Кажется, даже сейчас можно почувствовать, как бурлило время в той Вене, — словно пузырьки в бокале дорогого шампанского. Стоит только пройтись по городским бульварам…

По бульварному кольцу пустили конку. В домах венских состоятельных дворян и во дворце появились лифты, вентиляторы и туалеты, а в город пришло электричество. Изобрели аспирин. На Дунае и в Триесте строили корабли — Австрия рвалась к морю. Страну прошили стежками железнодорожные пути. Всемирная выставка в Вене представила технические и научные новинки, и даже гостей тут обслуживали по последнему слову техники: для посетителей-инвалидов приготовили 500 инвалидных кресел, чтобы легче было передвигаться по огромной выставочной территории.

Вена магнитом притягивала ученых и писателей, музыкантов и художников, актеров и архитекторов со всего мира. В курсалонах играли вальсы семейства Штраусов, — и мэтры лично стояли за дирижерским пультом. В Венской опере молодой Густав Малер дирижировал на премьере вагнеровского «Кольца нибелунга» — такой сложной и виртуозно поставленной оперы Вена еще не видела.

В Пратере — огромном парке между Дунайским каналом и Дунаем, открытом для публики императором Иосифом Вторым, крутились карусели, пеклись сосиски на гриле, устраивались лошадиные бега. Семейство Штувер гигантскими фейерверками расцвечивало ночное венское небо, инсценируя античные сюжеты, легендарные битвы и даже «Фауста» Гёте. Сиамские близнецы, карлики, уродцы и человек-лев Лайонел собирали толпы. На глазах изумленной публики человек-обрубок Николай Кобельков (называемый в Вене Николя Кобелькофф), — безрукий и безногий выходец из Сибири, — ловко управлялся вилкой и ножом, открывал бутылку, наполнял бокалы и пил за здоровье зрителей.

Весной аллеи расцветали традиционными дворянскими цветочными карнавалами: тысячи и тысячи экипажей аристократов, украшенные немыслимыми цветами, благоухающие, пышные, проезжали кавалькадой. И падали с душистых повозок розы и нарциссы, обрызганные водой, и пели первые птицы, и толпились веселые граждане огромной империи — и казалось, весна навсегда поселилась в этой стране, которой стоять на голубом Дунае вечно.

^{Иоганн Циглер. «Площадка для фейерверков в Пратере». Раскрашенный офорт. 1783}

^{Княгиня Паулина фон Меттерних. Фото 1880 года}

_{Эта светская львица, хозяйка салона в Вене была одновременно и внучкой, и невесткой канцлера Меттерниха.}

Время рождало харизматических, сильных личностей. Цветочные карнавалы в восьмидесятые годы девятнадцатого века устраивала Паулина фон Меттерних — внучка знаменитого канцлера, модница и светская дама высшей пробы, поддерживавшая композитора Рихарда Вагнера, вхожая в дом Наполеона Третьего и его супруги, императрицы Евгении. Вечная соперница императрицы Елизаветы — легендарной Сисси, фактически взявшая на себя репрезентативные обязанности монархини и оттого ненавидимая ею.

Княгиня Меттерних собирала на карнавалах деньги на благотворительные проекты Дамского комитета и, несмотря на сопротивление некоторых императорских чиновников, каждый год жертвовала выручку — огромные по тем временам суммы — на Общую поликлинику в Вене. На собранные деньги лучшие медики того времени бесплатно лечили венцев на самом передовом оборудовании: именно тут, в Общей поликлинике, появился в девяностых годах девятнадцатого века первый рентгеновский аппарат и первая урологическая амбулатория. Отец писателя Артура Шницлера открыл в поликлинике ларингологическое отделение, а сам он какое-то время работал там ассистентом, собирая материал для пьесы «Профессор Бернарди»[2].

До самой старости Паулина была остра на язык, жизнерадостна и общительна, а когда — почти перед самой ее смертью — появился чарльстон, она, несмотря на свои восемьдесят с лишним, еще до повальной моды на этот танец, увлеченно разучивала шаги и пыталась танцевать. «В мое время такие телодвижения можно было позволить себе лишь в постели», — замечала она…

Вена становится настоящим перекрестком культур. Она перемешивает, словно в плавильном котле, все народности, оказавшиеся в австрийской столице, чтобы создать неповторимую венскую смесь. Венский меланж наций и сословий.

^{Дворец Экитабль на площади Шток-им-Айзен в центре Внутреннего города в Вене}

Евреи стекаются сюда из Моравии, Галиции, Венгрии и Буковины — начинают как бродячие торговцы, достигают высот и создают себе имена, основывают династии. Тандлер, Малер, Цвейг, Фрейд, Шницлер, Краус делают Вену тем, чем она стала.

Богемские кухарки и служанки прочно обосновываются в венских дворянских домах, изменив навсегда венскую кухню, — да что там, в большой степени и породив ее сегодняшний вариант.

С самого утра на венских улицах словаки-лоточники, стуча по жестяным кастрюлям, заводят свою песенку: «Кому скобянава прода-а-ать, хо, скаварадки залата-а-ать, хоо!» Продавцы мышеловок кричат по-другому: «Пакупа-ай-ть мышаловки, кошко-крыско-ловки!» Колёффли — словацкие продавцы посуды — играют на простых деревянных свирелях, в паузах оглашая весь предлагаемый ассортимент.

Итальянцы-трубочисты делают эту работу со времен осады Вены турками, за столетия в городе сложились итальянские династии. Из Италии же — продавцы салями, выкрикивающие с акцентом «салями-салямуччи!», и мороженщики, таскающие за плечами набитые льдом и мороженым бочки.

Босняки в своих национальных костюмах, обвешанные разной мелочью — от часов и турецких ножей до зажигалок и колец, дерут за свое барахло втридорога. Но так принято — с ними положено торговаться, и тогда они, радуясь словесной перепалке, могут снизить цену втрое. Болгары снабжают австрийскую столицу свежими овощами, именно они привезли в Вену свою полуавтоматическую систему орошения. Местные владельцы огородов, поливавшие свои овощи по старинке, вручную, сначала негодовали, но потом сдались и переняли болгарскую «техническую новинку» — сложную систему уложенных в шахматном порядке труб, по которым шла вода для полива перцев и помидоров.

Блеск, легкость, терпкая меланхолия и несмолкающие звуки вальса («В Вене в пересчете на душу населения меньше всего в мире читают и больше всего танцуют», — язвил американский посланник Джон Мотли) отвлекают от главного.

За фасадами Рингштрассе, украшенными завитушками, в задних комнатах венских кофеен — среди свежих газет и шахматных досок, в курительных салонах, тонущих в дыму дорогих сигар, и в угаре дешевых забегаловок — зреет бунт. Сопротивление и несогласие, которые упорно отказываются замечать наверху, подобно тугим побегам, способным прорасти сквозь бетон и асфальт, готовятся разорвать тугой корсет консервативной системы, созданной царедворцами Франца Иосифа. Чем упорнее наверху отказываются видеть эту силу, тем упрямее и безудержней она ищет выхода, чтобы смести монархию волной цунами.

^{Трубочист над мостом Хоэ Брюке на Випплингерштрассе — приносящий удачу рекламный символ лотереи}

^{Зима в городе подчеркивает его сумрачный характер}

Бунт зреет повсюду. В медицине, как в молодом вине, идет брожение: всё готово к революционному появлению «отца психоанализа» Зигмунда Фрейда. Архитектурный историзм предчувствует идеологическую борьбу с аскезой Сецессиона. Распускается пышным цветом антисемитизм: вину за голод и нищету в провинциях возлагают на евреев, начались погромы. По всей стране как грибы после дождя появляются кружки анархистов и коммунистов. Террористические группы готовят покушение на императора и «Рудла», как они пренебрежительно называют кронпринца Рудольфа. Дарованные Венгрии при посредничестве императрицы Елизаветы привилегии вбили клин между кайзером и многочисленными народами его империи — и вот националисты уже вынашивают планы отделения (Верхняя Адрия и Балканы уже закипают, а на окраинах Венгрии бунтуют хорваты). Любая кровь им кажется лишь малой платой за свободу. В воздухе уже носится предчувствие конца, но марш Радецкого гремит помпезно, прославляя Австро-Венгрию, оглушая и кайзера, и его окружение, увлекая страну в пучину гражданских войн и просто войн…

Кажется, что в сегодняшней Вене почти ничего не осталось от блеска того города и от знаменитой венской атмосферы, сохранившейся теперь лишь в книгах австрийских классиков. Что всё исчезло бесследно. Но всё же, когда идешь по Вене сегодня, она подает тебе знаки. Вена — стоит только завернуть за угол или просто оказаться в неурочное время на улице, например, рано утром или когда на город вдруг падает сырой ноябрьский туман, — показывает, что осталась такой же, как и сто, и двести, и триста лет тому назад. Что никуда не исчезли ни люди, жившие тут, ни реки, протекавшие через городской центр и определявшие его жизнь своими наводнениями, ни бесконечные мельницы, ни холмы, почти подчистую срытые в двадцатом веке.

Ноябрьский влажный туман накрывает город и выключает современность. И город, пока над ним властвует темнота, становится мрачно-сказочным — не лубочным и китчевым, для туристов и любителей Рождества, а подлинным. Туман клубится влажными облаками, оседая каплями на стенах домов и на щеках, в призрачном свете фонарей видно, что он движется медленно, будто огромный живой зверь. Почему-то город не узнать в это утро. Но кто не бродил по Вене в такие часы, теряясь в тумане, совсем не знает города.

^{В венских дворах-колодцах часто приходится задирать голову}

^{Вотивкирхе — неоготический храм в районе Альзергрунд}

_{Построена как церковь обета на месте покушения на молодого императора Франца Иосифа в 1853 году. И действительно, он прожил долгих 86 лет, пережив жену и сына.}

Потому что в этот час вдруг зажигаются те окна, что обычно темны. Они мерцают где-то вдалеке, сливаясь с рассеянным светом фонарей. Люди другие. Их намного больше обычного, и ты гадаешь, в чем тут дело: в том, что приближается Адвент, или в том, что сегодня царит густой туман. Идут навстречу люди, со странными лицами, элегантно одетые, застегнутые на все пуговицы — как тут не носят давно, они смотрят сквозь тебя, словно ты случайно попала в их Вену. Они заполняют булочные, они тихо выворачивают из-за угла, и ты стараешься заглянуть в призрачные глаза из прошлого и понимаешь: нет-нет, в обычное утро таких тут точно не бывает.

В обычное утро никогда не горят окна вон в том старинном доме, они вообще никогда не бывают освещены, как будто там давно никто не живет, а сегодня там мягкий круг света от торшера на потолке с лепниной, нездешний свет, не этого века.

В обычное утро в кафе почти никого нет, а сегодня чопорные мужчины с негнущимися спинами и по старинной моде постриженными затылками завтракают так, словно они приходят сюда каждое утро. В обычное утро видны мемориальные таблички: здесь жил композитор X., здесь умер писатель У., а сегодня они исчезли, будто бы и композитор, и писатель всё еще живут тут и это они зажгли свечу в темной комнате. Ведь это свеча горит там, правда?

Обычным утром и башня Ратуши, и шпили Вотивкирхе освещены огнями. А сегодня они темны — их съел зимний туман, словно их и не было. Словно Вена опрокинулась во времени на пару сотен лет назад, когда никакой Ратуши и никакой Вотивкирхе не было и в помине.

Вот в такое-то утро и нужно затихнуть, чтоб тебя не отвлекало собственное дыхание, чтоб не мешал ток твоей крови, и слушать Вену, стараясь уловить ее затихшие голоса, нужно всматриваться в клубящуюся мглу, силясь рассмотреть силуэты и очертания, легенды и истории, которые ушли в прошлое и которые оживают под лапами огромного медлительного зверя — настоящего осеннего венского тумана.

Но, по правде-то, для современного туриста Вена — довольно скучный город, если говорить о ландшафте. Ни крутых холмов на одном из берегов Дуная, как в Будапеште, ни реки, извивающейся по центру, как пражская Влтава, ни скал с замками на вершине, как в Братиславе или Зальцбурге. Даже вездесущих австрийских гор поблизости нет: они не нависают над городом, как в Инсбруке, не служат городу кулисой и не превращают его в театральную декорацию.

Правда, когда идешь по Вене, кажется, что и холмы здесь есть, и вода, и даже морской бриз угадывается в порывах венского фёна — ветра, дующего с Альп и приносящего в город бури и внезапное тепло, мигрени и тревогу. За каждым поворотом кажется, что вот-вот откроются просторы и ты окажешься на холме, с которого как на ладони виден весь город и где-то на горизонте Венский лес… Это, словно тайнопись на старой бумаге, проступает прошлое города и его прежняя топография.

Если рассматривать старые карты Вены, те, что печатались еще до девятнадцатого века, то видно, что это город-цветок. С высоты птичьего полета Вена была похожа на георгин с острыми лепестками. Острые лепестки — это бастионы, опоясывающие город еще со времен Средневековья. А если бы удалось оказаться на секунду в той, старой Вене, от которой сегодня осталось гораздо меньше, чем кажется, то видно было бы, что она вся — вода, холмы и простор.

^{Иоганн Якоб Маринони. «План Вены с пригородами и укреплениями Линиенвалль». Гравюра на меди. 1706. Венский городской и государственный архив, Картографическая коллекция}

Весь Старый город был окружен холмами-бастионами, рвами, огромными насыпями-гласисами, тянущимися до пригородов, холмистыми, похожими на многоярусный торт. С бастионов видны все деревушки и летние дворянские резиденции на холмах и небольших взгорьях, кладбища и дороги, то петляющие вверх, то спускающиеся в долину. Всюду — бесконечные ручьи, реки и каналы. Воды и мостов так много, что становится понятно, отчего слова «Вена» и «Венеция» похожи.

Нырнуть в этот город, впрочем, можно даже сейчас, рассматривая фотографии цвета сепии легендарного венского фотографа Августа Штауды. Он в конце девятнадцатого века запечатлел ту Вену, которую собирались сносить и перестраивать: все эти южные дворики, холмы, покрытые виноградниками, величественные здания эпохи Ренессанса с уникальными фресками, госпитали, построенные как дворцы, бесчисленные театры и городские рынки, мельницы, речки и речушки, огромный Дунайский канал прямо в центре города, там, где сейчас — рельсы трамвая. По каналу ходят корабли и плывут груженные рыбой лодки, они швартуются там, где сегодня выходы из метро на Шведенплац.

Еще можно пойти поискать места, где сохранилась та, старая Вена. Поэтому мы выходим из метро на станции «Шоттенринг» или доезжаем на трамвае до Бургтеатра. Лучше рано утром или тогда, когда на город спускаются сумерки и где-то за холмами, окружающими город, догорает закат.

В кафе «Ландтманн» заняли свои столики завсегдатаи, закончившие работу, окна Бургтеатра освещены тысячами ламп, в парке у Ратхауса, венской ратуши, зажигаются вечерние фонари, но нам нужно мимо кафе, туда, где на Ринге прячется крошечный древний квартал на остатках бастиона Mölkerbastei (Мёлькербастай). Нужно подняться наверх по пологой тропе или по лестнице — и очутиться в Вене восемнадцатого века.

Как только попадаешь сюда, сразу накрывает тишина и кажется, будто оказываешься в другом измерении. Это очень венский феномен — такие провалы во времени. Фрагмент Мёлькербастай — два переулка и несколько домов — чудом уцелели во время постройки венского Ринга: жителям домов на бастионах предлагали продать их городу, а они отказались. Цена не устроила. Поэтому эту часть города сносить не стали.

^{«Лестница попрошаек», или Bettlerstiege. Фото Августа Штауды. 1904.Музей Вены}

_{Венский фотограф Август Штауда в конце девятнадцатого века успел снять Вену, которую собирались сносить и перестраивать.}

^{Дома на Мёлькербастай}

^{«Променад перед Бургбастай». Репродукция акварели Лоренца Янши. Около 1800 года}

Когда-то такие бастионы опоясывали плотным кольцом весь центр. Отсюда были видны пригороды — нынешние районы за Рингом: поля и виноградники вдали и разделявшие центр и пригороды гласисы. Гласисы — пологие насыпи, часть древних оборонительных укреплений — до полной перестройки центра были одной из городских проблем. Весной, когда таял снег и земля превращалась в жидкую кашу, их развозило так, что невозможно было проехать. В архивах есть старые карикатуры: в грязи перед венскими крепостными стенами тонут кареты венской знати. Летом и осенью на гласисах устанавливали палатки с лимонадом и мороженым, и они превращались в променад для горожан.

Сначала бастионы использовали для обороны города и проход туда был разрешен только военным, но в восемнадцатом веке их открыли для публики и разрешили застраивать. Дома и улицы на крепостных валах быстро вошли в моду: первыми жителями кварталов на бастионах стали приближенные ко двору. Жить тут было и удобно, и престижно. Да и вся светская жизнь проходила на бастионах, где знатные венцы выгуливали наряды и завязывали знакомства.

Прямо тут, на уцелевшем фрагменте Мёлькербастай, построили два небольших дома. Здесь жили композитор Антонио Сальери и придворный математик, топограф и астроном Иоганн Маринони. Итальянца Маринони сейчас совершенно забыли, а в эпоху императрицы Марии Терезии это была фигура легендарная — он сделал один из первых и самых подробных планов Вены, обучал астрономии молодую императрицу, вел переписку с Лейбницем и Эйлером. Его дом был хорошо известен в тогдашнем городе: тут он читал лекции офицерам первой в империи Военно-инженерной школы. А когда астроном задумал построить на крыше дома частную обсерваторию, первую в Вене, то его поддержал император Карл Шестой. На бастионах было запрещено надстраивать дома, поэтому император дал Маринони личное разрешение и денег из государственной казны. Инструменты Маринони изготовил сам и сделал в обсерватории отопление: на нижнем из двух этажей стояли жаровни, в которых зимой постоянно горел огонь. Об астрономических наблюдениях Маринони знали все горожане: он описывал свои открытия, печатал тексты на небольших листовках и раздавал их на улицах. Говорят, в его обсерватории хранились ценные научные манускрипты, но после его смерти они пропали. А инструменты Маринони Мария Терезия подарила Венскому университету.

Прямо на углу квартала на бастионе сегодня — Pasqualatihaus, дом Паскуалати. Он приземистой башней высится над венским Рингом, и кажется, что с его крыши виден весь город, а с последнего этажа можно наблюдать за звездами. И это не удивительно: лейб-медик Марии Терезии, барон Иоганн фон Паскуалати построил большой дом как раз на месте дома математика и астронома Маринони. И дух легендарной барочной обсерватории всё еще здесь.

Паскуалатихаус, кстати, и сам по себе — место знаковое: здесь Бетховен написал «Фиделио», Пятую симфонию и «К Элизе». Сейчас сюда можно зайти в музей-квартиру композитора. Но больше, чем экспозиция музея, интересен сам дом: с узкими лестницами, древним декроттуаром — скобой для очистки обуви от грязи и снега, с дверями, углы которых от времени скруглялись. Если повезет, то на лестнице будет пусто, и тогда можно почувствовать, что времена Маринони, лейб-медика императрицы, и Бетховена никуда не ушли — дом поймал их в свои тесные переходы и лестничные пролеты эпохи барокко.

^{Паскуалатихаус или «Дом Бетховена». Почтовая открытка. 1925. Музей Вены}

_{Знаковое место, где Бетховен написал «Фиделио», Пятую симфонию и «К Элизе».}

А вот дальше начинается наваждение. Всё вдруг оказывается не таким, как кажется. Рядом с домом Паскуалати есть Dreimäderlhaus, или «Дом трех девиц», как его неофициально называют в Вене.

В венской современной мифологии название «Дом трех девиц» должно напоминать о Франце Шуберте. Который будто бы крутил романы одновременно с тремя дочерьми стекольщика Франца Чёлля, жившего в этом доме. На самом деле никаких девиц не было, как и романов Шуберта. Даже стекольщика не было. Просто в 1912 году в Вене опубликовали фантазийную биографию Шуберта, которую написал некий Рудольф Барч. Барч щедрой рукой смешал реальность и всевозможные легенды о композиторе. И семья, живущая на Мёлькербастай, и приключения Шуберта были им полностью выдуманы. Но выдуманы так хорошо, что роман стал бестселлером, по его мотивам написали оперетту «Дом трех девиц», а Шуберт в памяти жителей города навеки оказался связан с этим бастионом.

^{«Дом трех девиц», или Dreimäderlhaus}

_{Название связано с легендой о композиторе Франце Шуберте, у которого якобы был роман с тремя сестрами, жившими в этом доме. Легенда возникла после публикации романа-мистификации Рудольфа Барча, а дом никак не связан с композитором.}

Прямо под домом с вымышленной историей — настоящая история Вены, которая, как шкатулка с секретом, с двойным дном. Из дома по соседству с «Домом трех девиц» можно спуститься в подземную, «нижнюю» Вену. Из его подвала прорыт туннель, соединенный с системой подземных ходов. Для Вены восемнадцатого века это было обыденностью, о которой знали все, — ведь под многими бастионами раньше были подземные этажи. Весь Старый город пророс глубоко вниз ходами и туннелями, соединенными друг с другом, под ним до сих пор незаметно существует невидимый город-двойник, где почти каждый дом уходит в глубь на несколько этажей.

Так строили в годы, когда Вене угрожала турецкая осада. В случае нападения у каждого горожанина должна была быть возможность быстро добраться до собора святого Стефана, чтобы закрыться в нем и стоять до последнего. Подземные бассейны и конюшни, винные погреба и хранилища для льда, часовни и театры, склепы и катакомбы — кажется, что внизу Вены гораздо больше, чем на поверхности земли. Может, поэтому мрачновато-абсурдный характер этого города и венская хтонь всесильны и вечны и, может, поэтому любовь к страшному и странное отношение к смерти не могут истребить ни войны, ни революции, ни наплыв мигрантов. Венское всегда прорвется изнутри, с минус пятого этажа, где оно надежно спрятано — до поры до времени.

Подвалы Хофбурга

Я люблю приходить сюда, когда закрывается Национальная библиотека и туристы постепенно исчезают из старинных мощеных дворов между церковью святого Августина — Августинеркирхе и Испанской школой верховой езды. На Йозефсплац, одну из старых площадей, к которой, словно к скале ласточкино гнездо, лепится императорская резиденция Хофбург.

Габсбурги строили свой городской дворец крепостью-обманкой: их «домашняя» церковь Августинеркирхе так встроена в дворцовый ансамбль, что вход в нее сразу и не найдешь, он сливается со зданием Хофбурга. «Государство — это я» Людовика Четырнадцатого превращается тут в габсбургское «Церковь — это мы». Еще больше сюрреализма крыльям Хофбурга на Йозефсплац добавляет то, что ровно напротив Августинеркирхе — такой же неприметный вход в бывший Redoutensaal, Редутный зал. Бальные помещения, где в барочные времена проводились разнузданные маскарады и причудливые театрализованные турниры, где рыцари в масках турок и христиан бились за бутафорскую победу.

^{Вид на дворцовый комплекс Хофбург — резиденцию австрийских Габсбургов}

^{Иоганн Бернхард Фишер фон Эрлах. Похороны императора Иосифа I в Августинеркирхе. Гравюра. 1711}

^{Дворец Хофбург — скромный габсбургский ответ Лувру и Версалю}

^{На вывеске написано Künstlerstiege, «Вход для артистов и художников» в Хофбурге}

_{Такие же указатели обозначали входы для прачек, охраны и прочей императорской обслуги.}

Хофбург пронизан внутренними дворами, и можно часами ходить по тайным коридорам, чтобы потом неожиданно выйти куда угодно — на площадь Героев или к оранжерее Пальменхаус, что у Альбертины. В этих дворах — ребристые стены придворных капелл, прячущихся где-то внутри, а если поднять голову — на окнах сушатся полотенца.

Это еще одна тайна бывшей императорской резиденции. В Хофбурге есть квартиры, обычные жилые квартиры. Их больше пятидесяти, от крошечных в 30 квадратных метров до огромных в 200 квадратов — где-то наверху, почти под крышей. Они принадлежат городу и их сдают. В некоторых живут пенсионеры, работавшие в Хофбурге всю жизнь и не имеющие возможности жить где-то еще. И пара бывших австрийских политиков.

В одной из квартир жила, к примеру, вдова композитора Готфрида фон Айнема. Говорят, это была мечта композитора — жить в Хофбурге словно кайзер. Трудноосуществимая, надо сказать. Фон Айнем пообещал своей последней жене, очень энергичной женщине, что бросит пить, если они переселятся в императорский дворец. А пил он много. Поэтому она решила поймать его на слове и принялась за дело. Попросила о помощи тогдашнего министра науки Бузека, а в обмен на услугу обещала подарить Национальной библиотеке весь архив супруга. Министр очень впечатлился обещанием фон Айнема не пить и поэтому сделал всё, чтоб композитор в Хофбурге квартиру получил. Ну а потом, после новоселья, жена композитора пригласила супружескую чету Бузек в гости. Дверь гостям открыл сам Готфрид фон Айнем: он был настолько пьян, что даже не узнал старинных знакомых…

Пока идешь по центру вокруг Хофбурга, чувствуешь венский сюрреализм: на Кайзергруфт, Императорском склепе, какой-то шутник отломил букву G, и вместо Kaisergruft получилось макабрическое «Kaiser ruft» («Император зовет»); на Михаэлерплац кругами на тяжелых, похожих на копыта роликах ездит женщина и играет на скрипке; мимо памятника Иосифу Второму куда-то в сторону Августинеркирхе идет толстенькая седая старушка с воздушным шариком в руке, а на футболке у нее на немецком значится крупно «Греческая богиня».

Когда только-только приезжаешь в Вену и знакомишься с городом по-настоящему, не как турист, Хофбург кажется очень маленьким. Совершенно крошечным по сравнению с императорскими резиденциями французских, испанских или российских самодержцев. Даже удивительно, что Леопольд Первый — тот самый, чье уродство и чей безобразный подбородок стали иллюстрацией гибельности кровосмесительных браков Габсбургов, — во всем соперничал с Людовиком Четырнадцатым.

^{Фигура Леопольда Первого на Чумной колонне, построенной после эпидемии в 1693 году}

_{Леопольд Первый Габсбург — австрийский император, при котором был построен дворец Шёнбрунн и Вену опустошила чума.}

^{Хофбург кажется очень маленьким по сравнению с императорскими резиденциями французских, испанских или российских самодержцев}

^{Шёнбрунн — летняя резиденция Габсбургов, образец австрийского барокко}

^{Вид из арки на площадь Михаэлерплац}

И в градостроительстве тоже. Wie, bitte? Что, простите? Вот этот лоскутный полудворец-полукрепость — австрийский ответ Лувру и Версалю?

Почти каждый из Габсбургов пристраивал к тому Хофбургу, который ему достался от предшественников, свое, новое крыло. Чтобы не жить в покоях тех, что правили до него. Поэтому резиденция производит странное впечатление — то ли крепость в большом городе, то ли напоминающий больницу архитектурный комплекс.

А потом вдруг узнаешь, что Хофбург не так прост, как кажется. И под землей — еще один дворец. Возможно, даже более просторный и протяженный, чем дворец на поверхности.

Под городской резиденцией Габсбургов — километры туннелей, переходов, винные подвалы и огромные ледники. Спускаясь в подземные хранилища, сотрудники Австрийской национальной библиотеки стараются идти по заданному маршруту, никуда не сворачивая. Потому что справа и слева в темноту уходят бесконечные коридоры. Куда они ведут, никто не знает, ни одного внятного плана подземелий городской императорской резиденции не осталось, всё уничтожили во время Гражданской войны в начале двадцатого века, а масштабных исследований подземного города под Хофбургом никогда не проводили.

Подземелья не только пронизывают землю под зданиями дворцового комплекса, но и простираются дальше. Под всеми площадями, улицами, скверами и дворами венского Старого города — этажи подземелий. И даже по пути от Хофбурга к зданию Венской оперы и Бургтеатру лежит множество подземных помещений и подземных дворов.

Прямо отсюда, с Йозефсплац, где за тобой с постамента следит император Иосиф Второй, несчастливый сын Марии-Терезии, а где-то вверху, на крыше над входом в Национальную библиотеку, катят огромные шары титаны, можно начать путь в венский подземный мир.

Чтобы попасть туда, можно зайти, например, в венский Институт реставрации, рядом с Августинеркирхе. Сначала нужно идти по широченным лестницам, ступени которых, кажется, сделаны для коротконогих великанов. Хофбург словно дышит, и кажется, что он живой. «Иногда вечером тут бывает не по себе, — говорит К., реставратор института. — Если я засиживаюсь на работе и иду пустыми коридорами, кажется, что тут кто-то есть». А если спуститься совсем вниз, под землю, в закрытые хранилища института, то окажешься в подземной системе Хофбурга.

Хранилища тут заглублены более чем на 14 метров и занимают несколько подземных этажей. Прямо отсюда, рассказывает К., можно по длинному туннелю под всем венским центром дойти до здания библиотеки на Хельденплац, прямо у Ринга. Это фактически половина центра и, наверное, больше километра разветвленных подземных коридоров.

Историки, занимающиеся изучением Хофбурга, считают, что уже при Бабенбергах, династии, правившей до Габсбургов, под замком на этом месте были глубокие подвалы. Недавно при раскопках в районе Швейцарского тракта нашли остатки прежнего, древнего замка, который существовал до 1235 года. И он был выстроен точно так же, как и сегодняшний Хофбург, — под землей и на земле. Вена не дает самовольничать, она сама, а вовсе не люди, определяет, что и как будет строиться на ее территории. У Бабенбергов, как позже и у Габсбургов, подвалы служили для хранения запасов провианта, для подсобных помещений вроде кухонь и прачечных, для хранения оружия на случай осады. И для непременных цистерн, чтобы собирать и хранить воду и так пережить любую напасть. Из подземных помещений куда-то в леса и поля, окружавшие тогдашний город, уходили ходы, по которым можно было вырваться из осажденной крепости.

Потом пришли Габсбурги, расширили Хофбург, и каждый раз, когда они возводили новое крыло, у него появлялся подземный «двойник».

Огромные подземные залы под сегодняшним Хофбургом построили главным образом во время турецких осад Вены. Они такие большие, что в каждом спокойно можно было бы разместить по небольшому вокзалу. Около пятисот квадратных метров, десять метров в высоту. Исследователи считают, что под дворцовым комплексом прячутся до трех этажей таких залов.

^{Подземелья Хофбурга. Фото Lukas Arnold}

На самом верхнем, у поверхности, этаже при Габсбургах располагались хозяйственные помещения, обеспечивавшие работу всего дворцового комплекса. Тут находилось несколько огромных кухонь, которые обслуживали тысячи работников Хофбурга и солдат, охранявших жилье королей и императоров, котельные, гладильные цеха и прачечные, а еще залы, где сушили белье. На минус втором этаже хранили запасы всего, что могло понадобиться во дворце, — от угля и дров до продуктов и вина. А на минус третьем этаже, в самом низу, располагались знаменитые туннели для спешной эвакуации.

Первые упоминания о винных погребах дворца приходятся на время правления Рудольфа Четвертого Габсбурга, прозванного Основателем, — на четырнадцатый век. Леопольд Первый в шестнадцатом веке расширил винные погреба Рудольфа. При нем здесь устроили склады оружия и амуниции, чтобы сражаться с турками. А после того как опасность турецкого нашествия отступила, здесь снова оказалось вино.

В винных подвалах установили бесконечные стеллажи для бутылок и огромные деревянные винные бочки. Они украшены резными гербами, орлами и покоятся на деревянных львах. Одна бочка, как считается, вмещала тысячу ведер вина — примерно 56 тысяч литров. При Франце Иосифе установили и инновационную винную цистерну на 67 тысяч литров вина — из бетона. Она сохранилась до наших времен — огромная, выложенная изразцами, украшенная императорской короной. В ней хранили специальное вино для обслуги, так называемое Mischwein. «Мишвайн» — это вино из смеси разнообразных дешевых вин и того, что оставалось после императорских банкетов. У этого вина долгая история. Сколько себя помнит Хофбург, столько же в его подвалах хранилось вино для тех, кто его обслуживает. По внутреннему распорядку каждому из обслуги полагалось до четырех литров вина в день. Вместо воды, качество которой тогда было очень и очень сомнительным.

Вино же для императорского стола хранилось в особом подвале. За него лично отвечал смотритель винного погреба — только у него были ключи от погреба с императорскими винными раритетами. Имелось и особое отделение, которое называли «подвалом иностранцев», — тут хранились элитные заграничные вина из Бургундии, Бордо, с виноградников Рейна и Мозеля.

^{В бетонной винной цистерне на 67 тысяч литров вина в Хофбурге хранили так называемый мишвайн — вино для императорской обслуги, изготовленное из смеси дешевых сортов винограда}

^{Деталь интерьера внутренних помещений Хофбурга: герб императора Франца Иосифа}

В лучшие времена в винном погребе императоров хранилось до двух миллионов литров вина. Но всё закончилось после Первой мировой. Денег в казне не стало, и элитное вино было решено продать. Так, например, 600 тысяч литров отборного токайского были проданы некоему берлинскому виноторговцу. А остальные бутылки ушли с молотка, чтобы заработать денег для фонда инвалидов фронта.

Сегодня на месте верхних этажей винного подвала Габсбургов — столовая Канцлерамта, администрации австрийского канцлера. Она долго была закрыта для публики, туда могли попасть лишь чиновники, но несколько лет назад стали пускать и посетителей с улицы. Правда, нужно знать, где она находится: в переулочке, ведущем от Михаэлерплац слева от Хофбурга. Сразу при входе — огромная винная дубовая бочка из тех самых габсбургских винных подвалов, исчезнувших и превратившихся в миф. У двери — меню на всю неделю, как это принято в венских производственных столовых, на двери — предупреждение: посторонних тут обслуживают лишь во второй половине дня, после того как сотрудники администрации канцлера пообедают.

Клубок подземных ходов

В ресторанчик на Вайбурггассе, в двух шагах от древней Францисканеркирхе (церкви святого Иеронима, она же церковь францисканцев), я люблю приходить не только поесть запеченные на гриле свиные ребрышки, венский специалитет лета и осени. Каждый поход сюда — это своеобразный аттракцион. Сначала нужно опознать двери самого кабачка, их сразу не заметишь. Потом войти и завернуть к крутой лестнице вниз. Нырнуть на минус первый этаж. Тут пока ничего примечательного: какие-то скучноватые ресторанные залы и туалеты для посетителей. А вот еще одна лестница, круто уходящая вниз, ведет в настоящее подземелье. Сводчатые кирпичные потолки, свет ламп и свечей и простые деревянные столы, как в хойригерах — винных погребках, где пьют молодое вино, или бушеншанках — винных ресторанчиках на природе.

Пока несут венский гшпритцер — белое вино, сбрызнутое минеральной водой, — можно осмотреться. Здесь всегда полно народу: местных, туристов, каких-то китайских групп. Они громко разговаривают, смеются, едят и пьют, и им совсем не до того, чтобы осматриваться. Иначе они могли бы понять, что здесь — часть тайного города, подземной Вены.

