть длиннее километра. На полусотне вёрст набежит, считай, ещё три километра.

Она кивнула, глянула вперёд, на бугры под выгоревшей травой.

— Хоть к вечеру по такому бездорожью доедем?

— Должны.

Соколов предлагал завтра утром, с подкреплением из местной полиции. Я отказался и теперь видел, что не зря.

На инквизиторском микроавтобусе точно бы не проехали, ведь он по сути что? Городская коробка, развозить плащи по присутственным местам. По такой дороге, а точнее, бездорожью, он не доехал бы даже досюда. Сел бы на брюхо.

Сюда если ехать, то только на внедорожной технике. Надеюсь, если что, Волков с Соколовым не сплохуют и возьмут именно её. Ну или землевика сюда надо.

Был бы тут Захар, мигом сделал бы узкую тропу для нас. Сразу вспомнилось, как тот легко поднимал из топи гать для нашего продвижения в «Орске».

Мы двинулись в путь и за час преодолели не больше шести километров. Лозу рвали колёсами, объезжали завалы бурелома, держали моторы на низах. По склонам тянулись промоины: дождь в этих местах редкий гость, но когда приходит, идёт стеной, и один ливень режет в глине борозду по колено.

Одна такая перерезала распадок поперёк — глубокая, с обрывистым ближним краем. Я повёл «Урал» вдоль неё, читая берег, где глина осыпалась, не съедешь, дальше круче, а вот у одинокого терновника склон сходил пологим языком, и на той стороне такой же, точно вода сама когда-то проложила брод.

Туда и взял.

Сзади рыкнул «Иж», качнулся и пошёл в ту же точку, к терновнику. Я не оборачивался, слышал по звуку: тот же спуск, без подсказки. Прочла берег так же.

М-да…

Бросил нить по фону Маши и не поймал ничего. Гладкая глухая пустота, нить ушла в неё и не вернулась. Как будто ожидал другого результата. Медальон ближнего круга её закрывал до донышка, даже пульс и дыхание не мог уловить.

В голову опять полезли мысли о доверии, но я отбросил. Решил, что доверяю, и точка.

На той стороне, у подножия глинистого ската, сочился из-под земли небольшой родничок. Остановились. Я ополоснул лицо, Маша размяла плечи, достала флягу и плоский свёрток — галеты, вяленое мясо. У меня в боковой сумке тоже лежала походная еда: пара банок консервов и сухари. Устроили перекус, заодно отдохнули.

Маша устроилась не вплотную, как сидела у костра на болоте, а поодаль, на отдельном камне. Между нами легло ровно то расстояние, на какое отодвигаются, когда есть о чём молчать. Я отметил это, как отмечаю всё, и придвигаться не стал.

Когда убирал провиант, рука случайно нащупала кожаный кисет в боковой сумке. Сжал его в кулаке, как это делал наставник. И почему-то сразу подумалось о Пономаренко, о рассказе Маши, как тот наводил справки про Захара и Анну.

Питерский трус, что теребит пуговицу на мундире, вдруг мало того что опять оказался у меня начальником, так ещё и полез выяснять про человека, которого Софья хвалила вполголоса, и про девчонку под охраной, какой удостаиваются единицы. На чьей стороне он играет, я так и не понял ни в Питере, ни тут. Но явно, что он не одиночка.

Ай… неважно. Он-то в Новогородске, а я тут, на полпути к цели.

Убрал кисет, застегнул сумку.

— Готова?

Маша кивнула, поправляя флягу на поясе.

— Тогда поехали.

Преодолели ещё десяток километров примерно за два часа. Солнце уже не так пекло, ещё часа четыре, и зайдёт.

Когда мы пересекли звериную тропу, я придержал «Урал».

Зверья в этих местах хватало: следы попадались на каждом склоне, и сканирование нет-нет да цепляло крупного хищника. Заслышав моторы, они уходили или вжимались в траву, притаившись. К следам я пригляделся бы и так. Но эта тропа была неправильной.

Зверь топчет дорожку как придётся, идёт где проще, потому звериные тропы петляют, ломаются, теряются. А эта не петляла. Тянулась ровно, одной плавной дугой, без рывков, будто её вели по лекалу, по большой окружности, в центре которой что-то есть.

— Что там? — Маша остановилась рядом.

— Тропа. Больно ровная для звериной.

Сканировать было нечего: на тропе пусто, в километре вокруг ни одного крупного зверя. Я отложил это туда же, к Пономаренко, и тронулся дальше.

За следующим холмом открылся бурьян по грудь, а в бурьяне — камень на камне.

Имение Пестовых. Вернее, то, что от него осталось: оплывшие фундаменты, обломок стены по пояс, заросший провал погреба, битый кирпич, в который вросла трава. Двести лет назад тут стоял дом старого рода. Теперь — холмики под лозой, и не сразу разберёшь, где двор, где крыльцо.

Я слез, прошёлся.

Чудно выходило. Пестовское целебное зелье первой помощи у меня в боковой сумке, лучшее из лучших. Пестовские экспрессы возили меня по кольцам, двести пятьдесят в час, минута опоздания — штраф машинисту. Пестовская антимагия лежит под учётом инквизиции. Целая империя на рельсах и в склянках. А тут, на земле, где этот род начинался, от него — трава да битый кирпич. Будто и не было.

На том наше путешествие могло и кончиться, но скан зацепил в полукилометре скопление крупных туш, а среди них на миг проступило что-то человеческое. Один силуэт, может, два. Проступило и тут же ушло, будто опять спряталось за защиту.

Проехать дальше в нужном направлении отсюда было невозможно: пошёл бурелом, валуны. Я заглушил, кивнул Маше.

Мотоциклы оставили в буреломе, под лозой и валежником. В трёх шагах не разглядишь. С собой — револьверы, рунные ножи, фляги с водой. Антимагические у каждого в патронташе, на поясе ещё мешочек с магическими кристаллами. Больше в драке ничего и не нужно.

Мы поднялись на гребень пешком, прячась за растительностью.

С гребня стал виден длинный пологий склон, сбегавший в лесистый распадок. И вот тут я лёг в траву.

Внизу, вписанная в самый склон, располагалась настоящая база.

Это были не развалины, а полноценные строения, только увидеть их сходу нельзя. Над всем лагерем растянута между столбами и стволами крупных деревьев маскировочная сеть. Она лежала широким пологом, от склона до склона, и сеть эту уже сплошь оплела лоза, затянула зелёным ковром, так что сверху, с дирижабля или самолёта, невозможно было разобрать ничего, кроме лесистого распадка. Кое-где сквозь сеть пропустили живые деревья: не рубили, давали разрастись, и кроны прикрывали крыши. Лес и лес.

Я прошёлся взглядом: длинная утоптанная полоса с правильными поворотами — полоса препятствий, ровные приземистые коробки под дёрном — казармы, плеши голой земли в масляных пятнах и колеях — стоянки для грузовиков.

Тренировочная база сектантов.

Они тренировались здесь. Гоняли людей и технику. А потом перестали: полосу препятствий уже затягивало травой, колеи оплывали, на плешах пробивался молодняк. Месяца полтора, не больше.

Только ушли отсюда не из-за облавы.

Брось они базу впопыхах, спасаясь, тут была бы разруха. А тут всё прибрано, укрыто, сеть цела, дёрн на крышах ровный. Так не бегут. Так сворачиваются загодя, по своей воле. И я, кажется, понимал, почему. С каждым годом в колониях всё гуще шли дирижабли да частные аэропланы; рано или поздно один из них прошёл бы низко над этим распадком, и кто-нибудь сверху углядел бы под зеленью строения. У дальних колоний небо над головой пустует больше: туда они лагерь, видно, и перенесли, подальше от чужих глаз.

Пробежался взглядом ещё раз. И заметил, что в глубине распадка, под зеленью, скрывалось что-то массивное. Сперва я принял это за холм, заросший гуще прочих, — зелёный курган неправильной рукотворной формы, слишком ровный в скатах. Я вгляделся, и под травой, под лозой, под слоем дёрна проступил контур: грани, сложенные из тёсаного камня, ушедшие в землю. Я насчитал восемь.

Точно такое же восьмигранное основание я уже видел в болоте под «Орском», у другого храма.

От лагеря к зелёному кургану тянулась тропа, набитая, ухоженная, и упиралась в тёмный провал между двумя осевшими камнями. Зев. Кто-то ходил туда часто и помногу. Чистить курган от зелени не стали — и правильно сделали: камень под зеленью с воздуха не виден вовсе, а зачем им, чтобы древний храм торчал на весь распадок.

А так вот он… Тот самый храм с картины и тренировочная база сектантов.

Мы залегли на гребне и стали смотреть. Прошло часа два, прежде чем стало ясно, что там к чему на базе. Охранников двое, и работали они не сами, а через тварей. Я вычислил обоих не по фону, а по зверю, которым они управляли. Направил узкий скан туда, откуда расходились дуги, и нащупал по человеку в каждом узле. Они сидели под лёгкой завесой — не под плотной инквизиторской стеной, которой закрывает нас от скана наглухо, а под тонким куполом, защищающим от общего сканирования. Держать такой дёшево. Сильный маг хоть целый день сможет. Охранники находились в двух небольших зданиях на расстоянии друг от друга, не двигались.

Я тронул Машу за локоть. Показал два пальца, потом повёл рукой по точкам.

Она проследила за пальцем, на секунду прикрыла веки, скользнула по фону. Нашла. Кивнула.

— Двое, — выдохнула Черкасова едва слышно.

— Смотрители, — добавил я. — Зоокинетики. Видно, их и оставили после эвакуации стеречь.

Теперь звери.

Они бродили по распадку: низкие тяжёлые туши, каждая размером с доброго кабана, чуть не с телёнка. Лозогрызы. Передвигались на коротких толстых лапах, у самой земли. Шерсти у тварей не было вовсе, лишь голая буро-зелёная кожа собиралась в складки на загривке и боках. «Серов» стоит обычно сухой, выжженный, но раз в году небо разверзается, и на два месяца колонию заливает стеной воды без передыха. В такое время года шкура без шерсти — самое то: не мокнет, не преет, высыхает за час. Морда широкая, ноздри большие, глазки мелкие. Такая тварь живёт нюхом, глаза ей почти ни к чему.

Прошёлся сканером по каждой. Магической защиты — ни у одной. Голое мясо да складки. Такую возьмёт и обычный ствол, да даже ножом при желании можно расправиться. С этими разберёмся.

Я пересчитал. Раз, два…

Пять туш. Шесть.

И вот тут засвербело.

Шесть зверей у двух магов, да ещё сильных, не первых уровней, это чертовски мало для такого места. Я ожидал увидеть плотный заслон, зверинец в три кольца, а по распадку бродило их — по пальцам пересчитать. Что-то не сходилось. Но что именно, я не сразу понял.

А с этими двумя и их зверями мы с Машей справимся. Работа для нас посильная.

Я ещё долго смотрел, как ходят твари, — хотел понять их повадки. И, кажется, понял.

Звери не рыскали. Каждая тянула по своему маршруту. Доходила до невидимой границы и двигалась вдоль её края, словно на поводке. Дуги ложились внахлёст, кольцо в кольцо, и весь подступ к лагерю был ими прошит.

— Ходят по кругу, — шепнула Маша, не отрывая глаз от распадка. — Каждая по-своему.

— Ага, словно собаки на цепи. Маги их так и держат: сами наружу не показываются, всю работу делает зверь. Чуть что — поднимут тревогу.

Я отслеживал траектории, мерил их, ждал. И наконец поймал закономерность.

— Гляди, — указал я, — с большого круга, что мы пересекали ещё на подходе, твари приходят примерно раз в двадцать минут. И тогда они все меняются местами.

— Значит, по одной не выбьешь, — Маша поняла сразу. — На первой же сверке недосчитаются.

— Вот именно. Резать тихо — бессмысленно. Раз в двадцать минут они перетасовывают зверье, и если тварь исчезнет, то хозяева сразу всполошатся. Бить надо разом по магам, а не по монстрам.

Маршрутов в лагере было много, явно тварей на все не хватало, поэтому маги отправляли зверей по очереди, не забывая проверить каждый такой круг. Сейчас очередь дошла до больших, дальних колец. Два монстра остались ходить по центру лагеря, вдоль казарм, а остальные отправились на дальний обход.

— Сменились, — тихо сказал я, — надо действовать.

— Может, ментально магов вырубим? — спросила Маша. Сама поняла, чем это пахнет, но проговорила, сверяясь с собой.

— Нет. Одного я завалю, а второй в тот же миг натравит на нас всю свою свору. Его защиту тебе сходу не пробить, не потянешь пока. Или всё же сможешь? — я внимательно посмотрел на девушку.

Та отвела взгляд на лагерь. Мотнула головой, сжав губы.

— Зоокинеза у нас с тобой нет, — продолжал я. — Был бы тут Пётр или хотя бы Волков — перехватили бы поводок, стравили бы тварей между собой, и дело с концом. А мы по-другому, — Мария опять повернулась ко мне, внимательно слушая. — Мы с тобой будем действовать как в «Орске», у клеток с заложниками: подходим тихо и снимаем обоих ножом, разом. Поводок порвётся — звери станут просто зверьми, разбегутся или сцепятся друг с другом. Дальше справимся.

— А если ближние учуют? — Маша кивнула на две туши в центре.

— Защиты от железа у них нет, снимем. А потом будем прорываться с шумом. Поэтому стараемся действовать тихо. Спускаемся вниз к центру лагеря, а потом расходимся, каждый берёт своего.

Я откинул барабан револьвера. Четыре разрывных, два антимагических. Антимагические вытряхнул, добавил разрывных: на голых тварей и людей железа хватит, антимагию приберегу на чёрный день. Маша сделала то же самое, посмотрела на меня и кивнула. Готова.

Ещё раз просканировал лагерь, последний раз перед тем, как двигаться дальше. Двое смотрителей на своих местах. Два монстра ходят где-то за казармами. Остальные на дальнем обходе.

— Пойдём, — сказал я.

Мы соскользнули с гребня в ложбину и двинулись вниз. Я шёл первым, левым плечом к лагерю, и веером сканировал пространство перед собой по дуге, считая каждый шаг до первого смотрителя.

Сто шагов. Восемьдесят.

И тут у меня похолодело под правой лопаткой.

Холод шёл с той стороны, где канал был повреждён, с правого плеча, обожжённого ещё в «Орске», того, которое тяжело усиливать и тяжело считывать. Повернулся. Направил сканирование. Чисто.

Слишком чисто.

Метрах в десяти от меня читалась странность. Там было пусто, совсем пусто. И за этим участком тоже, хотя какая-то мелкая живность всё равно должна быть, но кто-то словно прикрыл от меня часть сканируемой площади невидимым щитом.

И тут всё встало на свои места.

Тварей не шесть. Их больше, я просто считал тех, кого я видел сканированием и глазами, а некоторых так было не заметить. Монстры обладали свойством защиты от сканирования, как у той болотной змеи на острове. Поэтому их и не было в фоне. Поэтому мы и прошли наверху сквозь внешний контур, не заметив их, нам повезло разминуться вслепую с теми, кого нельзя не только ментально нащупать, но и увидеть.

А теперь мы столкнулись. Здесь, в логове врага, когда тварь осуществляла очередной обход, который мы не видели.

Я повернул голову — и не сразу нашёл монстра. Взгляд сам скользил мимо, чуть дальше, чуть в сторону, будто там, в десяти шагах, ничего и не было, только трава да тень от куста. Точь-в-точь как тот артефакт, который отводит чужой взгляд, что давал мне Павлик в Хельсинки. Вот только это был не артефакт, а врождённая способность этой редкой и опасной твари из тропических миров.

Заставил себя смотреть в одну точку, не отрываясь. И тогда из пустоты, как из марева, проступил сперва контур, а потом и вся тварь.

Монстр был размером с крупную собаку, низкий, гибкий, с острыми когтями на лапах. Морда вытянутая, два ряда острых зубов.

Глушак.

— Маша, — ровно сказал я, не отрывая от твари взгляда ни на волосок. — Справа от меня. Десять шагов. Не своди с него глаз. Потеряешь из виду — он пропадёт, и не угадаешь, с какой стороны потом появится.

Я услышал короткий шаг в сторону, глубокий вдох, секунда, другая.

— Вижу, — выдохнула. — Едва-едва.

Глушак смотрел на меня. И тут по всему распадку пошла перемена.

Дальние дуги сломались. Туши на большом круге разом встали, повели мордами — и пошли. Не по лекалу, не по поводку. Сюда. К нам. Я увидел это своим даром. Две лёгкие завесы магов дрогнули и стали наливаться, усиливая плотность щитов.

Вся моя затея рухнула в одно мгновение. Маги-зоокинетики знали, что в их лагере посторонние. Звери стягивались со всех кругов. А в десяти шагах от меня стоял тот, кого не берёт мой скан, и стоит мне только потерять глушака из виду, как он сможет подкрасться со спины в самый неподходящий момент боя.

Глушак припал на передние лапы, готовясь к прыжку.

Глушак прыгнул.

Промахнулся. Он целился в ту точку, где я оказался бы через шаг. Мана ушла в ноги раньше, чем я об этом подумал, на одних рефлексах. Толчок — и меня унесло влево дальше, чем умеет тело без подпитки. Ствол нацелен туда, куда тварь должна была приземлиться.

Должна.

Взгляд зацепил серый бок и съехал. Трава. Тень от куста. Пусто. Исчез.

Выстрел ушёл в дёрн. Разрывной вывернул ком земли.

Чёрт…

Слева, метрах в семи, примялась трава.

Так вот где ты, тварь!

Я смотрел ту точку, не моргая. Из марева проступил контур: низкий, стелется, хвост ходит, словно у собаки, которая играет. Секунду подержал его глазами и понял, чего это стоит. Пока держал эту тварь, не видел больше ничего вокруг. Ни своры, ни Маши, ни земли под ногами.

Попробовал сканом. В фоне дыра, слишком чисто, как выметено. Только дыра размазана, шире твари раза в три, и края плывут. По такой особо не выцелишь.

Двоим пялиться на одну тварь — роскошь. Кто-то должен видеть остальное.

— Маша, глушак на тебе. Всё остальное — моё.

— Поняла, — она не повернула головы, — слежу за ним.

Скан веером, на максимально возможный радиус. Четыре туши с дальних кругов шли к нам, ломая лекала. Минуты три-четыре ходу. До заката часа два.

А от казарм уже накатывал ближайший к нам лозогрыз. Этот не прятался, как глушак, а пёр в лоб, по прямой, морда к земле, набирая ход. Нюхач взял след, и больше в его башке ничего не осталось, только инстинкт.

Я довернул корпус. Поймал его пятак в мушку. Выстрел. Разрывной вошёл под мелкий глаз и вынес затылок. Тушу повело, лапы подломились, и полтора центнера мяса проехали по инерции ещё метра три.

Второй лозогрыз вылетел из-за коробки и нацелился на Машу. Она стояла к нему боком, глаза — в пустое место в десяти шагах от меня. Револьвер от бедра, навскидку, не глядя: раз, два. Одна пуля в плечо, тушу твари мотнуло.

— Прыгай!

Напарница не переспросила, сделала, что я прошу, вложила магию в мышцы ног и свечкой вверх, выше человеческого роста. Лозогрыз пронёсся там, где только что стояли её сапоги. Я довернул и положил разрывной ему в основание черепа, в упор.

Тушу развернуло, и она поехала по глине боком, юзом. Маша приземлилась, а задняя нога твари дёрнулась и ударила её по руке. Револьвер вылетел, стукнулся о землю, оказавшись под мёртвой тушей.

— Цела?

— Цела. Но револьвер…

— Видел. Не упусти!

Полтора центнера дохлого мяса поверх её ствола. Ворочать тушу, когда на тебя стягивается свора, а в десяти шагах невидимка — это самоубийство. Потом. Этим можно заняться потом, если будет время.

В руке у Маши остался рунный нож. Земляная руна. Оружие дистанции вытянутой руки.

Вот и весь расклад. Она наши глаза и нож на крайний случай. Я — ствол.

— Где он? — спросил я, досылая патроны в барабан.

— Правее куста. Крадётся к тебе. Десять шагов.

Я бил по её словам. Вслепую, как артиллерия по докладу корректировщика. Разрывной вырвал дёрн правее куста. Второй лёг ниже, в лощинку.

— Ушёл вбок. Семь шагов. Присел.

Третий выстрел. По траве брызнуло тёмным.

— Зацепила пуля. Попятился, но не уходит.

На траве появилась кровь. Значит, тварь не такая уж неуловимая, достану. Но как точно попасть? Хоть револьвер Маше давай, но это невозможно, оружие настроено только на меня. Приходилось целиться в то, с чего постоянно уходил взгляд. Маша называет куст, шаг, поворот, я перевожу её слова в упреждение, жму спуск, а тварь за это время успевает сместиться на корпус. Секунда от слова до пули. Ему хватает.

В барабане три патрона. Я выцеливаю, а она всё продолжает ходить кругами.

— Движемся к казармам, — я положил руку Маше на плечо и повёл её.

— Переходим к плану «Б»? — спросила девушка, едва улыбнувшись.

— А то ты меня не знаешь! — хмыкнул в ответ. — Берём одного, потом второго.

План «как в Орске, у клеток» сдох, едва родившись. Он держался на тишине, а тишину нарушил глушак. Да и с невидимой тварью за спиной поодиночке работать — плохая идея.

Восемьдесят шагов до казармы.

Шли вполоборота, я постоянно сканировал округу и следил за дорогой. Если бы Маша посмотрела под ноги или споткнулась, то тварь, которую она пасла, пропала бы.

— Промоина. Два шага, — сказал я. — На счёт. Раз.

Перемахнула, не глядя. Я вёл её по земле, она меня по твари. Слепой ведёт слепого. Смешно. Но не до смеха, потом посмеёмся.

Первый монстр с дальних кругов выбежал из-за корпуса здания слева, раньше, чем я ожидал. Казалось, есть ещё полминуты. Я привычно потянул усиление в правую руку и канал не отдал ни капли. Сухо. Мана туда не шла после «Орска», и ещё месяц-полтора не пойдёт. Мышцы целы, кости целы, а толку? Рука как рука, но её не усилить.

Ладно. Перекроил на ходу: револьвер — в правую, стрелять мана не нужна, там механика и порох. Нож — в левую и тут же напитал рунный клинок магией.

Выстрел. Разрывной вырвал у твари кусок шеи вместе с загривком. Второй выстрел в то же место.

— Слева от тебя, — Маша о глушаке. — Идёт с нами. Дистанцию держит.

— Умный, гад.

Шестьдесят шагов.

Я вылавливаю каждый свободный момент, чтобы добавить в револьвер патронов. Полоса препятствий осталась правее: врытые брёвна, ржавая рама, всё в траве. Под сапогами пошла масляная плешь на месте стоянки. На голой земле твари хоть прятаться не за что. Мелочь, а приятно.

Сорок шагов.

Ещё две твари с холма спускались к нам наперерез. Одну снял на подходе, точно отправив разрывной в грудину, а затем контрольный в голову. Вторая подобралась вплотную. Выстрелить успел только раз, а потом шагнул вбок, пропуская тушу мимо. Влил ману в левую руку и всадил нож под челюсть, снизу, с потягом. Руны воды усилили орудие, и он прошёл по туше как раскалённая кочерга по снегу. Рез вышел косой, резать левой я не привык, в отличие от стрельбы. Дорезал вторым движением тварь, по локоть в чужой крови.

М-да…

Правой я такую свинью завалил бы одним ударом.

Перезарядка на ходу. Откинул барабан, гильзы в траву, из патронташа по одному, на ощупь. Шесть разрывных. Защёлкнул.

— Ближе взял, — голос у Маши сел. — Пять шагов от тебя. Присел… Прыгнул!

Я крутанулся, два выстрела веером, по её ориентирам.

Дёрн. Щепа от врытого бревна.

— Ложный. Отскочил. Восемь шагов.

Тварь выманила два патрона на пустое место.

И тут я понял, что глушак не охотился, а играл с нами. Ложные выпады, кружение, дистанция — всё это служило для привлечения внимания. Он отвлекал. С нами работал очень опытный и умелый зоокинетик.

Двадцать шагов.

Прощупал мага, к которому мы шли. А тот укрылся не только под непроницаемой ментальной защитой, но и в надёжном месте.

Здание, в котором он засел, скрывалось в склоне по самую крышу. Горб дёрна, а под дёрном — камень: тёсаные блоки, кладка в два локтя. Дверь из массива железного дерева, колониальная работа, такую даже таран не возьмёт с первого раза. Не караулка, а настоящий дот.

Я бросил щуп на мага и не смог до него добраться. Пока мы шли и рубили свору, смотритель не сидел без дела, а усилился до максимума, и это была правильная стратегия, ведь время работало на него.

— Будешь ментально мага доставать? — Маша стояла вполоборота, глаза в одну точку за моей спиной.

— Этот гад артефактами обвесился. В лоб не пробить.

— А он нас?

