Боевой роман о советском разведчике Александре Демьянове, внедренном в разведывательную сеть абвера под видом убежденного монархиста. Его бесценные сведения, в частности, решили исход Сталинградской битвы в нашу пользу.
Он должен выглядеть предателем настолько убедительно, чтобы поверили не только враги, но и свои…
На основе реальных событий.
В январе 1942 года советский разведчик Александр Демьянов (псевдоним Гейне) под видом перебежчика переходит через линию фронта на сторону немцев. Так начинается спецоперация НКВД «Монастырь». Согласно плану командования, Демьянов должен выступить как представитель подпольной монархической организации «Престол», которая предлагает абверу свои услуги в борьбе с большевиками. Немцы жестоко проверяют Александра. Но он проходит все испытания, получает кодовое имя германского агента, радиопередатчик и забрасывается в советский тыл. Фиктивная организация «Престол» приступает к работе, а для Гейне начинается долгая и опасная радиоигра, которая в скором времени изменит ход всей войны…
1.0 - создание
Снежная буря, бесновавшаяся всю ночь, с первыми лучами солнца быстро сошла на нет. Это событие, при других обстоятельствах положительное и бесспорно весьма приятное, в данном случае ни к какой радости не располагало. Казалось, что даже небо вдруг застыло и насмерть примерзло к горизонту. Вслед за метелью пришла звенящая тишина. Медленно и неотвратимо наползала она со стороны леса, обжигая хрустальным жалом арктического холода. Тишина была почти абсолютной — и оттого пугающей до жути. Обескураженные и деморализованные последними неудачами на фронте, вчера еще наглые и воинственные солдаты вермахта мгновенно открыли в себе черты убежденных пацифистов, проклиная в частных разговорах бессмысленную войну, дикую Россию и военное начальство, не обеспечившее их зимним обмундированием. Чем сильнее трещала от мороза их шкура, тем пессимистичней становились их мысли относительно своего будущего. А между тем ртутный столбик термометра, висевшего на стене операционного корпуса мобильного полевого лазарета, опустился до минус 42 градусов Цельсия. Шел 208-й день войны.
В большом, по-немецки добротном блиндаже командира 3-го батальона 88-го гренадерского полка 15-й пехотной дивизии вермахта майора Отто Лауденбаха было тепло, уютно и возбуждающе пахло хорошим утренним кофе. Масляный фонарь под потолком. По-военному аскетичная, однако не лишенная определенного уюта обстановка офицерского жилища. Для лучшего освещения и на случай самообороны в одной из боковых стен блиндажа было прорублено окно, на 2/3 прикрытое земляным валом, оставлявшим сверху «амбразуру» для ведения огня. К оконной раме был прислонен ручной пулемет MG-34 с цилиндрической коробкой на 50 патронов, а на гвоздике рядом с шинелью майора висел в кобуре офицерский «Вальтер». В остальном же убранство помещения выглядело вполне мирным.
Пышущая жаром железная печь с крючками для подвешивания котелков. Грубо сколоченный стол и такая же скамья. Нехитрое обустройство комнаты дополняли: резная этажерка с патефоном и дюжиной пластинок в пожелтевших от времени бумажных конвертах и кухонный шкафчик, наполненный разнообразной посудой, подобранной на пепелищах окрестных сел. Вместо обычных в полевых условиях двухъярусных нар в углу стояла односпальная металлическая кровать с продавленной панцирной сеткой, поверх которой лежали сразу три ватных матраса, покрытых ржавыми разводами, и аккуратно вчетверо сложенное верблюжье одеяло грязно-синего цвета.
Хозяин блиндажа сидел на лавке, опершись локтями о край стола, и блаженно вдыхал пьянящий аромат любимого каждым истинным немцем напитка. Это был настоящий Lavazza, с итальянского черного рынка. В Германии такой кофе достать было почти невозможно.
Гость Лауденбаха, адъютант командира полка капитан Вендт, сидел на кровати и беспечно наблюдал за отработанными до монотонности движениями батальонного ординарца обер-фельдфебеля Германа Линдера, разливавшего дымящийся в кастрюльке кофе по жестяным армейским кружкам. Закончив, франтоватый обер-фельдфебель щелкнул каблуками начищенных до зеркального блеска сапог и молча вышел в соседнюю комнату, отделенную от командирской парой сцепленных между собой плащ-палаток.
— Угощайтесь, капитан!
Майор сделал гостю пригласительный жест.
— С удовольствием! — ответил тот, беря горячую кружку обеими руками, желая согреть замерзшие на морозе пальцы. — Как нельзя кстати, дорогой Отто, — добавил он, осторожно отхлебывая маленькими глотками, — на улице дьявольский холод, а местные утверждают, что будет только хуже! Пугают? Что вы об этом думаете, майор?
Вместо ответа Лауденбах подошел к шифоньеру, нашел нужную пластинку и резкими движениями завел патефон. Помещение наполнилось ритмичным свингом «Бравур-оркестра» Ганса Бунда. Слащавый и звучный тенор солиста Руди Шурике исполнял популярный в рейхе шлягер «Георгин». Убедившись, что теперь разговор будет сложно подслушать, майор вернулся на прежнее место.
— Нет, дорогой Вольф, — произнес он вполголоса, — надо честно признать, что русская погода может стать одним из главных факторов, который не позволит нам в самом ближайшем времени выиграть эту чертову войну. В России против нас, немцев, восстала сама природа! Летом тут невозможно воевать из-за жары и пыли, осенью — по причине распутицы, а зимой стоят арктические морозы! Часовых приходится менять каждые 10–15 минут. Оружие замерзает, моторы не запускаются. Башни у танков не проворачиваются… Гнусная страна!
— Ваши слова, Отто, только подтверждают мнение полковника фон Цангена, — поддержал разговор слегка разомлевший от тепла капитан. — Он утверждает, что причины наших неудач под Москвой исключительно в географии!
— То есть? — поперхнулся горячим кофе майор Лауденбах.
— В Берлине просто не представляли себе, что Россия такая огромная и дикая. Как результат — мы не успели выиграть компанию до морозов!
Майор бросил удивленный взгляд на собеседника, словно проверяя, не шутит ли тот, заявляя подобное, но, поняв, что капитан говорит совершенно серьезно, раздраженно пожал плечами.
— Вы знаете, Вольф, как я уважаю нашего командира, — произнес он, мрачно разглядывая кофейную гущу на дне кружки, — но хотелось бы узнать, как теория полковника объясняет беспорядок в руководстве вермахта, когда половина численного состава вверенного ему полка страдает от обморожений, из Берлина вместо теплой одежды шлют поезда с французским вином, которое от мороза еще в Бресте превратилось в куски красного льда? В конце концов, из той же Франции вместо вина могли бы прислать коньяк. Хоть какой-то смысл. Солдаты могли бы ненадолго согреться! А так…
Майор обреченно махнул свободной рукой и резко поставил пустую кружку на край стола. Кружка подскочила вверх, как мина-лягушка, и дребезжа свалилась на пол, запачкав струганые доски остатками кофе.
— Разделяю ваше возмущение, майор! — тихо произнес капитан Вендт, дружески потрепав по плечу своего собеседника, и добавил еще тише: — Я вообще считаю, что любого интенданта после года службы смело можно ставить к стенке…
При его последних словах музыка закончилась, и за занавеской послышались голоса людей, явно о чем-то спорящих. Спустя короткое время спор прекратился, и в комнате тут же возник обер-фельдфебель Линдер с докладом.
— Разрешите, господин майор? — трескуче щелкнул он каблуками.
— Разрешаю! — кивнул Лауденбах.
— Осмелюсь доложить, там фельдфебель Голлас из 6-й роты какого-то русского приволок. Говорит, шел на лыжах по минному полю, как Христос по воде!
— Диверсант?
— Перебежчик.
— Военный?
— Никак нет, гражданский.
— Интересно! — Лауденбах удивленно поднял брови. — А по какому минному полю бежал? Нашему или противника?
— Русскому, господин майор.
— Предатель, да еще и кретин! — презрительно поморщился Лауденбах. — Ладно, посмотрим, что за гусь?
Линдер выглянул за занавеску и с задором произнес:
— Йозеф, тащи сюда своего «инженера»!
Здоровый, как симментальский бык, фельдфебель в белом маскхалате с расстегнутым воротом, через который виднелся висящий на шейной ленте Рыцарский крест, едва не сорвал перегородку из плащ-палаток, неуклюже протискиваясь в низкий и узкий проем между помещениями блиндажа. Перед собой он толкал долговязого и сутулого человека, одетого по-городскому, что никак не предполагало за собой лыжной прогулки в утреннем лесу. По задержанному было видно, что он сильно подавлен и растерян. Очевидно, он предполагал иную встречу с цивилизованным и культурным народом, планируя свой побег за линию фронта.
Майор Лауденбах бросил на перебежчика высокомерный взгляд и огорошил его по-солдатски простым вопросом в лоб на неплохом русском языке:
— Кто вы такой и почему решили предать родину в тот момент, когда ваши соплеменники храбро бьются с доблестными войсками вермахта?
Русский протестующе замотал головой и поспешно ответил на отличном берлинском диалекте:
— Я не военный. Сражаться — не мое дело!
— А предавать? — последовал желчный вопрос.
— Я не предатель, — довольно резко возразил задержанный, болезненно поморщившись, — меня зовут Александр Демьянов, я потомственный дворянин и убежденный монархист. Можете проверить, господин майор. Меня хорошо знают в Берлине.
— Допустим, — сухо ответил Лауденбах. — В таком случае зачем вы здесь? Какова ваша цель?
— Я курьер монархической организации «Престол». Наша организация давно борется с большевиками и желает сотрудничать с Великой Германией.
Майор Лауденбах выглядел уставшим и безразличным.
— Во имя чего? — спросил он равнодушно.
— Во имя возрождения России! — Глаза Демьянова блеснули огнем.
Ни слова, ни особый блеск в глазах перебежчика никак не тронули очерствевшее сердце солдата. Лауденбах пожал плечами:
— Это бессмысленно. Никакой России после нашей победы не будет. Никогда!
Демьянов молчал, растерянно переступая с ноги на ногу. Неизвестно, чем бы закончился для него этот так неудачно начавшийся разговор, если бы не капитан Вендт. В отличие от майора, адъютант полковника Густава фон Цангена проявил к перебежчику живой интерес.
— Напрасно, Отто, — покачал он головой. — Этим человеком наверняка заинтересуются в штабе корпуса!
Капитан радушно усадил Демьянова за стол рядом с собой, налил ему остатки кофе и начал расспрашивать о том, откуда перебежчик так хорошо знает немецкий язык и что это за организация — «Престол».
Лауденбах демонстративно встал из-за стола, всем своим видом показывая, что не желает сидеть рядом с предателем, даже если это предатель твоего врага. Майор свято чтил кодекс чести, завещанный ему двенадцатью поколениями благородных швабских предков. Он подошел к здоровяку фельдфебелю, все это время бесцельно стоявшему посередине блиндажа, и спросил, слегка понизив голос:
— Каким образом русский мог перейти минное поле?
— Чудом, господин майор! — Голлас пожал плечами. — Мы проверили. Проходов не было!
— А лыжи? — не унимался командир батальона.
— Проверили сразу после задержания, — скривил губы в подобие улыбки суровый фельдфебель, — обычные лыжи. Не армейские…
Майор задумался.
— Идите, фельдфебель. Вы свободны, — он похлопал унтера по плечу.
Йозеф Голлас отдал честь, неловко стукнул пятисантиметровыми деревянными подошвами войлочных караульных бот и, сотрясая пол своим тяжелым весом, вышел из блиндажа. Майор Лауденбах вернулся к столу и некоторое время молча смотрел на Демьянова. В ответ Демьянов и капитан Вендт прекратили разговор, устремив свои взоры на майора. После весьма затянувшейся паузы разговор продолжился:
— Лично для меня, любезный, вы — обычный предатель, — с тевтонской прямотой заявил Лауденбах, спесиво выпятив нижнюю губу. — А лучшее, чего заслуживает предатель, — это пуля в лоб. Но поскольку идет война, то любой враг врага автоматически становится союзником.
Майор рукой поманил ординарца.
— Я вас не расстреляю, — великодушно сообщил он Демьянову, — это нецелесообразно. А кроме того, вам чудесным образом везет. Видимо, то, зачем вы здесь, угодно высшим силам, а я не настолько глуп, чтобы вставать на пути божественного провидения!
Майор повернулся к терпеливо ожидавшему его приказа обер-фельдфебелю Линдеру.
— Вот что, Герман, посадите этого счастливчика на гауптвахту. Завтра его отвезут в Гжатск. Это не наше дело. Это дело абвера. Пусть они и решают.
Гауптвахта представляла собой хозяйственный блиндаж в тылу батальона, пристроенный к стене лазарета. Скудное тепло проникало в него через щели в бревнах, кроме того, внутри находился ворох какой-то рваной и грязной рухляди, сваленной по углам, в которой с трудом узнавались шинели, кители и галифе. Бо́льшая часть из них была прошита пулями и окровавлена. Видимо, вещи эти сюда приносили санитары из лазарета, сняв окровавленные ошметки с тел раненых и скончавшихся солдат.
Обер-фельдфебель Линдер толкнул Демьянова в спину прикладом карабина.
— Давай, «инженер», обживайся! Доживешь до утра, поедешь в Гжатск. Там условия получше будут!
Линдер захлопнул дверь, и наступила зловещая полумгла. Пленник похлопал себя по карману пальто и достал зажигалку, почему-то не изъятую у него при обыске. Непослушными, замерзшими пальцами он долго крутил колесико, высекая искры. Наконец, слабый огонек осветил мрачное помещение и слегка согрел руки. Осмотр гауптвахты был недолгим. Сразу выяснилось, что единственным шансом спастись от адского мороза и дожить до утра была та самая куча грязного армейского белья.
Выбора у Демьянова не оставалось, благо излишней впечатлительностью он не страдал, поэтому, соорудив более или менее удобную берлогу, он закопался в нее с головой. Несмотря на то что время на часах едва перевалило за полдень, ничего лучше сна он придумать не мог. Устраиваясь поудобнее, Демьянов вдруг подумал, что осенью 39-го в германском посольстве прием был куда теплее, да и немцы были намного приветливей нынешних солдафонов!
Вечером у бывшего особняка Гавриила Тарасова на Спиридоновке, где с недавних пор обосновалось германское посольство, было многолюдно. К дому то и дело подъезжали городские такси и извозчики-лихачи на покрытых блестящим лаком колясках с шинами-дутиками. Иностранные авто перемежевывались с машинами из ведомственных гаражей. ГАЗы и ЗИСы соседствовали с «ситроенами», «кордами» и «мерседесами». Из них выходили ослепительные дамы в драгоценных мехах, которых сопровождали элегантные мужчины, одетые по последней парижской моде. Все они спешили на прием, устроенный для московской богемы по случаю наступившего в рейхе Erntadankfest, или «Праздника урожая», — одного из главных национальных торжеств, отмечавшихся немцами с особой пышностью.
Зайдя со стороны Большого Патриаршего переулка, переименованного к тому времени в Большой Пионерский, Демьянов, показав охране приглашение, прошел через великолепную «античную» колоннаду проездного двора и, почти бегом поднявшись по ступеням парадной лестницы, оказался в холле первого этажа. Все двери были распахнуты настежь. В музыкальном салоне знаменитый джаз-оркестр Александра Цфасмана исполнял популярный шлягер «Аллилуйя», в большой гостиной танцевали пары, а в парадной столовой звенели приборы и гудели людские голоса.
Демьянов не вошел ни в одни из этих гостеприимно распахнутых дверей. Вместо этого он отправился в малую гостиную, превращенную работниками посольства в библиотеку-читальню. В зале, без всякой меры увешанном нацистскими флагами и портретами вождей, собственно самих книг было немного. Всего несколько шкафов и полок, да и там едва ли не половина пространства была отдана под мраморные и терракотовые бюсты фюрера различных цветов и размеров.
Читателей в библиотеке не было. Лишь один человек в дальнем углу зала сидел за столом и что-то считал на трескучем арифмометре, записывая результаты в большой гроссбух. Господин Ламла, по прозвищу Канцлер. Начальник хозяйственного отдела и секретариата посольства. Он командовал множеством служащих секретариата и архива, технических секретарей, машинисток и стенографисток, радистов и водителей, представителей службы безопасности и прочими немецкими и советскими работниками. Без него сложный экономический и технический аппарат посольства был бы обречен.
Но главное достоинство господина Ламла заключалось в умении обделывать дела сомнительного свойства, которые могли бы вызвать дипломатические осложнения, но благодаря его ловкости всегда сходили ему с рук. Ламла организовывал строго запрещенный советскими законами нелегальный ввоз из-за границы советских денег.
Дело в том, что в какой-то момент за рубежом скопились крупные суммы в рублях. Эти рубли западные банки скупали по цене, составлявшей лишь небольшую часть их стоимости, и продавали затем с огромной прибылью, но все же значительно ниже номинала таким людям, как господин Ламла, быстро осознавшим в этом гешефте свою шкурную выгоду. Ведь внутри СССР рубли имели нарицательную стоимость обычного платежного средства.
Сотрудники посольства могли обменять у Канцлера по спекулятивному курсу часть жалованья на советские рубли и увеличить свой доход раза в четыре. В результате даже начинающие немецкие дипломаты, получавшие сравнительно скромное содержание, жили на широкую ногу, имея собственную повариху, прислугу и даже шофера с машиной.
Заметив склонившегося над ним человека, Канцлер вздрогнул и откинулся назад.
— Ох, господин Александр, вы меня напугали!
— Прошу прощения, господин Ламла, — развел руками Демьянов, — пришел как договаривались.
— Да-да, конечно!
Ламла немного помялся, размышляя, с чего начать.
— Должен сказать, наше сотрудничество, господин Александр, развивается вполне успешно. Мои клиенты очень довольны. Они переслали мне небольшой список пожеланий. Не желаете ознакомиться?
Демьянов взял протянутый ему листок с выписанными в столбик «хотелками» клиентов Канцлера. Мельком взглянув, он убрал бумагу во внутренний карман пиджака из синтетической ткани, получившей название «шагреневая кожа». Не каждый столичный щеголь мог позволить себе такой костюм. Демьянов — мог, ибо в кругу московской богемы имел прочную репутацию успешного «делового человека».
— В целом нет проблем. Но вот пасхальное яйцо Фаберже!
Демьянов с сомнением поцокал языком:
— Нет гарантий. Нужно время.
— Сколько угодно, господин Александр! Мои клиенты все понимают и торопить не будут.
— Это хорошо. Теперь об оплате.
— А что с оплатой? — насторожился Канцлер.
Демьянов сделал печальное лицо и грустно проронил, точно сообщал о плохом медицинском диагнозе:
— Мне нужна валюта. Можно рейхсмарки.
— Как валюта? Зачем рейхсмарки? — всполошился Ламла.
— Я же не спрашиваю, зачем вам яйца Фаберже? — парировал Демьянов, мило улыбаясь.
— Ну, дорогой мой, вы знаете мой курс? Один к десяти!
— Дорогой мой, — с той же интонацией ответил Демьянов, — мы ведь можем привязать сделку к золотому стандарту. Если не ошибаюсь, курс на сегодня две с половиной рейхсмарки за один доллар. Как вам мое предложение?
Ламла глубоко и надолго задумался.
— Вы умеете убеждать, господин Александр! — произнес он наконец. — У вас в семье не было немцев?
Демьянов отрицательно покачал головой.
— Предки матушки вышли из Польши в XV веке. Это единственные иностранцы в роду.
— Хорошо. Я передам ваши условия моим клиентам. Думаю, люди, покупающие такие дорогие игрушки, смогут обеспечить достойный процент нам обоим.
Ламла начал собирать бумаги со стола и уронил несколько листов. Демьянов ловко перехватил их на лету и невольно прочитал часть содержимого.
— Что это? Масло, хлеб, молоко, сыр, мясо, колбаса… Все это вы получаете самолетом из Хельсинки? Разве не дешевле закупаться прямо здесь, в Москве?
— Дешевле — не всегда лучше, — назидательно произнес Ламла, поспешно убирая бумаги в папку. — Вам, господин Александр, это должно быть понятно, как никому иному.
Демьянов деланно восхитился.
— Я понял. Доставка скоропортящихся продуктов на самолете стоит немалых денег. И главное, нельзя проверить, действительно ли продукты из Финляндии, а не с базы в Ступино. Это ведь Клондайк! Эльдорадо! Снимаю шляпу! Вы мой кумир, господин Ламла!
Канцлер искоса посмотрел на Демьянова и сухо проворчал:
— Иногда вы пугаете своей догадливостью. Не стоит так откровенно раскрывать чужие секреты. Это не украшает лица честного афериста!
Закончив разговор с Канцлером, Демьянов прямо из библиотеки вошел в большую гостиную, где в тот момент пары танцевали фокстрот «Семинола». Осмотревшись и взяв с десертного столика бокал зекта[1], он не успел сделать и пары шагов, как получил удар локтем от самозабвенно погруженного в фокстротные плетения, кроссы и спины круглолицего парня, одетого в стиле милитари. Удар не был сильным, но его вполне хватило, чтобы содержимое бокала выплеснулось наружу. Реакции Демьянова хватило, чтобы увернуться и спасти драгоценный пиджак, а вот парню повезло меньше. Игристый напиток обдал его с головы до ног. Оставив растерянную партнершу, взбешенный фокстротчик крепкой рукой схватил Демьянова за плечо.
— Ты глаз лишился? — грубо прорычал он, свободной рукой отряхивая мокрый френч и галифе. — Видишь, люди танцуют!
Демьянов бросил удивленный взгляд на разбушевавшегося молодого человека.
— Простите, но это вы на меня налетели, а не я на вас.
Попытка «гнилого интеллигента» оправдать себя вызвала в душе обиженного парня настоящую бурю негативных эмоций, и он сразу перешел на какую-то причудливую смесь русского языка с блатной феней.
— Понты бьешь, баклан? Бирка у тебя имеется? Показал, быстро!
Демьянова такой поворот ничуть не смутил. При желании он и сам мог ответить подобным образом, но не стал, а только, понизив голос, холодно произнес:
— Отвали, гегемон. Здесь тебе не ментовка, чтобы права качать.
Продолжения ссора не имела. Фокстротчик вдруг замер. Глаза его хитро блеснули. Он осторожно, с опаской осмотрелся по сторонам и, вплотную приблизившись к Демьянову, тихо прошептал на ухо.
— Пока живи, гнида! Но в следующий раз я покажу тебе, чего ты стоишь в этом мире.
Произнеся свою угрозу, обиженный танцор резко отпрянул назад и мгновенно растворился в толпе, даже не взглянув на свою партнершу, все еще растерянно стоявшую посередине зала.
Демьянов, проводив грубияна ледяным взглядом, равнодушно пожал плечами и, бросив ищущий взгляд по сторонам, замер, пораженный. Она стояла за собранной изящными складками жаккардовой портьерой, облокотившись на широкий подоконник, и задумчиво смотрела в окно на пустынную в тот вечерний час Спиридоновку.
Демьянов ловко, одним движением, снял с подноса у проходящего мимо официанта два бокала рейнского рислинга и, лавируя между танцующими парами, подошел к таинственной незнакомке, по какой-то причине не принимавшей участия в общем веселье.
Девушка либо не заметила, либо не посчитала нужным обратить внимания на подошедшего к ней молодого человека. Она все так же молча стояла, глядя в окно, и лучи заходящего солнца играли на ее правильном, красивом лице непривычного для северных стран насыщенного бронзового цвета.
Девушка вздрогнула, удивленно посмотрела на Демьянова и не приняла протянутый ей бокал. Вместо этого она скрестила руки на груди и сухо произнесла:
— Гейне — прекрасный поэт, только читаете вы его плохо.
Демьянов испытал легкий укол самолюбия, но виду не подал.
— Странно, мне всегда казалось, что стихи — моя сильная сторона.
— Вы себе явно льстили!
Девушка как-то очень обидно, чисто по-женски усмехнулась и красивым, хорошо поставленным голосом закончила начатое Демьяновым стихотворение:
— …Но если этот властелин рубинов и алмаза
В лесу мне встретится один — он их лишится сразу!
Так и не приняв предложенный бокал, она снова отвернулась от настырного ухажера, продолжив рассматривать что-то на пустынной улице. Демьянов разочарованно поставил бокалы на подоконник, но не ушел. Холодность девушки распалила чувства молодого человека, лишив внутреннего равновесия. Ощущение, близкое к панике, сковало все тело и прошло по нему ледяными иголками. Ему показалось, что если он сейчас отступит, то потеряет то, о чем, возможно, будет жалеть всю оставшуюся жизнь.
— Чем же мне вас заинтересовать? Скажите, вы любите лошадей?
Вопрос застал девушку врасплох. Она развернулась всем телом и бросила на Демьянова удивленный взгляд:
— Допустим.
Демьянов оживился:
— Чудесно! Приезжайте завтра на ипподром. Я держу там скакового жеребца…
Договорить он не успел. Девушка перебила его нарочито вежливо и предельно отчужденно.
— Простите, завтра я занята, и все остальные дни — тоже.
Она взяла с подоконника один из бокалов, принесенных Демьяновым, и протянула ему со словами, в которых легко читалась колкая ирония:
— Обернитесь. Здесь достаточно женщин, ищущих легких приключений. Среди них без труда найдутся и те, кто по достоинству оценит все ваши таланты. Но это — не я. Вы просто ошиблись с выбором.
Молодой человек принял протянутый бокал и проводил растерянным взглядом надменную красавицу. Она вышла из гостиной, ни разу не обернувшись.
— Сашенька, голубчик! Ну нельзя же так с дамами. Вы бы еще сразу на конюшню позвали, — раздался за спиной резкий, слегка поскрипывающий голос.
Демьянов обернулся. Эпичный и авантажный, похожий на эталонного английского лорда Михаил Астангов[3] стоял за его спиной и лукаво улыбался.
— Ах, Михаил Федорович, вы слышали? — сокрушенно покачал головой Демьянов.
— Случайно! — поспешил ответить актер, выставив перед собой открытые ладони. — Хотите совет? — добавил он, царственным жестом поставив бокал девушки на поднос проходящего мимо официанта. — Танечка Березанцева — профессорская дочь, натура утонченная и своенравная. Эту крепость, мой юный друг, кавалерийским наскоком не взять, тут нужна длительная осада! Помните, что говорила королева Марго? «В любви и на войне крепость, ведущая переговоры, уже наполовину взята».
— Вам легко говорить, — пожаловался Демьянов, — вы великий актер. Вас знает вся страна, вас обожают зрители. Сегодня Астангов — король Сигизмунд III, завтра герцог Лестер, а послезавтра Ромео. Я так не могу. Мне не хватает светского лоска и изысканных манер. Вот если бы вы согласились дать пару уроков…
Актер бросил на собеседника пронзительный взгляд и от души рассмеялся:
— Милый Саша, вас ничему учить не надо, у вас это в крови, голубчик. Просто больше уверенности, и все придет само собой…
Договорить Астангов не успел. Громко и торжественно завыли медные трубы оркестра. В зале возникли непонятная суета и движение. Все сотрудники посольства, одетые в национальные костюмы со смешными для русского слуха названиями «трахтен» и «диндрль», стали вдруг выстраиваться у входа в зал в две строгие параллельные линии, изображая живые шпалеры, украшенные цветами, хлебными колосьями, разноцветными лентами и нацистскими флагами.
Астангов оглянулся и удивленно воскликнул:
— О! Кажется, назревает что-то интересное? Пойдемте, друг мой, присоединимся к остальным гостям. Полюбопытствуем!
Прежде чем поспешить за старшим товарищем, Демьянов выглянул в окно. У тротуара стоял роскошный «Хорьх-853» с дипломатическими вымпелами на капоте. Это означало, что из своей резиденции, расположенной в Чистом переулке, прибыл посол Шуленбург, а значит, торжество по случаю Дня благодарения приближалось к своей кульминации и скорому завершению.
В этот день в рейхе у горы Бюкельберг сам Адольф Гитлер совершал восьмисотметровое восхождение сквозь многотысячные ряды немецких крестьян, эсэсовцев и партийных функционеров к «алтарю урожая», у которого произносил зажигательные до экзальтации речи во славу великого народа Германии. Чествование крестьян и крестьянок тысячелетнего рейха, ведущих героическую и самоотверженную борьбу за пропитание народа, выражалось не только в хвалебных речах, адресованных сельским жителям, но и в подарках передовикам. Все это действо сопровождалось песнями, народными танцами и красочными театрализованными представлениями.
Посол Германии в России, граф Вернер фон дер Шуленбург, проходя сквозь ряды сотрудников посольства к подиуму с трибуной, украшенной венками и флагами, должен был повторить в миниатюре восхождение фюрера к алтарю на горе Бюкельберг. Но сделал он это слишком формально, без обязательного в рейхе энтузиазма. Пространная речь, произнесенная послом с трибуны, вообще показалась отдельным патриотам из числа сотрудников дипмиссии обычной казенщиной и чистой воды ригоризмом, что послужило пересудам на тему того, что Шуленбург, как и всякий аристократ, недолюбливал нацистов и лично фюрера. Впрочем, в рейхе до поры до времени такая позиция многим из них сходила с рук.
Вполуха слушая бесконечно скучный спич посла, Демьянов невольно отвлекся на собственные мысли, сызнова переживая утреннюю встречу матери на Ленинградском вокзале…
Обтекаемый и страшно красивый, словно гость из далекого будущего, Коломенский локомотив 2–3–2, пыхтя парами, подогнал к перрону двенадцать вагонов, выкрашенных в яркий синий цвет, с надписями объемными золотыми буквами на русском и английском языках — «Красная стрела». Красным экспресс был назван не за цвет, а за красоту — поскольку сильно отличался от большинства других составов. В первую очередь невероятным сервисом. Пассажиры за время девятичасовой поездки могли взять у проводника шашки, шахматы или другие настольные игры. В поезде имелись буфеты с уютными столиками, работал заказ ужина прямо в купе. В одном из вагонов находилась настоящая телефонная станция, из которой во время остановок в Бологом, Окуловке и Малой Вишере легко было связаться с любой точкой мира. Поскольку на «Красной стреле» ездили главным образом высокопоставленные советские и зарубежные чиновники, услуга эта была отнюдь не лишней и пользовалась большим спросом, особенно у иностранцев. К слову сказать, время отправления поезда — 23:55 — было установлено по личному распоряжению Лазаря Кагановича. Таким образом, он позаботился о командированных чиновниках, которые получали суточные за лишний день. Сколько в той истории правды, уже не имеет значения. Легенда — это всегда приукрашенная реальность.
Дверь одного из трех мягких вагонов открылась, и на перрон вышла еще довольно молодая женщина, весьма скромно, но изысканно и со вкусом одетая. У нее была изящная фигура балерины и прекрасное, словно сошедшее с открытки лицо голливудской кинодивы.
Старомодная широкополая шляпа «Хильперик» из черной итальянской соломки только оттеняла романтическую красоту и загадочность ее образа.
Женщина оглянулась по сторонам и растерянно посмотрела на молодого проводника в белых перчатках и аккуратно подогнанной форме, вынесшего вслед за ней на перрон два больших кожаных баула. Проводник в ответ вежливо улыбнулся и, отдав честь, скрылся обратно в вагоне.
— Матушка! — послышался за спиной до боли родной голос.
Александр Демьянов быстрым шагом, лавируя между пассажирами и встречающими, почти бежал по платформе, размахивая букетом белых роз. За ним, гремя неуклюжей тележкой на маленьких колесиках, вприпрыжку бежал пожилой усатый татарин в форменном фартуке и с жетоном грузчика на груди.
— Хозяин, куда бежишь? — кричал он. — Паровоз уже пришел!
Демьянов его не слушал. Захлебываясь от волнения, он подбежал, схватил руку матери и приложил ее к своим губам.
— Матушка, простите, я опоздал!
Свободной рукой она нежно погладила сына по гладко выбритой щеке.
— Ну что ты, Сашенька! Я так рада! Ты стал таким импозантным мужчиной!
У нее был красивый густой голос с мягким, бархатным оттенком и удивительным тембром. Она приняла букет из рук сына и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в лоб. С широкой улыбкой на лице за этой картиной наблюдал татарин-носильщик. Со стороны могло казаться, что он сам встречал прибывшую гостью и теперь умильно щурился от не вполне объяснимой радости. Выждав приличествующее моменту время, носильщик осторожно постучал заскорузлым пальцем по плечу женщины:
— Хозяйка, поехали давай, да? Бешбармак дома кушать будешь!
Демьянов посмотрел на два баула, которые татарин уже пристроил на свою тележку:
— Это что, все ваши вещи, матушка?
— А много ли мне надо? — вопросом на вопрос ответила она и ласково улыбнулась.
Демьянов еще раз поцеловал матери руку и кивнул общительному носильщику:
— Давай к машине.
— Ой, йехше!
Носильщик сорвался с места, громко голося какую-то веселую татарскую песню:
Люди, ошалевшие от весьма спорных музыкальных талантов исполнителя, вздрагивали и спешили отойти в сторону, организовывая ему свободный проход до выхода из вокзала.
— Кто это? — удивилась Мария Николаевна.
Демьянов пожал плечами:
— Носильщик, полагаю.
Мать тихо рассмеялась, иронично поведя бровью, и, взяв сына под руку, направилась вслед за вопящим «менестрелем». В каждом ее движении, таком естественном, виделись природный аристократизм, грация и королевская стать. Словно греческая богиня спустилась с Олимпа к простым смертным, дабы осчастливить их своим присутствием. Очевидно, почему эта женщина в начале века считалась первой красавицей двора и всего Санкт-Петербурга. И четверть века спустя она продолжала приковывать к себе внимание окружающих. Демьянов шел рядом с матерью и ловил себя на мысли, что ему чертовски нравится наблюдать, как мужчины и женщины оборачиваются и смотрят им вслед.
— Ты чем-то озабочен? — спросила Мария Николаевна, почувствовав едва уловимое, но не скрывшееся от матери напряжение в состоянии сына.
— С чего вы взяли? Конечно нет, — протестующе замотал он головой. — Я ожидал вас завтра и немного растерялся, получив ночью телеграмму-молнию.
В глазах матери появилась грусть:
— А я решила не задерживаться. Ты, кажется, мной недоволен!
Демьянов испугавшись, что сказал глупость, попытался исправить неловкость:
— Что вы, я безмерно счастлив! Просто это немного меняет мои планы.
Женщина понимающе улыбнулась и прижалась головой к плечу сына.
— Мне жаль, Саша! Но не стоит менять планы ради меня. Я же не уеду завтра. У нас впереди много времени!
На площади у вокзала находилось множество пролеток с извозчиками. Отдельно стояло два десятка машин, встречавших важных лиц.
Демьяновы подошли к самой роскошной из них, около которой толпилась добрая дюжина вездесущих мальчишек и великовозрастных зевак обоего пола, из праздного любопытства готовых часами, томясь от скуки и безделья, смотреть на что угодно и ничего при этом не делать.
Золотой Maybach Zeppelin с черными крыльями и такой же черной крышей выглядел царским экипажем в окружении ломовых телег. Багажник открылся с легким щелчком. Носильщик перегрузил в него чемоданы и замер в почтительном ожидании. Александр достал из нагрудного кармана пиджака толстое портмоне, набитое деньгами, и протянул татарину ассигнацию. Тот молча взял протянутые деньги и не сдвинулся с места.
— В чем дело?
— Хозяин, добавить бы!
— Как мы договаривались?
— То давно было. Маловато. У меня детишки. Кормить надо, однако!
— А я тут при чем?
— Возьмите, любезный! — Мария Николаевна протянула носильщику деньги.
— Мама…
Женщина остановила возражения сына властным движением руки.
— Возьмите. Покормите детей.
— Рехмет, мерхеметле хоным![5] — поклонился татарин, пряча деньги за пазухой. — Да ниспошлет тебе Аллах хорошего мужа!
Он бросил на Демьянова победоносный взгляд и направился обратно в здание вокзала, весело напевая:
Машина, шурша шинами, скользила по пустынной в тот утренний час Каланчевке в сторону Красных ворот. Мария Николаевна, сидя на удобном заднем диване из мягкой желтой кожи, настороженно рассматривала шикарный салон автомобиля. Лицо ее при этом не выражало ничего, кроме растерянности. Наконец она не выдержала.
— Откуда у тебя такое роскошное авто?
— Это не мое. Я одолжил его у друзей.
— У тебя богатые друзья!
Александр неопределенно хмыкнул и бросил на мать через плечо короткий взгляд:
— Они у меня разные. Матушка, не против, если сейчас я отвезу вас домой и оставлю на время? У меня через час важная встреча в германском посольстве. А вечером приглашаю в новый ресторан при Центральном доме литераторов!
Мария Николаевна нахмурилась:
— Саша, откуда это? Роскошная жизнь, дорогие машины, посольства, модные рестораны. Ты живешь как нежданно разбогатевший лавочник. Что с тобой случилось? Я не узнаю своего сына!
Демьянов через стекло заднего вида бросил на мать смущенный взгляд и ничего не ответил.
Демьянов так углубился в собственные мысли, что не сразу почувствовал, что кто-то осторожно, но настойчиво дергает его за лацкан пиджака. Обернувшись, он бессознательно вздрогнул, лицом к лицу встретившись с бледной как смерть физиономией советника германского посольства Густава Хильгера. Худое скуластое лицо немца было неподвижно, как резиновая маска. Серая, словно подернутая дымкой кожа, узкие бесцветные губы и жидкие волосы, зачесанные назад. Первое время после своего знакомства с ним Демьянов не мог избавиться от ощущения, что разговаривал с ожившей мумией. Круглые очки советника в тонкой роговой оправе только усиливали это чувство.
Хильгер был совершенно незаменимым человеком в посольстве. Иосиф Сталин говорил о нем: «Главы немецких государств и послы в Москве приходили и уходили, но Густав Хильгер всегда оставался на своем месте…»
Будущий дипломат родился в Москве, в семье немецкого фабриканта. Мать и жена его были русскими, и бо́льшая часть жизни была связана с Россией, за исключением пяти лет учебы в Дармштадтском университете, где Густав получал диплом инженера. Однако Первая мировая война и революция все поменяли в судьбе этого человека, за короткий срок превратив почти русского инженера в образцового германского дипломата.
Демьянов познакомился с Хильгером на Московском ипподроме, где оба держали лошадей. За разговором ненароком выяснилось, что немецкий дипломат до войны был знаком с семьей Демьянова и даже входил в число поклонников его матери, в начале века считавшейся первой красавицей Петербурга. Общительный немец без труда вспомнил и Сашу, в ту пору трехлетнего малыша в белой матроске с черным отложным воротником в полоску. Демьянов, в отличие от дипломата, не мог похвастаться столь долгой памятью и Хильгера не узнал. Детство он провел в родовом имении отца под Анапой и в столичном Петербурге оказался перед войной, как раз в трехлетнем возрасте, так что не доверять словам нового знакомого у Демьянова не было оснований. Его семья в столице имела весьма обширный круг знакомств.
Позже, сидя на открытой веранде ресторана за бутылкой марочного армянского хереса «Аштарак», Густав Хильгер уже настолько проникся симпатией к своему молодому собеседнику, что доверительно сообщил ему о своей скорой поездке в Берлин и предложил передать от него письмо для родственников или друзей. В тот раз Демьянов благоразумно ушел от прямого ответа и просто поменял тему, как бы между прочим предложив дипломату совместную конную поездку. Хильгер понимающе улыбнулся и больше не возвращался к данному вопросу.
Полезное знакомство Демьянов продолжил и дальше, несмотря на сомнительную случайность их первой встречи и вполне реальные риски, проистекавшие от подобных контактов. Со временем их общение стало даже более тесным. Настоящей дружбой это не было, скорее приязнь и любопытство. Но именно благодаря им безвестный инженер-электрик с киностудии «Мосфильм» смог попасть в список столичной богемы, приглашенной германским посольством на празднование одного из главных национальных торжеств Третьего рейха.
Дипломат снял очки, при этом едва заметно скосив глаза в сторону узкой боковой лестницы, ведущей куда-то на второй этаж здания. Демьянов понимающе кивнул и неспешно направился в указанную Хильгером сторону. У выхода из зала стоял похожий на вышибалу официант в строгом черном френче, он бросил оценивающий взгляд на Александра и молча пропустил его, учтиво склонив голову.
Хильгер догнал Демьянова на лестнице и мягко взял под локоть.
— Мой друг, — произнес он с улыбкой, похожей на скорбную гримасу площадного мима, — не удивляйтесь, нам необходимо побеседовать, так сказать, приватно.
— Извольте, — кивнул головой Демьянов и, не произнося больше ни слова, проследовал за Хильгером.
Вдвоем они прошли анфиладу, ведущую в левое крыло здания, и оказались в крохотной приемной, представлявшей собой перегороженный коридор с мраморной лестницей в семь ступеней. Справа от лестницы стояла скульптура Адольфа Гитлера, почти в натуральную величину, слева — громоздкая композиция из свастики, окруженной лавровым венком, на котором восседал имперский орел со сложенными крыльями. У основания лестницы располагался черный стол, похожий на тумбу, за которым сидел молодой человек в штатском с выправкой кадрового военного.
При виде посетителей молодой человек резко вскочил и молодцевато зиганул, выбросив вперед правую руку.
— Heil Hitler!
— Heil. — Хильгер сделал небрежное движение, лишь отчасти напоминавшее нацистское приветствие. — Paul, wo ist dein Chef?[6]
— Der General wartet auf Sie[7].
Адъютант быстрым шагом поднялся по лестнице и распахнул дверь в кабинет начальника.
— Bitte!
Просторную комнату освещала подвешенная к кессонному потолку толстой цепью тяжелая люстра. Люстра была сделана в виде большого бронзового шара с двумя десятками ажурных рожков, каждый из которых заканчивался лампой, имитирующей обычную свечу. Окна были занавешены синими бархатными шторами. Таким же бархатом были задрапированы стены. Интерьер комнаты особым изяществом не отличался. Трехстворчатый дубовый шкаф с внутренними замками, черный кожаный диван, два таких же кресла, антикварный складной стул в стиле итальянского Возрождения и пара инкрустированных журнальных столиков. Но главной достопримечательностью кабинета был огромный, размером едва ли не в четверть комнаты, письменный стол.
Демьянов мог поклясться, что впервые видел столь грандиозное и бессмысленное по своим размерам сооружение. На краю стола сидел благообразный старик лет шестидесяти в форме генерал-майора вермахта и с любопытством взирал на вошедших.
— Эрнст, — обратился Хильгер к генералу по-русски, — позволь представить Александра Демьянова, о котором я говорил тебе прежде!
— Господин Александр, это Эрнст Кестринг — военный атташе посольства. Он недавно вернулся из Берлина и хотел бы с вами познакомиться.
Демьянов согласно кивнул:
— Извольте. Буду рад знакомству!
Рукопожатие было по-мужски крепким и долгим.
— Можем говорить на немецком. Я неплохо владею языком Гете!
— Не стоит, сегодня мы будем общаться на языке Пушкина и Толстого.
Старый генерал снисходительно улыбался. Его русский был безупречен!
— Волею провидения все мы родились в России!
— Вот как?
— Да, мой отец был управляющим имения графа Александра Васильевича Шереметева в Серебряных Прудах. А вы, молодой человек, кажется из Санкт-Петербурга?
— Не совсем, моя матушка из Питера, я там только учился. Моя родина — Кубань!
— Я говорил тебе, Эрнст. Прадед Александра Демьянова — генерал Головатый, первый атаман Кубанского казачьего войска!
— Вообще-то бригадир, — поправил Демьянов.
— Да-да, я вспомнил, — рассеянно кивнул генерал и вкрадчиво заглянул собеседнику в глаза: — Скажите, Саша… я же могу вас так называть?..
— Разумеется!
— Скажите, Саша, кем вам приходится генерал Улагай?
Александр слегка смутился от прямого вопроса и потупил взор:
— Сергей Георгиевич — мой отчим.
— Прекрасно! Молодой человек, вам не стоит стесняться такого родства! За свою жизнь я не встречал более безупречного человека и доблестного воина, чем генерал Улагай.
Кестринг взял со стола фотографию и протянул Демьянову:
— Узнаете?
Александр бросил взгляд на снимок.
— Вы ошибаетесь, — холодно улыбнулся он, не делая попыток взять и рассмотреть его ближе, — это полковник Кучук Улагай, дальний родственник Сергея Георгиевича.
— Разве? — Кестринг с удивлением посмотрел на карточку, словно видел ее впервые. — Ну конечно же! — он рассмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу. — Не то взял!
Генерал рукой указал на другую фотографию. На ней на фоне Эйфелевой башни стояли два генерала: Кестринг и Улагай.
— Это мы в Париже. Три года назад!
Весь дальнейший разговор шел о Москве, о погоде, о лошадях, о том, добавляют ли в столичное мороженое бараний жир, и о прочей ерунде. Через полтора часа непринужденной беседы у Демьянова сложилась полная уверенность, что встреча была организована исключительно для смотрин.
— Господа, — произнес он, почувствовав, что время, отведенное для общения, вышло, — уместно ли мне будет просить разрешения покинуть вас?
— Разумеется! — Кестринг добродушно развел руками. — Был рад знакомству! Надеюсь, как-нибудь вы покажете мне своего коня? Я ведь, молодой человек, бывший кавалерист и тоже обожаю лошадей!
— В любое время!
Демьянов улыбнулся и, пожав протянутые ему руки немецких дипломатов, направился к двери.
— Мой адъютант Пауль проводит вас.
После ухода русского немцы некоторое время молчали, прислушиваясь к звукам снаружи. Наконец Хильгер кивнул головой на закрытую дверь:
— Что скажешь Эрнст? Как тебе мой протеже?
Кестринг задумчиво посмотрел советнику в глаза и достал из шкафа пустую папку.
— Хороший юноша! Не жид, не полукровка. Настоящий русский дворянин с неиспорченной кровью! Но от вербовки пока воздержимся. Всему свое время, дорогой Густав.
Генерал положил папку на стол, взял ручку из письменного прибора и размашисто написал на лицевой стороне под большим красным штампом «Top Secret»: Agent Max.
— Почему Макс? — удивленно спросил Хильгер, заглянув генералу через плечо.
— В 1912 году в Падерборне[8] у меня был конь Макс. Прекрасное животное, лучшее в своем роде!
Демьянова разбудила звенящая тишина. Тишина была абсолютной. Точно его поместили в железную капсулу и опустили на дно моря. Не слышно было ровным счетом ничего из того, что обычно сопровождает нас в жизни. Ни голосов людей, ни шума автомобильных двигателей. Мир снаружи оказался вдруг мгновенно замороженным каким-то неведомым оружием. Ледяная стужа закладывала уши и словно обручем сковывала голову. Даже пар от дыхания казался густым и плотным, будто замерзал на лету и превращался в иней, не успев осесть на что-то твердое.
Сквозь щель в досках сарая пробивался яркий солнечный луч, словно в призме, делившийся на все цвета радуги. В этом «праздничном» разноцветье искрились снежинки, падавшие с потолка. Снежинок было так много, что на полу уже образовался небольшой сугроб высотой сантиметров двадцать.
— Утро? — удивился Демьянов. — Сколько же я проспал?
Ответить на этот вопрос у него не было возможности, а выяснять у других не было желания. Да и не было никаких других. Его словно забыли. Возможно ли такое на войне? На войне возможно все! Но подспудно, где-то глубоко в сознании крутилась назойливая мысль: «А может, и нет никакой войны, и не было никогда, а я просто сплю?»
Впрочем, мысль была вздорной, и Александр отогнал ее, резко качнув головой, отчего шейные позвонки громко хрустнули и больно заломило в затылке. Война никуда не делась, она была рядом — здесь и сейчас. Подтверждением тому служило вонючее, окровавленное тряпье, из которого Демьянов соорудил берлогу. Каким бы тошнотворным в тот момент ни казался запах в его убежище, сейчас оно спасало ему жизнь, а к смраду в конце концов несложно и привыкнуть. Главное, не предъявлять слишком большие требования к собственному обонянию.
Тем не менее можно было сколь угодно долго философствовать, сетуя на превратности судьбы, — это никак не решало главных вопросов: почему его так долго держали в этом мерзлом сарае и что творится снаружи? Чтобы хотя бы попытаться ответить на это, надо было сделать над собою усилие и покинуть уже обжитую «берлогу».
Саша высунул лицо из вороха тряпья, и его мгновенно сковал мороз. Щеки онемели. В нос словно впились сотни тонких и острых игл. Казалось, даже глазные яблоки замерзли, превратившись в две мутные ледышки.
— «Сколько же сейчас градусов?» — с тоской подумал Демьянов и, собравшись с духом, выбрался наружу. Закутавшись с головой в относительно чистое верблюжье одеяло, он осторожно подобрался к двери и прислушался. Снаружи по-прежнему была тишина, будто там все вымерли или вымерзли, что более походило на правду. Неожиданно в этой почти абсолютной тишине он услышал скрип снега под ногами, и скрип этот приближался. Кто-то медленно шел в сторону гауптвахты. Демьянов резко отпрянул назад к «берлоге» и настороженно замер.
Раздался металлический скрежет ключа, проворачиваемого в замке. Дверь пару раз дернулась.
— Scheiße! Alles ist gefroren[9].
Скрежет, сопровождаемый громким пыхтением, повторился вновь. На этот раз попытка оказалась удачной. Дверь резко распахнулась, запустив в помещение облако из мелких снежинок, похожее на утренний туман над рекой. Когда туман рассеялся, у пленника глаза полезли на лоб. Человек, стоявший в дверях, мало чем походил на непобедимого солдата тысячелетнего рейха. Сказать, что его внешний вид был странным, — значит сильно приукрасить действительность. Все выглядело намного хуже!
Обут немец был во что-то, напоминающее огромные валенки на самодельных деревянных подошвах. Из их широких голенищ в разные стороны торчали пучки соломы, щедрой рукой заткнутые внутрь. На голове поверх грязного ситцевого платка — дырявый шерстяной подшлемник, ток, на который нахлобучена давно потерявшая форму полевая пилотка вермахта образца 1938 года. Длинная серо-зеленая шинель, не перехваченная в поясе армейским ремнем, зато застегнутая на все пуговицы от паха до горла, делала фигуру похожей на коровье ботало. Под шинелью легко угадывался целый гардероб неуставной одежды: от шерстяных платков до женской кацавейки.
Едва ли не единственное, что выдавало в этом человеке солдата доблестного вермахта, — это карабин «Маузер-98k», висевший у него за спиной.
«Видимо, обозник…» — отметил для себя Демьянов, острым взглядом оценив вошедшего.
— Инженер, живой? — удовлетворенно произнес немец, увидев стоящего перед ним Александра. — Это хорошо! Я поставил на тебя пачку Eckstein. Парни в хозчасти не верили, а я говорил, что для русских минус сорок — полная ерунда, они при такой погоде в пруду купаются!
Немец говорил на платском диалекте, что делало его речь сущей катастрофой для человека, изучавшего классический литературный хохдойч. Впрочем, смысл сказанного Демьянов понял правильно и невесело усмехнулся.
— Значит, цена моей жизни — пачка сигарет. Право слово, недорого!
— Это как посмотреть, — возразил болтливый обозник, — когда жалование тридцать рейхсмарок, а пачка Eckstein стоит три с половиной рейхспфеннига, то в месяц совсем не дешево получается!
Немец шмыгнул красным носом и мечтательно зажмурился:
— Дома, в Гамбурге, я курил только Reemtsma R6 по четыре рейхспфеннига за десять сигарет… Впрочем, сейчас война, — одернул он сам себя, принимая деловой вид, — у меня приказ господина капитана! Прошу прощения, но я обязан тебя обыскать.
— Обыскивайте, — безразлично пожал плечами Демьянов, понимая, что вслед за этим последует что-то важное. Станет ему лучше или хуже — оставалось только гадать. Ясно было одно — положение непременно изменится.
Немец, продолжая неловко извиняться, неумело, но весьма тщательно обыскал Демьянова.
— Все чисто, — кивнул он, — можем идти.
— Куда?
— Не знаю, пока в штаб полка.
Никакого штаба, по существу, уже не было. В пустой избе царил первозданный хаос. Кругом валялись пустые ящики и перевернутые стулья. На столе стояла брошенная печатная машинка Rheinmetall Borsig с десятком вырванных с мясом лапок клавиш. Под ногами валялись какие-то картонные папки и бумаги. И вокруг никого. Только у остывающей печки, прижавшись к ней спиной, сидел одинокий солдат с нашивками обер-гефрайтера.
— Макс, — воскликнул удивленный обозник, — где штаб?
— Эвакуировался уже час назад, — ответил ефрейтор на прекрасном хохдойч и поднялся с лавки, тяжело опираясь на свой карабин.
Обозник растерянно развел руками:
— А что с русским делать?
— Давай мне. У меня задание — доставить его в Гжатск, в штаб 9-го армейского корпуса генерала Ханса Шмидта.
— Отлично! — Лицо обозника расплылось в довольной улыбке. — Побегу к своим в хозчасть. А то черти без меня драпанут!
— Прощай, инженер! — дружелюбно кивнул он Демьянову. — Надеюсь, тебя не поставят к стенке ни наши, ни ваши!
— Прошу следовать за мной, — произнес обер-ефрейтор, как только веселый ганз[10] скрылся за дверью. — У нас мало времени.
Они шли по дотла сожженным окраинам Можайска. Уцелевших зданий почти не осталось. Кругом царили хаос и разрушение. В тридцать шестом Александр был здесь с писателем Борисом Пильняком. Теперь он смотрел во все глаза и среди руин, обрушенных стен и закопченных остовов печных труб не узнавал тихих улочек старинного русского города.
Гражданских на улице не было видно. Живые прятались, мертвые лежали по придорожным канавам, заметенные снегом. Убирать их никто не собирался.
Красная армия наступала на город. Фашисты отступали. Канонада, затихшая было вчера, сегодня возобновилась с новой силой, и, судя по грохоту разрывов, линия фронта неумолимо приближалась. Паники у немцев еще не наблюдалось, но апатия и растерянность ощущались в полной мере.
Похожие на бездомных нищих, солдаты непобедимой Германии кучками грелись у костров, протягивая замерзшие руки к огню и с тоской прислушиваясь к звукам боя, разгорающегося уже на ближних подступах к городу. Рядом стояли обледенелые машины с неработающими двигателями. Водители и механики потеряли последнюю надежду, пытаясь запустить моторы всеми известными им способами.
В такой ситуации основным средством передвижения, как в былые времена, опять стал пароконный пехотный обоз Hf.2, представлявший собой массивную телегу, запряженную двумя здоровенными битюгами. Мимо Демьянова неспешно прокатила одна из них, груженная, как трамвай в час пик, заметенными снегом солдатами с серыми осунувшимися лицами. Обмороженный верховой, сидя на одном из битюгов, пытался управлять телегой, хлеща по крупам лошадей задубевшими на морозе вожжами. Могучие животные покорно слушались возницу, хотя и выполняли его команды медленно, словно через силу. Следом двигалась целая вереница таких телег.
На пригорке у Чертановского кладбища стояли два танка с короткими, словно обрезанными стволами. Демьянов, неплохо разбиравшийся в военной технике, с первого взгляда определил, что это средний немецкий танк Pz. III модификации или H, или J. Танкисты развели под днищами боевых машин небольшие костерки, надеясь таким способом удержать моторы от промерзания, но солдатская смекалка на этот раз сработала ровно в обратную сторону. Огонь от костра растопил мерзлый грунт, и одна из грозных машин вдруг заскользила вниз с пригорка прямо на телеги. Испуганные солдаты с криками бросились врассыпную. Танк, тем временем продолжая двигаться, наехал на один обоз, смяв его в щепки и покалечив лошадей, после чего скатился в овраг и завалился на бок.
Следом началось бурное выяснение отношений между инфантерией и панцерваффе, в котором пехота, в силу преобладающего большинства, одержала верх над танкистами.
— Жуткая зима! Ужасное время! — словно извиняясь за произошедшее, произнес конвоир и неожиданно представился: — Меня зовут Макс Шнайдер. — Вы знаете, — добавил он, не дав Демьянову ответить, — до войны я был дирижером Берлинской филармонии. Я был во многих странах, в том числе и в России. Я проехал ее всю, до Владивостока. Ваша страна огромна!
Дирижер помялся и закончил, понизив голос до полушепота.
— Мне кажется, наивно было даже думать — завоевать такую территорию всего за полгода.
Демьянова внутренне покоробило это неожиданное признание очевидно образованного и интеллигентного немца.
— Все они говорят, что знают Россию, но осознавать ее начинают только тогда, когда упрутся лбом в суровую действительность! Даже деревенщина из Гамбурга рассуждает о нас с видом эксперта, а сам, вероятно, за всю свою жизнь дальше Хольма и Штелле[11] не был.
Демьянов неопределенно кивнул головой и, улыбнувшись, спросил немца с легкой иронией в голосе:
— Скажите, господин Шнайдер, вы собираетесь до Гжатска конвоировать меня все семьдесят километров пешком или у нас есть варианты?
Дирижер встрепенулся и принялся растерянно оглядываться по сторонам.
— Конечно нет. Нас отвезут. Где-то тут должен стоять штабной «Кюбельваген» с курьером в Гжатск.
Найти машину в том хаосе, что творился вокруг, казалось делом безнадежным. На счастье, штабс-фельдфебель сам отыскал их среди гудящих машин, скрипящих повозок и толпы отступающих фрицев. Размахивая секретным донесением перед носом дирижера, он орал как полоумный, изрыгая из себя площадную брань и слюни ярости:
— Макс, кретин… свинья… вошь лобковая! Где тебя черти носят? У меня срочное донесение в штаб корпуса. Мне ждать некогда. Еще минута, и уехал бы к дьяволу, не дожидаясь ни тебя, ни твоего задержанного.
В ответ флегматичный дирижер, стоя навытяжку, после каждого выпада в его сторону делал круглые глаза и повторял:
— Виноват, господин штабс-фельдфебель!
После пятого повтора унтер-офицер вдруг осознал, что надрывает глотку понапрасну, ибо обер-гефрайтер Макс Шнайдер мог повторить это еще добрую сотню раз, а время шло. Плюнув себе под ноги, он безнадежно махнул рукой и, кивнув на стоящую рядом машину с работающим двигателем, устало произнес:
— Поехали, сволочи!
Вчетвером они довольно удобно устроились в кабине крохотного на вид «Кюбельвагена». Судя по всему, при необходимости в нем могли поместиться и все пятеро. Демьянов увлекавшийся не только лошадьми, но и всевозможными механизмами, не удержался и спросил водителя:
— Интересный агрегат! Полный привод?
Водитель коротко обернулся назад и бросил на Александра уважительный взгляд:
— Точно! Полный. Интересуетесь техникой?
— С детства. А какова мощность двигателя?
— Двадцать три с половиной лошадиных силы!
— С задержанным не разговаривать, — скомандовал недовольный штабс-фельдфебель и погрозил водителю кулаком: — Ты что, сукин сын, правил не знаешь?
Все оставшееся время ехали молча. Несмотря на брезентовую крышу, в машине было довольно тепло, и Демьянов, убаюканный тихим стрекотаньем мотора, монотонной дорогой и однообразным пейзажем за окном, вновь задремал.
Был тихий августовский вечер. Дневная жара спала, но зной поднимался вверх от земли и от кирпичных стен, наполняя воздух неповторимым ароматом ванили и забродивших фруктов. Закат золотил крыши домов, создавая ощущение волшебной нереальности. Неверной, дрожащей от колыхания воздуха иллюзии. Казалось, весь город был соткан из золотых нитей и алмазной пудры столь тонкой выделки, что коснись рукой, и мираж исчезнет, а вместе с ним исчезнет и сам город: его бульвары и парки, его архитектура, наконец, его четыре десятка только официально зарегистрированных рынка, столь значимых для каждого москвича. А главное, исчезнут сами москвичи, со всеми своими кошками, собаками и лошадьми. Но нет — в следующий миг солнце спряталось за ближайшее строение. Дым наваждения рассеялся, а все осталось на своих местах. Москва — не фата-моргана, Москва — это Город!
Двадцать третий трамвай с лобовыми фонарями зеленого и синего цвета свернул со стороны Оружейного переулка, издав резкую трель, схожую с металлическим треском будильника или школьного звонка. Проехал метров триста и остановился на 3-й Тверской-Ямской улице рядом с бывшим доходным домом Безобразовых. С трамвайной площадки на вздувшуюся от времени мостовую, сделанную из мелкой брусчатки под странным названием «кляйн-фластырь», бодро соскочил один единственный в тот вечерний час пассажир. Трамвай клацнул сцепкой и укатил в направлении Белорусского вокзала, за четыре года до того бывшего Белорусско-Балтийским, а до того Александровским, Брестским, Смоленским…
Александр Демьянов в пиджаке «букле», фланелевых брюках и двухцветных штиблетах-спектейторах, словно сошедший не с московского трамвая, а с постера голливудского фильма, закурил тонкую, с длинным мундштуком сигарету «Метро», из пачки, которую полчаса назад купил в магазине «Табак» на Петровке, и, перейдя на другую сторону улицы, направился к дому «Сахаротреста», расположенному в трех минутах ходьбы от остановки.