^{Вид на колокольню Михаэлеркирхе в Старом городе}

В конце узкого, вытянутого зала — импровизированный камин. Если присмотреться, видно, что это просто декорация, обманка. Что каминная решетка прикрывает замурованный проем в стене. За ним — подземный ход. Я люблю сидеть тут и гадать, куда может вести этот замаскированный туннель. В саму Францисканеркирхе? Здесь рядом когда-то было несколько монастырей — потом разогнанных, расформированных. Может быть, туда? Или куда-то на соседнюю улочку — там, в одном из домов, умер Моцарт, успев до этого написать «Волшебную флейту» и «Реквием». И будоражат мысли о том, что там, за тонкой кладкой, этот подземный ход, возможно, не перекрыт и по нему до сих пор можно куда-то добраться в таинственном подземном городе…

Тема венских подземных ходов такая же вечная и живучая, как и очарованность венцев смертью и любым макабром. Австрийские историки исследовали ее еще в середине девятнадцатого века. Так, Георг Караян писал о том, что совершенно точно задокументировано с тринадцатого века существование нескольких ходов из Хофбурга, по которым правители могли бежать в случае любых народных волнений. И они этой возможностью пользовались. Например, император Фридрих Третий в 1462 году, преследуемый разъяренными венцами, именно подземными туннелями бежал из города, спасая себе жизнь.

Но самая живучая до сих пор городская легенда — о гигантском туннеле, ведущем из Хофбурга в Шёнбрунн. По нему императоры будто бы могли бежать из города в случае бунта или революции. И не просто бежать, а ехать с комфортом, в каретах, запряженных четверкой лошадей. Но, скорее всего, никакого туннеля нет. По крайней мере, исследователи-энтузиасты его не нашли. Но, напомню, масштабных исследований венских подземелий, с привлечением ученых и экспертов, еще никогда не проводилось.

Подземный город, по которому можно было спокойно пройти из конца в конец Вены, не поднимаясь на поверхность, существовал практически до середины двадцатого века. Под землей отсиживались те, кого искала полиция, здесь жили бездомные, в войну в подземных залах и туннелях прятались от воздушных налетов. Казалось, что так будет всегда. Но в 1952 году в новом городском уставе неожиданно появились параграфы о том, что каждый домовладелец теперь обязан замуровать или закрыть железными дверями свой вход в общую систему подземелий. Так что теперь подземную Вену не пройти насквозь, где-нибудь да наткнешься на закрытую дверь.

Если идти по помпезной торговой улице Кольмаркт к Хофбургу и Михаэлерплац, то застроенная барочными домами Валльнерштрассе окажется по правую руку. У дома номер три по этой улице такой неприметный и скучный фасад, что удивляешься — ведь его построили лучшие архитекторы венского барокко по заказу Франца Стефана Лотарингского, мужа императрицы Марии Терезии. Вена была тесной, и пышного барокко с просторными площадями и огромными дворцовыми парками, как в Риме, здесь не сложилось. Зато у каждого дворца в Вене — глубокие подземные этажи. У этого тоже есть свой секрет: огромные подвалы и ходы к Хофбургу, чтобы можно было попасть в покои Марии Терезии, не привлекая ничьего внимания.

У дома номер три есть и официальное название, но венцы последние три века называют его Кайзерхаус — из-за того, что тут была личная резиденция Франца Стефана. В Хофбурге ему было неуютно под строгим взглядом ревнивой жены-императрицы, да и жесткий габсбургский придворный этикет и распорядок дня был не по нему — поэтому свободолюбивый француз перебрался сюда.

Тут он работал, устраивал приемы, свидания, встречался с нужными людьми и с теми, кому вход в императорский Хофбург был запрещен. Франц Стефан заключил в этом доме бесчисленное количество договоров и провел десятки переговоров государственной важности. Именно благодаря его финансовому гению Марии Терезии удалось финансировать все свои реформы и войны. Дом превратился в тайную арену императорской дипломатии, секретных переговоров и неофициальных встреч.

Видимо, прямо отсюда можно было выехать по подземным туннелям куда-то за город, потому что в одном из подвалов Франца Стефана историки обнаружили подземные стойла на 12 лошадей. Прямо с поилками. Когда-то здесь был и пандус, чтобы выезжать на улицу, но лет тридцать назад его разобрали.

^{Вид на Музей истории искусств с того места, где когда-то были венские гласисы}

^{Михаэлерхаус на Кольмаркте}

_{Дом, где жили либреттист Метастазио и композитор Йозеф Гайдн.}

Построить под землей многоэтажные лабиринты оказалось просто: дворец Франца Стефана построили на месте дома пятнадцатого века, под которым, как это водится в Вене, было несколько минусовых ярусов. В просторных подвалах Франца Стефана нашла себе место всяческая «запрещенка»: тайные казино, тайные собрания запрещенных Марией Терезией масонов, не одобряемая ею алхимия. Ну и лотарингцы бывали тут в гостях. Как говорят историки, в Кайзерхаусе собирался своеобразный лотарингский анклав.

В алхимической лаборатории — на самом нижнем минус-этаже — Франц Стефан проводил эксперименты по созданию золота. Правда, его лаборатории настолько глубоко упрятаны под землю, что до них почти невозможно добраться, — входы и выходы исследователи находят только по старым схемам и планам дома, которые хранятся в архивах. Всё происходящее в запретных лабораториях было тайной, в них пускали только посвященных.

Здесь был настоящий барочный НИИ: математики императора искали электричество, инженеры испытывали водяные насосы и машины, которые приводились в движение водой, а алхимики проводили опыты по созданию гомункулов.

Неизвестно, как был устроен быт в Кайзерхаусе и как ученые императора находили нужные помещения в запутанных подземных лабиринтах. У них были специальные проводники? Ученые жили где-то в доме, прямо на подземных этажах? Как удавалось сохранить в тайне работу лабораторий и пути к ним? Как бы то ни было, венцы прошлых веков очень спокойно относились к существованию подземного города-двойника и знали его довольно неплохо.

Османские туннели

Турецкие осады Вены оставили на теле города глубокие следы.

И они зачастую осложняют жизнь современным венцам.

Турецкая осада Вены 1683 года вошла в историю — и не только потому, что великому визирю Кара Мустафе не удалось взять город. Эта война стала уникальной войной саперов и подземных ходов.

В тот год турки выдвинулись к Вене, захватив с собой не только оружие и провиант, но и пять тысяч минеров. Они знали, что город хорошо укреплен, поэтому первым делом стали рыть подземные туннели. Под землей турки собирались дойти до самого Хофбурга — заложить в туннелях взрывчатку и взорвать все бастионы, укрепления и «центры принятия решений».

^{Скульптура скачущего турка на фасаде}

_{Дом на улице Тифер Грабен напоминает о турецких осадах Вены.}

^{Памятник императрице Марии Терезии на площади ее же имени}

_{Мария Терезия — дочь императора Карла Шестого, взошедшая на престол из-за отсутствия наследников мужского пола. Самая любимая представительница рода Габсбургов в Австрии. Царствование Марии Терезии — время Просвещения и активных реформ.}

Если встать между Музеем естественной истории и Музеем истории искусств, зданиями-близнецами на Ринге, то где-то под ногами, очень глубоко, под венскими подвалами кроется то, что осталось от турецких туннелей семнадцатого века: огромная, сложносочиненная сеть ходов, переходов, ответвлений и подземных улиц шириной от двух до трех метров и высотой до четырех. Такая же подземная паутина — там, где проходит трамвай между Карлсплац и новым зданием Технического университета. Турецкие туннели идут параллельно с теми, что практически одновременно с осаждающими рыли защитники города. Их «эвакуационные» туннели вели из центра в окрестности города.

Похожая история и во многих других районах вокруг венского центра — вся земля на десятки метров вглубь пронизана подземными ходами. Правда, некоторые из них частично обрушились: всё-таки турки строили не на века, а какие-то позже и вовсе были замурованы.

Некоторые из османских туннелей, впрочем, сохранились. Например, легендарный ход, который вел из Шпиттельберга к Хофбургу. Говорят, он уцелел только потому, что австрийские императоры хотели беспрепятственно попадать в бордели веселого квартала. Правда это или нет, мы никогда не узнаем. Но то, что император Иосиф Второй был завсегдатаем здешних веселых домов, — это точно. Рядом с кабачком Witwe Bolte («Вдова Больте») — отсылка к рифмованной повести Вильгельма Буша о Максе и Морице — до сих пор над входом красуется надпись: «Durch dieses Tor im Bogen ist Kaiser Joseph II. geflogen. Im Jahr 1778» («Через эти ворота вылетел кайзер Иосиф Второй. В 1778 году»). Это напоминание о нашумевшем инциденте, когда императора, наведавшегося в Шпиттельберг инкогнито, вытолкали из борделя вышибалы за непристойное поведение.

^{Кабачок «Вдова Больте», откуда кайзера Иосифа Второго в 1778 году за непристойное поведение вытолкали вышибалы}

В ресторанчике по адресу Бурггассе, 19 нужно спуститься в подвал — и оказаться в огромном туннеле, облицованном камнем. Сегодня пройти по нему можно всего несколько метров, но завсегдатаи ресторанчика рассказывали историку Габриэле Лукас, что до масштабного ремонта 1989 года по проходу действительно можно было добраться до самого Хофбурга.

Следы подземного города можно найти, если зайти в здание старой императорской аптеки на Райтшульгассе, 2. Сейчас в этом помещении располагается магазинчик, но старинная аптечная вывеска всё же сохранилась.

Старая императорская аптека в Хофбурге — настоящая сокровищница для историков. Измены и наследственные заболевания, диеты и зависимости — архивные книги аптеки и рецепты до сих пор хранят летопись тайной жизни Габсбургов. Сисси мучилась от голодных отеков, от депрессий вводила кокаин внутривенно, лечилась от ревматизма, ишиаса и гонореи, которой заразилась не от Франца Иосифа; кронпринц Рудольф лечил свою гонорею кокаиновыми свечками, а Франц Фердинанд годами принимал от туберкулеза адскую смесь кокаина, кодеина, морфия и опиума — когда читаешь об этом, то отретушированные, глянцевые, до ослепительного блеска отполированные образы последних Габсбургов вдруг оживают, и они превращаются в обычных людей.

^{Старая императорская аптека в Хофбурге. Фото Бруно Рахштайна. Около 1935 года. Музей Вены}

Если спуститься на подвальный этаж помещения бывшей аптеки австрийских императоров, то можно увидеть закрытый сейчас подземный ход — аптека была соединена с Хофбургом, как и знаменитая кондитерская «Демель». Из «Демеля» Елизавете тайно приносили любимые ею десерты, а из аптеки — медикаменты от гонореи.

Прелестями и преимуществами «второй» Вены пользовались не только Габсбурги. Австрийское правительство двадцатого века тоже знало о подземном городе. Один из подземных ходов ведет из Хофбурга в Штифтсказерне — казарму на Штифтгассе, неподалеку от венского центра. Казарма была построена еще при Марии Терезии, а в 1944-м во внутреннем дворе построили огромную бетонную зенитную башню флактурм с бункером внизу, в той части казармы, что ближе к Сибенштернгассе.

^{Бетонная зенитная башня во дворе Штифтсказерне. Недатированная открытка из архива Окружного музея Нойбау}

Бункер — гигантский, вглубь уходят аж семь этажей. Они ведут к станции «второго метро» Вены. Собственно говоря, это тайный дублер рыжей венской ветки U3, куда попасть посторонним невозможно. Ветка идет от Хофбурга, прямо от Баллхаусплац — площади, где располагается резиденция австрийского правительства и президента, до Штифтсказерне. Говорят, что на случай каких-то серьезных ЧП у членов австрийского правительства есть инструкции. Они должны спуститься в свое секретное метро, тайно доехать до казармы, а оттуда уже правительственные вертолеты отвезут их под Зальцбург, в правительственный бункер в шахтах местечка Санкт-Иоганним-Понгау. Говорят также, что в правительстве проводятся регулярные тренинги по такой эвакуации.

Бункер под Зальцбургом построили в восьмидесятые годы двадцатого века, на излете холодной войны. Сюда иногда пускают журналистов, которые красочно рассказывают о бесконечных темных туннелях, по которым сотрудники центра безопасности и наблюдения за австрийским «куполом» ПВО с романтичным названием «Золотой шлем» ездят на велосипедах, об огромных тяжелых воротах, о пяти подземных этажах, напичканных серверами и сверхсекретными базами данных, о глубинных жилищах для членов правительства на случай атомной и любой другой войны. В общем, всё как в шпионском фильме — или в какой-нибудь главе из венской истории.

Может быть, из-за своих подземелий, а может быть, и нет, но Вена всегда была своеобразным центром мирового шпионажа. И она этим даже кичится. А мировое кино этот факт с удовольствием эксплуатирует. Вспомним шпионский фильм «Скорпион» 1973 года с Аленом Делоном и Бертом Ланкастером, где и ЦРУ, и Советы, и французский киллер… Ну и еще канонический «Третий человек»: там тоже разведка, контрабандисты и, конечно, подземная Вена, которая и убежище, и судьба.

Но если знать венскую историю, то оказывается, что во всем этом ничего нового. Вена всегда была такой. Например, во времена могущественного канцлера Кауница. Его резиденция когда-то располагалась в нынешнем Хофбурге, на Баллхаусплац, прямо там, где сегодня Бюро федерального канцлера. А неподалеку от города, на сегодняшней улице Реннвег в третьем районе, стоял его охотничий замок. Городская резиденция канцлера и его охотничий замок были соединены огромным подземным ходом, который частично сохранился до наших дней. Этот туннель, как и сам замок, были частью мощной шпионской сети Кауница. Говорили, что тогда шпионили чуть ли не за каждым.

^{Мартин ван Майтенс. «Портрет Венцеля Антона, князя Кауниц-Ритбергского». 1749–1750. Ратуша города Ахен, Германия}

_{Венцель Антон фон Кауниц — австрийский государственный канцлер (1753–1792), шеф австрийской политики при императрице Марии Терезии. Содействовал сближению Австрии с Францией и Россией, добился успешного для Австрии окончания Семилетней войны (1756–1763).}

При каждом европейском дворе у Кауница были свои шпионы, а все иностранцы, приезжавшие в страну, оказывались под постоянным наблюдением. Даже гостей самого канцлера прослушивали день и ночь. Так, в католической школе Сакре-Кёр, которая занимает помещения бывшего охотничьего замка канцлера, недавно обнаружили приспособление для прослушки: как оказалось, все этажи, от подвалов до чердаков, пронизывали металлические трубы со специальными механизмами. Работало всё это просто: внизу, в подвалах, сидели служащие канцлера и сутками слушали всё, о чем говорили гости Кауница.

Ну а о том, как в правительстве Марии Терезии перлюстрировали абсолютно все важные письма, уходившие из страны и направлявшиеся в страну, существует даже исторический анекдот. В каждом почтовом отделении страны имелись люди Кауница. Они просматривали письма всех иностранных дипломатов, копировали их и пересылали копии канцлеру в Вену. Однажды один из английских посланников по фамилии Кит случайно сам получил такую копию: кто-то из сотрудников канцлера по ошибке вложил ее вместе с оригиналом в конверт и отправил дальше. Возмущенный дипломат отправился с жалобой к Кауницу. На что тот невозмутимо ответил: «Что вы хотите, милый Кит? Люди пока неопытны. Ничего, скоро набьют руку…»

«Ловцы жира» и подземные крепости

Между Опернгассе и Карлсплац, прямо напротив кафе «Музеум», есть пятачок, засаженный травой. Мимо несутся машины, рядом стоят туристические автобусы. А тут — кроваво-красные с черным стенды с лицом Орсона Уэллса и надписями «Тур по фильму „Третий человек“». Здесь можно спуститься под землю и пройти тем же путем, что и герои голливудского фильма, снятого в Вене. Маршрут, конечно, щадящий и больше похож на чинную прогулку по венским музеям, чем на опасное приключение в бесконечных туннелях легендарной венской канализации.

Еще недавно канализационные туры были развлечением для смелых венцев — устраивались «дикие» туры, желающие пощекотать себе нервы гуляли с факелами в руках, пробираясь в самые труднодоступные и опасные переулки подземного города. Но теперь всё чинно, чтобы избежать несчастных случаев.

^{Афиша фильма «Третий человек» (The Third Man). 1949}

Когда-то в Вене римляне построили водопровод и канализацию. Пришедшие им на смену племена разрушили всё до основания и больше не вспоминали про гигиену. Как известно, долгое время в Вене (как, впрочем, и в других европейских городах) дела с отходами человеческой жизнедеятельности обстояли из рук вон плохо. В четырнадцатом веке, к примеру, сточные канавы были выведены прямо в Дунайский канал, в Альзерский ручей и ручей в районе Оттакринг и превратили воду вокруг города в смердящую клоаку.

Позже Вену снабдили выгребными ямами, построили специальные отводные каналы, но всё это не помогало: население города росло быстрее, чем его инфраструктура. В 1830 году наступил апокалипсис: 28 февраля лед на Дунае вздулся, река вышла из берегов и в считаные часы заполнила венские улицы. Несколько дней город стоял под водой, смешанной с нечистотами из выгребных ям и плохо работающих каналов. Когда вода ушла, пришла холера и долго неистовствовала в городе.

Осенью 1831 года, буквально по русской поговорке про мужика, который не перекрестится, пока не грянет гром, спешно начались работы по строительству приличной канализационной системы. Правда, уже в двадцатом веке австрийский писатель Томас Бернхард заметил меланхолично: «Туалетный вопрос в Австрии так и не решен». Но это уже лирика.

В реальности же во второй половине девятнадцатого века под Веной ко всем прочим подземельям прибавились темные лабиринты в подземельях канализации. В которых началась своя причудливая жизнь.

Люди прибывали в город со всех концов империи, чтобы хоть что-то заработать, но нормальной работы, как и жилья, на всех не хватало. Каждый устраивался как мог.

Те, кому спального места наверху не доставалось, отправлялись в венский тартар. Достаточно было сдвинуть крышку канализационного люка — и ты дома. Поэтому в девятнадцатом и начале двадцатого века под городом жили тысячи людей. Многие так приживались под землей, что не только спали тут, но и находили заработок. Особой кастой венских обитателей канализации были Strottern — штроттеры, «голодранцы» — бездомные, исследовавшие отбросы в поисках чего-нибудь, что можно продать. Штроттеры практически не видели белого света и жили только внизу. Они привыкали к вечной темноте и учились видеть в ней так же хорошо, как и при свете.

Термин штроттеры — типично венский, потому что связан с прижившимся в венском диалекте старым немецким словечком strotten: «штроттен» означало «рыться в отбросах, вылавливать что-то в грязи».

У венских штроттеров была своя иерархия: те, кто был посильнее, имели право вылавливать ценные вещи вроде монеток, кусков металла и прочего, что можно было продать подороже. А так называемые ловцы жира были голодранцами среди голодранцев и стояли на самой низшей ступени венской иерархии нищеты. Их презирали попрошайки, от них воротили нос приличные нищие. Ловцам жира позволялось вылавливать лишь то, что можно было продать на мыловаренные фабрики. Они всеми мыслимыми способами доставали из зловонной подземной реки кости и остатки жира. В ход шло всё: специальные неводы, хитроумные сита, небольшие плотины. Потом выловленный жир сушился и продавался.

Ловцы жира были важными помощниками венской полиции. Ведь венские банды того времени никогда не работали только наверху, использовать венские подземелья было удобно и считалось хорошим тоном. В царстве штроттеров преступники прятали и тела убитых — это было почти безопасно.

В те времена только новичок решился бы взламывать ювелирный магазин или банк с улицы. Нет, опытный венский взломщик выведывал, какие катакомбы и подземные ходы были ближе всего к цели, и вскрывал сейфы, проникнув в помещение из подземелья. Через подземелье же он и уходил — и никакая полиция уже схватить его не могла, как ни старалась.

Большая коммуна — самое большое жилье подземных ловцов жира — находилась под площадью Шварценбергплац, с одной стороны которой сегодня стоит памятник советскому солдату, а с другой — на Ринге теснятся мраморные столики кофейни «Шварценберг», когда-то любимого места венских литераторов, журналистов и архитекторов.

Нынешние посетители кафе не знакомы с Веной так хорошо, как их предшественники. Те, кто сидел здесь за чашкой меланжа почти полтора века назад, прекрасно знали: прямо под ними — огромные подземелья, под площадью сходятся воедино туннели венской канализации.

Именно там жили ловцы жира и другие обитатели подземного города: штроттеры, городские бездомные. Огромное помещение под Шварценбергплац окружено глубокими шахтами, и до сих пор попасть туда можно только по хлипким мосточкам. Полтора века назад его называли Zwingburg. Цвингбург — «крепость», потому что ни полицейским, ни любым посторонним сюда хода не было. Над пропастью перекидывали доску и перебирались в Цвингбург по ней. Как только приближалась опасность, доску просто убирали и оказывались в безопасности.

^{Вход в венскую подземку}

^{Австрийский журналист Макс Винтер, переодетый штроттером}

_{Винтер первый сделал репортаж о людях венских подземелий, искавших там кости, жир и деньги, чтобы выжить. Он был опубликован в 1902 году в газете Wiener Arbeiterzeitung.}

В начале двадцатого века фурор произвели репортажи журналистов Макса Винтера и Эмиля Клегера. Они примерили на себя ремесло штроттера и обошли всю венскую канализацию. В сопровождении проводников из бывалых венских нищих. Журналисты видели «парящие мосты» — так назывался перекресток огромных туннелей, в нишах которых хранили свою добычу штроттеры, «кухню» — своеобразную подземную столовую, которая осталась от рабочих, строивших когда-то канализацию, и которую теперь использовали по назначению бездомные, и огромное помещение, названное «кузней», где нищие устроили огромную спальню.

Макса Винтера сопровождал колоритный штроттер по кличке Шпеклмориц. Он шагал по подземным туннелям, подбирал охапку грязи из-под ног и со всей силы кидал ее на кирпичную стену. Если позвякивало, значит, где-то там монеты, лезвия ножей, пуговицы или металлические ложки. Улов. Тем, кто собирает жир и кости, чтобы продавать их на мыловарни, приходится тяжелее, рассказывал Шпеклмориц. «Если хочешь заработать гульден, придется насобирать пятьдесят — шестьдесят килограммов костей и жира, — говорил он. — Тут без чувства юмора, конечно, не обойтись…» Для понимания: тогдашний гульден сегодня равен примерно 20 евро.

Канализационная система Вены всегда жила по собственным законам и порядкам подземной республики, в ее пугающих декорациях уживались нищие, бездомные, революционеры и бандиты, крысы и утопленники.

Наверху пили кофе за столиками «Шварценберга», читали газеты, обсуждали кайзера и политику, флиртовали и планировали Сецессион, а под землей венские штроттеры укладывались спать в своих каморках, прятались в кирпичных нишах, не зная, проснутся ли они живыми. Характер у реки Вена был строптивый, в любую минуту могло начаться наводнение. Тогда вода наполняла каналы, в мгновение ока затапливала убежища бездомных и уносила в Вену тех, кто не успел перебраться в более безопасное место. Ну а если ты попадался полицейскому, то прямой путь был в тюрьму — а потом высылка из города. Потому что промышлять под землей и вообще спускаться в венские подземелья было в двадцатом веке вполне официально запрещено.

^{Канальная полицейская бригада обыскивает канализацию. 1934. Фото Альберта Хильшера, архив изображений Австрийской национальной библиотеки}

^{Канальная бригада венской полиции находит спрятанное оружие. Фото Альберта Хильшера, архив изображений Австрийской национальной библиотеки}

_{В июле 1934 национал-социалисты предприняли попытку путча, оружие они прятали в канализации.}

После распада империи и Первой мировой к наводнениям и полицейским прибавилась еще одна напасть. «Канальная бригада». Ее создали в параллель венской полиции, чтобы проводить рейды по канализационной системе. В тридцатые годы «бригадиры», вооруженные огромными фонарями, дубинками и револьверами, инспектировали подземный город почти нон-стоп: выслеживали политическую оппозицию, которая «ушла под землю», искали тайные оружейные склады, ловили контрабандистов и преступников, зачастую убивая их прямо там, под землей.

В фильме Кэрола Рида «Третий человек» такая венская бригада появляется на экране. Венские полицейские выступали консультантами съемочной группы и снимались в роли самих себя. В финале фильма они преследуют контрабандиста Гарри Лайма по подземным туннелям венской канализации. Ему, правда, так и не удается выбраться наружу — его убивают на месте. Всё как в настоящей венской жизни того времени.

О последних штроттерах венские газеты писали в пятидесятых годах двадцатого века. Те пережили войны и революции, преследования полиции и «Канальной бригады» и вымерли из-за технического прогресса. Им просто стало невозможно зарабатывать: сточные воды начали фильтровать специальными устройствами, а люди там, наверху, перестали случайно смывать в раковины кольца, ложки и прочую мелочь — сифоны, ситечки и прочие изобретения сделали свое дело.

Сегодня функции «Канальной бригады» переданы австрийскому спецназу (Вена имеет свою собственную антитеррористическую группу — WEGA, Wiener Einsatzgruppe Alarmabteilung). Но, откровенно говоря, бесконечные венские туннели проверяются им редко. Кажется, больше никто не живет в запутанной системе подземных каналов и ходов. Хотя кто знает. Если сесть в кафе «Шварценберг», заказать свою чашку кофе и смотреть из огромного окна, как по Шварценбергплац бегут красные трамваи, вдруг начинает казаться, что он жив, подземный город под твоими ногами.

Катакомбы и склепы

Если и есть что-нибудь несовместимое, так это джаз и католическая церковь. Слушать джаз в готическом соборе — это всё равно что запивать соленые огурцы теплым молоком. Или положить на просфору копченую сардину, отправить в рот и запить кощунственно красным вином. Наверное, поэтому джаз в соборе святого Стефана играют поздним вечером.

Под зрителями — чумная яма и склеп, за спинами музыкантов — большой серебряный крест и архангелы с апостолами. Вначале собор противится, прячет звук в боковых приделах, чтобы мстительно кинуть эхом в сторону сцены — сбить с ритма, заставить хромать.

Нехотя, под строгим взглядом Иисуса с больным зубом и Мадонны — покровительницы служанок, собор сменяет гнев на милость, он выдыхает церковный воздух в джазовом кураже сквозь ажурные решетки кованых ворот, и всё в старом святом Стефане оживает: тихо, чтоб никто не заметил, дрыгают лапами жабы на кафедре мастера Пильграма, яростно отбивают такт змеиными хвостами василиски над входом. Теперь вся старая Вена, кажется, колышется в ритме джаза, поднимается из старых невидимых могил соборной площади: тут и горластые торговки лавандой, и прачки, и палачи, и бродячие артисты. Оживают все, кого когда-то унесла чума и кто до сих пор лежит в глубоких катакомбах под собором…

Кто из династии герцогов и маркграфов Бабенберг, правивших будущей Австрией до тринадцатого века, первым решил, что похоронить с особыми почестями австрийского правителя — означает сварить его, доподлинно не известно. Но дальше так и повелось. Уже Фердинанд Четвертый Габсбург повелел достать свое сердце, словно косточку из лимона, и положить к ногам Девы Марии в церкви святого Августина.

Каждого из высокомерных носатых Габсбургов с тех пор благоговейно вскрывали и вынимали почки, печень и кишки, чтобы они упокоились отдельно от своего владельца. Сердце клали в серебряный сосуд, а самого императора натирали благовониями и до краев наполняли воском. Потом его делили три венские церкви.

Сердце в серебре, словно умершего младенца, несли в Склеп сердец — в зажатую со всех сторон дворцом Августинеркирхе. Туда же в урну клали и монарший язык. Внутренности в медном котелке торжественно хоронили под собором святого Стефана. Под собором, стоящим на кладбище.

Эти жутковатые обычаи Габсбургов словно прибавляют и без того страшному собору жути. Потому что венская смерть, конечно, здесь чувствовала себя как дома. Двери здешних склепов никогда толком не закрывались — точно могилы были слишком неглубоки и усопшие так и норовили выйти. Может быть, оттого, что считались лишь временным пристанищем: покойники в них не задерживались, их очень быстро эксгумировали, чтобы побыстрее принять новых кладбищенских постояльцев. Собор святого Стефана пах тленом — и, кажется, пахнет им до сих пор. Потому что кости бесчисленных жителей города хранятся именно тут.

^{В соборе святого Стефана}

^{Изображение Христа с западной стороны собора святого Стефана}

_{В народе этот образ называют «Христос, страдающий от зубной боли». Согласно городской легенде, ночью мимо собора шли пьяницы и стали глумиться над Христом: у него такой вид, будто зубы болят. И тут же у самих разболелись зубы.}

^{Часовня Лорето церкви августинцев}

_{Сердце императора Фердинанда по его завещанию было похоронено в Склепе сердец слева от алтаря часовни. Он же ввел в обиход императорских похорон традицию, согласно которой каждому из Габсбургов вынимали сердце и хоронили его в отдельной урне в этом склепе.}

^{Капуцинеркирхе, или церковь Богородицы Ангелов монастыря ордена капуцинов на площади Нойер-Маркт близ дворца Хофбург}

_{Церковь известна своим Императорским склепом, или Kaisergruft, где покоятся императоры из рода Габсбургов и члены их семей.}

Наверное, самая соль венского — в катакомбах и подземных склепах; в хозяйстве, которым по-мужски твердо управляет смерть. Так что осмотр подземной кладбищенской Вены нужно начинать перед молчаливым монахом в клобуке, скрывающем лицо, — при входе в Склеп капуцинов.

Он приютил больше семидесяти австрийских правителей, их жен и детей — без сердец и языков, печени и селезенки. Словом, без всего, что нужно человеку при жизни. Их похоронили так, чтобы они смогли собой гордиться, ибо нет ничего слаще для австрийца, чем сознание того, что он однажды превратится в «прекрасный труп».

В этом склепе трижды в неделю ночами бдела Мария Терезия после смерти мужа Франца Стефана Лотарингского — с ним она прижила шестнадцать детей и любила его больше жизни. Когда он умер, она не захотела больше жить, как раньше, и решила отправиться в монастырь. Дети ее отговорили. Тогда она раздарила все драгоценности и платья камеристкам, оделась во всё черное и остригла волосы совсем коротко. Для нее в склепе сделали лифт — тучной правительнице сложно было подниматься по крутым средневековым лестницам.

Однажды она всю ночь проплакала около саркофага мужа, а когда захотела выйти, лифт трижды застревал. «Он не хочет отпускать меня», — сказала она. Через три дня императрица слегла, и с постели ее снесли уже без сердца и языка.

Катакомбы под собором святого Стефана — одни из самых старых в Вене. Гробницы уходят бесконечными этажами под землю, словно это само собой разумеется — опускать мертвых туда, где им и место, в своеобразный венский Аид.

Технически всё это подземное хозяйство смерти было устроено довольно просто: когда очередной склеп оказывался переполненным, его просто замуровывали и хоронили в соседнем. Так под собором и под площадями и кладбищами, окружавшими его, возник бесконечный лабиринт запечатанных склепов. Открыта сегодня лишь малая их часть, остальные подземные этажи под ногами венцев замурованы.

Свою лепту в структуру катакомб внесли эпидемии чумы. Кладбище вокруг собора оказалось переполненным, хоронить стало негде. Поэтому горожане нашли простое решение: открыли боковой вход в шахту, ведущую в глубокие катакомбы, и по покатому спуску просто скидывали тела умерших в подземелья. Всех — не разбираясь, кто богат, кто беден, кто знатен, а кто совсем прост.

Казалось, что это какое-то временное решение и скоро всё будет как прежде. Но чума не собиралась оставлять город, и скоро дышать в соборе стало невозможно из-за сильного трупного запаха. Собор пришлось закрыть. А монахов и послушников заставили наводить порядок в катакомбах. Это было самым жутким наказанием: спускаться в смердящие подземелья и руками перебирать разложившиеся тела, сортировать кости тех, что уже истлели. Всё это называлось Knochenarbeit (от Knochen — «кости» и Arbeit — «работа»). Дословно — «работа с костями». Сегодня в немецком это выражение превратилось в идиому и означает «адский труд», «кропотливая и не очень приятная работа».

В катакомбы собора можно пройти с экскурсией. Мимо кафедры Пильграма, по которой вверх взбираются каменные жабы и собаки, туда, где слева от алтаря вниз ведут ступени. Гид по самым центральным катакомбам Вены шутит что-то про смерть и спрашивает: готовы? Желающие посмотреть на подземелья под собором спускаются вниз.

Сначала кажется — ничего особенного: подземная капелла, в несколько этажей — саркофаги епископов, служивших в Штефансдоме, склеп с внутренностями Габсбургов, заключенными в чудные котелки, и чуть странноватые, совсем аскетичные гробы в «Герцогском склепе». Но потом тебя ведут несколькими этажами ниже, и тут-то начинается самое жуткое.

В удушливой темноте, когда, кажется, запах тлена ощутимо ложится на плечи, вдруг появляется «чумная яма». Кости, полуистлевшие платья вперемешку с деревянными остатками гробов — всё, что осталось от венцев прошлого. Бесконечные коридоры, справа и слева — окошки в залы-склепы, тоже заполненные костями. Кости, кости, кости, черепа и остатки ребер, обломки берцовых костей и челюсти с уцелевшими зубами. Вдруг ты понимаешь, что и под ногами — то, что осталось от венцев Средневековья.

Гид кивает: да, когда-то останки, сброшенные в катакомбы, пересыпали известью и утрамбовали. Чтобы можно было сбросить сюда новую партию тел. Поэтому пол такой странный, бугристый — просто ты идешь по таким же, как ты, но жившим и умершим тут пять веков назад. Куда-то в сторону уходят коридоры, где-то видны глубокие шахты, скупо подсвеченные тусклыми лампами, — в шахтах тоже сотни и тысячи останков. Memento mori — наглядно и буднично.

Впрочем, в современном «катакомбном туризме» нет ничего нового. Это тоже всего лишь отражение венского прошлого. Любопытные стали ходить сюда на экскурсии еще в конце восемнадцатого века. А в девятнадцатом веке наплыв желающих поглазеть на горы чумных костей стал таким большим, что подземные склепы город вынужден был закрыть. Но это не слишком помогло — некрофильский туризм продолжал процветать, любопытные пробирались в подземелья под святым Стефаном тайно, по подземным туннелям.

Такими туристами были, например, писатель Адальберт Штифтер и британская писательница Фрэнсис Троллоп, собиравшая в городе материал для своей книги «Вена и австрийцы». Посещение чумных катакомб под венским собором англичанку просто потрясло. «Меня соблазнил демон любопытства», — сетовала она потом в своих записках, потому что «если бы я была в состоянии размышлять здраво, я бы все сделала для того, чтобы снова увидеть благословенный божий свет и обычную человеческую жизнь, но я была в полуобморочном состоянии, сознание мое от ужаса помутилось, и поэтому я просто следовала за всеми, не произнося ни слова… Невозможно описать, через какое бесчисленное количество подобных жутких пещер мы прошли. Я могу только точно сказать, что на стенах висели летучие мыши, а бесчисленные трупы смеялись мне в лицо отверстыми ртами, когда я проходила мимо».

^{Парный саркофаг императрицы Марии Терезии и ее муж Франца Стефана Лотарингского}

^{Рихард Мозер. «Штефансплац в 1860 году». Акварель. 1924}

^{Фрагмент ворот Хофбурга с клеймом императорского слесаря Антона Биро}

_{Биро, мастер художественной ковки, участвовал в проекте по перепланировке Ринга и украсил своими работами множество дворцов на новом бульварном кольце города.}

^{Огюст Эрвье. «Портрет Фрэнсис Троллоп». 1832. Национальная портретная галерея, Лондон}

^{Надгробие в стене собора святого Стефана}

Такой же ужас испытал Адальберт Штифтер несколько лет спустя, в 1841 году. Интересно то, что почти все описывают мумифицированные тела, похоже, отлично сохранившиеся под собором на протяжении двухсот лет. Писатель рассказывает о каком-то женском трупе, который произвел на него неизгладимое впечатление:

«С какой помпой ее, должно быть, хоронили когда-то! И во что теперь она превратилась! Выставленная на потребу любому зеваке, просто выкинутая на землю… Лицо и тело замечательно сохранились, все черты узнаваемы, все частички тела целы, только скромное облачение порвано и пыльно, лишь грязные, черные тряпки покрывают тело лишь отчасти. На одной ноге болтается полуистлевший черный чулок, вторая — нага, волосы спутаны и покрыты пылью, остатки черной вуали скручены странным жгутом и словно приклеены где-то сбоку…»

Во второй половине девятнадцатого века катакомбы снова открыли и сюда снова хлынули, теперь уже легально, туристы. Побывали здесь и братья Штраусы. Эдуард Штраус описал в своих мемуарах такой тур. По его словам, для прохода в катакомбы требовались билеты, что было не таким уж легким предприятием. Потом экскурсантов проводили по склепам в сопровождении факельщиков.

