Спали этой ночью только раненые разведчики и то не все, остальные уже вторые сутки на ногах. Солнце выкатилось из-за хребта часов в пять, разгоняя ночь, и Захар, не дожидаясь, пока сойдёт роса, ушёл к машинам. Я спустился следом.

— За сколько соберёшь?

— Часов за шесть, — он оглядел сломанные вездеходы. — Может, за семь.

— Долго. К воротам надо подойти засветло и с запасом, значит, выезжать не позже полудня. Что успеешь собрать к одиннадцати, на том и поедем. Если не успеешь, то бросаем железо и идём пешком.

— Успею, — сказал Захар и полез под кузов.

Чтобы у него получилось наверняка, я развязал двоих водителей. Дал каждому по глотку эликсира первой помощи и отправил к машинам — помогать. Зла на этих двоих я не держал, движки они курочили не своей волей, под чужим поводком, а с исполнителя чужого приказа спрос невелик. Зато в армейском железе оба разбирались получше нас с Захаром вместе взятых.

Работа у них закипела. Служаки знали своё дело: один снимал уцелевший узел с мёртвого вездехода, второй тянул подходящий с раздавленной сектантской машины. Захар прикидывал, подгонял и ставил. Я в это не лез. Моё дело — следить за периметром и охранять.

Источник за ночь практически не подрос, и я тратил его скупо. Скан кидал вполсилы, по периметру, раз в несколько минут. Твари не приближались.

А вот левое предплечье под обгоревшим рукавом начало мешать, время от времени напоминая о себе болью. Лечить себя — дело последнее, когда этот источник и так у дна.

Мария заметила мои невольные гримасы и подошла. За плечом армейский карабин.

— Покажи руку.

Спорить я не стал и закатал рукав. Она села рядом, ощупала моё предплечье. Осторожно, не желая причинить лишней боли. От пальцев Маши по коже пошло ровное тепло, корка размягчилась и начала стягиваться. Работала напарница молча, не спеша, и я поймал себя на том, что не тороплю. Сидел и смотрел, как под её ладонями сходит с руки ожог.

— Источник ожил?

— Да, минуту назад дополз до краёв. Я перешла на пятый.

— Поздравляю.

— Спасибо, — девушка улыбнулась и посмотрела мне в глаза. — Дальше само заживёт.

Она напоследок провела пальцем по свежей розовой коже, проверяя работу, и убрала руки.

— Карабин-то чего таскаешь? Тяжёлый ведь.

— Понравился, — Мария повела плечом, поправляя ремень. — Бьёт ровно, и зажигательные к нему, штука хорошая.

Я посмотрел на напарницу, признавая, что Черкасова права. Револьвер хорош в городе, в тесноте, где всё решается в упор. А против тварей, что прут волнами из темноты, нужен ствол с магазином, а то и дробовик. Сегодняшняя ночь показала это лучше любого наставления. Вернёмся — займусь.

— Ранеными займись, — сказал я, опуская рукав. — Только тех, у кого антимагия в крови, не лечи. Перевязка — и всё.

— Съест?

— Съест и не подавится, — кивнул я. — Треть источника уйдёт в никуда. Пусть лечат врачи в крепости, а нам магия может ещё пригодиться по дороге.

Маша кивнула и пошла к разведчикам.

Анна тем временем ходила вдоль раненых, поила их из фляги, раздавала сухпайки, поправляла сбившиеся повязки. Они принимали её заботу с благодарностью и провожали глазами. Все знали Снежную в лицо, и прятать её теперь поздно. Ничего. В крепости, перед расставанием, подчищу каждому верхний слой, один образ, одна девушка у костра, работа тонкая, но право на неё у инквизитора есть. Стереть человеку лишнее ради его же безопасности — это предел дозволенного вмешательства в чужую голову, и протокол на такой случай написан давно. Мария уровнем уже дотягивает, поможет, если что.

К туше, что ночью легла на мой «Урал», мы подступились с Захаром вдвоём. Эта тварь перевёртышем не была, поэтому солнце её не растворило. Тварь как ночью рухнула, так и лежала. Макр из неё был чуть больше малого — ерунда, хотя с перевёртышей мы и того не получили, их надо потрошить ещё до рассвета, но было не до этого.

Захар воткнул лом и под тушей вспух каменный горб. Я подналёг с другой стороны, влив силу в мышцы, и мы перевалили её набок.

Лучше бы не переваливали. На мой «Урал» было больно смотреть. Раму повело винтом. Вилку сложило, бак смяло в гармошку, руль вывернуло из крепления, переднее колесо пошло восьмёркой, и спицы торчали из него ежом.

Я взял из сектантской машины брезент, сложил на него всё, что осталось от «Урала», завернул углы, стянул ремнями и закинул тюк на корму вездехода, прикрепив к скобам.

— Не в первый раз тащу мотоцикл домой по частям, — сказал я Захару, поймав его вопросительный взгляд. — Соберу.

Тот смолчал.

«Иж» Марии стоял в полуметре от вмятины в земле. Целый, до последней спицы.

Эх…

Ну да ладно.

К десяти утра мотор вездехода чихнул, схватился и неровно затарахтел. И так сойдёт.

К одиннадцати Захар закрутил последние гайки, прогнал вездеход кругом по двору и заглушил.

— Готово. За ходовую не поручусь, но до ворот дотянуть должен.

— Уговор такой, — сказал я, собирая людей у машины. — Сломается в дороге — полчаса на починку. Не оживёт за полчаса — бросаем и идём пешком.

Ещё утром я развязал ремни у пленников. Держать людей связанными больше не имело смысла: тот, кто водил их на поводке, ушёл ещё вчера, а случись что — источник у меня подрос, у Марии полный, уложим заново. В кузов набились тесно, сидячих мест на семерых, раненых уложили на пол, с лёгкими ранениями полезли наверх, на броню. Туда же забрался и я: сверху и обзор шире, и сканировать сподручнее.

Выехали, когда солнце подошло к полудню.

За руль сел старший из водителей, здесь он дороги знал почти наизусть. Захар устроился рядом, Мария пошла впереди на «Иже», держась метрах в тридцати.

Разрушенный Новоархангельск потянулся по обе стороны дороги, мёртвый город, давно сдавшийся зелени. Кварталы стояли без крыш, от домов остались коробки да остовы стен с пустыми проёмами, из окон вторых этажей росли деревья, а мостовую в некоторых местах вспучило корнями. Днём город молчал. Ночные хозяева этих развалин давно выбили и вытеснили отсюда дневных тварей послабее, так что серьёзного нападения при солнце я не ждал. Но скан всё равно бросал раз в несколько минут.

Крепость выползла из-за поворота часа через три — серый каменный бок горы, а в нём ворота в железной оковке, площадка перед ними да две вышки по сторонам. Форпост при стационарном телепорте, не больше. Семьи и большая часть гарнизонной службы жили по ту сторону портала, в «Ярцево», в городе Кипень, а здесь держали только то, без чего нельзя.

На вышках нас срисовали издалека, технику, наверняка, узнали раньше, чем людей. Пулемёт на ближней вышке повернулся, но не к нам, а за нас, на случай, если за машиной увяжется из руин что-нибудь голодное. Кто-то из легкораненых привстал на броне и махнул караулу. Створка поползла в сторону, когда до ворот оставалась ещё сотня метров.

Во двор мы вкатились без остановки.

— Коменданта и лекарей сюда! — крикнул я, спрыгивая с брони. — Раненые!

Рогов появился через минуту. Приземистый, бритый наголо мужчина. Обвёл взглядом вездеход, людей на броне, тюк с торчащим колесом-восьмёркой на корме.

— Что случилось?

— Твои люди напали на меня, — сказал я. — Но не переживай, все живы, хоть кое-кого и пришлось подстрелить и утихомирить. По ним работал газлайтер, держал на поводке, так что вины на бойцах нет. Сейчас раненых в госпиталь. Потом всех изолировать и ко мне на опрос. По сто девяносто шестому.

— Есть по сто девяносто шестому, — Рогов повернулся к караулке и начал раздавать короткие команды.

Чего он не спросил, так это какого рожна инквизитор не первые сутки колесит по мёртвой колонии и почему уходил я отсюда с одной напарницей, а вернулся с немолодым мужиком и девчонкой в придачу. Комендант крепости за внешним кольцом лишнего не спрашивает. Спросишь — узнаешь, а знать иной раз выходит дороже.

— Мне нужна допросная, — сказал я. — И комната для сопровождаемых, в стороне от чужих глаз.

— Будет. Вторая галерея, дежурный покажет.

Марию с Захаром и Анной я отправил туда сразу, пока двор занят разгрузкой и никому нет дела до троих приезжих. Напарница повела их вглубь горы, а Анна не удержалась и у самых дверей оглянулась на раненых.

Из соседней двери навстречу носилкам уже спешили лекари: двое гарнизонных, а за ними торопился знакомый старик с седой бородкой и веером морщин. Полунин. Следом во двор высыпали студенты с зелёными кантами медиков на форме.

— Игорь Юрьевич! — профессор узнал меня на ходу. — А я ведь знал, что мы с вами ещё увидимся.

— Иван Михайлович, — я кивнул. — Принимайте работу.

— Примем, голубчик, примем, — и он уже не смотрел на меня. Смотрел на раненых, которых снимали с броневика, и на ходу распоряжался, каким курсантам за кем из больных приглядывать.

Коменданта Рогова я перехватил, когда тот хотел сопроводить свою разведгруппу в госпиталь.

— Мне нужен журнал выхода за стены за вчерашний день. И смены бойцов, что стояли утром и вечером на воротах.

Журнал принесли в допросную через пять минут: клеёнчатая обложка, разлинованные страницы, ровный писарский почерк. Разведгруппа капитана Иванова вышла вчера в семь ноль две. Цель — осмотр северо-западных кварталов города. Десять человек, два вездехода. О том, кого они сопровождали, при ком шли, не было ни строки. Возврат не отмечен. По линии ордена за те же сутки пусто: ни прохода, ни отметки, ни одного чёрного плаща кроме нас с Машей.

Я читал построчно, фиксируя инквизиторской памятью каждую запись, и складывал. Тот, кто взял взвод на поводок, прошёл здесь, через эти самые ворота, и не оставил в бумаге следа. Внушение в империи под полным запретом, без оговорок и без скидок на чины: за такое род лишают статуса, а виновного отправляют на каторгу. Предел дозволенного был только у ордена. В чужой голове дозволялось стереть свидетелю лишнее ради его же защиты, и я сам собирался нынче этим пределом воспользоваться. Но вести чужими руками взвод на убийство — черта, за которую не заходят.

Но кто-то зашёл.

Работал тот, кому запрет не писан.

Раз журнал молчит, оставались головы. Только десять голов разведки сидели пока за замком покрепче любого журнала — за собственной кровью. Антимагию из неё ещё не вымыли, а пока она там, читать бойца без толку: наведёшь щуп, а он гаснет в мокрой вате. Гнать её из крови — наука отдельная, глухая, мало где ей учат, и я пошёл в госпиталь глянуть, как дела с излечением.

Госпиталь занимал длинную галерею в глубине горы: ряд коек, побелённый камень, дух спирта и травяных отваров. Полунин хлопотал в своей стихии в белом халате поверх профессорского пиджака. Он переходил от койки к койке, и рядом, не отставая, вился его протеже.

— Игорь Юрьевич! — аспирант заметил меня первым и просиял, будто мы старые приятели. — Вы гляньте, какой случай привезли! Антимагия в крови, да столько людей разом! Я про такое одни лекции слышал, а тут — пожалуйста. И чистим знаете чем? Отваром Ивана Михайловича, его собственная разработка. С ним пестовский эликсир берёт антимагию вдвое быстрее!

— Будет тебе, Юра, — буркнул на аспиранта Полунин, не подняв головы от повязки. — Баловство, а не разработка. Знаю пяток трав, что подстёгивают пестовские эликсиры, общее укрепление, вроде доброго бульона при простуде. Лечит эликсир, а этот моей травке чужую славу приписывает.

— С антимагией прежде работали? — спросил я.

— Бог миловал, — Полунин разогнулся и обтёр руки. — Чтобы столько народу разом — впервые вижу. Ну да ничего страшного, кровь у бойцов чистая уже наполовину, через полчаса первых поднимем.

— Как раз то, что мне надо. Тогда по одному посылайте, с сопровождением.

Профессор настороженно глянул на меня и кивнул.

Я вернулся в допросную и вскоре ко мне потёк ручеёк из больных.

Первым привели Кожина — длинного, худого как жердь воздушника. Я усадил его напротив, положил ладонь на затылок и пошёл в верхний слой.

Память легла передо мной ровная, гладкая, без единого шва. В верхнем слое лежал приказ. Чёткий, спокойный, служебный — такие отдаёт своё командование и никакое другое: в квадрате у старой усадьбы засел опасный еретик, всех, кто выйдет из подземелья — нейтрализовать. Кожин помнил, как исполнял: свою позицию, свой сектор, свой огонь. Ни тени сомнения, обычная армейская работа. А вот кто отдал приказ, чьим голосом, при каких бумагах — пустота. Затянуто было гладко. Стало ясно, что тот, кто это писал в его сознании, работал не второпях.

Крутить такую запись бесполезно. Швов нет, зацепиться не за что, чужое от его воспоминаний не отделить. Работал настоящий мастер. Я даже не стал пробовать, тратя на это силы.

Что сделал — стёр из его памяти Анну у костра. Осторожно, по краю, один образ: рука с флягой, тёмные волосы, «пей, служивый». Убрал начисто и затянул пустоту соседними воспоминаниями, чтобы не зияла дырой. Анна этой ночью не поила никого. Так теперь помнил Кожин, и так будет помнить всякий, кого я нынче открою. Право на это у инквизитора есть.

Пока я работал с Кожиным, лекари дочистили следующего. Потом ещё одного, и в каждой голове я находил то же самое.

С Ивановым вышло всё так же. Капитан смотрел на меня исподлобья, как смотрят на начальство, спутавшее все карты, ведь он точно помнил, что вёз к этому имению меня вместе с Машей. А то, что я ещё оказался и «еретиком» — ну, бывает. Разубеждать его в обратном я не собирался.

Разведка молчала о главном — о том, кто вложил ей приказ. Оставался единственный след, сам этот кто-то тоже прошёл через крепость, живым человеком, мимо живых часовых.

Смены Рогов поднял обе: утреннюю, что провожала разведгруппу, и вечернюю, к чьему посту группа должна была вернуться.

Утренняя оказалась чиста. Я прошёл всех по верхнему слою — ни шва, ни заглаженного места, ни одной чужой тени. Группа вышла в семь ноль-ноль, штатно, своим ходом, и больше в то утро у ворот ничего не случилось. Прикопаться не к чему.

А вот с вечерней мне повезло. У старшего смены память в том месте, где полагалось быть вчерашнему вечеру, оказалась заглажена. Не стёрта, а лишь заглажена, как заметают след метлой: вроде и ровно, а видно, что рука прошлась. Старший помнил, как заступал, помнил ужин, помнил пересменку. А кто и как прошёл через ворота в те часы — из памяти вынули, края подрубили.

Копаться в затёртом я не стал, обошёл по самому краешку, куда чужая рука не полезла, потому что незачем. И на самом этом краешке кое-что осталось. Фигура в стороне от пропускного пункта. Боец на голову выше прочих, руки чуть не до колен, стоит и курит.

Я отпустил старшего и выглянул в коридор, обращаясь к коменданту крепости:

— Есть у вас боец ростом на голову выше любого в гарнизоне, руки длинные, сутулый, а ещё он иногда курит у ворот?

— Из третьего взвода это, — комендант даже не задумался. — Как его… каланча. Федотов, сапёр. Он весь день вечно у ворот околачивается.

— Зови.

Вскоре в допросную вошёл Федотов, пригнувшись под низкой притолокой. Он был и правда каланчой. Сел, куда показали, сложил длинные руки на коленях. Смотрел на меня без страха, с тем спокойным любопытством, с каким глядят люди с чистой совестью.

— Вчера под вечер у ворот стоял? Курил?

— Стоял. Я там всегда стою, — Федотов пожал плечами. — А что?

— Ничего. Смотри на мою переносицу и не думай ни о чём.

Я положил ему на виски свои ладони и начал задавать наводящие вопросы, ловя в голове образы. Газлайтер тут явно не побывал. То ли не заметил долговязого в стороне, то ли рассудил, что курящий от скуки сапёр не в счёт. Зря.

Память у Федотова оказалась ленивая, вечерняя, скучающая, и в этой скуке между затяжками отпечаталось: через пропускной пункт прошли люди. В плащах. В чёрных, инквизиторских. Шли со стороны мёртвого города, пешком, не таясь, и свернули вглубь, к станции. Сколько их — двое, трое, больше — Федотов не считал, ему до них дела не было. Лиц не разглядел: к нему были боком. А что разглядел, уже плыло, теряло края, растворялось.

Так память и работает. Она не хранит в себе лишнее — форматирует. Ночью, во сне, перебирает прожитый день и раскладывает по папочкам, что-то оставляет, а остальное в труху. Плащи Федотову важными не показались, мало ли кто ходит через ворота. Спал он крепко, и во сне память ужала увиденное до одного образа: «плащи». Прошли какие-то в плащах. Ни лиц, ни числа, ни походки. Туман.

И туман этот с каждой ночью будет становиться всё гуще и гуще. Ещё ночь-две — и от «плащей» останется лишь голое место, а долговязый честно скажет, что ничего особенного не видел. Часы работали против меня, и с каждой ночью работали всё верней.

Я убрал руку. Сложить удалось немного, но и того, что сложилось, хватало с лихвой.

Внушение. Настоящее, тяжёлое: вложить десятерым чужой приказ и гнать их в бой — это не «подтереть лишнее ради свидетеля». Это ересь: за такое весь род идёт на каторгу, а самого менталиста ждёт нож. Запрет знает наизусть каждый маг жизни. И кто-то переступил его, не поморщившись.

Переступил не один.

Плащи во множественном числе. Инквизиторские. За той ночью стоял не одинокий выродок с даром, а несколько человек — своих, орденских, прошедших крепость в открытую, мимо часовых, которым потом аккуратно почистили головы.

Здесь я их не достану. Ушли ещё вчера, след с каждым часом стынет, а последний уцелевший обрывок тает в голове долговязого сапёра. Значит, надо спешить и доложиться тому, кому доверяю.

Я вышел из допросной на улицу немного подышать и снова столкнулся с Полуниным.

— А спутницы вашей нынче не вижу, — сказал он вскользь. — С ней всё хорошо? Здорова?

— Здорова.

— Ну и славно. Берегите вы её, Игорь Юрьевич. Такое беречь надо.

Дар у старика редкий — видеть чужие способности. В переходе, в поезде, он не мог не уловить, как на долю секунды гаснет вокруг Марии глухая тишина от медальона. Я мог спросить тогда, мог спросить сейчас, но не спросил о её даре. Каждый волен говорить или молчать, а копаться вслух в чужом не принято, этот неписаный устав старше самого ордена. Полунин сказал ровно столько, сколько ему позволяла медицинская этика, и ни словом больше.

— Берегу, — ответил я.

Машу помянули, и она тут же появилась во дворе. Полунин проводил её взглядом и ничего не сказал. Амулет на шее работал, держа все секреты при ней.

— А мы скоро поедем дальше, — он кивнул вглубь галереи, где студенты с зелёными кантами что-то живо обсуждали. — Ждём, когда отмашку из Балтийска дадут. Довезу вот этих до «Братска», покажу настоящую работу в поле и, пожалуй, всё, последняя моя практика. Тяжело уже с ними.

— Вы это в прошлом году говорили, — отозвался подошедший к нам аспирант, услышавший конец разговора. — И в позапрошлом. Каждый выпуск вы нас на кафедре этим пугаете, что бросите. Вы, Иван Михайлович, из тех, кто преподаёт до последнего.

Полунин заворчал про непочтительную молодёжь, а сам спрятал в седую бородку улыбку. Юра не ошибался. Старик когда-то ходил в боевых магах, ведь седьмой уровень на пустом месте не растёт, а потом сменил поле боя на аудиторию, и, судя по тому, как вились вокруг него студенты, нашёл там второе призвание.

«Братск». Я запомнил и это, хотя пока не знал зачем.

Мария подошла и увела меня, ссылаясь на последний поезд, уходящий вскоре. Пропустим — сидеть придётся до утра, а здешнюю ночь я больше видеть не хотел. Мы зашли за Анной и Захаром и отправились на вокзал.

Захар, ещё когда мы приехали, обронил, что позаботится о билетах, я и не стал спрашивать.

Состав подали уже в сумерках. Паровоз, пассажирские вагоны, а в хвосте не один почтовый, как водится, а целых три: серо-зелёные, глухие, с имперским орлом по борту. Я отметил это ещё издали.

По перрону я толкал вокзальную багажную тележку с брезентовым тюком — всем, что осталось от моего «Урала», Захар рядом катил «Иж» Маши, а девушки шли следом, о чём-то тихо общаясь.

Первый почтовый встретил нас распахнутой дверью и мешками с корреспонденцией. У второго Захар остановился, отпёр замок своим ключом и откатил дверь во всю стену, ставя сходни.

— Закатываем.

Внутри почтой не пахло. Это был настоящий гараж: верстак, инструмент по стенам, крепления в полу. У дальней стены стоял автомобиль — «Руссо-Балт», модель, которая выпускалась лет тридцать назад. Бронированный и отполированный до заводского блеска, места рядом оставалось ещё как минимум на два таких же. «Иж» вкатили по сходням и закрепили ремнями к скобам, тюк уложили следом.

Я взялся выкатить тележку назад, на перрон, вернуть на станцию.

— Оставь, — Захар махнул рукой. — Поедет с нами.

Поедет с нами. Вот так запросто о казённой тележке с казённого перрона.

Прошли в соседний вагон. Захар прикрыл за нами дверь и щёлкнул выключателем, вагон наполнился тёплым электрическим светом ламп под абажурами.

Гостиная: диваны из тёмной кожи вдоль стен, стол из светлого дерева, привинченный к полу, ковёр с высоким ворсом. Дальше по коридору двери отдельных купе, и за приоткрытой ближней виднелась настоящая кровать, не полка. В таком вагоне можно прожить неделю, ни в чём себе не отказывая, и никому снаружи не догадаться, что за глухим почтовым бортом вообще едут люди. Я видел такое однажды, на картинке в отцовском журнале, так ездил по своей дороге Кирилл Павлович Пестов, основатель здешней железной дороги. Вагоны, выкрашенные под почтовые, чтобы возить себя и родных незаметно для чужого глаза.

Мария обвела взглядом кожу, дерево, лампы. Потом медленно повернулась к мужчине.

— Захар Васильевич, — сказала она. — И как всё это понимать?

Захар положил широкую ладонь на светлое дерево стола, как здороваются со старым знакомым, и поднял на нас глаза.

— Долгая история, — сказал Захар, — и невесёлая.

Под его слова вагон мягко потянуло вперёд. Пол под ногами ожил, качнулись абажуры, и перрон за окном тихо поплыл назад. Так трогаются почти все составы в колониях: мягко, без толчков.

— У нас впереди вся ночь, — сказал я.

Захар вздохнул и повёл рукой, мол, присаживайтесь. И занял место на одном из кожаных диванов, стоящих у окна друг напротив друга. Мы расселись: я с Марией по одну сторону, Захар с Анной по другую.

Повисла тишина, не тяжёлая, скорее неловкая. Все за этим столиком понимали, какой разговор впереди, и никто не торопил Захара начинать.

За окном в один миг стемнело, состав втянулся в переход. По стеклу, по стенам, по лицам прошла фиолетовая дымка, кожу тронуло знакомыми мурашками, и на эти короткие секунды дар видеть попаданцев напомнил о себе.

Перед глазами подсветились два фиолетовых контура, у Марии и у Анны. Ничего общего с теми грязными оттенками фиолетового, что вспыхивали у сектантов: чистое насыщенное свечение, как огонь за толстым стеклом. Из четверых в этом вагоне двое родились не в нашем мире. И охранять самую ценную из пришлых — Анну — будет другая пришлая. Моя напарница. Мир, похоже, любит такие шутки.

Дымка сошла, за окном появился мир «Ярцево».

Анна встала и, не спрашивая ничего у отца, захозяйничала. Открыла один из шкафов, внутри которого оказался полноценный холодильник, выставила на столик кувшин с морсом, миску яблок и груш, вазочку с орехами, изюмом и курагой, плитку горького шоколада. Из сундука под диваном вытащила два шерстяных пледа: одним укрылась сама, забравшись с ногами в угол, второй положила Марии на колени. По тому, как она двигалась, не ища, где что лежит, читалось без слов: в этом вагоне Анна не гостья.

Захар наклонился к шкафчику под столиком и достал графин из толстого стекла с карамельно-коричневой жидкостью и три низкие пузатые рюмки на короткой ножке. Приподнял графин в сторону Марии. Та коротко качнула головой и налила себе морса. Я отметил это про себя: за столом, где двое собрались пить под долгий разговор, она решила остаться с ясной головой.

— За то, что живые, — сказал Захар.

Выпили. По горлу прокатилось тепло, дошло до желудка, растеклось. Анна разломила шоколад и пустила по кругу, к нему легли курага и орехи, и на минуту в вагоне стало совсем по-домашнему: лампы под абажурами, плед, морс, орехи в вазочке. Только камина не хватало. А так хоть картину пиши: семья на отдыхе. Если не знать, какой дорогой все четверо сюда добрались.

Состав, не разгоняясь, подкатил к станции Кипень, первой на этой стороне. За окном поплыл перрон под электрическими фонарями: военные со сменных караулов Новоархангельска с вещевыми мешками через плечо, торговцы, кто-то выходил, кто-то садился в сторону столицы. Я смотрел на перрон и поймал себя на том, что разглядываю не людей, а само стекло. Оно было толстое, на срезе рамы толщиной пальца в три, не меньше. И снаружи, я это помнил точно, в эти окна не заглянуть: с перрона вагон глух, как обычный почтовый.

— Бронированные? — спросил я, стукнув ногтем по стеклу.

Захар кивнул, не вдаваясь в подробности. Я и не просил. Прикинул только про себя, что при такой броне где-нибудь в этих стенах наверняка упрятан и антимагический модуль, включающийся от какого-то рубильника у двери.

Кипень поплыла назад. На выходных стрелках состав повело из стороны в сторону, колёса с оттяжкой проскрежетали по острякам. Огни станции скоро пропали, за окном ненадолго встала тьма. А потом мир опять подсветился, только на этот раз не электрическим, а люминесцентным светом.

Захар вновь налил и, повертев свою рюмку, наконец заговорил.

— Как я сказал там, в семейном убежище: я из рода Пестовых.

— Ты сказал, а я услышал, — я отставил свою. — И кое-что сложил ещё до того. Земляной Олег. Ведь это родоначальник твоего рода. Сильнейший маг земли, открывший с шестью другими такими же выдающимися портал в Уральских горах. Сюда, в новые миры, новые колонии нашей империи.

Захар кивнул, а я продолжал:

— А кончилось всё для него печально — предательством и ссылкой на край империи. Так в архивах.

— Так в архивах, — согласился Захар и вдумчиво посмотрел на меня.

Я ждал.

— А как на деле?

— На деле мой предок никакого мятежа не поднимал, — Захар посмотрел на рюмку. — Он его остановил.

Дальше он рассказывал не гладко. Отломит фразу, помолчит, отопьёт, посмотрит в окно, отломит следующую. Не потому, что подбирал слова покрасивее. Потому что каждую из этих фраз в его роду почти триста лет держали за зубами, и выпускать их наружу выходило тяжело и непривычно.

Мятеж готовили не Пестовы. Он готовился против императорской семьи, и Олег о нём узнал. Донести открыто — значило спугнуть. Заговорщики могли уйди в тень и ударить уже потом, когда никто не ждёт, наверняка. И тогда предок сговорился с императором. Олег на глазах у всех принял позицию заговорщиков, вынуждая их открыться, а после получил за это публичное клеймо изменника и ссылку на край света. Заговор сорвали, головы полетели. А платой за спасённую корону стало «доброе имя», почти триста лет его полощут в архивах как главного предателя.

— Правду знали немногие, — сказал Захар. — Император да наш род.

Я покатал рюмку в ладони, складывая одно с другим.

— Выходит, вся нынешняя сила рода — дороги, банк, заводы — это отложенная плата за тот случай. Долг короны, который род потихоньку забрал сам.

— Нет, — твёрдо и уверенно сказал Захар, выдержав мой взгляд. — За тот случай род не получил ничего. Предок наград не просил, да и не дождался. Триста лет род дряхлел на краю: мельчал, беднел, нам оставили самый маленький из возможных титулов. А поднял его Кирилл Павлович. Сам, на своём горбу. Из грязи в князи — это про него без насмешки, принял дело бароном, а сгинул князем, и княжество ему вернули не из милости, он его заслужил заново. За свой век сделал для империи больше, чем иные роды за все поколения.

— Кирилл Павлович Пестов, — сказал я. — Читал. Пять дней сидел в архиве: железные дороги через все кольца, блокирующий пакет в «Руссо-Балте», колониальный банк, что кредитует семь предприятий из десяти. Сгинул за внешним кольцом двадцать лет назад, прямых наследников не оставил, хозяйство поделили сёстры.

Я перечислял, а Захар лишь кивал, не поправляя. По лицу читалось, что глубину моих раскопок он оценил.

— Варвара и Таисия, — сказал он. — Варвара — моя бабка, вышла за Снежного. От неё отец, Василий Васильевич. От отца — я. Дорога, что досталась Варваре, теперь на мне.

— Пятый уровень, лом и путеукладка, — сказал я. — Странное занятие для владельца всех колониальных дорог.

— Хозяину дорог полезно знать, как ложится рельс. И кто на путях лишний. Из кабинета этого не видать, — Захар помолчал и добавил: — Я следую завету деда.

— Деда?

— Кирилла Павловича. По крови он мне двоюродный дед, брат бабки. Но в семье его звали дедом все, до последнего младенца. Он до седых волос сам лазил по своим заводам, работал в лабораториях и отправлялся в экспедиции. Он всегда говорил, что дело держат руками. Выпустишь из рук — и бумага долго его не удержит.

— И много вас таких? Держателей.

— Хватает. Род большой, у каждого своя ветвь: у меня дороги, у других — заводы, эликсирные линии, верфи, банки. Дедово хозяйство на куски не рвали. Держим сообща, как одно дело, каждому из рода достаётся то, что по его рукам, а где своих рук не хватает, нанимаем тех, кто умеет. Иначе бы всё это давно встало.

— Вассалы?

— Это тоже наш род. Они заслужили родство не кровью, а делами предков.

Я слушал и прикидывал про себя. Такую махину корона обычно давит или прибирает к рукам. А пестовскую не трогали семьдесят лет, с тех пор, как с рода сняли последний запрет. И дело тут не в благодарности за прошлое. Я и в архиве видел, чем занимается эта махина. В общих сидячих вагонах по всей пестовской сети простой люд ездит бесплатно, хоть через все кольца, платят только за купе и мягкий вагон. Оттого рабочие руки текут туда, где в них есть нужда, парни из посёлков добираются до училищ, а крестьяне с материка, пока держалось крепостное право, рвались именно в колонии, там можно выучиться и подняться. Пока материк трясло, колонии стали для короны надёжным тылом, и держат этот тыл не чиновники, а род Пестовых. Отбери их — и всё встанет, а поставить на их место некого. Да и повода нет, в столицу этот род не лезет. Ни своего министра, ни своего человека в кабинете, я бы знал. Такое корона не душит. Такое она бережёт.

— Одного не пойму, — сказал я. — Род триста лет верен империи. У тебя выкрали дочь, а ты не пошёл ни в полицию, ни к нам.

— Потому что полиция подчиняется вам, — просто сказал Захар. — И армия подчиняется. И графы с князьями, и кабинет министров в столице, все ходят под Орденом Инквизиции. Захотите — сместите любого. Орден — самая большая власть в империи. А туда, где власть, идут за властью. Не все. Но многие. И я не знал, кто в вашем управлении из каких.

— А как же император? — спросил я, пропуская в голос усмешку.

— Император вне правил, — ровно ответил Захар, не приняв шутки, и этим закрыл тему.

— Значит, ты одобряешь, что в управление мы не поедем.

— Одобряю. После той ночи вдвойне. Я не знаю, кому теперь доверять. Но ордену я доверять больше не хочу.

— А нам?

— Тебе и Марии доверяю, вы доказали всё делом. А они… — Захар ухмыльнулся.

Анна к тому времени спала, уронив голову на подлокотник, недоеденная долька шоколада так и осталась у неё в пальцах. Мария поднялась с дивана, тронула девушку за плечо, помогла встать.

— Купе все застелены, — сказал Захар. — Выбирай любое.

Маша вела Снежную под руку, та толком так и не открыла глаз. У перегородки Мария обернулась.

— Спокойной ночи, — и уже мне, мягко, без нажима: — Ты бы тоже не досиживал до утра. Третьи сутки ведь.

Кивнул.

Она увела Анну, и две двери купе мягко встали на место, одна за другой.

Захар ещё полминуты смотрел на опустевший коридор, а потом долил в рюмки.

Я отломил дольку горького шоколада и какое-то время просто смотрел в окно. Лес за стеклом светился. Каждое дерево горело своим оттенком: берёзы — белёсым, ровным, как иней под луной; правее долгие ровные полосы тёплого янтарного света — яблоневые сады, за ними зеленовато-медовое — груши. Светились не одни деревья: трава по насыпи, камень отсыпки, дорожки между садами, весь этот мир горел в ночи вполнакала, каждый камень своим цветом. «Ярцево» кормится садами, и за здешние яблоки на большой земле платят как за лекарство.

Потом я перевёл взгляд на Захара и спросил прямо, время окольных разговоров ушло спать вместе с женщинами.

— Теперь скажи мне вот что. Как род Пестовых связан с Осьминогом?

Захар не удивился. Похоже, ждал.

— «Серов» — ваша первая земля в колониях, и на ней стоит их храм рядом с вашим первым имением, — продолжил я. — «Новоархангельск» — ваше родовое гнездо, и под ним лабиринт. Не удивлюсь, если есть ещё имения рядом с храмами. Совпадений столько не бывает.

Он долго молчал, глядя в свою рюмку. Потом начал издалека.

— Род у меня большой. Больше, чем ты думаешь. И фамилию Пестовых нынче не носит никто, прямых наследников не осталось, а сёстры взяли фамилии мужей. Варвара — Снежная. Таисия вышла за Жимина, будущего адмирала, — Захар отпил. — У Таисии внук. Александр. Санька.

Я не перебивал.

— Весь в деда. Умница, книжник, память как у слона. Ему науку пророчили, должен был принять эликсирное производство, он ещё мальчишкой улучшил дедов рецепт энергетического эликсира. Отслужил, как все наши служат…

— Все?

— Дворянин в колонии обязан отдать срок империи, тварей держать. Санька пошёл не в тыл, а в разведроту, на передок. Ещё во время службы он за родовую историю сел: имения, архивы, старые храмы. А к концу службы его как подменили. Появилась наколка на запястье. Сказал — исследования, связи в «Братске». И уехал туда с концами. Лишь изредка шлёт письма своей бабке Таисии, мол, жив-здоров, работа интересная.

— Наколка, щупальце? — спросил я.

— Ага, такие же, как мы в среднем форте видели у сектантов, когда брали их, — Захар сжал рюмку так, что я на миг усомнился в толстом стекле. — Тогда и понял, что Санька влез туда, куда не следовало, а тебе можно верить, ты у этих уже поперёк горла.

— Ты считаешь, что твой племянник в секте?

— Я знаю, что наколка та же, — спокойно сказал мужчина. — Остальное думай сам. Это по твоей части.

По моей. И я прекрасно помню наш разговор, но тогда Снежный его называл родственником жены, теперь понятно, просто не хотел раскрывать все карты. Вопрос был в другом — живой или уже пустой, свой или уже чужой. Было видно, что Захара это грызло изнутри посильнее любой родовой опалы. И я, кажется, только теперь до конца понял, что двигало этим скупым молчуном с самого нашего знакомства.

— Расскажи про «Братск», — попросил я. — Не по справочникам.

— Водный сектор, дальнее кольцо. Порт, верфи, промыслы, один пустынный материк. Но мир для империи важный, он стоит на острие обороны внешнего кольца. Поэтому военных там всегда больше, чем простых жителей. Я гостил у Санька однажды, когда он ещё там служил, — Захар взял небольшую паузу. — Он меня возил тогда далеко в пустыню, за сутки пути от побережья. Там стоят три пирамиды. Восьмигранные. Глушь такая, что о них и местные не всякие знают.

— Три? — переспросил я.

— Три.

А положено по одной. Один храм на один мир. Я отложил это в ту же копилку, куда уже легли инквизиторские плащи в крепости и приказ в чужих головах. Копилка полнилась быстрее, чем я успевал разбирать все эти странности из неё.

Но улики уже вели меня в «Братск».

— Кто он по дару, твой племянник?

— Вода. У Жиминых чередуются две стихии: земля и вода, хотя маги жизни тоже бывали.

Я попробовал зайти шире, про другие ветви, про имения. Блеснул тем, что выудил в архиве: именьице под Петербургом, одна строка в описи, которая не вязалась с остальным.

— Впервые слышу, что у нас есть такое, — Захар пожал плечами, и я услышал в этом не увёртку, а честное незнание. — Запрет на посещение большой земли император снял лет семьдесят назад. Я туда ни разу и не съездил. Чего я там не видел? Забот и здесь хватает. Кто из наших ездил, не скажу, не знаю. Про имения вообще спрашивай бабушек, сестёр Кирилла. Они знают. И то не поручусь, что всё.

На этом он и закончил. Разговор вышел странный: я узнал за вечер больше, чем за пять дней в архиве, но вопросов стало ещё больше.

Спать оставалось часа два. Я допил, поблагодарил и пошёл выбирать купе.

Портал между «Ярцево» и «Павловском» прошли ранним утром, я почуял его сквозь сон, мурашками по коже и фиолетовым отсветом за стенкой, повернулся на другой бок и доспал своё. К вокзалу состав подкатил к девяти утра.

«Павловск» — мир курортный, и вся его жизнь жалась к побережью, небольшие городки, дачи, окружная железнодорожная ветка вдоль всего берега. Скоростная же магистраль проходила напрямик, через середину материка, по выжженной степи, и вокзал стоял посреди этой степи оазисом: пальмы вдоль путей, вода в каналах, белые корпуса под черепицей. Здесь сходятся три больших линии: на «Точку», на «Ярцево» и на «Серов». Павловский вокзал был знаменит на всю империю своим стеклянным куполом над перронами, чугунным кружевом. Из-под свода слышалась музыка, не то репетиция, не то запись, звук гулял по вокзалу как в оперном зале. Здешним хозяйством род Захара дорожил, и это чувствовалось в каждой мелочи этого музыкального строения.

Что делать — решили ещё ночью, за тем стаканом, что под конец уже не грел, а просто стоял под рукой. Утром оставалось исполнить.

Пока состав стоял под парами, я перекатил тележку с остатками «Урала» из гаража в настоящий почтовый вагон и сдал приёмщику — бумаги на отправку были готовы ещё с ночи. Посылка уходила в Петербург, на Фонтанку — Пётр встретит.

Сзади к «почтовым вагонам» тем временем подали короткий маневровый локомотив. Немолодой машинист вполголоса переговорил со станционными, и два вагона — гараж и салон — мягко отошли от состава.

— Точно не поедешь с нами? — спросил Захар. — Хоть знал бы, где нас искать.

— Не поеду. И знать не хочу, — сказал я. — Прикажет сильный менталист раскрыться — и я не выдам того, чего не знаю. С вами поедет Мария. Этого достаточно. Мне в Новогородск. Доложу главе ордена, что вы живы и в безопасности, иначе вас будут искать всерьёз, людьми и деньгами.

— Главе ордена, — Захар поднял бровь. — А ты ей доверяешь?

— Её тут нет и не будет, она в Гатчине. Есть человек, через которого с ней говорят. Вот ему доверяю, — я помолчал. — И мне надо найти того, кто на нас натравил разведку. Этот след начинается в управлении.

Захар кивнул, оба раза одним движением, и на «знать на хочу», и на «найти».

Оставался уговор с Марией.

— Понадоблюсь срочно — звони, — сказал я ей. — Не дозвонишься в кабинет — оставь сообщение в гостинице, я сразу сюда. Звони только с таксофона и смотри, чтобы не увязался хвост.

— А если ты меня искать будешь?

— Снимай амулет в полдень и в полночь. На пять минут, не дольше. Появлюсь в этой колонии — позову тебя ментально. Услышишь зов — встречаемся здесь, под куполом этого вокзала.

— Полдень и полночь, — повторила она. — Пять минут.

Слабое место я видел сам. Десять минут в сутки Мария будет видна тем, кто выше уровнем и может её прочитать. Риск невелик, но он есть, и ложился он на неё. Но делать нечего: из всех дурных вариантов этот выходил наименее дурным.

Попрощались коротко.

Анна обняла меня первой, ткнулась лбом в плечо и отступила к отцу. Захар протянул руку, ладонь у него — как тиски. Пожали, посмотрели друг другу в глаза, слов не тратили, всё нужное было сказано этой ночью.

Мария подошла последней. Постояла, глядя снизу вверх.

— Как разберусь, сразу приеду и позову, — сказал я.

— Приду, — ответила она.

И всё. Ни объятия на людях, ни лишнего слова. Она шагнула назад, в тамбур гаражного вагона, обернулась в дверях и вагоны тронулись, потянувшись прочь, на прибрежную ветку, и вскоре скрылись за пышной растительностью под треск цикад.

Я постоял ещё немного на перроне. Потом развернулся и пошёл к своему составу. Зашёл в спальный вагон, устроился в пустом купе, задёрнул шторку, стянул сапоги и лёг поверх покрывала, не раздеваясь, револьвер под подушку. Состав тронулся мягко, как умеют трогаться только пестовские поезда, и впервые за долгое время можно ничего не караулить.

Впереди ещё четыре часа дороги, и я планировал потратить их на сон.

Границу колонии прошли ровно в полдень.

Я почуял это сквозь дрёму и открыл глаза уже в «Точке». За окном, вдоль горловины станции при телепорте, стояло оцепление: стрелки на платформах, чёрный микроавтобус у пакгауза, и наш состав, как и встречный, взяли под досмотр прямо на путях. Двое прошли по купе, сверяя лица с документами, третий остался у тамбура. Работали быстро, вежливо. Каждый поезд, в обе стороны. И ведь так уже не первый день.

Я глянул на часы. Полдень. В «Павловске» сейчас тоже полдень, и Мария должна была снять на пять минут свой амулет. Пять минут открытого контура в чужой колонии, куда мой зов не дотянется никаким усилием. Окно уйдёт впустую. В полночь уйдёт ещё одно.

К двум часам состав подкатил к «Новогородску».

На вокзале инквизиции не видно. Была полиция: парные патрули по перрону и залу, наряд у выхода в город и всё. Только на привокзальной площади, в тени у почтового крыла, стоял один-единственный микроавтобус с орденскими номерами. Чёрные плащи умеют работать, не выставляясь. Я знал, что ориентировки на Снежных висят не на столбах, а в дежурных частях, и видят их только под роспись. Захар с Анной не преступники в розыске. Они — упущенные охраняемые персоны, и это ошибка ордена, а свои ошибки орден на заборах не расклеивает.

До управления было недалеко, и я отправился пешком. Шёл и считал: микроавтобус на площади, полицейские патрули, у трамвайного круга — армейский пост, явно присланный на усиление. Полиция, армия, свои люди по кольцам, суточные, бензин, ночные наряды по двойному тарифу, дела, вставшие по всем отделам. Я прикидывал, во что империи обходятся сутки такого поиска, и сбился со счёта где-то на третьем ведомстве. А по набережной шёл человек, знавший, что весь этот бюджет горит впустую, и шёл он пешком, налегке, без мотоцикла, лишь две уцелевших дорожных сумки перекинуты через плечо.

Навстречу бежал серый плащ с папкой под мышкой, спешил в сторону вокзала. Увидел меня, выпрямился на ходу, кивнул и понёсся дальше.

По дороге я перебрал всё то, что могло бы выдать местоположение Снежных. Анну в среднем форте видели трое: комендант, старик Полунин и его студент. Разведке я подчистил память сам, там теперь ровно осмотр кварталов и ничего сверху. Комендант в той суматохе запомнил разве что лишнюю заботу на свою голову. Полунин о чужом увиденном даре Марии будет молчать по своему лекарскому уставу. А студенты вместе с ним ждут отмашки из Балтийска и уходят дальше, на «Братск», в поле, где ни телефона, ни телеграфа.

Вот и хорошо, значит, концы в воду.

Управление встретило непривычной для меня тишиной. В вестибюле дежурил один инквизитор вместо обычных двух, за столом сидела барышня с телефонными журналами, и мои шаги разошлись под сводом так, как расходятся только в пустом здании. Все в поле. Я расписался во входящем и направился к главной лестнице.

Едва поставил ногу на первую ступень, а сверху навстречу уже нёсся Пономаренко.

— Игорь Юрьевич! Живой. А мы уж прикидывали, кому телеграфировать.

— Евгений Анатольевич, — я кивнул.

— Пешком? — он поглядел мимо меня, на входные двери. — А что с мотоциклом?

Вот, значит, как. Меня срисовали ещё на подходе. Небось, стоял у окна и смотрел, кто приближается к управлению, к кому бы прицепиться. Иначе откуда ему знать, что я без мотоцикла.

— Списан.

— Списан, — повторил мужчина и спустился ещё на ступень, оставаясь выше меня, как любят люди его склада. — От вас ни слова который день. Вы подали рапорт: проверка, три дня. Три дня прошли. Если вы работали за внешним кольцом, то извольте немедленно выдать отчёт. Я отвечаю за все перемещения инквизиторов за внешним кольцом.

— Я за внешнее кольцо не выезжал.

Это была чистая правда, и он это почувствовал, как чувствует чиновник, когда бумага, за которую он собирался ухватиться, оказывается не по его ведомству.

— А где адепт Черкасова?

Вот и оно, с козырей пошёл.

— Выполняет задачу.

— Какую? Чью? У меня на неё ни наряда, ни предписания, ни путевого отчёта. Адепт числится при вас, а вас нет нигде. Всё управление на ушах, даже грандмастер в поле ночует, а магистр по особым поручениям гуляет неизвестно где и не считает нужным доложиться. Я ваш непосредственный начальник!

— Нет, Евгений Анатольевич, вы по привычке пытаетесь меня подчинить. Я повторюсь, что докладываю только Гатчине: главе ордена и его заместителям. Вы заместитель главы ордена?

Пономаренко нахмурился. По глазам читалось, что ответ у него имелся, из тех ответов, которые начинаются со «стану», но вслух он ничего не сказал. Молчал, а руки уже потянулись к несчастной пуговице.

— Вы что-то узнали о Снежных? — спросил он наконец совсем другим тоном, мягким, почти товарищеским. Мягкое у него всегда выходило хуже всего. — Хоть след, хоть зацепку. Я бы передал наверх, вам же в плюс.

А вот теперь он бил не вслепую.

— Ничего, что стоит вашего времени, — сказал я.

Он ещё говорил про дисциплину и про то, во что обходится ордену моя самостоятельность, а я смотрел на его руки. Манжеты в чернилах от авторучки, за один день столько не насидишь. Под мышкой пачка суточных ведомостей портальных постов, эту серую разлиновку я узнаю с трёх шагов. Весь орден жёг ноги и бензин, грандмастер мотался по кольцам, а начальник отдела внешнего кольца сидел в тёплом кабинете и марал бумагу. Не первый день сидел, судя по манжетам.

Ну и пусть сидит. Карьерист остаётся карьеристом и в ссылке: где не выслужиться делом, там выслуживаются отчётом.

Я обошёл его и поднялся по лестнице.

Отпёр свой кабинет и остановился на пороге. Два стола, шкаф, вешалка, окно на набережную. Карандаши на моём столе лежали ровным строем, так их клала Мария, взял один и повертел в руках. Постоял. А потом спросил себя: чего я вообще сюда пришёл? Докладывать тут некому, бумаг срочных нет. Пришёл — и стою на пороге, как будто собирался с кем-то поделиться планом на вечер.

Ай… Не важно.

Я запер дверь и спустился в приёмную Филипенко.

Адъютант разбирал бумаги, и я ещё от двери поймал под его кителем ровное плотное гудение — глушилка работала.

— Иван Иванович в поле, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Сегодня не будет?

Адъютант поднял на меня взгляд и замотал головой.

— А когда будет?

— Не знаю.

Он не врал и не отделывался. Он и правда не знал.

— Есть что передать?

Писать я не стал. Бумага живёт дольше человека, а в этом здании она к тому же ходит по рукам. Я подошёл ближе, под действие его артефакта.

— Передайте дословно. Рыбалка удалась. Обе рыбы в садке, садок в надёжном месте. Сети можно снимать.

Филипенко поймёт. Он сам говорил этим языком, когда ставил задачу по Красину: рыбалка, живец, «тех, кто к нему потянется». Передал его же словами. Для чужого уха — рыбацкая ерунда, для него — три факта разом.

Адъютант посмотрел на меня секунду.

— Дословно, — повторил он.

— Дословно.

— Передам.

Ни одного вопроса.

— Вечером будете у аппарата?

— В гостинице.

Адъютант кивнул и вернулся к бумагам. Обещать он ничего не обещал.

До вечера просидел над бумагами: сводка расходов, акт на мотоцикл, был вариант компенсировать за счёт управления хоть часть его стоимости, вот я и воспользовался. К семи буквы поплыли, и я пошёл в гостиницу. Заказал ужин в номер и чашку крепкого чёрного чая без сахара.

Телефон на тумбе зазвонил раньше, чем я успел стянуть второй сапог.

— Номер четырнадцать, вам звонок с колониальной линии, — сказала барышня с ресепшена. — Соединяю.

Щелчок. Трубка зашипела: шум ветра бил прямо в мембрану, где-то рядом молотил на холостых дизель, и чей-то голос в стороне от аппарата говорил:

— … если выехать сейчас, к утру будем.

— Воронов? — сказал Филипенко.

— Слушаю, Иван Иванович.

— Завтра в восемь. У меня.

Гудки.

Разговор занял секунд семь, а сказал больше, чем весь мой сегодняшний день. Грандмастер восьмого уровня, заместитель главы ордена, стоял где-то в поле у машины с непрогретым мотором и сам прикидывал, успеет ли к утру в столицу. Не адъютанта гонял по кольцам. А сам. В то время, как начальник отдела внешнего кольца третьи сутки не выходил из здания.

Про Ивана Ивановича я и раньше знал достаточно, чтобы доверять ему. Он человек дела и никогда не гнушался работы в поле.

Я ещё раз снял трубку и заказал звонок на Фонтанку.

Телефон ожил через четыре минуты.

— Слушаю, — хрипотца знакомая, эхо привычно отставало на полслова.

— Это я.

— Игорь! — пауза короче вздоха. — Живой.

— Живой. Только я тебе посылку отправил. Мотоцикл. Точнее, то, что от него осталось. Недели через две доедет.

Наставник помолчал. Я слышал, как он там, за пятью узлами связи, складывает одно с другим: если от мотоцикла осталось «то, что осталось», то где в тот момент был седок?

— Сам-то цел? — спросил он наконец. Негромко, без нажима. — Только честно, Игорёк.

— Цел. Ему досталось больше, чем мне.

— Ну и слава богу. Железо — дело наживное, — наставник выдохнул, и голос вернулся в привычную ворчливую колею. — И что мне с этим добром прикажешь делать?

— Ничего. Пусть стоит в гараже. Приеду — займусь.

— Стоит? — хмыкнул Пётр. — Стоять там, судя по всему, уже нечему. Лежать будет.

— Значит, пусть лежит.

— Вот это по-честному.

Помолчали. Эхо честно отработало паузу за нас обоих.

— К соседу заходил?

— Заходил, чтиво забрал. Разбираюсь потихоньку. Только, Игорёк, инструкция твоя писана не для сборки. Тут не про то, как машину собрать. Тут про то, куда она едет.

Я перехватил трубку поудобнее.

— А музыкант?

— Показал ему две строчки из двадцати двух. Он переменился в лице и попросил остальные.

— Не давай пока.

— Не дам. Я похож на человека, который выкладывает всё сразу?

— А ромашки?

— Отнёс. Приняли. Обещали посмотреть по своим спискам, только просили не торопить.

— Спасибо.

— Береги себя.

— И ты. До связи.

Гудки. Я подержал трубку и опустил на рычаг.

За окном горели фонари на улице, и вдоль них, я знал, ходили парами. Я лёг поверх покрывала, не раздеваясь, и глянул на часы: без пяти двенадцать.

В «Павловске» сейчас тоже без пяти. Через пять минут Маша снимет амулет и простоит открытая ровно пять минут, глядя в ночное небо другой колонии. И никто её не позовёт. Ни сегодня, ни завтра в полдень.

Выключил лампу и сразу заснул.

К управлению я подошёл без десяти восемь. Здание встретило меня той же тишиной, что и вчера, одинокий дежурный в вестибюле, гулкие шаги под сводом. Наверху, в приёмной, адъютант сидел за столом в свежем кителе, застёгнутом на все пуговицы, и только серое лицо да уставшие веки выдавали, сколько он спал за эти сутки. На вешалке за его спиной висел плащ грандмастера, серый от дорожной пыли по всему подолу.

— Воронов, проходите. Иван Иванович вас ждёт.

Голые стены, стол. На столе лежала развёрнутая карта колоний с карандашными отметками. Старик, как только услышал шаги, потянулся её свернуть. Поднял глаза, увидел меня и оставил карту как лежала.

Я отметил это про себя. Такие мелочи стоят дороже благодарностей в личном деле.

— Садись. Что с ними?

— Оба целы и в безопасности.

Он не переспросил и не выдохнул. Только вена на лбу вздулась и опала, и вся его радость, весь гнев и всё, что там ещё накопилось за трое суток, уложились в это одно движение под кожей.

— Когда узнал?

— Позавчера.

— А доложил вчера. Через адъютанта.

— Так точно.

— А ты не спешил, — старик покачал головой. — Пока ты рыбачил, у меня в поле стояло три сотни человек. Полиция по всем городам. Армейские посты на узлах. Ты хоть представляешь, во что это всё встало?

— Прикидывал. Вчера, пока шёл с вокзала.

— И? — Филипенко приподнял правую бровь.

— И всё равно доложил бы так же.

Он промолчал и ждал подробностей.

— Ночью я отбивал их у секты. А утром, на выходе, по нам работали уже не сектанты. Свои. Выученные, орденские и запрещённой техникой. Я не знал, кто мне ответит по телефону, и кому разговор ляжет на стол через полчаса.

— Наши и секта, — Филипенко побарабанил пальцами по краю карты. — Связаны?

— Не знаю.

— Хм… И я не знаю. Может, одна упряжка. Может, две своры на одного зайца. Пока не вычислим, считаем худшее, — он придвинул карту к себе. — Где Снежные?

— Не знаю.

— Воронов, не шути.