Исторически сложилось так, что в районе было мало крупных предприятий, даже после революции промышленное строительство обошло его стороной. Зато здесь оказалась сосредоточена едва ли не бо́льшая часть городских издательств и типографий, поэтому когда в середине двадцатых годов власти затеяли реконструкцию, то большинство жилых домов здесь было построено для печатников, служащих министерств и трестов, а также творческой элиты — артистов, музыкантов, композиторов. В этом читалась какая-то ирония, если вспомнить, что за триста лет до того где-то недалеко располагалась скоморошья слобода с кладбищем неприкаянных лицедеев.
Дом, расположенный на пересечении 2-й Тверской-Ямской и 3-й Миусской, называемый домом «Сахаротреста», отличался от остальных. С первого по четвертый этаж в нем располагались квартиры ответственных работников Главсахара и других учреждений, связанных с системой Наркомпищепрома, а также квартиры для временного размещения иностранных специалистов, участвующих в строительстве сахарных заводов по всей стране. На пятом этаже находилось общежитие коридорного типа, а на шестом этаже — столовая с кухней. Маленький Вавилон в большом городе! Здесь никто никого толком не знал и не особенно стремился к этому. Хорошее место, чтобы не привлекать лишнего внимания, если сам стремишься его избежать.
Демьянов вошел в первый подъезд дома не с парадного входа, выходящего на улицу, а с черного, со двора.
Поднялся по лестнице на третий этаж и осмотрелся. На лестничной площадке, украшенной кадкой с чахлым, словно объеденным мышами фикусом, напротив друг друга располагались две квартиры. На двери одной была прибита позолоченная, с красивым вензелем цифра 3, на другой — скромная, жестяная 4. Демьянов достал из кармана ключ и открыл дверь в четвертую квартиру.
В двухкомнатной квартире, обставленной по-спартански скромно, без лишних запросов, его уже ждали. В гостиной за столом сидели двое: начальник 2-го отдела 3-го управления НКВД СССР Виктор Ильин и начальник 1-го отделения того же 2-го отдела Михаил Маклярский.
— Разрешите войти? — с порога спросил Демьянов.
— Вы уже вошли, — сухо прокомментировал его вопрос Маклярский.
— Здравия желаю! — не моргнув глазом, произнес вошедший. — Вызывали?
— Вызывал.
Маклярский, не меняя серьезного выражения лица, продолжал отвечать скупыми короткими фразами, но его непосредственный начальник, напротив, широко улыбнулся и дружески махнул Демьянову рукой.
— Вызывали. Ты садись, крестник.
Мягкий, интеллигентный, с профессорскими манерами, Ильин пользовался в НКВД большим уважением. Он стремительно продвинулся во 2-м Секретно-политическом отделе, бывшем, по существу, идеологической контрразведкой НКВД, сразу по приходе в наркомат Лаврентия Берии и к началу сорок первого года был уже на генеральских постах. К Демьянову он относился с особенной теплотой. Они познакомились еще в начале тридцатых, когда молодой любитель поэзии Генриха Гейне только вступил в ряды спецагентов НКВД. Именно Ильин помог Демьянову со временем стать настоящим опером, оттого и называл его своим крестником.
Михаил Маклярский являл собой прямую противоположность Ильину. Немногословный, замкнутый, держащий себя со всеми одинаково сдержанно. Однако прозвище Сценарист, закрепившееся за Маклярским у коллег по цеху, само по себе много говорило о его способностях.
— Ну что, Саша, — спросил Ильин, с усмешкой глядя в глаза Демьянову, — еще не надоело делового перед великосветскими жлобами играть?
Демьянов поморщился:
— Честно признаться, Виктор Николаевич, тошнит от них!
Маклярский бросил на Демьянова строгий взгляд:
— Это ваша работа! Ее тоже надо делать. Что с немцами?
— Я докладывал. Пока на прямую вербовку не идут. Предлагаю ускорить процесс…
Маклярский поднял руку, жестом перебивая Демьянова:
— В этом нет необходимости. У вас будет новое задание.
Он положил на стол свой большой «совнаркомовский» портфель с двумя замками. Такой портфель составлял голубую мечту советского чиновника и стоил в ГУМе 50 рублей — немалые по тем временам деньги. Из портфеля Маклярский достал папку и протянул Демьянову:
— Ознакомьтесь.
Сверху лежали листы бумаги, исписанные мелким каллиграфическим подчерком, с несколькими строчками, выделенными красными чернилами.
Донесение спецагента «Старый» (принял Маклярский):
«Получив от Садовского предложение об установлении связи с немцами, я по вашему указанию дал на это согласие, после чего Садовской поручил мне подобрать группу лиц для использования их в целях установления связи с немцами и проведения антисоветской работы в Москве. Воспользовавшись этим предложением Садовского, в качестве якобы одного из активных участников предложил кандидатуру Демьянова».
Демьянов отложил донесение в сторону:
— Что это?
— Слышал про операции «Трест» и «Синдикат-2»? — спросил у него Ильин.
Демьянов пожал плечами:
— В разведшколе изучали.
Маклярский нетерпеливо кивнул и пальцем указал на раскрытую папку:
— Принято решение о проведении операции под кодовым названием «Монастырь». Вы подключены. Читайте.
Следующий документ оказался интересней предыдущего. Он был напечатан на машинке и в оригинале наверняка содержал несколько страниц текста, но здесь лежал только лист с выдержками из плана оперативных мероприятий.
«По агентурному делу "Монастырь".
I. В течение ряда лет в Москве разрабатывается видный монархист, известный русский поэт Борис Садовской и его жена Наталья Ивановна Воскобойникова, в прошлом фрейлина царского двора. Чета Садовских связана с церковно-монархическими группами старцев (бывших монахов и монахинь), которые, находясь в глубоком подполье, пытаются влиять на массу верующих в антисоветском духе.
II. В 1933 г. органами НКВД была вскрыта и арестована монархическая группа молодежи, группировавшаяся вокруг Садовского, сам Садовской арестован не был.
Разгромленная группа уже тогда ориентировалась на германский фашизм.
Вторая группировка, созданная Садовским, была ликвидирована в 1935 г. Эта группа ставила перед собой задачи террористического порядка.
Несмотря на периодическое уничтожение антисоветских связей Садовского, он пытается и в настоящее время сколотить вокруг себя контрреволюционные элементы для борьбы с Советской властью.
III. В этой связи целесообразно использовать имя Садовского и его ближайших антисоветских связей для:
а) создания канала, по которому можно будет забрасывать нашу специальную агентуру в Германию;
б) дезинформации немцев о положении в СССР;
в) выяснения круга вопросов, интересующих немцев по СССР.
Для решения этой задачи будут использованы проверенные агенты: Старый и его жена Мир; Гейне и его жена Борисова».
Демьянов обвел удивленным взглядом начальство:
— Какая Борисова? Я не женат.
Маклярский в первый раз за разговор криво усмехнулся:
— Жена — дело наживное. Работать будете в паре.
— Зачем? Я привык работать один!
Маклярский смерил Демьянова холодным, как лезвие ножа, взглядом и произнес раздраженно:
— Инженер-электрик «Мосфильма» Александр Демьянов может сказать «не хочу». Кадровый агент НКВД Гейне не имеет на это права. Свободны.
Расстроенный Демьянов бросил жалобный взгляд на Ильина, словно обиженный ребенок, ищущий поддержку у взрослого дяди, но тот в ответ только руками развел.
— Вопросы? — спросил нетерпеливый Маклярский.
— Просьба! Из Ленинграда приехала моя мама. Разрешите ей остаться здесь, со мной.
Маклярский переглянулся с Ильиным и одобрительно кивнул головой:
— Не возражаю. Для пользы дела это, наверное, даже хорошо!
По посыпанным мелким речным песком дорожкам бывшего Новодевичьего монастыря, после революции частью отданного под музей, а частью под квартиры персональных пенсионеров, деятельность которых так или иначе связывала их с Наркоматом просвещения, шел весьма крепкий старик, возрастом далеко за семьдесят. Гордая осанка, твердый, размашистый шаг и болезненно спесивое выражение лица выдавали в нем представителя так называемых «прежних людей» — правящего класса ушедшей эпохи, не нашедших себе места в новой.
Со времен Анатолия Васильевича Луначарского таковых обитало в монастыре, вероятно, больше, чем заслуженных пенсионеров Наркомпроса и оставшихся монахинь. Селили их в обитель под видом «потомков революционного поэта Михаила Лермонтова», не вдаваясь в детали, насколько наследие «мятежного поэта» согласовывалось с жизненной позицией его многочисленных «отпрысков».
В результате доживали здесь свой век наследники графа Шереметьева. Нашли приют важные чины императорского двора, многие бывшие аристократы и фрейлины. Не трудно догадаться, насколько искренней была симпатия этих людей к советской власти, но, поскольку большинство из них по возрасту мало уступало экспонатам монастырского музея, руководство города просто позволило им завершить свои дни рядом со значимым для русской культуры кладбищем, коротая время за бесполезной болтовней и грезами о прошлом величии.
Бывший предводитель нижегородского дворянства Василий Петрович Глебов шел твердой поступью, лишь для видимости опираясь на резную трость с тяжелым серебряным набалдашником, и глаза его наливались бессильной яростью и презрением к окружающему.
У Преображенской церкви он огляделся по сторонам и, пройдя Северные ворота, направился по пологому склону, поросшему деревьями и кустарниками, в сторону Большого пруда, у которого собралась на пикник большая шумная компания из десяти мужчин и четырех женщин. Все они были в возрасте, довольно скромно, если не сказать бедно, одеты, но пытались при этом хотя бы в мелочах сохранить былой светский лоск.
На белоснежной скатерти, расстеленной прямо на траве, пыхтел старинный ведерный самовар. Рядом стояли фарфоровые чашки и хрустальные розетки с вишневым вареньем, накрытые от роящихся мух льняными салфетками. На тарелках лежали еще дымящиеся вареники и ароматные кулебяки. Закуска оказалась почти не тронутой. Все внимание собравшихся в тот момент сосредоточилось на еще не старой женщине со следами увядшей красоты на бледном до синюшной немощи лице.
— дама высоким, крайне неприятным голосом с трагическим надрывом исполняла сентиментальный романс Бориса Прозоровского под аккомпанемент семиструнной гитары в руках седого как лунь старика с молодцеватой выправкой кадрового офицера. Остальные слушали. Некоторые со слезами на глазах.
Мужчины и женщины, собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда, были членами литературного кружка некогда знаменитого поэта Бориса Садовского, волей случая оказавшегося последним осколком русского Серебряного века. Осколком, впрочем, не самым большим и не самым ярким. Исполнявшая романс Надежда Ивановна Воскобойникова была его женой, содержавшей при монастыре собственный спиритический салон, весьма популярный среди столичной богемы, во всем, даже в пустых чудачествах, подражавшей былым хозяевам жизни.
Такое было время. Различные союзы в обеих столицах рождались едва ли не в промышленных масштабах. Мистика, спиритизм, оккультные практики в них легко сочетались с разговорами о творчестве Жозе Эредиа, Франсиса Жамма и Жана Кокто, обсуждениями фильмов американского режиссера Эриха Штрогейма и их поэтическим осмыслением. Темой дискуссий становились новые тенденции в современном искусстве, как правило, с упором на зарубежный опыт. Все это густо приправлялось мировоззренческими и политическими вопросами, бо́льшая часть которых являла собой откровенную крамолу на советскую действительность.
Само собой, деятельность таких клубов просто не могла остаться вне поля зрения всесильного НКВД, который окормлял их, как пастух свое стадо. На месте одного разогнанного возникало полдюжины аналогичных. Руководили ими, как правило, один или два «непотопляемых» организатора, остальные участники представляли собой бесконечную череду меняющихся персонажей. Все группы имели претензии на некую элитарную исключительность и, как правило, носили причудливые названия.
Например, в «Штрогейм-клубе» обсуждали современное кино. В «Шекспир-Банджо» изучали драматургию и театр, создавали сценические интерпретации классических произведений и разыгрывали их в «театре для себя». Кружки «Академия» и «Фабзавуч» создавались специально для просвещения молодых людей, не искушенных в искусстве.
Зато в «Бодлеровской академии» утонченные эстеты читали друг другу свои собственные произведения, при этом отрицая любую советскую литературу за пределами своего круга. Как бы то ни было, участники таких клубов были молоды, жизнерадостны и с удовольствием превращали свою жизнь в веселую игру.
Однако собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда отличались от них. Здесь не нашлось места для юных дарований и безвестных «гениев», эпатирующих публику блестящим высокомерием и восхитительной наглостью. У каждого за плечами был жизненный опыт, карьера, положение в обществе и заслуженное имя. Все в прошлом. Осталась лишь память о былом, причинявшая нестерпимую боль.
Уныние и безысходность — отражение избирательности памяти. Оглядываясь назад, отчаявшийся человек видит все развилки собственной истории, моменты выбора, когда все могло пойти по-другому, забывая, что каждый выбор имеет цену и не гарантирует счастливого исхода. А гнетущая тоска не позволяет отпустить утраты. Смерть, расставания, потери — неизбежная часть жизни, но смириться с этим трудно. Кажется, что вместе с ушедшими людьми и обстоятельствами человек теряет часть себя и жизнь никогда не будет прежней.
Ничего подобного у членов каких-нибудь «Шекспир-Банджо», «Бандаша» или «Шерфоля» в силу юного возраста в помине не было, а вот у обитателя Новодевичьего монастыря хватало с запасом.
Глебов подошел к компании как раз в тот момент, когда Воскобойникова закончила петь.
— Браво! — раздались восторженные возгласы и жидкие аплодисменты.
— Господа! Что же вы не едите? Все стынет! — Воскобойникова обвела гостей заботливым взглядом. — Угощайтесь. Милости прошу!
Слушатели, только что пускавшие сентиментальные слезы по былому, охотно откликнулись на приглашение, шумно приступив к довольно скромной трапезе.
— Нет и нет, дорогой мой граф! — воскликнул похожий на пасхального кролика знаменитый искусствовед профессор Сидоров. — Я продолжаю утверждать, что символизм мертв с приходом большевиков. В двадцать первом умер Блок, в двадцать четвертом ушел из жизни Брюсов. В тридцать четвертом Андрей Белый. Жив Вячеслав Иванов. Но молодые поэты, заимствуя символику, идеи космизма и урбанизма, антропософию оставляют невостребованной. А без нее нет символизма. Парируйте, батенька!
Благообразный старик с окладистой бородой и пышными усами, в прошлом талантливый художник и бывший граф Павел Сергеевич Шереметев, не ожидавший подобного напора, с удивлением посмотрел на профессора Сидорова.
— Да я же не спорю, уважаемый Алексей Алексеевич. Давайте лучше спросим, что об этом думает наше солнышко, Борис Александрович! Последний из могикан Серебряного века!
Все взгляды направились на худого, чахоточного вида мужчину шестидесяти лет, сидевшего в инвалидной коляске. Спинная сухотка вследствие застарелого сифилиса четверть века назад превратила пышущего здоровьем и творческой наглостью кумира экзальтированных курсисток, друга Блока, Бальмонта и Ходасевича в парализованного калеку, не способного передвигаться без посторонней помощи. Впрочем, болезнь не смягчила его взрывного, неуживчивого характера и никак не отразилась на его «пещерном» мировоззрении убежденного монархиста и дворянина-реакционера, полагавшего начало всех бед России — от реформ Александра II, особенно от отмены крепостного права.
Садовской, одетый в небесно-голубой халат с кружевным воротничком и серебряными пуговицами-гренадами, имел желчный, язвительный взгляд, точно ненавидел весь свет, но тщательно скрывал это за маской философского глубокомыслия и сдержанной рассудительности. Не произнося ни слова, он одними глазами подозвал жену. Воскобойникова сразу встала за спиной мужа и выдвинула коляску на середину импровизированного круга. Поэт внимательно, словно в первый раз, посмотрел в лицо каждого из стоявших вокруг людей.
— Я видел, как умер Белый, — наконец произнес он сиплым, словно простуженным голосом, ритмично грассируя и гнусавя, словно читал стихотворение. — Смерть так и косит наших… Тело сожгли. «Пепел» и «Урна»[12]… Ужасен конец всех символистов нашего поколения. Даже Ликиардопуло[13] сошел с ума… Медитации до добра не доводят. Белый умер от склероза мозга. Хоронили его по-собачьи, с музыкой и гвалтом.
Садовской еще раз осмотрел притихших слушателей слегка слезящимися, красными то ли от бессонницы, то ли от действий каких-то препаратов глазами, точно хотел убедиться, правильно ли его поняли и по достоинству ли оценили весь символизм сказанного.
— Всюду борьба обреченных миров, — продолжил он, удовлетворенно кивнув. — Иногда прошлое до того выпирает, что становится ясно ощутимым, почти осязаемым. Но одним минувшим разве прожить? А изнанку бытия, что сочится из старческих пор не только Москвы, но и всей страны, можно ли считать жизнью? Ведь русская история кончается, неумолимый химический процесс овладел бесчувственным телом разлагающейся России.
— Борис Александрович! — почти рыдая, завыл подошедший Глебов, театральным жестом закрывая ладонью лицо. — О! Мое бедное сердце!
Садовской бросил на Глебова быстрый взгляд и грустно усмехнулся:
— А сердце равнодушно. И так жутко внимать вашим рассказам: точно слушать панихиду над самим собой. Близится эпоха войн и военных слухов.
Несчастный калека снизу вверх посмотрел на Воскобойникову, мягко похлопал по руке, лежащей на его левом плече, и вдруг начал читать:
Раздались аплодисменты, сопровождаемые восторженными криками.
— Браво, Борис Александрович! Почитайте что-нибудь еще! Из нового!
Глебов с энтузиазмом тряс руку Садовского, точно собирался вытрясти из него эти поэтические откровения. Садовской с усилием вытащил ладонь из цепких объятий бывшего предводителя дворянства.
— Извольте, Василий Петрович. Не совсем новое, но…
Садовской закончил читать свое стихотворение без акцента на последней строчке, словно за ней должно было следовать продолжение. Но его не было! Наступила тишина, которую нарушил резкий и высокий голос Василия Глебова.
— Господа, доколе мы, настоящая русская интеллигенция, будем безропотно терпеть грубый большевистский сапог на шее нашей России? Пора что-то делать, а не просто болтать! Борис Александрович прав. Грядет время великого очищения. Солнце для России взойдет на Западе. Мы не можем его просто ждать.
Затеявший весь этот сыр-бор и на время ушедший в тень профессор Сидоров поддержал его с набитым ртом.
— Все верно, господа! — закричал он, размахивая надкушенной кулебякой. — Предлагаю прямо сейчас, здесь, в этом святом месте, объявить о создании антибольшевистской организации, целью которой будет являться возрождение монархии в России! Руководителем я предлагаю выбрать нашего обожаемого Бориса Александровича Садовского! Кто за?
Все присутствующие под одобрительные возгласы подняли руки.
— Единогласно!
Слегка ошарашенный таким напором Садовской протестующе замотал головой.
— Что вы, господа? Какой из меня главнокомандующий? Если кто и подходит на эту роль, то это наш предводитель дворянского собрания — Василий Петрович Глебов. Его хорошо знают на Западе. У него обширные связи среди эмиграции. В конце концов, он единственный из нас, кто был знаком с последним императором. Я же, с вашего разрешения, оставлю себе должность «начальника штаба»…
На секунду он задумался, почесывая до синевы выбритый подбородок:
— Кстати, как мы назовем нашу организацию?
Сразу посыпались предложения:
— Союз «Отечество»!
— «Земский собор»
Но Садовской, видимо, для себя уже все решил:
— Предлагаю назвать наш союз «Престолом». Возражений нет?
И на этот раз возражений не возникло. Зато разгорелась целая дискуссия о целях и задачах только что созданной подпольной организации. Воспользовавшись возникшей суматохой, Садовской жестом поманил к себе Сидорова.
— Голубчик, то, что вы предложили, — прекрасно! Но посмотрите вокруг. Это отряд ветеранов Крымской войны. Большее, на что способен каждый из них, — горланить лозунги. Алексей Алексеевич, я доверяю вам, как самому себе, поэтому говорю прямо: нам нужна новая кровь. Нужен молодой, крепкий организм, способный не только говорить, но и действовать! Вы можете найти такого человека?
— У меня есть такой человек!
— Прекрасно! Приведите его ко мне!
Все пространство на площади перед ипподромом было запружено людьми. От количества дорогих авто и лихачей на расписных пролетках рябило в глазах. Машины стояли на площади красивым веером, извозчики определенного места не имели и стояли где придется небольшими группами. Но и те и другие обслуживали публику приличную, имеющую для этого полагающиеся по статусу возможности. Остальные шли пешком, добирались на грузовиках, автобусах и главном транспорте Москвы того времени — трамваях.
Демьянов поставил взятый под подпись в спецгараже НКВД «Майбах» в ближайший парковочный луч и неспешно направился к центральному входу, сопровождаемый завистливыми взглядами водителей чьих-то персональных авто. У турникетов галдела возбужденная толпа, желавшая попасть внутрь, но было это нелегко, учитывая количество народа и вредительскую вальяжность билетеров, с каким-то садистским наслаждением проверявших пропуска так, словно это были посадочные талоны на поезд Москва — Берлин, а не на трибуну конного ристалища.
Впрочем, для таких, как Демьянов, существовал отдельный вход. Здесь никакой давки и быть не могло. Здесь не было турникетов и самих билетов, а вахтеры исполняли роль гостиничных швейцаров, предназначенных обслуживать VIP-гостей и отсеивать прочую мелочь, которая то и дело норовила проскочить через заветную дверь.
— Доброго здоровья, Александр Петрович! — приветствовал Демьянова один из таких вахтеров, с подобострастием распахивая перед ним входную дверь.
— Доброго! — кивнул Александр. — Как твой сын, Харитоныч? Выздоровел?
— Вашими молитвами, Александр Петрович, третьего дни на поправку пошел!
— Ну вот видишь! — Демьянов достал из кармана мятую трешку и протянул вахтеру. — На вот, купи своему казаку шоколадную бомбу, ну и еще чего, на свое усмотрение.
— Благодарим всемерно! — переломился в низком поклоне Харитоныч.
Дождавшись, когда Демьянов пройдет мимо, он неспешно выпрямился, глядя на три рубля, презрительно скривил губы.
— Еще чего? Шоколад ему! Я лучше на эти деньги полтора килограмма говядины куплю или килограмм сливочного масла! Куда как больше пользы будет!
Вахтер спрятал деньги в потайной карман за пазухой фирменного кителя и еще раз бросил взгляд на удаляющуюся фигуру Демьянова.
— Ничего не поменялось. Как были барями, так и остались. Жизнь таких не учит!
Проходя мимо касс, Демьянов ускорил шаг. Тем не менее сказать, что толпа, собравшаяся у касс, оставила его проход незамеченным, было нельзя. Многие здоровались, кто за руку, кто — приподняв полы своей шляпы. Кассиры за решетчатыми окнами радушно кивали, как старому знакомому, а двое потрепанных жизнью и хронической безденежностью мужчин, переглянувшись, отправились следом, невольно приняв униженно-просительную позу.
— Александр Петрович, что скажете? — стараясь казаться нарочито небрежным, спросил один из них. — На кого ставить в третьем забеге?
— Ставьте на Улова, — не останавливаясь, бросил Демьянов.
— А в пятом? В пятом, Александр Петрович? — почти в отчаянии завопил второй.
— На Баядерку, — также впроброс ответил Демьянов.
Игроки переглянулись, в их глазах застыла тревога.
— Слышал? Пошли скорее, пока кассу не закрыли.
Они ушли, о чем-то яростно споря. Демьянов усмехнулся и открыл дверь в ресторан, по давно заведенной традиции соседствовавший с кассами. Время шло, переделывались помещения, менялись их интерьеры. Но кассы и ресторан всегда оставались рядом. Это было удобно, поскольку по самому короткому пути совершался извечный круговорот денежной массы в отдельно взятом заведении.
На открытой площадке ресторана страсти тоже кипели нешуточные, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что творилось на трибунах. Здесь публика была богаче и солидней, пришедшая в массе своей просто отдохнуть и развлечься. Победа или поражение в забеге для них несли в себе лишь эмоции, подчас очень яркие, но без обычного коммерческого азарта. Наибольшее удовольствие таким людям доставлял сам факт свершившегося события.
Конечно, сидели за столиками и те, которые пришли отметить уже состоявшийся выигрыш, но случайных любителей посидеть в модном и дорогом ресторане были считаные единицы. Не то место! Слишком шумно, слишком страстно и темпераментно было здесь, к тому же не самая сильная в Москве кухня никак не компенсировала отсутствие должной респектабельности, присущей «Метрополю», «Славянскому базару» или ресторану ЦДЛ.
Генерал Эрнст Кестринг в штатском костюме, никоим образом не скрывавшем его военной осанки и выправки, сидел за крайним столиком с прекрасным, если не лучшим, видом на беговые дорожки и с интересом наблюдал за очередным забегом. На столе рядом с ним стояла бутылка армянского коньяка «Отборный» четырнадцатилетней выдержки, две рюмки и какие-то легкие закуски, явно еще не тронутые им.
— Господин генерал, прошу прощения за опоздание.
— Пустое, господин Александр! Какие могут быть извинения?
Кестринг приподнялся над столом и крепко пожал Демьянову руку:
— Прекрасный коньяк! Выпьем?
— С удовольствием! — улыбнулся Демьянов.
Генерал не преувеличивал. Коньяк был великолепен. В его вкусе чувствовались ваниль, корица, мускатный орех, немного дорогого табака и удивительно стойкое послевкусие горького шоколада и сливы.
— Восхитительно! — смакуя букет, прокомментировал Демьянов.
— Тоже так считаете? — Немец подцепил двузубой вилкой с серебряного подноса лоснящуюся от жира янтарную лососину. — А вы знаете, дорогой Александр… — Генерал выдавил на рыбу сок четвертинки лимона и отправил ее в рот. — А вы знаете, — повторил он, прожевав, — я ведь пришел попрощаться. Через три дня я отбываю в Берлин.
— Надолго?
— Думаю, навсегда. Меня отзывают по состоянию здоровья.
На лице Демьянова отразились сожаление и грусть, точно он провожал в путь старого и доброго приятеля.
— Ах, как жаль! Признаться, мне будет не хватать вас. Надеюсь, вы скоро поправитесь и вернетесь в Россию!
Старый генерал оценил искренность молодого человека и похлопал своей широкой ладонью по его руке.
— Это вряд ли, — произнес он, не уточнив, имел ли в виду болезнь или возвращение в Россию. — Однако у меня для вас есть кое-что.
Кестринг вынул из нагрудного кармана конверт без обратного адреса и протянул Демьянову.
— Письмо прислано по дипломатической почте! От генерала Улагая. Кстати, он со следующей недели гастролирует в Берлине со своей цирковой труппой верховых наездников. Не хотите передать ответ?
Демьянов, не распечатав, положил конверт в карман.
— Если не против, я прочту его дома. Там же напишу ответ.
— Разумеется, мой друг, — понимающе кивнул старый служака, — до среды еще много времени!
Звонкий и насмешливый женский голос раздался за спиной:
— Ну конечно, где еще встретишь мужчин, как не на бегах? Не в театре! Не на балете, а на бегах! Это несносно, в конце концов!
Молоденькая, возрастом едва за двадцать, девушка небольшого роста со стройной фигурой и озорным лицом смотрела на Демьянова и Кестринга с нарочитым осуждением.
Старый генерал, словно юный фендрик[14], сорвался с места и, переломившись пополам, с удовольствием приложился к руке молоденькой дамы.
— Помилуйте, Ольга Васильевна! Эти упреки несправедливы. Ваши тридцать два фуэте в «Спящей красавице» незабываемы! Уверяю, когда вы приедете в Берлин, вся Германия будет рукоплескать Ольге Лепешинской!
Знаменитая прима кокетливо отмахнулась от немца и, повернувшись к Демьянову, сделала капризное лицо:
— Саша, я на вас обижена!
Не глядя, она протянула ему руку. Демьянов сделал удивленное выражение и поцеловал протянутую кисть.
— Боже правый! В чем я провинился?
— Когда вы еще обещали показать мне свою лошадь?
— Жеребца, — мягко поправил ее оговорку Демьянов.
— Ах, какая разница? — беспечно пожала плечами юная дива.
— Это я вам потом объясню, прелестная Ольга Васильевна, — улыбнулся Демьянов. — Мой Гранит к вашим услугам. Когда хотите?
Лепешинская, надув губы, схватила Демьянова за рукав пиджака и стала теребить его, словно капризная девчонка.
— Хочу прямо сейчас!
Повернув к генералу голову, она очаровательно улыбнулась:
— Господин генерал, надеюсь, вы составите нам компанию?
— Увы, очаровательная Ольга Васильевна, — щелкнул Кестринг каблуками лакированных туфель. — Я, к сожалению, вынужден вас покинуть. Дела!
Он еще раз поцеловал руку балерине и обменялся крепким рукопожатием с Демьяновым.
— У нас еще будет время перед отъездом, — произнес генерал и направился к выходу.
Дождавшись его ухода, Демьянов схватил Лепешинскую за руку и под завистливые взоры посетителей ресторана едва ли не силой потащил ее на боковую лестницу, ведущую вниз к беговым дорожкам. Уже у самой двери ему вдруг показалось, что среди толпы, стоявшей на веранде, мелькнул силуэт Татьяной Березанцевой — девушки, так жестоко обошедшейся с ним на приеме в германском посольстве и при этом так глубоко запавшей ему в душу. Видение длилось один миг — и в следующий опять пропало.
— Ты чего? — спросила удивленная Лепешинская.
— Ничего. Пошли! — ответил расстроенный Демьянов и, взяв девушку под руку, повел ее вниз по лестнице.
Демьянов вел Лепешинскую на конюшню ипподрома, где были оборудованы специальные водилки для ежедневного выгула лошадей. Поговорить по дороге толком не удалось. Слишком много народа крутилось вокруг. Иные просто глазели со стороны, перешептываясь и указывая на них пальцами, а другие, не отягощенные излишней «буржуйской» скромностью, просто подходили и прямо просили автограф у примы Большого театра.
Увлечение оперой и балетом в то время было куда более массовым, чем страсть к бегам и скачкам. Женская половина страны поделилась на две равные и непримиримые половины: «лемешисток» и «козловитянок» — так называли поклонниц оперных теноров Сергея Лемешева и Ивана Козловского. Считалось, что за Лемешевым бегали красивые, а за Козловским — умные. Хотя вряд ли у кого-то из них в действительности имелся ум, судя по тому, что вытворяли эти экзальтированные барышни.
Мужская же часть населения отдавала предпочтение балету, а если уж быть до конца откровенным, то преимущественно балеринам. Грациозные хрупкие девушки в белоснежных пачках казались созданиями неземными. Мужчины, затаив дыхание, наблюдали за этими очаровательными феями. Вера Васильева, Марина Семенова, Софья Головкина, Ольга Лепешинская — эти имена звучали как музыка. Толпы поклонников умирали от одного желания хоть на миг оказаться рядом со своими кумирами. Для всей страны они были небожителями. Но высокопоставленная советская номенклатура, имея все возможности, старалась перевести свой интерес в практическую плоскость. Иногда это заканчивалось скандалом, но чаще происходило обратное.
О любви «всесоюзного старосты» Михаила Калинина к молоденьким балеринам знали тогда многие. Шептались о похождениях Авеля Енукидзе, Анатолия Луначарского и Лаврентия Берии. Не избежал этой участи и сам Вождь народов. Юная Оля Лепешинская вышла на сцену Большого в семнадцать лет. И сразу возникли слухи о романе балерины с Иосифом Сталиным. Лепешинская отрицала эту связь, при том что монашеского образа жизни никогда не придерживалась и не очень скрывала свои похождения. Вероятно, вся история была лишь плодом разыгравшегося воображения и ревнивого злословия завистливых соперниц по балетному цеху.
На конюшенном дворе маленький и худой конюх, ростом едва ли не меньше крохотной Лепешинской, медленным шагом водил под уздцы чистокровного английского рысака. Заметив подошедшего на площадку Демьянова и его гостью, он подвел к ним коня и, не произнося ни слова, отошел к невысокому штакетнику, отделявшему конюшни от беговых дорожек.
— Гранит! Гранит! Хороший мальчик!
Демьянов обнимал и нежно гладил трепетное животное за шею. Конь фыркал от удовольствия и пытался в знак безмерной любви и благодарности вылизать хозяину своим длинным языком лицо и руки.
— Отстань! Щекотно! — засмеялся Демьянов и, не оборачиваясь, спросил у Лепешинской: — К чему этот спектакль? Ты же в Большом театре, а не в цирке служишь.
— Очень смешно, — скроила недовольную мину девушка. — А как было увести тебя от немца. Ничего другого в голову не пришло!
— Даже в этом ты неподражаема! Рассказывай, в чем дело?
Лепешинская сразу приняла деловой вид и строго произнесла:
— Завтра в полдень у фонтана в Городке пионеров в Парке культуры познакомлю тебя с будущей женой. Смотри, не опаздывай!
Демьянов поморщился, словно от оскомины:
— И это то самое срочное дело?
— У меня репетиция, — пожала плечами девушка. — Кстати! Приводи вечером матушку на премьеру. Контрамарку оставлю на входе.
Вместо ответа Демьянов бросил на Лепешинскую растерянный взгляд и неуверенно спросил:
— Можно хотя бы узнать, что за жена?
— Завтра все и узнаешь, — усмехнулась девушка. — Моя старая подруга!
— Сильно старая?
— Да нет, не очень. Тебе в самый раз будет!
Демьянов тяжело вздохнул и слегка хлопнул коня по крупу:
— Сядешь?
Лепешинская сделала испуганные глаза:
— Смеешься? Провокатор!
— Тогда пошли, провожу к мужу! Где он, кстати? Давно не видел!
Лепешинская презрительно фыркнула и беспечно махнула рукой:
— Муж объелся груш! Илюша — многостаночник, сейчас, вероятно, у новой пассии. Вдохновения ищет!
Продолжая разговаривать, они вышли за ограду и направились в сторону центральных трибун.
Конюх проводил их флегматичным взглядом и, взяв грустно прядущего головой Гранита под уздцы, повел его в конюшню. Утренняя прогулка закончилась.
Разбудили его близкие взрывы начавшейся бомбежки. Машина петляла по дороге, загроможденной брошенной и разбитой техникой. За окном виднелись двух-трехэтажные кирпичные здания какого-то города.
— Где мы? — спросил он у встревоженного Макса Шнайдера.
— Гжатск. Ваши бомбят!
В этот момент бомба упала где-то совсем недалеко. От мощного взрыва легкий «Кюбельваген» буквально подбросило вверх. Не дожидаясь повторного взрыва, немцы, как зайцы, выскочили из кабины и бросились врассыпную. Александр выбрался из машины последним. Откуда-то из-за ближайших домов начали бить зенитки. В дыму и огне метались люди. К его ногам с жестяным звоном упал разорванный и помятый ringkragen, нагрудный знак фельджандармерии с надписью kommandantur и большой цифрой 7. Демьянов хотел подобрать его, но заметил на снегу знакомый пакет. Испуганный штабс-фельдфебель так спешил спрятаться от русской бомбежки, что по дороге просто обронил секретное донесение.
Демьянов огляделся, на бегу подобрал пакет с земли и, низко пригибаясь, поспешил укрыться в ближайшем придорожном овраге. Бомбежка закончилась так же внезапно, как и началась. Последняя авиабомба упала недалеко от их автомобиля, в клочья разорвав стоявший рядом трехтонный «Хеншель», отдельные части которого разлетелись метров на пятьдесят по округе. Досталось и «Кюбельвагену». Взрывная волна сорвала с него брезентовый тент и сильно посекла осколками.
Самолеты улетели. Замолкли зенитки. На пустынные улицы Гжатска опустилась звенящая тишина. Словно за спиной человека с головой, обмотанной ватой, кто-то наигрывал незамысловатую мелодию на детском ксилофоне. Вслед за отбоем воздушной тревоги стали выползать из своих укрытий разбежавшиеся немцы. Появился и расстроенный донельзя штабс-фельдфебель. Он уже успел осознать весь ужас случившегося и теперь буквально ползал на брюхе по грязному снегу в поисках оброненной депеши.
Огорченным казался и водитель «Кюбеля». С тоской смотрел он на своего посеченного осколками железного коня, из пробитых емкостей которого вытекали на землю масло, вода и остатки бензина.
— Дерьмо! — сокрушался он, понимая, что починить это чудо германского автопрома уже не представлялось возможным.
И только бывший дирижер Макс Шнайдер оставался хладнокровным и безучастным к случившемуся, равнодушно взирая на своих товарищей.
— Если выживем в этой мясорубке, это лучшее из того, что могло бы произойти с нами! — произнес он вполголоса, глядя в глаза Демьянову.
Фраза, оброненная дирижером, видимо, не предполагала ответа с его стороны. Александр промолчал, потупил взгляд и направился в сторону фельдфебеля, потерявшего от страха голову. Вынув из-за пазухи конверт, он протянул его немцу:
— Вы обронили, господин унтер-офицер.
Не поверивший в свое счастье фельдфебель, убедившись в целостности печати на конверте, долго тряс Демьянову руку, рассыпаясь в самых цветистых любезностях. Казалось, отныне не было у него на свете лучшего друга, чем этот странный русский.
— Благодарю! Благодарю вас! Товарищ!
Слово «товарищ» фельдфебель произнес по-русски, подняв вверх правый кулак. А вот ефрейтор Макс Шнайдер поступка Демьянова не оценил. Нахмурив брови, он досадливо скривил губы и отвернулся. Впрочем, возможно, это только показалось. Мало ли что привидится на лютом морозе после бомбежки?
До штаба корпуса добирались уже втроем и пешком, оставив водителя колдовать около разбитой машины в компании случайно оказавшихся рядом техников из ремвзвода.
Усталый и злой штабной офицер в чине капитана с крестом «За военные заслуги» и новым орденом Немецкого креста, прозванным в войсках «яичницей Гитлера», встретил их крайне неприветливо.
— Что это? — орал он на штабс-фельдфебеля, швырнув ему в лицо привезенные бумаги. — Еще вчера эти сведения чего-то стоили, а сегодня годятся только подтираться в сортире.
— Виноват, господин капитан, — вытянувшись в струнку и от усердия выпучив глаза, вопил унтер, стараясь не глядеть на вспыльчивого начальника и чувствуя спиной ехидный взгляд Макса Шнайдера.
— Виноват он! — не унимался капитан. — Русские наступают, прут как черти! Скоро придется оставлять не только Можайск, но и Гжатск, а всего лишь третьего декабря я докладывал генералу Гейеру, что 3-й батальон 173-го пехотного полка 87-й пехотной дивизии из состава корпуса вышел на восточную опушку леса у деревни Маслово.
Капитан захлебнулся от душивших его негативных чувств.
— Знаешь деревню Маслово? — неожиданно спросил он у фельдфебеля.
— Никак нет, господин капитан, не знаю!
— И я не знал, а это всего в тридцати трех километрах от Кремля! Понимаешь? Жопа ты обезьянья!
Капитан обреченно махнул рукой и, немного успокоившись, бросил удивленный взгляд на Демьянова:
— А это что за славянская рожа?
Ефрейтор Шнайдер вышел вперед, протянул штабисту сопроводительное письмо:
— Задержанный перебежчик. Вышел вчера в расположение 3-го батальона 88-го гренадерского полка 15-й пехотной дивизии майора Отто Лауденбаха.
Капитан бегло ознакомился с документом и удивился еще больше:
— На кой черт он мне сдался? Что, у меня других забот нет?
Тем не менее, поставив отметку и отпустив сопровождение, он забрал Демьянова с собой. В небольшой комнате, больше похожей на тюремную камеру, капитан, усевшись на край стола, еще раз прочел бумаги, переданные обер-ефрейтором Шнайдером. По лицу было видно, что русский ему совсем неинтересен. Поэтому допрос оказался коротким.
— Организация «Престол». Кто в нее входит? Какие цели преследует? — задал капитан вопросы, ради которых Демьянов и совершил свой лыжный забег по минному полю.
— В организацию «Престол» объединились идеологические противники советской власти. Наша цель — борьба с коммунизмом, несущим гибель России!
— И зачем вам это?
— Что, простите, зачем?
— Вся эта борьба?
Демьянов растерялся от вопроса, заданного ему до скуки безразличным тоном.
— Как вы не понимаете? Большевики уничтожили русскую интеллигенцию, отбросили развитие цивилизации, культуру русских на сотни лет назад.
— Ну и что? Кому есть дело до вашей культуры и цивилизации? Рейху не нужны друзья. Ему нужны слуги.
— Организация пойдет на любые контакты с Германией, так как ее цель — борьба с большевиками любыми средствами. За освобождение России от красной чумы.
Договорить Александр не успел. Капитан вдруг схватил его за ворот пальто и с силой притянул к себе.
— Вот что, свинья, не верю ни единому твоему слову. — Капитан сморщил гримасу. — Если скажешь правду, я сохраню твою никчемную жизнь, и, пока длится война, ты будешь находиться в концлагере. А если нет… — Капитан с силой оттолкнул от себя Демьянова прямо в руки вошедшего караула, красноречиво проведя рукой по горлу. — Даю полчаса на размышление.
Три солдата комендантской роты вывели Демьянова во внутренний двор и, поставив у белой, как сама смерть, стены, взяли на прицел. Глядя на направленные ему в грудь черные жерла взведенных карабинов, Александр испытал чувство, близкое к холодному отчаянию. Голову заполнил хаотичный рой мыслей, по кругу гоняющихся друг за другом, словно осенние листья в водовороте: «Как так? Этого не должно было случиться! Не поверили? Даже не пытались! Расстрел или проверка? Проверка или расстрел? Не могут немцы сразу к стенке! А почему не могут? У них, после того как наши наваляли им под Москвой, такое творится! Нет у них ни времени, ни желания разбираться. Пуля в лоб — и нет проблем. Значит, расстрел… или все же проверка?»
Вдруг возникла мысль о жене. Странным образом натянутые как тетива нервы вдруг успокоились. Несмотря на жуткий холод, по телу пробежала теплая, покусывающая кожу волна блаженства от головы до самых кончиков пальцев.
— Танюша, дождись меня! Я справлюсь. Я тебе обещал!
Летний полдень в Москве. Ослепительно белое, словно воздушный взрыв, солнце палило землю нестерпимым зноем. Иссушающая, тропическая жара держалась в городе уже вторую неделю, наполняя пространство благоуханием пряной кавказской кухни. Словно это и не Москва вовсе, а Гагры или Пицунда. Казалось, что где-то совсем рядом жарили шашлыки, ели хинкали, долму и садж, запивая это великолепие легким «Цинандали» с ароматом зеленого яблока и айвы. Но нет, это была просто необычайная жара, которая случалась в городе раз в три-четыре года.
Москвичи не прятались от нее по домам, наоборот, старались насладиться каждым мгновением жаркого лета, предвосхищая наступление холодной зимы, которая легко могла затянуться на целых полгода! Все пляжи, бульвары и парки отдыха были заполнены людьми. В выходные дни там яблоку некуда было упасть. Впрочем, одними пляжами и парками с аттракционами дело не ограничивалось. На улице Горького работал «Коктейль-холл», где подавали сливки с ликером «Мараскин», коктейли «Кларет-коблер» и «Черри-бренди-флипп», а также кизиловый пунш.
У центрального входа в Парк культуры имени Горького висел большой плакат, призывавший горожан оставить душную столицу и провести отпуск в путешествиях по Крыму, Кавказу или Волге всего за 200 рублей. Сумма, вполне доступная для обыкновенного советского человека, имевшего стабильную работу.
Демьянов купил в кассе билет за 30 копеек и прошел в парк. На часах было без десяти минут двенадцать. Народу к тому времени собралось здесь изрядно. Толпы мужчин, женщин и детей хаотично перемещались по огромной территории. Люди спешили на аттракционы, в парке их было девятнадцать, и главным считалась парашютная вышка. Один прыжок с тридцатипятиметровой высоты стоил целый рубль! Были и другие, подешевле, но с весьма привлекательными названиями: «Качающаяся башня», «Мертвая петля», «Параболоид чудес». На каждый из них стояли длинные очереди. Для не столь озабоченных получением острых ощущений посетителей работали парикмахерские, косметические салоны, ремонт одежды, почта, телефон и даже физиотерапевтические кабинеты. И уж конечно, помнили организаторы и руководители парка развлечений о простых гастрономических потребностях москвичей и гостей столицы. В парке работало шесть ресторанов, пять кафе-мороженых и двенадцать буфетов. Кроме них на территории работала масса обычных павильонов, в которых продавали шашлыки, лимонады и разнообразные сладости.
Встреча была назначена в Детском городке. Чтобы попасть туда, надо было пройти Ленинскую площадь, спуститься по лестнице и оказаться на Аллее пионеров, по обеим сторонам которой были разбиты красивые цветники и газоны. На первых двух газонах стояли гипсовые фигуры пионера с винтовкой и пионера с луком, а прямо перед главным входом находился фонтан с бронзовой скульптурой, изображавшей еще трех юных ленинцев — в общем, пионерское звено в полном составе.
Демьянов шел на свидание со своей будущей женой. Но не успел он пройти пионера с ружьем, как кто-то цепко и бесцеремонно схватил его за штанину брюк.
— Эй, красавчик, купи у бабушки цветок для своей любимой!
Старуха-цветочница, искательно улыбаясь полным рядом металлических вставных зубов, протягивала ему букетик повядших на солнце хризантем.
— Купи, касатик!
Увесистый, похожий на вареную мюнхенскую колбасу нос цветочницы дернулся, словно хобот слона, и с него в корзину с цветами скатилось несколько капель пота. Демьянов с усилием отдернул ногу и процедил с раздражением:
— Нет у меня любимой. Отпусти, старая.
Что его так разозлило, он и сам не мог понять. Просто вдруг нахлынуло недовольство, более похожее на вырвавшийся наружу протест. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Демьянов прибавил шаг и, подойдя к фонтану, замер как вкопанный.
На скамейке сидела Она! Татьяна Березанцева. Холодная и надменная красавица, безжалостно укравшая его сердце на приеме в германском посольстве. Девушка сидела на лавочке и читала книгу, время от времени поглядывая на большие круглые часы, висевшие на столбе напротив фонтана. Демьянов сделал шаг назад и, вдруг развернувшись, опрометью бросился бежать в обратную сторону.
— Ладно, бабуля, — отдуваясь, произнес он. — Дай мне вон ту хризантему.
Старая продавщица, улыбаясь, протянула Демьянову большую, белую с красными прожилками хризантему.
— Неужто уже нашел суженую? Шустрый ты, однако!
Демьянов не ответил. Он уже бежал обратно к фонтану, сопровождаемый мелкой и брехливой дворнягой с облезлым хвостом. Татьяна, не обращая внимания на окружающих, была поглощена чтением толстой книги в темно-зеленой обложке с выцветшим золотым тиснением. «Поэзия немецких романтиков». Демьянов многозначительно улыбнулся и положил хризантему на колени девушки.
При первых его словах Березанцева подняла глаза и не отводила удивленного взгляда от молодого человека, самозабвенно читавшего ей стихи Генриха Гейне.
— Опять вы? — произнесла она, когда он закончил.
— Я. Меня, кстати, Александр зовут. А вас — Татьяна!
Березанцева захлопнула книгу и посмотрела на собеседника строгим взглядом. Впрочем, строгости в нем было примерно столько же, сколько и откровенного интереса.
— Надо признать, вы необычайно настырны и столь же бесцеремонны, Александр!
Демьянов, почувствовав благожелательность в голосе Татьяны, облегченно выдохнул и, осторожно подняв с колен девушки цветок, галантно протянул ей. Березанцева, впервые улыбнувшись в ответ, взяла хризантему и поднесла к лицу. Александр решился продолжить штурм, казалось, еще недавно неприступной для него твердыни.
— А если я скажу, что все это время искал вас?
— Я отвечу, что вы не слишком преуспели в поисках.
— Однако мне удалось!
— Вы ставите себе в заслугу обычную случайность?
— Вы несправедливы! В мире ничего не происходит вдруг, и случай, если хотите, лишь тайное имя Провидения!
— Вы фаталист?
— Я реалист, прагматик, верящий в судьбу.
— Это оксюморон[15].
— И тем не менее.
Молодые люди, очевидно, почувствовали взаимный интерес к беседе, состоящей из легкого пикирования и светских колкостей, но совершенно неожиданно разговор прервал знакомый им обоим голос.
— Ребята, вы что, знаете друг друга? Похоже, знакомить мне вас не надо?
При виде Лепешинской, стоявшей за их спинами, улыбка мгновенно слетела с лица Демьянова. Он растерянно переводил взгляд с одной девушки на другую, не находя слов. Березанцева казалась озадаченной не меньше Демьянова.
— Да… нет… — запинаясь, произнесла она. — Случайно встретились один раз.
Лепешинская иронично покачала головой и развела руки, точно предлагала им обоим свои объятия.
— Понятно. В общем, Таня — это Саша, Саша — это Таня! Кстати, Таня тоже работает на «Мосфильме». Она — помреж у Михаила Ильича Ромма!
— Вот как, — неожиданно сухо процедил Демьянов и опустил глаза.
Ольга Лепешинская, подозрительно щурясь, посмотрела на пару, пребывавшую в явной растерянности, но уже в следующий момент легко и беззаботно рассмеялась, махнув на друзей рукой.
— Мальчики и девочки, я свою миссию выполнила. Через час у меня спектакль. Решайте сами, куда пойдете. Здесь есть библиотека, аттракционы, лодочная станция…
— В библиотеку, — поспешила Березанцева.
— На аттракционы! — одновременно с ней произнес Демьянов.
— Все ясно! — кивнула Лепешинская. — Остается лодочная станция.
Она послала им воздушный поцелуй.
— Люблю вас! Постарайтесь не подраться!
Вода была как разведенный кипятком русский кисель. Теплая на ощупь, студенистая на вид и с легким запахом ржаной опары. Кажется, царящая в Москве жара изменяла свойства привычных предметов и химических соединений. Впрочем, возможно, это только казалось и все изменения проистекали исключительно в истомленном чрезвычайным зноем сознании непривычных к таким крайностям граждан.
На пруду плавала дюжина однопарных лодок, прокат которых стоил любителям покататься на жаре полтора рубля в час. Сумма не то чтобы большая, но и не маленькая. За эти деньги можно было три раза сходить в кино, те же три раза прокатиться на колесе обозрения или за рубль сигануть вниз с парашютной вышки и не жарить свою голову и спину, ворочая тяжелыми веслами в мутной парной воде!
Демьянов выплыл на середину пруда и засушил весла. Березанцева молча сидела напротив него, опустив руку за борт, и с наслаждением наблюдала, как тихая и мягкая вода, словно ласкаясь, огибала ее ладонь. Молодой человек бросил на свою спутницу короткий взгляд и даже засопел от досады. Она была прекрасна! Высокое полуденное солнце, словно прозрачной вуалью, окружило ее фигуру, превратив в восхитительный, мерцающий в воздухе мираж. Словно мадонна Рафаэля. Чистая и недоступная! У Демьянова защемило сердце и задрожали руки. Он одновременно любовался девушкой и злился на себя. С этим надо было что-то делать.
— Вы давно знакомы? — спросил он, чтобы просто что-то спросить.
— С кем? — ответила она, отрываясь от воды. — С Олей? Мы учились в балетном техникуме при Большом театре. Я выпустилась на два года раньше.
— А как же попали в кино?
Березанцева пожала плечами.
— С балетом не сложилось. Михаил Ильич предложил попробовать в кинематографе. Окончила сценарный ВГИКа, потом режиссерский ГИТИСа…
Она замолчала, не закончив фразу, словно и говорить об этом не стоило. Демьянов зачем-то кивнул головой, словно соглашался с ней. Наступила неловкая пауза, разрядить которую взялась Березанцева. Насмешливо глядя на Демьянова, он произнесла с легким вызовом в голосе:
— Ну давайте, спрашивайте. Вас же интересует, когда я стала работать в «конторе»?
Демьянов протестующе замотал головой:
— С чего вы взяли? Это не мое дело.
— Не лукавьте, — усмехнулась девушка. — Я вижу ваше разочарование. Вы думаете, что я приставлена к вам в качестве соглядатая.
Демьянов понял, что раскрыт, а значит, и притворяться более не имело смысла.
— А разве не так? Положа руку на сердце, меня не устраивает женщина, играющая роль оперативной «жены». Само ее наличие я воспринимаю как недоверие и установку полного надзора!
— Если честно, вы мне тоже не нравитесь. Но работа с вами — мое первое серьезное задание. Если наша пара не справится, то «оперативную жену», как вы выразились, просто заменят. Я не могу себе это позволить. Так что, нравится вам или нет, мы будем работать вместе!
Березанцева говорила жестко и уверенно, словно проговаривала давно уже продуманные в голове мысли. Демьянов бросил на нее короткий оценивающий взгляд и криво ухмыльнулся.
— Почему вы улыбаетесь? — вспылила девушка. — Я говорю серьезно. Если мы закончили с формальностями, предлагаю причалить к берегу.
— В прямом или переносном смысле?
— Во всех. Нам надо в Брюсов переулок.
— Можно полюбопытствовать зачем?
— Я должна познакомить вас с отцом.
После таких слов Демьянов даже удивляться перестал.
— Ну, раз должны… — произнес он и взялся за весла.
Лодка плавно причалила к берегу у гранитных трибун новой школы плавания. Демьянов помог Березанцевой выйти на причал, и они, не произнося ни слова, ушли, держась на некотором отдалении друг от друга. После их ухода два молодых человека в штатском, сидевших на лавочке у пруда, переглянулись и не спеша направились следом.
Вечерело. Белый, до блеска раскаленный диск солнца медленно погружался в ярко-малиновый закат, будто терпящий бедствие корабль тонул в пучине бескрайнего океана. Мрачно, угрюмо и неотвратимо.
Прошло полчаса. Александр стоял у побеленной стены сарая под охраной солдат из комендантского взвода, одетых в долгополые двубортные шинели из очень толстого сукна. Впрочем, даже такие шинели не спасали от суровых русских морозов, поэтому немцы менялись каждые десять минут. Демьянов же все это время оставался на месте. Он замерз, но ни спрятаться в сарай, ни даже сесть на деревянную плаху, стоящую рядом, охрана ему не позволяла.
Наконец на крыльцо вышел капитан в сопровождении нескольких офицеров штаба. У всех в руках были плотно набитые портфели и чемоданы. Немцы явно собирались эвакуироваться как можно быстрее. Они оживленно беседовали, указывая на пленника пальцами, и по обрывкам разговора было понятно, что в тот момент они решали вопрос, что с ним делать. Тащить с собой в Смоленск или, может, расстрелять на месте. Расстрел казался им более практичным и простым делом, нежели хлопотная перевозка и последующая бумажная волокита.
— Нам зачем лишний геморрой? — говорили они. — Это дело абвера, а они первыми пятки салом смазали.
— Расстрелять свинью, и нет проблем!
Два солдата закинув карабины за плечи подошли к Демьянову и грубо сорвали с него модное пальто «Ольстер», после чего стянули через голову вязаный из шерсти альпаки джемпер, оставив стоять несчастного в одной тонкой сорочке.
Тело, и без того промерзшее до костей, убийственный холод буквально спеленал своими мерзлыми простынями. Александр почувствовал, что теперь он не может даже свободно дышать, да и стоять на ногах стало почти невозможно. Черная стужа, вне зависимости от желания, тянула и прижимала к земле. Демьянов из последних сил держался, чтобы не упасть на снег. Кружилась голова. Подошел капитан и рукой в кожаной перчатке сорвал с шеи семейную реликвию, золотой крестик атамана Головатого.
— Верующий большевик? — спросил улыбаясь.
— Я не большевик.
— Значит, верующий! Ну что? Будешь говорить?
— Я правду сказал. Можете проверить, — едва ворочая языком прохрипел Демьянов, вдруг осознав, что не чувствует холода, считаные секунды до того рвавшего его тело на куски. Организм больше не сопротивлялся. Плоть сдалась раньше, чем разум. — Свяжитесь с бывшим советником германского посольства в Москве Густавом Хильгером или генералом Эрнстом Кестрингом. Они подтвердят.
— А какой мне в этом интерес? — пожал плечами немец. — Одним русским больше, одним меньше. Какая разница? Никто даже не заметит. Тебя расстреляют, и скоро. Как говорил Марк Аврелий: «Ты станешь никем и нигде».
Капитан махнул рукой расстрельной команде и присоединился к остальным офицерам штаба, равнодушно наблюдавшим за казнью русского перебежчика. Демьянов судорожно глотнул морозный воздух. Наверное, он бы заплакал от обиды, если бы мог. Понятно, когда за измену казнят свои, но его расстреливали те, к кому он бежал, а это казалось полным абсурдом и несообразностью.
— Марк Аврелий: «Все мы творения на день: и кто помнит, и кого помнят. Все недолговечно — и сама память, и объект памяти. Придет время, когда ты все забудешь; и придет время, когда все забудет тебя. Всегда помни, что скоро ты станешь никем и нигде»[16].
Демьянов зажмурился, словно хотел сбросить с себя наваждение. Но мысли путались и лезли в голову все вместе, целым роем, создавая в воспаленном сознании суету и разноголосицу блошиного рынка, где все вместе и каждый за себя. Мелькнула мысль: «Капитан — начитанный! …Марк Аврелий. Почему я думаю о нем, когда через секунду не станет меня? Что происходит?»
Краток последний миг бытия на краю вечности и долог одновременно с этим, ибо неведомо, когда точно он случится! Твоей «вселенной» фактически уже нет, а сам ты еще жив, и роятся в голове воспоминания и мысли, в которых уже нет проку. Кроме, может быть, одной: имела ли смысл жизнь, если изначально все было бессмысленно и со смертью твой собственный мир исчезнет навсегда, даже сама память о тебе сотрется в последующих поколениях! Есть ли смысл в том, что непременно превратится в тлен?
— Ziel![17] — раздалась команда начальника караула.
Клацнули затворы карабинов. Демьянов посмотрел на четыре черные воронки смерти, направленные ему в грудь, и время стало растворяться вокруг него, как снег в стакане воды.
— Feuer![18]
Жерла смерти озарились нестерпимо ярким светом, последовал грохот оружейного залпа. Свист пуль над головой. Молодой человек чувствовал их обжигающий полет мимо своего тела и лица. Он, кажется, даже слышал стук падающих на землю стреляных гильз. Это повторилось трижды и затихло.
Демьянов стоял, закрыв лицо скрещенными руками, чтобы уберечься от щепок, отлетавших от побеленных бревен сарая за его спиной. Жив? Осмотрелся. Ни царапинки, только с мочки уха сочилась кровь от случайно угодившей щепки. Если кровь течет и саднит рана, значит, еще жив.
Немцы смеялись, видя его растерянность. Капитан удовлетворенно кивнул головой и, подойдя к Демьянову, сунул ему в руку отобранный крестик.
— Держи и помни, в следующий раз все будет по-настоящему.
Как черт из табакерки, рядом с Демьяновым возник худой и сутулый фельдфебель с лицом, изъеденным оспой. Капитан, указывая на русского рукой в кожаной перчатке с меховой опушкой, скомандовал:
— Доставишь в Смоленск. Там сдашь людям генерала фон Шенкендорфа. Теперь это дело СД. Если русский им интересен, пусть берут. Документы получишь в фельджандармерии и дуй на станцию.
— Слушаюсь, господин капитан! — Фельдфебель взял под козырек и грубо толкнул Демьянова в плечо: — Пошли, быстро!
Но Демьянов не двинулся с места. Капитан вопросительно посмотрел на него:
— В чем дело? Есть вопросы? Просьбы?
— Прошу вернуть мой шарф.
— Только шарф?
— Да. Мне его жена подарила!
Капитан изучающе посмотрел на Демьянова:
— Любите жену?
— Люблю! — согласно кивнул Демьянов.
Немец криво усмехнулся и, повернувшись к русскому спиной, коротко распорядился:
— Верните ему шарф… И остальную одежду тоже.
В сосновом лесу, недалеко от подмосковной Балашихи, на плацу возле небольшого деревянного особняка выстроились в шеренгу «по росту» около трех десятков молодых людей, одетых в простую гражданскую одежду. У каждого в ногах стоял чемодан или увесистый вещмешок. Было очевидно, что приехали они сюда надолго. Демьянов стоял вторым в ряду, сразу за розовощеким здоровяком с квадратной головой и бычьей шеей.
Напротив, у самого крыльца здания стояли трое, одетых в военную форму, но без знаков различия. Это потом они станут Михаилом Маклярским, Рудольфом Абелем и Василием Ощепковым, о которых напишут книги и снимут фильмы. А пока они являлись преподавателями Школы особого назначения НКВД, у которых не было ни имени, ни фамилии. Даже биографии их были вымышленными.