«В первой же галерее мы случайно наступили на лежавшие кругом черепа и скелеты — под нашими ногами от них отлетали зубы и ребра. Во второй галерее, на пару десятков ступеней ниже, рассмотрели деревянные гробы, сложенные около стены или полузасыпанные землей. Один из сопровождавших нас попросил меня отойти в сторону, потому что, как оказалось, я как раз стоял на крышке одного из гробов. Он приподнял ее — перед нами в свете факелов лежал монах-капуцин, в клобуке, с пальцами, обвитыми четками».

По словам Штрауса, монах настолько хорошо сохранился, что казался только что умершим…

Самого пика популярности некрофильский туризм достиг во время проведения в Вене всемирной выставки 1873 года — тогда сюда хлынули тысячи любопытствующих. Открытое сегодня для туристов — лишь малая часть того, что видели любители катакомб девятнадцатого века. Даже те, кто занимается поддержанием порядка под собором, признают: настоящего масштаба подземных лабиринтов, заполненных костями погибших во время чумных эпидемий, не знает никто.

В подземельях под старой церковью святого Михаила на Михаэлерплац возле Хофбурга с ними еще можно столкнуться лицом к лицу. В бесчисленных гробах мирно лежат они, люди эпохи барокко, которая приучила венцев к долгим и помпезным похоронам. Мумифицированные головы в париках, трупы в кокетливых туфлях. Корни Вены прочно вросли в похоронные склепы. Вот старая женщина, а вот невеста — хорошо сохранилось даже свадебное платье и венок на голове.

Самая именитая мумия — поэта Метастазио, он писал либретто к операм Моцарта. А та, перед которой останавливаются все, — неизвестной молодой женщины. Она умерла, будучи беременной, и очертания младенца, заточенного в ее животе, рисуют причудливую, подробную карту смерти.

Здесь — пронизывающий холод, здесь начинается другой мир — мир старых дубовых гробов, разрисованных цветами и черепами, полуистлевших рюшей и эпохи императора Иосифа Второго.

Бесценные свидетели ушедших веков, носители материальной истории, к которым в Вене относятся с легкомысленным пренебрежением. «Денег на реставрацию не выделяют», — сетует экскурсовод-историк. Слишком поздно решили спасать бесценный склеп, где сохранились до наших дней мумифицированные современники Моцарта, — новозеландский жучок и влажность успели уничтожить часть экспонатов. И это в Вене, где существует музей погребальной культуры и культ смерти.

^{Урбан Янке. «Михаэлеркирхе». Плакат издательства Wiener Werkstätte («Венская мастерская»). 1908}

В склепе под церковью Михаэлеркирхе были когда-то похоронены около четырех тысяч человек. Захоронения здесь производились до 1783 года. В 1784 году император Иосиф Второй запретил тут хоронить «по соображениям гигиены». Все, кто покоился в Михаэлергруфт, превратились в мумии, этому способствовала сложная система вентиляции. Сегодня тут осталось около 20 мумий и 250 покойников в деревянных разрисованных гробах…

Двухметровая мумия — длинные пальцы, красивые ногти и ни одного зуба во рту — покоится на не тронутой временем стружке. Так в то время хоронили. Парик почти истлел, а чулки и ботинки можно рассмотреть. Этот мужчина — великан по тем временам — дожил до преклонных лет и был похоронен с почестями. Так же, как и Моцарт, говорит экскурсовод. Все легенды о том, что композитор умер в нищете и его скинули в яму с бедняками — не более чем выдумки равнодушных к материалу биографов. Моцарт был состоятелен, владел домом и штатом прислуги, правда, на момент смерти дела его шли не блестяще, как и не раз до этого. Свободный художник — то густо, то пусто. Но о нищете речи не шло.

Просто за год до смерти композитора император запретил пышные похороны — все эти демонстрации за гробом, могильные камни и прочую мишуру. Поэтому если за гробом Бетховена и Гайдна шла чуть ли не вся Вена, то на похоронах Моцарта присутствовали всего несколько человек. К тому же декретом императора захоронения разрешались лишь после захода солнца, точнее, после закрытия венских кабаков. Чтобы ни один кучер, управляющий похоронными дрогами, не смог бы по дороге к кладбищу завернуть выпить стаканчик, а потом ронять гробы и устраивать прочие безобразия.

Старушка лежит, будто заснула, приоткрыв рот и наклонив по-птичьи голову. Интересно, она мучилась всю жизнь из-за заячьей губы, которую демонстрируют всем желающим осмотреть склеп? А придворная дама в черном платье с рюшами и в модных туфельках — дорогая ткань до сих пор сохранила изысканную набивку, — она болела и заранее приготовилась к смерти или же ее накрыло чумой внезапно и страшно, так, что даже элегантные перчатки с открытыми пальцами не успела снять? А те, на чьи изогнутые кости указывает экскурсовод, думали ли они когда-нибудь, что о них будут просто говорить потомкам: посмотрите, у всей аристократии были ноги колесом, не хватало витамина Д, рахит, а всё от моды на белую кожу?

И напоследок: поэт Метастазио, либреттист Моцарта и придворный драматург. Дожил чуть ли не до ста лет. Нам его не покажут, хоть он и сохранился хорошо. А вот от чего он умер, так и не знает никто. Он умер по меркам того времени глубоким стариком — в 84 года, но очень долго болел, его лечили лучшие придворные врачи, но ни один из них так и не поставил точного диагноза.

Осторожно, двери закрываются. Экскурсовод бренчит огромными старинными ключами. Мы следом за нею поднимаемся наверх, в мир живых. Вздохнуть полной грудью удается, только выйдя снова на площадь перед Хофбургом.

^{Вена прячет свои тайны в узких переулках, где свет и тень рисуют историю}

Характер у Вены был крутой, а чего от нее ждать, не знали даже те, кто вырос на реке. Она была, пожалуй, даже капризнее Дуная — как раз из-за ручьев. В грозу ручьи вскипали, река бежала быстрее, вода бурлила, унося с собой всё, что удалось забрать: деревья, кастрюли, старые стулья, нерасторопных собак.

Однажды, в конце девятнадцатого века, реку попытались заточить в каменные набережные и коллекторы, но во время сильнейшей грозы Вена разломала и перевернула даже локомотивы, которые подвозили к берегу стройматериалы. Такая у нее была сила. Особенно худо приходилось весной, когда таял снег, — тогда Вену невозможно было сдержать. Только в девятнадцатом веке случилось около 26 наводнений с разрушениями, не считая тех, что поскромнее. Но разливалась Вена каждый год и не по одному разу.

Еще тут стояли валы, построенные жителями для защиты от наводнений, а на валах — домики стариков-сторожевых, они жили тут, чтобы предупреждать жителей окрестных кварталов о надвигающемся разливе или грозе. Тогда надо было убегать от реки подальше. И они же, сторожевые и мельники, оставили городскому фольклору легенды о водяных.

Говорят, именно в водах Вены жили особо коварные водяные. Местные мальчишки прибегали к разным ухищрениям, чтобы венский водяной не затянул их в водоворот: к поясу они привязывали бычий пузырь и так плавали. Но водяной мог утянуть под воду даже коз, пасущихся на берегу, куда там мальчишкам с ним тягаться: он прокалывал бычий пузырь, и дело сделано, еще один утопленник готов.

Согласно местным легендам, водяной в Вене был маленьким и горбатым. Если он выбирался из воды, то носил серый сюртук, с которого стекала вода, зеленую шляпу с черной лентой и высокие сапоги. Водяной бледен как смерть, ему невозможно заглянуть в глаза — так глубоко они посажены. Но самое главное — это длинные, до самой земли, зеленые волосы. Чтобы ухаживать за ними, у водяного имелся золотой гребень. Когда он расчесывал волосы, то всё время пел — чудесным голосом, почти как райская птица…

Бесчисленные ручьи, ключи и реки и определили характер города, который окреп в борьбе с водой и ветрами, царившими в Венском бассейне. И пусть от этих рек и ручьев сегодня почти ничего не осталось (их убрали под землю, осушили), но они всё равно незримо присутствуют в венской жизни.

Еще каких-нибудь сто пятьдесят лет назад Вена была городом на воде, она пахла водорослями и рыбой — и понятно, отчего реку изображали такой могущественной в австрийских легендах и в литературе. С нею приходилось уживаться. Сто пятьдесят лет назад в Вене рыбы и раков было так много, что существовала отдельная профессия торговца раками, а в городе работали огромные раковые рынки. Рыбу здесь ели каждый день, она была пищей бедняков.

Пройдет каких-нибудь полвека, и венские реки и ручьи частично осушат, частично загонят в коллекторы, а раки вымрут почти полностью, выкошенные «рачьей чумой». Раковые рынки закроют и снесут, профессия торговца раками отомрет, и ничего уже не будет напоминать о том, что Вена — это вода. А в конце двадцатого века и раки, и приличная рыба станут прерогативой состоятельных венцев, и чтобы найти хороший кусок форели или раков, придется побегать по всему городу…

Когда-то этот город возник на берегу широкой реки — корабли везли сюда соль из Гмундена и зальцбургского Халляйна, гранит из Маутхаузена и пшеницу из Штайра, выгружали на берег древесину, овощи, фрукты и зерно. Тут же начиналась бойкая торговля — прямо под венскими стенами.

Взаимный роман Вены и Дуная закончился в позднее Средневековье, почти в одночасье: река, идущая к городу через так называемые Венские ворота между холмами Леопольдсберг и Бизамберг, а около города разветвлявшаяся на сотни каналов, притоков, рукавов, рек и ручьев, вдруг поменяла свой характер.

^{Неизвестный художник. «Венские ворота». Гравюра. 1679}

_{«Венскими воротами» называют прорыв Дуная от края Венского леса на равнину Венской котловины.}

^{Филградештиге — лестница-терраса в шестом районе Вены, неподалеку от осушенных ручьев-притоков реки Вены}

И если раньше груз довозили до города по широкому и привольному, пригодному для судоходства Венскому рукаву (сейчас на его месте — набережная и скромный Дунайский канал), разгружали у ступеней Рупрехтскирхе — самой древней из сохранившихся церквей Вены и расположенной в самой древней ее части, — или в Греческом квартале, и везли дальше в город, то теперь приходилось бороться с новыми причудами Дуная.

Почти каждый год после наводнений и таяния снега он мигрировал — притоки и каналы «бродили», где-то вдруг появлялись небольшие острова и отмели, какие-то притоки и вовсе исчезали. Сам же Венский рукав неумолимо смещался на северо-восток, прочь из города, оставляя Вену без реки и без судоходства.

То, что еще несколько десятков лет назад казалось незыблемым, — широкий Дунай в центре города — вдруг стало меняться и исчезать буквально на глазах. Жить в той Вене могли только люди с крепкими нервами: каждый год оказывалось, что их дом стоит совсем в другом городе. Эта «плавающая» топография дунайских берегов тоже внесла свою лепту в формирование венского характера и научила венцев с юмором и странным спокойствием воспринимать любые трагедии.

Каждый год в течение нескольких столетий борьба с Дунаем и его притоками была темой номер один в городе — и одной из самых серьезных статей расходов имперской казны. С позднего Средневековья в город приглашали конструкторов и инженеров, картографов и математиков в надежде найти решение для «дунайской проблемы».

Задач было несколько: остановить миграцию крупных рукавов Дуная, заставив его остаться в черте города, защитить город от наводнений и сохранить судоходство. Но год за годом венцы терпели поражение в этой дуэли: ни изобретатели Возрождения, ни математики и картографы эпохи барокко не могли по-настоящему помочь. Деревянные и каменные дамбы, сложные инженерные сооружения держались ровно до следующего сильного наводнения — и всё приходилось начинать сначала. В 1647 году летом из-за сильных ливней ущерб городу был причинен «неописуемый», а о наводнении, бушевавшем в Вене в 1730 году, городской летописец Иоганн Пецль, пишет:

«Дунай снова затопил три пригорода… Вздувшаяся река сама несла различные обломки и домашнее имущество из разрушенных деревень под Веной, и среди прочего были выловлены две колыбели, в одной из которых находился мертвый ребенок, а в другой — живой».

^{Карлскирхе — один из примеров оригинального австрийского барокко}

^{Зеленый купол церкви святого Петра издалека виден в проемах улиц}

^{Иоганн Циглер. «Люстхаус в Пратере». Гравюра на меди. 1783}

^{Деталь фасада церкви Мария ам Гештаде}

Лишь в девятнадцатом веке знаменитая «регулировка Дуная» завершилась успехом — огромные вложения и технические изобретения Нового времени помогли справиться с постоянными наводнениями. Правда, стоило это городу не только огромных сумм, но и собственного лица: та Вена, через которую протекали сотни ручьев и речушек, где мололи муку водяные мельницы и где десятки рыбных рынков предлагали дунайскую рыбу, исчезла бесследно. Но бесследно ли?

Когда живешь здесь не один год, начинаешь чувствовать присутствие Дуная и большой воды везде, будь то венский Ринг или девятый район Альзерштадт, через который когда-то до самого Хофбурга протекал ручей Альзербах.

Сегодня искать следы старого Дуная нужно в самом центре города — и они там действительно есть, хотя прошло уже несколько столетий с тех пор, как через центр по каналам везли всякую всячину со всех концов огромной империи. Нужно только прийти на Фрайюнг и встать там, где на углу возвышается здание Кунстфорума. Мимо не спеша вышагивают лошади, впряженные в фиакры, но это не должно путать — на самом деле мы стоим на берегу бывшего ручья Альзербах.

Ручьем он назывался скорее формально — это была настоящая небольшая речка, через которую веками были перекинуты мосты. Один из них сохранился до сих пор. Слева над улицей Тифер Грабен (дословно — «глубокий ров») нависает старинный мост, который с головой выдает старую топографию Вены — так чужеродно он выглядит в нынешнем лабиринте улиц.

А еще можно найти в парке Пратер дворец-беседку Люстхаус, в котором сегодня расположился ресторан. Ничто вокруг не напоминает о прошлом, когда он стоял прямо на берегу Дуная и из окон можно было смотреть на воду и чаек.

И хотя большой реки в центре Вены давно нет, она всё еще незримо течет там, где сегодня бегут по набережной узкого Дунайского канала трамваи и машины. Город еще помнит времена, когда тут пахло морем и до старого венского Арсенала, который когда-то располагался на берегу Дуная, можно было по каналам и притокам на кораблях и лодках довезти груз из самого Регенсбурга. Стоит только подойти к церкви Мария ам Гештаде («Марии на берегу») и медленно спуститься по длинной каменной лестнице, когда-то уходившей в плещущуюся дунайскую воду, как сразу же запахнет водорослями, водой и рыбой, которую сюда привозили большими лодками.

А если пройти пару шагов до знаменитого злачного квартала под названием «Бермудский треугольник», то Вена вдруг покажется такой, какой была несколько веков назад. Нужно просто сесть в одном из кабачков на улице Сальцгрис («Соленый берег»), выпить бокал штирийского вельшрислинга и почувствовать: там, внизу, если спуститься от Сальцгрис по ступеням, разгружали корабли с солью, а тут торговцы, матросы и капитаны веселились в бесчисленных кабачках, которые построили для них вокруг строгой Рупрехтскирхе. Он таким и остался, этот квартал вокруг церкви, его ничего не берет — ни время, ни технический прогресс, настолько он пропитался солью и речным воздухом того Дуная, которого тут давно нет.

Купание в живой воде: термы и источники

В имперские времена жители Австрии верили, что купание в термах может излечить от бесплодия и импотенции. В венские и нижнеавстрийские термы сановные гости поправить свое здоровье приезжали уже в шестнадцатом веке. Но по-настоящему спа-туризм расцвел при Марии Терезии и поздних Габсбургах: они считали термы «природной аптекой» и окунались в воду горячих источников при любой возможности.

К слову, тогда считалось: чем дольше сидишь в термальной воде, тем лучше. Поэтому врачи прописывали по сто — двести часов санаторного лечения. Так что в воде проводили по восемь или даже десять часов кряду, сидя в термальном бассейне, обедали, ужинали и даже спали.

Всё это и до сих пор чувствуется в любви венцев к своим термальным источникам. Может, еще и потому, что они плоть от плоти города. Который стоит на бывшем вулкане и под которым — карстовые пустоты, бесчисленные источники и неисследованные пещеры.

^{Пляжная мода 30-х годов}

^{Бассейн Амалиенбад в десятом районе}

Культовая кондитерская, курортный парк и термы — всё это Оберлаа. И еще, конечно, старые пригороды, ставшие частью десятого района: улочки с крохотными домами, крестьянские дворы с небольшими конными школами, хойригеры, оплетенные виноградом, где пьют штурм (забродивший виноградный сок) и молодое вино, маленькие деревенские рынки и рестораны, где прямо на улице жарят Spanferkel (шпанферкель) — молочных поросят на вертеле.

Термальную воду в Оберлаа обнаружили еще в начале двадцатого века, когда искали в городе нефть. Нефти не нашли, и источником заниматься не стали. Спустя полвека к идее вернулись, и сейчас термальные купальни Therme Oberlaa — гордость города и любовь венцев. Сюда идут на целый день — ну или хотя бы на полдня, чтобы купаться, лежать и читать, ходить в бани и сауну или обедать в термальном ресторане.

Бронзовый Пушкин Александр Сергеевич стоит прямо напротив входа в купальни — посматривает то на разомлевших от горячей воды купальщиков, то на старичков в кондитерской «Оберлаа» рядом. Старички пришли позавтракать с видом на курортный парк или съесть что-нибудь из венского вроде яичных клецок, шпината с яичницей и картофелем или Krautfleckerln — краутфлекерль, рагу из квадратной лапши с капустой.

Никто уже не помнит, что памятник Вена получила от Московской Думы в 1999 году, когда здесь проходили Дни Москвы. Пушкин никогда не бывал тут и с Оберлаа его ничего не связывает, но подарок хорошо вписался в венский театр абсурда.

В восемнадцатом веке в Вене расцветает бальнеология. Ее «крестный отец» — Иоганн Риттер фон Оппольцер, врач, ученый и ректор Венского университета. Начинается гонка термальных курортов — европейские города и регионы соревнуются, кто построит самые красивые термы, где будет самая удобная и роскошная инфраструктура, включая музыкальные салоны, кафе на променадах и отели. Термы превращаются в места знакомств, рынок невест и светский салон. Уже в семнадцатом веке в брачные контракты тут включается пункт, согласно которому супруге раз в год позволяется отправляться в термы — без сопровождения супруга.

Лечебный термальный источник Оберлаа сейчас единственный в Вене. Но в девятнадцатом веке купален в городе было несколько. В одной из них постоянным посетителем, например, был Бетховен — надеялся вылечить термальной водой свою глухоту. Потом источники иссякли, термы закрыли, а здания купален снесли или превратили в обычные плавательные бассейны.

Такая судьба постигла, например, Терезиенбад в двенадцатом районе. Сегодня это обычный бассейн, и ничто не напоминает о том, что еще со времен римлян тут были самые старые термы Вены. Остатки древнеримского нимфеума, найденного тут, хранятся сегодня в венском Музее истории искусств, а символическое изображение алтаря, посвященного нимфам, украшает герб Майдлинга, двенадцатого района города, в котором находится Терезиенбад.

^{Недавно открытый Терезиенбад. Фото 1902 года. Районный музей Майдлинга}

^{Фонтан на территории дворца Шёнбрунн}

Рядом с бассейном — небольшой сквер, отделение полиции и в двух шагах — торговая улица Майдлингер Хауптштрассе. В турецких ювелирных магазинчиках продается стамбульское золото, итальянские салоны мороженого заманивают земляничным и яблочным шербетом, скромные кофейни, как и полагается в одном из нецентральных районов, сервируют «венские завтраки».

Терезиенбад начинает свою работу. Скоро сюда придут школьные классы на уроки плавания и жители соседнего квартала: кто-то — чтобы проплыть пару ежедневных километров, а кто-то — чтобы под предлогом купания помыться в душе. Это напоминает о недавнем прошлом города, когда, несмотря на обилие ручьев, с водой было очень плохо. В конце девятнадцатого века в Вене открыли первые Tröpferlbad, народные душевые, которые, как правило, располагались в помещениях бассейнов. Из-за огромного количества рабочего люда, жившего в антисанитарии, народные душевые быстро стали самыми посещаемыми заведениями города — потому что цены на помывку были более чем демократичными.

«Трёпферльбад» дословно можно перевести как «капельные бани». Называли их так, потому что наплыв посетителей был таким мощным, что некоторым доставался уже не сносный напор воды, а только капли, под которыми приходилось мыться, — отсюда и ироничное название. «В этих банях тоже царило неравенство, как и везде тогда, — вспоминает Герхард, мой знакомый пожилой венец, выросший в десятом районе, да так там и оставшийся. — Были кабины первого класса и второго. Первый класс мы, конечно же, позволить себе не могли, но там и мыться дольше можно было, да еще и попросить банщика потереть спинку или сделать массаж. А мы ходили во второй: там надо было мыться быстро-быстро, потому что каждому на помывку отводилось строго отмеренное время и потом банщик ходил по коридорам и страшно стучал в дверь: „Выходите, время истекло!“».

О прежних временах, когда в роскошные термы приезжали венские аристократы, напоминает современное название бассейна: именно Мария Терезия снова «открыла» эти источники. А название одной из улиц рядом — Польгассе — посвящено аббату Поль, который когда-то обнаружил в своем саду подземный термальный источник.

Сначала он предоставил право пользования водой из этого источника исключительно императорской семье. Но постепенно термы перестраивали, достраивали, увеличивали, и они превратились в настоящий санаторий. В котором когда-то был даже собственный театр. Блестящая история Терезиенбада продолжалась, пока источник не иссяк. Тогда к термам подвели водопроводную воду и устроили в помещениях бывшего императорского санатория обычный бассейн с банями и саунами.

От старых зданий Терезиенбада сегодня не осталось ни одного фрагмента — его практически сровняли с землей американцы и британцы, бомбившие город в сорок четвертом и сорок пятом. Бассейн после войны отстроили заново. И только название напоминает о славной истории и о «живой воде», которая когда-то тут била из-под земли.

В паутине ветров

Было, наверное, так: они встретились однажды — фён, ветер пушты из венгерской степи, и хорватский ветер. Фён пришел сверху, он упал с небес, подхватил обжигающие струи ветра пушты и хорватского ветра, несущего дым с окрестных полей, перемешал их с туманом и сплел гнездо. В этом-то гнезде и вылупилась Вена. Есть города, которые стоят на горе, другие — на реках, третьи — на море. Вена же, кажется, угнездилась в клубке ветров, они держат ее из века в век.

«Меее-меет!» — кричит фрау Сари в вечерний воздух. Лежит пышной грудью на подоконнике. Зовет сына — голос ее летит куда-то в сад, чудом уцелевший меж венских домов, тесно глядящих друг в друга, окна в окна, в заросли сирени, к старому платану с пятнистым стволом, что помнит еще старые времена, кайзера и революции, времена, где не было тут ни домов, ни турчанки фрау Сари в черном платке, проживающей теперь на первом этаже, как и полагается домоуправу.

Холмы вокруг города не защищают от ветра — они хранители ветров. Через Дунайский разлом ветра набрасываются на Вену — широким фронтом, от которого не укрыться.

^{Вена после дождя: вода хранит отражения, словно воспоминания}

Здесь бывают вечера, когда небо поднимается куда-то вверх, словно до самого рая, а с востока до запада его испещряют тонкие, похожие на гусиные перья облака. А если присмотреться, то и не перья это вовсе, а словно кто-то рассыпал на брусничном небе чечевицу или миндаль да так и оставил. Чечевичные облака, говорят в Вене, — значит, скоро придет ветер фён. Фён означает, что придут и головная боль, и тревога, и душевная смута. Фённые кораблики, говорили раньше венские дети про такие облака. Фённые кораблики не сдуть ни одному ветру, словно эти облака из бетона.

«Конечно, таких голодранцев, как мы, в расчет не берут», — ворчит старик Маркович, ковыляя в сандалиях на босу ногу в кабачок на углу пропустить стаканчик «в терапевтических целях». Маркович любит говорить о политике — и о ветре. Потому что ветер — такая же часть венской жизни, как и политика. Тем более если речь о кровотенвинде, как называют венцы по старинке хорватский ветер.

Хорватский ветер — влажный и ледяной, рождается в ледяном озере ветра к юго-востоку от города и господствует в Вене не меньше трех месяцев в году. Пока юго-восточный хорватский ветер не переменится, Вену окутывает густой туман. Тогда по улицам бегут простуженные люди, и улицы помнят времена, когда еще в Средневековье хорватский ветер принес в город чуму и не дал ей уйти.

А летом хорватский превращается в ветер пушты, собирает широким рукавом в венгерской пуште-степи жаркий воздух, раскаленный песок и кидает со всей силы на Вену. Крутит ветряки, забрасывает мусор на крыши, жжет глаза и душит жаждой. Тогда хочется только лечь и ничего не делать.

Когда дуют венские ветра — пахнет морем. Горечью, солью, просторами, другими мирами и свободой.

Это всё, конечно, поэзия. Но и на деле венцы привыкли к тому, что живут, пожалуй, в самом ветреном городе Европы, — такая уж тут роза ветров. Научные исследования подтверждают особые взаимоотношения Вены с ее ветрами. По данным местных метеорологов, количество безветренных дней в году — вполне официально — всего два процента. И средняя скорость ветра и Вене значительно выше, чем в других крупных городах.

На венскую погоду влияет всё — долина Дуная, Венские ворота между Леопильдсбергом и Бизамбергом и Альпы. Летом Альпы нагреваются, и ветер с гор — сильный юго-восточный ветер — буквально втягивает в Вену, словно в гигантскую воронку. А Венский лес совсем не защищает город от ветров и даже не ослабляет их — напротив, ветры с северо-запада усиливаются многократно, когда добираются до города. Поэтому настоящие бури в Вене совсем не редкость. По статистике метеорологов, самые частые бури в Вене — в январе, феврале и июле. А вот сентябрь очень тихий. Это вообще, пожалуй, самый комфортный месяц здесь: уже не жарко, почти не ветрено и наступает настоящая золотая осень. Может быть, именно поэтому все любимые венцами гурманские праздники и обычаи выпадают на сентябрь и начало октября…

^{Зеркальное отражение Бельведера — в воде, в воздухе, в истории}

^{Вена растёт вверх, заслоняя своё прошлое стеклом и бетоном}

Бывают дни, когда венский ветер можно поймать, — поймать самую его суть. Обязательно в предзакатный час, в Вене это миг, когда заканчивается всякое время, заканчивается пространство и остается только ветер. Ты вдруг чувствуешь, что он здесь, ветер, несущий грозы и горький запах дыма из чужих садов и лепестки отцветших каштанов. Он гудит и поет, он превращает городские трубы и пустые мусорные урны в древний орган, он выпевает какую-то вечную мелодию. Она вроде и незнакома тебе, а кажется, что ты знаешь, куда пойдет мелодия в следующую секунду.

Наверное, поэтому Вена и музыка родственны — в ней всегда звучит ветер. Только успевай записывать ноты и сажать на нотный стан. Наверное, только они тут и приживаются по-настоящему: музыканты, пронизанные венским ветром, и безумцы, понявшие его суть. Отец Фреда Астера австриец Фредерик Аустерлиц, бывший унтер-офицер его императорского величества и торговец пивом в Вене, говаривал: «Есть два типа австрийцев — негодяи и музыканты». Так что с венскими музыкантами и их родством с венскими ветрами всё ясно.

А вот с характером венских ветров сложнее. Венские метеорологи утверждают: любые более-менее высокие здания в городе, особенно в окружении других домов, нужно строить с соблюдением особых правил. Иначе вокруг них формируется своеобразная «аэродинамическая труба», в которой практически невозможно находиться в любой сколько-нибудь ветреный день. Так получилось, например, в новом жилом комплексе на одном из берегов Нового Дуная, где построили жилые высотки без консультации с метеорологами и учеными, изучающими уникальный ветреный ландшафт Вены. И теперь дворы этого жилого комплекса использовать практически невозможно, а в ветреные дни и опасно.

Первая же венская высотка, испытавшая на себе сложную венскую розу ветров, — собор святого Стефана. Старые венцы до сих пор помнят древнюю стихотворную шутку про ветра́ на площади вокруг собора: «Ist das schönste Wetter im Lande ein und aus, sind Wind und Regen am Stephansplatz zu Haus’!» («Пока по всей стране царит чудесная погода, на Штефансплац прописались дождь и ветер»). И это действительно так, здесь еще более хмуро и пасмурно, чем по всей Вене, а в ветреный день лучше и вовсе обходить Штефансплац стороной. В одной из многочисленных легенд о соборе, кстати, есть забавное объяснение разгула ветра вокруг него: дьявол невзлюбил собор святого Стефана и задумал разрушить колокольню вместе с церковью. В аду его слуги черти ковали мощную молнию, которой он собирался поразить церковь. В полночь злодей собрал над Каленбергом огромную грозовую тучу, уселся на нее и, держа молнию в длинных острых когтях, двинулся к собору святого Стефана. С ужасным ревом он обрушил грозу на Вену и метнул молнию в самый ее центр.

И хотя на одной из верхних каменных розеток Южной башни был прикреплен олений рог, который, согласно суевериям того времени, должен был защитить ее от удара молнии, земля несколько секунд содрогалась, и перепуганные венцы упали на колени в молитве.

Дьявол же решил, что дело сделано, и довольный удалился в ад. Как же он изумился на следующее утро: собор по-прежнему стоял во всей своей красе! А всё потому, что церковь находилась под особой защитой святых, даже от дьявольской силы. Только шпиль собора получил незначительные повреждения.

Когда же отважные мастера поднялись на колокольню, чтобы восстановить разрушенное, сатана заключил союз с ветром и дождем. Дождь и ветер должны были каждый день наведываться на Штефансплац: дьявол надеялся, что это помешает строителям выполнить их нелегкую работу. Но мастер и подмастерья принялись за дело с благочестивой молитвой, и поэтому злые силы не смогли причинить им никакого вреда. Разгневавшись, сатана спустился в ад. К сожалению, он так спешил, что забыл остановить ветер и дождь. С тех пор они гневно ревут и громко стенают вокруг собора на площади святого Стефана, чтобы дух ада наконец нашел их и освободил от старого договора. Но тот давно забыл о них…

^{Многие деревья помнят историю Вены лучше, чем перекроенные улицы}

^{В венские дворы редко забредают туристы и даже местные жители}

Если идти по Обере Амтсхаусгассе, то с правой стороны улицы в одном из двориков — старинный фахверковый дом. Он словно родом из венского Средневековья, когда в этом месте крутились мельницы и журчали ручьи. Остановившись у дома номер 123 по Маргаретенштрассе, нужно обязательно зайти во двор. Здесь еще сохранились павлачи — террасы, опоясывавшие венские дома, с которых можно было зайти в квартиры. Своего рода коридоры, вынесенные на улицу, а не убранные внутрь. Вход во двор охраняет старинный фонарь — таких в Вене, пожалуй, больше нигде и не сохранилось.

Чуть дальше — первый сквозной двор на маршруте, Schloßquadrat в пятом районе на Шлоссгассе, 15. Здесь те же характерные для старой Вены павлачи и флер четырнадцатого века, когда эти дома были построены. Во времена турецких осад Вены дворики перестраивали, потому что они были серьезно повреждены, а во времена Марии Терезии здесь разбили огромный сад, где выращивали шелковичные деревья. Тут до сих пор растет огромное дерево, которое называют шелковицей Марии Терезии.

Конечно, к императрице дерево имеет лишь косвенное отношение — шелковица была посажена во времена ее царствования и напоминает о любопытной странице венской истории. Мария Терезия всеми силами хотела превратить Вену в промышленную столицу и основала масштабное производство тканей.

Чтобы не импортировать сырье, она придумала засадить город тутовыми деревьями, на которых бы плодились тутовые шелкопряды. Сказано — сделано. В пятом, шестом и девятом районах появились целые шелковичные плантации. К примеру, только во дворах Альзергрунда было посажено больше тысячи таких деревьев, чтобы бесперебойно снабжать сырьем новые фабрики. Превратим Вену в «шелковый узел» — таков был девиз. Надо сказать, это была не первая попытка засадить Австрию тутовыми деревьями: в шестнадцатом веке их уже пытались разводить в Нижней Австрии — и тоже по высочайшему приказу. О том, что из этого получилось, известно мало: какие-то плантации погибли при вторжении турок, о каких-то сведения теряются в лабиринтах истории.

Шелковый путь через Вену так и не пролег несмотря на штрафы, запугивания, премии и дорогостоящее обучение персонала. Венцы никак не могли взять в толк, как ухаживать за странными деревьями, и постепенно они без нужного ухода погибли, не выдержав местного климата. Согласно документам, Мария Терезия назначала щедрые вознаграждения тем, кто сажал шелковицу и ухаживал за ней, но венцы откровенно ленились. А те деревья, что выжили, погубили наполеоновские войска.

В Шлоссквадрат лучше приходить, когда всё зелено, и лучше утром. Кабачки, которыми полны дворики, еще пусты, и можно почувствовать настоящую здешнюю атмосферу, пройти весь комплекс дворов насквозь, рассматривая и фрески на стенах, и детали, которые не замечаешь, когда за всеми столиками сидят посетители.

Через дорогу — Margaretenhof, чудесный жилой дом, похожий на декорации к диковинной сказке, чувствуется, что проектировали его театральные архитекторы. Входы во дворы Маргаретенхоф закрыты коваными воротами — в них обязательно надо войти, чтобы пробежаться по всем дворам, засаженным каштанами, насквозь. Дом строился по заказу венгерской баронессы Липтай — ее герб можно рассмотреть в лепнине на фасадах. А вот о том, что на этом месте когда-то была пивоварня, больше ничего не напоминает.

^{Веранды венского жилого дома опоясывают весь внутренний двор}

^{Вена из окна: вечерний свет согревает старые стены}

^{Кафе у Раймундхофа — типичного сквозного дома}

^{Дом, где родился Фердинанд Раймунд, драматург и актёр XIX века}

_{На фасаде изображен золотой олень в память о трактире Zum goldenen Hirschen («У золотого оленя»), который когда-то находился в этом доме.}

Теперь — от Маргаретенплац к Марияхильферштрассе. Лучше всего подходить к следующему «сквозному двору» снизу, с Гумпендорферштрассе, словно взбираясь на древний холм, читая старые названия улиц, в которых «спрятаны» мельницы. Я люблю выходить на нее через Барнабитенгассе — тут кажется, что проваливаешься сквозь времена в какой-то из пригородов Вены лет этак триста назад. Здесь ничто не предвещает шумную и многолюдную Марияхильфер, Mahü, как ее ласково называют венцы.