— И он нас нет. Чистый зоокинетик: качал зверей и оборону. Ментально бить не умеет, иначе уже ударил бы. Но я попробую, а вдруг.

Я сформировал не щуп, а настоящий ментальный таран из того, что оставалось в источнике, в одну точку, в стык между узлами. Вложил и ударил.

Таран размазало по сетке, как мокрый песок по кулаку. Ни трещины.

Источник просел на три четверти. За один удар.

Нож в ножны, левая рука уже развязала тесёмки мешочка с макрами. Кристаллы в руке. Потянул. Энергия пошла в источник ровной тёплой волной. Через десять секунд я высыпал в траву горсть мутных стекляшек.

Тут же расширил скан до предела, на весь распадок. И понял, от чего глушак нас отвлекал.

В противоположной стороне лагеря, у дальних казарм, из-под земли выходили монстры. До этого прятались в каком-то укрытии, где я не мог прощупать их. Появлялись на свет один за другим, будто их там штамповали. Три. Пять. Восемь.

Пересчитал всех, кого держал скан. Два десятка врагов. Плюс глушак, которого скан не держал, и ещё два мага-смотрителя.

В револьвере шесть. На тварь нужно два-три точных. Арифметика простая и поганая: барабан — это две туши. Ну, три-четыре, если уж очень повезёт. А их двадцать, и перезарядку между выстрелами мне явно никто не подарит.

Смотритель мог просто сидеть. Ему торопиться некуда. Дот явно без боевой магии не вскрыть, артефакты держат ментальную защиту, а зверьё прибывает. До темноты осталось немного. А в темноте у нюхачей и невидимки все козыри.

Отсидеться — это лучший ход, который мог сделать маг за стеной.

Если ментал его не берёт, время не на нашей стороне. Остаётся только одно: применить грубую физическую силу. Вот только между нами и магом была ещё каменная стена, дверь из массива железного дерева и тварь, которую я не вижу.

— Игорь, — неестественно спокойно сказала Маша. — Тварь перестала кружить.

— Где?

— За тобой. Пятнадцать шагов. Заходит со спины.

Я развернулся спиной к двери. Маша сжала нож.

— Присел, — сказала она. — Прыгнул! Влево!

Мана в ноги. Меня унесло в сторону, а когти проскребли по плахе двери — там, где только что была моя спина. Тварь оттолкнулась и стекла в марево.

Два выстрела вслед, по примятой траве. Дёрн. Пусто.

Хватит! Наигрались.

Я откинул барабан. Две гильзы вон, из патронташа — антимагические. Два. Больше у меня нет. У Маши на поясе ещё дюжина. Провернул барабан: антимагия пойдёт первой.

— Веди. Мне нужно попасть один раз. Всего один.

— Правее. Десять шагов. Идёт по дуге, к тебе.

Выстрел. Антимагический ушёл в пустоту: за секунду от её слова до моей пули тварь успевает сместиться, это уже проверено. Значит, бить не по месту. По ходу.

— Дуга та же?

— Та же. Восемь шагов.

Я вынес ствол вперёд по дуге, на два корпуса, и выжал спуск.

Хлопок. Суше, чем от разрывного.

Марево невидимости твари распалось.

Посреди травы стоял глушак. Серая шкура в разводах, свежие раны от моих попаданий. Скан взял его сразу, как обычного зверя. Отвод взгляда у него сломался.

— Вижу! — подтвердил я.

Маша выдохнула так, будто час просидела под водой, протёрла глаза рукой.

Дальше пошла простая работа. Разрывной в бок — тварь швырнуло, но она поднялась и рванула на меня, стелясь. Я пропустил выпад мимо, мана в левую, нож под горло. Руны воды дошипели своё.

Глушак лёг. Обычная мёртвая тварь. А сколько шороху навёл.

Свора не ждала. Скан: четыре туши уже почти рядом, за ними ещё. А дверь из железного дерева по-прежнему стояла между мной и магом.

Ну что ж. Раз таран не берёт её с первого раза, дадим тарану два захода.

Перезарядился под завязку. Выцелил ближнего лозогрыза и оставил на шкуре царапину. Тварь взвизгнула, крутанулась на месте, поймала мой запах и пошла так, как умеют только раненые: не разбирая ничего.

Я встал назад к двери. Спиной к плахе. Ждал до последнего. Мана в ноги — прыжок в сторону.

Удар.

Полтора центнера с разгона влепились в железное дерево. Гул прошёл по всей коробке. Плаха выдержала. Косяк — нет: от петель по камню побежала трещина.

Тварь отползла, мотая башкой. Я добил её и ранил следующую. Ещё один разъярённый подранок.

Третий заход на дверь вышел страшнее предыдущих, монстр оказался массивнее и сильнее. Дверь ушла внутрь вместе с косяками и куском кладки.

Из проёма — пыль, рёв, грохот. Лозогрыз крушил что-то в темноте.

Я вошёл следом. Револьвер перезаряжен в правой, нож в левой.

Смотритель вжался в дальний угол, за опрокинутый топчан. Немолодой, сухой, в полевой форме. Маг не испугался, он работал: лозогрыз развернулся ко мне всей тушей.

Два выстрела в упор, в пятак. Туша доехала до моих сапог.

Маг вскинул руку — на запястье вспыхнуло. Разрывная пуля не долетела, увязла в воздухе в ладони от его груди и осыпалась.

Вторая — то же самое. Вспышка по контуру бледнее.

Он жрал мои патроны, как копилка медяки. Ну уж нет!

Я шагнул вплотную, влил в левую маны и стал бить ножом. Щит хлопал вспышками, руны воды шипели о него, вспышки бледнели с каждым ударом. На пятом артефакт лопнул с сухим щелчком.

Шестого удара хватило.

Смотритель сполз по стене. Я стоял над ним и слушал скан.

По всему лагерю носились твари. Половина поводков разорвана, часть монстров теперь действует без указки.

Свора посыпалась.

Две туши сцепились прямо на полосе препятствий. Они рвали друг друга яростно, деловито, будто наконец могли решить всё, что накопилось между ними. Три твари уходили к гребню, не оглядываясь. Остальные метались, как собаки, у которых сдох хозяин.

А у дальних казарм распахнулся загон. Скан поймал, как из ещё одного укрытия выходят туши, но не в бой. На запах крови. Жрать.

Вот и разгадка, почему тварей на охране периметра было мало. Их не мало. Маги гоняли по кругам смену, остальные сидели в загоне и ели. Патруль и кормёжка, по очереди. Мы поспешили к укрытию второго мага, но не успели.

Дверь такого же дота, что и у первого мага, распахнулась, и молодой смотритель рванул прочь. К просеке, где угадывалась дорога.

На бегу он ещё пытался работать. И работал грамотно: не хватался за всех тварей разом, а брал ближних к нам, по одной. Первая туша дёрнулась, развернулась, прошла десяток шагов и встала, замотав башкой. Вторая даже не развернулась. Поводок соскальзывал: паника, кровь и смерть напарника в фоне рвали ему хватку. Зверей на нём висело с два десятка, но он не справлялся. Удержал бы пять — ушёл бы героем от нас.

А одна тварь пришла сама, без всякого поводка. Дикая, с разорванным ухом, пьяная от чужой крови. Пёрла на нас просто потому, что мы двигались.

— Моя, — Маша шагнула вбок.

Тварь купилась на движение, довернула на неё. Маша подпустила, ушла с линии — мана в ноги, короткий рывок — и земляная руна вошла под лопатку, как в глину. Даже довизжать не успела.

Я снял разрывным ещё одну, что решилась подойти. Остальные не решились.

Восемьдесят метров до бегущего. Девяносто.

Он бросил магичить и просто бежал, сильно размахивая руками.

Я перезарядил револьвер, но Маша не дала выстрелить.

— Я сама.

Секунда, другая — и на него сорвались две ближайших твари, в момент растерзав тело.

— Как ты это сделала?

— Подсунула им картинку: подранок уходит. Кровь, рваный бег. Дальше они сами.

Кивнул. Враг за спиной хуже врага перед тобой. Уйдёт, а потом вернётся, когда ты не ждёшь, да ещё и не один.

Тело первого мага я осмотрел быстро. Ни бумаг, ни жетонов, карманы чистые, как перед баней. Только татуировка на предплечье. Одно щупальце. Выходит, рядовые сторожа при хозяйстве.

Лагерь постепенно успокаивался, стихал. Твари догрызали своих у загона, живые расходились, фон пустел на глазах. Через час здесь останутся только мелкие падальщики и мы.

И храм. Зелёный курган в глубине распадка никуда не делся. Тропа к зеву была исхожена.

Теперь наша очередь.

Но сначала надо достать револьвер Маши.

Мы пошли к месту первой сшибки. Тушу лозогрыза я выворотил жердью, как рычагом. Мана в левую, спина доработала остальное. Вот блеснул револьвер. Мария вытерла его о шкуру, откинула барабан, провернула, заглянула в ствол на свет. Сунула в кобуру и похлопала ладонью.

Прошлись по убитым тварям, потроша и вытаскивая макры. С лозогрызов улов небольшой, малые макры, а вот глушак порадовал средним белым кристаллом стихии воздуха.

Потом сходили за мотоциклами. «Урал» и «Иж» стояли в буреломе, где мы их оставили, под лозой и валежником. Пригнали к самому зеву, хотя и пришлось изрядно помучаться, пробираясь по бездорожью. Бросать технику в километре от себя незачем, да к тому же уходить будем не лесом, а по сектантской дороге, что я приметил с гребня. Ловушки на ней снимем, дорога есть дорога.

Солнце село. Распадок налился синим.

Устроились у входа в храм на камнях. Достали еду: галеты, вяленое мясо, банка консервов, сухари, фляги. Ели молча и помногу, бой выжигает не только источник.

Пока жевали, я перебрал боекомплект. Разрывных в патронташе оставалось на два с лишним барабана. Антимагических ноль, оба ушли в глушака. Зато у Маши ещё есть. Вот и вся наша антимагия. Негусто, конечно, но хоть что-то.

— Держи свои в лёгкой доступности, — сказал я. — Не перекладывай.

— Жалко было? — она кивнула на мой патронташ. — Два последних потратил.

— Жалко. Дефицит на то и дефицит, чтобы жечь его в правильный момент.

— Так что, ночевать не будем? — Маша кивнула на тёмный провал между осевшими камнями.

— Нет. Зайдём, глянем, разберёмся. А наутро отправимся в Серов.

— А если там карман, как в «Орске»?

— Не, навряд ли, — я отмахнулся.

Она пожала плечами и убрала флягу. Вот и поговорили.

Там, внизу, всегда ночь. Днём светлее не станет, так что время суток нас не касалось.

Из тёмного зева провала выныривал провод и уходил куда-то в сторону по траве. Оказалось, к генератору. Армейская машинка, ухоженная, безотказная. Бак здоровый, специально увеличен для долгой работы, залит под самую горловину, рядом ещё две полные канистры.

Дёрнул шнур. Со второго раза генератор завёлся, заурчал. В глубине провала один за другим загорелись огни — цепочка лампочек вдоль спуска.

На торце висела небольшая табличка с расходом. Судя по данным, запаса, что тут залит, должно хватить на неделю.

На камне у входа, под зеленью, глаз зацепил строчки знаков. Письменность древних. Достал револьвер, проверил заряд.

— Ты готова?

Маша поправила флягу на поясе, кивнула.

Мы вошли в зев.

Спуск шёл полого, ступени стёрты до желобов. Лампы накаливания высвечивали массивные тёсаные камни на стенах, стык к стыку, без раствора. Через двадцать шагов стены разошлись.

Восьмигранный зал.

У последней ступени гул генератора за спиной просел и отдалился. Я оглянулся: до входа шагов тридцать, огни горели ровно, а вот гула уже не было слышно.

Камень глушит, только и всего.

Я шагнул в зал.

Восемь граней сходились наверху под сводом, невысоко, метрах в шести. Тёсаный камень, стык к стыку, без раствора, та же техника, что и на спуске. Лампочки на времянке освещали зал кругами жёлтых пятен: провод шёл прямо по камню, прибитый скобами, наспех.

Шаг возвращался эхом с опозданием и дробно, точно зал пережёвывал звук, прежде чем отдать обратно.

От спуска к дальнему проходу камень в зале натёрт до тёмного блеска. По нему ходили годами и помногу.

На двух гранях из восьми — колонки знаков. Те же, что на камне у входа, таинственные письмена древних. Сверху донизу, плотно, как страница.

— Тут что, жили? — Маша повела подбородком в сторону прохода, где на камнях лежала красная дорожка.

— Возможно, — сказал я и шагнул вперёд. — Идём.

За проходом открылся коридор, и я остановился на первом же шаге.

Передо мной был коридор самой настоящей гостиницы: ковры на полу, на стенах, между массивными дубовыми дверями с металлическими номерами висели картины. В конце коридора угадывался поперечный рукав и ещё двери, рядом с каждой у стенки стояла заправленная керосинка.

Мы открывали их одну за другой. Комнаты как номера обычного постоялого двора: койка, комод, стул, вешалка для одежды, таз с кувшином. В двух — по две койки. В одной на комоде осталась кружка с ложкой внутри и разбросанные вещи.

Дальше по коридору расположилась кухня-столовая с газовой плитой, кладовая с минимальным набором долго не портящихся продуктов.

Зачем секте общежитие под землёй?

Один вход, метры камня со всех сторон, наверху тренировочный лагерь, охраняемый тварями. Непонятно.

Хотя при желании тут можно было скрыться от посторонних глаз очень надолго. Безопасность, купленная глубиной в середине среднего кольца колоний.

Выходит, храм — просто удобная коробка. Известно про десятка полтора, у каждого свой нрав: где-то потоки энергии, где-то эхо чудит, где-то компас врёт. Значит, этот тоже с причудой, оставалось понять, с какой.

Обратился к источнику — полупустой. И совсем не наполнялся, даже на каплю, застыл, как вода в мороз. Храм глушит.

Открыл третью комнату и задержался, оглядываясь.

— Что-то заметил?

— Смотри, — я указал на двери. — Они здесь столетние, дубовые, а вот мебель словно из другого времени. Такой фасон с латунными скобами был моден, когда я под стол пешком ходил.

Девушка подошла к тумбе, потрогала лак, открыла, заглянула внутрь.

— Да, странно… Лак живой, углы не сбиты, ящики идут по пазам без скрипа. В употреблении не больше месяца. Словно вещь только со склада, а фасон — старьё. Закупили партию по дешёвке и годами не распаковывали, что ли.

Я пожал плечами.

Одиннадцать дверей мы прошли наскоро. Двенадцатая, в торце поперечного рукава, выбивалась из ряда. Засов стоял не внутри, а снаружи. Кованый, в ладонь шириной, на сквозных болтах. Шторка-глазок на высоте головы, а в нижней трети двери — окошко с лотком. Кормушка.

Комната с номером двенадцать оказалась камерой.

Я отодвинул засов. Он пошёл туго, но без скрипа, явно смазан. Вошёл. Внутри: койка, пустая полка, книжный шкаф, кожаное кресло, стол и табурет, прикрученный к полу. Под потолком лампочка в проволочном наморднике.

— Кого-то тут держали, — тихо сказала Маша.

Я подошёл к книжному шкафу, пробежал глазами по корешкам: словари, грамматика, тетради с заметками. Потом вышел из камеры и заглянул в последнюю, соседнею дверь без засова и без номера. Она вела в помещение, каких я под землёй ещё не встречал. Библиотека. Стеллажи в три стены, от пола до свода. Но книг практически не осталось — вывезли, лишь пара старинных фолиантов в тёмной коже да рассыпающиеся в руках свитки в тубусах. На корешках и на листах те же тёсаные строчки, что на гранях зала. Письменность древних.

У стены — стол, лампа на кронштейне, карандаши, маленький нож для заточки и разбросанные листы с записями. Рабочее место. Одно.

Узник и библиотека, дверь в дверь. Конвой в три шага. Кого-то здесь не просто держали, а заставляли работать. Читать вот это всё. Переводить.

Рука сама ушла в карман куртки и нашла там кисет. Видно, когда перекусывали, и я доставал еду из дорожных сумок, случайно сунул его. Кисет Ушинского. Тринадцать лет, как он пропал. Последний раз я учителя видел в «Орске» — Артём со свитком увёл его у нас из-под носа. А до «Орска»? Пётр говорил, что его держали где-то в «Серове». Здесь.

Я вернулся в камеру и стал осматривать её заново, как учили. Смотреть на то, что здесь оставили. Стены каменные, ни царапин, ни счёта дней, я начал прощупывать в поисках тайника. А сам оглядывался, думал, где учитель мог оставить послание.

Койка у одной стены, стол у другой. Шкаф в углу.

И кресло.

Единственная мягкая вещь на всю комнату, продавленное кожаное кресло. Ценному пленнику — пряник. Только стояло оно не по-людски, не у стены, а торцом, вплотную к шкафу. Сидеть так — неудобно, ходить — тесно.

— Помоги-ка.

Мы взялись с двух концов и отодвинули кресло.

На боковине шкафа, что пряталась за спинкой, — рез.

Строчки. Той же письменностью древних, ровные, резаные ножом для заточки карандашей, единственным лезвием, что он тут мог раздобыть. Внизу, под строчками, осьминог. И косая черта поверх него, одним движением, наотмашь.

Я тронул рез пальцем. Дерево тёмное, боковина в паутине, а кромки реза светлые, острые, ни пыли в бороздках, ни потемнения.

Свежий рез на старом дереве. Отметил — и отложил: сначала копия, выводы потом.

— Маша, организуй мне свет.

Достал блокнот, карандаш. Память у меня инквизиторская, страницу фотографирует до запятой, но держать её постоянно не стоит. А бумага не устаёт и не просадит источник. К тому же копию можно кому-то показать.

Я сел на отодвинутое кресло, открыл блокнот на коленях и начал перерисовывать, знак за знаком.

Работа пошла медленная, монашеская. Знаки чужие, рука постоянно норовит округлить их под привычные буквы, но нельзя, каждый угол может оказаться смыслом. Строчка. Проверка. Следующая. Маша сняла с кронштейна в библиотеке лампу, размотала провод до предела, и свет лежал на боковине ровно, без теней.

— Ты третий раз уже в карман лезешь: как только в комнату вошли и дважды, когда знаки переписывать стал. Что там у тебя?

От неё не спрячешь. Да я и не прятал.

— Кисет.

— Ты же не куришь.

— Не мой. Ушинского.

Имя она знала — его знали все, кто прошёл «Орск». Пленник, которого увёл один из главных сектантов у нас из-под носа.

— В деле он проходит переводчиком секты. А тебе он кто?

— Мой родовой учитель. Учил меня всему, что я знаю, ещё до ордена, на Сахалине, — говорить под шорох карандаша выходило проще, чем глаза в глаза. — Географии, счёту, языкам. Древние письмена читал, как мы с тобой газету. Тринадцать лет назад ушёл утром гулять и не вернулся.

Лампа в её руках не шевельнулась.

— А через месяц не стало моих. Отца, матери, сестры и братьев. Расследованием исчезновения людей занимался мой будущий наставник по ордену Пётр.

— И кисет он забрал тогда.

— Как улику. Носил тринадцать лет — трубку давно бросил, а кисет носил. Перед колониями выложил мне на стол: «боюсь, мол, потерять», — я довёл знак до угла, сверил с резом. — Думал, на память оставил. А это была не память. Эстафета.

— А теперь ищешь ты, — подвела итог напарница.

— Теперь я.

Маша перевела взгляд на рез, на строчки, на перечёркнутого осьминога под ними.

— Тогда, может, это он тебе и оставил.

Я не ответил. Продолжал вести карандашом знак за знаком и думал о том же.

Строчек в резе — двадцать две. К десятой рука приработалась, знаки пошли ровнее. Маша больше ничего не говорила.

Свет погас. Сразу весь и разом, как отрезало: коридор, библиотека, лампа в Машиных руках.

Тьма накрыла подземелье без единого проблеска.

— Игорь⁈

— Стою, — сказал я в темноту. — Не двигайся.

Тьма под землёй — не городская. В ней нет ни щели, ни отсвета: хоть закрывай глаза, хоть нет, разницы никакой. Только шорох Машиного плаща да собственное дыхание.

Руку засунул во внутренний карман. Латунный корпус, вмятина под большим пальцем, гравировка ордена под указательным. Зажигалка. Тут же вспомнились слова наставника: «Спичкой пусть в отчётах чиркают. В поле держи огонь под рукой».

Колёсико. Искра. Огонёк.

Я прикрыл его ладонью, как на ветру, хотя ветра тут не бывало отродясь. Как только я появился в ордене, наставник не давал мне пропасть, да и теперь продолжает помогать.

— Керосинки, — сказал я, — в коридоре, у дверей.

Зажгли две. Свет от них пошёл другой, чем от лампочек, — тёплый, живой, с мягкой каймой. Тени по стенам камеры качнулись и встали.

А что с электричеством? Бензин в генераторе кончиться не мог, бак был залит по самую горловину. Значит, не топливо.

Провод? Наверху бродят осиротевшие твари, возможно, задели времянку лапой; сорвать скобу, перегрызть провод — дело одной секунды.

А, может, генератор? Свеча, магнето, что угодно. Машина, вроде, армейская, добротная, но безотказных машин не бывает, проблемы могут возникнуть у любой.

— Чинить пойдём? — Маша подняла керосинку повыше.

— Пойдём. Но сначала дорисую. Четыре строки осталось.

Девушка кивнула и присела на подлокотник кресла. Она взяла керосинку обеими руками и протянула её вперёд, свет лёг ровнее, ещё лучше освещая рисунок.

Карандаш зашуршал. Строка. Проверка. Строка.

— Поэтому мы вдвоём? — спросила Маша. — Соколов же предлагал на утро поехать вместе с полицией.

— В ордене где-то течёт, не хотел, чтобы сектанты были предупреждены.

— Течёт? — зацепила суть она.

— Не спрашивай, откуда, не знаю. Знаю, что течёт, — сказал я и сам удивился, как просто это было сказать ей вслух.

— А я, выходит, не теку.

— Ты ни разу не соврала мне в деле.

Вот и всё признание, на какое я способен. Маша не ответила, только подвинула огонь чуть ниже, туда, где мне было нужнее.

Я дописал последнюю строку, срисовал осьминога и черту поверх него наотмашь, как в оригинале. Потом на минуту включил инквизиторскую память: сфотографировал рез, сфотографировал копию, наложил. Совпало до угла. Погасил память, пока не начала жрать своё.

Блокнот в карман.

— Всё. Пойдём чинить свет.

Обратный путь при керосинках получился другим: тени шли с нами, вырастали на поворотах, дубовые двери поблёскивали, как мокрые. Коридор. Зал. Восемь граней в керосиновом свете стали ниже и ближе, чем при электричестве.

Я поднял глаза вверх по спуску, к выходу, — и не понял, что вижу.

Проём был сначала алым, потом серым, тёмным. Но пока мы подходили, и я оглядывал провода внизу зала на повреждения, он опять начал сереть, а потом краснеть, светлея.

Вечер. Ночь. Утро.

Снаружи сгорела целая ночь. Две-три моих минуты тут на полсуток сверху. Не три к часу, как в «Орске». Сотни к часу.

Небо в проёме менялось, как вода в шлюзе: наливалось светом и сливало его, ровно, беззвучно, раз за разом.

— Игорь, — сказала Маша, — что это со светом?

— Это не со светом.

По хребту, от затылка вниз, прошёл холод. Тело всё поняло раньше головы, как когда почувствовало глушака за спиной.

Я нашёл собственный пульс. Частил. Придавил его до ровных шестидесяти, на то и маг жизни, чтобы сердце слушалось.

Улики выстроились сами, разом, как патроны в барабан. Мебель только со склада, а фасон старьё: не со склада, просто тут не шло время. Свежий рез, а резали его годы назад. Источник, что совсем не наполнялся. Керосинки у каждой двери, заправленные при живом электричестве: хозяева знали, что генератор наверху выгорит всего за пару часов внизу.

Темпоральный карман. Опять.

Это насколько я везучий, что второй подряд храм оказывается с таким свойством. «Не, навряд ли», — сказал у входа, между галетой и глотком из фляги.

Дважды отмахнулся от одной и той же мысли.

Инквизитор, называется.

— Карман, — сказала Маша.

— Карман.

— Как в «Орске»?

— Хуже. «Орск» — третий: час к трём. Ордену известны три класса, дальше классов нет, — я смотрел, как проём наверху всё больше и больше светлел. — Этот уже за известной шкалой.

— Сколько мы здесь? — спросила Черкасова осевшим голосом.

Я повернул запястье к керосинке. По циферблату мы тут пробыли час сорок. Часы в кармане идут честно, по внутреннему времени, им-то всё равно. Час сорок на такой кратности…

— Недели две, — сказал я. — Может, три. Точно узнаем наверху.

— Нас же… — она осеклась. — Нас уже списали.

Вот именно. Соколов знал одно слово: заповедник. Полсотни вёрст закрытой земли, ни дорог, ни деревень. Ищи двоих на такой площади. Для ордена мы давно не опоздавшие, а пропавшие без вести.