— Не знаю намеренно. Мне предлагали, я отказался слушать. Прикажет сильный менталист раскрыться, я не выдам того, чего у меня нет. С ними Черкасова.

— Одна?

— Одной хватит.

Старик поднял на меня глаза. Я выдержал.

— Поиск сворачиваю, — сказал он наконец. — Прикрытием он больше не работает: те, кто их брал, знают, что не взяли. Значит, знают и то, что мы прочёсываем пустое место, и каждый мой пост на дорогах кричит им об этом. Свернём буднично: посты снять, ориентировки отозвать, ведомости закрыть, вниз никаких объяснений. Пусть у секты останется ощущение, что у нас всё под контролем, если та вдруг не связана с предателями. Пусть думают, что Снежные найдены в первые же сутки и сидят под такой охраной, что и соваться незачем.

— То есть искали мы громко, потому что уже спрятали, — сказал я.

— Так это и будет выглядеть. Задним числом.

— А если они работают сообща?

— Тогда тем более сворачивать. Пока идёт розыск, любая крыса в этом здании имеет законное право листать сводки и знать, где стоят мои люди. Я их сейчас с руки кормлю, — Иван Иванович тяжело посмотрел на меня.

Он откинулся на спинку стула и кивнул, мол, докладывай.

— Словами выйдет долго, — сказал я. — Половину переврать могу. Проще показать.

— Показывай.

Я сел ровнее.

Процедуру эту я знал с двух сторон. Восемь лет сам сидел напротив магов жизни на аттестации и смотрел, как раскрывается человек. Впрочем, и самому случалось открывать память: вот вызовут на комиссию, и изволь показать всё и обьяснить, почему сделал так, а не иначе. Каждый раз это новый опыт. Но я ещё никогда не открывал дверь памяти грандмастеру. Он восьмой, я шестой, и, открыв дверь, я уже не решал, насколько глубоко он пойдет.

Границу я поставил по кромке верхнего слоя, как ставят опалубку под фундамент. Пока доска держит, бетон стоит ровно и льётся куда велено. Но стоит кромке подломиться, и он пойдёт весь, разом, руками уже не остановишь, останется только смотреть, куда затечёт и с какими последствиями.

Я взял нужный кусок и повёл.

Филипенко не читал в привычном виде, он больше смотрел. Чужое присутствие в собственной голове ощущается как ладонь на плече в темноте: не давит, но и не сбросишь.

Я вёл с ночи. Двор убежища, разбитые сектантские грузовики, трупы у ворот. Лабиринт и бой в нём — зоокинетик со своим зверьём в темноте, где камень глушит шаги, и своих от чужих отличаешь по дыханию. Освобождение: Захар, Анна, подвал. Потом выход наверх и залп от военных в упор.

Десять человек, идущих убивать и не понимающих, что творят. Поводки и то место, где я их рвал, каждый разрыв уходил в пустоту, без хозяина, без второго конца.

На Кожине Филипенко остановил меня в первый раз.

— Ещё раз.

Я вернул и провёл заново, медленнее. Боец рассказывает, как утром видел меня в головной машине. Запах солярки. Тень от борта. Мой разворот через левое плечо, длина шага.

— Ещё раз.

Я провёл третий.

Этот кусок он держал дольше, чем всё остальное вместе.

— А ты в это время?

— Под землёй. В ста метрах. Ел галеты и отдыхал после боя, — я перевёл дух. — Под этой работой стоит моя подпись, Иван Иванович. Так не пишут с фотографии. Так записывают в память только тогда, когда человека знают близко: как он ходит, как поворачивается, что говорит.

Дальше пошла крепость. Журнал чистый, без единой правки: разведгруппа вышла в семь ноль две на осмотр кварталов, о сопровождении ни строки, по линии ордена за сутки пусто. Вечерняя смена на воротах, в журнале и памяти часовых опять всё чисто. И один уцелевший клочок в голове долговязого сапёра: плащи. Чёрные. Со стороны мёртвого города, пешком, не таясь.

— Плащи, — повторил Филипенко.

— Множественное число. Он их не считал, ему до них дела не было. Образ в его голове был именно такой.

Потом двое водителей. Связь и машины вывели из строя заранее, до боя, спокойно, по-хозяйски. Так делают, когда точно знают, что уходить будешь не на этих машинах и не по этой дороге.

И один раз он потянул не туда.

Это случилось на середине боя, там, где по всякой логике я должен был быть мёртв. Внимание его пошло вбок и вниз, к тому, чего я не открывал. Пошло само, без нажима, как рука сама тянется к тому, что мешает в кармане.

Я перевёл показ. Не резко, просто поставил следующий кусок памяти раньше, чем кончился этот, и повёл дальше.

Старик мог бы продавить. Восьмой против шестого это не спор, это арифметика. Филипенко мог пойти туда, куда я его не пустил, и я бы даже не понял, в какой момент это случилось.

Но он не пошёл.

Через две секунды я понял, что старик это заметил, но решил сделать вид, что не увидел ничего. Ещё через две стало понятно, что теперь мы оба это знаем и оба будем молчать.

Я закрылся. Рубаха на спине оказалась мокрой насквозь, источник просел почти наполовину, не от показа, а от того, что всё это время я держал стену изнутри. Филипенко подвинул ко мне графин, и я выпил два стакана подряд.

— Один столько не потянул бы, — сказал старик. — Смотри сам. Кто-то стоял на месте и вёл взвод, а там десять бойцов. Кто-то дважды чистил память у караула и свидетелей. А это ведь совершенно разные умения, несовместимые друг с другом. А ещё, как всё было продумано: журналы на постах, убитые машины, просчитанный отход. Тут работал не одинокий выродок с даром. Это работа группы.

— Группы? — переспросил я.

— Организованной. С людьми, с доступом и с прикрытием.

— Сколько их?

— Не знаю. Но явно больше одного.

Я поставил стакан.

— Ловить на месте нечего, Иван Иванович. Местный след стёрт весь, бумага чистая, головы вычищены, память единственного свидетеля тает сама собой каждую ночь. Ещё пара суток — и он честно скажет, что ничего не видел, и ведь не соврёт. Вычислять их надо прямиком из ордена. Дайте мне доступ к портальным отметкам, нарядам и отчёты от всех дежурных смен за те сутки. Возможно, удастся найти тех, кого у «Новоархангельска» быть не должно, но они там были.

— Ты представляешь объём?

— Представляю. Один точно не справлюсь быстро, но если подключить ещё людей, то они и тут затрут следы. Придумают как.

— Нет, у тебя одного на это уйдёт как минимум пара месяцев.

Филипенко поднялся и отошёл к окну. Молчал долго.

— Есть один дар, — сказал он наконец. — Редкий для мага жизни, а ещё и неудобный, и с виду вообще никакой. Человек держит в голове массивы. Не запоминает, а именно держит: цифры, имена, ведомости, наряды, расходы, фамилии, время. Ему не нужно сводить таблицы, он видит их целиком, замечая несостыковки и находя дыры. Он читает между строк там, где строк ещё нет.

— Аналитик?

— Аналитиков у меня полное здание, — Филипенко скривился в усмешке. — Я про дар. Таких на всю империю меньше десятка. Их не жгут на текучке — берегут, держат под большие должности, — он повернулся ко мне. — И нам с тобой повезло. Один такой есть в колониальном управлении.

Я сидел и перебирал кандидатов.

Колониальное управление я знал плохо, хоть и приходилось бывать тут с Петром не один раз. Я знал некоторых дежурных, следователей, аналитическое крыло, архивных. Ни к кому из них слова грандмастера не подходили. Значит, кто-то, кого я не знаю. Впервые за последние дни отпустило под рёбрами, и я поймал себя на том, что сижу с прямой спиной, как на первом курсе.

Филипенко снял трубку внутреннего.

— Зовите. Пусть входит, — старик положил телефон и посмотрел на меня. — Вот только навряд ли он тебе понравится.

Буквально тут же в кабинет коротко постучали.

Дверь открылась. Папка суточных ведомостей под мышкой, чернильное пятно на манжете, рука на полпути к пуговице.

Только не он.

— Евгений Анатольевич, проходите. Садитесь.

Пономаренко вошёл, увидел меня и замер на полпути к столу.

— Иван Иванович, если магистр Воронов изволил доложить вам о вчерашнем разговоре, то я готов дать пояснения по каждому пункту. У меня всё запротоколировано.

Ну да… Пономаренко. У этого, наверное, вся жизнь запротоколирована.

— Никто на вас не жаловался. Садитесь скорее.

Мужчина присел на край стула, положив папку с бумагами себе на колени, и покосился в мою сторону.

— Евгений Анатольевич, у меня к вам дело, — сказал Филипенко. — Такое, где понадобятся ваши особые способности. В полную силу.

— Наконец-то, — вырвалось у собеседника раньше, чем он совладал с собой.

Вот это «наконец-то» я и запомнил. Не «слушаюсь», не «какое дело». Наконец-то. Было заметно, что человек годами ждал, когда его дар понадобится начальству.

— Иван Иванович, можно вас на два слова? — обратился я.

— Нет. Говори здесь.

— Хорошо, — я поставил на стол стакан, который до сих пор держал в руках. — Я не буду с ним работать.

Пономаренко вскинул голову и уставился на меня. До этой секунды он не подозревал, что дело хоть как-то связано со мной, и теперь на его лице крупными буквами читалось: при чём тут Воронов?

— Основания? — спросил Филипенко.

— Личные. Этот человек топил меня ещё в Гатчине и продолжил в том же духе здесь: придирки, отчёты, рапорты наверх, хотя я ему ни в чём не подчиняюсь.

— Это не аргумент.

— Есть ещё один, главный. Месяц назад, когда он появился в колониальном управлении, он активно наводил справки об Анне и Захаре Снежных. О людях, которых потом похитили. Задолго до того, как они пропали. Я не знаю, зачем он собирал эти сведения, и куда они потом могли деться, но я не доверяю ему. И не положу ему на стол результаты своего расследования.

Сказано было в лицо, с намёком толщиной в рельс. Пономаренко стал задыхаться, покрылся пятнами, вскочил со стула:

— Иван Иванович, я обязан объяснить…

— Молчите, — перебил его старик.

Филипенко сказал это без нажима, и Пономаренко закрыл рот и сел обратно, как пришитый.

— А теперь слушай меня, — грандмастер повернулся ко мне. — Евгений Анатольевич наводил справки по моему поручению. Его отдел контролирует все переходы за внешнее кольцо: кто прошёл, что провёз, куда и как часто. Большую базу сектантов за внешним кольцом нужно снабжать: людьми, грузами, эликсирами. Как ты понимаешь, всё это оставляет след в ведомостях. Его задачей было найти в этих следах сектор, где сидит Осьминог. А Снежные владеют дорогами, по которым везут грузы. Потому и наводили справки.

— Иван Иванович, — не выдержал Пономаренко, — это закрытое производство! Это моё расследование, я не понимаю, на каком основании посторонний…

— На том основании, что я так решил, — сказал Филипенко, даже не повысив голос.

Пономаренко замолчал и вцепился в папку, а старик повернулся ко мне.

— Дальше арифметика. Ты только что запрашивал перемещения, наряды и смены за те сутки по всем узлам. Один, без сна, ты только к концу месяца приблизишься к цифрам, а тонкости разглядишь ещё позже, будем честны. У Евгения это займёт намного меньше времени. Есть ли у тебя ещё один человек с таким даром?

— Нет.

— И у меня нет, — грандмастер повернулся к Пономаренко. — Евгений, по расследованию, которое ведёт магистр Воронов, вы работаете с ним. Задачи ставит он. Отчитываетесь ему, мне — через него. Понятно?

В кабинете стало очень тихо.

Пономаренко ответил не сразу. Он сидел с толстой серой папкой на коленях и на его лице отражалась арифметика посложнее нашей. Магистр. Начальник отдела. Больше десяти лет в ордене, за спиной — отец-губернатор. С таким даром он мог пойти по стопам отца и уже сейчас сидеть в кресле наместника, но он выбрал орден и строил карьеру тут, двигаясь вверх ступенька за ступенькой. А сейчас его ставят в подчинение к человеку, у которого нет ни отдела, ни кабинета с приёмной, ни даже мотоцикла.

Пальцы нашли пуговицу, сделали один оборот и остановились.

— Мне нужно письменное распоряжение, — сказал он. — С формулировкой «временное подчинение по конкретному делу».

— Будет письменное распоряжение, — согласился Филипенко. — Но формулировка «в распоряжение магистра Воронова на срок, который магистр Воронов сочтёт необходимым».

Вот тут его проняло по-настоящему. Мужчина дёрнулся, чтобы возразить, но посмотрел на грандмастера и вдруг промолчал.

— Разбирайтесь пока, — Филипенко поднялся с кресла, — а я к дежурному, отдам распоряжение снять посты. Как вернусь, доложите, до чего договорились.

У двери он обернулся и посмотрел на нас по очереди, на Пономаренко чуть дольше:

— И вот ещё что. Счёты друг с другом отложите в долгий ящик. Начнёте грызню — полетите оба, мне сейчас проще списать двоих, чем терпеть разборки. Но мне вас терять не с руки.

Пономаренко под этим взглядом вжался в стул как школьник. Дверь закрылась.

Мы сидели по разные стороны стола и молчали. Первым заговорил мой бывший начальник, но не так, как я ожидал.

— Прежде чем начнём, об условиях. Запросы ко мне подавайте письменно. Устная просьба — это не документ: её нельзя точно исполнить и нельзя предъявить, если что-то пойдёт не так.

— А если ваша бумага попадёт не туда?

— А куда она денется из моего сейфа? — он осёкся, и рука опять потянулась к пуговице. Кажется, впервые прислушался к моей логике. Он кривился с полминуты. — Хорошо. Я приму от вас устные запросы. Это против всех моих правил, имейте это в виду. Но я понимаю, в чём смысл.

— Тогда слушайте вводную и всё поймёте.

Я рассказал ему коротко, без лишних подробностей: утро в старом имении, рота разведчиков, подчиняющаяся чужой воле, заранее уничтоженные машины, крепость у телепорта, люди в инквизиторских плащах со стороны мёртвого города, чистый журнал.

Новый напарник слушал, не перебивая, только однажды остановил меня и заставил уточнить время выхода разведгруппы по журналу.

— Теперь вы. Что у вас уже есть? И не говорите «ничего» — у вас манжеты в чернилах не один день.

Магистр посмотрел на свои манжеты, потом на меня, и в его взгляде впервые за всё время нашего знкомства не было ни подобострастия, ни яда.

— Переходы за внешнее кольцо — моя зона ответственности, — начал разъяснить Пономаренко. — «Точка», «Павловск», «Ярцево», «Новоархангельск» — это кольца с нулевого по третье, внешнее. Всё, что уходит дальше, в четвёртое кольцо, проходит ещё через стационарные телепорты, а отчёты по этим переходам идут ко мне, в мой отдел. Я собираю статистику меньше месяца. Чтобы увидеть аномальный переход, нужно сначала понять, как выглядит нормальный: какой поток людей в сутки, тоннаж груза и его анализ. Я накапливаю статистику. Но вот по «Новоархангельску» у меня данные уже есть.

Он полез в папку и выудил из неё лист.

— Запросили после нашего вчерашнего разговора?

Пономаренко недовольно поморщился, и это было показательнее ответа. Поэтому я перешёл к делу:

— А что уже сейчас не сходится?

— Форма, — он ткнул пальцем в лист. — У меня, конечно, не оригиналы, а копии, которые узлы подают наверх. Но и тут всё хорошо видно, вот смотрите. Живая ведомость всегда рваная: помарки, переносы, росписи поверх. В копиях это обязаны указывать тоже. В данных по «Новоархангельску» за ваши сутки очень мало правок, а в утренние и вечерние часы совсем нет. Что странно само по себе, но с этим можно работать.

— Фамилии.

— Через неделю. Я дам список тех людей в ордене, которые могли быть там в это время.

Мужчина говорил всё это ровным канцелярским голосом, каким зачитывают протокол, и от этого голоса у меня по спине побежали мурашки. Вчера я поднимался мимо него по лестнице и записал чернильные манжеты в приметы крысы, что работает на секту и отсиживается в тепле, пока орден сжигает ноги в поле. А чернила оказались следом работы, которая, возможно, сузит сектор поиска Осьминога.

— И раз мы работаем совместно, — добавил Пономаренко, — извольте сообщить, где адепт Черкасова.

— Нет.

— Как мне с вами работать, если вы мне не доверяете?

— Так надо, Евгений Анатольевич.

— Ну как знаете, Игорь Юрьевич, — вдруг впервые за этот разговор он обратился ко мне по имени-отчеству.

— Могу помочь с бумагами? — спросил я.

— Боже упаси, — буркнул он. — Ничем. Будете только мешать. Вы человек заметный. Пока магистр по особым поручениям будет сидеть в управлении, предатели могут понять, что идёт работа. А если вы уедете, всё вернётся на круги своя: розыск свернут, дело закрыто, и, возможно, сектанты поверят в то, что вы не поняли, что газлайтер был из инквизиторов, решат, что свалили всё на секту.

— Да, — коротко согласился я.

— И вот ещё что, если кто-то двинется следом за вами, это отразится в моих отчётах. Литера, окно, отметка на узле. Я увижу это в тот же день.

Живец. Магистр озвучил мою мысль раньше меня, и мне это не понравилось вдвойне.

Опять на живца. Только в первый раз удочку держал я, а теперь ловили на меня.

— Тогда продолжу основное расследование, — сказал я. — В «Ухинске», у сектантского храма, я вскрыл клетки с восемнадцатью заложниками. Половина — мальчишки шестнадцати-семнадцати лет в форме Петровского военно-морского училища. Все до инициации.

— И что это даёт? — Пономаренко смотрел без всякого интереса.

— Их брали не наугад. Тело до инициации ценно тем, что источник в нём ещё закрыт. Подселяешься, через год источник открывается уже под нового хозяина, а мальчик доучивается, получает диплом и идёт служить туда, куда положено выпускнику. Та же форма, те же документы, та же семья на побывку. Идеальный агент, никто и не подумает проверять.

Пономаренко перестал смотреть в свои бумаги.

— Петровское стоит в «Точке», — продолжил я. — А практику курсанты проходят в водном секторе в «Братске».

— «Братск», — повторил он.

— Вот туда я и хочу съездить.

— Тогда, раз уж вы всё равно едете в ту сторону, — Пономаренко достал из папки знакомый лист, и я почувствовал, как у меня задёргалось веко, — вам будет крайне удобно провести выездную аттестацию в «Ухинске». Колония важнейшая, там каучук, лекарственные травы, всё имперское зельеварение…

— Евгений Анатольевич, вы давно открывали карту? «Ухинск» — это крюк через «Серов» и «Михайловку». А мой маршрут «Павловск» — «Ярцево» — «Новоархангельск» — «Братск». Мне что, всю империю объехать ради ваших аттестаций?

Он тяжело вздохнул и убрал лист с видом человека, сделавшего всё возможное.

Дверь открылась, вошёл Филипенко.

— Договорились?

— Договорились, — Пономаренко поднялся. — Я остаюсь здесь и работаю с бумагами. Думаю, через неделю у меня уже будут фамилии напавших.

— А Воронов?

— А магистр Воронов, — в голосе нового напарника прорезалось что-то похожее на удовольствие, — уезжает и работает наживкой.

— Продолжу искать вербовщиков секты, — сказал я. — Есть основания полагать, что один из таких узлов вербовки находится в «Братске». Проверю на месте.

— Обязательно сообщите! — тут же вмешался Пономаренко. — Я тут же сформирую группу и направлю её к вам. Игорь Юрьевич, вы склонны действовать в одиночку, и заканчивается это обычно…

Он замолк под тяжёлым взглядом грандмастера. Потом Филипенко посмотрел на меня.

— Черкасову с собой?

— Нет. Она остаётся охранять объекты.

Старик кивнул, и по этому кивку я понял, что объяснять ничего не нужно.

Остаток дня ушёл на сборы. В техническом отделе я получил два десятка антимагических патронов с алой насечкой и ещё сотню разрывных. Сдал второй револьвер, убедив заменить его на дробовик.

В итоге из управления я вышел в десятом часу вечера через главный вход. В вестибюле прибавилось народу, и дежурных за стойкой опять сидело двое. Здание возвращалось к обычной жизни.

Город тоже. По пути в гостиницу я не встретил ни одного поста полиции и военных. Розыск свернули, и Новогородск даже не заметил, что его отпустили.

Я шёл и додумывал утреннюю мысль до конца.

Теперь наживкой был я. Вопрос: кто клюнет первым — секта, для которой я как кость в горле, или свои, в плащах, которым я мешал непонятно чем?

Рыба была не одна. И не факт, что удочка одна.

Уезжать следовало заметно.

В гостиницу я вернулся в одиннадцатом часу. Портье сидел за стойкой над разлинованной книгой и, увидев меня, отложил ручку.

— Завтра уезжаю, — сказал я. — Закажите билет на утренний шестичасовой. До «Ярцево», станция Кипень.

— Сей момент, — он потянулся к телефонной трубке и замер. — На бронепоезд собираетесь?

Я нехотя кивнул. А портье довольный, что угадал, продолжил как ни в чём не бывало.

— Это правильно, что до Кипени едете, так лучше всего, там составы формируют, да и есть где перекусить, в отличии от крепости по ту сторону телепорта. А вы до Балтийска или по службе куда-то дальше?

— Дальше.

— О-о-о, — уважительно протянул он. — Номер, стало быть, сдаёте?

— Номер оставьте за мной, — я выложил на стойку деньги. — Здесь за месяц вперёд.

— За месяц? — портье поглядел на купюры. — А едете-то надолго?

— Может, на три дня. Может, на неделю. Как пойдёт.

— Понял-с.

— И ещё. Будут звонить — запишите всё слово в слово. Я прочитаю как приеду.

— Всё исполню, не извольте беспокоиться.

Я поднялся к себе и лёг, довольный проделанным. Заказ билета на моё имя, из гостиницы, по телефону — это портье, кассир, телефонная барышня и вся вечерняя смена вокзала. Кто станет смотреть, увидит такое без лупы. Да и уж больно словоохотливый сегодня дежурный у стойки, может, всё же клюнет.

В пять я был на ногах. Побрился, собрался, перекинул через плечо две кожаных седельных сумки с креплениями под багажник «Урала». Тяжёлые, не по-дорожному неудобные, зато не одно падение выдержали. Надо было, конечно, ещё вчера купить простые, брезентовые. Хотя кого я обманываю? Привык к этим.

До вокзала дошёл пешком, город просыпался. Билет портье взял через орденскую квоту, и купе мне досталось целиком — двухместное, с умывальником, в голове состава. Повесил плащ на крючок, сумки убрал наверх, чехол с дробовиком поставил под окном, вдоль стенки, под руку. Поезд тронулся ровно в шесть, как раз тогда, когда над крышей вокзала появилось солнце. Я задёрнул занавеску наполовину, так, чтобы в части стекла отражалась дверь купе вместе с ручкой.

Шестичасовой я выбрал не из любви к ранним подъёмам. К полудню поезд должен был пройти границу «Павловска».

В дверь постучали. Проводница, совсем ещё молоденькая, в форме с иголочки, внесла стакан в подстаканнике так осторожно, будто в нём не чай, а нитроглицерин.

— Чай, как заказывали… Сахар положить?

— Без сахара.

— Ну хоть пряник возьмите, — она положила угощение на блюдце, покосилась на мой плащ на крючке и стушевалась окончательно. — Ещё что-нибудь?

— Васильки в купе — ваша забота?

Она моргнула.

— Моя… А что, убрать?

— Оставьте, — я невольно улыбнулся, — впервые вижу, чтобы в вагоне цветы стояли. Первый рейс?

— Не первый! — она даже выпрямилась. — Я два месяца стажировалась. Просто одной вагон в первый раз доверили.

— Оно и видно, что не зря доверили. И не смущайтесь вы так. Всё у вас хорошо получается.

Она вспыхнула, кивнула и вышла, притворив дверь вдвое тише, чем требовалось.

Я отпил чаю и достал тетрадь.

Она пролежала в сумке со среднего форта «Ухинска», с той душной комнаты, где на полу остывал менталист с ладонью у виска. Клеёнчатая обложка, углы обтрёпаны до картона, поля в две клетки. Тогда я пролистал её на бегу и записал в выводы одно: полный гатчинский курс, ученик усердный.

Тогда я торопился, а сейчас было самое время изучить тетрадь. До границы «Павловска» шесть часов, до вокзала ещё три. Теперь торопиться некуда.

Начал я с первой страницы и пошёл подряд.

Лекция первая — «Канал, источник, якорь», Безобразов Г. Н.

Пятая — «Верхний слой: что там лежит и почему».

Восьмая — таблица плотностей, которую у нас на потоке перерисовывали друг у друга неделю.

Пятнадцатая — про щиты и скрытый канал. Я читал и узнавал не столько формулировки, сколько места, где лектор ускорялся: там у Берёзова начинались сокращения, буквы валились вправо, а на полях появлялась дописка другим стержнем, сделанная уже вечером, по памяти. Мои собственные тетради в нижнем ящике комода на Фонтанке выглядят примерно так же.

На одном потоке мы, впрочем, не сидели. Судя по возрасту, Берёзов выпустился на несколько лет раньше. Когда я был ещё на младших курсах, его выпуск уже разъехался по назначениям. Аудитория та же, лектор тот же, годы разные.

Двадцатая — «Работа с несовершеннолетним свидетелем». На ней общий курс кончается.

Но тетрадь не кончилась.

Двадцать первая — «Защита ауры: техника шестого уровня для пятого», экстраординарный курс. Лектор — Никодимов А. С. Про экстраординарный я знал то, что знали все: лекции сверх программы, для троих лучших с потока, не больше. Берёзов в свою тройку попал. В мои годы Никодимов уже не читал.

Двадцать вторая — «Чтение без касания».

Двадцать третья — «Стирание: предел дозволенного и техника затягивания».

Двадцать четвёртая — «Шов. Отчего он виден и как его не оставить».

Четыре лекции, о которых я слышал мельком, а вот дальше начиналось интересное.

Перевернул страницу.

Двадцать пятая — «Укладка чужого воспоминания в ритм сна».

Двадцать шестая — «Поводок. Удержание группы от трёх человек».

Двадцать седьмая — «Голос и жест: как чужая память достраивает недостающее».

Двадцать восьмая — «Заглаживание. Работа по следу».

Двадцать девятая — номер стоит, названия нет. Дальше до конца тетради чисто. Не дописана.

Я закрыл тетрадь, отодвинул дверь и выглянул в коридор. У дальнего окна, ближе к тамбуру, стояли двое военных с одинаковыми сумками и громко обсуждали чьё-то назначение. Я прошёлся сканом по вагону: те же ауры, что при посадке, ни одной новой. Задвинул дверь и сел обратно.

Приказ, вписанный десятерым бойцам одинаково и без единого шва, — двадцать пятая и двадцать шестая.

Мои жесты в чужой голове, поворот через левое плечо и длина шага, которые Кожин видеть не мог, — двадцать седьмая.

Заглаженная память у вечерней смены на воротах крепости — двадцать восьмая.

Всю ту ночь мне разложили по номерам лекций. Оставалось прочитать оглавление.

Двадцать первую я перечитал дважды и попробовал. Не щит — щит чувствуется за версту, а тонкий ровный слой поперёк верхнего слоя, край прижимается к дыханию, чтобы слой шёл вместе с грудной клеткой, а не стоял столбом.

Он встал у меня со второго раза, взял меньше десятой доли источника и держался. Чужой щуп зайдёт, встретит ровное поле и соскользнёт, как вода по стеклу. Впрочем, побочка тоже нашлась: пока слой стоит, глохнешь сам. Минут через двадцать в затылке зазвенело, и я снял.

Вот тут меня и осенило. Человек под таким слоем для моего дара не закрытый и не подозрительный. Он ровный и пустой, как коридор без мебели. Я скольжу по нему и только понимаю, что чисто. Значит, я мог уже стоять с ним рядом. Здороваться за руку. Пить чай.

Я вернулся к началу и посмотрел уже не на слова, а на почерк. Лекции с первой по двадцать четвёртую писаны с голоса: рваные, с хвостами и кляксами там, где ручка уже не поспевала. С двадцать пятой по двадцать восьмую — набело. Ровные строки от поля до поля, ни зачёркивания, ни сокращения. Так пишут, когда списывают с готового и не торопятся. С голоса так не пишут никогда.

На полях двадцать шестой нашлась единственная пометка, карандашом, поверх чернил, нажим слегка тяжелее: «главное дыхание». Рядом дата — четыре года назад. Через десять лет после того, как Берёзов выпустился из Гатчины.

Стало быть, где-то лежит оригинал, и его дают переписывать. Курс, которого нет ни в одной училищной ведомости, ходит по рукам спустя годы после того, как Никодимов перестал читать.

Я достал блокнот и записал три вопроса:

годы, когда шёл экстраординарный курс?

Тройки учеников по потокам?

Где сейчас Никодимов А. С.?

Всё это наверняка можно узнать в Гатчине, в училищной части. Но любой мой запрос туда пройдёт через десяток рук, среди которых, возможно, есть и та, что писала память набело. Пока противник считает, что я ищу сектанта-одиночку, он спокоен. Запрос по Никодимову скажет ему прямым текстом: Воронов понял, откуда умение. Нет уж.

К тому же так у меня выходило две воронки отбора будущих подозреваемых вместо одной. Пономаренко через неделю положит список тех, кто мог пройти «Новоархангельск» в те сутки. А Пётр с его связями в архивах добудет мне списки никодимовских троек, да ещё и тихо, минуя училищную канцелярию. Два списка. Вот и появятся у меня фамилии на пересечении.

В дверь постучали.

— Завтрак заканчивается, — проводница уже держалась бодрее. — Вам сюда принести или в вагон-ресторан пойдёте?

— Сюда.

После завтрака я убрал тетрадь на дно сумки, под бельё, вытянулся на диване и добрал сна — впереди сутки дороги, и ночью выспаться не выйдет. Проснулся сам, без будильника, от привычки, которая будит меня перед любой границей.

За окном тянулись бесконечные постройки центральной колонии. Я глянул на часы: без четырёх минут двенадцать.

Вскоре по коже пошли мурашки, за занавеской мигнул фиолетовый отсвет, состав, практически не сбавляя, прошёл портал. «Павловск».

А вот и полдень.

Я сформировал зов и отпустил.

«Маша».

Секунда. Другая.

«Слышу».

Канал встал.

На расстоянии плеча он берёт пятую часть источника за десять минут разговора. За пару километров крепкого мага опустошает за пятнадцать. А между нами сейчас лежала половина колонии, степь и побережье. Десятки километров.

Я прикинул на ходу. Мой шестой, её пятый. На таком плече нам двоим хватит максимум на десяток слов. Может, на дюжину, если короткими.

Расход пошёл сразу, с обеих сторон, как из пробитой цистерны.

Верхний слой пришёл раньше дальнейших слов, и не отдать его нельзя. Море за стеклом веранды. Песок на половицах. Запах ружейного масла, значит, карабин чищен утром. Ровный счёт без выражения: раз, два, три, четыре — она считала людей во дворе. Ей утекло моё: клеёнчатая обложка, номера лекций, ровные строки набело.

«За мной?»

Ну конечно. Зов означал встречу под куполом. Она уже собиралась.

«Нет. Проездом. Дальше по делу».

Пауза в один удар сердца.

«Письмо. Транспортная. Вокзал. На имя Карандашова».

«Понял. Береги…»

Канал лопнул как перетёртая верёвка. Источник Маши слабее, и она это знала лучше меня, обрезая связь, так и не дослушав.

Я глянул в свой. На дне плескалась едва ли десятая часть. Ну ладно.

Из носа закапало. Я запрокинул голову и прижал платок.

Постучали.

— Да.

— Ой! — проводница застыла в дверях. — Вам дурно? Я лекаря найду, у нас в четвёртом ваго… — она осеклась, глянув на чёрный плащ на вешалке.

— Не надо. Я сам врач, — сказал я в потолок. — Лучше чаю принесите. С сахаром, две ложки.

— Мигом!

Она вернулась. На блюдце лежало три куска вместо двух. Я бросил в стакан два и подумал: а ведь всё равно будет сладко.

Выпил. Потом уставился в окно, на выжженную степь без единого деревца, и просидел так, пока проводница не появилась вновь уже с обедом.

А вскоре за окном показалась зелень. Пальмы вдоль путей, вода в каналах, белые корпуса под черепицей. Состав вкатился под стеклянный купол на чугунном кружеве, а сверху падала живая музыка.

— Стоим сорок минут, локомотив меняем! — прошла по коридору проводница.

Контору Пестовых я нашёл в ближнем крыле, между телеграфом и багажным отделением. Транспортная компания, грузоперевозки: судя по вывеске у входа, возят они всё и всюду, составами по своим дорогам, судами по воде, а в воздушном секторе у них и дирижабельная линия. Ну а где грузы, там и корреспонденция.

Пока шёл через зал, держал скан вполсилы, ловя тех, кто провожает меня взглядом. Носильщик — скользнул и забыл. Дама у расписания — на плащ, с опаской. Мальчишка с тележкой — на дробовик в чехле, с восторгом. Обычный набор. Никто не двинулся следом.

За стойкой сидел приказчик в чёрных нарукавниках.

— До востребования. На Карандашова.

«Карандашов», — усмехнулся я в кулак. В моём кабинете карандаши до сих пор стоят ровным строем, как их поставила она. Пошутила, ничего не скажешь.

Приказчик молча полез в шкаф с ячейками и положил передо мной конверт. Ни документов, ни вопросов, ни книги выдачи. Видно, договорённость тут стояла особая, и не мне её расшатывать.

Я тронул работника щупом, легонько, на пробу.

И съехал как с мокрого стекла. Закрыт. Наглухо, ровно, по всему контуру — артефактная работа, и не из дешёвых. Штатный приказчик пестовской конторы, выдающий пакеты, носил на себе защиту, которую продавит разве что сильная школа с хорошим запасом. Внушить ему ничего не получится, выспросить — тоже.

А вот это радовало по-настоящему.

Я отошёл к колонне и вскрыл конверт.

Плотный лист, ровный почерк, ни одной помарки. И ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться чужому глазу.

'Разместились удачно. Дом хороший, живём словно в лесу — тихо, соседей не слышно. Хозяин возится по хозяйству, придумал себе занятие и доволен. Младшая гуляет только со мной. Все здоровы, чувствуем себя прекрасно.

Если соберёшься написать — почта у нас надёжная: письмо до востребования, Павловский вокзал, контора та же, имя то же. Забирают свои, доходит день в день'.

Внизу две буквы: М. Ч.

И приписка отдельной строкой:

«Окна по-прежнему держу в двенадцать».

Я вернулся к стойке, взял чистый лист.

Писал коротко.

«Еду в „Братск“, по делу, ориентировочно на неделю-полторы. За мной возможен хвост, потому и еду далеко, увожу от вас. Если случится срочное, выходи на Пономаренко. Знаю, что ты ему не доверяешь. Я тоже. Но ему доверяет Филипенко, а я доверяю Филипенко и Софье Михайловне, и с тем, что у тебя на шее, Пономаренко тебе не страшен».

Внизу приписал ещё одну строку и запечатал прежде, чем успел передумать.

Приказчик взял конверт, ни слова не говоря, убрал куда-то под стойку и вернулся к своим занятиям.

Всё. Дело сделано.

До отправления оставалось минут десять. Я прошёл вдоль перрона, снял ауры провожающих. Все чужие для меня, встречаю впервые. Никого из моего вагона, никого от конторы. Чисто.

Дальше состав пошёл на восток, к вечеру добравшись до портала в «Ярцево». Остальная дорога в полудрёме, и к третьему часу ночи приехали в Кипень, небольшой городок у телепорта в «Новоархангельск».

Я уже ужинал, проводница носила дважды, но источник продолжал требовать своё, а тащиться в вагон-ресторан я поленился, выбрав сон. Теперь решил наверстать, взяв в вокзальном буфете двойную порцию, и сел у окна, выходившего на пути.

Поезд уже стоял под парами в свете прожекторов.

Ни одного окна по всей длине. Клёпаные броневые листы внахлёст, поверх старых заплат. Свежие выделялись другим оттенком. Вместо окон — два ряда узких амбразур со сдвижными заслонками, под каждой снаружи наварен скос, чтобы не залетало рикошетом. На крышах вагонов, через один, вращающиеся пулемётные башенки. В голове и в хвосте — орудийные площадки, стволы зачехлены, калибр серьёзный, таким по укреплениям бьют, а не по зверью, шляющемуся по колонии. Позади, на соседних путях, один за другим дожидались четыре товарных состава.

Занятно, что амбразур было много. Слишком много для команды — на каждое купе по щели. Стрелять из этого поезда собирался не экипаж.

— Отход в пять, — сказали над ухом.

Рядом стоял человек в камуфляже, с револьвером и тяжёлым магическим пистолем на поясе.

— Оформление здесь, у дежурного. Хотя вам, — он глянул на плащ и на нашивки, — как инквизитору, и оформлять ничего не надо. Я передам, что с нами едут из ордена. Проходите к любому вагону, купе вам укажут.

— Спасибо, — я кивнул и ещё раз посмотрел на клёпаные борта и заплаты поверх заплат.

— А народу много едет?

— Полный, — служивый усмехнулся. — Мест уже месяца два как нет. Словно праздник.

— С чего вдруг?

— Дык миграция пошла. Раз в три года случается.

Он ушёл дальше, а я остался над остывшей тарелкой.

Полный состав магов. Два ряда амбразур. Расчехлённые орудия в голове и в хвосте.

Люди платили немалые деньги, чтобы попасть на этот состав.

Внутри бронепоезд оказался обычным плацкартом.

Да уж, сюрприз. Снаружи — клёпаная броня, башенки, орудия, каждое по паре тонн, а шагнёшь в вагон — и там тамбур, а дальше пассажирский вагон, как на большой земле: длинный проход, открытые секции по обе стороны, багажные полки, светильник под потолком на каждую секцию. Только вместо окон в наружных стенах — узкие амбразуры со сдвижными заслонками, а под ними откидные столики, поднимешь столешницу — и она дополнительно прикроет смотровую щель.

— Доброе утро, проходите, сударь, билеты, пожа… — проводник оторвал взгляд от бумаг и скользнул по чёрному инквизиторскому плащу, нашивкам ордена. — А… Предупреждали. Занимайте любое место в центральных секциях.

— Любое?

— В «Новоархангельске» подсядут студенты. Вы же не против такой компании?

— Не против, — кивнул я и вошёл в коридор.

Вагон стоял полупустой, занята от силы треть мест, и вся эта треть жалась к голове состава: там, в трёх первых секциях, располагались компании магов, явно приехавших за приключениями.

В третьей сидела компания в дорогих дорожных костюмах — трое мужчин и дама. Один, постарше, с холёными усами, развалился на скамье и как раз поймал за рукав проводника, решившего всё же сопроводить меня.

— Голубчик, я заказывал вагон целиком. Как это понимать?

— Прошу прощения, ваша милость. Миграция-с, состав полный, мест свободных нет. Возможно, по пути назад, из «Балтийска» в «Новоархангельск», сможем выделить вам целый вагон. Сейчас нет.

Усатый набрал воздуху, чтобы возмутиться ещё больше, но увидел меня и молча выдохнул. Разговор тут же затих, дама поправила перчатку, глядя куда-то сквозь меня. Я прошёл мимо, не задерживаясь. Плащ инквизитора работает хорошим успокоительным даже для самого спесивого мага.

Четвёртая секция от головы была пустой. Я сложил сумки наверх, чехол с дробовиком пристроил вдоль стены, под рукой, снял плащ, положил рядом и сел лицом к амбразуре.

Просканировал вагон. Ровные. Все до единого. Ни закрытых артефактами, ни мутных, ауры у всех гладкие. Раньше это меня успокоило бы. Теперь я знал цену такой гладкости: под тонким ровным слоем мог скрываться враждебный мне человек, никак не выдавая себя. Скан больше ничего не гарантировал.

Я отложил эту мысль и просто пересчитал пассажиров. Одиннадцать и я. Кто где сидит, кто чем занят. Дальше видно будет.

А в соседней секции тем временем шёл свой разговор. Слышимость в вагоне отличная, да и голоса у компании громкие.

— Нет, господа, как хотите, а я на этом составе уже два уровня поднял, — говорил кто-то из молодых. — Каждый сезон беру несколько рейсов и катаюсь, пока не убью сотни три тварей. Верное дело. Только бить монстров надо близко, у самых путей, чтобы отдача в источник шла лучше.

— Три сотни, — усомнилась дама. — Водой-то? Двух кувшинов явно не хватит.

— А я экономно. Стрела в глаз — и следующая. Это огневикам раздолье, жги да жги, а нам считать приходится.

— Зато вам кувшины носят, — лениво отозвался усатый. — Ставлю сто на то, что в этот заезд ты и двухсот не убьёшь. Народу на составе — не протолкнуться, всё зверьё разберут раньше тебя.

— Сто пятьдесят, что возьму.

— Я тоже в деле, господа, — подал голос третий и явно брякнул кошельком с монетами.

— А я, пожалуй, воздержусь от ставок, — послышался голос дамы.

Ударили по рукам.

Я слушал вполуха и складывал в голове. Значит, вот как это делается. Рейс за рейсом, туда и обратно, сезон за сезоном — растить источник по крупицам, стреляя из-за брони по зверью, выманенному к путям. Странная, конечно, арифметика получается. На передовой источник растёт в разы быстрее, потому что там его расходуют до дна и по-настоящему, вот только там ещё и умирают. А эти нашли способ получать прирост без риска и платят за него деньгами, а не кровью.

Одни охраняют колонии за жалованье. Другие приезжают пострелять для удовольствия, да ещё и приплатить готовы. Мир большой, всем найдётся место.

Поезд тронулся.

— Ну наконец-то, — с облегчением сказала дама. — Я уж думала, никогда не поедем.

Я посмотрел на часы. Ровно пять утра. Секундная стрелка успела отойти от двенадцати всего на два деления, не больше. По пестовской железной дороге можно сверять часы.

Станция Кипень находилась у самого телепорта, состав едва набрал ход, и по коже пробежали знакомые мурашки, за амбразурой мелькнула бледная фиолетовая дымка. Свет в щели померк, потянуло прохладой, портал в «Новоархангельске» был в горе, под защитой военных.

Четыре дня назад я въезжал в эту крепость с другой стороны, на вездеходе.

Четыре дня. А кажется, что прошёл месяц.

— Из вагона не выходить, — проводник прошёл по коридору. — Остановка техническая, пятнадцать минут. Ждём, пока через портал пройдут грузовые составы, и сразу выдвигаемся.

Проводник открыл дальнюю дверь на перрон, запуская на борт новых пассажиров. Их набилось десятка три: форменные тужурки с зелёными кантами медиков, горы одинаковых саквояжей, молодые голоса, тридцать глоток разом. Судя по лицам, ехали разные курсы — были совсем зелёные, лет по восемнадцать, только-только открывшие дар, а были и постарше, державшиеся с достоинством бывалых.

— Свободные — все наши? — крикнул кто-то проводнику.

— Все ваши, кроме занятых!

Студенты разбрелись по секциям с того конца вагона, на ходу споря, где чья полка и кто с кем. Волна шума катилась по вагону в мою сторону и по пути стихала — секция за секцией, как трава под ветром. Я не гадал почему. По проходу за студентами неспешно шёл старик с седой бородкой и веером морщин у глаз, и молодёжь замолкала при нём сама, без единого его слова.

Полунин.

Я знал, что он собирается со студентами в «Братск», но что мы окажемся в одном вагоне во второй раз, даже не мог подумать.

— Игорь Юрьевич, — старик остановился у моего места, ничуть не удивившись. — Стало быть, снова попутчики. Дорога любит такие шутки.

— Иван Михайлович.

Он сел напротив, окинул меня долгим взглядом.

— В Балтийск?

— В «Братск».

— Так нам и дальше по пути.

Я пожал плечами.

Рядом с ним устроился Юра с толстым справочником под мышкой, кивнул мне как старому знакомому. А ещё через минуту в проходе появился студентик из молодых. Совсем ещё мальчишка, с тощим чемоданом, крутил головой в поисках места.

— Иван Михайлович, а мне не хватило…

— Садись к нам, — не оборачиваясь, сказал профессор.

Мальчишка просиял, шагнул в купе, увидел мой плащ, лежащий рядом на сидении, потом взгляд остановился на нашивках ордена, и сияние сползло с его лица вместе с половиной румянца. Парнишка сел на самый край скамьи, подобрал ноги и уставился в амбразуру с таким усердием, будто за ней уже появились твари.

Зря старался. В щели пока виднелось одно депо.

Пять путей, вырубленных прямо в скале, и все заняты: наш бронепоезд и четыре товарных. Последний как раз выехал из телепорта и остановился на соседнем пути.

Три коротких гудка. Наш ответил четвёртым, длинным.

Поезд тронулся, и за амбразурой поплыли арсенал, часть крепостной стены, приземистое здание комендатуры, вот и вся крепость. Потом ворота, темнота туннеля, и через полминуты в щель ударил свет.

Мы выехали из горы.

Крепость Новоархангельска стояла почти на самой вершине. Поезд, вырвавшись из туннеля, пошёл вниз по виткам склона. С высоты открылся мёртвый город. Он лежал на трёх вершинах, соединённых седловинами, и стекал вниз кварталами. Улицы угадывались по прямым просветам, кровель не осталось нигде, из окон вторых этажей торчали деревья, дороги вспучены корнями.

— А почему мы так тихо ползём? — не выдержал мальчишка на краю скамьи. — Я думал, бронепоезд быстро едет.

— Юра, объясни Ивану, — не отрываясь от бумаг, сказал Полунин. — Тебе всё равно скоро самому стажёров вести, вот и тренируйся.

Аспирант приосанился, будто ему подарили аудиторию. Похоже, к преподаванию он давно примеривался и отмашки ждал как награды.

— Потому что мы не поезд, а голова каравана, — начал он с удовольствием. — За нами четыре гружёных товарных состава, которые спускаются с горы медленно. Мы идём первыми и стягиваем на себя всё, что вылезет к путям, а они по расчищенному следуют позади. Погоним — товарняки отстанут и пойдут по нерасчищенному. Так что скорость у нас не полная, а для дела.

— А трофеи? — Ванька подобрался. — Мы же столько зверья набьём. Макры как доставать будем?

— Макры, — усмехнулся аспирант. — Макры достаются городу и дороге. Всё, что набито с поезда, отходит в казну прибрежного города Балтийска и пестовской дороге. Подчистую.

— Как это? Мы бьём, а они забирают?

— И правильно забирают, — Полунин отложил бумаги. — А бронепоезда, по-твоему, кто снабжает? Снаряды, ремонт, топливо, команда — это всё макры. И стены Балтийска от зверья держат тоже они. Ты сам-то, голубчик, по какому билету едешь?

— По бесплатному… который дорога учащимся выделяет.

— Вот. И проезд твой из этих макров оплачен, и практика. К слову, это единственная колония императора, где налогов нет вовсе. И это уже не один десяток лет держится.

— Офшорная зона, — вставил Юра со смешком.

— Какая зона? — не понял Ванька.

— Не бери в голову, это из экономики. Да и какие тут офшоры — в остальных колониях у нас налоги и так вдвое ниже, чем на большой земле. Меньше некуда.

Пестову, стало быть. Дорога Пестова, охота Пестова, и целая колония живёт без налогов, потому что за неё платит одна фамилия. Я запомнил и отложил к тому, что накопилось за последние дни, вслух ничего не сказал.

Через час, как только поезд спустился с горы и начал петлять между холмами, по проходу пошли служащие с кувшинами, литров по двадцать, без крышек, и расставляли их у ног магов воды.

— Экономьте, судари. Не более двух на мага.

Глухой рёв.

— Есть! — заорали где-то в голове вагона.

Хлопки посыпались из амбразур соседних вагонов, судя по звуку, в них ехали сплошь огневики. Метрах в трёхстах на склоне поднималась серая туша с плоской костяной башкой, и в неё один за другим уходили фаерболы. Огонь ушёл первым, огонь всегда идёт первым: бьёт далеко, накрывает широко, и жалеть его не приходится — знай подпитывай. Следом заработали водники: ледяные стрелы срезали мелочь, появившуюся из укрытий, кто-то из воздушников метнул копьё, а над дальним пригорком закрутило пыльный жгут, не то смерч, не то просто баловство.

Наш вагон в этом почти не участвовал.

— А нам что делать? — заныли студенты у соседней амбразуры. — Может, хоть по мелким? Мы бы тоже…

— Чем? — обернулся Юра. — Клизмой? Вы медики, ваша магия зверя не берёт. Ваше дело сейчас другое: щупайте. Тянитесь к тварям, ловите их ауры, учитесь различать. Когда ещё вы столько зверья разных видов встретите? Миграция идёт, её саму чувствовать надо. У кого из вас задатки зоокинеза? Двое? Вот вы и пробуйте, только мелких берите, самых глупых. Остальные — сканируйте и запоминайте.

— А чего господа не стреляют? — Ванька кивнул в сторону головной секции, где аристократы преспокойно пили кофе.

Ответ прилетел сам, из-за перегородки.

— Мы бы и постреляли, юноша, да смысла нет, — лениво отозвался усатый. — Тут зверь идёт штучно, на всех не хватит: пока один вылезет, в него полсостава разрядится. На равнине валят скопом, вот там каждому достанется. А у стен Балтийска их и вовсе в кучу сгоняют, приманкой. Своё мы возьмём там, а не здесь.

Полунин начал работать тоже не сразу, а только когда состав объехал очередной огромный холм и лёг на равнинный путь.

Из распадка выкатился платибелодон — туша больше грузовика, лопата вместо нижней челюсти, шкура складками. Таких я в колониях навидался: медлительные, тупые, страшные только массой. Этот вылез на открытое пространство, повёл башкой — и вдруг развернулся и ударил в бок собственному сородичу.

— Начал! — взвыли студенты. — Иван Михайлович начал!

— Тихо вы! — шикнул на них Юра. — Смотрите лучше, как профессор работает. Сканируйте, запоминайте каждый заход. У кого дар откроется, по этой памяти учиться будете.

Старик сидел напротив меня, не глядя в амбразуру, и держал два пальца у виска. Лицо спокойное, дыхание ровное.

Платибелодон разметал своих, прошёл сквозь мелочь, как каток по мелким камням, вышел на открытое пространство и встал боком к путям. В подставленный бок ударило разом с полдюжины магических снарядов из амбразур. Туша сложилась.

А из распадка уже выходила следующая — и тоже пошла не туда, куда собиралась.

Юра тем временем и сам тянулся к зверью: взял кого-то помельче, судя по тому, как у путей заметалась и завертелась волчьего склада тварь, огрызаясь на пустое место.

— Не так, — обронил Полунин, не открывая глаз. — Ты ей волю ломишь, а воля тебе не нужна. Не борись — подведи. Подставь её под удар, и всё. Видишь платибелодона? Веди своего ему под ноги. Или к поезду, кто-то с поезда запишет победу себе, пусть. Ты-то знаешь, что без тебя тварь бы не подставилась.

Я не смотрел на тварей. Я смотрел на старика и мерил.

Петра я видел в деле у храма, когда из портала вывели сколопендру в роговых пластинах, метров шести. Мария тогда порвала чужой поводок, и Пётр перехватил тварь на лету, развернул на сектантов и держал весь бой. Сильнейшая работа, но он держал одну, на пределе, в голос, и после того боя его шатало. Волков против Петра — мелочь: рыскунов друг на друга натравить, крупную взять с натугой и ненадолго, а после сидеть с серым лицом.

Полунин брал тушу в шесть с лишним тонн, как берут котёнка за шкирку. Доводил, ронял под чужой залп, отпускал, и следующая шла у него уже через десяток секунд. И он не терялся между двумя тварями, ещё успевал выслушать Юру и поправить его технику.

Значит, вот где верхняя планка. Пётр — сильный. Полунин — на голову выше Петра. А Волкова к этому лучше вовсе не подпускать.

Мой собственный зоокинез так и не открылся. На пятом уровне должен был, но дар видеть попаданцев вытеснил, так это объяснял Пётр. Зверя на поводок мне не взять никогда.

Зато зверю можно солгать.

Хотя, может, тоже развлечься? Поиграть на инстинктах тварей, внушая им про лёгкую добычу где-то рядом. Но нет, не стоит. Мне ещё работать, а источник после общения с Марией наполнился лишь на две трети, и жечь его ради развлечения, когда тут и без меня справляются, смысла нет. Но, признаюсь, мне было интересно наблюдать, как работают другие.

Заодно следил за аристократами из соседней секции. Четвёртый уровень у дамы, пятый у водника и усатого, у молчаливого землевика шестой. Сами по себе ничего особенного, но связки заклинаний у всех четверых стояли непростые, обкатанные, такие в учебниках не печатают. Родовые. Такое копится поколениями и чужим не показывается. Что ж, хоть посмотрю.

— А вы так можете? — Ванька, осмелев, повернулся ко мне. — Инквизиторы же тоже маги жизни. У вас же…

— А ну цыц! — Юра дёрнул его за рукав. — Нашёл, кого спрашивать. Смотри лучше, как профессор работает.

Сам он, впрочем, глянул на меня с тем же вопросом в глазах — только вслух не задал.

— Сударь, — над ухом возник проводник. — Не желаете сверху посмотреть? У нас два смотровых купола на вагон, один сейчас свободен, аккурат напротив соседней секции. Инквизиции — без очереди.

А почему бы и не посмотреть?

По дороге к лесенке снова глянул на соседей. Усатый работал вальяжно, не вставая, — три огненных шара подряд, пауза, ещё три, и каждый ложился точно. Дама поднимала обе руки, и воздух за щелью густел: воронка срывала с земли щебень и хлестала им по зверью широкой горстью. Водник цедил из кувшина тонкую струйку, та леденела у пальцев и уходила короткими злыми стрелами. Землевик не пускал в щель ничего — держал ладонь на раме, и перед бегущей тварью земля вставала гребнем, ломая ей шаг, а дальше добивали другие.

Красиво работали, ничего не скажешь. Экономно.

Проводник спустил лесенку, и через минуту я стоял в металлическом куполе на крыше. Круговой обзор через смотровую щель, сам купол свободно ходит по кругу, на уровне рук две амбразуры под кисти — огневая точка боевого мага. Я повернул купол по ходу.

И сначала не понял, что вижу.

Равнина шла до горизонта. И она двигалась. Серо-бурая бугристая шевелящаяся масса, в которой угадывались спины, горбы, костяные щитки. Словно рябь на воде, только размером с уезд.

Миграция раз в три года бывает большой. Внутри большой ходят волны. Та, что катилась сейчас через равнину нам навстречу, мелкой не была.

Я начал считать крупных, но бросил. Их было минимум три десятка в одной только ближней полосе. Броненосцы. Двое шестиногих, каждый выше пятиэтажного дома, шли ровно, не спеша, и мелочь расходилась перед ними сама. Дальше, у кромки, что-то стояло неподвижно, и я не сразу отделил его от развалин.

Позади, в километре, по расчищенному пути ползли четыре товарных.