Теперь наверх и направо, чтобы дойти до Raimundhof. Раймундхоф (угол Марияхильферштрассе и Виндмюльгассе) — это тоже типичный «сквозной дом», но он новее, чем прочие на нашем маршруте, — застройка восемнадцатого века. Уютные дворы, перетекающие один в другой, стены, увитые диким виноградом, маленькие кафе и магазинчики. Именно тут, в доме «У золотого оленя», родился красавец Фердинанд Раймунд — знаменитый и культовый австрийский драматург, который начинал подмастерьем кондитера в императорском «Демеле» и, работая нумеро (так называли в старой Вене мальчиков, нанятых кондитерскими, которые в антрактах продавали публике сладости и напитки) в Бургтеатре, твердо решил, что станет актером. Если пройти насквозь, до Виндмюльгассе, то можно перейти улицу и постоять на Амонштиге, лестнице, соединяющей две улицы на разных «этажах», и немножко представить себе, какой была многоуровневая Вена.

Перейдем Марияхильферштрассе — нам теперь на Шпиттельберг и вниз по хронологической шкале. Прямо в пятнадцатый век. Нет-нет, тут пока еще нет почти ничего: это пригород Вены, овцы и коровы мирно щиплют траву, где-то вдали виднеется австрийская столица. Тут же — виноградники, огороды и сады, где выращивают шафран.

Позже, купив здешние земли, сюда приходят немецкие церковники из Пассау и делят луга и поля на участки, чтобы сдавать их под строительство домов. От тех построек ничего сегодня не осталось, не стоит и искать, — постарались турки, осаждавшие Вену. А вот от начала восемнадцатого века — осталось: не только улицы, но и некоторые дома с галереями-павлачами.

Это был в те времена, конечно же, дешевый и грязный район: в домах не было даже намека на канализацию, они стояли тесно, на улицах невозможно было повернуться, дворики строили крошечные, потому что с каждой пяди земли хотели получить больше денег, сдав квартиры и дома как можно большему количеству жильцов и арендаторов. В каждом втором доме был кабак, в каждом первом — бордель. Точнее, мини-бордель — места-то было мало. Проститутки стояли на каждом углу, показывали прелести из окон, заманивая клиентов.

Место было веселое, хоть и грязное. И эта атмосфера сохранилась и по сей день, не зря тут столько кабачков, а зимой — оживленный рождественский рынок, который притягивает рекордное количество карманников. Не иначе, чувствуют они свое родство с этой землей.

В восемнадцатом веке Шпиттельберг наводняли воры, проститутки, бродячие артисты, журналисты и писатели. Император Иосиф Второй, сын Марии Терезии, издал патент о «свободе актерства», и на каждом углу, в каждом кабачке давались представления. Комедии, трагедии, сальные песенки — они остались в истории под названием «шпиттельбергские куплеты»; сегодня то, что осталось от них, можно послушать тут же, в «Театре на Шпиттельберге».

Квартал охотно посещали не только представители среднего класса, но и члены императорской семьи. И по иронии судьбы именно они объявили Шпиттельбергу войну. Мария Терезия пыталась бороться с грехом учреждением государственных комиссий, правда, безрезультатно. А ее сын и постоянный клиент здешних проституток Иосиф Второй, желая немного облагородить квартал, поселил по соседству Патентное ведомство в надежде, что чиновники положат конец веселью и разгулу под боком. Он крупно просчитался — чиновники, днем разбирая бумаги, вечерами отправлялись на Шпиттельберг кутить и развратничать. Многих из них тут знали в лицо, девки окликали их на улицах.

^{Шпили церкви Святой Троицы}

Вплоть до двадцатого века Шпиттельберг оставался «кварталом красных фонарей», лишь Первая мировая война положила всему конец. В середине двадцатого века власти города захотели было старинные домики снести и построить здесь большой жилой комплекс, но жители района воспротивились и добились реставрации исторического наследия.

Поэтому теперь можно прийти посмотреть на Amerlinghaus (угол Штифтгассе и Шранкгассе), один из интереснейших «сквозных домов» Вены. В Амерлингхаус когда-то родился художник Фридрих фон Амерлинг, рисовавший Габсбургов. Потом здесь много чего было — и театр тоже. А сейчас здесь симпатичные кабачки, павлачи, увитые виноградом, который тоже помнит историю: считается, что здешней виноградной лозе более двухсот лет.

Теперь — в центр Вены, на Штефансплац, дом 4. К чайному дому Haas&Haas.

Как только откроешь дверь, густой запах розовых лепестков, трав, сушеных апельсинов и терпкого дарджилинга сбивает с ног. Чайный дом сразу за собором святого Стефана — почти такая же достопримечательность, как и сам собор. Чай, кофе, шоколад, фарфор, лавандовый мед и китчевые «засахаренные фиалки Сисси» продают там, где несколько веков назад было самое большое кладбище города. Когда венские кладбища закрыли и перенесли за черту города, на могилах построили жилой квартал, который частично сохранился: гуляя по его дворам-лабиринтам, то и дело видишь древние надгробные плиты в стенах домов.

Если при входе в чайный салон повернуть направо, то за дверью обнаружится небольшое кафе, куда ходят завтракать, пить чай и горячий густой шоколад или обедать на уличной веранде. Веранду не найти, если не знать, что она здесь есть.

Рядом, в следующем сквозном дворе, — огромный Дом немецкого ордена. В одной из его квартир на последнем этаже в девятнадцатом веке жил Брамс, а в другой поселили двадцатипятилетнего Моцарта, когда он в 1781 году приехал в Вену в свите архиепископа Коллоредо. Именно тут граф Арко дал Вольфгангу Амадею исторического пинка — когда тот в очередной раз решил уволиться со службы и остаться в Вене.

Если выйти снова на Штефансплац и пройти небольшим сквозным двором к дому-музею Моцарта (тут он жил, пока писал «Женитьбу Фигаро») и остановиться прямо у его ворот, то справа еще одно легендарное венское место. Блутгассе, Кровавый переулок. Связанный и с тамплиерами, и с «кровавой графиней» Эржебет Батори, и со временами венского Средневековья.

^{Внутренний дворик в Вене где-то за собором святого Стефана: осенний плющ на стенах}

^{Подворотня дома Бетховена}

До 1400 года Блутгассе называли «переулочком нечистот», так грязно здесь было: содержимое ночных горшков просто выливали на улицу из окна. В отличие от Парижа, где улицы мостили с 1200 года, в Вене такой шик позволяли себе лишь на центральных улицах.

Сразу за домом Моцарта — здание отеля König von Ungarn, который то и дело появляется в романе-головоломке Хулио Кортасара «Модель для сборки». Вместе с Эржебет Батори, которую герой Кортасара называет просто графиней:

«Толстяк за столиком заказал „кровавый замок“, его голос вызвал к бытию другие образы, особенно ярко книгу и графиню, чуть менее ярко — образ Элен (быть может, потому, что он был ближе, не то что более привычным, но более неотъемлемым в повседневной жизни, тогда как книга была чем-то новым, а графиня — воспоминанием, впрочем, воспоминанием необычным, ведь дело шло не столько о графине, сколько о фрау Марте и о том, что случилось в Вене, в „Гостинице Венгерского Короля“, но тогда, в последнюю минуту, всё стало графиней, и, в конце концов, господствующим образом и прежде была графиня, образом не менее ярким, чем книга или фраза толстяка или аромат „сильванера“)».

Вена у Кортасара пахнет вином из австрийского сорта сильванер и кровью, которая будто бы проливалась где-то тут, на небольшом перекрестке у Блутгассе. Но кровь тут, конечно, совсем не главное. Главное, что здесь находится Fähnrichhof — один из самых колоритных сквозных дворов Вены, оставшийся почти таким же, каким он был несколько сотен лет назад.

Чтобы найти Фенриххоф, нужно нырнуть в крошечную арку на Блутгассе. Пройти по лабиринтам подворотен, поглазеть на старинные открытые галереи — именно так когда-то выглядел Старый город — и выбраться в небольшой дворик, где с одной стороны — адреса по Блутгассе, а с другой — на подъездах значится уже Зингерштрассе, где древние глубокие подвалы и такие тесные ходы, словно когда-то человек был мышью.

В этих подвалах в Средневековье хранили вино и овощи, которые были огромным дефицитом, так как огороды находились далеко за городской чертой. Особенно много запасали лук — считалось, что он улучшает потенцию. Здесь же стояли огромные цистерны, в которые собиралась дождевая вода для питья. Фундаменты домов в этом дворике родом из двенадцатого и тринадцатого веков, а сами дома были построены в конце шестнадцатого. Когда-то у этого двора простиралось кладбище собора святого Стефана, а огромный платан, которому дворик кажется тесным, рос у его ограды. Шестнадцатиметровому дереву больше трехсот лет, и в его ствол вросла ограда несуществующего больше кладбища.

Название дворика корнями уходит во времена, когда тут встречались фенрихи — офицеры, руководившие караульными из числа горожан. Фенрихи, как старшие по званию, решали, какая группа какой квартал будет патрулировать. Участие в городских патрулях было венской традицией и долгом: до 1500 года каждый горожанин мужского пола должен был охранять город и его покой.

А еще в этом дворе когда-то была штаб-квартира ордена тамплиеров. Правда, история о том, что тамплиеров тут жестоко перебили и кровь рекой текла по улице, прямо до домов Немецкого ордена, поэтому-то Блутгассе и приобрела «кровавое» название, скорее всего, всего лишь легенда. Потому что, согласно документам, Габсбурги тамплиерам покровительствовали и поселили в домах Немецкого ордена, предоставив кров и императорскую защиту.

^{Аркады дворца Шёнбрунн: светотень и плавный переход между улицей и внутренним пространством}

^{Ангел на закате}

Хотя легенда красивая. Считается, что здесь тамплиеры хранили свои сокровища, вывезенные из Франции. И тут же спрятали их, когда стало понятно, что преследования ордена продолжаются. Городские легенды говорят о том, что где-то в подземных ходах под Двором фенрихов до сих пор хранится золото тамплиеров и их идол Бафомет — говорящая голова бородатого мужчины. А еще, что в древнем платане, что растет во дворике, где-то прямо в сердцевине до сих пор скрыт меч тамплиеров. Может быть, поэтому древний платан и дожил до наших дней?

Подземные ходы под Блутгассе, кстати, ведут прямо во двор и в здания Немецкого ордена.

Еще одна венская легенда — о том, что где-то тут, на Блутгассе, находился один из домов «кровавой графини» Эржебет Батори, знаменитой серийной убийцы, на совести которой были убийства более 650 молодых девушек, — тоже не более чем легенда. На самом деле ее венский дом до сих пор можно найти на Августинерштрассе, прямо напротив Августинеркирхе и почти дверь в дверь с императорской резиденцией Хофбург.

В мрачноватом доме, где сегодня расположился дорогой ресторан «У смеющегося осла», графиня приспособила под пыточную глубокие подвалы, а зимой, как опять-таки гласит городская легенда, выставляла несчастных девушек голыми на мороз в небольшом внутреннем дворике и обливала их водой, превращая в ледяные статуи. Чтобы потом выпить их кровь.

Про кровь, разумеется, историческая мифология — потому что никаким вампиром Батори не была. Она была всего лишь патологической садисткой, облеченной невероятной властью.

Согласно историческим документам, монахи-августинцы долго жаловались кайзеру на графиню: крики бедных девушек, которых она пытала, мешали им молиться и проводить церковные службы. В конце концов кайзеру пришлось послать в дом на Августинерштрассе государственную комиссию, которая должна была во всем разобраться. Графиня, конечно, в тот раз вышла сухой из воды, отговорившись тем, что всего лишь пару раз наказала нерадивую челядь. В подвалы же государевых проверяющих просто не пустила. А когда разбирательство закончилось, Батори поняла, что из Вены нужно уезжать, чтобы не привлекать к своим увлечениям излишнего внимания. Тогда она переехала в свои владения в местечке Чахтице, на территории сегодняшней Словакии, и продолжала пытать и убивать там, где ее не могли побеспокоить люди императора. Но это Эржебет не помогло: когда количество убитых перевалило за несколько сотен, ее всё-таки настигло наказание — графиню поймали с поличным и заключили под стражу. Потом были долгое разбирательство, длительные допросы и казни ближайших помощников Батори. И смерть нераскаявшейся «кровавой графини» в заключении. Правда, спустя много лет после венского эпизода.

Мы снова выходим в «кровавый» переулок Блутгассе, словно выныривая из другого измерения. В котором, кажется, побывал когда-то и Кортасар — иначе как ему было прочувствовать венскую магию, которая пропитывает каждое слово его романа, связанное с топографией города:

«Дом с василиском в Вене мог бы в свое время послужить для него переходом на территорию, где ждала графиня. Или же, если вспомнить атмосферу кощунства, постоянной греховности, в которой, вероятно, жила графиня (согласно версии той легенды, в не слишком интересной хронике, читанной Хуаном много лет назад, задолго до Элен и фрау Марты и дома с василиском в Вене), тогда перекресток с клочком красноватого неба и сырой подъезд неотвратимо сливались с убеждением, что именно сочельник благоприятен для появления графини, для ее иным способом не объяснимого присутствия в сознании Хуана — он не мог избавиться от мысли, что графине кровь была особенно приятна в такую ночь, как эта, — при колокольном звоне и песнопениях всенощной была особенно вкусна кровь девушки, корчащейся со связанными руками и ногами, так близко от пастухов, и ясель, и агнца, смывающего своей кровью грехи мира».

^{Некрополь в Вальдмюллерпарке}

Чудесный старый крылоорешник, под которым играют дети и сидят на лавочках мамы и бабушки. Он такой огромный, что на его месте поместился бы многоквартирный дом, и наверняка помнит времена императора Иосифа Второго и Сальери, когда-то лежавшего поблизости.

Кладбище Матцляйнсдорф открыл именно император, неистово сражавшийся с погостами внутри венского Старого города. Он хотел перенести захоронения из дворов центра подальше к окраинам и основал несколько «коммунальных кладбищ». Правда, кладбище Матцляйнсдорф устроили не в чистом поле — на этом месте когда-то был небольшой деревенский чумной погост. А еще здесь были «османские захоронения»: на старых картах Вены значится «турецкое кладбище».

Правда, погосту, который основал император Иосиф, вскоре пришлось переехать. В конце девятнадцатого века, после того как открыли гигантское Центральное кладбище, в венском магистрате решили на этом месте разбить парк. Прямо на могилах.

Это, в общем, очень по-венски — перекраивать в городе всё, даже погосты. Может быть, оттого, что венцы чувствуют: ничего не исчезает навсегда, всё, что когда-то было Веной, продолжает влиять на город. На «переезд» отвели десять лет — в теории. Но на практике всё растянулось на несколько десятилетий. Сначала Сальери, Глюка и других звезд перенесли на Центральное кладбище. Потом дали состоятельным венцам пару десятков лет на перенос огромных склепов. И только в двадцатые годы двадцатого века Вальдмюллерпарк наконец-то открыли.

Ежедневная венская газета Der Tag писала патетически: «Кладбище превратилось в большой парк площадью 33 500 квадратных метров, куда в прекрасные осенние дни будут толпами стекаться женщины и матери из Маргаретена и Фаворитена. Но прежде всего — их дети, потому что в парке есть огороженная детская площадка, а вскоре там же будет построен большой современный детский сад. В полдень осеннее солнце ярко освещало новые дорожки из гравия. Несколько мальчишек торжественно обновили новый парк. Они играли в футбол, и громкие удары по воротам звучали более атмосферно, чем самая красивая вступительная речь».

Детский сад здесь действительно построили — он, в отличие от современных венских детских садов, которые часто устроены просто в больших квартирах, похож на российские садики. Это и понятно, постройкой занималось социалистическое правительство Вены и всё было сделано как положено: построены просторные корпуса, веранды и посажен огромный сад для прогулок. Тут и сейчас гуляют дети, которым повезло получить место в этом детском саду. Гуляют с видом на бывшее городское кладбище.

Кроме парка, правительство Вены сделало на месте могил молочную станцию, чтобы гуляющие могли выпить молока на свежем воздухе. Тоже очень по-венски.

^{Остатки венских захоронений эпохи позднего барокко}

И всё же кладбище не исчезло: если подняться по центральной аллее, то слева вдруг вырастает странный, огороженный высоким забором «парк в парке». Около ста надгробий и памятников со старых склепов кладбища Матцляйнсдорф оставили тут. Они стоят как причудливая композиция, напоминающая о прошлом города. Каждый желающий может взять ключ от этого странного некрополя: телефон хранителя указан на жестяной табличке при входе, так, словно Вена — это не большой город, не современная столица, а какая-то уютная деревня.

Кстати, полностью кладбище так и не перенесли: многие могилы были просто засыпаны и на них построили кварталы, окружающие сегодня Вальдмюллерпарк. Поэтому при воплощении очередного архитектурного проекта первые недели на стройке работают археологи — еще несколько лет назад при строительстве находили и исследовали остатки венских захоронений эпохи позднего барокко.

Зеегассе, 9. Говорят, здесь похоронен Диего де Агилар. Но это, конечно, неправда. Диего де Агилар бежал из Вены в Лондон с деньгами и четырнадцатью детьми, когда испанская инквизиция потребовала его выдать. Там и умер. Но легенду не истребить, Вена ее присвоила и закопала на старейшем еврейском кладбище в девятом районе. Потому что Диего де Агилар еще при жизни превратился в ходячий миф, а к девятнадцатому веку стало совсем уже невозможно отличить правду от вымысла: красавец-инквизитор пытает черноглазых иудеек, не зная, что никакой он не Диего де Агилар, а Мойше Перейра и что одна из них — его сестра. Пытает, пока в ноги ему не бросается родная мать и не рассказывает всю правду. Продолжение следует в жанре бульварного романа: он понимает, что сестру ему не спасти, рвет с католической церковью, бежит с матерью из Испании через Амстердам в Вену. Здесь становится табачным магнатом и финансовым советником Габсбургов, получает титул барона, финансирует расширение Шёнбрунна и спасает иудеев по всей империи. А когда через много лет испанская инквизиция требует его выдачи, бежит снова — теперь из Вены в Лондон, заручившись помощью турецкого султана.

Образ де Агилара — и вымышленный, и взаправдашний — всегда просился в роман. И романы о нем писали до начала двадцатого века, окончательно всё запутав: исторического о бароне осталось меньше литературного.

Но это и неважно, существовал легендарный де Агилар или нет. Он не дает забыть об очень старом венском кладбище в девятом районе. Это еврейское кладбище вроде бы и есть, а вроде его больше нет. Погост Шрёдингера.

^{Диего де Агилар, он же Мойше Перейра — марран, придворный финансист Карла Шестого}

^{Кладбище на Зеегассе}

Осень и кладбище — неразлучная венская парочка. Особенно здесь — к еврейским могилам на Зеегассе можно пройти только через дом престарелых. Седые венцы в инвалидных колясках греются на осеннем солнце с видом на надгробья на лужайке у их подъезда. Это всё, что осталось от финансовых гениев прошлого Самсона Вертхаймера и Самуэля Оппенгеймера. Без их денег Леопольд Первый не потянул бы войну за испанское наследство, а Евгений Савойский не одолел бы турок.

Еврейская община Вены — одна из самых древних в Европе. Первые сведения о ее представителях можно найти в так называемом Раффельштеттенском таможенном уставе, одном из самых ранних сводов правил, регулировавших торговлю между Баварией и славянскими странами, — в 906 году в нем уже упоминаются «евреи и другой торговый люд». Первым из жителей Еврейского квартала, упомянутым в исторических хрониках, был мастер монетного двора Шломо: в 1195 году герцог Альбрехт Пятый Бабенберг поручил ему отчеканить монеты из 50 тысяч марок серебра, которые были получены за английского короля Ричарда Львиное Сердце.

Имя Альбрехт, похоже, оказалось роковым для тогдашнего Еврейского квартала. В 1420 году герцог Австрии Альбрехт Пятый Габсбург, первый Габсбург, ставший императором Священной Римской империи, которому позарез нужны были деньги, распорядился сровнять Еврейский квартал с землей. У состоятельных граждан отобрали всё, что можно было; тех, что были победнее, посадили на корабли без руля и ветрил и пустили вниз по Дунаю. Хорошо, что в Венгрии их принял король Сигизмунд. Богатых пытали и потом 270 человек сожгли на лобном месте в сегодняшнем третьем районе, на лугах Гензевайде.

В шестнадцатом веке во втором районе, Леопольдштадте, императорским указом было разрешено создать еврейское гетто. Несмотря на изоляцию, в квартале между Дунаем и Дунайским каналом процветает торговля и создается уникальная по тем временам система городского управления: именно здесь рождается организованная система уборки улиц и вывоза мусора.

Жизнь еврейской общины шла между вечными гонениями и привилегиями. Даже в правление одного императора фортуна поворачивалась к Еврейскому кварталу то лицом, то спиной. Так, кайзер Леопольд Первый Габсбург под давлением жены (той самой милой инфанты Маргариты со знаменитой картины Веласкеса «Менины») сначала изгнал евреев из их квартала в сегодняшнем втором районе, а потом, когда войска Османской империи подошли уже близко к границам страны, снова вспомнил о них. И не просто так, а «потому что христиане, и в особенности венцы, как-то уж совсем ленивы».

До шестнадцатого века гонимые венские иудеи вынуждены были хоронить своих умерших далеко от города, в котором жили: после эпидемии чумы и погромов четырнадцатого и пятнадцатого веков в Вене им не разрешали устроить даже небольшого кладбища, и они, как считают венские историки, отвозили своих покойников в Венгрию и Богемию.

Во второй половине шестнадцатого века венское озерцо в Россау осушили и разрешили еврейской общине разбить на этих землях погост и устроить госпиталь. Так что кладбище на Зеегассе всего на каких-нибудь сто лет моложе знаменитого пражского. Век спустя, во время очередного гонения на венских иудеев, по указанию императора Леопольда Первого из девятого района Альзергрунда их выгнали, синагоги разрушили и готовы были разрушить кладбище на Зеегассе. Только тут случилось сразу несколько чудес. Сначала торговец Коппель Френкель предложил городу 4 тысячи гульденов за вечную неприкосновенность еврейского кладбища. И самое удивительное, что магистрат не только согласился, но и свято соблюдал заключенный с Френкелем договор. Кладбище на Зеегассе обнесли солидным забором, и много веков подряд никто его больше не трогал.

Кладбище пережило потрясения и войны, бесконечные дунайские наводнения и венские осенние бури. А вот прихода нацистов не пережило. Еврейскую больницу, которая граничила с кладбищем, забрала себе СС, старинный погост распорядились уничтожить. Его и сровняли с землей. Но тут снова начинается типично венская история о чудесном спасении. Прихожане спрятали несколько сотен могильных камней в еврейском «квартале» Центрального кладбища. После войны оказалось, что удалось спасти примерно треть из более чем тысячи надгробий старого кладбища. Их перенесли на Зеегассе и расставили согласно чудом сохранившемуся плану. А древний договор, который когда-то много веков назад подписал с городом еврейский торговец Френкель, венский магистрат опять возобновил.

^{«Изгнание евреев из Вены». Гравюра. 1670}

В 2013 году археологов ждал еще один сюрприз. При очередной реставрации еврейского кладбища на Зеегассе были случайно найдены еще двадцать надгробий. Оказалось, что их спрятали прямо здесь: в 1943 году кто-то закопал их, сложив своеобразной стопкой. Вновь открытые надгробья тоже заняли свои места согласно старому плану. Так что, по сути, сегодня погост на Зеегассе — единственное в Европе еврейское кладбище, восстановленное в том виде, в котором оно существовало до Второй мировой войны.

Доподлинно не известно, что думают обитатели соседнего дома престарелых о древнем кладбище под своими окнами. Но они, наверное, многое могут рассказать о тех, кто нет-нет да и навещает это полузабытое место. Потому что — и это тоже чудо кладбища на Зеегассе — его мертвых до сих пор посещают. И оставляют, по древней еврейской традиции, маленькие камешки на белоснежных надгробиях.

Вивальди, Карлсплац и Братство смерти

«Что за непотребный балаган», — сказал Иосиф Второй и поморщился. А может, и не сказал, но особым указом в 1772 году запретил «братьям смерти» появляться у мест казни. Потому что накануне Бенедикт Лахнер устроил под виселицей настоящее шоу, а «Братство смерти» добавило ему мрачной зрелищности.

Бенедикт Лахнер вообще-то был просто обаятельным мошенником и вором: с детства подрабатывал контрабандой табака, однажды попался и уже не выбирался из тюрем. Его арестовывали, он сбегал, расширял бизнес. Сначала воровал по-мелкому, потом сошелся с конокрадами, вдохновился их ремеслом и, конечно, попался на краже лошадей. Его приговорили к смертной казни, потом заменили ее восемью годами исправительных работ в румынском Араде. Оттуда он снова и снова бежал, на свободе вдохновенно воровал, пока одна из краж в конце концов не привела его на виселицу у Каринтийских ворот.

Из собственной смерти он устроил спектакль. Выезжая из тюрьмы, призывал венцев следовать за ним к месту казни, обещал, что будет интересно. Под виселицей Лахнер держал пламенную и бесконечно долгую покаянную речь, которой позавидовали бы знаменитые актеры, «братья смерти» в черном сопровождали ее благочестивыми песнопениями, а мать казнимого показывала всем дорогой гроб, который приобрела специально для этого случая. Венская публика ревела от восторга.

Император, узнав обо всем, в восторг не пришел. Может, еще и потому, что анонимное «Братство смерти» по большей части состояло из австрийских аристократов.

^{На Центральном кладбище}

Среди всех венских ноябрьских кладбищенских страшилок история Карлсплац для меня — самая любимая. Здесь теперь почти всегда многолюдно и суетно, но всё равно где-то призраком маячит несбывшийся проект Карлскирхе, задуманный театральным декоратором Фердинандо Галли да Бибьена, не давая исчезнуть всему этому венскому макабрическому театру. И даже если не знать прошлого Карлсплац, оно всё равно тут: слева — умершие от чумы, справа — Вивальди и бедные грешники, под ногами — бывшие виноградники и ушедшая под землю река Вена. Совсем поздним вечером, в туман, когда куда-то пропадают туристы и венцы, чувствуешь, как под черной глянцевой кожей ноябрьского асфальта бьется огромное сердце города. Оно тут, где-то под плитами, выстилающими путь к римским колоннам Карлскирхе.

И конечно, таинственное «Братство смерти» связано с Карлсплац в крепкий узел.

На этом месте лет четыреста назад был сплошной погост. Несколько кладбищ делили землю за городской чертой: на одном хоронили знатных горожан, другое осталось со времен чумных эпидемий, третье взяла себе больница. А там, где сейчас Технический университет, хоронили «бедных грешников», казненных на том месте, где потом построили Оперу.

«Братство смерти» — венское общество, основанное и финансируемое супругой австрийского императора Фердинанда Второго итальянкой Элеонорой Гонзага и официально благословенное папой Урбаном Восьмым, было театрально-таинственным, мрачным и милосердным — совсем венским. «Братья» брались обеспечить любому венскому отщепенцу, самоубийце или преступнику достойные похороны, чтобы тот непременно попал после смерти куда надо. Правда, не совсем бескорыстно те, кто вступал в братство, надеялись, что достойно похороненные замолвят за них словечко «по ту сторону». Братство изначально пользовалось всеми мыслимыми привилегиями и избрало своей штаб-квартирой капеллу святого Георга в императорской Августинеркирхе, а каждого, кого торжественно принимали в организацию, заносили в специальный реестр, украшенный барочным черепом. Вступить в братство мог любой, даже женщины и даже ремесленники, но это в теории. На практике же большая часть «братьев» принадлежала к венской аристократии и духовенству, а потому почти всё, что связано с «Братством смерти», до сих пор засекречено.

Для венцев «братья» превратились в олицетворение самой смерти. Закутанные в черное с головы до ног: балахон с капюшоном, закрывающим лицо, поверх балахона кожаная куртка с вышитым на спине императорским орлом, — они появлялись с крестом в сопровождении двух монахов-августинцев на месте казни, а когда дело было сделано, несли гроб с телом казненного на плечах до Карлсплац и торжественно хоронили на погосте, отведенном для бедных грешников.

После случая с Бенедиктом Лахнером Иосиф Второй наложил на эту «пляску смерти» у городских ворот вето — ограничил «братьев» в правах, разрешив приступать к своим обязанностям лишь через день после казни, а потом, лет через десять, совсем их запретил. Кладбища на Карлсплац закрыли, кладбищенские часовни сровняли с землей, всё поделили на участки, продали и застроили.

И вроде бы всё закончилось и прошлое унес ноябрьский влажный ветер, но, уходя с Карлсплац вечером, лучше всё-таки не оглядываться. Чтобы не увидеть, как вместо туристов и случайных прохожих из темноты проступают словно танцующие Totentanz — «пляску смерти» — короли и шуты, проповедники и ростовщики, рыцари и монахи, купцы и крестьяне, юноши и старики. Ну и Бенедикт Лахнер с безликими братьями в черном.

^{Йозеф Хайнц Старший. «Портрет императора Рудольфа Второго». 1594. Музей истории искусств, Вена}

Влюбленный в каббалистические и алхимические материи император собирал свой причудливый кабинет редкостей не просто так — он создавал собственный имперский микрокосмос. Его кунсткамера была театром власти, а каждый экспонат — бутафорией имперского спектакля про мощь династии Габсбургов. Кубками, бокалами, страусиными яйцами в богатой оправе и скульптурами из слоновой кости должны были восхищаться, они должны были демонстрировать богатство, могущество и тонкий вкус владельца. В Габсбургскую Кунсткамеру водили иностранных дипломатов и представителей знати, потому что это и обработанная лучшими мастерами коллекция минералов, и зримое свидетельство территориальных прав императора, постоянного расширения империи и его власти над земными недрами. Точно так же это и сама Вена. Всё, что составляет венскую суть, — от преклонения перед смертью и пресловутого венского китча до черного юмора и знаменитого венского брюзжания, — всё давно превратилось в бренд, в легенду. В живой кабинет редкостей.

Венская — да и австрийская — смерть мужского рода. Юноша с косой. И с большой буквы, как имя собственное: просто потому, что в немецком все существительные с большой буквы.

Взаимоотношения с ним у венцев двусмысленные, потому что венская смерть не безобразна, а в чем-то даже и эротична. В своем эссе «Гвоздь программы австрийского фантасмагорического шоу» австрийский писатель Францобель, пытаясь препарировать отношения австрийцев и венцев со смертью, пишет: «Смерть — редкостная скотина, потому что он однажды поимеет каждого из нас. Но самое скотское в этой смерти — его приветливость и стремительность».

Францобель считает, что в том, как австрийцы обходятся со своими умершими, есть нечто донельзя «двойственное, балансирующее между болезнью, гротеском и пофигизмом», а венская смерть — «смерть-трахальщик, в своем роде Казанова». И это не оговорка и не ради красного словца, всё так и есть.

^{Слева: Посмертная маска писателя и драматурга Бертольда Фиртеля, выставленная в фойе венского Бургтеатра}

^{Справа: Череп с короной Священной Римской империи на саркофаге императора Карла Шестого}

Взаимоотношения венцев со смертью с большой буквы — роман, длящийся уже не одно столетие. Венцу, можно сказать, просто пришлось подчиниться и ответить смерти взаимностью, влюбившись в нее так, словно это и не смерть вовсе, а жизнь и вечность. Надгробия прямо во дворах, склепы под ногами, похоронные процессии за окном и чумные ямы по соседству подарили венцам привычку к жизни рядом со смертью.

По-барочному пышная Чумная колонна на Грабене, сделанная по проектам сценографа Лодовико Оттавио Бурначини, — напоминание о годах эпидемий, когда тела умерших лежали прямо на городских улицах. О вычурной и театральной венской смерти, больше похожей на хорошую постановку. Кукла Милого Августина, сидящая прямо под ногами посетителей в яме при входе в Греческую таверну на Фляйшмаркте, — уже другой сюжет, сюжет о победе над смертью. Пусть и победа такая, как у мифологического Августина: напиться и не заметить, что тебя скинули в чумную яму.

Венская хтонь настолько вросла в повседневность, что совсем не удивляют могильные плиты повсюду в Старом городе: на стенах собора святого Стефана и дома Немецкого ордена, на лестнице, ведущей в Парадный зал Национальной библиотеки, в одном из дворов аукционного дома Доротеум. Не удивляет и то, что на похоронах так называемого высокого класса гроб накрывают черным бархатным покрывалом со «звездами Сисси» — украшениями, повторяющими знаменитые украшения для волос предпоследней австрийской императрицы.

И то, что знаменитый приют для бездомных в подвалах у церкви на Марияхильферштрассе носит название «Склеп» (Gruft), конечно, органично и по-венски. Потому что это не фигура речи, а просто констатация факта: венские нищие ночуют там, где раньше было чумное кладбище.

Но квинтэссенция венского данс-макабра — это, конечно, легендарное городское Центральное кладбище — Zentralfriedhof. Туда чаще всего едут из центра на трамвае номер 71, тоже легендарном. Венская шутка и идиома про «поехать на семьдесят первом», то есть умереть, совершенно историческая и понятна только венцам. Потому что семьдесят первый — это бывший легендарный «похоронный трамвай». Он ходил в Вене между Первой и Второй мировыми и на нем перевозили гробы оптом, по 12 штук за раз. Тогда было сложно и с лошадьми, и с персоналом, и предприимчивые венцы придумали такой вот способ транспортировки умерших на кладбище. А потом его приспособили под городской маршрут, и он превратился в местную достопримечательность, о которой знают только сами венцы.

Во всем, что связано со смертью, тут чувствуется абсолютное торжество венского абсурда. Например, по статистике Центральное кладбище Вены — самая посещаемая достопримечательность города. Может быть, поэтому днем по его аллеям ездят фиакры, словно это обычные улицы города или аллеи Шёнбрунна?

^{На венском Центральном кладбище}

Все кладбища страны вполне официально относятся к сектору развлечений наряду с концертными залами, дискотеками и катками и считаются «комплексами отдыха», a Bestattung Wien, венская ритуальная организация, что-то вроде российского «Ритуала», — чуть ли не единственная организация в Австрии (не считая больниц и полицейских участков, конечно же), работающая 24 часа в сутки без выходных и праздников. Если у вас прорвало трубу или случилось еще что-то, требующее срочного вмешательства, к вам не будут так внимательны, как если вам вздумается тут умереть. И совершенно логичным выглядит то, что штаб-квартира важнейшей в Европе ритуальной организации EFFS — European Federation of Funeral Services — располагается именно в австрийской столице.

Кстати, кроме похорон, Bestattung Wien организует всякие мероприятия, а также предоставляет компаниям помещения под праздники. Один из коллег, однажды побывавший на какой-то презентации, которая проводилась в помещении похоронных дел мастеров, рассказывал, как парой этажей ниже кипела работа в морге, а присутствующие на презентации могли с бокалом шампанского наблюдать за отъездом катафалков. Очень по-венски.

В последних числах октября трамваи, идущие к Центральному кладбищу, переполнены. А его ворота не закрываются до поздней ночи. Толпы текут через огромный портал в югендстиле, люди разбредаются по бесконечным аллеям. Они приходят сюда семьями — с детьми, бабушками и дедушками. Радостные, словно вышли на какую-нибудь увеселительную прогулку. Это и есть прогулка, и всё на Центральном кладбище подтверждает это: в кафе около входа предлагают корзины для пикника на кладбище, а венки и красочные кладбищенские украшения можно перепутать с рождественскими венками. До поздней ночи венцы бродят по аллеям Центрального кладбища, зажигая свечи и рассматривая, словно в музее, надгробия. Это и понятно — по фамилиям на плитах можно читать историю города и страны. Шуберт и Бетховен, Глюк и Сальери, Фалько и Удо Юргенс, Артур Шницлер и Виктор Франкл, Адольф Лоос и всё семейство Штраусов, Шёнберг и Кальман и многие другие населяют подземную Вену под Центральным. Венцы шутят, что кладбище по народонаселению обгоняет Вену. Подземного населения здесь, кстати, больше, чем в современной Вене, — почти четыре миллиона (что смешно, ведь когда-то, при Франце Иосифе, когда Вену перестраивали и расширяли, думая о том, что она превратится в центр Европы, то рассчитывали, что в городе будет именно столько жителей — четыре миллиона).