И ещё одно я понял, стоя над этой пропастью из минут. Секта не просто пряталась тут. Такой карман — не схрон, каких у них по сетке десяток. Этот особенный. Вот почему они так долго не хотели уходить и переносить свою тренировочную базу отсюда. Но причём тут библиотека и узник, которого держали именно здесь, а не в любом другом подвале империи?

Додумывать буду наверху. Здесь каждая секунда стоила минут наверху.

Стоять и считать дальше не имело смысла. Я посмотрел на порог у последней ступени.

— Пошли.

— Пошли, — Маша встала рядом, плечо в плечо.

— Вместе.

Мы перешагнули порог вместе, в ногу.

Мир щёлкнул, как взведённый курок. Облака в проёме перестали бежать и встали словно застывшие. В уши хлынул звук, какого внизу не бывает: ветер, птицы, стрёкот цикад. Обычный день, оглушительный после подземелья.

Мы вошли в подземелье ночью, а выходили уже днём, но через сколько дней?

Наверху парило, солнце светило неестественно ярко, от распадка десятков туш, разбросанных по лагерю, пахло падалью. Трава у тропы, примятая нами при спуске, успела подняться. У выхода я присел над генератором. Машина холодная, давно остывшая. Открыл бак — сухо, даже запах выветрился. Бак, что я видел полным. Недельный бак. Он выработал всё до капли и заглох, а канистры так и стояли рядом, полные, нетронутые.

На руле «Урала» висела огромная паутина — обжитая, с хозяином в середине. Такую паук строит не за день и не за три. Сёдла припорошило листвой и пылью. Столько налетает не за одну неделю.

Я складывал улики времени, как складывал бы чужие гильзы. Паутина — дней пять, бак — неделя ровно, пыль — две. Две недели минимум. А, может, и три.

— Игорь! — Маша смотрела мимо меня, вниз, в распадок.

Я поднял голову.

У коробок, внизу распадка, работали люди. Полевая форма, орденские плащи на некоторых. Двое обмеряли пролом в стене дота, третий считал и записывал, у загона возились ещё двое. Группа зачистки. Лагерь описывали, как описывают место преступления, по квадратам, чтобы потом воссоздать всё до мелочей.

От дальней группы людей отделились двое и пошли к нам. Первый махнул рукой широко, по-свойски, через голову, так машет только один человек на весь орден. Волков. Рядом, не отставая, шагал второй: высокий, в чёрном плаще, висевшем на локте. Соколов. Главный менталист ордена — в полусотне шагов от Маши.

Канал при таком госте не откроешь.

— Медальон проверь, там заряд ещё есть? — спросил я, почти не разжимая губ.

Маша стрельнула меня взглядом, потом наскоро оттянула воротник.

— Четверть заряда.

Я кивнул.

Сколько нас не было — узнаем через минуту, по их лицам. По лицам всегда видно, кого встречают: опоздавших или воскресших.

Те, кто поехал в Серов на доклад, пришли нас искать. И нашли, спустя недели, у дыры в земле, рядом с двумя запылёнными мотоциклами.

Рука ещё не опустилась, а я уже читал их лица.

Опоздавших встречают со сдвинутыми бровями и заготовленным выговором. Нас встречали иначе: Волков шёл всё шире, под конец почти бегом, и улыбка расползалась у него на всё лицо, как у выигравшего спор. Соколов шагал ровно, не ускоряясь, только глаза уже работали: с меня на Машу, с Маши на зев за нашими спинами, с зева на запылённые мотоциклы.

Нас встречали не как опоздавших. Как воскресших.

— Семнадцать дней! — крикнул Волков шагов за десять вместо «здравствуй». — Семнадцать, Игорь!

Вот цифры и сошлись. «Недели две, может, три», — сказал я Маше внизу. Час сорок по моим часам против семнадцати суток снаружи. Я тут же прикинул: сутки за шесть минут в кармане. Шкала ордена кончается «Орском», часом к трём. Дальше классов нет, а новый у меня за спиной.

Волков дошёл, сгрёб меня за плечи, тряхнул, отодвинул на расстояние вытянутых рук и тряхнул ещё раз.

— А я говорил! — выкрикнул он через плечо. — Я говорил, что ты живой. Свора лежит потрошёная, у каждой туши пуля зашла куда надо: в глаз да под затылок. А невидимую дрянь ты антимагией снимал, гильзы там приметные. Такое зверьё само по себе не дохнет. Твой почерк! Да и спину тебе прикрывали, — он коротко, с уважением кивнул Маше. — А ты, выходит, семнадцать дней отсыпался.

— Внизу.

— Внизу… — веселья в голосе поубавилось, взгляд ушёл мимо меня, к зеву. — Мы спустились, когда лагерь нашли. До последней ступени дошли, кричали, но толку ноль, как в подушку орать. А дальше не рискнули, сам понимаешь, инструкция: объекты с порогом — вход только с техническим отделом. Вот и не совались.

Я обернулся вслед его взгляду. Поперёк зева, между двух вбитых кольев, провисала сигнальная лента с орденским клеймом, «проход воспрещён» через каждый метр. В проходе она лежала на земле, втоптанная, с отпечатком моей рифлёной подошвы. Мы прошли сквозь неё на выходе и не заметили: после подземелья день слепил, я смотрел в небо, а не под ноги.

— Вход вы опечатали, а мы распечатали, — я хлопнул Димку по плечу. — Не обессудь.

— Переживём, — отмахнулся Волков.

Соколов наконец подошёл и встал в нескольких шагах, на той дистанции, с какой удобно видеть всех троих разом. Плащ висел на локте. Он кивнул мне, отдельно кивнул Маше, и я скорее почувствовал, чем увидел, как напарница сдвинулась на полшага, так, чтобы между ней и стариком оказался мой локоть.

Дар я держал на самом дне, не кидал на него щуп. Ловить работу Соколова мне не по уровню, но я знал: он однозначно сканирует. Не по злобе, по привычке, всю площадь, всегда.

— С возвращением, Игорь, — голос тёплый, домашний, точно мы у него на веранде чай допиваем. — Семнадцать дней. И, судя по вашим лицам, для вас они прошли куда быстрее, чем для нас, — он перевёл взгляд на зев. — Что внизу?

Ответить я не успел. Со стороны просеки накатил моторный гул, и из-за гребня, переваливаясь на промоинах, один за другим выползли три микроавтобуса. Не те городские коробки, что развозят плащи по присутственным местам, это были буханки техотдела. Подвеска поднята, на бамперах лебёдки, на крышах груз под брезентом. Знакомая рука. Такую технику в ордене готовили под руководством только одного человека.

— А вот и наши, — Волков махнул колонне, — технари. Они, походу, решили сюда всем отделом наведаться.

Машины встали у края распадка. Из головной, распахнув дверь ещё на ходу, выбрался Паша: полевая куртка вместо прожжённого халата, очки с линзами сдвинуты на лоб. Следом посыпался народ без плащей, маги в рабочем, человек десять.

Паша увидел нас, помахал, но не подошёл сразу: сначала машины, потом люди — у него всегда так.

— Докладывай, что там было, — сказал Соколов, переведя на меня взгляд. — Он всё равно перебьёт, так пусть перебивает по делу.

Я и докладывал. Про то как нашли лагерь, как вычислили охрану и вступили в бой. Рассказывал не спеша, стараясь ничего не пропускать. Потом про провал. Вошли ночью, при работающем генераторе. Спуск, порог у последней ступени — гул за спиной срезает как ножом. Восьмигранный зал, на двух гранях письмена, те же, что на входном камне. Час сорок по моим часам от входа до выхода.

— Час сорок⁈ — перебил меня Паша, который уже стоял рядом, и очки переехали со лба на переносицу. — Час сорок на семнадцать суток… — губы у него зашевелились, — это ж сутки за шесть минут. Двести сорок с гаком к одному. Игорь, «Орск» — час к трём, и он третий, высший из описанных. А этому даже графы в реестре нет.

— Теперь будет, — улыбнулся Волков, ударив Пашку по плечу. — Ты введёшь.

— Дальше, — Соколов не дал разговору свернуть не туда.

Дальше шёл коридор, и я рассказал про него и свои выводы честно: гостиница гостиницей, ковры, картины, двенадцать дубовых дверей с номерами, у каждой заправленная керосинка. Кухня со столовой, кладовая с продуктами, каким срок не писан. Хозяева знали, что генератор наверху выгорит за час внутреннего времени, и у них везде стояли керосинки, видно, отключения света ранее случались.

— Двенадцатая дверь отличается, — сказал я. — Засов снаружи, глазок, кормушка в нижней трети. Камера. Рядом, дверь в дверь, библиотека: стеллажи в три стены и почти пустые, вывезли всё, остались пара фолиантов да свитки трухой. И рабочий стол. Лампа, карандаши, ножик для заточки. Один стол. Одно рабочее место.

Соколов открыл было рот задать вопрос, но так и застыл, что стало слышно, как у машин технари стягивают брезент.

— Узник и библиотека дверь в дверь, — проговорил он наконец, будто пробуя каждое слово на язык. — И стол один. Переводчика с древнего они тут держали. Ушинского.

Копия перерисованного послания лежала у меня во внутреннем кармане, и я запретил руке даже дёргаться в ту сторону.

— В сектантском деле переводчик проходит один, — ровно сказал я и повернулся к Паше: — Бак у генератора недельный, выработан досуха. Посчитай расход, должен сойтись день в день.

Паша кивнул и открыл рот рассказать про расход, но от зева долетели голоса. Трое из технической группы сматывали втоптанную ленту и прилаживали фонари, собираясь войти вниз, раз уж хозяева следов вышли оттуда живыми.

— Стоп! — Паша развернулся всем корпусом, и голос стал командирским, какого я за ним не замечал. — Никто никуда не идёт! Час внизу — десять суток здесь. Вы что, в командировку на квартал собрались? От порога три шага назад, и без меня к нему не подходить!

Группа отхлынула от зева. Паша обернулся ко мне, стянул очки, и глаза у него горели как у мальчишки над разобранным будильником.

— Подробности с тебя. Все. Но потом, — он глянул на Соколова и осёкся, вспомнив, кто тут старший.

А Соколов смотрел не на него. И не на меня. Всё время моего доклада он смотрел на Машу.

Технический отдел разворачивался, как разворачивается хорошая часть: без суеты и без единого лишнего человека. Каждый был занят своим делом. От машин к зеву протянули шнур с флажками, у входа встали козлы со столешницей, на неё легли журналы в клетку, кто-то уже нумеровал мелом ящики. Паша ходил вдоль этого хозяйства и раздавал команды: это сюда, это не трогать, будем делать так.

Соколов от суеты отвернулся. Отошёл на пару шагов, к плоскому камню у тропы, и потянул за собой Машу на разговор. Я с Волковым стоял недалеко, так, что, усилив слух, мог разобрать слова.

— Присядьте, барышня, в ногах правды нет, — он повёл ладонью на камень, сам остался стоять. — Семнадцать дней — не шутка. Как они вам?

— Час сорок, — сказала Маша. — Семнадцать это снаружи.

— И то верно. Что ели?

— Своё. Галеты, мясо. Ещё до спуска, сразу после боя.

— Спали?

— Не успели.

— Страшно было?

Маша помолчала ровно столько, сколько занимает честный ответ.

— Внизу — нет. Наверху да, когда небо в проёме замигало.

Соколов покивал, неспешно, по-стариковски, и вопросы дальше пошли такие же неспешные, домашние: почему именно тут оставили мотоциклы, кто первым шагнул за порог, гасли ли лампы внизу. Он не давил. Он именно что беседовал, так вежливо, участливо, с той мягкостью, за какую его любят свидетели и не любят подследственные.

Маша держалась своим способом — короткой правдой. Ни одного лишнего слова, ни одной лжи: такую беседу не поймаешь на противоречии, потому что его нет.

Три недели назад этот вежливый человек застрелил грузчика на челноке. Не довёз до допроса, не дослушал — «шестой род, исполнено». Грузчик оказался невинным, возможно, очень даже важным свидетелем. Очнулся в покойнике, как и Анна Снежная. Он убил невинного. А Волкова учит он. Вот только чему?

И ведь не подкопаешься: Соколов чист. Бросил свои дела, приехал искать пропавших. Орден тем более никто ни в чём не заподозрит. Потому и течёт безнаказанно.

— Тишина от вас, барышня, — сказал вдруг Соколов всё тем же домашним тоном. — Я человек старый, слышу всех, привычка. А у вас — тихо. Не сочтите за упрёк.

— Медальон, — Маша тронула воротник. — Мне сказали носить, не снимая. Ношу.

— И правильно сказали, — старик кивнул, глядя на неё сверху. — Такую «тишину» я встречал. Редкая работа.

Он перевёл взгляд на меня. Но ни сказал ни слова, в глазах только стариковское внимание.

— Береги напарницу, Игорь Юрьевич, — сказал Соколов, проходя мимо.

И направился к машинам, к Паше.

Я проводил его взглядом и положил услышанное в копилку, туда же, где лежали лист вверх ногами, тёплый голос над мёртвым грузчиком. «Такую тишину я встречал». Этот человек знал, чья это работа. Этот человек вообще знал больше, чем показывал.

— Пойдёмте поедим, — Димка поманил нас с Машей, — вы же, наверное, проголодались?

— От горячего точно не откажусь, всё же почти три недели без еды, — улыбнулся другу я.

Полевую кухню поставили ниже по распадку, с наветренной стороны: от дальнего края, где группа в первые дни жгла туши, ещё тянуло палёным. Котёл, дым, ряд перевёрнутых ящиков вместо лавок. Повар навалил нам жаркого по самые края и добавил сверху, не спрашивая.

По моим часам горячего мы не ели полтора суток. По всем остальным часам империи шёл восемнадцатый день. Желудок принял сторону империи. Я оглянуться не успел, как миска ополовинилась.

Маша тоже ела с аппетитом. Волков сидел напротив, дул на чай и рассказывал.

— Пять дней мы вас искали, — говорил он. — Полста вёрст закрытой земли, ни дорог, ни деревень. По земле — дохлое дело. Я это на второй день понял, в итоге выпросили аэроразведку. Лес и лес, распадок и распадок… а потом уже под самый вечер пилот углядел дорогу. Просека под кронами, аккуратная такая, и ведёт из ниоткуда в никуда. Так не бывает. Ну мы с утра и отправились разбираться. Поехали по ней — и упёрлись в это хозяйство. Туши лежат стреляные, мотоциклы у дыры стоят, вас нет. Дальше сам знаешь: спустились до порога, поорали в глухоту, вернулись, доложились. Пока группу собрали, пока Павел свои телеги снарядил…

— А как же группа зачистки?

— Эти-то сразу за нами примчались, — Димка махнул куда-то в сторону, — и стали тут всё по квадратам описывать. Вот, считай, почти две недели только этим и занимаются.

— А вы с Соколовым, выходит, при группе так и живёте?

— Если бы, — Волков отхлебнул. — Нас Филипенко к себе сразу вызвал и на другое дело бросил. Вербовщиками занимаемся.

— Как Берёзов в Серове? — вспомнил я подвал в его доме.

— Ага.

— А тут тогда какими судьбами опять оказались?

— Выдернули. Взяли тут одного подозрительного типа на подходах к лагерю. Всё крутился рядом, вынюхивал. Ну и вызвали нас: мы объект открывали, а лучше Аркадия Платоновича, сам понимаешь, никто в голову не войдёт.

— А что за человек вынюхивал? Сектант?

Волков поставил кружку, осмотрелся.

— Помер. Его в беспамятстве держали, по всей новой науке, — и всё равно татуировка дожгла. Нам это уже в «Серове» при выходе из портала сообщили. Ну, думаем, раз собрались, то доедем, глянем. А тут ты из дыры лезешь. Хоть не порожняком съездили.

— Щупальце у него на предплечье?

— Кончик. Хвостик в три пальца.

— У здешних смотрителей — по одному щупальцу, — я отодвинул пустую миску. — Рядовые. Такой объект — и расходная охрана. Всё ценное увезли раньше.

— Колея на лесной дороге читалась хорошо, видать, много грузовиков каталось.

Эта информация сходилась и с моим давним мнением, что лагерь перенесли куда-то за внешнее кольцо миров.

— К зиме мы с Соколовым дожмём вербовочную ветку, — вдруг стал серьёзным Димка. — А то ты меня уже обогнал по службе. Годы идут, а я всё во вторых числюсь.

— Догонишь, не сомневаюсь, ещё у тебя в подчинённых числиться буду, — хохотнул я и ткнул друга в плечо.

Маша ела кашу, не поднимая глаз, и ложка у неё шла всё так же ровно.

От машин прибежал технарь без плаща, с планшетом.

— Павел Дмитриевич велел доложить: входной камень срисовали, сверили в четыре руки, пакет готов. Шифрованной почтой в столицу, первым бортом.

— А читать это кто станет? Есть кому? — поинтересовался я.

— Старая школа, — ответил технарь. — Столичный университет, кафедра древностей. Полторы души на всю империю, обе в летах. Будут года два разбираться со своими словарями. Направление это было признано неперспективным ещё век назад.

Копия послания в кармане потяжелела. Ей предстояла другая почта.

— Если минутка будет, подойдите к Павлу Дмитриевичу перед отъездом, он очень просил, — обратился ко мне технарь перед тем как уйти.

Через пятнадцать минут мы подошли к спуску в храм.

Там сошлись старшие: Соколов, Киселёв и начальник группы зачистки — сухой немолодой инквизитор с журналом под мышкой. Мы с Машей встали чуть в стороне, но нас никто не отсылал.

— Решение такое, — Соколов говорил негромко, и оттого слушали его в полной тишине. — Охрану объекта усилить. Двойное кольцо, посты на дороге и на гребне. Никого не впускать и не выпускать, без различия плащей и чинов. Режим секретности полный: в бумагах обозначить этот объект номером семнадцать, слово «карман» в лексике не использовать. Карман такой силы мы нашли впервые, и я не хочу, чтобы княжеские роды узнали о нём раньше, чем мы поймём, что это. За порог — никому.

— Кроме моих ребят, — сказал Паша.

— Кроме твоих, — согласился Соколов так буднично, что стало ясно: они это уже отспорили. — По твоему регламенту.

— Регламент простой, — Паша повернулся к нам, и глаза за линзами опять зажглись. — Заходы по три минуты, по двойным часам, с проверкой на пороге. Приборы — на триногах, журналы — в две руки. Три минуты там — полсуток тут, так что работать будем медленно. Зато впервые опишем карман за шкалой.

— Хорошо. На этом и порешили, сегодня же доложусь в Гатчину главе ордена.

Они закивали и разошлись. Паша направился к нам.

— Игорь, дай мне часы, — Киселёв протянул руку.

Я отстегнул ремешок и вложил часы в руку Кью.

— Ты что, не веришь мне?

Он повернул циферблат к свету, к окошку с датой, и удовлетворённо хмыкнул.

— Почему сразу не верю? Верю. Просто это первое доказательство существования такого чуда, — Паша расплылся в улыбке.

— То есть назад часы не отдашь?

— Не-а, — довольно буркнул друг, — и не надейся.

Он быстро спрятал их в карман белого халата, накинутого поверх дорожной одежды.

— Ладно, забирай, — отмахнулся я, — но с тебя должок.

— А то…

— Я теперь в колониях как минимум до зимнего отпуска застрял. А с этой дырой, скорее всего, и на больший срок придётся остаться, — он покосился на Димку, разговаривающего с Соколовым в тридцати метрах от нас, и понизил голос до заговорщицкого: — Я, между прочим, зверя своего привёз. Тут доведу до ума, в мастерских при штабе. Через месяцок планирую первый выезд.

— Тогда так, Паш. В дыру свою ныряй по регламенту и не глубоко. А то увлечёшься, вынырнешь к Новому году, и кто мне мой будущий самый скоростной мотоцикл тогда дособерёт? Я на нём, между прочим, в этом году планирую поездить.

— Тебе?

— Ну а для кого ты его собираешь? Только не свисти мне тут, что на таком монстре разъезжать будешь. Не поверю.

Паша скривил губы и наморщил нос.

— Ишь, чего захотел, — проворчал Паша, но по голосу всё равно слышалось: доволен.

Договорить ему не дал собственный взгляд, он зацепился за наши мотоциклы и уже не отцепился. Паша обошёл мой «Урал», потом «Иж», провёл пальцем по слою пыли на баке, присел у вилки.

— Ну как он, Маш? Не подводит?

— Спасибо тебе, Паша, он то что надо.

Девушка чмокнула в щёку технаря и перекинула ногу через седло, топнув по кикстартеру. «Иж» схватился со второго раза и заурчал ровно, без перебоев.

— Во, — сказал Паша, подняв указательный палец вверх. — Техника.

Делать нам тут больше нечего. Доклад с меня причитался письменный в Новогородском штабе инквизиции.

— Обратно лесом не ползите, — подошедший тут же Волков махнул в сторону. — По сектантской дороге езжайте. Группа с неё сняла всё, что стреляет и хлопает, флажки по местам стоят. До большака — часа два, до города ещё три.

Прощались.

Паша, как только убедился, что техника на ходу, тут же убежал к своим.

Волков сгрёб меня и тряхнул, как при встрече, только теперь без публики.

— В Новогородске с тебя графин и рассказ по минутам, — он пригрозил мне пальцем. — И вот что: больше на семнадцать дней без меня не пропадай. Со мной — пожалуйста.

— Постараюсь.

— Не постараюсь, а чтоб!..

С Соколовым вышло короче. Он подал руку и задержал рукопожатие на секунду дольше нужного.

— Рапорт пиши подробный. Пойдёт сразу в Гатчину.

Вот и всё напутствие. Каждый вложил своё: Волков — графин, Соколов — глагол «пойдёт». Я кивнул обоим разом и сел в седло.

Сектантская дорога взяла нас под кроны сразу за лагерем. Это был плотный зелёный рукав, деревья сведены макушками, свет идёт пятнами, как через маскировочную сеть. С воздуха не найдёшь, если не знать, а ведь пилот нашёл, за что ему отдельное спасибо. По обочинам через каждые полсотни метров торчали флажки группы: жёлтый — снято, красный — объезжай. Красных я насчитал четыре.

У выезда на открытое пространство я придержал «Урал» и заглушил. Маша встала рядом.

— Ты про копию смолчал, — сказала она.

— Смолчал.

— Из-за течи в ордене?

— Из-за неё. Паша до камеры доберётся недели через три, не раньше: работа в подземелье по три минуты в сутки — регламент. Пока найдут, пока срисуют, пока столичные старики словари достанут — фора наша. Успеем расшифровать первыми — будем знать то, чего не знает никто. И утечь оно не сможет.

Маша помолчала, глядя на просвет впереди, где кончались кроны.

— А Волкову? Киселёву? Им ты тоже не доверяешь?

— Доверяю. Они мои лучшие друзья, — я сказал это раньше, чем подумал, и оттого прозвучало как есть. — Течёт не через друзей. Но рапорт читают не только друзья, а всё, что сказано вслух при пятерых, считай, сказано при пятидесяти.

— Понятно, — сказала Маша, и по тону выходило, что понятно ей давно, а спрашивала она про другое. Про что — уточнять не стала. Завела «Иж».

Остаток дня сжался до однообразной дороги, как в сухом отчёте. Заброшенная заимка на выходе из леса: жерди скотопрогона, колея, затоптанная копытами до каменной твёрдости. Умно, по такой полосе грузовых колёс не прочтёшь. Пост оцепления у съезда, журнал, фамилии, время. Тракт. «Серов» встретил нас уже к сумеркам. Вокзал, багажная платформа, мотоциклы в почтовый вагон. Ночной Пестовский экспресс до Новогородска, двести пятьдесят в час.

В купе я собирался думать про рапорт: что писать, а что оставить между строк. Копия в кармане грела мне бок, ей предстояла своя дорога, длиннее моей и без всяких плащей. На этой мысли я и уснул, впервые за восемнадцать дней по имперскому счёту. Проспал два портала, проспал чай, про который Маша потом сказала «твой я выпила». Она разбудила меня лишь когда поезд заскрежетал колёсами, прибывая на вокзал.

До управления доехали быстрее, чем получали мотоциклы из грузового вагона. Штаб находился в центре, недалеко от резиденции наместника колоний.

Я толкнул тяжёлую дверь, пропустил Машу вперёд и через вестибюль увидел, как от дежурной стойки к нам направлялся Пономаренко. Начальник шёл быстрым размашистым шагом, совершенно не свойственным ему. А пальцы на ходу уже теребили пуговицу мундира, рот приоткрылся, набирая воздуха на первый крик.

М-да… С возвращением.

Пономаренко долетел до нас раньше, чем тяжёлая дверь за спиной встала на место.

— Семнадцать дней! — голос ушёл под свод вестибюля и вернулся оттуда эхом. — Семнадцать дней, Воронов! А до этого ещё три дня без связи, без доклада, без санкции на самостоятельные действия!