Пулемётные башенки на соседних вагонах провернулись, стволы пошли по дуге, захватывая секторы. И замерли. Магам подпитка придёт сама, а патроны в этом составе не растут. Значит, пулемёты держат на тот случай, когда магии уже не хватит.

Ударило главным калибром. Поезд содрогнулся.

Ещё раз.

Ещё.

Орудия больше не делали пауз — били подряд, в темп, как молот по наковальне.

Восемьсот метров до кромки.

Пятьсот.

Триста.

Рука невольно потянулась к кобуре.

Сто.

Дальше считать смысла не было.

Волна тварей вошла в зону огня, и передней линии просто не стало. Полсотни амбразур с левого борта ударили разом. Огонь пошёл первым. Огонь всегда идёт первым. Следом лёг лёд, за льдом полетели камни и воздух.

Вторая волна тварей шла по телам первой, проваливаясь в мягкое.

Ударило главным калибром в голове состава. Через полсекунды в хвосте. Дрожь по раме состава, купол тряхнуло, с потолка сыпануло ржавой пылью, в зубах зазвенело. Ещё раз. Ещё. Орудия работали в темпе, и между двумя ударами я успевал сосчитать лишь до трёх.

Третий снаряд разорвался иначе, без осколков, над местом падения развернулась огненная воронка, она выжгла круг шагов в тридцать и опала. В дело пошли макры.

Часть зарядов была усилена магическими кристаллами, и снаряд ложился огнём, воздухом, водой или камнем. Ближе к хвосту ударили воздушным, и серый жгут прошёл над полем наискось и уложил мелочь, словно косой.

Шестиногий принял простой снаряд в грудь. Сел на задние, поднялся, пошёл дальше. Второй, магический, снёс ему башку, и туша прошла ещё десяток шагов, прежде чем завалиться поперёк собственного следа. Мелочь полезла на неё как на холм.

Никто не разбегался. Миграция не разбегается, у неё есть направление, а поезд шёл поперёк.

Скорость мы не сбросили. Ни на километр. Правило тут простое: встал — значит, умер. Машинист его знал, и всё, что творилось вокруг, его не касалось.

А под колёсами состава хрустело, тащило, било в раму. Кто-то довольно внушительный проехал так метров двести, цепляясь за днище, пока не сорвался.

Я провернул купол по кругу.

С правого борта — спины. Те, кто перевалил пути раньше, чем мы оказались на них. Твари уходили вслед волне и не оборачивались. Миграция не разворачивается. По уходящим не бил никто, незачем. Полоса там лежала вытоптанная до земли, по ней волна уже прошла.

Слева клином шли броненосцы, главный впереди, остальные в его след. Второй шестиногий держался в четырёхстах метрах, параллельно путям, и в его сторону не бил никто: далеко, не достанут, а лишь разозлят.

Купол на соседнем вагоне занимал огневик. Из его амбразур хлестало длинными языками, вниз и вбок, по крыше тянуло гарью и жжёным мясом. Металл вокруг его рук налился вишнёвым, как заготовка у кузнеца перед ударом молота.

Я не тратил источник. Я считал.

Ширина полосы. Волна шла лентой поперёк дороги, километров семь, может, восемь. На такой скорости двенадцать минут. Двенадцать минут вот этого.

Плотность. У самой насыпи крупных больше, чем в двухстах метрах, и разрыв растёт. Значит, часть привлекла не миграция, а шум и кровь сородичей, и чем дольше мы здесь, тем больше их станет у путей.

Расход. На крупную тварь из амбразур уходило по пять-шесть зарядов. Мелкой хватало одного, да её всерьёз никто и не брал, сама гибла под общим накрытием. Роскошь. Так работают первые минуты боя.

Позади, в километре, по расчищенному ползли четыре товарных. Ради них всё это и затевалось. Мы идём, чтобы прошли они.

Рука так и лежала на рукояти револьвера, убрал её.

Рёв снаружи стоял сплошной, без отдельных голосов.

Пятая минута.

На седьмой я заметил, что тварей стали валить ближе.

Раньше их разбирали метрах в ста, на подходе, и до насыпи доезжали ошмётки. Теперь били в полста. Потом в тридцати. Один из броненосцев дошёл до самого щебня, ткнулся в него мордой и только там сложился, так что я успел рассмотреть сколы на его щитках.

Вода у водников закончилась. Двух кувшинов хватает надолго, если считать каждую стрелу, а считать тут уже никто не мог.

Огонь пошёл реже и короче. Уже не шары, а короткие плевки в упор.

И тогда над крышей впереди идущего вагона провернулась башенка. Ствол пошёл вниз, поймал скопление тварей и застучал. Через полминуты вступила вторая, потом третья, и по крышам посыпались гильзы, как горох по жести.

Восьмая минута. Бой.

Сверху я разглядел всё, что мог, а огневая точка подо мной простаивала. Внизу дробовик и свои, а сюда пусть лезет тот, кому есть чем работать через эти амбразуры. Я развернул купол, нащупал ногой лесенку и спустился.

В вагоне стояла духота. Водники высушили воздух до звона, в горле першило, тянуло горелым. По проходу катался пустой кувшин, и никто его не подбирал.

Проводник обнаружился на потолке. Из лаза в тамбуре торчали его сапоги, вниз сыпались гильзы, митральеза над головой стучала коротко, по три-четыре. Служивые с началом волны разошлись по пулемётным гнёздам, вот и весь секрет, куда пропала обслуга.

В третьей секции работали всерьёз. Землевик так и не убрал ладонь с рамы и наружу не смотрел вовсе, а перед составом одна за другой вставали земляные гряды, ломали тварям шаг и роняли их под чужие удары. Из четверых он тратил меньше всех и мог тянуть так хоть до вечера. Усатый снял сюртук, закатал рукава и бил уже не крупными, а по одному, коротко и зло. Дама бросила перчатки под скамью и одну за другой закручивала воронки, проходившие через ряды монстров.

Молодой водник сидел на корточках у кувшина и цедил из него по капле.

— Проводник! — крикнул он вверх, в лаз. — Кувшин! Хоть полкувшина!

— Не могу-с! — отозвались сверху между очередями. — Всё роздано! У стен ещё подвезут!

И митральеза застучала дальше.

Про спор на сто пятьдесят уже никто не вспоминал.

Полунин сидел, как и сидел: два пальца у виска, глаза закрыты, только воротник расстёгнут и на виске мокро. Ещё недавно он работал как на кафедре: довёл, подставил, уронил, дал студентам досмотреть. Теперь как орудийный расчёт: подвёл, сбросил, взял следующую, и ни одного лишнего движения. Юра держался рядом тем же манером, справочник валялся под скамьёй, и поднимать его аспирант не собирался.

Студенты молчали. Три десятка человек в хвосте вагона, и ни одного голоса. Двое с задатками, те, кому утром велели брать мелочь поглупее, сидели с закрытыми глазами и больше не улыбались.

— Иван Михайлович, а долго ещё… — начали из хвоста.

— Не мешай, — Юра не обернулся и глаз не открыл.

— А их не убавляется, — сказал Ванька, глядя в щель.

Ему не ответили.

Я вытянул чехол и набил дробовик картечными. Антимагические с алой насечкой не трогал: те под револьвер, и по зверью они бьют впустую. Макр во втором стволе револьвера уже набрал четверть заряда, через десять минут можно будет бить из него вполсилы. Только что он тут решит? Мой полный разряд стоит одного фаербола усатого, а пушка одним макровым снарядом выжигает круг ценой в сотню таких. С этой арифметикой лезть к амбразуре — всё равно что плевать в реку.

На одиннадцатой минуте поднялись развалины.

То, что стояло у кромки, и что я тогда не сумел отделить от битого камня, встало на шесть длинных ног. Высотой с пятиэтажный дом на три парадных, голова маленькая, посаженная низко. Туша пошла к путям наискось, широкими шагами.

— Коллембола, — на выдохе сказал Юра, и мне показалось, что его услышал весь вагон.

— Заслонки! — рявкнули из лаза. — Судари, заслонки закрыть! Живо!

Закрыли только студенты. Остальные пассажиры от щелей не отошли: там добыча, за неё заплачено деньгами.

— Амулеты не в счёт, — не открывая глаз, обронил Полунин. — Держат мгновение. Дальше всё.

В тварь ударили из трёх вагонов разом. Огонь, лёд, чей-то каменный клин. Она приняла это на ходу и не сбавила.

Полунин повернул голову к борту. Пальцы у виска дрогнули. Секунда. Другая. Он вернулся к зверю, которого вёл.

Сорок метров.

Голова мотнулась снизу вверх.

Первый плевок лёг по вагону впереди нашего. Из пасти вырвался рваный ком, развалившийся на подлёте. Крышу там вскрыло с шипением, повалил белый густой дым, и из переднего тамбура закричали в несколько голосов.

Пасть твари открылась вновь.

Теперь она била по нашему вагону. Краем, по крыше в районе первого купе. Металл зашипел, дым полез в амбразуры и в щели заслонок, резало глаза, драло горло, люди кашляли и лезли под скамьи, прикрывая лица рукавами.

Крыша над первыми секциями поплыла. Пятно с ладонь, с голову, с колесо. И всё это капало вниз.

Дама в третьей секции вскинула обе руки. Воздух под проеденной крышей уплотнился и встал плёнкой, кислотная капель полилась на её щит и зашипела уже там, наверху. Потолок сыпанулся в проход. Усатый метнулся во вторую секцию и выдернул оттуда двоих в коридор. Землевик снялся с рамы последним.

Водник вскочил, шагнул и запнулся о собственный кувшин, им же брошенный под ноги. Упал между скамьями.

У дамы кончилась мана, и её щит просел на глазах. Она сунулась свободной рукой в кошель с макрами, но пальцы не слушались.

Щит лопнул.

Полилось воднику на колени и ниже. Штанины поплыли вместе с кожей, пошёл пар. На шее у него полыхнуло и погасло, амулет отработал своё мгновение честно. Водник ударил по ногам ладонями и заорал.

Кислота протекла ниже и у самой стенки прожгла пол насквозь. В дыре замелькали шпалы.

Проводник слетел со своего лаза, на ходу сдирая куртку, накрыл ему ноги. Куртка задымилась вместе с рукавами. Он отдёрнул руки и уставился на ладони.

Водник кричал на одной ноте, набирал воздух и снова.

Ниже колен там спасать нечего, это читалось с одного взгляда. Я было кинулся к нему, но из дыры в полу вылезла плоская тварь размером с кошку, из тех, что цеплялись под вагонами. Я шагнул и вбил её каблуком обратно, под колёса. Даже железа не потратил.

Обернулся. А к раненому уже пробрался Ванька, на ходу выдёргивая ремень из штанов. Из хвоста бежали ещё двое, у одного в кулаке бинт.

— Выше колен вяжи! Оба жгута! — я поймал второго за плечо и развернул: дама сидела в проходе, держа перед собой руку с дымящимся рукавом. — Этой руку. Промыть нечем, значит, срезай рукав и вяжи сухим.

Мальчишка кивнул и присел к ней. Ванька уже затягивал ремень над коленом водника. Губы белые, глаза нараспашку, но руки делали.

Коллемболу достали с хвоста состава. Первый снаряд ушёл мимо, второй разорвался под ней, третий был усилен макровым. Земля под тварью вздыбилась и взяла её за ноги. Туша просела, упала на брюхо, и из неё потекло. Трава задымилась, а мелочь, сунувшаяся к туше, вмиг была сожжена кислотой.

За моей спиной, сквозь крик, дым и топот, Полунин сидел с пальцами у виска.

Он всё ещё кого-то вёл. Платибелодон. Туша в шесть с лишним тонн шла вдоль путей метрах в пятидесяти. Полунин подводил её под чужой залп, как делал весь день, тупую, медлительную, послушную.

А в вагоне кричали.

Старик дёрнулся. Открыл глаза. Пальцы сползли с виска и легли на колено.

Секунду он сидел пустой.

Платибелодон встал. Повёл башкой. И пошёл на крик. Видел я его теперь целиком, и не в смотровую щель. Плевок коллемболы маленьким не бывает. Три первых секции и тамбур были без крыши и части левого бока, который попросту поплыл от воздействия сильнейшей кислоты.

Дыру в полу, из которой лезло, накрыли бронещитом, снятым с амбразуры, и по нему уже топали. Поезд хода не сбавлял, его дело идти вперёд, а не считать наши дыры.

Кинул взгляд на раненых. Один тяжёлый, водник. Дама, рука. Остальное — ожоги по мелочи да дым в лёгких. Вагону же перед нами досталось больше: оттуда неистово кричали в десяток глоток. Тяжело ранены. Амулеты выкупили у кислоты первые мгновения, да и воздушников в том вагоне оказалось побольше, чем в нашем. Они смогли удержать щиты над головами, пока народ выбирался из-под тающей крыши.

И весь этот крик, кровь и палёное кислотой мясо манили тварей к двум вскрытым вагонам.

Платибелодон шёл на это. Ему даже выбирать не приходилось.

Сорок метров.

Работать по нему могли двое: передний вагон и наш. Передний вскрытый, его стрелкам сейчас не до работы, да и вышел зверь из их сектора. У нас третья секция пустая: землевик снялся с рамы, сидел на полу и тяжело дышал, у дамы перематывали руку, ну а водник лежал. Задний вагон бил по своему сектору и нашего не видел. Главный калибр так низко не опустишь.

Тридцать.

Кислота съела не только крышу. Она стекла по наружной обшивке, и весь оплывший борт над первыми секциями держался на честном слове. Шесть тонн войдут в него, как палец в растаявшее масло.

А за этим бортом, на полу, сидел Ванька и затягивал ремень на ноге водника.

— Юра! — Полунин повернул голову.

Аспирант вжал пальцы в висок, побледнел. Из носа у него сразу потекла кровь.

— Не держу! — выкрикнул он. — Тяжёлая тварь.

Двадцать пять.

Дробовик в руках. Картечью в такую тушу можно хоть до вечера палить — не пробьёт.

Зверя на поводок мне не взять.

Зато зверю можно солгать.

О чём врать, думать не пришлось.

О чём спорят в учебниках, когда пишут про миграции, я не помню.

О чём не спорит самец платибелодона в сезон гона, знает любой охотник.

Я не полез ему в волю. Воли там на две ложки, и та не по моей части. Вошёл выше, в горячее и мутное, где у него лежит всё сразу: тяжесть тела, голод, жар от гари, чужой визг. Ни одной мысли. Месиво.

И закинул в это месиво образ самки.

Не картинку, а запах и след. Мол, прошла только что. Левее. Уходит.

Подбросил и отпустил.

В ответ в меня вошёл жар, тяжесть, голод и то, о чём в приличном обществе молчат. Я взялся за поручень, пошатнулся, глядя на свои сапоги.

Врать дольше секунды у меня бы не получилось, но дольше и не понадобилось. Его всю дорогу тянуло туда же, куда и всю волну, я только напомнил, куда именно.

Платибелодон задрал башку и взревел. Не так, как ревут на боль. Протяжно, с переливом, аж стёкла бы задрожали, будь они тут. Развернулся на месте, снеся попутно несколько средних тварей, и пошёл влево, вперевалку, набирая ход, ошеломлённый и целеустремлённый одновременно.

— Позвало его! — крикнули из прохода. — Вот те крест, позвало! Ломанулся, как жеребец!

Кто-то нервно засмеялся. Усатый сказал, что зверь дурной, а дурные живут дольше.

Ванька головы не поднял. Он затягивал второй жгут на ногах водника.

Я обернулся.

Полунин смотрел на меня. Когда рядом легла моя работа, профессор пытался вернуть контроль над монстром и поэтому всё увидел.

Расспрашивать он не стал. Да и я объяснять не собирался.

Старик достал платок, вытер пальцы, сложил его вчетверо и убрал в карман. Потом расстегнул верхнюю пуговицу кителя.

Полоса кончилась на тринадцатой минуте, и последние, отставшие от волны твари ушли влево, к лесу, даже не пробуя догнать состав. Стрельба стихла сначала в голове, потом у нас, потом в хвосте, и в наступившей тишине сделалось слышно, как в вагоне кричат и как громко стучат колёса.

Полунин встал, снял китель, повесил его на крючок аккуратно, будто собирался читать лекцию, закатал рукава до локтя и первый раз за весь день заговорил в полный голос.

— Столики опустить. Тяжёлых на скамьи, ходячих в проход к стенке. Третий курс ко мне, второй на жгуты и повязки, первый держит и подаёт. Кого тошнит — отойдите в сторону и возвращайтесь, дело житейское.

Из переднего вагона к нам понесли раненых. Обожжённых набралось девять человек, четверо тяжёлых. Их тащили на снятых столешницах, в проходе теперь не шагнуть, а студенты в тужурках с зелёными кантами, всё утро просидевшие без дела, наконец занялись тем, ради чего их и везли.

Второй курс вязал и перевязывал, третий работал по кровотечениям, а первогодки держали, подавали и говорили с ранеными о всякой ерунде, потому что разговаривать с человеком, пока его штопают, тоже часть ремесла. Мелкое затягивали магией на месте: небольшие ожоги, рассечение, полопавшиеся от кислоты и жара сосуды. На большее их уровней не хватало, и никто не геройствовал, Полунин за этим следил. Одного мальчишку вырвало в тамбуре, он вытер рот рукавом и вернулся, и никто ему ничего не сказал. Другой, лет девятнадцати, работал спокойнее и быстрее старших, и Полунин дважды отправлял к нему тех, с кем не справлялись старшекурсники.

Проводник вскрыл вагонный неприкосновенный запас: ящик эликсиров первой помощи пестовской мануфактуры. Лили, не жалея. Новую ногу эликсир не вырастит, но ожоги под ним переставали гореть, и люди замолкали один за другим, пока в вагоне не остались только звуки обычной работы: рвут ткань, считают, просят подержать.

Вода тоже нашлась. Из локомотива по цепочке передали резерв, четыре канистры из машинного запаса, и первую тут же вылили на ноги воднику. Поздно, но всё-таки легче.

Полунин просидел над ним дольше, чем над всеми прочими вместе. Кислоту магией не выведешь, её только смывают, а всё, что она успела съесть, придётся резать в госпитале, и старик не скрывал этого ни от кого, включая самого раненого. Он остановил кровь, снял боль и держал парня в сознании, а тот в сознании держаться не хотел и всё порывался посмотреть вниз, но профессор ровным голосом советовал ему смотреть лучше на потолок, там интереснее.

Аристократы притихли и никому не мешали. Усатый, без сюртука и с закатанными рукавами, полчаса держал на весу ногу незнакомому человеку из переднего вагона и, кажется, забыл, что держит. На мальчишек он при этом смотрел, не отрываясь, как глядят на чужую работу, какую впервые видят вблизи. Дама с перевязанной правой рукой левой распускала на полосы что-то из своего гардероба, явно недешёвое, и подавала студентам. Землевик помогал остальным.

Проводник с помощью огневика из второй секции, которого вытащил усатый, вскипятил чай и разливал левой, правую он держал на весу, замотанную по самые пальцы. Кто-то из первокурсников грыз походные галеты, держа их грязными руками.

Юра сел на пол в проходе, привалившись спиной к скамье. Руки у него оставались в чужой крови до локтя, и он их не вытирал.

— Игорь Юрьевич, — сказал он, глядя перед собой. — Утром Иван у вас спросил, а я его одёрнул. А спросить-то надо было. Вы же тоже маг жизни. Почему зверя не берёте?

Я перевёл на него взгляд. Ответить не успел: Полунин, не отрываясь от чужого запястья, поднял свободную руку.

— Позвольте, я.

Старик завязал узел, проверил его пальцем и заговорил, не оборачиваясь.

— Ты, голубчик, за сезон поднялся почти на уровень и решил, что понял, как растёт умение. Зверь дёшев. Зверей вокруг тысячи, каждый с отдачей, и каждый прост: голод, страх, самка да чужой запах. Одна комната, и та без мебели, заглянул — и всё увидел. Ты за лето перещупал их сотни, оттого и пошёл вверх. Это не заслуга, это изобилие.

— А человек?

— А человек это сорок комнат. Половина заперта, в остальных темно, а то, что тебе нужно, хозяин сам от себя спрятал в дальней, под половицей, и дорогу туда забыл. Работа по человеку это не «взять и повести». Это войти тихо, найти в темноте нужное, не своротив мебели, и выйти так, чтобы хозяину дурно не сделать, или сделать тихо, чтоб тот не узнал, что в доме кто-то был. И расти в ней негде. Зверей тебе хоть отбавляй, а сотню людей для упражнений никто не выдаст, а кто выдаст, от того беги без оглядки. Оттого по людям растут в разы медленнее, растут в одиночку, и показать эту работу нельзя, она вся внутри чужой головы.

Полунин ещё раз проверил, хорошо ли затянул бинт, и посмотрел на аспиранта.

— Так что не путай, голубчик. В инквизиторы не списывают тех, у кого со зверем не задалось. Туда уходят лучшие, делать самую тонкую работу нашего ремесла, и делать её там, где нет ни зрителей, ни аплодисментов, и где никто никогда не крикнет тебе «браво». И спрашивать такого человека, силён ли он по своей части, — всё равно что спрашивать хирурга, глубоко ли он режет.

Юра посмотрел на свои руки.

— И вот что ещё. С Ивана спроса нет, ему восемнадцать, и он спросил вслух, как и положено в его годы. А ты утром цыкнул на него, но глазами спросил ровно то же самое. Это хуже. Тебе через год своих стажёров вести.

Старик вытер пальцы о поданную воздушницей тряпку и повернулся ко мне.

— Игорь Юрьевич, простите моих. С первого курса учу их спрашивать всё подряд, потому что медик, постеснявшийся спросить, рано или поздно кого-нибудь уморит. А различать, у кого и как, на это у меня в программе часов не отведено.

Я кивнул и глотнул чаю. Сладкий, две ложки. Проводник не спрашивал.

Ванька сидел на полу у скамьи, привалившись к ней спиной, и держал кружку обеими руками, потому что одной у него не выходило.

К обеду равнина закончилась.

Впереди из зелени поднялась серая стена, высотой с двадцатиэтажный дом, с башнями через каждые триста шагов. Дорога легла вдоль неё, оставив между собой и кладкой метров триста. Дальше, километрах в трёх, за краем стены виднелась ровная синяя полоса, и я не сразу понял, что вижу море.

Земля по левую руку выглядела вспаханной неумелым работником: воронки, оплывшие ямы, выжженные проплешины, битый камень. Чем ближе к путям, тем мертвее, а метрах в трёхстах уже начинались кустарник и первые деревца, дальше рощи, дальше нетронутый лес. Справа от дороги, до самой стены, росла обычная трава.

В пятидесяти метрах от полотна лежали кучи. Распотрошённые туши, сваленные одна на другую, и над каждой стоял купол. Перед нашим составом их снимали одну за другой, как крышки с кастрюль. И от леса сразу пошло движение.

— Ну и стол накрыли, — Ванька повёл носом. — За версту звать будет.

— Приманка, — сказал Юра, дожёвывая хлеб и ни капли не поморщившись от вони. — Купол и маскирует, и запах держит. Снимут перед поездом, и из леса потянутся твари. А пока накрыто — ничего нет.

— А после нас? — спросил Ванька.

— А после нас выпускают команды. Добить подранков, снять макры, стащить всё в кучу, и накроют заново. К следующему рейсу приманка готова.

Я смотрел на это всё и складывал. Стены осаждают круглый год, гарнизона на такое не напасёшься. А тут за тебя это делают пассажиры. Сами платят за билет, сами тратятся на амулеты и дополнительную ману. Да и уезжают потом довольные. Приманка бесплатная, из тех же тварей. Работа зачистных команд окупается макрами, а макры покрывают колонии налоги. Продумано складно.

Придумал это не охотник. Охотник считает добычу, а тут считали иначе: билет, макр, налог, и всё сошлось в одну колонку. И не в кабинете считали. В кабинете не додумаешься сгребать падаль в кучи и накрывать куполом, чтобы за ночь запах не выветрился. До такого доходит тот, кто сам стоял на щебне и смотрел, как маги от скуки палят в окно.

Почерк я знал. Два вагона под почтовые, чужой глаз скользит мимо, а внутри кожаные диваны и гараж. Тот же ход: чужая привычка работает на тебя, а платить за неё не надо.

Захар говорил, чей это приём. Деда, которого в семье звали так до последнего младенца. Значит, дорога его, и это его. Внук держит завет ломом, а дед держал вот этим.

У второй кучи состав отработал минуты за три, буднично, без крика и без азарта. Из амбразур било вяло, счёт никто не выкрикивал, а усатый к щели даже не подошёл, он остался сидеть, глядя в проход, где студенты пересчитывали бинты.

После перегона здешняя бойня смотрелась как тир при трактире.

— Быстро доехали, — сказал Ванька.

Проводник, собиравший по секциям стаканы, хмыкнул.

— Это у вас, сударь, быстро. Я на этой ветке двадцать второй год. Бойня у стен — вот и вся наша война, а миграцию на перегоне, да ещё и такую большую, вижу второй раз в жизни. Чтобы с коллемболой, так и вовсе впервые. Про такой рейс годами рассказывать в местных трактирах будут.

— М-да… — подал из коридора голос усатый, — а в трактир сходить — это идея здравая.

Проводник кивнул и пошёл дальше.

Юра, сидевший напротив меня, задрал голову к моей багажной полке.

— А сумки-то у вас седельные, — сказал он. — С креплениями под багажник и тяжёлые. Где мотоцикл? На грузовом следом едет?

— Нет. Списал. Отправил посылкой домой.

— Так вы что, без колёс?

Я кивнул, чего тут скрывать?

— Тогда вам в Балтийске к Моисееву заглянуть надо.

— К кому?

— Ну, Гена Моисеев, моторист. Его вся округа знает. Мастерская за складами, на отшибе, любой покажет. Руки золотые: соберёт что закажете и из чего скажете, да и достать через него можно и то, чего в лавках отродясь не бывало.

— Да зачем ему Гена? — Полунин не поднял головы от списка, что готовил на раненых. — При мастерской его приятель обитает, старик. Из ваших, из отставных. Вы его наверняка знаете.

— Как фамилия? — спросил я.

Он повернулся, глядя в потолок и вспоминая.

— Морозов.

Морозов.

Сразу вспомнил разговор с друзьями, когда они мне помогали в Хельсинки. Я тогда спросил Пашу, почему у него позывной «Кью». Паша хмыкнул и сознался, что сам толком не знает: прилипло и всё. Позывные в ордене раздавал Морозов, тот, что пришёл из госбезопасности. Сам придумывал, никого не спрашивал, и оспаривать не приходило в голову. Паша разок поинтересовался у него, почему «Кью», и получил в ответ:

«Потому что сидишь в мастерской и делаешь вещи, от которых потом зависит всё».

Паша не понял: «И что, это Кью?»

— «Ага».

На том объяснение и кончилось.

Волков тогда обронил, что Морозов слыл странным. А Паша заступился, что не странный, а другой. «Иногда скажет что-нибудь, сидишь потом и думаешь: откуда он это знает вообще? Такие вещи знал, которые… многие специалисты не знают».

Я ещё отложил себе на потом: поинтересоваться при случае, какой позывной достался Петру.

Вот и наступило это «потом».

— Знаю, — сказал я Полунину. — Заочно.

Старик кивнул и вернулся к списку, а я допил остывший чай.

Поезд вильнул к стене, не дойдя до моря совсем немного, и из щелей пропали и берег, и вода. Открылись ворота туннеля, состав нырнул под свод, в вагоне потемнело, а через минуту мы уже стояли в каменном мешке. Рядом с десяток путей, на двух дальних дожидались гружёные составы, вдоль стены тянулась платформа, и стены уходили вверх на добрых полсотни метров. Сверху мелкая решётка и голубое небо без единого облачка.

— Из вагонов не выходим! — громко объявил проводник. — Ждём последний товарный и зачистку!

Составы втягивались один за другим, лязгали стрелки. Потом снаружи заходили маги в брезентовых робах, и по обшивке пошёл частый стук.

В нашем проломе возникла усатая физиономия в туго затянутом капюшоне.

— Ого! — сказал мужчина, оглядев вскрытые секции. — Знатно вас разделало. Все живы?

— Все, — отозвался проводник.

— Чем это вас так?

— Коллембола. На равнине попалась.

— То-то я гляжу… — зачистчик поцокал языком. — Дурная в этом году миграция: то запаздывает на пару дней, а то вот такое устроит.

— Не то слово, — проводник махнул рукой. — Будто сговорились всей степью за один день пройти, а не растягивать на неделю, как прежде.

Тут зачистчика окликнули снизу, он гаркнул: «Держи!», перегнулся через рваный край, и под вагоном коротко полыхнуло. Потянуло палёным.

— Шустрая, зараза, — сообщил мужик и пропал.

После зачистки появились санитары. На носилках унесли водника. Полунин что-то быстро втолковывал им, пока мага перекладывали. Остальных пострадавших повели следом, всех до единого, и даму с перевязанной рукой, и усатого с ожогом в пол-ладони, давно им самим забытым.

В коридоре один из пассажиров, военной выправки, упёрся:

— У меня ссадина, сударь. Сса-ди-на.

— Так положено-с, — служащий даже не сбавил шага. — Ссадина от твари — не ссадина, а вопрос. Вдруг яд? Осмотр входит в стоимость билета, извольте пройти, через десять минут мы всех выпустим.

Военный хмыкнул и пошёл. Порядок мне понравился, и любезность тут ни при чём. Покойник на линии обойдётся дороге дороже любого лекаря, а дурная слава и того больше.

— Разместят в казармах при порте, — сказал Полунин, когда мы выходили из вагона. — Утром уходим первым же военным транспортом. Так что свидимся, Игорь Юрьевич. Братск городок такой, что при всём желании не разминёшься.

— Значит, до встречи.

Юра остановился рядом, поставил саквояж между ног.

— Про мастерскую. От вокзала через площадь и на набережную, там до конца, где краны. За кранами склады, второй ряд, там ворота с мотоциклом на створке, издалека видно. От ворот направо, вдоль забора, и упрётесь. Дальше жилья нет до самой стены, один пустырь, так что не промахнётесь.

— Найду. Спасибо.

Ванька топтался тут же и никак не мог придумать, зачем стоит. Поправил ремень, помялся.

— Игорь Юрьевич, а можно глянуть? — он кивнул на кобуру. — Я такой только на картинке в лавке видел.

Я вынул револьвер, откинул барабан и подал ему рукоятью вперёд.

Ванька взял обеими руками.

— Второй ствол у него под макр, — сказал я. — Держит заряд часа два, потом уходит.

— Работа мастерской Скрабеля?

— Ага.

— У инквизиторов у всех револьверы?

— У всех, так положено. Мы же боевые маги.

Мальчишка повертел оружие, заглянул в барабан, зачем-то понюхал и вернул с таким лицом, будто ему дали подержать чужого младенца. Потом кивнул и убежал на построение к своим. Полунин уже собирал студентов в колонну и голосом, поставленным на аудитории, наводил порядок.

Я не спешил уходить с платформы. Встал у столба и по одному снимал ауры сходящих пассажиров. Полторы сотни рисунков легли в память, и если хоть один из них всплывёт потом за морем, я буду знать, что хвост дошёл и сюда.

Проводник тем временем выпустил последнего пассажира, спустился сам и остановился напротив своего вагона. Стоял и смотрел на оплывший борт и на дыру там, где полагалось быть крыше. К нему подходили железнодорожники, жали руку, что-то говорили, рядом стоял проводник переднего вагона, и держались они чуть смущённо. Два вскрытых вагона, и ни одного покойника.

— Это не мне, — донеслось оттуда. — Это вон им спасибо, — проводник кивнул на колонну студентов, идущих по платформе. — Целый вагон лекарей ехал. Малым практика, а людям жизнь.

Я подошёл ближе.

— Что теперь с ним будет? — я кивнул на вагон.

— С этим-то? — проводник глянул на борт уже спокойно. — На ремонт откатят. Недели через две будет как новенький, — он вытащил из кармана часы, щёлкнул крышкой. — А состав через пять часов пойдёт обратно, до Новоархангельска. Вот только отцепят два битых вагона. Утром сюда, вечером туда, так и живём. Вечером-то тихо всё должно пройти, миграция к ночи успокаивается.

Он спрятал часы и посмотрел на меня.

— Спокойной дороги вам, ребята.

— Спасибо. И вам, сударь.

Из туннельной пристройки в город выпускал длинный коридор, а за ним открылся зал ожидания, и там уже начинался Балтийск: гомон, тележки, носильщики, встречающие в три ряда. Над головами держали листы бумаги с надписями цветными фломастерами: «Князь Реутов», «Артель Кожина», «Семья Головиных, трое». Люди находили своих, толпа убывала.

Я огляделся и заметил переговорный пункт при вокзале, слева от касс, восемь кабин, барышня за конторкой, очередь в три человека.

— На большую землю, — сказал я, протягивая бланк с номерами. — Петербург. И вторым звонком местное управление, колониальный отдел.

— На большую землю, — повторила барышня, принимая у меня бумаги. — Соединю, но предупреждаю сразу: слышно будет плохо. Кабина четвёртая, ожидайте.

Ждал я десять минут. Трубка ожила треском, сквозь треск прорезалось знакомое ворчание, и эхо, как всегда, опаздывало на полслова.

— Слушаю.

— Это я.

— О-о, — Пётр замолчал ровно на столько, сколько надо, чтобы посчитать по задержке, откуда я звоню. — Далеко забрался.

— Ещё дальше собираюсь. Как успехи?

— Разбираюсь. Два выпуска прошёл полностью, чисто, мимо канцелярии, как ты просил. Остальные добиваю, там кое-какие проблемы, но я всё решу. Дня через три вышлю. Куда слать?

— В колониальное управление. На Пономаренко.

Эхо честно донесло до меня паузу.

— Игорёк… Я не ослышался? Пономаренко?

— Не ослышался.

— Ну, гляди.

В гостиницу нельзя, до востребования конверт или пролежит месяц, или уйдёт не в те руки. А Пономаренко теперь мой, с потрохами. Вот пускай и работает. Не всё же мне наживкой.

— И вот ещё что, — я перехватил трубку. — Ухожу за море. Возможно, на неделю или полторы. Так что буду без связи.

Пётр помолчал.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, значит, буду ждать, — сказал он наконец, и голос вернулся в привычную колею. — Ты там поосторожнее, Игорёк. И честно скажи: ел сегодня нормально?

— Ел. Дважды.

— Врёшь ведь.

— Вру.

— То-то, — хмыкнул он. — До связи.

Второй звонок дали через три минуты, и слышно стало не в пример лучше.

— Пономаренко, — голос канцелярский, ровный, будто он и трубку снимал по уставу.

— Воронов. Как список?

— На две трети. Полный будет через пять дней.

— Хорошо. А что по слежке за мной?

— Пока непонятно, но я работаю, нужно ещё время.

— Понял. И вот ещё: на твоё имя придёт пакет из Петербурга, от частного лица.

— От частного лица, — повторил он.

— Внутри список фамилий. Сверишь с тем, что получится у тебя.

В трубке помолчали, и я почти видел, как он записывает мою устную просьбу к себе в тетрадь, чтобы она стала хоть каким-то документом.

— Принято.

Из кабины я вышел с чувством человека, уходящего в отпуск. Что мог, раздал. Дальше без меня.

Справку о рейсах и билеты на корабли нужно брать в портовом агентстве, через две двери от железнодорожных касс. Перед этим я снял плащ. Попробую купить билет как обычный пассажир.

— Вам в «Покровск» или в «Братск»? — служащий не поднял головы от журнала.

— В «Братск».

— В «Покровск» у нас портал под боком, три раза на дню ходят. А в «Братск» морем, караваны лишь по утрам, — он перелистнул страницу. — Пассажирские места… на завтра всё занято. Есть на послезавтра.

— А раньше?

— Раньше… — он поднял взгляд от бумаг и наконец посмотрел на меня, — если только по сговору с хозяевами груза, сударь. Грузовые своих берут, кого фрахтователь впишет.

— Давайте тогда билет на послезавтра, — я протянул деньги.

Через пять минут я стоял на улице с билетом в кармане. Пошёл к набережной, накинув на плечи чёрный плащ. Седельные сумки хороши всем, кроме одного: носить их человеку не полагается. Крепления под багажник, жёсткая спина, короткий ремень. Я перекинул обе через плечо, сверху лёг чехол с дробовиком, и уже через квартал пряжка нашла себе место на ключице и возвращалась туда, как ни перехватывай.

Такси подкатило само.

— Куда изволите, сударь?

— Пешком дойду. Город небольшой, весь внутри стены.

— Дело ваше, — таксист не стал настаивать, лишь бросил взгляд на плащ. — Не запаритесь?

— Ничего.

Он уехал искать пассажира посговорчивее, а я пошёл дальше. Насчёт «запаритесь» таксист ошибался: маг жизни гонит лишнее тепло через кожу не задумываясь, как не задумываются о дыхании. Плащ грелся на солнце, а я нет.

Вышел на центральную площадь, а за ней открылась набережная. Слева, ближе к выходу в море, стояли военные корабли, два низких серых корпуса с чехлами на орудиях. Правее теснились охотничьи, рыболовные и грузовые, борт к борту, в три слоя. Ближе к центру, за молом, белел яхт-клуб, и там места хватало всем, суда стояли просторно, как господа в театре.

Я пошёл по набережной в сторону кранов, как советовал аспирант. Народу тут хватало, шли разом: грузчики, конторские, бабы с корзинами, матросы. Но чёрный плащ работал лучше гудка. Передо мной расступались за полшага, не глядя в лицо, и в толпе с двумя сумками и чехлом это стоит дорогого.

От воды пахло не морем, как в «Павловске», а мокрым канатом, рыбой и мазутом в равных долях. Справа шли конторы, склады, вывески: пароходство, страховое общество, ещё одно пароходство, кабак, лавка судовых припасов, снова кабак.

Через километр народ поредел. Пошли краны, ржавые суда, поднятые на берег, штабеля бруса, вагонетки, узкоколейка через дорогу. Запахло горелым.

Справа открылся сухой док. На клетях стояло судно с ободранным бортом, по железу били вразнобой, а у дальней стенки водник вынимал из бухты прогулочную яхту, вода под днищем вспухла горбом, подняла её, пронесла и уложила на подставки мягко, как ладонью, только кильблоки скрипнули. Дальше маг огня вёл струёй пламени вдоль днища вытащенного баркаса, снимая наросшую за навигацию бороду из ракушек, и пахло от этой работы горелой известью и сбежавшей из кастрюли ухой.

Сзади затарахтело. Меня догоняла странная машина, не грузовик даже, а самоходная платформа, голая рама на колёсах, руль да сиденье, мотор под настилом. Всю её заставили мешками, и ехала она чуть быстрее меня.

— К мастеру нашему⁈ К мотоциклетному⁈ — парень лет двадцати кивнул на мои сумки, перекрикивая собственный мотор. — Садитесь, по дороге!

Я закинул сумки на мешки и сел сверху.

Навстречу, вжав голову в плечи, пронёсся мальчишка на велосипеде, с полотняной сумкой через плечо. Платформа ему посигналила, он не обернулся.

Месяц назад я проехал бы весь этот город за двадцать минут, от вокзала до последнего забора. Теперь трясусь на чужих мешках и жалею о том, что отказался от такси.

— Вам туда, — парень притормозил у поворота, — где ворота.

Ворота подходили под описание слово в слово: на левой створке синей краской выведен мотоцикл, в профиль, с непропорционально большим передним колесом. Рисовал явно не художник, но человек знающий: спицы, вилка, глушитель — всё на своих местах.

Дальше и вправду шёл пустырь. Полоса битого кирпича, потом лопухи по самый пояс, а перед ними приземистое строение под шифером, с высокими воротами. Во дворе стояли четыре мотоцикла с высокой посадкой, на широкой резине. У самого входа, под навесом и отдельно от всех, стоял низкий мотоцикл. Рама заокеанская, посадка низкая, двигатель двойкой, цилиндры разведены углом наружу, прямо под ветер. По баку пущен языками рисунок огня. Для колоний, где полгода жара, лучше не придумаешь: остывает за счёт воздуха и водянки не просит.

Ни собаки, ни сторожа. Двери гаража стояли настежь.

Скан я держал с самого вокзала, вполсилы, по привычке, как держат руку на поручне в трамвае.

За полсотни метров до дверей он упёрся в два контура.

Фиолетовые. Ровные, полные, без единого разрыва. Ни защиты, ни маскировки, ни попытки притушить. Так не ходят те, кто прячется. Так ходят у себя дома.

Я поставил сумки на землю и переложил дробовик в чехле в левую руку.

Двое. И ни один не прячется.

По Анне я знал, что фиолетовый контур ещё не означает вора в чужом теле. Знание это удобным так и не сделалось. Оно означало только одно: кто передо мной, придётся решать самому, без устава.

Я поднял сумки и пошёл к дверям. Из мастерской почему-то тянуло не только привычным маслом и бензином, но и, совершенно не к месту, свежей сдобой и мятой.

Мастерская оказалась просторной. Верстак во всю длину, над ним инструмент. На верстаке лежал разобранный двигатель, поршни в ряд, кольца стопкой на чистой тряпице, крепёж по банкам, на каждой бумажка с номером. Тут же, прижатая гайкой, бумага со столбиком цифр. В дальнем углу бормотал приёмник, обещая завтра ветер с северо-запада.

В другом углу стоял столик с диванчиком и двумя протёртыми креслами. В левом кресле, свернувшись клубком, спал рыжий кот.

Двое стариков склонились над двигателем и меня не заметили, потому что громко спорили.

— … говорю тебе, паронит сюда не пойдёт, поведёт его. Медь клади.

— Медь может не выдержать.

— Выдержит. А паронит свой прибереги для тех, кого не жалко.

Оба мужчины стояли в брезентовых фартуках. Тот, что пониже и покрепче, держал в руках прокладку и смотрел на неё с отвращением. Второй, повыше и суше, с очками, сдвинутыми на лоб, стоял вполоборота, и я готов был поспорить, что дверь и окно он держал в поле зрения.

— Гена, у тебя гости, — сказал он, не оборачиваясь. — И, кажется, по мою душу.

Он тут же обернулся. Взгляд прошёл по мне сверху вниз и обратно за пару секунд, и я успел прочитать маршрут: руки, чехол, разворот плеч, пространство за моей спиной. Так смотрят оперативники, даже если уже десять лет как на пенсии.

— Здравствуйте. Воронов, насколько я понимаю, — продолжил длинный в очках. — Проходите, не топчитесь на пороге.

И указал на столик с креслами.

Имени своего я в этом городе не называл никому.

— Вы ведь с бронепоезда.

Я теперь не сомневался ни капли, что передо мной Морозов.

— Мне сказали: сошёл инквизитор, вагоны вскрыты, весь порт гудит.

— Кто сказал?

Он только качнул головой в сторону города. Я вспомнил велосипед, пронёсшийся навстречу платформе, и полотняную сумку через плечо.

— Мальчишка.

— Шустрый малый, — согласился Морозов. — Копейку зарабатывает честно.

Он вытер руки ветошью, подошёл и протянул ладонь.

— Морозов. Анатолий Георгиевич.

Рука оказалась сухой, твёрдой, и жал он не по-стариковски сильно.

— А это Геннадий Иванович Моисеев. Здешний бог по железу и великий страдалец.

— Ты бы, кэп, помолчал, — отозвался Моисеев, не выпуская прокладку. — Здорово. Руку не подаю, грязная. Садись, вон, на диван.

Я поставил сумки у входа, прошёл к столу и сел, прислонив чехол к стене, револьвер из-под плаща не достал.

И только усевшись понял, что даже не подумал об этом.

Раньше я вошёл бы сюда иначе. Ай… Не важно.

— Чай будете? — Морозов уселся в кресле напротив и потянулся к чайнику на плитке. — Как раз закипел. У нас с мятой. Вы с мятой пьёте?

— Пью.

Моисеев тем временем закончил с прокладкой, мыл руки в рукомойнике в углу, долго и всерьёз, с щёткой, снял фартук и повесил на гвоздь. Подошёл и протянул руку.

— Вот теперь здорово.

Хватка такая, что ключи, наверное, гнулись сами, из уважения.

Геннадий Иванович подошёл к своему креслу, и кот тут же лениво открыл один глаз, оценил обстановку и фыркнул.

— Так, брысь. Моё.

Кот поднялся, потянулся всем телом, переступил на подлокотник, а оттуда перетёк на подголовник кресла и улёгся там, свесив хвост хозяину за ворот. С этой позиции он и наблюдал за нами.

Морозов достал из-под стола третью кружку, поставил её передо мной и снял полотенце с середины стола. Под ним оказались пироги: один большой, второй поменьше, с решёткой из теста, и яблоком с корицей пахло от второго.

— Клавдия моя пекла, — сказал Моисеев. — Этот рыбный, тот с яблоком. Берите, не смотрите, что мы тут мазутные. Пирогов это не касается.

— Вы с сахаром? — Морозов пододвинул вазочку, где лежали кубики, чуть тронутые тёмным по граням.

— Без.

— И правильно, — Моисеев взял кусок пальцами и закинул в рот. — Он у нас с маслицем.

Рыбник оказался таким, что я съел кусок раньше, чем вспомнил, что с утра не ел вовсе. Чай крепкий, мятный, и загадка запаха разрешилась целиком.

— Что там у вас на дороге приключилось? — спросил Моисеев. — Говорят, миграция, какая-то большая в этот раз?

— Миграция полосой километров в семь, поперёк путей. Двенадцать минут шли сквозь.

— Ох ты! — он покачал головой. — А в прошлом году и километра не было. Значит, и правда серьёзная. А кто ж из монстров умудрился вагоны-то вскрыть?

— Коллембола на равнине.

Моисеев тихо присвистнул, а Морозов поставил кружку.

— Много погибших? — спросил он.

— Ни одного. Раненых восемнадцать, тяжёлый один, водник, ноги. Ехал вагон медиков с профессором, и это всех спасло.

— Полунин что ли? — Морозов кивнул сам себе. — Значит, всё же решил ещё один курс выучить. Хороший лекарь, да и зоокинетик сильный. Вот только упёртый чересчур, его уже пять лет на кафедру столичного университета сманивают, а он ни в какую.

Я рассказал про то, что произошло в пути, но про воздействие на зверя умолчал. Старики слушали внимательно, не перебивали.

— А ко мне-то зачем? — Моисеев отставил кружку. — Ты же не про тварей рассказывать шёл.

— Посоветовали. Юра, аспирант Полунина. Сказал, руки золотые.

— Юрка? — Моисеев хмыкнул. — Знаю Юрку. «Планету-Спорт» ему перебирал под здешние грунты: подвеску поднимал, звезду менял. Ездит?

Я пожал плечами.

— Ну, раз прислал, значит, ездит, — сам себе ответил мужчина. — Так, а что у тебя стряслось?

— «Урал». Помяло слегка.

— А если подробнее?

— Раму повело, двигатель в лом. Отправил домой, восстановлю, когда вернусь в столицу. А пока думаю, на чём ездить. В колониях без колёс нельзя.

— Это ты верно думаешь, — согласился Моисеев. — А путь куда держишь?

— Сейчас в «Братск», а дальше, куда служба уведёт.

Старики переглянулись, коротко, на полсекунды, и никто из них ничего не сказал.

— Песок, значит, — Моисеев отхлебнул. — Вон, во дворе видел? Четыре штуки для песка собираю. Посадка выше, фильтры двойные. Заказ на прииски. Сам повезу.

— Ты не скромничай, — Морозов подлил себе чаю. — Скажи как есть: что лучше тебя пустынные машины в колониях не делает никто. Люди со всех колоний за пустынниками к тебе едут.

— Ну едут, — не стал спорить Моисеев.

— А ещё он их сам и повезёт. Завтра утром, с первым караваном. Каждый год так: соберёт, погрузит и уедет доводить на месте. Он это называет «съездить на дачу».

— А что? — Моисеев пожал плечами. — Чем не дача?

— Дача, Гена, это когда жена с тобой едет. А ты в «Братск» ездишь потому, что Клавдия Петровна тебя туда отпускает, а в пивную на углу — нет.

— Так в пивной я до девяти!

— Полгода назад ты так «до девяти» досидел, что она тебя в одиннадцать под фонарём встречала. С зонтом, — Морозов повернулся ко мне для пояснения: — Зонт был не от дождя.

— Кэп, — сказал Моисеев, — я тогда движок продал.

— Ты тогда движок пропил.

— Продал. А потом пропил. Это, между прочим, две разные операции.

Я допил чай, и мне налили ещё, не спросив.

— А у порога чей? Под навесом.

— Мой, — сказал Морозов. — И сразу, чтобы закрыть тему: не продам.

— Я не покупаю.

— Все так говорят, — он усмехнулся. — А потом торгуются.

Я вспомнил длинную вилку, высокий руль и рисунок огня на баке.

— Гена его под эту колонию перебирал. Дважды.

— Трижды, — уточнил Моисеев.

Дальше разговор покатился сам, как катится он у троих, севших когда-то на мотоцикл. Про новые «Ижи» и про то, что рама у них мягкая. Про каучук, дорожающий третий год подряд. Про грунтовки, где подвеска живёт два сезона, и про резину, которой вечно нет. Моисеев рисовал пальцем на столе профиль протектора, кот следил за пальцем с подголовника, и я не заметил, как съел половину рыбного пирога.

А потом Морозов спросил, ни к чему не подводя:

— В Гатчине кто теперь?

— Известно кто. Софья Михайловна.

— Это понятно, она вечная. Я про заместителя.

— Филипенко.

— Ишь ты! — Морозов покачал головой. — При мне начальником отдела ходил, с папкой под мышкой.

— Папка при нём.

— А Соколов?

— Главный менталист.

— Ну, этому сам бог велел. А мальчишка тот, из технического… Как его? Киселёв!

— В управлении. Халаты прожигает по штуке в день.

Морозов с удовлетворением улыбнулся, откинувшись в кресле.

Я поставил кружку.

— Позывные. Ими ведь вы занимались. Почему вы?

— Понятия не имею, — Морозов пожал плечами. — Пришёл я в орден поздно, сорока лет, из другого ведомства. Дал позывной одному, дал второму, а дальше сами пошли, дай да дай. Так и повелось.

— Киселёв над своим всё голову ломает.

— Пусть ломает, — Морозов отпил. — Я ему один раз объяснил, он не понял. Стало быть, объяснение верное.

Кот спрыгнул с подголовника и быстрым шагом прошёлся к раскрытым воротам, поглядел по сторонам. Потом подошёл к моим дорожным сумкам, понюхал и уже неспешно вернулся к креслу.

— А Григорьев? — вдруг спросил Морозов. — Пётр Христофорович. Как он?

— Жив. На пенсии.

— Слышал, он в наших краях объявлялся, но почему-то в гости так и не заехал.

Я поставил кружку. Про наставника я здесь не говорил ни слова.

— Он выходил на вас?

— Выходил, — Морозов прятаться не стал. — Справки наводил. Какие, не скажу, справки не мои. Захочет — сам расскажет.

Вот так. Дед работает. А докладывает через раз.

— А у него какой позывной был?

— У Петра Христофоровича? — Морозов даже не задумался. — Мухомор.

Я подождал продолжения. Продолжения не последовало.

— Почему?

— А ты видел его, когда он на кого-нибудь сердится?

Видел. И не раз. Объяснение звучало исчерпывающе и не объясняло ровным счётом ничего. Как и всё у этого человека: гладко сверху, пусто внутри, и поди пойми, что там лежит на самом деле.

Я сидел, держал тёплую кружку, а взгляд то и дело цеплялся за два ровных фиолетовых контура. Ни одной попытки притушить. И разговоры ни о чём.

Морозов снял очки со лба, посадил на переносицу и посмотрел на меня сквозь стёкла, длинно, как смотрят резьбу на просвет, сорвана или держит. Потом вернул очки на лоб.

— Гена.

Моисеев молча стряхнул полотенцем крошки с тарелки, где лежали пироги. Кот запрыгнул на подголовник и перестал жмуриться.

— Ты ведь нас видишь, парень, — вдруг сказал Морозов. — Обоих. От самых ворот увидел и весь чай сидишь и решаешь, что теперь с этим делать. Оружие не достал, и на том спасибо. Вопросов не задал, за это отдельное. Дальше я сам, чтобы ты не мучился.

Он отставил кружку и спокойно сказал:

— Мы не из этого мира.

— Знаю, — сказал я.

Морозов кивнул. Похоже, другого ответа он и не ждал.

— Значит, худшее позади, — он поднялся и снял с гвоздя пиджак. — Только не здесь.

— А где?

— На углу. Разговор длинный, а к длинным разговорам у меня положено пиво.

Моисеев отставил кружку недопитого чая с видом человека, дождавшегося своего часа.

— Кэп, у нас завтра погрузка утром.

— В шесть. Потому и на угол, а не площадь.

— Я это к тому, что до девяти меня Клавдия Петровна отпускает, — Гена уже развязывал тесёмки фартука. — А сейчас пятый час. Целый вечер казённого времени, и всё по уговору.

— По уговору ты один ходишь. С гостем — это уже приём.

— Вот и я говорю: приём. За приём не спрашивают.

Как-то само получилось, что, не сговариваясь, мы решили продолжить разговор уже не в мастерской.

Гена накрыл двигатель холстиной. Морозов выключил приёмник. Кот вышел из ворот первым, сел на бочку под навесом и остался на хозяйстве за старшего. Сумки и чехол я оставил в мастерской за верстаком, сверху лёг плащ, и понял я это уже на пустыре, когда возвращаться не имело смысла. Вдоль забора, мимо кранов и сухого дока, потом набережная с её мазутом и рыбой, потом угол, и вот перед нами уже стоят три кружки, а половой уносит поднос.

Вывеска обещала пенное и больше ничего. Внутри дым стоял слоями, кабак оказался большим, столов на сорок. Грузчики, матросы, конторские в нарукавниках. Гомон стоял такой, что выловить в нём слово с соседнего стола было просто невозможно.

Моисеева тут знали. По дороге он свернул к столу у бочек, где сидели четверо здоровенных мужиков.

— В полшестого, — донеслось до меня. — Все четверо. В шесть уже погрузка. И Сеньку не бери, он мне в прошлый раз ящик уронил.

— Будем, Иваныч.

Мужчина вернулся и развалился на лавке так, что стало ясно: его рабочий день закончился.

Рыбу принесли жареную, мелкую, горкой на общем блюде. Я снял пробу, понравилась, и буквально за минуту приговорил первую треть, запивая пенным. Хмелеть маг жизни может только с собственного разрешения, а разрешения я себе не давал.

Два ровных фиолетовых контура сидели напротив меня и тоже ели жареную рыбу.

— У меня один вопрос, — сказал я, когда половой отошёл. — Остальное потом. Что стало с хозяевами тел?

Морозов не удивился. Похоже, он ждал этого.

— Гена, начинай. У тебя короче.

— У меня короче, — согласился Моисеев и вытер жирные пальцы о хлеб. — Красный тиф. Он в тот год полгорода выкосил. Барак при заводе, в огненном секторе миров, тридцать душ в два ряда. Хозяин мой помер под утро, при фельдшере, а я, выходит, в ту же минуту на его место и заехал. Очнулся уже в холодной, среди готовых.