^{Фрагмент Чумной колонны}

^{Мед, который собирают пчелы Центрального кладбища, можно купить}

У Центрального кладбища есть и свои странности, и свои истории, непонятные тем, кто не прожил в Вене полжизни. Например, до восьмидесятых годов каждую осень на его аллеях слышались выстрелы и между мавзолеями метались охотники — здесь вполне официально была разрешена охота на зайцев, которые питались, кроме всего прочего, зеленью с погребальных венков, на фазанов и куропаток. Потом охоту запретили — не из-за уважения к усопшим, а исключительно из-за сокращения поголовья дичи. Сейчас по могилам ползают огромные толстые хомяки — они устраивают себе норы где-то под надгробиями, бегают белки и куницы. Обычная венская кладбищенская жизнь.

Почетные могилы, в которых хоронят известных людей, бывают зарезервированы — некоторые из них стоят пустыми, с подготовленными надгробиями. Остается только нанести на гранитную плиту дату смерти. А у кладбища вот уже много лет есть свой ангел-хранитель, пожилой венец, который каждый день приходит сюда как на работу и приносит свечи на могилы тех, к кому никогда никто не наведывается. Поэтому в темноте в День всех святых и в День всех душ Центральное кладбище похоже на новогоднюю гирлянду: на каждой могиле призрачный красноватый свет. И толпы, толпы на аллеях, словно ты оказался на каком-то ночном курорте, где праздник не заканчивается ни с наступлением темноты, ни с наступлением смерти.

И конечно, единственный в мире Музей похоронного дела должен быть именно тут. Ни в одном другом городе мира нет музея, где смерть — звезда постоянной экспозиции. И нигде нет такого зажигательного мерча, как тут. В сувенирный магазинчик при музее стоит идти как на выставку — чтобы наконец понять загадочную венскую душу. Ассортимент здесь всё время меняется, а креатив рекламщиков центральной венской ритуальной организации Bestattung Wien кажется безбрежным: маска для сна «Я не помер, я просто сплю», флешка в виде деревянного гробика, сумка для книг, созданная в коллаборации с венскими библиотеками (нарисованный скелет с книгой в руках и слоган «буду читать, пока не истлею»), карандаш, украшенный черепами, мед, собранный пчелами Центрального кладбища, футболка «Последнее авто — всегда с кузовом „универсал“», наборы лего для самых маленьких «Морг», «Кладбище», «Похоронный фиакр», «Печь крематория» и обязательные магниты на холодильник — черные, с жизнерадостным «Умирать лучше всего в Вене».

И в общем-то, всё это — продолжение знаменитой венской любви к «прекрасному трупу». Похороны в Вене должны быть такими, чтобы позавидовали все живые. Похороны — это театр, сцена, декорации, не имеющие отношения к печали, символизирующие красоту и помпезность. Так было сотни лет назад, и так оно остается и в прозаическом, безжалостном двадцать первом веке.

^{Еврейские надгробия на венском Центральном кладбище}

Когда-то на императорские и дворянские похороны не только рассылали приглашения, но и бронировали балконы и комнаты по пути следования похоронной процессии. А более-менее состоятельные семьи нанимали «похоронных портье». Пышные похороны всегда были спектаклем для всех, а к спектаклю обязательно полагались черные драпировки у входа в дом и бородатый привратник в черной «испанской» ливрее, который встречал гостей и разъяснял проходящим мимо, кто умер, когда похороны и прочее.

Ну а сегодня похоронное бюро предлагает провезти гроб усопшего на мотоцикле с ветерком, прежде чем отправить его на кладбище, а также превратить «любимых усопших» в драгоценный камень, который можно носить на цепочке, или изготовить медальоны с отпечатками пальцев умерших родственников на память. Полный абсурда венский символизм, как и столетия назад.

Похоронный музей предлагает и обширную программу мероприятий. Во время Длинной ночи музеев он, например, зазывал публику «пробным лежанием в гробу и захватывающими лекциями патологоанатомов». И это вовсе не шутка: сотрудники музея утверждают, что «пробное лежание в гробу» пользуется у венцев огромной популярностью. Читая программу мероприятий музея, кажется, что попал в параллельную реальность, живущую по законам сюрреализма. Вот некоторые из них: выставка «Любовь, смерть и прочие преступления»; презентация книги Шницлера «Смерть»; презентация книги «А гроб только что был тут»; презентация книги «Моя жизнь с мертвецом»; презентация книги «Песня траура»; литературные чтения «Бессмертные»; фестиваль «Классика траурной музыки» на Центральном кладбище; презентация книги «Самые знаменитые убийцы Австрии».

^{Музеи похоронного дела}

^{Венский хаос: когда SALE повсюду, но выход найти сложнее, чем скидку}

Впрочем, уже после нескольких лет жизни в Вене ничего из этого не кажется странным или болезненным. Потому что обыденность и особое отношение к смерти чувствуются даже в языке. Особое отношение к смерти фонит и в венском диалекте, где есть бесчисленное количество синонимов к простому глаголу «умереть». Венские идиомы на тему смерти и цветисты, и абсурдны, и образны, и смешны. Правда, это черный венский юмор.

«Die Radieschen (Erdäpfel) von unten anschauen» — «разглядывать редиску снизу», как вариант — картошку.

«Den Löffel abgeben» — «отдать ложку». Это очень старое венское выражение, в нем вся история венского рабочего люда и ремесленников. Которые за голенищем сапога обязательно носили личную ложку. Ложки были товаром штучным, их берегли как зеницу ока и зачастую ели одной ложкой всю жизнь. А когда умирали, то хорошую ложку обязательно передавали детям.

«Den Holzpijama anziehen» — «надеть деревянную пижаму».

«Die Patschen strecken» — «откинуть тапки».

«Sich niederlegen» — «прилечь».

«Der Beinerne hat ihn geholt» — «костлявый его забрал».

«Schauen, ob da Deckel passt» — «поглядеть, подходит ли крышка гроба».

«In die Kistn hüpfen» — «прыгнуть в ящик».

«Über die Klinge hüpfen» — «прыгнуть через лезвие». Это отсылка к мрачному венскому средневековому юмору. Через лезвие прыгали головы казненных. Правда, тут надо оговориться: только казненных дворян, простолюдины казни мечом не удостаивались.

«Iris Gras beißen» — «вгрызаться в траву».

Так что даже самые странные новости от Bestattung Wien не удивляют и не шокируют: к ним привыкаешь, как и к социальной рекламе похорон, украшающей городские трамваи. И когда несколько лет назад организация объявила об очередном нововведении, никто даже не удивился. Хотя в нескольких статьях подробно освещалось, что венские ритуальщики собираются отапливать свой новый центральный офис… энергией, полученной в результате сожжения трупов. Ежедневно в крематории, который будут использовать для этих целей, сжигается до 20 тел, сообщалось со свойственной венцам любовью к разного рода статистике и цифрам. Образцом для подражания послужил Тайвань, где еще в 2009 году был начат подобный эксперимент, разъясняли журналистам эксперты. В общевенскую систему отопления, подчеркнули в организации, такое электричество не попадет — и Кафка кротко вздохнул где-то на венских небесах.

^{Граффити на фундаменте Башни безумцев: «Я — Зигмунд Фрейд, а банан иногда — это просто банан»}

^{Ремень и наручники на пациенте Башни безумцев. Фото 1930-х годов}

Свои странности Вена старательно прячет, будто стыдясь их, как стыдятся, к примеру, безобразного родимого пятна. Она прикрывает их брошками со стразами, кружевными манжетами и стоячими воротниками. Если же всё-таки хочется прикоснуться к другой Вене — городу на грани абсурда, непременно нужно прийти сюда.

Около Башни безумцев нет никаких парков и белок, здесь мрачно и будто всё время сумрачно. Круглая башня с маленькими окошками кажется тюрьмой. Она и была тюрьмой для умалишенных эпохи барокко — император Иосиф Второй устроил революцию в медицине, признав безумие болезнью, но только сумасшедших здесь приковывали цепями к стенам и содержали в крошечных комнатах, где пол был усыпан соломой и испачкан нечистотами, а в окна без стекол задувал ветер — холод считался целительным.

Иосиф разместил в башне 140 человек, по одному или по два человека в камере. Это были именно камеры, не палаты, — потому что целью императора была изоляция больных от общества. Им даже современные по тем временам туалеты сделали в каждой камере-комнате, чтобы сократить контакты с обслуживающим персоналом, которому теперь не приходилось постоянно выносить ночные горшки.

Во внутреннем дворе — давно высохший, увитый плющом колодец. Многое не менялось с тех самых пор, как тут была больница для сумасшедших, говорит мне смотритель, вот эти двери и вот это, посмотрите, — а я верю, потому что всё здание буквально рассыпается. Где-то наверху, на последних этажах, говорит смотритель, не разобранные столетиями акты, над которыми еще работают.

Сегодня в Башне безумцев — Музей патологоанатомии. Но можно прийти сюда и просто так, чтобы пройтись по кругу каждого этажа. Башня похожа на огромное песочное кольцо, накрытое крышей. Почти сразу после постройки венцы прозвали ее «Гугельхупфом императора Иосифа», потому что Наррентурм и вправду похож на этот традиционный круглый венский кекс.

Постройку Иосиф оплачивал из своего кармана — это был практически его частный проект, совсем в духе розенкрейцерства, к которому он, говорят, принадлежал. В строительстве участвовали алхимики, положив в основу расчетов магическую систему чисел, — в вечных попытках слиться с универсумом. Числа башни — 28, 21, 5, 19. Число имени кайзера Иосифа, при котором она была построена, — 1596, сумма цифр — 21, что равняется диаметру башни. Тут нет ни одного случайного сантиметра. И первых сумасшедших в камеры заселяли рано утром определенного числа, в новолуние. На крыше когда-то была деревянная настройка, построенная специально для императора: пока он был жив, он каждую неделю приезжал сюда и поднимался на крышу. Зачем — неизвестно. Кто-то говорил, что кайзер, как и его отец Франц Стефан Лотарингский, занимался там алхимическими изысканиями, но никаких подтверждений этому нет.

^{Скульптура, украшающая лестницу в Музее истории искусств}

Каждый раз, оказываясь в Башне безумцев, я думаю, что это модель нашей жизни. Только мы об этом не догадываемся. Мы бежим по кругу, мимо клеток, в которые заточены другие, нам кажется, что мы забираемся в гору, а на самом деле — просто этажом выше, чтобы снова бежать по кругу и если и замечать — по следам цепей в стенах, по знакомым выщербленным кирпичам, — что мы уже здесь были, то принимать это за совпадение-знамение. Микрокосмос башни повторяет макрокосмос — где выход есть, только мы его не видим, пробегая за кругом круг, ложно поняв направление. Может быть, это и имел в виду розенкрейцер Иосиф Габсбург, когда строил свою башню, и именно из-за этого приезжал сюда каждую неделю?

Как бы то ни было, отношение венцев к безумию — такое же причудливое, как и их вечный роман со смертью. В одном из коридоров Башни висит старая гравюра. На ней изображена Башня безумцев, а на первом плане — щеголь эпохи барокко. Он умильно улыбается, а надпись сообщает: «Wirst Du nicht nächstens mein, So komm ich richtig dahinein» («А если вот-вот не станешь моей, то я загремлю прямо сюда»). В любви, как на войне, все средства хороши. Даже безумие.

Оно начиная с восемнадцатого века постепенно входит в моду в этом городе, становится культом, стилем и иногда — образом жизни.

А начинается всё с того, что в «гугельхупф императора Иосифа», подкупив персонал, приходят богатые горожане и туристы поглазеть на сумасшедших: безумие притягивает так же, как смерть. «Пойдем смотреть на дураков!» — говорили венцы в восьмидесятых годах восемнадцатого века. И семья, прихватив друзей, отправляется к Башне безумцев: «смотреть на дураков» постепенно превращается в излюбленное развлечение выходных дней. Зеваки подходят к окнам без стекол, с любопытством заглядывают внутрь, смеются над мычанием и криками душевнобольных. А если те вдруг молчат, то им кричат что-то оскорбительное и тычут палками в окно, пока жильцы Башни безумцев не начинают буйствовать, к радости толпы зевак. Богатые иностранные туристы тоже стекаются сюда — поглядеть на первую в Европе больницу для умалишенных и посмеяться над сумасшедшими пациентами. Император Иосиф Второй знает о проблемах своих безумцев и старается их от венцев защитить, поэтому новый директор больницы распоряжается сгладить все выступы на фасаде на уровне нижних двух этажей, чтобы никто не мог забраться наверх, а здание обносят глухой стеной.

Спустя столетие, в девятнадцатом веке, в Вене уже процветал настоящий культ безумия. Тогдашняя Вена не прятала свои странности, не стеснялась своего сумасшествия. Она, напротив, выставляла его напоказ, она даже гордилась им.

Венский модерн ввел безумие в моду и превратил лечение душевнобольных в искусство и роскошь. Взять хотя бы больницу для умалишенных в Штайнхофе. Ее проектировали и строили самые модные архитекторы того времени, здесь был театр для пациентов, купальни и большой кинозал. Работавший для императорского дома архитектор Отто Вагнер спроектировал интерьер церкви больницы так, чтобы медсестрам было удобно выводить буйных на улицу во время службы: скамьи для молящихся здесь короче, чем обычно. Среди пациентов — не только «простые сумасшедшие», но и аристократы, литераторы, художники.

Здесь много лет, как в собственном доме, жил писатель и культовый персонаж эпохи модерна Петер Альтенберг. Его поместили в Штайнхоф из-за хронического алкоголизма и интереса к несовершеннолетним девочкам. В Музее Вены до сих пор хранятся его совершенно безумные портреты того времени, а в знаковом венском кафе «Централь» сидит манекен Альтенберга, потому что в перерывах между лечением в Штайнхофе писатель практически жил в «Централе» и указывал его в качестве почтового адреса.

Портреты Альтенберга, который вовсе не считался изгоем, а был частью венской литературной богемы вопреки, а может быть, и благодаря своему безумию, — часть тренда. Портреты безумных входят в эпоху венского модерна в безумную моду. Многие художники-сецессионисты ездят на этюды в клиники для душевнобольных, шизофреники и гидроцефалы позируют скульпторам. Публика валом валит смотреть на «больное искусство» и с жадностью шакалов ищет в чертах лица признаки душевной болезни. История вокруг Башни безумцев повторяется на новом витке.

^{Грабен. Дверь XIX века, напоминающая о бывших императорских поставщиках фарфора}

^{Церковь Ам-Штайнхоф (Kirche am Steinhof), или церковь Святого Леопольда}

_{Построена по проекту архитектора Отто Вагнера на холме Штайнхоф в венском районе Пенцинг на территории венской психиатрической больницы.}

^{Вацлав и Ромола Нижинские перед Глориеттой в Вене. Фото: Джон Филлипс, Life, 10 сентября 1945 года}

Сегодня в Штайнхоф приходят гулять, из территории больницы получился прекрасный парк: бесконечные дорожки, вид на Вену, белки и косули пасутся около больничных флигелей, корпуса в югендстиле, названия которых звучат музыкой — «Вилла Виндобона», «Вилла роз», «Вилла в Венском лесу», и золотой, похожий на свежий лимон купол церкви Отто Вагнера на холме, который венцы называют Лемониберг.

Даже сегодня можно почувствовать прежний блеск этого места. В Штайнхофе нет ничего от мрачности Башни безумцев, он больше похож на дорогой санаторий, чем на тюрьму; и очень хорошо представляется гуляющий по зеленым холмам блестящий Вацлав Нижинский, который три года подряд лечил тут свою шизофрению. Его медицинская карта 1922 года до сих пор, кстати, хранится в венском архиве. «Вацлав Нижинский, артист, — значится в ней, — родился в 1889 году, католического вероисповедания, женат. Место рождения — Киев, Россия, последнее место жительства — Будапешт. Диагноз — шизофрения, деменция, первые проявления болезни — 1916 год».

Ну а Башня безумцев сегодня — самый большой патологоанатомический музей мира, открытый для посетителей. Здесь хранится более 50 тысяч экспонатов — по большей части органы и части тела, отмеченные болезнями или уродствами. И более 6 тысяч медицинских муляжей и восковых моделей. Правда, лишь малая часть всего этого выставлена для посетителей, большая часть экспонатов — под замком в хранилище башни. Любой из австрийских врачей и студентов-медиков может беспрепятственно пройти в хранилище, потому что оно задумано как своеобразный образовательный центр.

Когда выходишь из Башни безумцев, испытываешь и облегчение, и желание однажды прийти сюда вновь, настолько чудное, отталкивающее и одновременно притягательное это место. Можно пойти по улице налево, меж узкими старинными стенами, чтобы оказаться еще в одном уголке старой Вены, многоступенчатой, слоеной, выпасть из современности, а потом уже спуститься на Сензенгассе, к современным домам и футбольному полю. А можно пройтись по уютному университетскому кампусу, почти примыкающему к башне. Это бывшая Общая больница Вены, куда однажды перенесли часть институтов Венского университета.

Потом ты оказываешься на мрачноватой Ландесгерихтштрассе — и открываешь еще одну главу книги о венском безумии. Главу о последнем императорском палаче Йозефе Ланге. Он притягивал венцев, пожалуй, так же сильно, как и безумцы-заключенные.

Йозеф Ланг — последний палач Австро-Венгрии и венская достопримечательность, его помнят даже венцы, родившиеся во время Второй мировой и чуть позже. Что удивительно, ведь Ланг, пухлый щеголь с усами в стиле Франца Иосифа, носивший элегантный костюм и цилиндр, застал последнего кайзера, а умер еще в 1925 году, задолго до Второй мировой.

А легенды о нем живут в Вене до сих пор. Может быть, потому, что он был знаменит своими «гуманными» казнями. Считается, что за свою карьеру он повесил 39 человек. И всегда гордился тем, что вешал нежно, а длительность казни дольше минуты он считал «грубой скотобойней». Нет, его казни были совсем другими. Сам Ланг утверждал, что его метод повешения «совершенно не вызывает боли», даже, наоборот, «ощущается как нечто приятное». Самая быстрая казнь Ланга длилась 40 секунд. Палач с гордостью рассказывал, что сам удостоверился в том, что убивает нежно и приятно, так как однажды устроил испытания: его подмастерья должны были попробовать повесить его по «методу Ланга». Так что он знал, о чем говорил.

^{Вход в Хофбург со стороны площади Героев}

Ланг совершал рабочие вояжи по всей империи — везде нужна была его сноровка, чтобы отправить преступников на тот свет. И везде его принимали как важную персону. Даже в салонах высшей знати империи он был желанным и почетным гостем. Хотя это тоже очень по-венски, вряд ли в какой-то другой стране и другом городе такое можно себе представить. Ланг был так знаменит, что однажды его даже пытались переманить в США работать палачом в Кентукки. Но он, поблагодарив, отказался — как бы он оставил свою Вену и свой родной Зиммеринг?

Йозеф (Пепи) Ланг был словно родственником той самой смерти, что однажды придет к каждому венцу и заключит в свои жаркие объятия. К тому времени, когда он заступил на императорскую службу, в Вене уже не проводились публичные казни. Казнили в специальном «висельном дворе» тюрьмы на Ландесгерихтштрассе. В день казни палач со своими подмастерьями устанавливал виселицу — обычную широкую доску с закрепленной сверху веревкой. Йозеф являлся на работу как на праздник: в костюме для выходов в свет, в элегантном цилиндре и в черных перчатках из дорогой кожи. Газета Neue Freie Presse писала, что венский палач выглядит во время казни так, словно он явился на бал, «чтобы в элегантном танце увлечь осужденного на тот свет».

Йозеф Ланг до такой степени гордился своим ремеслом, что распорядился даже изготовить на входную дверь своей квартиры большую латунную табличку, на которой значилось: «Йозеф Ланг, палач его императорского величества». Он считал себя вершителем правосудия, который заботится о благополучии общества. Однажды Ланг даже выдвинулся в венский муниципалитет и провел предвыборную борьбу под таким лозунгом: «Господин Ланг, десятилетиями стоящий на службе самой благородной гуманности — и преуспевший на ней с божьей помощью!» Он и вправду считал себя гуманистом и всё время говорил о том, что если не казнить мгновенно, как он, то смертную казнь следует и вовсе отменить.

Может быть, его помнят потому, что он олицетворял культовый венский абсурд и легкое безумие: он начинал свою карьеру в армии Австро-Венгрии, потом купил себе кофейню и угощал венцев меланжем (кто знает, не пришлось ли ему позже вздернуть на виселицу кого-то из прежних клиентов?). Одним из завсегдатаев его кафе был императорский палач. Неизвестно, о чем Ланг разговаривал со своим жутковатым клиентом, а только когда помощник палача вдруг заболел и больше не смог ему ассистировать, именно Лангу он предложил «выйти на замену». И Ланг согласился.

^{Йозеф Ланг (1855–1925) среди венцев был чрезвычайно популярен, несмотря на работу императорским палачом. Фото из архива окружного музея Зиммеринга}

Потом, уже будучи знаменитым императорским палачом, он коллекционировал не только женщин, которые буквально вешались ему на шею, — возможно, именно оттого, что он был палачом и пах смертью, — но и их… лобковые волосы. У Ланга была такая экстравагантная интимная коллекция, для которой каждая из его дам презентовала локон. А он хранил их в своеобразном каталоге: каждый локон упакован в пакетик и аккуратно надписан. Об этом он под старость написал в своих мемуарах, озаглавленных «Воспоминания палача», и там же описывал, как дамы осаждали его, причем дамы всех сословий, от супруг банкиров до проституток и работниц почты. Когда Ланг скончался, в последний путь его провожала огромная толпа венцев, несколько десятков тысяч.

А вот кем он был, самый знаменитый палач Вены, — оригиналом, безумцем, эксцентриком или просто венцем до мозга костей — об этом можно поспорить.

Апостол мира

Как Людвиг Вайнбергер, например. Он называл себя апостолом мира Валулизо (Waluliso — аббревиатура из первых слогов слов Wasser, Luft, Licht, Sonne — «вода, воздух, свет, солнце») и был живым произведением искусства и такой же достопримечательностью, как и собор святого Стефана. Он родился через четыре дня после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараеве, а умер двадцать восемь лет назад, — но его помнят, как будто бы всё было еще вчера.

Утром на Штефансплац холодно даже летом — в сердце Вены солнце пробирается с опозданием. Только к десяти утра оно пролезет сквозь щели между домами и прогонит мрачную тень собора. В десять утра как штык на площади стоит Валулизо. В белой тоге на голое тело, с оливковым венком на голове и неизменным яблоком в руке. На ногах — римские сандалии даже в дождь и даже зимой. Летом на ушах Валулизо спелые черешни. Он всё время улыбается и объясняет прохожим, что такое любовь.

Валулизо знали все — одни его высмеивали, другие им восхищались, для иных это был повод задуматься: неужели нужно идти по жизни с ярлыком сумасшедшего, чтобы позволить себе быть абсолютным альтруистом?

Людвиг Вайнбергер, выйдя на пенсию, взял себе чудное имя и стал венским апостолом мира. Он никогда не приставал к прохожим. Они сами останавливались, чтобы послушать его проповеди. «Любовь вместо стяжательства» — таким был лейтмотив его речей.

«Псих», — думали тогда некоторые.

«Личность», — говорил он сам.

Обаятельный чудак с сильным характером.

^{Людвиг Вайнбергер, или Валулизо, — эксцентричный борец за мир. В любую погоду он ходил по центральным улицам города с голубем и яблоком в руке, словно апостол мира. Фото Votava/brandstaetter images/picturedesk.com}

О нем было известно мало — раньше был чиновником, вроде бы даже закончил университет. Соседи по пятому венскому району — Маргаретен — знали еще, что он экономит и часто обедает в студенческой столовой, изредка позволяя себе бухтели с ванильным соусом в кабачке у Хааса.

Больше всего о нем знали дети и студенты — просто потому, что разговаривали с ним. Он подходил к школьным классам, раздавал фрукты, проповедовал, отвечал на вопросы. Иногда особо хулиганистые отнимали у него дежурное яблоко. Но на школьников он никогда не злился. Да и любовь их была обоюдной: заметив, что Валулизо опять обобрали, кто-нибудь из них обязательно заворачивал в ближайший продуктовый и приносил ему новое яблоко. Когда же его обижали туристы, взрослые, — ругался цветисто, по-венски, творчески, как могут уроженцы этого города. Мог за себя постоять.

«Валу», как нежно называли его венцы, был равноправным братом эпохи. Ездил на международные встречи в Женеву и Рейкьявик, пробирался к сильным мира сего, уговаривал разоружиться. Он забирался на Берлинскую стену. Пожимал руки Шеварднадзе и Арафату. А с венским губернатором Гельмутом Цилком вел в восьмидесятые годы двадцатого века долгие беседы о защите окружающей среды — бродячему философу на кастовость было всегда наплевать.

Он был, как модно сейчас говорить, «зеленым». Но настоящим, из тех, что действительно заботились о природе, а не о кошельке глобальных корпораций. В семидесятые годы двадцатого века он грудью встал на защиту Дунайского острова, когда этот огромный заповедник хотели застроить. Валулизо ходил по Вене и собирал подписи: когда цифра достигла десятков тысяч, городское правительство присвоило острову статус «зеленой зоны» и решило впредь использовать его лишь для отдыха горожан.

Находились и спонсоры, которые оплачивали ему поездки за границу. Говорят, его видели даже в Хорватии и на Канарских островах. В неизменной тоге он ходил по пляжам и обращался к отдыхающим: «Братья и сестры! Вдумайтесь! Вода! Воздух! Любовь! Солнце! Без всего этого не было бы и нас!» Но от него отмахивались, пили свое теплое пиво, подменяя братскую любовь любовью потребительской.

В последний раз Валулизо видели на Кернтнерштрассе — беззубого, но с прежней улыбкой на лице. Он раздавал прохожим деньги — много денег. Приговаривал: «Деньги — вода. А политики — спекулянты». И поднимал палец: «Земле нужен мир!»

Когда он умер, выяснилось, что жил он в крохотной квартирке на девяти квадратных метрах. А пенсию откладывал. Наверное, чтобы было, что завещать, — Валулизо оставил десятки тысяч шиллингов детям родного Маргаретена.

Но и Вена не забыла своего Валулизо, его могилу на Центральном венском кладбище взял под крыло город, а уход за ней оплачивается из городского бюджета. Имя «апостола мира» увековечили понтонным мостом через Дунай — если захочется, можно прогуляться по мосту имени Валулизо до пляжа нудистов. Они солнцепоклонники, как и самый известный из венских оригиналов.

Голубятник

Одно из первых моих венских впечатлений, много лет назад: Штефансплац, ранняя весна. Солнце преображает собор святого Стефана, золотит кружево старинных решеток, делает собор выше, воздушнее, светлее. А там, где тень собора прочертила на мощеной площади ровную черную линию, разделила укромный проход за готической махиной на половинки, у въезда в подземный гараж, там, где всегда стоишь в раздумье: то ли идти к Кровавому переулку и дому, где жил Моцарт, то ли свернуть налево, чтобы дойти до улицы, где когда-то завелся в колодце василиск, — там скамейка.

Откуда-то из переулков выходит старушка: тоненькие ручки, седые волосы уложены в аккуратный венок. Она блаженно улыбается и щурится на солнце. Как только она доходит до лавочки, к ее ногам подлетает голубь. Потом еще один — и вот уже не видно булыжников мостовой, голуби всюду, они вспархивают на лавочку, садятся старушке на плечо. А она достает из сумки пакет с хлебными краюшками и зернами и кормит их, а тех, что садятся рядом, гладит, и они не шарахаются, не улетают.

Наверное, Голубятник был чем-то похож на эту старушку: он привадил в двенадцатый венский район голубиные стаи. Сначала он кормил голубей из окна своей квартирки в муниципальном доме, из окна под самой крышей, которое и выглядело-то как окно голубятни. Потом завел традицию: спускался в половине одиннадцатого вниз с мешком зерен и кормил всех, кто прилетал. С ним ссорились соседи, на него заводили дела в полиции, ему грозили выселением — а он всё равно кормил голубей.

Конечно, он не первый и не последний, венцы и голуби — это отдельная историческая тема. В газете, которая до 1730 года называлась Viner Diarium, предтече Wiener Zeitung, можно найти статьи об эксцессивной любви венцев к голубям.

^{Зима во дворце Бельведер}

Предки современных венских голубей (кстати, существуют голубиные породы, выведенные именно в старой Вене, которые отличаются особой траекторией полета) попали в Вену с купцами с Востока. Еще одна версия говорит о том, что, когда войска Османской империи в 1686 году не смогли взять Вену и отступили, австрийская армия дошла до Балкан и по дороге открыла для себя голубятни, которые были популярны на Востоке. С этого всё и пошло.

В восемнадцатом веке уже вовсю скрещивали голубей. А в 1837 году венский монах Иларион Ерман опубликовал орнитологический труд, в котором подробно описал уход за голубями. Из этой книги следует, что уже тогда в Вене была повальная мода на голубей, совершающих «высотные полеты». Эта мода охватила всё общество, не пощадив и дворян, — император Франц Первый в начале девятнадцатого века распорядился построить в парке дворца Шёнбрунн голубятни, чтобы самолично разводить птиц.

В 1850 году летняя Вена была немыслима без голубиных полетов — до 200 стай (их называли «стрелами») расчерчивали небо над городом причудливыми восьмерками. И без легендарного Лерхенфельдского голубиного рынка, где продавали и покупали голубей, где встречались заводчики и просто любители птиц, чтобы поговорить «за жизнь».

В 1922 году полеты голубей в Австрии официально признали спортом, а после Первой мировой Вена заразила любовью к голубям и соседей, Швейцарию и Германию.

Венцы до сих пор иррациональные любители голубей. Им неважно, что голубиный помет разъедает памятники и фасады, неважно, что птицы разносят болезни, что городские власти ломают голову, как их извести. Для них голуби — это не «летающие крысы», как их называет обыватель.

В Нижнем Майдлинге господин Талич каждый день кормит их в парке. Он говорит, что это его внуки. Жена его давно умерла, дети разъехались по разным странам — остались только голуби. И они точно не улетят, как улетели дети, — навсегда.

А Голубятник пожертвовал ради них (или ради какой-то своей призрачной идеи, воплотившейся в этих сизых птицах?) собственными удобствами. Ему, наверное, нечего было терять — он отделил себя и от общества, и от государства. Его не интересовало удобство соседей, его не интересовал общественный порядок, ему лишь важно было, чтобы птицы, которые прилетают к дому, были покормлены.

^{Дверные звонки в одном из домов седьмого района Вены}

Городское правительство — владелец муниципального дома, где жил Голубятник, — в результате многолетних судов всё-таки выселило его из квартиры. Без права претендовать когда-либо на муниципальное жилье. Когда приставы зимним утром постучали в его дверь, никто им не ответил и не открыл. А когда взломали ее, повсюду были голуби — в ванной, на шкафах, в постели Голубятника, они всюду устроили гнезда и всюду оставили помет — на подоконниках и полках, в раковине и шкафах. Они оставили нетронутыми только пивную кружку и кастрюльку, которые Голубятник перед тем, как уйти, поставил в раковину: вдруг придется вернуться и жить в этой голубятне вместе с птицами.

За несколько недель до выселения Голубятник навсегда покинул квартиру, в которой прожил много лет. А перед уходом настежь открыл все окна: «Добро пожаловать, — наверное, бормотал при этом он, — добро пожаловать». И они пришли — сразу же, не дожидаясь, пока он захлопнет за собой дверь. Принялись вить гнезда в квартире благодетеля. Они чувствовали себя как дома — как в голубятнях, которых давно уже нет в Вене.

Так Голубятник отомстил — и за себя, и за них.

Правда, покоя району и районным властям всё равно нет. Кто-то, видно, приютил Голубятника, и тот приходит к дому, туда, куда привыкли прилетать его голуби за едой. Приходит с пакетами, полными еды, и кормит тех, кого он приручил. Кто же он: венский оригинал, городской сумасшедший или просто хулиган? Если Голубятник и сумасшедший — то идейный сумасшедший, если хулиган — то хулиган с принципами.

Поэт

Поэта знает вся Вена. Он незримо присутствует в ней. Ты идешь по центру или мимо очередной стройки, качаешь головой, думаешь про местную коррупцию — а он тут как тут, подтверждая своими стихами твою грусть: «и даже рогоносцы считают свои рога единственно правильным решением». Стихи полощутся на венском ветру, который сам — философия, сам — сила.

Поэт не выходит на площади, не устраивает одиночных демонстраций. Его вообще мало кто видел, зато все видели его стихи. Pflückgedichte, «стихи в корзину», как он сам их называет. Как грибы. Как ягоды. Идите по стихи, призывает венцев Поэт.

У него тонкое лицо, почти профессорские очки и львиная грива, глаза смотрят тревожно. Хельмуту Зееталеру сейчас за семьдесят, когда-то он изучал философию в университете и уже в 1974 году начал писать свои «стихи в корзину». Как протест. Против потребления. Против тупой обывательщины.

Сначала он писал их от руки и расклеивал на маленьких листочках повсюду: на фонарях и заборах, на стенах в метро, на щитах около венских строек. Натягивал между домами веревку и развешивал на ней стихи, как белье.

никто не виноват в том,что насилие теперь всюду,просто все хотят как можно большезаработать на нем.поэтому тем, кто хочеттворить насилие, убивать друг друга, —тем дают больше и больше денег,чтобы они наконец смогли сделать это.(Здесь и далее перевод автора)

То, что делал Поэт, раскололо Вену: кто-то считал, что его нужно посадить, а кто-то яростно защищал. Один из бургомистров как-то официально предоставил Зееталеру два дерева на Кернтнерштрассе, чтобы тот развешивал на них свои стихи «и оставил всех в покое», а министр культуры Хайди Гавличек разрешала пользоваться своим ксероксом в здании Парламента. У него брали интервью крупные австрийские газеты, а издатели предлагали опубликовать стихи. Он всегда отказывался — не хотел быть зависимым от издательств, от книжного рынка, от государства.

На Зееталера подавали в суд — более тысячи дел было заведено по самым разным статьям: «нарушение общественного порядка», «загрязнение города», «нарушение работы пешеходной зоны» и так далее, без счета. За эти годы ему пришли десятки тысяч писем от поклонников и от тех, кто его ненавидел, с угрозами расправы. Ему присудили многотысячные штрафы, которые он, естественно, никогда в жизни не смог бы оплатить.

тут — вещи, много вещей,до сегодняшнего момента ониникому и не нужны были, никтоне оплакивал их несуществование.а теперь они есть —и они приносят огромные прибыли,они поработили нас,они здесь для того, чтобы мы боялись,боялись их потерять.и мы не замечаем, как эти вещи —это неизмеримое множество вещей —заставляют нас терять самих себя.