Дежурный за стойкой у входа уткнулся в журнал так, будто решил дочитать его до конца прямо сейчас. Двое стажёров у доски приказов прилипли к циркуляру месячной давности и не отводили от него взгляд, пока гатчинская истеричка — Пономаренко, каким-то злым роком закинутый вслед за мной в колонии, не прошёл мимо.

Я молчал, а взгляд то и дело цеплялся за его пуговицу. Та ходила между пальцами начальника кругами, туда-обратно, нитки держались на честном слове. За время моего отсутствия он, похоже, укатал не одну. Хотя не думаю, что Пономаренко такой только со мной, просто я, похоже, единственный, кого он не выдрессировал плясать под свою дудку.

— Вам предписывалось старшим по званию выезжать с группой сопровождения! Полиция стояла в графике уже на утро! А вы вдвоём, на ночь глядя, на мотоциклах, на закрытую территорию! Самоуправство!

— Мы живы, объект найден, охрана секты уничтожена, — сказал я. — Остальное читайте в рапорте.

— Вот! — его палец взлетел к моему лицу и завис. — Вот об этом и разговор. Рапорт. Я запросил объяснительную по факту вашего отсутствия, и что мне отвечают? Что рапорт магистра по особым поручениям следует сразу в Гатчину. Напрямую. В обход меня!

Я слушал крик и прикидывал, из-за чего весь этот цирк. Начальник колониального отдела внешнего кольца, так теперь звучала его должность. Самая низшая руководящая должность в колониях, Евгений Анатольевич. И уж точно ниже, чем заместитель начальника столичного отделения. Колония «Серов» с заповедником в его зону ответственности ну никак не входила. Это мир второго круга, по-простому — среднего кольца. Я же со своими особыми поручениями подчиняюсь напрямую Гатчине через голову любого начальника в колониях, и весь его крик сейчас — это не про дисциплину. А про то, что нашли объект века, но отчёт пойдёт мимо его стола. Единственное, что он вправе с меня спросить — это путевые листы да отчёт по казённому имуществу.

— Распоряжение советника Соколова, — сказал я. — Он старший по объекту. Вопросы к нему.

Пуговица замерла. Задавать вопросы главному менталисту ордена Евгений Анатольевич не стал бы и под конвоем.

— Аркадий Платонович, безусловно, в своём праве, — голос Пономаренко сел на пол-октавы и пошёл ровнее. — Однако я вправе затребовать у вас оперативную документацию: путевой отчёт, расход средств, топлива и артефактов. Состояние казённого имущества: плащ, снаряжение… — взгляд прошёлся по мне сверху вниз и зацепился за запястье. — Где ваши часы, Воронов? Часы — обязательный атрибут нашей формы.

— Изъяты техническим отделом под протокол. Номер акта запросите у Киселёва.

Про то, что мои часы теперь первое вещественное доказательство кармана за шкалой и лежат в кармане Пашиного халата вместо сейфа, я уточнять не стал. В описи такой графы нет, а Пономаренко это знание сейчас ни к чему.

— К вечеру всё перечисленное должно лежать на моём столе.

— К вечеру будет, — согласился я. — Мы с дороги, почти три недели на ногах.

Он смерил взглядом меня, потом Машу. Напарница стояла на полшага сзади, смотрела на Пономаренко с тем спокойствием, с каким смотрят на осеннюю морось — неприятно, но зонт есть.

— Адепт Черкасова, с вас путевой отдельно. Вы же, насколько я помню, Воронова сопровождали не с первого дня его выезда. Маршрут, расход, артефакты.

— Будет, — сказала Маша, кивнув.

Пономаренко развернулся и пошёл к лестнице. Его пальцы опять потянулись к пуговице, но он вовремя отдёрнул руку и сунул в карман. Спину он держал подчёркнуто прямо, как человек, который отступил, но отчаянно хочет выдать это за победу.

Я пошёл в сторону дежурной стойки спросить про кабинет, но Маша перехватила меня, взяв под руку.

— Ключи от кабинета я уже получила. Идём.

Пока я разбирался со складами сектантов и проверял дом Берёзова, Маша уже успела обжиться в кабинете. Я уже был тут, новый кабинет вдвое больше гатчинского: два стола друг напротив друга, шкаф, вешалка, окно на набережную и небольшой диванчик. Три недели назад он стоял пустой: казённая мебель да запах свежей краски.

Сейчас же на столах уже лежали аккуратные стопки протокольных бланков и чистой бумаги, строго выровненные по краю, стаканчик с десятком идеально наточенных карандашей, ручки, скрепки и прочая мелочёвка, так необходимая для бумажной работы. И когда Маша только успевает? В Гатчине за такой же порядок на моём столе я ей, помнится, выговорил.

Я бросил плащ на стул и только потом понял, что сделал это не думая. Стол у окна оставил ей, там свет лучше и вид на воду. Раньше бы наверняка занял именно это место, но сейчас уступил лучшее ей.

Уселись, разложились, и, не сговариваясь, взялись за отчёты.

Первый рапорт — официальный, подробный, в Гатчину, как велел Соколов. Всё, как ему рассказывал, но с предысторией, начавшейся за пару дней до спуска в подземелье храма. Склад, дом Берёзова, погоня по городу и устранение попаданца в «Павловске», ни слова о своих домыслах, только холодный отчёт. Далее зацепка за фотографию и выход на лагерь сектантов, бой, спуск, зал, коридор, камера, библиотека. Первый вывод за весь отчёт об «объекте № 17»: час сорок внутри обернулся семнадцатью сутками снаружи. Описал всё, что видели глаза, кроме боковины одного шкафа.

Закончив, я отложил ручку, размял пальцы и достал блокнот. Вторая бумага не значилась ни в какой описи. Перегнал рез начисто на свежий лист, знак за знаком, сверяясь через инквизиторскую память: двадцать две строки, осьминог, черта наотмашь. Работа шла медленнее, чем в камере при керосинке, не спешил, перенёс всё точь-в-точь. Оригинал остался в блокноте, во внутреннем кармане. Чистовой копии предстояла дорога без плащей и без грифов. Я сложил бумагу в конверт, ещё без адреса, и убрал во внутренний карман, вместе со своим блокнотом.

Маша за своим столом писала путевой отчёт для Пономаренко, изредка поглядывая в мою сторону, ни о чём не спрашивала и не комментировала. Через час поставила передо мной стакан чёрного чая, крепкого, без сахара, как я люблю.

Дальше пошёл отчёт для Филипенко и формально для Софьи Михайловны, которая, как я понял, сейчас уже в Гатчине, доклад, вероятно, догонит её орденской почтой, прямо после того, как его изучит Иван Иванович. Здесь я написал про рез: свежие кромки на старом дереве, копия при мне, планирую расшифровать своими каналами, через надёжный, проверенный источник. Дописал, перечитал и только потом поставил подпись.

Дальше взял бланки расходных ведомостей и наскоро набросал отчёт о расходе средств, топлива и артефактов. Бумага, которую Евгений Анатольевич действительно имел право требовать.

Закончил как раз в тот момент, когда за окном пролетела жирная чайка и громко завизжала прямо напротив.

— Через час вернусь, — сказал я, вставая из-за стола, и положил Маше на стол бумаги для Пономаренко. — Сдай ему, когда будешь свои относить.

Маша лишь молча кивнула, не отвлекаясь от писанины.

Я сдал отчёт адъютанту Филипенко и вышел из здания. Главпочтамт колоний находился в квартале от управления, на той же набережной: гулкий зал с высоким потолком, десяток окошек. Подошёл к свободному и, взяв ручку, вывел адрес печатными буквами: Петербург, Фонтанка и дальше номер дома через два от моего. Это послание должно было попасть в руки Санька. Была старая договорённость, что вся корреспонденция от отправителя И. В. копится у него, пока за ней не придут.

Внутри лежал лишь лист с копией надписи, без единого слова — сама письменность древних скажет наставнику больше любой приписки.

Барышня в окошке кинула конверт на весы, налепила марок на половину лицевой стороны и придавила штемпелем. За всё взяла четвертак с двумя полушками.

— Ночью уйдёт на большую землю, — сказала она. — Дня через три-четыре доставят, если в Чусовом затора не будет.

Я кивнул, поблагодарив.

Три-четыре дня против «будут года два разбираться со своими словарями», как сказал техотдел про входной камень. Гражданская почта обгоняла имперскую науку на пару лет, и никто в этом зале не подозревал, какой груз только что приняли за несколько монет.

Я вышел на набережную. От реки тянуло приятной прохладой и рыбой. Постоял немного, глядя на воду и двух рыбаков, удивших с пустой пристани.

Завтра надо будет позвонить Петру. Сказать, что жив, и что орденская бюрократия жива не меньше меня. Узнать, как у него самого дела после «Орска». Порасспрашивать насчёт запчастей для «Ижа», которые должны были доставить две недели назад. И обронить между делом, что у Санька для него будет чтение.

Разница с Петербургом — четыре часа, но это не помеха, наставник всегда просыпался ни свет ни заря.

Обратно я шёл тем же маршрутом. У правого крыла управления из полуподвальных окон потянуло казённой кухней: чем-то мясным, выпечкой и капустой. Только тут я сообразил, что до сих пор не позавтракал, а последний раз ел на полевой кухне в заповеднике, потом поезд, кабинет, бумаги.

Маша сидела за своим столом и точила карандаш, который, на мой взгляд, в заточке не нуждался. Бумаг для Пономаренко уже не было.

— Сдала?

— Сдала. Он листы пересчитал. Дважды, — девушка сдула стружку в корзину, — а ещё расписку с меня взял, что твои казённые часы я не получала.

— М-да… — невольно вырвалось у меня. — Обедала?

— Нет.

— Идём.

Столовая управления к четырём часам оказалась полупустой: обед прошёл, до ужина далеко, у раздачи скучала подавальщица. Она глянула на нас, на плащи, потом ещё раз, уже на лица, и, налив хорошие порции борща, положила Маше котлету покрупнее. Слух про семнадцать дней, выходит, дошёл и до раздачи. За дальним столом двое давешних стажёров склонились над стаканами и так старательно на нас не смотрели, что смотрели, считай, в упор.

Слухи — та же течь, только безвредная. Ход у них всегда один: вестибюль, дежурка, столовая, ну и конечно курилка. К вечеру пропавшую и вновь появившуюся пару обсудит всё здание, к завтрашнему утру — половина штабных семей в городе.

У самой кассы я поставил Маше на поднос стакан компота из сухих груш. Только за столом, когда мы уселись, до меня дошло, что я запомнил, какой она берёт. Раньше я запоминал такое разве что про оружие.

Ели молча, не спеша. Потом я вытер пальцы, достал из внутреннего кармана снимок и положил его между тарелками.

Трофейная карточка жила у меня с самого «Павловска». Восьмигранный храм из светлого камня, ещё не заросший растительностью до неузнаваемости. На ступенях представители старых родов: Барсуков, Черемшины и, если верить Насте, — Пестов.

— Ты не сдал её? — спросила Маша.

— Как видишь, — я ткнул пальцем в храм. — База секты стояла на земле первого имения Пестовых. Того, с которого началась история рода в колониях. Мы с тобой эти руины ногами прошли.

— И с той земли Пестовы ушли более двухсот лет назад, — ровно сказала она. — Продали и ушли. Одинокая случайность.

— Одинокая, — согласился я. — Точка — ещё не линия. Любой дознаватель это в лицо скажет. Я и сам себе это говорю.

И всё равно считал. Пестовское зелье первой помощи у меня в сумке, лучшее из лучших. Пестовский экспресс разъезжающий по внутренним кольцам под двести пятьдесят в час. Пестовская антимагия до последнего грамма лежит под учётом инквизиции, и смотрители секты дохнут именно от неё. Храм стоит на старой Пестовской меже, куда роды съезжались, покуда Пестовы держали землю. Картину с этим храмом сожгли семьдесят лет назад, и занялось не от свечи. Возможно, убирали лишние улики. А сам Пестов сгинул за внешним кольцом, прямых наследников нет, его империю поделили сёстры.

— Один раз — случай, — сказал я вслух. — Два — совпадение.

Маша повернула снимок к себе, посмотрела на храм, на людей у ступеней. Вернула назад и отпила компот.

— Хорошо, пусть линия. Что она тебе даёт? Род один из самых могущественных в империи. Аптеки, дороги, мануфактуры — да много там ещё чего. К таким без санкции не подъедешь.

— Подъезжать и не буду. Мне пока нужно одно: понять, кто к кому пришёл.

— Ты о чём?

— Храм допетровский, ему не одна сотня лет. Имению — двести с небольшим. Либо Пестовы сели на землю, где уже стоял храм, и знали, на чём сидят, — тогда вся их алхимия и вся антимагия могут расти из того же корня. Либо не знали, и тогда это правда совпадение, и я зря копаю в ту сторону. Ответ лежит в бумагах: купчая на землю, межевые книги, родовое дело. Кто продал, кому, когда, что зафиксировано в описи угодий. Инквизиторский архив здесь в полуподвале, — я спрятал карточку в карман. — Магистру по особым поручениям положен допуск почти всюду. Пойдём.

Архив занимал полуподвал правого крыла: окна под самым потолком, за решётками, стеллажи уходили от света вглубь, вдоль стены картотечные шкафы с латунными рамками. Пахло пылью и сургучом. У входа стойка, за ней — сухонький старик в нарукавниках.

— Извольте заполнить требование, — он подал бланк прежде, чем я открыл рот. — Фонд, опись, основание.

Я заполнил. Личные дела рода Пестовых. Основание — розыскное дело, номер, подпись: магистр-инквизитор по особым поручениям.

Старик прочитал требование дважды, поверх очков глянул на меня, потом на Машу.

— Личные дела рода Пестовых, — повторил он, будто взвешивая слова. — Обождите, сударь. Надлежит уточнить.

И ушёл между стеллажами, неся бланк перед собой как поднос.

Уточнял он не по описи. Из глубины подвала, из-за шкафов, дважды простучал телефонный диск, раз длинно, потом короче. Голоса я не разбирал.

Пока ждали, я выдвинул ящик справочной картотеки, решил проверить знакомые роды. Барсуковы: фонд, опись, годы, всё честь по чести. Черемшины — то же самое, даже пухлее, с пометкой о пожаре и утратах. Истории местных родов лежали в этом подвале нараспашку: бери и читай хоть родословие, хоть тяжбы о меже.

Ящик на «П» пошёл туже, словно им пользовались реже. Пестовы в нём нашлись, но там была лишь одна пожелтевшая карточка и вместо номера фонда на ней значилось: «Выдача по особому разрешению». Ни описи, ни годов.

Маша у стойки изучала прейскурант копировальных работ с таким вниманием, словно собиралась заказать копии всего подвала. Ждали мы минут десять. Для «уточнить по описи» уж больно долго.

Старик вернулся и положил моё требование на стойку, отодвинув от себя как чужое.

— По родовому фонду Пестовых доступ ограничен, — сухо сказал он. — Литерный гриф. Вашего допуска недостаточно, господин магистр.

— Кем наложен гриф?

— Не могу знать. Литера столичная, наложена давно, я при ней третий заведующий, — он помолчал и добавил без всякого злорадства, даже с сочувствием: — по такой литере и начальник управления запрашивает по инстанции. Через Гатчину.

Я стоял и не сразу поверил услышанному. Как так-то? Даже для начальника управления к этим документам доступа нет. Вспомнился сразу императорский архив в Петербурге, откуда убирали все упоминания про Орден Осьминога. А тут ещё и про третьего заведующего сказано было. Заведующие в таких подвалах сидят подолгу, лет по двадцать. Выходит, литере лет так под шестьдесят, а то и больше. Пестов сгинул за внешним кольцом двадцать лет назад. Гриф старше. Кто-то очень давно решил, что про Пестовых читать не нужно, как и про Орден Осьминога. Ни мне, ни кому-то ещё.

Идти к Филипенко напрямую? Иван Иванович либо откроет фонд, либо спросит, зачем мне род, не проходящий ни по одному из моих дел. И в обоих случаях вопрос, заданный вслух, разбудит тех, кто литеру ставил. Нет уж. У архива, как у всякого дома, парадная дверь не единственная.

— Требование подошью в журнал отказов, — старик уже писал в разграфлённой книге. — Так положено, не обессудьте.

Вот и след. Кто литеру ставил, тот теперь и узнает, что ею интересовался магистр Воронов. Отменить это я не мог: порядок в архиве держится крепче, чем в ином гарнизоне.

— Благодарю, — сказал я и пошёл к лестнице.

Маша молчала до первого пролёта. На втором спросила негромко, в спину:

— И что теперь?

— Ничего, разберусь, — я не обернулся. — Можно отследить купчую, она не только в личном деле значится. Землю у нас меряют, продают и облагают податью, а податные да межевые книги лежат по другим шкафам, в менее закрытых архивах. Найду.

Она поднялась ещё на пролёт.

— Почему ты так вцепился в Пестовых?

Я мог рассказать про императорскую библиотеку, про снимок, про межу, про литеру старше моего рождения, но это был не ответ.

— Чутьё.

Телефон в номере стоял на тумбе у кровати: тяжёлый эбонитовый аппарат с диском. Я снял трубку и позвонил на ресепшен.

— Слушаю, — отозвалась барышня.

— Четырнадцатый номер. Закажите межмировой, Петербург, — и я продиктовал домашний адрес.

— Записала, сударь. Ожидайте у аппарата, соединение минут через пять.

Я сидел на кровати и смотрел на телефон. Пять минут — это она сейчас звонит на городской коммутатор; коммутатор отдаёт заказ узловой при портале; узловая гонит разговор через телепорт на большую землю, в Чусовой; из Чусового — в Петербург, районная станция, а уже от неё — в мой дом, первый этаж, аппарат в прихожей. Пять узлов, и на каждом при желании найдётся пара лишних ушей. У гражданской линии перед орденской есть одно честное преимущество: здесь хотя бы точно знаешь, что она не твоя и тебя точно где-то подслушивают.

В Петербурге сейчас половина пятого. Не страшно, сколько помню наставника, он поднимался ни свет ни заря, и эта деревенская привычка держалась в нём крепко.

Телефон ожил через три минуты.

— Межмировой, сударь. Ваш заказ, соединяю.

Щелчок, шорох, эхо запаздывало на полслова: миры между нами давали о себе знать.

— Слушаю, — хрипловатый, ничуть не сонный голос раздался в трубке.

— Это я.

— Игорь! — пауза вышла короче вздоха, но я её услышал. — Живой, — выдохнул наставник.

— Живой. Дела задержали, только вчера добрался до Новогородска.

— Ну и слава богу. Я уж прикидывал, кому там у вас телеграфировать.

— Не пришлось же. Как Петербург?

— По-осеннему. Дожди зарядили, студентов понаехало — с утра на набережной не протолкнуться, у булочной очередь.

Сентябрь, значит, и там вступил в права.

— Кстати, железки мои пришли? Обещали ещё до середины августа.

Запчасти к «Иж Планета Спорт» я заказывал ещё до командировки, по заводским каталогам, собирая всё недостающее: после того как два малолетних дарования разобрали мотоцикл на запчасти, Арсен вернул мне только двигатель и раму. Остальное, по иронии, доехало до гаража уже без меня.

— Пришли, куда б они делись, — заворчал Пётр. — Три ящика здоровенных. Санёк принял под роспись, а таскать позвал своих архаровцев.

— Тарасика с Карасиком?

— Их самых.

— И правильно. Они к судьбе этого мотоцикла причастны напрямую, пусть отрабатывают.

— Вот и я им о том напомнил, пока пыхтели, — в голосе наставника послышалось мстительное удовольствие. — И даже не проси, я не собираюсь заниматься твоими мотоциклами.

— Ты что, уже собираешь?

— Тьфу на тебя…

Фырканье в трубке вышло вполне довольное. Мотоциклы наставник не жаловал всю жизнь, но запчасти, готов спорить, сверил по описи до последней гайки.

— Загляни на днях к Саньку, — сказал я между делом. — У него чтиво появится по твоей части.

Пауза. Маленькая, на полвздоха, и оттого весомее любых расспросов.

— Загляну, — ровно ответил Пётр. — Почитаем на досуге. Что, опять инструкцию по сборке нового мотоцикла раздобыл?

— Ага, вот только разобрать её никак не могу.

— Хм…

— И ромашек купи. Полевых.

— Да… да, надо. Надо подарить.

Полевых — чтоб понял до конца. Есть в Петербурге одна железная дверь, и хозяйка перед ней из всех подношений жалует только полевые цветы, а из всех посетителей — тех, кто кладёт бумаги на место. В её хозяйстве хранится и то, чего ни в одном реестре не значится. Если на большой земле кто и подберёт быстро ключ к двадцати двум строкам, то это только Пётр, при помощи своих связей.

— Чуть не забыл, — сказал наставник. — Твой знакомый музыкант наведывался. Про тебя расспрашивал, о делах. Я ответил, что теперь ты в колонии служишь.

— Понял.

— А, может, его к твоему чертежу подключить? Глаз у него намётан, вдруг подскажет что-то дельное, сам знаешь.

Знаю. При знакомстве с музыкантом, вышедшем не самым дружеским, старые письмена нашлись и у него, так что помощь может оказаться не лишней.

— Можно, только показывай ему не всё сразу, убедись, что он в инжекторах хоть что-то понимает, — сказал я.

— Обижаешь, — хмыкнул Пётр.

Понял и это.

— Береги себя, Игорёк.

— Ты тоже. До связи.

Гудки. Я подержал трубку ещё секунду и опустил на рычаг. Разговор вышел правильный, сказано много, но в открытую ничего. Пусть на пяти узлах слушают про запчасти.

Привычно глянул на запястье — пусто. Вздохнул и поднял взгляд на настенные часы, они показывали без четверти девять. Надо будет на днях заглянуть в здешнюю оружейку: получить наручные взамен изъятых Пашей и заодно выбить антимагические патроны, а то я без них словно голый. Жалко Пашки тут нет, в Гатчине я всё решал через него. Ну ничего, техотдел не весь уехал в «Серов», кто-то и тут дежурит.

Я накинул плащ и вышел в коридор. Постучал в соседнюю дверь. Мария открыла уже собранная: волосы завязаны в аккуратный хвост, плащ в руках, сумка на плече. Я рассчитывал застать её за сборами — прогадал.

— Доброе утро. Дозвонился?

— Дозвонился. Идём вниз, расскажу за завтраком.

Столовая гостиницы смотрела окнами в сад: десяток столиков, за половиной — постояльцы. Публика пёстрая, и по одежде читалось, кто откуда приехал в столицу колоний. Выгоревший тропический хлопок, тяжёлое сукно северных миров, дорожные куртки с ремнями под кобуру. Двое за угловым столом выделялись столичным кроем большой земли, щегольские пиджаки, штиблеты не для трактов. Гости внимательно изучали меню с искренним удивлением. Понять их можно: климат в колониях разнообразен, у каждой свой, где-то растут ананасы, где-то кофе, где-то обычная пшеница с картошкой, а сюда, в центральную, свозится всё разом, и меню выходит такое, что у человека глаза разбегаются.

Я перехватил у Марии плащ и повесил на рогатый крюк около стола. Повесил, и только тогда заметил, что сделал это не думая. Свой, между прочим, бросил на спинку соседнего стула.

Заказали стандартный завтрак: овсяная каша, яичница с колбасой, свежий хлеб. Ей кофе, мне чай, без сахара.

— Пётр в порядке, — сказал я. — Ворчит, значит, здоров. Письмо дойдёт через пару дней, и он к нему готов.

— А мы?

— А мы сегодня идём за купчей. Межевые и податные книги, открытый фонд, литеры там нет.

— А если и купчая под грифом?

— Купчую не спрячешь. Земля платит подать, подать идёт по книгам, книги ведёт казна. Гриф можно повесить на род. На подать его не повесишь.

Мария помешала кофе, задумавшись.

— Двести лет записей по целой колонии. Это же недели.

— Это дни, если знаешь, что ищешь. Мы ищем одну межу и одну сделку. Архив уже открыт, — сказал я, отставляя пустой стакан, и сам услышал в голосе охотничью ноту, какой не бывало перед иным боем.

Мария подняла на меня глаза поверх чашки и ничего не ответила. Только уголок губ дрогнул. Мою ноту она тоже расслышала.

Здание столичного архива колоний было как две капли воды похоже на инквизиторское, только больше. Я заполнил требования, не дожидаясь подсказки архивариуса: межевые книги колонии «Серов», крепостные записи к ним, годы — от основания колонии и на полвека вперёд.

Пожилая женщина за стойкой прочитала, резко кивнув.

— Открытый фонд, — сказала она. — Обождите десять минут, подберу.

Вернулась она с библиотечной тележкой: тома в потемневшей коже, у иных корешки подклеивали с десяток раз, на двух бурые разводы от сырости, видно, архив топило. Разгрузил всё на стол у окна, под решётчатым светом.

— Бумага старая, листы не перегибайте.

— Благодарю.

Мы приступили вдвоём: мне межевые, Марии крепостные книги тех же лет. Работа пошла медленно, но верно, как разборка чужого тайника.