Михаил Маклярский сошел с крыльца и, заложив руки за спину, неспешно прошелся вдоль ряда вмиг притихших парней. Остановившись напротив Демьянова, он поворотом головы еще раз осмотрел всех и произнес голосом, лишенным всяких эмоций.
— Товарищи курсанты, вы прибыли сюда потому, что считаетесь лучшими из лучших. Постарайтесь теперь доказать это в нашей школе. Все, что вы учили до сих пор, не считается. Забудьте.
Он откашлялся в кулак и продолжил с уже большим нажимом:
— Вы будете изучать иностранные языки. Вам будут преподавать радиодело, криптографию, основы конспирации и диверсионной работы. Обучат приемам самообороны и стрельбе из всех видов оружия. Вы узнаете, что такое дипломатический этикет, умение вести себя за столом и правильно одеваться. За моей спиной — часть преподавательского состава школы. Радиоделу вас будет учить товарищ Вильям, рукопашному бою — товарищ Василий. С остальными познакомитесь позже. Я руковожу всей группой. Меня можете называть товарищ Михайлов. Есть вопросы?
Здоровый парень рядом с Демьяновым робко поднял руку.
— Говори.
— А если мне не надо?
— Что именно?
— Ну этого, рукопашного.
Импозантный и лысый, как бильярдный шар, Василий Ощепков подошел и, лукаво улыбаясь, спросил:
— Что, думаешь, все умеешь? Ударь меня, если сможешь.
Здоровяк с сомнением покачал головой:
— Нее. Покалечу. Я голым кулаком быка валю.
— А ты меня попробуй, — подбодрил его Ощепков. — Бей, не жалей!
Парень пожал плечами и засучил рукава. Кулачищи у него были как две кувалды.
— Ну, я предупредил!
Богатырь вышел вперед, покрутил головой, хрустя шейными позвонками, и нанес удар, от которого воздух вокруг загудел низкими басами. Ощепков перехватил руку противника и, подбив его опорную ногу, вращательным движением перебросил противника через себя. Парень с глухим стуком ударился о жесткий газон, издав утробой крякающий звук.
В следующий момент, озверевший от боли, он вскочил на ноги и бросился на Ощепкова, рыча от ярости, но мастер вновь поймал его на движении и, играючи бросив на землю, перешел на болевой.
— Сдаюсь, сдаюсь, товарищ Василий! — заорал поверженный Голиаф, колотя ладонью о землю.
Ощепков с мягкой улыбкой на лице протянул руку и помог противнику подняться с земли. Маклярский, молча наблюдавший за поединком, сухо проронил:
— Ну что? Теперь понял? Встать в строй.
Посрамленный богатырь пристроился рядом с Демьяновым. С опущенными плечами и поникшей головой он стал казаться меньше ростом, чем был на самом деле. Стоявший от Демьянова через два человека молодой парень с круглым озорным лицом восторженно прошептал соседу:
— Здорово нашему амбалу досталось! Вот бы и нам так научиться! Дыц-дыц!
— Разговоры в строю! — одернул его Маклярский. — Еще раз повторяю, забудьте все, что знали раньше. Даже свои имена и фамилии. Обращаться к коллегам только по «школьным».
— Каким? — опешил парень с круглым лицом.
— По оперативным псевдонимам, — уточнил подошедший товарищ Вильям и достал из планшета блокнот и карандаш.
— А у кого его нет? — пробасил здоровяк.
Маклярский пожал плечами:
— С этой минуты их ни у кого нет. Каждый сейчас придумает себе новый. — Палец Маклярского уперся в грудь здоровяка: — Ты первый.
— Я не знаю… — засопел тот в ответ. — Ну, Мотыль.
— Почему Мотыль?
— У нас на флоте так мотористов зовут.
Маклярский хмыкнул себе под нос, сделал шаг и остановился около Демьянова:
— Теперь ты.
— Гейне, — не задумываясь, ответил Демьянов
— Обоснуй.
Демьянов улыбнулся:
— Нравится немецкая поэзия позднего романтизма.
Маклярский внимательно посмотрел на Демьянова своими холодными как лед глазами.
— А почему не Гете или Шиллер?
— Люблю Гейне.
— Хорошо знаете язык? — спросил по-немецки стоявший рядом товарищ Вильям.
— Читаю в оригинале. Говорю на хохдойч почти без акцента, — также по-немецки ответил ему Демьянов.
Маклярский кивнул, но, прежде чем перейти к следующему курсанту, произнес вполголоса, пристально глядя в глаза:
— Мне говорили о тебе. Поблажек не жди. Их не будет. Будет трудно!
— Я не боюсь трудностей, товарищ Михайлов, — возразил Демьянов, но Маклярский сделал вид, что не слышал ответа.
В январе 1942 года фронт стремительно продвигался на запад. Нашими войсками освобождены были Калинин и Волоколамск, Можайск и Калуга, Таруса, Медынь, Козельск, Белев, Чернь и еще множество городов и сел, захваченных немцами в 1941 году. Казалось, еще немного, и этот перечень пополнят Ржев, Гжатск, Вязьма, Волхов и Орел. Так казалось, ведь канонада приближавшейся линии фронта слышна была всего в 20 километрах от многострадального Гжатска. Нашим частям удалось освободить первые населенные пункты на гжатском и кармановском направлениях. Пытаясь с ходу сломать оборону противника северо-восточнее Гжатска, части 354-й и 352-й стрелковых дивизий, а также 36-я стрелковая бригада и бойцы 2-го гвардейского кавалерийского корпуса завязали тяжелые и кровопролитные бои. Только за один день у деревни Груздево 352-я стрелковая дивизия потеряла 1400 бойцов и командиров, тяжелые потери несли и соседи.
Немецкое командование рассматривало рубеж Гжатск — Ржев как отличный плацдарм для будущего наступления. Они создали здесь хорошо укрепленную, глубоко эшелонированную линию обороны и закрепились на ней. На подступах к городу и в районе деревень Воробьево, Акатово, Курьяново, Рыльково, Груздево и Долгинево Красная армия уперлась в так называемую «линию фюрера» и встала. Еще больше года понадобится нашим войскам, чтобы сломать эту линию.
Вечером 5 марта 1943 года первыми в город ворвались бойцы 93-го гвардейского стрелкового полка 29-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием майора Лазарева.
И уже в 9 часов 30 минут следующего дня он был полностью освобожден.
В очищенном от фашистов городе в живых осталась всего тысяча жителей. Гжатск представлял собой сплошные руины. Среди фронтовых журналистов, поспешивших прибыть на место, находился известный советский писатель и публицист Илья Эренбург, оставивший об этом событии свои пронзительные воспоминания: «Когда попадаешь в город, освобожденный от немцев, пугают не только развалины и трупы, пугают и человеческие глаза, как бы отгоревшие. Люди говорят шепотом, вздрагивают при звуке шагов, шарахаются от тени. Я видел это в Гжатске».
Но все это произойдет только через долгих 14 месяцев. А пока немецкое командование эвакуировало подальше от линии фронта все наиболее важное и наиболее ценное. Кто бы мог поручиться, что пресловутая и разрекламированная «линия фюрера» не рухнет под яростным напором Красной армии? Видимо, в этот ценный актив попал и «напуганный инженер» Александр Демьянов.
Патруль из роты фельджандармерии, приданной 9-му армейскому корпусу генерала Ханса Шмидта, вел Демьянова по железнодорожным путям станции Гжатска. Кругом видны были следы недавних бомбежек. Еще дымящиеся черные воронки в окружении грязных комьев льда и снега. Разрушенные ангары и ремонтные мастерские. Разорванные в клочья куски парового котла и какого-то железнодорожного оборудования, поврежденные колесные пары и дотла сгоревшие вагоны. Особняком стоял разбитый и почти полностью разобранный бронепоезд, на котором еще можно было прочитать надпись: «За Сталина».
На стене разрушенной котельной слабый ветерок трепал старое, пожелтевшее от времени объявление городской управы, гласившее следующее:
«1. Всем гражданам (без различия пола и возраста) настоящим запрещается хождение на лыжах. Нарушение карается арестом. Начиная же с 1 января 1942 года лица, обнаруженные постами на лыжах, будут, как правило, последними пристрелены.
2. Все имеющиеся у граждан (без различия пола и возраста) лыжные принадлежности, как то: лыжи, лыжные палки, ремни и пр., — должны быть немедленно сданы в ближайшую местную комендатуру или ближайшую воинскую часть.
3. Всем гражданам (без различия пола и возраста) воспрещается в установленный местной комендатурой ночной период времени оставлять свои жилища. В исключительных случаях комендатура выдает специальные пропуска. Лица, обнаруженные в указанное время без специальных пропусков вне своих жилищ, будут строго караться (вплоть до смертной казни).
4. Лица, имеющие еще до сих пор не сданное оружие (огнестрельное и холодное), должны его немедленно сдать в ближайшую местную комендатуру или ближайшую воинскую часть. Неповиновение карается смертной казнью.
Главнокомандующий немецкими войсками.
6 декабря 1941 года».
Несмотря на то что объявление было составлено чудовищно безграмотно, от лица никогда не существовавшего в реальности главнокомандующего немецкими войсками, оставшимся в живых жителям города от того было не легче, ибо оно гарантировало им только смерть.
Рядом с котельной несколько железнодорожников под присмотром караульного, несмотря на лютый мороз, чинили разбитое полотно. Один из рабочих, здоровый, как владимирский тяжеловоз, прервал работу и сопроводил проходившего мимо Демьянова усталым и безразличным взглядом. Узнав в ленивом рабочем своего сокурсника Мотыля, Гейне неуловимым движением руки подал ему условный знак.
— Arbeiten! Schwein![19] — высоким визгливым голосом закричал караульный, прыгая на месте и хлопая себя руками по плечам.
— Яволь. Хер! — простуженным голосом прохрипел Мотыль и неспешно вернулся к работе под сдержанные смешки остальных железнодорожников.
На дальних путях стоял под парами один единственный паровоз с прицепленной к нему парой штабных вагонов и двумя десятками теплушек, из которых доносились смех, песни и звуки губных гармошек. Повод к хорошему настроению был очевиден. В вагонах немецкие солдаты направлялись в тыл на переформирование. Изрядно потрепанные, но живые! Мотыль, склонившись, тихо спросил у одного из железнодорожников:
— Куда их?
— В Смоленск. Вот бы рвануть по дороге!
— Молчи, дурак! — нахмурился Мотыль, прикрыв болтуну рот ладонью, испачканной сажей.
В купейный вагон для офицеров Демьянова и его конвоиров не пустили, несмотря на предъявленные документы. Пришлось ходить по вагонам, битком забитым солдатней, и искать пристанища. Наконец в одном из последних место для них все же нашлось.
— Русский? — спросил унтер-офицер, старший по вагону. — Почему живой?
Он рассмеялся собственной шутке и указал пальцем на нары в дальнем углу вагона:
— Туда.
Уставший и до костей продрогший Демьянов, не говоря ни слова, пристроился на лежанке и, с головой накрывшись своим пальто, впал в какое-то забытье.
Странное и весьма неприятное состояние между сном и явью, когда нет никакой возможности не спать, но и бодрствовать сил не осталось. Он лежал, не двигаясь, и не мог от усталости позволить себе даже размышлять.
— Все завтра! — сказал он себе и закрыл глаза.
Паровоз издал пронзительный свист. Поезд несколько раз дернулся, гремя сцепками, и тронулся с места, постепенно ускоряясь и укачивая его, словно ребенка в детской люльке. Он еще слышал тихие разговоры солдат, совершенно не понимая сути сказанного, и незаметно для себя провалился в сон, больше похожий на возвращение в прошлое.
Среди ночи к штабу 36-й стрелковой бригады 5-й армии Западного фронта в деревне Якшино подъехала полуторка. Из кабины вышел высокий худой мужчина в однобортной солдатской шинели без знаков отличия. В руках он держал холщовый вещмешок туркестанского типа, прозванный в народе «сидором». В этом человеке с трудом можно было узнать щеголеватого и вальяжного Александра Демьянова. Придерживая армейскую ушанку, чтобы внезапный порыв ветра не сдул ее с головы, он уверенно направился к дверям штаба. Закутанный в длиннополый овчинный тулуп караульный мгновенно вскинул автомат:
— Стой, кто идет? Пароль.
— Арзамас, — не задумываясь, ответил Демьянов.
— Тула. Проходи.
Караульный опустил ствол своего ППШ, потеряв всякий интерес к пришедшему. Демьянов, борясь с порывами ветра, вошел в избу. Внутри его на всякий случай обыскали, и начальник караула, поставив отметку в журнал, кивком головы указал на дверь, за которой слышались приглушенные голоса.
В комнате, грея руки у печки, стоял Михаил Маклярский. На лавке в красном углу сидел прямой, как шомпол, начальник 9-го отделения 2-го отдела НКВД лейтенант госбезопасности Комаров. Раздался стук в дверь, и вошел красный от мороза Демьянов.
— Разрешите, товарищ капитан госбезопасности?
Демьянов молодцевато приложил руку к армейской ушанке. Маклярский повернулся лицом к вошедшему и кивнул:
— Заходи. Как добрался?
— Нормально. Холодно только.
Маклярский повернул голову к своему собеседнику:
— Комаров, организуй нам чаю!
Комаров кивнул и молча вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Маклярский подвинулся у печки:
— Грейся, Саша.
Демьянов встал рядом с начальником и протянул ладони к почти горячей стене печки. Теперь они оба стояли, молча наслаждаясь теплом. Так длилось некоторое время, пока не вернулся Комаров. За лейтенантом шел пожилой старшина с настоящим ведерным, еще дымящим самоваром.
— Вот это дело! — воскликнул Маклярский, потирая руки.
Офицеры расселись за столом вокруг самовара и дождались, пока старшина не вышел из помещения.
— Ну что, Саша, готов? — спросил Маклярский, отхлебывая из алюминиевой кружки горячий чай.
— Готов, Михаил Борисович.
Демьянов отставил кружку в сторону и посмотрел на начальника, словно ожидал от него немедленного приказа.
— Да ты пей, — отмахнулся Маклярский. — Комаров, докладывай.
— Докладываю. — Комаров разложил на столе оперативную карту. — Переброску организуем завтра, перед рассветом, около семи. В районе сел Кузьминское — Чертаново.
Комаров развернул карту к Маклярскому и Гейне и шлепнул ладонью посередине.
— Вот здесь, на краю Чертаново, у немцев 17 огневых точек. Здесь в лесу — восемь наших, плюс танки 146-й бригады. Дорога по открытому полю до Чертаново — километра полтора. Начштаба майор Засеев на это время обещал полную тишину.
— Что с одеждой и снаряжением? — задал вопрос Маклярский, не отрывая взгляда от карты.
— Проверили тщательно. Ничего армейского. Все штатское.
— Хорошо. Теперь с тобой. — Маклярский пристально посмотрел на Демьянова. — На той стороне действовать и решать будешь самостоятельно, согласно обстановке. Главное — все должно быть направлено на максимальное внедрение, исключающее возможность переброски обратно с заданиями прифронтового характера. Ставка заинтересована в том, чтобы ты прочно осел у немцев.
Гейне утвердительно кивнул, но задал вопрос:
— А если мои доводы немцев не удовлетворят и они будут настаивать на переброске обратно?
Маклярский был готов и ответил сразу:
— Все может быть. После некоторого колебания соглашайся. Вернешься в родной «Престол». Наверху некоторые считают, что так даже лучше будет.
— Радиоигра?
Маклярский неопределенно пожал плечами.
— Что насчет связи? — не унимался Гейне. — Явки, пароли?
— Никаких паролей. Резидент и связник будут тебе знакомы. Связь в Германии при помощи курьеров.
Маклярский всем телом развернулся к двери запасного входа и громко скомандовал:
— Бен, можешь войти.
Буквально в ту же секунду дверь отворилась, и в комнате появился невысокий курчавый парень с круглым веселым лицом и озорными глазами.
— Знакомься, — кивнул на него Маклярский. — Твоя связь.
Парень подошел к Гейне и протянул руку:
— Бен! Будем друзьями!
— Почему Бен? — просил Гейне, пожимая крепкую руку связника.
— Да так, — беспечно улыбнулся тот в ответ, — просто красиво!
Лицо Бена с первого взгляда внушало доверие, и помимо воли возникало чувство, будто перед тобой старый друг, с которым не один пуд соли был съеден. Демьянов удивился. Ведь парню, стоявшему перед ним, едва ли было больше двадцати. Лишь много лет спустя он узнал, что за оперативным позывным Бен скрывался Конон Молодый, «акула разведки», как потом назовет его британская пресса. Но все это будет потом, а пока Гейне был для него, по сути, первым серьезным заданием.
— Теперь все, — подытожил встречу Маклярский. — У тебя шесть часов. Иди отдохни. Завтра — трудный день!
Однако Демьянов не двинулся с места.
— Что-то еще?
— Михаил Борисович, мне нужна связь с партизанами.
— Думаешь, это просто?
— Знаю, не просто. Но ведь и задание непростое!
После коротких раздумий Маклярский согласно кивнул.
— Вероятно, ты прав. Дам тебе связь. Запоминай. В Гжатске, Смоленске или Минске — в общем, там, где ты окажешься, — к тебе подойдет человек, протянет пачку Reemtsma R6, в ней не будет одной сигареты. Человек — связной партизан. Теперь все?
— Спасибо, Михаил Борисович. Теперь все!
— Тогда иди спать! — произнес Маклярский, и по его лицу пробежала скупая, едва заметная улыбка.
Рассвет еще не наступил, только слабая полоска света проступала из-за леса, рисуя причудливые образы то ли далеких кряжистых гор, то ли средневекового города, то ли просто низколетящих облаков. Опытные зафронтовые разведчики рассказывали, что сумерки — время, когда легче всего, при определенных навыках, оставаться незаметным для наблюдателей. Гейне в это утро на собственной шкуре должен был проверить это утверждение.
В длинном гражданском пальто, с обмотанным вокруг шеи белым шарфом, интеллигентском овчинном «пирожке» на голове и обычных шерстяных брюках без теплой подкладки он вышел из блиндажа и принялся надевать на ноги лыжи, стоявшие у входа. Мороз стоял такой силы, что закрепить башмаки в обледеневших до состояния железа креплениях оказалось делом весьма проблематичным. Руки сразу замерзли и с трудом слушались. Демьянов сопел, согнувшись над креплениями, но ничего поделать с ними не мог. Стоящий рядом сержант-разведчик, видя его тщетные усилия, помог справиться с задачей, при этом ненароком сам поранился о носковую скобу из оцинкованной стали.
Михаил Маклярский, услышав за спиной приглушенные голоса и ругань, оторвался от перископа.
— Ни черта в эту шайтан-трубу не видно!
Увидев нелепую фигуру Демьянова в модном пальто «Ольстер» и обычных лыжах из Мосторга, он невольно усмехнулся.
— Хорош! Хоть сейчас в «Асторию». Не замерзни! Сорок градусов!
— Тут недалеко. Справлюсь как-нибудь.
Маклярский нахмурился:
— «Как-нибудь» не надо. Надо хорошо! — Он сделал паузу, еще раз критически осмотрел подопечного. — Ладно, давай с Богом!
— Я не религиозен! — улыбнулся Гейне.
— Думаю, у Бога нет религии, — без тени улыбки произнес Маклярский. — Иди, Саша, время!
Демьянов кивнул и повернулся спиной к провожающим. В следующую секунду Маклярский совершенно неожиданно ногой, обутой в валенок, отпустил ему легкий пинок по мягкому месту. Не ожидавший подобного от своего известного своей строгостью начальника, разведчик удивленно повернулся.
— На удачу! — ответил Маклярский на немой вопрос Гейне и сжал правую руку в кулак.
Демьянов улыбнулся, еще раз кивнул головой и скрылся в предрассветной мгле. Как только его фигура исчезла из поля зрения, Маклярский вернулся в окоп. Сержант-разведчик стоял у перископа и, что-то напевая себе под нос, пытался высмотреть в хорошую оптику позиции немцев у деревни Чертаново.
— Дай! — коротко скомандовал Маклярский и сам, приложив глаз к окуляру, разглядел, как серая фигура Демьянова медленно двигалась в сторону, казалось, мирно спящей деревни.
По окопу, спотыкаясь и падая, бежал лейтенант Комаров с расширенными от ужаса глазами.
— Михалборисыч, беда! Сметана говорит, мины там!
Маклярский оторвался от перископа и растерянно посмотрел на лейтенанта.
— Ты чего, Комаров? Какая сметана?!
— Майор Сметана, начальник первой части, — брызжа слюной, частил Комаров, — говорит, ночью саперы заминировали этот участок, а доложили только сейчас. Может, отзовем, пока далеко не ушел?
— Как?
— Пустим сигналку, а потом шмальнем очередью поверх головы. Не дурак. Поймет, в чем дело!
Маклярский прикусил нижнюю губу и обреченно махнул рукой.
— Давай, Комаров. Пробуй.
Он обернулся, наблюдая, как Комаров опрометью убегает по траншее, и в этот момент взгляд его упал на лыжные палки, одиноко стоящие у края окопа. Холодный пот прошиб его от догадки.
— Это же палки Демьянова. С чьими тогда он ушел?
Стоявший рядом сержант-разведчик озадаченно почесал заросшую густой щетиной щеку:
— С моими, кажись, товарищ капитан госбезопасности. Перепутал, видать, в темноте-то…
Маклярский сжал кулаки и застонал:
— На них же армейские ремни!
В этот момент белая осветительная ракета взмыла ввысь, освещая поле между нашими и немецкими позициями. Следом рассветный туман разорвала пулеметная очередь со стороны русских позиций. Одинокий лыжник, идущий по полю, как подкошенный упал на снег. В то же время ожили и немецкие позиции. Сразу несколько осветительных ракет с их стороны сделали ночь яркой как день. Проснулись несколько огневых точек на краю Чертаново, заливая русские окопы пулеметным огнем. Одна пуля сбила с Маклярского шапку, вторая пробила дубленку у левого плеча. Подбежавший лейтенант Комаров и сержант-разведчик поспешно увели контуженного Маклярского в блиндаж.
Гейне лежал, уткнувшись лицом в снег, и не понимал, что происходит. Перестрелка между нашими и немцами продолжалась, при этом ни та ни другая сторона даже не пыталась выпустить очередь по такой удобной цели, как лежащий на белом снегу человек в темной одежде. Быстро придя в себя и поняв, что не он является мишенью этой дуэли, Гейне отполз в ближайшую воронку, чтобы обдумать свое положение и принять правильное решение.
Не успел он спуститься в воронку, как увидел перед собой фанерную табличку с надписью по-русски. То, что Гейне прочитал на ней, несмотря на лютую стужу мгновенно покрыло его тело горячей испариной. Мины!
— Как же так? И что теперь делать? — пронеслось в его голове.
Мысль о возращении он отбросил сразу. Наши стрелять не будут, но вот немцы, как только заметят его спину, церемониться не станут. Значит, выбора все равно нет и необходимо продолжать полученное задание.
Над головой пролетела новая очередь трассирующих пуль. Немцы из своих окопов что-то кричали и размахивали руками, указывая в сторону едва видневшейся в снегу проселочной дороги между Кузьминским и Чертаново. Гейне понял, они предлагали ему двигаться в ту сторону, очевидно, полагая, что дорога не заминирована.
Между тем, пока шла перестрелка, наступило утро. Значит, переходить поле придется уже при свете. Демьянов бросил взгляд на лыжную палку и с удивлением увидел на ней армейские ремни защитного цвета. Демьянов закатил глаза, глубоко вздохнул и с силой выдохнул, но вслух произнес любимую японскую поговорку Василия Ощепкова:
— «И Конфуцию не всегда везло».
Он огляделся по сторонам, нашел камень с острым краем, торчащий из снега, и принялся перетирать об него лямки. Одну, затем другую. Освободившись от очевидных улик, он закопал их в снег. Сняв с шеи белый вязаный шарф и привязав его к лыжной палке, он побежал в сторону немцев, размахивая перед собой импровизированным белым флагом, громко крича:
— Nicht schießen![20]
Пару раз пулеметные трассы с нашей стороны с опасной близостью пересекали путь его бегства, но все обошлось. Гейне добежал до бруствера и упал в изнеможении.
— Nicht schießen! — прохрипел он и, ладонью зачерпнув горсть снега, сунул его себе в рот.
Два немецких солдата в белых маскхалатах помогли ему перебраться в окоп. Один из них взял его лыжи и куда-то их унес. Второй, здоровяк, отвел в укрытие, посадил на пустой патронный ящик и строго пробасил, ткнув в грудь пальцем, похожим на баварскую сосиску:
— Du wartest hier. Hier ist es sicher[21].
Гейне посмотрел вслед удалявшимся немцам и устало откинулся затылком на холодное бревно окопа.
В теплушке Демьянова разбудил тихий разговор немецких солдат, лежавших на соседних нарах. Вернее, говорил только один, остальные слушали.
— В сумерках мы развлекались тем, что перекрикивались с русскими. Мы им: «Сталин — еврей!» — а они в ответ орут, что, пока мы умираем, наши жены воспитывают детей от солдат СС, которым дают отпуск чаще, чем нам. И еще говорят, что мы едим всякую гадость, потому что солдаты СС получают наш продуктовый паек как дополнительное довольствие. Я вам, друзья, так скажу: Иваны знают, что мы едим, как спим и сколько нас…
Договорить немец не успел. Поезд вдруг начал лязгать сцепками, стучать и дергаться, постепенно замедляя ход. Наконец он полностью остановился. Дверь теплушки распахнулась настежь, впуская внутрь холодный воздух улицы. Кто-то снаружи крикнул:
— Приехали! Смоленск!
Один из полицейских грубо толкнул Демьянова в бок.
— Чего развалился? Ждешь особого приглашения? Его не будет…
В Смоленск немцы вошли 16 июля 1941 года. Первой в город ворвалась 29-я моторизованная дивизия из группы Гудериана. Защитники города ожесточенно сопротивлялись, однако силы были неравными. 19 июля 10-я танковая дивизия немцев заняла Ельню. В окружение попали сразу несколько наших армий. 21 июля Красная армия перешла в контрнаступление, чтобы вывести из окружения части 20-й и 16-й армий.
В то же время на южном фланге Западного фронта 21-я армия должна была возобновить наступление с целью разгрома бобруйско-быховской группировки противника и восстановления связи с осажденным Могилевом. Однако — немецкие пехотные дивизии, подошедшие из-под Минска, помешали планам советского командования. 28 июля Красная армия окончательно оставила город.
Руководивший обороной Смоленска генерал-лейтенант М. Ф. Лукин писал, что подразделения его армии «исчерпали все свои возможности для сопротивления врагу»: «В дивизиях оставалось буквально по две-три сотни людей, у которых уже не было ни гранат, ни патронов…» Тем не менее тяжелые бои восточнее Смоленска продолжались. Только 10 сентября Красная армия перешла к обороне, завершив огромное по размаху и напряжению Смоленское сражение.
А захваченный фашистами город тем временем подвергся разграблению. Дымились пожарища, на улицах валялись трупы бойцов и гражданских (стариков, женщин, детей). Было их много, и никто их не убирал. Оккупанты шныряли по оставшимся домам — взламывали двери и забирали понравившиеся вещи, а если не могли забрать, то просто разбивали или ломали.
У горожан просто и без затей изымалось имущество, необходимое нацистам. Забирали шубы, полушубки, валенки, шерстяные вещи. Гарнизонный комендант требовал, чтобы «при сборе вышеназванных вещей были сданы самые лучшие и действительно годные одежды для использования. В борьбе за освобождение от большевистского ига население должно охотно принести эти жертвы».
Со временем в городе установился относительный порядок, но это был немецкий порядок, от которого у нормальных людей кровь стыла в жилах!
Демьянов и конвоировавшие его фельджандармы по товарным путям вышли к станции. Первое, что бросилось в глаза, это необычайная суета и беспорядок, царящие вокруг. Привокзальная площадь была запружена санитарными машинами с красными крестами. Было их никак не меньше двух десятков. При этом одни машины прибывали, другие убывали, но общее их количество оставалось практически неизменным. Бесконечный поток раненых делал эту картину похожей на круговую склейку хроники, снятой на кинопленку. Раненых солдат несли на носилках, везли на колясках, некоторые из них добирались сами, не в силах дождаться своей очереди на погрузку. Битком нагруженные «санитарки» с диким воем сирен развозили их по госпиталям, но раненых от того меньше не становилось. Прибывающие на станцию эшелоны подвозили новых, и все начиналось заново.
Тут выяснилось одно непредвиденное обстоятельство. Оказалось, что ни Демьянов, ни фельджандармы не знали конечной точки их следования. Точнее сказать, адрес в предписании стоял, но указан он был с учетом произошедшего в декабре переименования улиц, многим из которых были возвращены дореволюционные названия или же даны новые.
Так улица Декабристов стала Годуновской, Советская — Соборной горой, а Парк культуры и отдыха — Наполеоновским садом. Редкие горожане, попадавшиеся им, не знали или не желали говорить правду, а раненые немецкие солдаты, заполонившие все пространство вокруг железнодорожной станции, вообще ничего не слышали про этот «варварский» русский город, в который их забросила злая судьба.
По счастью, им встретился комендантский патруль, который тоже ничего не знал, ибо состоял из раненых солдат на реабилитации, всего два дня назад прибывших в Смоленск, зато они, проверив документы, предложили пойти в комендатуру вокзала, где им точно помогут найти нужную улицу и дом.
Предложение было принято с благодарностью, и уже через несколько минут вся компания стояла перед приземистым одноэтажным зданием из красного кирпича с большой вывеской «Bahnhofskommandantur»[22].
Внутри небольшого помещения комендатуры вокзала Гейне ждало испытание, от которого у людей с менее крепкими нервами могли произойти любые неожиданности, губительные для полученного задания. Первым, кого он увидел, войдя в комнату, был комендант в чине обер-лейтенанта, который рассматривал пропуск и при помощи переводчика из русских допрашивал его связного Бена. Бен был одет как простой крестьянин. В засаленную телогрейку, стеганые штаны и видавшие виды дедовские валенки. На голове у него сидел изъеденный молью овчинный треух с оторванными тесемками, отчего один из клапанов болтался у плеча, как ухо плешивого двортерьера.
— Warum benutzt du falsche Ausweise? — рявкнул комендант, сверля парня глазами-буравчиками.
Переводчик, талантливо подражая интонации своего патрона, тут же перевел:
— Господин комендант спрашивает, почему у тебя, скотина, поддельный аусвайс?
Бен уставился на коменданта чистым, открытым взглядом праведника:
— О том ничего не знаю. Мы дрюцкие, с Дрюцка, стало быть. Может, староста чего напутал, а я страдать за него должен?
— Bist du ein Partisan? — не купившись на его наивный взгляд, вновь рявкнул сердитый комендант и стукнул кулаком по столу.
— Господин комендант спрашивает, ты — партизан? — Переводчик изобразил на лице крайнюю степень кровожадности.
— Нет. Какой же я партизан? — обиделся Бен. — Я же говорю — дрюцкие мы! У нас в Дрюцке отродясь никто партизаном не был!
— Dann bist du ein Narr?
— Господин комендант спрашивает: ты — дурак?
Непрошеная слеза скатилась по гладкой, почти детской щеке Бена.
— Зачем вы меня обижаете, господин немец? Меня сам бургомистр, Селиванов Петр Данилович, знает. Так и говорит: умный ты парень, Митька, сообразительный. Иди ко мне в полицаи.
— Ну а ты? — поинтересовался переводчик.
— А мне зачем? У меня хозяйство! — решительно покачал головой разведчик.
Продолжения допроса не последовало потому, что случилась вторая неожиданность, едва ли уступающая первой своей непредвиденностью. В комнату с громкой руганью ворвался немецкий офицер в форме оберста вермахта, в котором Демьянов с не меньшим удивлением узнал товарища Вильяма. Глаза его метали молнии, и орал он при этом куда громче и свирепей коменданта вокзала.
— Господин комендант, что вы себе позволяете? Почему штаб до сих пор не получил информацию по интендантскому обеспечению? Почему для того, чтобы вы подняли задницу от стула, комендант города, генерал фон Швец, должен посылать к вам целого полковника? Отдаете себе отчет, чем это грозит лично вам?
Обер-лейтенант подскочил со стула, как ужаленный, и встал навытяжку, бессмысленно хлопая глазами.
— Виноват, господин полковник. Не успел. Разрываюсь! Я один. Я уже просил себе помощника, и мне не дали. А дел только прибавляется!
Мнимый полковник язвительно ухмыльнулся:
— Чем же вы сейчас занимаетесь?
— Ловлю партизан! — выпалил комендант и осекся, почувствовав всю неубедительность своих оправданий.
Фишер сердито осмотрелся и, остановив свой свирепый взгляд на Бене, спросил, мешая русские и немецкие слова:
— Биз ду рюсски партизан?
Бен от праведного возмущения только руками развел.
— Да нет же, я уже говорил — дрюцкие мы. За товаром в город приехал, а меня в комендатуру!
Не дослушав, «полковник» схватил Бена за воротник, выволок из комендатуры и дал хорошего пинка, звук которого услышали все собравшиеся в комендатуре.
Бен, подтянув штаны, под смех немцев задал стрекача и моментально скрылся где-то за товарными вагонами, стоявшими на запасных путях.
— Ну что, теперь вы займетесь своими обязанностями? — спросил товарищ Вильям, вернувшись в комендатуру.
— Так точно, господин полковник. Сейчас же начну.
«Полковник» еще раз оглядел комнату и задержал взгляд на Демьянове.
— А это тоже партизан?
— Никак нет, господин полковник, — вступил в разговор один из конвоиров. — Перебежчик. Мы должны были доставить его в СД.
— Так что же вы тут делаете?
— Мы только хотели узнать, куда нам идти? Мы не знаем Смоленск.
— Я знаю, — кивнул «полковник», — это на Киевской улице. Могу подвезти, мне все равно по пути.
— О, благодарю, господин полковник, — пролепетал полицейский. — Нам так неловко!
— Не надо благодарности. Поспешите. У меня мало времени.
Товарищ Вильям резко развернулся и вышел из комендатуры. Фельджандармы робко переглянулись и поспешили следом.
Как только дверь захлопнулась, комендант вокзала, отдуваясь, без сил плюхнулся в кресло и вытер платком выступивший на лице пот. В тот момент его разрывали противоречивые чувства. Вместе с облегчением точил его червь обиды и раздражения. Увидев перед собой услужливую физиономию переводчика, он схватил со стола тяжелую папку из толстого картона и что было силы запустил тому в голову.
— Fick dich, Drecksau![23]
Демьянов сидел на деревянной лавке напротив окна дежурного офицера СД. Его конвоиры были рядом и с нетерпением ожидали возможности передать своего подопечного какому-нибудь начальнику местной службы безопасности и освободиться наконец от хлопотного бремени. Тем более что само слово «СД» помимо воли навевало на них подсознательной жути. Мимо то и дело сновали сотрудники в серой эсэсовской форме, но им и дела не было до двух военных полицейских и долговязого гражданина, пристойно сидевших в приемной. Какой-то капитан полчаса назад пообещал быстро решить вопрос, но ушел и больше не вернулся. Оставалось просто ждать.
Из ближайшей к приемной двери вышла молодая женщина в строгом деловом костюме. Женщина оказалась такой красивой, что оба полицейских, как по команде, открыли рты от удивления. Золотые, крупными локонами струящиеся по плечам волосы доходили девушке до середины спины. Ее тонкие черты лица были безукоризненно правильными и изящными, а стройная фигура практически безупречной.
Красавица держала в руках черную папку с тисненым золотым орлом. Плавно покачивая бедрами, она прошла мимо фельджандармов и неожиданно остановилась около Демьянова. Женщина достала из кармана своего приталенного небесно-голубого жакета пачку Reemtsma R6 и протянула Гейне.
— От капитана, — произнесла на чистом русском языке без малейшего акцента.
Пачка была открыта. Демьянов заглянул внутрь. Сигарет было девять. Не хватало одной!
— Благодарю! — произнес он сдержанно.
— Эй-эй, стоять! — воскликнул один из полицейских и вырвал пачку из рук Гейне.
Жандарм придирчиво осмотрел пачку. Достал сигареты и также рассмотрел каждую. Глядя в глаза девушки, он разломал одну и рассыпал табак по полу. Девушка смотрела на него спокойно и без страха, как человек, знающий себе цену.
— Да отдай ты сигареты инженеру, Пауль, — махнул рукой второй фельджандарм. — Фрау, спросите у вашего капитана, долго нам еще здесь сидеть?
Но мстительный Пауль разломал еще одну сигарету и только после этого отдал пачку «инженеру».
— Можно! — произнес важно и бросил победоносный взгляд на русскую.
Та презрительно фыркнула и ушла, не удостоив их ответом.
— Русская шлюха! — в сердцах произнес рассерженный Пауль и всем телом плюхнулся обратно на лавку, едва не опрокинув ее.
Гейне проводил глазами ушедшую связную и, вдохнув оставшийся шлейф дамских духов, вдруг осознал, что помнит его. В сердце кольнуло, и колючая волна прошла по телу от плеч до затылка.
— Эти духи! — подумал он, и воспоминания прошлого встали перед его внутренним взором так ярко, точно все было только вчера.
Воздух был наполнен сладким ядом любовных томлений. Так во всяком случае казалось Демьянову.
Он злился на себя, проклинал свою слабохарактерность и мягкотелость, но ничего поделать не мог. Чувства, переполнявшие его естество, были выше рациональности, логики и здравого смысла. Татьяна Березанцева целиком поглотила его мысли. При встрече с ней сердце начинало учащенно биться, и во рту от приливавшей в тот момент к голове крови появлялся горячий солоноватый привкус.
Признаться, что это любовь, Александру не позволяли гордость и сама Татьяна, по-прежнему держащая его на расстоянии делового общения. Любая его попытка изменить такое положение вызывала язвительные комментарии, сопровождаемые насмешливым взглядом ее прекрасных, зеленых с поволокой глаз. Проще всего в этой ситуации было бы попросить руководство заменить ему напарницу, сославшись на несхожесть характеров, но Демьянов тянул время и не делал этого, пока не понял, что не сделает этого никогда.
В заранее оговоренный с руководством операции день Демьянов и Березанцева в качестве счастливой супружеской пары стояли перед изъеденной короедом дверью, за которой находилось помещение, вот уже десяток лет служившее квартирой поэта Бориса Александровича Садовского — для многих оставшихся почитателей идола и иконы безвозвратно ушедшего Серебряного века. Нельзя сказать, чтобы Демьянов совсем не волновался перед этой встречей. В юности он тоже считал себя одним из поклонников поэта и учил его стихи наизусть. Со временем увлечение прошло, но уважение к большому таланту осталось.
Татьяне было проще. Она не понимала поэзии Садовского, считая ее скучной и неинтересной рядовой графоманией начала века, о чем безапелляционно сообщила «мужу». Демьянов не стал переубеждать «жену», попросив лишь сдерживать себя в разговоре с больным стариком. Татьяна снисходительно улыбнулась. Всем своим видом она говорила, что в состоянии не смешивать работу и чувства!
Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял профессор Сидоров. Как всегда, лохматый, похожий на большого птенца экзотической птицы.
— Пришли? — спросил он шепотом. — Прекрасно. Все уже собрались!
Он сделал пригласительный жест, но тут же прикрыл дверь и бросил смущенный взгляд на Березанцеву.
— Признаться, Борис Александрович, как бы это сказать… недолюбливает женщин. Особенно незнакомых. Так что, Танечка, вы уж постарайтесь произвести на него благоприятное впечатление!
Березанцева понимающе кивнула и мягко положила ладонь на руку профессора:
— Хорошо, Алексей Алексеевич. Я постараюсь.
— Отлично! — облегченно выдохнул Сидоров и, вновь распахнув дверь, пропустил молодых людей внутрь.
— Демьянов? Вот уж не думала, что вы тоже увлекаетесь спиритизмом?
Игривый женский голос заставил Александра вздрогнуть. Цветастая занавеска, отделявшая прихожую от остального помещения, была распахнута наполовину. В проеме стояла Ольга Буденная, с плутовской усмешкой на лице. Яркая брюнетка, с чем-то неуловимо цыганским в прекрасном облике, была не только женой легендарного маршала, но и оперной примой Большого театра, обладавшей неподдельным шармом, королевской грацией и невероятным сумасбродством. В то время когда многие из властей предержащих, хотя бы на людях, предпочитали скромность, дабы роскошью не мозолить глаза, Буденная, обожавшая драгоценности, славу и собственную певческую карьеру, демонстративно не собиралась менять свои богемные привычки.
Не дожидаясь ответа, она довольно фривольно обняла Демьянова за плечи, прижавшись щекой к его щеке. Изобразив что-то вроде дружеского поцелуя, Ольга бросила колючий, по-женски ревнивый взгляд на спутницу Александра:
— А это кто с вами?
Демьянов отвел глаза в сторону.
— Это — моя жена, — произнес он смущенно.
— Демьянов, — с напускным ужасом воскликнула Буденная, — противный мальчик! Оказывается, вы женаты!
Буденная сделала обиженное лицо, но тут же, вспомнив что-то, по ее мнению, более важное, легкомысленно забыла о роли капризной девочки.
— Сашенька, голубчик, мне надо с вами поговорить!
— О чем угодно, Ольга Стефановна!
Красавица зачем-то понизила голос и, почти прислонившись к уху Демьянова, прошептала:
— У моей кузины, Марии, на следующей неделе день рождения. Я хочу подарить ей что-то вроде того бриллиантового колье, что вы показывали мне третьего дня.
Демьянов улыбнулся и галантно поцеловал даме руку.
— Я понял! Завтра оно будет у вас, драгоценная Ольга Стефановна!
— Вы душка, Саша! Знаете, сегодня здесь Ашхен Туманян, жена наркома внешней торговли Анастаса Микояна. Я обязательно должна вас познакомить!
Оглянувшись, она вновь понизила голос до шепота:
— Имейте в виду, старуха утверждает, что страдает тугоухостью, однако не слишком доверяйте ей. Когда надо, она слышит лучше нас с вами!
Профессор Сидоров удивленно пригладил свою жидкую эспаньолку:
— Разве она старуха?
— Конечно. Ей уже за сорок!
Из-за занавески выглянула лоснящаяся от избытка бриллиантина голова молодого человека. Лицо выглядело слащавым и капризным. Демьянову даже показалось, что брови его были выщипаны, а глаза подведены черной тушью.
— Оля, ты скоро?
— Иду, пупсик! — помахала она рукой. — Так я надеюсь на вас, Сашенька?
— Ольга Стефановна! — укоризненно покачал головой Александр. — Когда я вас подводил?
Буденная довольно фыркнула, еще раз оценивающе-ревниво оглядела Березанцеву и исчезла за занавеской. Березанцева многозначительно посмотрела на мужа, словно ожидая каких-то слов оправдания, но тот только смущенно шмыгнул носом и отвернулся.
— Прошу вас, господа! — разряжая возникшее напряжение, громко произнес Сидоров и, полностью распахнув занавеску, пригласил «молодоженов» в комнату.
Помещение, занимаемое четой Садовского — Воскобойниковой, оказалось совсем не маленьким. При желании здесь легко могли бы разместиться городская библиотека средней руки или пункт приема стеклотары, но вот для проживания людей она подходила весьма условно. Куски отвалившейся штукатурки, плесень и полное отсутствие элементарных удобств немного скрадывались завезенной жильцами в сырой подвал старинной мебелью и побитыми молью коврами, но по-настоящему ничего не решали. В таком месте и умирать было несладко, а уж жить и подавно.
Впрочем, была здесь одна примета новой жизни, которая глубоко поражала неподготовленного посетителя. В углу комнаты, на миниатюрной жардиньерке с высокими резными ножками, вместо вазы с цветами стоял радиоприемник. Настоящий всеволновый супергетеродин со встроенным динамиком! Большая редкость в домах куда более успешных и обеспеченных людей. Местная легенда уверяла, что радио было установлено по личному указанию товарища Сталина, который якобы тоже являлся давним поклонником творчества Бориса Садовского.
В полутемной комнате, слабо освещенной керосиновой лампой под зеленым абажуром, находилось около десятка разношерстно одетых людей.
Шестеро из них сидели за большим обеденным столом. На столе лежали атрибуты спиритического сеанса: бумага, карандаши, доска Уиджи с нанесенными по кругу буквами русского алфавита и блюдце со стрелкой из черной бумаги на одном из краев.
Воскобойникова, заметив вновь вошедших, осторожно встала из-за стола и, крадучись, приблизилась к Сидорову.
— Алексей Алексеевич, кто наши гости? Вы же знаете — духи не любят случайности. Любые изменения в постоянном составе кружка могут тормозить явления или вообще изменить их характер!
Профессор сделал умильное лицо и галантно поцеловал даме ручку.
— Не извольте беспокоиться, дражайшая Надежда Ивановна. Господина Демьянова пригласил сам Борис Александрович. Что же касается Татьяны Березанцевой, то эта милая девушка — его жена. Не мог же я, в самом деле, разлучить их в медовый месяц?
Воскобойникова сухо кивнула Демьянову, а Березанцевой — напротив, приветливо улыбнулась и протянула руку для рукопожатия.
— Скажите, душечка, профессор Борис Александрович Березанцев…
— Мой отец, — немного смущенно ответила Таня.
Лицо Воскобойниковой озарилось внутренним светом.
— Значит, — воскликнула она, захлебываясь от нахлынувших чувств, — Ольга Петровна Березанцева — ваша матушка?!
Не дав девушке ответить, Воскобойникова схватила ее за руку и потащила за собой, нарушая обязательную на сеансе медитативную тишину.
— Господа, соблаговолите — эта девушка — дочь Великой посвященной Ольги Березанцевой, вошедшей в сферу Розенкрейцеров!
Нельзя сказать, что эта новость вызвала какое-то особое ликование у членов кружка спиритов, но все они, как по команде, стали дружно переглядываться и удовлетворенно кивать головами.
Воскобойникова вдруг замерла на полуслове и бросила на Березанцеву загадочный взгляд:
— Мы встречались с вашей матушкой у статс-фрейлины Юлии Николаевны Данзас, с ней была девочка-медиум. Скажите, это были вы?
Березанцева ответила ей с лукавой улыбкой:
— Это было так давно!
Воскобойникова зашлась от восторга.
— Господа, вы слышали? Эта девочка — ученица Великой матери Анастасии Теодориди, ее способности медиума превосходят все, что мы видели или слышали ранее!
Члены кружка на этот раз проявили куда больший энтузиазм. К Татьяне подошла какая-то длинноносая старуха в старомодном капоре с траурной вуалью, прикрывавшей только лоб и половину глаз.
— Вы знаете, дорогая, — произнесла она, кивая и шамкая беззубым ртом, — мы вызывали духов, которые говорили, что дух Ленина в загробном мире кается в совершенных им на земле грехах!
Воскобойникова ревниво отстранила полусумасшедшую баронессу от Березанцевой и вновь обратилась к собравшимся:
— Друзья! Думаю, очевидно, что место нашей гостьи не за столом, а в кресле посредника!
Надежда Ивановна подошла к ширме, отделявшей экстрасенса от остальных спиритистов и торжественным жестом пригласила девушку на старый потертый венский стул, гордо именуемый креслом.
— Quel plaisir et quelle joie de vous accueillir chez moi![24] — произнесла она на хорошем французском. И добавила, уже по-русски: — В этом кресле давно уже не было настоящего медиума!
Татьяна какое-то время пребывала в глубоких раздумьях, словно не замечая десятков заинтересованных глаз, направленных на нее. Наконец, надменно усмехнувшись, она величественно, словно принимая почести, прошла на предложенное ей место, оставив ошарашенных произошедшим Демьянова и Сидорова молча переглядываться между собой.
Глебов оседлал табурет и принялся крутить ручку регулятора радиоприемника. В ту же секунду помещение наполнилось режущими слух звуками, инфернальным треском и пронзительным визгом. Василий Петрович быстро нашел нужную волну. «Минорный свинг» Джанго Рейнхардта и последующие за ним композиции, кажется, совсем не подходили к проводимому мероприятию, тем не менее все его участники за столом дружно взялись за руки и некоторое время пребывали в глубоком медитативном состоянии. Знал бы Великий Джанго, для каких необычных дел использовали его музыку, наверное, сильно бы удивился!
Удивительным образом все получилось! Шесть спиритистов за столом медленно и осторожно наложили пальцы рук на фарфоровое блюдце, и оно вдруг начало хаотично двигаться по доске Уиджи. Мадам Воскобойникова с апломбом плохого актера замогильным голосом произнесла:
— Мы призываем тех, кто хочет с нами говорить. Придите в мирном настроении и дайте нам знак вашего присутствия.
Блюдце на некоторое время замерло и стояло неподвижно, но вдруг сдвинулось с места, указав черной стрелкой на слово «Да».
— Дух! Можете ли вы дать знак своего присутствия?
Блюдце снова остановилось на слове «Да».
— Как вас зовут?
Блюдце опять двинулось по кругу, но на этот раз скорость его вращения увеличилась. Контактеры едва поспевали за ним и растерянно переглядывались между собой. Неожиданно из-за ширмы донесся высокий, слегка дребезжащий мужской голос:
— Ты знаешь меня. Я — Распутин!
Глаза Воскобойниковой округлились, словно готовы были выскочить из глазниц. Губы задрожали. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.
— Отец! Это правда ты?
Из-за ширмы послышалась грубая ругань.
— Дура баба. Я это! Сколь говорить еще?
Воскобойникова растерянно переглянулась с остальными участниками и осторожно спросила, не отводя глаз от блюдца:
— Григорий Ефимович, можешь ли ты рассказать, что ждет нас впереди?
Блюдце «молчало», оставаясь неподвижным, зато из-за ширмы вновь донеслось ворчливое:
— Это кого — вас? Очень много умных развелось, а веры-то нет! Перемена центра из мира Земли в мир эфира заставила меня многое понять в связях между мирами. Тяжела была та задача, которую возложил на меня Отец Создатель, да, не всегда приходит человек в тело для исполнения Его велений в полном вооружении своих знаний.
— Скажи, что нужно сделать для спасения? — не выдержала Воскобойникова.
— Это просто. Надо взять мой крест на свои плечи…
Из-за ширмы послышался ехидный, каркающий смешок. Сидоров осторожно дернул завороженно застывшего Демьянова за рукав пиджака и прошептал на ухо:
— Кажется, Григорий Ефимович за двадцать с лишним лет пребывания на том свете закончил теософский факультет университета! Пойдемте, Садовской ждет.
Он кивнул в сторону желчного старика в инвалидной коляске, держащегося в стороне от собравшихся и внимательно смотревшего на них. Демьянов с волнением на лице подошел к Садовскому. Поэт встретил его с любезной, но холодной улыбкой.
— Борис Александрович, — произнес Сидоров, указывая рукой на молодого человека, — позвольте представить Александра Демьянова. Я говорил вам о нем третьего дня.
— Как же, помню. Рад знакомству, молодой человек! Дом поэта всегда открыт для новых друзей, даже если мой дом — лачуга, подобная этой!
Демьянов с благодарностью пожал поэту протянутую руку:
— Борис Александрович, я ваш давний и преданный поклонник!
Садовской невесело усмехнулся:
— Вот как? Неужели молодежь еще помнит меня?
Демьянов протестующе замахал руками и с чувством продекламировал:
Лицо Садовского прояснилось, и на глазах выступили слезы сентиментального удовольствия. Он выглядел сомлевшим и расслабленным. Очевидно, что этот неожиданный экспромт молодого человека растопил ледок недоверия в сердце старого поэта.
— Вы хорошо декламируете. Вижу истинного дворянина и убежденного монархиста. Знаете, вы похожи на свою матушку!
Сзади тихо, как тень, подошел Глебов и молча протянул Демьянову руку, смерив его при этом недоверчивым, колючим взглядом.
— О чем речь?
— Рассказываю, что в прошлом был поклонником матушки господина Демьянова. — Поэт вздохнул и мечтательно закатил глаза: — Мария Николаевна — фрейлина двора. Первая красавица Санкт-Петербурга! Обожал ее безумно, но, как понимаете, чисто платонически!
Садовской еще раз вздохнул, болезненно улыбнулся и с ненавистью посмотрел на коляску, в которой сидел. В этом коротком взгляде отразилась вся его обида и презрение к окружающему миру. Быстро взяв себя в руки, он вернул благодушное выражение лица и как бы невзначай спросил Демьянова:
— Что сталось с вашей матушкой? Она жива?
— Она со мной. В Москве.
— Вот как! Хотелось бы мне ее увидеть!
…Время шло. В лампе с зеленым абажуром кончился керосин. Глебов принес другую, с синим. Демьянов и Садовской о чем-то увлеченно беседовали. Бесконечно долгий спиритический сеанс, казалось, не собирался заканчиваться. Вспотевшая Воскобойникова едва успевала записывать в протокол удивительные откровения посетившего их старца Григория, остальные спиритисты, закатив глаза, сидели за столом, взявшись за руки. Зрители зачарованно молчали. В старинных напольных часах ударили куранты. Стрелки показывали половину второго ночи. Пора было завершать сеанс.
— Есть ли что-то, что отец хочет сказать, прежде чем мы закончим?
— Я устал. Спать хочу! — донеслись из-за ширмы резкие слова покойного старца.
— Ты готов уйти, Григорий Ефимович? — не унималась Воскобойникова.
Ширма буквально затряслась от негодующего гласа Распутина:
— Экая ты все же глупая баба! Надоела!
Надежда Ивановна пропустила мимо ушей нарочитую грубость бестелесного духа, столь похожую на живую сущность незабвенного Григория Ефимовича.
— Мир тебе, отец. Мы попрощаемся с тобой!
Лицо Воскобойниковой было возвышенно-печальным — казалось, она готова была снова и снова прощаться со своим кумиром и не отпускать его, но тут из-за ширмы вышла уставшая Татьяна и произнесла своим обычным голосом:
— Он ушел.
Воскобойникова застыла на месте, почувствовав вдруг глубокое эмоциональное опустошение. Словно кто-то вдруг выключил тумблер в ее голове. Очевидно, примешивалась к этому чувству и легкая обида. Но в конце концов человек, общающийся с духами, должен быть готов к подобному повороту. Духи — не люди. Никто из смертных не знает их истинной природы, подлинных мотивов и настоящих желаний. А значит, и понять их поведение в каждый конкретный момент общения человеку не дано самой природой. Воскобойникова, как опытный контактер, быстро справилась со своими растрепанными чувствами.
— В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его[25]! — воскликнула она и, разложив на столе протоколы спиритического сеанса, начала собирать подписи у присутствующих.
В этот момент к народу, столпившемуся у стола, присоединились Садовской, Глебов, Сидоров и Демьянов. Заметив мужа, Воскобойникова довольно бесцеремонно, как закадычную подругу, схватила Татьяну за плечи и подвела к поэту.
— Как все прошло? — спросил он у жены.
— Это было незабываемо! Какая сила! Какой холод в груди, тяжесть и тревога на душе! У меня, кажется, до сих пор волосы дыбом стоят!
Садовской, улыбаясь, бросил на Демьянова ироничный взгляд:
— Ваша восхитительная жена, кажется, произвела на всех неизгладимое впечатление.
— Признаться, на меня тоже! — ответил тот с озадаченной ухмылкой.
— Как, вы не знали о талантах собственной жены? — всплеснула руками Воскобойникова. — Может, вы также не верите в спиритизм?
Демьянов смущенно хмыкнул:
— Никогда не задавался подобным вопросом.
— Главный вопрос — может ли дух общаться с человеком, то есть может ли он меняться с нами мыслями? — вступила в разговор Березанцева, мягко взяв мужа под руку и нежно прижавшись щекой к его плечу.
Александр глубоко вздохнул и сделал попытку еще теснее прижаться к девушке, но Татьяна незаметно и больно ущипнула его за бок.
— Ой! — тихо прошипел Демьянов, возвращая прежнюю дистанцию.
— И какой же ваш ответ, душечка? Могут или нет? — задал вопрос Садовской, наблюдавший за молодой парой с какой-то болезненной усмешкой на сером иссохшем лице.
— Почему же нет? Кто такой человек, как не дух, заключенный в теле? Отчего же свободный дух не может сообщаться с плененным, как свободный человек с человеком, закованным в цепи?
— Прекрасный ответ! — согласно закивала головой Воскобойникова. — Милая Танечка, вы просто прелесть что такое!
…Час спустя, когда все гости покинули гостеприимную квартиру, Садовской и Глебов сидели и пили чай с вишневым вареньем. Кроме них в комнате оставалась только Воскобойникова, которая, сидя за ломберным столиком, раскладывала старинную «Головоломку». Пасьянс никак не хотел сходиться. Воскобойникова раздраженно сбросила карты и, посмотрев на часы, устало потянулась.
— Господа, не пора ли почивать?
— Конечно, Наденька. Ты иди. Мы с Василием Петровичем допьем чай и тоже разойдемся.
Поэт был непривычно тих и задумчив.
— Как вам этот Демьянов? — спросил Глебов, зачем-то кивнув на входную дверь.
Садовской неопределенно пожал плечами:
— Мне он понравился. Хороший юноша. Не производит впечатления человека большого ума, зато, судя по всему, ловок, предприимчив и обладает нужными связями, а нам большего и не нужно. Думать и без него есть кому.
Глебов несогласно скривил лицо. Его отчего-то терзали сомнения.
— И все же мы, по сути, ничего о нем не знаем. Хорошо бы проверить, что он за птица.
Садовской выразительно зевнул и поспешно перекрестил рот.
— Вот вы и займитесь, любезный господин председатель. Прямо с утра, не откладывая в долгий ящик.
— Хорошо. У меня есть одна идея…
Садовской, не дослушав, похлопал Глебова по руке:
— Завтра. Все завтра!
Предрассветная Москва пахла ночной свежестью и отчего-то свежескошенным сеном и парным молоком. Вечерний зной растворился в туманном закате прошедшего дня, а жара дня грядущего еще где-то грезилась за узкой полоской грязно-розового света на самом краю горизонта. Впрочем, повторится ли пекло снова, являлось вопросом досужих дискуссий, в то время как Центральный институт погоды прогнозировал, что после аномальной жары столицу ждут такие же аномальные холода и начнутся они буквально завтра! Подобный прогноз публиковался в прессе изо дня в день в течение недели и никак не влиял на погоду в городе. Это давало повод особо наблюдательным москвичам предполагать, что синоптики основывали свои прогнозы по старинному, как сам мир, гаданию на ромашке!
Никакой городской транспорт уже — или, учитывая раннее время, еще — не ходил, и Таня с Александром были вынуждены идти шесть километров по ночному городу. Впрочем, времена, когда такая прогулка могла стоить человеку потери денег, здоровья или самой жизни, давно канули в лету. Теперь Москва была, наверное, одним из самых безопасных городов мира, и влюбленные парочки охотно пользовались этим обстоятельством. Конечно, все развлекательное и увеселительное было закрыто до утра, даже фонари городского освещения горели не везде, зато присутствовали в сердце щемящее наслаждение и восторг от возможности идти куда глаза глядят, рука об руку с дорогим человеком по пустынным улицам и вдыхать ароматы спящего мегаполиса. Впрочем, стоит отметить, что запахи пролетарских Хамовников не представляли собой ничего прекрасного и романтичного.
С улицы Льва Толстого и Теплого переулка несло сладким до приторности духом брожения, здесь головокружительно пахло хмелем и пивом. На Саввинской набережной устойчиво держалось зловоние от находящейся там ситценабивной и красильной фабрики. Воздух был наполнен смрадом выгребной ямы. В тот момент здесь воняло тухлятиной и мочой. Местные утверждали, что так пах краситель индиго.
А от улицы Усачева до Плющихи нос случайного прохожего мог уловить целый букет неаппетитных ароматов. Были здесь запахи плавленого стеарина, ацетона, серы и различных масел, используемых на заводе «Каучук» для производства различных резинотехнических изделий.
Зато на Арбате царило умиротворяющее благоухание. Вся улица и прилегающие переулки находились под пристальным и неустанным надзором НКВД. Правительственная трасса, по которой товарищ Сталин ездил из Кунцево в Кремль, и не могла быть иной. И пах Арбат соответственно. Если не духами Inconnu от Houbigant или Rue de la Paix от Guerlain, то «Шипром» и «Звездочкой» от «Новой Зари» обязательно.
На Арбате не было ни заводов, ни фабрик. Не было кустарных артелей. Не работали кооперативы, последний из которых под названием «Московское объединение» в 1930 году был закрыт, а здание переделано и отдано под знаменитый «Торгсин». Не было здесь никаких грязных производств. Вообще никаких! Только магазины, парикмахерские, гостиницы и рестораны.
Выделялся разве что построенный в тридцать втором году на месте старой церкви Бориса и Глеба огромный арбатский рынок под стеклянной крышей на массивных деревянных арках. Занимал он в общей сложности целых семьсот квадратных метров и пах как любой рынок, торговавший сельскохозяйственной продукцией. Запах этот поднимал у прохожих настроение и возбуждал аппетит даже ночью, будучи закрытым, ибо, кажется, не спал никогда!