В начале двухтысячных Зееталер дошел до высшей судебной инстанции и добился-таки справедливости. Теперь его стихи считаются культурным проектом и даже подлежат защите государства. Сразу после того, как его работы признали искусством, Поэт вышел на Шведенплац развешивать в метро свои стихи. В сумке у него лежало постановление суда — его защита, он впервые за много лет чувствовал себя не преступником, а настоящим поэтом. К нему, конечно же, тут же подбежала смотрительница станции и, несмотря на то что он показал ей постановление суда, принялась срывать стихи. Поэт вызвал полицию, теперь-то она должна была быть на его стороне. Полицейские разъяснили смотрительнице, что к чему, но ее это не устроило. Зееталер наклеивал стихи, а она шла вслед за ним и тут же срывала исписанные стихами листочки…

^{Свои стихи Хельмут Зееталер нарезал на маленькие кусочки бумаги и наклеивал на фонарные столбы, деревья и строительные заборы}

_{Поэт был одержим идеей о том, что место искусства — в общественном пространстве.}

^{Вид на Вотивкирхе со стороны университетского кампуса в девятом районе}

Несмотря на ту победу в суде, несмотря на то что его стихи удаляются одним движением руки, а написанное смывается им же самим через какое-то время, против него продолжают возбуждать уголовные дела. Одно из последних было в 2010 году, когда за росписи на лестницах музеев в Музейном квартале, которые он после акции сам и удалил, суд обязал его выплатить более 4 тысяч евро. За порчу имущества. В знак протеста он снова расписал ступени, а присутствовавшие при этом полицейские стояли и смотрели, как появляются его стихи, просто стояли и улыбались, — они были с Зееталером заодно.

Но ему, похоже, на все эти штрафы плевать, привык, наверное. Он живет себе в Вене с женой и тремя дочерьми, пишет стихи и счастлив. И если вы видите на стене философские стихи, написанные фломастером, а внизу интернет-адрес, это он, Поэт. А еще можно позвонить по его телефону и прослушать «стихотворение дня». Стихотворение самого бедного и самого известного поэта Вены. За которого боролись Эльфриде Елинек, Петер Туррини, Роберт Менассе — чтобы его наконец признали официально и дали бы литературную премию.

если у тебя и так МНОГО ВСЕГО,тебе не придется МНОГО РАБОТАТЬ —у тебя всё равно будет МНОГО ВСЕГО.а если у тебя МАЛО, МАЛО ДЛЯ ЖИЗНИ,тебе придется РАБОТАТЬ И РАБОТАТЬ,и у тебя всё равно будет ВСЕГО МАЛО.

В первый год пандемии его стихи вдруг исчезли, и показалось, что город опустел. Но как только жесткий локдаун остался в прошлом, Поэт появился. «Мне очень не хватало моих подземных переходов и станций метро», — признавался он в интервью газете Der Standard. Теперь он развешивает стихи глубокой ночью — так безопаснее. Иногда его останавливает полиция, но, поняв, кто это, тут же отпускает. Потому что Поэт уже стал частью Вены, которой она, наверное, всё же не хочет лишиться.

Они были представителями того старого мира, который и сделал Вену — Веной. Этот мир я еще застала, впервые приехав сюда пару десятков лет назад, — шубки, перчатки и модные платочки на восьмидесятилетних моделях, гуляющих по Грабену; толстенные телефонные справочники в телефонных будках; продавщицы в маленьких угловых магазинчиках, любящие поболтать «за жизнь»; булочные, кофейни и цветочные рынки, словно сошедшие со страниц новелл Цвейга. Теперь всё это ушло — неожиданно и обидно быстро. А все они — осколки империи, дети Сопротивления, типичные венцы, крестьянские рабочие лошадки и седовласые франты — и есть та ускользающая натура, Австрия, бесследно исчезающая в турко-арабо-африканском вихре современности. Они тоже уходят, эти старики, как и город, который мы уже потеряли.

Августа

С таким же успехом ее могли звать Матильда, Эльфриде или Гертруда, а окружающие непременно превратили бы в Хильду, Фриду или Гугги. Но она — Августа, старомодно и царственно. Уменьшительное Густи она ненавидит всеми фибрами души. Густи звучит простецки, это имя не для дамы. Называться Густи — это то же самое, что носить свитера и брюки. Вещи, с Августой несовместимые. Свою нелюбовь к свитерам она объясняет просто: дама должна подчеркивать фигуру. Белоснежные блузы — вот это по-дамски, и еще — нитка жемчуга.

Всегда причесанная — волосок к волоску, никаких плебейских излишеств. И никакой спешки. Дама никогда не побежит за трамваем. Она вообще на нем ездить не будет. Августа в свои восемьдесят шесть всё еще водит автомобиль. Не по-старушечьи, а по-дамски. Ее трудно застать на месте: то она читает лекции кому-то от партии консерваторов, то открывает выставку, то ходит по концертам.

— Знаешь, — говорит она за завтраком приглашенной в гости внучке (непременно мейсенский кофейный сервиз, подогретое молоко, «яйцо в бокале» — настоящий венский раритет, джемы от «Майнла» и до блеска начищенные ложечки, лопаточки, вилочки и щипчики: сахар — только коричневый! — берется только ими), — я видела тут недавно внешний накопитель в продаже…

Дальше следует подробный разбор технических достоинств и недостатков увиденного. Внучке не привыкать — Августа настоящий поклонник современной техники.

Как уживается в ней любовь к современности с трогательной старомодностью — загадка. Ведь для нее существует лишь один глава Австрии — кайзер Отто Габсбург. И пусть наследник императорской династии никогда так и не взошел на трон, в истинно монархической вселенной Августы он всё равно вот уже почти век правит тем, что осталось от Австро-Венгрии. Всё остальное — преходяще. Когда умерла последняя царствующая императрица Цита, к Августе приехали все немецкие родственники: для настоящего роялиста пропустить похороны монарха — это нонсенс.

Она живет в мире, управляемом мудрым монархом. Она знает, где живут современные Габсбурги, сколько детей у супруги «наследника» престола Карла Габсбурга, Франциски, и кто станет следующим кайзером Австрии. Что в Австрии непременно будет кайзер, она не сомневается. Это так же очевидно, как и то, что зимой обязателен освежающий променад по Грабену и Кольмаркту: выгулять шубу, надеть красивые серьги — подарок покойного мужа голубых кровей, посмотреть витрины, почитать газеты за чашкой меланжа у «Демеля» и встретиться с подругами.

Правда, подруги сдают — нет-нет да и заведут разговор о хайме — доме для престарелых, где и уход хороший, и удобно, и спокойно.

— Ты с ума сошла, — отрезает Августа и вздергивает подбородок, — какой хайм?! Я умру в своей постели.

Как скажет, так и будет.

^{Йозефсплац, кариатиды на въезде во дворец Паллавичини}

_{Дворцом владел граф Сальм, полководец эпохи Ренессанса. Здание фигурирует в фильме «Лучшее предложение» Джузеппе Торнаторе: здесь живет главный герой фильма — аукционист Вёрджил Олдман, сыгранный Джеффри Рашем.}

Виктория

Идем навещать.

— Карл не любит, когда опаздывают, — говорит Рия. Рия — это удобное сокращение от Виктория. Зачем она это говорит? Я и так знаю. По Карлу можно сверять часы — он даже им строго укажет на неточности.

У австрийцев для таких, как Карл, придумано выражение «хороший парень». Таких больше не делают. Седовласый мужчина аристократической наружности, от которого всегда млели женщины. Но крови аристократической в нем — ни капли, наоборот: обычная семья, отец — участник Сопротивления, расстрелянный в сороковые, бедные детство и юность в советском секторе Вены. Однажды у Карла появилась возможность обзавестись подобающим внешности состоянием. Пражская тетка, которую из Праги выжили в Вену, отобрав огромную квартиру в Старе Месте, оставила ему наследство. Все последние годы жизни тетка, добрая и чудаковатая, намекала Карлу и Рии, что их ждут драгоценности, которым несть числа. Убирая после смерти тетушки квартиру, рассматривая ни гроша не стоящие безделушки, они хохотали. Наверное, от облегчения — что бы они делали с бриллиантами?

^{Один из внутренних дворов здания Венской фондовой биржи}

_{Арка украшена зодиакальными символами: астрология и финансы в сердце города.}

Кулинарный ретроград — даже на Канарских островах и в Греции желал венского шницеля, с опасением поглядывая на местную еду, и экстремальный путешественник. Уже выйдя на пенсию, объездил полмира, а в глубоко советское время зачем-то поехал на Кавказ. Где неподалеку от Сочи, в горах, его и разбил первый инфаркт. С тех пор он — фанат советской медицины. Больница была куда ободранней австрийских, суп, каша и кефир перед сном — экзотичны. Но в людей Карл влюбился. Огромные тетки-медсестры в белых колпаках обращались с ним словно с ребенком, чудиком, которого нужно от всего оберегать. Как ему казалось — подтрунивали над его немецким «яволь» и «натюрлих». Но выходили.

Венец старой закваски, он мог развеселить любого, а юмор увидеть даже в самой странной ситуации. И если не знать, то никогда не подумаешь, что он рано остался сиротой, а единственная любимая дочь — постоянный пациент венской психиатрической клиники.

Карл был из тех венцев старого образца, что считают себя обязанными присматривать и за обществом, и за молодежью. Однажды он сделал замечание молодому велосипедисту — тот ехал по тротуару, запруженному пешеходами. «Отвали, старый хрыч!» — отозвался тот. Карл потом в лицах живописал эту сцену, подытожив: «Так я перешел в разряд старых хрычей».

Умер он тоже в любимом венцами жанре черного юмора — за партией в шахматы. Последние два года перед смертью он, посмеиваясь над собой, всё искал какой-то магический ход, который позволит выигрывать любые шахматные партии. Но смерть — то есть Смерть — показала ему, что только она может выиграть при любом раскладе. Его смерть оказалась ему под стать — нелепо педантичной. В шахматы со старинным приятелем Армином он играл только по пятницам. Второй инфаркт, после которого он бросил курить, случился за партией в шахматы. Последний — самый последний — тоже за шахматами. И тоже — в пятницу.

Вот и дошли до Карла. Черная мраморная плита. Рия всё уже приготовила: рядом с его именем — ее: «Виктория, 1928-…». Осталось вписать четыре цифры. У кладбищенского забора — огромный корпус дома для престарелых, туда она скоро уйдет. Она всё хорошо обдумала, без Карла в квартире невыносимо, оказалось, на нем-то всё и держалось.

Сейчас она поведет меня в богадельню, будет объяснять, что ей совершенно не страшно смотреть из окна последнего вагона на станцию прибытия. Будет водить по огромному и чужому холлу с разрисованными стенами и террариумом на входе, где копошатся тропические жуки с ладонь. Покажет столовую — словно в детском саду, украшенную воздушными шариками, населенную белоголовыми стариками.

Ее голос будет ломаться, когда она заговорит про Карла, — как он не хотел попасть сюда и как она рада, что ему не суждено дожить до этого мига. А пока Рия стоит перед черным камнем и плачет — а может, просто глаза слезятся или снежинки тают на щеках. Ветер не дает зажечь погребальную свечу.

— Идиотский ветер, — бормочу я, а он снова и снова гасит огонек зажигалки.

^{Библиотека монастыря барнабитов при церкви Святого Михаила}

В Вене лошадей любят. По-всякому. Венские лошади — это и культовая достопримечательность, и закуска. Pferdeleberkäse, пферделеберкезе — горячий паштет из конины. Фиакры и фиакрщики оставили в венской кухне, пожалуй, больше следов, чем австрийские императоры.

Фиакр — наемный экипаж, запряженный парой лошадей, родился, конечно, не в Вене, но именно здесь этот вид транспорта надолго прижился. Пусть он теперь и используется лишь для туристов или для тех, кому хочется чего-то особенного на празднование свадеб и юбилеев.

Фиакры в Вене появились в начале девятнадцатого века и уже в середине пятидесятых годов превратились в официальное городское такси, которое подчиняется жестким правилам. Сегодня же венские фиакрщики пополняют ряды городских оригиналов. Как, например, Fiakerbaron, «барон фиакров». Барон — лицедей до мозга костей. Он не просто занимается традиционным венским ремеслом, он устраивает из него настоящий спектакль, чтобы пассажиры чувствовали себя в той, старой Вене.

На самом деле барона зовут Вольфганг Фашинг. Он является на работу галантно одетый, с подкрученными усиками в стиле Франца Иосифа и в нарядном котелке. И чтобы роль венца из прошлого получилась совсем уж достоверной, барон изъясняется исключительно на «шёнбруннском немецком». Это особый диалект, который когда-то использовали только в высших кругах, — как знак отличия от толпы. Правда, если вдруг что-то идет не так, то барон про шёнбруннский немецкий быстро забывает и переходит на простонародный, грубоватый местный диалект — винериш. Хотя и тот звучит в его исполнении как-то по-венски очень обаятельно.

Вот уже как минимум третий десяток лет в городе идет дискуссия об условиях работы лошадей фиакров. Спусковым крючком каждый раз служит какой-нибудь несчастный случай: когда какая-то из лошадей, например, погибает от перегрева. Сами фиакрщики считают эти нападки крайне несправедливыми — по их словам, несчастные случаи никак не связаны с условиями содержания или работы лошадей, это именно несчастные случаи. Чтобы как-то переломить общественное мнение и показать, как всё обстоит на самом деле, некоторые фиакрщики теперь устраивают регулярные экскурсии по конюшням для всех желающих. Основная идея — разрушить предрассудки о содержании лошадей.

В самой большой конюшне в Вене Fiaker Paul работают более восьмидесяти лошадей. На экскурсиях посетителям рассказывают о том, что фиакрщики заботятся о лошадях, — и не только из-за строгости австрийского закона о защите животных. Они просто любят лошадей, потому что без любви к ним в этом ремесле и делать нечего.

Лошади работают только четыре дня в неделю — согласно закону о защите животных, у них должно быть три выходных дня. Они постоянно выезжают на пастбища и отдыхают на конной ферме в Нижней Австрии, там же проводят свои «отпуска». По закону лошадям полагается семь недель отпуска в году. Правда, его дробят на несколько небольших отпусков, потому что лошади, запряженные в фиакр, привыкают к большой физической нагрузке и слишком долгий отпуск может привести к потере мышечной массы.

Фиакрщики, конечно, ощущают себя элитой старых венцев. Тут еще помнят, что у дворян и у членов императорской семьи были собственные фиакрщики, которые работали только на них и были знамениты на всю Вену. Как, например, Йозеф Братфиш, личный фиакрщик кронпринца Рудольфа. Он был не просто харизматичным венским оригиналом, он стал настоящей венской достопримечательностью. Потому что, во-первых, умел неплохо петь и пел в кабачках знаменитые венские Schrammeln — «шраммельн», народные городские песни, обожаемые почти всеми. А во-вторых, был посвящен во многие секреты наследника австрийского престола, включая его роман с Мэри Вечерой.

^{Фиакры перед Хофбургом на Михаэлерплац}

Сегодня таких персонажей, как Братфиш, среди фиакрщиков, конечно, не найти. Даже барон фиакров не дотягивает до славы своих предшественников.

А вот место фиакров, лошадей и фиакрщиков в венской кухне осталось тем же, что и сто лет назад. Даже конину в Вене едят по-прежнему. Кое-где в известных в городе киосках с сосисками и прочей уличной едой можно увидеть ценник на Pferdeleberkäsesemmel — булочку с горячим паштетом из конины.

В принципе, Leberkäse (дословно «печеночный сыр», а на самом деле запеченный в духовке паштет из мяса) по вкусу — нечто среднее между докторской и ливерной колбасой. Тот самый венский перекус, который, наверное, будет вечным. Им перекусывают школьники и офисные работники, домохозяйки во время похода по рынкам и магазинам и простые рабочие. А вот мясной паштет из конины едят только гурманы. И те, кто еще помнит старую Вену.

Один из нижнеавстрийских мясников так рекламирует свой паштет из лошадиного мяса: «Чистое лошадиное мясо от счастливых лошадей! Они пасутся на зальцбургских лугах и почти с самого рождения предназначаются для употребления в пищу, поэтому всю свою жизнь они, в отличие от спортивных лошадей, не получают ни грамма сомнительных медикаментов. Их забивают особенно щадящим образом — после нескольких лет чудесной жизни».

Понятно, что к лошадям фиакрщиков лошади, попадающие в паштет, никакого отношения не имеют. А вот с Fiakergulasch — особым видом гуляша, названным в честь венских фиакров, другая история. Такой гуляш ели когда-то венские фиакрщики, чтобы набраться сил для работы. От обычного он отличается тем, что к нему дополнительно полагается еще сосиска, кнёдель, нарезанный тонкими лепестками маринованный огурец и яичница. Много-много еды для тяжелой многочасовой работы на свежем воздухе. Кстати, эту одинокую сосиску до сих пор в Вене называют Einspänner, айншпеннер, то есть одноконный экипаж. Так ее когда-то окрестили сами фиакрщики, от них и повелось. Одноконный — потому что в классической венской порции сосисок должно быть две.

Точно так же, Einspänner, называют кофе с шапкой взбитых сливок. Его тоже придумали для фиакрщиков или даже сами фиакрщики. Они любили выпить чашку кофе по дороге, пока возят людей по городу. А чтобы кофе не так быстро остывал зимой и осенью, сверху его «запечатывали» толстым слоем жирных сливок. И сытно, и практично. Но на этом история с кофе не заканчивается. Потому что есть еще один сорт кофе, который называют Fiaker. И, в общем, понятно почему: потому что в крепкий кофе со сливками добавляют щедрую порцию рома.

^{Мастер из Вены. «Рудольф IV в короне эрцгерцога». 1360. Музей собора святого Стефана, Вена}

_{Портрет эрцгерцога в три четверти — первый в Западной Европе.}

Габсбурги — практически каждый из них — были и эксцентриками, и харизматиками. Они шаг за шагом на долгие века выстраивали династию как бренд. Ни Бурбонам, ни Тюдорам, ни Виндзорам не удалось провернуть этот трюк.

У Максимилиана Первого, революционно по меркам начала шестнадцатого века реформировавшего университет Вены, была та самая габсбургская харизма, на которой долго держалась вся империя. Он всюду возил с собой гроб — мало ли что по дороге случится, а из собственной смерти сделал мрачно-мазохистский спектакль: Максимилиан заранее распорядился, что бездыханное тело должны были обрить наголо, исхлестать розгами, надеть холщовую рубаху, потом выбить зубы и с ранами от бичевания, словно Христа, запечатлеть для потомков.

Он стал одним из первых имиджмейкеров Габсбургов времен Ренессанса и занимался самопиаром с размахом и вдохновением. Он, во-первых, придумал печатать рекламные листовки императорских политических и прочих проектов и был в этом первопроходцем. Эта реклама — одна из первых в Европе попыток управления общественным мнением. Во-вторых, он считал, что Габсбурги восходят к древним грекам и родня героям Троянской войны, И в-третьих, Максимилиан придумал писать и издавать книги о себе. Максимилиан хотел создать такой образ, который навсегда остался бы в памяти потомков.

^{Йозефсплац. Жеребят-липиццанеров выводят из конюшен Испанской школы верховой езды в Хофбурге}

_{В теплое время года лошадей по утрам выгуливают в парке Бурггартен на Ринге.}

В этих книгах соединились традиции ушедшего Средневековья и новейшие технологии. Их было несколько, но самые известные две — Theuerdank («Рыцарь благородного образа мыслей») и Weißkunig («Белый король»), фиктивная биография императора. «Вайскуниг» так и не был закончен при жизни императора — как и почти все книги, задуманные им, потому что он всё время дописывал, переписывал, улучшал и подправлял. А вот «Тойерданк», рыцарский роман в стихах, был завершен. Сюжет и всю структуру придумал сам Максимилиан и надиктовал своим секретарям Марксу Трейтцзауэрвайну и Мельхиору Пфинцингу, которые потом должны были «перелить» всё в стихотворную форму.

«Рыцарь благородного образа мыслей» — книга тоже автобиографическая, о приключениях рыцаря Тойерданка (самого Максимилиана), перепев сватовства императора к Марии Бургундской. Оно и вправду было достойно романа — потому что, в отличие от множества чисто деловых брачных историй европейских монархов, стало началом по-настоящему романтической любви. Брак Марии Бургундской и Максимилиана Габсбурга изначально действительно должен был стать деловым предприятием: Бургундии нужна была корона и защита от притязаний французов, Габсбургам нужны были деньги и земли, чтобы противостоять османским полчищам, угрожавшим империи. Идея выдать Марию за Максимилиана принадлежала папе римскому Пию Второму — он уже в 1463 году, когда Марии было всего шесть лет, предложил ее отцу, герцогу Карлу Смелому, начать переговоры о ее замужестве. Папский план скоро забылся, да и помолвка, которая состоялась спустя несколько лет, как-то тоже. Но когда Карл Смелый в начале 1477 года скончался и Мария, «самая богатая наследница Европы», вдруг оказалась лицом к лицу с воинственной Францией, она вспомнила о Максимилиане и написала ему. Сама. И попросила приехать, чтобы жениться на ней. Максимилиан готов был тут же сорваться и отправиться к ней в Гент, но отец, император Фридрих Третий, не позволил. Денег у Габсбургов не было, а появляться перед богатой невестой словно последний нищий кайзер права не имел. Поэтому больше месяца Фридрих занимал денег, собирая Максимилиану сопровождающих и достойное облачение. Потом еще несколько недель юный габсбургский принц со свитой добирался до Бургундии. Наконец 18 августа 1477 года Максимилиан в сопровождении 1200 всадников въехал в Гент. Восемнадцатилетний принц производил незабываемое впечатление, сообщали современники: светловолосый, голубоглазый, статный и очень харизматичный. Настолько, что все, кто до этого сплетничал о «бедных словно церковная мышь Габсбургах», замолкали. Впервые увидев свою юную красавицу-невесту вживую, Максимилиан побледнел от волнения. На следующий день брак был заключен — он стал одним из самых счастливых династических браков, а любовь императора к Марии пережила ее саму. Максимилиан потерял свою жену рано — она погибла, упав с лошади на охоте, но любил он ее до самой своей смерти. Наверное, именно поэтому придуманный Максимилианом проект, рассказывающий эту любовную историю, будет доведен им до конца.

^{Альбрехт Дюрер. «Портрет императора Максимилиана I».1519. Музей истории искусств, Вена}

^{Ханс Бургкмайр. Иллюстрация к рукописи рыцарского романа Theuerdank («Тойерданк»). Гравюра по дереву. 1514–1516. Музей Метрополитен, Нью-Йорк}

_{Роман описывает путешествие рыцаря Тойерданка (самого Максимилиана) к своей невесте, в котором он преодолевает 80 препятствий (на этой гравюре — камнепад).}

На оформление стихотворного романа о Максимилиане и Марии были брошены лучшие художники того времени: Ханс Бургкмайр, Леонард Бек и Ханс Шойфелин. Рифмы в императорском эпосе, правда, плохи, сюжетная линия провисает, зато исследователи до сих пор ломают головы, как в шестнадцатом веке, на заре книгопечатания, удалось создать настолько гармоничный и сложный собственный шрифт. «Фрактура Тойерданк», как ее принято называть, имитирует рукописный текст, украшенный сложными завитушками, и вместе с тем это именно печатный шрифт.

К слову, именно шрифт «фрактура Тойерданк», созданный под покровительством PR-гения Максимилиана Габсбурга, до сих пор используется в логотипе газеты The New York Times.

Первый тираж романа в стихах напечатали в 1517 году — роскошные экземпляры на пергаменте и часть подешевле — на бумаге. А еще часть тиража была предназначена для не умеющих читать — вся поэма об императоре здесь была изложена исключительно в картинках. Так что и тут Максимилиан опередил свое время, придумав первый в мире комикс. По замыслу Максимилиана, первый тираж предназначался не для продажи, а в подарок европейским аристократам, книги должны были разослать через какое-то время после его кончины. Но ушлый Иоганн Шёнспергер, занимавшийся изготовлением книги в Аугсбурге, тайно напечатал дополнительный тираж, пиратские копии, которые и пустил в оборот сразу же после смерти императора. Они разошлись мгновенно. А потом «Тойерданк», как настоящий лонгселлер, переиздавался и переиздавался вплоть до восемнадцатого века — и в том числе благодаря ему Максимилиан Габсбург остался в истории одним из самых значимых императоров эпохи. В общем, всё получилось, как он и хотел.

^{Джузеппе Арчимбольдо. «Портрет императора Рудольфа II в образе Вертумна». 1590. Замок Скуклостер, Стокгольм}

_{Портрет изображает императора в образе бога времён года и земных плодов Вертумна, который был известен в древней Италии.}

^{Ян Томас. «Император Леопольд в театральном костюме». 1667. Музей истории искусств, Вена}

Другой Габсбург, Рудольф Второй, был, пожалуй, одним из самых человечных правителей. Как и все Габсбурги, он все делал по максимуму, во всем шел до предела — даже рискуя прослыть чудаком и умалишенным. Алхимик, каббалист, эксцентрик, любитель искусства, в шестнадцатом веке собравший при своем пражском дворе целую коммуну гениальных скульпторов, резчиков, ювелиров и художников, — наверное, только такой император мог позволить себе, чтобы маньерист вроде Джузеппе Арчимбольдо нарисовал его с носом-грушей и яблоками вместо щек.

А один из его преемников, Леопольд Первый, хотя и жил в вечном соревновании с королем-солнцем Людовиком Четырнадцатым, был всё же настоящим Габсбургом, твердо стоящим на земле. «Зачем? Я не Господь Бог, я всего лишь император», — сказал кайзер, когда ему принесли первые проекты дворцового ансамбля в Шёнбрунне, который должен был стать «австрийским Версалем». Поэтому Шёнбрунн остался обычным летним дворцом, выкрашенным в «габсбургский желтый», и во многом уступает, например, какому-нибудь Нимфенбургу в Мюнхене. А ведь Нимфенбург, летняя резиденция баварских правителей, — тоже далеко не Версаль и строился всего лишь курфюстами, а совсем не императорами огромной империи. Леопольда очень уродовали его габсбургские губа и подбородок, но всё равно он был блестящим кавалером. Как его эпоха, которая вся — карнавал, театр и фейерверк.

«Глядя на него, почти сомневаешься, что Господь хотел сделать его человеком, — пишет о нем один из сопровождающих турецкого султана. — Это молодой мужчина среднего роста, безбородый, с узкими бедрами, не толстый, но и не худой. По воле Аллаха голова его похожа на тыкву, заостренную кверху. Лоб плоский, словно доска, и густые черные брови над круглыми глазами, точь-в-точь как у совы. Губы толстые, совсем верблюжьи, и во рту, кажется, преспокойно уместится целый каравай. Зубы тоже как у верблюда — большие и белые… при этом он так умен и благороден, рассудителен и мудр, что может сравниться разве что с Аристотелем. Он любит своих подданных, он деятелен и богат талантами. Только вот говорит, запинаясь, хриплым и отвратительным голосом».

Но и женщины Габсбургов уже при жизни становились легендарными, вот как Мария Терезия. Если встать между венскими музеями-близнецами Кунстхисторишес и Натурхисторишес — Музеем истории искусств и Музеем естествознания — в сумерках, когда отсюда уже уйдут все туристы и посетители выставок, то окажешься прямо перед нею. Она сидит на огромном троне, и вечером ее фигура иногда в причудливом свете фонарей кажется живой.

Но главное — это постамент. На нем вся история ее правления. Моцарт, Гайдн, Глюк, Герард ван Свитен, герои-полководцы и многие, многие другие персонажи блестящей эпохи, определившей путь империи еще на столетие. И надо всеми ними она, самая любимая женщина австрийской истории. Сумевшая удержать империю и сделать ее сильнее во времена, когда все только и ждали ее распада. Никто не предполагал, что эта молодая женщина, рожавшая почти каждый год, сможет править долго, а она сражалась, интриговала, убеждала — и побеждала. В перерывах между семейной жизнью и чашкой кофе, среди бесконечных детских игрушек, собак, нянек…

Семейные ценности Мария Терезия возвела в культ и закон. Она, как и все Габсбурги, умела использовать то, что имела. Как в той ставшей почти анекдотом истории. Когда Марии Терезии, окруженной врагами, — баварцами, саксонцами, французами и испанцами — понадобилась помощь венгров, а точнее, их деньги на военную кампанию, она явилась на переговоры с магнатами, держа на руках младенца Иосифа, своего первого сына. В самый ответственный момент она ущипнула его за ляжку, младенец истошно заорал, мать принялась его утешать, а растроганные до слез венгры пообещали всё что требовалось.

^{Многофигурный монумент Марии Терезии, эрцгерцогине Австрийской и императрице Священной Римской империи, правившей Габсбургской монархией в 1740–1780 годах}

_{Памятник был установлен в 1888 году в центре города на площади, которая также была названа в честь императрицы.}

Еще одна женщина, императрица Елизавета, любимая Сисси Франца Иосифа, унаследовала от первых Габсбургов гениальное чутье на грамотный пиар, хотя в ее жилах не было ни капли габсбургской крови. Она создала себе легенду еще при жизни. А муж-Габсбург ей в этом помогал. Елизавета, кстати, последовала примеру Марии Терезии, сблизилась с венгерской знатью и стала любимой австрийской императрицей венгров. И всё время помнила о том, что останется от нее потомкам. Поэтому нигде — абсолютно нигде — не осталось неотретушированных фотографий Сисси. Даже фотографии молодой Елизаветы тоже ретушировались под ее строгим контролем, она утверждала каждый штрих.

Несмотря на то что она была стройна как лань, императрица всё равно заставляла фотографов «сужать» и без того тонкую талию, «отрезать» куски от тела, почти до неузнаваемости изменять лицо. В общем, все фотографии Елизаветы, которые остались от той эпохи, — все нещадно «подправлены», и историки совершенно не представляют, какой же австрийская императрица была на самом деле. До нас не дошло даже приблизительно правдивого ее портрета — потому что в работу художников она тоже вмешивалась.

Елизавета — неизвестно, по какой причине, — никогда не фотографировалась вместе с мужем и детьми. Все фото, которые дошли до нас, — фотомонтаж. Семья снималась отдельно, потом в общее фото «добавляли» императрицу. Есть, кажется, всего одно фото, где Елизавета действительно стоит рядом с Францем Иосифом.

Лет с тридцати Елизавета-Сисси уже не фотографировалась вообще. И если ее удавалось снять случайно, то эти фото изымались. Так что абсолютно всё, что мы знаем о внешности Сисси, — это мираж, тщательно продуманный миф, театр, декорация.

^{Франц Винтерхальтер. «Портрет императрицы Елизаветы Австрийской в придворном праздничном платье с бриллиантовыми звездами». 1865. Музей истории искусств, Вена}

_{Елизавета (Амалия Евгения Елизавета Баварская, Сисси) — императрица, супруга кайзера Франца Иосифа, икона стиля XIX века, самая известная женщина из династии Габсбургов.}

Последние Габсбурги, выродившиеся эксцентрики, любили театр и мистификации. По крайней мере, знаменитые скандальные эрцгерцоги, все эти Польди, Люцивуци и красавчик Отто.

Польди — собственно, эрцгерцог Леопольд — с самой юности плевать хотел на перспективы управлять монархией. Он то обрюхатит дочку кондитера, то влюбится до смерти в венскую проститутку Вильгельмину Адамович. Она-то и звала его Польди, а еще Буби, как свою домашнюю канарейку. Франц Иосиф в отчаянии пытался приструнить родственника — отправлял в самые отдаленные гарнизоны Австро-Венгрии и закрывал в клинике для умалишенных. Но Польди всё было нипочем. Он отрекся от всех притязаний на трон и женился на своей рыжеволосой Вильгельмине. Следующей его женой тоже стала проститутка, которую он для этого выкупил у ее сутенера. Ну а после краха империи и Первой мировой развлекаться Польди было больше не на что: все капиталы, доставшиеся от сановных родственников, утекли сквозь пальцы. И он пошел на сцену, играл в каких-то третьесортных комедиях. Габсбурга, само собой.

^{Скульптуры австрийских императоров и полководцев в Музее военной истории}

Если прийти поздно вечером к отелю «Захер», но встать на другой стороны улицы, прямо у здания Оперы, чтобы обязательно были видны все тени, мелькающие в роскошных окнах, может быть, и представишь, как по фешенебельному отелю после очередной оргии бегал Красавчик Отто, почти голый, увешанный только императорскими орденами и саблей. Говорят, он бросился с объятиями к жене британского посланника и спровоцировал жуткий дипломатический скандал.

Отто — эрцгерцог, брат наследника Франца Фердинанда и один из самых вероятных претендентов на австро-венгерский престол — считался самым красивым и харизматичным из последних Габсбургов. Несмотря на наличие законной супруги — Марии Йозефы Саксонской, он крутил шашни с балеринами Императорской оперы и с актрисами. И даже с некоторыми из них создал огромные тайные семьи, в которых родилось множество детей.

В Вене ходили истории о его неприличных забавах вроде нападения на одну из похоронных процессий: свидетели рассказывают, что Красавчик Отто вошел в такой раж, что перемахнул через повозку с гробом на своем скакуне.

Собственно, его увлечения и сослужили ему дурную службу: эрцгерцог Отто заразился сифилисом и красавчиком быть перестал. Потому что лицо его было обезображено болезнью, а вместо носа приходилось носить каучуковый протез. Он умер всего в 41 год, превратившись в монстра, но не потеряв своей жизнерадостности и харизмы: одна из его последних возлюбленных, актриса венской оперетты Луиза Робинсон, была с ним до последнего вздоха и ухаживала за ним так, как не смогла бы никакая сестра милосердия.

^{Отто Франц Иосиф Австрийский. Эрцгерцог Австрии, отец императора Австрии Карла I. Фото 1895 года}

Люцивуци, эрцгерцог Людвиг Виктор, младший брат кайзера Франца Иосифа, был и вовсе безбашенным. Однажды он так настойчиво приставал к одному из офицеров императорской армии в купальнях Центральбад, что тот надавал ему пощечин. А на свою виллу под Зальцбургом, оснащенную роскошным бассейном, Люцивуци приглашал офицеров и прятал от них купальные штаны, чтобы все купались обнаженными. Франц Иосиф шутил о брате: «Нужно дать ему вместо адъютанта балерину, тогда ничего предосудительного не случится». Но тут кайзер, конечно, ошибался: позже историки обнаружили в документах Люцивуци письма от танцовщиц, которые благодарят его за страстные ночи.

Сегодня, к слову, на месте той самой сауны, где Людвиг Виктор приставал к офицерам, — секретная гей-сауна Кайзербрюндл («Кайзеровский источник»). Преемственность на протяжении веков. Во всем.

Австрийский прозаик Гуго фон Гофмансталь считал, что австрийцы, в том числе Габсбурги, как самые известные, — в противовес немцам, которые отличаются избыточным карьеризмом, — склонны к безудержным удовольствиям и «иронии вплоть до самоуничижения». Но писатель сказал об австрийцах и, конечно, о Габсбургах и нечто важное. Он считал, что у них есть «историческое чутье». Именно поэтому они выстроили империю, которая кажется вечной даже сегодня, когда ее уже давно нет. Всё вечно и всё одновременно преходяще, и надо всем этим можно от души посмеяться; в этом отношении к жизни, наверное, и кроется секрет универсальности Габсбургов.

^{Водонапорная башня Фаворитен}

До сих пор в Вене ходит такой древний анекдот:

— Слышал, сегодня футбольный матч Австрия — Венгрия?

— Да? И против кого играют?

В этой шутке лишь доля шутки. То, что когда-то создали Габсбурги, кажется, так и не получилось вытравить из этого города ни войнами, ни революциями, ни глобализацией и пандемиями. Как и их самих.