Записи двухсотлетней давности велись ещё на Новгородскую — так тогда писали столицу колоний, нынешний Новогородск. От старого имени нынче осталось разве что название станции — Новгородская. По одному написанию лист датируется не хуже, чем ствол по заводскому клейму мастера: увидел Новгородскую — речь про самое начало колонизации, первые межи, первые подати.

Пестовская межа нашлась к полудню, в третьей книге по земляному сектору: земли вдоль старой дороги на «Михайловку», те, в какие мы с Марией три недели назад забрались на мотоциклах. Рядом отсылка мелким писарским почерком: крепостная запись, год 1726-й, лист сто сорок первый.

— Маш, двадцать шестой год, лист сто сорок первый.

Она нашла раньше, чем я обошёл стол.

Купчая легла перед нами: побуревшие чернила, писарские завитки, сургуч по нижнему полю. «Лета тысяча семьсот двадцать шестого… продал вотчинную свою землю с угодьями, лесами и покосами, со строениями, что на той земле стоят…» Продавец — Дмитрий Пестов. Покупатель — род Сурковых.

— Сурковы? — Мария подняла бровь. — Впервые слышу.

— Вот и я впервые.

Дальше запись шла честь по чести. Межи перед продажей промерены заново, присяжный землемер поименован. Свидетели с обеих сторон, по три души, все с чинами и адресами. Цена прописью до копейки. Подать за год уплачена вперёд, о чём отдельная отметка казначейства.

Слишком честь по чести. Живые сделки такими не выходят: где-то торгуются, где-то спешат, где-то землемер прихворнул и межу промерили по старой описи. А эту бумагу писали так, чтобы к ней не возникло вопросов ни через десять лет, ни через двести пятьдесят. На века писали.

Мария уже вернулась от справочных шкафов с одной тонкой карточкой.

— Сурковы. В картотеке один лист: род мелкий, служилый, ни столбовых записей, ни жалованных грамот, ни единой тяжбы о меже, — она положила карточку поверх купчей. — Купили землю и всё, больше нигде не всплывают.

— Ни до, ни после, — я смотрел на завитки писарского почерка. — Род без имени и без истории покупает старую пестовскую межу.

Первое имя в цепочке я получил. Плохо одно: имени этого не знает никто.

Следующие дни слились в один, длинный и разграфлённый, как ведомость. Утром стук в соседнюю дверь, завтрак внизу, к девяти — архив: требование, тележка, стол у окна под решётчатым светом. Податные книги старых лет, за ними свежие, за ними реестры торговых домов и страховых контор. Обед в столовой, и снова вниз, до вечера, пока архивариус не начинал многозначительно греметь ключами у стойки.

Податные книги открыли то, о чём личное дело промолчало бы и без литеры, — размах. Платежи шли от десятков предприятий по всем кольцам: зельеварни, аптечные склады, заготовительные конторы по травам, перевозки, при них страховые общества. Я выписывал плательщиков столбиком, к вечеру второго дня столбик перестал помещаться на лист, пришлось заводить второй.

Мария втянулась незаметно, как втягиваются в чужое расследование: сначала подавала тома, потом стала читать параллельно и выкладывать выжимки.

— Гурьевы, — говорила она, не поднимая головы. — Управляющие по алхимической части. Вассальная семья, в ведомостях больше двух веков — и в нынешних податных те же Гурьевы, на тех же местах управляющих.

— Род Кучумовых — дело другое, он новый. Появился семьдесят лет назад и сразу принял вассалитет Пестовых, считай, всё это время занимается только поставками концентрата бурых водорослей. Судя по датам, с этого концентрата всё и началось. До этого момента подати у Пестовых скромные, после — рост год к году.

— Павловы, закупки и экспедиции. Последняя экспедиция у них общая с Пестовым — та, из которой Кирилл Павлович не вернулся. И Черепановы — инженерный род, проходят управляющими сразу по трём заводам и тоже возвышение семьдесят лет назад.

Я слушал и складывал. Из податных строк собиралась не история рода, а настоящая промышленная империя: сырьё из четвёртого кольца, варка в третьем, склады при дорогах, дороги свои. И империя эта, судя по фамилиям, работала по сей день: хозяина двадцать лет как нет, а вассалы стоят по местам, как караул, которому забыли скомандовать «вольно».

На перекрёстных ссылках начали попадаться первые секреты: «подробнее см. ведомость №…» — а ведомость по требованию не выдавалась, закрытый фонд. Открытые книги показывали деньги. Закрытые прятали, за что эти деньги плачены.

Вечером третьего дня Мария принесла сверху чай и бутерброды, поставила между томами, не спрашивая. Наскоро перекусив, я наклонился над её выпиской, положил ладонь на плечо Маши и заметил это уже потом, когда убрал. Она не отстранилась и не обернулась.

— Смотри, — сказала она. — Сурковы.

След Сурковых мы тянули параллельно основному, и к третьему дню он закончился. Подати с купленной земли род платил исправно лет тридцать, потом плательщики начали меняться: вдова, опекун при малолетнем, душеприказчик. Последняя запись казённая: выморочное имущество, наследников не объявилось, земля отошла в казну. Ещё через десяток лет казна отписала её под заповедник, и на этом бумаги замолчали навсегда.

— Род пресёкся полностью, — Мария закрыла том. — Все ветви, в одно поколение. Так не бывает даже в колониях.

— Бывает, если рода не было, — сказал я. — Купили землю, отсидели на ней тридцать лет для приличия и растворились, а земля ушла туда, где её никто никогда не тронет: в казённый заповедник. Соседу так не продают. Так продают тому, кто умеет исчезать.

Вслух я больше ничего не сказал. Про себя добавил. Похоже, Пестов продавал землю не Сурковым. Пестов продавал её Осьминогу, а Сурковы — перчатка, в которой Осьминог расписался на купчей.

Пономаренко разыскал нас на четвёртый день.

Он не поленился и самолично явился в архив. Зашёл при полном параде, огляделся с брезгливостью штабного и остановился у нашего стола.

— Вот, значит, как выглядит работа магистра по особым поручениям, — сказал он вместо приветствия. — Четвёртый день мне докладывают, что вы изволите заседать в архиве. Бездельничаете, Воронов?

— Работаю, Евгений Анатольевич.

— С бумажками двухсотлетней давности? — он выдержал паузу и извлёк из папки лист. — А между тем в колонии «Ухинск» нужно провести выездную аттестацию магов жизни. Колония важнейшая: каучук, лекарственные травы, всё имперское зельеварение из их компонентов.

— У меня розыскное дело от Гатчины. Особое поручение. Аттестации не по моей линии.

— Розыскное дело, — повторил Пономаренко с той интонацией, с какой возвращают фальшивую монету. — В архиве? А ведь ещё месяц назад аттестации очень даже входили в ваши обязанности. Приказ Ивана Ивановича, если запамятовали.

— Помню, — согласился я, — как высидел на них три дня и сорвался в Псков. Чем это кончилось, вы знаете лучше меня, ведь вашими стараниями я теперь служу в колонии. Ищите другого, я занят.

Пальцы Понамаренко нашли пуговицу и сделали два оборота, туда и обратно. Приказать он мне не мог и знал это. Магистр по особым поручениям подчиняется Гатчине через голову любого колониального начальства. Оставалось стоять над нашим столом и копить недовольство для доклада.

— Я отражу в рапорте, чем занят магистр Воронов, — пообещал он наконец.

— Отразите, — согласился я.

Пономаренко убрал своё направление обратно в папку, хлопнув ей, и ушёл, не прощаясь.

Проводил его взглядом и поймал себя на непривычной мысли, что как-то легко отделался. Ни приказа, ни комиссии, ни «бумаги на стол к вечеру». Неужели магистерская должность избавит меня наконец от допросов магов жизни? Даже не верилось.

А книги тем временем вели к вершине пестовской горы. Ведомости огненного сектора: металлургия и вагоностроение, в управляющих — Бадаевы. Сеть дорог отражена в нынешних податных, двадцать колоний со сквозным билетом. Экспресс до сих пор зовут Пестовским.

— Промышленный банк, — Мария зачитала оборот из сводки казначейства, — кредитует семь из десяти предприятий в колониях.

Про «Руссо-Балт» открытые книги молчали, но косвенные сведенья складывались сами. Поставки антимагического листа с пестовских заводов на большую землю шли на один-единственный адрес, а встречные платежи из столицы приходили аккуратные, ежегодные, похожие не на торговлю, а на дивиденды. Выходит, лучшие автомобили и броневики империи катаются не просто на пестовском листе: Кириллу принадлежала часть самого завода, и такая, что без него решений там не принимали. На языке банкиров — блокирующий пакет.

И почти на каждой второй позиции, где дело касалось антимагии, стояло одно и то же. Производство — «доступ ограничен». Состав — «доступ ограничен». Поставки в казну — «см. ведомость», ведомость закрыта.

Антимагия в империи водилась и до того, как ей занялся Кирилл Пестов, но всё это было по крохам, наперечёт, старыми запасами, о каких больше вспоминали, чем пользовались. А семьдесят лет назад её вдруг стало много. Лист для брони, припас, защитные контуры на машины от чужой магии и от тварей, у каких магия была с рождения. По податным книгам этот перелом читался как толчок, двинувший империю вперёд разом по всем кольцам, и локомотивом, судя по бумагам, шёл один человек — Кирилл Павлович Пестов. Грифы ложились кучно, в ту же эпоху — антимагия из пестовской диковины становилась государственным делом, барон через графа дорастал до князя. Туда же легла и литера на родовом деле: её возраст я прикидывал ещё по «третьему заведующему», и теперь два счёта сошлись.

Монополию такого веса не прячут от истории просто так. Её охраняют. Вопрос только — кто и от кого.

Пятый день я оставил под опись имений. Недвижимость рода собиралась по крохам из земельных платежей и к обеду легла передо мной одним листом.

Имений у Пестовых числилось прилично, как у всякого здорового рода. Первое, у Серова, продано, с него мы начали. Родовое гнездо — Новоархангельск, имение располагалось в городе, в старых ведомостях при нём числились алхимическая лаборатория и литейный двор. Последняя запись — «утрачено», подать снята, произошло это семьдесят лет тому назад, вместе с падением колонии «Новоархангельск».

— «Новоархангельск» держат до сих пор, — сказала Мария, глянув на мою выписку. — Колония пала ещё при жизни Кирилла Павловича Пестова. Два города были отбиты — сам Новоархангельск и Балтийск, соединили дорогой, между ними ходят бронесоставы. Остальные земли так и не чистили, дорого, да и незачем.

— Откуда знаешь?

— Хрестоматийный случай, его на лекциях по колониям разбирают. Единственная колония, откуда империя ушла, но не совсем.

Центральное имение стояло под Новогородском, действующее: подати шли исправно, плательщики — наследники по женским ветвям. Туда без высокой санкции не подъедешь, Мария оказалась права. Ещё с десяток имений поменьше, они значились при заводах по кольцам, почти во всех секторах.

И одна строка не вязалась с остальными: имение под Петербургом. На большой земле, куда род, судя по всем этим книгам, почти не ездил: ни закупок, ни тяжб, ни платежей столичным конторам — вся жизнь в колониях. Зачем колониальному роду дом под столицей, я объяснить не мог и разбираться пока не стал. В копилку.

А вот Новоархангельск объяснять не требовалось. Родовое гнездо, лаборатория, литейный двор и статус «утрачено» при живых наследницах. Руины, забытые на семьдесят лет, до них никому нет дела. Единственный пестовский адрес во всей описи, куда можно дотянуться, не спрашивая ничьего разрешения и не тревожа тех, кто ставил литеру.

Я сидел над листом и чувствовал: ещё немного, ещё одна полка, и я пойму, как Пестовы связаны с Осьминогом. И уж тогда получу санкцию, чтобы разворошить там всё.

— Воронов!

В дверях архива стоял Пономаренко. Таким довольным я его не видел, пожалуй, никогда. Улыбка до ушей, глаза довольные.

— Заканчивайте с бумажками, Воронов. Вас вызывает Иван Иванович, — Пономаренко выдержал паузу и произнёс с наслаждением, — и он вами о-о-очень недоволен.

Пономаренко не поленился проводить нас лично. Шёл сбоку, на полшага впереди, как конвоир. Пуговицу он не трогал, вот это его и выдавало с головой. Руки за спиной, подбородок вверх, Евгений Анатольевич предвкушал зрелище и берёг силы до кабинета.

А я ведь собирался обедать. Пять дней архива даром не проходят, инквизиторская память — инструмент прожорливый. Держишь в ней разворот податной книги, сверяешь со вчерашним, подставляешь третий лист поверх второго, а источник всё это время тлеет на малом огне. Расход немалый и круглосуточный, а восстанавливается источник известно из чего — из тела. Тело своё берёт едой. К концу пятого дня я ел за двоих и всё равно не наедался, и вызов к начальству, пришедшийся аккурат вместо обеда, воспринял как личное оскорбление.

Мария шла с другой стороны и на Пономаренко даже не косилась. За время службы в гатчинском управлении она насмотрелась на его фокусы достаточно, чтобы очередной не удивлял. Подумаешь, повёл сдавать начальству. Не первый и не последний.

В вестибюле управления Пономаренко дождался, пока дежурный отметит нас в журнале, убедился, что добыча внутри и никуда не денется, и тут же прибавил шагу к лестнице. Доложить первым. Это святое.

А мы не спешили. К выходу шёл Волков, мы с ним пересеклись буквально в десяти метрах от стойки дежурного. Судя по папке под мышкой, куда-то собирался, да не дошёл.

— Игорь! — он схватил мою ладонь двумя руками. — Тебя уже под конвоем водят? Растёшь.

— Расту. Целый начальник отдела в провожатых.

— Завидую. А меня вот никто не провожает. Чего натворил-то?

— В архиве засиделся, — улыбнулся я. — Дим, не поверишь. Ты же знаешь, как я ненавижу эту архивную работу, а тут меня несло, и я это чувствовал, но останавливаться не хотел, я почти вышел на след Ордена Осьминога. Понимаешь? Не на расходники с татуировками одиноких щупалец, а на настоящий след. И в связке с сектантами — представь себе — Пестовы.

Волков присвистнул тихо, по-мальчишески.

— Ого! Высоко замахнулся.

— Осталось чуть-чуть, одна полка. Надо только санкцию получить.

Прозвучало это почти победно. Волков хлопнул меня по плечу.

— Ну иди, получай. С тебя, между прочим, графин и рассказ по минутам, я не забыл.

— За мной не заржавеет.

В приёмной нас встретил адъютант Ивана Ивановича — немолодой маг жизни, с выправкой отставного гвардейца. У Софьи Михайловны в Гатчине сидел такой же, только помоложе. Фон я поймал на нём с первого взгляда: ровное, плотное гудение артефакта под кителем. Глушилка от прослушивания. Работа у человека такая: половина того, что он говорит начальству, не предназначено больше ничьим ушам.

— Обождите, доложу, — сказал он и скрылся за дверью.

Пономаренко тут же устремился следом: не хватало ещё, чтобы о нас доложили без него.

Я сел на диван и глянул на настенные часы. Половина третьего. Живот отозвался на цифры недовольным урчанием. Я прикрыл глаза и проверил источник: полный. Пять архивных дней он тлел, а за утро добрал своё. Хоть что-то в порядке.

Адъютант вышел, кивнул: пора.

Временный кабинет у Филипенко был под стать хозяину: голые стены, стол, карта колоний и ни одной лишней вещи. Пономаренко вошёл за нами и повёл рукой на Марию как распорядитель:

— Адепт Черкасова, проходите, проходите. Вдвоём работали, вдвоём и ответ держать.

— Адепт мне не нужна, — сказал Филипенко, не поднимая головы от бумаг. — Подождите в коридоре, барышня.

Мария кивнула и вышла. Пономаренко тем временем уже примеривался к стулу у стены.

— А вы что здесь забыли, Евгений Анатольевич? С Вороновым я сам разберусь. Идите.

Пономаренко застыл на полпути к стулу, так и не усевшись. Вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, по тому, как мягко повернулась ручка, я понял, чего ему это стоило.

— Садись.

Я сел. Филипенко отложил перо и посмотрел на меня. Долго, без выражения.

— Пять дней в архиве, Воронов. Розыскное дело стоит. Коллеги жалуются на тебя, кляузы пишут. Чем занят?

— Иван Иванович, я работаю по линии Осьминога. И, кажется, вышел на род Пестовых, — я подался вперёд. — Мне нужен доступ к личным делам в нашем архиве, литерный фонд. И санкция опросить наследников по женским ветвям — имение под Новогородском. Два-три разговора, и я закрою вопрос: либо линия, либо пустышка.

Я ждал вопроса «зачем». Ждал торга. Ждал хотя бы «обоснуй».

— Нет.

— Но, Иван Иванович…

— Не копай под Пестовых.

Ни «пока», ни «сначала текущее», ни «подай выше по инстанции». Просто не копай Пестовых и всё.

— Но у меня след, я уверен, что на правильном пути.

— Поручение — Осьминог. Пестовы в нём не значатся, — он помолчал и добавил: — И в архив не суйся. Неделю. Зачастил, а не работаешь.

Я молчал и складывал. Про литерный отказ я Филипенко не докладывал, а он знал, куда я совался и обо что споткнулся. И не спросил зачем. Начальник управления не задаёт этот вопрос в одном случае: когда ответ ему не по чину. Литеру ставил кто-то выше Филипенко. А выше Филипенко в ордене стоят двое, и одну из них я знал лично. Выходит, я упёрся не в гриф. Я упёрся в политику, а за политикой всегда стоит власть — та, которой не задают вопросов даже гранд-мастера.

В дверь стукнули коротко, и, не дожидаясь ответа, вошёл адъютант, единственный человек в управлении, который мог себе такое позволить. Положил перед Филипенко серый бланк, наклонился и что-то сказал на ухо. Я мог бы усилить слух, но не стал тратить силы, его артефакт от подслушивания всё равно не пробить.

Филипенко прочёл бланк. Лицо поменялось буквально на мгновение и тут же приняло обычное выражение. По этому лицу вообще трудно читать, я только по вздувшейся на виске жилке понял, что новость ему принесли жуткую. Иван Иванович встал так резко, что грохнулся стул за спиной.

— Машину. Дежурную группу. Техотдел на выезд, — на ходу приказал он адъютанту. И мне, уже от двери: — Воронов, за мной.

— Что случилось? — спросил я, поднимаясь.

— Ночью вырезали охрану, — Филипенко уже снимал плащ с крюка. — Снежные пропали. Оба.

Снежные. Захар и Анна. «Надёжная охрана, какой в стране удостаиваются единицы», — так сказала Софья месяц назад. Выходит, эта охрана сейчас и лежит.

Мы пошли к выходу, и про запрет больше никто не вспомнил, стало не до него.

В дверях приёмной, будто почуяв, уже стоял Пономаренко.

Управление стекалось вниз на глазах: по лестнице гремели сапоги, во дворе один за другим заводились микроавтобусы. Кортеж собрался за минуты. Хорошо, что центральный колониальный архив находился в двух зданиях отсюда. Я с Марией успел добежать до мотоциклов и пристроиться в хвост колонны, когда она уже растянулась по набережной.

Ехали на окраину, в один из престижных пригородов Новогородска: улицы с липами, простые дворянские особняки в два-три этажа, при каждом стоял гостевой домик. Это не родовые гнёзда, а жильё преуспевающего служилого дворянства, каких в столице колоний десятки.

У нужных ворот уже теснились чёрные машины: три микроавтобуса, легковые с характерными инквизиторскими номерами и буквами: «РУН». Техотдел раскладывал на брезенте у калитки обломки артефакта — крупные, оплавленные по кромке. Купол тишины. Бой шёл ночью под колпаком, и квартал спал, ничего не слыша. Обнаружила пересменка, только в обед, по графику.

Снаружи дом стоял почти целый: пара разбитых окон на втором этаже да сорванная калитка. А вот внутри особняк представлял печальное зрелище. Прихожая выжжена до кирпича, лестница держалась на честном слове, копоть лежала по стенам языками — работали сильные маги и не церемонились. Охрана полегла вся, до последнего человека: у окон, у входа в подвал, на лестнице. Я шёл между тел и читал, что тут произошло, как открытую книгу. И чем дальше заходил, тем явнее бросалось в глаза, что не оказалось тел нападающих. А их тут полегло прилично. Вот бурое пятно во всю ширину коридора, такое не оставляет раненый, такое оставляет труп, пролежавший на месте не одну минуту. Вот волочильный след к чёрному ходу. Вот ещё пятно, у лестницы.

— Своих убитых унесли, — Филипенко озвучил это ровно, ни к кому не обращаясь.

У пролома в подвальной стене нас застал специалист техотдела.

— Господин гранд-мастер, разрешите доложить, — обратился он к Филипенко, — в подвале обнаружен подземный ход. Направление северо-западное, общая протяжённость порядка пятисот метров, выход на поверхность с обратной стороны рощи. Завален при отходе. Мы прошли по остаточной магии и колебаниям грунта: внутри пусто, никого. Вскрывать не стали — незачем. И ещё: завал пробовали разбирать до нас, у выхода следы работы. Бросили. Похоже, сильного мага земли у нападавших не нашлось.

— А лом? — спросил я. — Среди вещей в доме лом нашли?

Техник глянул на меня, потом на Филипенко — мол, это ещё кто? Филипенко коротко кивнул: отвечай.

— Никак нет. Инструмента такого не значится.

Вот и весь пазл. Захар и Анна живы. С тем усилением, что могла дать дочь отцу, тот и километровый туннель проложит. Значит, живы. И дверь так закрыли, чтоб никто не открыл.

— Евгений Анатольевич, — Филипенко уже стоял посреди двора, и голос его слышала вся усадьба. — Организация розыска на вас. Все силы управления. Розыск в целях защиты. Найти и охранять.

Пономаренко вытянулся и просиял так, будто ему вручили орден.

А я стоял и не верил. Ведь ещё перед нашим отъездом в заповедник этот человек наводил справки про Захара и Анну. Теперь он же возглавит их розыск, со всеми силами управления и со всеми докладами на своём столе. Совпадение? Возможно. Выводы по этому поводу делать преждевременно, но недоверие к этому мелочному интригану никуда не делось, и я положил его в копилку, где уже становилось тесно.

А следом пришла запоздалая мысль. Личные дела Снежных. Софья намекала. Пётр намекал. А я гонялся за родом Пестовых, хотя обязан был поинтересоваться Захаром.

Теперь на архив у меня запрет. И для кого-то очень вовремя.

Двор усадьбы начал пустеть на глазах: группы получали квадраты, машины разворачивались, Пономаренко раздавал направления с крыльца, как дирижёр, дорвавшийся до оркестра. Не причастных в колониальном управлении не осталось: поиском занимались все.

— Патроны? — спросил я Марию у мотоциклов.

— Шесть антимагических. Разрывных две дюжины.

— У меня и того нет. И ножи, — я вытащил свой рунный, повернул к свету. Руны на клинке едва теплились. Паша сколько раз бурчал: заряд держится две недели, изволь заряжать сам или являться на зарядку по графику. А у нас с последней зарядки как минимум семнадцать дней кармана да неделя сверху. — М-да… Хороши инквизиторы: ствол пустой, нож дохлый.

— Тогда в оружейку? — сказала Мария. — Пока нас не приписали к какому-нибудь квадрату.

Кивнул.

Оружейка колониального управления располагалась в цоколе левого крыла: решётка, стойка, за ней немолодой технарь в безупречно выглаженном халате без единой дырочки. Он принял ножи и посмотрел на нас поверх очков.

— Это как понимать? Разряд полный, ещё бы пару дней — и артефакт на выброс. Техотдел вам зачем графики пишет? Для стенки?

— Виноваты, — согласился я. — Обстоятельства.

— Обстоятельства у всех, — забухтел он, но уже нёс с полки два обменных ножа, заряженных, с ровным свечением. — А ножи потом мне восстанавливать.

Из глубины, из-за стеллажей, высунулась вторая голова, помоложе:

— Фёдорович, ты чего разошёлся? Это ж те самые из гатчинского управления, которые три недели попали в… — технарь замялся, видно, вспоминая, как теперь темпоральный карман называть, — в «объекте № 17».

— Те самые? — Фёдорович посмотрел на нас с новым интересом, и ворчание съехало на пол-октавы. — Тогда понятно, почему разрядились. Ладно. Что ещё нужно?

— Патроны. Антимагические и разрывные. И часы взамен изъятых Павлом Киселёвым.

Новые часы нашлись сразу — командирские, номерные, точно такие же, как мои прежние. Орден одевает и вооружает сотни магов, тут не до разнообразия. Я застегнул ремешок, завёл, сверил с настенными. Половина восьмого вечера.

Антимагических, с алыми насечками, Фёдорович выдал по две дюжины каждому, не забыв при этом изъять неиспользованные патроны у Марии. Разрывных отсыпал с полсотни. А потом сверился с журналом и посмотрел на меня как на недостачу.

— Воронов… Так вы у нас на довольствии не значитесь вовсе. У вас всё гатчинское. Непорядок. По колониальному управлению положено: плащ, револьвер, часы, нож. Часы и нож выдал. Получите остальное.