Он произнёс это так, будто рассказывал, как менял прокладку.

— Сторож поглядел на меня и убежал за лекарем. Тот побрызгал, записали чудом. Неделю я не помнил ни имени, ни родни, да при красном тифе и не такое отшибает. Отлежался и пошёл работать. Телу двадцать два года, руки на месте, парень, конечно, оказался весь в долгах, но я выплыл. И что самое обидное, ведь ни капли магии: источника у хозяина не оказалось вовсе. Я сперва горевал, а после понял: повезло. По безмагическим ни реестра, ни надзора. Живи да работай.

— И работали?

— На заводе. Потом деньжат поднакопил и собрал первый мопед, а потом первый заказ, другой, третий, и гляжу: у меня уже своя мастерская. Я ведь смолоду по моторам, только руками и могу работать. Светиться боялся, лишних разговоров не вёл, ну и шибко технику не выдумывал. Правильно, выходит, делал.

— Давно здесь?

— Сорок второй год пошёл.

Морозов достал папиросы, покрутил и убрал обратно.

— А мой ещё дышал, — сказал он.

Гена перестал жевать. Слышал он это, судя по лицу, не в первый раз, но всё равно перестал и повернулся к другу.

— Хозяин служил в государственной безопасности. Особая у него работа была, по магическим ядам. Он их находил, разбирал и готовил противоядия. За месяц до меня снял отраву с министра финансов — министра уже готовили в покойники, и всё сорвалось на нём одном. Исполнители ушли, как, впрочем, и заказщик, но потом нашли его сами. Семье достался тот же яд в огромной дозе: жена и сын сгорели за сутки. А ему новый дали, диковинный. Чтобы угасал у всех на глазах и никому ничего не доказал.

— Маги жизни смотрели?

— А то! Развели руками. Яд сидел не в крови, кровь чистится, это работа на полчаса. Этот же яд врос в источник и пил из него, а вместе с источником тянул душу. Хозяин опознал его сам, по собственной картотеке. Сам себе и срок отвёл.

— И тут вы.

— И тут я, — Морозов провёл пальцем по столешнице. — В своём мире я умер. А очнулся в чужом теле и не один: хозяин ещё жил. Первое, что я услышал здесь, — его голос. Он спросил, кто я такой, и я, представь, не нашёлся, что ответить.

— И как вы… вдвоём?

— Разобрались в арифметике. Яд пил одну душу, его. Меня не трогал: не врос ещё, зацепиться не за что. Но тело держалось на двоих, и уйди я — оно легло бы в тот же день. А останусь — у него будут руки, ноги и время искать противоядие. Он рассказывал, я бегал. Два жильца, одна голова.

— Успели?

— Нет. Он ушёл на исходе второго месяца. Перед этим взял с меня слово, что я дойду до конца. И напоследок прикинул, за сколько яд съест меня — свежего, неукоренившегося. Выходил месяц. Специалист, — Морозов повертел указательным пальцем в воздухе.

— А склянка?

— Нашлась на третьей неделе. Отравитель держал её при себе, противоядие. Его всегда варят вместе с ядом: мало ли сам обольёшься, — Морозов поднял кружку и посмотрел сквозь неё на лампу. — Варил один, заказывали трое. К весне из четверых не осталось никого, слово я сдержал. Вот только источник с тех пор стоит, где стоял. Пятый уровень. Ни на волос, сколько ни жги.

Я сложил услышанное. По бумагам ордена выходило замещение чистой воды: хозяин умер, тело осталось. Только в бумагах не расписано, как это — два месяца делить голову с умирающим, а потом ещё носить его последнюю просьбу. И ещё одно: Гену вынесли к лекарю при фабрике и с запись об этом наверняка осталась в журнале больницы, а у Анатолия свидетель один — он сам. Хочешь верь, хочешь проверяй, да проверять нечем.

— Меня травили, чтобы убить, — сказал Морозов. — А получилось, что спрятали. До шестого уровня орден в голову не заглядывает: бумага, подпись, годовая отметка. Вот на этой ступени я и простоял всю службу.

— А в орден зачем пошли? Из безопасности к нам не переходят.

— Хозяин посоветовал. Я его в первые же дни спросил: где искать таких же? Ведь наверняка не только со мной подселение случилось. Он подумал и говорит: у инквизиции, там на вас реестр, — Анатолий пожал плечами. — Пришёл посмотреть реестр, а остался на всю жизнь. Так и вышло, что позывные раздавал, так как координатором был.

Он стоял в строю, писал рапорты и придумывал прозвища людям, всю жизнь охотившимся ровно на таких, как он сам. И орден смотрел на попаданца в упор, день за днём, три десятилетия подряд — и не видел ничего.

Я подвинул кружку к середине стола и попросил долить.

— Своих-то нашли?

— Нашёл, — Морозов кивнул через стол. — Вот, к примеру.

Гена как раз разбирал рыбу и на «к примеру» не отозвался никак. Привык, стало быть.

— Он из вашего мира?

— И да и нет. Мир тот же, время другое. Я жил лет на пятьдесят позже.

— Оттого он и говорит непонятное через слово, — Гена облизал палец. — Полвека разницы, а гонору, как будто между нами век.

— Первые года три я всё ждал, — Морозов будто не услышал, — что войдут и скажут: гражданин, пройдёмте.

— Как скажут?

— Не важно, — отмахнулся он. — У нас так говорили.

Словечко прозвучало чужое, не здешнее, и растолковывать его мужчина не стал.

С того конца зала докатился шум, из общего гула поднялся отдельный голос, и я, не оборачиваясь, отодвинулся от стола на ладонь.

Столов через пять сидели зелёные канты. Все три десятка, все практиканты, от первогодок до старших, и кружек на столе стояло больше, чем полагается людям, вставшим в четыре утра. Ни профессора, ни аспиранта при них не было. Видно, Полунин дал парням вечер, чтобы отойти после такого дня. Ну и правильно.

Ванька сидел с краю и руками показывал ширину полосы.

Напротив стоял моряк лет сорока, в кителе без нашивок, и трое при нём.

— Весь порт гудит: студенты бронепоезд отстояли, студенты людей спасли, — громко говорил забияка, больше не мальчишкам, а через них, на публику. — А кто отстоял-то, зайчики? Маги работали. Пушки работали. Команда. А вы рядом постояли и теперь чужую славу вёдрами хлебаете.

— Мы восемнадцать раненых вытащили!

— Их лекари в госпитале вытащили. А вы-то что умеете? Патроны подносить? Так и этого, поди, не делали.

Старшекурсники поднялись. Моряк с довольной гримасой посмотрел на них. Потом поднялся Ванька, что сидел со мной и профессором в четвёртой секции. Затем все остальные.

Я отставил кружку и сел вполоборота. Моряк, трое при нём и ещё двое у стойки — эти стояли к залу спиной, но кружки у обоих застыли, готовые к замаху.

— Гуркин, — вполголоса сказал Моисеев. — С «Онеги». Он и трезвый такой.

На дальнем столе вода в кружках поднялась винтом и застыла для атаки над самым потолком. Но, похоже, этого в зале не видел никто. Кроме меня.

Через минуту тут будет калека, дознание и поимённый список всех, кто сидел за столами. И первым в этом списке окажется инквизитор, который весь вечер пил пиво с двумя стариками.

Встать я не успел.

Громко проскрежетал по полу отодвинутый стол, так, что все в кабаке застыли. Поднялся усатый.

— Сударь, — сказал он негромко, но этого хватило, чтобы мужчину услышали все. — Возьмите свои слова назад.

Только теперь я разглядел компанию за его спиной. Вся третья секция в сборе: дама, землевик и молодой водник в кресле на колёсах. Ноги укрыты пледом, и он кончался раньше, чем положено. Злее всех глядел водник: вода в кружках стояла винтом, не касаясь краёв, и по этому винту читалось, что усатый поднялся очень вовремя.

— А ты кто такой?

— Полымов.

Одна фамилия. Ни титула, ни рода занятий — видимо, за него всё это обычно договаривали другие.

— Огненный сектор, — так же тихо сказал Морозов. — Старая кровь, из первых родов, осевших в колониях.

Гуркин смотрел на усатого секунды три. Потом сгрёб свою кружку, буркнул, что говорил не про то и обидеть никого не желал, и пошёл к стойке, уводя своих. По дороге он ещё сказал что-то про нынешнюю молодёжь, но уже в спины своим.

А от стола пассажиров третьей секции вперёд выкатилось кресло, и при этом движении вода, повисшая на потолке, спала и превратившись в снежинки, охладившие воздух в кабаке.

— И ещё, судари! — голос у водника оказался звонче, чем в вагоне. — Этим господам всё, что съедят и выпьют, — за мой счёт. Я им жизнью обязан и говорю это на весь зал.

Он поднял кружку.

— Третья секция, господа.

За столом медиков опустились двое, потом ещё пятеро, потом все. Ванька остался стоять с открытым ртом. Половина зала не поняла ничего, и никого за тем столом это, судя по всему, не смущало.

— Рыбаков, — сказал мне Гена в самое ухо. — Его род когда-то полпорта под парусами держал. Дед его тут каждую сваю знал.

Я вспомнил плед. Ноги растят только на большой земле: год работы и цена в хорошее имение. Этому — по карману, и, судя по голосу, он это тоже уже посчитал.

Мы с усатым встретились глазами через зал и ограничились кивками.

Утром я записал эту компанию в баловней, приехавших пострелять за деньги. Мда… А ведь приятно вот так ошибаться.

— Три десятка глоток, — Моисеев проводил взглядом полового, побежавшего к бочкам. — И ведь не разорится.

— Чисто сработано, — Морозов вернул очки на лоб. — Один встал, другой заплатил, и ни одного лишнего слова. Порода.

Анатолий подождал, пока в пивной снова станет громко, и повернулся ко мне.

— Ну, а теперь спрашивай главное. Ты ведь весь вечер этот вопрос в себе держал.

Главное у меня оказалось не тем, чего ждал Морозов.

— Откуда вы знали, что я вижу вас?

Морозов усмехнулся, коротко и одобрительно, будто я угадал масть.

— Пётр Христофорович. Про справки его — молчок, я тебе говорил. А вот про тебя он обмолвился сам. Есть, говорит, теперь в ордене человек, что вашего брата берёт глазами, без всякого чтения и сканирования. Я, признаться, не поверил: сорок лет нас не видел никто, с чего бы начинать, — он отпил. — А сегодня ты на нас так со входа смотрел, что я понял: ты тот самый. Ну и мальчишка доложил про инквизитора с бронепоезда. Инквизитор в Балтийске — гость редкий. А тут этот гость ещё и стажёр моего давнего приятеля. Вот я и сложил.

Христофорович. Работает, докладывает через раз, а рассказывает, выходит, через два.

— И знаешь, — добавил Морозов, — я рад, что ты есть. И рад, что мы теперь знакомы. А ещё рад за орден, ведь теперь ты можешь приносить ещё больше пользы империи.

— Почему?

— Потому что приходят разные.

— Мы-то смирные, — вставил Гена.

— Мы — да. Но бывают другие, кто пожил здесь подольше — наслушался. Ради таких твой орден и держат, — Морозов повертел кружку. — Хотя, по чести, орден не нас сторожит. Он магов жизни сторожит, и правильно делает. Земля дом не сломает, огонь армию за собой не поведёт. А маг жизни может увести и зверя, и человека. Запрещено, конечно, но ведь возможно.

— Давешний горлопан удивился бы, — сказал Гена. — «От лекаря польза — покойника обмыть».

— Пусть. Чем меньше про эту кухню понимают, тем всем спокойнее.

— А сколько вас?

— Не знаю. Но много. Я как минимум больше сотни знаю, что спокойно живут.

— А как ты их находил? Магией?

— Магией — никак, — Морозов покачал головой. — Сосуществование ещё видно, если знать, куда глядеть: двое в одном теле фонят. А замещение снаружи не видно вовсе. Внутрь заходить надо, в само сознание, а туда без допуска не ходят, да и уровень мой не для таких прогулок. Оставался быт, — Анатолий посмотрел на меня поверх кружки. — Скажи-ка мне: шёл косой через мосток…

— Обронил в воду кузовок, — сказал я. — А назад пошёл, так и мостка не…

И осёкся.

— Не трудись, — Морозов вернулся к рыбе. — Здешний заканчивает раньше, чем поймёт, что говорят. Ему эту присказку с младенчества в голову вложили. Наш же смотрит вежливо и ждёт, чем кончится. Всего-то.

Я поставил кружку. Меня только что проверили, при мне же, и я сдал экзамен, не заметив ни вопроса, ни ответа.

— И часто вы так?

— Всю жизнь. Присказка, погудка, дразнилка, счёт до десяти, песня, что в этом мире орут на любой свадьбе. Штук двадцать таких у меня в голове. Старик бормочет — кто его слушает? А человек либо доканчивает, либо нет.

— Он ко мне в мастерскую третий раз пришёл, всё про магнето спрашивал, — вставил Моисеев. — Я уж думал, обворовать хочет.

— Я и спрашивал про магнето.

— Ты так спрашивал, что я гайки пересчитать не мог, постоянно сбивался.

Восемь лет я в ордене. До того как открылось особое зрение, я бы не смог отличить Морозова от соседей по кабаку. А старик отсеивает чужого дразнилкой и паузой в полвздоха. Вот, оказывается, как можно.

— Секта вас звала?

Моисеев перестал жевать. Морозов кивнул, будто вопрос стоял в его списке следующим.

— Меня — трижды. Гену — единожды, и, слава богу, вполсилы.

— Почему не пошли?

— А зачем? — Морозов закинул в рот рыбку целиком и быстро прожевал. — Я к тому времени не первый год читал их дела. Они ведь и правда спасают многих, тут не поспоришь. Возьмут потерянного, обогреют, накормят, объяснят, куда он попал. А потом уже человек оказывается в подчинении.

— Может, не такая уж и большая цена за адаптацию?

— Задаром там никого не держат. А под чужой смертью подписываться — ну уж нет, — бывший инквизитор пожал плечами. — Я посчитал, что в ордене мне спокойнее, да и голову под плахой не держу. А у них я бы с первого дня в долгу оказался. Второе дороже.

— А я просто испугался, — сказал Моисеев. — Пришли двое, обходительные, и один говорит: у вас, Геннадий Иванович, мастерская хорошая. Ласково так. Я после разговора неделю ставни на ночь закрывал. Ответил, что я по железу, а в остальном человек тёмный и не общительный. Отстали.

— Отстали, потому что я через месяц перебрался к тебе, — сказал Морозов.

— Ну и это тоже.

Половой принёс ещё две кружки, третью я накрыл ладонью. Гена вытащил часы, поглядел и убрал.

— Половина десятого, — сообщил он в потолок. — Ну и что?..

— Что вы про них знаете, чего нет в делах? — спросил я.

Морозов долго молчал, катая по столу солонку.

— Я ведь после ордена не сразу сюда, — сказал он наконец. — Пятнадцать лет отслужил по колониям. Пропажи людей, целыми артелями, без следов и без выкупа. Такие дела висят годами, их никто не любит. А я любил. Подшивал всё, до чего дотягивался: перевалки, лежбища, вербовщики, брошенные дома. Двадцать эпизодов. А потом взял карту и разложил их, и не просто по колониям.

Анатолий поставил солонку на середину стола.

— По храмам древних. Двенадцать из двадцати легли на расстоянии менее ста километров от мест преступлений. Восемь оставшихся оказались в тех мирах, где вообще не знали о существовании храмов. Думаю, секта не вьёт сети вокруг городов и денег. Она вьёт их вокруг этих старых развалин. Зачем — не знаю до сих пор. Знаю, что ради этого они лезут туда, где ни жилья, ни выгоды, ни людей.

— Рапорт писали?

— Написал. Вернули с пометкой: «храмы — предмет археологии, а не оперативной работы». А через неделю у меня в комнате переложили бумаги. Аккуратно, стопка к стопке. Чтобы я заметил.

— И второй рапорт вы писать не стали.

— Не стал, — тихо сказал Морозов. — Струсил. Слово поганое, но другого нет. Я давно жил в этом теле и хотел носить его до самой старости.

Гена смотрел в стол. Похоже, и это он слышал не в первый раз.

— Карту храмов я нашёл у знатока древности, так же у него брал выписки по странностям в колониях. Не орденский, частник, с Сахалина. Записи у него оказались лучше моих наблюдений, человек этим явно занимался всю жизнь. Он говорил, что храмы это не просто постройки, а что-то большее, и у каждого своя суть, которую ещё надо понять. Вот он меня и сподвиг копать глубже, чем хотелось, по совести. Как же его… Юрий…

— Воронов, — сказал я.

— Воронов, — согласился Морозов и только потом поднял на меня взгляд. Очки съехали со лба на переносицу, будто сами. — Твой отец.

— Мой отец.

— Вот оно как складывается, — Анатолий снял очки и положил на стол. — Переписка у нас шла года два. В последнем письме он звал приехать, обещал показать мне какую-то расшифровку записей, которая, по его словам, перевернёт всё понимание магии. Писал, что в доме у него живёт человек, один на всю империю, умеющий расшифровывать налету письмена древних. Я собирался. А лет тринадцать назад пришло разом два известия: моё дело закрыли наверху, а на Сахалине сгорело имение с архивом и со всеми, кто носил фамилию Воронов. Мне намекнули про возраст, я сдал бумаги и вышел. Здесь, на краю империи, спокойнее: власти меньше, море ближе.

Ушинский.

Он учил нас всех: меня, братьев, сестру. Науки, счёт, история — общий курс, как в любой приличной гимназии. Только в гимназии не преподаёт лучший в империи знаток мёртвых письмён. Тринадцать лет я считал его наследством, вроде дома и долгов. А он жил у нас, потому что работал с отцом над древними загадками.

Ушинский пропал первым. Отец поднял на ноги полицию и жандармов, слал телеграммы в столицу, за месяц поднял вверх дном весь Сахалин. А потом мою семью убили, и имение сгорело со всеми, кто носил фамилию Воронов. Кроме меня.

Месяц. Всё уложилось в месяц.

— Ты бледный, — заметил Моисеев.

— Пиво крепкое.

— Пиво тут вода водой, — сказал Гена, но настаивать не стал.

Морозов протёр очки и надел их на лоб.

— Один вопрос я тебе всё же задам. Про дар твой наставник Пётр сказал, а вот откуда он у тебя, не сообщил. Такого зрения в ордене нет и не бывало. Откуда?

— Само.

Он подождал. Я не добавил ничего.

— Ну, само так само.

Продолжать по делу не стали. Разговор ушёл сам, как уходит вода в песок: Гена вспомнил, что утром под погрузку идут четыре машины и ящики запчастей, а он всё ещё сидит. А там, слово за слово, и они поняли, что нам по пути.

— Ты, к слову, в «Братск» как добираться собрался? — спросил Моисеев.

— Послезавтрашним пассажирским. На завтра мест не было.

— Так, — он поставил кружку. — Кэп, ты слышал? Он послезавтрашним собрался.

— Слышал.

— Не стоит послезавтрашним, — Гена повернулся ко мне. — У нас на «Печоре» палубный груз и две каюты. Фрахтователь я: кого впишу, тот и едет. Впишу тебя на завтра. Ты остановился-то где?

— Пока нигде.

— Во! И не траться на гостиницу. Посидим ещё, а к полшестому прямо на причал. В каюте отоспишься, до «Братска» часов восемь идти.

Вот так. Не просил, а в итоге окажусь на месте раньше, чем планировал.

— Уговор, — я пожал протянутую через стол руку и снова пожалел свои пальцы.

— А вы зачем идёте? — спросил я бывшего инквизитора.

— За компанию. Он машины везёт, я себя, — Морозов пожал плечами. — Ну и нравится мне там. Дороги пустые, простор такой, что глазам больно. И по тварям пострелять можно. Где ещё старику дадут?

— Мотоцикл берёте?

— Всегда беру.

Из пивной мы ушли в пятом часу, когда половой уже составлял лавки на столы, и в гостиницу я так и не попал.

К пятому причалу пришли вместе с рассветом. «Печора» стояла у стенки, чёрная, с ржавыми потёками у клюзов, кран над ней уже шевелился. Грузчики явились все четверо, на самоходной платформе, что меня подвозила до мастерской Моисеева, на ней были сложены ящики с запчастями, инструмент и мотоциклы.

Первыми у крана стояли мы. Потом подкатили две подводы с тюками, при них конторский в чистом сюртуке, и конторский этот, оглядев причал, направился прямиком к крановщику.

— Груз торгового дома Севрюгиных пойдёт первым. Распоряжение конторы.

— Это с каких пирогов? — Гена побагровел. — Мы с пяти утра тут!

— С таких, что вам, сударь, всё равно ждать погрузки, а у меня дела горят.

— У него дела! Так приходил бы раньше и занимал очередь.

Крановщик сверху разглядывал обоих с полным равнодушием, ему платили за подъём, а не за очередь.

Я подошёл и встал рядом.

— Груз пойдёт в порядке прихода, — сказал я конторскому. — Эти люди пришли первыми.

— А вы кто таков будете?

— А это, во-вторых, мой багаж.

Я достал из бумажника литеру. Плотный лист, гербовая печать, две подписи, и всё содержание — в одной строке про содействие и беспрепятственный провоз. Конторский прочитал, посмотрел на меня, потом наконец обратил внимание на инквизиторский плащ, что лежал на ящиках, сглотнул. Сложил лист и вернул его мне двумя руками.

— Прошу простить. Порядок прихода так порядок прихода.

— Мне-то что, — сказал сверху крановщик. — Чей крюк первый, того и грузим. Давай майна.

Первый пустынник поплыл над бортом, и Моисеев провожал его взглядом до самой палубы.

— Восемнадцать лет вожу, — сообщил он, не обращаясь ни к кому. — Восемнадцать лет за всеми в хвосте стою. Первый раз в жизни гружусь как человек, первым.

Мотоцикл Морозова подняли после пустыников, в петлях, и опустили на палубу у надстройки. Хозяин сам обвязал его и сам проверил каждый крепёж, пропустив под раму ещё один конец, поверх матросского.

— Не доверяете?

— Доверяю. Но вязать буду сам.

Клавдия Петровна пришла к семи, когда стрела брала последние ящики. Невысокая, круглая, в платке, с корзиной под полотенцем, а рядом девочка лет десяти тащила вторую корзину обеими руками.

— О, — Гена стянул картуз, — с внучкой пришла.

И пошёл навстречу, на ходу перекрестившись.

— Клаша, мы вчера… это… недолго сидели. Человек приезжий, неудобно же…

Клавдия Петровна поставила корзину на кнехт и откинула полотенце. Пироги сытные и сладкие в дорогу, ещё тёплые, судя по тому, как от них пошёл дух на весь причал.

— В дороге ешь, — сказала она. — И не всухомятку, запивай квасом и молоком, я положила.

— Так я и говорю, мы же по делу…

— Анатолий Георгиевич, второй пирог ваш, вы любите с яблоками, — затем женщина повернулась ко мне и оглядела с ног до головы, как оглядывают недокормленного. — И вам положила, вы же из ордена?

— Спасибо, — я кивнул.

— Худой вы какой-то, жена что ли не кормит.

— Клаша, ну я же объясняю…

— Я слышу, Гена, — сказала она, накрывая корзину полотенцем.

Морозов наблюдал за этим с трапа с большим удовольствием. Потом Клавдия Петровна с внучкой пошли с причала, Гена понёс корзину к сходням, всё ещё что-то объясняя ей вслед, а Морозов остался стоять и смотрел долго, дольше, чем было видно Клавдию и внучку. Семьёй он в этом мире так и не обзавёлся. Спрашивать, почему, я не стал.

На соседнем причале грузился военный транспорт, серый, с высокими бортами, и по его сходням поднималась знакомая колонна в тужурках с зелёными кантами. Полунин шёл последним, заложив руки за спину, на середине трапа остановился, поглядел на нашу палубу и приподнял ладонь. Я поднял руку в ответ. Ванька, разглядев меня с верхней палубы, замахал обеими и получил подзатыльник от старшекурсника.

В восемь караван снялся.

Первым пошёл сторожевик, за ним три грузовых, «Печора» третья, замыкающим ещё один сторожевик. Краны отошли назад, стена с башнями поползла влево, открылся выход из бухты. За молом вода сменила цвет с грязно-зелёного на чёрный, судно повело на волне, и берег начал уходить.

Я стоял у борта и, пока стена не скрылась, по привычке считал.

На палубе, кроме команды, было восемнадцать человек, и все при деле: артельщики с приисков, приказчики, сопровождающие при грузах. Я снимал их одного за другим, лениво, вполсилы, как считают ступени на знакомой лестнице.

Тринадцатый совпал.

Ровный, гладкий, ничем не примечательный рисунок ауры, но он уже лежал у меня в памяти со вчерашнего дня, снятый на платформе под каменным сводом, вместе с полутора сотнями других.

Человек стоял у второго трюма, спиной ко мне, и смотрел на уходящий берег.

Он ехал со мной от самого «Новоархангельска».

Первым делом я прикинул, насколько это вообще вероятно.

Дорога в «Братск» одна: на бронепоезде до Балтийска, дальше морем. Вчера на вокзале, у платформы под каменным сводом, я снял ауры со всех, кто сходил с бронепоезда, а это больше полутора сотен человек. Часть из них останется в городе, а кто-то поедет дальше, в «Братск» или в «Покровск». Так что нет ничего удивительного в том, что один из них оказался со мной на грузовом судне. Караван утренний, гражданских судов всего три. Вот если бы из полутора сотен не совпал ни один рисунок, тогда стоило бы удивляться.

Но проверить всё равно стоит, потому что это моя работа — быть подозрительным.

И начать пришлось не с куртки и не с сапог, а с того, что первым бросилось в глаза. Совпавший контур принадлежал не просто пассажиру. Под ровным гладким фоном находился источник пятого уровня, полный до краёв, как у человека, который бережёт силу и не тратит её понапрасну.

Маг жизни.

Вот в этом-то и беда. Двадцать первая лекция в тетради Берёзова: «Защита ауры: техника шестого уровня для пятого». Тонкий слой поперёк верхнего, край прижимается к дыханию, чтобы двигаться вместе с грудной клеткой. В поезде я поставил его сам и понял: человек под таким слоем ровный и пустой, как коридор без мебели. Поставить его может только маг жизни, и не ниже пятого уровня.

Маг жизни с ровной аурой. Именно это я и увидел бы, если бы передо мной стоял человек под слоем Никодимова.

И именно это я увидел бы у любого аккуратного лекаря, привыкшего не светиться перед другими магами жизни.

Дальше пошла арифметика. Мне удалось продержаться двадцать минут, потом в затылке начало звенеть, и на это время ты сам себя оглушаешь. Возможно, если практиковаться годами, двадцать минут можно растянуть на часы. Но впереди у нас восемь часов.

Значит, если это слой, его снимают и ставят заново, и между постановками есть перерыв.

Остаётся наблюдать и читать. Если он нанесёт такой слой, то вскроется.

Дар своё сказал, и добавить ему больше нечего. Остаются глаза.

Я перешёл на подветренную сторону надстройки. Отсюда вся палуба и весь второй трюм были как на ладони. Я стоял вполоборота к незнакомцу и наблюдал.

Ему было лет сорок пять. Куртка добротная, в такой комфортно и в жару, и в небольшой мороз. Но вот что странно: ни единой нашивки, по которой можно было бы определить контору или артель. В кармане карандаш и записная книжка. Сумку он поставил не на палубу, а на брезент и, когда судно повело на волне, придерживал её коленом, не глядя, так придерживают вещь только те, кто много путешествует.

Может, сопровождающий при грузе? Вряд ли. Мужчина стоял у тюков Севрюгина во втором трюме, но за грузом не следил, иначе заметил бы, что крайний тюк выскочил из-под крепления и ходит по настилу. А в качку он будет болтаться по всей палубе.

Пассажир без груза — это само по себе редкость на каботажном судне.

И ещё сапоги. Короткие голенища, тусклая серая кожа с мелким, едва различимым чешуйчатым рисунком. Очень дорогая и качественная обувь, идеальный выбор для экстремальных условий. Такие стоят как новенький «Иж» с завода.

— Чего высматриваешь? — Гена подошёл ко мне сзади, дожёвывая пирог.

— Кто такой? У второго трюма, в сером.

— А, этот. Кулагин, из «Точки». Сапожники, торговый дом. Он «Печору» на обратный рейс зафрахтовал, целиком, второй год подряд, я туда с товаром, он обратно.

Я приподнял бровь.

— Купец он. В прошлом году всё хотел с ним в картишки перекинуться на обратном пути, а он ни в какую.

Купец. Я снял его ещё раз, вполсилы, с двадцати шагов. Ничего нового: тот же ровный рисунок без единой зазубрины и тот же полный источник.

Но был и другой способ, и через час я решил его опробовать. Повод для разговора нашёлся сам собой: незакреплённый тюк начал ёрзать и биться о соседние, а мужчина как раз смотрел туда.

— Ваши?

— Не мои, — он встал вполоборота. — Я иду порожняком. У меня фрахт на обратный рейс.

— Кулагин, — сказал я. — Мне про вас Геннадий Иванович рассказывал. Сапоги.

— Сапоги, — согласился мужчина без всякой обиды. — Торговый дом Кулагиных, «Точка». Дед начинал, отец продолжил, я третий.

— И зачем сапожнику в «Братск»? Там песок да военные.

— За ящерами. Пустынные, солончаковые, артельщики их по краю пустыни собирают. Из шкуры такие сапоги получаются, что износа нет, — он посмотрел вниз, на свои. — Вот этим уже четвёртый год.

Значит, не показалось.

— Так вы за шкурами?

— Нет, везу живых. В этом всё дело. Шкуру с ящера нужно снимать с тёплого, в первую четверть часа, и по особой технологии, иначе она задубеет и станет непригодной. Убить его в пустыне и довезти — товар пропадёт. Везу живыми, морем, потом поездом до «Точки», там у нас мастерская, там и режем.

— Живых ящеров через море, а потом ещё через три кольца? Они же в пути весь транспорт разнесут, они же не маленькие, размером с хорошего пони.

— Бывают и с жеребца, — мечтательно вздохнул мужчина. — Но у меня обычно перевозка проходит без происшествий. Я маг жизни. Зоокинез. Артельщики выслеживают и загоняют тварь в ловушку, а я забираю её оттуда и сразу погружаю в сон. Так что они у меня всю дорогу спят в клетках, до самого разделочного стола.

Ответил он без хвастовства, как-то обыденно, как отвечает человек, слышавший этот вопрос уже не один десяток раз.

— Маг жизни, — сказал я, — и в сапожники?

— А куда? — он пожал плечами. — Дар у меня на зверя, а не на людей. Ведь как бывает: источник один, а вырастает из него у каждого своё. Мне почти всё открылось на зверя, а на человека почти ничего. Порез затяну, кость сращу, а дальше начинается такое, где от меня толку меньше, чем от целителя третьего уровня из уездной лечебницы. Пробовал, знаю. В армии я уже отслужил. Так что, вернувшись, сразу взялся за семейное дело.

Говорил он вежливо, полными предложениями, как люди, у которых за плечами не только гимназия и институт, но и хорошее родовое образование.

Всё сходилось: и порожний ход, и фрахт на обратную дорогу, и то, почему маг жизни идёт морем не в лазарет, а к артельщикам. Вот только что-то меня в нём всё равно настораживало. Но что?

Впереди, по левому борту, над самым горизонтом, висела тёмная туча, и из неё вниз, к морю, косо тянулись серые полосы. Там шёл дождь. Ветер дул оттуда, и с моря тянуло холодом. Караван шёл как раз поперёк, а туча ползла нам навстречу.

— Как думаете, — спросил я, — накроет нас или проскочим?

Он посмотрел на тучу, потом на воду, потом на кильватер идущего впереди судна.

— Проскочим. Она ленивая, ветер боковой. Разве что краем заденет.

— А мне кажется, мы окажемся прямо в её центре.

— Спорим на обед на берегу? — вдруг оживился Кулагин.

— Спорим, — я протянул ему руку.

И сказал этой туче, себе под нос:

— Дождик, дождик, перестань, я поеду в Аристань…

Ветер усилился, в борт ударила волна, брызги долетели до палубы, и мужчина шагнул поправить сумку, чтобы та не промокла.

— … богу молиться, Христу поклониться, — договорил Кулагин, не оборачиваясь.

Договорил.

Вчера меня поймали ровно на этом, и я закончил про косого с кузовком прежде, чем сообразил, что происходит. Так и должно быть у местных: поговорку вбивают в голову раньше, чем человек научится завязывать шнурки, и она выходит сама, помимо его воли.

Только между моим «Аристань» и его «Богу молиться» прошёл лишний вздох. А то и два. Может, не расслышал сквозь ветер. Может, был занят багажом. А может, услышал с первого слова и додумал недостающее там, где оно у него не с детства хранится, а записано.

Три объяснения, и все три подходят. Вот это и оказалось хуже всего.

Тогда я ещё раз прошёлся по верхнему слою, легко. Глубже нельзя, маг жизни пятого уровня почувствует давление, и тогда мне придётся объяснять, зачем инквизитор лезет в голову честному сапожнику. Да и не надо глубже. Мне нужно не его прошлое, прошлого я не вижу и никогда не увижу, нет у меня такого дара. Мне нужно знать, о чём он думает сейчас.

А думал он о том, о чём и положено думать в таком путешествии: сколько на этот раз запросят артельщики, хватит ли клеток, справится ли он с монстрами и о доме в «Точке», где его ждут жена и двое сыновей. Всё спокойно, всё по делу.

Так думает человек, у которого есть дорога и товар. И точно так же думает тот, кому эти мысли подложили сверху, чтобы я увидел именно их.

Восемь лет я решал такие вопросы за минуту. Дар, ремесло, в крайнем случае прямой вопрос и щуп в верхний слой. А тут стоял в двух шагах от человека и не мог знать наверняка, правду он говорит или нет.

Пробить я, конечно, мог. Но зачем? И так приметил достаточно, и теперь этого сапожника Кулагина узнал бы в любой толпе со спины.

— Ну, пойду прилягу, пока до колонн не дошли, — сказал я.

— А вы ещё никогда не проходили через портал в водном секторе?

— Нет.

— Тогда обязательно посмотрите, это стоит того.

— Посмотрю.

В проходе к каютам меня чуть не снёс Гена.

— Крепёж! — бросил он на ходу. — В «Братске» уж больно тихую погоду обещают, не к добру, надо ещё раз все крепления проверить.

И ушёл к своим машинам, а я направился в каюту.

Морозов сидел на нижней койке у стола и резал пирог. Корзина Клавдии Петровны стояла у него в ногах, и в ней оставалось ещё столько, что хватило бы на сутки в «Братске».

— Садись, перекуси, — сказал он, не поднимая головы. — Через час будем у портальных колонн, а потом можно прилечь отдохнуть, до материка ещё часа четыре.

Я сел напротив и взял кусок пирога.

Мы остались одни, и я решил вернуться к вчерашнему разговору об отце. К тому, что сам же и оборвал фразой про крепкое пиво. Ушёл не потому, что не хотел, а потому, что не хотелось говорить об этом при Гене, при половом, под чужой гомон. Гена сейчас наверху, возится со своим грузом, и до перехода он оттуда не вылезет.

— Анатолий Георгиевич, письма отца сохранились?

Морозов отрезал ломоть, отложил нож и только потом поднял голову.

— Сохранились. Все до единого, я бумаги не жгу. Вот ведь как бывает: сегодня мусор, а через десять лет — единственное, чем хоть что-то докажешь.

— А где они?

— В мастерской в Балтийске, в нижнем ящике верстака, в жестянке из-под чая, — он сдвинул очки на переносицу и посмотрел на меня сквозь стёкла. — Ты меня прости, парень. Мы же утром заходили в мастерскую за грузом и за твоими сумками с оружием. Ты в трёх шагах от того ящика стоял. А мне и в голову не пришло фотографии отдать.

Три шага. Вот сколько сегодня утром было между мной и отцовским почерком. От отца у меня остался кожаный футляр с баронским гербом, тот, что Пётр подобрал на пепелище, — и всё. Ни строчки, написанной его рукой.

— Вернёмся — отдадите.

— Отдам.

— Что он писал?

Морозов снял очки, подышал на стёкла и стал долго протирать их платком, и я понял, что он не тянет время, а просто вспоминает.

— О постройках древних, в колониях. Мы их храмами называем, а он писал, что название это глупое, от первых колонистов пошло. Мол, увидели они восемь граней на камне, письмена на стенах и решили, что там молились. А там не молились. Там работали, и у каждого такого строения свой характер, своё назначение, и изучать их надо отдельно, а не вместе.

— А что с расшифровкой? Той, что перевернёт все представления о магии. Вы не догадываетесь, о чём вам хотел сказать мой отец?

— Я уже говорил тебе, что не знаю. Ни строчки по существу, — Морозов развёл руками. — Он только сказал: мол, приезжайте, покажу, такое письму не доверишь. И что при нём человек, который с лёту читает древние письмена, один такой на всю империю. Я собирался. Не вышло, — он помолчал. — А что это был за человек у него? Ты-то знаешь?

— Ушинский, — сказал я, решив, что могу раскрыть эту тайну. — Георгий Николаевич. Мой домашний учитель. Учил нас всех: меня, братьев, сестру. А с отцом они всё время ездили в экспедиции в колонии, на месяц, на два.

Морозов повторил фамилию про себя, шевеля губами.

— Не слышал. Твой отец ни разу его не упоминал. Писал просто: человек, который живёт у меня, читает с лёту, и всё.

Значит, отец оберегал его даже в переписке с тем, кому отдал карту храмов.

Не знаю почему, но мне нравился этот старик. Нравилось, как он держит нож, как говорит «струсил» про себя, а не про других, как молчит, когда не может подобрать слов.

Я мог ему доверять, и я ему доверял, но не настолько, чтобы говорить лишнее. Я не собирался говорить ему, что Ушинский жив, что он уже тринадцать лет в плену у секты и что у меня в кармане лежат строки, перерисованные с его руки, а в Петербурге над ними сидит мой наставник.

— И что с ним стало? С твоим учителем.

— Пропал, — сказал я. — В конце августа. Отец месяц его искал, подключал полицию, армейских, весь остров поднял вверх дном. А через месяц, в последних числах сентября, убили всех, кто носил нашу фамилию. Кроме меня.

Морозов не ответил. Он взял нож и начал резать пирог, но так и не закончил, рука дрогнула, и мужчина отложил угощение.

— А мне рапорт вернули в сентябре того же года, — сказал он. — И через семь дней у меня в комнате переложили бумаги. Тогда я решил, что это про меня.

Потом он взял кружку с квасом, посмотрел в неё и поставил, не отпив.

— Выходит, не только про меня. Выходит, в те недели закрывали всё разом. Меня отодвинули, а твоего отца…

Морозов не договорил, и я не стал договаривать за него.

— Кто вам сказал про пожар?

— Сводка. А подробности — Григорьев, позже. Его тогда из губернского отделения перевели в Гатчину, а он как раз принимал участие в том самом сахалинском расследовании. До этого я его в глаза не видел, а тут поставили в пару, и мы с ним год проработали бок о бок, — Морозов усмехнулся. — Потому он и справки наводит через меня в колонии, а не через управление. Знает, что я бумаги не жгу и лишнего не болтаю. А про тебя, единственного уцелевшего из рода, за весь год ни слова. Молчун он.

«Молчун», — кивнул я про себя. Тринадцать лет носил в кармане кисет моего учителя, год работал бок о бок с человеком, что переписывался с моим отцом, и мне об этом ни слова. Работал, потом ушёл из ордена, вот и вся справка.

— Христофорович — молчун, — сказал Морозов. — А твой отец — наоборот. Тот писал так, что конверт не закрывался. Каждое письмо начиналось одинаково: «Простите, Анатолий Георгиевич, если не уложусь в восемь листов». И ведь почти никогда не укладывался: что ни письмо, то доклад листов на двенадцать. А почерк мелкий, ровный, буква к букве.

У меня в памяти отец сидит в кабинете за своим столом. За тринадцать лет никто не добавил к этому ни слова. А тут — письма и извинение за объём.

Я поставил кружку и встал, чтобы открыть иллюминатор, хотя воздуха в каюте хватало.

Морозов дал мне постоять и сказал:

— Ты ведь всё понял, парень. Копаешь ровно там же, где копал отец. Те же храмы, та же секта, те же карты. Он до чего-то докопался, позвал меня посмотреть, а через месяц сгорели все, кто носил его фамилию, — старик помолчал. — Тут мне полагается сказать тебе: брось.

— Скажете?

— Нет. Ты не бросишь, я вижу по глазам: вцепился мёртвой хваткой и не отпустишь.

Я опустился на полку, достал блокнот и записал: жестянка из-под чая, нижний ящик верстака, мастерская в Балтийске. Убрал блокнот во внутренний карман и застегнул клапан.

Морозов посмотрел на этот карман, потом на меня и больше к этой теме не возвращался.

Дверь каюты открылась, и в проёме появился Моисеев, мокрый до плеч.

— Подходим. Сейчас будут колонны. Пойдём наверх.

Из низкой рваной хмари шёл мелкий дождь. Зато палуба блестела вся, от носа до кормы, а в шпигатах ещё стояла вода. Значит, туча, на которую я указывал сапожнику, всё же пролилась, пока я говорил с Морозовым в каюте.

Кулагин стоял сухой у второго трюма под навесом надстройки и на мой взгляд ответил одним кивком. Мол, понял, признаю, обед за мной.

Я кивнул в ответ.

— Вон они, — Морозов подошёл к борту рядом со мной. — Смотри.

Караван замедлил ход, три кильватерные струи впереди сошлись в одну линию, а между двумя островами, больше походившими на торчащие из воды скалы, стояли две колонны с подсвеченными рунами. Между колоннами полтора кабельтова чистой воды. По обеим сторонам, растянувшись в две нити, качались буи: красные справа, белые слева, и от буёв к колоннам тянулись тросы. Слева стоял понтон с будкой, на нём виднелись двое, и один из них махал команде сторожевика флажком.

— Пограничная стража? — поинтересовался я.

— Ага, стража портала, — кивнул Морозов. — Стоят сменами, дежурят. Я бы ни за что на такую службу не пошёл.

— Почему? Тут же тихо.

— Оттого и не пошёл бы. Скучно. Два каравана в сутки: один в «Братск», второй оттуда.

— А одиночные суда не пускают?

— Дорого.

— Дорого?

— Пять сотен за одно открытие портала, три сотни за судно, — вставил Гена, стоявший рядом с нами. — Плюс с человека. Плюс с груза по тоннажу. Купцу выгоднее зафрахтовать судно и запихнуть в него людей, если груза нет, чем возить порожняк.

Сторожевой первым прошёл между колоннами и растворился в зеркале портала. Только что была корма, ходовой огонь и флаг, и вот ничего нет, вода сомкнулась. За ним, ровно через минуту, вошёл первый грузовой корабль, потом второй. На нашей палубе никто не сдвинулся с места. Артельщики по-прежнему резались в карты под навесом, кто-то дремал прямо на грузе, не бросив даже взгляда на исчезающие суда. Обыденно.

Кулагин тоже не шевелился. Стоял под навесом, придерживая саквояж, и смотрел на воду впереди «Печоры».

— Пошли, — сказал Морозов.

«Печора» вошла в зеркало между колоннами. По палубе от носа к корме прошла знакомая бледная фиолетовая дымка, по коже побежали мурашки, покалывание сосредоточилось в кончиках пальцев и исчезло.

И сразу — другой воздух.

Небо высокое и белее того, что было в «Новогородске», солнце злое и стоит выше, чем положено в этот час. Ветер сухой. Дождя как не бывало: палуба высохла на глазах, и от досок повалил пар.

Да и вода за бортом сменилась, разом.

Другая. Зелёная, густая, с желтизной, будто в неё веками сносило глину с материка, и она так и не осела. Под Балтийском море серое с синью, в «Покровске», говорят, почти чернильное, а тут вот такое. Я однажды видел, как в море входит большая река: две воды идут бок о бок и не смешиваются, и граница между ними держится десятки километров, будто проведённая по линейке. Здесь то же самое сделали порталом. Полтора кабельтова между двух камней, а на другой стороне совершенно другой океан.

Я снял куртку, оставшись в одной рубашке. Кулагин стоял в жилете, Гена расстегнул воротник и сказал в пространство:

— Ну вот и приехали.

Караван сменил курс на восток, перестраиваясь в более близкое походное построение. Впереди ещё четыре часа ходу.

Тревогу дали через пять минут, я даже спуститься в каюту не успел.

С головного коротко взвыла сирена, два раза, и на этом всё. Никто никуда не побежал. Лишь кок высунулся из камбуза, поглядел на воду, сплюнул и ушёл обратно к своим котлам. Двое матросов, мывших палубу, отложили швабры и пошли за баграми.

— Жабьё, — сказал боцман, проходя мимо. — Держитесь надстройки, сударь. И глаза берегите: они слизью бьют, а слизь едкая.

Прямо по курсу вода вскипела широкой полосой метров на триста, будто с неба по морю сыпанули горохом. И полоса пошла к нам.

Первых я разглядел уже под бортом. Размером с крупную кошку, тело раздутое и склизкое, пасть во всю морду, задние лапы длинные и мощные, передние подобраны крючьями, а сзади хлыстом ходит хвост. Такая прыгнет метров на десять вверх, уцепится крючьями за что попало и лезет через планширь, помогая себе хвостом.

На головном сторожевике заработал воздушный маг, прикрывая весь караван куполом. Оглянулся и заметил, что на прикрывающем корабле началось то же самое, только с опозданием. Купол накрывал корабли не разом, а волной, от носа к хвосту, как накрывают стол скатертью.

Двенадцать секунд. Может, пятнадцать. И нас тоже накрыло.

Но тварям времени хватило.

Через борт перевалило несколько десятков до того, как купол сомкнулся над нами.

Морозов уже стоял у надстройки с карабином. И когда только успел его достать?

— Команда, к борту, баграми! — голос капитана разнёсся по палубе.

— Груз! Прикрывайте груз! — крикнул Гена нам.

— Левая половина ваша. Воронов, с носа. Я отсюда, — ответил Морозов.

Первая перевалилась через фальшборт в четырёх шагах от меня и пошла прыжками. Разрывным, в корпус. Её развернуло и смахнуло обратно за борт.

Вторая — ниже и правее, по настилу.

Три.

Четыре.

Пятая успела плюнуть. Слизь легла на доски в ладони от сапога и зашипела, выедая дерево, запахло горелой тряпкой. Эту я снял уже с колена.

Шестой патрон я оставил в барабане. Стрелять по жабьему из шестизарядного — всё равно что вычёрпывать воду из лодки ложкой, а в каюте под койкой лежал дробовик, взятый как раз на такой случай, и толку от него там было столько же, сколько от моего плаща, лежавшего в сумке.

А слева, под навесом, работал сапожник Кулагин.

Он почти не двигался. Стоял, развернув плечи, и смотрел в точку над бортом, откуда лезли морские монстры. И они обмякали. Тварь на подъёме вдруг разжимала крючья, теряла хватку и мешком заваливалась на настил, живая, но пустая, и лежала, без толку разевая пасть.

Одна. Три. Шесть.

Он вырубал их целыми группами, словно гасил лампы в длинном коридоре. Матросы шли следом с баграми и добивали лежачих, и при каждом ударе Кулагин чуть морщился, отводя взгляд.

Я заглянул в его источник и не поверил. Десяток тварей одним ударом, а источник почти не просел. А ещё заметил, как до него доплюнула одна из тварей, обдав сапоги кислотой, но им ничего, как будто это была обыкновенная вода.

Морозов стрелял. Не быстро. Между выстрелами он успевал оглядеться и выцелить именно тех тварей, до каких никто не доставал.

К источнику он не обращался, рассчитывал только на стволы. И, судя по лицу, был рад этой небольшой заварушке.

Гена работал разводным ключом и всё время орал. Одна тварь села на брезент пустынника и вцепилась в чехол, и Моисеев гнал её по палубе, поминая всю её родню до седьмого колена.

Вторая зашла ему в спину, снизу. Я снял её на подлёте шестым выстрелом и тут же перезарядился.

— Спасибо, — сказал Гена, не оборачиваясь. — Чехол, гад, прожёг.

Ещё минут пять — и на палубу больше никто не лез. Вся работа шла теперь снаружи купола.

Жабы облепили воздушную защиту сплошной коркой, так, что внутри купола потемнело, и по этой корке с обоих сторожевиков ударили огнём. Широкой огненной волной, как поливают дорогу из гидранта. Тварей сносило пластами. Следом пошли водники: тугие струи били по куполу снизу вверх и смывали остатки в море.

Через минуту стало светло.

Ещё через минуту с головного судна одним гудком дали отбой и убрали купол.

На палубе «Печоры» осталось лежать штук сорок тушек. Матросы распотрошили их, вытаскивая малые макры у основания шеи, а после сгребли баграми к шпигатам и спихнули за борт.

Легко раненных оказалось двое. Матросу прокусили икру, одному из артельщиков слизью обожгло ладонь.

Кулагин занялся обоими, не спрашивая разрешения. Работал он долго и, на мой взгляд, некрасиво: такую рану я бы заживил за минуту и без следа, а он провозился четверть часа. После работу сапожника подправил Морозов, тоже молча.

Вывод можно было сделать один: Кулагин не врал. Дар у него на зверя, а на человека, считай, что совсем нет.

Кок вынес на палубу поднос с чаем, потому что после такого положено, а Гена приволок корзину Клавдии Петровны и отрезал по куску всем, кто подошёл за чаем.

— И часто у вас так? — спросил я боцмана.

— Как повезёт. Летом через рейс, зимой реже, — он подул на кружку. — Дело житейское.

— Дело житейское, — буркнул Гена. — А мне чехол новый прожгли, полтора рубля стоит.

— Ты всё про чехол, — Морозов протёр карабин ветошью и повесил его за спину. — Лучше скажи спасибо, что ничего крупнее тут не попадается.

— Так мелко ведь.

— Мелко, — подтвердил старик, вытирая руки. — Тридцать метров, а на подходах к материку и десяти нет. Дно ровное, как стол. Ни ям, ни впадин, ни каньонов.

— И что с того?

— А то, что большой твари негде жить, — сказал Морозов. — В соседних мирах в водном секторе водится такое, что этот караван проглотит и не поперхнётся. Усач с яхту величиной, морской чёрт, циания. Только им всем нужна глубина. А здесь глубины нет. Здесь самый опасный зверь на воде — жабьё всякое, да мальки покрупнее.

— Но колонию всё же потеряли когда-то, — я поправил кобуру на поясе.

— Потеряли. Семьдесят лет назад, — Морозов отпил. — И крупное тогда лезло тоже. По берегу такое ходило, что дома сносило, слегка задев. Только оно тут не выжило. Год продержалось и подохло: жрать нечего, глубины нет. Крупная тварь — как большой корабль: ей вода под килем нужна.

— А отбивали как?

— Кровью, — сказал Морозов. — Не думай, что даром. Три года кампании, на кладбище за портом сам посмотришь: там одних плит на сотни имён, а сколько ушло в море и в песок — того никто не считал. Но упёрлось всё в то, что тварь тут не растёт и не держится. Выбили, и заново тварей не набралось. Прошли берег, осели, поставили форты, и через пять лет уже верфь работала.

— В кабаках старики рассказывали, — вставил Гена, — что первая партия высаживалась и не верила. Готовились зубами выгрызать, а вышло, что выгрызать и не надо.

— А «Новоархангельск» отбивать не стали.

— Не стали, — Морозов пожал плечами. — Там суша, там гряды, там пещеры. Там есть, где сидеть и плодиться, и выбивать монстров пришлось бы не три года, а вечно. Империя героев не ищет, она считает. За порт, верфи и три прииска она заплатила и не поморщилась. А за камни платить не стала.

Я держал кружку и тоже считал.

Колонию с портом и приисками вернули, положив сотни, потому что за неё платили один раз. А родовое гнездо тех, без кого у империи не было бы ни брони, ни припаса, ни половины того, чем она держит внешнее кольцо, семьдесят лет стоит в развалинах, и туда не пошёл никто.

Я поставил кружку и не сказал ничего.

Три часа честно проспал в каюте. Когда вышел, полоса на горизонте уже превратилась в берег с едва различимыми домами.

— Братск, — сказал Морозов, кивнув вперёд.

— Большой городок?

— Около восьми тысяч человек, но большинство из них военные, — сказал Морозов.

— Потому что фронтир, — добавил Моисеев.

Берег приближался. Бухта, вход прикрыт молом с башней. За ним дюжина причалов, половина занята военными бортами. Три портовых крана на рельсах, потом склады, дальше город, невысокий, белёный, в два этажа, и сразу за ним, без перехода, до самого горизонта песок. И простор такой, что глазам больно. Морозов не соврал.

Сторожевик, что шёл первым в колонне, быстро пришвартовался, и по его сходням тут же начали спускаться пассажиры.

До нашего пирса оставалось ещё метров двести, когда я прошёлся по нему сканом, широко, лишь по верхам, как считают ступени. Грузчики, конторские, солдаты на пристани, десяток грузовиков. Народу около пятидесяти человек на ближайшей пристани.

И тут один за другим начали подсвечиваться фиолетовые контуры.

Один у крайнего склада, он стоял с бумагой в руке, вроде как готовился принимать груз.

Второй у швартовочного кнехта, чтобы принять концы на пирсе.

Третий и четвертый курят у вездехода с брезентовым верхом.

Пятый — крановщик.

Шестой — солдат у военного склада, с винтовкой на плече.

Седьмой и восьмой — грузчики, катят бочку, ругаются, смеются.

Я остолбенел, не веря своим глазам.

А вот ещё и девятый у ящиков.

В Балтийске за сутки попались только двое стариков, а тут…

За восемь лет службы, за все дела, за все города и кольца, я видел таких меньше, чем сейчас на причале за одну минуту.

Девять на пять десятков. Каждый пятый.

Да что тут вообще происходит?

Шестеро из них были заняты своими делами, работали. Крановщик забирался на кран, солдат следил за порядком и охранял склад, грузчики катили бочку и ржали, ещё двое были заняты подготовкой к швартовке.

А вот оставшиеся не работали, они внимательно смотрели на приближающееся судно, словно пытались разглядеть кого-то. Это были двое у вездехода и третий у склада.

Сфокусировал внимание на ближайшем и тут же понял, что они караулят каждое судно в поисках человека в чёрном плаще на мотоцикле.

Ждали меня?

Проверил второго, в голове тоже ожидание.

Оглянулся.

— Анатолий Георгиевич, — негромко сказал я. — На причале трое ждут инквизитора на мотоцикле.

— Тебя?

— Походу, но мне не хочется светиться тут раньше времени.

— И что ты предлагаешь?

— Чтоб вы изобразили инквизитора на мотоцикле.

Морозов посмотрел на свой чопер, потом на мои седельные сумки, в одной из которых лежал чёрный плащ.

— Плащ там?

Я кивнул.

— Дай сюда.

Он надел плащ поверх куртки, одёрнул его.