Рядом с рынком находился «Художественный электро-театр», один из первых московских кинотеатров, который со временем потерял вторую часть своего названия и остался просто «Художественным». Недалеко находилась станция метро «Арбатская», ради вестибюля которой разобрали по кирпичику еще один храм, церковь святителя Тихона Амафунтского. Храм не просто снесли, а переработали. Для этого в самой церкви был устроен небольшой бетонный заводик. Песок брали прямо из траншей, на камень шли церковные стены, подвозили лишь цемент. Так благодаря камнедробилке культовое здание превратилось в новую станцию метрополитена. Хорошо это или плохо? С одной стороны, Москва безвозвратно потеряла очередной объект культурного и исторического наследия, а с другой — без метро город захлебнулся бы в транспортном коллапсе в самой недалекой перспективе. В результате рациональность победила культ, а миллионы москвичей и гостей столицы от этого только выиграли!
Почти два часа Демьянов и Березанцева брели по спящему городу. Одни улицы сменяли другие. После Арбатской площади начались Кисловские переулки и улица Герцена, от которой до Брюсова переулка было рукой подать. Ночная прогулка неумолимо приближалась к концу. Все это время молодые люди почти не разговаривали. Демьянов шел сзади, держась на расстоянии пары шагов. Он слышал ровное и спокойное дыхание Тани, ощущал соблазнительный, сладкий и теплый аромат ее духов и мучительно искал предлог для дружелюбного или хотя бы миролюбивого разговора, но словно гири висели у него на языке, да и девушка не стремилась к доверительной беседе, отделываясь короткими фразами, не предполагавшими продолжения.
Наконец Демьянов не выдержал:
— Скажите по-товарищески, Таня, что это было? Только честно!
Березанцева обернулась и бросила на Демьянова удивленный взгляд:
— О чем вы? Не понимаю!
— О спиритическом сеансе.
Девушка загадочно улыбнулась:
— Давайте будем считать это сценическим этюдом!
Но Демьянова ее ответ не устроил.
— Вы правда медиум?
— Ничуть не бывало. Эти люди хотели обмануться — и обманулись. Я лишь подыграла их желаниям.
— Откуда тогда у вас столько познаний в столь специфической теме?
Таня остановилась и посмотрела на Демьянова своими большими грустными глазами.
— Они не во всем не правы. Моя мать действительно та, о которой говорила мадам Воскобойникова. — Березанцева невесело рассмеялась. — Мое детство прошло в тени легенд, окружавших мою высокодуховную родительницу.
Демьянов понимающе покачал головой:
— У вас, видимо, не очень хорошие отношения с матушкой?
Березанцева нахмурила брови:
— У меня? Никаких! Как себя помню, я видела в доме Великих магов и знаменитых парапсихологов, эзотериков всех мастей и пророков в своем отечестве. По ночам у нас проводились сеансы телекинеза и психокинеза. Мама наслаждалась всем этим до самоотречения, до беспамятства!
— А что потом?
— В какой-то момент она просто оставила нас с братом на попечение отца и уехала в Одессу, к «Великой матери» Анастасии Теодориди, заявив, что в прошлых воплощениях они были с ней в одном храме и теперь пришло время им воссоединиться!
Березанцева произнесла это с сарказмом в голосе. Очевидно, что боль, причиненная в детстве, с тех пор так и не утихла. Демьянов испытал в душе чувства, близкие к сочувствию и жалости, к этой язвительной и надменной женщине, благодаря случаю и руководству НКВД назначенной ему в жены.
— И вы не знаете, что с ней сталось?
— Понятия не имею.
Березанцева безразлично пожала плечами и остановилась около парадного подъезда красивого здания.
— Мы пришли!
Демьянов недоуменно огляделся. Оказывается, за разговором они незаметно для него оказались в Брюсовом переулке.
— Папа не спит, — кивнула девушка на два горящих окна на втором этаже. — Устали? Пойдемте, напою вас горячим чаем.
Предложение оказалось столь неожиданным, что Демьянов опешил.
— Как можно? — пролепетал он испуганно. — Так поздно!
Березанцева с иронией улыбнулась и распахнула дверь подъезда:
— Помнится, на квартире Садовского вы были куда решительнее!
Демьянов невольно покраснел.
— Все же поздно!
— Скорее рано.
Девушка решительно взяла Александра за руку и почти силой втащила в подъезд.
— Идите смело. Во-первых, папе вы почему-то понравились. А во-вторых, кто-то должен рассказать обеспокоенному отцу, что его любимая дочь была под охраной благородного рыцаря.
Молчаливый унтер-офицер в форме обершарфюрера СС завел «инженера» в маленькую комнату на втором этаже здания и, не произнеся ни слова, вышел, плотно затворив за собой дверь. Демьянов осмотрелся. Комната была почти пуста. Только стул и старая школьная парта у двери запасного выхода, ведущего неизвестно куда. Зато на крючке для одежды висели сразу два пистолета-пулемета MP-40, а к боковому наличнику двери был прислонен карабин 98k, весьма вероятно, с полной обоймой. Гейне внутренне усмехнулся такой незамысловатой провокации.
«— Очередная проверка, — подумал он. — Отчего так наивно? Или предлагают сразу покончить с собой? Глупо! Видимо, что-то придумали. Главное, не сорваться сейчас! Терпеть и ждать. Игра только началась».
На парте лежал обрывок старой газеты Völkischer Beobachter[26] за 5 августа 1941 года. Демьянов, чтобы как-то скоротать время, пробежал глазами статью нацистского пропагандиста, не имеющую начала и конца. Речь, судя по всему, шла об одном из многочисленных концентрационных лагерей, устроенных фашистами на наших оккупированных территориях.
«…Нам бросилась в глаза смесь наций, настоящий людской зверинец невероятной пестроты… — писал немецкий журналист. — Это является как бы частью многообразия огромного государства большевиков и смеси его народов, рас, сосредоточения низменного человечества, настоящих подонков человечества, того, что нужно Сталину».
Читать дальше Демьянов не стал и положил газету обратно, лег на сиденье старой парты, на которой чья-то неравнодушная и твердая рука вырезала перочинным ножом: «Солоха дура».
Разведчик даже не успел подумать о сложных отношениях автора данного эмоционального дендроглифа и безвестной Солохи, как входная дверь с треском распахнулась и в комнату ворвался толстый лысый старик в форме полковника царской армии.
— Ты чего здесь развалился, сволочь? — с места в карьер заорал тот, брызжа слюной ярости. — Я спрашиваю, почему ты развалился тут, как собака, среди оружия? Диверсант? Партизан? Кто ты?
Демьянов сел и с любопытством посмотрел на «ряженого клоуна».
— Инженер, — спокойно ответил он.
Спокойствие молодого человека еще больше распалило старика.
— А скажи мне, инженер, ты же с той стороны? Почему ты до сих пор не убил Сталина?
— Я?
— Да. Лично ты, мерзавец.
Демьянов поднялся с места и бесстрастно развел руками:
— Наверное, потому же, почему этого не сделали вы с этой стороны. Не смог.
Старик сжал кулаки и, потрясая ими перед лицом Гейне буквально заверещал высоким фальцетом:
— Как смеешь так разговаривать с полковником? Я вздерну тебя на крыльце!
Нервы разведчика поистине были выкованы из стали. Он просто подошел к белогвардейцу вплотную и, не меняя интонации, произнес:
— Послушайте, любезнейший. Умерьте свой пыл. Вы разговариваете со столбовым дворянином, который, в отличие от вас, не просиживал штаны в берлинских пивных, а все это время боролся с большевиками в их логове!
— Что?!
Пообещать какие-то дополнительные кары для противника старик просто не успел, так как дверь черного хода неожиданно отворилась, и в комнату вошли два эсэсовца. Тот, что постарше, был в чине гауптштурмфюрера, молодой — унтерштурмфюрера. При виде немецких офицеров с полковником произошли разительные перемены. Он вдруг как-то поник. Кажется, стал ниже ростом и даже похудел. Его лысина покрылась испариной, а глаза засветились собачей преданностью.
— Господин Жарков, — ласково выговорил по-русски гауптштурмфюрер, — можете быть свободны.
Полковник вытянулся в струнку и, чеканя шаг, молча удалился, даже не взглянув на своего оппонента. Гауптштурмфюрер проводил его ироничным взглядом и повернулся лицом к Гейне:
— Господин Демьянов, прошу за мной!
Эсесовец любезно показал рукой на открытую дверь. Гейне настороженно переступил порог комнаты и с удивлением увидел стол, сервированный для роскошного ужина. Гауптштурмфюрер при этом был самим олицетворением радушия.
— Господин Демьянов, — воскликнул он, улыбаясь, — мы связались с Берлином. Там вас прекрасно характеризуют. Отчего вы умолчали, что являетесь агентом нашей разведки?
Гейне выглядел смущенным:
— По сути, все это время мне некому было об этом сказать.
— Понимаю! В таком случае прошу к столу, господин Александр, коньяк, водочка!
Гауптштурмфюрер широким жестом обвел рукой обеденный стол. Унтерштурмфюрер услужливо откупорил бутылку немецкого картофельного шнапса и до краев наполнил хрустальные рюмки.
— За успех! — торжественно произнес гауптштурмфюрер. — Будем вместе работать! Некоторое время, господин Александр, вам придется побыть в концлагере. Прошу понять. Это необходимо. Мы отправим вас туда утром, а пока давайте ужинать, и вы нам коротко расскажете об организации «Престол». Не буду скрывать, нас она очень заинтересовала!
Осень брала свое старательно, как хозяин, вернувшийся в дом после длительного отсутствия и заметивший вдруг, что все в доме за время его путешествия поменялось не в лучшую сторону. Осень — время серьезное. Шутить не любит. Это весна может спешить или опаздывать, а лето может вообще не прийти. Осень всегда приходит вовремя и неумолимо предъявляет свои права на природу вне зависимости, нравится это кому-то или нет.
Как и большинство людей, проведших свое детство на юге, стремительную и холодную северную осень Демьянов не любил. Он никогда не понимал, что может быть прекрасного в низком холодном небе, висящем над головой, в серых обложных облаках, то и дело проливающихся мелким противным дождем, в промозглом воздухе, в грязи и слякоти, преображающих все до неузнаваемости. Осень была ему чужда и враждебна. Но теперь все было иначе. Словно глаза пробудились от долгой спячки. Для себя он открыл золотую осень средней полосы! Открыл и удивился, как раньше не замечал, что это просто красиво!
Любование падающими осенними листьями японцы называют «момидзи» и по красоте приравнивают к традиции весеннего «ханами», знаменитого цветения сакуры.
Демьянов вдруг осознал, что начал понимать японцев. В осеннем шелесте листопада чудилось ему теперь что-то сдержанно-величавое и одновременно до слез печальное. Иной раз это был Offertorium из реквиема Иоанна Окегема, а в следующий — «Осенний вальс» Шопена. Он слушал прекрасную музыку, звучащую в душе, и счастливая улыбка не сходила с его лица.
Все это случилось потому, что рядом была она! И осень, и непогода, и музыка листопада — словом, все, что теперь приносило ему радость, было связанно с ней, с девушкой его мечты. Чудесной и неповторимой Танечкой Березанцевой. Кто-то сказал, что когда в сердце рождается любовь, то и осень наполняется яркими красками — и тогда вместо дождя замечаешь вокруг себя только разноцветные зонтики! Демьянов и Березанцева, кажется, сами не заметили, когда их отношения перешли от холодной враждебности к пылкой страсти.
Ведь безразличие бесстрастно, а чувства, какими бы они ни были, предполагают интерес. Если один человек раздражает и бесит другого, значит, по какой-то причине не выходит из головы, и тогда на смену враждебности легко приходит увлеченность и потребность к общению. А там один шаг до чувств иного уровня! Часто враг — это неверно оцененный друг, а соперник — потенциальный объект влюбленности. Саша Демьянов и Таня Березанцева своим примером лишь подтвердили эту старую, как сам мир, истину.
Взявшись за руки, они неспешно прогуливались по пустынным аллеям Новодевичьего кладбища, засыпанным пожухлыми, размокшими от ночного дождя осенними листьями. Денис Давыдов, Загоскин, Лажечников, Писемский — люди, не нуждавшиеся в представлении и после смерти, лежали рядом с никому не ведомой купчихой Бардыгиной и старой девой Надеждой Эзопиной, прожившей семь десятков лет и оставшейся в истории, выгравированной на могильном камне, просто дочерью титулярного советника.
С поэтом Плещеевым, историком Сергеем Соловьевым и философом Владимиром Соловьевым соседствовали почти забытый романист граф Салиас-де-Турнемир и совсем забытый драматург Николай Сушков. Смерть всех успокоила, но не уравняла.
Впрочем, когда-нибудь придет время, когда забудут всех. Пусть через сотню лет, пусть через тысячу, но все, послужившее источником их славы, канет в лету, исчезнет в бесконечности бытия, и сама память о тех людях сотрется или исказится до неузнаваемости. Видимо, таковы условия договора между жизнью и смертью. Джек Лондон как-то выразил свое удивление этим договором: «А ведь смерть добрая, — написал он, — только жизнь причиняет страдания. Но мы любим жизнь и ненавидим смерть. Это очень странно!»
— Гуляете, милостивые господа? — послышался за спиной высокий и резкий голос Глебова. — А я ведь к вам с приглашением. Борис Александрович и Надежда Ивановна нижайше просят к ним на чашку чая!
Взгляд старика, как, впрочем, всегда, был неприятно колючим и подозрительным. Демьянов и Березанцева переглянулись.
— Извольте! — кивнул Демьянов. — Рады составить компанию, уважаемый Василий Петрович! Правда, Танюша?
Вместо ответа Березанцева взяла «мужа» под руку и мило улыбнулась Глебову.
— Вот и прекрасно! Затейница Надежда Ивановна сегодня испекла восхитительные расстегайчики с вязигой!
В квартире Садовского пахло свежими пирогами, какими-то травами и церковным ладаном. Наличие этого запаха скоро разъяснилось. За столом помимо самого Садовского и его жены сидел незнакомый тучный поп лет шестидесяти с длинной седой бородой, спускавшейся у него до пояса. Но вот увидеть за столом еще и свою матушку Демьянов точно не ожидал.
— Мама, вы? — воскликнул он растерянно.
— Саша? — не меньше сына удивилась Мария Николаевна.
Садовской посмотрел на них с улыбкой.
— Неожиданная встреча! Благо представляться вам не надо.
Бывшая фрейлина императорского двора пропустила мимо ушей неловкую шутку старого поэта и вопросительно посмотрела на Березанцеву.
— Надеюсь, Саша, ты все же представишь мне свою спутницу?
— Как же так, любезная Мария Николаевна, — вступил в разговор Глебов, — вы не знакомы с женой своего сына?
— С женой? — переспросила мать у сына, нахмурив брови.
Демьянов хмыкнул с досады, но ответил спокойно, как о вещи, не стоящей того, чтобы ей придавать слишком большое значение.
— Мы недавно расписались. Мы не венчаны, а матушка слишком строгих правил, чтобы принять такой брак. Вот мы и скрыли от нее до поры…
— Это правда! — обиженно поджала губы Мария Николаевна. — Я не признаю брака, не освященного в церкви. Это не брак, а блуд! Есть правило, и не нам его менять.
Садовской энергично захлопал в ладоши:
— Так в чем же дело? Отец Евгений легко исправит это недоразумение. Не так ли, батюшка?
Отец Евгений, облив рясу сочной начинкой расстегая, посмотрел на собравшихся взглядом голодной собаки.
— Извольте, господа!
— А вы, молодые люди? — спросил Глебов, сверля их глазами.
Березанцева взяла руку Демьянова в свои ладони и ответила за обоих:
— Мы согласны!
В изрядно обветшавшем верхнем храме Преображения Господня отец Евгений в церковном облачении совершил над молодыми таинство венчания. В церкви присутствовали те же люди, что и в квартире Садовского, и еще две молчаливые, невесть откуда взявшиеся монахини неопределенного возраста. Хмурая Мария Николаевна держала икону, Глебов и Воскобойникова — венцы над головами молодоженов. Все произошло быстро и совершенно буднично, без полагающейся духовной благодати и благолепия. Зато Садовской закончил весьма формальное мероприятие своей зажигательной речью. Он выехал к амвону на своей коляске и, вытирая платком слезы сентиментального умиления, возгласил, а послушное эхо под куполом церкви вторило его словам:
— Господа, я счастлив, что в столь грозные времена родилась еще одна семья истинных патриотов, монархистов, верных идее возрождения Российской империи! Грядут перемены…
Садовской понизил голос и, обернувшись на Глебова, закончил:
— Василий Петрович получил весточку с той стороны.
Глебов деланно смутился и покачал головой:
— Уж не знаю, могу ли я сейчас говорить об этом?
— Говорите, говорите, Василий Петрович. Здесь все свои, — ободрил его Садовской.
— Престолонаследник, Великий князь Владимир Кирилович, пишет, что непобедимая германская армия скоро начнет войну с Советами. Он призывает к свержению большевистской власти и освобождению нашего Отечества от страшного ига коммунизма…
Садовской не выдержал и, издав то ли крик, то ли стон, начал громко декламировать стихи:
Со стороны это походило на дешевую антрепризу двух старых актеров-любителей. Глебов вдруг стал громко аплодировать, видимо на мгновение забыв, что находится в церкви.
— Браво! Браво русскому Орфею!
Садовской театрально поклонился присутствующим со своей коляски и с отеческой любовью посмотрел на Демьянова:
— Вот почему, дорогой Александр, я возлагаю на вас большие надежды! Вы молоды, энергичны и по-хорошему злы! Именно таким, как вы, предстоит принять знамя русской монархии из наших, увы, слабеющих рук!
Демьянов бросил на мать быстрый взгляд. Ее глаза были полны ужаса и гнева. Он поспешно отвернулся и, подстроившись под интонацию Садовского, ответил с пафосом, на который только был способен:
— Борис Александрович, я благодарен за слова и стихи! Смею заверить, вы не разочаруетесь во мне, оказав свое доверие! Я выполню задуманное, чего бы мне это ни стоило!
За его спиной послышался сдавленный стон его матери. Но присутствующие не обратили на него внимания или, возможно, сделали вид, что не обратили.
— Спаси Христос, юноша! — произнес поэт, подняв над собой граненый стакан, в народе именуемый «бухариком», наполненный багровым церковным кагором. — Ну а теперь, чего мы ждем? Горько!
Немногочисленные свидетели с энтузиазмом поддержали клич Садовского. Демьянов обнял Березанцеву за талию и крепко поцеловал в губы. Она ответила ему тем же, не оттолкнув и не отвернувшись. Мария Николаевна вышла из церкви, ни с кем не попрощавшись.
Коричневый «Опель Кадет» несся по дороге в сторону от Смоленска. В окне мелькали деревья, перелески и заснеженные поля. Стояли закопченные остовы разрушенных и сожженных строений. В сугробах по обеим сторонам дороги все еще находилось много разбитой техники. Танки, машины, артиллерия различного калибра. Вся техника была советской. Свою немцы давно уже вывезли.
В теплом салоне авто на заднем сиденье вместе с Демьяновым сидел мордатый рядовой эсэсовец и всю дорогу не сводил с него откровенно неприязненного взгляда. Спереди, рядом с водителем, сидел уже знакомый Гейне молодой унтерштурмфюрер Гюнтер. За всю дорогу они обменялись едва ли парой фраз. Демьянов с тревогой всматривался в окно и спрашивал себя: что пошло не так? Была ли в его действиях допущена ошибка? Если нет, то почему его везли в концлагерь? Почему интерес к нему проявила СД, а не абвер?
Наконец, почему на всех допросах никто толком не поинтересовался, что это за организация — «Престол», эмиссаром которой он представлялся. Каков ее состав, кто входит в ее руководство, наконец, каковы ее возможности? Ровным счетом ничего этого спрошено у него не было! Почему лагерь военнопленных? Проверка или провал? Если провал, то кто или что его выдало? Если проверка, то почему такая неуклюжая? И куда, в конце концов, едет машина?
Демьянов прислонился к окну, всматриваясь в дорогу. Перед переходом он основательно изучил карту Смоленска и неплохо разбирался на местности, но унылый, однообразный пейзаж за окном не давал возможности к чему-то привязаться для получения хоть какого-то ориентира. Судя по всему, машина двигалась по Витебскому шоссе куда-то на запад.
«Опель» подъехал к развилке. Старый покосившийся русский указатель с простреленным в нескольких местах щитом и надписью на нем: «Смоленск — 6 км. Красный Бор — 1 км». Рядом — новый шит, на котором написано по-немецки: «Внимание. Абверкоманда-103. Въезд строго по пропускам». Машина подъехала к шлагбауму. Тепло, по уставу, одетая охрана проверила пропуска и пропустила машину внутрь. Вновь развилка. Слева у леса стояли аккуратные домики бывших дач Смоленского облисполкома. Справа — концлагерь. Деревянные бараки за колючей проволокой. «Опель» свернул вправо. Гейне кое-что слышал об этом лагере еще в Москве, когда обсуждал с руководством операции варианты своего внедрения и легализации на территории, занятой противником. Присутствовал среди них, как один из нежелательных, и смоленский Дулаг 126.
20 июля 1941 года, когда войска генерала Лукина еще вели ожесточенные городские бои, немецким командованием оперативно был открыт лагерь военнопленных. Кровопролитные бои продолжались до 28 июля, когда немцы ввели в дело два свежих корпуса — в этих условиях защитникам города, так и не получившим резервов, пришлось оставить город. А фашистская «фабрика смерти» уже работала, как прекрасно отлаженный механизм швейцарских часов. Людям, волей счастливого случая получившим возможность бежать и добраться до своих, было что рассказать о ней.
Как только военнопленные попадали на территорию лагеря, прямо у ворот производился обыск, при котором изымались часы, бритвы, ножики, плащ-палатки, одеяла, вся хорошая обувь. После этого они без всякого учета загонялись в холодные раскрытые бараки, совершенно не приспособленные для жилья. Людей в них набивали настолько плотно, что выйти тому, кто вошел первым, не было никакой возможности. Земляной пол настолько был размешан, что ноги утопали в месиве до голенищ. Люди спали друг на друге в три яруса. А когда начались морозы, то спавшие внизу насмерть вмерзали в грязь.
Никакого освещения не было. Естественные надобности справляли здесь же. Ночью в бараках стоял смрад, стоны больных и раненых, которых было очень много, притом что медицинской помощи не оказывалось.
Больные тифом, дизентерией, раненые находились вместе со здоровыми, последние массово заражались от них.
В день умирало до трехсот человек. Каждое утро из всех бараков умерших, раздетых догола, вытаскивали во двор, где они валялись до тех пор, пока их не увозили специальные команды могильщиков. Хоронили тут же, за лагерем, в бесконечно длинной, напоминающей ров могиле, которую по мере заполнения трупами удлиняли еще больше. В конце концов она протянулась вдоль ограды лагеря длинной лентой. К январю немецкое командование навело относительный порядок в своем «хозяйстве», но жизнь и быт заключенных от того не сильно облегчились.
Лагерные охранники не собирались церемониться с новичком. Для них он был обычным заключенным, одним из десятков тысяч, проходивших через их руки. Сначала они загнали его в душевую, потом в «вошебойке» пропарили его одежду, но почти ничего из верхней одежды не вернули. Взамен выдали рваный ватник и стоптанные солдатские сапоги с оторванными каблуками. На его робкие протесты разразились нецензурной бранью и угрозами, но белый шарф, связанный женой, почему-то решили отдать. При этом говорили они по-русски. С первых шагов в лагере Гейне отметил для себя, что немцы здесь — только внешняя охрана, состоявшая из матерых эсэсовцев, а все комендантское управление и лагерная полиция состояли из славян и прибалтов. Особенно много было литовцев и украинцев, отличавшихся свирепостью и особой садистской жестокостью.
Полицейский — судя по акценту, эстонец — завел Гейне в барак и больно ударил резиновой дубинкой по спине.
— Двигай, не стой в дверях.
Гейне сделал шаг вперед и осмотрелся. Деревянный сарай был не утеплен. Без печей, полов и почти без потолков. Внутрь его легко проникала вода, снег и холодный зимний ветер. Людей было так много, что они невольно напоминали копошащихся на гниющем трупе опарышей. Но это были люди! Русские люди, низведенные фашистами до положения бессловесных скотов. Многим из них не хватило места на нарах, и они, словно звери, валялись прямо на полу. Среди них было много раненых и больных. Прямо у дверей лежал умирающий. Дверь на пружине била его по голове всякий раз, когда кто-нибудь входил в барак. Демьянов наклонился и попытался отодвинуть больного в сторону. Эстонец по-русски безразлично прокомментировал его усилия:
— Не тронь его. Все равно сегодня сдохнет.
Возмущение и ярость на короткий миг затуманили сознание Гейне. Он невольно сжал кулаки, но, сделав над собой усилие, сдержался. Гнев — проявление сильной душевной боли, за каждой сильной болью скрываются невыносимые переживания. Но русский разведчик Гейне не имел права на подобные проявления! Пусть на время, но его сердце должно было превратиться в камень.
Эстонец-полицейский, видимо, догадавшись, что творилось в душе заключенного, лишь криво ухмыльнулся и молча вышел из барака. В ту же минуту к Демьянову подскочил шустрый малый в простреленном в трех местах бушлате, из дырок которого торчали клоки грязной ваты.
— Ты кто? Откуда? Я Гришка Штырь, — представился он шепелявой скороговоркой. — Держись за меня — не пропадешь.
Не дождавшись ответа, Штырь только хмыкнул, оскалив рот с изрядным недостатком зубов, и нырнул куда-то в сторону ближайших нар. Проходящий мимо невысокий седой красноармеец с перевязанной рукой и в офицерского покроя гимнастерке, видневшейся из-под солдатской шинели с чужого плеча, словно случайно задел его плечом и, едва шевеля губами, прошептал:
— Не разговаривай с ним. Наседка. Провокатор.
Демьянов проводил «седого» долгим пристальным взглядом, словно хотел что-то спросить у него. Но «седой» так и не обернулся, и Демьянов отвел глаза в сторону. Напротив входа, перед глазами входящих в помещение висел плакат, растянутый на всю ширину барака. Плакат гласил: «Пленный, тебе трудно, но в этом виновато твое правительство, которое не вошло в международную конвенцию Красного Креста».
«Как просто оправдываются преступления! — подумал Гейне. — Для этого достаточно назвать это войной».
Первые солнечные лучи едва пробивались в спальню сквозь тяжелые и плотные жаккардовые шторы, оставляя комнату во власти полумрака. На ковре, на мебели, на спинке кровати — кругом была разбросана мужская и женская одежда, словно владельцы так спешили расстаться с ней, что принялись это делать прямо от дверей, повалив по дороге громоздкий стул с подлокотниками и деревянную напольную вазу с букетом сухоцветов.
Демьянов и Березанцева лежали на резной антикварной кровати под тюлевым балдахином, крепко обнявшись. Скомканное и сброшенное на пол одеяло, сбитая на край простыня и подушки, как айсберги торчавшие в ногах, не оставляли сомнений в том, что здесь произошло ночью. Голова Татьяны лежала на плече Александра. Ее густые черные волосы разметались по его груди. Он нежно прижимал тело девушки к себе обеими руками, словно боялся отпустить, и счастливая, почти детская улыбка не сходила с его губ. Они спали.
Неожиданно резко и пронзительно зазвонил телефон в прихожей. Таня открыла глаза и нехотя оторвала голову от груди мужа. Телефон звонил не умолкая.
— Никого же нет! — захныкала она. — Брат на испытаниях. Отец в командировке. Кого еще надо?
Подняв с пола халат, она накинула его себе на плечи и поспешила в прихожую. Демьянов, жмурясь от удовольствия, любовался ладной фигуркой девушки, которую легкий шелковый халат не в состоянии был скрыть.
— Слушаю! Кто это? Да… Да…
После второго «да» Березанцева опустила трубку и удивленно, через открытую дверь посмотрела на Демьянова.
— Шура, это тебя… Почему-то…
Демьянов сел, озабоченно осмотрелся. Вытянув из-под себя простыню, он завернулся в нее, словно в тогу, и, прыгая босиком по холодному полу, подошел к телефону.
— Алло! Это я. Слушаю…
Демьянов некоторое время молча, с каменным лицом слушал голос в трубке, потом повесил ее и посмотрел на жену.
— Война, Танюша!
Березанцева с тихим стоном опустилась на пуфик под телефоном и закрыла лицо ладонями.
Тем же вечером Демьянов заехал на свою служебную квартиру на Садово-Спасской, в которой теперь проживала его мать. В большой комуналке Демьянов занимал просторную комнату с большим эркером и видом на оживленную улицу, до позднего вечера наполненную звуками звенящих трамваев, гудящих автомобилей и орущих на прохожих извозчиков. Сами пешеходы в долгу не оставались и смело посылали оппонентов по известному адресу, напрочь игнорируя и без того не очень строгие правила дорожного движения. Присутствие обязательного представителя власти в лице постового их совершенно не смущало. Сам милиционер при этом вел себя весьма либерально и снисходительно к нарушителям, лишь изредка выдувая громкие трели из своего знаменитого свистка, когда ситуация, по его мнению, становилась излишне напряженной. Впрочем, этого хватало, чтобы разом спустить участников конфликта с неба, где они мысленно пребывали, на грешную московскую землю. Человек в форме внушал уважение! Может, поэтому в столице форму носили почти все, от представителей дипломатического корпуса и банковских служащих до железнодорожников и почтовых работников?
Комната Демьянова выглядела как хороший комиссионный магазин, по своему наполнению способный спорить с хранилищем небольшого музея. Антикварная мебель, старинные картины в дорогих рамах, некоторые из которых просто стояли прислоненными к стене. Китайский фарфор, венецианский хрусталь, золотая и серебряная посуда тончайшей работы. От подобного богатства, практически сваленного в кучу, у неподготовленного посетителя должно было зарябить в глазах, но посторонние сюда не входили никогда, а друзья и знакомые никогда не задавали неудобных вопросов.
Мария Николаевна сидела у окна на самом простом стуле, зажав в руках какой-то конверт, и с ужасом смотрела на широкую, закатанную в асфальт улицу, полностью лишенную какой-либо зелени.
— Какой холодный и неуютный город! — как-то буднично произнесла она, повернув голову к вошедшему в комнату сыну.
— Напрасно, матушка. Москва — красивая. Но что за письмо у вас в руках?
Мария Николаевна опустила глаза и протянула сыну конверт:
— Нашла в твоем костюме, когда чистила. Ты мне его не показывал. — Мать с тревогой посмотрела на сына: — Саша, может, я зря приехала?
— Господи боже! Да отчего же зря?
Он узнал конверт. Это было письмо генерала Улагая.
— Почему ты мне его не показал, Саша?
— Забыл.
— Тогда прочти его сейчас.
— Вслух?
Мария Николаевна коротко кивнула. Демьянов вынул из конверта лист бумаги — письмо, написанное отточенным каллиграфическим почерком с соблюдением всех правил ставшей уже забываться старой орфографии и начал читать:
— «Милый, дорогой Сашенька! Какъ я радъ, что получилъ возможность черезъ добрыхъ людей передать тебѣ и твоей безконечно родной и прекрасной матушкѣ, Маріи Николаевнѣ вѣсточку о себѣ. Ты не представляешь, какъ я соскучился по васъ. Всѣ эти годы не было дня, чтобы я не думалъ о тѣхъ счастливыхъ для меня и трагичныхъ для Родины временахъ, когда мы были вмѣстѣ! Я, какъ и прежде, думаю, что ваше нежеланіе покинуть Россію вмѣстѣ со мной было трагической ошибкой. Ахъ, если бы я смогъ тогда найти нужныя слова!
Убѣдить, уговорить, упросить Машеньку не совершать опрометчивыхъ поступковъ, но прошлаго не вернуть, и мнѣ, старому солдату въ далекой и чужой странѣ, остается только сожалѣть о быломъ. Однако теперь у насъ появилась связь, а съ ней и надежда на нашу скорую встрѣчу. Скорую, ибо что-то мнѣ подсказываетъ, что произойдетъ она значительно раньше, чѣмъ ты, можетъ быть, думаешь! Прости, дружокъ, мнѣ пора заканчивать. Нѣтъ возможности писать болѣе, но въ слѣдующій разъ я напишу обо всѣмъ подробно, но ужъ и вы, Бога ради, не молчите. Постарайтесь отвѣтить какъ можно быстрѣе, поскольку сердцѣ мое можетъ разорваться, не дождавшись скорыхъ вѣстей.
Крѣпко обнимаю и цѣлую тебя и Машу.
Обязательно передай, что я по-прежнему ея люблю больше собственной жизни!
Всегда вашъ, С. Г. У.»
Закончив читать, он посмотрел на мать и увидел ее глаза, полные слез.
— Ты не жалеешь? — спросила она.
— О чем? — пожал он плечами.
— Может, мы ошиблись? Может, надо было уезжать и тогда тебе не пришлось бы жить двойной жизнью?
Он сглотнул сухой комок в горле.
— Поздно об этом говорить.
Мария Николаевна, словно не соглашаясь с сыном, покачала головой:
— Сережа писал о том же, что и этот больной сластолюбец Садовской? Он писал о войне?
— К чему этот вопрос?
— Как к чему? Я, наконец, хочу знать, кто мой сын? Я хочу знать, на чьей он стороне. Хочу напомнить, что твой отец погиб, защищая отчизну от германцев. А ты? Кто ты, Саша?
— Во-первых, я ваш сын! А во-вторых, я на правильной стороне!
— А какая сторона для тебя правильная?
Демьянов досадливо поморщился:
— Матушка, прошу вас! Я не могу ничего рассказать. Не имею права. Но поверьте, ваш сын никогда не совершит ничего, что заставило бы вас стыдиться!
Мария Николаевна схватилась за голову, словно от приступа мигрени:
— Твои слова! Ты жонглируешь ими, как бродячий циркач мячами. Мой ли ты сын?
Демьянов в бессилии развел руками:
— Матушка, право слово! Что вы говорите?
— Правду! Видимо, я никогда тебя не знала, Саша!
Мария Николаевна упрямо поджала губы и отвернулась к окну. Больше она не произнесла ни слова.
Небритый, осунувшийся и голодный Демьянов, с трудом ворочая опухшими ногами, подошел к лагерному ограждению. Два ряда колючей проволоки, между которыми бегали злые овчарки. Четыре вышки с пулеметами и постоянные эсэсовские патрули снаружи лишали любую попытку побега всякого смысла, однако попытки предпринимались не единожды. Отчаявшиеся люди готовы были идти на верную смерть в надежде обрести вожделенную свободу. К сожалению, большинство таких попыток заканчивались не далее колючих заграждений, но, поскольку существовали редкие исключения, попытки продолжались, потому что надежда — последнее, что может потерять человек, у которого ничего не осталось.
Ветер принес к ногам Демьянова обрывок газеты «Новый путь» за 14 февраля 1942 года. Одного из десятка периодических изданий отдела пропаганды германской армии и городской управы города. Говорили, что среди сотрудников этих редакций находились профессиональные журналисты и члены Союза писателей СССР. И еще говорили, что работу свою они выполняли не за страх, а за совесть. Демьянов слабеющими руками расправил мятый лист и прочитал обрывок передовицы: «Оркестр народных инструментов под управлением К. Я. Данилова. Молодой оркестр популярен — он желанный участник городских концертов, его тепло встречают немецкие солдаты в воинских частях. И совершенно трогательно бывает, когда они начинают тихонько подпевать оркестру, исполняющему старинную русскую песню о донском казаке. И тогда ширится песня в этом дуэте германских солдат и русских домристов, звучит могучей думой о великой матушке-Волге и буйном Степане…»
Новый порыв ветра вырвал из рук нацистскую агитку, она упала на снег и заскользила куда-то за колючую проволоку. Демьянов проводил ее отсутствующим взглядом.
— «Что я здесь делаю? Прошло две недели. Меня забыли? Вряд ли. Опять проверка? Все время проверка! Надо что-то предпринять. Что придумать? Что?»
Он перевел взгляд на печально знаменитый барак № 2, или «лазарет», который военнопленные назвали «бараком смерти». Прямо на снегу перед ним лежало не меньше сотни голых, скрюченных в причудливых позах тел умерших за ночь красноармейцев. Могильщики грузили их на подводы, как поленья, и даже находили возможным шутить при этом. Демьянов внутренне содрогнулся, слыша деревянный стук обледенелых тел друг о друга.
«Каждый день я твержу по памяти имена и фамилии сотрудников лагеря и не имею возможности передать сведения нашим. Нужна связь. В лагере должна быть подпольная организация! Где? Кто? — Он закрыл глаза и в который раз стал повторять про себя: — Руководит лагерем начальник местного гестапо зондерфюрер Эдуард Гисс. Говорят, конченая тварь! Свою карьеру начал с рядового, но очень скоро дослужился до лейтенанта. Его двое подручных — унтер-офицер Гатлин и бывший цирковой борец, рядовой Рудольф Ратке — клинические садисты и изуверы. Комендант лагеря Костромин, русский, бывший капитан кавалерии, попал в плен под Волковыском. Его заместитель — Зелинский, бывший старший лейтенант, связист, украинец. Отличается лютой жестокостью к военнопленным. Не расстается с резиновой плеткой. У Костромина и Зелинского есть переводчик — Михаил Дмитриевич Маслов. Исключительная скотина и подхалим. Начальник лагерной полиции — Григоренко, бывший старший лейтенант. У него есть зам. — Долганов Тимофей Азарович, бывший председатель райсовета. Крайне свиреп и кровожаден. Тоже носит резиновую плетку со специальным железным наконечником, он называет ее "советская премия". Рядовые полицаи — Эдуард Сниеска, литовец, Зигмас Ряускас, литовец, Иво Канин, югослав, Лео Керем, эстонец. И еще полсотни фамилий. Зачем я это зубрю, если некому передать?»
— Думаешь, как сбежать? — раздался за спиной хриплый голос.
Демьянов обернулся. Сзади стоял тот самый седой военный, что предупреждал о наседке. «Седой» смотрел на Демьянова без тени улыбки на худом, давно не бритом лице.
— Нет. Разве тут сбежишь? — сдержанно ответил Гейне и отвернулся.
— Врешь! — с нажимом произнес «седой». — Здесь большинство об этом думают.
Он хотел еще что-то добавить, но не успел. Со скрипом открылись ворота административного корпуса, и в лагерь вошла целая процессия в белых халатах. Впереди шел полноватый лысеющий мужчина лет сорока. Одет он был, как и все, в белый халат, из-под которого виднелась форма с петличками штабс-шарфюрера. За ним шла группа молодых медиков из шести человек.
— Модиш, сука! — с ненавистью прошипел «седой».
— Кто это? Врач? — спросил Демьянов.
— Какое там, — отмахнулся собеседник, — врач здесь герр Заксе, а этот обычный лекарский помощник военного лазарета. Людоед. Если попадаешь к Модишу, обратной дороги нет.
— А кто с ним?
— Студенты, приехали на практику из Германии. Говорят, учатся извлекать у военнопленных части роговой оболочки для пересадки раненым немецким офицерам. Понял теперь? Останешься здесь — тебе крышка!
Гейне сделал вид, что не обратил внимания на последние слова. Вместо этого он спросил, глядя на аккуратные домики бывших дач Смоленского облисполкома, где по чистым, свободным от снега дорожкам ездили машины, а на плацу ходили строем какие-то люди, одетые в форму бойцов Красной армии.
— А что там?
«Седой» проследил за взглядом Демьянова.
— Там? Разведшкола абвера. «Сатурн».
— Ты много знаешь!
— Положение обязывает, — сухо произнес «седой» и собрался уходить. — Ладно. Захочешь поговорить — найдешь меня. Меня тут все Батей зовут.
Он повернулся к Демьянову спиной, но тот окликнул его:
— Послушай, Батя, а ты не боишься?
Красноармеец посмотрел Демьянову прямо в глаза:
— Отбоялся уже. Всю финскую прошел и эту от самого Бреста! А еще я нутро человека насквозь, как рентген, вижу!
Батя усмехнулся и, шаркая по снегу грязными обмотками, неспешно направился в барак.
— Финскую, значит! — проронил Гейне и, дождавшись, когда фигура Бати скроется в дверях, обратился по-немецки к проходящему мимо эсэсовскому патрулю: — Сообщите зондерфюреру Гиссу. У меня есть важное сообщение для него. Это срочно!
В начале октября 1941 года на московском направлении для Красной армии, казалось, сложилась безнадежная обстановка. В котлах под Вязьмой и Брянском было окружено и разбито 37 дивизий Западного и Резервного фронтов. После этого, по сути, на пути к столице не осталось достаточного количества боеспособных частей Красной армии. Ситуация могла быть еще хуже, если бы окруженные дивизии своим сопротивлением не выиграли время для создания новой линии обороны.
Однако ресурсов, которые удавалось собрать, не хватало на закрытие всех брешей, поэтому прибывающее на фронт пополнение ставили в основном на танкоопасные направления. И все равно войск катастрофически не хватало. Как итог, новоприбывшие части обороняли участки по фронту в 40–50 километров вместо 12, предусмотренных военной наукой.
Наступление немцев продолжалось. Несмотря на все усилия, 12 октября пала Калуга, а 14 октября — Боровск.
Угроза падения Москвы стала более чем реальной, и 15 октября Государственный комитет обороны принял постановление № 801 «Об эвакуации столицы СССР Москвы». На том же заседании Берия настаивал на срочном отъезде из столицы самого Сталина, сказав: «Москва — не Советский Союз. Оборонять Москву — дело бесполезное. Оставаться в ней — опасно». Но Сталин с Берией не согласился и покидать столицу категорически отказался.
Принятому ГКО Постановлению № 801 полагалось быть доведенным лишь до непосредственных исполнителей, но их круг вдруг оказался до неприличия широк. И на следующий день, 16 октября, начался хаос! Решающим обстоятельством неожиданно стало закрытие метрополитена. Москвичи привыкли к тому, что подземка работала без сбоев, и, когда метрополитен остался закрытым, это восприняли как знак неизбежного падения города. Очевидно, что закрытый метрополитен оказался только спусковым крючком. Не работали магазины, было закрыто большинство учреждений, а кое-где все было наоборот — двери открыты нараспашку, словно призывая: заходи любой и бери что хочешь!
Утром по радио объявили, что на фронте положение дел ухудшилось. Весь город уже знал, что столицу покидает начальство. И тут в радиосводку Совинформбюро вторглась бодрая песня. Москвичи даже не сразу поняли, что мелодия, так похожая на «Марш авиаторов», на самом деле была гимном нацистов, «Хорст Вессель». Никто не сомневался, что сделано это было отнюдь не случайно!
Хаос быстро перерос в панику, и Москва побежала. Бежала в основном на восток. Путь от Калужской до Преображенской заставы занимал три-четыре часа. Много грузовиков с эвакуированными: мешки, чемоданы, ящики, подушки, люди с поднятыми воротниками, закутанные в платки дети. У магазинов выстроились огромные очереди, а в магазинах стоял сплошной бабий крик.
В некоторых подмосковных деревнях, расположенных близко к линии фронта, кто-то уже вывешивал белые флаги на домах. «Примазавшиеся» жгли партбилеты. Их любимые чада трусливо прятали пионерские галстуки. Отчаявшиеся люди «с боем брали» Казанский вокзал, пытаясь попасть на уходившие из Москвы поезда. Начались грабежи и мародерство. Но не все проявления паники были стихийными. В разных районах Москвы и Подмосковья были замечены группы людей, умело разжигавших новые очаги страха и безумия. Раздавались призывы к расправе над евреями. Подозрительно своевременно в Москве появилась выпущенная неизвестной доселе подпольной организацией «Союз спасения Родины и революции» брошюра «Как охранить себя от холода» под авторством некоего Коровина. Брошюра без затей призывала народ к свержению «жидомасонской клики» Сталина…
Александр Демьянов, одетый в форму лейтенанта госбезопасности, спустился по лестнице черного хода во двор. У помойки возле дома кем-то из жильцов были свалены в большую кучу вещи, потерявшие, по их мнению, свою ценность. Это были книги. Собрания сочинений Ленина, Карла Маркса и почему-то Дени Дидро и Николая Кузанского.
Там же стояли самые разнообразные бюсты Сталина и портреты советских вождей в дорогих багетных рамах.
— Готовятся! — кивнул на кучу старый дворник. — Ты подумай, что страх с людьми творит! — Он посмотрел на Демьянова старческими подслеповатыми глазами: — А ты, Ляксандр Петрович, никак на войну?
— На нее.
— Одобряю! Если не вы, молодые, кто нас, стариков, защитит? — Дед схватил Демьянова за обшлаг рукава и потянул к себе. — Вот и мой внук с утра собрал сидор и пошел. Говорит: буду фашистов бить. А ему всего шестнадцать годочков. Как думаешь — возьмут?
В голосе старика слышались боль и скрытая надежда, что военный человек вдруг скажет что-то, что хотя бы на время развеет его тревоги.
— Не знаю, дядя Назар, — развел руками Демьянов.
В этот момент ватага местных мальчишек с победным гиканьем загнала во двор пару десятимесячных подсвинков. Ошалевшие от страха поросята носились по двору с диким визгом, ища выхода, но выхода им мальчишки не давали.
— Пошто озоруете? — замахнулся на парней своей метлой старый дворник.
Зная мягкий нрав старика, мальчишки не сильно испугались его угрозы.
— Ты чего дед? — ответил за всех самый маленький, рыжий и конопатый мальчишка. — Там по улице скот на мясокомбинат гонят, и никому до этого дела нет. На все стадо всего два пастуха, вот они по дворам и разбегаются! А мы только пошутить хотели!
В этот момент со стороны старых покосившихся от времени сараев раздался громкий пронзительный свист.
— Ребя, на Рогожке жидов-директоров отлавливают, которые свои магазины ограбили и по Нижегородке когти рвут, а мужики их раскулачивают! Айда смотреть! — орал, стоя на крыше, долговязый парень в буденовке на два размера больше его головы.
Показалось, что двор опустел еще раньше, чем долговязый успел доорать.
— Вот тебе и на! — сокрушенно покачал головой дядя Назар и метлой принялся выгонять поросят со двора.
Демьянов вышел на улицу. Вся Садово-Спасская была запружена людьми, направлявшимися строго на восток, в сторону Горьковского шоссе. Грузовые и легковые машины, груженные вещами и мебелью, гужевые телеги, ручные тележки и просто люди с баулами, сундуками и тюками, набитыми домашним скарбом. Лица у всех были измученные и злые. Иные, самые отчаянные, лезли в трамвай с ножными швейными машинками, какими-то шкафчиками и шифоньерами. Их не пускали, но они все равно лезли.
Тянулись один за другим со скрежетом и визгом тракторы, волокли за собой какие-то повозки, крытые защитным брезентом. Шагали без всякого строя разношерстные красноармейцы с темными лицами, с глазами, в которых отражались усталость и недоумение. Казалось, им неизвестна была цель, к которой они направлялись. Они просто шли в надежде, что рано или поздно их остановят и вернут в строй.
Демьянов пробирался поперек толпы на Лубянку. Среди закрытых магазинов и предприятий бытового обслуживания он с удивлением заметил единственную работающую парикмахерскую, у которой собралась небольшая очередь из хорошо одетых женщин.
— И эти готовятся! — с презрением подумал он.
В этот момент его едва не сбил с ног здоровый мужик с необъятным тюком за спиной. Здоровяк при этом даже не обернулся, как трамвай, следуя по одному прямому маршруту. Демьянов крепкой рукой схватил его за мешок и притянул к себе:
— Аккуратней, товарищ! По сторонам глядеть надо.
Мужик удивленно обернулся, полный решимости дать отпор наглецу. На шее у него висело сразу несколько вязанок колбасы.
— Ты чего такой нежный? — процедил он сквозь зубы. — Интеллигент, что ли?
Но форма лейтенанта НКВД слегка остудила его боевой настрой.
— Мародерствуешь? — спросил Демьянов, кивнув на колбасу.
— Нельзя? — Мужик с вызовом выпятил грудь. — Немец через два дня Москву возьмет. «Ответственные» прихватили барахло, казенные деньги, машины и первыми смылись! А эти марафет наводят, — кивнул он на дам у парикмахерской. — «Культурных фрицев» встречать собираются. Скважины халявные!
Мужик остервенело плюнул себе под ноги и, заметив, что Демьянов ослабил хватку, взбрыкнул всем телом.
— Отпусти, гад. Чего привязался?
В следующую секунду он растворился в толпе, на прощание погрозив Демьянову кулаком.
На Лубянке, с 1926 года переименованной в площадь Дзержинского, у здания НКВД народу почти не было. Не было заметно и паники, охватившей город. К полудню открылась станция метро «Дзержинская». Побежали трамваи. Лица прохожих были серыми, часто мрачными и озабоченными, но в целом на удивление спокойными. Создавалось впечатление, что люди поддавшись массовому помешательству первых часов, постепенно стали приходить в себя и даже испытывали неловкость за свое прошлое поведение.
У трамвайной остановки напротив Политехнического музея молодой старлей-артиллерист в парадной форме прощался с хорошенькой стройной девушкой, видимо женой. Они стояли и долго, словно грея, жали друг другу руки в кожаных перчатках. Кажется, им не надо было даже разговаривать. Неожиданно старлей обнял девушку за талию и, прижав к себе, крепко поцеловал в губы. Она отодвинулась и с шутливым возмущением шлепнула его ладонью по плечу, после чего пара начала толкаться, смеяться и шутить. Народ, собравшийся на остановке, невольно улыбался, наблюдая за прощанием двух молодых людей, а какая-то чувствительная тетушка даже прослезилась и тайком перекрестила молодых, словно благословляя. Все понимали, что, вероятно, это последние минуты, которые судьба отмерила им быть вместе.
У центрального подъезда НКВД припарковался облепленный грязью грузовик с каким-то военным имуществом, судя по первому, беглому, взгляду, являвшимся обычным хламом и барахлом. Водителя в кабине не было. С другой стороны здания к телефонной будке на Малой Лубянке были кем-то привязаны четыре лошади с репьями в гривах и с грязными копытами, точно они пробирались в центр столицы по неведомым болотам. Лошади флегматично жевали сено, положенное в будку, не обращая внимания на прохожих. Рядом стояла пустая военная телега, дышло которой упиралось в тротуар. Кругом была разбросана солома и конский навоз, убирать который никто не спешил. Демьянов осмотрелся и, предъявив удостоверение милиционеру на входе, вошел внутрь.
В кабинете начальника Особого отдела НКВД, старшего майора госбезопасности Павла Судоплатова все окна были плотно задернуты тяжелыми шторами, чтобы ни один лучик света не проник наружу. Спартанская обстановка кабинета делала его скорее пустым, нежели скромным. Двустворчатый шкаф, Т-образный стол и десяток конторских стульев — другой мебели в комнате не было. Шло оперативное совещание. За столом, словно на заседании Особой тройки, сидели Судоплатов, Ильин и Маклярский. Перед ними навытяжку стоял Демьянов.
— Что за маскарад? — хмурился Судоплатов.
— Это форма, товарищ старший майор госбезопасности! — не моргнув глазом, ответил Демьянов.
— Вижу, что не пижама. Вопрос: почему она на вас?
— Я подал рапорт. Прошу перевести меня в действующую армию.
Судоплатов недовольно крякнул и достал из папки, лежащей перед ним, какой-то документ.
— Значит, дезертируешь?
На этот раз Демьянов был по-настоящему удивлен.
— Не понял, Павел Анатольевич?
— А чего тут не понять? Он на фронт, немцев бить, а мы тут за него ерундой всякой заниматься будем?
— Павел Анатольевич, фашист уже под Москвой стоит! — запротестовал Гейне, но Судоплатов раздраженно хлопнул ладонью по столу.
— Ну и что, а пусть бы он и взял ее! Ваша главная цель остается прежней — внедрение в германскую разведку. Вы должны предпринять максимум усилий, чтобы остаться у них в качестве представителя «Престола».
Ильин, остужая пыл коллеги, успокаивающе похлопал его по руке и вступил в разговор, как всегда, интеллигентно и мягко подбирая нужные слова:
— Ты пойми, крестник, в новых условиях задание не меняется, а только ускоряется его реализация. В случае сдачи Москвы ты должен войти в руководство новой городской администрации и занять при немцах пост как можно выше…
Договорить Ильину Судоплатов не дал, резко ударив ладонью по краю стола:
— В общем, сделаем вид, что никакого рапорта я не видел. Все планы заранее проработаете с товарищем Маклярским, но решать на месте вам придется самостоятельно. Все понятно?
— Так точно, товарищ старший майор госбезопасности! — нехотя отозвался Демьянов.
Судоплатов бросил усталый взгляд по сторонам и что-то занес в свой ежедневник.
— Михаил Борисович, доложите мне о выполнении, скажем, через два дня.
— Будет исполнено, Павел Анатольевич, — кивнул тот.
В сопровождении угрюмого эсесовца из охраны лагеря Гейне шел по аккуратно убранным от снега дорожкам разведшколы Абверкоманды-103. О ней говорил заключенный Батя.
Как один из вариантов внедрения обсуждалась она с Маклярским перед переходом линии фронта. И вот половина дела сделана. Он в «Сатурне». Теперь следовало приложить усилия, чтобы остаться в нем.
Все здесь было педантично организовано, во всем виделась немецкая точность и порядок. Жилые и учебные корпуса скорее походили на коттеджи, нежели на бараки. По территории ходили военные, одетые как в немецкие мундиры, так и в форму бойцов Красной армии. Демьянов с удивлением проводил взглядом марширующее отделение красноармейцев, ведомое куда-то немецким фельдфебелем. Удивление пропало, когда он увидел большой плакат, написанный по-русски: «Внимание! На территории школы для курсантов действует устав Красной армии».
Несмотря на февраль, солнце уже начинало припекать. На земле появились первые проталины. Некоторые курсанты, пользуясь свободным временем, спешили выбраться из казарм и грелись на солнце, недобрым словом поминая прошедшие холода.
В курилке у одного из бараков как раз собралась одна такая компания из шести русских коллаборационистов. Настроение у них было приподнятое. Слышался задорный смех. Они курили и травили байки. Один из них, плотно сбитый, с лоснящейся физиономией и невероятно наглыми водянистыми глазами, особенно выделялся своим громким, режущим слух голосом.
— А вот еще один анекдот, — крикнул он сквозь приступы душившего его смеха и в этот момент заметил проходящего мимо Демьянова. — Новенький? — спросил, ухмыляясь. — Вешайся!
Кажется, это была какая-то специальная шутка среди курсантов школы, потому что она вызвала новый взрыв карнавального веселья у собравшихся в курилке, которое не затихало, пока Гейне с конвоирами не завернули за угол казармы.
Домик начальника лагерного гестапо и внешне, и внутренне ничем не отличался от дома обыкновенного немецкого бюргера, да и сам зондерфюрер Гисс больше походил на добродушного баварского пивовара, нежели на эсэсовца, управляющего концентрационным лагерем, на руках которого была кровь десятков тысяч замученных и убитых советских людей. Не только красноармейцев, но и гражданских, включая стариков, женщин и детей.
Впрочем, Демьянова он встретил вполне доброжелательно, как старого знакомого, из чего следовало, что он был в курсе истории Демьянова. Но за две недели не предпринял никаких действий в его отношении. Вряд ли он не делал ничего по личной инициативе. Простой зондерфюрер Z[27] не мог позволить себе подобную вольность — значит, команда исходила откуда-то сверху?
Приветливо улыбаясь, Гисс усадил Демьянова в гостиной за обеденный стол и, раскрыв золотой портсигар, предложил закурить ароматную и черную как смоль сигарету Imperium.
— Как ваше здоровье, господин… — Гисс запнулся, как бы вспоминая имя.
— Александр Демьянов. Спасибо, господин зондерфюрер! На здоровье не жалуюсь.
— А на что жалуетесь? — осклабился зондерфюрер. — Кстати, о чем вы хотели сообщить?
Демьянов слегка понизил голос и доверительно посмотрел в глаза эсэсовца:
— Военнопленный по кличке Батя сегодня пытался заговорить со мной о плане побега и намекал на существование подполья.
— А вы? — так же понизив голос и не менее доверительно глядя на Гейне, спросил немец.
— Я? Ничего. Пришел к вам.
Гисс, не переставая улыбаться, кивнул головой и поднял трубку телефона, стоявшего на столе:
— Раух, вызовите ко мне Сверчкова.
Затем положил трубку, сел напротив Демьянова и широким жестом придвинул к нему тарелочку, на которой лежали два фруктовых батончика Felsche Fruchtriegel и плитка шоколада Manner. Насколько знал Гейне, эти продукты входили в дополнительный рацион горных стрелков. Каким боком он касался эсэсовского палача, оставалось только гадать.
— Берите, не стесняйтесь! Сейчас я вас кое с кем познакомлю.
— С кем же?
— Минуту терпения! — Весь разговор благожелательная улыбка не сходила с «добродушного» лица зондерфюрера.
Ждать пришлось недолго. Скоро в дверь постучали. На пороге стоял, вытянувшись в струнку, военнопленный красноармеец по кличке Батя.
— Вызывали, господин зондерфюрер?
Зондерфюрер вместо ответа показал на него пальцем:
— Этот человек склонял вас к побегу?
Демьянов сделал удивленные глаза и растерянно пробормотал:
— Да. Этот. А…
— Это наш человек. Мы вас просто проверяли. Что поделаешь? Служба!
Гисс, словно извиняясь, развел руками и, достав из нагрудного кармана пачку Juno, сигарет много более дешевых, чем элитные Imperium, протянул Бате.
— Возьмите, Сверчков, и можете идти.
Батя принял подарок, и лицо его буквально расплылось от удовольствия.
— Благодарю, господин зондерфюрер! Хайль Гитлер!
Он повернулся к Демьянову, лицо его сразу приобрело снисходительно-наглое выражение.
— А ты молодец, инженер. Удивил! — произнес Сверчков покровительственным тоном. — И правильно. Жизнь — одна! Как там у поэта: «Я до конца презираю истину, совесть и честь, только всего и желаю: бражничать блудно да есть…»
— Идите, Сверчков, — прервал его откровения Гисс и нетерпеливо махнул рукой.
Батя театрально поклонился, поцеловал подаренную пачку сигарет и спиной отступил за дверь. Демьянов проводил провокатора растерянным взглядом, но едва заметная усмешка на мгновение промелькнула в его глазах.
В Центральном доме литераторов на Поварской был день приема посетителей. Несколько лет назад правление Союза писателей приняло решение выделить время и назначить дежурных из членов писательской организации, чтобы наконец как-то упорядочить работу с неуправляемой массой творческих личностей, толпами осаждавших любые учреждения, как-то связанные с раздачей благ литературного процесса. Но все усилия были тщетными. Количество желающих любой ценой заполучить заветную корочку члена писательской организации только росло. Понимание, что писатель — это серьезная профессия, у таких посетителей отсутствовало совершенно. По их мнению, труд этот был очень прибыльным и больших усилий не требовал. Понять их можно, если знать, что заработная плата в структурах Союза раза в два-три превышала среднюю по стране. А ведь существовали еще единовременные ссуды и субсидии, бесплатные путевки на море и персональные дачи. Было чему позавидовать простому обывателю!
В свое время много шума наделал фельетон о широко известном в узких кругах драматурге Борисе Бобовиче, который за всю жизнь не написал ни строчки, что не мешало ему регулярно получать субсидии, путевки на курорты и просто денежные выплаты, поскольку считался в писательской организации глубоко больным человеком. Валентин Катаев как-то сказал о нем: «Если бы не тяжелая болезнь, он давно бы умер с голоду». Само собой, при таком положении дел поток желающих приобщиться к живительному источнику Литфонда не иссякал, а только рос день ото дня.
В ЦДЛ дежурил молодой поэт Михаил Луконин, с которым Демьянов поддерживал приятельские отношения. В марте сорокового Миша вернулся с советско-финской войны и продолжил учебу в Литературном институте, но с другом ему встретиться долго не удавалось из-за бесконечных дел, накопившихся за время отсутствия. В писательской среде Луконин слыл очень добрым человеком. Графоманы, быстро прознав про доброту Михаила, толпами стекались в ЦДЛ во время его дежурств. И в день, когда Демьянов шел на встречу к другу, в небольшую приемную набилось немалое количество народу. Секретарша записывала пришедших на разные листки: вызванных — на один, пришедших на прием без вызова — на другой.
Секретарша оказалась одной из постоянных клиенток Демьянова. Он приветливо кивнул ей и, не останавливаясь, направился к двери кабинета. Но у входа путь ему преградил здоровый мужик с приплюснутым лбом, носом-картошкой и красными оттопыренными ушами без мочек.
— Гражданин, куда прешь? Сейчас моя очередь будет!
— Я не на прием, — произнес Демьянов, мягко отстраняя мужика рукой. — Я не писатель.