— У меня свой ствол.

— Свой — это свой, а положенное — это положенное, — он уже выкладывал на стойку кобуру с новеньким револьвером и свёрток с плащом. — Не хотите — пишите отказ в трёх экземплярах, с обоснованием.

Я оглянулся на вход: за нами уже образовалась небольшая очередь на получение патронов. Возьму. Я расписался и забрал, спорить с интендантской логикой себе дороже, а второй ствол карман не тянет. Мария наблюдала за моей капитуляцией с непроницаемым лицом, но глаза у неё смеялись.

Ночь мы отдали общему поиску, и запомнилась она мне не следом и не боем, а количеством чёрных плащей на квадратный километр Новогородска. Дальше всё словно в калейдоскопе. Адрес на выселках — плащи уже там, дом пуст с лета. Склад бывшего кучумовского подворья — у ворот микроавтобус, в микроавтобусе зевающий стажёр с журналом. Третий адрес — снова плащи. На телепортах встали усиленные наряды, досматривали всех, от купцов до молочниц, сверяли лица с ориентировками, груз — с накладными. Мышь бы не проскочила. К рассвету стало окончательно ясно то, что мне было ясно ещё во дворе усадьбы: так Захара не найдут. Так находят тех, кто прячется от инквизиции. А он с дочкой прятался не от нас.

В кабинет мы вернулись к семи утра. Мария принесла чай, пока я составлял бумагу. Я считал просто. Плюс два человека в этом котле не решали ничего, колония «Точка» с единственным крупным городом Новогородском не такая большая, размером с Новгородскую губернию на большой земле. И её сейчас прочёсывали три сотни чёрных плащей и ещё столько же практикантов. За Снежными пришёл не грабитель, за ними охотились сектанты спустя всего месяц после того, как Анну спрятали под лучшую охрану империи. И у меня была своя гипотеза, куда тянется эта нить. Проверка стоила три дня. Через три дня я либо вернусь с доказательствами, либо признаю ошибку и пойду по другому пути.

Рапорт я написал в шесть строк: магистр по особым поручениям убывает на трое суток для проверки версии об обстоятельствах исчезновения Снежных. Маршрут не указал. Намеренно. Бумага пройдёт через столы, а я слишком хорошо помнил, чем кончается сказанное при пятерых. По букве — чисто: подчинение у меня через голову любого здешнего начальства, и Филипенко к такому рапорту вопросов иметь не будет. Рыться начнёт разве что Пономаренко, из чистой стервозности. Ну и пусть роется, в шести строках не разгуляешься.

Сегодня всем в управлении не до бумаг: поиски. Пока сводки, пока доклады, пока чьи-то руки доберутся до входящих — у нас будет как минимум полдня форы.

Мария поставила передо мной стакан чая и села напротив, на краешек своего стола.

— Всё, поехали, — сказал я, чиркнув на листе подпись.

Она не спросила «куда» и «зачем». Спросила правильнее:

— Когда?

— Сейчас. Собери походное на неделю.

Рапорт я отдал дежурному под роспись во входящем журнале, всё по форме, комар носа не подточит. И через полчаса мы уже крепили у гостиницы походный инвентарь на мотоциклы. Скатки поперёк багажников, канистры на «Урал», сумки под сетку. Работали в четыре руки и молча: я тянул ремень, Мария уже подавала следующий, и со стороны это, наверное, смотрелось как погрузка семейной пары, выезжающей на дачу. Если бы не стволы.

Чёрный микроавтобус остановился на соседней стороне улицы, дверь откатилась, и через тротуар к нам пошёл Волков. В глубине салона, у дальнего окна, сидел Соколов, без плаща, тот лежал рядом на сиденье. Менталист смотрел на нас со своим всегдашним стариковским вниманием. Я кивнул, он ответил тем же, не меняясь в лице.

— А ты куда? — Волков окинул взглядом скатки, канистры, сетку.

— По городу.

— Не ври, — сказал друг без улыбки. — Ты обещал, что без меня пропадать надолго не будешь. Обещал?

— Обещал.

— Ну и?

Я затянул ремень до щелчка. Врать Димке я не хотел лет с двадцати, да и читал он меня как дежурную сводку.

— В Новоархангельск. Надо там проверить одно старое имение.

— Так ты всё-таки не бросил эту идею, — друг покачал головой.

— Нет. Мне кажется, Пестовы как-то связаны с Осьминогом.

— Осьминог, значит, — Волков задумался, глядя на мотоциклы. — А у нас зацепка. Помнишь рощу за усадьбой, куда выходил подземный ход? Там неподалёку ночью машину, оказывается, угнали. Нашли её только сейчас, брошена у железнодорожных складов. Вот едем туда трясти сторожей и грузовые ведомости.

Поездом, значит, ушли. Умно. Если на скоростной сели, то ушли ещё до того, как оцепление на телепортах заработало.

— Удачи в посках.

— И тебе. Вернёшься — дай знать. Сразу, слышишь?

Я кивнул.

Димка стиснул мне плечо, кивнул Марии и пошёл к машине. Дверь хлопнула, микроавтобус тронулся.

В кассе станции «Новгородская» барышня прошлась пальцем по книге брони и развела руками.

— Извините, сударь, но купе нет. Ни на этот, ни на вечерний. Сентябрь: студенты старших курсов на боевую практику едут за внешнее кольцо. Составы забиты на неделю вперёд.

— На ближайший сидячие есть?

— Сидячие есть.

— Два. И грузовые места для двух мотоциклов.

Барышня пробила билеты, шлёпнула штемпель и протянула их через стойку. Мотоциклы вкатили по пандусу в багажный, приняли под ремни, я расписался в ведомости.

Сидячий вагон пестовской дороги оказался не чета материковым: мягкие скамьи два-плюс-два, столики, багажные полки из светлого дерева. Две трети вагона занимали студенты, человек сорок, с зелёными кантами медицинской службы на форме, с горой одинаковых саквояжей на полках и спором про новые медицинские техники самолечения в бою и перспективы после выпуска.

Мы заняли свои места, Марию я пропустил к окну, забросив её сумку на полку.

Вскоре место напротив нас, через столик, заняли двое. Я тут же по привычке тронул их даром.

Семь. У старика с седой бородкой и веером морщин источник был седьмого уровня и явно раскаченный на поле боя, а сейчас он профессор одного из военных вузов. Рядом — пятёрка, и вот она удивляла: парню было от силы лет двадцать пять. Аспирант при профессоре, надо полагать. Пятый уровень в такие годы — этот дорастёт до седьмого или даже восьмого, дайте срок.

Я убрал щуп.

— Уж простите великодушно, потесним вас до Новоархангельска, — старик перехватил мой взгляд и улыбнулся. — Полунин Иван Михайлович. Кафедра полевой медицины. Конечно, хотелось бы в купе, да всё разобрано подчистую. Ещё повезло, что такие места достались.

— Воронов. Не потесните.

Поезд тронулся мягко, по-пестовски, и Новогородск за окном пошёл назад. Мария задремала у окна. Полунин разложил конспекты, аспирант уткнулся в толстый справочник, студенты в глубине вагона достали карты.

Через три часа над дверью мигнуло табло: «Портальный переход. Просьба оставаться на местах».

Фиолетовая дымка вошла в вагон с головы состава и покатилась по нему.

И в этой дымке над Марией вспыхнул контур.

Всего на долю секунды. Сквозь погасший на этот миг артефакт. Фиолетовый, густой, выше всякого красного.

Дымка прошла. Контур погас. За окном стояло другое небо.

Мария смотрела в это небо, ничего не заметив.

Я же один это вижу.

Бросил взгляд на соседей напротив.

Аспирант перевернул страницу справочника, не поднимая головы. Семёрка. Через столик. Лицом к ней.

Контур Полунин видеть не мог, так, как я, не видит никто. Но опытный маг жизни его уровня мог почуять другое, в тот момент, когда на долю секунды в переходе гаснет глухая тишина медальона Черкасовой.

Я посчитал переходы. «Павловск». «Ярцево». «Новоархангельск».

До конца дороги ещё два портала.

Артефакт Марии заработал, вокруг неё опять образовалась глухая плотная стена, без единой прорехи. Вспышку в переходе видел я один. Вопрос был в другом: что в ту секунду почуял человек напротив? По лицу семёрки с боевым прошлым не прочтёшь ничего. На то оно и боевое прошлое.

Я взял у проводника газету и до «Павловска» просидел за ней: поверх листа удобно смотреть. Полунин правил конспекты лекций: шёл карандашом по полям, ставил пометки, дописывал между строк, профессор готовился к новому учебному году прямо в дороге. Аспирант шевелил губами над толстым справочником и изредка переспрашивал о тонкостях.

— Иван Михайлович, а по ментальной защите. Тут пишут, что предел плотности зависит от уровня. А на практике ведь часто иначе?

— Голубчик, на практике сильнейшая ментальная защита в империи у инквизиции. Школа. Их с первого курса натаскивают держать голову закрытой, — Полунин, не отрываясь от карандаша, качнул им в нашу сторону. — Да вот, извольте: наши соседи напротив. Гляньте фоном, аккуратно. Источник прикрыт наглухо, фон ровный, гладкий, ни уровня не снять, ни предрасположенности. А ведь они ещё не гранд-мастера, которым характерна такая защита. Школа, юноша. Учитесь, как надо ходить по колониям.

Аспирант покосился на Марию и покраснел. Мария читала журнал об охоте и на фразу профессора даже бровью не повела, только страницу перевернула чуть позже, чем собиралась.

— Служба обязывает, — сказал я из-за газеты.

— И прекрасно, что обязывает, ведь благодаря вашей работе держится вся наша империя, — согласился Полунин и вернулся к конспектам.

А я сложил в копилку: старик приметил нас обоих ещё до всякого перехода. Смотрит фоном, походя, по сорокалетней привычке, как я сканирую людей в помещении.

К Павловску подъехали в начале пятого. Сам вокзал был очень необычен и, наверное, один такой на всю империю. Из окна было хорошо видно его здание: стеклянный купол, колонны, афишные тумбы, публика в шикарных нарядах, на открытой эстраде рассаживались музыканты.

— Павловский вокзал! — выдохнул кто-то из студентов. — По субботам опера, по средам балы.

— Тебе, Костик, на боевую практику. Отставить балы.

— Так я на обратном пути.

— На обратном пути ты будешь спать как убитый. Шестые сутки подряд.

— А кому он принадлежит-то? — спросил третий, укладывая на верхнюю полку чей-то упавший свёрток.

— Железным дорогам, кому ж ещё. Они и концерты устраивают, и оперу выписывают.

Я смотрел на купол, пока тот не ушёл из вида. Дорога и опера — казалось бы, не пришей кобыле хвост. А Пестов понимал, что строил, хотя наверняка его считали безумцем, когда он захотел соединить несоединимое. Это же был не просто вокзал, а место притяжения. Знать со всех колоний сама съезжалась к его перрону: балы, премьеры, летние сезоны. А где знать, там разговоры, сделки, сплетни, и все они стекались к хозяину дороги даром, по расписанию, круглый год. Умно. Настолько умно, что доверия к покойному князю у меня не прибавилось ни на грамм.

За Павловском спор о самолечении в глубине вагона выдохся, и к профессору подошли двое: один встал чуть позади и молчал, второй, рыжий, набрался духу за обоих.

— Иван Михайлович, а правда, что на этой практике можно открыть зоокинез? Говорят, в прошлом выпуске у Себастьянова…

— Зоокинез не открывают, голубчик, он сам открывается, — Полунин снял очки. — У одного мага жизни из трёх после перехода на четвёртый уровень владения источником. И это не поводок, как пишут в газетах, а мозг к мозгу: подминаете тварь под себя и держите, сколько сил хватит. Чем зверь крупнее и глупее, тем проще. Умного долго не удержите — сами оглупеете.

— А боевое применение?

— Оно для егерей и пограничных войск, — отрезал Полунин. — Но зоокинез можно использовать не только для боя, к примеру, вывозить пострадавших на крупной твари там, где машина не пройдёт. Остальное оставьте егерям.

К вечеру над дверью зажглось табло: «Портальный переход. Просьба оставаться на местах».

— Пойдём, — сказал я Марии, поднимаясь, пока мы ещё не въехали в портал. — Глянем крепёж. На переходах составы дёргает, а у нас канистры на мотоциклах.

Багажный вагон был в двух от нашего, посторонних не пускают, но сотрудник поезда лишь глянул на плащи и открыл двери без лишних слов. Внутри пахло бумагой и типографской краской. Я потянул ремни на «Урале» — держали как положено. Фиолетовая дымка вкатилась с головы состава, прошла сквозь нас и укатилась к хвосту. Контур над Марией вспыхнул и погас — на ту же долю секунды, сквозь ту же мёртвую тишину. Здесь его не видел никто, кроме меня и мотоциклов.

— Порядок, — я щёлкнул последним ремнём. — Идём.

Второй переход позади. Остался ещё один.

Ужинать пошли в вагон-ресторан, статус магистра к чему-то же должен обязывать. Белые скатерти, латунь, котлеты из курицы. Обратно шли, когда за окнами должно быть темно, но эта колония была с сюрпризом.

— Это что за?.. — Мария встала у окна в проходе.

Вдоль насыпи светилась трава — ровным зеленоватым светом, как циферблат командирских часов. По холмам деревья переливались разными оттенками голубого. Река догнала дорогу и пошла рядом, светясь слабым молочным блеском.

— «Ярцево». Здесь всё так: трава, лес, вода, мошкара. Местные ночью читают на улице без ламп. И сами подсвечиваются: еда-то здешняя. Поживи тут год, и кожа в темноте зеленцой отдавать начнёт.

— А днём?

— Увидишь ещё.

В «Орске» мох светился от прикосновения, и то верхушки. Здесь не требовалось трогать — горело само.

Из ресторана я прихватил десяток больших пирожков с капустой и на обратном пути выложил их на столик перед студентами: свои голодные студенческие годы помнишь долго, а на казённых харчах молодой организм не живёт, а выживает. Пирожки исчезли раньше, чем мы дошли до своих мест. Вслед мне смотрели с уважением, какого не всякий плащ добьётся. Через час вагон затих.

Спал я по-инквизиторски: полчаса сна, затем круг сканирующим взглядом по вагону, по фонам, по проходу, снова полчаса. Если в круге что-то менялось, просыпался окончательно и разбирался, что произошло. Привычка, выработанная годами выездов. Между кругами пересчитал в голове взятый с собой боезапас, затем прикинул время. Рапорт мой к этому часу наверняка прочло местное руководство, а следом и Евгений Анатольевич. Ему, небось, хватит стервозности поднять вокзальные кассы, и к завтрашнему обеду он будет знать, на какой поезд мы сели и в какую сторону уехали. Дальше касс его знание не дотянется, хотя, кто его знает, он же упрямый.

Ещё перед рассветом Мария проснулась и села прямо.

Солнце вышло из-за холмов, и свечение сдавалось ему по частям. Первой погасла река: молочное освещение погасло. Потом потух лес. Дольше всех держалась трава у самой насыпи. А как только первые прямые лучи осветили кромку, люминесцентная ночь закончилась разом. Остался обычный утренний мир: зелёная трава, серая вода, белый туман по низинам.

Мария смотрела, пока не погас последний отсвет. Я смотрел вместе с ней, любуясь причудой этого мира.

К последней станции перед порталом подошли утром. Городок у самого хребта: пакгаузы, водокачка, казармы пограничной стражи.

Пассажиры вагона выстроились в очередь к титану. Сорок студентов с кружками, мятые, зевающие. Табло мигнуло: «Портальный переход».

— Возьми кипятку на двоих, — я протянул Марии оба стакана.

Она взяла стаканы, глянула на табло, потом на меня и пошла в хвост вагона, в самую гущу студентов, которые тут же расступились перед ней.

Дымка прошла по составу, когда Маша наполняла кружки, прикрытая двадцатью источниками студентов. В таком хоре отдельный источник не выцепить и семёрке.

За окнами исчез день, поезд со всех сторон был окружён камнем. Портал выбросил состав прямо в туннель под горой, свет в вагоне пожелтел, и стук колёс загудел эхом от близких сводов. «Новоархангельск» начинался в пещере, внутри горы.

Своды уходили вверх, за пределы фонарей, вдоль перронов горели редкие лампы в проволочных намордниках, на соседних путях стояли два товарных состава и ещё один бронированный, в клёпках, с орудийной башней поверх вагона. Народу практически нет: лишь пара грузчиков, дежурный с флажком да патруль у больших ворот, ведущих наружу.

— Не удивляйтесь, — Полунин перехватил мой взгляд. — Новоархангельск давно не город, а крепость. Гарнизон да дорога. Семьи селят в «Ярцево», здесь только служат.

— Конечная! — прошёл по вагону проводник. — «Новоархангельск». Просьба освободить вагоны, состав в депо.

На перроне вышла заминка: студенты выгружались по-военному, саквояжи из рук в руки, счёт по головам, но сорок человек — это сорок человек. Мы с Полуниным встали вместе у выхода в проход.

— А вы, сударь, куда дальше, если не секрет?

— Расследование. В старом городе.

Он кивнул, не переспрашивая. Умение не задавать второй вопрос выдаёт человека, всю жизнь прослужившего при военных.

— А мы дальше в четвёртое кольцо миров, в «Братск». Вожу туда студентов два-три раза в год, полевой медицине нужна практика, а там есть на чём практиковаться. Неделю постоим при здешнем гарнизонном госпитале, подождём, пока вышлют корабль. Если понадобимся, то заходите, госпиталь в крепости один, не заблудитесь.

— Постараюсь не дать повода, мы всё-таки тоже медики, хоть и боевые.

— Да… — Полунин улыбнулся в бородку.

Он уже повернулся идти, так как затор из студентов начал рассасываться, и добавил, понизив голос:

— И вот ещё что… простите старику профессиональное любопытство. Сорок лет абитуриентов смотрю, привычка. При переходе, когда защита мигает, вижу, что у кого внутри. У барышни вашей дар редкостный. Такой источник я за службу встречал лишь дважды, и оба раза не у адептов четвёртого, а намного выше. Берегите её. Да и себя берегите, в вас тоже очень интересная комбинация магии. Никогда подобного не видел.

Сказано было доброжелательно, почти ласково, как студенту, сдавшему на отлично курсовой проект. Мне от этой ласковости тут же захотелось проверить барабан револьвера.

Я страховал Марию два перехода из трёх. А старик всё увидел на первом, когда сидел через столик, лицом к ней, а я ещё считал его просто попутчиком. М-да. Хороша страховка: дверь запер, окна запер, а гость уже в доме сидел.

Он увидел то, что мы прячем, но, видно, не понял, что это.

Или всё же понял.

Мы с Марией скатили мотоциклы по пандусу, я расписался в ведомости и проверил крепёж заново, теперь уже по делу. Дежурный махнул флажком в сторону ворот: выезд из пещеры там, пропуска проверят наверху.

Из туннеля мы выкатились на свет, на мощёную площадку перед воротами, и я заглушил двигатель.

Крепость сидела на плоской вершине: стены в три человеческих роста, приземистые башни, над воротами имперский орёл. Вокруг, куда ни глянь, поднимались горы, а ярусом ниже, в котловине, лежал мёртвый город. Железная дорога уходила от крепости вниз спиралью, огибала гору виток за витком и терялась среди кварталов, где под зеленью ещё угадывались широкие прямые улицы. Дома стояли без крыш. Семьдесят лет прошло с того момента, как колония «Новоархангельск» оказалась почти полностью под властью монстров.

Но где-то там, в одном из заросших кварталов, ждало родовое гнездо Пестовых.

— С чего начнём? — спросила напарница, глядя вниз.

— С комендатуры. Нам нужна карта города, да посвежее той, что удалось достать в архиве.

Офицер у выхода с платформы выслушал меня, глянул на плащи и подозвал солдата:

— Проводи.

Командование располагалось в трёхэтажном здании недалеко от ворот. Комендант поднялся из-за стола — сухой подполковник, из тех, по кому с порога видно: кабинетную работу он не жалует, предпочитая службу на стене. Мы сошлись взглядами и пару секунд читали друг друга.

— Магистр-инквизитор по особым поручениям Воронов. Моя напарница, адепт Черкасова.

— Подполковник Рогов, комендант гарнизона. Чем могу быть полезен ордену?

— У меня дело в старом городе. Нужна карта посвежее — проходы, завалы, гнёзда тварей.

— В город раз в два дня ходит разведка, — мужчина снял трубку телефона. — Разведгруппу Иванова с картами ко мне.

Разведчиков пришло двое, и я по привычке тронул обоих даром. Огневик, пятый уровень: коренастый, шея борца, борода словно из медной проволоки, подпалённая с правого бока, огонь он, видно, подпускает ближе, чем положено по уставу. Второй — воздушник, четвёртый: длинный, худой как жердь. Пока раскладывали карту, воздушник согнал с листа крошку коротким щелчком воздуха, не глядя, как другие сдувают губами.

— Съёмка недельной давности, с пометками со вчерашнего выезда, — огневик повёл карандашом. — Осевые дороги расчищены под грузовик. Рынок можно пройти насквозь. В этот квартал не суйтесь, там много пустот в земле, можно провалиться, если без землевика. А вам в какой квадрат?

— Юго-восток. Двенадцать-сорок и соседние.

— Это часа два ходу, — добавил огневик.

Комендант взглянул на карту, потом перевёл взгляд на меня и Марию.

— Могу дать группу сопровождения, вдвоём по старому городу лучше не ходить.

— Благодарю. Но нам так привычнее.

Комендант пожал плечами: дело хозяйское. Рогов дождался, пока разведка выйдет, и спросил уже без чужих ушей:

— И что вам всем в этом городе, мёдом намазано? Едут и едут.

— Кто едет?

— Да разные. Летом какие-то археологи были из столицы. Вчера артель охотников в двадцать голов под самый вечер прошла. Охотники, — мужчина повторил это слово так, что стало ясно, как низко он их ценит. — По снаряжению видно, что не охотники, а тёмные искатели: по руинам шарить. Запретить не могу — колония открытая, ходи, бей тварей, макры твои. Но назад пойдут — машины обыщу до заклёпки.

Вот и ответ, как чужие проходят через эти ворота. Кому надо, просто идёт без особых проблем и ограничений. В колониях вольному воля: хочешь чистить тварей — чисть, добыча твоя. Двадцать человек со стволами здесь не диковина, а промысловая артель.

— Когда выпустите? И до какого часа назад?

Комендант взглянул на часы.

— Выпущу через четверть часа, с составом. А назад — до заката, — Рогов сказал это буднично, как расписание. — После захода солнца ворота не открываем. Никому.

Мария глянула на меня с вопросом.

— Перевёртыши, барышня, — пояснил комендант. — Твари, что чужой облик берут. На солнце дохнут, живут по подземельям, а ночью выходят и прикидываются кем хотят. А тут, в старом городе, укромных мест для них много. Так что после заката в ворота может постучать хоть моя покойная матушка — не открою.

Я свернул карту и расписался за выдачу. Настенные часы показывали начало одиннадцатого. Два часа туда, два обратно, ещё как минимум три в запасе. Выглядело разумно.

Ворота форта открывали под состав. Створки как у амбара, только в три человеческих роста и в локоть толщиной. Лязгнули засовы, полотно поехало в пазах в сторону, и из пещеры на свет вышел бронепоезд. Клёпаные борта, орудийные башни на крышах и по всей длине открытые амбразуры, а в них лица. Много лиц. За бронёй плотно, впритык, шли два товарных.

— Это что там, пассажиры? — Мария удивлённо смотрела на бронепоезд.

— Маги. Едут в Балтийск и по дороге постреливают. Единственный поезд в империи, из которого разрешено бить тварей прямо с пассажирских мест. Билеты у окон на него разбирают за месяц. Пестовская придумка: тварей вдоль ветки выбивают даром, охране экономия патронов и силы, а пассажирам сафари. Работает с самого открытия дороги.

Мы выкатились следом за вторым товарным поездом и у подножия ушли с насыпи на старую дорогу.

Город превратился в заросшие лесом развалины с торчащими тут и там каменными остовами. Дерево на крышах давно прогнило и упало внутрь, ещё десятилетия назад, рамы, двери, полы — всё истлело. Остались стены. Голые коробки в два-три этажа стояли вдоль широких прямых улиц, и по этим стенам город читался как по годовым кольцам: вот кварталы, горевшие во время прорыва тварей. Камень поплавился от высоких температур, а вот рухнувшие от времени осыпи, оплывшие и заросшие, а тут завал поперёк дороги, часть скалы упала, перекрыв проезд, а ведь ещё вчера этого не было, судя по карте.

Первый такой завал мы объехали по параллельной улочке. У второго пришлось спешиться и полчаса растаскивать камни и сучья, расчищая колею. Со стороны, наверное, чистая дачная идиллия: семейная пара разбирает упавшие деревья на дорожке к сараю. Если бы не стволы.