Чума, возведенная в культ

Чуму принесла на хвосте комета — каждую ночь весной 1677 года она появлялась на венском небе. Как считали тогда, предвещая очередной Апокалипсис. И он настал: осенью 1678 года по дороге вдоль Дуная в Вену пришла черная смерть. Оттуда же, откуда всегда появлялись турецкие войска, — с востока. Она пришла вместе с сезонными рабочими, которые пешком добирались до города на ежегодный сбор винограда. Может быть, ей удалось проникнуть в Австрию так быстро, потому что почти никто из придворных Леопольда Первого и его чиновников не воспринимал опасность всерьез: ни комета, ни предупреждения придворного медика Поля де Сорбе о том, что в Вене следует тщательно соблюдать гигиену и проверять каждого, кто приезжает в империю, не помогли. Первым заразившимся был подмастерье ткача Якоб Меххитц — и уже осенью в кварталах венского района Леопольдштадт было зафиксировано множество смертей от чумы. Которую никто, кроме де Сорбе, чумой считать не собирался.

Потом наступила зима, крысы — разносчики заразы попрятались от холода и голода, и город получил небольшую отсрочку. А вот потом началось.

Уже в начале 1679 года люди в Вене умирали сотнями, но эпидемию признавать всё равно никто не спешил. Все делали вид, что всё идет как обычно. Какая там чума, когда на сцене барочного политического театра — сплошной блеск и карнавал. Весной и летом как раз планировался визит татарских посланников, приезд папского нунция, огромное посольство московитов (двести человек и триста лошадей, на минуточку), ну и еще польский визитер, князь Радзивилл с несметным количеством сопровождающих. Венцы толпами валили смотреть, как в город въезжали высокие гости, как площади и дворцы превращались в роскошные декорации. А на окраинах разыгрывался совсем другой спектакль: тяжелые повозки, груженные телами погибших от чумы, медленно катились в сторону чумных ям. Считается, что к тому времени скончалось уже не менее 12 тысяч человек, хотя это самые скромные подсчеты, точных цифр историки установить так и не смогли. Потому что, несмотря на гигантское количество умерших, лишь у части из них в протоколах о смерти врачи указали причиной чуму.

В перерывах между придворными шоу венцы защищались от смерти как умели. Считалось, что «движение воздуха задерживает распространение заразы», поэтому то звонили в колокола, то пускали летать по комнатам певчих птиц. В квартирах и дворцах селили козлов — их запах должен был уничтожать чумные бациллы. Но чуме было плевать на птиц и козлов, на молитвы и надежды, она чувствовала себя в тесных и грязных венских переулках вольготно.

Пятнадцатого августа 1679 года, когда люди умирали уже тысячами, — к концу эпидемии от болезни умрет, по некоторым оценкам, каждый пятый венец, — император Леопольд вдруг спохватился и затребовал у придворного лейб-медика доклад о состоянии дел. Дела были плохи. Императору посоветовали тотчас же уехать из города, но тихо, «а то может так случиться, что сопровождающие кайзера разнесут чуму по всем императорским провинциям». Леопольд прихватил 600 ведер вина из дворцовых погребов и бежал. Петлял как заяц, чтобы спастись от «горячечной болезни»: сначала в Мариацелль, потом в Прагу (туда запретили до приезда кайзера въезжать любому человеку из Вены), а когда в Праге тоже разразилась эпидемия, сломя голову кинулся в Линц.

^{Надгробия, вмурованные в стену во дворике аукционного дома Доротеум}

^{Во внутренних двориках у Михаэлеркирхе и прилегающего к ней монастыря}

_{За последние 300 лет этот вид не изменился.}

^{Венский двор-колодец}

Как только бежал императорский двор, из Вены кинулись прочь все, кто мог. А кто не мог, строили деревянные бараки под стенами города — как будто так можно было защититься — и уходили пешком в Венский лес. Массовые собрания запретили, музыкантов из кабаков прогнали, в церквях жгли можжевельник и служили мессы в густом дыму. В сентябре трупы неделями лежали на улицах — хоронить их было уже некому. Чтобы пополнить ряды могильщиков, из тюрем выпустили убийц. Тут и там вспыхивали бунты, князь Фердинанд Шварценберг, венский «чумной король», один из немногих, оставшихся в городе во время эпидемии и потративший чуть ли не всё свое состояние на борьбу с черной смертью, железной рукой расправлялся с бунтующими. Врачи жутких чумных лазаретов наживались на умирающих как могли (родственники больных давали врачам взятки, чтобы тем позволили спокойно умереть дома, а не в этом аду), а лейб-медик Поль де Сорбе вешал на городских площадях тех коллег, что попадались на мошенничестве. Дома, дворцы и церкви опустели, вся улица Тифер Грабен была заставлена телегами с больными и умирающими, а перед воротами Штубентор росли жуткие холмы — горожане скидывали в одну кучу и кровати, и матрасы, набитые сеном, на которых кто-то умер, и тела скончавшихся от чумы. Поль де Сорбе запретил хоронить погибших от болезни в Вене и распорядился устроить за пределами города чумные ямы, куда тела скидывали без разбора, пересыпав известью.

К декабрю 1680 года эпидемия закончилась. Вена почти вымерла.

Когда на Грабене торжественно открывали Чумную колонну, казалось, что чума в последний раз одержала верх. Но в начале восемнадцатого века, через какие-то два десятка лет, всё повторилось: перед эпидемией 1713 года город оказался так же беспомощен, как и в конце века семнадцатого, чума накрыла его так же внезапно, императорских чиновников так же парализовало, а город выкосило почти так же безжалостно. Правда, уходя в очередной раз, черная смерть навечно оставила городу Карлскирхе и церковь святого Петра, катакомбы и Чумную колонну, церковь на Леопольдсберге и Милого Августина.

Потом Вена чуму, конечно, романтизирует — как и всё жуткое вообще, здесь это умеют как нигде в мире. Чумную колонну будут фотографировать туристы, а вокруг за уличными столиками станут пить меланж и белое вино из Нижней Австрии.

Но это потом, а сначала 17 июня 1680 года на Грабене император Леопольд торжественно откроет первую, временную колонну из дерева, и проповедник Абрахам а Санта-Клара прочтет знаменитую речь про смерть, что забирает свободу у Фрайюнга и режет ремни из кожи умирающих от чумы на Римергассе, — прочувствованную, по-барочному велеречивую. Больше похожую на монолог на театральной сцене, чем на проповедь. Потому что в Вене иначе нельзя.

Театр травли

«So eine Hetz! So eine Gaudi!» — «Вот так веселье! Вот так потеха!» — до сих пор говорят венцы, совершенно не вдумываясь, о чем они на самом деле говорят. Ведь слово Hetz, которое в современном венском диалекте является синонимом слов «веселье, забава, потеха, развлечение», берет начало в глубокой и страшной истории — истории Театра травли. Этот странный и жутковатый обычай давно ушел в прошлое, и только название улицы в третьем районе Вены — Хетцгассе — напоминает о том, из какой страшной забавы вырос современный цирк.

В начале сентября 1796 года газета Wiener Zeitung написала о вечернем пожаре в Театре травли: «Внутри сильнейший огонь в считаные часы пожрал всё. Лишь пара псов и один из быков спаслись. Прочие же многочисленные и драгоценные звери — два льва, пантера, множество медведей, кабаны, быки и прочие — заживо сгорели, жутко воя. В 12 часов пожар был потушен».

Так закончилась история венского Театра травли. Театрально умирали не только люди, но и звери. Из убийства животных в Вене сделали зрелище с размахом и назвали Театр травли. Венец, человек эпохи барокко, даже из низменных страстей сделал зрелище.

А началось всё в самом начале восемнадцатого века, когда в Вене появились кабачки, где посетителей развлекали петушиными и собачьими боями. В 1708 году в нынешнем втором районе, Леопольдштадте, открыли первый Театр травли, который потом переехал в кабачок «У черного орла», а потом и вовсе закрылся.

Один из канонов Моцарта (KV 558, Вена, 1788) отразил эту традицию: «Пойдем-ка в Пратер, пойдем-ка на травлю… медведь издох, что за потеха, в Пратере — комары и кучи дерьма».

Были похожие заведения и ближе к нынешнему венскому центру — Ам Хоймаркт, на Йозефсгассе и так далее. Справедливости ради стоит сказать, что травля чисто венским развлечением не была. В Штирии и Верхней Австрии жители провинциальных городов тоже устраивали звериную травлю: задокументированы, к примеру, «избиения петухов» в провинции, когда птицам завязывали глаза, привязывали их веревкой к столбам и до тех пор избивали цепями, пока те не издыхали.

В 1755 году француз Шарль Дефрен получил императорское разрешение на строительство в Вене Театра травли. То, что поначалу не обещало большой прибыли, оказалось в результате настоящим эльдорадо.

^{Антон Штутцингер. «Театр травли, сгоревший в 1796 году». 1850. Раскрашенная гравюра. Австрийская национальная библиотека}

Первая травля состоялась 1 мая 1755 года. Зрители тогда еще не вошли во вкус, поэтому первое представление полностью провалилось. Газеты писали о четырех оленях, предоставленных для боев какими-то аристократами, и о работниках — «пьяницах и вообще сомнительной репутации», которые неделями до представления забывали кормить и поить зверей. Ослабевшие олени вышли на арену, отправились к резервуару с водой и принялись жадно пить. «И это разрекламированная „стремительная дичь“!» — подумали разочарованные зрители.

Публика ржала и выла, на арене Дефрен в ярости избивал нерадивых работников плетью. Следующий номер тоже не удался — быку нанесли такую рану, что кровь из артерии забрызгала высоких гостей в дорогих ложах.

Потом всё, конечно, наладилось, и ко второму сезону в театре был постоянный аншлаг. Представления длились полтора часа и заканчивались не только смертью зверей, но и пышным фейерверком.

Звериные бои облагались Габсбургами огромными налогами, а все деньги пускались на государственную благотворительность. Надо сказать, что австрийские императоры эту забаву на дух не выносили, а Иосиф Второй постоянно боролся с искушением запретить ее, но его удерживало то, что театр пользовался у венцев бешеной популярностью, а значит, на благотворительность можно было отдавать миллионы.

Здание венского театра было по тем временам гигантским — одновременно в нем могли поместиться до трех тысяч зрителей. Потешная травля проводилась по выходным и праздникам с марта по ноябрь, если была хорошая погода, — театр был типичным амфитеатром, крыши у него не было.

Билеты в кровавый театр продавались как горячие пирожки — травля была одним из любимых развлечений венцев. На представления ходили и самые бедные, и самые богатые. Место на первой галерее стоило один гульден и 20 крейцеров, на второй галерее, где видно похуже, можно было устроиться за 20 крейцеров, а на третьем этаже теснилась беднота по 10 крейцеров с носа. Счастливчики могли попасть в театр и бесплатно — если они предоставляли своих бойцовых собак для представления. Правда, тут была хитрая система — желающий посмотреть представление бесплатно всё-таки заранее платил за вход и, если его собака дралась честно и не сбегала с арены, получал свои деньги по окончании спектакля обратно.

Писатель Франц Греффер замечал: «Две трети публики — дамы». Один из очевидцев так описывал представление:

«Позвольте поподробнее описать травлю, чтобы иметь представление о вкусе населения. Амфитеатр сделан из дерева, в нем три этажа. В середине — закрытая яма с водой, так называемый бассейн, а рядом с ним — высокое дерево, на которое в случае необходимости могут взбираться рабочие, направляющие травлю. Вокруг — двадцать одна створчатая дверь и трое больших ворот: из первых выпускают зверей, из вторых быков и собак. По узенькой лестнице можно подняться наверх, расположиться в ложе или же найти себе место, из коего лучше всего видно битву. На втором этаже сидят солдаты в красных мундирах и развлекают слушателей кошмарной музыкой (которую называют тут турецкою) до начала спектакля. Я весь превратился в зрение, увидев первого зверя, готового к битве. И кто же это был? Тощий, изможденный венгерский вол… Собаки разодрали волу уши, и бедный зверь орал от боли добрую четверть часа, пока работники не накинули наконец ему на рога веревку и не увели. Вслед за ним вышел медведь… Пока шел спектакль, я наблюдал гримасы и мины, которые строили зрители… Прекрасный пол тоже с жадностью смотрел на арену, когда бедные звери разрывали друг друга по живому… Теперь вы представляете, что такое местная травля…»

В театре, кроме медведей, собак и быков, наличествовали львы, тигры, медведи, волки, кабаны, олени, лисы, рыси. Быков выбирал для битвы мясник — потом он получал бычье мясо. Волки разрывали на части ягнят, быки раздирали собак после того, как те кусали их за уши, медведь сжирал свинью — венцы никак не могли насмотреться. Еще одна забава, которую любили зрители, — «лисьи скачки»: лис загоняли в сети и травили, гнали до тех пор, пока те не издыхали.

Представления в театре анонсировались заранее — торжественно и с размахом. Всадник в элегантном охотничьем платье скакал через город, его сопровождали два барабанщика. За всадником шли четверо молодых людей, затянутых в желтую кожу, — они раздавали публике листовки, «полные такой чуши, словно их писал кто-то из Башни безумцев». В венской городской библиотеке можно найти сохранившиеся до наших дней образцы таких листовок — тексты для них сочиняли поэты Иоганн Раутенштраух и Иоахим Перинет. Как правило, очень подробно перечислялись все звери, которым предстояло биться на арене, и указывалось, как на них будут натравливать специально обученных собак («собаки будут кусать их за уши»).

Поэты того времени не жалели чернил, чтобы описывать травлю. Считается, что на знаменитую «Перчатку» Шиллера вдохновило именно представление в одном из подобных театров:

Вельможи толпою стоялиИ молча зрелища ждали;     Меж них сиделКороль величаво на троне;Кругом на высоком балконеХор дам прекрасный блестел.Вот царскому знаку внимают,Скрыпучи дверь отворяют,И лев выходит степнойТяжелой стопой.И молча вдругГлядит вокруг.Зевая лениво,Трясет желтой гривойИ, всех обозрев,Ложится лев…[3]

Ну а через сорок лет театр сгорел.

Говорят, приехав на пепелище и осмотрев пожарище кровавого театра, император Франц Второй сказал своему адъютанту: «Я не позволю снова отстроить театр для травли, для меня это всегда было отвратительным зрелищем. Я никогда не понимал, какое удовольствие мои венцы находили в нем». И хотя итальянский импресарио Карло Дорелло предлагал кайзеру огромную арендную плату в 10 тысяч гульденов в год, тот не дал разрешения восстановить театр.

Несмотря на это, венский Театр травли занимает важное место в истории цирка в Австрии. В нем с гастролями постоянно выступали цирковые наездники и труппы из Англии. А когда театр сгорел, то наездники подали прошение об открытии цирка в Вене. Так страшный обычай ушел, а цирк остался.

Анджело Солиман, чернокожий масон Габсбургов

Его жизнь и смерть полны лихих драматургических поворотов. Самый знаменитый чернокожий раб Габсбургов, Анджело Солиман достиг таких высот, каких рабы тогда не достигали. А после смерти, несмотря на почести, титулы и состояние, превратился в экспонат Кунсткамеры. История «придворного мавра» Анджело Солимана вошла в венскую городскую мифологию из-за того, что после смерти его препарировали и выставили в музее в костюме полуголого дикаря в перьях, увешанного ожерельями из раковин.

Точная дата рождения Солимана неизвестна, кто-то называет 1720-й, а кто-то 1721 год. Мальчиком его вывезли из Нигерии, продали в рабство, и он кочевал из страны в страну, переходя из рук в руки. Сначала присматривал за верблюдами у одного из работорговцев, потом его перекупали, дарили, пока он не попал к австрийцам. От генерала Лобковица к графу Лихтенштейну, потом к императору — такая у него получилась карьера. Знаменитый ученый-минералог и масон Игнац фон Борн, композитор Моцарт, полководец и военный министр граф Франц Мориц фон Ласси, австрийская императорская семья — Солиман теперь накоротке со всеми ними, он становится своим в кругах венской аристократии, одной из важных фигур австрийского Просвещения и настоящей звездой в Вене. «Мой любезный друг», «Мой милый Анджело», — писали Солиману лучшие и знаменитейшие люди эпохи — от фон Борна до фон Ласси. Ему, чернокожему рабу из Африки. Но это не случайность: еще мальчиком Анджело понял, что должен учиться, и он учится: языкам, математике, военному делу. Именно из-за его талантов, острого ума и приятных манер его и подарили генералу Лобковицу, а потом он стал воспитателем и учителем детей графа Лихтенштейна. При дворе Солиман считался блестящим мыслителем, он виртуозно играл в шахматы, а в войнах, которые вела Австрийская империя, показал себя смелым и чрезвычайно ловким воином. Говорят, именно он вдохновил молодого Моцарта на написание оперы «Похищение из сераля», а фигуру Селима-паши композитор «списал» с Солимана. Как и фигуру мавра Моностатоса для оперы «Волшебная флейта».

^{Дворец Бельведер в Ландштрассе, третьем районе города}

^{Готфрид Хайд. «Портрет Анджело Солимана». Меццо-тинто по мотивам утраченной картины Иоганна Непомука Штайнера}

Согласно документам, оставшимся от той эпохи, в 1764 году Анджело Солиман выиграл в карты 20 тысяч гульденов, а в 1768 году тайно женился на вдове Магдалене Кристиано, урожденной Келлерманн. В браке со вдовой у Анджело родилась дочь Йозефина Солиман.

В 1781 году Солиман вступает в масонскую ложу Zur wahren Eintracht («К истинному согласию»), в которой состоял и Моцарт. И даже становится вице-церемониймейстером ложи. Невероятная карьера для нигерийского раба.

Двадцать третьего ноября 1796 года в Вене состоялись странные похороны. В этот день был похоронен придворный мавр Анджело Солиман. А точнее, только его внутренности. Умер семидесятипятилетний Анджело тоже странно — прямо на венской улице его хватил апоплексический удар. И всё, что произошло после смерти с его телом, — не просто странно, а шокирующе. Даже для венцев той эпохи. Может быть, именно поэтому чернокожий масон Анджело Солиман и его необычная жизнь и смерть до сих пор остаются чем-то вроде городского венского мифа: после смерти по указу императора с него снимают кожу, внутренности хоронят, а кожу, натянутую на деревянный скелет-манекен, выставляют в императорской Кунсткамере.

В истории превращения Солимана в чучело для императорской Кунсткамеры много неясного. То ли он сам при жизни дал на это согласие, чтобы после смерти служить имперской науке, то ли идея принадлежала императору Францу Первому, «чтобы сохранить его удивительную красоту». Точно только одно: много лет жутковатая кукла, обтянутая кожей Солимана, стояла в Хофбурге и сгорела во время пожара 1848 года.

Азартные венцы

Проповедники повторяли: «Игру в кости придумал дьявол». Но все играли всё равно — да так азартно, что в 1435 году в венском городском уложении был прописан запрет «ставить в игре части собственного тела, будь то глаз, нос или уши, рука или нога».

Тогда кидали кости и садились за карточную игру все, кто хотели обхитрить бога и дьявола. Игральные кости были в каждом аристократическом семействе и в каждом доме бедняка. Испытывали судьбу королевские придворные и простые горожане, кости бросали старики, юноши и женщины. Монастыри — и те превратились в игорные дома.

Но в Вене играли больше, чем где бы то ни было. Схватка с судьбой щекотала нервы, и казалось, что страсть к игре у венцев в крови: они непринужденно проигрывали состояния и городские имения, собственных детей и последние штаны.

Городские власти пытались взять азартные игры под контроль — открывали официальные игорные дома, запрещали пускать игроков на постой, играть в кабаках и на площадях и закладывать одежду. Тех, кого ловили за игрой, высылали из города на несколько лет, шулерам выкалывали глаза, отрубали пальцы или руки, но это не помогало — венцы любили играть и играли неистово.

Поэтому совершенно неудивительно, что в четырнадцатом и пятнадцатом веках Вена стала одним из центров производства игральных карт. Здесь, в отличие от немецких городов, ремесло рисовальщика карт было почетным: вместе с иконописцами, позолотчиками, стеклодувами, вышивальщиками по шелку и изготовителями вывесок рисовальщики карт входили в цех святого Луки, их уважали и разрешали собираться в церкви Шотландского монастыря на Фрайюнге.

Сначала карты делали вручную, производство было долгим, а карты получались такими дорогими, что позволить их себе могла только знать. Потом придумали печатать заготовки и расписывать готовые шаблоны — карты стали дешевле и пошли в народ. По одной из теорий, изготовители игральных карт первыми стали использовать резные доски в промышленном производстве, и именно у них переняли технику гравюры на дереве первые книгопечатники, усложнив и усовершенствовав ее. Даже если это только предположение, то довольно характерное: сначала игра и бесконечный флирт с фортуной, а печатная Библия — только потом.

До нашего времени карточные колоды того времени не сохранились, кроме одной — Hofämterspiel, «Игры придворных», 1455–1457 годов. Считается, что заказчиком карт хофамтершпиль с изображением королей, придворных и слуг был Ладислав Постум — король-мальчик, последний из альбертинской ветви Габсбургов, проживший странную жизнь. Его короновали в два месяца от роду, украв корону святого Стефана, потом много лет Австрия, Чехия и Венгрия пытались выкрасть его у опекунов, которые держали короля в городке Винер-Нойштадт. А когда он всё-таки взошел на трон, то правил недолго — в семнадцать лет внезапно умер, не дожив до своей свадьбы с дочерью Карла VII Мадлен Французской.

Вместо мастей на картах изображены гербы Германии, Богемии, Венгрии и Франции, вместо шестерок, тузов и валетов — придворные того времени, от маршалов и канцлеров до поваров, цирюльников и шутов. Это, возможно, одна из самых роскошных колод того времени — гравюра и акварель, сусальное золото и серебро. Карты сначала были напечатаны, потом расписаны вручную. Сегодня они доступны каждому — как и венское прошлое, потому что в 1976 году австрийская фирма Piatnik выпустила реплику карт по оригиналу, хранящемуся в венском Музее истории искусств.

^{Игральная карта «Германия, брадобрей» из «Игры придворных» (Hofämterspiel). Около 1455 г. Музей истории искусств, Вена}

Охотники на вампиров

Охотника на вампиров Ван Хельсинга на самом деле звали ван Свитен. Герард ван Свитен.

Голландский лейб-медик императрицы Марии Терезии и первый директор императорской библиотеки Габсбургов был для своего времени фигурой культовой: отец-основатель венской школы медицины, реформатор системы здравоохранения, победитель оспы, один из самых известных врачей страны и ученый-кардиолог. Инфлюенсер австрийского барокко. И императорский охотник на вампиров.

Мария Терезия долго уговаривала ван Свитена поступить к ней на службу, но тот отказывался и отклонял предложение за предложением. «Лучше быть маленьким республиканцем, чем императорским слугой», — говорил он. А потом императрица пообещала ему неслыханное — карт-бланш на самые смелые реформы, и он в конце концов согласился.

Именно ван Свитена императрица попросила поехать со специальной комиссией в Моравию. Потому что к середине восемнадцатого века восточные провинции империи охватил настоящий психоз: массовые «убийства вампиров». Показательные посмертные расправы над телами тех, кого соседи, односельчане и сограждане подозревали в вампиризме, стали такими частыми, что доклады о них заполонили имперские канцелярии.

Страх перед вампирами был обычным делом на землях Габсбургов, но теперь он превратился в массовую истерию: испуганные граждане иногда перекапывали целые кладбища в поисках вурдалаков.

Ван Свитен провел в Моравии многие недели — изучал приходские книги, опрашивал свидетелей и эксгумировал тела предполагаемых вампиров. И быстро понял, что имеет дело лишь с научным феноменом: некоторые из похороненных оказывались в герметичной среде, и разложение их тел замедлялось.

Прочитав его доклад под лаконичным названием «Вампиризм», Мария Терезия особым указом в 1755 году запретила и осиновые колы, и всё прочее. Раз и навсегда.

А писатель Брэм Стокер спустя десятилетия, говорят, был так восхищен работами ван Свитена о вампирах, что сделал его прототипом своего Ван Хельсинга.

^{Вид с крыши дворца юстиции на центр города}

^{Герард ван Свитен — ученый и просветитель, придворный врач императрицы Австрии Марии Терезии}

Сад орхидей на сломе веков

В 1918-м Вену завалило снегом. Топить было нечем, горожане вырубали Венский лес и грабили кладбища, собирая деревянные кресты на растопку. Чтобы купить сухой, крошащийся в руках хлеб, очереди занимали с ночи. Газеты выходили через раз — не хватало бумаги. Тысячи людей умирали от испанки и туберкулеза. Голодные бунты и горы мусора на венских улицах, дети, зарабатывавшие проституцией: в последний год Первой мировой войны город превратился в Атлантиду, медленно идущую ко дну. Утром венцы обменивали дорогие платья и семейные драгоценности на картошку и яйца, вечером осаждали оперетту и кинотеатры: Вена веселилась страстно, горячечно, как в последний раз.

Именно в такой обстановке в четвертом районе вдруг родился Der Orchideengarten («Сад орхидей»), первый в мире журнал фантастической литературы, — американский Weird Tales появится только через пару лет. Правда, если быть точными, то и он совсем не первый. Самым первым фантастику напечатал Густав Майринк в своем журнале Der liebe Augustin («Милый Августин») — тоже австрийском. В 1904 году Майринк сделал спецвыпуск с рисунками Альфреда Кубина, целиком посвященный фантастической литературе, и назвал его Der grausige Augustin («Жуткий Августин»).

^{В галерее главного здания Университета Вены}

^{Der Orchideengarten («Сад орхидей»). Обложка журнала за 1920 год}

«Любое искусство — фантасмагория, оно безбрежно и непостижимо», — писали издатели в первом номере журнала. И обещали собрать «все фантастическое, гротескное, жуткое и потустороннее, авантюрное и интригующее».

Дерзкая роскошь обложек и сумасшедший подбор текстов — когда рассматриваешь номера «Сада орхидей», кажется, что они из совсем другого времени, когда не было ни смерти, ни голода, ни войны и трагического заката огромной габсбургской империи, а была только свобода искусства и смелость, побеждающая всё.

В журнале печатали Густава Майринка, Лео Перуца и Клабунда, переводы Эдгара По, Киплинга, Уэллса и Конан Дойля, экзотических для немецкоязычного читателя Пушкина, Брюсова, Одоевского и Сологуба, иллюстрации Отто Мука и Макса Шенке, Альфреда Кубина и Карла Риттера. Открываешь оглавление, а там — «Неистовый труп», «Из хроники демонов», «Жених-привидение», «Восстание в нирване», «Торопливый труп», «Клуб людоедов».

Поначалу планы были амбициозными — выпускать по одному номеру раз в две недели. Уже через пару месяцев стало понятно, что так не получится, — на хорошую, дорогую бумагу, необходимую для качественной печати иллюстраций, не хватало денег. Мюнхенское издательство Dreiländerverlag, взявшееся издавать журнал, всё время боялось, что его вот-вот оштрафуют из-за «неприличных картинок», поэтому номера становились всё тоньше и скромнее.

В 1921-м журнал закрылся, просуществовав три года. Он оказался слишком смелым для своего времени — и слишком дорогим.

Казанова в Вене

Однажды Казанову выслали из Вены.

За «справление нужды в общественном месте». А могли бы за прегрешения посерьезнее. Государственная комиссия целомудрия, основанная императрицей Марией Терезией для того, чтобы блюсти нравственность и искоренять проституцию, наверняка знала и о его похождениях в веселых женских монастырях Вены, и о визитах в бордели Шпиттельберга, — но так оказалось проще.

В Вене Казанова бывал несколько раз — здесь жил его младший брат Франческо. Про Франческо Казанову говорили, что он незаконнорожденный сын английского короля Георга Второго, что, правда, не спасало его от мотовства и постоянных долгов.

В 1783 году Франческо и Джакомо бежали из Парижа в Вену, где Франческо и осел. Стал придворным художником, пользовался покровительством канцлера Кауница, писал батальные сцены для Габсбургов, Лихтенштейнов, Разумовских — и для Екатерины Второй. Называл себя на немецкий манер Францем, приятельствовал с Моцартом и прятал у себя сбежавшего от венской полиции либреттиста «Дон Жуана» Лоренцо да Понте, такого же беглеца и авантюриста, как его брат.

Когда Джакомо должны были выслать из города, венские связи Франческо не помогли, не помогло даже вмешательство канцлера Кауница. У Марии Терезии со старшим Казановой были свои счеты: тот подбивал ее мужа Франца Стефана на бордельные туры и участвовал в запрещенных императрицей азартных играх. В подвале Хофбурга Франц Стефан устроил нелегальное казино для посвященных, а Казанова был его завсегдатаем. На входах и выходах стояла охрана — на случай, если нагрянет императрица. И бывало, Казанова на пару с Францем Стефаном спасались от проверок Марии Терезии бегством по подземным туннелям города. Такого императрица ему простить, конечно же, не могла.

^{Портрет Джакомо Казановы работы его брата Франческо. 1750–1755}

А Казанова осуждал ее любовь к добродетели. В своих мемуарах он писал о своем пребывании в Вене: «Позорные шпионы, которых называли комиссарами целомудрия, были неустанными мучителями всех хорошеньких девушек; императрица обладала всеми добродетелями, но не снисходительностью, когда речь шла о запретной любви между мужчиной и женщиной».

О пребывании Джакомо в Вене до сих пор ходит множество анекдотов. Например, такой. В 1753 году одна из венских монахинь, близко знакомых с Казановой, открыла ящик своего письменного стола и обнаружила пропажу: весь ее запас дефицитных по тем временам кондомов пропал. Их прихватил Казанова, который, наверное, хотел разыграть легкомысленную монахиню. Вместо кондомов он оставил ей на память небольшое стихотворение. Просто потому, что считал — презервативы действительно лучше хранить у него, а не в венском монастыре.

Еще одна из венских легенд — о том, что Казанова был не только любовником и обольстителем, вечным беглецом и мнимым аристократом, но еще и талантливым драматургом, писателем и музыкантом. Знаменитый либреттист оперы «Дон Жуан» Лоренцо да Понте будто бы утверждал, что Казанова написал несколько черновых текстов на музыку Моцарта. Их, правда, в финальную редакцию не включили.

Как бы то ни было, в конце концов Казанову из Вены выслали с позором. И под надуманным предлогом, потому что весомых доказательств приключений Джакомо и Франца Стефана Лотарингского у Марии Терезии не было. Официально значилось, что Казанова помочился на улице, был за это схвачен, оштрафован и выслан. Он еще вернется в Вену, уже стариком. И поквитается с австрийской императрицей и ее Комиссией целомудрия в своих мемуарах. Он пройдется по ее внешности и женской харизме в эпизоде, в котором опишет свой визит к прусскому королю Фридриху: «Мы увидели в спальне короля… портрет, изображающий императрицу Марию Терезию в юности. Фридрих влюбился в нее, так как хотел стать императором».

И припечатает, описывая свой визит в Вену:

Если, согласно истинному учению нашей святой религии, душа императрицы Марии Терезии найдет место в так называемой вечности или в другой жизни, она должна попасть в ад. Даже если предположить, что… она всего лишь мучила бедных девушек, которые и так несчастны, поскольку вынуждены жить торговлей своими прелестями.

Коррупция по-императорски

В заповеднике Лайнц на самой границе Вены и Нижней Австрии город снова становится холмистым и переходит в Венский лес. Огромная территория заповедника на окраине города, населенного редкими птицами и животными, размером с небольшую страну. Четырехсотлетние дубы помнят череду Габсбургов и европейских правителей, гостивших в Вене: много веков подряд здесь были императорские охотничьи угодья. Австрийские монархи охотились на оленей, косуль, муфлонов, фазанов и тетеревов.

Но главные обитатели Лайнца — дикие кабаны, умные, хитрые и осторожные, охота на которых всегда была опасным и захватывающим приключением. Они населяют заповедник и сегодня, только теперь на них не охотятся. Последняя императорская охота состоялась в Лайнце в 1908 году, а самая знаменитая — в октябре 1814 года, по случаю Венского конгресса. Сюда съехались все европейские монархи, сотни аристократов со всей Европы и тысячи их слуг. Хотя, конечно, в тот год Лайнц был не в лучшей форме — его только что разорили наполеоновские войска, серьезно уменьшив поголовье дичи.

С позднего Средневековья и до семнадцатого века земли Лайнца переходили из рук в руки — ими владели то австрийские дворяне, то монастыри. По топографии заповедника можно изучать его историю: Dorotheerwiese (Доротеевизе — луга, принадлежавшие монастырю святой Доротеи), Jakoberwald (лес святого Якова — память о временах, когда лесами тут владел одноименный женский монастырь), Johannserwald (Йоханзервальд — лес иоаннитов), Deutschordenswald (Дойчорденсвальд — лес Немецкого ордена), Schottenwiese (Шоттенвизе — луга Шотландского монастыря), Laurenzerwald (Лауренцервальд — лес монастыря святого Лаврентия).

Заповедник со времен императора Иосифа Второго обнесен каменной стеной, войти внутрь можно через одни из шести ворот — Лайнцертор (Lainzer Tor). Если приехать к воротам и пойти по холмам и сквозь лес наверх, дорога приведет к лесной смотровой площадке Винерблик — отсюда на город можно смотреть часами.

Гулять в Лайнце красиво и немного опасно, пешеходные дорожки и прогулочные маршруты проходят там, где живут дикие кабаны, которые выходят прямо навстречу гуляющим. Но зато можно ощутить, что чувствовали те, кто приезжал в Лайнц в прошлом, когда он был еще императорским и закрытым для широкой публики. Например, императрица Елизавета Баварская, которая весной и летом часами гуляла здесь и купалась в пруду. Сисси ужасно боялась кабанов и всегда носила с собой деревянную трещотку, чтобы их отпугивать.

Елизавета в Лайнце жила по нескольку недель в году. Чтобы удержать в Вене жену, ненавидевшую императорский двор и годами пропадавшую то на Корфу, то в Англии, то где-нибудь еще, Франц Иосиф построил ей здесь роскошную виллу «Гермес». Это был очень дорогой подарок: современная ванная с горячей и холодной водой, интерьеры, над которыми работали звезды живописи Ханс Макарт, Франц фон Мач и Густав Климт, в саду — статуя Гермеса, охраняющего покой владельцев. Блеск и роскошь.

Собственно, всё это великолепие по проекту архитектора Карла фон Хазенауэра, строившего одновременно виллу для Елизаветы и помпезную Рингштрассе в Вене, император себе позволить не мог — он обязан был оплачивать подарки жене из собственного кармана, но такими деньгами не располагал. По законам Австро-Венгрии у государства и монархов бюджет был раздельным и пользоваться имперскими финансами в личных целях кайзеру запрещалось. Но судя по накладным на строительные материалы и нарядам на поставки, император, нарушая закон, пустил на подарок жене государственные деньги, которые предназначались для строительства Рингштрассе.

Правда, Елизавета усилия мужа не оценила, интерьеры виллы ей не понравились. И вместо того, чтобы ночевать на огромной барочной кровати в построенной для нее спальне, расписанной сюжетами из ее любимой шекспировской пьесы «Сон в летнюю ночь», она просто бросала на пол около окна матрас и спала на нем. Говорила, что так лучше видно звездное небо над Лайнцем.

Синдром Майерлинга

Черная пятница Габсбургской монархии тянулась бесконечно.

В тот холодный январский день так и не рассвело — тело кронпринца Рудольфа, застрелившегося ранним утром, по скользким безлюдным дорогам, в колеблющемся свете факелов переправили в Вену, чтобы похоронить в Склепе капуцинов, — как и полагается императорскому сыну.

Сыпало снежной крупой, в охотничьем замке Майерлинг страшно выли собаки привратника. Из дверей показались трое — двое мужчин поддерживали под руки, словно тяжелобольную, молодую женщину, одетую в темно-зеленый костюм для фигурного катания. Когда лошадь, поскальзываясь, потащила карету в сторону монастыря Хайлигенкройц, голова женщины — бледное лицо и остановившиеся глаза под вуалью — упала на плечо соседа. Мэри Вечера — последняя любовь принца Рудольфа — уже сутки как умерла, и по приказу австрийского премьер-министра Тааффе ее следовало похоронить тайно и быстро. Ни одна живая душа не должна была узнать о том, что утром в спальне Майерлинга слуга Рудольфа обнаружил двоих.