— Что с того? — обиженно крикнул лопоухий в спину. — Может, я тоже не писатель!
— Не орите, товарищ! Не в трамвае! — строго одернула его секретарша. — Ждите. Вас вызовут.
В это время в кабинете дежурного на видавшем виды венском стуле в романтической позе лорда Байрона развалился странный посетитель, больше всего похожий на бродягу без определенного места жительства и занятий, при этом запах, исходивший от страдальца, явственно сигнализировал окружающим, что человека с утра ломало сокрушительное похмелье.
Рядом на краю письменного стола восседал, скрестив руки на груди, красный как рак Миша Луконин. По всему его виду чувствовалось, что, несмотря на всю мягкость и добродушие, сидящий напротив посетитель каким-то образом умудрился довести его до крайней степени раздражения.
— Ты чего тут сидишь? Рассуждаешь, как большой, о Рильке, о Фолкнере, а на уме трехрублевка на пол-литра.
Луконин порылся в кармане брюк и, вынув мятую трешку, протянул просителю.
— На, иди, но пей не в ЦДЛ, здесь и без тебя удальцов хватает.
Проситель изменился в лице, вскочил со стула и, взяв двумя руками протянутые деньги, заскулил что-то о безмерной благодарности. В этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Демьянов.
— Иди уже! — нетерпеливо отмахнулся от просителя Луконин.
Когда за пьянчужкой закрылась дверь, Михаил бросился в объятия друга.
— Шурка! — воскликнул он, тряся Демьянова за плечи. — Сколько мы не виделись? Молодец, что пришел!
В дверь настойчиво постучали. Луконин тут же принял строгий вид.
— Войдите. Посиди десять минут, — кивнул Демьянову. — Приму последнего, и пойдем пообедаем.
В дверь вошел тот самый мужик с приплюснутым лбом. С собой он тащил огромный чемодан, судя по тяжести, битком набитый результатами литературных озарений автора.
— Здравствуй, товарищ! — пафосно воскликнул вошедший, протягивая Луконину потную руку.
Луконин руки не принял.
— Чего нужно? — спросил он неприветливо.
— Вот, товарищ, — ответил тот, указывая на чемодан. — Встал, как говорится, на точку литературы!
Видя недоумение на лице Луконина, он тут же пояснил сказанное:
— Я работник, так сказать, отвлеченный, бросил работу фрезеровщика на заводе, все продал, развелся с женой, приехал сюда.
— Зачем же ты это сделал?
— Хочу печататься!
Он достал из чемодана увесистую тетрадь и протянул Михаилу.
— Прочти, товарищ! Насладись, так сказать!
Луконин задумчиво полистал тетрадь и молча вернул хозяину.
— Ну, стоит печатать? — Мужик заискивающе улыбнулся.
— Нет.
— Почему?
— Это безнадежная вещь. В любой редакции тебе то же самое скажут. Так что бери свой чемодан и возвращайся домой. К жене. К друзьям. На завод. И больше не чуди!
— Нет, я пойду в Союз. — Мужик упрямо поджал губы. — Скажи по-товарищески, товарищ Луконин, сколько платят за строчку?
Михаил отрицательно покачал головой.
— У тебя нет таких строчек.
— Скажи, сколько?
— Два рубля.
На не сильно обезображенном интеллектом лице «поэта» отобразился весь спектр мыслительного процесса. Он считал в уме. Наконец подсчет был закончен. Ветреный фрезеровщик и муж довольно улыбнулся и почему-то подмигнул Демьянову.
— Если примут десятую долю того, что я написал, это пять тысяч рублей получается. Я на это согласен!
Отделаться от него оказалось совсем не просто. Он ушел со скандалом, обещая дойти до правления, а будет нужно, и до Верховного Совета. Он бы, вероятно, еще долго возмущался в приемной, но строгая секретарша слушать его вопли не пожелала, пригрозив вызвать постового, дежурившего на улице. После этой угрозы незадачливый поэт как-то сразу сник и, громыхая чемоданом по мраморной лестнице, направился прочь.
Распустив по домам так и не дождавшихся своей очереди просителей, молодые люди спустились в ставший уже знаменитым на всю Москву ресторан ЦДЛ. Попасть в него в то время мог далеко не каждый смертный, а лишь счастливый обладатель заветной «красной корочки» члена ССП или баловень судьбы, имевший такого человека в своих приятелях.
Ресторан стал московской легендой уже сразу после своего открытия, а когда его в начале 1940 года прикрепили к дефицитной базе «Мосглавресторан», слава о нем вознеслась до небес! Отведать здесь рябчиков и севрюгу уставшему от трудовых писательских будней советскому литератору стало привычным делом. Завсегдатаи ресторана с удовольствием заказывали на стол бифштексы, котлеты по-киевски и жульены. Особым спросом пользовались у них пышные пирожки, нежные пельмени, душистый борщ, томленая лопатка козленка и копченая стерляжья спинка с грушей и грибным рагу!
И конечно, как не выпить было стопку-другую знаменитой ЦДЛовской «Хреновухи», подававшейся в пузатых графинах, охлажденных до ледяной испарины! Впрочем, редко какой гость мог устоять от гастрономического соблазна и ограничить себя лишь парой стопок. А поскольку никаких строгих установок по этому случаю администрация ресторана не делала, часто случались здесь эксцессы с весьма неприятными последствиями. Работники заведения, как правило, смотрели на это сквозь пальцы.
Творческие люди всегда любили и умели отдыхать от всей своей возвышенной поэтической души!
В ресторане ЦДЛ Демьянов оказался впервые. Ресторан занимал Дубовый зал бывшего дома графов Олсуфьевых, который, как уверяли знатоки, остался ровно таким же, каким был при старых владельцах. Мебель была изготовлена на знаменитой мебельной фабрике Шмидта. Стены обшиты дубовыми панелями, колонны у дубовой лестницы — из сандала, контрабандой вывезенного из Индии. А великолепные витражи для готических окон архитектор подсмотрел во время своей поездки по Германии.
Зал в это достаточно раннее для посещений время был практически пуст. Лишь под лестницей у камина сидела пожилая пара. Да за соседним столиком гуляла шумная компания из трех вылощенных мужчин и двух женщин, более похожих на повзрослевших курсисток времен декаданса. Заправлял здесь невысокий седой мужчина лет сорока пяти с нервным и злым лицом. Компания была изрядно пьяна, но, кажется, уже собиралась уходить.
Неожиданно под общий шум и смех «злой» вскочил с ногами на стол и громко, со страстью продекламировал:
— Браво, Николя! — захлопали в ладоши дамы.
«Злой» церемонно поклонился им, не слезая со стола.
— Вы, это, гражданин, не хулиганьте! — попробовал урезонить декламатора старик-официант. — Слезайте со стола.
В ответ дебошир склонился над ним и хлопком ладони приклеил старику на лысину новый хрустящий червонец.
— Проходи, халдей. Здесь за все заплачено.
Тем не менее со стола он слез и нетвердой походкой направился в сторону Луконина, глядя на него с ехидной ухмылкой пьяного человека.
— Я вижу, Михаил Кузьмич, поэзия Сашки Тинякова вам не сильно нравится?
— Вообще не нравится.
— А что в ней не так? В чем он не прав? — «Злой» осклабился, показав ряд мелких зубов, местами изъеденных кариесом. — Можете не отвечать. Вы в Союзе все непроходимые циники и лицемеры. Говорите и пишете лозунгами, отчетливо понимая, что в жизни главное.
— И что же?
— Деньги! Без денег даже очень большой талант и большая известность — ничто. Пустое место. Каждый из вас в своем ССП это понимает, но ни за что не признается.
Его окликнули.
— Прошу прощения за беспокойство!
Он бросил на Луконина и Демьянова высокомерный взгляд, по-военному щелкнул каблуками туфель и направился догонять своих, пошатываясь и натыкаясь на стулья.
— Почему ты ему не ответил? — удивился Демьянов.
— А зачем? — пожал плечами Луконин. — Сверчков, конечно, удивительная сволочь и конченая мразь, но тут он прав. Союз писателей превратился в громадную служебную машину, работающую хотя и бешено, но на холостом ходу. Я думал об этом. Настоящий писатель не нуждается ни в каком Союзе! Ему надо просто не мешать работать.
— Это взгляд романтика! А кто такой — Сверчков? Он писатель?
— Нет. Художник из Твери, то есть… Калинина, — поправился Мишка. — Помнишь уголовное дело о масонской «Великой ложе Астреи»?
— Конечно помню. Это же мой Ленинград! Громкое дело было. Некий Астромов организовал группу мошенников, которые вымогали деньги у членов созданной им «ложи», а заодно участвовали в извращенных оргиях с женщинами, состоящими в этой ложе.
— Так вот Сверчков был у Астромова правой рукой. Сейчас живет в ссылке в Калинине, что никак не мешает ему бывать в Москве и жить в свое удовольствие.
Демьянов бросил задумчивый взгляд на дверь, за которой скрылась пьяная компания. Внутренний голос подсказывал, что встреча с этим неприятным типом была неслучайной, и ему, вероятно, придется столкнуться с ним в будущем.
Давнее предчувствие не обмануло Демьянова. Он узнал Сверчкова еще в лагерном бараке и в подходящий момент использовал его в своей игре. Провокатор ушел. Гисс, продолжая улыбаться, пристально посмотрел в глаза Демьянова, точно знал все его потаенные мысли.
— Я так полагаю, что это не единственное, что вы хотели мне рассказать, господин Демьянов?
— Нет, не единственное, — согласился тот. — Я здесь две недели. Меня словно забыли. Обещали сотрудничество, а вместо этого заперли в концлагере. Организация, пославшая меня…
— Я в курсе, — остановил его Гисс. — Я читал ваше дело. Будем считать, что временная задержка — результат обычного соперничества СД и абвера. Но теперь все кончено. Завтра у вас начнутся занятия в школе.
— Вот как? И чему меня будут учить?
— Всему, чему учат разведчика. Кстати, в деле написано, что вы инженер и изобретатель. Даже передатчик сами собрали.
Гейне оставалось только порадоваться тому, что разговор вдруг затронул темы, в которых он чувствовал себя как рыба в воде.
— Да, это правда. У меня есть несколько изобретений в области радио и электротехники.
Гисс радостно всплеснул руками:
— Послушайте, дружище, вас ко мне сам бог послал. Мои костоломы только людей калечить умеют, а вот починить что-то серьезное… — Он подошел к радиоприемнику, стоявшему на комоде, и хлопнул по нему ладонью: — Вот! Не работает. Что с ним — загадка.
Демьянов подошел к комоду следом за Гиссом и осмотрел сломанный аппарат.
— Я попробую. Только мне понадобятся инструменты.
— Сколько угодно.
Гестаповец вытащил из-под комода кучу различных запчастей и инструментов, словно специально заготовленных для Демьянова. Тот со знанием дела рассмотрел содержимое коробок и пришел к выводу, что случайно весь этот набор инструментов и запчастей оказаться здесь не мог. Это была очередная, бесчисленная по счету проверка.
Внутренне посмеиваясь, он принялся чинить приемник. Пока он работал, Гисс не сводил с него внимательного взгляда, без тени добродушия. Наконец Демьянов закончил и включил тумблер. Аппарат захрипел и затрещал, но в следующую секунду комната задрожала от голоса Левитана: «От Советского информбюро…»
Зондерфюрер поспешил выключить радио и, вновь приклеив к лицу добродушную улыбку, долго тряс руку Демьянову.
— Прекрасно, господин Александр! Вы настоящий волшебник! Рад, что я в вас не ошибся. Сегодня вы ночуете в соседнем коттедже, а завтра поедете в Смоленск.
— А разве не здесь находится разведшкола?
Гисс отрицательно покачал головой:
— У вас, господин Александр, будет своя программа. Но об этом вы узнаете завтра.
Соседний коттедж, о котором говорил зондерфюрер Гисс, домик с двумя спальнями, принадлежал русскому коменданту лагеря. Самого Костромина и зама Зелинского на месте не было. Всем заправлял переводчик Маслов. Демьянова ждали теплая вода, свежая постель и новая одежда. Маслов намекнул, что мог бы привести Демьянову и «чистенькую» девушку или даже двух — из гражданских заключенных или военнопленных, — и очень удивился, когда Гейне отказался, сославшись на усталость и желание выспаться. Насчет последнего Гейне нисколько не лукавил. Впервые за две недели он спал «как белый человек».
Рано утром за ним приехал штабной «Кюбельваген» с водителем в чине ефрейтора вермахта, и они покинули расположение разведшколы. Путь обратно в Смоленск показался Демьянову значительно короче, чем в концлагерь. Не прошло и пятнадцати минут, как машина выехала на окраину города. За две недели тут ничего не изменилось. Разруха и запустение царили кругом. Город казался заброшенным. Но так казалось только на первый взгляд. Город не только выживал, но и жил какой-никакой жизнью. В нем что-то происходило, что-то менялось. Чем ближе к центру, тем очевидней это становилось. Но не менее очевидно было то, кто ощущал себя здесь настоящим хозяином. Оккупационные власти ни на секунду не давали забыть об этом «туземному» населению.
Машина остановилась у дома с табличкой на русском и немецком языках: ул. Крепостная, д. 14. У тротуара стояло не менее десятка легковых автомобилей. Некоторые из них время от времени уезжали, но их места занимали другие. Из подъезда вышел длинный и худой, как биллиардный кий, унтер-офицер и, узнав, в чем дело, без лишних слов препроводил Демьянова на второй этаж. Он завел его в кабинет, на двери которого висела железная табличка «Канцелярия», и, галантно отдав честь миловидной секретарше в военной форме, ушел, не удостоив Демьянова взглядом.
Демьянов сидел на стуле у двери и ждал. Молоденькая секретарша что-то печатала на машинке, но на самом деле не сводила с него бдительного взгляда. Это продолжалось довольно долго. Наконец дверь открылась, и в комнату вошли двое немолодых мужчин. Капитан вермахта и второй, одетый в штатское. Капитан уверенной походкой прошел по кабинету и, по-хозяйски усевшись за стол, посмотрел на Демьянова стеклянными глазами.
— Моя фамилия Зиг, — произнес он бесцветным, лишенным каких-либо красок голосом. — Я начальник канцелярии Абверкоманды-103. А это мой помощник. — Зиг посмотрел на человека в штатском, усевшегося за стол напротив него. — Он русский. Бывший майор Красной армии Сивков. Сейчас он проверит ваши бумаги. Это формальность, без которой не обойтись.
Сивков, кажется, ни разу не посмотревший на Демьянова, тщательно проверил его паспорт и военный билет, придирчиво осмотрел командировочное предписание и только после этого утвердительно кивнул капитану Зигу. Капитан, расслабившись, позволил себе расстегнуть верхнюю пуговицу на мундире.
— Сивков, будьте любезны, пригласите сюда инструкторов Вилли и Юзефа.
Сивков тут же вскочил и вышел из комнаты.
— С сегодняшнего дня, — продолжил капитан, отложив в сторону документы и сверля Демьянова взглядом, — начинаются ваши занятия с инструкторами, которые отныне будут сопровождать вас везде, во избежание возможных неприятностей. Сейчас вы отправитесь на конспиративную квартиру к одному старому профессору. Это недалеко, в центре города. Там будете изучать тайнопись, шифровку и радиодело. Все ясно?
Демьянов поднялся со стула и смущенно поклонился:
— Так точно, господин капитан.
Капитан Зиг удовлетворенно кивнул:
— В таком случае свободны. Вилли и Юзеф ждут вас в коридоре.
Демьянов еще раз поклонился капитану и секретарше и вышел за дверь. За дверью плечи его расправились, а взгляд стал спокоен и строг.
«Поздравляю! Вот ты и в логове! — подумал Гейне. — Теперь держись, Александр Петрович. Три недели назад все виделось несколько иначе».
В столовой при тусклом свете черненых ламп, вкрученных в люстру вместо обычных, прозрачных, Демьянов сидел за столом и с грустной нежностью смотрел на жену, суетливо собиравшую ему чемодан.
— Танюша, я же уже все собрал!
— Нет, не все, — решительно воспротивилась она. — Я лучше знаю. Значит, джемпер из альпаки я тебе положила, и теплые носки…
— У меня уже есть носки.
— Запасные не помешают. Не спорь со мной.
Березанцева решительно захлопнула крышку чемодана и протянула его мужу:
— Теперь все!
Демьянов мягко обнял жену за тонкую талию, привлек к себе и поцеловал, как целуют только очень любимых и дорогих. Она ответила ему нежно и словно беспомощно, но долго не отпускала от себя. Неизвестно, сколь долго продолжался бы этот поцелуй, если бы за окном не послышался призывный автомобильный сигнал. Они нехотя разорвали тесные объятия и поспешно вышли в прихожую. Поставив чемодан перед большим зеркалом, Демьянов снял с вешалки свое модное пальто «Ольстер». Березанцева подошла сзади и набросила ему на шею белый вязаный шарф.
— Это-то зачем? — удивился он.
— Надевай. Я сама вязала. Может, он тебе жизнь спасет!
Посмеиваясь, Демьянов принялся заправлять шарф за широкий воротник пальто. В этот момент Березанцева, не справившись с нахлынувшей тревогой, обняла его сзади и прижалась щекой к спине.
— Ой, Шурка! Ты только выживи! Пожалуйста!
В ее голосе звучали такая боль и тревога, что у Демьянова защемило сердце. Он обернулся и, сжав ладонями голову жены, с жаром впился губами в ее губы. Это походило на прощальный поцелуй. Почувствовав это, Демьянов вдруг рассмеялся и нежно погладил жену по голове.
— Ну что ты, глупенькая? Я выживу и вернусь.
За окном вновь раздался требовательный и долгий автомобильный сигнал.
— Мне пора. — Демьянов, мгновенно став серьезным и сосредоточенным, мягко отстранил жену от себя. — Танюша, главное — помни, я обязательно вернусь к тебе.
— Да-да, — кивнула она, — я буду очень ждать! Иди уже.
Демьянов взял чемодан в руки и вышел за дверь, но, не удержавшись, последний раз обернулся и увидел глаза жены, полные слез.
— Я люблю тебя!
Сказал и, словно мальчишка, побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Зима в тот год была особенно снежная. Почти каждый день, не переставая, мела метель. У Демьянова в Москве оставалось еще одно незавершенное дело. По занесенной дорожке Новодевичьего кладбища шел он в «убежище» поэта Бориса Садовского. У Красной церкви, отряхнув с пальто снег, он спустился в подвал и, постучав трижды, вошел в квартиру.
В помещении помимо хозяина находился только вездесущее альтер-эго поэта, старик Глебов. Внешний вид Демьянова почему-то испугал их обоих. Видимо, смущал простой армейский вещмешок, висевший на плече стильного пальто.
— Пришел попрощаться, Борис Александрович, — без лишних предисловий начал Демьянов.
— На фронт? — с надеждой спросил поэт, подкатывая к нему на своем кресле-каталке.
— В Алма-Ату.
Ответ Гейне шокировал стариков куда сильнее, чем его вещмешок. Они удивленно переглянулись.
— Куда, простите? — заикаясь, переспросил Садовской.
— Как вас понимать? — развел руками Глебов.
Демьянов, внутри посмеиваясь над престарелыми «генералами» «Престола», пожал плечами:
— Все просто. Не могу же я перейти линию фронта как дезертир. Нужные люди устроили командировку в Алма-Ату. Путь до нее длинный, и всякое может случиться по дороге.
Ответ Гейне воодушевил Садовского.
— Вы все-таки решились, голубчик! Василий Петрович, посмотрите на нашего героя. На нашего Тесея!
Поэт схватил руку Демьянова обеими руками и с восторгом начал трясти.
— Милый Александр, главное сейчас — установление непосредственного контакта с германским руководством. Объясните им, что одной из причин временных неудач немецких войск на Восточном фронте является то, что они не установили связь с антибольшевистским подпольем.
— Именно, именно так! — качал головой Глебов, пребывая при этом в какой-то отвлеченной от темы задумчивости, точно мысли его витали где-то далеко. А Садовской говорил без умолку:
— Скажите им, что организация «Престол» полностью отдает себя в распоряжение германского командования для общей борьбы с большевизмом, так как считает, что освободить Россию может только германская армия, опирающаяся на русские национальные силы!
Садовской, захлебнувшись, вдохнул воздух и, заговорщицки улыбаясь, достал из внутреннего кармана своего голубого халата пачку бумаг, исписанных мелким каллиграфическим почерком. Мечтательно улыбаясь, он дрожащей рукой протянул рукопись Демьянову:
— Еще одна просьба, голубчик! Это мои стихи. Переведите их на немецкий, запомните наизусть и при возможности продекламируйте ответственным лицам на той стороне.
— Будет сделано, Борис Александрович. Теперь о связи. Ее предлагаю осуществлять через мою Таню.
— Вы так уверены в этой женщине? — поморщился Садовской, не сильно благоволивший женщинам после позорной болезни, усадившей его в инвалидную коляску.
— Организация доверяет мне? — строго спросил Демьянов.
— Думаю, вопрос излишний. Иначе мы бы не посылали вас за линию фронта, — ответил за обоих Глебов.
— В таком случае доверяете мне — доверяйте ей.
На этом прощание закончилось. В прихожей заодно открылось и отвлеченно-задумчивое настроение бывшего предводителя нижегородского дворянства. Понизив голос, чтобы его не мог слышать Садовской, он протянул Демьянову конверт со словами:
— Любезный Александр Петрович, у меня тоже есть просьба. Передайте мое послание самому высокому немецкому чину, с которым будете говорить. Это письмо самому Гитлеру, и я не хочу, чтобы оно затерялось где-то в ящиках стола у низовых исполнителей воли рейхсканцлера!
— Разрешите прочесть?
— Конечно! Конечно! — всплеснул руками Глебов.
Эпистола Глебова, как и письмо генерала Улагая, написанное по правилам дореволюционной орфографии, отличалось от первого, как детский рисунок от полотен Рафаэля, в чем несложно было убедиться, просто дочитав его до конца. Глебов писал:
«Дорогой Отче!
Исполнитель воли Всевышняго.
Обращаюсь къ вамъ въ тяжелую минуту. Рѣшить которую можетѣ только Вы. О Вождь! Проникни въ глубину души — израненнаго, изнеможденнаго народа. Тогда понять ты сможешь и меня.
Меня терзаетъ мысль тяжелая — «Съ нами Богъ». Зоветъ и тянетъ сила непонятная туда, гдѣ войско — имѣя Вѣру и тайну жизни, уничтожаетъ пакостную банду… гибнетъ и народъ… жилища превратились въ пепелъ… Войска имѣютъ много дѣла.
Но для народа, нужна своя душа,
которая всегда теплѣй укроетъ…
Меня терзаетъ мысль, я чувствую приливъ душевной силы.
Россiи нужна новая жизнь!
Россiи нужно ласковое слово!
Россiи нужно быстрое оздоровленiе!
И с Богом въ бой, тогда — ужъ ни Американецъ, ни Англичаненъ, ни еврей не будетъ цѣлъ.
А позже лѣчить и наши раны. Ведь Немѣцкiя войска заслуживаютъ не только Славы, но и любовной ласки.
Для этого скорѣе къ дѣлу и быстро вырастутъ: деревни, села, города, за ними фабрики, заводы и заколосятся русскiя поля. Только тогда Россiя (новая) сможетъ доказать, что заслужила мѣсто въ Новой Европѣ и мѣсто въ немѣцкой душѣ. Но для этого нужно дѣло!
Я чувствую на столько огромнѣйшую веру, что благослови меня судьба и я могу исполнить это «На благо намъ! На страхъ врагамъ!»
Одно лишь слово!
Во славу! Немѣцко-Ново-Русскаго Оружiя.
Демьянов подумал, что даже фашисты, прочитав эти строки, решат, что автор совершенно невменяем. Вслух же произнес только:
— Хорошо, Василий Петрович, я приложу все усилия, чтобы передать ответственным людям на той стороне ваше послание!
Дни мелькали, как километровые столбы в окне несущегося на всех парах скорого поезда. Демьянов сидел у передатчика и работал на ключе под наблюдением ефрейтора Вилли и рядового Юзефа.
— Александр, за две недели ты научился тому, на что у других уходит месяц или два! — довольно произнес коротконогий, круглый, как шар, саксонец Вилли.
— Даже если завтра нас отзовут, мы не зря потратили время!
— А что случилось? — спросил Гейне, не отрываясь от передатчика.
— Тсс! Это секрет!
Вилли приложил толстый, как сосиска, палец к своим губам. В этот момент в дверь постучали. В комнату вошел старый профессор с большой картонной коробкой в руках.
— Посыльный принес продукты для господина Демьянова.
— От кого? — спросил Гейне, всем телом развернувшись на стуле в сторону старика.
— Сказал, от зондерфюрера Гисса.
Юзеф, угловатый венгерский дылда с лицом удивленного лося, выхватил коробку из рук профессора, поставил ее на стол и, поочередно смакуя каждую вещь, выложил на белую скатерть пачки сигарет, пару бутылок картофельного шнапса, колбасу, консервы и хлеб.
— Этот Гисс — добрый малый! — восторженно заорал он, откусывая большой кусок колбасы.
Демьянов поднялся со стула и, взяв со стола банку консервов и краюху хлеба, протянул старику:
— Возьмите, профессор.
— Премного благодарен, господин Демьянов.
— Иди, иди! — промычал с набитым ртом Юзеф.
Профессор поклонился и, прижав продукты к груди, вышел из комнаты. Венгр закрыл за ним дверь на ключ и радостно обвел рукой продукты на столе.
— Ну что, господа? Сегодня гуляем? Кто знает, доведется ли завтра?
Спустя два часа в комнате стоял дым коромыслом. На столе царил хаос. Бутылки шнапса, грязные тарелки, полные окурков. На листах рваной и мятой газеты Das Reich валялись куски колбасы и вскрытая, но несъеденная банка консервированного мяса. В стельку пьяные наци уже едва ворочали языками. Трезвый Демьянов заботливо подливал им водку в крохотные, объемом едва ли не в два наперстка стопки, стараясь, чтобы те больше пили и меньше закусывали.
— Что же случилось, Вилли, почему наша учеба должна закончиться раньше срока?
— Это секрет! — немец обнял Демьянова за шею и с пьяным великодушием добавил: — Но тебе скажу. Отзывают обратно в 203-ю. Наши нашли под Смоленском спрятанный партийный архив. Часть архива зашифрована. А мы с Юзефом будем заниматься дешифровкой.
Оглянувшись, Вилли ударил спящего за столом Юзефа по затылку. В ответ Юзеф что-то промычал, даже не подняв головы. Вилли взял со стола пустую бутылку и, заглянув осоловевшим глазом в горлышко, разочарованно цокнул языком.
— Только это — секрет! — схватил он Гейне за рукав пиджака. — Никому, слышишь?
Тот в ответ дружески похлопал немца по плечу:
— Ну о чем ты, Вилли? Могила!
При последних словах встрепенулся Юзеф, оторвав голову от тарелки, в которой спал. К его щеке приклеился окурок, он смахнул его небрежным движением и заорал:
— К черту могилу! Хочу водки!
Оценив состояние собутыльников, Демьянов сходил к рации и из-под тумбы, на которой она стояла, извлек еще пару бутылок, припрятанных ранее.
— О-о, — завопил Вилли, — Юзеф, ты видел это? Наш Алекс — волшебник! У него в рукаве есть все! Интересно, а есть у него для нас самая завалящая фрау? Юзеф, ты же хочешь сегодня русскую фрау?
— Мечтаю! — томно вздохнул Юзеф, вновь оторвав голову от стола.
— Алекс? — Вилли вопросительно посмотрел на Демьянова.
Демьянов задумчиво почесал подбородок и посмотрел на часы:
— Я, пожалуй, мог бы привести сюда пару русских девушек, но как выйти?
— Через дверь не пробовал?
— Профессор наверняка доложит, что я выходил.
— Тогда через окно! — оскалился Вилли. — Возьмешь солдатскую книжку Юзефа. Ежели патруль привяжется, за мадьяра сойдешь!
В форме рядового вермахта и с солдатской книжкой на имя Юзефа Надя, Гейне уже полчаса наблюдал за входом в здание СД. Сгустившиеся сумерки и ствол старой сосны неплохо маскировали его фигуру в небольшом сквере напротив здания службы безопасности, однако слишком долгое пребывание на одном месте могло рано или поздно привлечь внимание снующих мимо патрулей, что совершенно не соответствовало его планам.
Начинался легкий снегопад. Демьянов ежился, смотрел на часы и досадливо морщился, однако с места не сходил. Наконец ему повезло. Из подъезда вышла красивая женщина и, не глядя по сторонам, направилась вдоль улицы в сторону центра. Выждав время и осмотревшись, Гейне направился следом. Она шла медленно, не оборачиваясь, но, судя по напряженной походке, сразу почувствовала за собой хвост. Пройдя пару кварталов, женщина ускорила шаг. Демьянов не стал ждать и, без труда догнав ее, осторожно взял за локоть.
Красавица резко отпрянула в сторону и сунула руку в боковой карман заячьей шубки, словно собиралась достать из него какое-то оружие, но остановилась, увидев, что догнавший ее солдат, не проявляя агрессии, прикладывал палец к губам.
— Вы помните меня? — спросил Гейне.
Поведение женщины мгновенно изменилось — кокетливо улыбаясь, она положила ему руку на плечо и, приподнявшись на цыпочки, шепнула на ухо деловым голосом, так непохожим на игривые движения тела:
— Вы — Фламинго-66.
— Хорошо. Надо поговорить.
— Идем ко мне.
— Это далеко? У меня мало времени.
— Нет. Рядом. Николаевская, 5… И потом, это самое безопасное предложение для нас обоих.
Улыбаясь, она взяла Демьянова под руку, и они, словно пара на свидании, направились по указанному адресу, не сильно интересуя редких прохожих и армейские патрули. До комендантского часа оставалась еще пара часов.
Через пять минут они уже входили в квартиру связной. Отряхнув снег с шинели, Гейне осмотрелся. Обычная квартира молоденькой женщины. Все чисто, аккуратно и весьма скромно.
— Убери ствол, Бен. — Гейне повесил шинель на крючок. — Пальнешь, потом огорчаться будешь!
Из-за открытой двери в гостиную вышел его связной Бен с пистолетом в руке.
— Откуда узнал? — спросил растерянно.
Гейне улыбнулся:
— Это привидения в зеркале не отражаются, а ты очень даже…
Все трое посмотрели на большое трюмо в гостиной. Девушка заразительно засмеялась. Бен, смутившись, убрал пистолет за пояс.
— Говорили, что ты лучший!
Они обнялись как друзья. Бен усадил Гейне за стол. Хозяйка принесла чай и села рядом.
— Ну, рассказывай. Откуда, как… Тебя в центре почти похоронили!
— Напрасно! — ответил Гейне серьезно. — Я жене обещал живым вернуться!
При слове «жена» на лице красавицы-связной на миг отразилось разочарование, но она быстро справилась с чувствами.
— Времени у меня мало. Максимум полчаса. — Гейне принял сосредоточенный вид. — Давайте сразу к делу. Определили меня в Абверкоманду-103, придана армейской группировке «Митте». Полевая почта № 09358 Б, позывной радиостанции — «Сатурн». Размещается в Красном Бору, в бывших дачах облисполкома. В Смоленске по адресу Крепостная, дом 14 — их штаб-квартира. Заправляет там капитан Зиг, помогает ему некто Сивков, из наших. Специалист по советским документам…
Гейне перевел дух, наблюдая, как связная записывала его отчет, и продолжил:
— В общем, подробный отчет передам в следующий раз. Сейчас важно другое. Работают со мной два немца из Абверкоманды-203. В их руки попал архив Смоленского обкома партии. Секретная его часть. Кто-то сильно облажался с этим архивом?
— Что за Абверкоманда-203? Расскажи подробней.
— Дислоцируется в Смоленске по адресу Западная Кольцевая, в домах 20, 22, 24 и 26. Работает в основном с подростками 13–17 лет обоего пола. Преподают им методику совершения диверсий, обучают пользованию специальными средствами. Срок обучения — 1–2 месяца, после переброска в советский тыл. Пока все. Сейчас главное — архив. — Гейне бросил заинтересованный взгляд на связную партизан. — Мое время вышло, — произнес устало, — надо спешить, пока не хватились. И вот еще. У партизан есть связь с подпольем в 206-м концлагере? Передайте, что заключенный по кличке Батя — провокатор! Настоящая фамилия — Сверчков. Николай Георгиевич. Бывший корнет, из ссыльных. Конченая сволочь!
Глаза связной округлились от удивления. Она молча кивнула и сделала еще одну пометку в записной книжке.
За четверть часа до начала комендантского часа Гейне осторожно забрался в окно конспиративной квартиры. Вилли и Юзеф мирно спали на полу, обнявшись и уткнувшись лбами друг в друга. Кругом валялись пустые бутылки, грязная посуда и окурки.
На всякий случай он потряс за плечо более крепкого Вилли, тот промычал что-то нечленораздельное, понюхал грязные волосы Юзефа и с отвращением перевернулся на другой бок. Гейне выглянул за дверь. За дверью была тишина. Из комнаты профессора и его жены доносился богатырский храп жены профессора и его жалобные постанывания. Демьянов удовлетворенно кивнул и тихо, на цыпочках вернулся в свою комнату.
Еще мела по пустынным полям и обезлюдевшим дорогам бесснежная, сухая поземка. Еще лежали на остывшей земле метровые сугробы, покрытые твердым, как броня, снежным настом. Но по утрам, когда на безоблачном небе всходило бледно-оранжевое солнце и своими лучами освещало этот студеный, сумрачный мир, с крыш по деревянным карнизам медленно сочилась на землю первая капель. Часть ее превращалась в длинные причудливые сосульки, а другая, та, что все же добиралась до земли, — в ледяные проталины. Сугробы вдоль дорог просели, завалились набок и приобрели грязно-серый цвет. Под сараями вопили тощие, не съеденные за зиму коты. Появились нахальные вороны. Вальяжно ходили они по дорожкам и что-то выискивали, скребя наст своими когтистыми лапами. Все в природе говорило — весна близко. Еще не рядом, еще не здесь, но уже где-то на подходе.
На маленькую кухню конспиративной квартиры вошел хмурый Гейне. Накачав примус и запалив горелку, он поставил на него пузатый чайник с отвалившимся носиком и подошел к окну. За окном у калитки немецкий солдат с карабином за плечами неспешно прохаживался вдоль забора, время от времени останавливаясь и колотя себя руками в огромных до локтя варежках, набитых ватином.
«Вилли и Юзефа нет вторую неделю. Удалось нашим что-то сделать или нет? Неведенье убивает больше безделья».
Примус под чайником с глухим хлопком потух. Гейне отстраненным взглядом посмотрел на него и не тронулся с места.
«Нет связи. Зачем поставили охрану? Что это? Если провал, почему сразу не взяли? Опять проверяют? Значит, что-то случилось! Как узнать?»
На кухню в халате с заплатками и в стоптанных тапках на босу ногу вошел профессор, держа в руках видавший виды жестяной кофейник.
— Доброе утро, Саша!
— Здравствуйте, профессор.
— Будете кофе? — спросил старик, показывая Гейне свой мятый кофейник. — Морковный! Удалось на рынке немного выменять на золотую гимназическую медаль.
— Нет. Спасибо, — пожал плечами Гейне. — Привык, знаете ли, к чаю.
Он заново разжег непослушный примус и опять подошел к окну. На улице за это время появилась колонна элегантно одетых, но совершенно босых женщин. Их подгоняли плетками немецкие солдаты и люди в военной форме с желтыми звездами на груди. Потешаясь, они спускали на женщин озверевших псов. Псы в клочья рвали меховые манто несчастных. Улица наполнилась криками и мольбами о пощаде на немецком и идиш.
— Это гамбургские еврейки, их гонят на работу. — Профессор подошел к окну и встал рядом с Гейне. — Немцы создали в гетто внутреннюю охрану из одних евреев. Говорят — звери, хуже эсэсовцев! Как всегда, в трудные времена кто-то покупает себе родину.
— Тут я с вами не соглашусь, дорогой профессор, — покачал головой Гейне. — Родину нельзя купить. Ее можно только продать.
Профессор потупил взор и промолчал.
— А с чего они взяли, что лучше других? — раздался за спиной визгливый женский голос. — Человек, в принципе, такая же скотина, как и все. Раньше мочились, не слезая с пальмы, и бросали дерьмо в леопарда, а теперь вдруг избранный народ?
Жена профессора стояла посередине кухни с полупустой авоськой, наполненной какими-то пакетами, и глаза ее горели от ненависти. Кому предназначался этот огонь, оставалось только гадать.
— Галя, как ты можешь? — всплеснул руками старик, суетливо подбегая к жене.
— А что я не так сказала? — с вызовом ответила та и, бросив авоську на стол, ушла и хлопнула дверью.
Оставшийся в одиночестве старик нерешительно осмотрелся и обвел руками пространство вокруг себя, точно намеревался объять ими весь мир.
— Шатобриан как-то сказал: «Молчание Бога — это трагический аспект нашей собственной глухоты». Как думаете, Саша, может быть, он имел в виду все это?
Гейне не ответил. Он вдруг увидел, что за группой еврейских женщин по улице вели еще одну группу. Шесть немецких автоматчиков сопровождали всего трех израненных, едва волочащих ноги партизан. То, что это были именно партизаны, говорили картонные таблички, повешенные на их шеи.
Впрочем, Гейне не требовалось объяснений, кто были эти люди. Первым из них шел Мотыль. Богатырь в рваной тельняшке был крепко связан толстой веревкой, обкрученной вокруг тела несколько раз, от плеч до кистей рук. Он шел, сильно подволакивая ногу, но с высоко поднятой головой.
Еще несколько мгновений — и вся колонна завернула за угол.
Гейне усилием воли взял себя в руки и заметил, что все это время старик что-то говорил ему.
— Простите, не расслышал?
— Неважно, — махнул рукой профессор, почувствовав, что его собеседнику в тот момент было не до философских рассуждений о душе и вере.
Кофе на плите с шипением вылился на огонь.
— Ой-ой, убежал! — запричитал старик, хватая кофейник тряпкой за горячую ручку. — Пойду улучшать настроение своей ворчливой супруге. Не надумали присоединиться?
— Нет, спасибо. Может, в следующий раз?
Профессор согласно кивнул и засеменил к выходу, причитая по поводу убежавшего кофе. За окном послышался шум тормозов, приглушенный двойными рамами. Из штабного «Опель Кадета», остановившегося на обочине рядом с домом, вышел незнакомый обер-лейтенант. Охранник пропустил его внутрь, даже не спросив документов. Это заставило Гейне насторожиться. Он встретил немецкого офицера в коридоре.
— Господин Демьянов?
— Да, это я.
— Собирайтесь. Поедете со мной.
— Можно узнать куда?
— На месте узнаете.
Гейне сидел за столом в уже известной ему гостиной и с тревогой ждал возможных объяснений. Внутренний голос подсказывал, что многое, если не все, в его судьбе, решится сегодня и сейчас, в этот день. Оставалось узнать, что это сулило ему в итоге. Будут ли победа и успех — или провал и поражение? Будет жизнь — или смерть?
В столовую зашел озабоченный зондерфюрер Гисс. Демьянов почтительно поднялся со стула и льстиво улыбнулся:
— Добрый день, господин зондерфюрер!
— Здравствуйте, господин Александр.
Гисс пожал руку Гейне и жестом усадил его обратно на стул.
— Разрешите узнать, почему такая суета и таинственность? — прямо спросил Демьянов. — Что-то случилось?
Гисс сокрушенно махнул рукой:
— Случилось ЧП. Не у нас, а у соседей, но нас это тоже касается. — Немец бросил на собеседника внимательный взгляд. — Вы что-нибудь слышали об Абверкоманде-203?
— Я знаю только, что мои учителя Вилли и Юзеф были оттуда. А что?
— Два дня назад партизаны напали на школу. Взорвали и спалили там все дотла, а ваши инструкторы пропали.
Гейне протестующе замотал головой:
— Но я не видел их две недели.
— Вы тут ни при чем, — отмахнулся Гисс. — Это вообще не наше дело. Но по шапке получат все. Из Берлина прилетели большие шишки. Будут землю рыть!
В дверь постучали. Дежурный ефрейтор, переступив порог, вытянулся в струнку.
— Зондерфюрер, разрешите доложить. Господина Александра к полковнику.
Гисс посмотрел на Гейне, словно говоря: «Вот видите!» Вслух же произнес устало:
— Идите. Ваша очередь.
Демьянов поднялся на ноги, но гестаповец остановил его внезапным вопросом:
— Кстати. Помните Сверчкова? Батя.
— Помню. Он меня здорово обманул!
— Повесился в клозете.
Зондерфюрер по-дружески положил Демьянову руку на плечо и добавил:
— Знаете, в чем главный недостаток крысиных бегов? Даже если придешь первым, все равно останешься крысой!
Гейне вновь оказался на территории «Сатурна». На этот раз народа кругом не было видно. Школа будто вымерла. Видимо, сказывалось присутствие большого начальства, попадать под горячую руку которого никто не спешил.
Его завели в кабинет, выполненный в классическом немецком стиле. Сдержанные тона стен, обои в полоску в сочетании с элегантными дубовыми панелями, встроенные шкафы из ореха, кессонный потолок, кожаная мягкая мебель и ковры на полу.
Чувствовалось, что хозяин кабинета знал толк в роскоши и утонченности.
В вольтеровских креслах у кофейного столика сидели два полковника и пристально разглядывали вошедшего. Разведчик внутренне усмехнулся, вспоминая фотографии из особой папки Судоплатова. Круглолицый — полковник Феликс Герлиц, начальник «Сатурна». Худой — его зам Хуффман. Мысленно он подумал: «Оба здесь. Значит, партизаны хорошо им хвосты прижали!»
— Вы, Александр Демьянов, представляетесь как курьер религиозно-монархической организации «Престол», желающей биться с большевиками вместе с Великой Германией? Так?
Голос Герлица был трескучий и резкий, с холодными, неприязненными нотками.
— Так, — коротко ответил Демьянов.
Полковник встал и, заложив руки за спину, подошел к нему вплотную, заглянув в глаза снизу вверх, поскольку был на целую голову ниже.
— А вот у нас другие сведения.
— Какие же? — пожал плечами Гейне.
— Вы сотрудник 4-го управления НКВД СССР, зафронтовая разведка. Вы профессиональный разведчик. Заброшены с целью проникновения в разведшколу «Сатурна». Ваши начальники: Павел Судоплатов, Наум Эйтингон, Михаил Маклярский. Как видите, нам все про вас известно. Сознавайтесь!
Демьянов сделал недоумевающее лицо, точно сведения, сказанные полковником Герлицем, для него были простым набором непонятных слов и незнакомых фамилий. Внутри же все его естество сжалось, и могильный холод прошелся иголками от пяток до макушки.
«Так, спокойно, — успокоил он сам себя. — Без нервов. Это просто очередная психологическая обработка. Пока ясно только, что в Москве у абвера окопался «крот», но против меня у них ничего, иначе бы разговор велся по-другому».
— Я не понимаю, о чем вы говорите, господин полковник, простите, не знаю вашей фамилии. — Гейне говорил спокойно, если не считать легкой обиды, сквозившей в его словах. — Людей, перечисленных вами, я не знаю, никогда про них не слышал и не встречал. Зато я могу назвать фамилии бывшего советника посольства Германии в Москве Густава Хильгера, генерала Эрнста-Августа Кестринга, полковника Ганса Кребса, наконец, генерала Сергея Георгиевича Улагая — которые могут засвидетельствовать мою безупречную честность!
Полковник Герлиц некоторое время размышлял, постукивая пальцами правой руки по костяшкам своего левого кулака. Наконец он принял решение.
— Хорошо, господин Демьянов, в таком случае вы не откажетесь пройти еще одну проверку? — Голос его по-прежнему был резок и неприязнен.
— Извольте. Я готов.
— Следуйте за нами, — произнес подошедший сзади полковник Хуффман. И оба полковника направились к двери.
Они вышли во внутренний двор здания администрации школы. Во дворе уже стояло отделение автоматчиков и два обер-офицера, лейтенант и гауптман, один с фотоаппаратом, другой с переносной американской видеокамерой Eyemo. Гейне почувствовал, как тело налилось свинцом, когда охрана вывела во двор троих партизан, среди которых был Мотыль. Его подвели к Мотылю почти вплотную. Он даже смог почувствовать тяжелое, с одышкой дыхание друга.
— Это партизаны. Они убили немецких солдат, за что сейчас будут расстреляны, — произнес по-русски полковник Хуффман под щелчки фотоаппарата и стрекотание камеры. Гейне побледнел, пальцы на руках предательски задрожали. Он неотрывно, как завороженный, смотрел в глаза приговоренного и не мог унять ураган, царящий в душе. Израненный и едва стоявший на ногах Мотыль почувствовал это состояние и неожиданно плюнул Гейне прямо в лицо.
— Что, интеллигент, на фрицев работаешь? На смерть пришел посмотреть? Так смотри, как умрет русский моряк! Смотри и всем передай! Гнида! Мы обязательно победим! Слышишь?
Он сделал попытку еще раз плюнуть, но солдаты оттащили его к стенке.
— Запомни, интеллигент, мы все равно победим! — еще успел крикнуть он в последний раз.
Раздалась автоматная очередь. Три тела упали на землю и затихли. Немецкие офицеры перестали снимать и деловито убрали свои аппараты в кофры.
К разведчику подошел полковник Герлиц и протянул платок.
— Вы побледнели.
Гейне не взял его платок и вытер лицо рукавом своего пальто.
— Я раньше никогда не видел расстрела, кроме своего собственного.
— Я вас понимаю, — усмехнулся Герлиц. — Однако в этой истории для вас есть и хорошее! Теперь, наконец, все проверки закончены.
Вдвоем они вернулись в кабинет Герлица. Полковник держал себя теперь с Гейне нарочито вежливо и весьма благожелательно. Резкость и неприязнь в голосе бесследно исчезли. Он усадил разведчика напротив себя в мягкое кожаное кресло и едва не до краев наполнил большой стеклянный снифтер[28] французским коньяком «Курвуазье».
— Как я уже сказал, все проверки закончены, — произнес он, чокаясь бокалами. — Это было жестко, но вы должны понимать — это суровая необходимость. Теперь о будущем. Генерал Кестринг требует вашего откомандирования в Берлин в его управление по вопросам Кавказа. Не скрою, я предпочел бы ваше возвращение на Родину. Нам необходимы в Москве такие люди, как вы. Решайте. Что выберете?
Демьянов пригубил крепкий и душистый напиток и, словно смущаясь, произнес после некоторой паузы:
— Если честно, господин полковник, я бы выбрал Берлин!
После этих слов на лице Герлица отразилось разочарование. Сколь ни мимолетно было оно, Гейне его заметил и поспешно добавил:
— Нет, не подумайте, я не трус, но опасаюсь репрессий, которые могут обрушиться на меня за неявку к месту службы в Алма-Ате. По нынешним советским законам мой «проступок» карается тюремным заключением!
Полковник Герлиц кивнул головой в знак понимания ситуации, но не стал скрывать, чего хотел бы абвер от агента Макса.
— Все же подумайте, господин Александр, — произнес он с нажимом. — Даю неделю. Сейчас возвращайтесь к себе, а через семь дней, если не передумаете, за вами приедет человек от генерала Кестринга.
На втором этаже Сенатского дворца в Кремле, несмотря на поздний час, никто не спал. За дубовой дверью рабочего кабинета Сталина шло совещание. Кабинет вождя представлял собой большую светлую комнату, все пять окон которой были плотно занавешены тяжелыми зелеными шторами. Сталин любил зеленый цвет. Мебель была жесткой, и ее было немного. Слева от входа стоял длинный, покрытый зеленым сукном стол с различными картами, бумагами и документами, сваленными, казалось, просто так, без какой-либо системы. Стены были обшиты панелями из мореного дуба. На стенах большие портреты — Маркса, Энгельса, Ленина, Суворова и Кутузова. У дальней стены стоял еще один дубовый старинный стол, а справа от него — столик с большим количеством телефонов. На полу лежали ковры все той же зеленой расцветки.
За большим столом сидел заместитель председателя Совета народных комиссаров и народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия. Худой и серый от усталости, в своих круглых роговых очках он походил на филина.
Берия сидел на стуле прямо, положив локти на стол, и неотрывно смотрел в одну точку, время от времени мигая, отчего еще больше походил на большую пернатую птицу.
Посередине кабинета навытяжку, выпятив грудь, стоял начальник 4-го управления НКВД СССР Павел Судоплатов и, не отрываясь, смотрел на Сталина, который вразвалку, широким шагом прохаживался вдоль стола и задумчиво посасывал давно потухшую трубку. Других людей в кабинете не было.
Неожиданно Сталин резко развернулся на каблуках своих мягких кавказских сапог и, вернувшись к столу, вытащил из пачки «Герцеговины Флор» папиросу, привычным движением пальцев переломил ее пополам и набил табаком трубку. Так и не прикурив, он закрыл толстую папку с документами и, придвинув ее на край, внимательно посмотрел на Судоплатова.
— Что же, вижу операция «Монастырь» развивается успешно.
Голос его был негромким, но слова четкие и ясные.
— Так точно, товарищ Сталин. Все идет по ранее утвержденному плану.
Сталин наконец прикурил и, пуская кольца дыма, молчал некоторое время.
— А вам не кажется, товарищ Судоплатов, — продолжил он, — что ее возможности уже выходят за рамки, намеченные нами в начале операции.
— Не понял, товарищ Сталин?
— Речь идет не только и не столько о поимке немецкой агентуры, сколько о крупномасштабной дезинформации руководства вермахта.
— Мы готовы, товарищ Сталин!
Сталин с сомнением покачал головой.
— Думаю, вы не до конца понимаете всю глубину замысла. Канарис — хитрый лис. Вряд ли он поверит, что информацию стратегического значения может передать сумасшедший старик Глебов, скульптор Сидоров или безногий поэт Садовской!
Судоплатов молчал, ожидая пояснений. Сталин повернулся к рабочему столу. Выбил содержимое трубки в пепельницу и протянул ему папку с документами.
— Передайте агенту Гейне, пусть возвращается в Москву.
Судоплатов ушел. Сталин бросил взгляд на старинный бронзовый будильник в форме лисицы с одним обломанным ухом.
— Первый час ночи! У тебя ко мне еще что-то, Лаврентий?
Берия снял пенсне, протер линзы и вновь надел себе на нос.
— Донесение о планах весеннего наступления немцев.
— Источник?
— Из аппарата военного атташе при нашем посольстве в Лондоне. Сообщают, что Германия планирует весной 1942 года начать наступление в направлении Кавказа. Для этих целей Берлин добился договоренностей о направлении на Восточный фронт 16 новых румынских, 12 итальянских, десяти болгарских, двух словацких и нескольких венгерских дивизий полного состава!
— Чей доклад?
— Внешней разведки. Начальника 1-го управления Павла Фитина.
Сталин задумчиво постучал пальцами по краю стола, после чего достал из ящика документ и протянул Берии.
— На, прочти, Лаврентий.
Берия взял бумагу, на которой поверх печатных слов виднелись синие грифельные каракули. Все знали, что Сталин делал пометки на документах исключительно карандашами. Для этого у него на столе всегда лежала целая стопка остро заточенных цветных карандашей. Спросил:
— Вслух?
— Валяй! — махнул рукой Сталин.
— «Подготовка весеннего наступления подтверждается переброской немецких войск и материалов. За период с 1 января по 10 марта 1942 года переброшено до 35 дивизий, непрерывно идет людское пополнение действующей армии. Центр тяжести весеннего наступления будет перенесен на южный сектор фронта со вспомогательным ударом на севере при одновременной демонстрации на центральном фронте против Москвы. Для весеннего наступления Германия вместе с союзниками выставит 65 новых дивизий. Наиболее вероятный срок весеннего наступления — середина апреля или начало мая 1942 года
Заместитель начальника Генерального штаба Красной армии, начальник Главного разведывательного управления генерал-майора танковых войск Панфилова А. Н.
Военный комиссар Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной армии, бригадный комиссар Ильичев И. И.»
— Ну и? — Берия вернул документ.
— Никаких «и», — сердито проворчал Сталин и убрал донесение обратно в стол. — Это только два документа против сотни, говорящих об обратном. Разведкой перехвачен приказ командующего группой армий «Центр» о наступлении на Москву, противник проводит аэрофотосъемку московских оборонительных рубежей, активизировалась его агентурная разведка, в штабе каждого полка есть планы Москвы и окрестных городов. Подвезены новые дорожные указатели, передислоцируются штабы и командные пункты, подтягиваются инженерно-переправочные средства к водным преградам…
Сталин нервными пальцами вновь принялся набивать трубку папиросным табаком.
— В Ставке есть мнение, что наступление противника на южном направлении возможно, но наиболее вероятным будет удар не в сторону Сталинграда и Кавказа, а во фланг нашего Юго-Западного фронта для захвата Москвы.
Он взял со стола большую лупу и стал изучать карту, словно видел ее первый раз.
— Тимошенко и Хрущев настаивают на упреждающем ударе из Барвенковского выступа на Харьков.
Берия, с сомнением качая головой, громко зацокал языком.
— Рискованно. Если немцы в узком горле двумя сходящимся ударами из Славянска и Балаклеи нанесут ответный удар, большая беда будет!
— Тимошенко с Хрущевым заверяют, что все просчитано и успех гарантирован.
— А ты сам что думаешь, Коба?
— Я склонен согласиться!
Незаметно наступила настоящая весна. Совсем недавно лежал на стылой земле снег по колено и адский холод вытягивал из-под ветхой одежонки еще оставшиеся там крохи тепла, превращая человеческое тело в синюшную, непослушную командам собственного мозга тушу мерзлого мяса. Еще на днях черная непроглядная ночь снаружи и глухое отчаяние внутри лишали кровоточащую, израненную жестокой войной и нестерпимым, изуверским насилием душу последних остатков здравого смысла и давно пошатнувшейся воли. И казалось тогда, что жизнь уже никогда не сможет принести хотя бы малую толику если не радости и счастья, то утехи и спокойного блаженства. Но вот теплое солнце, как добрый и ласковый доктор, влило в ослабевший организм какую-то сладкую микстуру, и мир сразу заиграл новыми красками. Снег исчез на глазах, в один миг, даже лужи пропали бесследно. На земле появилась зеленая трава, на деревьях набухли почки, а кое-где появились первые ярко-изумрудные листья. Прилетели пестрые и жирные скворцы, и жизнь уже не казалось такой безнадежной и бессмысленной. У людей вдруг появилась надежда.
Трудно было осмыслить, на чем она зиждилась и чем объяснялась, но она появилась, и это являлось для них единственным и непреложным фактом. Для иллюзии счастья людям надо немного! Иногда достаточно простого обещания. Но надежда не иллюзия, она покидает человека последней, и, пока есть надежда, человек не сдается, а пока не сдается, он сильнее даже самой смерти!
Демьянов сидел с девушкой-связной на лавочке у здания СД, изображая свидание влюбленной пары. Он обнял ее за тонкую талию, она положила ему голову на плечо и мило улыбалась. Тихий разговор при этом был совсем не о любви.
— Как вам удалось выбраться? Сняли контроль?
— Скорее ослабили, на время, — повел бровью Гейне. — Давайте к делу.
— Да! — спохватилась она. — Центр благодарит вас за работу. Архив уже в Москве. К сожалению, это только часть. Остальное уже вывезено в Германию. А ваши немцы заливаются соловьями. Они, кстати, и вас сдали.
— Вот и пои их после этого шнапсом! — «обиделся» Гейне.
Девушка залилась задорным смехом, голос ее звенел, как серебряный колокольчик, но вдруг она замолкла, и лицо ее погрустнело.
— Мотыля жалко! Две ночи ревела!
— Как это случилось?
— Он прикрывал отход отряда и попал в окружение. Ребята хотели вернуться, но он запретил.
— Героем жил, героем умер! Он и меня спас. Не знаю, смог ли бы я выдержать в тот момент…
Девушка всхлипнула, повела носом и смахнула рукой невольно набежавшую слезу
— Как его звали на самом деле?
— Мотыль… — пожал плечами Гейне. — Иногда у нас нет имен даже после смерти!
— Понятно! Теперь главное. Из Центра пришел приказ на ваше возвращение. Товарищ Вильям сказал, что это приказ самого Сталина!
— Ну что же, возвращаться так возвращаться. Полагаю, полковник Герлиц только порадуется распоряжению товарища Сталина.
Гейне улыбнулся, но уже в следующую секунду стал серьезным.
— Помните, в прошлый раз я приходил в немецкой форме. Это шинель Юзефа. За подкладкой я нашел интересное письмо.
Он достал из кармана конверт без адреса и штампа военной цензуры.
— Письмо передано с оказией через вторые руки.
— Вы что же, и венгерским владеете? — удивилась партизанка.
В этот момент в парке появился патруль фельджандармерии. Девушка обхватила руками голову разведчика, и они замерли в долгом поцелуе. Губы ее были мягкие и пахли земляникой.
— Russische Fotze. Ich würde sie ficken[29], — сально ухмыляясь, воскликнул один из полицейских, и патруль прошел мимо.
— Простите! — произнесла девушка, смутившись.
— Да нет, ничего, — улыбнулся Гейне. — Если честно, мне понравилось… Так вот, Юзеф всю жизнь прожил в Вене и венгерский знает плохо. Так что письмо написано по-немецки. Отправитель, видимо, его кузен. В письме обычные семейные новости. Но есть один любопытный отрывок.
Гейне открыл листок, исписанный красивым каллиграфическим почерком, и прочитал, сразу переводя на русский:
«Дорогой брат, вот и мне довелось послужить делу Великого рейха! Дядя Андрош пристроил меня адъютантом-порученцем при командире 2-й армии, генерале-полковнике Густаве Яни. Едем куда-то под Харьков или Белгород. От генерала узнал, что у немцев существует какой-то план "Фридерикус-1" по ликвидации Барвенковского выступа. Они будут его срезать, а мы прикрывать их с севера, чтобы русские не подпалили им задницы! Скажу тебе, каша заваривается серьезная! По дороге видел итальянцев, румын и даже болгар. Все едут на восток. Если все пойдет по плану, то дальше двинем на Сталинград или Ростов, и это хорошо! Ты же знаешь, я терпеть не могу холод… Останемся живы, встретимся в Вене в Gosser Bierklinik[30] и опрокинем по паре литров холодного пива.
Постскриптум: На всякий случай сожги мое письмо. Мало ли что?»
Гейне закончил читать и вложил послание в конверт.
— Думаю, это важно! Надо срочно передать нашим.
Она согласно кивнула и взяла конверт в руку. В этот момент мимо прошел какой-то немецкий унтер-офицер в обнимку с двумя ярко накрашенными девицами. Все трое были изрядно пьяны и пребывали в превосходном настроении, разговаривая на причудливой смеси русского и немецкого языков.
Желая прикрыть ее от посторонних глаз, Гейне резко привлек девушку к себе и тихо прошептал на ухо:
— Пора прощаться. Берегите себя. Бог даст, еще свидимся!
— Прощайте! — также шепотом ответила она и поспешно убрала письмо во внутренний карман пальто.
Гейне поднялся, поцеловал ей руку и, не оборачиваясь, направился по алее в сторону конспиративной квартиры.
— Только выживи, солдат! — тихо произнесла партизанка, проводив его долгим и печальным взглядом.
Еще в январе 1942 года на волне успехов Красной армии под Москвой советским командованием была разработана Барвенковско-Лозовская операция, целью которой было освобождение Харькова. В результате город освободить не удалось, но южнее, на западном берегу реки Северский Донец, был создан барвенковский выступ глубиной 90 и шириной 100 километров. Выступ глубоко вклинивался в немецкую оборону и был у них как кость в горле, поскольку своим существованием создавал угрозу выполнению плана «Блау», части большого стратегического плана Верховного командования рейха в летне-осеннем наступлении, целью которого был захват нефтяных месторождений Северного Кавказа и Баку.
В конце 1941 года Румыния предупредила Гитлера, что ее запасы нефти исчерпаны, а текущая добыча не покроет потребности рейха, поэтому, исходя из экономических соображений, Гитлер отклонил планы генерал-фельдмаршала Кюхлера овладеть Ленинградом и планы генерал-полковника Гальдера по захвату Москвы и приказал сосредоточить усилия на южном направлении.
Командование группы армий «Юг» тогда же поставило своим войскам задачу ликвидировать барвенковский выступ. Операция получила название «Фредерикус-1». Свежие дивизии вермахта и союзные им части начали сосредотачиваться вокруг опасного участка уже зимой. В конечном счете немцы стянули сюда 640-тысячную группировку! К сожалению, наша разведка прозевала столь внушительную концентрацию войск противника, и в результате руководство Юго-Западного направления ложно исходило в своих расчетах из общего паритета сил и средств на этом участке фронта.