На мосту через пересохшую горную речку идиллия кончилась. Мост был каменный, горбатый, в три пролёта, и средний обвалился на наших глазах. Я успел только осадить «Урал», когда кладка впереди вздохнула, просела и ушла вниз, поднимая столб пыли.

— А как разведка ходит тут? — Мария смотрела на пролом.

— У них маги земли в группе. Подошли, усилили, прошли. Чинить насовсем смысла нет, считай, готовая ловушка для крупных тварей.

Обход по руслу съел ещё час. Два часа на дорогу превращались в четыре, потом в пять, и где-то между третьим завалом и обходом я перестал считать время до заката. К воротам уже не успеем даже в лучшем случае. Оставалось успеть к цели.

И ещё одно не давало покоя. Свежие завалы. Они явно образовались тут недавно, но кто их оставил и зачем?

Имение открылось на подъёме: разбитые кованые ворота с узором из переплетённых ветвей, за ними на склоне — белый двухэтажный остов с колоннами, одичавший сад. Родовое гнездо, каким его бросили в момент прорыва монстров.

Мы остановились и достали оружие. Сканирование показывало крупную тварь, которая двигалась прямо на нас. Она вышла со стороны бывшего сада.

Размером с лошадь. Костяные пластины по хребту. Жёлтые глаза.

Мария уже стреляла по монстру, и разрывные били в его пластины как в наковальню.

— Он не дикий! — крикнула она. — Прошлась даром: поверх звериного чужая хватка. Его ведут!

Тварь пошла на голос девушки, набирая ход. Я оказался в выгодном месте: монстр подставил мне бок и горло. Три разрывных под челюсть, в упор, в лобовую складку между пластинами.

Рёв. Земля дрогнула. Тварь осела.

Туша проехала по инерции ещё пару метров и легла поперёк дорожки — в трёх шагах от Машиного «Ижа».

На шее у монтра, утопленный между пластинами, был ошейник. Кожа, клёпки, костяная пряжка. Вот тебе и чужая хватка. Тварью управлял зоокинетик, значит, хозяин недалеко.

Огляделись и буквально сразу же начали читать следы вчерашнего боя. Начался он у дома: выбитые каменной картечью свежие оспины на старых колоннах, гильзы в траве, бурые пятна крови. А дальше бой переместился не в дом, а в сторону, вдоль скального обрыва за садом. Древние роды на передовых землях всегда рубили в скале схроны: если прорвутся твари, всегда есть, куда увести семью и отсидеться. Похоже, оборонявшиеся уходили именно туда, и уходили с толком.

Мы оставили мотоциклы у крыльца и пошли по следам боя.

За домом, у скалы, стояли каменные иглы. Частоколом, в человеческий рост, и дальше, рубеж за рубежом: у поворота дорожки, у флигеля, у самого обрыва. На иглах висели люди, как насекомые на булавках. Мелкие падальщики уже поработали, крупных до тел не допустил убитый нами страж. Видать, затем его тут и оставили, чтобы прикрывал тылы.

Два бронеавтомобиля стояли поперёк двора, оба развороченные. Колёса в грунте по ось, борта вспороты изнутри каменными клиньями, в кабине одного два тела.

Убитых я насчитал шесть, это были нападающие. Судя по гильзам, следам и брошенному вооружению, изначально их было около двадцати. У троих на предплечьях полноценные щупальца осьминога, не хвостики. Секта, и ранг не расходный.

Оборонялся явно сильный маг земли и, судя по применённым заклинаниям, просто с бездонным магическим источником.

Почерк такой я уже встречал. Средний форт в «Ухинске», пролом в стене, шесть каменных столбов, то и дело поднимающихся из земли.

Похожая манера это ещё не имя на все сто. Мало ли в колониях сильных магов земли. Но если Снежные здесь, то сходилось всё. И фора в полтора суток, и свежие завалы, и двадцать человек секты у него на хвосте.

Вход в старый схрон нашёлся за последним рубежом игл. Тёмный проём в скале, в полтора роста. Каменная плита выломана и отодвинута вбок.

Пыль у порога истоптана. Следы уходили внутрь. Первыми шли двое: шаг ровный, след в след. За ними — много, вразнобой, затаптывая друг друга.

Наружу не вышел ни один.

Солнце потянулось за хребет. До ворот крепости — пять часов пути, и ворота эти до рассвета не откроют даже чёрному плащу инквизиции. Ночевать посреди мёртвого города, который после заката наполнится ночными тварями, меняющими лица, то ещё удовольствие. Оставался проём.

Мы вернулись к мотоциклам и подготовились к спуску. Фонари из походных сумок, фляга с водой, галеты. Запасные патроны в подсумок и в карманы. Я проверил оба ствола. Мария — свой и нож.

— Готова?

Она кивнула.

— Пошли.

Я включил фонарь, и тьма проёма отступила ровно на шаг.

Ход вниз рубили люди и рубили давно: борозды кайла на стенах, ступени где выше, где ниже, под сапогами хрустела свежая крошка от выломанной плиты.

Двадцать шагов вниз, затем резкий поворот и рукотворный спуск кончился.

Дальше пошёл другой камень. Блоки в человеческий рост, стык к стыку, без раствора. Луч фонаря шёл по шву и не находил, за что зацепиться: ни щели, ни капли извести. Я тронул блок ладонью. Холодный, плотный, ни щели. Такую стену не прокопать, не свалить и не обойти. Вот и всё, что мне полагалось знать про эту кладку: коридор один, деваться в нём некуда.

Пыль на полу истоптана в кашу, и все следы вели дальше вниз.

Через полсотни ступеней мы оказались в небольшом помещении с единственным коридором. Вокруг разбросаны инструменты. Кувалда с расщеплённой рукоятью. Два зубила, сбитых в грибок. Ломик, согнутый в дугу. Под сапогом брякнули гильзы. А на стене напротив — борозды. Три полосы наискось, в палец глубиной, будто по граниту провели огромной вилкой.

Долбились. Не пробились. Пошли дальше.

— Отсюда без голоса, — сказал я, приблизившись к уху Марии. — Камень гладкий, слова улетят далеко, шагов на сто. Нам этого не нужно, так что снимай.

Мария посмотрела мне в глаза и тут же расстегнула ворот, стянула цепочку и опустила медальон в нагрудный карман.

И темнота передо мной вспыхнула.

Фиолетовый густой контур подсветил Черкасову от макушки до сапог. Дар рванул к ней, как караульный на шорох, и я поймал себя на том, что уже не смотрю ни на следы, ни на коридор, уходящий в глубь — только на это зарево в шаге от себя.

Попаданка. «Замещение». Идёт со мной в связке, и мне с этим заревом работать.

Так не годится.

Мне надо идти вперёд, а всё внимание только на этот маяк, который будет бить по глазам при каждом повороте головы.

Мозг командой не возьмёшь, он не собака. Зато у него есть слабость: он перестаёт замечать то, что всегда на месте. Стук колёс к третьему часу дороги уходит из ушей. Собственный нос торчит перед глазами всю жизнь. Кто его видит?

Я взял её контур и уложил в тот же ряд: мой фонарь, мой ремень, мой нос. Своё. Не смотреть.

Секунд через десять зарево сползло на край поля зрения и осталось там ровным пятном. Дар больше не дёргался каждый раз, когда я переводил взгляд на напарницу.

Проверил, скосив глаза: горит.

Приказал ещё раз: своё.

— Работать будем тихо, надо воспользоваться тем, что сектанты не знают, что мы у них за спинами.

Вытащил из кобуры револьвер и прикрутил глушитель.

— Теперь про связь, — я наклонился к уху Маши. — Канал на расстоянии плеча съедает пятую часть источника за десять минут разговора. На ночь, с учётом восстановления источника, у нас полчаса.

Мария молча отстегнула с пояса мешочек с макрами и перевесила вперёд, под правую руку. Поняла раньше, чем я договорил.

— Правильно. Не экономь на ментальной связи, экономь на голосе. Просядет источник — восполним, макры есть. Выдадим себя голосом — не восполним уже ничего. Впереди сектанты, а они, как ты знаешь, могут преподнести сюрпризы. Голос только в упор, шёпотом. Всё остальное — канал.

«Проверка. Слышишь?»

«Слышу».

Я обратился к источнику: расход есть.

Мы зашли в коридор. Я вёл, Мария держалась на два шага позади и левее, прикрывая тыл.

Коридор вильнул и разошёлся на три рукава. Следы уходили в средний.

И камень вздохнул так, как вздыхает во сне человек. Плита слева поехала вперёд, за ней вторая, третья, средний рукав сложился, и его не стало, а правый вытянулся вдвое. Сзади же выход прикрыла каменная стена.

Две секунды. Всё.

Я стоял и светил фонарём на отпечатки сапог. Шаг. Шаг. Шаг. И стена. Следы упирались в тёсаный блок и обрывались.

Провёл ладонью по месту, где должен быть шов. Не нашёл его.

«Что это?»

«Дверь захлопнулась».

Я посмотрел на часы на запястье и засёк.

Вторую перестройку камень отработал через четырнадцать минут. Стены разошлись, свели два коридора в один, увели вбок наш. Я стоял с часами в руке и считал, вместо того чтобы идти хоть куда-то.

Пятнадцать минут. Ну, около того.

А сквозь камень, шагах в сорока впереди и левее, загорелись два контура. Фиолетовые, ровные, оба живые: шли, останавливались, снова шли. Где-то мигнул ещё один фиолетовый, пару минут не появлялся, затем снова загорелся.

Фиолетовые. Гости, которые выжили хозяина и остались в телах одни. Ни одного красного рядом.

Я покосился на ровное пятно на краю поля зрения. На свою, помеченную, идущую в двух шагах позади и левее.

М-да…

Ночь пошла кусками.

Рывок по коридору, пока камень молчит. Стена дрогнула. Ждать. Камень вздыхает, коридор разворачивается, снова рывок. Пятнадцать минут он держал редко: то двадцать, то пять, и предупреждать не собирался. Иногда мы успевали пройти двести шагов, иногда десять. Дважды нас запирало в одном и том же мешке, и мы стояли, как дураки, у стены, а за ней ходили вражеские огни.

Огни и вели. Я понял, что скан для нас был маяком. Я вёл нас на этот свет, как по бакенам на реке: два огня впереди, потом три, потом снова два. Живые ходят, и по ним читалась планировка.

Ходов на карте не нарисуешь. Зато можно понимать направление.

Первое тело мы нашли в тупике.

Сектант у стены, ноги вытянуты, руки на коленях, будто устал и присел. Головы не хватало. Над ним — веер из брызг крови, уже подсохший, и те же борозды по граниту, в палец.

Кто-то отобедал.

Второго и третьего — через два поворота, друг на друге. Этих рвали долго.

Три. Вошло четырнадцать. Оставалось одиннадцать.

Мы двинулись дальше, и коридор ненадолго сузился так, что плечи доставали до стен с двух сторон, заставляя идти боком.

Камень вздохнул.

Стена начала образовываться между нами.

Мария отставала на шаг. Один шаг, всего один. Я успел ухватить её за ремень и рвануть на себя, и она проскочила, боком зацепив уже двинувшийся блок. Камень сомкнулся у напарницы за спиной.

Мы стояли в узком проходе лицом к лицу и громко дышали.

«Ещё полшага».

«Держись за мой ремень».

Дальше было расширение коридора, резкий поворот.

Я услышал шорох и добавил маны в ноги раньше, чем поднял голову. Марию отбросил назад, сам ушёл вбок. Тварь свалилась сверху, ударилась в пол там, где я стоял, и распрямилась.

Ростом с человека. Тощая. Передние лапы не по телу, длиннее вдвое. Клыки блестят.

Ствол в руке и сразу выстрел. Разрывной вошёл в грудь и вывернул тварь наизнанку.

Вторая уже шла по стене.

Мана в ноги. Уклон.

Когти прошли выше плеча.

Выстрел. Мимо.

Тварь развернулась в воздухе. Мария ударила ножом снизу, не забыв при этом напитать земляную руну. Клинок вошёл под челюсть, и туша легла на камень.

Третья вылетела из-за угла в упор.

Ствол поднять я не успевал. Локоть вперёд, влил ману, принял грудью и ушёл вниз. Пасть щёлкнула у виска. Слюна на щеке.

Выстрел от пояса. Второй.

Тихо.

Мы застыли, стоя спина к спине в коридоре, в ушах гудело.

«Цела?»

«Цела. Откуда они взялись? Я постоянно сканировала».

«И я».

Скан шёл веером со мной всю дорогу, ровный, без прорех — и промолчал. Три туши упали в трёх шагах от нас, а для скана этого боя не было вовсе. Я прошёлся по мёртвым отдельно, в упор: пусто. Даже не чувствовалось тепла от тел, словно это были не твари, а камень.

Иммунитет к ментальному сканированию у целой породы?

Порода, судя по всему, здешняя, подземная: к свету фонарей равнодушны, засады строят под перестройки, кормятся тем, что камень им нарежет. Обжились. А раз одни обжились и расплодились, кто сказал, что они тут единственные?

Непонятно. И проверять не хотелось.

Перезарядка. Гильзы в карман, из патронташа по одному, на ощупь. Глушитель полетел под ноги, он себя отработал, прикрутил последний. Пошли дальше.

Четвёртое тело сектанта лежало за поворотом, у самой стены. Пятое — в десяти шагах.

Пять. Осталось девять.

«Стой».

Скан поймал монстров за сотню шагов, и я обрадовался. Этих скан видел. Другой вид.

Твари шли по стенам. Многоногие, суставчатые, они стелились по камню как пауки по потолку, а шеи длинные, гибкие, и головы качаются на них, обшаривая темноту. Похоже, родня стеклянников из «Михайловки», только те жили в песке, а эти вцепились в гранит.

Двое. Дистанцию держат. Не бросаются — ждут, пока подтянется третий.

Обычно твари ведут себя иначе.

«Видишь их?»

«Вижу. Трое, — Мария прижалась ко мне плечом. — Поверх звериного чужая хватка. Всех троих ведут».

«Откуда тянет?»

«Справа, за стеной. Шагов двадцать. И вниз».

Значит, хозяин рядом, возможно, это его питомец охранял вход в подземелье. Зоокинез — не поводок, а мозг к мозгу, на километр не растянешь. Профессор в поезде выдал это студентам между делом, как рецепт пирога. Чем зверь меньше и глупее, тем проще. Умного долго не удержите — сами оглупеете.

А эти не глупые. Лезут по стенам, ходят в такт и не подставляются.

Держать троих таких — работа на разрыв.

«Заряжаемся по полной».

Мы присели у стены. Макры в ладонь, потянул — энергия пошла в источник ровной тёплой волной. Пустые стекляшки не на пол, в карман: звякнут — считай, крикнул. Мария ссыпала свои туда же, в подсумок, беззвучно.

«Маша, дай им подранка».

Она поняла с полуслова. То же самое напарница уже делала в распадке с бегущим смотрителем: зверю не приказ, зверю картинка, а дальше он додумает сам.

Слева взвыло. Цокот сорвался со счёта и пошёл вразнос: тварь рванула на своих, и в темноте началась потасовка. Вторая метнулась туда же. Третья застыла, дёргаясь как собака на двух поводках сразу.

Хозяин вцепился. Я его почувствовал. Он старался и тянул всех разом изо всех сил, видно, что терять эту свору в его планы не входило.

Камень снова вздохнул.

Стена справа уехала, и коридор развернулся, соединив нас с тем, кто сидел за ней.

Двадцать шагов. Худой мужик в чёрном на корточках у стены, ладони на камне. Рот приоткрыт, на подбородке нитка слюны, глаза пустые.

Он поднял голову.

Медленно. Как поднимает морду зверь.

Выстрел.

Разрывной вошёл в грудь.

Хватка лопнула.

И темнота вокруг разом вспомнила, что тут в подземелье находятся два вида монстров, а не один. Чужая воля держала одних в упряжке, а теперь они кинулись на других. Они словно кошка с собакой устроили погоню по лабиринту, одни за другими. Длиннорукие пошли на стенолазов, стенолазы на длинноруких. Где-то в глубине визжало, хрустело и стонало. Кто-то уходил прочь, не оглядываясь. Кто-то остался сводить счёты за сородичей.

Свора посыпалась. Знакомая картина: убей хозяина, и поводки рвутся сами.

Я подошёл к телу. Мария встала так, чтобы держать коридор.

Маг оказался расходником с одним щупальцем на предплечье. С его шеи я снял бляшку на кожаном шнуре, взвесил в ладони: тяжёлая, тёплая ещё, фон ровный и плотный. Работа не из дешёвых.

Вот почему я не видел его сквозь стену. Пока эта бляшка висела на живом, контура не было, хоть красного, хоть фиолетового. А мёртвого дар не читает вовсе, кем бы он ни был при жизни — теперь уже не спросишь.

Бляшку — в карман, Павлику на разбор.

Шесть убитых. Оставалось восемь.

Мария тронула меня за рукав и показала подбородком вперёд.

Я замер и услышал.

Сквозь камень, откуда-то из глубины, шёл стук. Железо о железо, размеренно, с оттяжкой, с паузой на замах.

Раз. Два. Три.

Раз. Два. Три.

Звук шёл по коридорам, и по нему нельзя было сказать, как далеко это делали. Просто где-то впереди мерно били железом в железо, и били давно, ритм проседал, время между ударами увеличивалось.

Мы шли на звук. Лабиринт дважды разворачивал нас, и дважды стук возвращался, то справа, то в лоб.

По дороге нашли ещё два тела. Первый лежал ничком в проходе, второй сидел, вжавшись в угол, и держал разряженный дробовик. Стрелял до последнего. Не помогло.

Восемь. Значит, впереди шестеро, если камень никого не прибрал по-тихому.

Фиолетовые контуры становились ближе, и я погасил фонарь, понимая, что за следующим поворотом мы встретимся.

Свет в большом гроте, в который мы вышли, был свой, на полу шипели две карбидки. Они стояли низко, и по залу бегали длинные ломаные тени. Валуны в человеческий рост, десятка полтора, вросли в пол вразброс, они стали для нас укрытием.

А в дальней стене была дверь.

Металл в камне, ни петель снаружи, ни ручки. Вот и разгадка стука: у порога валялась кувалда, вторую держал в руках сектант. Вмятины по плахе, наклёп, светлые лысины на окалине. Ниже — чёрное пятно копоти веером, в центре пятна ничего. Видно, дверь пытались открыть не только кувалдой, но и магией.

Сквозь ближний валун горели три фиолетовых контура. Ещё двое ходили тенями по стене — без контура. Обычные люди? Или сектанты с амулетами?

Пятеро. И тело у стены под плащом. Шестой.

«Трое — открытые. У двух артефакты», — я показал Марии направление.

Мы легли за камни в тридцати шагах. Кувалда грохнула о полотно двери и умолкла.

— Всё. Рука отваливается. Сутки долбим — на ней ни царапины. Сутки!

— Она там. За дверью. Я тебе говорю, там она.

— Ты мне это со вчера говоришь, — послышался голос низкого. — И Серый говорил. Вон он теперь лежит.

— Серому камень башку отжевал, при чём тут…

— При том, что мы наступали им на пятки! И я только и слышал, что ещё немного — и мы их возьмём. А я говорил Серому, что надо было давить сразу, всей силой, не ушли бы под землю!

— Давили. Ты видел, как давили. У батьки её, такое впечатление, что источник бездонный, нас предупреждали.

— Предупреждали, — низкий сплюнул. — А то что у него такие схроны есть и связи повсюду — предупреждали? Умолчали. Как так-то⁈

— Не твоего ранга вопрос.

Они замолчали, переглядываясь, лишь карбитка продолжала шипеть, нарушая тишину.

— Командовать буду я, — сказал третий, помоложе. — Я второй в списке.

— В списке, — хмыкнул низкий. — А по силе?

— Хозяин ждёт девку. Не тебя.

— Хозяин ждёт результат. Придёшь с пустыми руками — узнаешь, кого он ждал.

Голоса — злые. Сутки в камне, своих уносить уже некому, командира отжевало, а за дверью то ли всё, то ли ничего. Такие ошибаются. Такие делают глупости.

Помочь им — святое дело.

Ментальной защиты у этих троих нет никакой. Я взял того, что помоложе, второго в списке, и уронил ему в верхний слой одну картинку. Образ: чужая рука идёт к кобуре.

Свою мысль человек не оспаривает.

Он дёрнулся.

Низкий увидел рывок и ответил по-настоящему.

Хлопок. Второй.

Дальше пошло само. Заорали разом, кто-то опрокинул карбидку, тени взбесились и поехали по стенам. Камень над моей головой брызнул крошкой — землевик работал вслепую, на голос своих же.

Драка мага с магом в закрытом зале, а ещё и со стволами — дело быстрое.

Через полминуты стало тише.

Двое лежали. Второй в списке — поперёк валуна, лицом вниз, низкий положил его первым же выстрелом и тут же получил своё от того, кто до последнего верил в дверь.

Трое на ногах.

— Стой! Стоять! Свои! — заорал кто-то рядом.

Ну да. Свои.

Мана в ноги. Рывок вбок, из-за камня.

Фиолетовый развернулся ко мне. А я хотел взять языка. Прижал ему верхний слой, и он сложился на колени, как мешок.

Взять не успел.

От щупальца на предплечье пошла чернота. Быстро, толчками, вверх по плечу, к шее. Он захрипел и ткнулся лбом в камень.

Труп.

М-да… «Осьминог» стал держать своих бойцов на очень коротком поводке: шаг в сторону — и сразу смерть.

Мария уже стреляла по второму: разрывной увяз в воздухе в ладони от его груди и осыпался. Амулет, полноценный.

Большой палец уже поворачивает барабан. Алая насечка встала под боёк.

Хлопок, сухой, без раската. Щит распался. Следом догоняет разрывной.

Последний сектант рванул к двери, будто она его пустит. Мария сместилась на полшага и сняла его двумя выстрелами в спину, навскидку, от бедра.

Тишина. Только шипит уцелевшая карбидка.

Я прошёл около тел с фонарём.

Контуры погасли. Все три, сразу после смерти.

Поискал на телах татуировки. У двоих фиолетовых — по два полных щупальца. Бойцы не расходники. Расходники с одним щупальцем остались лежать в коридорах и на иглах во дворе, а сюда, до конца, дошли сектанты на ступень выше.

Мы сели у дальнего валуна, спиной к камню, лицом к залу и к проходу.

Фляга. Галеты. Ели молча, ночь выжгла не только источники, но и пробудила нехилый аппетит.

За проходом, в глубине, лабиринт продолжал жить своей жизнью. Камень вздыхал, и зев коридора уходил с места на место. Вот только что чернел слева от грани, а теперь правее, а теперь его нет вовсе, глухая стена. Я жевал и смотрел на это как на прибой на берегу моря.

— Выход искать будем так же? — Мария кивнула на стену, где минуту назад был проход. — Перебежками?

— Когда шли сюда, я знал направление, меня вели вот эти, — я повернулся в сторону сектантов. — Назад вести некому.

Маша посмотрела мне в глаза, но ничего не спросила, лишь кивнула.

— А туда? — она указала в сторону железной двери, которую пытались взломать сектанты.

Туда. Вот именно.

Если Снежные за этой железкой, а всё говорило, что за ней, то как дать им знать, что стук кончился не из-за того, что преследователи устали, а потому, что снаружи теперь свои?

Кричать сквозь металл в камне — без толку. Стучать? После суток чужой кувалды наш стук от сектантского не отличит никто. Ментально Захара не достать — на нём сейчас амулет инквизиции, что не всякий инквизитор возьмёт, а Анну…

Я потянулся было нитью к двери и бросил. За металлом и камнем — ровная глухая пустота.

— Ждать, — сказал я. — Поедим, отдышимся. Потом придумаем, как постучать так, чтобы нам поверили.

Придумывать не пришлось, через полчаса за дверью скрежетнуло.

Мы ушли за валун.

Металл пошёл в сторону, плавно, будто его всю жизнь смазывали. И из проёма выскочил человек с ломом.

Куртка порвана на плече и в бурых потёках, лицо в каменной пыли. Лом он держал одной рукой, у бедра, как держат вещь, к которой привыкли за жизнь.

За его плечом стояла девушка.

Он осмотрелся, останавливая взгляд на трупах нападающих, и безошибочно посмотрел в сторону камня, за которым мы стояли.

— Игорь Юрьевич?

— Захар Васильевич, — ответил я, медленно выходя из-за укрытия.

Он устало улыбнулся. Я подошёл и хлопнул Снежного по плечу. От одежды облачком поднялась пыль.

— Маша! — Анна проскочила мимо отца и обхватила Марию обеими руками. — Стук прекратился, и тихо стало. Совсем. Мы думали — всё, сейчас взрывать будут. А это вы…

Она говорила быстро, взахлёб, глотая половину слов, и рук не отпускала. Видать, за два дня преследований накопилось.

Я бросил на неё нить по привычке.

Глухо. Ровная плотная тишина, ни пульса, ни дыхания, ни фона. Знакомая до зубной боли работа, я такую вижу вторую неделю каждый день.

Медальон ближнего круга императорской семьи.

— Как вы дверь-то нашли… — Захар оглядел зал и пнул кувалду. — Шестеро?