— Заведу тут, на палубе, погреюсь, — сказал он, не глядя на меня. — Спущусь по трапу своим ходом, покрасуюсь. Пусть смотрят все. А ты сумки пока закрепи на байк.

— Куда?

— Кидай на мои сверху, только ремнями стяни, чтоб я не потерял. Если с ними по трапу пойдёшь, тебя по ним сразу срисуют. А со мной они поедут открыто, и никто не посмотрит, потому что смотреть будут на плащ. И чехол с дробовиком тоже крепи.

Я приторочил их на байк, смотрелось так, словно человек решил прихватить с собой абсолютно все вещи.

— Где встречаемся?

— На юге города, грузовые ангары, там найдёшь нас, — кивнул Морозов. — Ты ведь не потеряешься?

— Не потеряюсь.

— Вот и славно, — старик усмехнулся, и на секунду мне показалось, что ему лет на двадцать меньше.

Гена выглянул из-за пустынника, увидел друга в чёрном орденском плаще, открыл было рот и закрыл.

— Кэп, ты чего?

— Мёрзну, — ответил Морозов.

Мотоцикл завёлся с первого раза, и рёв разнёсся по всей палубе, так что артельщики обернулись все разом. Анатолий дал газу, ещё раз, выехал на середину, к трапу, и, когда трап лёг на пирс, поехал вниз первым, в чёрном.

На это зрелище смотрел весь причал. Чего уж говорить о тех троих, что внимательно наблюдали за судном.

Тот, что у склада, опустил бумагу и сделал полшага вперёд. Его мысли читались легко, как текст на листе: «Мотоцикл не тот, но плащ орденский».

Тот, что у вездехода, поднял голову: «Старик же. Балтийский. Каждый год ходит. А плащ откуда, он же в отставке?»

Третий встал на подножку вездехода, бросил папиросу и полез в кабину, к радиостанции, и в голове была только одна мысль: «доложить».

Вот и славно. Пусть докладывают, сверяют и спорят. На это уйдёт полчаса, а мне и десяти минут хватит, чтобы быстро улизнуть отсюда.

Я дождался, когда грузчики Гены пойдут по трапу с ящиками запчастей, подхватил два верхних, взвалил на плечо и пошёл за ними, третьим в цепочке, среди своих.

Приезжий работяга с ящиками. Сегодня по трапам пришедших судов ещё сотня таких же сойдёт. Никто из троих на меня не посмотрел.

Зато я, пока шёл, слышал их всех сразу, как слышишь разговор в соседней комнате при открытой двери. У склада: «не сходит больше никто, значит, он». У вездехода: «нет, это не он. Значит, на вокзале ошиблись, и это был не он». И третий: «старик это, видать, решил молодость вспомнить».

Я поставил ящики у грузовика и, выждав подходящий момент, поспешил к проходу между складами. Но там остановился и ещё раз посмотрел на судно и людей, ходивших по пристани. Шестеро подсвеченных фиолетовых по-прежнему работали, не озираясь на тех троих.

Чем дальше, тем страннее.

Нашёл подсвеченные контуры своих новых знакомых, Морозова и Моисеева. А потом заметил, как на причал сошёл сапожник. Кулагин поставил саквояж на землю и огляделся.

Потом махнул двоим у вездехода и пошёл прямо к ним. Тот, что стоял на подножке, замахал Кулагину, а когда он подошёл, открыл дверцу. В кабине сидели ещё двое. И их контуры тут же подсветились фиолетовым.

Кулагин закинул саквояж на заднее сиденье, что-то сказал, и один из кабины засмеялся и хлопнул его по плечу.

Кулагин сел. Водитель у подножки крикнул что-то фиолетовому у склада, и тот исчез в тёмном проёме.

А я бросил щуп на Кулагина. По самой поверхности, легко, зная, что маг жизни пятого уровня может почувствовать давление.

Ничего.

Двенадцать клеток для ящеров. Цена, которую запросят артельщики. Жара, от которой к вечеру разболится голова. Жена в «Точке» и двое сыновей. Всё то же самое, ровно, гладко, без единого шва, что и три часа назад на палубе.

Ни единой мысли о тех, к кому он только что сел в машину.

Так не бывает у человека, который пришёл доложить.

Двери машины закрылись, и тут же исчезли фиолетовые контуры. Кабина была экранирована от моей магии.

Вездеход тронулся, переваливаясь через рельсы кранового пути, и пошёл вдоль складов. Я смотрел ему вслед из прохода между пакгаузами, пока он не свернул к воротам. На левой дверце выведено белым по трафарету «УШ-8».

Первое, что пришло в голову: кабину зашили от менталиста. Мысль эта продержалась ровно два вдоха. На краю империи никто не станет обшивать грузовик от чтеца мыслей. Да и инквизицию здесь, поди, в этом году ещё не видели. Мы как следователи: есть дело — едем, нет дела — искать нам тут нечего.

Значит, экран поставили не против меня, а против магии вообще. И, скорее всего, против той, что за городскими стенами. В море тут плюются кислотой, а на суше наверняка водится зверьё, бьющее разрядом или давящее на голову, и от такого замкнутая кабина спасёт и водителя, и ценный груз.

Толково придумано.

Вот только я такого решения в колониях ещё не встречал, а объехал их за восемь лет немало.

С Кулагиным выходило хуже. Объяснений набиралось три.

Первое: он под слоем, и всё снятое с него за восемь часов хода мне подложили заранее.

Второе: он в деле, и мысли ему поставил кто-то посильнее меня.

И третье, самое скучное: сапожник просто не считает этих людей достойными отдельной мысли. Деловые знакомые, каких у купца сотня. Поздоровался, сел, поехал. У меня самого не всплывает в голове лицо кассира, продавшего билет на поезд.

Скучное объяснение всегда самое вероятное, и отбрасывать его я не стал.

А вот шестеро работавших на причале в схему не ложились вовсе. Крановщик, солдат у военного склада, грузчики, швартовая команда порта, и ни один из них на тех троих даже не оглянулся. Либо они не в деле, либо играют так, как не играют и в столичном театре. Первое вероятнее, и оттого хуже.

Выходит, они просто тут живут.

Я поправил рукав и пошёл через склады к городу.

Рука на ходу привычно ушла к бедру и не нашла кобуры. Кобура уехала с Морозовым, вместе с плащом и чехлом, а револьвер я сунул за пояс под рубашку, и теперь он упирался стволом в бедро на каждом шагу. Неудобно, зато свой. Ходить по городу, где каждый пятый на причале — не тот, за кого себя выдаёт, с пустыми руками я не собирался.

Портовые ворота выпустили меня прямо на площадь. Рынок с рядами под парусиной, лавки по периметру, водокачка, и тут же, на углу, белёный дом с синим козырьком и вывеской. Транспортная компания Пестовых. Грузы, фрахт, корреспонденция. Место выбрано с умом: порт за спиной, торговля перед крыльцом.

Балтийск и «Братск», полдня хода, дальше курьером. Отсюда можно написать Захару и Марии, минуя имперскую почту, и в управлении об этом не узнает никто.

Я запомнил угол и пошёл через площадь дальше.

Жара тут стояла не та, что в Балтийске. Та липла к телу и пахла водорослями и рыбой, а эта сушила горло, если вдохнуть через рот. А ещё песок на зубах ощущался. Солнце висело над самой головой, и тени лежали узкими полосами у самых стен.

Военных на улицах попадалось больше, чем гражданских. Патрули по двое, форма, выгоревшая до цвета песка, у каждого второго карабин за спиной. Не гарнизон при городе, а город при гарнизоне.

Технику я отметил отдельно. Колёсные вездеходы, гусеничные, грузовики на высокой резине, у всех решётки на фарах, запаски и куски траков по бортам. Мотоциклы попадались реже, и все как один лёгкие, с задранными крыльями и зубастыми покрышками, под песок.

И такие же глухие кабины, как у той, что забрала сапожника. Они стояли на разных машинах, колёсных и гусеничных, чуть не в каждом квартале. Скан входил в кузов и обрывался на кабине.

А я шёл и считал.

Скан держал по верхам, ещё с причала, и вёл его всю дорогу. Фиолетовые контуры вспыхивали и через стены: этот лежит, эти двое сидят за столом, этот идёт по двору с ведром. Первый фиолетовый попался прямо в рыночном ряду, за прилавком с овощами. Дальше пошло ровно: квартал пустой, потом сразу двое, потом снова тишина.

Каждого подсветившегося я коротко трогал щупом, по самой поверхности. «Долг в лавке… Тесто, поставленное с утра… Насос, третий день гоняющий воду с песком… Сын, уехавший на прииски и не написавший ни строчки». Почти все без источника, работяги как работяги. Двое с даром всё же попались, но слабенькие, второй и третий уровень, мысли тоже о работе.

Пока дошёл до южной окраины, счёт был двадцать два, а народу под скан попало сотен пять. Почти каждый двадцатый, если считать с рыночными. На причале — каждый пятый.

Выводы я отложил на вечер: думать на солнцепёке, без воды и на пустой желудок — последнее дело. У колонки на перекрёстке я напился и сунул голову под струю. Вода приятно остужала.

— Игорь Юрьевич!

Ванька бежал через улицу с авоськой, и в ней звякало стекло. Понятно. Старшие курсы послали младшего, и спорить тут бесполезно, сам таким гонцом бегал.

— Не ори, — сказал я, когда тот приблизился. — Меня тут нет.

— Как это нет?

— Я в город не приезжал, и ты меня не видел.

Мальчишка глянул на меня, потом на мою мокрую голову, и глаза у него сделались ровно те же, что в купе бронепоезда, когда он узнал, с кем едет. Сообразил. Даже авоську к животу прижал.

— Понял, — сообщил он шёпотом. — Не видел.

— Где вас разместили?

— При госпитале. Пару дней ещё тут, а после нас по частям распределят, на практику. Будем с ними патрулировать и окрестности чистить от тварей.

— А профессор ваш где? Полунин.

— Так его сразу в операционную забрали, прямо с причала. Там тяжёлый какой-то, местные лекари не тянут, вот он и помогает.

Ванька переступил с ноги на ногу и всё-таки спросил:

— А вы зайдёте? Наши обрадуются.

— Зайду. Дела закончу и зайду.

Он медленно кивнул, уже с пониманием, раз инквизитора в городе нет, значит, и дела у него такие, про какие не спрашивают.

— Ну беги. И смотри не разбей, а то уж больно они у тебя звенят.

Ванька кивнул, прижав авоську второй рукой, и помчался по улице к центру города.

Грузовые ангары нашлись на южной окраине, у самой городской стены, недалеко от выездных ворот. За стеной начинался песок, и над зубцами дрожал раскалённый воздух.

Ряды гофрированных ворот в белом камне однотипных ангаров. Генин я узнал сразу. Над открытой створкой рисунок пустынного байка, в том же стиле, что и в мастерской в Балтийске.

Вот, значит, куда меня звали.

Четыре пустынника стояли внутри в ряд, вдоль стены. У верстака стоял чопер Морозова с разобранной передней вилкой, и над ним склонились оба старика. Мои сумки, чехол и плащ лежали стопкой на деревянном ящике у стены.

— Долго ты, — сказал Морозов вместо приветствия, не оборачиваясь.

— Через полгорода шёл. А с вилкой что?

— А с вилкой то, что некоторые по трапу не съезжают, а прыгают, — отозвался Гена из-за колеса. — Сальник выдавило, масло ушло. Гонщик, туды его.

— Трап короткий, — сказал Морозов.

— Трап короткий, а лет тебе много.

Я сел на ящик у верстака. Морозов вытер руки и повернулся ко мне.

— Рассказывай. Ушёл чисто?

— Чисто. Только не в тех троих дело, Анатолий Георгиевич.

Он смотрел на меня поверх очков и ждал.

— На причале я снял полсотни человек. Девять фиолетовых. Трое караулили суда, у них радиостанция в кабине, один при мне полез докладывать. А шестеро просто работали: крановщик, солдат у склада, грузчики, швартовщики. И на тех троих они за всё время ни разу не посмотрели.

В ангаре стало тихо, только из умывальника в углу капало в таз.

— Девять, — повторил Гена и сел на пятки за колесом.

— Каждый пятый.

Морозов снял очки. Достал платок, подышал на стёкла и стал их медленно протирать, круг за кругом. Протёр, сложил платок, убрал в карман. Очки остались у него в руке.

— Я их сорок лет по одному собирал, — сказал мужчина наконец. — По присказке, по паузе, по крохам. И каждым горжусь. А ты по трапу сошёл и за минуту девятерых насчитал.

Он повертел очки и посмотрел сквозь них на свет из ворот.

— А город? Что в городе?

— Каждый двадцатый. Считал от пристани досюда, вышло двадцать два на пять сотен. Почти все без источника, работяги. Мысли как мысли: долги, тесто, насос сломался.

Морозов положил очки на верстак и долго молчал.

— Вот так и живём, — сказал он. — Ладно. Жара спадёт, ангар закроем, тогда и обсудим. Такое на трезвую голову… — и он махнул рукой.

— И ещё одно. Кабина того вездехода для меня оказалась глухой. Двери закрылись, и я перестал видеть попаданцев.

— Так контур по кузову, — Гена выглянул из-за колеса. — Обычное дело.

— Обычное?

— Тут — обычное. Да чего рассказывать, я тебе покажу. У меня у самого на кабине такой стоит.

Он мотнул головой в дальний угол ангара, где под брезентом горбилось что-то большое, с грузовик размером. Я ещё на входе отметил этот горб и решил, что запас железа.

— Сейчас с вилкой закончу и всё покажу, — Гена поднялся и хрустнул спиной. — Завтра с утра заказчики приедут с приисков за пустынниками. Примут, поторгуемся, а после грузимся и идём с ними, сдавать на месте.

— А на месте-то зачем, если завтра в ангаре показывать будешь?

— А затем, что я им в этом году кое-что новое поставил и хочу показать в деле на песке. Покажу как надо — возьмут дороже. Ты с нами поедешь?

— А это надолго?

Моисеев пожал плечами.

— Тогда, пожалуй, по городу пройдусь, — я посмотрел на Морозова. — Мне надо справки навести про одного бывшего военного. Но на заказчиков ваших утром взгляну.

— Взгляни, взгляни. Заодно скажешь, кто из них не из этого мира.

Я кивнул.

— Ночевать будем здесь, в ангаре, — Гена махнул в дальний угол, где вдоль стен стояли четыре кровати.

— Ангар твой что ли?

— Мой, — ответил моторист. — Посчитал как-то, сколько тут на постой уходит, плюнул и купил. Тут тебе и склад, и мастерская, и спальня. И книгу постояльцев никто не ведёт.

Последнее он сказал, не глядя на меня, и по голосу выходило, что про книгу постояльцев он подумал раньше меня.

Морозов наконец вспомнил про очки и надел их. На лоб.

К вечеру железная дверь ангара начала остывать, защёлкала: за день металл на солнце набрал жара, раздался, а сейчас, когда жар стал спадать, начал сжиматься, потрескивая, как остывающая печь. Сам ангар, каменный, белёный, держал прохладу даже в полдень. Иначе тут никак.

Ужинали у верстака. Гена выудил из корзины Клавдии Петровны последний уцелевший пирог, рыбник, а из-под верстака достал бутыль с тёмным стеклом.

— Финиковая, местная, — сказал он. — Сносит наповал.

Под первую говорили о пустяках. О том, что вода тут дороже топлива и её возят цистернами. О том, что стену подновляют третий год и всё никак не закончат. О том, что Клавдия Петровна кладёт в рыбник лук слоями, а не вперемешку, и в этом как раз весь смак.

Потом Гена вспомнил про обещанное и повёл нас в дальний угол, стягивая на ходу брезент.

Вездеход оказался старым, с латаными бортами, переваренными в десятках мест.

— Купил, когда одна из шахт парк обновляла, — Гена хлопнул по крылу. — Отдали по дешёвке, за смешное.

— По дешёвке, — хмыкнул Морозов. — Он за него целый мотоцикл отдал.

— Прототип! Он и не ездил почти.

— Вот я и говорю: целый.

Гена отмахнулся, открыл дверцу и провёл пальцем по притвору. Под уплотнителем шли широкие полосы меди, и такие же тянулись по стойкам, по краю крыши и по низу стёкол.

— Лента по всему кузову, кольцом. Дверь прикрыл — контакт сомкнулся. А замыкается всё вот сюда.

Он откинул сиденье. Под ним, в кожухе, стояла серая ребристая коробка, на боку литое клеймо: «П» в зубчатом венце, а под ним пятизначный серийный номер.

Пять дней в архиве научили меня узнавать это клеймо.

— Это не моя работа, — сказал Гена, не дожидаясь вопроса. — Машина такой с шахты пришла. Тут их для всех местная мастерская переделывает, я внутрь не лезу.

— Гена, это же антимагический модуль. Серийный.

— Ну, мужики говорили, на бронеавтомобиле «Руссо-Балта» такие же стоят, только там их четыре.

«Руссо-Балт» — броневики для тех, кто ездит с охраной. Очередь на годы вперёд, цена как у дома с садом. А тот же серийный модуль сейчас стоял под сиденьем списанного шахтного грузовика, отданного за старый мотоцикл.

Нонсенс.

Я опустил сиденье на место. Ай… не сейчас. Этот узел с ходу не развяжешь. Но на заметку взял.

— За внешним кольцом многое есть, чему в столице быть не положено, — сказал наблюдавший за моей реакцией Морозов. — Привыкай.

Вернулись к верстаку, налили ещё по одной, да и рыбник стоял недоеденный. Морозов посмотрел на меня поверх очков.

— Ты чего завис?

А меня уже поглотили другие мысли.

За восемь лет службы мы с Петром исколесили часть колоний вдоль и поперёк. Если сложить все командировки, в разъездах наберётся год с лишним. Вокзалы, гостиницы, управы, допросные — и улицы, полные народу, через какие я проходил, не оглядываясь. А месяц назад я уже был в самом большом городе, что находился за внешним кольцом — Ухинске. Видеть замещённых я тогда не умел. Дар отличал одно «сосуществование», вид редкий, штучный. Замещённые были для меня обычными людьми: хоть в очереди на перроне, хоть за соседним столом в харчевне. Выходит, тогда я мог идти сквозь толпу таких же фиолетовых, какие были здесь, не догадываясь.

А сколько могло вот так пройти в двух шагах от меня за всё время службы — уже не сосчитать.

— Анатолий Георгиевич, почему попаданцев тут так много?

Старики переглянулись, и я едва уловил лёгкую улыбку.

— Потому что тут меньше государства, — Морозов отломил корку рыбника. — На большой земле за каждым присматривают. В «Точке» ещё живут по гатчинским правилам, а дальше с каждым кольцом правил меньше. Артель вписала человека в ведомость, выдала робу — и человек есть. Медиков положено проверять раз в год, а тут проверяют раз в пятилетку, наскоро, по списку, да и то не всегда.

Я тут же вспомнил, как отказал Пономаренко в просьбе съездить в «Ухинск» на допрос магов жизни по спискам.

И вот теперь сижу за внешним кольцом и понимаю истинный масштаб бедствия.

— А секта?

— А что секта? В неё попадают единицы. Простой работяга ей без надобности. Пушечного мяса у них и так хватает, да и наёмники дешевле и молчат за деньги. Секте нужен человек со знанием или маг с потенциалом. Туда из простых попадают только те, кому деваться некуда: очнулся в чужом теле, языка не знает, бумаг нет, вокруг чужой мир. Таких подбирают тёпленькими. А кто обжился, у кого есть своя голова на плечах, тот живёт и молчит.

— И прячется, — Гена смотрел в свой стакан. — Я сорок два года здесь ставни на ночь закрываю. По закону я вор: занял чужое. А что хозяин мой к тому часу остыл, закону не интересно. Плаха.

Спорить не с чем. Правила из устава почти дословно.

Морозов забрал у Гены стакан и заткнул бутыль.

— Всё, отбой. Заказчики к восьми будут, а финиковая до добра не доводит.

Поднялись с первыми лучами. По холодку выкатили пустынники во двор. Я взялся за третий и получил от Гены указание катить «нежно, как невесту».

Потом я ушёл в глубину ангара. С солнечного двора этот сумрак не просмотреть и в упор, а мне из него было видно всё. Я усилил слух и стал ждать.

Заказчики подкатили в восьмом часу на внедорожнике. Трое мужчин в серых куртках не по погоде, сапоги выше колена. Приисковые.

Скан я повёл сразу. Один из троих подсвечивался фиолетовым — тот, что держался позади и писал в блокнот.

— Иваныч, — сказал старший вместо приветствия, — ты в том году обещал, что фильтр до конца сезона отходит.

— Он бы и отходил, если б вы его хоть раз вытряхнули. Я осенью вскрывал тот, что вы мне по гарантии прислали, так там песок коркой застыл, что и отвёрткой не ковырнёшь.

— А ты сделай, чтоб не ковырять.

— А ты плати вдвое, сделаю самоочистной. Только его, чтоб ты знал, всё равно вытряхивать надо.

Дальше пошла приёмка. Завели все четыре машины, молодой гонял их по двору кругами, поднимая пыль до крыш, старший щупал подвеску, фильтры, крепёж багажников. Фиолетовый не отрывался от блокнота и всё записывал. Морозов сидел у ворот в тени и в торг не лез, но по лицу было видно, что вмешается, если понадобится.

— Ну, показывай, чего нового наставил.

— На месте покажу, на вашем песке, на подъёме. Тут двор утоптанный, тут любая поедет.

— Хитрый ты, Иваныч.

— Честный. Посмотришь на подъёме — сам цену прибавишь.

— Цену мы уже вроде назвали.

— Назвали. Но после подъёма накинете, — Моисеев улыбнулся.

— Ладно, грузимся, — старший махнул рукой. — Подгоняй машину.

Из-за ангаров выкатился грузовик с тентом и стал сдавать задом к воротам. На левой дверце белым стояло «УШ-8».

Вездеход был тот самый. Вчерашний, с причала.

Скан упёрся в кузов и оборвался, внутрь кабины было не заглянуть, хотя за рулём кто-то сидел и крутил баранку. Всё сходилось до последней мелочи.

Фиолетовый сунул блокнот за пазуху и полез в кузов принимать крепёж. Теперь он стоял к воротам лицом, и лицо это я тоже помнил: вчера он курил у пакгаузов, не спуская глаз с трапа. Второй слева из троих.

Выходит, караулившие на причале и заказчики Гены — одни и те же люди?

Они загрузились, ожидая стариков. Геннадий с Анатолием поспешили в ангар, чтобы поехать следом на старом грузовике.

Дойдя до меня, Морозов спросил вполголоса, не поворачивая головы:

— Ну что, углядел? Есть кто не из этого мира?

— Есть. Тот, что с блокнотом.

— Этот? — Гена скосил глаз на опустевший двор. — Первый раз его вижу. Заказчики каждый год с главным приёмщиком новых отправляют.

— Вчера он стоял на причале. Из тех троих, что ждали инквизитора. И грузовик этот тоже был вчера.

Геннадий застыл у приоткрытой двери вездехода, а Анатолий смотрел на меня с прищуром.

— Я передумал. Возьмёте с собой?

Морозов ответил первым.

— Я вчера полночи прикидывал, как тебя уговорить поехать с нами, — он снял очки со лба и надел как положено. — Так ничего и не придумал. А ты сам напросился.

— Погоди, — Гена перевёл взгляд с него на меня. — Погоди-ка. Как это с нами?

— Так это. Вещи в кузов, сам в кабину, — Морозов уже шёл к створке. — По дороге поймёшь.

Собрался я за минуту. Сумки и чехол улетели в кузов, к ящикам с запчастями, сам сел на диван во втором ряду. Моисеев завёл мотор и выкатил грузовик из ангара, Морозов прикрыл за нами створку, навесил замок и забрался на переднее сиденье.

Пока катились вдоль гаражей, я перезарядил револьвер: выщелкнул барабан, загнал свежие, сунул за пояс. Дробовик остался в чехле — доставать его в кабине всё равно негде.

Гена молчал до самого поворота к воротам из города, а на повороте вдруг хлопнул ладонью по рулю.

— Восемнадцать лет, — сказал он. — Я ж их там всех почти знаю. В лицо, по именам. Ночевал у них столько раз, и хоть бы что. А они, выходит… — он не договорил и мотнул головой.

— А теперь, дружок, ночевать там не будешь, — отозвался Морозов. — Вот и вся разница.

— Утешил.

— Сколько до прииска? — поинтересовался я.

— Полдня, — Гена глянул на меня в зеркало. — Расслабься. Можешь вздремнуть.

Спать я не собирался. Полдня дороги — за это время с людей из внедорожника впереди можно снять всё: кто такие, о чём думают, чего ждут. Я потянулся щупом вперёд и упёрся. Скан дошёл до стенок кабины и вернулся ко мне, как мяч от стены. Контур глушился в обе стороны, и внутри я сидел слепой.

— Что, непривычно? — спросил Морозов, не оборачиваясь. По голосу слышалось, что он улыбается.

— Непривычно. Я думал хоть по верхам пройтись у этих, впереди.

— Через кузов пройдёшься. Ворота проедем — вылезешь.

Я оглянулся. За спинкой дивана, в задней стенке кабины, в тенте была форточка. А ведь вчера Гена ею хвалился: откроешь — и кабину продувает насквозь.

У городских ворот солдат записал номер авто, спросил, сколько людей, и махнул, чтоб проезжали.

За воротами я открыл форточку, перелез через спинку дивана и устроился в кузове, подтянув ящик к заднему борту. Откинул угол полога и сел лицом к дороге. Скан отсюда шёл свободно. Тент есть тент, медной ленты по нему никто не тянул.

Пустыня оказалась не такой, какой её рисуют в книжках. Барханов я так и не увидел. Шли по щебню, утрамбованному словно катком, потом по солончаку: белая корка, потрескавшаяся ровными квадратами, и в ней старая колея, вдавленная намертво. Дальше поднялись каменные гряды, рыжие понизу и выгоревшие добела сверху.

Дорога по «Братску» не шла напрямик. Она вилась от низины к низине, и в каждой стояли сухие пальмы. Стволы держатся, крон нет, одни обломанные черешки торчат вверх. Когда-то здесь цепочкой лежали оазисы, и дорогу вели от воды к воде. Вода кончилась. Дорога осталась.

Ещё через полчаса у самой колеи я заметил остов грузовика, ободранный до рёбер, кабина смята, песку намело до середины дверцы. Из кабины на него никто не оглянулся.

Скан я держал на головной машине. В ней ехали трое.

Водитель думал про сцепление, потянет ли оно ещё в горку или всё же надо было вчера менять, и про обед. Старший прикидывал дни, сколько осталось до конца смены и отпустят ли в этот раз к семье на побережье или опять заволокитят. Молодой думал про новые мотоциклы. Как сядет, как пойдёт по подъёму, как его увидит какая-то Нюра. Ещё про долг в лавке и про девять дней до получки.

Обычные люди, обычные мысли. Я слушал вполуха и смотрел на дорогу.

Тревога пришла на третьем часу.

Просто стало ясно, что надо уходить. Сейчас, в сторону от дороги, за гряду, и там бежать, что есть сил.

Я повёл глазами по грядам — пусто.

И этого хватило. Страх опирается на что-то — на звук, на тени, на запах. А этот висел сам по себе и тянул в одну сторону.

Принесённый.

Щуп по кругу.

Слева, двести метров, под козырьком гряды. Есть.

Ещё в пятидесяти, у самых камней. Есть.

Двое.

Теперь себя. Внушённый страх лежал поверх моих мыслей тонкой плёнкой, зацепившись мелкими крючками. Я открыл источник, поднял тепло к затылку и повёл его под плёнку, снизу, отделяя своё от наносного. Подрезал. Взял край. Снял одним движением, как снимают присохший бинт, быстро, пока не передумал.

По краю сознания осталось звенеть.

Пусть звенит.

Я поднял голову и понял, что опаздываю.

Внедорожник ушёл с дороги влево. Передние колёса поймали промоину, машину развернуло и посадило на брюхо.

Двери распахнулись разом. Побежали все трое — влево, к камням.

От меня до них было под сотню метров. Вцепился в ближнего, в водителя. Нашёл в верхнем слое натянутую нить приманки и пережал её, грубо, без церемоний. Водитель встал, как споткнулся, и заозирался.

У старшего та же нить тянулась туже. Пережал. Он сделал ещё четыре шага и осел на колени, схватившись за голову.

Молодой ушёл дальше всех. Я дотянулся, нашёл нить и попробовал порвать, но тщетно. Парень бежал к камням, и с каждым шагом его держало крепче, чем мог держать я.

Открылось окно, у самой кабины ударил карабин Морозова. Из «УШ-8» стреляли тоже.

От камней отделился один. Он не спеша двинулся навстречу бегущему.

Мне удалось оборвать нить, связывающую молодого с тварью.

Парень застыл, его повело в сторону. Огляделся. Заметил машины далеко позади, шагнул назад. Но не успел. Тварь рванула вперёд и откусила за раз половину тела. Останки упали на песок.

Карабины били по монстру не переставая. Тварь просела на передние складки, дёрнулась и потекла за камни куда быстрее, чем выходила. Вторая не показалась вовсе: выстрелы её спугнули, и через минуту щуп потерял её за грядой.

Стало тихо. Только мотор внедорожника молотил на холостых в канаве.

Не сиди я в кузове, к камням добежали бы все трое.

Водитель опомнился первым: добежал до машины и закрылся изнутри. Старший дополз, поднялся и влез следом. Из машин больше никто не выходил, ни из внедорожника, ни из «УШ-8». Сидели и ждали. Правильно делали.

Выждали минут десять. Потом старший вышел, дошёл до камней, снял с себя куртку и накрыл то, что осталось.

Гена подогнал грузовик, размотал трос, зацепил внедорожник за раму и выдернул его из промоины на дорогу. Морозов стоял у подножки с карабином и смотрел не на трос, а на камни.

— Зазывала это, — сказал Гена, сматывая трос. — Я про такую только слышал. Редкая, говорят, и нападает нечасто.

— Нечасто, — Морозов открыл дверцу и стал выгребать с пола кабины стреляные гильзы, все до одной, ссыпая в карман. — Просто тех, на кого она напала, мы с тобой не знаем. Знакомиться не с кем.

Я смотрел из-под тента на медную ленту в салоне грузовика. Вопросов к здешним контурам у меня больше не осталось.

Морозов достал карту, разложил на торпеде и поставил карандашом точку.

— На воротах передам, что мы видели здесь зазывалу. Сюда пришлют зачистку, поищут эту тварь.

— Их было две, вторая скрылась, как только по первой открыли огонь, — сказал я.

Старик тут же поставил на карте вторую точку и что-то подписал.

Зачистку. Через пару дней практикантов раскидают по частям — патрулировать и чистить окрестности. Выходит, искать эту тварь по грядам пойдут среди прочих три десятка знакомых мне мальчишек. Хорошая практика, ничего не скажешь.

«УШ-8» тяжело перевалил через канаву у дороги и встал у камней. Тело завернули в брезент и положили в кузов, к мотоциклам. Тот, что с блокнотом, вышел последним, когда брезент уже закрепили, обошёл грузовик, постоял над бортом, что-то записал и сел обратно.

Старший вернулся к внедорожнику вместе с водителем, открыл багажник, достал канистру и вылил половину себе на голову. Постоял.

Потом сел на пассажирское, перед этим два раза ударив ладонью по крыше. На крыше появилась вмятина.

За полчаса до прииска Гена постучал костяшками по стенке кабины.

— Лезь обратно, подъезжаем.

Я перебрался через форточку и устроился на диване за передними сиденьями. Пыль в кабине висела ровным слоем, и никто не разговаривал.

Шлагбаум, будка, вышка с навесом, двое с карабинами. Первые две машины проехали без досмотра, а нас остановили. Один из охранников обошёл грузовик, заглянув при этом в кузов, и подошёл к Моисееву, второй перегородил нам дорогу.

— Сколько вас, Иваныч?

— Трое.

— Третий кто?

— Технарь мой, по моторам, — Гена сказал это так, будто ему надоело объяснять очевидное. — Я четыре машины на подъёме один не откатаю. А своих не дадите, знаю я вас.

Охранник глянул на меня без всякого интереса и махнул напарнику.

Тот отошёл с дороги.

— Ну вот и приехали, — сказал Гена.

Первым делом направились к дому охраны и сдали тело. Двое в форме подошли, приняли брезент из кузова «УШ-8», унесли за здание, и на этом всё кончилось. Старший из внедорожника постоял у крыльца, что-то сказал в открытую дверь и вернулся к машине.

Пока собиралась приёмная группа, мы стояли у машин, и я смотрел на работающий прииск. Карьер уходил вниз спиралью, по виткам ползли карьерные самосвалы. Наверху порода шла через грохот и промывку — длинный ряд ванн под навесом, желоба, отвалы мокрого песка. Дальше плавильня под железной крышей, бараки, столовая под тентом, контора на сваях и приземистое здание с собственным двором и вышкой — охрана.

У плавильни, на козлах, лежали прутья. Длинные, в рост человека, тёмно-серые, матовые, как графит. Их вынимали по одному, пересчитывали и записывали.

— Это он и есть? — спросил я.

— Он, — Гена кивнул. — Арнит. Серяк по-здешнему, потому как не блестит, а добывают словно золото. Ты только не думай, что это металл. Так, вещество. Ломкое, хрупкое, вот такой прут об колено переломишь спокойно. А добавь его буквально немного в сталь при плавке, и эту сталь потом ничем не возьмёшь. Броня, стволы, инструмент.

— А почему прутьями?

— Так повелось, — Гена пожал плечами. — Даже не спрашивай почему, не знаю. Но знаю точно, что один такой прутик стоит как новый грузовик. Шахта тут частная, а продавать самому нельзя: весь арнит сдаётся казне, и цену она назначает.

Плавильней занимался маг огня, и я его фиолетовый контур заметил ещё от ворот. Он вёл расплав по желобам голыми руками, и они не дымились.

Вторым, что меня зацепило, была вода.

Её тут оказалось больше, чем во всём городе. Цистерны на подставках вдоль промывки, канава с проточной, лужи под желобами, мокрый песок на отвалах. И это в пустыне, где сухие пальмы стоят вдоль дороги памятником каждому ушедшему оазису.

— Гена, откуда столько воды?

— А вон, — он показал за бараки, где над грядой торчали мачты с провисшими полотнищами. — Сетки видишь? На ночь их поднимают, к утру влага оседает, туман тут перед рассветом знатный. А маги воду с сеток сгоняют и в цистерны собирают.

Маги воды. И, судя по этим ваннам и канавам, работают они тут круглые сутки.

Тут, наконец, собралась приёмная группа, и мы пересели в вездеход с мотоциклами.

При выгрузке я поинтересовался у Гены, зачем мы везли деревянные ящики из гаража.

— Запчасти, — ответил он и почему-то улыбнулся.

Испытывать машины отправились недалеко, за отвал, где склон уходит вверх сыпучим песком. Принимать вышли четверо, все крепкие, обветренные, с карабинами за спиной даже здесь, во дворе. Охотники, они же охрана прииска. Вот, значит, под кого берутся пустынники. Хотя чего я удивляюсь? Шахту посереди пустыни надо охранять всерьёз, не только от случайных тварей, но и от возможного прорыва с другого кольца. Это тебе не охрана на большой земле, которая только и может, что отгонять от шахты случайно забредших зевак.

Мотоциклы скатили по доскам, и Гена прошёлся вдоль них, как вдоль строя.

— Смотрите сюда. Амортизаторы не простые, бачки вынесены наружу, это увеличивает объём рабочей жидкости, что значительно улучшает теплоотвод и стабильность демпфирования при длительных нагрузках.

— Иваныч, объясняй проще.

— На подъёме масло не вскипит, подвеска не сядет. Плюс тут резина другая, специально под песок: шашка реже и выше, сама выбрасывает. Фильтры двойные, воздухозабор поднят. Всё, что в пустыне умирает первым, я поменял.

Охотники погоняли машины по склону, стоя на подножках, до верха и обратно, не буксуя. Слезли и переглянулись. Старший из них ничего не сказал, но по лицу читалось всё.

— Берём.

— Берёте, — согласился Гена. — Теперь считаем. За новую начинку доплата восемьдесят золотых с машины.

— Иваныч, — старший заказчик даже не рассердился. — Ты их сам поставил на штатные пустынники. Мы тебя просили?

— Не просили.

— Значит, сам решил, что так надо. Нас старая цена устраивает.

— Хорошо, — Гена вытер руки и повернулся к нам. — Мужики, тащите запчасти из машины. Ящики, помеченные буквами «В» и «Н». Будем возвращать всё к базовой комплектации.

Ящики мы с Морозовым таскали следующие полчаса, от грузовика к отвалу и обратно. Тем временем Гена продолжал торговаться и делал он это не спеша и со вкусом, а на третьей ходке я понял, что неспешно он это делает не ради цены. Он давал нам время.

Морозов понял то же самое раньше меня, потому что на второй ходке свернул с прямой.

— Ну что, — спросил он вполголоса, когда мы поравнялись, — видишь их?

— Вижу. Каждый десятый. Только не как в городе.

— А как?

— Кладовщик. Сменный мастер. Двое с бумагами у конторы. Из тех, кому тут подчиняются, — половина. А в карьере на полторы сотни работяг подсветились только шестеро.

— Мастер — это тот, что породу ворочает?

— Да.

Мастер работал внизу, на второй спирали, и работал как экскаватор: поднимал породу столбом, держал её в воздухе и ссыпал в кузов самосвала, ровняя ладонью. Маг земли, уровень четвёртый, не меньше. Второй такой же стоял у грохота и отделял пустую породу от рудной: порода у него текла через сито вместе с водой, слоями, как тесто. У обоих рукава закатаны, у одного я заметил щупальце на всё предплечье. У кладовщика у входа разглядел хвостик пальца в три.

Я знаю про эти наколки, что чем длиннее щупальце и чем их больше, тем выше человек в иерархии секты. Выходит, мастер тут стоял выше кладовщика, а, может, и не только его.

— Заглянем-ка за охрану, — сказал Морозов и перехватил ящик поудобнее. — С той стороны, кажется, короче.

Короче там не выходило никак, но мы пошли. У угла охранного двора нас встретил парень с карабином.

— Сюда нельзя.

— Так мы на приёмку, — Морозов кивнул на ящики с самым честным лицом. — Думали, тут напрямки.

— Нет, вам сюда нельзя. Напрямик будет вот так, — охранник указал рукой на ту дорогу, по которой мы прошли в первый раз.

Мы развернулись, обошли навес с другой стороны, и вот там я увидел то, что охрана сторожила от случайных глаз.

Во дворе, вдоль стены, стояли клетки. Часть собрана, часть лежала стопками. Три стены глухие, четвёртая — решётка, и решётка эта из тёмно-серых матовых прутьев. Арнит.

Маляр с краскопультом красил решётку в чёрный, под простое железо, а короб — зелёным.

И всё сложилось. Купец возит зверьё, зверьё едет в клетках. Клетки идут по накладной тарой. А тара набрана из прутьев, каждый стоит как новый грузовик, и сдавать её положено казне по казённой цене.

В центральную колонию, значит, а потом решётку снимут и выгодно продадут. Красивее схемы я не встречал: досмотр глядит на зверя, а контрабандный груз находится вокруг него.

Ещё два вопроса остались мне непонятны.

Первый: стенки у клеток, судя по несобранным, тоже были с сюрпризом. Двойные. Снаружи глухой лист, изнутри обшивка под брус, и между ними зазор сантиметров сорок. Ниша есть, а прутьев в ней нет.

Второй: прут арнита я бы переломил об колено. Тварь такую решётку вынесет, не заметив. Хотя тут всё понятно: Кулагин должен зверя держать в отключке. А если что-то пойдёт не так и зверь проснётся, он же разнесёт эту клетку на раз-два. Такие твари в густонаселённой центральной колонии могут натворить кровавых дел.

Отметил — и назад, к ящикам, пока меня не хватились.

Торг к тому времени закончился. Сошлись без скидки: за три машины доплату Гена взял полную, четвёртую вернул к заводскому состоянию.

— А на четвёртой поездите сезон как раньше ездили, — сказал он, убирая в ящик инструменты. — Поймёте тогда, в чём разница.

Приёмная комиссия кивнула, а четыре охотника, которым должны были достаться новые машины, уже вовсю делили их, нисколько не смущаясь нашим присутствием.

— Жребий, — сказал один.

— С тобой — никакого жребия, знаем мы тебя. Ты в том месяце со жребием фляжку выиграл.

— По старшинству тогда.

— Если по старшинству, то тогда непеределанная достанется тебе.

Отметить предложил старший заказчик, буднично, как предлагают закурить, и компания потянулась к столовой под тентом. Морозов пошёл с ними.

— Ящики уберу и догоню, — сказал я.

Морозов глянул на меня поверх очков и кивнул так, что стало ясно: он правильно понял, что мне нужно ещё время оглядеться.

Я собирался пройтись вдоль конторы. Не дошёл.

Увидел красный контур.

Я встал раньше, чем понял, отчего встал. По левому краю, у промывки, в общем ряду фиолетовых огней горел красный. Красного контура я тут ещё не видел. Я бы не пропустил этот цвет, последний раз видел его на собственном наставнике в «Орске».

Я пошёл на него, как мотылёк на свет в ночи.

У головной ванны, где проходила промывка, работали трое магов воды. Двое слабеньких, уровень второй-третий, они гнали воду по желобам и подравнивали напор. А вот третий, красный, работал так, что на него оглядывалась вся промывка.

Он положил ладонь на воду, и вода в желобах пошла вверх. Против уклона, без единого плеска, ванна за ванной. Потом он убрал руку, а вода продолжила идти сама, как приученная.

Рядом с промывкой стоял разъездной вездеход с глухой кабиной, и мотор его ещё пощёлкивал, остывая. Только приехал. Вот почему я не видел его раньше: он ехал в защитной оболочке, сквозь какую не проходит ничего.

Маг лет двадцати трёх. Худой, сутулый, как все, кто просидел юность над книгами. Рукав закатан по локоть, и на запястье мелькнуло щупальце.

Никто его не караулил. Слабенькие ждали его команд, и он их раздавал — коротко, не поднимая голоса.

Мимо шёл бригадир с ведомостью, из фиолетовых. Я кивнул в сторону промывки, как турист кивает на местную достопримечательность.

— Силён. Никогда такой работы не видел. Кто это?

Бригадир глянул мельком и пожал плечами.

— А, это наш новенький. Александр Жимин.

К конторе Пестовых мы подкатили без четверти шесть. Центральная площадь города ещё спала, торговые ряды под парусиной пустовали, лишь у водокачки гремела бидонами одинокая тётка, и тени лежали через всю площадь, длинные и синие. Солнце только вставало.

— Тебе точно сейчас надо? — Морозов остановил грузовик у самого крыльца. — Может, позже заедем, а сейчас спать?

— Я ненадолго. Если сейчас оставлю письмо, то уже утром с караваном уйдёт и к обеду в Балтийске будет.

— А почему не имперской почтой?

Я перевёл взгляд с лавки на Анатолия, и тот по моему взгляду всё понял. Не доверяю.

— Закрыто у них, — буркнул Гена с дивана, не открывая глаз. — Кто ж лавку к шести утра отпирает?

— Юг, — отозвался Морозов. — Тут всё до жары делается. Хотя откуда тебе знать? Ты обычно к обеду только просыпаешься.

— В восемь утра это не к обеду, что ты придумываешь?

Моисеев сонно махнул рукой и вскоре снова засопел.

Ровно без одной минуты шесть за стеклянной дверью прошла тень, и табличка перевернулась с «закрыто» на «открыто».

Я тут же вылез из машины и пошёл к конторе. За стойкой сидел приказчик в чёрных нарукавниках, сюртук застёгнут на все пуговицы.

— Слушаю вас.

Я тронул его щупом, легонько, по привычке. И съехал как с мокрого стекла. Ни единой слабой точки по всему контуру, даже не зацепиться. Такую же работу я уже встречал на Павловском вокзале, за такой же стойкой, и здесь она перестала быть совпадением. Род Пестовых ставит одну защиту на каждого своего приказчика: и на того, мимо кого проходит тысяча человек в день, и на этого, к кому за весь день заглянет не больше десятка. Окупиться здесь такой артефакт не может. А ему и не надо, письма и грузы доверяют тем, у кого они доходят и кто за сохранность может отвечать. За это и платят.

Я попросил лист. Написал семь строк, не перечитывая, сложил вдвое и убрал в конверт.

— В «Павловск», до востребования.

— На чьё имя?

— Карандашов.

В глазах приказчика что-то мелькнуло, буквально на полвздоха, не дольше, и тут же исчезло под той же ровной вежливостью. Не будь я тем, кто я есть, и не заметил бы.

— Сколько с меня?

— Нисколько.

Конверт исчез под стойку, и приказчик вернулся к своим ячейкам так, будто я уже вышел.

— Когда письмо будет на месте?

Он поднял взгляд на часы.

— Завтра к вечеру будет в «Павловске».

Не «уйдёт», не «должно дойти» — будет.

А ещё с фамилии Карандашов здесь не берут денег и называют срок по часам. Что бы ни случилось по дороге, письмо дойдёт до Захара, теперь я в этом не сомневался.

Солнце уже поднялось над крышами, но ещё не жгло, и в городе пока можно было спокойно дышать. Часа через три тут будет то же пекло, что вчера. В кузове под брезентом горбились шесть мотоциклов. Моисеев спал, развалившись на заднем диване: выгонять из организма хмель ему нечем, да и он запретил. Морозов сидел за рулём свежий как огурчик: маг жизни, если захочет, за полчаса может выгнать весь спирт, да и занять бодрости у завтрашнего дня.

— Ну что, домой? — спросил он, трогаясь. Домом на эти дни считался ангар.

— Давай домой. Мне подумать надо.

— У тебя всё нормально?

— Всё хорошо.

Ну как «хорошо»? Этой ночью я убил очередного сектанта.

А началось всё накануне, перед ужином, когда у столовой сдвинули столы, чтобы отметить появление новых мотоциклов у охраны.

Прииск вечером не встал, он лишь немного сбавил ход работ. Самосвалы загнали на площадку ещё засветло, и карьер опустел, зато промывка и плавильня работают круглые сутки, под лампами. Ведь стоит только остудить печь, и потом придётся двое суток её раскочегаривать, такого здесь никто себе позволить не мог. Над крышей плавильни держалось зарево, подсвечивая дым снизу. Ночью такой прииск видно за десятки километров.

Обмывать сделку сели все: охотники, конторские, свободная смена. Во главе стола сидели Моисеев и главный приёмщик, Морозов устроился среди охотников и больше слушал. На столе финиковая и здешняя снедь, а посреди этого южного изобилия миска квашеной капусты. Оказалось, приёмщик без неё за стол не садится, и капусту ему возят с большой земли отдельным грузом, с каждым караваном.

Говорили про тварей. Упомянули и нашу зазывалу. Я послушал, как это выглядело со стороны, и со стороны выходило страшнее. Хотя порадовало другое: моей работы на дороге никто не заметил. Потом добрались до ящеров, за какими приехал знакомый мне сапожник.

— Ящер ловушку одну чует, — объяснял охотник напротив. — Потому роем две, одну — чтоб обошёл, вторую — куда обойдёт.

— А в прошлом году кто кого обошёл?

— Дык тот в полтора жеребца ростом был, не по нашей снасти зверь. Уволок ворот с треногой и ушёл. Сапожник потом неделю вздыхал: мол, чем зверь крупнее, тем шкура дороже. Только такую тварюгу заарканить — снасти не напасёшься.

Меня за этим столом держали за технаря, и вопросы мне доставались технарские. Приёмщик поинтересовался, зачем Иваныч задрал воздухозабор под самый бак, — спрашивал он лениво, а слушал внимательно.

— У земли песок висит гуще всего, — сказал я. — Поднял забор на полметра — и фильтр живёт втрое дольше. Только вытряхивать его всё равно надо, тут Иваныч прав.

— Во, — Гена ткнул вилкой в мою сторону. — Он меня понимает, поэтому и работаем вместе.

Приёмщик кивнул и больше меня не проверял.

Мага огня с фиолетовым контуром я узнал сразу: днём он вёл расплав по желобам голыми руками, и на правом предплечье сидело щупальце. Сейчас он расположился наискосок от меня и пил, не стесняясь, только разбавлял финиковую пополам с водой.

— А водяной ваш где? — спросил я его. — Тот, что воду в гору гонит.

— У себя ест. Некомпанейский. Его и не зовут.

Я вышел из-за стола проветриться и сделал круг мимо флигеля при конторе. Ближе тридцати шагов подойти не удалось: голый двор, свет из окон, у крыльца двое из охраны. Щуп сошёл с обоих, не зацепившись, явно амулеты не самодельные. У левого на поясе, рядом с кобурой, висела резиновая дубинка. Зачем дубинка человеку с кобурой, я не понял.

Водника я дождался, хотя торчать столько на виду у охраны — это верный способ запомниться. Отступил в тень, сделав вид, что ухожу. Через минуту маг вышел на крыльцо, стянул рубашку и ополоснулся у бочки. Щупальце на руке поднималось выше и уходило за плечо, к лопатке, а по левой спускалось такое же. Что там нарисовано на спине, я не разглядел, но в иерархии секты это уже выходило ого-го.

Теперь сомнений не осталось. Санька. Александр Жимин, внук Таисии Пестовой. Фамилию Пестовых нынче не носит никто, обе сестры взяли фамилии мужей. Варвара стала Снежной, её наследник — Захар. Таисия стала Жиминой, и один из её внуков был вот этот. По документам они с Захаром троюродные, но Захар из-за разницы в возрасте ошибочно называл его племянником, мальчишка младше на полтора десятка лет. Это был тот Санька, что возил его в пески смотреть три пирамиды.

Прощупать его я не мог. Сразу вспомнился Колька с Обводного: я тогда едва углубился, пара вопросов, и тот уже почернел от запястья до плеча. А эти рисунки Колькиным не чета. Продавить амулет я бы, может, и сумел, только для этого надо подойти вплотную, а вплотную не пустят.

Вездеход подкатил к флигелю в десятом часу. Охранник сел за руль, двое устроились сзади, Александр вышел в свежей рубашке, махнул им рукой, мол, быстрее, и сел на переднее. Дверца хлопнула, и красный контур погас, будто выключили лампу.

Я вернулся за стол и принялся за работу. Спрашивал вслух и снимал то, что всплывало в верхнем слое само, не углубляясь. Главное в этом ремесле — не передавить и не спалиться, так что со стороны всё обязано выглядеть тем, чем и выглядело, — пьяной беседой.

Бригадир подсел ко мне сам, с бутылью.

— Вот скажи мне, технарь. «Урал» с коляской, он бы тут пошёл?

— По солончаку пошёл бы. В песке на подъёме сварится. Мотор там воздушный, обдува на малом ходу нет. Либо масляный радиатор нужно городить, либо ехать и не вставать.

— Во! А наши спорят, — он долил мне и себе. — За моторы!

— За моторы. Меня сегодня ваш новенький удивил, — сказал я, отдышавшись от финиковой. — Который воду в гору гнал.

— А, этот. Силён, да.

— Давно он так умеет?

— Так сам он тут с весны. А фокусы эти — месяца два как.

Всплыло: контора, бумага с печатью на столе, вездеход с глухой кабиной. И сам бригадир, вставший при госте из-за стола.

— А правда, что у вас в песках каменные строения стоят?

— Стоит чего-то, — сказал он мимо меня. — Я не ездок.

И дальше не пошло. Не потому что пьян. Там было заперто. Как у меня информация о доверенном круге Романовых. Стена. Что бывает, если ломиться в такую стену, я знал, поэтому разлил остатки и вернулся к разговорам о моторах.

Человек попроще нашёлся за бараком, на пустых ящиках, это был парнишка из работяг, уже хорошо подпивший. Без источника и без наколки, так что его сознание я подковырнул без проблем. В долгую память с имеющимися способностями я залезть не мог, зато на любой вопрос получал ответ, если парень его знал.

Новенького зовут Александром, прислали с весны, живёт не тут — «его возят в город каждый вечер». Про пески вышло интереснее.

— Ездят наши туда. Я раз ездил ночью, возил цистерну воды. Велели у машины сидеть.

Всплыло чисто, без помех: фары упираются в камень, три пирамиды над грядой, люди стоят кругом, взявшись за руки. С полчаса езды от прииска, и дорога уходит от промывки на закат.

— И чего там?

— А я почём знаю? Воду отгрузил да поехали, — он поскрёб щёку. — Ты туда, друг, не суйся. Без их картинки на руке нельзя, и охрана там стоит наша же, шахтная, только злее.

Я напоследок поправил его воспоминания: наутро вспомнит разве что приезжего технаря, что плохо держит финиковую.

Маг огня тем временем потянулся через стол за бутылью, и я споткнулся глазами о его предплечье. Рукава закатаны, но кожа чистая.

Точно помню, что видел у него щупальце, я такое не путаю. Показалось? Мне не кажется. Значит, фокус.

— Всё, мужики, мне к печи, — он поднялся. — Вернусь через пару часов и продолжим.

И ушёл в сторону зарева.

Я дал ему час.

Плавильня ночью гудела так, что говорить у неё пришлось бы в голос. От стен несло жаром, как из открытой духовки. Смена магов работала у желобов, по ту сторону печи, а маг с фиолетовым контуром вёл расплав по эту, и делал это так же умело, как и днём, словно и не пил недавно.

План был прост. Возьму его разум жёстко, спрошу всё разом, а после сотру разговор и затяну края соседними воспоминаниями, как у работяги.

Оставалась метка. Точнее, её отсутствие. Пётр в своё время неделю ходил среди сектантов с нарисованной, и его приняли за адепта. Значит, на глаз рисунок от наколки отличить трудно. Днём у него на предплечье сидело щупальце, а к ночи чистая кожа. Ряженый при чужих погонах, для солидности перед работягами. С ряженого и спрос другой.

Так я решил. Плата за это решение пришла через четверть часа, и платил не я.

Он отошёл от желобов за штабель изложниц, в тень, остывать. Я шагнул следом, прижал верхний слой его сознания и продавил больше.

— Кто такой Жимин?

Пошло. Крыльцо конторы, бумага с печатью, глухая кабина.

— Что за ритуал?

Пошло. Ночь, круг людей, руки на плечах, голос нараспев.

— Где храмы?

Пошло тяжело, но пошло: дорога от промывки, солончак, три пирамиды в песках. Та же дорога, что у работяги. Сошлось.

— Кому вы подчиняетесь?

Он открыл рот.

И я запер ему горло раньше, чем сообразил, зачем.

Раз. Из-под ворота по шее пошли прожилки, тонкие и чёрные.

Два. На чистом предплечье проступило щупальце, всё разом, от кисти до локтя, и тут же налилось чернотой.

Три. Поплыло лицо, из-под гладкой кожи вышли ожоги и рваный шрам через бровь.

Четыре. Я подхватил его под руки.

Пять. Всё.

Метку он не смывал и не рисовал. Носил настоящую, а прятал тем же фокусом, каким прятал ожоги. Что это за фокус и где такому учат, спрашивать было уже некого.