Ставка Верховного Главнокомандования полагала, что немцы будут наступать на Москву. Этому во многом способствовал еще один обидный, если не сказать трагический прокол нашей разведки, не разгадавшей практически идеально разыгранную противником операцию под кодовым названием «Кремль». Суть ее заключалась в обширной дезинформации относительно главного направления весенне-летней кампании. Немцы приложили максимум усилий, чтобы Ставка поверила, будто удар предполагался во фланг группировки Красной армии, защищавшей центральные промышленные районы страны и столицу. И Ставка поверила.
Советское командование на совещании в Кремле в конце марта рассмотрело предложения командующего Юго-Западным фронтом маршала Тимошенко и утвердило план кампании на весну — лето 1942 года. С целью обезопасить Москву от наступления противника с юга было решено провести наступление с барвенковсого выступа и освободить Харьков.
По замыслу операции советские войска силами 38-й и 6-й армий должны были взять немецкие дивизии в котел в районе Чугуева, а второй котел силами 28-й, 6-й армий и войсковой группы генерала Бобкина в районе Харькова. Группа Бобкина наносила удар на запад в глубину, обеспечивая внешний фронт окружения и создавая плацдарм для наступления на Днепр.
12 мая после мощной артподготовки наши войска вошли в самое пекло, угодив, не ведая того, в центр готовящегося наступления вражеских армий. А вот немцы, благодаря авиационной и агентурной разведке, были осведомлены о приготовлениях маршала Тимошенко. Не обошлось здесь и без банального предательства. Сразу несколько перебежчиков сообщили о точной дате наступления Красной армии, однако на первых порах удар оказался для противника неожиданным и весьма болезненным.
На северном фланге 28-я армия в районе Волчанска прорвала фронт на глубину 65 километров и 16 мая приблизилась к Харькову. В городе уже слышна была артиллерийская канонада, и люди ждали скорого освобождения. На южном фланге действующая из барвенковского выступа ударная группировка также прорвала фронт и, углубившись на 50 километров, вышла к Мерефе и Краснограду, создав угрозу окружения Харькова с запада.
В частях противника началась паника. Командующий группы армий «Юг» фельдмаршал Бок истерично требовал передать ему из 1-й танковой армии, готовящейся к удару по основанию выступа, несколько дивизий, чтобы остановить русских. Но это поставило бы крест на операции «Фридерикус», и ему отказали.
Контрнаступление немцев началось 17 мая, 1-я танковая армия Клейста нанесла два рассекающих удара в тыл нашим частям. В первый же день были захвачены Барвенково и Долгенькая, в которой к тому же фашисты уничтожили узел связи 9-й армии, что привело к потере управляемости войсками.
К 18 мая ситуация резко ухудшилась. Начальник Генерального штаба Василевский предложил прекратить наступление и вывести войска. Но Тимошенко доложил Сталину, что опасность преувеличена, и войска продолжили движение вперед. Немцы, развернув свои дивизии на запад, окружили остатки 57-й армии и вклинившиеся 21-й и 23-й танковые корпуса. В результате к 23 мая они замкнули кольцо окружения, и все задействованные в прорыве ударные группировки Юго-Западного фронта оказались в котле.
В окружение попали 15 стрелковых дивизий, 6 кавалерийских, 2 танковых корпуса, 5 танковых бригад, вспомогательные части и службы тыла.
Эти войска были обескровлены, измотаны и во многом утратили свою мощь. Бои в «котле» продолжались еще шесть дней, но к 30 мая все закончилось.
Несмотря на все усилия, вырваться из «барвенковской западни» удалось не более десятой части окруженных. Погибли или пропали без вести: заместитель командующего Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант Костенко, командующий 6-й армией генерал-лейтенант Городнянский, командующий 57-й армией генерал-лейтенант Подлас, командующий армейской группой генерал-майор Бобкин и ряд генералов, командовавших попавшими в окружение дивизиями.
Тимошенко и Хрущева надо было бы привлечь к ответственности, но они отделались легким испугом. Сталин взял вину на себя, потому что именно он разрешил начать наступление на Харьков. Однако в директивном письме Военному совету Юго-Западного фронта написал: «Если бы мы сообщили стране во всей полноте о той катастрофе — с потерей 18–20 дивизий, которую пережил фронт и продолжает еще переживать, то я боюсь, что с вами поступили бы очень круто».
Разгром под Харьковом показал, что после нашей победы под Москвой зимой 1941–42 годов к весне 1942 года немцы снова оказались сильнее нас. Барвенковский котел, которого вполне могло и не быть, оказался следствием грубых ошибок и просчетов не только командования Юго-Западного фронта, но и Ставки Верховного Главнокомандования. Не были учтены тревожные сообщения дипломатов, проигнорированы донесения агентов СВР и ГРУ, предупреждавших об опасности. Оперативные мероприятия по созданию у советского командования ложного впечатления о готовящемся наступлении немецких войск на Москву сработали безукоризненно. Операция «Кремль» наглядно показала, каким мощным оружием в умелых руках могла стать хорошо организованная дезинформация. Сталин отлично усвоил этот болезненный урок.
— Почему решили передумать?
Полковник Герлиц сидел за столом в своем кабинете и не сводил внимательного взгляда с Гейне, сидящего напротив.
— Было нелегко, но я подумал: что я знаю о Кавказе? Ничего! А в Москве я свой человек. Там мои мать и жена. Люди, которых я люблю больше жизни. И потом, не могу я предать пославших меня за линию фронта. Это наша общая борьба!
— Похвально, — без эмоций кивнул полковник. — А как же командировка в Алма-Ату?
Демьянов самодовольно улыбнулся и повел бровью:
— Отец моей жены — известный кремлевский врач-психоневролог с обширными связями. Именно он обеспечил мне командировку в Алма-Ату, полагаю, он же сможет сделать отметку об убытии по окончании командировки. В конце концов, это в его интересах.
Герлиц вновь согласно кивнул:
— Звучит убедительно. Признаться, я надеялся на это. — Он поднялся из-за стола и протянул Гейне руку для рукопожатия. — Я разбираюсь в людях, — добавил он без тени улыбки.
Подойдя к сейфу, Герлиц открыл его простым поворотом металлической ручки. Сейф был пуст, только на верхней полке лежала тонкая папка из серого картона с тисненым на ней черным имперским орлом и большим красным штампом «Top Secret». Взяв папку, полковник вернулся за стол и протянул ее Гейне.
— В ближайшее время вас перебросят на ту сторону, — произнес он бесстрастно, точно говорил о переезде в другую квартиру. — Изучите внимательно инструкции. Ваша задача вести на советской территории военно-политическую разведку. Задача «Престола» в целом: первое — активизировать антисоветскую пропаганду среди населения, всячески восхваляя Германию и «новый европейский порядок»; второе — вести агитацию за немедленное окончание войны; третье — развернуть диверсионную и саботажническую деятельность; четвертое — приступить к созданию подпольных ячеек организации в промышленных и областных городах СССР. Все понятно?
— Так точно, господин полковник! — по-военному четко отрапортовал разведчик, поднимаясь со своего места и принимая папку из рук полковника.
Герлиц очередной раз кивнул головой и холодно, одними губами улыбнувшись, протянул Гейне руку, на этот раз для прощания.
— В таком случае идите, — произнес он сухо. — Я вас больше не задерживаю.
Демьянов ушел. Герлиц некоторое время сидел и задумчиво постукивал пальцами по крышке письменного стола.
— Франц, вы здесь? — спросил он, повернув голову в сторону боковой двери, ведущей в комнату отдыха.
Вместо ответа дверь отворилась. На пороге стоял полковник Хуффман.
— Вы ему доверяете, Феликс?
— Я доверяю фактам, а факты говорят, что Демьянов искренне ненавидит советскую власть и готов бороться с ней любыми способами. И потом, если что-то пойдет не так, что мы теряем? Ну, расскажет он про нас с вами, что-то скажет про «Сатурн»… И что? В НКВД любой оперативник знает куда больше него!
Герлиц второй раз подошел к сейфу и нажал на его медный шильд, находившийся справа, чуть выше дверцы, после чего достал из кармана стопку ключей и провернул одним из них трижды в замке и только после этого открыл. Словно в цирке на представлении иллюзиониста, на этот раз внутренности бронированного ящика были заполнены папками с документами, толстыми, прошитыми и скрепленными печатью тетрадями и пачками денег. В основном советскими рублями и немецкими рейхсмарками. Взяв одну из папок, на крышке которой среди множества оттисков и разноцветных штампов черными чернилами размашисто было выведено «Agent Max», он протянул ее Хуффману.
— Прислали из Берлина. Полистайте. Довольно любопытно!
Закрыв сейф и положив связку ключей обратно в карман, Герлиц поднялся и дружески похлопал своего зама по плечу.
— Не переживайте так, Франц. Подержите его еще две недели и отправляйте.
Гейне сидел на промятом кресле, из кожаной обшивки которого торчали желтые от времени клоки ваты. Он читал найденную в шкафу библиотеки еще в день приезда старую книгу «Нѣмецкіе поэты въ біографіяхъ и образцахъ», изданную в Санкт-Петербурге в 1877 году. За окном виднелись красные стены костела святых Сымона и Алены. Это был Минск — город, в который его отвезли сразу после разговора с полковником Герлицем, даже не дав попрощаться с любезным профессором и его женой. Квартира на Захарьевской улице, в которой Гейне выделили маленькую комнату с эркером, принадлежала сотруднице редакции журнала «Жыве Беларусь!» Надежде Абрамовой.
Эта 35-летняя дама, в отличие от старого профессора, даже не скрывала, что ее задача заключалась в слежке за ним. Однако это было очевидно и без ее циничного признания.
Надзея, как она сама себя называла, не только надзирала за «подопечным», но пыталась и флиртовать с ним. Впрочем, безуспешно. Гейне не обращал на нее никакого внимания, чем, кажется, доводил эту перезрелую девицу до крайней степени ипохондрии.
Гейне рассеянно перелистывал книгу, лишь на время задерживаясь на стихах своих любимых поэтов эпохи немецкого романтизма. Мысли его в тот момент были далеко. Он мучительно гадал, сколько еще будут держать его на этом необъяснимом «карантине». Со времени разговора с полковником Герлицем прошло уже почти три недели. За это время к нему лишь пару раз наведывался капитан Бевербрук, шеф местного бюро «Сатурна», и то лишь для того, чтобы узнать о нуждах самого Демьянова. Гейне ни в чем не нуждался. У ножки обеденного стола давно уже стоял его собранный армейский вещмешок.
Резко зазвонил звонок. Послышались тяжелые шлепающие шаги хозяйки квартиры, невнятный разговор у входной двери и спустя короткое время настоятельный стук в его дверь.
— Аляксандр Пятровіч, да вас госці, — произнесла хозяйка по-белорусски.
Дверь отворилась. На пороге стояли полковник Хуффман и капитан Бевербрук, державший в руках кожаную сумку. Хуффман по-хозяйски прошелся по комнате и, усевшись на диван, взял в руки раскрытую Гейне книгу. Шевеля губами, он с трудом читал буквы славянского алфавита.
— Новалис?
Гейне молча кивнул.
— Слышал, что вы интересуетесь немецкой поэзией. Похвально! Хотелось бы услышать, как это звучит по-русски! Но, господин Александр, пришел ваш срок возвращения в Москву. Хватит прохлаждаться и есть немецкие продукты. Пора работать и зарабатывать на хлеб. Германская армия бездельников не кормит.
Полковник засмеялся собственной шутке и сделал знак капитану, который, чиркнув каблуками по полу, передал ему принесенную сумку. Полковник выложил из нее на стол три толстые пачки советских денег.
— Это на нужды вашего «Престола». И это тоже, — полковник запустил руку в сумку и вытащил небольшую картонную коробку. — Кварцы для рации.
— Понятно! — Гейне кивнул головой и, раскрыв вещмешок, упаковал в него принесенные «подарки». Как только разведчик затянул узел на своем сидоре, Хуффман резко хлопнул себя ладонями по коленям и поднялся с места.
— Одевайтесь, самолет уже ждет.
— Я готов. — Демьянов закинул на плечо вещмешок и посмотрел в глаза полковнику. Тот в ответ саркастически оглядел подопечного и усмехнулся:
— Вы собираетесь лететь в этом?
— А в чем? У меня ничего другого нет.
Капитан извлек из кожаного мешка советскую форму и положил на кресло. Сверху он присовокупил к ней орден Красной Звезды.
— Одевайтесь, агент Макс. Отныне у вас нет другого имени.
Перед домом стоял трехтонный грузовик Henschel и легковой BMW 326. Демьянов в форме старшего лейтенанта Красной армии с орденом на груди в сопровождении полковника и капитана вермахта вышел из дома. Была первая теплая ночь за целую неделю. Где-то в кустах ожили и застрекотали самцы кузнечиков, призывая любезных самок и одновременно с этим предупреждая незадачливых соперников о том, что поляна занята и лучше им было бы поискать себе другую. Ночная прохлада бодрила тело. Воздух был заражен густым и въедливым ароматом цветущей сирени. Демьянов с детства не выносил этот тягучий, сладкий, приторно медовый запах. От него болела голова. Но он извещал о скором наступлении лета. И это примиряло Гейне с тяжелым духом растения.
— Желаю удачи! — приложив руку к фуражке, произнес Хуффман и, не подав руки, направился к легковой машине.
— Прыгали когда-нибудь с парашютом? — поинтересовался Бевербрук.
— Первый раз.
Капитан поморщился, но вслух произнес:
— В самолете вас проинструктируют. Садитесь. У нас мало времени.
Гейне с помощью капитана с трудом перелез через высокий борт автофургона. В последний момент, перед тем как полог брезентового тента опустился, он обернулся и заметил в окне хозяйку дома. Поняв, что попалась, она поспешно скрылась за занавеской и погасила лампу.
Грузовик тронулся с места. Демьянов почти в полной темноте ощупью нашел лавку и уселся на нее. В этот момент кто-то включил внутри кузова зеленую лампу, подвешенную к потолку. Благодаря этому Гейне осмотрелся. Капитан Бевербрук ехал в кабине с водителем. Вместо него в кузове сидели незнакомый немецкий лейтенант и русский в солдатской форме, но в офицерских сапогах и с револьвером «наган» на поясе.
— Лейтенант Борман, — представился немец. — А это, — указал он рукой на русского, сидящего напротив, — это ваш напарник. Радист. Прыгать он будет первым в районе Александрова. Через пятнадцать минут прыгнете вы.
«Напарник» криво ухмыльнулся и с блатным высокомерием оглядел Гейне с ног до головы.
— Как звать? — развязно спросил он, скривив наглое лицо в грубую гримасу, напоминающую улыбку.
— Макс, — нехотя ответил Гейне.
«Блатной», как окрестил его Демьянов, осклабился и с пониманием подмигнул:
— А меня вот Краснов. Ты из 103-й? А я из Варшавской разведшколы. Слышал про такую?
Гейне знал, что под Варшавой абвером в июне 1941 года было создано передовое подразделение для подготовки диверсантов, так называемый «Штаб Валли», но вслух сказал:
— Нет.
Краснов презрительно скривился, сплюнул на пол и отвернулся в сторону, словно говоря: «О чем с тобой после этого говорить?»
— Сам-то ты откуда? Как в Варшаву попал? — поинтересовался Гейне.
Краснов повернул голову и подозрительно прищурился:
— А ты какого шута интересуешься? Кто да что…
— Просто для поддержания разговора.
— Вот этого не надо. Не люблю. — Краснов погрозил Гейне пальцем. — Я тебя знать не знаю. Может, ты сдать меня хочешь? Москвич в жопе кирпич…
— Я не москвич, — возразил Гейне. — Я из Ленинграда.
Краснов буквально взвился от негодования.
— Да какая разница, — прошипел он, брызжа слюной. — Что те, что другие — сволочи! Я вас по глазам отличаю.
— И какие у нас глаза? — улыбнулся Гейне.
— Наглые!
Всю оставшуюся дорогу до аэродрома они ехали молча…
В десантном отсеке «Юнкерса Ю-52» шум авиационных двигателей был бы нестерпим, если бы не защитные шлемы, закрывавшие уши. С потолка свешивались и болтались из стороны в сторону какие-то тросы. Корпус самолета трясло, будто деревенскую телегу на проселочной дороге.
И так весь полет, который продолжался уже не менее четырех часов.
Гейне сидел на откидной лавке в прыжковом комбинезоне грязно-зеленого цвета с парашютом за плечами и старался не думать о предстоящем прыжке. Держась за фалы, натянутые вдоль отсека, к нему пробрался немецкий летчик с нашивками гуаптмана на рукавах прыжковой куртки. Низко склонившись, он заорал, стараясь перекричать шум двигателей:
— Макс, ты в порядке?
Вместо ответа Гейне показал гауптману поднятый вверх палец.
— Отлично! — вновь заорал немец. — Твой напарник спекся. Блюет в клозете. Прыгаешь первым. Готовность десять минут.
Летчик хлопнул разведчика по плечу и ушел в кабину. Демьянов проводил его долгим, ничего не выражавшим взглядом и, отвернувшись, прижался лбом к иллюминатору. Снаружи ничего не было видно, только один бесконечный океан белых облаков.
Парашют повис на макушке одинокого дерева на краю леса. Был бы опыт прыжков, можно было бы избежать неудачного приземления и не болтаться на сосне, как большая шишка. Невдалеке виднелись крыши небольшой деревни. Гейне достал нож и начал обрезать стропы, как инструктировал его гауптман перед посадкой в самолет. Прыжок с самолета у Гейне получился не очень удачным. Прыжок с дерева не получился совсем — приземление на землю оказалось весьма жестким: Демьянов подвернул ногу и некоторое время лежал, до крови кусая руку, чтобы не стонать слишком громко. Наконец, немного придя в себя, он скинул прыжковый комбинезон, оставшись в форме старшего лейтенанта Красной армии. Прыгая на одной ноге, Гейне подобрал с земли подходящую палку и, опираясь на нее, повернул в сторону ближайшей деревни.
— Далеко собрался, фриц? — раздался за спиной звонкий, почти детский голос.
Гейне обернулся. За его спиной собралась толпа баб и стариков, вооруженных косами и вилами. Впереди всех находился конопатый мальчишка лет шестнадцати с охотничьим ружьем в руках.
— Какой же я фриц? Я наш. Советский. Видишь форму?
Демьянов свободной рукой схватил себя за ворот гимнастерки и показал петлички с «кубарями» старшего лейтенанта.
— Ага, говори! — шмыгнул носом парнишка. — Форма наша, а парашют и комбез немецкие!
— Разбираешься!
— В ДОСААФ ходил.
Парень угрожающе направил на Гейне ствол ружья. Разведчик невозмутимо отвел ствол рукой в сторону от себя.
— Ладно, Карацупа[32], ведите меня к председателю.
Возбужденная толпа, взяв «диверсанта» в плотное кольцо окружения, медленно направилась в сторону деревни, бдительно следя за каждым его шагом.
Изба председателя всех желающих посмотреть на диверсанта вместить не смогла. Многие стояли во дворе и заглядывали в окна. Председатель, однорукий инвалид лет пятидесяти, с удивлением смотрел на Демьянова, который, импровизируя, сочинял легенду своего чудесного приземления на окраине его деревни.
— Сегодня был сброшен с немецкого самолета диверсант. Меня выбросил наш самолет, который преследовал немецкий. Я должен сейчас же сообщить в ближайшее отделение госбезопасности об этом. Дай лошадь, председатель.
Председатель единственной рукой флегматично почесал затылок и неспешно отхлебнул чай из большой жестяной кружки.
— Действительно, слышал я сегодня шум немецкого самолета. А нашего — нет! — Он сделал паузу, откусив крепкими зубами кусочек сахара от небольшого осколка сахарной головы и, с хрустом прожевав, добавил: — И лошадь я тебе не дам.
Народ в дверях одобрительно загудел. Член ДОСААФ, угрожающе хмуря брови, опять навел на Демьянова свое ружье. Какая-то разбитная бабенка высунулась в окно, едва не опрокинув с подоконника горшок чахлой герани, и истошно завопила:
— Что вы на него смотрите? Кончать диверсанта! В истребительный батальон дезертира надо отправить! Чего стоите? Бейте его!
Толпа, вдохновленная бессвязной, но очень эмоциональной речью беспокойной односельчанки, вдруг загудела и стала медленно приближаться к предполагаемому дезертиру-диверсанту. Демьянов, опираясь на палку, отступил на шаг, ближе к столу председателя, и потянулся к кобуре, висевшей на поясе. Кобура оказалась пустой, но движение не осталось незамеченным. Народ, с дикими криками давя друг друга, устремился к выходу. Заводившая всех разбитная бабенка скрылась за окном. Председатель нахмурился и, открыв ящик, бросил на стол пистолет ТТ.
— Это искал?
И тут же, успокаивая односельчан, поднял руку вверх.
— Ладно, бабы, не галдите. Отвезем его в Арефино. Может, правда, важный человек? В НКВД разберутся!
После его слов порядок в правлении сразу восстановился. Люди согласно кивали головами и обменивались одобрительными репликами. Авторитет председателя сомнению не подлежал. Председатель меж тем положил пистолет «диверсанта» себе в карман и кивнул молодому члену ДОСААФ, растерянно стоявшему посередине комнаты со своей двустволкой.
— Собирайся, Шурка, поехали в райцентр.
— Тезка, значит? — улыбнулся Гейне.
— Кому и тезка, а кому… — Парень сердито махнул ружьем в сторону двери.
В город они прибыли уже ближе к вечеру. В кабинете начальника Арефинского отдела НКВД пахло щами и свежим хлебом. Источником этих запахов был туесок, принесенный секретаршей Люсей и теперь стоявший у сточенной мышами ножки канцелярского шкафа в дальнем углу комнаты. Начальник — молодой круглолицый младший лейтенант ГБ изучающим взглядом смотрел на Демьянова. В ту минуту ему было жалко остывающего обеда, все еще раздражавшего своими ароматами его слизистую, но живой диверсант, пойманный с поличным, стоил тысячи обедов. Младший лейтенант, несмотря на то что не имел опыта допросов вражеских лазутчиков, тем не менее был уверен, что без проблем расколет шпиона, ибо дело для него было очевидным с самого начала.
— Ну что, фашист, рассказывай. Кто забросил, с какой целью? Все рассказывай, — начал он, положив перед собой листы протокола допроса и взяв в руки ручку.
Гейне устало потер щеки ладонями и, как учитель нерадивому ученику, стал объяснять следователю сложившуюся ситуацию:
— Послушайте. Я действительно с той стороны. Со мной забросили настоящего диверсанта и предателя. Фамилия — Краснов. Приметы опишу чуть позже. Сейчас мне нужна связь с центром.
— Ага, сейчас, сволочь! — заорал тот, что есть силы стукнув кулаком по столу. — Только штаны подтяну. Говори, а не то…
Гейне мгновенно изменился в лице. От усталости не осталось и следа. Расправив плечи, он стальным взглядом впился в глаза младшего лейтенанта и произнес твердым голосом, не терпящим возражений:
— Слушай, лейтенант, не валяй дурака. Звони в Ярославль. Скажи, здесь Фламинго-66.
— Чего?
— Ты все понял? Звони. Фламинго-66.
Демьянов, не спрашивая разрешения, сел на стул, стоявший около письменного стола.
Потерявший былую уверенность начальник, не сводя растерянного взгляда с Гейне, подошел к телефону и набрал номер.
— Ало! У аппарата начальник Арефинского отдела младший лейтенант Квасов. У меня тут Фламинго-66, просит связи с Центром.
На том конце провода произошла какая-то суета. Был слышен голос, что-то говоривший Квасову, после чего он положил трубку и медленно осел на лавку, вытирая рукавом выступивший пот. Разведчик не стал у него ничего спрашивать. Он выставил вперед больную ногу и закрыл глаза. Прошло некоторое время, достаточное, чтобы присутствующие начали волноваться. Телефон вдруг резко зазвонил. Квасов вздрогнул и, подскочив на месте, осторожно подошел к аппарату:
— Ало! Слушаю! Да, это я, Квасов. Так точно. Кто?
Глаза Квасова округлились от благоговейного ужаса. Он осторожно, точно драгоценность, протянул трубку Демьянову:
— Это вас.
Демьянов с трудом поднялся со стула, оправил гимнастерку и, приняв трубку из потных рук Квасова, приложил к уху. На другом конце провода послышался взволнованный голос. Демьянов расслабленно выдохнул, улыбнулся и тихо произнес:
— Павел Анатольевич, докладывает Гейне!
Начавшийся 1942 год вселил в советских людей много радужных надежд, главная из которых — победно закончить войну уже в этом году. В результате год оказался самым тяжелым из всей череды военного лихолетья. У Красной армии не оказалось достаточно резервов для проведения крупных наступательных операций. Под Харьковом и в Крыму она понесла серьезные потери. Наши войска не смогли достаточно ослабить армию вермахта и, исчерпав ресурсы, начали откатываться назад.
Но и Гитлеру, после провала московского наступления принявшему личное командование войсками, пришлось пересматривать план войны с учетом больших потерь и провала операции «Барбаросса». В апреле 1942 года он заявил о необходимости продвижения на юг. Поволжье богато зерном, а Кавказ — нефтью, в Грозном, Баку и Майкопе на тот момент добывали 91 % всей советской нефти. Волга была важнейшей транспортной артерией, соединявшей юг СССР с его центральными районами. По Волге из Ирана через Каспийское море шли грузы военной помощи из Англии и США. Идти на юг немцев подталкивала суровая логика сорванного блицкрига без достаточного экономического обеспечения затяжной войны.
Новое положение фронтов после полного захвата Крыма и поражения Красной армии под Харьковым установится только к июню, когда обе стороны возьмут паузу. Немецкая армия была готова продолжить наступление, согласно плану «Блау». А вот советское командование, исходя из положения дел на фронтах, никаких наступательных операций на лето 42-го не планировала.
Наступление вермахта начнется в конце июня, уже через неделю падет Воронеж, немцы будут продвигаться со скоростью 20–25 километров в день. Однако наши войска, помня прошлые неудачи, не дадут окружить себя западнее Дона. Это поможет сохранить силы для обороны, но общее отступление на южном направлении продолжится. 17 июля войска вермахта выйдут в большую излучину Дона, с этого дня и начнется Сталинградская битва.
Весной 42-го Москва возвращалась к мирной жизни. Несмотря на то что немец был отброшен от столицы всего на 150 километров, страх у людей пропал! Бомбардировки стали редкими и не несли за собой прежних разрушений, а воздушные тревоги превратились в некую необязательную статью в графе распорядка дня. Главной же трудностью оставались голод и дефицит многих необходимых в повседневной жизни товаров. С дефицитом приходилось мириться, а с голодом пытались бороться за счет огородничества, активно поощряемого столичным руководством.
Со второй половины мая погода в Москве наконец установилась сухая и теплая. Люди, истомленные войной и холодом, повалили на улицу. Город почти за год войны изменился до неузнаваемости. Посерел, помрачнел, ссутулился и словно осел, прижимаясь к земле. На улицах и бульварах не осталось ни одного дерева. Вырубили даже экзотические пальмы у фонтана на Театральной площади. И все равно дров для обогрева жилищ не хватало. В прожорливые буржуйки шли мебель и книги из домашних библиотек. Предприятие «Мосочиствод» выдавало служащим брикеты из канализационных осадков, чтобы заменить дрова.
На улице Горького было по-довоенному многолюдно, с одним существенным отличием. Основную массу толпы составляли теперь женщины. Огромная очередь выстроилась у магазина с вывеской «Керосин». Одни о чем-то негромко переговаривались, другие спорили, третьи просто молча стояли, глядя пустыми глазами куда-то перед собой. На обочине у давно закрытого магазина «Вино. Гастроном» остановился заляпанный грязью грузовик на троллейбусной тяге с большим прицепом. Грузовик привез дрова. Наученные горьким опытом прошедшей зимы, к следующей зиме москвичи стали готовиться заранее, сразу весной. Работницы — женщины в коричневых ватниках — скидывали бревна прямо на тротуар, не обращая внимания на снующих мимо прохожих. Прохожие все понимали и не сильно возмущались из-за летящих в них поленьев. Дерево теперь значило жизнь! Длинные штабеля бревен лежали вдоль всей Тверской — как, по старой привычке, звали свою любимую улицу горожане. А на крыше высоток стояли зенитки и их расчеты, тоже в основном состоявшие из молоденьких девушек, и бдительно смотрели в ясное безоблачное майское небо.
Худой, словно больной чахоткой, милиционер в летней темно-синей гимнастерке и зимней шапке-финке тащил за руку упиравшегося беспризорника, конопатого, грязного субъекта лет двенадцати.
— Пусти, фараон, — хрипло орал беспризорник, выкручиваясь, словно скользкая пиявка. — Права не имеешь! Я жрать хочу!
Шедшая сзади плачущая женщина в сердцах отвесила юному подхалузнику[33] звонкий подзатыльник.
— Изверг! Карточки украл, а у меня трое таких, как ты. Чем бы я их месяц кормила?
— Титькой! — осклабился тот, без малейшего сожаления глядя на несчастную женщину.
Второй подзатыльник прилетел ему уже от строгого милиционера. Этот лещ был, видимо, более чувствительный, чем от обворованной тетки. Беспризорник буквально завыл, матерясь как пьяный сапожник:
— Отпусти, гнида! Права не имеешь ребенка бить!
Так он орал, пока милиционер не затащил его в двери районного отделения милиции.
Татьяна Березанцева проводила шумную компанию жалостливым взглядом и свернула с улицы Горького в Брюсов переулок. В переулке было спокойней. Народу меньше. Мимо прошел военный патруль: старлей и двое старшин в морской форме с автоматами за плечами.
У англиканской церкви Святого Андрея стояла группа американских солдат. Они о чем-то разговаривали и громко смеялись. Двое из них снимали здание собора на свои фотоаппараты, обмениваясь репликами. К тротуару были небрежно припаркованы офицерский «Виллис» и грузовой пятитонный «Додж». Татьяна, со стопкой книг по режиссуре кино, перевязанных грубой бечевкой, спокойно прошла мимо, не удостоив их взгляда. С недавних пор их нахождение в столице перестало вызывать удивление у москвичей. Американцы проводили стройную фигуру красивой девушки долгими, весьма сальными взглядами. Кто-то даже присвистнул от восхищения и что-то прокричал вслед. Но Березанцева не обернулась и после этого. Она просто вошла в свой подъезд.
Татьяна открыла дверь квартиры и по привычке повернула выключатель в прихожей. Выключатель щелкнул вхолостую. Электричество в городе включалось для населения лишь на некоторое время. Впрочем, днем потребность в освещении не являлась насущной необходимостью. Татьяна скинула с ног жесткие и тесные туфли. Запрыгнула в мягкие домашние тапки отца и подняла глаза на вешалку. На пустой вешалке, на крайнем от двери рожке, висел белый вязаный шарф. Захлебнувшись от волнения, она бросилась в гостиную, теряя по дороге тапки, и, словно завороженная, остановилась на пороге.
У окна, спиной к двери, стоял Демьянов и всем телом опирался на металлическую трость. Библиотечные книги по режиссерскому мастерству с грохотом выскользнули из рук. Татьяна со стоном осела на пол.
— Ой, Шурка! Живой!
Демьянов обернулся и, сильно хромая, бросился к жене. Он сел перед ней на колени и осыпал лицо поцелуями.
— Танюша, милая, любимая!
— Ты? — словно не веря себе, спросила она. — Это правда ты?
— Я! Я же обещал вернуться, вот и вернулся!
— Живоооой! — по-бабьи завыла Татьяна и, заливаясь слезами, обняла мужа за шею, спрятав заплаканное лицо в складках одежды на его груди.
Гейне сидел на конспиративной квартире в бывшем доме «Сахаротреста» на 2-й Тверской-Ямской и добрую половину дня писал отчет о своей «командировке». Огромная вереница людей и событий. Имена, фамилии, обрывки биографий и личные истории, которые разведчик держал в памяти, все это время требовали вдумчивого осмысления и последовательного переноса на листы бумаги, лежащие перед ним. Сам по себе процесс этот был долгим и утомительным. Его холодный разум, словно механический арифмометр, без видимого напряжения выдавал информацию обо всем, когда-либо виденном и слышанном, но вот облечь это в литературную форму, благоприятную для прочтения, оказалось делом непростым.
Дверь в комнату со скрипом отворилась. Судоплатов одним взглядом окинул помещение и, перешагнув порог, направился прямо к Демьянову, подскочившему при его появлении и вставшему навытяжку.
— Творишь? — ехидно спросил, пожимая руку.
— Отчет… — болезненно ухмыльнулся Гейне, почесывая затылок.
— Ну-ну.
Судоплатов взял со стола лист, исписанный четким красивым почерком и прочитал вслух:
— Меня проводили в ту же комнату, где допрашивали. Там был накрыт стол, сервированный для ужина. Старший по чину офицер обратился ко мне, радушно приглашая за стол: «Господин Александр, коньяк, водочка. За успех! Будем вместе работать. Вам некоторое время придется побыть в концлагере, куда мы отправим вас завтра». Тут же начался инструктаж. Он подействовал на меня так, как шпоры на скакуна. Значит, игра началась…
Судоплатов положил отчет обратно и с веселым лукавством посмотрел на Гейне:
— Ты, Саша, часом, романы писать не пытался?
— Вам легко смеяться, Павел Андреевич, — насупился разведчик.
— Ладно, Саша. — Судоплатов похлопал по спине расстроенного подчиненного. — Пиши как получится. Скажу тебе как на духу, словоблудие высокими штилем — первый признак в кровь стертого диваном натруженного зада. Нам с тобой сие не грозит. Разве что на пенсии, и то вряд ли!
Судоплатов вдруг стал серьезным.
— В общем, Демьянов Александр Петрович, прозвучал ты знатно! Информация твоя заинтересовала самого товарища Сталина. Теперь он лично будет наблюдать за ходом операции «Монастырь», за тобой и твоими подопечными из «Престола». У него, как выяснилось, есть какие-то особые мысли по этому делу. Понимаешь?
— Так точно!
— Ни черта ты не понимаешь, — отмахнулся Судоплатов, — и я тоже. Но суть дела не меняет. Абвер заглотил наживку, надо подсечь, чтобы не сорвался. Краснова твоего живым взяли. Отстреливался, гад, до последнего патрона, теперь молчит как рыба об лед! Может, и к лучшему? В одном из сеансов сообщишь, что радист в назначенный срок на встречу не вышел. Попросишь новую рацию и деньги. Только не подделки, а настоящие. Пусть абвер немного потрудится на пользу Красной армии. С Маклярским обсудите список «хотелок» наших немецких заказчиков, будем исполнять по мере возможности и ждать гостей с той стороны.
— А что с «Престолом»? Мне надо отчитаться перед Садовским.
— Через две недели. За твоей квартирой могут следить. Пока сиди дома и носа не высовывай. Мы подстрахуем.
— Так немцы могут и в Новодевичий заглянуть.
— Монастырь тоже под присмотром. Да и что наши заговорщики могут рассказать? Что ждут немцев и воцарения на престоле нового царя? Об этом и ты сообщил. Абвер в курсе. К тому же эти монархисты — немощные старики. Если немцы проникнут за ворота монастыря, они только лишний раз убедятся в этом.
Судоплатов в задумчивости еще раз взял со стола недописанный отчет Гейне: «…Утром явились мои инструкторы, Вилли и Юзеф. Здесь, в квартире старика профессора, мы приступили к занятиям. Изучали тайнопись, шифровку и радиодело. Занимались целыми днями. Кормили нас обедом и выдавали бутылку немецкой водки…»
— Ну и как, тяжело было учиться в немецкой разведшколе?
— Труднее всего было скрывать, что я умею работать на телеграфном ключе, товарищ старший майор государственной безопасности, — улыбнулся Гейне.
— Понятно, — кивнул Судоплатов и, не прощаясь, направился к двери. — Работай. Не буду отвлекать.
— Павел Андреевич, могу я проведать маму? Она недалеко, на Садово-Спасской?
— Через две недели, — не оборачиваясь, ответил Судоплатов и вышел из комнаты.
В город возвращались из эвакуации целыми семьями. Это были уже не единичные случаи. Возвращалась масса эвакуированных. С целью как-то сдержать этот плохо управляемый поток, на первых порах у «возвращенцев» начали возникли затруднения с пропиской, но это никого не пугало и не удерживало. Люди хотели домой! Впрочем, не редки были случаи, когда, возвращаясь в свои жилища, они сталкивались с проблемой и похуже прописки. В их квартирах жили посторонние. Это были беженцы из Украины, Белоруссии и западных областей России, находившихся под оккупацией. Вселялись они во временно свободные квартиры по решению городских властей и выселяться из них наотрез отказывались. Забегая вперед, стоит отметить, что многие отказывались уезжать и после освобождения занятых областей, и даже после окончательной победы над врагом. Столица всегда и везде кружила голову энергичным и предприимчивым.
29 марта 1942 года на территорию Кремля упала последняя бомба, а две недели спустя по распоряжению руководства разобрали маскировку Мавзолея. У его дверей опять появился пост № 1. При этом о том, что Мавзолей пуст, не должен был знать никто. Только весной 1945 года тело Ленина перевезли из Тюмени, где оно хранилось в старинном здании бывшего реального училища, и вскоре к нему опять открыли доступ.
А в столице меж тем совершенно исчезла водка. Закрылись все вытрезвители. Остался один на весь город. И правильно, что закрыли, зачем народу «казенные гостиницы», если все равно пить нечего? А в целом жизнь в Москве в своих внешних проявлениях от довоенной отличалась меньше, чем можно было предположить. За исключением мобилизованных на фронт автобусов и такси, весь остальной городской транспорт работал. Бо́льшая часть школ была закрыта, зато театры и кинотеатры открыты. Из газет выходили только «Правда» и «Известия», но их вполне хватало для удовлетворения информационного голода. Было еще радио. Именно оно ранним утром 4 апреля 1942 года принесло верующим москвичам радостную весть.
В ночь с 4 на 5 апреля 1942 года Православная Церковь праздновала самую раннюю за последние двадцать семь лет Пасху. Вопрос о полуночных службах волновал народ и был головной болью московского руководства и комендатуры города. Пасхальная служба в ночь Светлого Воскресения потеряла бы смысл при изменении времени ее совершения, к тому же это могло привести к эксцессам и опасным правонарушениям при непопадании всех желающих на торжественную службу.
В 6 часов утра в субботу, 4 апреля, утреннее радио неожиданно для всех началось сообщением распоряжения коменданта Москвы, разрешающего свободное движение в Москве в ночь на 5 апреля. Восторгам православных москвичей, удовлетворенных в самых заветных своих ожиданиях, не было предела.
Мария Николаевна Демьянова надела на себя еще до войны подаренную сыном шубку из черной каракульчи и вышла в коридор. Первой, кого она увидела, была соседка из третьей комнаты по фамилии Пижонова. Ни имени, ни отчества у нее словно и не было. Просто Пижонова. Где она работала и чем зарабатывала на жизнь, тоже оставалось тайной за семью печатями. В доме поговаривали, что Пижонова была из семьи раскулаченных, но в свое время вместо ссылки отправилась в Москву и удачно себя здесь пристроила. Была она женщиной въедливой и во всех смыслах неприятной. К Марии Николаевне при этом испытывала какой-то болезненный интерес и непреходящее любопытство.
— Николавна! — крикнула Пижонова, едва увидев Демьянову в дверях. — Слыхала? Наш Сталин разрешил людям ходить всю ночь под Пасху. Дай ему бог здоровья. Это ведь нужно же все помнить, даже о нас, грешных!
— Да-да, конечно, — рассеяно кивнула Мария Николаевна, быстрым шагом проходя к выходу из квартиры.
— Да ты никак недовольна, Николавна, — нахмурилась бдительная женщина. — Буржуйская кровь играет?
— Ну что вы! — всполошилась Демьянова, выдавливая из себя любезную улыбку. — Я, конечно, слышала. Товарищ Сталин разрешил хождение по Москве в пасхальную ночь всем беспрепятственно. — Демьянова задумалась на секунду и добавила, кивая головой: — Подумайте только, как товарищ Сталин заботится и думает о нас. Дай бог ему здоровья!
— То-то! — назидательно кивнула Пижонова и вдруг радушно открыла свои объятия, став похожей на большого морского краба, растопырившего свои клешни. — Христос Воскресе! Поцелумкаемся что ли, бабонька?
— Воистину воскресе!
Демьянова, с трудом скрывая отвращение, трижды облобызалась с Пижоновой и, получив наконец свободу действий, выскочила на улицу.
Погоду, стоявшую в Москве, назвать весенней было трудно. Снега не было уже две недели, но температура днем редко поднималась выше двух градусов тепла, а ночью могла опуститься и до минус семи. Тем не менее весна приближалась. И праздник Пасхи был прямым тому свидетельством.
Всего в двух минутах ходьбы от дома находилась остановка. Дождавшись 22-го трамвая, она смогла сесть в него лишь со второго раза. Предстоящий великий праздник уже диктовал свои условия. Народ с самого утра перемещался по городу без всякого удержу. Какой-то военный летчик с тросточкой, несмотря на возражения, уступил свое место. Уступил не потому, что посчитал женщину старой, а потому что, как галантный мужчина и рыцарь, смог по достоинству оценить ее красоту и грацию. Это не могло не польстить самолюбию пусть и бывшей, но первой красавицы Санкт-Петербурга.
Она сошла на улице Герцена и спустя пять минут оказалась в Брюсовом переулке. В дом не пошла, договорившись встретиться с Татьяной в сквере англиканской церкви Святого Андрея. Березанцева уже сидела на лавочке, запахнувшись в шаль, и читала книжку.
— Христос воскресе, Таня! — произнесла Демьянова и добавила: — Впрочем, вы, наверное, не верите в Бога, как, впрочем, и Саша.
— С чего вы взяли, Мария Николаевна? Воистину воскресе!
Они троекратно расцеловались.
— Почему вы не хотите зайти ко мне домой? — Березанцева улыбнулась свекрови. — На улице холодно!
— Не стоит. Я ненадолго. Скажите, Таня, только честно, где Саша?
— В командировке. В Алма-Ате.
— Я же просила честно! Похвально, что вы защищаете своего мужа, но я мать. Я имею право знать правду.
— Не понимаю, о чем вы, Мария Николаевна. Шурка в командировке. Он даже два дня назад звонил мне, но звонок сорвался.
Мать Гейне невесело усмехнулась:
— Таня, наверное, вы хорошая актриса, но меня вам не обмануть. Вы же не считаете меня дурой?
— Напротив, я считаю вас самой умной женщиной, которую я знаю… И самой красивой. — Березанцева лукаво улыбнулась.
Демьянова не обратила внимания на лукавую лесть снохи.
— Если так, то объясните, что это за командировка такая у простого инженера-электрика с киностудии? Если он так важен «Мосфильму», почему не эвакуировался вместе с киностудией в Ташкент, Ашхабад или куда там еще? Почему не написал ни одного письма и не прислал телеграммы? У нас что, в Алма-Ате уже не работают почта и телеграф?
В глазах Демьяновой отразились вся боль и тревога, накопившиеся в душе за долгие недели полного неведения и переживаний о судьбе сына. Березанцева не выдержала этого взгляда и отвела глаза в сторону.
— Я не знаю специфику работы мужа. Я тоже работаю на «Мосфильме» и тоже не эвакуировалась. Возможно, Шура не имеет права… или не может ни писать, ни звонить. Обстоятельства… Вы меня понимаете?
— Понимаю… — кивнула Демьянова. — Понимаю, что правду от тебя я не услышу. Впрочем, я на это не сильно рассчитывала. Просто стало вдруг нестерпимо тяжело!
Она ушла, не поддавшись на уговоры снохи остаться и выпить по чашке горячего чая с настоящим вишневым вареньем из ее довоенных запасов. Легче ей не стало. Скорее наоборот. К переживаниям добавились подозрения, и от этого становилось совсем нестерпимо жить. Она вышла на улицу Герцена, как раз когда к остановке подошел, лязгая железными колесами, 34-й трамвай. Не зная почему, она села в него и доехала до конечной.
Новодевичий монастырь, словно не участвовал в торжествах по случаю Пасхи. В нем не осталось ни одной действующий церкви и ни одной монахини. Демьянова неспешно брела по истоптанным в грязном снегу монастырским тропинкам, и ноги сами собой привели ее к Красной церкви.
— Зачем я здесь? — озадаченно спросила она сама себя.
— Мария Николаевна, вот так сюрприз! К нам в гости? Борис Александрович будет несказанно рад этой встрече!
Демьянова резко обернулась. Сзади стоял бывший предводитель нижегородского дворянства Василий Петрович Глебов и радостно улыбался, но его глаза оставались холодными, как сосульки на крыше Преображенской церкви.
Впервые за две недели Александр Демьянов смог выйти из дома не таясь. Открыто и свободно! Он шел по городу, вдыхал его терпкий воздух, казалось, пропитанный самой войной. Так пахли солдатские шинели, сгоревший порох, окровавленные бинты в лазарете и бочки с мазутом. Так пахли угли пожарищ и битый кирпич и старая штукатурка на месте развалин жилых домов. По-другому и быть не могло. Немец всей своей армадой стоял всего в каких-то двух часах езды на машине. Москва жила по законам прифронтового города.
Строго соблюдался комендантский час, улицы патрулировались красноармейцами, на ветровых стеклах автомобилей были наклеены пропуска, а окна домов крестообразно обклеивались бумажными полосами. Затемнение было обязательным. Вечером над городом, как в каком-то фантастическом фильме, всплывали сотни привязанных аэростатов воздушного заграждения. Зрелище завораживающее и пугающее одновременно. Но оказалось, что и к этому можно было быстро привыкнуть и не обращать внимания.
На газетной тумбе рядом с домом висел свежий плакат. На нем фигуристая спортсменка в белом трико с красной звездой на груди извещала прохожих, что 5 июля на стадионе «Динамо» состоятся традиционные соревнования по легкой атлетике: бег на 100 метров, прыжки в длину с разбега, метание диска и эстафеты — 5 по 1000 метров у мужчин и 5 по 500 метров у женщин. Мирная жизнь продолжалась даже в прифронтовом городе.
Прыгая через ступеньки, Гейне спешил в квартиру на Садово-Спасской. Дверь открыла Пижонова.
— Опаньки! Кто к нам пришел! — воскликнула она, не вынимая папиросы изо рта. — Где был? Мать не уважаешь?
— В командировке был, — нехотя ответил Демьянов и, отодвинув настырную бабу рукой, пошел к комнате матери.
— Вот как! — надсадно завопила Пижонова. — Наши мужики на фронте, а он по командировкам шляется!
Насколько помнил Гейне, никакого постоянного мужика у Пижоновой никогда не было и на войну она никого не провожала, но не вступать же из-за этого в перепалку с патентованной скандалисткой.
Мария Николаевна сидела у окна в старом кожаном кресле и смотрела на дверь. При виде сына глаза ее наполнились слезами, то ли от волнения, то ли от счастья, переполнившего ее душу.
— Сашенька!
Гейне поставил у порога принесенный пакет с продуктами и бросился к ногам матери, осыпая ее руки поцелуями.
— Матушка, я вернулся!
— Ты не спешил, — произнесла она, мягко гладя рукой по голове сына, — я знала, что ты в Москве. Мне звонили.
— Кто? Ах, да… Таня.
Демьянов поджал губы и нахмурил брови, но тут же, словно спохватившись, обнял мать и положил ей голову на колени. Совсем как в детстве.
— Я не мог раньше. Я потом все объясню!
— Не надо. — Мария Николаевна продолжала нежно гладить голову сына. — Не спеши! Давай просто посидим. Как раньше.
— Я тут продукты принес. Мыло, консервы, крупа…
— Тсс! — мягкая, пахнущая лавандой ладонь матери коснулась губ сына. — Помолчи. Немного.
Так они и сидели, словно вне времени. Он положил голову на колени матери. Она гладила по его голове мягкой рукой. Сын молча наслаждался, как маленький мальчик, даже не замечая, как по щекам матери текли слезы. Одна слезинка скатилась и упала ему в ухо.
— Ой! — воскликнул Гейне, поднимая голову. — Ты плачешь? Почему?
— Из-за тебя!
— Я здесь!
— А где ты был все эти месяцы?
— Я же уже говорил. В Алма-Ате. Ты могла спросить у Татьяны.
— Я ей не верю.
Демьянов поднялся на ноги и с удивлением посмотрел на мать:
— Вот как! И кому ты тогда веришь? Где, по-твоему, я был?
Мария Николаевна вытерла опухшие глаза платком и с болью посмотрела на сына:
— Мне сказали, что ты перешел на сторону немцев и ушел к ним за линию фронта.
От такого откровения Гейне ощутил настоящее потрясение, но виду не подал. Наоборот, иронично улыбаясь, он спросил как о вещи недостойной внимания:
— И кто такое сказал?
— Угадай! Твой новый друг, поэт Садовской.
Демьянов глубоко вздохнул и с силой выдохнул, после чего крепко обнял мать и произнес с укором:
— Значит, Тане ты не веришь, а Садовскому поверила?
Мария Николаевна промолчала, глядя в окно.
Гейне окончательно взял себя в руки только у обшарпанной двери обители «последнего титана Серебряного века», как порой именовали Садовского окололитературные подхалимы, всегда вьющиеся вокруг любой литературной знаменитости.
Гейне кипел, недоумевая, как еще не выживший из ума старик мог сказать такое матери своего же собственного курьера, тем самым подставив под удар всю организацию? Отсюда напрашивался вывод: либо Садовской провокатор, либо человек, затеявший свою собственную игру с неизвестными целями. Впрочем, был и третий вариант — Садовскому было просто скучно, и он играл людьми, как играл своими рифмами.
Как исполнитель, Гейне не был посвящен во все тонкости деталей операции «Монастырь», разработанной начальниками 3-го и 4-го управлений НКВД Николаем Горлинским и Павлом Судоплатовым, но был в курсе, что Бориса Садовского регулярно подставляли в качестве приманки для антисоветски настроенных жителей столицы. Три раза арестовывали людей из его окружения, а сам он при этом оставался на свободе. Демьянов и сам не раз разрабатывал таких персонажей и в Питере, и в Москве. Он понимал, что в качестве руководителя «Престола» Садовской был удобен, но опасен, как незнакомая змея. Не знаешь, укусит ли и смертелен ли яд.
Оставив эмоции у порога Преображенской церкви, Гейне вошел в квартиру Садовского, привычно собранный и готовый к работе. Его встретили как римского триумфатора или вестника, принесшего благую весть. В квартире находились все посвященные в цели «Престола». Сам Борис Садовской, Надежда Ивановна Воскобойникова, Глебов, профессор Сидоров (он же — Старик) и его жена Вера Сергеевна (она же — Мир). Эти пришли скорее для контроля ситуации и параллельного отчета.
— Батенька мой, — восторженно ревел Садовской, катаясь вокруг Демьянова на своей коляске. — Как же я рад вас видеть! Неужели прямо с той стороны?
— Не совсем. Чтобы не вызвать подозрений, две недели пришлось добираться до Москвы окольными путями.
— Понимаю! А как решили вопрос с командировкой?
— Тут все просто, — отмахнулся Гейне. — Борис Александрович, отец Тани, все сделал через свои связи. Так что я чист!
— Великолепно! Ну, рассказывайте о главном! Как все прошло?
Демьянов торжественно осмотрел всех присутствующих, сидевших за столом, затаив дыхание, и широко улыбнулся:
— «Престол» очень заинтересовал германское руководство. Нам поверили.
В комнате раздались аплодисменты и радостные возгласы.
— Абвер для начала поставил перед нами несколько задач. — Гейне вытащил из внутреннего кармана листок бумаги и развернул его.
— Вы что же, — с осуждением покачал головой Сидоров, — с этой бумажкой через линию фронта?
— Ну что вы, Алексей Алексеевич, это я час назад дома записал. По памяти. Соблаговолите!
Он протянул бумагу Садовскому. Тот с каким-то благоговением принял ее, точно это был наградной лист от Верховного командования вермахта.
— Тут всего четыре пункта, и ничего про будущее России! — удивился поэт.
— Борис Александрович, по-моему, вы торопитесь, — покачал головой Гейне. — Вы же сами говорили: «Сейчас ждать и быть готовым, а как падет советская власть, выступить с категорическим принятием немецкого руководства на первое время и начать исподволь агитацию за установление монархии…»
— Ради бога, — не выдержав, вступил в их спор Глебов, — что там за четыре пункта?
— Прошу прощения, господа! — встрепенулся Садовской. — А пункты такие: первый — активизировать антисоветскую пропаганду среди населения, всячески восхваляя гитлеровскую армию и «новый европейский порядок»; второй — вести агитацию за немедленное окончание войны; третий — развернуть диверсионную и саботажническую деятельность; и четвертый — приступить к созданию подпольных ячеек организации в промышленных и областных городах СССР.
— Ну что же? Толково, — согласился профессор Сидоров и повернул голову в сторону все время молчавшей жены: — Не правда ли, Верунчик?
Женщина молча согласилась, ограничившись простым кивком головы.
— Кстати, Борис Александрович, стихи я ваши перевел и передал германскому командованию. А ваше письмо, Василий Петрович, увы, сгинуло где-то в смоленском концлагере!
На лице Глебова промелькнула тень разочарования, но, увидев ревниво-подозрительный взгляд Садовского, он натянуто рассмеялся и замахал на Гейне руками:
— Ну что вы, Александр Петрович, эка безделица! Это я так… просто…
Садовской, отвернувшись от Глебова, громко прочистил горло и по-отечески строго посмотрел на Гейне.
— Дорогой Саша, я считаю, что нам стоит подумать сразу перейти к третьему пункту и провести своими силами большую диверсию, чтобы оправдать доверие германского руководства.
Гейне снисходительно улыбнулся и кивнул головой:
— Я уже думаю над этим, Борис Александрович. Есть люди и есть средства, и скоро о нашей акции возмездия заговорит вся Москва!
«Докладная записка начальника 4-го управления НКВД СССР П. А. Судоплатова заместителю народного комиссара внутренних дел СССР В. Н. Меркулову о результатах направления в спецорганы противника агента Гейне от имени легендированной организации "Монастырь".
15 января с.г. за линию фронта на Гжатском направлении по агентурному делу «Монастырь» был переброшен агент 4-го управления НКВД СССР Гейне под видом курьера существующей в Москве церковно-монархической группы.
Направляя нашего агента к немцам от имени организации, мы имели в виду следующие задачи:
1) создать канал, по которому можно будет забрасывать нашу специальную агентуру в Германию и на оккупированную территорию;
2) дезинформировать германское командование о положении в СССР;
3) выяснить круг вопросов, интересующий германскую разведку в СССР.
Находясь на оккупированной территории, Гейне побывал в Гжатске, Смоленске и Минске.
По окончании обучения в Борисовской разведшколе абвера (Сатурн) Гейне с минского аэродрома на самолете был доставлен на нашу территорию и сброшен на парашюте в районе Рыбинска Ярославской области. Вместе с Гейне в самолете следовал германский разведчик-радист с рацией, под кличкой Краснов, прошедший специальную подготовку в Варшавской разведывательной школе. На основании информации от Гейне принятыми УНКВД по Ярославской области мерами Краснов был обнаружен, арестован и доставлен в Москву.
Гейне получил задание Смоленского разведывательного пункта вести на нашей территории активную военно-политическую разведку.
Согласно легенде, Гейне сообщил немцам, что организацией, от имени которой он послан, сконструирован в Москве радиопередатчик, который не может действовать из-за отсутствия кварцев. Перед отъездом немцы вручили Гейне кварцы и телеграфный ключ, прося наладить регулярную работу передатчика. Для того чтобы Гейне мог сам работать на передатчике, его обучали в Смоленске два немецких инструктора-радиста. Для передачи разведывательных сведений по радио немцы снабдили Гейне двумя шифрами и позывными.
Обер-лейтенант из Смоленского разведывательного пункта, который непосредственно работал с Гейне, обещал для развертывания диверсионной работы прислать в Москву необходимое оружие, взрывчатые вещества и специальных людей.
В качестве явки для германской агентуры, которая будет направлена в Москву, Гейне сообщил немцам заранее подготовленный нами адрес отца его жены.
Гейне отмечает большой интерес, проявленный работниками Смоленского разведывательного пункта, в отношении формирования кавалерийских частей Красной армии и наличия войск союзников на Западном фронте, и в частности в Москве. Кроме того, немцы настойчиво просили Гейне регулярно информировать их о результатах бомбежки Москвы, точно указывая, где упали и что разрушили германские бомбы.
В Гжатске, Смоленске и Минске Гейне собрал заслуживающие внимания военно-политические разведывательные данные.
В связи с тем что посылка Гейне за линию фронта дала положительные результаты, позволяющие рассчитывать на реализацию всех намеченных нами по этой легенде задач, целесообразно дальнейшую игру с германской разведкой продолжать. В целях укрепления легенды и положения Гейне в германских разведорганах следовало бы в ближайшие дни начать регулярную передачу немцам дезинформационных материалов.
Меркулов закончил читать докладную записку и посмотрел на стоявшего перед ним Судоплатова поверх листа бумаги:
— Когда планируешь начать игру?
— Сегодня вечером, Всеволод Николаевич.
— Добро! Учти, Павел Анатольевич, эта операция на особом контроле у Верховного. Кто в курсе всей операции?
— Начальник второго отдела Ильин и начальник второго отделения второго отдела Маклярский…
— И хватит, — перебил Меркулов. — Больше никого. Операция строжайшей секретности. Так решил сам Хозяин!
— Понял!
— Что-то еще? — Меркулов положил документ в папку и прихлопнул ее ладонью.
— Что с армией? Без них не получится.
Меркулов согласно кивнул, словно ожидал вопроса.
— Я в курсе. Со стороны Генштаба к операции подключится заместитель начальника оперативного управления полковник Штеменко.
— Я с ним незнаком.
— Вот и познакомитесь. Меня заверили, что никто не подготовит более тщательного, продуманного и эффективного содержания радиограмм для нашего Гейне.
На этом разговор закончился.
…Около семи часов вечера Гейне сел на Курском вокзале в пригородную электричку курского направления и сорок минут спустя вышел на платформе «46 километр». Все это время его вела наша служба наблюдения, но ничего подозрительного по дороге ею замечено не было. Сойдя на платформу, Гейне, беспечно помахивая небольшим чемоданчиком, оклеенным коричневым гранитолем, перешел на другую сторону путей и, пройдя три дома по Станционной улице, зашел в ничем не примечательный двор, с опасно покосившимся на проезжую часть забором. Во дворе перед избой, выкрашенной в ядовито-зеленый цвет, сидела уже немолодая женщина с простым крестьянским лицом, перебирала крупный красно-белый редис, связывая его в пучки по десятку штук, и бросала пучки в большую плетеную корзину.
— Добрый вечер, Пелагея Захаровна! Скажите, дома ли Миша?
Женщина не очень приветливо посмотрела на Демьянова и вытерла грязные руки о фартук.
— А где ему быть? Знамо дело, дома. Заходи. Давно тебя не видно было!
— Все некогда, — отмахнулся Гейне. — Дела, заботы!
— Ну да, ну да, — безразлично покачала головой агент Пелагея Захаровна и вернулась к редиске.
В большой комнате с настоящей русской печью за тяжелым обеденным столом сидел капитан государственной безопасности Михаил Борисович Маклярский и выжидательно смотрел на вошедшего.
— Здравия желаю, Михаил Борисович!
— Все нормально? Обошлось без происшествий? — вместо ответного приветствия спросил тот.
— Так точно!
— Это хорошо! Садись, готовься. Через десять минут начнем.
Маклярский посмотрел на часы и откинулся спиной к стене.
Демьянов между тем достал из чемодана свою самодельную рацию и быстро подготовил ее первой к работе.
— Ну что? — азартно потер ладони Маклярский. — Пора прикармливать!
— Не понял? — удивился Гейне.
Маклярский снисходительно улыбнулся:
— Ты рыбной ловлей увлекаешься, Саша?
— Не то чтобы сильно, — помялся тот, — зато есть люблю!
— Понятно.
Маклярский встал из-за стола, подошел к стене, на которой тикали старинные ходики с кукушкой, и по привычке сверил время со своими часами.
— Чтобы поймать хорошую рыбу, сперва ее надо прикормить, а потом дождаться и в нужный момент подсечь, но так, чтобы не сорвалась…
В настенных часах затрещал механизм и из-за раскрывшейся дверцы выскочила кукушка.
— Кончать лирику, — сам себе приказал Маклярский и, вернувшись к столу, выложил перед Гейне текст донесения. — Начинаем!
Разведчик включил передатчик. Сначала от Гейне ушел к немцам юстировочный сигнал настройки, затем специальный, означавший, что он вышел на связь без контроля. И только потом пошла сама передача: «Сбросили в районе Рыбинска, оттуда с трудом добрался в Москву. Ваши указания о работе переданы руководству. Никого пока не присылайте, контроль всюду усилен. Слушайте меня между 15-м и 20-м этого месяца. Сообщаю о недостатке бумаги для листовок, оружия, взрывчатых веществ и денег. Капитан».