— Шестеро тут.

Он кивнул. Ни удивления, ни благодарностей. Работа сделана.

И на этом формальности кончились.

— Рассказывай, Захар. С самого начала.

Мы сели у карбидки вчетвером. Анна прижалась к Марии плечом и через минуту уже клевала носом.

— Они ночью пришли. Сразу к спальням. Видать, знали, куда идти, — Захар говорил в пол, короткими фразами. — Аня меня разбудила раньше. Не спалось ей, говорит, тошно. Её «тошно» и дало нам две минуты форы. Охрану они вырезали под куполом тишины, за минуту. Мы приняли бой на лестнице. Игорь, их было много. Слишком. Ушли через тоннель, я его за собой обрушил.

— Дальше поездом?

— Поездом. До «Павловска» чисто шли. А там нас ждали, — он повёл желваками. — У сектантов свои люди по колониям, на узлах. Ушли с перрона через пути. В «Ярцево» сходить пришлось до телепорта, на перегоне: на станции пассажирский досматривали. Пробрались в товарный. Через портал в угольном вагоне.

Он посмотрел на свои ладони.

— А сюда я её привёз потому, что сюда не войдёт никто. Кроме нашей крови.

Вот оно и прозвучало.

— Кроме крови, — повторил я. — Захар, дверь не взяли ни кувалдой, ни магией. А тебе она открылась с руки. И лабиринт нас всю ночь крутил, резал и скармливал тварям — а вас двоих провёл и спрятал. Чья это кровь?

Захар прикусил нижнюю губу. Потом поднялся, вышел на середину зала, достал нож и полоснул себя по ладони. Разжал кулак, и закапала кровь.

Камень её принял. Капли не растекались, тёмное пятно село в гранит и ушло, как уходит вода в песок.

Пол дрогнул.

Где-то далеко, за стенами, разом вздохнуло, стронулось и встало. И больше стены не двигались.

Захар прошёл к дальней грани, к нише, которую я до того принял за выбоину. Восьмиугольной. Тёсаной. Вложил в неё окровавленную ладонь и подержал.

По залу прошёл гул. Долгий, низкий, снизу вверх.

— Всё. Теперь можем выходить.

Я стоял напротив Захара и считал грани в нише.

Восемь. Потом посмотрел на свод зала перед железной дверью, опять восемь плоскостей, сходящихся под сводом, тёсаный камень стык к стыку, без раствора, и швов не найти даже ногтем.

Как в «Серове». Как в «Орске».

Это уже третий.

Только этот не глушит источник. У этого нрав другой, он ходит. Живой камень, взнузданный и приученный к руке.

Холодок прошёл по спине.

— Дом предков? — спросил я.

Захар вытер ладонь об платок. Долго, тщательно, палец за пальцем.

— Лабиринт строил мой предок, — сказал он наконец. — Сын Земляного Олега.

И всё. Ни слова больше.

Земляной Олег. Один из сильнейших магов древности, изгнанный с большой земли за мятеж против императорской семьи. Выходит, его потомок возвысил новый род и добился благосклонности императора.

Пять дней я сидел в архиве и водил пальцем по податным книгам, выписывая все ветви. А надо было просто проверить Снежного.

А Пётр ведь говорил, что Захар очень непростой человек. Да и Софья хвалила его теплее, чем хвалит вообще кого-либо. А я месяц держал Захара за работягу с ломом и рыл род по бумагам, вместо того чтобы раз спросить про человека, с которым сражался рядом.

М-да… Облом.

— Это что, храм? — тихо спросила Мария.

Захар посмотрел на восемь граней. Пожал плечами.

— Не знаю. Мне не рассказывали.

Я взял его ладонь, потом заживил порез: свёл края, остановил кровь. На лечение сил хватало, источник за всё время просел только на половину, а за время отдыха набрал ещё немного. Маша так же. У Захара было на самом дне. У Анны — сухо в ноль, она выкачала себя за сутки до дна, наполняя отца.

— Пора выходить, — сказал я.

Мария достала из кармана медальон и надела. Щёлкнула застёжкой, поправила ворот.

Фиолетовое зарево на краю поля зрения погасло как задутая свеча. Дар выдохнул, и за плечом снова встала знакомая глухая пустота.

Она поймала мой взгляд. Я подержал его полсекунды и кивнул на проход.

А прохода не было.

Была дорога.

Лабиринт выстроился в один коридор — прямой, метра четыре шириной, без единой развилки, от порога бронедвери и в темноту, на подъём. Стены стояли смирно. Камень, который ночь напролёт резал и запирал, теперь стелился под ноги хозяйской крови.

Шли все вместе, в ряд. Захар впереди на полшага, и лом его мерно постукивал о гранит, как трость старика: бум… бум… бум. Он слушал через железо землю впереди.

Свет мы увидели издалека. Белое пятно легло на пол в конце коридора и росло с каждым шагом, и с ним рос день: сначала посветлел камень, потом проступили борозды кайла на стенах.

Я вышел первым и на мгновение ослеп: полуденное солнце било по глазам как кувалда. Прищурился. Проморгался.

Двор. Разбитые колонны. Тело нападающего, вздувшееся на солнце, и над ним столб мошкары.

Внизу, у разбитых ворот, стояли раскуроченные Захаром машины сектантов, а рядом уже новые.

Два вездехода, борта в грязи. Люди. Восемь, десять — считать я начал раньше, чем разглядел лица в армейской форме.

И лица разглядел.

Коренастый, шея борца, борода как из медной проволоки, подпалённая с правого бока. Рядом — длинный, худой как жердь.

Разведгруппа Иванова. Огневик пятого, воздушник четвёртого. Позавчера они раскладывали передо мной карту в кабинете коменданта и советовали не соваться в этот квартал.

Гарнизон. Свои.

Я поднял руку.

— Мы ту…

Договорить не вышло.

Медная борода вскинул ладонь без единого слова и окрика.

Огненный шар сорвался с руки и пошёл по дуге вверх, наливаясь белым.

— Назад! — я толкнул Марию в плечо.

Не успеваем. Вчетвером — не успеваем.

Худой шагнул вбок и развёл руки.

Воздух потёк к шару. Трава легла кругом, пыль сорвалась с камней и потянулась туда же, в одну точку. Шар вспух, провернулся вокруг себя и вытянулся столбом.

Гул ударил по ушам.

Огненное торнадо выросло над землёй в три человеческих роста и качнулось к нам.

— Захар!

Он уже бил ломом в землю.

Камень пошёл вверх ровной широкой стеной.

Метр. Полтора.

Захар сильно сжимал лом, а сквозь зубы у него вышел звук, короткий и злой, будто в спину всадили нож.

Ещё десять сантиметров. Кромка рваная.

Стена встала недостроенной.

А огненный торнадо уже подходил к ней.

Огненное торнадо вошло в стену.

Камень принял удар и удержал. Гул был такой, что, казалось, за барьером буксует грузовик.

Но стены оказалось мало, огонь полился через верхнюю кромку, как кипяток через край кастрюли, разбрызгиваясь в стороны.

Мы стояли в четырёх шагах от стены, до входа в пестовский схрон шагов двадцать.

— К стене! Вплотную!

У самой кладки перелив проходил поверх голов. Я прижал Анну к земле, пригнув ей голову ладонью. Захар навалился рядом, Мария присела с другого бока.

Жар.

Дышать невозможно. Ощущение, что воздуха нет — лишь огненный жар, обжигающий лёгкие.

Волосы зашипели. Кожа на затылке стянулась.

Трава между стеной и проёмом превратилась в пепел.

Магию жизни на кожу, телом прикрывал Анну и Захара. Сверху, там, где самый жар.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Отпустило.

Огонь ушёл вверх и в сторону, гул откатился ко входу в подземелье. Камень Захаровой стены у нас над головами светился тёмно-вишнёвым и шипел.

Анна дышала мелко и часто, как собака после погони. Она держалась за мой рукав, не собираясь отпускать.

Я потратил десятую часть источника за четыре секунды. Дёшево.

— Назад, в проём!

Короткая перебежка, пока не рассеялась пыль, поднятая огненным смерчем. Мария втолкнула Анну в проём первой, Захар пятился следом, сжимая лом.

Я оглянулся на ходу, один раз, в сторону имения. Мотоциклы стояли у колонн, в тени. С ними всё хорошо, не пострадали.

Зайдя внутрь, почувствовал прохладу подземелья и тишину, хотя запах гари был и тут.

Спуск уходил вниз. Но Захар не спешил, он уже разворачивался обратно к свету, перехватывая поудобнее лом.

— Вниз, — сказал я. — Оба. Быстро.

— Игорь, я ещё…

— Ты пуст. Аня тоже. Вы будете только мешать.

Он смотрел на меня секунду. Расклады Захар считывал быстрее всех, кого я знаю, и за эту секунду он уже всё понял.

Кивнул. Взял дочь за руку и потянул её вниз.

Анна с расширенными глазами обернулась на Марию, та коротко качнула подбородком: мол, иди.

Мы встали у края проёма, слыша, как шаги удаляются в глубину убежища.

Я переглянулся с напарницей. Маша стояла слева от проёма, спиной к камню, револьвер стволом вверх у щеки. Я справа.

Во дворе всё ещё оседал гул от огненного удара.

Прокрутил в голове последние полминуты. Иванов вскинул ладонь, когда я поднимал руку и говорил «мы». При свете дня, в пятидесяти шагах, на чёрный плащ ордена. Без окрика.

Что это было?

Почему военные напали на нас?

Я выглянул вновь, усилив восприятие. Двор был в пыли и летающем в воздухе пепле. Трава догорала полосами, дым стелился клочьями. Тело сектанта, висевшее недалеко от входа на каменном столбе, обгорело с одного бока, а мошкары над ним больше не было — сгорела.

Военные шли от вездеходов вверх по склону, разбившись на пары. Восемь. Ещё двое остались у машин и с места так и не двинулись.

Они шли молча, без оглядки друг на друга и жестов.

Это я отметил первым, и стало неуютнее, чем от торнадо. Так в имперской армии не воюют. У нас ведь как? Главный враг — это твари с прорывов, а им не понять ни нашу речь, ни мат, ни тем более жесты. А здесь по щебню поднимались восемь человек, и я слышал только сапоги.

— Инквизиция! — крикнул я. — Оружие на землю!

Нападающие даже не сбили шаг.

Но работали грамотно. Двойки двигались перебежками, от валуна к игле, от иглы к дереву. Один бежит, второй держит сектор. Складку склона у флигеля использовали всю. Так учат в первый год службы, и так почти никто не ходит на третий — живой человек ленится. Эти двигались так, словно они на учении перед комиссией.

И лица.

Я разглядел их с двадцати шагов, когда ближняя двойка вышла из дыма. Ровные. Такие бывают у людей в трамвае, который пятнадцать лет возит их одним маршрутом на работу.

Иванов поднял ладонь, и в ней снова начало наливаться.

Я бросил щуп в верхний слой ближнего — рыжего парня лет двадцати с небольшим, с карабином. Фон воздушника, слабый, второй уровень. Защиты никакой. Мыслей тоже.

Внутри только задача. Одна, без «почему» и «что потом»: убить всех, кто выйдет из пещеры. Кто именно — в задаче не значилось.

Неважно кого.

— Их всех кто-то ментально держит, — сказала Маша, покусывая губы.

— Вижу.

— Как действуем?

— Ментально и антимагия.

Я поискал газлайтера, управляющего разведвзводом.

Скан веером на весь двор, склон, руины дома и ближнюю территорию за воротами. Ничего.

Тогда я опять вернулся к рыжему и нащупал у него в сознании нить поводка. Она тянулась вверх и обрывалась пустотой, без следа и направления.

Так выходит только у сильного мага, способного одновременно держать десятерых и при этом не отсвечивать.

Опытный.

И он щупал нас в ответ. По моей защите прошёлся вражеский щуп. Мягко, еле ощутимо, он проверял, есть ли в обороне щель. Школа инквизиции выдержала. На Марии касание умерло сразу, медальон не отдал ему даже того, что перед ним живой человек.

М-да…

— Первым тощего как жердь, он твой, — сказал я. — Без раздува Иванов даст обычный фаербол, это мы переживем. Потом сам Иванов. Остальных режем антимагией и валим в верхний слой.

— Не убиваем?

— Их — нет, у них в головах чужая рука. А вот его я бы убил.

— Двое лекарей против десятерых боевых и газлайтера. И убивать нельзя, — Мария взвела курок.

Невольно улыбнулся. Достал револьвер, откинул барабан, внутрь шесть с антимагией, потом достал из кармана второй ствол — казённый, тот, что достался мне от интенданта в колониальном управлении. Дюжина патронов, берёг на сектантов.

Вот и пригодились.

Мана в ноги.

Я ушёл вперёд и вправо, за каменные столбы, Мария — влево, за валуны. Проём остался за спинами, шагах в двадцати: пустой зев в скале, и пусть смотрят на него, а не на нас.

Жердь стоял за цепью, в двух шагах позади Иванова. Руки на весу. Ждал.

Я взял его верхний слой и прижал.

Военный качнулся. Колени пошли вниз. Но его выпрямило.

Так не выпрямляется человек. Так дёргают куклу за нитки, я давил сверху, а его тянули вверх, и тянули сильнее.

— Маша!

Выстрел слева.

Антимагический вошёл тощему в бедро.

Он сел на землю и с интересом посмотрел на дырку в штанине, а через секунду завалился набок.

Пыль над двором осела вместе с ним.

Жив, лежит, дышит. Антимагия разошлась по крови, по телу, добралась до источника и заглушила его. В этой схватке он теперь не боец.

А вот Иванов оказался быстрее, чем я рассчитывал: нырнул за валун раньше, чем я перевёл на него ствол. Умелый. Из-за камня начал наливаться огонь.

Снять бы его сейчас антимагическим — и бой кончен. Но не смогу, он прикрыт полностью.

Ладно. Тогда следующий.

За тем же валуном прятался второй, с карабином. Я нащупал у него в голове поводок, вцепился и рванул на себя. Как верёвку из чужих рук.

Получилось. Боец обмяк и сполз по камню — пусть поспит часок.

А у меня потемнело в глазах: разрыв съел шестую часть источника разом. Второй раз так не потяну.

Из-за валуна вылетел шар размером с арбуз. Пятый уровень в упор кладёт и не таких, как я.

Ушёл к камням.

Грохнуло. Остатки стены Захара разлетелись веером, крошка брызнула в стороны.

Оставшиеся у вездеходов бойцы открыли огонь из карабинов. Прикрывали, не давая нам высунуться.

Ближняя пара бойцов выкатилась из-за камней.

Обе руки вперёд.

Выстрел правой. Выстрел левой.

Отдача разнесла руки в стороны, я свёл их обратно. Правая била точнее — стреляю ей всю жизнь. Левая попала со второго раза.

Двое магов легли. Живые. Пустые.

Ещё одна пара заходила с фланга. Мария попала ближнему в плечо, тот сложился за каменной иглой и больше не поднялся. Я прижал верхний слой ещё одному, довёл до земли, придержал.

Источник ухнул до трети.

Иванов перевёл огонь на меня.

Второй шар шёл сбоку, я прыгнул, но не успел. Огонь скользнул по левому предплечью, рукав вспыхнул.

Магию на руку. Кожа, мясо.

Рука отозвалась так, что поплыло перед глазами. Казённый ствол в ней удержался. Пальцы слушались. Остальное — потом.

Слева зашуршал щебень. Мария пришла низом, перекатом от валунов, и вжалась спиной в мой камень.

Правильно. Дуги больше не нужны, а от торнадо врозь не спрячешься.

Двор считался легко.

Пятеро лежат. Жердь лежит. На ногах двое: Иванов и рыжий с карабином, который он так и не снял.

Рыжий шагнул вбок.

И развёл руки.

Тот же шаг. Та же дистанция. Тот же разворот кистей, что у жерди. Рука газлайтера повторяла свой ход точка в точку — и ей неважно, что парень только на втором уровне, а не на четвёртом. Он выжмет всё, до дна, и остаток марионетки его не интересует.

Ладонь Иванова пошла вверх.

Шар вспух и налился белым.

Воздух потёк в него, как в тот раз.

Стены Захара больше нет. До проёма — шагов двадцать голой земли. Добежать не успеем.

Мария подняла левую руку к вороту. Дёрнула за цепочку на шее. Не получилось. Она рванула ещё раз. Цепочка лопнула, а имперский медальон ближнего круга улетел прочь.

Она подсветилась фиолетовым от самой макушки до сапог. И тут же из левой ладони начала появляться защита.

Щит размером в полтора человеческих роста, загнутый внутрь. Кромка ровная как срез.

Смерч ударил в полуметре от моего лица.

Огонь дошёл до щита и потёк как вода по стеклу, разошёлся от точки веером, добрался до кромки и ушёл через край — по сторонам, поверху, во двор.

Но как это возможно?

Я повидал щиты. Воздушный купол дрожит маревом. Водяной блестит и течёт. Камень — это камень. Огненный полыхает. Этот просто стоял. Сквозь него виднелся двор — щебень, дым, валун Иванова, — и всё чуть отдавало фиолетовым, как через цветное стекло. У листа на срезе кромки читалась толщина. В палец.

Что-то другое. Из другого набора.

По сторонам от нас занялась трава. Гудело так, что зубы сводило.

А жар оставался снаружи. Весь. Я стоял в полуметре от огня пятого уровня и держал сухую ладонь на камне.

Рыжий на той стороне сложился. Его выжали до дна, а дно у него на второй уровень: там и жать нечего.

Смерч отразился, теряя силу.

Карабины у машин замолчали. Двое, что прикрывали наступающих огнём, пошли вверх по склону в рост, стволы у плеча.

За спиной хлопнул револьвер Марии. Её флангового посадило на щебень.

Я снял с левой своего.

А отражённый поток тем временем дошёл до валуна Иванова и облизал его с обеих сторон. Капитану пришлось выкатиться из-за камня — прямо под мой ствол.

Выстрел правой. Алая насечка. Плечо.

Огонь в ладони погас, антимагия дошла до источника. Новый шар ему уже не собрать. Иванов сел, где стоял, и посмотрел на свои пальцы.

Мария развернулась и схватила меня левой, свободной рукой за плечо. Сильно. И продолжала сжимать, пока не выдавила:

— Он атакует меня.

Атаковал газлайтер. Пошёл по атаке как по нитке. От Маши, открытой, без медальона, — туда, к чужому сознанию.

И упёрся.

Блок. Гладкий, ровный, без единого шва, словно кладка в старом храме.

Но я знаю эту защиту. Гатчинская школа, инквизиторский блок — сам такие ставлю все восемь лет службы. Только этот стоял так, как мне не поставить и в лучший день.

Я ударил. Почти всем, что оставалось, в одну точку.

Как кулаком в скалу.

Даже эха внутри нет. Какой же это уровень?..

И — отпустило. Разом. Атака снялась, блок растворился, нитка повисла.

Ушёл.

Мария разжала пальцы. Постояла ещё секунду. Револьвер она так и не опустила.

Потом села у камня и закрыла глаза.

Первым делом скан.

Веером, на весь радиус: двор, склон, руины за воротами. Чисто. Подержал минуту, ждал повторного касания.

Тихо. Ушёл или затаился.

В источнике чуть больше одной шестой. Если вернётся — прикрою и себя, и Машу.

Можно дальше работать. Ремни у военных хорошие, армейские. Десять человек — десять ремней, в помощь стропы с вездеходов и моток проволоки.

Я вязал сам. Кисти за спину, щиколотки тоже связаны. Оружие — в кучу, за столб. Карабин рыжего снял первым, парень так и не тронул его за весь бой.

Раненых осмотрел руками, по старинке.

Лечить их магией не получится. В крови у каждого антимагия, и она съест всё, что я волью. Пули сидят в мякоти, кости целы у всех. Пусть там и остаются: вытаскивать преждевременно, пока частицы в крови, эти люди для газлайтера глухие. Оружие само освободило тех, кого ранило.

Жгут на бедро жерди. Бинт поверх штанины. Остальным — перевязка и вода. Жить будут все.

Свой рукав срезал ножом, точнее, то, что от него осталось. Предплечье от локтя до кисти всё мокрое. Свёл края, остановил кровь и дальше не полез, магия ещё может пригодиться, если газлайтер вновь появится.

Пузырёк с эликсиром первой помощи. Три глотка, потом отнёс Маше.

Она сидела, руки на коленях ладонями вверх, на шее темнела полоса от цепочки. Сделала несколько глотков эликсира и попросила флягу с водой, долго пила.

Я вложил ей в ладонь прибережённый малый макр.

Макр полежал у неё в руке мутной стекляшкой. Источник его попросту не брал. Я забрал кристалл и сунул обратно в карман.

Маша смотрела на меня и молчала.

Ну и ладно. Значит, молчим.

Снизу, из проёма, послышалось — бум… бум… бум. Лом по камню.

Захар вышел на свет, ведя Анну за плечо. Оглядел двор: связанных, оплавленный столб, чёрное пятно на месте своей стены.

— Тряхнуло так, что внизу камень зазвенел. Что тут было?

— Работали, — сказал я, посмотрев на напарницу.

Анна прошла мимо меня и села перед Марией на корточки.

Я поднял с камней сорванный медальон.

Цепочка перебита в одном звене, застёжка цела. Работа Романовых: руны по аверсу, орёл по реверсу.

Подошёл и раскрыл ладонь перед Машей.

Анна рядом испуганно посмотрела на медальон. Её правая рука дёрнулась к собственному вороту и остановилась на полпути.

Дочь Снежного взяла амулет с моей ладони.

— Папа, почини, пожалуйста, цепочку.

Захар подошёл, посмотрел на медальон, потом мельком взглянул на меня. Соединил пальцами повреждённое звено, обжал ногтем. Вернул Анне, и та надела медальон на Машу.

Знакомая глухая пустота окутала напарницу.

Анна села рядом с Марией и взяла её за руку.

Обе молчали.

Жердь пошевелился, когда я решил проверить ремни.

Он смотрел на меня, на связанных товарищей.

Я присел рядом. Дал воды.

Он пил, стуча зубами о горлышко.

— Фамилия?

— Кожин… — губы плохо слушались. — Кожин. Разведгруппа Иванова.

— Как здесь оказался?

Он ещё раз посмотрел на связанные руки. На капитана. На двор.

— Выход в сопровождении… Утром.

— В сопровождении кого?

— Инквизицию. Сопровождали.

Я ждал.

— Я во второй машине сидел, за водителем. Капитан рядом, на переднем. А в головной… — он поднял глаза на меня. — Вы там сидели. В кабине, рядом с водителем. И барышня ваша, во втором ряду.

Он смотрел мне в лицо. Спокойно. Как человек, который называет очевидное и не понимает, зачем это переспрашивают.

Я бросил щуп.

Верхний слой у него был открыт, бери что хочешь. Утро. Ворота. Створка идёт в пазах, вездеходы прогреты, пыль, лязг, запах солярки. Головная машина. Я в кабине, вполоборота, что-то говорю водителю. Мария во втором ряду, у левого борта, смотрит в окно.

Я вёл эту память шаг за шагом и искал шов.

Шва не нашлось.

Восемь лет я на службе вскрываю чужие головы. Написанное всегда видно — стык, провал, склейка. Кто-то мажет краем, кто-то торопится, кто-то работает по живому и оставляет рубец.

Здесь память лежала как отлитая.

С запахом. С тенями. С тем, как я на ходу поворачиваю голову через левое плечо, а не через правое.

Такое с фотографии не спишешь. Такое надо знать.

Военный не врал. Он верил в то, что видел. Ему это написали.

А Кожин меня утром видеть никак не мог, потому что утром я сидел под землёй в ста метрах отсюда и ел галеты.

Холодок пошёл по спине. Знакомый.

Скан веером, на всё, что доставал: двор, склон, руины за воротами.

Пусто.

А на дальнем краю, там, где скан уже врёт сам себе, что-то тянулось прочь. Край чужого фона под маскировкой.

Я подержал его, сколько смог.

Оборвалось.

М-да…

Который месяц я слышал, что в ордене течь, и сам пытался понять, кто выносит наружу наши секреты.

А из ордена не течёт. Всё хуже.

Течь — это когда наши бумаги читает чужой. Здесь чужой сам пишет. Берёт живого человека и вкладывает ему в голову готовую память, с запахом солярки, с утренними тенями, с моим лицом. Набело, без единого шва.

И под этой работой стоит моя подпись.

Поворот головы через левое плечо. Длина шага. То, как я говорю с водителем на ходу.

Чужой так не напишет.

Сегодня по нам работал кто-то из ордена. И этот кто-то знает меня очень близко.

Дорогие друзья!

На этом подошла к концу третья книга «Инквизитор. Охотник на попаданцев #3». Огромное спасибо каждому из вас, кто был со мной на этом пути: за каждое волшебное сердечко, за каждый комментарий и, конечно, за доверие тех, кто приобрёл книгу. Без вашей поддержки эта история не увидела бы свет! Продолжение здесь: https://author.today/reader/623815

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.