Смена гремела за печью. Я донёс тело до загрузочной горловины и опустил вниз, в металл. Гул печи не изменился.

К столу я вернулся в начале первого. Мне налили, не спрашивая, и подвинули закуску. Гена так разошёлся, что начал рассказывать о будущих своих проектах, и те, кто в мотоциклах что-то понимал, сидели с открытыми ртами. Приёмщик поднял кружку:

— За сделку и за будущие сделки! — и все встали.

Морозов коротко глянул на меня поверх очков и отвернулся.

Я выпил. Хмелеть маг жизни может только с собственного разрешения.

Этой ночью я себе разрешил.

Морозов под конец застолья завязал. Хмель отозвал загодя, кровь чистится не мигом, и последние полчаса перед выездом он просидел за столом молча, наблюдая за пьяной гульбой. К машине старик вышел трезвым.

Выехали во втором часу ночи. Старые мотоциклы уже стояли в кузове — постарались ещё до застолья.

— Гена, это тебе зачем? — спросил я, залезая в кабину.

— В ангаре расскажу, — он подёргал верёвку, обругал узел и перетянул по-своему.

Прииск не спал, над плавильней держалось зарево, горели лампы, а от конторы через двор кого-то кликали по фамилии всё громче.

На выезде продержали. Охранник долго обходил грузовик, заглядывая в каждую щель, но потом махнул напарнику, и тот открыл шлагбаум.

— Своего ищем, — бросил он, не дожидаясь вопроса. — Проезжай.

— Найдётся, — зевнул Гена. — Налил, поди, лишнего да спит за штабелем. Проспится — сам выйдет.

Охранник кивнул.

Стоило только отъехать метров на пятьсот, как Морозов вполголоса спросил, не поворачивая головы:

— Из-за того, кого там ищут, переживать стоит?

— Нет.

Он не переспросил, я не стал объяснять.

— Ты обратно с нами, на «Печоре»? — Гена перегнулся через диван и высунулся в щель между сиденьями.

— Задержусь. Похоже, нашёл того, кого искал.

— Водяного что ли? А он тебе…

Морозов снял руку с баранки и положил другу на плечо.

— Он не скажет. Помощь наша нужна?

— Пока нет.

— Точно он?

— Подтвердили трое.

Геннадий переводил пьяный взгляд с меня на Анатолия, потом кивнул сам себе, перебрался на диван, разлёгся во весь рост и вскоре засопел.

Нас обогнала машина приисковой охраны и понеслась в город, не жалея подвески. Морозов сел ей на хвост, дорогу он знал, но двигаться ночью по чужим следам легче. В итоге шестичасовую дорогу преодолели за четыре, и светать начало уже на подъезде. У развилки перед стенами охрана мигнула габаритами и ушла вправо, к грузовым воротам, мы взяли к портовым. Солдат записал номер, зевнул и махнул.

Дальше были площадь, синий козырёк и табличка, перевернувшаяся ровно в шесть.

К ангару подкатили в седьмом часу, ещё по холодку, и Гена, разом забыв про сон, полез развязывать крепёж мотоциклов.

— Объясни ты мне, — Морозов скатил по доскам последнюю машину, — зачем таскать чужое железо через полпустыни? Они там масло сами не меняют?

— Гарантия. Обещал бесплатное обслуживание, значит, бесплатное. Забираю, перебираю, отдаю.

— В убыток.

— В прибыль. Я с них пыль вытираю и вижу, что сдохло первым, чей подшипник ходит, чья резина сыплется. На будущий год у того поставщика возьму, а у этого не возьму. Мне про это никто отчёт не напишет, а машина всё расскажет.

Он вытащил из ящика жестянку, отвернул крышку и мазнул тряпкой по седлу крайней машины.

— А это что за вонючее средство?

— Мастика. Сам варю, на полыни. Кожа не сохнет, песок не липнет.

— Мотоциклу-то с неё что?

— Мотоциклу ничего. А охотник сядет после другой машины и разницу не только жопой почувствует, но и носом. И по весне, когда охотничьи артели будут решать, у кого брать новые машины, вот тогда полынь своё и скажет.

Я слушал и не понимал, откуда в голове у моториста с окраины такая наука. Спрашивать не стал.

— Ты Игорю лучше машину подбери, — сказал Морозов. — Ему ездить надо.

Гена выбрал из шести самую неказистую, за час поменял все расходники, поставил её на ход. Что удивило, он даже треснутое крыло поменял, чего гарантия точно не покрывала.

Передо мной стоял самый обыкновенный песчаник: задранное крыло, зубастая резина, таких по городу катается не одна сотня. Вот на чоппер Морозова тут озирался бы каждый второй — машина нездешняя, приметная. А песчаник в Братске — что телега в деревне, никто и головы не повернёт.

Раскладка выходила простая: в глухой кабине грузовика я слеп, а работать надо одному и налегке, тут мотоцикл ничем не заменишь.

— Пропаду на пару суток. Не ищите.

Морозов кивнул, не дослушав.

Дальше пошла работа: ходить за Жиминым по пятам, стараясь не засветиться.

Дом в городе, за глухим забором, и квартал вокруг тихий, посты на углах, к забору не подойти. Без четверти шесть к воротам подают вездеход, потом дорога до шахты, в обед на дальние ванны, к девяти вечера обратно. Охранников всегда двое, кабины всегда глухие, красный контур гаснет, едва хлопнет дверца.

На вторые сутки маршрут немного сменился. Вечером вездеход свернул не к дому, а к порту, и встал у длинного склада за пакгаузами.

У ворот стояли клетки. Из фургона выносили спящих ящеров, по одному, на брезентовых носилках, и распоряжался этим знакомый сапожник. Кулагин щупал зверю бок, прикладывал ладонь, зверь дёргался и засыпал глубже, потом маг показывал, в какую клетку нести. Вездеход Жимина стоял тут же.

Грузятся. Значит, «Печора» скоро уйдёт, и другого случая посмотреть на эти клетки вблизи мне не выпадет.

Я снял склад целиком: двадцать человек, один красный контур и два фиолетовых, остальные простые, и почти все у ворот, при звере. Вездеход Жимина стоял с торца, пустой. Два дня я следил за этой машиной, но не видел что там внутри, а сейчас в неё можно было просто заглянуть.

У боковой двери стоял один. Я подсунул ему мысль про дальний конец двора, придержал, пока тот оборачивался, и прошёл.

Планшет с зажимом лежал под козырьком. Я забрал его, не разворачивая, и уже собирался назад, когда за перегородкой заговорили. Красный контур стоял там, и с ним двое.

Жимина мне не тронуть, метка убьёт раньше, чем он ответит. А вот тех, кто с ним разговаривает, можно.

Я подхватил у штабеля пустой ящик, прошёл вдоль клеток к перегородке и потянул щуп на голоса. Встал у одной из клеток, усиливая слух, а ноготь потянулся к решётке. Я поддел ногтем чёрную краску на пруте, под ней матовый серяк. Те самые, что я видел позавчера на прииске.

— А ты кто такой?

Свет ударил с двух сторон разом. Двое. В моём счёте их не значилось, скан прошёл по складу и обоих не заметил, как не замечал приказчика за стойкой. Защита от сканирования.

Третий раз за эту поездку меня подводит собственная сила. И третий раз я узнаю об этом последним.

— Руки. Медленно.

Планшет ушёл за зверя раньше, чем я поднял руки.

Между окриком и светом у меня оставалось полвдоха, и я разменял это время на действие. Ящик полетел влево, под ноги ближнему, его проводили глазами. А правая рука в это время метнула планшет между прутьями, за спину спящему ящеру.

Зверь во сне шевельнулся, повёл боком и накрыл его собой.

И вот тут случилось интересное: оба охранника отшатнулись от клетки. От знакомой им клетки с давно используемой решёткой. Я отметил это, убрав на дальнюю полку.

Улику я терял не насовсем. Завтра клетки уйдут в море, через трое-четверо суток встанут в «Точке», а в «Точку» я и сам собирался: доложить, вызвать людей, благо расследование Пономаренко подходит к концу. Доберусь, заберу сам или пошлю тех, кто заберёт. А если повезёт, пойду тем же рейсом и уговорю сапожника открыть клетку ещё в море. Хуже было бы, если бы я сейчас стоял с этой папкой в руках.

— Руки. Медленно.

Фонари светили в лицо, оба. Я поднял руки и прищурился.

— Да убери ты свет, ослепил.

Свет не убрали.

Третий подошёл со спины и толкнул меня к штабелю.

— Ноги шире.

Чужие ладони прошли по бокам, по поясу, по голенищам. Быстро и умело, за такой обыск в управлении хвалят.

Револьвер.

Нож.

И всё.

Удостоверение лежало в ангаре у Гены, завёрнутое в чёрный плащ, и второй раз в жизни я порадовался тому, что вышел из дома пустым.

Старший повертел нож. Клинок как клинок, серая рукоять, ни камня, ни клейма. Руны на голом металле видит тот, кто знает, куда смотреть. Такие ножи идут дороже золота, только с виду они как простые охотничьи, и слава богу.

Охранник положил его на ящик рядом с револьвером.

— Как ты сюда попал?

— Через тот вход, — я показал подбородком на дальний торец. — Было открыто.

— И чего ты тут забыл?

— К сапожнику шёл. Знакомый мой. Обед мне проспорил, хочу напомнить.

— Тут тебе не улица. Тут звери, — старший кивнул на клетки. — Порвут, а нам отвечай.

— Так я потому с ящиком и шёл.

— С ящиком-то зачем?

— Кинется — хоть что-то между нами будет.

Молодой фыркнул:

— От этой ящиком не закроешься.

От ворот прибежал четвёртый — водитель, который сидел за баранкой вездехода Жимина, — и заорал через весь ангар:

— Кто в машину лазил? Планшет с бумагами пропал!

Старший медленно повернулся ко мне.

Я уверенно покачал головой.

Второй обыск прошёл злее. Сняли сапоги, вытрясли, задрали рубаху, выгребли карманы до последней монеты. Подняли и разобрали ящик, что я бросил. Молодой прошёл вдоль клеток, посветил внутрь, поругался на спящих ящеров, но ближе чем на шаг он к решёткам не подходил и вернулся ни с чем.

— Не верите — зовите полицию, — сказал я, когда мне вернули рубаху. — Я ничего не брал, а вы меня второй раз трясёте.

Они переглянулись.

— Так что, — молодой мотнул головой на ворота, — идти звать?

— Ты сперва подумай, кого сюда звать, — сказал старший, не повышая голоса.

— А, да…

Разговор про полицию на этом закончился, и это я тоже убрал на дальнюю полку.

Водитель же всё не унимался: он ходил кругами, поминал бумаги и то, что с него шкуру спустят, если не найдёт их. Старший в конце концов не выдержал:

— Сам небось посеял где-то. Человека дважды обыскали — нет при нём ничего. И прятать тут негде.

Сапожник всё это время работал у ворот и подойти не мог при всём желании. К клеткам задом сдала машина с глухим кузовом, борт открылся. Кулагин делал то, что умел лучше всех в этом порту, — держал зверя. Ящер сполз по трапу сам, как во сне, вошёл в клетку, лёг, и только тогда сапожник опустил ладонь.

— К кому, говоришь, шёл? — спросил старший.

— Вон к нему.

— Эй, Данила Ильич! — крикнул молодой. — Твой знакомый?

Кулагин обернулся, посмотрел на меня, поднял руку, мол, мой, и вернулся к зверю. Старший кивнул: подождём.

Освободился он минут через десять, подошёл, вытирая ладони тряпкой.

— Что у вас тут?

— Лазил вот. Знаешь его?

— Знаю. Одним судном шли из Балтийска. Он при мотоциклах Моисеева, по моторам.

— То-то рожа знакомая, — сказал вдруг тот, что светил слева. — Я ж тебя на приёмке видел. Точно! Ты ещё про «Урал» с коляской рассказывал, что он у нас по пескам не пойдёт.

— Не пойдёт, — подтвердил я. — Сварится на первом же подъёме.

И разговор кончился сам собой, как выключили.

К торцу тем временем подкатил вездеход. Из конторки за перегородкой вышли двое охранников, за ними третий, и красный контур, простоявший там всё разбирательство, не шелохнувшись, поплыл к машине. Хлопнула дверца — контур погас.

За всё это время он ни разу не вышел посмотреть, что за крик стоит в ангаре. Даже к перегородке не подошёл.

Старший достал блокнот и карандаш.

— Имя.

— Юрьев. Игорь, — соврал я.

— Где остановился?

— У Моисеева, в ангарах на южной.

Он записал, смерил меня взглядом и добавил в строку что-то ещё.

— Завтра к десяти зайдёшь в контору, — охранник мотнул головой на дверь в двухэтажном здании. — Не зайдёшь — найдём сами, но будет хуже.

Сапоги я обувал сидя на ящике, не торопясь, и слышал, как двое у ворот переговариваются вполголоса.

— Отпускаем что ли?

— А куда он денется? Из колонии выход один — через порт. А в порту везде наши люди.

Кулагин догнал меня уже у выхода.

— Через час поужинаем, — сказал он. — Обед я вам проспорил честно, отдам ужином. Только давайте недалеко, мне от зверей дальше километра отходить нельзя, связь с ними теряю.

— Я в этой колонии впервые, мест ещё особо не знаю.

— Не беда, давайте тогда на площади, у портовых ворот, «Три якоря», при гостинице. Я в ней и живу.

Мотоцикл стоял там, в тени у соседнего ангара. Я вывел его на дорогу и сделал крюк через центр, мимо дома за глухим забором.

Там ничего не изменилось. Машина во дворе, посты на углах и красный контур ровно горит за стенами. Я постоял минут пять на соседней улице, глядя на этот забор.

Не изменилось ничего — и это тоже результат.

Человека взяли, перетряхнули дважды, почти час орали про пропавшие бумаги. Любой нормальный вышел бы хоть посмотреть, что происходит на складе. Этот же не подошёл даже к перегородке.

Два месяца назад мальчишка писал бабке письма: жив-здоров, работа интересная. Теперь к нему не подойти ни даром, ни ногами. И, похоже, дело не только в охране.

Мотоцикл я оставил на площади, на видном месте, под фонарём. Прошёлся, встал в переулке напротив заведения, наблюдая.

До назначенного часа оставалось ещё пятнадцать минут.

«Три якоря» — трёхэтажная гостиница с рестораном на первом этаже: низкая дверь, фонари по обе стороны, столы вынесены под парусиновый навес. Кулагин уже сидел за крайним, спиной к стене, лицом к воротам порта, от своих зверей он и тут не отворачивался.

Мимо навеса женщина катила тележку с бидонами, от колонки. Колесо село в выбоину, тележка накренилась, бидоны поехали. Кулагин поднялся раньше, чем женщина успела ойкнуть, перехватил задний борт, выправил и толкнул тележку через выбоину. Из-под крышки плеснуло ему на брюки. Женщина запричитала, он отмахнулся: ничего страшного, вода высохнет. Отряхнулся и сел обратно.

Потом мальчишка-подавальщик принёс ему воду, принял заказ и на обратном ходу уронил кружку. На звон выскочил хозяин и набрал воздуха, но Кулагин успел первым:

— Моя вина, я его под локоть спросил. Кружку — в мой счёт. И пусть он меня и дальше обслуживает, парень расторопный, второй день прихожу и всем доволен.

Хозяин выдохнул, поклонился и исчез. Счастливый мальчишка унёсся за веником.

Я стоял в переулке и не умилялся. Я присматривался.

Второе дно я искал в этом человеке ещё на «Печоре»: восемь часов просидел рядом и снимал верхний слой, не углубляясь. Подложенные мысли столько не живут, через пару часов швы должны были показаться. Но швов не нашлось. Оставалось одно из двух: либо ставил кто-то настолько сильнее меня, что и думать об этом бесполезно, либо всё это в человеке настоящее. Сегодняшний вечер исключал первое: тот, кого ведут, не встаёт к чужой тележке раньше, чем хозяйка ойкнет. Такое не ставят. Такое или есть в человеке, или нет.

Оставалась последняя версия, и проверять её надо за столом. Но тут стоит быть аккуратнее, ведь Кулагин — маг жизни пятого уровня. Мою магию он мог бы почувствовать с первого взгляда, если бы я её не прятал, но прятать инквизиция учит раньше, чем искать чужих, и для него я так и остался простым человеком. Моторист при машинах Моисеева, разве что говорит правильно — стало быть, инженер с образованием. А вот его дар по мне работать не станет: весь пятый уровень у Кулагина развился на зверя. Крупного ящера он усыпить может с двадцати шагов, а человека лечит так, что Морозову пришлось перелечивать. По людям он пуст и щупа не почувствует.

Значит, весь ужин я буду работать, а он, возможно, не заметит. Мне это не нравилось. Но выбора не осталось: надо понять, насколько он замешан.

Я перешёл улицу.

— А вот и вы, — Кулагин привстал и махнул на скамью напротив. — Садитесь. Я заказал на двоих, не обессудьте, тут готовят хорошо, но долго, лучше заранее.

— За проигранный обед вы щедро расплачиваетесь.

— Долг есть долг, — он разлил воду по кружкам. — А вы, Игорь, в другой раз ходите лучше там, где у входа есть человек, и представляйтесь заранее. Целее будете.

Дальше я взялся за работу. Ни разу не надавил. Спрашивал, ждал, снимал то, что всплывало само, и сверял со сказанным. Так проверяют не человека, а собственную догадку, и я свою топил старательно, вопрос за вопросом.

Всё сходилось, каждое слово.

— Стало быть, звери там, а вы тут, — я кивнул в сторону ворот. — Далеко не отойти?

— Максимум километр, — сказал он просто. — Дальше сон с них слезает, а будить ящеров в клетках нельзя, сами понимаете. Потому и живу при воротах, как погрузку начинаем. Вчера троих загрузили, сегодня ещё столько же. Завтра привезут ещё троих, послезавтра — последних. Больше за один раз осилить не могу, источник не резиновый. Как последних усыплю, на следующее утро и отойдём.

— Так вы не завтра уходите? Я думал, «Печора» завтра.

— Какое завтра? Через два дня, утром. А вы что, тем же рейсом собрались?

— Собирался. Геннадий возвращается, ну и я с ним, работа при нём, — я решил подыграть своей легенде.

— Вот и правильно, — Кулагин кивнул. — Мы с Моисеевым всегда одним рейсом назад идём.

Про себя я уже решил: пойду этим рейсом. Жимин найден, дальше нужны люди. Доложу, вызову, а ещё в море, глядишь, уговорю сапожника открыть одну клетку со зверем, там, где папка, и она вернётся ко мне.

— Клетки-то ваши? — спросил я. — На «Печоре» вы вроде без клеток шли.

— Артельные. Я их тут беру, у охотников при шахте.

— И назад повезёте?

— Да вы что⁈ — он даже отставил кружку. — Железо через море катать — разориться можно. В «Точке» сдам таким же артельщикам — и все дела. Артели меж собой повязаны: кто зверя из колоний возит, кто в центральную, кто на большую землю. Клетки у всех под один стандарт деланы, вот и ходят по кругу, как посуда под залог. Я сдал — другой взял.

Под один стандарт. По всем колониям. Я отложил это туда же, на дальнюю полку, которая тяжелела на глазах.

— Решётки у них знатные. На слона.

— Железо шахтное, своё, — Кулагин пожал плечами. — Что дают, из того и ладят. Потому и толсто.

— И стенки вон какие.

— Брус. Он надёжней доски, та от одного удара хвостом лопается, а брус держит.

О том, что стенки двойные и внутри у них зазор, я спрашивать не стал. Незачем. В голове у собеседника за брусом стояло ровно то, что он сказал: доска лопается, брус держит. Ни второй мысли, ни гладкого шва поверх. Клетки Даниле дают готовыми и крашеными, и думать о них ему незачем.

— Артель эта — она чья? Шахтная?

— Почему шахтная? Сама по себе. Шахта их нанимает, они и охрана, и охотники, двумя делами одни люди кормятся. Шахте дешевле, людям сытнее.

Вот это я отложил уже не на полку, а решил разобрать. Выходит, шахта отдельно, артель отдельно, и всё, что я видел — склад, клетки, «наши люди в порту» — держит артель. Начальство шахты может знать всё, а может ничего и не знать. Старший, что вёл приёмку мотоциклов — артельный, и контур у него не светился, это я помню точно. А вот рукав ему я не закатывал.

— А чего вы их живыми-то возите? — спросил я, хотя прекрасно помнил ответ. — Тут бы снимали шкуру, тут бы и мастерскую поставили.

— Мастерская у меня в «Точке», и она не под одну колонию, — Кулагин оживился, заговорил быстрее. — Зверь со всех концов идёт. Что ж, в каждой колонии по мастерской строить? А шкуру снимать надо с тёплого, в первую четверть часа. Остыл — всё, кожа села, чешуя кусками. Дед мой первым додумался возить их спящими, отец возил, теперь я. Сыновья подрастают, старший зверя уже не боится.

— Тяжело с ними? Всю дорогу ведь держать.

— Держать легко, они спят и не думают. Тварь простая: голод, страх да чужой запах, — он помолчал. — Плохо другое. Когда его на столе разделывают, я это чувствую. Двадцать лет чувствую, а привыкнуть не вышло.

— Кстати, — вспомнил я. — Нашлось у них то, что пропало? Водитель голосил, что с него шкуру спустят.

— Говорят, нашлось, — Кулагин махнул рукой. — Да, чуть не забыл: в контору вам завтра ходить не надо. Я за вас поручился, вопрос закрыт.

Нашлось. Найти её можно только сунув руку под спящего ящера, а к клеткам они ближе шага не подходят. Значит, либо водителю велели замолчать, либо… Ай. Неважно. Через два дня узнаю сам.

Он посмотрел на мои сапоги и вдруг прищурился.

— А вот обувь ваша для здешних песков не годится. Месяц — и она в решето, тут песок как наждак. Хотя крой хорош, — он наклонил голову. — Столичный мастер шил?

— Достались, — сказал я, понимая, что ещё немного — и проколюсь.

— Возьмите местные, из ящерной кожи, пока вы тут. Ваши поберегите, — и он поднял палец. — Только жене моей не рассказывайте, что я людям обувь советую. Попробуйте ей объяснить, зачем человеку восьмая пара сапог.

Он засмеялся всей грудью, открыто, и за соседними столами обернулись и заулыбались тоже, такому смеху не улыбнуться трудно.

А я отметил, что в голове у него про меня сложилось своё: моторист, а сапоги от столичного мастера очень дорогие и речь грамотная. Не из простых, но мало ли их таких по колониям, из бывших аристократов. Поправлять я не стал.

Третья версия оказалась верной. Скучное объяснение победило: человек честно возит зверя, честно арендует клетки и честно не знает, что помогает секте в её делах. Он чист.

Следующие сутки я снова следил за Жиминым.

Утро прошло штатно: без четверти шесть вездеход у ворот, потом дорога до шахты, к обеду на ванны. Машины при участке все одинаковые, с глухими кабинами, и за день они снуют по двору десятки раз, я держал ту, что стояла при конторе, и в середине дня отметил краем глаза, как одна из них ушла на запад, в пески. Отметил и не повёл, машина Жимина стояла на месте.

Вечером моя вернулась в город точно по часам. Подкатила к дому, хлопнул дверцей водитель, но контур не зажёгся. Никто не вышел, кроме охраны.

Пустая.

Я просидел на соседней улице два часа, и за эти два часа успел понять, как меня обвели. Кабины глухие. Внутри не вижу никого, я веду машину, а не человека. Днём он пересел, и пересел буднично, как делал, видимо, не раз.

Через два часа пришла другая машина, такая же. Дверца хлопнула, и контур зажёгся, я поймал его с полсотни шагов и не сразу поверил тому, что вижу.

Источник выскоблен досуха. До самого дна, как выскребают ложкой банку. Обычно он после работы возвращался наполовину пустой.

Значит, Жимин был в дневной машине, что ушла на запад. Туда, куда от промывки ведёт дорога, про которую мне рассказывали двое: полчаса езды, солончак, три пирамиды.

Днём маг ездит к храмам. И потратил там всё, что в нём было, до капли.

Значит, завтра нужно ехать туда. Своими глазами смотреть, на что уходит досуха источник мага пятого уровня.

С этим я и вернулся на южные склады.

У ворот ангара стояла чужая машина — армейский газик с брезентовым верхом. Я просканировал двор на подходе. Морозов, Гена и два мага жизни, и оба верхних слоя я знал.

Полунин сидел на ящике у верстака, без кителя, в одной рубашке. Юра пристроился рядом, на корточках, спиной к стене, и при виде меня открыл рот:

— А почему вы без…

— Юрий, — сказал Полунин, и тот закрыл рот.

Ни звания, ни фамилии профессор не произнёс. За это я был ему благодарен.

— Игорь Юрьевич, — он поднялся навстречу. — Мне нужна помощь. Анатолий Георгиевич говорит, вы сможете помочь.

— Что случилось?

— Группа с практики не вернулась. Шесть студентов, они были при армейском патруле, ушли за восточные гряды брать тварь для полевых работ, под присмотром, всё как положено, — профессор говорил коротко, что было ему несвойственно. — Срок выхода на связь прошёл вчера. Комендатура ищет своих солдат, но шансов, говорят, нет.

Полунин потёр ладонью колено.

— Ванька был в той группе.

— Сколько их всего? — спросил я.

— Шестеро, — Полунин опустился обратно на ящик. — Первый курс, второй и третий. Старшие заняты на дежурстве при госпитале.

— Патруль?

— Шесть солдат и два офицера. Вышли позавчера утром, в шесть сорок, на двух машинах. По журналу — за восточные гряды, брать тварь живьём для полевых работ.

— Связь?

— Радиостанция в головной. Вечером на связь не вышли. По уставу после этого ждут ещё двенадцать часов: мало ли антенна, мало ли машина. Вчера утром истёк этот срок, комендатура подняла две группы. Но за этот день ничего, — профессор развёл руками.

Морозов стоял у верстака и в разговор не вмешивался. Гена сидел на корточках у колеса и вертел в пальцах ключ, не глядя на него.

— А вы почему здесь?

— Потому что сутки прошли, — сказал Полунин.

Юра поднялся с корточек и заговорил быстро, глотая половину звуков:

— Игорь Юрьевич, я бы поехал сам. Взял бы машину, прошёл по их колее до гряд, а там поднял бы вдоль камней всё, что шевелится, и пустил впереди. Мелочь след держит лучше собаки. Я за лето научился вести троих разом, и, если брать некрупных, то…

— Сколько отсюда до восточных гряд?

Юра открыл рот и закрыл его.

— Сто десять до входа в гряды, по накатанному, — сказал Гена, не поднимая головы. — Дальше дороги нет, дальше как повезёт.

— Юрий, принеси воды, — Полунин показал подбородком на бочку у стены. — Всем.

Аспирант ушёл в дальний конец ангара, и было слышно, как он гремит там кружками.

Вдоль стены выстроились пять полностью обслуженных пустынников. Резина стояла новая, цепи в масле, а кожа на сёдлах отсвечивала под лампой, и от них тянуло полынью.

— Ты когда спал? — спросил я Моисеева.

— Выспался, — Гена поднялся, держась за колесо. — Работы часов на восемь, не спеша.

«Часов на восемь», — улыбнулся. У меня на пять машин ушло бы трое суток, да и сёдла я бы вообще не тронул. Анатолий отошёл от верстака и мотнул мне головой. Мы вышли из ангара.

— Что думаешь? — спросил он меня.

— Надо помочь.

— А ведь я его шесть лет уже знаю. И это первый раз, когда он за помощью обращается.

Мужчина посмотрел на открытую дверь ангара, сидевшего на ящике профессора.

— Карту с отметками тварей я передал дежурному у ворот.

— Помню, — кивнул я.

— Их не на востоке искать надо, — Морозов снял очки и потёр переносицу. — Их перекинули на запад. Пришла наводка, срочно понадобились люди, а под рукой оказался готовый патруль со студентами. Развернули устно, не удивлюсь, если ещё на воротах, и в бумагу это никто не внёс.

— Уверен?

— Я по этой колонии восьмой год езжу. Тут половина дел так и делается, — Морозов надел очки и посмотрел на меня. — Завтра увидишь.

Терялся завтрашний день. В нём стояли солончак, дорога от промывки и три пирамиды, на которые я собирался посмотреть своими глазами.

Часы показывали одиннадцать.

— Во сколько у коменданта начинается день?

— Тут все дни начинаются в четыре, — сказал Морозов. — Пока не жарко.

Собирались до половины первого. Гена откинул борт, мы закатили в кузов два пустынника, привязали к бортам и подпёрли ящиками. Туда же пошли канистры с водой, шанцевый инструмент и трос. Я достал из-под верстака чехол, собрал дробовик, проверил патронтаж, переложил в карман горсть антимагических с алой насечкой и проверил барабан револьвера. Полунин без единого слова принёс из газика холщовый мешочек с макрами и уложил его во внутренний карман кителя.

— Три часа вздремнём, — сказал я. — До пяти утра ворота из города всё равно не откроют, да и к военным перед отъездом заскочить надо.

Спорить никто не стал. Юра улёгся в кресло у стола, Полунин на старый диван, Гена ушёл за перегородку и захрапел раньше, чем я успел лечь.

Без пяти четыре грузовик встал у комендатуры.

Гарнизон в этот час уже не спал. Дежурный узнал Полунина, поздоровался с Морозовым за руку и пропустил всех пятерых, не спросив даже, кто такие.

В кабинете на столе лежала карта, разбитая на квадраты, и в четырёх стояли галки.

— Нам бы квадрат, где идёт поиск, — сказал Морозов. — Сами поедем, мешаться под ногами не станем.

Комендант поднял голову. Морозов смотрел на него поверх очков и ждал.

— Ясно с вами всё, — комендант вернулся к карте. — Западный. С рассветом туда идёт капитан Ремезов с разведкой, к нему и пристроитесь. У него двое землевиков и огневик, лишними не будете.

— Западный, — повторил Морозов. — Стало быть, на востоке вы их уже не ищете.

— Со вчерашнего вечера не ищем, — комендант выдвинул ящик стола и достал сложенный вдвое лист. — Вот. Черновая запись с ворот. Их развернули в то же утро, к третьему патрулю в помощь, там после каравана зазывалу видели. Унтер записал на этом листке и в журнал перенести не успел, сменился и ушёл с первой поисковой группой. Листок нашли вчера под сводкой.

Сутки поисков в другом месте, а ведь Морозов был прав. Я посмотрел на карту, на четыре галки и на восточные квадраты, вычеркнутые аккуратными косыми линиями.

— Сколько они брали топлива и воды?

Комендант глянул на меня, потом на Морозова.

— Четыре канистры на машину. Вода на четверо суток по норме.

— Значит, дальше полутора сотен километров от ворот уйти не могли, иначе на обратный путь не хватит. Западный квадрат режется пополам, и нижняя половина отпадает.

В кабинете сделалось тихо. Комендант положил карандаш поперёк карты.

— Ремезов у меня в пять выходит, — сказал он наконец. — Идите к машинам.

Капитан уже вовсю командовал, проверяя личный состав и припасы, когда во двор к нашим грузовикам подкатил вездеход с прииска.

— Так это в нашей зоне пропали, — говорил старший из приехавших капитану. — Мы там зверя гоняем восемнадцать лет, каждый бархан по имени зовём. А ваши карту читают хорошо, только карта в песках подвижная, за сезон её всю переносит.

— В поиске любая помощь к месту, — сказал Ремезов. — Пойдёте вторыми за моей машиной.

Старшего я откуда-то знал и вспомнил не сразу: он сидел через два места от меня на приисковом банкете и почти не пил.

Двор я снял целиком, одним широким заходом, пока они разговаривали и не загрузились в экранированные кабины вездеходов.

Двадцать три человека: мы впятером, военных двенадцать, приисковых шесть. Три фиолетовых контура, и все три сидели в артельном вездеходе. Красных не нашлось ни одного.

За рукавами шестерых наблюдал всё это время, надеясь, что закатают, но нет. В песках ходят в длинном и застёгнутом до самого запястья, иначе к вечеру снимешь с себя кожу вместе с рубахой.

Морозов сел в кабину последним и заговорил, когда мы уже катились к воротам.

— Комендант тебя отметил.

— Дословно?

— Сказал Иванычу: сведущ ваш технарь в розыске не по чину.

Колонна вышла из западных ворот в пять с четвертью и растянулась по накатанному. Сухие пальмы в низинах, торчащие вверх обломанными черешками.

Первую остановку сделали на третьем часу, у той самой промоины, где внедорожник сидел на брюхе. Морозов головы не повернул, а я вылез из кабины вместе со всеми военными и охотниками.

Дальше пошло так: разведка с охотниками поднималась на гребень, смотрела в бинокли, спорила и возвращалась, а машины стояли с открытыми дверцами. Каждая такая остановка давала мне минут шесть.

Работал я по одному, по самому верху, без нажима. Разведчики думали про воду и про сменщика, оставшегося в казарме. Ремезов раз за разом возвращался мыслями к восьми пропавшим из патруля и складывал в уме, сколько людей у него останется, если квадрат придётся зачищать до конца недели.

Потом прошёлся по приисковым: водитель думал о карточном долге перед каким-то новичком. У четвёртого в верхнем слое было грязно.

Говорить, что я видел картинку, неправильно, скорее обрывки: мокрый песок под подошвой, и он не должен быть мокрым; чужие руки, делающие то, чего он не хочет вспоминать; и поверх всего короткое, приказное — «до темна надо успеть». Я снял ровно это, ничего не тронув, и отложил человека на потом. Он всё время стоял у машины и в бинокль ни разу не посмотрел.

На четвёртой остановке из-под щебня в двадцати шагах от нашего борта поднялся песчаный таракан размером с хорошую лошадь и обдал кузов фонтаном мелкого камня.

Полунин перебрался в кузов, сел на ящики и прислонил пальцы к вискам.

Таракан тут же развернулся, обошёл грузовик по дуге, вышел на открытый участок со стороны обочины, между машинами охотников и разведкой, и встал там, поводя усиками.

— Работайте, — сказал профессор, и Гена тут же передал его слова по рации.

Огневик снял его одним ударом с сорока шагов, и панцирь лопнул с сухим треском.

— Хорошо стоял, — заметили из разведки. — Прям на блюдце.

Дальше квадрат нарезали от дороги: съезжали в пески, забирались на каменные выступы и снова возвращались к колее. Охотники работали честно, спорили с разведкой, дважды уводили колонну впустую и один раз признали, что ошиблись.

И всё же за четыре часа мы ни разу не вернулись назад по своему же следу.

Я сидел в глухой кабине, смотрел в спину приисковому вездеходу и не мешал.

Старшой высунулся из окна и показал на юг, между двумя грядами.

Котловина открылась за проходом. Обе машины патруля стояли внизу, одна на колёсах, с распахнутыми дверцами, вторая завалена на левый борт.

— Цепью, — сказал Ремезов, и разведка пошла цепью.

Дальше я считал.

Сапог у камня. Второй сапог в двадцати шагах, вместе с тем, что от ноги осталось.

Ремень с подсумком.

Ещё ремень.

Карабин, ствол согнут.

Погон. Второй погон, с той же гимнастёрки.

Студенческий китель на камне, разодранный от ворота до полы. Второй, третий. Тужурка с зелёным кантом, рукав вывернут наизнанку. Саквояж, вскрытый вдоль, и бинты по песку.

Восемь.

Шесть солдат, два офицера. Жетоны Ремезов собирал сам, в фуражку, и каждый номер говорил вслух.

Я обошёл котловину по краю и посмотрел на то, что осталось от людей.

Кисть у колеса: ноготь сбит, ладонь дублёная, поперёк неё мозоль от оружейного ремня. Вторая за камнями, такая же. Предплечье с половиной солдатской наколки. Всё крупное, все жертвы явно за тридцать.

Частей тел студентов я в котловине не заметил.

Смотрел на раскиданную одёжку: крови на кителях почти нет. По вороту бурое, и то мало для такой рвани. Ткань разодрана широко и напоказ, а зверю ткань не нужна, он сразу хватается за мясо и одежду с человека не снимает.

Полунин обходил котловину по спирали и опускался на корточки там, где я бы прошёл мимо. Потом он поднялся, вытер пальцы платком и заговорил в полный голос, как тогда в вагоне:

— Господин капитан, работа не звериная. Плечевая кость перерублена поперёк, а не сломана. Вот эта разъята по сочленению, чисто, тварь так не делает, тварь рвёт. И крови на песке нет.

— Муравьиды, — сказал старшой прежде, чем капитан открыл рот. — Они тут пробавляются. За сутки полкилометра улик растащат и место вылижут дочиста. У них жвалы что ножницы: кость дайте — надвое раскусят.

— Кровь тоже они вылизали?

Охотник пожал плечами.

Работай тут муравьиды, они унесли бы все остатки тел. Либо их в этих грядах нет, либо они сюда не добрались.

Ремезов посмотрел на пески, на машины внизу, на фуражку с жетонами.

— Зазывала, — сказал он. — Двое их тут, походу, как и передавали. Взяли машины на дороге, вытянули людей из кабин, и всё. Пиши: группа погибла в полном составе.

Спорить не стал даже Полунин.

Юра снял с пояса фляжку и стал лить воду себе на руки. Он за всё это время не отходил от грузовика Моисеева и тем более ничего не трогал.

Котловина сидит за проходом между грядами, и с колеи её не видно. Такое место ищут неделями. Нас привели за полдня, хотя старательно маскировали это.

Тел мальчишек тут нет. Одежда есть, руки взрослые, а мальчишек нет.

Значит, увезли живыми. Значит, за ними и приходили.

К машинам приисковые шли врассыпную, и я вёл по ним щуп. У четвёртого поднялось простое, телесное: отойти. Я подтолкнул и уронил ему сбоку короткий блик, вроде того, как отсвечивает в песке металл.

Он свернул.

Гряду я обошёл с дальней стороны, длинным крюком, и вышел ему за спину.

Первым делом развернул щуп на подходы: разведка у машин, Ремезов пишет на капоте, старшой охотников раздаёт воду. Никто сюда не шёл, и я держал их всех, пока работал.

Потом подошёл к четвёртому, взял его за оба запястья и рванул рукава вверх.

— Ты чего? Ты чего творишь? Пусти!

Локоть, второй локоть. Кожа чистая, татуировок не было. После огневика на прииске я догадками не пробавляюсь.

Он рванулся и набрал воздуха, чтобы заорать.

Крик я прижал.

Горло дёрнулось вхолостую. Глаза стали круглые.

— Ты уже понял, кто я, — сказал я тихо. — Скажи про себя. Не ошибись.

«Инквизитор!»

— Правильно, а теперь рассказывай, как всё было на самом деле.

Картинки пошли одна за другой, я даже не давил.

Цистерна на прицепе. Вода бьёт из шланга в песок, песок краснеет и тут же светлеет.

Лопаты. Люди гребут мокрое и уносят за гряду.

Он тащит за ремень что-то тяжёлое и старается не смотреть на свои руки.

Дальше он упёрся и стал отворачивать память. Я взял глубже.

— Кто стрелял в солдат?

Новая картинка. Приисковые открывают огонь, из кузова, в упор, пока патруль слушал, куда ему показывают. Расписали всё заранее, каждому назвали жертву.

— Для чего всё это?

Шестеро в тужурках сидят на песке, руки за головой. Рядом ходит человек с бумагой и тычет пальцем: этот, этот, этот. Указывает на одну машину, потом ещё троих отправляет в другую.

Называет студентов по фамилиям, значит, знали, кто пойдёт с патрулём.

— Куда увезли?

Две машины на закат в пески.

— Куда?

Наряд на подвоз воды расписан у них на пять ночей вперёд, и роспись он видел своими глазами: его смена вторая. Пятая ночь последняя. После неё воду возить не надо, к утру пятого дня всё кончится.

Оставалось последнее, и я полез за тем, кто держал список.

— Кто отдал приказ?

Стена.

Я нажал, продавливая.

Преграда не подалась, а человек подо мной сложился весь разом, и в груди у него остановилось сердце. Из моего носа потекла кровь. Минута — и пошёл к машинам, коротким путём, в обход камня, вышел с той стороны, откуда меня и ждали.

Жалеть я не жалел. Он участвовал в убийстве военных и замывал после этого следы.

— Иван Михайлович, там человеку плохо.

Полунин дошёл до места первым, встал на колено, взял запястье, отвернул веко. Через минуту он поднялся и сказал старшому, что сердце встало, и что на такой жаре в сорок лет дело обычное, особенно если человек не спал уже вторые сутки.

Потом профессор посмотрел на меня. Ровно, так же, как тогда в вагоне.

И ничего не спросил.

Обратно вышли в третьем часу. Тела везли в кузове армейской машины, под брезентом, приискового везли свои. На въезде в город колонна ненадолго встала у колонки, и все пили по очереди, подставляя головы под струю.

В комендатуре пробыли до восьми. Ремезов писал рапорт, комендант читал: тварь, две отмеченные точки, полный состав. Студентов вписали строкой ниже солдат, потому что шли они при патруле.

Дело закрыли.

В десятом часу мы приехали к ангару и Полунин с Юрой двинулись к своему газику. Я взял профессора за плечо.

— В ангар. Есть разговор.

Гена уже вовсю хозяйничал у себя: разложил на ящиках какую-то закуску, достал финиковую и пять стаканов, свернул пробку и начал разливать.

— Подожди, — сказал я.

Он поставил бутылку обратно.

— Иван Михайлович, ваших студентов увезли оттуда живыми. В пески, на закат, на двух машинах. А солдат положили не твари, их расстреляли приисковые, из кузова. Место потом обставили и залили водой из цистерны.

Полунин повернулся и внимательно посмотрел на меня.

— А ведь я и думал, что тут что-то не так, но что именно… Но, голубчик, кто вам рассказал?

— Тот, у кого сегодня сердце встало.

Юра всё это время стоял с открытым ртом и смотрел на пять пустых стаканов, а потом медленно сел на ближайший ящик.

Дальше я разложил всё, что имел. Держат их там, где в песках стоит храм, а охрана при храме приисковая. На шахте каждый десятый меченый, в городе дом с постами на углах, в порту у них всюду свои. Выход из колонии один, через порт. Комендатура ищет то, что ей велено, и уже нашла.

— У нас время ещё есть? — спросил Морозов.

— Ещё три ночи. Третья последняя.

Гена тихо выругался и убрал бутылку под верстак.

Дальше я проговорил три варианта, которые видел.

Первый. Идти одному. Зная сектантов, я точно дойду до храма, сниму там охрану на подходе, а внутри меня встретят, и на этом всё кончится — и я, и курсанты медучилища.

Второй. Идти вот в этом составе: с двумя стариками. Тут я считал дольше. Полунин стоил десятерых, Морозов тоже не лыком шит. Трое против охраны прииска, охраны храма и того, что в храме сидит.

— Я поеду в любом случае, — сказал Полунин. — Хоть с вами, хоть без вас. Это мои студенты, я их сюда привёз.

— Знаю.

— Я с «Печорой» завтра не пойду, — вдруг сказал Гена, глядя в открытые ворота ангара. — Место у Кулагина пропадёт, ну и пусть пропадает. Вы туда на чём собрались, на профессорском газике? В песок сядете, и не раз.

Никто его отговаривать не стал.

Просто у нас появился четвертый в группе — опытный водитель.

— Я с вами пойду, — сказал Юра. — На прииск, на храм, куда угодно. Я за лето поднялся почти на уровень, я держу зверя, и в городе не останусь.

— Не пойдёшь, — сказал Полунин, не оборачиваясь.

— Но, Иван Михайлович!

— Ты сейчас сказал «я» три раза, — заметил тот. — А про мальчишек ни разу.

Он побледнел, отвернулся и больше не выдал за вечер ни слова.

— Тогда говорите третье.

Третье — запросить людей.

Письмо отправлю завтра утром с проверенным человеком, первым же кораблём на Балтийск. Днём оно будет в управлении, к вечеру его прочтут и позвонят в «Точку» в главное. Дальше сборы, потом дорога. Если никто не станет вставлять палки в колёса — трое суток.

— Пиши, — сказал Морозов, ударив себя по колену.

Я сел за верстак и взял лист из Гениной тетради для нарядов.

Письмо вышло на семь строк. Я перечитал его раз, сложил вдвое и убрал в карман.

Морозов дождался, пока Полунин с аспирантом выйдут во двор к газику, и сел напротив.

— Пять суток, — сказал он.

— И у нас ещё три ночи.

Я подвинул лампу и посмотрел на часы:

— Две прошло, а третья уже началась. Осталось две.

— А Иваныч где? — спросил Кулагин, не оборачиваясь.

Он стоял у сходней с папкой накладных под локтем и смотрел вверх, на стрелу крана. Стрела косо висела над причалом и не двигалась, а под ней, на настиле, ждали своей очереди две последние клетки. У лебёдки двое возились с кожухом и переговаривались короткими злыми фразами.

— Данила Ильич, он не едет. Остаётся.

Кулагин наконец повернулся.

— Как остаётся? Мы с ним уже не первый год ходим одними и теми же рейсами. Туда вместе, обратно вместе. А я подумал, вы его провожать пришли.

— Дела у него тут.

— Дела, — повторил купец и снова задрал голову. — Ну, дела так дела. А у меня тут отправка задерживается, с пяти погрузиться не можем. Кожух на барабане повело, лебедчик чинит уже третий час. Я уж думал попросить капитана задержать немного отход судна, а потом на всех парах догонять караван. Портал вне расписания ради меня одного никто открывать не станет, а платить одному за открытие денег нет.

— Успеете, вот увидите.

— О-о… — обрадовался он, заметив, что рабочие начали проверять механизм. — Вроде оживает, — затем Кулагин перевёл взгляд на меня и посмотрел вниз, на мои сапоги, прищурился. — А местные вы так и не купили.

— Замотался.

— Оно и видно.

Я достал конверт.

— Данила Ильич, у меня к вам просьба.

Он взял конверт, посмотрел на него, потом на меня.

— Слушаю.

— Вы в Балтийске сойдите днем. Знаете, где там жандармское управление?

— На Стрелецкой?

— Оно самое, — дальше я продолжил в полголоса. — Войдёте, спросите дежурного офицера и отдадите ему вот это. Только прошу вас: лично в руки. И скажете: от магистра-инквизитора по особым поручениям Воронова. От Игоря Воронова.

Кулагин помолчал.

— Вы же вроде Юрьевым мне представлялись?

— Здесь Юрьев. Там Воронов.

Данила Ильич коротко кивнул, словно прыгая в омут с головой.

— Дело серьёзное? — спросил он, держа конверт двумя пальцами.

— Государственной важности. И письмо не должно попасть ни в чьи руки, кроме тех, кого я назвал. Ни здесь, ни на борту «Печоры».

Купец внимательно посмотрел на меня, и я увидел, как у него в голове одно за другим встало на свои места: как я ходил по порту, как разговаривал с охраной.

— Выходит, вы маг, — тихо сказал он. — Маг жизни из ордена? Я вам за ужином лишнего не наговорил?

— Данила Ильич, у вас всё в порядке. Просто сделайте то, о чём я прошу.

— Будет исполнено, — сказал он, и голос стал другим: ровным, служебным.

Конверт отправился во внутренний карман. Кулагин застегнулся, поправил папку под локтем.

— Долго вам идти до дома? — спросил я.

— До «Точки»? Дней пять. Сутки с лишним уйдут на перегрузку с борта на бронепоезд, потом с поезда на товарный состав, а там как повезет с местами. Если всё гладко, то пять, но, может, и неделю. Хотя однажды мне очень повезло, и добрался за четыре.

Наверху лязгнуло, барабан провернулся, и стрела пошла в сторону.

— Фу… Слава четырём. Ожил, — Кулагин поудобнее перехватил папку. — Ну, я пойду тогда груз принимать. До свидания, магистр Юрьев.

— До свидания, Данила Ильич.

— Про письмо не беспокойтесь, доставлю в лучшем виде.

— Знаю, — кивнул я.

Он поднялся по трапу, ни разу не обернувшись.

Кран работал с дальней стороны, у второго трюма, и первую из оставшихся клеток забрал сразу. Она полетела над водой, за бортом, далеко от меня, и там её приняли.

Стрела вернулась за последней клеткой.

Её быстро закрепили, подняли с настила, но пошла она не по дальней дуге, а полетела в мою сторону.

Клетка прошла от меня в пятидесяти метрах, я бросил взгляд на неё и сразу заметил внутри два горящих фиолетовых контура. Там, кроме спящей твари, были два человека.

Один лежал вдоль левой стенки, вытянувшись во весь рост, зажатый между внешним листом и обшивкой. Живой, спящий тем же сном, что и ящер.

Второй лежал вдоль правой, и его контур горел фиолетовым намного ярче первого.

Клетка ушла за борт и вниз, в открытый люк.

Вот, значит, как они перевозят своих между колониями.

Я перевёл взгляд на судно. Второй трюм принимал последнее, люк первого уже закрыли, и снизу, из-под палубы, шли слабые засветки. Сначала я решил, что это команда в кубрике, потом прикинул, где у «Печоры» кубрик, и понял, что смотрю в трюм. Пять фиолетовых. Может, семь, чётче на пределе нового умения было не разобрать.

Клетки под один стандарт ходят по кругу между колониями. Сдал — другой взял, и никто их не разбирает, потому что внутри тварь, а к твари досмотрщики близко не подходят. Зазор в сорок сантиметров между листом и обшивкой сделан не только для простой контрабанды, но и для перевозки людей.

Кулагин людей в своих клетках не видит и не увидит. Весь его пятый уровень ушёл в зверя, и это было видно ещё когда он пытался лечить раненых после боя. Да, тварь под рукой он читает как книгу, а спящего человека в полуметре — нет. Лучшего перевозчика для такого груза во всей империи не найти, и его не покупали, его выбрали.

Свитки телепортации у сектантов есть, я дважды видел, как они работают, Артём мне это продемонстрировал, уйдя у меня из-под носа. Тут дело не в том, что нельзя. Свиток — вещь штучная, дорогая. Её берегут для верхушки. Простых сектантов так между колониями не возят. Простых возят в клетках, с накладными, по расписанию, вместе со зверем.

Теперь надо было решить, как поступить.

Если я сейчас подниму шум и разберу эту стенку на глазах у полусотни человек, то получу двоих спящих в стенках клетки. А потеряю всё: к вечеру в песках узнают, и шестерых прикончат раньше срока или увезут ночью, и я не найду ни их, ни костей.

Решено. Эти никуда не денутся. До «Точки» пять суток, из них сутки на перегрузку. Доберусь позже и накрою всех разом. Сначала мальчишки.

«Печора» дала гудок. На причале засвистели, отдавая швартовы.

Вместе с ней уходила и папка Жимина. Ничего, полежит.

Сначала пески. Потом вернусь сюда и вытрясу всю эту колонию до последнего человека, вместе с артелью и мастерскими, но для этого понадобится хорошее такое усиление. Я развернулся и пошёл к стоящему неподалёку мотоциклу.

Западные ворота миновал в начале девятого.

Песчаник шёл ровно. По бокам в рамах две канистры с водой и бензином, в сумке свёрток с лепёшками и вяленым мясом, поперёк седла — дробовик в чехле. Задача на день простая: своими глазами посмотреть, что там за храм, посчитать людей и понять, сколько у меня осталось времени.

Дороги как таковой здесь нет. Первые полсотни километров идёт щебень, утрамбованный до звона, потом начинается песок, и колея то ныряет под бархан, то выходит из-под него. На солончаке след держится неделями, белая корка его не отпускает, а закончился солончак — и снова гадай.

К одиннадцати утра горизонт от жары начал плыть, и слева показалось озеро, которого на самом деле нет.

Прииск открылся во втором часу дня. Я обошёл его по дуге, километрах в трёх, чтобы не попадаться на глаза, и вышел на дорогу от промывочной установки, ту, что уходит на запад. Над плавильней стоял дым, и его относило в сторону города, на восток.

Через час с небольшим я увидел зелень.

Низина в стороне от дороги, там несколько сотен пальм с живыми верхушками, трава по краю, каменная кладка колодца и над ней журавль с противовесом. Я сбавил ход, посмотрел и поехал дальше.

Через полчаса увидел борозду. Она шла поперёк дороги метрах в восьмистах впереди, это был не след, а именно борозда, шириной с товарный вагон. Я заглушил мотор и полез на камень посмотреть.

Ургах. Песчаный змей, всё как в справочниках: пластины внахлёст, слепой, и длина такая, что хвост ещё лежал под барханом, когда голова уже вышла на солончак. Он прошёл через дорогу не торопясь, ушёл под песок, и на колее осталась насыпь мне по колено.

Ниже по гряде сидели тараканы. Я насчитал девять, потом ещё четыре в стороне, потом бросил. Они лежали кучками по всему южному склону и грелись, и склон от них казался мокрым. Такого скопления разом опасных, но не агрессивных тварей я не видел ни в одном мире.

Объехал по низу, на второй передаче, а потом четверть часа простоял в распадке, прислушиваясь, не погнался ли следом за мной ургах или эти чёрные твари.

Пирамиды открылись лишь к четвёртому часу.

Мотоцикл я оставил под гребнем и последние полсотни метров прополз. И правильно сделал: на второй ступени ближней пирамиды стоял человек и смотрел в мою сторону, а ещё двое стояли на других пирамидах почти на самом верху и смотрели каждый в свою.

Три, поставленные углом: две рядом, третья смещена к северу и заметно ниже. Большая — с девятиэтажный дом, грани обточены, кладка тёмная, без блеска. Стоят они на каменном основании, вылизанном ветром, и песок с плиты сдувает начисто, наверняка какая-нибудь магия древних.

Подъезд удобный был только один — между барханами. Дорога упирается в камень и заканчивается площадкой, на площадке три машины с глухими кузовами. К северной грани большой пирамиды ведёт тропа, у входа она переходит в плиты, уложенные ступенями, и по сторонам проёма стоят двое.

А посередине, между тремя пирамидами, возвышается каменный стол, на пять метров выше площадки.

Снаружи туда не пройти. Я дважды обовёл его взглядом, стенки отвесные и гладкие. Люди попадают туда, и довольно часто, но попадают через одну из трёх пирамид. Вошёл в проём внизу — вышел наверху.

Посередине стола темнел провал. Идет ли он вниз или это тень от кладки, с моего места было не разобрать, а подняться выше негде, мой гребень оказался самой высокой точкой во всей округе.

В пятом часу двое из машин поднялись ко входу, а те, что стояли там, спустились и сели в тень под кузовом. Смена дозорных.

Я работал щупом, пока хватало терпения.

С первого сошло как с мокрого стекла. Со второго так же, с третьего, с четвёртого. Ни слабого места, ни шва. На прииске амулеты носили единицы, и я тогда считал это знаком начальства. Здесь их носят все, включая водителей и тех, кто сидит наверху с биноклем.

Значит, только глазами. Глазами я вижу восьмерых снаружи: двое у входа, трое на террасах и трое у машин, а сколько внутри — никто не знает.

Дальше считать нечего. Голая плита, укрытий на ней нет, ближайший камень в двухстах шагах и просматривается насквозь со ступеней, дорога одна и заканчивается постом.