Ответ пришлось ждать две недели. «Сатурн» сообщал: «Передача должна быть короче. Долгая передача вам опасна. Только раз в неделю вызывайте нас. Материал для пропаганды и деньги мы приготовим. Просим подыскать место для сброса с самолета требуемого «материала». Нам интересно формирование новых частей, транспорт с отметкой направлений, даты, грузовые колонны».
Ответ «Сатурна» означал, что только теперь начиналась настоящая игра!
Далеко за полночь Мария Николаевна возвращалась домой, трясясь на жесткой скамейке пустого в столь поздний час 33-го трамвая. После того как в январе отменили осадное положение и в городе вновь общественный транспорт заработал по довоенному расписанию, задерживаться на работе превратилось у нее из служебной необходимости в личную потребность. Работала она в машбюро филиала знаменитого ЦАГИ, расположенного на улице Радио. Работы было много, но не настолько, чтобы превращать ее в каторгу. Просто душевные переживания и источающее чувство тревоги лучше всего было скрывать в одиночестве, с головой окунувшись в работу.
Благо такая возможность существовала, поскольку начальство относилось к такому поведению трудолюбивой сотрудницы с пониманием и не задавало лишних вопросов.
Путь ее лежал через Сыромятнический проезд и Костомаровский переулок к Курскому вокзалу, а дальше либо пересесть на «Букашку», круглосуточно курсировавшую по Садовому кольцу, либо пройти полчаса пешком до дома. Маршрут был привычен и не вызывал неудобств.
На этот раз за две остановки до конечной в свете ярких трамвайных фонарей ей показалось, что в кабине автомобиля, свернувшего на Нижнюю Сыромятническую улицу, она увидела сына. Александр сидел рядом с водителем и курил неизменные папиросы. Она могла поклясться, что не ошиблась. Заинтригованная этим обстоятельством, женщина вышла на пустынной остановке и направилась вслед уехавшему автомобилю.
Не пройдя и сотни метров, Мария Николаевна увидела группу людей, собравшихся у старой проходной завода «Манометр». Материнское сердце не могло обмануться. Женщина сразу узнала сына. Александр вместе с невысоким мужчиной в круглых роговых очках о чем-то договаривались с вахтером у проходной. Вахтер вел себя крайне подозрительно. Он все время кивал головой, точно соглашался со всем, что ему говорили, а под конец и вовсе встал навытяжку и отдал честь, после чего человек в роговых очках призывно махнул кому-то рукой. В следующую секунду из припаркованной у завода полуторки несколько здоровых парней в штатском вытащили тяжелые ящики и в сопровождении охранника занесли их на территорию завода.
— Саша! — громко позвала сына Мария Николаевна.
Демьянов и его спутник одновременно повернулись на голос, переглянулись и как ни в чем не бывало направились к легковой машине, припаркованной рядом с полуторкой.
— Саша! — еще раз крикнула растерявшаяся женщина и прибавила шаг, желая догнать сына, который в этот момент почему-то оглох и ослеп, не замечая собственную мать. — Саша, стой!
С тем же успехом можно было кричать против ветра. Ее словно не слышали. Мужчины просто сели в машину. Мотор взревел, и черный воронок, шурша шинами, покатил, ускоряясь, в сторону Сыромятнической набережной. Спустя считаные секунды он исчез за поворотом, оставив Демьянову в полном недоумении относительно произошедшего.
Выехав на Яузу, Ильин и Гейне перевели дух и расслабились.
— Чуть не попались, — с улыбкой покачал головой Ильин. — Вот скажи мне, крестник, что твоя матушка тут делала?
— Не знаю, Виктор Николаевич, но могу узнать!
— Не надо. Как ты с ней объясняться будешь? Спалишь контору! Пусть лучше с Садовским наблюдениями поделится!
— Не получится. Она прервала общение с Садовским. Подозревает меня в сотрудничестве с немцами.
Ильин бросил на Демьянова удивленный взгляд:
— Она следит за тобой? Так не пойдет. Чего доброго, заявит. Необходимо исключить любой фактор риска, поэтому ситуацию с твоей матушкой надо решать незамедлительно.
Ильин говорил непривычно резко. После его слов Демьянов внутренне напрягся и с тревогой посмотрел на всегда мягкого и благоволившего к нему начальника…
Утром на кухне Марию Николаевну, как всегда, первой встретила Пижонова, державшая толстыми и плотными прихватками горячий чугунок с каким-то неаппетитным на вид варевом. Она задержалась на кухне лишь потому, что услышала чьи-то шаги, а свежая новость, которой она спешила поделиться с соседями, жгла ей нутро сильнее, чем горячий чугунок руки.
— Николавна, слышала, что фашист проклятый делает? Ночью целый завод взорвал!
— Где? — холодея от предчувствия беды, спросила Мария Николаевна, несмотря на то что давно зарекалась общаться с Пижоновой.
— Да тут, рядом. «Манометр». У моей знакомой там муж ее свояченицы токарем работает. Сказывает — жуть! Все в труху!
— Бомбежка?
— Какое там, диверсанты, сволочи!
— Вот зачем вы говорите то, чего не знаете? — вступила в разговор маленькая и угловатая, как подросток, студентка Тося. — По радио передавали. Не взорвали, а подожгли. Пожар к утру потушен, но завод пока не работает. Ремонтируют.
— Ты, свисток, молчи! — отмахнулась от девушки Пижонова. — Много твое радио знает! Говорю, взорвали!
— Пижонова, кончай панику сеять!
На кухню, стуча деревянным протезом, зашел дядя Миша «Артиллерист», потерявший левую ногу где-то под Вязьмой.
— «Манометр» — это что? Это в первую очередь мины и прочее вооружение. Если бы все в труху, то от тебя здесь одна резинка от «семейников» осталась.
— Тебе какое дело до моего гардероба, Джон Сильвер колченогий? Жену свою учи!
— Ах ты, чувырло братское! Кулацкая твоя рожа! — влезла в разговор разъяренная жена инвалида. — Миша — бывший артиллерист. Он знает, что говорит! Вот и в газете пишут: пожар!
Скоро спор охватил всех обитателей коммунальной квартиры, а последствия диверсии разрослись до катастрофы городского масштаба, и никому из спорящих на кухне соседей не было ведомо, что ночью на заводе «Манометр» сгорели старые складские помещения, которые по плану реконструкции должны были быть снесены еще в 1940 году. Тогда война помешала, теперь она же и помогла!
Мария Николаевна тихо и незаметно оставила спорящих соседей выяснять, кто из них обладает наиболее полной и достоверной информацией о ночном происшествии. Она зашла в свою комнату и, упав на колени перед маленькой иконкой Богородицы, висевшей на стене, принялась истово молиться.
Ровно за три дня до назначенного германским командованием начала операции «Блау» на участке 93-го стрелкового полка 76-й стрелковой дивизии 21-й армии Юго-Западного фронта произошло событие, которое, как полагают, могло бы повлиять на ход всей летней кампании 1942 года на советско-германском фронте. Впрочем, тут неплохо бы вспомнить, что история не знает сослагательного наклонения. Могло ли, нет ли — утверждение спорное, уводящее мысль в область фантазий, ограниченных лишь богатством воображения и способностью вольной интерпретации реальных событий. Как бы то ни было, малозначимый на первый взгляд инцидент произвел эффект разорвавшейся под ногами бомбы менее чем за сутки, став предметом серьезных обсуждений в высших штабах Германии и Советского Союза, с личным участием в них как Сталина, так и Гитлера.
Утором 19 июня 1942 года майор Иоахим Рейхель, начальник оперативного отдела штаба 23-й танковой дивизии, на легком связном самолете «Физелер Шторх» вылетел на командный пункт 8-го армейского корпуса, находившийся в деревне Панково, в 18 километрах от Волчанска. Майор намеревался лично осмотреть район марша и дислокации своей дивизии в преддверии предстоящего наступления. Необычным в этом рутинном деле было то, что майор имел при себе планшет с совершенно секретными документами и картами, касающимися начала операции «Блау».
То, что немецкий штабист взял с собой в самолет документы такой важности, противоречило строжайшим правилам хранения совершенно секретных материалов. Но в тот момент он, видимо, не придал большого значения пункту инструкции, запрещавшему брать с собой подобные документы, так как не имел цели лететь через линию фронта, а собирался отправиться в штаб корпуса, находящийся в тылу немецких войск.
Из-за дождя, размывшего грунтовое покрытие, пилот самолета, обер-лейтенант Дехант, получил от командира 6-й эскадрильи 13-го авиаполка указание садиться не в Панкове, а на полевом аэродроме 4-й авиагруппы ближней разведки, откуда Рейхеля должны были далее довезти до места назначения на легковой автомашине эскадрильи. В 9:30 утра, согласно полетному заданию, самолет взлетел с аэродрома Харьков-Северный и пропал без вести.
Обоих офицеров, находившихся в нем, живыми больше никто не видел.
Если быть кратким, то спустя 40 или 50 минут после вылета самолет был сбит за линией фронта в расположении 93-го стрелкового полка, а совершенно секретные документы, взятые с собой майором Рейхелем, попали в руки советских солдат. Но если разбираться в деталях, то открываются совершенно невероятные события, сложившиеся в загадку, так и оставшуюся не решенной со временем.
В штабе 23-й танковой дивизии было известно, что майор Рейхель вылетел в район Волчанска по служебным делам. В штабе 40-го танкового корпуса, куда входила 23-я танковая дивизия, вылет Рейхеля и вовсе прошел незамеченным. Тревога поднялась лишь во второй половине дня. Командир 40-го танкового корпуса генерал Штумме по прозвищу Шаровая Молния в 17:00 позвонил в штаб 336-й пехотной дивизии, где передовой артиллерийский наблюдатель в 10 часов утра заметил в дымке начинающегося жаркого дня «Физелер Шторх». По его словам, самолет накренился и нырнул в низкую облачность, а затем в итоге, когда над всем районом загремела мощная летняя гроза, сел поблизости от позиций русских.
Однако поиски пропавшего «Физелер Шторха» начались только с половины четвертого утра 20 июня, а первый письменный доклад о чрезвычайном происшествии и вовсе был послан в штаб 6-й немецкой армии в 4:20. В нем сообщалось, что майор Рейхель не прибыл к месту назначения, а самолет с ним обнаружить не удалось, и это при том, что примерное место падения было известно командованию корпуса с пяти вечера предыдущего дня. В стане немцев царила полная паника. Именно страхом, а не какими-либо иными соображениями объясняются невероятные истории о героическом штурме усиленной роты 686-го пехотного полка 336-й пехотной дивизии русских позиций в районе падения самолета у поселка Белянка. Причем «победно» штурмовали они позиции русских зачем-то два дня подряд. Во второй раз в болотистый овраг в двух километрах юго-восточнее села Сурково штурмовая рота взяла с собой в бой обер-лейтенанта Франка из 6-го авиаотряда разведки (для опознания летчика), штабс-врача Роукса из штаба авиагруппы (для экспертизы тел), унтер-офицера и ефрейтора из 23-й танковой дивизии (для опознания майора Рейхеля) и даже советских военнопленных, бывших свидетелями падения самолета!
Примечательно в этой истории то, что оба раза Красная армия даже не заметила героического штурма своих позиций немецкой пехотой, поддержанной артиллерией и самолетами. В оперативных сводках 76-й стрелковой дивизии нет никаких сообщений о немецких атаках ни 20, ни 21, ни 22 июня. Сообщалось лишь о концентрации подразделений противника и активной авиаразведке. Есть в документах 76-й стрелковой дивизии сообщение о без вести пропавших 21 июня 9 военнослужащих 93-го стрелкового полка, перечисленных пофамильно. А также политдонесение батальонного комиссара 76-й стрелковой дивизии Русова, который писал: «…Доношу, что 22 или 23 июня немцами был украден труп немецкого летчика-майора, который разбился при падении немецкого самолета, подбитого бойцами 93 с.п.
19 июня. Труп был зарыт возле места падения самолета вблизи переднего края обороны. Следует полагать, что труп выкрала просочившаяся войсковая разведка противника…»
Началось 24 июня. В четыре утра немцы силами до двух полков пехоты с 40 танками при поддержке сильного артиллерийского и минометного огня и бомбардировочных действий авиации перешли в наступление на рубеже Белянка и к 14 часам дня овладели ею. Немцы атаковали именно те наши батальоны и роты, которые находились в районе поселка Белянка. Возможно, они имели целью захват всей территории вокруг места падения «Шторха». Что же так напугало командование вермахта? Что было в том планшете майора?
А было там всего одиннадцать документов, бо́льшая часть которых относилась к начальной стадии операции «Блау». Когда генерал Штумме по прозвищу Шаровая Молния только размышлял, как ему доложить о происшествии вышестоящему начальству, документы уже находились в штабе Юго-Западного фронта. Еще не начались поиски пропавшего самолета, а маршал Тимошенко уже докладывал Сталину и Василевскому о захваченных немецких документах во время телеграфных переговоров со Ставкой.
— Перехваченные документы с плановыми действиями противника не вызывают сомнений, — доложил он Сталину в разговоре, состоявшемся в ночь на 20 июня по прямому проводу.
Сталин, видимо, тоже склонялся к мысли, что документы Рейхеля подлинные. Однако он считал, что наступление на юго-западном направлении — это лишь один из многих ударов, которые немцы собираются нанести в первую годовщину войны, и гораздо больше беспокоился за московское направление, где, как он думал, немцы нанесут главный удар. Операция «Кремль» продолжала успешно работать на вермахт.
Среди бумаг, попавших в руки советского командования, были: приказ о наступлении 40-го танкового корпуса в районе Волчанска; ориентировка для командиров дивизий с описанием их задачи, а также задачи 40-го танкового корпуса и всех его соседей — 4-й танковой армии, 8-го армейского корпуса и Венгерской армии; приказ о выступлении маршем в район исходных позиций; намерения корпуса о дислокации дивизий и проведении боевых действий; карта масштабом 1:100 000 с нанесенной обстановкой и оперативными пометками; аэрофотоснимок Оскольского участка; аэрофотоснимок района Варваровка и к северо-востоку от него; план схемы передислокации частей корпуса в исходные районы для наступления с указанием дат и времени. И еще ряд менее значимых документов.
Особенно подробно в документах была расписана задача 40-го танкового корпуса. На первом этапе операции корпусу надлежало наступать частью сил из района Волчанска в общем направлении на Волоконовку и Старый Оскол, с тем чтобы у Старого Оскола соединиться с войсками 4-й немецкой танковой армии, наступающей из района Щигры, и замкнуть в кольцо окружения значительную группировку советских войск.
В дальнейшем эти части должны были стать авангардом 6-й полевой и 4-й танковой армий, коим предстояло вести наступление дальше — вдоль реки Дон на юго-восток. Карта, в свою очередь, подробно отображала расположение немецких дивизий, противостоящих Брянскому и Юго-Западному фронтам. Но очевидно, что всю группировку немецких войск, весь замысел операции «Блау» документы и карты, захваченные у майора Рейхеля, не раскрывали.
Из захваченной директивы было известно, что немцы намеревались начать наступление 22 июня. Для осуществления этих намерений они сосредоточили на стыке наших 13-й и 40-й армий свыше четырнадцати пехотных дивизий, три танковые и три мотодивизии. А на подходе были еще семь пехотных дивизий и одна танковая. К сожалению, в документах обозначалось лишь общее количество дивизий, предназначенных для наступления в первом эшелоне, но отсутствовали данные о танковых и моторизованных соединениях, прибывавших на театр военных действий. А это еще 650 танков.
Наши войска готовились к ожидаемому удару. Отрабатывалось взаимодействие. Меняли места дислокации штабы и армейские управления. 22 июня прошло в тревогах и заботах. На новых КП отдавались последние указания. Но кончилась ночь, минуло утро, истек день, а фрицы не наступали. Появились сомнения в подлинности оперативной директивы, захваченной у немецкого офицера. Высказывались предположения, не является ли этот документ хорошо продуманной дезинформацией. В ожиданиях прошло еще пять дней, и штаб фронта, уже не ожидая противника, опять обратился к плану Орловской наступательной операции.
И никто не догадывался, что в стане врага все это время царили еще бо́льшие тревога и волнение. Встал вопрос об отмене всей операции. Подгоняло время. Кончался июнь, и для активных операций до наступления распутицы и холодов оставалось всего 3–4 месяца. Но командующий группой армий «Юг» фельдмаршал фон Бок и командующий 6-й немецкой армией генерал Паулюс выступили против отмены. Заряженное орудие должно было выстрелить. После обсуждения ситуации с руководством вермахта Гитлер приказал начать операцию согласно плану. Была изменена только дата. Для группы армий «Вейхс» это был день 28 июня, для 6-й армии с 40-танковым корпусом — 30 июня.
Немецкое командование после 22 июня осуществило ряд контрмер, призванных нейтрализовать или хотя бы уменьшить ущерб от утери секретных документов по операции «Блау». В 6-й армии были передислоцированы многие дивизии и их штабы, сменены пароли, изменены направления марша дивизий в исходные районы для наступления и сроки их выдвижения. По некоторым дивизиям были изменены направления удара. Но в целом изменить что-либо главное в плане операции было уже невозможно.
Ночь на 28 июня 1942 года прошла тихо, а на рассвете немцы перешли к активным действиям. Они ударили именно там и именно так, как планировали и как это было расписано в подробном меморандуме генерала Штумме, найденном в планшете погибшего майора. Это стало тем более очевидно спустя три дня после начала наступления.
Фельдмаршал фон Бок, используя слабость советской обороны на юге и захватив стратегическую инициативу, начал развивать наступление согласно ранее разработанному плану «Блау» со стремительным выдвижением к Воронежу, Ростову-на-Дону, Волге и дальше — на Кавказ. 28 июня 4-я танковая армия Гота устремилась к Дону; 7 июля немцы заняли правобережную часть Воронежа; 23 июля пал Ростов. Однако при этом врагу все же не удалось реализовать свой план полностью — окружить и уничтожить основные силы Юго-Западного и Южного фронтов Красной армии.
Операция «Блау» представляла собой лишь часть стратегического плана войск нацистской Германии во время летне-осеннего наступления на южном направлении Восточного фронта. Основной целью был захват нефтяных месторождений Северного Кавказа и Баку и выход к нефти Передней Азии. Гитлер полагал, что, взяв под контроль нефтяные месторождения Сирии, Палестины и Ирака, Германия получила бы необходимое топливо для прорыва к Суэцкому каналу и перекрыла бы поставки нефти союзникам с Ближнего Востока. Хватило ли бы у Германии сил и ресурсов, вопрос по сей день дискуссионный. Фон Бок был против этих планов, но в Германии к тому времени все решал один фюрер.
В начале июля 1942 года германские войска вышли к Дону на всем его протяжении, от Воронежа до устья, за исключением большой излучины западнее Сталинграда. Ход операции «Блау» первоначально оправдывал возлагавшиеся на нее ожидания. Гитлер снова пришел к мнению, что русские находятся на пределе своих сил и уже ввели в бой последние резервы…
В этой истории за скобками навсегда остались личности двух немецких офицеров, сотворивших событие, от которого лихорадило ставки по обе стороны фронта, и едва не ставших причиной отмены главной стратегической операции немецких войск 1942 года. На первый взгляд — все ясно. Никаких загадок. Цепь нелепых случайностей, приведшая обоих к печальному финалу. Но на самом деле в этом полете осталось много загадок. Зачем майор Рейхель, вопреки строгой инструкции, взял с собой совершенно секретные документы? Почему самолет вылетел, если, как утверждают некоторые, была нелетная погода? Каким образом самолет, летевший на КП корпуса, оказался за линией фронта? Каким образом немцам вообще удалось узнать, что за документы находились в планшете майора, если брать их с собой в полет категорически запрещалось? Наконец, что за люди были майор Рейхель и обер-лейтенант Дехант?
Если начальник оперативного отдела 23-й танковой дивизии, майор генерального штаба Иоахим Рейхель, «способный офицер, на которого можно положиться», в особенных рекомендациях не нуждался, то вопрос о личности пилота у начальства возник сразу после сообщения о происшествии.
На запрос штаба 6-й армии был выслан письменный доклад: «Обер-лейтенант Дехант является одним из опытнейших и надежных пилотов. Он известен своей осторожностью при подготовке и проведении полетов.
Он совершенно надежен в ориентировке и знает местность вплоть до Донца, так как он неоднократно летал здесь на ФИ-156… нельзя предположить, что он потерял ориентацию. Вероятнее всего, он потерялся из-за неисправности мотора или вследствие действий истребителей противника по пути из Харькова в Волчанск. Согласно авторитетному докладу из штаба 23-й танковой дивизии, майор Рейхель вез с собой секретные материалы, приведенные в приложении. Органами военно-юридического дознания начато следствие с целью выяснения вопроса о виновности».
Но мотор самолета «Физелер Шторх» был исправен и никаких русских истребителей замечено не было, тем не менее «передовой артиллерийский наблюдатель видел "Физелер Шторх" в жаркой полуденной дымке между 15:00 и 16:00. Самолет кружился в условиях низкой облачности, а затем, как раз тогда, когда сильная летняя гроза разразилась по всему сектору, приземлился около русских позиций».
Наблюдатель не только перепутал время наблюдения, указав вместо 10:00 отрезок между 15:00 и 16:00, но, кажется, ошибся и с погодой: «В метеослужбу 4-го авиационного корпуса в Харькове был сделан запрос о погоде 19 июня. Инспектор службы погоды сообщил по телефону, что в тот день по запросу пилота для вылета в Волчанск ему была выдана справка: облачность 300–600 метров над поверхностью земли, при видимости в 10 километров. Ожидался дождь, но без дальнейшего ухудшения».
Известно, что самолет с Рейхелем на борту взлетел в Харькове вскоре после 9:30. Из Харькова до района Панково летчику предстояло пролететь около 75 километров. При средней скорости в 150 километров в час самолет в районе места назначения должен был оказаться через 30–35 минут. Именно в это время, как свидетельствуют документы 336-й пехотной дивизии, самолет видели летящим в восточном направлении сначала в районе КП дивизии (около 10:00), а затем, спустя короткое время, уже с КП-687 пехотного полка в деревне Шабельное видели, как «Шторх» разворачивался на запад. После этого самолет пропал.
Уже после обнаружения и обследования обломков и трупов экипажа было установлено, что самолет подвергся обстрелу незадолго до столкновения с землей. Было ли это причиной катастрофы?
В архиве сохранился рапорт немецкого штабного врача 4-го авиаотряда ближней разведки Роукса: «…На теле майора Рейхеля были трупные пятна, трупное окоченение еще частично сохранилось. Черепная коробка головы была полностью размозжена, на границе волосяного покрова на лбу одна рваная рана длиной до 3 сантиметров и над правой бровью еще одна длиной 2 сантиметра, в обоих ушах и носу следы крови; лицо было распухшим, грудная коробка вмята, несколько ребер сломаны. Перелом левого предплечья. Ссадины на коже обеих рук. На внешней стороне левого бедра в верхней трети на площади приблизительно величиной с ладонь разбросано 5 огнестрельных ран величиной с монету пфенинг, затронувших бедренную кость с вылетом на внутренней стороне бедра в районе гениталий. Касательное ранение члена и яичек. Перелом левой голени.
На теле обер-лейтенанта Деханта были: рубашка, воротничок, галстук, кальсоны и брюки-галифе. Черепная коробка была полностью разбита: на лбу находилась рваная двухсантиметровая рана…»
Дополнением к рапорту немецкого врача может служить политдонесение 76-й стрелковой дивизии от 20 июня 1942 года, в котором сообщается: «…Днем МЕ-109 появился над расположением первого батальона и стал снижаться. Военком батальона политрук Савельев и сержанты-комсомольцы Ахундов, Тригубец и Семенов открыли по нему огонь из винтовки и трех автоматов. Немецкий стервятник врезался в землю. При осмотре трупа разбившегося летчика обнаружено, что летчик был поражен пулей в голову…»
Получается, что майор Рейхель был поражен с земли пятью пулями, прошившими его снизу вверх, а обер-лейтенант Дехант убит с близкого расстояния всего одним выстрелом в лоб! Опытные бойцы политрук Савельев и сержанты-комсомольцы Ахундов, Тригубец и Семенов вряд ли могли спутать обычную ссадину с пулей, угодившей в голову. Что же произошло в то утро?
Убежденный антифашист Деханд искренне ненавидел всех наци, лично Гитлера и тысячелетний Третий рейх. Слушая речи бесноватого фюрера, он повторял слова своего любимого поэта и драматурга Бертольта Брехта: «Когда государство требует от человека умереть, оно называет себя родиной». Призванным в армию, даже будучи опытным летчиком, он выбрал себе удел быть простым небесным курьером на фанерном самолетике без вооружения.
Думал ли он, попав на восточный фронт, перейти на сторону противника? Скорее нет, хотя и не считал Советский Союз врагом немецкого народа. Но летом сорок второго все изменилось. В преддверии «решающего» наступления немецких войск на Сталинград и Кавказ появилось стойкое ощущение, что если план сработает, то СССР может не выдержать и тогда вряд ли найдется сила, способная остановить гитлеровскую военщину в их стремлении покорить весь мир.
Вскоре появился повод. В день, когда в 6-ю эскадрилью 13-го авиаполка поступила заявка майора Рейхеля, у Деханта был выходной, однако обер-лейтенант сам вызвался лететь. Это не вызвало подозрений. Опытный и бывалый летчик подменил зеленого новичка на важном задании.
Для Деханта это был шанс, тем более что в связи с плохими погодными условиями полетное задание пришлось менять на ходу, и в результате оно получилось весьма запутанным.
Взлетев с аэродрома Харьков-Северный и взяв направление на Панково, вскоре он изменил маршрут, мотивируя низкой видимостью и приближающимся грозовым штормом. После чего он менял направление еще несколько раз и так утомил этим Рейхеля, что тот задремал, откинувшись на пассажирском кресле. Этим не преминул воспользоваться летчик и сразу взял курс за линию фронта, о чем впоследствии и докладывал передовой артиллерийский наблюдатель 336-й пехотной дивизии.
Снижаясь у передовых позиций русских, Дехант помахал крыльями, чтобы продемонстрировать свои мирные намерения, но этот маневр разбудил штабиста. Рейхель открыл глаза, поглядел вниз и похолодел.
— Где мы?
— Летим к русским, — не оборачиваясь, ответил Дехант, увидев впереди подходящую площадку для приземления.
— Вы с ума сошли! — заорал Рейхель, хватая летчика за руки и плечи, — разворачивайте обратно!
— Будете мешать мне управлять самолетом, мы оба разобьемся, — не теряя самообладания, осадил его Дехант и стал снижаться.
Майор Рейхель прижал к груди свой планшет. Мысли лихорадочно кружились вокруг одного вопроса: что же теперь делать? Он вдруг сообразил, что в нарушение инструкций не только взял с собой секретные документы, но и не взял обязательные пузырек с бензином и зажигалку! Оставалось только одно, последнее средство. Рейхель вытащил из кобуры свой 9-миллиметровый «Вальтер-Р38» и направил в голову летчика.
— Предатель! Поворачивай самолет обратно, или я выстрелю!
Дехант повернулся к нему лицом и сухо спросил:
— Вы самоубийца?
Майор Рейхель самоубийцей не был. Напротив, он очень хотел жить, и осознание этого не позволяло спустить курок. Но в этот момент автоматная очередь прошила его снизу в нескольких местах. Адская боль разорвала его сознание на миллионы и миллиарды атомов, занавесив глаза кроваво-черной пеленой, и, уже теряя сознание, не он сам, но его рука нажала на курок. Раздался выстрел. Самолет резко ушел влево и, уйдя в пике, рухнул в ближайшем овраге. Когда к обломкам дымящейся машины подбежали наши бойцы, оба офицера были уже мертвы.
Макс (Гейне): «Лицо, связанное с видными военными, сообщило об усилившемся в последние дни направлении войсковых частей артиллерии и танков на Бологое. Это же лицо рассказало, что сейчас НКВД усиленно следит за поведением крупных военных.
Ночью из Москвы по Ленинградскому и Можайскому шоссе интенсивное движение грузовых автомашин с войсками и противотанковой артиллерией. В Москве много новых частей, возраст красноармейцев — 25–35 лет. Все хорошо вооружены, подтянуты и обмундированы. По ночам усиленное патрулирование комендантских дозоров. На площади и в скверах города установлено много тяжелых зенитных орудий. Прошу ваших указаний».
Макс (Гейне): «Сообщите, когда будут присланы материалы для пропаганды, деньги, оружие. Прием моих последних телеграмм плохо организован. Прошу выделить более опытного радиста, ибо находиться долго в эфире опасно. Александр».
«Сатурн»: «Где мы можем сбросить материал? Передайте нам, какое время вам для связи удобнее. Доктор Адлер».
Макс (Гейне): «Место подыскиваем. Сообщите, какие условия вас устраивают. По поводу взятия Керчи выпустили листовку. Кто такой доктор Адлер, я такого не видел, не знаю. Можно ли считать телеграмму за его подписью действительной? Александр».
«Сатурн»: «Подписи Адлер и Капп в порядке. Листовки будут сброшены под Москвой. Вышлем деньги. Известите, куда и как вам их доставить вне города. Ожидаем извещения военного характера. КАПП».
Макс (Гейне): «Реализуя указания направить усилия на сбор военных сведений, мы достигли некоторых успехов, обзаведясь соответствующими источниками… Присланные нам 25 тысяч рублей настолько мизерная сумма, что ни о каком развертывании работы не может быть и речи. Источник из НКПС, занимающий там ответственную должность и имеющий доступ к военным перевозкам по России, вчера заявил, что в дальнейшем он может работать с нами только за деньги… Как нам быть? На развертывание работы, оплату лиц, которых мы используем, на содержание «Б» и его связей нам нужно 500 тысяч рублей. Всего мы хотели бы получить 800 тысяч рублей, ценности и материалы для пропаганды…»
Судоплатов стоял в кабинете Берии навытяжку. Сесть ему не предложили, из чего можно было предположить, что настроение у наркома было далеко не самое добродушное. Мельком метнув на подчиненного сердитый взгляд через свое знаменитое пенсне, он покопался в папке и резко бросил на край стола какой-то документ.
— Как это объяснить, товарищ Судоплатов?
— А что это? — в свою очередь спросил Судоплатов, не двигаясь с места.
— Наша радиоконтрразведка перехватила и расшифровала радиограмму из «Сатурна» в Ржевский филиал.
— Можно ознакомиться?
— Нужно!
Судоплатов взял со стола радиограмму, испещренную по краям листа короткими резолюциями.
«Надежный агент разведки передает сведения, полученные от доверенного лица в комиссариате путей сообщения: "Прибывающие с востока эшелоны с войсками немедленно переводятся в Москву на окружную дорогу и идут дальше, главным образом в южном направлении". Армейская группа оповещена».
— Объяснитесь, товарищ старший майор государственной безопасности, что это за надежный агент абвера и кто его доверенное лицо? Что вы знаете об этом?
Судоплатов улыбнулся и положил на стол перед Берией толстую папку из желтой свиной кожи.
— Разрешите, Лаврентий Павлович? Об этом деле я знаю все!
Он раскрыл папку, оказавшуюся обычным сегрегатором, под простым рычажным механизмом которого крепились десятки бумаг различного размера, формы и оттенка.
— Первое, — произнес он, открывая механизм замка и выкладывая перед Берией нужные документы, — приведенные в этой депеше сведения являются нашей дезой, которую мы передавали немцам по указанию Генерального штаба Красной армии. Второе: «надежный агент разведки» — это наш агент Гейне. Третье: «доверенное лицо в Наркомате путей сообщения» — наша подстава. Для перехвата курьеров германской разведки Гейне предлагает дать явку немцам в Горьком. Считаю это предложение целесообразным. Они хотели расширения организации, они его получат.
Взгляд Берии потеплел.
— Гости с той стороны были?
— Пока нет. Ждем со дня на день. Служба наружного наблюдения зафиксировала четырех наблюдателей. Двое следили лично за Гейне, двое за монастырем. Никто на контакт с нашими подопечными не выходил.
Берия полистал документы и, захлопнув папку, передвинул ее к себе.
— Пусть здесь побудет. Вечером иду к Верховному. Сталин, как вы знаете, уделяет этой операции особое внимание!
Берия грозно блеснул на Судоплатова стеклами своего пенсне:
— Есть еще что-то, что я должен знать?
— Никак нет, товарищ нарком государственной безопасности!
Судоплатов, словно оловянный солдатик, вновь вытянулся в струнку.
— Смотри, Судоплатов, — погрозил ему пальцем нарком, — головой отвечаешь!
В половине одиннадцатого ночи Берия нудно и невыразительно, словно передовицу в «Правде», читал Сталину отчет Судоплатова о ходе операции «Монастырь». Сталин внимательно слушал, переставляя флажки на большой карте, висевшей за его рабочим столом. Положение на фронте большого оптимизма не вселяло. Флажки все ближе двигались к Волге, к Сталинграду и Кавказу.
— Четыре дня назад сдали Ворошиловск[34], а сегодня и Краснодар оставили!
— Да, тяжело, Коба! Что думаешь делать?
Сталин посмотрел на Берию непроницаемым взглядом, отошел от карты и закурил свою трубку.
— Думаю, самое время в замысле ставки «Ржев — Сталинград» в качестве Тайного фронта ввести третью составляющую — операцию «Монастырь».
— Какова теперь цель?
Сталин несколько раз затянулся, пуская дым, и, вновь подойдя к большой карте, посмотрел на линию фронта.
— Речь теперь, Лаврентий, идет не только и не столько о поимке немецкой агентуры, сколько о крупномасштабной дезинформации стратегического значения. Будем считать это нашим ответом на их «Кремль».
— Понял! В ближайшие день-два доложу свои предложения!
— Хорошо! И вот еще, не пора ли твоему Гейне устроиться на работу? Что он у тебя без дела шляется?
— И куда его? — Берия снял пенсне и, протерев носовым платком, надел обратно.
— Допустим, к Василевскому, офицером по поручениям… — Сталин покачал головой, разглядев сомнения в лице наркома. — А что? Хорошая работа!
— Не спугнем Канариса таким карьерным взлетом нашего агента? — высказал опасения нарком.
Сталин еще пару раз затянулся, пуская кольца сизого дыма, и хитро улыбнулся:
— Для них «крот» в нашем генеральном штабе — подарок судьбы! Мы им поможем. Офицер по поручениям — должность небольшая, но информация, проходящая через его руки, может оказаться бесценной! На том и сыграем.
В дверь позвонили. Татьяна, от волнения запутавшись в домашних тапках, бросилась открывать, но прежде, чем повернуть ключ, остановилась, глубоко вздохнула и, внешне успокоившись, распахнула дверь. У девушки было прекрасное самообладание. От былого беспокойства на лице не осталось даже и тени. Простое любопытство с крохотной долей женского кокетства, присущего любой хорошенькой девушке.
На пороге стояли, поскрипывая новыми кожаными портупеями, два офицера Красной армии: старший лейтенант-летчик и лейтенант-автомобилист. Первые гости с той стороны. Их уже ждали. В квартире напротив находилась группа захвата, а в спальне еще трое оперативников, готовых к любой неожиданности.
«Гости» вели себя слишком настороженно и нервно. Удивительно, что в таком состоянии им вообще удалось добраться до клиники профессора Березанцева, а оттуда до квартиры в Брюсовом переулке и не нарваться по дороге на бдительные московские патрули, весьма поднаторевшие в поимке всякого рода сомнительного элемента, наводнившего столицу после снятия осадного положения.
— Можем мы видеть Александра Петровича Демьянова? — спросил старший лейтенант.
— Проходите. Мой отец звонил по поводу вас. Шура сейчас выйдет.
«Офицеры» нерешительно переступили порог и осмотрелись. Просторная профессорская квартира явно добавляла им робости. Гейне появился в прихожей с радушной улыбкой на лице.
— Прошу вас, господа! Не смущайтесь, будьте как дома!
Острый взгляд разведчика, привыкший все замечать и ничего не забывать, сразу распознал в «старлее» того самого курсанта из «Сатурна», что советовал ему вешаться. Второго гостя Гейне видел впервые. Он крепко пожал руку пришедшим и жестом предложил им пройти в гостиную. Диверсанты гуськом, друг за другом проследовали в указанном направлении и замерли, пораженные. Посередине зала стоял обеденный стол, по меркам военного времени накрытый с царским изобилием!
— Однако, вы здесь не голодаете! — шмыгнул носом молоденький «лейтенант», с нескрываемой завистью осматривая стол.
— Главное, водка есть! — приходя в себя, оскалился «старлей».
— Про спецпайки и спецраспределители, надеюсь, слышали? — с иронией произнес Гейне. — Давайте знакомиться. Меня и мою жену вы уже знаете.
— Шакулов, Иван Ермолаевич, — представился «старлей».
— Иосиф Станкевич… Петрович, — запинаясь, произнес «лейтеха» и, подумав, добавил: — Позывной «Березкин».
— Деньги привезли?
— Все привезли.
Диверсанты выложили из вещмешков на стол оружие, питание к радиопередатчику, шифровальные блокноты и деньги.
— А рация?
Шакулов порылся в кармане и протянул Гейне свернутый вчетверо лист, вырванный из школьной тетради.
— Здесь место с точными координатами, где мы ее спрятали. В Москву тащить не рискнули. И еще на словах: полковник Герлиц желает Максу успешной работы в проведении диверсий против советской власти силами монархистов «Престола». Это все!
— Хорошо, — потер руки Демьянов. — В таком случае прошу за стол. Ночевать сегодня будете здесь, так что расслабитесь.
Изрядно перенервничавшие гости воспользовались предложением Гейне и расслабились, особенно налегая на водку, отчего быстро уснули. Впрочем, уснули бы они в любом случае, поскольку Татьяна предусмотрительно растворила в бутылке лошадиную дозу снотворного. Разморенные гости, не почувствовав подвоха, едва добрались до гостевой спальни, где им постелили кровати.
Как только их богатырский храп достиг дальних уголков большой квартиры, как в спальню заглянули трое оперативников в сопровождении Демьянова. Они аккуратно зафиксировали на фотопленку обоих немецких агентов, сменили боевые патроны в их ТТ на холостые, поставили пустые запалы в гранаты и подменили яды, взятые на случай провала, на безопасные средства, способные вызвать лишь реактивную диарею у любого человека, решившего их применить.
Рано утром, после сытного завтрака и небольшого совещания с Гейне, «офицеры» отправились погулять по Москве. Целью их прогулки было обследование подходящих мест для совершения целого ряда диверсий. Разумеется, служба наружного наблюдения проявила к этой прогулке искренний интерес. Впрочем, не только они одни.
Шакулов и Станкевич неспешно шли по Кузнецкому мосту, внезапно останавливаясь у ничем не примечательных витрин, закрытых с начала войны магазинов и бдительно проверяли улицу на наличие «хвоста», но так и не заметили скромную «эмку», следовавшую за ними от Столешникова. Помимо водителя, в машине находились Павел Судоплатов и Михаил Маклярский.
— Павел Анатольевич, десять дней держать их на свободе считаю нецелесообразным. — Маклярский задернул шторку окна автомобиля и выжидательно посмотрел на начальника.
— Ты, Михаил Борисович, прямо как Берия. Тот мне вчера весь вечер шею мылил: «Смотри, головой отвечаешь. Если группа устроит в Москве диверсию или теракт, не сносить головы!» Теперь ты еще. — Судоплатов коснулся плеча водителя: — Поехали, Сережа.
— Куда, Павел Анатольевич?
— Куда? Домой, конечно, на работу!
Машина резко тронулась с места и проехала мимо диверсантов, которые даже не посмотрели в ее сторону.
— Я, Михаил Борисович, думаю, что десять дней — тот срок, который нас устроит. Немцы успокоятся. Мы проверим их явки и узнаем, не имеют ли они связей еще с кем-то кроме «Престола». Десять дней — в самый раз, — повторил он убежденно.
Через десять дней их тихо взяли на конспиративной квартире. Станкевич не сопротивлялся. Кажется, он вообще был рад случившемуся. А вот Шакулов попытался бежать, а когда понял, что бежать некуда, принял «яд» — к общему неудовольствию оперативников, везших его после этого на Лубянку.
Сразу после этого началась сложная вербовочная работа. Станкевич легко пошел на контакт, признавшись, что дал согласие на учебу в немецкой разведшколе, думая, что сможет таким образом вернуться на родину. Однако, оказавшись в Москве, с повинной не пошел, боясь Шакулова, являвшегося в их команде главным. Шакулов, в свою очередь, на допросах юлил и всячески изворачивался, так и не заслужив в конечном счете доверия к себе.
Через неделю после ареста группы Гейне передал в «Сатурн»: «Курьеры определяются в Москве. Станкевич с моей помощью скоро выйдет в эфир. А Шакулов пьянствует и ведет себя крайне неосторожно. Под угрозой работа "Престола"».
Ответ из «Сатурна» пришел незамедлительно. Это был короткий приказ «Максу»: «Шакулова тихо уничтожить. Станкевича активно привлекать к работе. Новая рация будет в скором времени переправлена Максу очередным курьером». Так в операции «Монастырь» появился второй радист!
Эта история, впрочем, имела для Гейне и другую, весьма неприятную сторону. На следующий день после ареста курьеров служба наружного наблюдения донесла о появлении двух неизвестных наблюдателей. Кто эти люди, было совершенно непонятно, но вели они себя вполне профессионально.
Вся операция могла оказаться под угрозой, поэтому решено было их брать как можно скорее. Одного из них по-тихому взяли через канализационный люк. Второму с лесов уронили на голову мешок строительного мусора и поспешно «госпитализировали» на стоящей рядом карете скорой помощи. Каково же было удивление руководства операцией, когда выяснилось, что задержанными оказались люди начальника Особого отдела НКВД Виктора Абакумова.
Судоплатов вызвал Гейне на конспиративную квартиру.
— Что я не знаю из того, что должен знать? — спросил он, сурово сдвинув брови. — Почему за тобой следят люди Абакумова?
Гейне с удивлением посмотрел на начальника:
— Не знаю, Павел Анатольевич. Честное слово! Я видел его всего два раза в жизни.
Голос Гейне звучал убедительно, но что-то в его взгляде Судоплатову не понравилось.
— В жизни нет места случайности. Судьба — это не то, что ждут, а то, что творят. Рассказывай, где наследил?
— Чего рассказывать? — угрюмо насупился Гейне — Это давно было. Мы с Таней тогда в Большой на «Дон Кихота» пошли.
— Прекрасный выбор, — ядовито заметил Судоплатов. — Ну и?..
— Случайно столкнулись с Абакумовым.
— Ты считаешь это достаточной причиной, чтобы комиссар государственной безопасности 3-го ранга следил за простым лейтенантом? Рассказывай все.
— Это длинная история, — помялся Гейне.
Судоплатов успокоил его умиротворяющим жестом:
— Ничего, я потерплю! Говори, живо!
Прошла неделя после спиритического сеанса в Новодевичьем монастыре у мадам Воскобойниковой. Отношения с Березанцевой у Демьянова оставались натянутыми и демонстративно холодными. Постоянные препирания и колкости «жены» откровенно утомляли, а девушка, видимо, наоборот, получала от подобного стиля общения необъяснимое удовольствие. Это особенно злило! Так проходили дни, и ничего не менялось.
Жара тем временем из Москвы давно ушла, сменившись проливными дождями, холодным северным ветром и густыми ночными туманами. В город, как всегда неожиданно, пришла осень. В Большом театре готовились к открытию нового сезона. Репетировали «Дон Кихота» Людвига Минкуса, в котором Ольга Лепешинская исполняла партию Китри. Чтобы как-то сгладить острые углы в отношениях двух друзей, она пригласила обоих на генеральную репетицию спектакля. Но в тот день Густав Хильгер знакомил Демьянова с полковником Кребсом, новым военным атташе германского посольства, и на спектакль Александр опоздал. Он вбежал в театр, когда спектакль закончился и зрители разошлись. Пользуясь правом знакомства, он прошел за кулисы.
Идя по длинной полутемной рекреации, Гейне заметил, как из балетной гримерки Ольги Лепешинской в пустынный коридор стремительно выбежала полуодетая девушка и, причитая, побежала к выходу. Предчувствуя что-то дурное, Демьянов прибавил шаг и подошел к настежь распахнутой двери.
В захламленной старой мебелью и сценическими костюмами гримерной на протертой до дыр оттоманке развалился в дым пьяный круглолицый молодой человек в коверкотовой гимнастерке старшего офицера НКВД с двумя ромбами на краповых петлицах[35]. В левой руке он держал открытую бутылку портвейна, а в правой разорванную пополам светло-голубую балетную пачку. Татьяна Березанцева, находясь между оттоманкой и глухой стеной, попыталась пройти к двери, но офицер с наглой ухмылкой загородил проход, выставив ногу.
— Пропустите, пожалуйста!
Мужчина развязно хохотнул и вытер потное лицо балетной пачкой.
— Зачем? Может, ты мне нравишься! Ты бикса видная! Что здесь делаешь?
— Я уже говорила. Жду подругу.
Пьяница нахмурился, изобразив на лице сложный мыслительный процесс, и кивнул головой:
— Давай ждать вместе! — Он сделал большой глоток из бутылки, забористо крякнул и протянул Березанцевой: — Выпить хочешь?
Татьяна отстранила его руку и попыталась пройти. Но тот порывисто вскочил с оттоманки и прижал ее к стене.
— Ты куда? — спросил, сально улыбаясь и дыша в лицо перегаром. — Ты вообще знаешь, кто я такой?
Березанцева обожгла его взглядом полным ярости:
— Знаю. Отпустите, товарищ старший майор государственной безопасности.
В глазах пьяного блеснули злобные огоньки:
— Значит, знаешь? Значит, гордая, да? А знаешь, как я таких гордых обламываю?
Сделав изрядный глоток из бутылки, он, глумясь, провел мокрым языком по щеке Березанцевой. Татьяна с отвращением отвернулась и попыталась оттолкнуть настырного ухажера.
— Брезгуешь? Да я-то не гордый. Давай по-быстрому, прямо здесь…
Он ухватился рукой за ворот девичьей блузки и с силой рванул вниз. Треск рвущейся материи и стук посыпавшихся на пол пуговиц сопровождался истошным возгласом.
— Ты что делаешь, мерзавец? Отпусти! — Татьяна прижалась к стене, прикрываясь скрещенными на груди руками.
Раздался громкий звук, похожий на удар деревянного била по куску железнодорожной рельсы. Насильник застыл на месте, словно глубоко осмыслял случившееся, и вдруг, закатив глаза, мешком рухнул на пол. Тяжелый портновский манекен в руках Демьянова согнулся пополам. Откинув в сторону безнадежно испорченный театральный реквизит, Александр подошел к поверженному противнику и перевернул бесчувственное тело.
— Фокстротчик! — удивленно воскликнул он, узнав круглолицего парня, с которым некогда возник конфликт на приеме в германском посольстве.
— Откуда его знаешь?
В комнату вбежала запыхавшаяся Ольга Лепешинская и теперь растерянно смотрела на Демьянова.
— Да я и не знал, — пожал он плечами. — Так просто сказал. А кто он такой?
— Ой, ребятки, беда! Это Виктор Абакумов. Поговаривают, что скоро он станет заместителем наркома внутренних дел.
В сердцах Ольга больно ударила Демьянова маленьким, но очень крепким кулачком в грудь:
— Ты представляешь, бедовая голова, что значит избить замнаркома НКВД?
— Сам виноват, — махнул рукой Александр, — и потом, я не сильно!
— Дурак!
Лепешинская вновь ударила Демьянова. В этот момент Абакумов утробно зарычал, со стоном поднялся на четвереньки и, открыв мутные глаза, огляделся по сторонам:
— Чем это меня, а?
Демьянов присел перед ним на корточки, смерил холодным взглядом и коротким ударом в левую челюсть свалил обратно на пол.
— Да хватит уже, — закричала Лепешинская, схватившись за голову, — и так нажили себе врага хуже не придумаешь! Абакумов — один из самых опасных людей в окружении Берии. Если он тебя узнает — тебе конец!
— Откуда ты все это знаешь? — проворчал Александр, поднимаясь и отходя от безучастного ко всему тела будущего наркома.
— Знаю, если говорю!
Лепешинская решительно подошла к телефону, висевшему на стене у двери, и резкими движениями набрала какой-то номер. Пока она ждала у трубки, Александр направился к потрясенной Березанцевой. Девушка стояла у стены с опустошенным взглядом, не обращая внимания на свою порванную блузку. Демьянов мягкой походкой, словно боясь потревожить, подошел к ней, осторожно набросил на плечи свой пиджак и слегка прижал к себе. Березанцева удивленно посмотрела на него снизу вверх, но почему-то не отстранилась. В телефонной трубке послышался приглушенный голос. Лепешинская встрепенулась:
— Ало! Леонид Федорович, дорогой! Выручайте! Фокстротчик спьяну опять дров наломал.
С той стороны что-то спросили. Ольга кивнула головой:
— У меня… В гримерной…
Голос в трубке хрипел и сипел, Лепешинская молча слушала. Наконец голос проскрипел в последний раз и замолчал.
— Да. Жду… У служебного входа.
Балерина облегченно вздохнула и повесила трубку, после чего бросила ироничный взгляд на обнимающуюся парочку.
— Ну, что, голубки, будем надеяться, минует нас чаша неправедная?
Спустя четверть часа молодые люди, стоя у служебного входа Большого театра, наблюдали, как два человека в штатском загрузили тело Абакумова в шикарный черный ЗИС-101 и машина, тихо шурша шинами, отъехала в сторону Лубянки.
— Я ушла! О случившемся — молчок! — Ольга, послав друзьям воздушный поцелуй, исчезла за дверью театра.
Молодые люди переглянулись. Он осторожно взял ее за руку:
— Может, и мы пойдем?
— Пойдем! — кивнула она и первый раз за весь вечер улыбнулась…
Судоплатов молча выслушал сбивчивый рассказ Гейне, после чего засопел и, нахмурив брови, замахнулся на него открытой ладонью:
— Дать бы тебе хорошенько по шее! Почему сразу не доложил?
— Подумал, никто не узнает.
— Подумал он! — Судоплатов погрузился в размышления. — Вот что, — сказал он после паузы, — понятно, что твоя старая история тут ни при чем. Абакумов человек умный и хитрый! Не будет он опускаться до банальной мести. Тут что-то другое! Сдается мне, в ближайшее время мы это узнаем! Коли его люди засветились, то тянуть он не будет.
Операция «Монастырь» активно развивалась, постоянно расширяя свои границы. После Станкевича и Шакулова прибыли Шалаев и Кондратьев. Они привезли Максу радиопередатчик, 20 тысяч рублей и свежие документы для легализации прибывающих в Москву агентов. За ними последовала третья пара. В одной из радиограмм штаб «Валли» послал запрос о возможности расширения географии «Престола» за счет Ярославля, Мурома или Рязани. В ответной передаче Макс предложил Горький, где ячейка давно существовала. Немцы без раздумий согласились, а контрразведчики в Горьком стали с нетерпением ждать «гостей» с той стороны.
Забот у Судоплатова существенно прибавилось. Если раньше времени катастрофически не хватало, то теперь его не осталось вовсе. Учитывая все обстоятельства, на совещании у Берии было предложено выделить работу с вновь прибывающими курьерами «в отдельное производство». Таким образом, уже летом 1942 года от «Монастыря» обособилась новая операция, которую было решено назвать коротко и без затей — «Курьеры».
Между тем доверие к Демьянову у руководства абвера росло. В отчетах наверх он именовался «надежным источником, не вызывающим сомнений». Косвенным образом это подтверждала и наша нелегальная разведка, присылавшая информацию «с той стороны», и радиоконтрразведка, перехватывающая радиограммы немцев. И те и другие с тревогой предупреждали об опасном «кроте», окопавшемся в Генеральном штабе Красной армии и передающем врагу шифрограммы стратегического характера. Для немцев информация, получаемая от Макса, стала едва ли не единственным «прямым и достоверным» источником сведений о положении дел в Ставке Верховного Главнокомандования СССР.
Разумеется, в немецкой разведке радиограммы Макса подвергались тщательному изучению и анализу — давать ложный материал и выдавать его за правду — задача не из легких, а играть в эту игру с искушенными профессионалами задача практически невыполнимая. Небольшая команда участников операции перед каждым сеансом изобретала ходы, рассчитанные на несколько шагов вперед. Это была Большая игра без права на ошибку и без возможности отменить неудачно сделанный ход. Ставить себя место противника. Думать как он, разгадывать логику его мышления. Не обмануть, а переиграть. Заставить думать, что неверные решения — результат не искусной дезинформации, а следствие их собственных ошибок и неверно истолкованных фактов.
Логично, что содержание шифровок напрямую увязывалось участниками операции «Монастырь» с возможностями агента Макса по добыванию информации. А возможности эти были хорошо известны немецкой разведке.
Вечером 13 июля Гейне передал в «Сатурн»: «Ставка закончила свое очередное заседание в Москве. Среди прочих присутствовали Шапошников, Ворошилов, Молотов и представители британской, американской и китайской военных миссий. Шапошников доложил, что надо отступить до Волги с таким расчетом, чтобы заставить немцев провести там зиму. Во время отступления надо все разрушить, а заводы эвакуировать на Урал и в Сибирь. Британский представитель потребовал советской помощи в Египте, однако получил ответ, что советские резервы людской силы не так велики, как предполагают союзники. Более того, Советы нуждаются в значительных поставках самолетов, танков и артиллерии. Эта нужда возникла из-за того, что воинские контингенты, предназначенные для России и подлежавшие отправке через Басру в Персидский залив, были переадресованы для обороны Египта. Было принято решение о наступательных операциях в двух секторах: севернее Орла и севернее Воронежа — с применением значительных танковых сил. У Калинина предполагается провести отвлекающее наступление. Придается большое значение тому, чтобы удержать Сталинград, Новороссийск и Кавказ».
Всю ночь на 14 июля 1942 года полковник Рейнхард Гелен — начальник 12-го отдела Генштаба «Иностранные армии Востока», который занимался армейской разведкой в отношении Красной армии, и его помощник майор Херре обрабатывали это сообщение и на следующий день доложили о нем начальству выше. Сомнений в достоверности информации агента Макса у искушенного разведчика не возникло.
Конечно, полковник Гелен не мог знать, что никого из указанных в шифровке членов советской Ставки, кроме Молотова, в тот день в кабинете Сталина не было! Как не было там и представителей иностранных военных миссий. Тем не менее на основе этой радиограммы отдел «Иностранные армии Востока» представил адмиралу Канарису очередной «перспективный» доклад. В нем агентурное донесение Макса было представлено как необычайно важное.
Гелен приложил к докладу свой разведанализ, в котором указывал: «Развитие общей обстановки на фронте в течение последних дней делает донесение агента вполне достоверным. Оно подтверждается передвижениями противника перед группами армий «А» и «Б», его действиями на Дону, отходом на Волге, упорной обороной на Северном Кавказе и Сталинградском плацдарме. В секторе группы армий «Центр» отход противника на линию Тула — Москва — Калинин принесет дальнейшее сокращение фронта. Однако сейчас еще нельзя предсказать, приведет ли наше наступление в районе групп «Центр» и «Север» к дальнейшему значительному отступлению».
Намерения германского командования заключались в захвате Сталинграда. Цель — перерезать русло Волги. Адольф Гитлер считал эту операцию вермахта не конечным, а промежуточным пунктом, закрепившись на котором никаких крупных боевых действий предпринимать не планировалось. Дальше немецкие дивизии должны были сразу продолжить победное движение на юг, к Астрахани и Баку. При успешном развитии движение должно было продолжаться до нефтяных месторождений Ирана и Ирака. Стратеги гитлеровской ставки вновь стремились использовать свои победные «клещи», противопоставить которым ни одной армии мира, кажется, было нечего.
Это заблуждение, граничившее с высокомерием и переоценкой своих реальных возможностей, дорого обошлось им в будущем. Сталин уделял району Сталинграда внимания не меньше, а скорее больше, чем Гитлер. Он понимал, что силы 6-й армии Паулюса без подпитки резервами рано или поздно неминуемо иссякнут. Растянутые тылы, нехватка боеприпасов, горючего и провианта должны были заставить дивизии вермахта либо отказаться от осады и отойти от города, либо попасть в окружение, что являлось для них куда худшим вариантом.
Летом сорок второго рассуждать о подобном мог, кажется, только безумец. Положение Красной армии многим виделось безнадежным. Но именно в это время стал очевиден главный просчет стратегии гитлеровского командования. Если 6-я армия Паулюса втянется в городские бои, то для решающего штурма и закрепления брать резервы руководству вермахта станет неоткуда. В нашем Генеральном штабе предположили, что, если в это время начать мощное наступление под Ржевом против группы армий «Центр», Паулюс не получит помощи резервами. А с Кавказа, из соседней группы армий «А», фюрер ни при каких обстоятельствах не рискнет перебрасывать войска под Сталинград.
В перспективе при определенных условиях план должен был привести одну из противоборствующих сторон к крупнейшему проигрышу в войне. Понятно, что в наших планах этой стороной не мог быть Советский Союз. В ходе будущих сражений действовать требовалось очень осторожно — даже отступая, накапливать силы для мощного удара.
В результате Сталин наметил переломную операцию на самом слабом участке немецкого Восточного фронта, и этим участком являлся Сталинград! Давать отпор под Сталинградом, оборонять Кавказ и сдерживать немцев под Ржевом. Только в этом случае появлялась возможность дивизиями из резерва Ставки начать новое наступление, получившее кодовое название «Марс». Время для подготовки имелось, но оно, словно шагреневая кожа Валантена, стремительно таяло под напором продвигавшихся к Волге немецких дивизий.
Ежедневно на стол в кабинете Сталина ложились шифрограммы о передвижениях войск стратегического резерва из Сибири, с Дальнего Востока и других мест страны, совершавшиеся, как правило, ночью или в неблагоприятную погоду, когда вражеская авиация не могла вести разведку. Днем движение прекращалось, и войска укрывались в населенных пунктах. Свою роль сыграла и принудительная эвакуация из прифронтовой зоны в Казахстан местного населения, состоявшего в основном из поволжских немцев. Что бы ни говорили впоследствии, но эта суровая акция полностью оправдала себя, практически исключив попадание секретных сведений через гражданских лиц, и лишила агентурную разведку противника возможности вскрывать дислокацию советских войск.
Гелен и Канарис были довольны работой «своего» успешно действующего агента. Канарис докладывал о нем Гитлеру, постоянно требовавшему новых обширных материалов о состоянии русской обороны и советских вооруженных сил! Однако более, чем немцы, удовлетворены работой Гейне были в советской ставке, где за ходом операции следил лично Иосиф Сталин. Верховный от планирования перешел к выполнению триединого стратегического замысла Ставки. Операции «Монастырь», «Уран» и «Марс» стали основой Тайного фронта 1942 года.
Днем в дверь квартиры позвонили. Татьяна, возившаяся на кухне, окликнула Гейне и пошла открывать. Демьянов, не ожидавший гостей, насторожился и на всякий случай прикрыл разложенные на письменном столе радиодетали большим листом шероховатого ватмана. Изредка «курьеры», являвшиеся в качестве проверяющих с той стороны, могли объявиться без предупреждения. Например, подходили на улице, просили прикурить и называли пароль, но напрямую домой не приходили никогда. Это было прямое нарушение инструкции абверкоманды «Сатурн». Гейне прекрасно знал об этом, поэтому осторожность являлась скорее следствием привычки быть всегда собранным и готовым к неожиданностям, нежели иррациональным предчувствием.
В прихожей послышались приглушенные голоса и легкие шаги. Татьяна появилась в дверях кабинета.
— Шура, это к тебе!
За спиной Березанцевой стоял румяный, с неизменным лихим чубом на голове и, как всегда, улыбающийся Конон Молодый. На нем была военная гимнастерка без знаков отличия, а в руках небольшой кожаный саквояж, чаще называемый «сумкой доктора».
— Бен? Не может быть! — Гейне вскочил с кресла и бросился к гостю, раскрыв объятия. — Как ты здесь?
— Да вот, — хмыкнул молодой разведчик, — привез в Москву от наших партизан один интересный портфельчик!
— Этот? — кивнул Гейне на саквояж.
— Нет. Это мои вещи! — смущенно улыбаясь, произнес Молодый и постарался спрятать саквояж за спину. — Тот на Лубянке. У начальства.
Гейне по-дружески хлопнул Молодого ладонями по плечам и повернул голову к Березанцевой.
— Танюша, это Бен. Мой боевой товарищ!
— Я уже поняла, — улыбнулась Татьяна, пожав Молодому руку. — Вы, наверное, голодный?
— Нет, что вы! — запротестовал Бен. — Перекусил в столовой. Да у меня и времени нет. Через два часа самолет.
— Без возражений! — строго осадила его Татьяна. — За два часа марафон пробежать можно! Сейчас обедать будем.
— Ну, разве что марафон! — развел руками разведчик и засмеялся.