Я сполз с гряды спиной вперёд, стряхнул песок с локтей и пошёл к мотоциклу. Теперь я точно знал: штурм малыми силами обречён. Здесь нужны люди, и столько, чтобы хватило на три больших пирамиды разом.

На обратном пути решил заехать в оазис, посмотреть. Ведь это первый невысохший кусок земли в этом мире. К низине я подошёл не по дороге, а с юга, с дальней стороны, и заглушил мотор ещё наверху бархана. Скатился по песчаному языку накатом, закатил мотоцикл в кусты у края, за колючий сухостой.

Потом прощупал низину. Пусто, ни человека, ни зверя. Только это ничего не значит: в порту, на складе, двое подошли ко мне на пять шагов, и я не видел их, пока не приказали поднять руки. Амулет глушит всё. Вниз я спускался медленно и смотрел глазами.

Низина оказалась больше, чем виделась с дороги. Пальм я насчитал десятков семь, финиковых, с тяжёлыми гроздьями плодов, между ними густо росли кусты в человеческий рост, по краю сырого пятна стояла трава. В зелени возилась всякая мелочь, над травой висела мошка, по камню бегали муравьи.

Каменный колодец стоял посередине, он был накрыт простой дощатой крышкой. Рядом торчал столб с рогатиной, в рогатине лежала жердь: на длинном конце ведро на верёвке, на коротком вместо противовеса примотан проволокой старый блок цилиндров от грузовика. Видать, приволокли с прииска и приспособили вместо камня.

Я открыл крышку, потянул за жердь, отпустил и получил полное ведро. Вода холодная, жёсткая, с известью. Выпил три кружки, ополоснул лицо. Финики оказались спелые, я сбил немного и ел, стоя в тени, отдыхал.

И вот тут я задумался: ведь тварей здесь не было.

Час назад я объезжал склон с тараканами и насыпь ургаха. Вокруг на десятки километров всё живое ползает, отдыхает. А тут вода, тень, зелень, мелкая живность в кронах и ни одного следа крупного зверя. Ни борозды, ни помёта, ни разрытого песка.

Ответ нашёлся у входа со стороны дороги.

На вкопанном столбе, выше человеческого роста, был надет череп: крупный, вытянутый, с гребнем и двумя рядами зубов, отбелённый солнцем, внутри на кости нанесены десятки рун на незнакомом мне языке. Второй такой же стоял с северной стороны, на камне.

На щуп череп отозвался. Тихо, ровно, как отзывается работающий прибор. Артефакт, сделанный из остатков твари каким-то неизвестным мне магом. Радиус небольшой, шагов на триста, но в этом радиусе зверя нет.

Я стоял у черепа и разглядывал руны, когда услышал мотор. Пыль от пирамид показалась позже, секунд через двадцать.

Прочь я не поспешил. Отошёл к мотоциклу и лёг в кустах, между сухостоем и пальмовыми стволами. От колодца до меня набиралось шагов сорок.

Вездеход с глухим кузовом сполз в низину и встал у пальм.

Вышли четверо.

Водитель остался у капота и закурил. Двое в рубахах навыпуск, с кобурами на поясах, разошлись: один к колодцу, второй прошёл вдоль зелени по кругу, посмотрел на гребень и вернулся.

Четвёртым вылез Александр Жимин.

Худой, сутулый, лет двадцати трёх, рукава закатаны. Он подошёл к колодцу и взялся за жердь.

Руками.

Тот, что стоял ближе, шагнул помочь.

— Отойди, — буркнул Жимин. — Я сам справлюсь.

— Так я…

— Отойди, я сказал.

Голос у него звучал устало и зло, и охранник послушался, но видно было, что нехотя. Они отступили на два шага и уставились по сторонам, контролируя периметр. Меня же в тот момент занимало другое.

Я помню, как на прииске этот человек положил ладонь на воду в жёлобе, и она пошла вверх, против уклона, ровно, без плеска, ванна за ванной. Вся промывка тогда оглядывалась. Сегодня он висел на жерди всем весом, чтобы достать полведра.

Источник у Александра пустой. Как позавчера вечером, как, похоже, каждый день, когда он ездил на пирамиды.

Он вытянул ведро и стал пить через край.

Проволока на коротком конце лопнула.

Блок цилиндров ушёл вниз, жердь встала дыбом, комель пошёл по дуге и ударил его в затылок сверху вниз. Звук дошёл сухой и короткий.

Александр упал лицом в траву и не пошевелился.

Красный контур вокруг него стал светиться еле видно. Я кинул к нему щуп и понял: главный в теле сейчас не тот, кто был минуту назад. Охранник подскочил, перевернул, хлопнул по щекам. Водитель бросил папиросу и побежал к ним.

Двадцать секунд он лежал.

Тридцать.

На сорок пятой Александр открыл глаза и сел. Но сел он неправильно, словно человек, разбуженный в чужом доме. Он рывком вцепился руками в траву, и голову повернул не туда, куда смотрел до удара.

Охранник протянул к нему руку.

Жимин отшатнулся от этой руки, упал на локоть, оттолкнулся пятками и вскочил.

— Стой! — раздалось от одного из охранников.

Но Жимин не послушался, он побежал. Плохо, спотыкаясь, забирая вбок — к зелени, к кустам, прямиком ко мне.

Первый охранник рванул следом, на ходу отстёгивая дубинку. Кобуру он не тронул, и второй тоже.

Когда он поравнялся с моим кустом, я отвёл ветку сухостоя на всю длину и отпустил.

Она хлестнула охранника поперёк лица.

Тот взвыл, сел в песок, зажимая глаза.

Я тут же качнул куст левее. Второй кинулся к товарищу, и оба поспешили прочь от нас по ложному следу.

Александр упал в траву и увидел меня.

— Тихо, — сказал я. — Я знаю, кто ты.

Он дёрнулся всем телом.

— Ты из этих?

— Я знаю, что вас двое. Он нас слышит?

Секунду Жимин соображал.

— Нет. Я его запер… — Александр говорил быстро, глотая половину. — Я умею, когда по голове… Он оглушённый лежит. Минут пять, потом встанет… Если меня не вырубят раньше…

— Тогда коротко. Медики, шестеро. Ты знаешь, где они?

— В храме. Мальчишек я впервые увидел три дня назад. Их держат внизу, под средней пирамидой. Попасть туда можно только пройдя испытание одним из трёх храмов.

— Что с ними будет?

— То же, что со мной, — он вдруг схватил меня за рукав. — Там не силу дают, ты понял? Врут, что усиливают. В тебя сажают чужого, и вы живёте вдвоём, а потом ты кончаешься, — парень сглотнул. — Только я сам пошёл. Мне сказали: обряд открывает уровни, за два года возьмёшь то, на что роду нужно три поколения. Я всё проверил, что мог проверить, я же в архивах сидел. И согласился.

— Когда будет ритуал?

— Завтра в три часа ночи. В полнолуние.

— Наколку когда ставят?

— Наколку… — переспросил Саша, а потом посмотрел на конец щупальца, торчавшего из-под закатанного рукава. — Сразу. В ту же ночь, как всё кончится, ещё до рассвета.

— Тебя можно вытащить хоть как-то? Я могу убрать тех троих, но как обойти метку, я не знаю.

— Меня не надо, — сказал он это ровно, и в первый раз за весь разговор не спеша. — Мне пять дней осталось, ну неделя. Потом он меня доест, и разговаривать будет не с кем. А их можно. Если сразу, по горячему, пока чужой не прирос. Да и метка вначале не сильна, а вот через неделю это уже приговор. Назад пути нет. Я обречён, но спаси их, — Саша схватил меня за руку и крепко сжал.

Рядом скрипнул песок. Водитель шёл вдоль зелени, наклонив голову и глядя под ноги, и до кустов с моим мотоциклом ему оставалось шагов десять.

Александр это увидел раньше меня.

— Обещай, — сказал он. — Не мне. Им.

— Обещаю.

Парень сорвался с места и побежал в сторону колодца, задевая ветки и вопя что-то несвязное.

Водитель развернулся на шум, забыл про кусты и пошёл наперерез. Громко, подзывая охрану, один из них вылетел прямо на него, врезавшись.

Жимин упал лицом в песок.

Из зарослей выломился охранник с рассечённой щекой, добежал в три шага и ударил дубинкой сверху вниз, по затылку, коротко и точно.

Александр обмяк.

Контур вокруг парня тут же загорелся прежним красным. Его взяли под мышки и за ноги и понесли к машине, переговариваясь.

— Опять.

— Я говорил, что с этим просто не будет.

— А какой у нас выбор? Кого дали, за тем и бдим.

Через минуту Жимин поднялся у машины на ноги. Постоял, потрогал затылок, поправил рукав, что-то сказал водителю, не поднимая голоса. Потом сам сходил к колодцу за ведром.

Удар по голове выпускает наверх того, кто сидит внутри. Второй удар загоняет его обратно. Резиновая дубинка на поясе у человека с кобурой. Я видел такую на прииске, у флигеля при конторе, и тогда не понял, зачем она ему. Теперь понял.

Вездеход развернулся и ушёл в сторону города, а я пролежал в кустах ещё полчаса и вышел из низины, когда пыль осела совсем.

Дорога обратно оказалась длиннее.

Опять попались тараканы, они уселись поперёк пути. Пришлось взять в объезд по дюнам. Час на этом крюке, потом ещё полчаса на песке за прииском.

К воротам подъехал во втором часу ночи. Створки стояли закрытые с полуночи, за ними горела одна лампа, и на вышке торчал часовой. Я к нему не поехал.

Мотоцикл, ночью просящийся в город с западной стороны, запоминают. А в комендатуре сидит капитан, вчера написавший рапорт о гибели группы в полном составе, так что лучше обожду.

Я отошёл на полкилометра, встал за отвалом старого котлована и накрылся брезентовым чехлом от мотоцикла.

Ночь в песках холодная. Днём с тебя сходит кожа, а к трём часам зубы стучат. Я съел лепёшку с вяленым мясом, запил водой.

Ещё одна ночь заканчивалась. Осталась последняя, и теперь я знал точный час, к какому надо спешить: три пополуночи.

Считай, сутки. За сутки нужно набрать людей, а людей у меня нет, и раньше, чем через двое суток, не будет.

Ворота открыли в пять.

Город в этот час уже вовсю оживал. Я прошёл через центр, свернул на южную окраину и покатил вдоль заборов к ангару.

У ворот ангара стоял фургон, поставленный носом на выезд. Пыльный, с деревянными бортами, на которых хорошо читался знак транспортной компании Пестовых.

Я заглушил мотор в двадцати шагах.

Дверь в створке открылась раньше, чем я успел пройтись по ангару щупом.

На пороге стояла Мария. За её плечом — Захар. И Анна.

Мария вышла навстречу и остановилась в шаге от меня.

— Дай сюда, — она взялась за ремень чехла у меня на плече.

Я поймал её за локоть и подтянул к себе. Девушка не отняла руку, лишь подняла глаза.

Сколько мы так простояли, я не считал, а со мной такое случается редко.

Потом Маша всё-таки сняла чехол с моего плеча, уже не торопясь, и щёки у неё покрылись румянцем. Она была хороша даже в мешковатой серой робе, с нашивкой пестовской транспортной компании на кармане.

— Кто ещё знает, что вы здесь?

— Никто.

К нам подошёл Захар в такой же робе. Свой лом он перекинул в левую руку, протягивая мне ладонь.

— Игорь Юрьевич.

Я протянул ему руку в ответ и тут же ощутил, как мою ладонь сжали тиски. Анна кивнула, подойдя, и протянула мне кружку с водой.

Войдя в ангар, я ощутил запах жареного: пахло топлёным салом и луком.

— Есть будешь? — спросил Гена, подняв глаза от сковороды, на которой шкворчал бекон.

— Буду.

В сковородку следом полетел лук, потом помидоры и шесть яиц.

Мария поставила передо мной кружку чая. Чёрный, без сахара, как я люблю.

— Зря вы приехали, — сказал я Захару. — В городе каждый двадцатый подселенец, а ведь какая-то часть из них меченые, на причале и того больше. Вас наверняка увидели.

— Не переживай, никто посторонний не знает, что мы тут, а своим людям я доверяю.

— Но как?

— Своим ходом, — Захар придвинул к себе миску. — Дорога до Балтийска моя, корабль почтовый тоже, ну а тут служебный фургон. Груз — автозапчасти, накладная по форме, все документы тоже в норме. На въезде махнул, что срочная отгрузка, и уехал. Кто же проверяет свои машины?

Он был явно доволен рассказом. Я — нет.

— А ангар как нашли?

— Ты сам написал, — Мария поставила чехол с дробовиком к стене и села напротив. — «Путешествую с отставным инквизитором Морозовым и мототехником Моисеевым».

— Кто же не знает мотоциклов Моисеева, — Захар кивнул в сторону обслуженных пустынников. — Я про него уже пятый год справки навожу и за его новинками слежу. Даже писал несколько раз, но он ни на одно письмо мне так и не ответил.

Все перевели взгляды на Гену, а тот пожал плечами:

— Я думал, это ловушка, в письме предлагалось в центральную колонию ехать, а я туда не ездок.

— Ну ничего, мы сейчас с тобой поговорим. Мне добрые машины для путейцев и разведчиков нужны.

Гена снял сковороду с огня, переложил на тарелку мой завтрак и сел на ближайший ящик.

— Ну, если так, то почему бы и не поговорить.

— Ешьте уже, — оборвал Морозов, — потом торговаться будете. А ты давай, Мария, не отлынивай. Обещала продолжить фразу — так давай… Шёл косой через мосток…

— … да за ним увязался щенок, — договорила Черкасова, не поднимая головы от миски. Потом подумала и добавила: — Я угадала?

Гена хрюкнул в кружку. Морозов опустил очки со лба и посмотрел на неё поверх стёкол.

В Балтийске он проделал это со мной, и я договорил про кузовок, не успев сообразить, что сдаю экзамен.

— Я знаю, зачем вы это делаете, — сказала она.

Бывший инквизитор улыбнулся и откинулся назад.

— И как тебе тут? — спросил тут же оживившийся Гена. — Первые-то дни.

— Первых дней я почти не помню, всё как в тумане, — девушка окинула взглядом лица присутствующих. — Очнулась на полу в горящем доме, лицом на ковре, и ковёр с краю тлел. Рядом подруга держалась за плечо и звала меня по имени, а я не понимала, кого она зовёт, да и кто, чёрт побери, она такая. Руки чужие, голос чужой. Потом человек в сером поднял ладонь, и в ладони загорелось что-то зелёное.

Маша посмотрела на меня:

— А потом пришёл он и всех злодеев положил. Загнал нас в нишу под лестницей, велев не высовываться, а сам пошёл разбираться со всеми один. Я сидела и думала: если у него не получится, то умру и даже не узнаю, как меня теперь зовут.

Я промолчал.

— Как я тебя понимаю, — сказал Гена. — Я неделю имени своего не помнил, и это меня спасло: все решили, что тиф, память отшибло, дело-то для этого обычное.

Я доел завтрак и посмотрел на Снежного.

— Захар, боюсь, что ты ехал зря. Я твоего Саньку нашёл, но жить ему осталось недолго.

Мужчина не отвёл взгляд, лишь коротко кивнул и положил на стол конверт.

— Догадываюсь.

Санька писал бабке раз в месяц: жив, здоров, работа интересная, кланяюсь всем. Четыре строки, два года одни и те же, и старуха отмечала по ним, что внук цел.

Последнее письмо пришло на четырёх листах.

Почерк мелкий, строки от края до края. Половину письма он вспоминал: как дед сажал его к перегонному кубу и заставлял записывать всё подряд, вплоть до погоды; как бабка резала пирог на девять частей и ему всегда доставалась середина. Потом просьба: тетрадь с его наработками и рецептами новых зелий отдать младшему брату, Николаю. «Он справится, он у нас головастый, разберётся».

Дальше он кланялся. Поимённо, на полтора листа: бабке, дядьям, повару, служанке. Такие списки пишут не затем, чтобы передать поклон.

Внизу — «Твой Александр».

В правом верхнем углу стояло число.

— Он числа не ставил ни разу в жизни, — сказал Захар. — Ни на одном письме, сколько их у бабки лежит. Тут поставил.

Слова «прощай» в четырёх листах не нашлось.

— Твой Санька жив, — сказал я, заметив, как Захар схватился за лом и сильно сжал его. — Я говорил с ним вчера. С настоящим, а не с тем, кого подселили сектанты.

Анна перестала резать хлеб, застыла.

— Он пошёл на это сам. Ему пообещали, что обряд открывает уровни: за два года возьмёшь то, на что роду нужно три поколения. Он проверил.

— Дурак, — бросил Захар.

— Теперь он это знает лучше нас с вами.

— Вызволить его можно?

— Саша просил его не спасать. Сказал: пять дней, ну неделя, потом чужой его доест и разговаривать станет не с кем. А спасать просил мальчишек, пока не поздно. У нас оставалось секунд двадцать, и он их потратил на то, что взял с меня обещание помочь студентам.

Гена перестал скрести сковороду.

— Я спрашиваю не о том, чего он просил, — сухо сказал Захар. — Я спрашиваю, можно ли. Мария рассказывала, что ты такое делал. Двоих вытаскивал.

— Троих.

Снежный ещё больше наклонился вперёд. А я продолжил:

— Но ни на одном не стояла печать секты. Она ведь не только рот затыкает, она держит чужого внутри, словно якорь, а если буду воздействовать ментально, татуировка убьёт его тело. Да ты и сам прекрасно это знаешь.

Захар кивнул.

— И чем больше щупалец на рисунке, тем магия эта сильнее.

— А у Александра сколько? — спросил Снежный.

— Кончик выходил на правое запястье из-под рукава. И по левой лопатке вверх шёл второй, я видел, когда он мылся у бочки. Значит, минимум два.

— Два — это уже старший. Такие сами метки ставят другим, — Морозов потёр переносицу.

Захар тяжело вздохнул, а Анна прикрыла рот рукой, чтобы не разреветься в голос.

— Меченого можно расспрашивать, если в это время лить в него силу, прямо в печать. Пока её будешь наполнять, тело не умрёт, но вот расход там колоссальный. Полный источник уйдёт меньше чем за минуту, — сказал Анатолий, прищурившись.

— Откуда знаешь?

— С твоим учителем Петром допрашивали одного как-то. Вот только это всё бесполезно. Чем выше ранг у сектанта, тем больше энергии будет пить этот рисунок, а на изгнание нужно время, и немалое.

— Да, но ведь это возможно? — задумался я. — Вот только работать надо не в одиночку. Пока один напитывает метку, второй будет заниматься изгнанием.

— Держать могу я, — сказала Мария. — А ты сможешь вытянуть этого паразита.

— Маша, Маша… нам попросту с тобой не хватит сил, нам… — я не договорил.

Мы с Марией одновременно повернулись в сторону Анны. Та отложила нож.

— Я согласна.

— Ты понимаешь, о чём мы говорим?

— Понимаю. Он мне троюродный брат. Игорь, ты же знаешь, сколько во мне маны.

Она завела руки за шею, сняла медальон и положила на ящик рядом.

Я кинул щуп.

В лицо дунуло как от трансформаторной будки. Я держал щуп две секунды и убрал. Столько силы в одном человеке — это было неимоверно.

— Повесь обратно, — сказал я, и Анна тут же надела медальон.

— А ведь может сработать.

Я оглядел присутствующих. Мария и Захар всё поняли сразу, у Анатолия от увиденного источника Анны открылся рот, Гена переводил взгляд от одного к другому и явно не понимал, что сейчас произошло.

— Но сначала нужно спасти мальчишек. Я обещал это Александру и сделаю, — сказал я. — Их шестеро, и в них пока никого нет. Сажать подселенцев будут в три ночи, метку наколют тут же, до рассвета. Успеем до трёх — вытаскивать некого и снимать нечего, вынесем живых. Опоздаем — метка у них суточная, а такая держит слабо, с ней и один маг жизни справится.

— А Александр? — спросил Захар.

— Александр после.

Захар взял прощальное письмо со стола, сложил по сгибам и убрал во внутренний карман.

— Какой план? — спросил он.

Они все смотрели на меня. Два старика, Мария, Анна, Захар с ломом у колена.

— Что-нибудь придумаю.

— Придумаешь, — согласился Морозов. — Только сначала иди поспи хотя бы три часа.

Маг жизни может держаться без сна не одни сутки, но кто знает, будет ли потом возможность, ведь расплата за этот постоянный недосып может накатить ох как внезапно. Мне же, если повезёт, этой ночью ещё предстоит заняться экзорцизмом. Да и старик верно рассудил: сяду за составление плана в таком виде — что-нибудь да упущу.

Улёгся на кровать как был, не раздеваясь, прямо поверх одеяла. Засыпал под звуки подготовительной работы в ангаре. Гена загнал грузовик и гремел домкратом: резина на нём была для щебня, а ехать предстояло по песку. Захар разложил на верстаке ветошь и чистил стволы. У бочки перекликались женские голоса.

Я проснулся от запаха ружейного масла.

— Сколько я спал?

— Два сорок, — Морозов сидел на ящике в пяти шагах от меня и протирал патроны по одному, прежде чем уложить в подсумок.

Я поднялся с кровати и тут же кинул щуп. В ангаре появился ещё один человек.

— Профессор приехал в одиннадцать, — сказал отставной инквизитор. — Привёз четыре кошеля макров.

— Откуда у него?

— Сказал, что копил на чёрный день.

Я подошёл к бочке, окатил голову водой и вытерся на ходу.

У верстака Захар уже разворачивал карту.

Он перечертил её мастерски, была заметна рука опытного инженера-путейца.

Три пирамиды под углом, одна дорога, одна площадка посередине, восемь человек в тех местах, где они стояли снаружи, и неизвестно, сколько ещё внутри.

А с нашей стороны — семеро. Двое стариков, маг земли, профессор-зоокинетик, девушка, которую нельзя подставлять под пули, и мы с Марией.

Я стал расставлять людей по граням. На первой — трое, на второй — двое, на третьей — никого. Переставил по-другому, вышло то же самое, только хуже.

К ангару подъехала полицейская машина.

Ворота Гена держал открытыми с утра, и чёрная коробка с гербом встала как раз напротив них, перекрывая пути отхода.

Захар потянулся к лому, Морозов сдвинул ветошь с карабина, а Мария встала слева от входа, готовая в любой момент выхватить револьвер.

Чего ждать от полиции в этой колонии, где каждый двадцатый в городе — попаданец?

Открылась первая дверь. Чёрный плащ. Вторая. Третий, четвёртый, пятый.

Шестой выскочил резко и тут же зашагал ко мне.

— Игорь!

Волков сгрёб меня в охапку и хлопнул по спине так, что я выдохнул.

— Живой! А мне говорят: Воронов опять за внешним кольцом в приключения влез. Я не поверил.

Захар отошёл с Анной дальше от входа.

— Машину в ангар, — скомандовал Соколов у ворот. — И брезент найдите.

— Мы её в жандармском управлении взяли, — Дима махнул рукой. — Сказали: внутреннее расследование, вернём вечером. Они так обрадовались, что мы не к ним, что выдали тут же.

Через минуту у дальней стены стоял серый «горб», ничем не примечательный, как и мотоциклы. Ворота в ангар закрыли, но дураков следить за шестью инквизиторами в этой колонии не было, ближе пятисот метров никто не подходил.

— Всё, — пробормотал себе под нос Полунин. — Приехали.

Он смотрел на плащи как смотрят на инспекцию: явились большие люди и сделают всё по-своему.

— Всё будет хорошо, — я похлопал профессора по плечу. — Ритуал переносить уже поздно, да и спрятать студентов им теперь будет сложно. Нас было семеро, стало тринадцать, и девять из тринадцати — инквизиторы.

Знакомить почти никого не пришлось: Волков обнял Марию как родную, Соколов кивнул ей. На Захара с Анной он посмотрел ровно столько, сколько нужно, чтобы сличить с карточкой.

— Снежные. Мы вас неделю назад искали, хорошо вы прячетесь, — сказал он.

— Знаю, — ответил Захар. — Я старался.

Анна промолчала. Медальоны ближнего круга императорской семьи прикрывали ауры девчонок намертво.

— Полунин Иван Михайлович, профессор военно-медицинской академии, его курсантов и взяли, — начал я. — Моисеев Геннадий, моторист. Морозов Анатолий Георгиевич, отставной инквизитор.

— Морозов, — Соколов протянул руку. — Балтийская картотека. Я ваши сводки читал лет двадцать назад. Хороши.

— Спасибо, — сказал Анатолий.

И я заметил, как буквально сразу же весь верхний слой Морозова закрылся намертво.

Продолжил представлять дальше.

— Аркадий Платонович Соколов, сильнейший менталист ордена. Дмитрий Олегович Волков, мой друг, практикующий зоокинетик. Ершов Тимофей Гаврилович — аналитик, Гуров — снайпер. Лапин, Свиридов — с этими двумя мне ещё работать не довелось.

— Коротко и по делу, — Соколов положил плащ на ящик. — В письме сказано про студентов. Сколько их, где они и сколько времени прошло?

— Пятые сутки пошли, их шестеро. Медики с практики. Держат под каменным столом между тремя пирамидами, в восьми часах пути на юго-восток, это если не сильно гнать. Ритуал сегодня в три ночи.

— Сегодня? — повторил Соколов.

— Да, но как вы здесь оказались так рано? Я ожидал помощь в лучшем случае через три дня.

— Тебе, Воронов, неимоверно везёт, — ухмыльнулся менталист. — Мы как раз были в «Ярцево» на задании.

— Я в полночь думал, что нас гонят в очередной болотный форт, — вставил Волков. — А оказалось — к тебе.

— Бронепоезд до Балтийска отправляется в пять утра, как вам удалось так быстро добраться сюда?

— А мы вышли в час. Инквизиция вправе потребовать внеочередной рейс: бронепоезд подали через сорок минут. Утром уже шли на борту корабельного каравана в «Братск».

— Везунчик ты, Игорь, — Волков хлопнул меня по плечу, — хотя чему я удивляюсь, — он покосился в сторону Маши и улыбнулся.

— Сразу расставим все точки над «Ё», чтобы потом не было пререканий. Операцию беру под своё командование. Я старший по званию, да и с этими пятью работал уже не раз, в отличие от тебя с твоей командой, — Соколов повёл подбородком, не называя имён стариков.

— Я инквизитор по особым поручениям, я вправе возглавить эту операцию.

— А я старше.

Спорить — это час, а час у меня стоил шестерых мальчишек. Ведь скоро наступит вечер.

— Ведёте вы, — коротко кивнул я, приглашая вновь прибывших подойти к карте. — Смотрите.

Начинать пришлось с источника, иначе было бы много вопросов.

— Александр Жимин, племянник Захара Васильевича. Вступил в секту полтора года назад, у него подселенец. Мне вчера удалось поговорить с настоящим Жиминым.

— Он ещё жив? — спросил Волков.

— Пока да.

— Дальше. Стол между пирамидами на пять метров выше плиты, не удивлюсь, если там какая-то сигнализация. Сектанты попадают наверх, пройдя через пирамиды: вошёл в проём внизу — вышел на стол.

— И в чём подвох? — спросил Гуров.

— Пирамида пропускает не всякого. Сначала испытание, потом выход наверх. Какое — Жимин не сказал.

Ершов оторвался от листков раньше, чем я закончил.

— Так это же известное дело! Храм с условием доступа. В огненном секторе их описано штук пять, и в каждом своё условие: где загадка, где вес, где кровь. Условие ставит сам храм, не удивлюсь, если сектанты вообще не понимают, как это работает.

Я пожал плечами.

— Значит, идём тремя группами, — сказал Соколов. — По пирамиде на группу. Кто-нибудь да пройдёт.

Возразить нечего, и варианта лучше пока никто предложить не мог.

— Нам нужен отвлекающий манёвр, снаружи должно быть шумно, чтобы мы смогли пробраться поближе, — сказал я. — Своими силами шуметь нет смысла, там кругом полно зверей: при мне прошёл ургах, по склонам десятками ползают тараканы. Хотя на плитах храмов нет ни следа от монстров.

— Странное что-то замечал рядом? — спросил Ершов.

Я недолго задумался.

— Оазис.

— Оазис? — переспросил Ершов. — И что же в нём странного?

— Он единственный не высох, да и тварей там нет, только мелкая живность.

— Заметил там что?

— У входа в оазис на колу череп крупной твари, руны вырезаны внутри, снаружи кость чистая. Второй такой же на камне с севера, оба мне выше головы.

Ершов хлопнул ладонью по колену.

— Оно! Мне такой попадался в воздушном секторе. Крупного зверя гонит, на мелочь ему плевать, радиус — сотни три шагов. И ставят выше роста, иначе не работает.

— Значит, на плите стоят такие же, — сказал Соколов.

— Я их там не видел.

— Не туда смотрел, — отмахнулся менталист. — Зверя на плите нет, а кругом он есть. Значит, или черепа, или чудо.

— Снимем, а потом и тварей нашлём, — Волков заулыбался уже по-рабочему. — Чур, я ургаха поведу.

— Одного крупного будет мало, — сказал Соколов. — Нужно больше, желательно с трёх сторон. Иван Михайлович, вы же бывший военный зоокинетик?

— Голубчик, я в деле. Это мои курсанты, и я отвечаю за них.

— Хорошо, но нам нужен ещё один зоокинетик, чтобы с трёх сторон.

— У меня есть аспирант, — нехотя процедил профессор и посмотрел на меня.

Я ничего не ответил, и тогда Полунин кивнул сам себе и ушёл к телефону. Покрутил диск и велел Юрию собираться и ждать к шести. Трубку он держал у уха ещё секунды три, и я слышал, как в ней дважды повторилось «спасибо, Иван Михайлович».

— Едем на одной, — сказал Гена у грузовика. — Три места впереди, четыре сзади, остальные в кузов.

— Отлично, — сказал Соколов, глядя на новый протектор колёс.

Отправились в шесть, заехав за Юрой.

В кабине сидели семеро: Гена за рулём, я, Морозов, Захар, Анна, Мария и Волков, влезший последним и сразу занявшийся пустой болтовнёй.

Моисеев начал гнать почти сразу, стоило только вывернуть за пределы городских ворот. Он довольно грубо срезал дорогу, смотря не под колёса, а метров на восемьдесят вперёд, и там, где я вчера полз на второй, не сбрасывал, идя на полном ходу.

— Тёмный песок машину хорошо держит, светлый, нанесённый, не очень, — сказал Гена, когда я спросил. — Глазами читается, только смотреть надо далеко. Вблизи уже поздно, не успеешь среагировать.

— Где научился?

— В гонках участвовал. Через пески, две недели, машины строили сами из чего придётся. Я сперва сидел справа, с картой: дорог там нет, есть направление. Потом сел за руль. А потом ушёл на мотоцикл, после грузовика он как игрушка. А под конец уже надоело, и стал сам ставить моторы, и вот это оказалось лучше всего.

— А где это было? — спросил Волков.

Гена бросил короткий взгляд на него и, видно, только сейчас сообразил, что в кабине сидел мой старый друг.

— Давно уже было, не помню… — буркнул он себе под нос.

Морозов, сидевший рядом, поджал губы, а Волков вмиг перестал улыбаться.

Димка не дурак, хоть иногда очень активно пытается показать обратное. Но гонку на машинах по пустыне и вечно закрытый верхний слой старика он сложил сходу. Потом посмотрел на меня, и я выдержал взгляд.

Для клуба избавителей от скверны демон есть демон, хоть этот попаданец и безобидный.

Вскоре он повернулся к стеклу и буркнул под нос, что дорога тут дрянь.

До оазиса дошли в десятом часу. Встали за одним черепом: Лапин со Свиридовым сняли его с кола и положили на капот, Гуров подсветил фонарём.

— Раз, два, три… не счёт. Доля. «Третий», — Ершов навалился локтями. — Дальше «место»… место третьего. А по нижней кромке — запрет. Кому не подходит, не написано, значит, всем, у кого нет права.

«Ерунда какая-то», — подумал я, но выяснять было некогда.

Тем временем Ершов выдернул из-за уха химический карандаш, послюнявил его и стал быстро перерисовывать знаки с оборота черепа.

Губы от карандаша сделались фиолетовыми.

— Да, это оно. Один в один с тем, что я снимал в позапрошлом году. Зверь права не имеет, человек имеет.

— Ты знаешь язык древних? — спросил я.

— Немного, — отмахнулся Ершов.

Череп забросили в кузов и поехали дальше.

За оазисом Гена выключил фары.

Достал из-под сиденья пузырёк, свернул пробку зубами и выпил на ходу.

— Сумеречный, — сказал он на мой взгляд. — Военный, три часа ночного зрения.

Я повернул пузырёк к луне. Клеймо знакомое: тот же пестовский вензель, что на эликсирах первой помощи.

Так и шли последний час: без света, между барханами.

Последний гребень встретили без четверти двенадцать.

Машину оставили внизу бархана и полезли на склон осмотреться. Это был тот же склон, что и вчера. Наверху мы улеглись на самой верхней кромке.

Луна стояла высоко, и три пирамиды были видны как днём.

Вчера на стоянке стояло три машины.

А сегодня четыре вездехода с глухими кузовами, два грузовика под тентами, ещё три носами на выезд и у самой тропы две легковые.

На верхушках пирамид сидели дозорные, и от них по барханам ползли лучи прожекторов, медленно, влево-вправо, с перехлёстом.

Люди на ступенях: двое, четверо, ещё двое выше.

Люди у машин — и тут я сбился, пришлось начать заново.

Ещё люди на плите между пирамидами.

Шестьдесят три человека.

— М-да… — пробормотал Соколов рядом.

— Аркадий Платонович, — сказал Гуров, не отрываясь от прицела. — У нас, кажется, проблема.

— Уверен?

— Сам посмотри.

Соколов подполз ближе, взял винтовку и с полминуты лежал не шевелясь, а потом молча передал её мне.

— Смотри на луч, — сказал Гуров.

Я лёг за приклад.

Прожектор с верхушки левой пирамиды шёл справа налево, широко, с ленцой. Луч скользнул по плите, лизнул площадку между храмами и ушёл к барханам. Ничего.

— Жди.

Луч вернулся. И на обратном ходу, когда он лёг под другим углом, у самого камня проступила тонкая линия. Она поднялась от плиты дугой, накрывая всю площадку между пирамидами, а потом свет ушёл дальше, и линия пропала.

Я дождался следующего прохода. То же самое.

— Защитный купол, — сказал я.

— Ага, — буркнул снайпер, — и, судя по размеру и отсутствию видимых искажений, намного мощнее, чем на сторожевых кораблях, прикрывающих торговые караваны.

Я вернул винтовку и стал смотреть в бинокль.

Площадка между тремя пирамидами уже не пустовала. На ней кругом выставили низкие каменные лежаки, в два ряда, головами к середине, где стоял помост со светящимся артефактом по центру.

Тридцать лежаков.

Похоже, тут намечалось масштабное подселение иномирцов, и явно шестью курсантами ограничиваться не планировали.

— Гуров, — сказал Соколов. — По углам плиты колья видишь?

— Угу… — промычал снайпер. — На них, похоже, такие же артефакты, что и в оазисе.

— Вот их и посшибаешь первым делом, — менталист отдал ему винтовку.

— С этой дистанции это детский сад.

На площадку вышли двое в синих балахонах и начали раскладывать что-то у лежаков. Потом из проёма поднялся третий, в красном, встал у края и заговорил вниз, к ступеням.

И в эту минуту площадка исчезла. Ну как исчезла, просто исчезло всё, что было для неё инородно: два десятка человек, лежаки, установленные по краям фонари.

Соколов первым опустил бинокль.

— Включили маскировку. Держать простой защитный контур дёшево, а вот маскировочный раз в шесть дороже. Видать, начинают, вот и запустили, чтоб никто посторонний не подсмотрел, что у них там будет твориться.

Я посмотрел на часы. Двенадцать двадцать.

— Значит, у нас не три часа, а меньше, — сказал Волков.

— М-да… — Соколов повернулся ко мне. — В лоб тут не пойдёшь.

— Сорвать ритуал на расстоянии не сможем, надо проникать внутрь и снимать купол. Другого выбора нет, их защиту не пробьёт ни пуля, ни магия. А если снимем дозорных и сожжём машины, сектанты это с лёгкостью переживут, при этом ритуал не прервут, а проведут до конца.

— Значит, сначала надо погасить купол, — Соколов кивнул.

— Может, антимагическими пулями? Я примерно запомнил расположение центрального камешка, — предложил снайпер.

— Это не артефакт купола, скорее, он для их ритуала, выстрелами только спугнёшь сектантов. А я хочу их всех накрыть разом, и чтоб ни один не ушёл, — менталист оскалился.

— Но что же тогда делать? — Гуров отложил винтовку и посмотрел на Соколова.

— Будем действовать по плану: пройдём через храмы, пока зоокинетики будут шуметь у подножья пирамид.

— Есть предложение, — подал голос Захар. — Если удастся вырубить купол, я могу спрессовать песок в песчаник и за полминуты поднять нас пандусом на площадку между пирамидами.

— Хорошо, это сэкономит силы, — сказал Соколов. — Иван Михайлович, как там со зверем?

Полунин сидел ниже на песке, спиной к нам, ладони на коленях, глаза закрыты.

— Есть, — сказал он, не оборачиваясь. — Большой, под песком, километрах в двух к югу. Второй мельче и ближе. И там же по склону лежит мелочь, сотни две, тараканы. Этим только дай направление — дальше пойдут сами.

— Тогда выдвигайтесь, начало штурма объявлю по рации.

Профессор кивнул и встал.

— Юрий, Дмитрий, за мной. Я возьму большого, старого, а вы второго. Справитесь?

— Легко, — заявил аспирант, махнув рукой Димке.

Они ушли, а мы ещё с минуту наблюдали за охранниками на пирамидах и у машин.

— А если взять одного из тех, что у входа? Может, он знает, где находится артефакт управления куполом, — задумчиво сказал Лапин.

— Взять можно, только толку-то. У них у всех метка, а она при ментальном давлении убивает носителя, — Соколов огляделся.

— Есть один способ, — тихо сказал я, — но на допрос будет не больше минуты.

— И он после этого встанет?

— Нет.

Менталист приподнял бровь.

— Тогда берём того, кто больше знает, — сказал Соколов. — А за минуту я, думаю, уложусь.

— Я знаю кого, — сказал Лапин. — Надо брать не с поста. А вон того, с фонарём.

Дозорных меняли по часам, а посты проверял старшой. Он ходил по кругу, обходя дозорных. За северной гранью большой пирамиды он ненадолго терялся из вида часовых, прикрытый выступом храма.

— Лапин, Свиридов, — сказал Соколов. — Берите этого. Остальные вниз, к подветренной стороне бархана, ждём там.

Мы сползли спиной вперёд и обошли понизу, там, где можно было встать в полный рост.

Лапина со Свиридовым я не видел вовсе: амулеты они не сняли, а глазами их не поймал бы и часовой в трёх шагах. Одним словом, профи.

Минут через двадцать фонарь у северной грани качнулся вниз и погас.

Ни крика, ни возни. Только что человек с фонарём стоял, и вот его нет, и хватятся только после пересменки.

Через десять минут его приволокли по низине за руки и за ноги и положили на песок.

Фиолетовый контур я увидел шагов с пятидесяти. Видимо, это предельный радиус действия моего умения.

Контур горел вокруг пленного ровно и густо: «замещение». Тело здешнее, хозяин в нём не отсюда, а был бы подселенец, как у Александра, светилось бы красным. Такое я теперь замечал шагов со ста, и, что приятно, даже сквозь стены.

Первое, что я сделал, — закатал ему рукав до локтя.

Метка была одна. Одно щупальце на предплечье, судя по коже рядом с татуировкой, нанесено больше года назад.

— Рядовой, — сказал я. — Одно.

Свиридов вынул у него изо рта кляп.

— Мужики! Мужики, вы чего⁈ — быстро и высоко затараторил пленник, глядя на чёрные плащи связавших его людей. — Я тут не при делах, я по найму, вторую вахту всего! Деньги возьмите во внутреннем кармане…

— Тише, — сказал Соколов.

— Ребят, ну вы же люди? Меня Сёмка звать, Семён Гладков, охотник я с прииска. У меня мать болеет в Братске, дочка маленькая…

Он захлебнулся и заплакал. Ни угроз, ни ругани, ни попытки позвать своих.

— Я готов, — сказал я Соколову, доставая из кармана один из кошелей Полунина.

— Тогда начинаем, — ответил мне менталист и повернулся к Лапину и Свиридову. — Держите его крепче, парни, чтоб не дёргался.

Я сел на песок рядом, взял его руку и накрыл ладонью метку. Если сейчас у нас получится, значит, шансы освободить Жимина есть. Захар смотрел на нас не моргая, а Анна прикрыла рот рукой, тоже не отводя взгляда.

Рисунок под ладонью потеплел и начал качать ману как не в себя, стоило только Соколову положить ладони на виски мужчины.

Раньше я думал, что чтение прошлого похоже на разговор. Ничего подобного. Главный менталист инквизиции работал в чужой голове как в большой картотеке: брал ключевое слово и выдвигал нужный ящик. Череп. Камень. Смена. Вода. Ящик открывался, и через мою руку проходило то же, что видел он: обрывки дней, чужие слова, попавшие человеку в уши и забытые в тот же вечер.

Вот это и открывается на шестом уровне у большинства магов жизни. У меня не открылось, мне достались фиолетовые контуры, а на пятом — красные вместо зоокинеза. Что из этого сильнее для инквизитора? Время покажет.

Передо мной пронеслась вся жизнь Семёна Гладкова.

Мать в Братске нашлась, только он не заезжал к ней четыре года. Дочки не нашлось вовсе. Зато нашлись карты, долги, барак при прииске, женщина с разбитым лицом и ещё одна, помоложе, которую он держал в задней комнате и которая уже дважды сбегала от него, но он находил и наказывал. Одним словом — отморозок. И отморозком он был не только в этом мире, но и в том, из которого призван.

От такого калейдоскопа у меня зазвенело в ушах.

Источник ушёл на дно меньше чем за минуту. Но цели мы ещё не добились, нужно было дать Соколову время. Пришлось засунуть руку в кошель, вытащить оттуда горсть средних макров и тут же осушить их. Горсть мутных стекляшек упала на землю, за ней вторая, третья, четвёртая. Кошель кончился.

— Дайте ещё, — сказал я.

Мария вложила второй кошель мне в левую ладонь и не отняла руку, пока я не сжал пальцы.

Макры там лежали средние, отборные, за такой мешочек можно было купить машину. Профессор их копил не один год. К концу третьей минуты я сжёг оба кошеля.

— Довольно, — сказал Соколов и снял ладони с головы Семёна.

Я убрал свою.

— Минуты хватило бы, если бы он видел всё сам, — Соколов вытер пальцы о плащ. — А чужое хвастовство в голове лежит не там, где своё, и собирать его приходится по кускам.

Метка на коже сектанта ожила. Чёрное поползло от предплечья вверх, Семён выгнулся, коротко втянул воздух и обмяк.

Свиридов проверил пульс и покачал головой.

Я не жалел погибшего.

— Северная пирамида, — сказал Соколов. — Дальняя, низкая. Третий зал, который у выхода на площадку, там колонна, а на ней сверху камень. Семён этого не видел, ему хвалился другой сектант, с двумя щупальцами.

— Почему они сами не ходят?

— Не могут. В каждой пирамиде своё условие входа, и охрана туда пройти не может. Они стоят снаружи не по приказу, а потому что внутрь им ходу нет.

— Я же говорил! — Ершов даже подпрыгнул. — Условие ставит сам храм!

— Дальше. Внутри есть комнаты, где магия не работает вовсе. Заходишь — и ты обычный человек. Их там несколько, а где, он не знал.

— И людей там больше, чем мы насчитали, — добавил я, потому что видел это вместе с Соколовым.

Собираются в таком количестве не всегда, обычно пирамиды месяцами стоят пустые. Но сегодня ночью какое-то сильное полнолуние. Тут собрались почти все сектанты этой колонии. Вот откуда наряд на подвоз воды на пять ночей, с помощью которого я вышел на это место.

Пятая ночь — сейчас.

Я попробовал подняться и понял, что торопиться не стоит.

Внутри я был пуст, пришлось взять третий кошель и зачерпнуть оттуда ещё четыре горсти, чтобы наполнить источник.

План доработали минут за пять.

— Моисеев — к машине, — сказал Соколов. — Когда понадобится эвакуация, она будет полностью на тебе. Так что будь готов к моему сигналу по рации.

— А если сигнала не будет?

— Тогда уезжаешь один, — Соколов усмехнулся.

Гуров уже лежал на гребне, на сложенном плаще, выставив сошки в уплотнённый Захаром до камня песок.

Первые два выстрела вышли тихими, короткий кашель — и череп на северо-восточном углу осыпался с кола. Третий прозвучал громче, глушитель отработал своё, а четвёртый уже походил на удар доской по доске. От машин пошли двое с фонарями посмотреть, что там трещит, и последний череп развалился, когда им оставалось шагов сорок.

Дальше началось на дороге.

Первым в свет фар вылетело море тараканов, по дорожной колее они шли сплошным ковром, а у стоянки этот ковёр вздыбился и полез на машины. Следом из-под песка появился ургах, он поддел крайний грузовик, и машина встала на бок. Второй зверь работал в тридцати шагах, развлекаясь с внедорожниками.

Всё это шло на восточной стороне и больше нигде, наши три зоокинетика держали зверьё на одном пятачке. Свободные охранники потянулись туда.

— Пойдём, — сказал Соколов.

Двести шагов открытого камня перед входом в пирамиду мы прошли за минуту, и я всё это время ждал выстрела сверху, но нас не заметили.

У самого проёма нас встретили трое. Двое горели фиолетовым, третий никак не подсвечивался, скорее всего, обычный наёмник, и стоял он позади.

Первый вскинул руки, и между ладонями набух огненный шар.

Соколов даже головы не повернул. Огневик застыл, шар провисел у его лица на полсекунды дольше, чем нужно, и лопнул.

Второй пошёл на Лапина с магическим клинком. Лапин ушёл вбок и ударил снизу рунным ножом.

Третий потянулся к кобуре, но застыл на месте, и Свиридов перерезал ему горло.

У огневика под тлеющим рукавом по предплечью расползалось чёрное: печать сработала сама, едва его накрыли ментально. У второго тоже.

Восемь секунд, и ни одного языка.

— Что там внутри? — спросила Мария.

Я подошёл к проёму вплотную и посмотрел внутрь.

Внутри пирамиды в ближних залах было пусто, а вот выше, у выхода на площадку, стояла плотная группа из фиолетовых контуров, человек пятнадцать.

— В пирамиде никого. Все наверху.

Маша кивнула, а Соколов приподнял бровь.

Ершов уже сидел на корточках у края проёма и водил пальцами по кладке.

— Свет дайте!

Гуров подсветил.

— Так. «Двое», вот знак пары… «Войдут двое», и дальше про открытое. «Открытые друг другу», — он наклонился ближе. — Обнажённые… нет, тот, кто прячет от второго, тот не проходит. И знак пары, значит, одному нельзя.

— Сколько это займёт?

Ершов провёл ногтём по трём знакам справа.

— Мера времени. Вот эта короткая… Восьмая… одна восьмая часа, около того.

Никто не двинулся.

Открыться другому инквизитору при нашей работе — всё равно что раздеться посреди площади.

Я кивнул напарнице.

— Мы с Марией, — сказал я.

— Идём, — сказала она раньше, чем Соколов успел ответить.

Не потому, что нам нечего скрывать друг от друга. Как раз наоборот.

Я бросил взгляд на наручные часы: пятнадцать минут третьего. До ритуала ещё сорок пять минут, должны успеть.

Внутрь мы вошли вдвоём, в шаге друг от друга.

За проёмом начиналась лестница наверх в три плеча. Фонарь не понадобился: швы кладки светились сами, и воздух здесь был сухой и слегка спёртый.

Лестница перешла в коридор, который кончился круглым пустым залом.

Как только мы дошли до его центра, свет погас.

Запахло горькими травами, воском и чем-то смолистым.

Я стоял в дверях отцовского кабинета, всегда полутёмного, а отец сидел спиной к окну над книгой, и в колбе на спиртовке у него тихо кипела какая-то жидкость. Он поднял голову, кивнул мне и вернулся к книге.

— Мой отец, — сказал я. — Юрий Семёнович.

На кухне мать раскладывала пирожки на противень. Руки в муке, мука на щеке, она смахнула её тыльной стороной ладони и только больше испачкалась.

— А это мама.

За спиной закричали: двое младших делили место у окна, старшая пыталась растащить их за шиворот и кричала громче обоих.

— Братьев и сестёр у меня четверо.

Шло всё само собой: ноги несли, рот говорил, а я только смотрел.

— Перед ужином погуляю, — сказал я от двери.

Море на Сахалине всегда рядом. Под ботинками скрипела мокрая галька, тянуло водорослями, над водой орали чайки. Вечер стоял тихий, с низким солнцем.

Минут пять я шёл спокойно, а потом узнал берег.

Не берег вообще, а этот вечер, это солнце, садившееся над морем, и эту воду. Восемнадцатое сентября, тринадцать лет назад. Это был единственный день, который я знаю по минутам.

Я обернулся.

Окна светились, и в ближнем двигалась тень.

Потом там выстрелили.

Два раза, потом сразу ещё, и на выстрелы наложился крик — тонкий, детский, оборвавшийся на середине.

Я побежал, побежал так, как только хватало сил.

И на бегу, шагов через двадцать, внутри у меня что-то полыхнуло. Я тут же понял: раскрылся источник. Меня наполнило силой до самых краёв и тут же выпило досуха.

Я упал в кустах, так и не добежав до дома. До крыльца не больше тридцати шагов. Пальцем двинуть не мог.

Дальше урывками. Крики в доме. Смех — его я помню лучше всего, потому что смеялись весело и в то же время злобно. Ноги в сапогах прошли мимо по тропинке. Человек без рубахи на крыльце ко мне спиной, и я увидел татуировку осьминога на всю спину.

Тринадцать лет я знаю: если бы я тогда встал, всё пошло бы иначе.

И я встал.

Тело вдруг послушалось меня. Я поднялся на колени, потом на ноги. Внутри источник пустой, но я его чувствовал.

Я выдрал кол из изгороди и пошёл к дому.

Двадцать шагов. Двенадцать.

На крыльце стояла мать. За её плечом младший, макушкой ей по пояс, в рубашке навыпуск.

Сектант повернулся ко мне. Лица я разглядеть не мог, оно было размыто. Убийца поднял правую руку, как отгоняют муху.

Воздух в груди встал колом и пошёл наружу через горло, весь, до последнего, и рёбра сложились внутрь. Кол выпал.

Я лежал в четырёх шагах от крыльца и не дышал, а всё остальное шло своим чередом.

Мать. Младший. Смех. Сообщники. Пожар.

Ничего не изменилось.

Кроме одного: теперь меня нашли бы сразу, и через тринадцать лет за теми злодеями никто бы не охотился.

Мария держала меня за плечо. Я стоял на тропинке рядом с ней и чувствовал кожей жар от горящего дома, а в четырёх шагах от крыльца лежал я же.

— Ещё раз можно? — спросил я.

Никто не ответил, да я и сам знал: ещё раз будет то же самое, только быстрее.

Я повернулся и пошёл к морю, там сел на гальку у самой воды. Мария села рядом, плечом к плечу, подобрала камешек и стала вертеть его в пальцах.

— Ты не мог, — сказала она.

Я молчал.

— Не «не сумел», не «испугался». А именно не мог, — она бросила камешек в воду.

Ноги окатила холодная вода, потом ещё раз и ещё, а я так и сидел, пока не онемели пальцы.

Потом берег расплылся.

Мы с Машей сидели на каменном полу посередине круглого зала, а швы кладки опять ровно освещали всё вокруг. Напарница поднялась первой и подала мне руку, и я эту руку взял.

А потом свет погас во второй раз.

Комната. Окно во всю стену, от пола до потолка, без переплётов, а за окном дома. Не в шесть этажей и не в восемь: у ближнего я насчитал сорок с чем-то и бросил. Между ними, метрах в двадцати над улицей, шла по воздуху светящаяся нитка с вагончиками.

Внутри тоже всё не наше: свет без ламп отовсюду, на столе плоская чёрная дощечка, по которой бегут белые строчки.

На кровати у окна лежал мальчик лет девяти. Кожа у него светилась тонкими синими линиями по вискам и вниз по шее, и линии двигались, меняя интенсивность.

У кровати сидела Маша — лет двадцати, с распущенными волосами и прежним, чужим для меня лицом, но я точно знал, что это она.

Дощечка на столе звякнула, и оттуда заговорил девичий голос:

— Ты где? Регистрация до восьми, потом закроют списки. Мы два года этого ждали, ты соображаешь вообще?

— Иди, — сказала женщина от двери. — Ты это место сама выгрызла, а профессор твой второй набор не откроет.

— Иди, — сказал мальчик. — Ты же из-за меня и пошла туда учиться.

Та Мария посидела ещё немного, поправила ему одеяло и вышла.

Моя смотрела на кровать.

— Я поехала, — сказала она. — Он единственный, кто изучал природу магических болезней, я туда два года пыталась попасть, всё ради вот этого мальчика.

— И?

— Он умер на четвёртый день. Я узнала на седьмой.

Комната мигнула.

И та двадцатилетняя девушка не вышла, она осталась сидеть на табурете и взяла брата за руку, а женщина у двери что-то сказала и ушла.

Дальше пошло быстро, как идёт всё уже решённое.

Мальчик умер на четвёртый день, и от того, сидел кто-то рядом или нет, это не зависело. А на шестой засветились виски у неё самой, теми же синими линиями. К концу месяца в комнате не осталось никого, место на курсе ушло другой девочке, и лечить эту дрянь никто так и не научился. Противоядие изобретено не было. И через пять лет весь тот мир опустел.

Комната погасла.

Мы стояли в круглом зале.

Мария вытерла лицо ладонью, один раз, коротко.

— Семь лет я это не могла себе простить, — сказала она. — А выходит, останься я тогда…

Говорить тут нечего, а всё, что можно сделать, я четверть часа назад видел со своей стороны.

Я подошёл и обнял Машу, прижимая её к груди. Она постояла так с минуту, потом взяла меня за правое запястье и застегнула манжету, расстегнувшуюся ещё у бархана, когда я клал ладонь на чужую метку.

— Идём, — сказал я.

— Идём, — повторила она.

В дальней стене открылся проход, которого до этого не было видно. Второй зал прошли не задерживаясь, а в третьем стояла колонна: толстая, ниже человеческого роста, и сверху в гнезде камень величиной с голову. На щуп он отзывался как череп в оазисе, только громче раз в сто, и от гула ныли зубы.

— Он не закреплён, — сказала Мария, обойдя колонну кругом.

Я взялся за камень двумя руками. Тёплый и тяжелее, чем выглядит. Поднял и снял с гнезда.

Гул тут же кончился.

Надо мной разом вспыхнуло.

Фиолетовые контуры, не меньше тридцати, а между ними загорелись красные, которых я до этой секунды не видел. Артефакт купола не только прикрывал сектантов от глаз, но и закрыл их от моего дара.

Двадцать восемь, тридцать, тридцать один.

С гребня мы рассчитывали на шестьдесят три сектанта.

Теперь их выходило под девяносто.

— Наверх, — сказал я.

И шагнул на первую ступень.

На втором плече лестницы раздался сильный удар, я его почувствовал подошвами, через камень, и следом по стенам прошла мелкая дрожь. С потолка посыпалась пыль, и на зубах заскрипело.

Маша остановилась, потянув меня за руку.

— Это Захар?

— Вполне возможно, мы купол сняли, теперь могут штурмовать.

Напарница кивнула, сняв револьвер с пояса.

Лестница кончилась ровной площадкой, от неё вбок шёл коридор: широкий, со светящимися швами и с высоким потолком.

Ближайший красный контур шагах в двадцати лежал неподвижно, за ним кольцом остальные, кучно и ровно, все на одной высоте, и это кольцо я видел всё время, пока шёл по коридору.

Фиолетовых попадалось меньше, и двигались они и сверху, и сбоку, не стояли на месте ни секунды. «Замещение». Этих я беру шагов с пятидесяти, не дальше, поэтому они всё время моргали на самом пределе: сделал человек два шага в сторону — и его нет, вернулся — и опять вижу. Красные лежали смирно, сквозь камень вижу их вдвое дальше, поэтому и открылись первыми. Пока шёл по коридору, картина сложилась сама: часть сектантов наверху, вокруг кольца, часть здесь, в нашей пирамиде, и ещё сколько-то под площадкой, глубоко, ниже лежаков.

— Много их там? — спросила Маша, прочитав на лице задумчивость.

— Прилично, — ответил я, переводя взгляд вверх, на лестницу, открывшуюся в конце коридора. — К нам идут гости.

— Сколько?

— Пятеро. Спускаются. Купол упал, вот и идут разбираться.

Мы сделали несколько шагов назад, в то место, где перед лестницей коридор делал резкий поворот. Я поставил Марию за угол, сам сел ниже, за выступ кладки, и вытащил нож.

Шли сектанты не таясь и разговаривали в полный голос: про то, что уже за этот час трижды проверяли артефакт купола и что может стоит там подежурить, а не ходить туда-сюда.

Первым в нишу вошёл молодой, в форме охотника, с закатанными по локоть рукавами.

Я атаковал ментально, заставив их окоченеть. Чернота по коже растеклась за считанные секунды. Молодой сначала осел на пол, а потом свалился набок. За ним второй, третий. Четвёртый успел развернуться и упал уже на ступенях.

Пятый отстал на десяток шагов. Щуп с него сошёл, не зацепившись.

Он увидел, как валятся свои, и не растерялся. Большая огненная струя прошлась сверху вниз по всему коридору, во всю ширину.

Я вжался в нишу, прикрываясь инквизиторским плащом. Жар прокатился надо мной, потянуло горелым волосом и кожей, и на несколько секунд в коридоре стало нечем дышать.

Мария вышла из-за угла на полкорпуса и выстрелила один раз.

Огонь оборвался на середине, как перерезанный. Значит, стреляла антимагическим с алой насечкой. Если такая пуля не убивает, то лишает магии, сейчас это и произошло. Частицы антимагического вещества попали в рану, кровь разнесла их по телу, отключив у мага источник. И дело тут не в том, куда ты попадёшь: в плечо, ногу или всего лишь поставишь царапину. Результат один: маг превращался в обычного человека.

Но пятый сектант оказался крепким и успел кинуться на меня раньше, чем Маша выстрелила второй раз.

Дальше пришлось ножом. Под рёбра, потом ниже. Я услышал выстрел: Мария подловила момент.

Оттолкнул тело сектанта и кивнул напарнице.

Шагнул к телу, и левый сапог хлюпнул. Подошва отошла почти до каблука и держалась на трёх нитках. Тут поработал не только огонь мага, но и местный песок, за неделю сожравший шов не хуже кислоты.

Оглядел лежащих. У троих ближних огонь взял обувь вместе с обмотками, а на огневике сапоги были крепкие, с высоким голенищем. Приложил один к своей ступне и бросил обратно. Не больше тридцать седьмого, детский, и это при плечах грузчика.

— Чёрт!

А ведь Данила Ильич предупреждал дважды, что столичная обувь здешней местности не вынесет. Ну ничего, пока так, а потом сниму с того, у кого нога окажется побольше.

Сел рядом с убитым и оттянул ему ворот.

На цепочке висел амулет с рунами по кромке. Я сорвал его и покрутил в пальцах.

— Глухарь? — спросила напарница.

— Он самый. Пока эта штука на человеке, в голову к нему не влезешь. Искусная работа, где только сектанты их в таком количестве берут? Хотя, если вспомнить их подвалы в Хельсинки…

— Где ты с друзьями прикрыл логово вместе с производством артефактов?

— Ага. А я уж было размечтался, что поработаю магией.

— Поработаешь, — усмехнулась девушка.

Я положил амулет в карман и достал из кошеля три средних макра. Качать естественным образом источник, когда во врагах десятки сектантов, дело неблагодарное, это мы уже проходили в болотах «Орска» — хватило. Я высушил кристаллы, заполнив свой магический резервуар до краёв.

Мы поднялись по лестнице, прошли ещё два коридора и оказались у выхода из пирамиды, проём которого был хорошо различим.

Первое, что дошло — свет был не от прожекторов. Он шёл с неба, ровно и почти без теней, и кладка под ногами оказалась не чёрной, как ночью, а серо-рыжей, в мелкую щербину. Небо над левой пирамидой серое, без единой звезды. Луны на нём тоже не было.

Я посмотрел на часы.

Без четверти шесть.

Ершов прочёл знаки верно. И про двоих, и про открытых друг другу, и меру времени, где она стояла. Ошибся он в одном: в том, от чего эту меру считать. Восьмая часть не часа. Восьмая часть суток.

Это три часа.

Я сделал шаг наружу и оказался на террасе под самой верхушкой северной пирамиды. От неё к центральной площадке тянулась широкая лестница. Ночью, снизу, я решил, что этот проём выводит прямо на площадку. Он вывел на террасу. Пятнадцать контуров, которые я тогда насчитал, стояли здесь. Пятеро остались в коридоре за нашими спинами, а где ещё десять?

Огляделся. Внизу двумя кругами расставлены тридцать лежаков, головами к середине, и на каждом человек с красным контуром. Те красные, которых я считал в третьем зале.

В середине, на помосте, светился камень.

По внутреннему кругу шёл человек в жёлтом балахоне. Он останавливался, наклонялся и клал ладонь на предплечье лежащему. Там разгоралось пятно, а камень на помосте в ту же секунду загорался ярче и горел так всё время, пока сектант стоял возле человека.

У одного он простоял секунд пять и пошёл дальше. У следующего — с пол минуты, и камень за эту минуту моргнул дважды, разгоревшись вновь. Человеку поставили клеймо сразу на две руки.

Я-то думал, что счёт у них по выслуге, а, выходит, по силе, и силу эту определяет камень.

Ладно, будет время, разберусь.

Я снял с пояса рацию, выданную по приезде Соколовым.

— Воронов, мы наверху, на северной, на верхней террасе. Купол отключён.

Рация щёлкнула.

— Три часа, Воронов, — сказал менталист. — Где ты шлялся?

— Испытание. Мы спешили как могли.

— Что видно сверху?

— Ритуал призыва, судя по всему, закончен. Сектанты начали ставить метки.

— Будем через пару минут, — буркнул менталист.

— Гуров, ты ещё на позиции?

— Да, дозорных с пирамид снимаю, — зашипела рация от помех.

— Бей по артефакту в центре…

— Разрешаю, — сказал Соколов раньше, чем я договорил.

Не прошло и трёх секунд, как я заметил кусок камня, выбитый из угла помоста. Обломки ушли веером. Мужчина в жёлтом отдёрнул руку и выпрямился.

Вторая пуля точно попала в цель, разнеся камень на мелкие осколки.

Третья ударила в кладку там, где жёлтый балахон стоял полсекунды назад. Тот отступил, спустился в чёрный квадрат провала за помостом и пропал.

Хлопки с гребня дошли до меня после всего, один за другим, с перекатом по граням.

Рация вдруг ожила: на заднем плане кто-то кричал. Далеко от микрофона, в два голоса.

«Не тяни! Отпусти его!»

«Не отпускается он! Его ведут!»

Я узнал голоса: это были наши зоокинетики, Димка и Юра. Пока мы спускались, я пытался отыскать их. Снаружи уже всё закончилось. Две легковые прогорели до рам и стояли чёрными коробками, у одного грузовика ещё держался огонь по деревянным бортам, и от колёс валил жирный дым и стелился низом. Людей у машин не было. Только орды тараканов.

По барханам тянулись борозды шириной с вагон. Крупная тварь то и дело подходила к восточному углу центральной платформы. Ургах бил головой в основание, отходил и бил снова. А я принял эти удары за работу Захара.

Юру с Волковым я наконец заметил на гряде. Ребята стояли в двух сотнях шагов, а их червь метался из стороны в сторону, не разбирая, куда идти. Так мечется зверь, которого тянут с двух сторон.

Значит, у сектантов есть свой зоокинетик, и он сейчас борется за этого монстра.

Я ускорил шаг. Лестница была слишком крута, нам с Машей пришлось спускаться боком, придерживаясь ладонью за камень, а ещё этот рваный сапог. Похоже, надо его снять и идти босиком, а то так и упасть можно.

С южной стороны площадки кладка резко ушла вниз. Осыпь легла косым языком от плиты до самого края. В проёме я заметил Захара: он стоял на песке, обе руки на ломе, и поправлял получившийся подъём, снимая горбы.

Тут же по осыпи начали забираться свои: первым Морозов с карабином в руках, за ним Лапин, следом Ершов с сумкой, Свиридов подпихивал его снизу.

Фиолетовые контуры сектантов начали гаснуть один за другим. Один погас у входа в среднюю пирамиду. Просто погас, без крика и без падения — я даже не понял, кто его так.

Второй упал на плиты между лежаками, но продолжал гореть.

Третий погас так же тихо, как первый.

Меченого достаточно тронуть ментально, дальше наколка доделывает сама, а инквизитор идёт к следующему.

Я наконец спустился и подошёл к ближайшему человеку на лежаке: им оказался мужчина лет пятидесяти, седая щетина, рабочие мозоли по всей ладони. Немолодая женщина в городском платье с застёгнутым воротом. Босой парень со сбитыми в кровь ступнями. Толстяк в костюме клерка. Девочка лет шестнадцати.

Все были пристёгнуты за грудь, за пояс и за щиколотки кожаными ремнями с медными пряжками, и ремни новые, ни один не потёрт.

Двадцать пять лежали ровно, дышали медленно и глубоко и не открывали глаз.

Пятеро дёргались.

Тот, кому поставили два щупальца, вытягивал шею, стараясь разглядеть, что происходит вокруг. Другой перебирал пальцами, как считают деньги.

На седьмом лежаке от помоста увидел тужурку с зелёным кантом. Я пошёл к курсанту и завернул ему рукава до локтя. Чисто. Чисто!

Второй курсант нашёлся через четыре лежака, третий сразу за ним.

Чисто.

— Игорь, нашёл? — рядом со мной встал Захар.

— Да, троих. Остальные, наверно, в одной из тех пирамид.

Я отошёл к краю помоста, опустился на колено и закрыл глаза. Считать чужие контуры удобнее, когда не смотришь: глаза тянут туда, где движение, а мне нужен был расклад.

Дальняя пирамида. Десяток фиолетовых, может, чуть больше…

— А с северной пирамидой что? — Соколов бесцеремонно дёрнул меня за плечо. — Из которой вы пришли.

— Там чисто. Мы с Черкасовой прошли её снизу доверху.

— Хорошо, — буркнул менталист.

— Мы на этом помосте уже больше трёх десятков положили, — влез Лапин. — Они мрут как мухи, стоит только в мозги залезть, даже сердце останавливать не приходится.

Менталист кивнул.

— Ещё примерно столько же, если не считать вот этих, — я махнул головой в сторону лежаков с красными контурами.

— Тогда самое время зачистить это место от скверны, — Соколов оскалился. — Да, ребята?

— Да! — заорали Лапин, Свиридов и Морозов.

Менталист достал рацию и нажал на тангенту:

— Полунин, Гуров, мы здесь начинаем зачистку. Ваша задача — беглецы. Наружу не выпускать никого.

— А с людьми на столах что? — спросил Ершов.

— Позже разберёмся. Сначала сектанты.

— Ребят моих нашли? Они среди тех, что на столах? — раздался встревоженный голос профессора.

Соколов вопросительно посмотрел на меня.

— Троих нашли, целы. Ищем остальных, — коротко ответил я.

— Спасибо…

— Аркадий Платонович, а нам что делать? — услышал в рации голос Волкова.

— Сюда идите, с зачисткой нам поможете.

— Принял, — тут же сказал Димка, явно довольный этим.

Вдруг рация взвизгнула помехой и заговорила голосом Юры, видать, тот её как-то зажал.

— Дим, а давай наверх въедем! Один раз живём, а рассказывать будем до старости!

— Давай!

Я обернулся на звук. Малый ургах шёл со стороны дороги, разваливая её основание и остовы машин на стоянке. На спине между пластинами стояли двое и держались за гребень.

— Уходит! — заорал Волков. — Держи его, держи!

— Не могу! Не отдаётся!

Треск.

И больше ничего.

Зверь резко ушёл вбок, всей тушей, будто его дёрнули за голову. Волкова смело первым, он покатился по песку и остался лежать. Юра продержался ещё пару секунд и тоже рухнул.

Потом ургах ушёл головой в песок.

Вынырнул он через мгновение, аспирант только и успел, что встать на ноги.

Ургах схватил его пастью и снова ушёл вниз.

Пятьдесят шагов до Волкова. Сорок.

Димка поднялся и побежал к пирамидам, и вокруг него начали кружить тараканы — сотнями, обгоняя, перерезая, самоубийственно бросаясь под брюхо червяку, что нёсся следом. Вдруг ургах сбился, на мгновение повёл слепой головой и потерял направление.

Я опустился на колено и закрыл глаза во второй раз. Где-то засел зоокинетик, и стоило только ребятам приблизиться, он взял монстра под свой контроль.

Повезло, нашёл его почти сразу.

Средняя пирамида, у самой стены. Я заметил фиолетовый контур, стоявший с вытянутыми вперёд руками, на юг, в сторону, где сейчас бесновался зверь.

Попытался ударить ментально, но там стоял блок. Чтобы продавить его оборону, нужно было время, а его нет.

— Захар! — я показал ладонью. — Средняя. Бей метров на пять выше, ближний край.

Он не спросил зачем.

Лом ушёл в кладку пола на две ладони, Захар с лёгкостью повернул его в камне, и два больших блока вывалились в указанном мной месте.

Мария тут же стрельнула туда. Промах. Зато маг отвлёкся, и я проломил его защиту. Дальше влез ему в голову и нагнал животного страху, от которого человек забывает, чем занимался.

Руки у него упали.

А через несколько секунд сектант свалился на пол, и его фиолетовый контур погас.

Ургах внизу остановился, постоял, повёл головой по кругу и ушёл в песок, прихватив с собой с десяток тараканов.

Я выдохнул, сел на край лежака, содрал с левого сапога болтающуюся подошву и зашвырнул её за помост.

— Силён, — хлопнул меня по спине проходивший рядом Соколов.

Захар дождался, пока Соколов подойдёт к державшим на прицеле входы в пирамиды: Ершову, Лапину и Свиридову.

— Игорь, — вполголоса сказал он. — Ты Саньку моего видел?

Я прикрыл глаза и огляделся. В дальней десяток с лишним. В средней — семь или восемь. Под нами, в провале за помостом, ещё четверо.

А среди тех, что в средней, горел красный. Один, не считая связанных на лежаках. Скорее всего, он.

— Вижу. Он в средней. Там же, где сидел зоокинетик.

— Пошли?

Я кивнул, встал с лежака и шагнул в сторону Соколова.

— Аркадий Платонович, мы с Марией, Захаром и Анной возьмём на себя зачистку средней пирамиды.

— Да, я не против, — Соколов повернулся ко мне. — Только давай сначала провалом в центре займёмся.

Пока Мария, Захар и Анна прикрывали проход средней, а Ершов с Лапиным — большую, мы с Соколовым, Свиридовым и Морозовым направились к центру.

К нам навстречу из провала за помостом поднялся жёлтый балахон, тот, что ставил метки. Он вышел на ступени спокойно, как ни в чём не бывало оглядел лежаки, нас и опустил руки вдоль тела.

Я потянулся к нему щупом.

Не то чтобы не пробил, я вообще не нашёл, за что взяться. Мёртвая стена, ровная, без единой щели. Соколов тоже остановился и повернул голову, и я почувствовал, как он тоже пробует прощупать этого мага. Но и у него не вышло.

Хлопок с гребня.

Пуля прошла через жёлтый балахон насквозь и выбила крошку из ступеней, а он даже не качнулся, потому что мага там уже не было.

Это была иллюзия.

Он растроился.

Потом магов стало пять.

У каждого от плеч, от рук, от капюшона вниз потекло что-то зелёное, густое, и за две секунды все пять фигур расплылись превратившись в малоразличимые силуэты, а вместо мага на ступенях стояло марево в его рост и продолжало расти в стороны. Но среди этих пяти фиолетовый контур горел только у одного — второго слева.

Я навёлся на него и выпустил подряд шесть пуль, две первые — с антимагией, но результата не было.

Внизу, в провале, закричали.

Четыре фиолетовых под нами. Один погас, второй, третий. Такое я уже видел: более сильный сектант берёт магические силы у слабых, вместе с жизнью. Выходит, готовит что-то серьёзное.

И тут до меня дошёл запах.

Сладкий, тяжёлый, липнущий к нёбу.

Курортный район. Моя первая встреча с магом распада. Но этот был каким-то гибридом, что ли. Не помню, чтобы такой вид магии был описан в справочниках инквизиции.

Марево пошло от помоста наружу, кругом.

Камню оно почти ничего не сделало: кладка потемнела и всё. А вот деревянные лежаки на помосте начали рассыпаться, да и ремни на ближних лежаках побурели и полопались, а одежда на людях расползлась.

Реципиенты лежали головами к середине.

К нему.

Ближе всех был толстяк в конторской форме: он дёрнулся всем телом, прогнулся в ремнях и обмяк. Красный контур над ним погас.

Двое следующих закричали. Кожа на лицах пошла пятнами, как от кислоты, и они рвались из ремней и не могли даже отвернуть головы.

Гуров ещё раз ударил с гребня по мареву.

— Настоящий второй? — вдруг спросил подошедший ко мне Морозов.

Я кивнул.

— Передай Гене, что я победил страх.

— Что?

Анатолий не ответил, протянул мне руку и вложил в ладонь что-то тяжёлое.

— Позаботься об огненном, — усмехнувшись, он потянулся за пояс.

Морозов рванул в марево, а на камень, где он секунду назад стоял, упали две чеки.

Руки Морозова поменяли цвет. Его магический источник молниеносно пустел. Я понял, что он сделал: усилил кожу, превратив её в броню. Так прикрывается маг жизни, когда больше нечем: ни щита, ни амулета, только собственная шкура, накачанная под завязку.

Против магии распада?

И сколько он так сможет продержаться? Пять секунд? Шесть?

Войдя в зелёное марево, старик свернул чуть левее.

Пять шагов.

Три.

Ткань его одежды начала распадаться на лоскуты. Ремень карабина лопнул на плече, и оружие свалилось на каменный пол. Волосы начали опадать, ботинки исчезли. Он уже был больше похож на высохшую мумию, чем на человека.

Внутри стояли пять силуэтов, одинаковых, размытых по краям.

Фиолетовым горел один.

Второй слева.

Морозов пошёл прямо на него, а тот отступил на полшага, вскинул руки, и его тут же понесло вверх: фигуру вытянуло, ноги оторвались от кладки, как будто сверху был магнит.

Не успел.

Морозов схватил его поперёк, снизу, и потащил вперёд, к чёрному проёму за помостом, туда, где был вход в нижнее помещение. Оба пропали.

Секунда.

Оттуда ударило столбом огня и осколков. Каменный помост по центру завалился, треснув на две части, и по всей площадке пошёл гул.

Потом ещё раз, но уже глуше, ниже.

Из проёма вырвались вверх куски камня с мелкой крошкой, потом пыль. Секунда, другая, и обломки начали барабанить по плите, по лежакам, по людям, долго, вразнобой, и вместе с ними оседало зелёное марево. Четыре пустых силуэта сошли на нет.

Я стоял и слушал, как стучат обломки, а когда всё закончилось, посмотрел вверх.

Голубое небо, без единого облачка, и яркое солнце, уже вовсю светившее над горизонтом.

Последний крупный камень упал рядом с моей ногой, подкатился к ней и остановился.

Анатолий Георгиевич.

Передо мной больше не светились фиолетовые контуры мага распада и Морозова, уже давно ставшего своим для этого мира.

Я посмотрел себе под ноги, а потом на ладонь, в которой сжимал предмет, отданный отставным инквизитором. Разжал ладонь только теперь.

Связка на стальном кольце. Брелок — плоская железка в форме огонька, вырезанная от руки, с зализанными от постоянного ношения краями. Два ключа: один побольше, с квадратной головкой, второй заметно меньше и тоньше. И третий совсем короткий.

Неужели ключи от его чоппера?

Я вздохнул и покачал головой. Не сейчас.

Сунул связку в карман плаща и застегнул клапан.

Потом глянул на остальных. Соколов, стоящий рядом, смотрел не в проём. Он смотрел на лежаки.

Марево достало ближайших людей, сожрав на них часть одежды вместе с ремнями и плотью. У троих кожа на лице и руках сошла пятнами, у женщины волосы слезли со лба с частью кожи, но она этого словно не чувствовала. Она косилась по сторонам и трогала лоб пальцами.

Неделя в госпитале, пара магов жизни — и следа не останется.

Молодой парень, лежавший рядом с мёртвым толстяком, вдруг резко сел. Поднял руки к лицу, смотря на них как на чужие, свёл ладони и развёл. Между ладонями прошли молнии, и на этом кончилось, умения в нём явно были не из нашего мира, вот только источник для магии оказался маловат.

Поняв это, парень спрыгнул с лежака и напал на ближайшего инквизитора.

Им оказался Свиридов.

— Не убивать! — крикнул я.

Свиридов встретил его прикладом в грудь, а когда парень согнулся, добавил в затылок. Ровно столько, чтобы тот лёг.

Второй, лет пятидесяти, бросился уже на меня. Я поймал мужчину за локоть, довернул и уложил на камень плечом вперёд. Он извернулся и стал выкручиваться из-под колена, мыча что-то невнятное и явно не на нашем языке.

Взять бы его щупом. Секунда работы: прижать верхний слой, свести мышцы, и пусть лежит спокойно.

Но ему меньше получаса назад поставили метку, и на первое же касание она ответит, привычно убив за мгновение. А ведь истинный владелец тела ещё жив.

Женщина с изорванной головой посмотрела на нас с соседнего лежака. Она скатилась вниз на пол, ловко встав на ноги, и тут же побежала прочь.

Мария догнала её, обхватила поперёк и положила лицом вниз, прижав коленом между лопаток. Женщина вывернула голову и вцепилась зубами ей в предплечье.

Мария не выпустила, а лишь прижала её шею. А ведь могла прекратить это мгновенно, но не стала. Умница.

Четвёртый оказался хитрее этих троих.

Парень лежал до последнего, притворяясь, что он без сознания, и только когда Соколов подошёл проверить его ремни, тот резко вскочил, целясь пальцами в горло, и два щупальца на предплечьях мелькнули у подбородка инквизитора.

Соколов накачал мышцы магией и ударил один раз, снизу в челюсть.

Меченого унесло в сторону всем корпусом и развернуло у второго круга лежаков.

Многовато влил. Столько маны в кулак идёт, когда бьют насмерть, и по человеку это видно сразу: голова уходит дальше, чем должна. Я так работаю по тварям, с людьми надо аккуратнее.

Впрочем, этот дышал.

— Захар, — сказал я. — Вяжи их.

Он воткнул лом в шов между плитами и повернул. Камень пошёл волной, поднялся вокруг лежащих кольцами и лёг на запястья и щиколотки, обжав плотно, без зазора. На первого ушло секунд пять, на остальных — меньше. Захар работал молча.

Потом стянул с ближайшего убитого сектанта балахон и накрыл им толстяка в костюме.

Мария протянула флягу. Я сделал два глотка, а остаток вылил на ладони и стёр кровь — свою и чужую.

Шагнул назад и чуть не свалился.

Босой ногой я встал в лужу, натёкшую с первого лежака, и ступня поехала по камню как по льду. Удержал равновесие, переступил, вытер ногу о сухой камень рядом и поднял голову.

Из проёма большой пирамиды вышли трое.

Первый — в красном балахоне. Это был тот, что ночью стоял у края провала и говорил кому-то вниз. Я взял его своим зрением и не увидел ничего. Ни фиолетового, ни красного, вообще пусто. Свой, здешний, родился в этом мире и вырос в нём, и всё, что он делал ночью на этой площадке, делал по своей прихоти.

За ним двое в балахонах попроще, бурых. Эти горели фиолетовым.

Я кинул щуп.

И щуп поймали.

Взяли за него и потянули, как тянут за язык, а потом попробовали отрезать у самого основания. Я успел сбросить, и меня качнуло. Работал один из бурых, левый, судя по дурацкой ухмылке, адресованной мне.

С другой стороны бурый ударил посохом о камень, и я заметил волну, накрывшую всех нас. Маскировочный купол. Видать, боялись они только нашего снайпера.

Дальше пошёл красный.

Затылок прижало сверху, будто на него легла ладонь и надавила вниз, а в ушах встал ровный низкий гул, и в этом гуле пропали все звуки разом.

Лапин уронил карабин. Просто разжал пальцы, и ствол упал на плиту. Следом стукнул о камень револьвер Марии. Свой я так и не успел перезарядить после стрельбы, не дали.

Вместе с карабином на камень свалилась и рация Лапина. Отлетела на полшага и захрипела голосом Гурова.

— Площадка, ответьте. Не вижу вас. Что с картинкой? Повторяю: не вижу ни одного.

Ответить ему было некому. Рация лежала на плите и продолжала звать.

Ершов сел на камень и обхватил голову руками. Лапин опустился на колено, упёрся ладонью, и я видел, как у него белеют пальцы.

По южной осыпи выбрался Волков, весь в песке, сделал три шага по кладке и осел на колено рядом с Ершовым.

Я потянулся навстречу, туда, откуда шло.

И получил.

Меня отбросило внутрь себя, как отбрасывает от оголённого провода. Зубы свело, во рту стало солоно, и несколько секунд я стоял и слушал собственный пульс.

Сильнее меня. Не хитрее, не опытнее — сильнее на голову, и я это понял с одного касания.

А Соколов стоял как ни в чём не бывало.

Стоял ровно, и на лице у него держалась улыбка человека, которому наконец попалось то, что он хотел найти ещё в прошлом году.

— Знакомая школа, — негромко сказал менталист, явно для себя. — Надо же.

Красный балахон надавил ещё. Я это почувствовал по затылку, по гулу, по тому, как Ершов лёг на бок.

Но на Соколове это никак не отразилось.

Он шагнул вперёд, и двоих бурых сложило. Оба сели там, где стояли, один завалился на локоть. Красный отступил на шаг, потом ещё на два, к проёму.

— Этот мой, — сказал Соколов. — Наконец-то. Не лезьте.

Красный ушёл в темноту. Бурые поднялись кое-как, держась друг за друга, и потянулись за ним.

Главный менталист ордена пошёл следом, не ускоряя шага и не доставая оружие. Лапин подобрал карабин, Свиридов уже шёл рядом. Ершов встал, прижал сумку с эликсирами локтем и зашагал третьим, а Волков поднялся последним и побежал догонять. Всё же Соколов был его напарником.

Пятеро вошли внутрь, и там сразу загудело.

Площадка опустела.

Тридцать лежаков, четверо в каменных кольцах, один под балахоном. И мы четверо. Рация на плите вновь зашипела:

— Площадка, четверых вижу. Где остальные?

— На зачистке большой пирамиды, — ответил я в свою. — Действуем по плану.

Маша подняла револьвер и посмотрела на меня.

— А мы что? — спросила она.

— Средняя, — сказал Захар раньше меня. — Там Санька.

Он уже стоял лицом к проёму средней пирамиды и держал лом обеими руками.

— Захар, у тебя есть что из зелий?

— Обижаешь.

Снежный откинул клапан подсумка на поясе. В войлочных гнёздах стояли колбы: четыре зеленоватые и четыре оранжевые.

— Зелёные — первая помощь. Эти — энергетические.

Я взял одну, сорвал крышку и выпил половину. Тепло прошло по жилам до самых пяток, и в затылке отпустило. Вот только вкус не тот, к какому я привык. Он тут был мягче, с мятным послевкусием и без железной горечи в конце.

Повернул колбу и нашёл на стекле вензель.

— Пестовские?

— Только для своих, — Захар щёлкнул клапаном. — Держит часа четыре и, что главное, почти без отката.

— Обычный может и на сутки уложить. Хорошая работа.

— Санька дедов рецепт улучшил ещё в четырнадцать лет.

Вторую колбу Захар вложил в ладонь Анне, третью — Марии. Анна выпила молча. Она за всё утро не сказала ни одного слова.

Я оглядел проём средней пирамиды. Двадцать шагов, ровная тень, дальше всё скрывала темнота. Семь фиолетовых за кладкой стояли там же, где и ранее. Восьмой горел красным — Жимин.

— Идём, — сказал я.

Зашли не через вход, а рядом. Захар убрал из стены несколько больших камней, и мы оказались внутри, за спинами ожидающих нас магов. Свод у левой стены просел и лёг вниз плитами, накрыв разом троих. Пыль встала стеной, и в этой пыли всё пошло вразнос.

Зал оказался огромным, опоры в два обхвата, и они разбивали его на закутки. Общей свалки не вышло: каждый нашёл себе соперника и утащил в свой угол, и через десять секунд я не видел ни Марии, ни Анны с Захаром.

Пошёл на красный контур и оказался в левом дальнем углу. Тут вдоль стены стояли огромные чаны с водой и ящики с припасами. Продовольственный склад сектантов. Вот куда пять ночей возили воду. Наряд на подвоз, по которому я и нашёл это место.

Красный контур отделился от стены и направился ко мне.

Александр Жимин шёл спокойно, на ходу подняв ладонь.

Крышка ближнего чана отлетела. Вода встала столбом и разошлась на три.

Три струи, каждая в руку толщиной. Словно щупальцы у осьминога.

Первая ударила в грудь.

Меня снесло и протащило по камню, хоть я и влил ману в мышцы. Вторая догнала лежащего и прошлась по рёбрам. Третья обошла опору и хлестнула туда, куда я собирался откатиться.

Он словно предвидел мои действия. А я уже знал, к чему всё идёт: сейчас хорошенько вымочит, а потом заморозит.

Струя срезала угол на уровне головы. Мокрый пол под босой ступнёй, три шага вправо, разворот.

Щупом нельзя: печать ответит, и я получу труп Александра Жимина. Что тогда сказать Захару? Что не рассчитал?

Антимагическим тем более.

Только простая физическая сила. Ну и ладно. Что, в первый раз?

Струя достала меня за опорой. Сбила, прижала к полу и накрыла лицо.

Вода попала в рот. Она стояла столбом, от губ до самого низа, и не давала ни выдохнуть, ни вдохнуть. Грудь дёрнулась раз. Второй.

Я перекатился на живот и пополз, вода пошла за мной.

Три метра до следующей опоры. Метр.

Струя срезалась об угол. Меня вырвало водой, и я стал дышать.

Он гонял меня от колонны к колонне, явно ловя наслаждение. Хотя при желании мог бы уже закончить. Утопить маг воды может и в одном литре, да и заморозку никто не запрещал. Я же ждал, играя с ним. Маг жизни может надолго задерживать дыхание, и всё это представление было направлено на то, чтобы опустошить его источник и подловить момент, чтобы оглушить.

Через четверть часа время пришло, это я понял по тому, как Саша потянулся к кошелю с макрами. Побежал на него по прямой. Оставалось восемь шагов. Четыре.

Жимин попятился. Потом применил заледенение, сильную магию, требующую много энергии. И одежда тут же застыла ледяной коркой. Направил энергию из своего источника в кожу, нагревая её. Тонкий лёд тут же треснул.

Ему меня не удержать, а рядом уже слышались шаги друзей.

Захар и Анна показались между опорами.

Струя ушла влево, разделившись сразу на две. Увидел, как их сбило и опрокинуло на спину, и вода легла обоим на лица.

Я высвободил правую руку, выдернул из кобуры револьвер и швырнул его рукоятью вперёд.

Полтора оборота, шесть шагов, затылок.

Звук вышел сухой и короткий.

Струя рассыпалась в воздухе и упала на камень. Александр сел, потом лёг на бок и не шевелился.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Анна с Захаром откашлялись. Я тем временем полностью освободился от льда. Маг открыл глаза и вцепился пальцами в шов между плитами.

— Не подходи! — крикнул он и захлебнулся. — Нет. Подходи. Это я, слышишь? Это я.

Я присел рядом. Красный контур над ним был значительно слабее.

— Я тебя чуть… чуть не утопил, — Жимин говорил быстро, глотая половину слов, и его трясло. — Я всё видел. Два месяца видел и не мог. Он же Аньку… Аня, Анюта, ты как? И дядя… Захар…

— Сань, мы живы… Ты как? Это действительно ты?

— У меня мало, — Санька схватил меня за запястье обеими руками. — Он почти выдавил меня, понимаешь? Я его сейчас держу только потому, что по башке прилетело. Час. Может, два. Потом…

Я посмотрел на часы.

Двадцать минут седьмого.

— Захар, — сказал я. — Держи его, чтобы сильно не дёргался.

Я зашёл со спины, опустился на колени у головы и положил ладони Саньке на виски. Мария подошла и, увидев, что я готовлюсь, тут же уселась справа, закатала ему рукав до плеча и накрыла ладонями печать — два щупальца у основания. Третье, маленькое, размером с палец, проступившее на правом плече, не трогала. Анна встала за её спиной и положила руки ей на плечи. Захар прижал мальчишке плечи к каменному полу.

— Корми печать и держи в нём жизнь, — сказал я Марии. — Не давай ей сожрать его, пока я работаю.

— Сколько?

— Не знаю. Много. На сколько хватит сил. До победного.

Она кивнула и больше ничего не спросила.

Я вошёл.

Два пласта, один поверх другого, только уложены не так, как в форте. Наверху чужой: широкий, плотный, разошедшийся по всему объёму. Внизу, придавленный к самому дну, — Санька.

«Здравствуйте, Игорь Юрьевич».

Голос подселенца лёг мне прямо в голову, ровный и деловой. Так говорит приказчик, у которого ты третий покупатель за утро.

И ни одной запинки. Тот, наверху, на площадке, мычал на своём и не знал ни слова по-нашему, а этот два месяца прожил в чужой голове вместе со всей её памятью.

Я стал нащупывать края.

«Не торопитесь. У меня есть, что вам предложить, и я предложу это один раз».

Я молчал и работал.

«Секта. Вся. Кто сидит в водном секторе, кто в земляном, куда идут люди, где перевалка, кто кому платит. Имена, а не намёки: я два месяца почти на самой верхушке тут. Мне докладывали, я знаю. Поверьте, ваше начальство поблагодарит вас, повысит. На сбор этих данных у вас уйдут годы, а тут я вам преподнесу всё на тарелочке».

Чужое биение шло за грудиной. Я обвёл его целиком, как обводят занозу под кожей, прежде чем поддеть.

«Взамен мне не нужно совсем ничего. Кроме сущей мелочи, просто не изгоняйте меня. Я уйду вниз, оставлю ему верх, он станет ходить, есть и разговаривать».

«Врёшь, что оставишь верх».

«Вру, — согласился он спокойно. — Только не в этом, а в сроках. Года три-четыре у него есть».

Я знал что он опять врёт, но да ладно. Поддел иномирца.

Пласт дёрнулся и сжался.

«Хорошо. Второе. Печать. Я расскажу вам, как её снимать».

Вот тут я на секунду остановился.

Он это почувствовал.

«Вижу, что нужно. У вас их сотни ходит, и с каждым одно и то же: тронул — умер. Я объясню порядок. Не сразу, по частям, если не будете меня обижать».

«Сам разберусь».

«Не разберётесь. Орден бьётся за это не одно десятилетие».

Я толкнул силу внутрь. Всю, ровным давлением, в каждую клетку сразу, как учил Пётр.

Тело подо мной выгнулось. Из горла пошёл звук в два голоса: верхний, срывающийся, Санькин, и нижний, ровный, как далёкий обвал. Захар навалился и удержал.

И тогда чужой ударил последним.

«Он умрёт вместе со мной. Печать запитана на меня, но держит она и его. Вытащите — уйдём оба. Вы сами видели, как умирают меченые».

Складно.

Только я видел не то, что он думает.

Без четверти шесть я стоял на террасе и смотрел вниз. Тридцать человек на лежаках, и над каждым уже горел красный. Уже. А жёлтый балахон только шёл по кругу и клал ладонь на предплечье, и под ладонью разгоралось пятно.

Сначала подселение. Потом печать.

Её ставят не на носителя, а на пришлого, и запитана она на него.

Уйдёт он — уйдёт и она.

«Что-то вы замолчали, Игорь Юрьевич».

Я не ответил. Я тянул.

Дальше пошла работа. Обвести, поддеть, держать, вытягивая. Идти за ним вглубь по миллиметру, не отпускать взятый край и выкорчёвывать его из тела.

Он цеплялся за всё, что попадалось: за Санькину боль, за его страх, за остатки воли, а их там оставалось на донышке.

Первый источник у меня ушёл за четверть часа.

Я снял левую ладонь с виска на пять секунд, выдернул из кармана кошель и высушил горсть прямо в кулаке. Обращаться к Анне посчитал преждевременным. Мутные стекляшки посыпались на камень.

Второй источник ушёл за двенадцать минут.

Я перевернул кошель и вытряхнул. Пусто.

— Анна, — сказал я, не открывая глаз.

Она не ответила. Я только ощутил, как её лёгкая рука легла мне на спину. И тут же пошло тепло, источник стал наполняться тонкой постоянной струйкой, чуть быстрее, чем я расходовал.

Я открыл глаза и посмотрел на Машу. Её ладони светились прямо над татуировкой.

Основной расход энергии сейчас шёл через неё. На Гладкове с одним щупальцем у меня уходил полный источник за минуту, а она кормит три и полчаса не отнимает ладонь.

Она поймала мой взгляд, кивнула.

Свод над нашими головами хрустнул.

Иномирец пробился наверх и ударил по кладке, и потолок над нами пошёл вниз целым куском. Захар оторвал одну руку, вскинув ладонь, и камень улетел в сторону.

— Шалит, значит, всё делаем правильно, — улыбнулся Снежный.

Ещё через пятнадцать минут Захар достал из подсумка зелёную колбу, сорвал крышку зубами и влил Саньке в рот, придержав подбородок. Потом ещё раз, и ещё: мальчишка гас быстрее, чем шла работа.

Дальше я перестал считать время.

Чужое, что ещё осталось невыкорчеванным, отступало вглубь, сжимаясь. Оно уже не разговаривало, только упиралось, как старый ржавый гвоздь, который пытаешься вытащить из дубовой доски. Я шёл за ним. Оно ушло под грудину, в тугой комок, и перестало рокотать.

Стало скулить. Тонко, на одной ноте.

Тепло в спине дрогнуло и пошло тоньше. Потом ещё тоньше, с перебоями, как идёт вода, когда в баке остался один ил. Неужели Анна исчерпала свой запас? Она держала на себе двоих полтора часа, вычерпала себя досуха и последние капли отдавала нам.

Дальше просто. Сядет Анна — Маша останется без подпитки. Снимет Маша ладонь — печать сожрёт Саньку за минуту. Второго захода не будет ни у кого.

Я собрал всё, что она успела в меня налить, до последней капли, и вложил в один удар.

Комок сжался в точку.

И оборвался.

Лопнул, как струна под ножом.

Тишина.

И в этой тишине из рации зашипел голос Гурова:

— Где вы там все? Вы вообще живы?

Я убрал ладони от висков и посмотрел на предплечье.

Три щупальца поплыли. Словно рисунок чернилами, опущенный под воду. Тёмное сделалось серым, серое бледным, и через полминуты Мария сняла ладонь.

Под ладонью осталась чистая кожа.

Красный контур над Санькой полыхнул в последний раз и схлопнулся.

Я глянул на часы.

Двадцать минут девятого.

Анна села там, где стояла. Опустилась на камень спиной к опоре и осталась сидеть, глядя в одну точку. По глазам видно: сильно магически истощена.

Мария держала руки перед собой ладонями вверх и не опускала. Кожа внешне не пострадала, но вот внутри вдоль каналов шли тёмные полосы, от пальцев до локтей.

— Маш…

— Не сейчас, — девушка устало покачала головой.

Тогда я прислушался к себе. Из носа текло, вытер лицо рукавом, размазывая кровь. Пальцы застыли и не хотели сжиматься. Я потянулся к источнику.

Пуст. Сух полностью, и наполнения не было. Ни капли за минуту и за две.

После Петра шло не так: источник тогда опустел и стал наливаться в ту же ночь, медленно, но наливаться.

Ладно. Потом разберусь.

Захар положил Саньку на бок, того сейчас сильно знобило. Снежный попытался напоить племянника, но из этого ничего не вышло. Тогда он сел рядом, воткнул лом в пол и положил ладонь мальчишке на грудь.

Так и сидел.

Санька открыл глаза, посмотрел в потолок, потом на свою руку, потом на Захара.

— Дядя Захар, это ты?

Захар кивнул.

По битому камню зашуршали шаги.

Из-за опоры вышел парень в форменной тужурке с зелёным кантом, тощий, без ремня. Он остановился и увидел всё сразу: воду на плитах, сидящую Анну, Марию с руками перед собой, кровь у меня на лице и парня на камне.

Контур над ним не горел.

Ванька шагнул вперёд и опустился на колено рядом со мной.

— У вас сосуд лопнул, — сказал он, и голос сорвался только на втором слове. — Голову не запрокидывайте, хуже будет. Дайте, я остановлю.

Курсант сжал мне переносицу двумя пальцами, и от них пошло тепло. Слабое, кривое, первокурсник есть первокурсник.

Но руки делали.

Я смотрел на него снизу вверх и думал совсем не о крови. Он стоял на своих ногах, чистый, без метки.

— Ваня, — сказал я. — Как ты сюда попал?

Он поднял на меня глаза.

— И кто тебя освободил?

— Инквизитор, — сказал Ванька, не отпуская мою переносицу.

— Какой инквизитор?

— Ну… высокий, — Ванька задумался, — в плаще, с длинной винтовкой за спиной. Молчаливый такой.

Гуров.

— Он меня вторым освободил. Я видел, как он после меня взялся ещё за троих.

— Сколько это заняло?

— Минуты три. Может, меньше на каждого, — Ванька убрал пальцы и обтёр их о штаны. — Он пятерых освободил, а потом сел на пол и сидит. Устал, наверное.

Три минуты. Я посмотрел на уставшую Машу, на Анну у опоры, на Саньку под ладонью Захара.

— А сюда ты как попал?

— Так он и сказал, где вы. Ещё дал с профессором по рации поговорить. Тот патрулирует округу на какой-то большой твари. Ну мне скучно стало. Послушал: в пирамиде ни шума, ни драки. Ну и пошёл потихоньку.

— Вань, вы пропали вшестером. Не знаешь, где остальные?

— Не-а, — парень замотал головой. — Со мной наверху были Женька и Егор, я их видел. А тех троих увели сразу, в первую же ночь. Нас разделили.

— Понятно.

Я поднялся, придержавшись за опору, и пошёл к выходу из пирамиды.

Гуров махнул мне рукой, всё так же сидя на камне. Рядом с двумя лежаками стояли Ершов, Лапин и Свиридов. Работали, изгоняли попаданцев из тел реципиентов.

— Аркадий Платонович в большой⁈ — крикнул я.

— Ага, вместе с Димкой, — отозвался Ершов.

Я зашёл в большую пирамиду через центральный вход. В первом зале работали грубо, это читалось с порога. Гильзы, кровь на стене у выступа, восемь тел на полу, где их достали. Обычная работа, всё понятно без объяснений.

Второй зал выглядел иначе.

Двое в бурых балахонах сидели у дальней стены плечом к плечу. Сидели спинами к кладке, руки на коленях ладонями вверх, головы набок. Ни одной раны. У левого в кулаке остался посох, и пальцы он так и не разжал.

Красный лежал в трёх шагах, на боку, поджав ноги, и под ним ничего не натекло.

Ни один не упал лицом вниз.

Я завернул красному рукав до локтя.

Три щупальца. Кожа почернела, словно прожгли изнутри. А ведь этот не был попаданцем, жил в нашем мире, но всё равно решил примкнуть к секте. Но зачем?

У бурых повреждения были такие же. Видать, Соколов хорошо их продавил, что даже пискнуть не успели.

Я потянулся просканировать зал и не смог.

Ничего. Ни щупа, ни скана, ни даже того слабого, чем находят притаившихся в тени. Стою и смотрю, как обычный человек, и знаю ровно то, что вижу. Неудобно, как выйти из дому без часов и весь день дёргать пустое запястье.

Соколов стоял боком и что-то заинтересованно листал. Плащ застёгнут, дышит ровно, и на лице то, чего я за ним ни разу не замечал. Это было даже не торжество, а скорее удовлетворённость проделанной работой.

— Живой? — спросил он, заметив меня.

— Пустой.

— Пройдёт.

В руках у Соколова было несколько тетрадей. Прежде чем он закрыл ту, что держал, я успел прочитать: «Лекция 25. Укладка чужого воспоминания в ритм сна».

— Аркадий Платонович, что это?

Соколов глянул на тетрадки, словно забыл, что они у него в руках, и сунул под плащ.

— Улики, — сказал он, — в ордене разберёмся.

Волков вышел из первого зала с парой ботинок в руке.

— Игорь, глянь. Может, подойдёт.

Сорок седьмой. При моём сорок четвёртом. Одиннадцать тел в соседнем зале, и одни большие ботинки, и те как лыжи. Я их всё-таки надел, затянул шнурки и пошёл, шаркая.

Метки стояли только на первых пятерых, и с ними работали иначе: изгоняли, подкармливая печать. Но поставили их вчера, срастись с телом не успели, и уходило на такого по три минуты, а не по два часа. С остальными обошлось простым изгнанием.

Через час закончили со всеми и начали погрузку.

Грузовик стоял внизу, у самого спуска.

Как Гена загнал его туда по мягкому песку, я не понял. Захар утрамбовал бы дорогу за минуту, но Гена не просил, а просто заехал. Он откинул задний борт, подставив пару ящиков, чтобы людям было легче залезть.

Я подошёл. Он выпрямился и посмотрел мимо меня, на спуск, потом левее, потом ещё раз на спуск.

— А где Анатолий?

Свиридов взялся за борт и стал закреплять цепь. Ершов поправил сумку. Лапин отвернулся.

Я вздохнул и покачал головой. Внизу дважды рвануло магическими гранатами, свод сложился, и доставать оттуда уже нечего. Маг распада, что тут скажешь.

— Морозов просил тебе передать, что победил страх.

Гена застыл, а потом правый уголок рта чуть приподнялся. Он хмыкнул.

— Вот же гад.

Про огненного Анатолий просил отдельно. Только уже меня, и ключи лежали в кармане. Я полез туда и вытащил амулет на цепочке.

— Держи. Надень.

— Чего? — он поднял глаза. — Игорь, какой ещё к чёрту амулет? Сейчас-то зачем?

— Надень, я говорю.

Гена не пошевелился, и я сам накинул ему цепочку через голову и заправил под воротник. Хлопнул по плечу и отвернулся к спуску.

Оттуда шли люди. Соколов впереди, за ним Волков и Ершов, следом растянувшейся цепочкой те, кого сняли с лежаков последними. Шли сами, кто-то под руку с соседом. Тех четверых с метками тоже расковали и вывели. Женщине и мужчине головы замотали чьими-то рубахами и вели обоих под локти.

Мы усадили их в кузов вдоль бортов.

Полунин объехал площадку на своём черве ещё дважды и подошёл лишь тогда, когда закрыли борт. Спрыгнул, отпустил зверя в песок и полез в кабину последним.

— Голубчик, — сказал он, взяв меня за руку двумя пальцами, как берутся за лезвие. — Пусто у вас.

— Пусто, — согласился я.

— Вычерпали до дна, вот и не наливается. День-два и пойдёт. Я такое на фронте раз пять видел, — он отпустил и глянул в глубину кабины, где сидели Мария с Анной. — А девушкам вашим отдыхать надо. Утомились.

Я кивнул.

— Гена, — сказал Полунин, устраиваясь, — а я сегодня Юру потерял.

— Слышал, — глухо сказал Моисеев.

— Третий год у меня, — профессор помолчал. — Способный был. Руки не самые быстрые, зато голова считала верно, а это редкость. Я его на кафедре собирался оставить.

Гена ничего не ответил. Завёл мотор.

Ехали долго.

Моисеев не гнал, обходил низины по краю, чтобы не трясти тех, кто в кузове, а на подъёмах и вовсе полз. Люди сидели на ящиках вдоль бортов и почти всю дорогу молчали.

Впереди устроились Гена, Соколов и Полунин. Сзади — Захар, Анна, Мария и Санька. Жимин забился в угол и уснул сразу, Анна привалилась к нему плечом и тоже уснула, а Захар сидел с краю и придерживал обоих.

Остальные разместились в кузове. Мы с Ванькой сели у самой кабины, под форточкой, которой Гена хвалился в первый вечер. Она была открыта, и слышно было всё, что говорят в кабине.

Через час оттуда послышался голос профессора:

— Игорь, а что с остальными моими студентами? Вы их там не нашли?

— Нет.

— Тогда где они могут быть?

Я развернулся к форточке.

— Их увели в первую ночь и повезли дальше, — я подумал и добавил: — но, кажется, я знаю куда. Разберусь.

— Голубчик, — Полунин говорил в сторону, не оборачиваясь, — вы мне обещаете?

— Обещаю.

Соколов повернул голову и посмотрел на меня через плечо. Смотрел секунды три, потом отвернулся к дороге.

Я сел обратно.

Заняться этим сегодня я хотел, но не выйдет. Утренний рейс на Балтийск ушёл в шесть, мы в это время стояли на площадке.

Телефона в колонии нет и не предвидится. Написать в управление можно, только письмо уйдёт тем же пароходом. Ближайший аппарат — в Балтийске.

Эх, мне бы туда ещё пару дней назад. Но кто же знал, что поездка на неделю затянется почти на полторы и кончится вот этим.

Значит, решено. Завтра едем назад.

У городских ворот нас пропустили сразу.

Солдат увидел чёрные плащи в кабине и полный кузов людей, и рука сама дала отмашку пропустить.

— Доложи в комендатуру, — сказал Соколов через открытое окно. — Пусть готовят место. Везём двадцать девять человек.

Сначала высадили медиков у училища, это заняло не больше пятнадцати минут. Их возвращению все очень обрадовались, вот только Полунин не вышел с ними, а сказал, что поедет с Геной.

К комендатуре мы подъехали в пять, и там уже толклись люди. Когда только успели?

Своих нашли двое. Женщина протиснулась к борту, увидела мужа и завизжала так, что почти все шарахнулись. Старуха в чёрном платке разглядела своего, села прямо на камни и осталась сидеть, пока её не подняли незнакомые люди.

Женщина с двумя мальчишками стояла у крыльца управления и смотрела, как сходит каждый. Досмотрела до последнего и осталась стоять там же.

Остальных не встретил никто. Больше половины освобождённых людей вообще оказались не отсюда: их тайком привезли из других колоний.

Комендант вышел на крыльцо в накинутом кителе, и Соколов направился к нему.

— А дальше с ними что? — спросил я, когда комендант подошёл к борту.

— В лазарет, — ответил он, не глядя на меня и считая людей. — Подлечим, накормим. А после разберёмся, кто откуда и где искать родственников.

Соколов подошёл ко мне.

— Езжай отдыхать. Тут я сам.

— Вы к нам подъедете?

— Нет. Заберём списки и в гостиницу. Люди с ног валятся, — он оглядел улицу, крыльцо, людей у борта и остался доволен всем, что видел. — Ты понимаешь, что ты сделал, Воронов? Такую группу не накрывали лет тридцать. Ты её выследил и вывел нас на неё. Отличная работа, — он похлопал меня про плечу.

Я кивнул и полез в кабину. На втором шаге обернулся.

— Аркадий Платонович, завтра утренний рейс. Встречаемся в порту, на погрузке.

— Хорошо, — повторил он, — на погрузке.

В ангаре для Марии с Анной отгородили угол, натянув брезент на трос. Санька лёг на кровать у стены, Захар пододвинул к нему ящик, уселся рядом и так и заснул.

Тем временем Гена накрыл небольшой стол: хлеб, лук, миска сухофруктов, а снизу вытащил бутыль финиковой и пять стаканов.

— Будешь?

— Нет.

Он не настаивал. Лишь убрал пятый и налил в четыре. Два поставил у края, положив сверху по ломтю хлеба.

Я сел на ящик рядом и смотрел. Гена и профессор выпили и долго молчали. Потом заговорили, не про сегодня и не про погибших людей. Гена вспомнил лесовоз, затонувший лет десять назад прямо на входном створе: лёг поперёк и мешал всем. Полунин сказал, что его убрали за год. Гена — что за два, потому что сперва спорили, чей он, потом — кто платит, потом привезли понтоны не того размера, и всё это время суда ходили в обход банки. Полунин стоял на своём. Гена налил ещё и стал считать по пальцам доводы.

Приблудный худой кот пришёл из темноты, обошёл верстак и лёг у ножки.

Связка лежала на верстаке, у самого края, там, куда я её положил по приезде. Три ключа на стальном кольце и плоская железка в форме огонька. За вечер к ней никто не притронулся, хотя каждый, кто подходил, её видел.

Я посмотрел на часы. Полседьмого.

Всё, что копилось за последние дни и держалось только на силе воли и эликсирах, вмиг кончилось, и меня накрыло.

Двенадцать часов до причала.

Я дошёл до кровати и уснул раньше, чем голова коснулась подушки.

Проснулся от того, что кто-то тряс за плечо. Долго и с каждым разом всё сильнее и сильнее.

— Просыпайся. Игорь, просыпайся.

На кровати сидела Маша, и голос её я сразу не узнал.

— Что случилось?

— Соколов. Он в городе. Зачистку начал.

Дорогие друзья!

На этом подошла к концу четвертая книга «Инквизитор. Охотник на попаданцев #4». Огромное спасибо каждому из вас, кто был со мной на этом пути: за каждое волшебное сердечко, за каждый комментарий и, конечно, за доверие тех, кто приобрёл книгу. Без вашей поддержки эта история не увидела бы свет! Продолжение здесь: https://author.today/reader/650754

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.