Обеденный стол, собранный на скорую руку, деликатесами не блистал, но и бедным не был. Главным угощением, как это часто случалось в русских застольях, была «Московская особая», перелитая в пузатый хрустальный графин, игравший солнечными зайчиками на многочисленных гранях всякий раз, когда графин поднимали с места, чтобы разлить его содержимое по отнюдь не аристократическим граненым стаканам.
— Так что там за портфель, если не секрет? — спросил Гейне.
— Не секрет! — покачал головой Бен, обжигаясь вареной картошкой. — Партизаны захватили архив агентов абвера, заброшенных на московском направлении.
— Хороший архив?
— Мечта! Личные дела агентов, фотографии, настоящие имена, позывные и адреса заброски! Помнишь связную из управления СД? Ее работа. Жаль, спасти не успели. Гестапо на хвосте сидело. Погибла девчонка.
Выпили молча, не чокаясь. Вспомнился добродушный увалень Мотыль и другие ребята, погибшие на этой войне. Подумалось: а сколько этих потерь будет еще впереди?
— Ну, а как товарищ Вильям? — спросил Демьянов, чтобы сменить грустную тему.
— Привет передавал! — отозвался Бен, хватая двузубой вилкой из салатницы сочный, лоснящийся от рассола лист квашенной капусты. — Жалеет старик, что тебя с нами нет!
— Да, я и сам, признаться… — крякнул Гейне, но замолчал, увидев страдальческий взгляд жены.
Они долго разговаривали, совершенно забыв о времени, пока отчаявшийся дождаться Бена водитель не стал звонить в дверь квартиры с причитаниями, что самолет ждать не будет.
— Как не будет? — удивился Бен, лукаво улыбаясь. — Кого он тогда повезет?
Простились они тепло, как старые друзья. Когда дверь закрылась и на лестничной площадке послышались быстрые шаги двух пар ног, быстро сбегающих по ступеням вниз, Березанцева вдруг вздохнула и с грустью посмотрела на мужа:
— Какой талантливый мальчик! Думаю, из него получился бы прекрасный актер!
Гейне улыбнулся и обнял жену, прижав ее к своей груди.
— Из него, Танюша, уже получился замечательный разведчик!
Демьянов и Березанцева еще убирали со стола остатки обеда, Бен дремал в кабине черной «эмки», направлявшейся в сторону аэродрома «Чкаловский», а в кабинете у Павла Судоплатова кипела работа. Сам начальник 4-го управления НКВД СССР и его заместитель Наум Эйтингон, упершись лбами, склонились над столом с документами.
Без стука дверь отворилась, и в кабинет вошел явно чем-то недовольный начальник 3-го управления Народного комиссариата обороны Виктор Абакумов. Его моложавое, но одутловатое лицо было покрыто красными пятнами. Возрастные брыли по бокам нижней челюсти, делавшие его похожим на холеного бульдога, слегка подрагивали, то ли от возбуждения, то ли от быстрой ходьбы. Секретарь Судоплатова, оставшийся за распахнутой дверью, только беспомощно развел руками.
Увидев незваного гостя, Судоплатов вышел из-за стола. Эйтингон, напротив, не двинулся с места. Он раздраженно бросил свой химический карандаш на лежащие документы и проворчал вполголоса:
— Вот, помяни черта…
— Виктор Семенович, признаться, не ждал вас.
Судоплатов пожал Абакумову широкую и крепкую, как лопата, руку и выжидательно замер на месте. Вместо ответа Абакумов встряхнул головой с аккуратно зачесанными назад пепельно-серыми волосами и смерил Судоплатова холодным и цепким взглядом ровным счетом ничего не выражающих голубых глаз.
— Павел Анатольевич, — произнес он сухо. — Вы получили директиву о передаче всех радиоигр, которые ведет ваше управление, в военную контрразведку?
— Получил.
— Почему не выполняете?
— Отчего же? Уже выполнили.
Он повернул голову к Эйтингону:
— Наум Исаакович, будьте любезны!
Эйтингон покопался на столе и протянул Судоплатову документ, напечатанный на бланке 4-го управления. Тот, в свою очередь, протянул документ Абакумову. Абакумов быстро пробежал список глазами и помрачнел еще больше:
— Это не весь список!
— Простите?
— Я не вижу здесь операций «Монастырь», «Курьеры» и «Послушники».
Судоплатов, не меняя спокойного выражения лица, просто развел руками.
— Простите, но этих операций я вам передать не могу.
— Товарищ старший майор государственной безопасности… — повысил голос почти до крика Абакумов, багровея уже всем лицом.
— Товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга… — тем же тоном ответил Судоплатов, оставаясь внешне совершенно невозмутимым, — передача указанных вами радиоигр невозможна без личного указания товарища Берии.
Неожиданно, во всяком случае внешне, Абакумов взял себя в руки. Он приосанился и бросил на Судоплатова взгляд, полный высокомерной спеси.
— Павел Анатольевич, спешу напомнить, что я не подчиняюсь наркому Берии. Я подчиняюсь Верховному главнокомандующему. Надеюсь, вам что-то говорят слова «военная контрразведка»?
— Виктор Семенович, никоим образом не покушаюсь на вашу прерогативу, но обязан соблюсти протокол.
Судоплатов развернулся и направился к столику с телефонами, стоявшему в углу комнаты. Подняв одну из трубок без наборного круга, он замер в ожидании. Через пару секунд в трубке послышался приглушенный голос.
— Александр Николаевич, могу я поговорить с Самим? Очень важно! Спасибо. Жду!
Услышав имя и отчество человека на том конце трубки, Абакумов заметно занервничал.
— Вы кому звоните? — подозрительно прищурился он, и сквозь прищур было заметно, как бегают из стороны в сторону его голубые глаза.
— Минуту, — успокоил его Судоплатов жестом руки. И тут же вытянулся в струнку: — Здравия желаю, товарищ Сталин! Очень срочно! Есть по существу! У меня сейчас товарищ Абакумов. Требует передачи всех дел по радиоиграм, в том числе и тех, что вы запретили трогать… Что он?.. Все равно требует. Есть передать! — Судоплатов повернулся к Абакумову и протянул ему телефонную трубку: — Вас!
Абакумов с опаской взял телефон и приложил к уху:
— У аппарата генерал Абакумов. Так точно, товарищ Сталин!
Далее он слушал молча, постепенно становясь мельче и несчастливей.
— Есть оставить все как было! — наконец произнес он и, положив трубку, направился к выходу. В дверях он обернулся, посмотрел на притихших Судоплатова и Эйтингона и с угрозой в голосе произнес:
— Учтите, я этого не забуду. Я принял решение в будущем не иметь с вами никаких дел!
Когда дверь за Абакумовым закрылась и стихли его тяжелые шаги в приемной, Эйтингон посмотрел на Судоплатова и задумчиво проронил:
— Как думаешь, Павел Андреевич, не пора ли нам достать папочку, что добыл в Смоленске наш Гейне?
— Нет! — покачал головой Судоплатов. — Рано! Это оружие, а оружие следует использовать, когда другого выхода уже нет. Подождем! Посмотрим, что он предпримет в следующий раз.
Начальник Третьего управления Наркомата внутренних дел СССР, комиссар государственной безопасности Виктор Николаевич Ильин, закрыв дверь кабинета на ключ, вышел в коридор третьего этажа, где по традиции располагались приемные и кабинеты большинства руководителей аппарата госбезопасности.
Не успел он сделать и пары шагов, как мимо него прошли два подтянутых, одетых с иголочки сержанта, сопровождавших маленькую, насмерть перепуганную женщину, одетую в старомодный серый редингот с горжеткой из обычного заячьего меха.
Сержанты на секунду задержались, чтобы отдать честь. Женщина прошла мимо, не поднимая глаз от пола, но этой секундной задержки было достаточно, чтобы Ильин сразу узнал ее. Это была Мария Николаевна Демьянова, мать Гейне.
«— Задержана? — пронеслось у него в голове. — За что?»
Несмотря на то что в связи с преобразованием его «вечного» отдела в «вечное» Управление и кратного увеличения объема работы он отошел от прямого участия в операции «Монастырь», тем не менее, являясь одним из авторов, продолжал деятельно интересоваться ее ходом, да и судьба крестника не могла оставить его равнодушным.
Не задавая вопросов, он проследовал за конвоем, который, пройдя пару коридоров, завел Демьянову в приемную Виктора Абакумова. Выждав пару минут, он зашел внутрь, изобразив на лице крайнюю степень неудовольствия. Приемная была пуста, лишь за небольшим столом перед дверью в кабинет развалился на стуле молоденький младший лейтенант и сосредоточенно подстригал ногти маникюрными ножницами.
Увидев вошедшего генерала, лейтенант подскочил как ужаленный и вытянулся в струнку, хлопая большими, обессмысленными от испуга глазами.
— Вы дежурный? — строго спросил Ильин.
— Никак нет. Временно подменяю, — выпалил тот и почему-то покраснел.
— Хорошо. Меня знаете?
— Никак нет, товарищ комиссар государственной безопасности, не знаю!
— Я Ильин! Сейчас сюда привели женщину. В чем ее обвиняют?
Лейтенант бросил беглый взгляд на журнал, раскрытый перед ним, и отрапортовал:
— Обвинение в распространении панических вражеских слухов.
— А вы, лейтенант, знаете, что эта женщина мой осведомитель? — повысил голос Ильин.
— Никак нет! — почти завыл от ужаса дежурный.
— Так вот, теперь знаете! Через пять минут эта женщина должна быть в моем кабинете.
— Но я не могу, товарищ генерал. Не имею права. Товарищ Абакумов сейчас на совещании у Сталина!
— Я говорю не Абакумову, а вам. Выполняйте приказ старшего по званию! Где расписаться?
Ильин взял из письменного прибора на столе дежурного перо, развернул журнал и в графе о доставленной в приемную задержанной поставил свою размашистую подпись и ее расшифровку с точной датой и временем.
— Формальности потом, — произнес он веско, ставя перо обратно в прибор и промокая испачканные пальцы о деревянное пресс-папье. — Все ясно?
— Так точно!
— Исполняйте!
Ровно через пять минут те же два сержанта доставили Демьянову в кабинет Ильина и ловко, как истинные служаки, козырнув, молча удалились. Ильин стоял к ней спиной и разбирал папки в письменном шкафу.
— Гражданин офицер, это ошибка! Право слово, я ничего не знаю и ничего интересного для вашего ведомства не могу рассказать.
Ильин обернулся. Мария Николаевна осеклась на полуслове. Она вдруг узнала в суровом чекисте круглолицего мужчину в роговых очках, стоявшего рядом с ее сыном у завода «Манометр». От одной этой мысли женщина похолодела.
— Вы? — вырвалось и нее. — Вы…
— Комиссар государственной безопасности Виктор Николаевич Ильин.
— Ой! — Демьянова испуганно приложила ладонь ко рту.
Ильин закрыл книжный шкаф и, подойдя вплотную к женщине, мягко взял ее за руку:
— Уважаемая Мария Николаевна, я знаю, кто вы, и знаю, кто ваш сын. Объяснять что-либо нет времени. Скажу только, что в целях безопасности семьи вам следует немедленно уехать из Москвы!
— Куда?
— Неважно. У вас остались родственники в СССР?
— Да. Моя кузина. Она живет в Сарапуле. Только я…
— Вот и чудесно. — Ильин не дал ей закончить. — Поезжайте к своей кузине.
Чекист подошел к столу и нажал на кнопку звонка. Через пару секунд в кабинет вошел офицер в форме старшего лейтенанта.
— Леонид Васильевич, пожалуйста, обеспечите Марии Николаевне купейный билет до Сарапула на сегодняшний поезд и проследите отправку.
— Будет сделано, Виктор Николаевич!
Секретарь, что-то записав в блокнот, кивнул головой и жестом пригласил Демьянову следовать за ним.
Сбитая с толку женщина растерянно направилась к выходу, но в дверях обернулась:
— Скажите, Виктор Николаевич, мы встречались с вами раньше?
— Вряд ли, — вежливо улыбнулся Ильин, — у меня фотографическая память, и, если бы мы встречались, я бы запомнил.
Оставшись один, Ильин сел за свой письменный стол, не спеша закурил из квадратной зеленоватой коробки папиросу «Зефир» и глубоко задумался…
На перроне Казанского вокзала пыхтел тяжелый паровоз серии ФД скорого поезда № 86 Москва — Свердловск. Мария Николаевна стояла у 6-го вагона и внимательно всматривалась в лица людей, выходящих из здания на перрон. Каждый раз выражение ее лица менялось от надежды до разочарования. Рядом топтался бортпроводник в фирменной одежде и тоскливо бубнил:
— Гражданочка, пять минут до отбытия! Займите место согласно купленному билету.
Впрочем, пугающее наличие офицера госбезопасности, стоявшего немного поодаль, но явно провожавшего красивую немолодую даму, заставляло проводника ограничиваться неубедительным брюзжанием в сторону упрямой женщины. Была бы его воля, он бы, вероятно, предпочел вообще скрыться в вагоне и не отсвечивать на платформе, но не мог. Это было бы прямое нарушение инструкции, которую старый железнодорожник свято чтил.
— Мама! — пронеслось над куполом перрона. — Мы здесь!
Мария Николаевна вздрогнула и устремила свой взор туда, откуда донесся голос. По перрону, пробираясь сквозь толпу, спешил Александр, крепко держащий за руку Татьяну. Раскрасневшаяся от бега девушка мелко семенила ногами, натыкалась на прохожих, но от мужа не отставала ни на шаг. Мария Николаевна, не задумываясь, сорвалась с места и бросилась к ним, раскрыв свои объятия. Гейне обнял мать и крепко прижал ее к своей груди.
— Мама, я…
Мария Николаевна приложила мягкую, пахнущую жасмином, мускусом и сандалом ладонь к губам сына и нежно поцеловала его впросинь выбритую щеку.
— Я все поняла, Саша! Прости за то, что не доверяла тебе! Мне очень стыдно!
Мария Николаевна свободной рукой привлекла к себе Березанцеву и нежно поцеловала ее в лоб.
— И ты, Танюша, прости! Я была к тебе несправедлива! Я так горжусь вами обоими, дети мои! Я так счастлива!
— Что вы, Мария Николаевна, я не сержусь на вас! — воскликнула Березанцева и вдруг разрыдалась, уткнувшись головой ей в плечо. Вслед за ней залилась слезами и Демьянова. Гейне в недоумении разглядывал своих женщин, не понимая, что их вдруг разобрало на сырость. Он впервые видел слезы обеих. Так они и стояли, обнявшись втроем, пока не раздался резкий и продолжительный свисток дежурного по станции, извещавший об отправлении поезда.
— Граждане, ну имейте совесть! — заныл бортпроводник. — Поезд отправляется! Кончайте прощаться!
Гейне и Березанцева шли за вагоном до самого конца платформы и махали руками. После этого они еще долго стояли на краю, пока последний вагон не скрылся за поворотом.
— Все-таки твоя матушка, Шурка, удивительная красавица! — Березанцева посмотрела на мужа и, взяв его под руку, прижалась щекой к плечу.
Гейне довольно улыбнулся:
— Да, мне повезло! Рядом со мной две самые прекрасные на земле женщины!
Прошло три дня. Ильин все это время ждал, что Виктор Абакумов как-то проявит свой интерес к случившемуся, но время шло и ничего не происходило. Закралась шальная мысль, что ничего и не будет, но начальник Управления особых отделов, комиссар государственной безопасности 3-го ранга Виктор Семенович Абакумов был не из тех, кто легко прощал обиды. Не так давно он уже пытался отстранить Ильина от работы за дружбу с попавшим в опалу генералом-майором авиации Борисом Львовичем Теплинским.
К тому времени отношения между двумя любимцами Сталина сильно испортились, и Берия, проигнорировав просьбу Абакумова, вместо жестких выводов поручил своему заместителю Всеволоду Николаевичу Меркулову ограничиться простым внушением Ильину, притом в дружеском тоне.
Ильин понимал, что Абакумов свой ход сделает обязательно. Но того, что произошло на самом деле, не мог предположить никто. В пятницу, в самом конце рабочего дня, Ильина неожиданно вызвали в кабинет к Меркулову.
В приемной по обеим сторонам двери сидели два незнакомых офицера, не обративших на вошедшего никакого внимания. Секретарша проводила его молчаливым, полным сочувствия взглядом. Ильин догадался, что оправдались его самые худшие опасения.
В кабинете Меркулова не было. Вместо него за столом сидел сам Виктор Абакумов. На диване у входа находились еще два офицера с бульдожьими лицами и холодными, как сталь, глазами.
— Виктор Семенович! Может, я ошибся кабинетами? — спросил Ильин, оглядевшись по сторонам.
— Не ошиблись, — сухо ответил Абакумов и выложил на стол перед Ильиным ордер. — Гражданин Ильин, вы арестованы. Сдайте оружие, и без глупостей!
Ильин смерил документ, лежащий перед ним, небрежным взглядом и криво усмехнулся:
— Виктор Семенович, я в органах побольше вашего. Вы что думаете, я не знаю правила?
— О чем вы?
— В соответствии с правилами, никто не имеет права арестовать высокопоставленное должностное лицо без согласия начальства. — Ильин брезгливо одним пальцем придвинул ордер ближе к Абакумову: — На ордере есть подпись прокурора, но кроме нее в левом нижнем углу обязательно должна быть санкция моего непосредственного начальника. На этой бумажке нет визы ни Меркулова, ни Берии, а следовательно, она недействительна.
Абакумов взял ордер и убрал его обратно в папку, после чего бросил на Ильина насмешливо-недобрый взгляд:
— Нет, Виктор Николаевич, ордер настоящий. Знаете, почему здесь нет Меркулова? Потому что ни он, ни Берия здесь не нужны. Ваш арест санкционировал лично товарищ Сталин. — Абакумов удовлетворенно улыбнулся, увидев растерянное лицо Ильина, и кивнул стоявшим в ожидании офицерам: — Действуйте!
В тот день в здании рейхсканцелярии, расположенной на Вильгельмштрассе, 77, в бывшем дворце князя Антона Радзивилла, также известном как Дворец Шуленбургов, было весьма оживленно.
От одного только количества присутствующих на совещании у Гитлера офицеров в генеральских мундирах легко могло зарябить в глазах. Тот факт, что фюрер взял на себя непосредственное командование сухопутными войсками, в значительной степени изменил характер этих совещаний.
Камнем преткновения оказалась сама манера проведения собраний. Намеренно ли, нет ли, но Гитлер со своим ближайшим окружением продолжал следовать ранее заведенному порядку. Как и прежде, армия должна была направлять доклад об обстановке каждое утро в письменном виде. Как и прежде, эти доклады объединялись затем с докладами с других театров войны и брались за основу для краткого сообщения. Когда речь шла о Востоке, Йодль, следуя своей обычной практике, просто обрисовывал ситуацию в целом с помощью карты миллионного масштаба.
В ходе доклада неизбежно получалось так, что развертывались широкие критические дискуссии по вопросам, близко касавшимся армейских инициатив на Восточном театре войны. Однако точно так же, как и на специальных совещаниях с руководством армии в прошлом, полевые генералы неизменно сталкивались с уже готовыми умозаключениями и принятыми решениями. При том что они гораздо лучше знали и обстановку, и то, как надо в ней действовать, но в итоге их задачи, с учетом директив Ставки, как правило, оказывались неизмеримо сложнее.
Совещание длилось уже более трех часов, с небольшим перерывом на кофе. Наконец, двери Круглого зала, служившего своего рода шарниром, соединяющим Мозаичный зал со 146-метровой Мраморной галереей, широко распахнулись, и в галерею начали выходить участники окончившегося наконец совещания.
Начальник VI управления РСХА, бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг вышел с совещания в совершенно дурном расположении духа. Фюрер орал на него при всех собравшихся, как на мальчишку, разбившего футбольным мячом оконную раму в семейной гостиной. Несколько раз за совещание он жаловался Гиммлеру:
— Внешняя разведка всегда посылает мне пачку частных, совершенно бессистемных донесений. Конечно, они представляют материалы огромной важности и исходят из самых надежных источников, но мне приходится самому разбираться с ними. Это неправильно, и я хочу, чтобы вы проинструктировали своих сотрудников, что они должны выполнять свою работу совершенно по-иному.
Шелленберг был возмущен до глубины души. Он вообще не понимал, почему претензии были только к его управлению политической разведки, тогда как главным источником донесений являлся абвер адмирала Канариса и начальник 12-го отдела Генштаба «Иностранные армии Востока» полковник Рейнхард Гелен, которые усердно несли на доклад фюреру любую мало-мальски достоверную информацию о планах русских и их военном и промышленном потенциале. В то время как сам Шелленберг, будучи весьма осторожным, в силу своего опыта контрразведчика, склонен был больше сомневаться, нежели поддаваться обаянию бодрых донесений агентов.
В состоявшемся недавно откровенном разговоре с генералом Гудерианом Шелленберг поделился с ним своими сомнениями в достоверности информации, на его взгляд, слишком успешного агента Макса. Но генерал ответил ему по-военному прямо и откровенно, что было бы безрассудным отказаться от этой линии, поскольку материалы уникальны и других возможностей, даже близко стоящих к этому источнику, нет. На том их разговор закончился, впрочем, не разрешив зародившихся сомнений шефа политической разведки рейха.
Шелленберг присел на один из мягких стульев, стоявших рядом между широкими оконными проемами, и стал поджидать нужного человека. Скоро он появился в сопровождении неизвестных ему офицеров-штабистов. Рейнхард Гелен, сорокалетний худой и уже изрядно полысевший полковник вермахта, выглядел изможденным и больным, но это была лишь одна из его масок, кои он, по мере надобности, применял на публике. Шелленберг знал об этой способности и не купился на нее.
— Господин полковник, на пару слов!
— Извольте, господин бригаденфюрер, я к вашим услугам!
Они отошли к широкому проему окна с видом на внутренний двор.
— Скажите, старина, ваше мнение о работе нашего агента Макса? — спросил Шелленберг, заговорщицки заглядывая в глаза собеседнику.
Гелен недоуменно пожал плечами:
— Безупречен. Пока не давал ни единого повода сомневаться в достоверности передаваемых донесений. Полковник Герлиц считает его лучшим своим агентом. Адмирал Канарис ходатайствовал перед фюрером о награждении его боевым орденом. На мой взгляд, лучшей характеристики и быть не может. А в чем дело? У вас, господин бригаденфюрер, возникли сомнения?
— Нет, нет, — шутливо отмахнулся Шелленберг, — вы же знаете, большие обещания уменьшают доверие. Я же предпочитаю знать, а не доверять!
Весь последующий разговор Шелленберг больше не касался этой темы.
VI управление РСХА располагалось на самой окраине Берлина — в районе Шмаргендорфа, на Беркерштрассе, 12. Именно туда и вернулся Шелленберг после совещания. Первым делом, войдя в рабочий кабинет, он вызвал к себе руководителя отдела VI C, известного в СД как «Предприятие "Цеппелин-21", штурмбаннфюрера СС Эриха Хенгельхаупта.
Молодцеватый штурмбаннфюрер явился почти сразу и, энергично «зиганув», замер на пороге.
— Вот что, Эрих, — вместо ответного приветствия задумчиво произнес Шелленберг и выложил перед подчиненным папку с документами. — Подыщите мне среди ваших подопечных надежного и достаточно умного человека, чтобы проверить этого агента в Москве.
Хенгельхаупт твердым шагом подошел к столу, раскрыл папку и, полистав ее, спросил, бросив на начальника короткий взгляд:
— Когда приступать, бригаденфюрер?
— Прямо сейчас. — Шелленберг холодно улыбнулся. — Я доверяю вашему профессионализму, Эрих! Сделайте это как можно осторожней. Смежников посвящать не обязательно. Свободны.
Смышленый Хенгельхаупт не стал задавать лишних вопросов и молча вышел из кабинета, забрав с собой документы. Шелленберг явно перестраховывался, не то чтобы у него реально возникли сомнения относительно агента Макса, который работал практически безукоризненно. Но у начальника VI управления РСХА существовало золотое правило — всегда доделывать начатое дело до конца, пусть даже если это дело было результатом обычной блажи или внезапно нахлынувшей обиды.
12 сентября 1942 года генерал полковник Фридрих Паулюс доложил фюреру, что до полного взятия города осталось не более десяти дней. Все газеты рейха поспешили сообщить об этом событии счастливым соотечественникам. Не сдержал эмоций и сам Гитлер, когда публично заявил, что вермахт завоюет Сталинград в самом ближайшем времени. Став жертвой собственной самонадеянности, немцы не догадывались, что ждало их впереди! Пути назад были отрезаны, а ложь геббельсовской пропаганды о «разгроме Красной армии» грела отмороженные души и убаюкивала обманутый разум.
А тем временем уличные бои в Сталинграде и на флангах принимали все более ожесточенный характер. Героические защитники города стояли насмерть. «За Волгой для нас земли нет!» — говорили бойцы сражавшейся за город 62-й армии генерала Чуйкова. Упорные бои за каждую улицу или дом обескровливали врага и постепенно стабилизировали фронт, что позволило в конечном счете Ставке Сталина сконцентрировать резервы и подготовить условия для перехода войск в контрнаступление.
В конце сентября немцы окончательно завязли в боях на фронте, растянувшемся вдоль Волги на целые шесть десятков километров, и две недели спустя, 14 октября, командование вермахта отдало приказ на переход к обороне. Лишь отдельные дивизии армии Паулюса, уже зашедшие в город, продолжили штурм и к началу ноября даже смогли овладеть большей его частью, но захватить его, как обещал их командующий своему фюреру, они так и не смогли.
За 4 месяца боев под Сталинградом армии Германии и ее союзников потеряли около 700 тысяч убитыми и ранеными, более 1000 танков, свыше 2000 орудий и минометов и более 1000 самолетов. Но и Красная армия, отражая наступление противника в Сталинградской стратегической оборонительной операции, потеряла не меньше, а по некоторым позициям даже больше противника.
Враг по-прежнему яростно штурмовал дома и кварталы Сталинграда. Местами теснил защитников города. Но, выигрывая ценой огромных потерь жалкие метры пространства, германское руководство проигрывало главное — драгоценное время! Советская ставка полагала нанести свой контрудар в тот момент, когда произойдет психологический надлом у вражеских войск. И время это неуклонно приближалось…
В Столешниках к Гейне подошел капитан-артиллерист. Он не успел произнести ни слова, а Демьянов уже знал, кто перед ним и откуда. Сказались ли большой опыт и личные профессиональные качества или в капитане было нечто, что отличало его от всех остальных засылаемых в наш тыл агентов? Об этом оставалось только гадать.
При том что все в нежданном госте было на первый взгляд по-русски правильно и узнаваемо, было это каким-то не нашим, искусственным и чужеродным. Словно английского лорда одели в робу горняка и заставили стоять у проходной шахты.
— Странный выбор! — подумал Демьянов, краем глаза наблюдая за незнакомцем.
Незнакомец тихо произнес пароль и прожег Гейне взглядом.
— «Сатурн» не предупреждал о вас, — так же тихо ответил Гейне, первый раз посмотрев диверсанту прямо в глаза.
Этого взгляда лжекапитан не выдержал, он поднял глаза чуть выше головы собеседника и то ли с обидой, то ли с презрением процедил:
— Я не из «Сатурна», а из «Цеппелина»!
— Понятно.
Оставаясь внешне безучастным к неожиданному сообщению, в душе Гейне напрягся.
«Странно, — подумал он, жестом предлагая «капитану» следовать за собой, — раньше СД не проявляла свой интерес напрямую. Что-то изменилось? Я под подозрением или облажался кто-то в самом "Сатурне"?»
Через час Демьянов докладывал Судоплатову о неурочном госте из особой команды «Цеппелина» при оперативной группе «Б» в Смоленске. «Сергей Сергеевич» — так предлагал называть себя липовый капитан — прибыл для инспекции «Престола» и особенно его филиалов. Его интересует возможность проведения масштабных диверсий на военных объектах, расположенных далеко от линии фронта.
— Где он сейчас? У тебя? — спросил Судоплатов.
— Нет. Домой не повел. Поместил на конспиративной квартире под наружным наблюдением.
— Свои его ведут?
— Визуально контакт не обнаружен, но намекал, что находится под постоянным наблюдением. Скорее всего, не врет.
— Что-то еще говорил?
— Сказал, что командование вермахта наградило меня орденом «За храбрость» 2-го класса с мечами.
— Хвастаешь? — усмехнулся Судоплатов. — Не велика заслуга — буржуинский орден. Вот когда наш получишь, тогда… Впрочем, молодец! Поздравляю! Что дальше делать собираешься?
— С чем? — удивился Гейне.
— Не с чем, а с кем. С Сергеем Сергеевичем.
— Ну, тут все просто. Завтра днем познакомлю его с нашим паноптикумом в Новодевичьем монастыре, а вечером на вокзал. Парни из Горького сообщили, что к встрече готовы!
— Отставить!
— Что отставить?
— Горький. Во-первых, у начальства на тебя есть виды. Меня уже предупредили. Грядет большая работа! А во-вторых, не такая величина этот Сергей Сергеевич, чтобы его сопровождать.
— Кто же поедет?
— Таня.
Демьянов шумно вдохнул носом воздух и покраснел, как околышек на фуражке Судоплатова.
— Павел Анатольевич! — протрубил он возмущенно. — Как так-то?
— А ты чего завелся? — строго спросил Судоплатов. — Собираешься обсуждать приказы начальства?
Гейне мгновенно остыл:
— Никак нет, но все же…
— Не переживай, — улыбнулся начальник, — поедут они в разных вагонах, контактировать почти не будут. И потом, всю дорогу их будут сопровождать наши парни.
— Да я понимаю, — Гейне скорчил страдальческую гримасу, — просто опасно девушке…
— Она такой же агент, как и ты! — нахмурился Судоплатов, но в следующий миг смягчил тон: — Иди Саша. Готовься. Следующая неделя будет самой важной для всех нас.
Новодевичьи «затворники» встретили Сергея Сергеевича как освободителя. Они только что хороводы вокруг него не водили. После пышного по военным меркам застолья с ватрушками, пирожками с картошкой и водкой, к которой, впрочем, Сергей Сергеевич не прикоснулся, Воскобойникова гадала ему на картах и по руке, Глебов все время пытался подсунуть свое письмо к «Императору Всероссийскому в изгнании» — Великому князю Кириллу Владимировичу, а Садовской катался вокруг на своей коляске с маленькой иконой в руках и осенял ею весьма сдержанного в проявлениях чувств немецкого агента. Перед расставанием Борис Александрович со слезами на глазах продекламировал всем свое новое стихотворение:
Не сказать чтобы Сергей Сергеевич смог по достоинству оценить данное произведение. Сославшись на полное отсутствие литературного слуха, он вежливо поблагодарил хозяина за оказанный прием и поспешил выйти наружу из помещения, где ему, кажется, было душно.
— Вы смеетесь надо мной? — мрачно спросил он у следовавшего за ним Гейне. — Вы хотите сказать, что эти выжившие из ума клоуны и есть организация «Престол»?
Гейне нахмурился и произнес осуждением:
— Эти, как вы, Сергей Сергеевич, выразились, «клоуны», имеют за плечами более двух десятков лет борьбы с большевистской тиранией. У каждого из них есть имя, связи и влияние. Они руководители организации, а руководителям совсем не обязательно ползать по земле около режимных предприятий, минировать железнодорожные составы и бросать гранаты в военные патрули. Для этого у нас есть другие люди. Если хотите увидеть, попросите показать их в наших филиалах в Горьком, Уфе или Новосибирске.
— Хорошо, хорошо! — примирительно помахал ладонями Сергей Сергеевич. — Не обижайтесь.
— А я и не обиделся. Я просто объяснил вам положение вещей! — Гейне усмехнулся и рукой указал собеседнику на выход из монастыря: — Кстати, вам уже пора на вокзал. До поезда чуть более часа.
— Кто будет меня сопровождать? Вы?
Гейне покачал головой:
— Нет. Моя жена. В целях конспирации она поедет в соседнем вагоне. В Горьком вас встретят наши люди.
На вокзал, по настоянию руководства, Демьянов не поехал и не был свидетелем происшествия, которое в конечном счете едва не погубило операцию. Впрочем, неизвестно, окажись Гейне там в то время, не стала ли бы ситуация еще хуже.
Сергей Сергеевич устроился в пятом вагоне. Татьяна Березанцева — в соседнем, шестом. Все было спокойно, и ничего не предвещало каких-либо осложнений. Но за пятнадцать минут до отправления в поезде появился гарнизонный патруль. Событие вполне рядовое для военного времени, тем более что пассажиры поезда на треть состояли из военных. Патруль неспешно шел по вагону, проверяя документы, пока не остановился рядом с Сергеем Сергеевичем.
— Ваши документы, товарищ капитан.
Сергей Сергеевич спокойно и как-то даже небрежно достал из нагрудного кармана военный билет вместе с другими документами и протянул начальнику патруля.
— Куда следуете? — спросил майор, внимательно изучая полученные документы.
— Согласно командировочному предписанию, на Горьковский автомобильный завод, — нехотя ответил диверсант и протянул руку за документами, но майор не спешил их отдавать.
— Вижу, вижу, — проронил тот с каким-то необъяснимым унынием. — Однако грубо работаете, господа фашисты!
— Не понял? — возмутился Сергей Сергеевич. — Как вы смеете? Отдайте документы!
— Зачем? Они же поддельные. На наших командировочных стоит печать с номером полевой почты, а здесь номер воинской части. Видимо, твои хозяева об этом не знали? Неаккуратно!
— Да я сейчас… — Сергей Сергеевич попытался подняться на ноги, но тут же получил от «тоскливого» майора резкий и сокрушительный удар в солнечное сплетение. В следующую секунду крепкие руки патрульных намертво сковали его запястья.
Пока диверсант приходил в себя от удара, его обыскали, но ничего, кроме пистолета ТТ, зажигалки и мелких денег обнаружено не было.
— Отпустите. Я сам пойду.
— Куда ты денешься? — ухмыльнулся майор. — Пойдешь. Только так, как мы поведем. Так надежней.
Сопровождаемые удивленными взглядами пассажиров патрульные с арестованным диверсантом направились к выходу. В этот момент Сергей Сергеевич, причудливым образом выгнув шею, ухватился зубами за петличку на воротнике своего френча. Послышался приглушенный хруст раздавленной ампулы, и в тамбуре запахло горьким миндалем. Сергей Сергеевич закатил глаза и обмяк на руках патрульных. Один из них поднес два пальца к его яремной вене и отрицательно покачал головой.
— Товарищ старший лейтенант, он мертв! — прошептал он испуганно.
— Сам вижу! — На лице поддельного начальника патруля отразилась отчаяние. — Тащите эту падаль в воронок. Мало нам сегодня не покажется!
Все видели, как мертвого немецкого шпиона тащили в машину, припаркованную у здания вокзала, но почти никто не заметил, что чуть ранее в том же направлении два офицера НКВД препроводили Татьяну Березанцеву. Два агента службы внешнего наблюдения, приставленные к Березанцевой, не решились вмешаться в события, узнав в офицерах доверенных людей Виктора Абакумова. Вместо этого они поспешили доложить о случившемся Судоплатову. Павел Анатольевич размышлял ровно полминуты, после чего решительно подошел к сейфу и достал из него увесистую папку из синего дерматина с тисненой надписью: «Дело № _». Никакого номера у «Дела» не было. Судоплатов закрыл сейф, взял папку под мышку и вышел из кабинета.
Почти в то же время в другом месте и другом кабинете, у начальника 3-го управления НКО СССР Виктора Абакумова происходил занимательный разговор. Сам Виктор Семенович в свойственной ему раскрепощенной манере сидел на краешке письменного стола, качая ногами в начищенных до ослепительного блеска сапогах. Напротив него на венском стуле с гнутыми ножками сидела настороженная, опасливо озиравшаяся по сторонам Татьяна Березанцева.
— А я вас, кажется, знаю! — улыбнулся Абакумов. — Подскажите, где мы встречались?
— Вы ошибаетесь, товарищ комиссар государственной безопасности 3-го ранга. До сегодняшнего дня мы не встречались.
— Разве? — Абакумов задумался. — Впрочем, возможно, хотя у меня отличная память на лица. Особенно женские!
— Товарищ комиссар, за что меня арестовали?
— Задержали, — поправил девушку Абакумов и небрежно одним пальцем повернул страницу лежавшего перед ним дела. — За пособничество врагу.
— Но это нелепо. Вы, я уверена, знаете, кто я и на кого работаю. Это была спецоперация, которую сорвали ваши люди! Я не могу даже представить всех последствий вашей ошибки!
Абакумов коротко рассмеялся и, легко соскочив со стола, подошел к девушке, передвинул к ней второй стул и сел рядом.
— Вы, кажется, мне угрожаете? Это напрасно! — Глаза его блеснули холодной сталью. — Допустим, я знаю, что вы сотрудница Четвертого управления НКВД. Допустим, знаю про операцию «Монастырь». И что это меняет? Разве это отрицает возможность сотрудничества с врагом? Радиоигра — вещь весьма специфическая. Где в ней грань дозволенного? Кто принимает решение, где провести черту? Давая врагу дезинформацию, агент вынужден давать правдивую информацию, иногда носящую стратегический характер. А если количество и качество достоверных сведений превысит дозу, в которую враг может и не поверить? Как воспринимать подобное?
— Что вы от меня хотите? — Татьяна упрямо поджала губы, понимая, куда клонит Абакумов. — Я не участвую в радиоигре. Я ничего об этом не знаю.
— Зато об этом знают ваше начальство и ваш муж.
Абакумов поощрительно и довольно развязно похлопал девушку по колену. Татьяна сдвинула ноги в сторону. Абакумов опять улыбнулся и, поднявшись, вернулся к письменному столу. Взял перо и несколько листов бумаги.
— Вот! Напишите сигнал на мое имя. Ваши подозрения о вредительской деятельности руководителей Четвертого управления. И можете быть свободны. Я не трону ни вас, ни вашего мужа. Он лишь пешка в их игре! Мне его искренне жаль!
Березанцева едва не задохнулась от возмущения. Никогда еще ей не делали таких простых и циничных предложений предательства и лжесвидетельства.
— Я не буду писать ложь!
— Вот как? — Абакумов сделал кислое лицо. — Это и благородно, и глупо. Здесь что правда, а что ложь, решаю я. В моем ведомстве работают люди, которые легко меняют мнения подопечных. Я не хочу доводить до крайности. У вас есть сутки, чтобы без посторонней помощи изменить свое решение.
— Уведите задержанную, — распорядился он вошедшему в кабинет сержанту.
Судоплатов прождал в приемной Абакумова полчаса, прежде чем секретарь предложил ему войти в кабинет. Абакумов сидел на мягком кожаном диване, закинув ногу на ногу, и смотрел на вошедшего с откровенной иронией.
— Павел Анатольевич, я ждал вас.
Судоплатов бросил на хозяина кабинета колючий взгляд:
— Ждали и полчаса продержали в приемной?
— Не обижайтесь, — улыбнулся Абакумов, — дела! Вы должны меня понять. Масса дел! Некогда даже чая выпить!
В этот момент девушка-официантка в сопровождении секретаря внесла в кабинет поднос с дымящимся чайником, стеклянной сахарницей с кусками колотого сахара и миниатюрными щипчиками, а также двумя фарфоровыми чашками в глубоких блюдечках.
— А вот и чай! — весело воскликнул Абакумов, жестом приглашая Судоплатова сеть в кресло рядом со столиком, на который официантка поставила поднос.
— Я сюда не чаи распивать пришел.
— Понимаю, — кивнул Абакумов, глядя на папку в руках Судоплатова, — я ведь предупреждал: со мной лучше дружить. Ну показывайте, что можете предложить?
Судоплатов положил синюю папку перед Абакумовым и молча сел в кресло, скрестив руки на груди. Абакумов небрежно раскрыл ее и углубился в изучение лежащих там документов. По мере прочтения выражение лица менялось. Снисходительность, изумление, испуг, злость, растерянность, задумчивость. Столь разные эмоции, за короткое время менявшие настроение начальника 3-го управления НКО СССР, судя по иронично-едкому взгляду Судоплатова, доставляли ему редкое удовольствие.
— Что вы хотите за эту папочку? — произнес Абакумов после некоторой паузы.
— Очевидно. — пожал плечами Судоплатов. — Не мешайте работе моего управления и выпустите из «внутрянки» Ильина и Березанцеву. Это все.
— А какие гарантии, что таких папок не две или три?
— Вы же видите, Виктор Семенович, здесь оригиналы. Я не делал копии. Это косяк ваших людей. Вы и разбирайтесь. Мне до этого дела нет!
Абакумов нервно грыз ноготь, взвешивая сказанное Судоплатовым. Наконец он расправил плечи и широко улыбнулся.
— Что же, Павел Анатольевич, полагаю, это хорошая сделка! Я согласен, но есть одна проблема.
— Какая?
— Ильин. Березанцеву я отпущу, а вот Ильина не могу. Он арестован по личному распоряжению товарища Сталина, и делу уже дан ход. Если хотите, попробуйте сами, но внутренний голос мне подсказывает, что вы не будете рисковать.
— У вас еще и внутренний голос есть? — нахмурился Судоплатов, поднявшись с кресла. — Хорошо. Договорились.
Судоплатов свое слово сдержал и не дал ход имеющимся у него документам. Скандал возник через год, когда на стол «Верховного» его личный секретарь Поскребышев положил всего лишь две странички машинописного текста. Справка о последствиях гитлеровской оккупации Смоленска. Сталин, прочитав ее, взял красный карандаш и жирно подчеркнул всего одну строчку, где говорилось о захвате партийного архива. На полях он добавил: «Тов. Шкирятову — создать комиссию, разобраться и доложить через месяц», а ниже дописал: «т.т. Берии, Абакумову — оказать помощь в расследовании».
Работа закипела. Матвей Федорович Шкирятов, заместитель председателя Комитета партийного контроля, с помощью товарища Берии и товарища Абакумова завершили расследование в срок и доложили Сталину о более чем двадцати военнослужащих, «изобличенных» в трусости и халатности при выполнении своих обязанностей во время обороны Смоленска. Все из них, что оставались к тому времени еще живы, были осуждены. Стоит ли говорить, что сам Виктор Семенович Абакумов в этом списке отсутствовал.
Александр Демьянов бежал по Брюсову переулку как сумасшедший. Сзади к нему пристроились две мелкие брехливые дворовые шавки, изображавшие отчаянную решимость укусить торопыгу за пятки, но опасавшиеся при этом приближаться ближе, чем на пару шагов. Он не обращал на них внимания и, вбежав в подъезд, буквально взлетел на второй этаж. Дверь оказалась незапертой. Гейне, тяжело дыша, вошел в гостиную. Татьяна в одиночестве сидела на стуле посередине зала, сложив руки на коленях, и опустошенным взглядом смотрела перед собой.
Александр, не произнося ни слова, осторожно, почти на цыпочках ступая по старому скрипучему паркету, подошел к жене. Сел подле нее на пол и, обняв ноги, положил голову ей на колени. Татьяна вздрогнула, посмотрела на мужа с тревогой и нежностью, на которую способна только сильно любящая женщина, и ласковыми, словно бархатными, ладонями стала гладить его мягкие податливые волосы. Чтобы выразить чувства, иногда не нужны никакие слова.
К счастью, провал и смерть немецкого диверсанта в Москве не бросили тень на организацию «Престол» и лично агента Макса как встречавшую сторону. Жертвой происшествия, помимо самого Сергея Сергеевича, можно было назвать, и то весьма условно, лишь руководителя «Цеппелина», штурмбаннфюрера СС Эриха Хенгельхаупта, которого освободили от занимаемой должности и отправили… во Францию, возглавлять айнзатцгруппу «Париж»!
Четвертое ноября 1942 года. Настал тот день, из-за которого затевалась вся эта головокружительная по сложности и грандиозная по привлечению сил и средств игра с противником под кодовым названием «Монастырь». Конечно, никто не говорил Демьянову, что настал именно тот день, но это и так было понятно по количеству важных генералов, собравшихся на конспиративной квартире в неприметном домике у платформы «46 километр».
От 4-го управления НКВД присутствовали почти все посвященные в операцию: Михаил Маклярский, Наум Эйтингон, Павел Судоплатов. От Генерального штаба РККА — заместитель начальника Оперативного управления полковник Сергей Матвеевич Штеменко. Были еще двое, ни имен, ни званий которых Гейне не знал. Все присутствующие были в штатском.
Гейне сидел за столом перед передатчиком, сосредоточенно раскладывая лежащие рядом предметы, карандаши, листы бумаги, стакан с водой. Никакой особой надобности в этом не было. Просто так было легче собраться. В комнате стояла напряженная тишина. Слышалось только монотонное постукивание механизма старых ходиков, висевших на стене.
— Павел Анатольевич, — произнес Гейне, посмотрев на свои ручные часы, лежавшие рядом с рацией, — время!
Все присутствующие, как по команде, посмотрели на свои часы.
— Начинаем! — кивнул Судоплатов.
Штеменко открыл папку и положил перед Гейне готовую шифрограмму. Рация мгновенно заработала. В полной тишине послышалось мягкое, словно торопливое, постукивание ключа передатчика. На той стороне радист «Сатурна» в тот день принял:
«По полученным от доверенного лица сведениям, 4 ноября состоялось заседание военного совета под председательством Сталина, на котором присутствовали двенадцать маршалов и генералов. На нем приняты следующие основные решения:
а) в ходе операций принимать необходимые меры, чтобы избежать больших потерь в людях;
б) территориальные потери не столь важны;
в) сохранение промышленных предприятий и баз снабжения, их своевременная эвакуация из угрожаемых районов — жизненно важная задача (уже отдан приказ об эвакуации нефтеперегонных и машиностроительных заводов из Грозного и Махачкалы в районы Нового Баку, Орска и Ташкента);
г) полагаться на собственные силы, а не на помощь западных союзников;
д) строжайшие меры против дезертирства: с одной стороны, усиление политико-воспитательной работы в войсках и улучшение обеспечения личного состава продуктами питания и, с другой, расстрел на месте и строжайший контроль со стороны НКВД;
е) провести все запланированные наступательные операции по возможности еще до 15 ноября, насколько это позволят погодные условия.
Главные удары: от Грозного в направлении Моздока, в районе Нижнего и Верхнего Мамона в Донской области, под Воронежем, Ржевом, южнее озера Ильмень и под Ленинградом. Фронтовые части усиливаются за счет резервов…»
Для Верховного командования Германии это была сенсация, «приправленная» триумфальными фанфарами. В сообщении, пусть и весьма осторожно, но вполне конкретно было указано, что Сталин главное наступление Красной армии в 1942 году планировал под Ржевом!
В донесения Макса трудно было не поверить. Немецкие агенты фиксировали перемещение крупных сил русских в район Ржева. Данные, добытые ими, говорили о значительном превосходстве сил русских в районе Ржева над численностью их же войск в районе Сталинграда. Сведя всю полученную информацию в единое целое, начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал Альфред Йодль и глава Верховного командования вермахта генерал артиллерии Вильгельм Кейтель без колебаний утвердили план предстоящей компании на Восточном фронте. Это было начало конца!
Вероятно, именно такого поворота опасался Вальтер Шелленберг, рассуждая, что в нужный момент от их нового агента придет «решающее» сообщение, которое окончательно введет в заблуждение руководство немецких вооруженных сил. Однако рассуждал Шелленберг об этом в своих мемуарах только после поражения Германии в войне. Какими были его настоящие мысли о происходящем на немецком Восточном фронте, мы, вероятно, не узнаем никогда.
Для нашего руководства все происходящее в Берлине в тот момент оставалось тайной за семью печатями. Для них потянулись дни мучительного ожидания. Поверили или нет? Прошла наша «деза» или все усилия и жертвы были напрасны? О худшем не хотелось даже думать, но оно все равно назойливо лезло в голову. До начала контрнаступления под Сталинградом оставалось менее двух недель.
Наконец, спустя три дня, 7 ноября 1942 года, пришло долгожданное подтверждение. Наш агент Дора[36] из Швейцарии сообщал в ГРУ: «Молния. Верховное командование вермахта ожидает большое зимнее наступление Красной армии на участке между Великими Луками и Ржевом. Верховное командование вермахта считает, что советское главное командование готовит наступление сравнительно небольшими, но подвижными армиями, так же как и зимой прошлого года. "Дора"».
Чтобы рассеять любые сомнения, начальник Главного разведывательного управления генерал Иван Иванович Ильичев приложил справку: «Сообщение «Доры», направлявшего в Центр только достоверную и важную информацию по военным и военно-политическим вопросам, свидетельствует о том, что в германском генеральном штабе поверили донесениям немецкой военной разведки о том, что Красная армия готовит наступление на центральном участке фронта…»
Сомнений в том, что немцы поверили, становилось все меньше, но забот от того меньше не становилось.
— А что дальше? — спросил Гейне у Судоплатова.
— Ты о чем?
— О «Престоле». Каковы шансы, что немцы будут доверять мне после Сталинграда?
— Переживаешь, что орден обратно заберут? — усмехнулся Судоплатов.
— Конечно! — охотно кивнул Гейне. — Я его даже в руках ни разу не держал. Обидно будет!
— Что предлагаешь? — Судоплатов внимательно посмотрел на подчиненного.
Гейне почесал кончик носа и, осторожно подбирая слова, предложил:
— В последних шифровках немцы, видимо, чуют недоброе, все время запрашивают сводку по количеству наших войск и вооружений под Сталинградом.
— Ну и?
— А что, если дать им такую сводку? Что они успеют за такой срок? Ничего, кроме паники! Зато «Престол» вне подозрений.
Судоплатов как-то по-новому посмотрел на Демьянова и кивнул головой.
— Я подумаю!
Тем же вечером он написал на имя Берии докладную записку о предложении Гейне. Записка сразу ушла наверх, к Сталину, но реакции не последовало. Прошло еще два дня.
9 ноября от «Доры» поступило новое донесение: «Молния. Верховное командование вермахта считает, что советские армии в центральном секторе фронта будут намного лучше оснащены и подготовлены, чем зимой прошлого года, и что минимум половина армий будет находиться под руководством тех генералов, которые отличились зимой прошлого года, в частности Говорова, Белова, Рокоссовского, Лелюшенко. Верховное командование вермахта считает, что сильно оснащенная боевой техникой советская группировка сконцентрирована у Можайска и вторая, не уступающая ей, у Волоколамска, и что значительные силы готовятся для наступательных действий у Торопца и северо-восточнее Торопца, а также между Старицей и озером Селигер».
Донесение Доры срочно легло на стол Сталину. «Верховный» убедился, что дезинформация Макса была принята противником за чистую монету, и принял решение разрешить Судоплатову дать немцам точную информацию о количестве наших войск, собранных под Сталинградом.
Вечером в резервный час, менее чем за десять дней до нашего контрнаступления, Гейне передал полученную информацию. В Германии эта информация произвела эффект разорвавшейся бомбы, но, как и предполагалось, было уже поздно! 19 ноября 1942 года началось наступление левого крыла Сталинградского фронта. Генеральный штаб Красной армии учел, что стратеги Верховного командования вермахта полагали, будто концентрация советских войск в районе полупустынных земель юго-восточнее Сталинграда маловероятна, и поэтому не видели большой опасности в том, что фланг немецкой группировки в этом районе не имел укрепленной линии обороны и достаточной огневой защиты. Они очень поплатились за свою близорукость.
19 ноября 1942 года началось наступление Красной армии в рамках операции «Уран» по окружению 6-й немецкой армии. 23 ноября кольцо замкнулось. 6-я армия была изолирована, ее запасы топлива, боеприпасов и продовольствия стремительно сокращались, несмотря на попытки снабжения по воздуху, предпринятые 4-м воздушным флотом.
16–17 декабря фронт немцев на Чире и на позициях 8-й итальянской армии был прорван, советские танковые корпуса устремились в оперативную глубину. Манштейн сообщал, что из итальянских дивизий только одна легкая и одна-две пехотные дивизии оказали сколько-нибудь серьезное сопротивление, штаб 1-го румынского корпуса в панике бежал со своего командного пункта.
В ходе битвы были разгромлены 16 дивизий румынской армии, 10 дивизий итальянской армии, 10 дивизий венгерско-румынской армии и хорватский полк. В плен было взято 60 000 солдат и офицеров противника. Разгром итальянских и румынских войск создал предпосылки для перехода Красной армии в наступление по всему фронту.
9 января немцам был предъявлен ультиматум. В ответ Фридрих Паулюс издал свой приказ: «…кто сдается в плен, тот никогда больше не увидит своих близких. У нас есть только один выход: бороться до последнего патрона, несмотря на усиливающиеся холода и голод».
К середине января положение 6-й армии в Сталинграде из безнадежного превратилось в критическое. Немецкие части и соединения, угодившие в котел операции «Уран», быстро теряли боеспособность. Лишенные продовольствия, боеприпасов, горючего и медикаментов, солдаты и офицеры Паулюса мерзли на 30-градусном морозе. Умирая от голода, они съели почти всех строевых лошадей, собак, кошек и даже птиц.
Командир 71-й пехотной дивизии вермахта генерал-лейтенант Александр фон Гартман 26 января написал письмо: «Я не покончу с собой, но постараюсь, чтобы русские это сделали. Я поднимусь во весь рост на бруствер и буду стрелять во врага, пока не погибну. Моя жена — практичная женщина, она сможет с этим жить дальше, мой сын пал в бою, дочь замужем, эту войну мы никогда не выиграем, а человек, который стоит во главе нашей страны, не оправдал наши надежды».
Фельдмаршал Паулюс, узнав о том, что фон Гартман во главе офицеров дивизии лично пошел в бой, отправил к нему своего офицера связи с приказом «вернуться в укрытия и прекратить это безумие». Однако было поздно: генерал уже получил смертельное ранение в голову.
30 января Гитлер по радиограмме присвоил Паулюсу звание фельдмаршала. Но была короткая приписка: «Еще ни один немецкий фельдмаршал не попадал в плен». От Паулюса недвусмысленно требовали покончить с собой. Утром 31 января 1943 года Паулюс приказал своему подчиненному выйти на связь с советскими войсками для переговоров о капитуляции.
Говорят, история повторяется. Первый в мире котел в 218 году до н. э. устроил гордым римлянам Ганнибал. В окружение под Каннами попали тысячи воинов под предводительством римского полководца, имя которого было — Паулюс[37]!
Потери СССР в Сталинградской битве составили 1 129 619 человек. Германии и союзников всего около 1 500 000 человек. В плен было захвачено 237 775 вражеских солдат и офицеров.
Следствием победы СССР в битве стало то, что Турция отказалась от вторжений в СССР весной 1943 года, Япония не предприняла планируемый Сибирский поход, Румыния, Италия, Венгрия стали искать возможности для выхода из войны.
Верховный Главнокомандующий Вооруженными Силами СССР Иосиф Виссарионович Сталин лично приказал наградить всех участников операции «Монастырь». Руководитель операции генерал-лейтенант Судоплатов и его заместитель генерал-майор Эйтингон были награждены орденами Суворова, что в системе органов государственной безопасности было единственный раз. Александр Петрович Демьянов к фашистскому ордену «За храбрость» 2-го класса с мечами присоединил наконец советский орден Красной Звезды. Татьяна Георгиевна Березанцева и ее отец получили медали «За боевые заслуги».
Но на этом история разведчика не закончилась. В Германии верили ему и по-прежнему считали своим самым большим активом на Восточном фронте. Из мемуаров руководителя немецкой разведки генерала Рейнхарда Гелена следовало, что информация, полученная от Макса, способствовала тому, что немцы неоднократно переносили сроки наступления на Курской дуге, а это было на руку Советской армии и во многом приблизило долгожданную победу.
С его радиограммы в «Сатурн» начиналась виртуозно задуманная и безупречно проведенная операция «Березино», в которой Гейне принял самое активное участие. Вся эта операция достаточно подробно описана в современной литературе, но были у Александра Петровича Демьянова и другие, дерзкие и красивые, операции, о которых даже спустя 80 лет после Великой Победы почти ничего не известно.
Прав был Экклезиаст, говоря: «Всему есть свое время, и для каждого дела под небом есть свой час!»
5 мая 1945 года, агент Макс получил из «Сатурна», расположившегося к тому времени в городке Бад-Эльстер на границе Саксонии и Чехословакии, последнее сообщение: «С тяжелым сердцем мы вынуждены прекратить оказание вам помощи. На основании создавшегося положения мы не можем также больше поддерживать с вами радиосвязь. Что бы ни принесло нам будущее, наши мысли всегда будут с вами, кому в такой тяжелый момент приходится разочароваться в своих надеждах».
Это был конец «Сатурна», конец нацистской Германии, но не конец противостояния. Поговаривали, что наши союзники после окончания войны основательно обыскали свои зоны оккупации в поисках «самого успешного немецкого агента Макса». Почему они искали его на территории Германии, так и осталось загадкой…
12 мая 1945 года капитан-инженер Александр Петрович Демьянов на развалинах разрушенного бомбежкой особняка в одном из самых аристократических кварталов Берлина — Груневальде, среди битого кирпича и штукатурки подобрал небольшую тетрадь, переплетенную анилиновой кожей. Это был женский дневник, вероятно, принадлежавший хозяйке особняка. Демьянов открыл последнюю страницу и прочитал запись, помеченную мартом сорок третьего года: «Женщины не могут сразу всего понять, несмотря на то что испытывают к мужчинам любовь матери, невесты, младшей сестры. Но на сей раз, оказавшись в условиях тотальной войны, они быстро во всем разберутся. И им уже не нужно будет теряться в догадках, чтобы расшифровать непроизнесенные, застывшие во взглядах их сыновей слова: "Мама, если бы ты только знала!" Впрочем, так было всегда, во всех войнах, кроме разве что совсем коротких, не кровопролитных, триумфальных. В конце этой войны сотрется различие между богатыми и бедными женщинами; останутся только те, что вопреки всему сумели выжить и теперь со смятением встречают своих возвращающихся с фронта мужчин — искалеченных, в грязной и потрепанной униформе, будто сошедших со страниц мемуаров Эрнста фон Саломона, написанных после Первой мировой войны. И как всегда, человеческая масса, состоящая из жертв — а может быть, и палачей, — так ничего и не узнает о тайных интригах политиков, от которых судьба мира зависит еще в большей мере, чем от исхода столкновения армий».
Несмотря на наличие чистых страниц, дальше записей в дневнике не было. Заинтересованный прочитанным Гейне открыл первую страницу в надежде узнать фамилию написавшей эти строки женщины. Звали ее Эльза фон Гартман. Но это имя ничего ему не говорило.
— Шурка! — раздался за спиной звонкий голос.
Демьянов обернулся. Татьяна в легком ситцевом платье и туфлях на каблуках пробиралась к нему через кучи мусора и битого кирпича. Сердце невольно сжалось от нежного томления. Гейне поспешно убрал дневник за пазуху гимнастерки и поспешил навстречу своей любимой, неподражаемой и своенравной жене. Своей Танечке Березанцевой.
В Германии игристое вино называется зектом.
«Твои глаза — сапфира два» — стихотворение Генриха Гейне (1797–1856).
Михаил Федорович Астангов — советский актер театра и кино.
Татарская народная песня «Күбәләгем» («Моя бабочка»).
Спасибо, добрая госпожа! (тат.)
Пауль, твой шеф у себя? (нем.)
Генерал ждет вас (нем.).
Офицерская кавалерийская школа.
Дерьмо! Все замерзло (нем.).
Самоназвание жителей Гамбурга.
Хольм и Штелле — городки недалеко от Гамбурга.
Сборники стихов А. Белого «Пепел» и «Урна», вышедшие в 1909 г.
Михаил Ликиардопуло — российский журналист, литературный критик.
В армии Германской империи кандидат в офицеры.
Оксю́морон — образное сочетание противоречащих друг другу понятий.
Марк Аврелий, философ, римский император (121–180 гг.н. э.), «Размышления. Послания к самому себе».
Целься! (нем.)
Огонь! (нем.)
Работать! Свинья! (нем.)
Не стреляйте! (нем.)
Оставайся здесь и жди. Здесь безопасно (нем.).
Комендатура вокзала.
Пошел вон, скотина! (нем.)
Какая радость — принимать вас у себя дома! (фр.)
Евангелие от Иоанна, гл. 1, ст. 4–5.
«Народный обозреватель».
Соответствует чину лейтенанта или должности командира взвода.
Шарообразный бокал на короткой ножке для коньяка и бренди.
Русская шлюха. Я бы ее трахнул (нем.).
Открытый в XVI веке паб, расположен в самом центре Вены.
Новалис (Фридрих фон Гарденберг). В грустный час (Пер. К. Случевского).
Никита Федорович Карацупа — знаменитый пограничник, дальневосточник.
Бездомный, беспризорник, бродяга.
Ставрополь.
Соответствует воинскому званию комдива или генерал-майора.
Шандор Радо — советский разведчик, венгр, во время Великой Отечественной войны руководил разведывательной группой «Дора». В немецкой контрразведке группа Радо проходила под кодовым названием «Красная тройка» (не путать с «Красной капеллой»).
Луций Эмилий Павел (лат. Паулюс) — консул Древнего Рима, погиб в битве при Каннах.