^{Вид на Музей истории искусств зимой}

^{Охотничий домик и хозяйственные постройки в Майерлинге. Фото 1889 года}

Чтобы тело не заваливалось набок, под платье просунули половую щетку, а по приезде в монастырь Мэри положили в наскоро сколоченный ящик и — стыдливо, поспешно до неприличия — закопали в мерзлую землю деревенского кладбища, которая долго не поддавалась лопатам могильщиков.

Слухи о самоубийстве наследника из-за несчастной любви всё равно просочились в прессу — и венский двор восемь лет конфисковывал все заграничные газеты, прибывающие в австрийскую столицу. Но всё было напрасно: на рынках Бадена из-под полы продавали портреты Рудольфа и Мэри, превращенные в парную фотографию каким-то умельцем-фотографом, аристократическая молодежь вешала изображения Вечеры — «мученицы любовной страсти» — над постелью, а почтенные граждане организовывали благотворительные учреждения ее имени. Народная молва снова соединила их после смерти, хотя двор разлучил, пойдя наперекор воле Рудольфа, — в предсмертном письме он просил похоронить его рядом с Мэри.

Официальную версию в панике двор менял несколько раз. Свидетелей заставили молчать. Протоколы и возможные улики спрятали или уничтожили. Похороны кронпринца были странны донельзя: Франц Иосиф отступил от жесткого порядка, предписываемого придворным этикетом, и запряг в похоронные дроги белоснежных липиццанеров, а руки Рудольфа убрал под покрывало. «Фарс», — шептали одни. «Следы жестокой драки?» — строили догадки другие. «Символ невиновности принца», — утверждали третьи. А кто-то и вовсе в открытую говорил, что в гробу не сам принц, а очень искусно сделанная восковая кукла.

А начиналось всё многообещающе: в колыбель новорожденному наследнику гордый отец Франц Иосиф положил орден Золотого руна, назначив младенца офицером австрийской армии. Такого история еще не знала. Потом за Рудольфа — чувствительного, трепетного мальчика — взялись всерьез. Мать — императрица Елизавета — сбежала в теплые края, чтобы не ссориться со свекровью и не жить в ядовитой атмосфере венского двора, оставив детей на мамок и нянек.

Вопреки сложившейся исторической легенде, Рудольф никогда не был особенно близок с матерью. Елизавета почти без боя сдала детей свекрови, эрцгерцогине Софии, — бегство от проблем стало стилем императрицы. Она хлопала дверью и отправлялась лечить душевные раны на юг. Мадейра, Корфу, Триест — впервые осознанно Рудольф встретился с матерью лишь в шесть лет. В Венеции, куда детей — маленького Рудольфа и его сестру Гизелу — привезли повидать мать, перед Елизаветой оказался серьезный, чуть пугливый и угрюмый ребенок. Совершенно чужой. Он так и остался ей чужим: да и она не старалась сблизиться с ним: он был для нее слишком импульсивен и в чем-то очень похож на нее саму. Словно ей вдруг поднесли зеркало, беспощадно отражающее все недостатки…

К Рудольфу приставили наставника-солдафона, а тот бросал ребенка одного в лесу — пусть, мол, набирается мужества, внезапно выскакивал из-за портьеры в комнате спящего принца и разряжал целую обойму в потолок, пугая его до икоты, обливал ледяной водой и запирал в зоопарке наедине с огромными кабанами. Однажды папеньку Франца Иосифа — зимой, в семь утра — разбудило громкое «ать-два», доносящееся с улицы. Он выглянул и увидел марширующего при тусклом свете фонаря шестилетнего Рудольфа — дрожащего, полураздетого, по колено в снегу. Армейские команды доносились из окна первого этажа — там уютно устроился в кресле воспитатель принца. Император остался доволен.

Потом-то Елизавета устроила мужу скандал («из ребенка делают настоящего идиота!») и сменила воспитателей на либералов-интеллектуалов — одним из них стал, к примеру, экономист и философ Карл Менгер, друживший с принцем до самой его смерти, — но Рудольф так и остался на всю жизнь невротиком.

И получился лучшим из Габсбургов — немыслимая жестокость, с какой обходились издавна с австрийскими наследниками, не сломала его. А постоянное противостояние системе тупой муштры и дремучему консерватизму императора выкристаллизовало настоящего убежденного оппозиционера. Казалось, внутри него была упрятана тугая пружина — чем больше на него давили отец и двор, тем сильнее и стремительнее она распрямлялась.

Он стал самым образованным за всю историю монархии — поступил в Венский университет, который до него не интересовал ни одного из Габсбургов. Был превосходным орнитологом, а Альфред Брем включил его статьи в свою «Жизнь животных». Рудольфу не было и тридцати, когда он издал многотомную научную монографию о землях Австро-Венгерской империи.

^{Кронпринц Австро-Венгрии Рудольф в униформе гусара. 1887. Фото из коллекции Джорджа Грэнтэма Бейна, Библиотека Конгресса}

Он талантливо писал и уже в 23 года опубликовал первый политический текст, в котором яростно обрушился на дворян: «им следовало бы больше учиться, а еще лучше — посещать публичные школы». Подружился с издателем Neues Wiener Tagblatt Морисом Сцепсом и стал журналистом, печатаясь под псевдонимом. Едко протаскивал «сановных дураков» — министров и кардиналов, выходил в крестовый поход против родственников и домочадцев, допускал скандальные утечки информации из императорской резиденции — Хофбурга. Из-под его пера зачастую брызгала такая желчь, что Морис Сцепс, вздохнув, садился за редактуру статей коронованного подчиненного — чтобы смягчить смелые габсбургские формулировки.

Он был самым прогрессивным — настаивал на введении всеобщего избирательного права и превращении Австрии в парламентскую республику. Заветной мечтой Рудольфа было стать президентом такой республики. Он создал проект объединенной Европы — прообраз сегодняшнего ЕС — и со своими революционными планами опередил время на добрых 100 лет. Выступал против союза с кайзеровской Германией, предчувствуя, что он может привести страну к катастрофе. «Рудольф опять треплет языком», — говорил, слушая сына, неповоротливый консерватор Франц Иосиф и от греха подальше не допускал его до власти, заставляя инспектировать провинциальные гарнизоны.

«Я постоянно думаю о том, каким будет наш конец, — писал Рудольф своему учителю, — если я понимаю правильно, империя уже утратила свою власть. Превратилась в могущественные руины, которые пока еще стоят, но в конце концов рухнут. Пока народ слепо позволял собой править, всё шло хорошо, но теперь идиллии пришел конец — люди стали свободными и руины сровняет с землей следующая же буря».

Он был близок к народу — братался со слугами и писал застольные венские песни, шраммельн, на простонародном диалекте. Обожал кухню венских простолюдинов — частенько вызывал личного фиакрщика Братфиша и, прихватив любовницу-проститутку Мицци Каспар, отправлялся на окраину Вены пить молодое вино и есть черный хлеб с салом.

Такого наследника венский двор приговорил к ничегонеделанью, превратил в политического манекена, в карикатуру. Его отодвигали ото всех важных решений, устроив настоящую травлю.

Премьер-министр граф Тааффе — друг детства Франца Иосифа, самый могущественный человек в государстве, на которого Рудольф с его либеральными идеями, харизмой и популярностью у простого люда действовал как красная тряпка на быка, — окружил принца плотной сетью шпионов, доносчиков и соглядатаев. Наследнику приходилось вести жизнь разведчика в тылу врага — важные письма он никогда не посылал по почте, знал, что их обязательно перехватят, а телеграммы шифровал по специальной системе.

К нему подсылали провокаторов, старались втянуть Рудольфа в опасные авантюры, тщательно документировали все его проступки и эскапады, собирая внушительное досье. Доносы, анонимки на принца, памфлеты и компрометирующие его вырезки из заграничных газет регулярно клали на стол императору — всё это должно было доказать неблагонадежность сына и необходимость его изоляции. Кампания против Рудольфа организовывалась тщательно, на нее не жалели государственных средств — существовал даже своеобразный комитет по дискредитации наследного принца, в котором важную роль играли Тааффе и эрцгерцог Альбрехт, генеральный инспектор австро-венгерской армии.

Сам Рудольф об интригах прекрасно знал: «Мало кого в Австрии держат так далеко от официальной информации, как меня. Со мной чрезвычайно осторожны, мне совершенно не доверяют, и с каждым днем я всё отчетливей вижу, в каком плотном кольце из шпионажа, доносов и тотальной слежки я живу. Самый последний надворный советник знает больше, чем я! А я — я проклят, обречен на бездействие!»

Он не жил даже — горел как спичка, быстро и ярко. Иначе не умел. Хотел всё успеть — будто чувствовал, что ему отпущено мало. Не позволял себе больше пяти часов сна, увлекался всем до умопомрачения, до эксцессов, будь то планы по переустройству государства или женщины, алкоголь или литература, наука или охота.

Как и его мать, Елизавета, он навеки влюбился в смерть, ощущая ее совсем близко, представляя свои последние минуты. Вена с ее культом мертвых его только подстегивала. Рудольфу — венцу до мозга костей — смерть представлялась естественным и удобным выходом: в минуты депрессии он писал жене, матери, друзьям бесконечные прощальные письма, прикидывал, как лучше покончить с собой, уговаривал подружек составить ему компанию, а на письменном столе держал череп, который выпросил у знакомого врача. Умирать он передумал, лишь встретив «малышку Вечеру». Поэтому-то и остается неразгаданной загадкой смерть обоих в охотничьем замке кронпринца, потому-то эта история и будоражит до сих пор.

^{Хофбург, в здании Всемирного музея Вены}

^{Венский Дворец юстиции}

Как бы то ни было, гром выстрела в Майерлинге прокатился по миру, во многом определил судьбу Европы, а эхо его не затихает и до сих пор. Сотни профессиональных историков, тысячи любителей и просто одержимые прошлым — писатели и режиссеры, журналисты и композиторы — уже больше ста лет пытаются разгадать тайну той холодной январской ночи и по-своему объяснить майерлингскую трагедию.

В Австрии энтузиасты добиваются эксгумации обоих влюбленных, нового расследования, ищут улики и доказательства теорий произошедшего. В начале девяностых пенсионер-авантюрист из Линца, рискуя попасть за решетку, вообще украл останки Мэри из могилы, чтобы узнать, как же всё-таки она умерла. Такому болезненному интересу к смерти наследного принца и его любовницы даже придумали название — «синдром Майерлинга». Страдающие им гоняются на аукционах за локонами Мэри, опрашивают потомков свидетелей и живут в квартирах, увешанных портретами Вечеры и Рудольфа.

А всё потому, что в их истории больше вопросов, чем ответов. Почему, по мнению медиков, официальные биографы Рудольфа сильно заблуждаются, когда говорят о том, что Рудольф был болен и покончил жизнь самоубийством? Была ли у наследника Габсбургов жизнь после Майерлинга — может быть, он просто инсценировал свою смерть и скрылся, чтобы вести жизнь обычного человека? Что знали об инциденте верные слуги Рудольфа — Братфиш и Лошек, отчего фиакрщик кронпринца Братфиш исчез после роковой ночи, а потом появился так, словно провел недели в аду, и сгорел от рака всего за один год после смерти своего хозяина? Почему за год до той роковой ночи Рудольф стрелял на охоте в собственного отца, императора Франца Иосифа, — только чудо спасло монарха от верной смерти? Какую роль сыграл в майерлингской трагедии эрцгерцог Иоганн Тосканский — кузен Рудольфа, член венгерской масонской ложи, отказавшийся после смерти кронпринца от всех регалий и фамилии Габсбург и бежавший за границу? В общем, Майерлинг — настоящая венская детективная задачка, которая еще ждет своего решения.

Заговор причастных

Любителю венского стиля, туристу, фланирующему по сонным и уютным улочкам, кажется, будто Климт, Муха и прочие модернисты и есть дух венской культуры начала XX века. «Поцелуй» Климта, превращенный в баннер-растяжку, иллюстрации Альфонса Мухи на сувенирных футболках, здания Отто Вагнера на магнитах для холодильника — сегодня может показаться, что век назад эти произведения мирно соседствовали с уютными венскими кафе, органично вписываясь в ряды захертортов и марципановых венских дворцов. На деле же модерн был гвоздем в туфле венского бюргера. Югендстиль мешал жить.

^{Густав Климт. Фрагмент фрески «Древняя Греция. Девушка из Танагры». 1890. Музей истории искусств}

Он стал не только протестом против культа смерти — сладострастного увлечения жителей Вены, он был яростным, бесстыдным манифестом жизни. Неслыханно скандальным, да что там говорить, почти порнографическим. И оставался таковым для многих европейцев до середины XX века. Даже в 1966 году один из римских судей вынес приговор: рисунки Климта и его младшего коллеги Эгона Шиле являются порнографией; он же распорядился конфисковать их. А в 2005 году (!) в Вене запретили использовать одну из эротических акварелей Шиле для рекламы выставки «Голая правда».

Тут надо оговориться. Венское бюргерство всегда было крайне консервативным. Настолько консервативным, что даже почитаемому за Бога императору Францу Иосифу пришлось заниматься градостроительством тайно. Он в одночасье снес старые крепостные стены и несколько кварталов Старого города, построив на их месте бульварное кольцо Ринг.

Горожанам оставалось только вздыхать за чашкой утреннего меланжа. Революцию затевать было поздно — да и не любил революций ленивый венец, они оскорбляли его нежную душу. Пришлось привыкать к новому лицу города.

В 1911 году, когда архитектор Лоос построил свой знаменитый дом Looshaus на Михаэлерплац, прямо у парадного въезда в императорскую резиденцию Хофбург, разразился настоящий скандал. Хотя, казалось бы, что тут такого — просто дом без наличников и прочей архитектурной мишуры. Заказывая Лоосу проект жилого дома с магазином, Леопольд Гольдман и Эмануэль Ауфрихт из фирмы Goldman&Salatsch и представить не могли, во что всё выльется, хотя со смелыми решениями архитектора были знакомы.

В первоначальных планах Лооса, которые на высочайшем уровне утверждались венской строительной комиссией, фасад не был таким голым. Позже архитектор, уже в процессе строительства, подал на утверждение новые планы — согласно им фасад постепенно обнажался.

Когда же дом был почти достроен, то оказался совершенно гладким и выглядел таким бесстыдно-обнаженным, без всех этих гипсовых завитушек, что при взгляде на него у зевак возникало ощущение присутствия при чем-то порнографическом.

^{Дом Лооса — одно из центральных зданий венского модернизма в Вене и главное произведение архитектора Адольфа Лооса}

Критики и защитники дома то и дело сравнивают его с обнаженным человеческим телом. Пауль Энгельманн, ученик Лооса, вообще утверждает: верхняя часть фасада мягкая, девственная, ее хочется поцеловать, а мрамор нижних этажей выглядит наивно и сладострастно, «почти как публичная женщина».

Понятно, что дальше так продолжаться не могло. Венские чиновники потребовали остановить стройку и отобрали у фирмы разрешение на строительство. И пошло-поехало. О случае написали ежедневные газеты. Имя Лооса склоняли на все лады. Почти ежедневно заседали комиссии разных мастей. Ежедневно появлялись репортажи о скандальной стройке. Строителям предписывалось украсить фасад — а они раз за разом игнорировали эти требования. Лоос выступал с лекциями перед тысячной аудиторией, защищая свой проект. У дома собирались толпы, обсуждающие «безобразие», «тюрягу» и «мусорный контейнер». В результате архитектор одержал верх — чиновники позволили оставить его фасад, предписав лишь повесить на окна ящики для цветов. «Чтобы прикрыть наготу».

Император же был так шокирован зданием, что больше не подходил к окнам, выходящим на Михаэлерплац, и приказал держать шторы плотно закрытыми, чтобы случайно не увидеть «это бесстыдство».

Ураган Сецессиона

«Сецессион» означает «отделение», «разделение». И в Австрии это отделение нового искусства от искусства традиционного стало революцией, войной. Сецессион перелопатил представления венцев об искусстве, ввел новую моду и дал Вене новое лицо. Тот облик, который знают теперь всюду. Правда, за него пришлось побороться.

Сейчас всё движение Сецессиона кажется одной большой детективной историей. Или эстетической гражданской войной — со скандалами, провокациями, арестами, конфискациями и обвинениями во всех смертных грехах.

«В обычной жизни венцу не откажешь во вкусе и чувстве нового, свежего, модного. В искусстве же он уперто-консервативен — настоящий филистер. Всё новое встречает со странной жестокостью. Всё, к чему он не привык, он считает смешным и безвкусным», — писал в начале двадцатого века журналист Людвиг Хевези, летописец и страстный певец венского Сецессиона.

«То, что крестьянину незнакомо, он есть не станет», — говорят венцы до сих пор. При всей столичности венец всегда был глубоко провинциальным. А художники Сецессиона — шоком, эпатажем — вытравливали из него эту провинциальность по капле.

Хевези сравнивал Сецессион со стихией, которая ураганом, грозой обрушилась на Вену. И говорил о современниках прямо — и чрезвычайно нелестно. «Это публика, до такой степени оставшаяся в стороне от Европы, что передовые художники современности для нее такие же незнакомцы, как и для любого жителя Конго. Большая часть наших образованных людей ни с чем не ассоциирует имена Родена, Шарпантье или ван де Велде.

Всё это новое искусство осталось для венцев в каком-то четвертом измерении. Вначале они — по венской привычке — попробовали от него отшутиться. Потом оказалось, что миновать его совершенно нельзя».

Дальше — больше:

«Слово „графика“ венцу всё еще чуждо. Если в Вене произносится слово „картина“ — каждый представляет нечто, написанное маслом. Даже понятие „акварель“ большинство не относит к искусству, скорее к чему-то, чем невозможно насытиться, к дешевке, которую приходится сбывать за полцены. Графику еще несколько лет назад здесь воспринимали как нечто по большей части техническое, о чем и говорить-то не стоит.»

Можно себе представить, в каких условиях строилось здание-революция — знаменитый Сецессион на венской Карлсплац.

Белое здание на Винцайле — дом-программу, дом-манифест — построили за шесть месяцев. По чертежам Йозефа Марии Ольбриха, ученика гениального Отто Вагнера. Человека, изменившего архитектуру и дизайн мебели, которого немцы считали гением, а соотечественники называли преступником. И все шесть месяцев вокруг стройки толпились зеваки. Здание стало одним из первых объектов насмешек венцев.

Это снова пишет Хевези:

«Он совершенно новый — новый в каждой линии, в каждой точке. Слишком новый для венцев, привыкших к старине, и для художников, слепо копирующих старое… Все эти месяцы венцы день за днем проходили мимо странного дома, обходили его по кругу, присматриваясь. Они качали головой, смеялись и злились, шутили. Толпы ломились к нему, потому что не успеешь оглянуться, как дом удивляет и ошарашивает новым, — а удивляет в нем любая мелочь.»

^{Густав Климт. Фрагмент фриза «Бетховен» в здании Сецессиона. 1902}

Чем дальше продвигалось строительство, тем больше к народной критике примешивалось уважения. Никто еще ничего не понял толком, но все уже предчувствовали, что просто высмеять его не получится.

Потом всех переполошила новость, что ночью какие-то уличные мальчишки — предположительно, сторонники замшелого традиционного Ренессанса — забросали белоснежные стены навозом и — кажется, в академическом художественном угаре — даже разбили окно. Венец — приличный гражданин, он не переносит подобных непристойностей. Однако всё это не мешает ему хихикать, когда возникает очередная шутка о доме.

«Вскоре венцы стали говорить: это гробница Махди. Потом появился купол, и здание перестало быть плоским. Тогда венцы сказали: это помесь оранжереи и доменной печи. Другие досравнивались до ассирийского туалета».

— А это, это что, должны были быть совы, что ли? — язвительно выкрикивает кто-то из толпы праздных зевак у стройки, тыча пальцем в барельефы еще не достроенного Сецессиона, украшенные стилизованными совами.

Толпа хохочет, заливается.

Один из сецеесионистов, случайно оказавшийся в толпе, оборачивается к шутнику:

— С чего это вы взяли, что это совы?

— Ну да я же вижу! — кричит тот и снова смеется.

— Тогда чего выпендриваетесь? — осаживает его художник.

Эта история-анекдот очень точно иллюстрирует настроения, которыми сопровождалось строительство Сецессиона. Толпа торчала у здания до позднего вечера: любопытные ощупывали медное покрытие дверей, высмеивали необычную крышу, которую Ольбрих спроектировал в виде беседки из золотых лавровых листов (3000 листьев, покрытых золотом, 700 ягод, каждая размером с кулак), критиковали двери павильона, считая их крошечными, — ведь венец привык к огромным воротам, которые, по меткому замечанию Людвига Хевези, иронически комментировавшего «претензии на дворцовость, которые свойственны любому частному венскому дому», были «больше, чем дома, в которые они ведут».

В чем только поначалу ни обвиняли Ольбриха: в том, что он совершает преступление против вкуса и архитектуры, что копается в «ассирийском» и «примитивном». Не помогали даже пламенные статьи Людвига Хевези, который печалился о том, что венцы всё еще называют Ольбриха преступником, хотя в Вене нет недостатка в архитектурных преступлениях, авторами которых являются совсем другие архитекторы: «Когда Ольбрих решается строить так, как ему велит сердце, коллеги тут же линчуют его».

Архитектора упрекали в выпендреже, а он всего лишь возвращался к истокам архитектуры, да и на выпендреж, положа руку на сердце, у сецессионистов просто не было денег.

^{Густав Климт. Афиша первой выставки Сецессиона 1898 года}

ИКЕА по-венски

Сецессион должен был быть простым и дешевым. А получился новый, неповторимый венский стиль, абсолютно созвучный тому, к чему призывал сецессионистов писатель Герман Бар в своем знаменитом письме: «При взгляде на всё это что-то должно подсказывать зрителю — „это и есть Вена“. И это искусство должно стать под вашей и нашей рукой живым, ежедневным существованием. Стол, лампа, стул — венские, как и парк там, внизу, и Каленберг на горизонте. Вот такое искусство вы должны подарить нам, не только знатокам, но и всему нашему народу. Окутайте наш народ австрийской красотой!»

Сецессионисты обратились к цементному литью — из-за дешевизны и простоты, а получился последний крик архитектурной моды. Сецессионисты резали барельефы прямо по плоской, дешевой штукатурке и поэтому хотели, чтобы она была белоснежной.

Коломан Мозер довел прораба до белого каления, пока тот не отказался от традиционного «дунайского песка», которым покрывали фасад Бургтеатра, и не начал использовать материалы из старых карьеров в Туркеншанце — в последний раз песок из этого карьера черпали при строительстве Вены в эпоху барокко. Но штукатурка всё равно получалась не совсем белой, и поэтому сверху ее еще сбрызгивали белой краской.

Коломан Мозер. Им восхищались австрийские писатели Герман Бар и Густав Майринк. Его до сих пор считают основателем современного графического дизайна. Всё, что художник Коломан Мозер, венский франт и гений, сделал для искусства, сложно переоценить. Он был основателем венского Сецессиона и содружества художников и дизайнеров Wiener Werkstätte — «Венских мастерских». Но он еще и возвел изготовление мебели в ранг искусства, без него, наверное, не пришла бы слава к легендарному венскому стулу и не возник бы современный мебельный дизайн.

^{Коломан Мозер. «Автопортрет». Около 1912 г. Украден в 2010 году из музея Доротеум, Вена}

Мозер родился в Вене в 1868 году и закончил императорскую Школу прикладных искусств. Уже во время обучения его стиль становится самобытным и узнаваемым — и именно он потом будет ассоциироваться с венским Сецессионом, потому что именно Мозер оформляет все плакаты для знаковых выставок сецессионистов и их «профессиональный» журнал Ver Sacrum («Весна священная»). А еще Коломан Мозер возводит искусство графики в культ: если до него графические работы считались чем-то второстепенным, то после эпохи Мозера иллюстрация и графика заняли более почетное место в искусстве. И критики, и поклонники Коломана Мозера сходились в одном: он был виртуозом абсолютно во всех сферах — будь то графика, живопись, прикладное искусство или театральный дизайн. «Мастер на все руки», — говорил о нем Герман Бар.

Ольбрих и Мозер сделали красивое функциональным. Кажущаяся венцам нелепой крыша, к примеру, давала идеальный свет в выставочных залах: он распределялся так, что рассеивал любую тень в любое время дня. На крыше Сецессиона никогда не задерживался снег и на стеклянное покрытие не протекала вода.

Но Вена всего этого поначалу не видела и не понимала. Вена, где эстетика смерти была куда важнее эстетики жизни, боялась нового, как вампир — солнечного света. Но больше всего она, пожалуй, боялась самого Ольбриха.

Чем же так испугал и поразил Вену Йозеф Мария Ольбрих, на фотографиях больше похожий на франта, чем на революционера, ниспровергающего авторитеты?

Он был, безусловно, не революционером в общепринятом смысле, и не проповедником, как его учитель Отто Вагнер. Вагнер обладал даром обращать в свою веру — спокойно, исподволь. Он построил метромост в Гумпендорфе и превратил жителей западных районов Вены в вагнерианцев. Каждый его дом Вена обсуждала неделями и месяцами. Он воистину проповедовал — домами, мостами, павильонами метро. До него в городе воздвигались кварталы, такие бесцветные и неинтересные, что их просто не замечали. Дома Вагнера не заметить было нельзя. Вагнеровская архитектура — заразительная и стильная — скоро стала объектом поклонения, и его начали безбожно копировать те, кто еще вчера критиковал модерн. Теперь архитекторы больше всего хотели, чтобы их спутали с Вагнером.

Ольбрих же не взбирался на баррикады — он просто минировал опоры мостов. Чтобы в один прекрасный день мощным взрывом изменить архитектурную картину мира в одном отдельно взятом городе.

Он прежде всего — первый — сломал диктатуру австрийских мебельных и зеркальных фабрик (сегодня бы сказали — «промышленное лобби»). Раньше это они диктовали архитекторам, какими должны быть двери и зеркала; у Ольбриха же первичным было пространство, всё остальное должно было ему служить.

Австрийского дизайнера и архитектора Йозефа Марии Ольбриха европейские искусствоведы называют «великим неизвестным». Несмотря на то, что Ольбрих был одним из основателей венского Сецессиона и оказал гигантское влияние на современные архитектуру и дизайн, его имя быстро забылось. Его просто стерли из людской памяти две мировые войны двадцатого века, разрушив многие из зданий, которые когда-то построил Ольбрих. А ведь еще в начале двадцатого века он был культом, легендой и символом архитектуры стиля модерн.

Ольбрих родился в австро-венгерском Троппау (сейчас Опава в Чехии) и с ранних лет начал заниматься ремеслом на кирпичном заводе своего отца. В четырнадцать лет ушел из гимназии, чтобы с сентября 1882 года изучать рисование в Государственной школе ремесел в Вене. Потом будет учеба на архитектурном факультете Венской академии художеств и основание Сецессиона. Его карьера была стремительной — успех Сецессиона становится и его успехом. Ольбрих превращается в законодателя архитектурной моды. На него сыплются заказы в Вене, за ним следят в других европейских странах. А в 1899 году великий герцог Гессенский Эрнст Людвиг зовет Ольбриха в немецкий Дармштадт, в основанную им на холме Матильденхёэ колонию художников. Герцог обещает Ольбриху полную свободу и любые возможности для архитектурных экспериментов. Конечно, Ольбрих переезжает в Германию, чтобы строить то, что душа пожелает, и придумывать дизайн для всего, что хочется, — от посуды до мебели и музыкальных инструментов. В Дармштадте Ольбрих — «некоронованный король» и живая легенда. До тех пор, пока в 1908 году, всего в сорок один год, его не заберет лейкемия. Современники будут говорить, что его смерть — как и Первая мировая война — разделит эпохи, станет этакой чертой, отделяющей полное надежд и жизни прошлое от сурового настоящего. А его учитель, легендарный Отто Вагнер, который переживет своего не менее легендарного ученика, напишет в некрологе о безграничной фантазии Ольбриха, о его поэтичности, исключительном вкусе и редкой способности к рисованию, которые «достигли таких высот, которых я ни у кого больше не наблюдал».

^{Обложка первого номера журнала Ver Sacrum («Весна священная»). 1898}

^{Йозеф Мария Ольбрих — главный представитель архитектурной «школы Вагнера», автор выставочного здания Венского сецессиона. Фото 1908 года}

Он вырвался из косного и консервативного представления венских архитекторов о «солидности», из поколения в поколение плодившего шаблоны и штампы. Он рискнул использовать для дверей неиспользуемые до этого материалы — сделал мозаичные и витражные вставки. Всё было у него функциональным.

А еще Ольбрих раз и навсегда избавился от знаменитой австрийской «тирании зеркал». Во-первых, он лишил их тяжелых, обязывающих рам. Раньше зеркало доминировало в помещении, и любому венцу, обставляющему квартиру, был знаком вопрос: «А куда пойдет это зеркало?» Ольбрих сорвал зеркала со стен, открыв новую свободу — пристраивать зеркало на шкафы, тумбочки, да куда угодно, где этого требовала обстановка, а не наоборот. Он урезал зеркала до таких форм и размеров, которые вытекали из функции создаваемых архитектором пространств. Людвиг Хевези об этой метаморфозе писал так: «Внезапно зеркало из персоны, которую боялись и уважали, превратилось в удобного товарища по комнате».

То же самое он сотворил с картинами: придумал рамы с подвижными элементами — стеклянными пластинами, которые позволяли хоть каждый день менять экспозицию. Чем не ИКЕА по-старовенски?

^{Венский стул, легкий и прочный, делается из гнутого дерева}

Хевези описывает в своих репортажах — очень подробно — виллу, которую Ольбрих построил по заказу одной венской семьи. Вилла превратилась в настоящее место паломничества — проходящие мимо задерживались, звонили в дверь и просили у хозяев позволения хоть одним глазком заглянуть внутрь. А всё потому, что архитектор учел мельчайшие оттенки характеров владельцев. Они любили принимать гостей — и Ольбрих решил каждую комнату в своем, особом цвете и стиле. В каждой комнате были двойные двери — стоило входящему открыть первую дверь, он сразу же видел, в какую комнату он хочет войти, потому что внутренние двери были того же цвета, что и комната.

Даже материалы Ольбрих изобретал заново — причудливое дерево шкафчика в дамскую комнату цвета ляпис-лазури (артефакт из неведомой экзотической страны) оказалось обычной местной древесиной, которую Ольбрих придумал покрыть клеем, сверху обклеить ватманом, украсить орнаментом и покрыть сверхпрочным японским лаком.

«Ольбрих-архитектор — прежде всего поэт жилого пространства, — говорил о нем Хевези. — Пространство настрадалось в этом веке — всем постройкам был отведен набор готовых форм, в которые пространство нужно было равномерно заливать. Что же оставалось на долю индивидуальности?

Там, где индивидуальность решалась выйти на первый план, ее клеймили, называли неухоженностью и беспорядком. Сегодня же снова стало возможным появление поэтов пространства — и Ольбрих один из таких поэтов. Даже его планировка уже читается ясно и в то же время интимно — как стихотворные строки. То, что во времена наших родителей, бабушек и дедушек было скучной прозой пространства, приобретает у Ольбриха собственный ритм… Любой дом Ольбриха — это живой организм, и каждое помещение — живой орган. Как у него это получается — это его изобретение. Он рисует и проектирует всё собственноручно — от первого до последнего гвоздя, он учит рабочих по-новому пользоваться инструментом. Он на деле изобретает новые инструменты. Даже мебель в его помещениях не случайна — каждая вещица создается для определенного места в доме и посвящена определенной функции. Мебель и дом тесно переплетаются у него. Он строит дома, которые подходят к характеру, темпераменту и нервной организации владельцев: на каждой из дверей одной из его вилл, например, выгравирована надпись „Закрывать бесшумно!“ Его дома удивительно подлинные, настоящие».

Когда Сецессион был построен, художники, которым посчастливилось выставить свои работы в новых залах, были поражены тем, какое впечатление они производят. Картины заиграли новыми красками.

«Венское искусство снова живет, — радостно писал Людвиг Хевези, — молодые вытащили повозку из трясины, она снова твердо стоит на земле, готовая к поездке. То, что творят молодые, не английское и не бельгийское, не японское, а хоффмановское и ольбриховское. И к тому же еще и венское. Венские вещицы приобретают у них местную щеголеватость, которая занимает свое почетное место около парижского шика и лондонского стиля».

Уже через два года — всё это время сецессионистам пришлось продираться сквозь цензуру, насмешки и запреты — началась настоящая эпидемия Сецессиона. Мебель Хоффмана стала безусловным трендом. Ни дамы, ни кавалеры не могли устоять перед новыми формами и новыми, мгновенно входившими в моду материалами. В Вене появились целые конторы, полностью обставленные Хоффманом и Ольбрихом.

А немцы открыли настоящую охоту на сецессионистов, переманивая их к себе. Особенно интересовал мецената — великого герцога Гессенского Эрнста Людвига — именно Ольбрих. В Дармштадте ему предложили жалованье вдвое выше, чем было положено профессорам венских академий искусств, немцы финансировали все проекты архитектора и предоставляли свободу творчества. Хевези писал: «О, Ольбрих — это тот, что построил Сецессион, тот, кого герцог фон Гессен позвал в Дармштадт, чтобы он построил там современную художественную колонию, сейчас там — царь с царицей, и он и для них уже приготовил какие-то эскизы. Он наверняка когда-нибудь попадет и в Россию и построит там современный Кремль или что-то в этом духе — так говорят об Ольбрихе венцы». И Ольбрих, конечно, уехал — мосты были взорваны, революция совершилась. Город никогда бы уже не стал таким, каким был до Ольбриха, а значит, миссия его удалась.

А Вена? Вена и пальцем не пошевелила, чтобы его удержать…

Карабкается истошно-красным девичий виноград по рассохшимся заборам, падает под ноги чернильной каплей поздний терн, толстая кошка лениво фланирует в открытую калитку, за которой — сад, живой, жилой, а не просто ухоженный, подстриженный для соседей, как почти повсюду. Среди крепких и чуть покосившихся домов один — совсем пустой, лет двадцать, наверное, уже пустой. Со скамейки у самой воды видны и бесконечные позолоченные осенью берега Старого Дуная, и небоскребы венского Международного центра. Скользит мимо гондола — настоящая, но кажущаяся совершенно бутафорской на воде гребного канала. Старенький поджарый венец, играющий в гондольера, увидев улыбку, улыбается в ответ и машет рукой.

Alte Donau, Старый Дунай, — старинное дачное место около одноименной станции метро. В девятнадцатом веке большой рукав Дуная при регулировании реки тут заперли и отрезали от общего потока — получилось огромное водохранилище. Здесь дух старых дач, рыбаки на раскладных стульях и поросшие вьющимся виноградом виллы. Такой Вена была в начале двадцатого века, в эпоху Цвейга и Рота, когда городское бюргерство выезжало из центра города «на природу». Сегодня это — венский кулинарный рай. Дым из труб шашлычных ресторанов растягивается на километры, на террасах — в шаге от ленивых лебедей — разливают вино из Кремса и с виноградников Штирии. Городские пляжи и яхт-клубы, плавучие пристани и крошечные дачные поселки вроде «Новой Бразилии», основанной в начале двадцатого века легендарным и скандальным целителем, отшельником и венским оригиналом Флорианом Берндлом, — всё это «Альте Донау», пропитанный атмосферой старой Вены. Сюда едут из-за свиного мяса на ребрышках, запеченного в огромных печах прямо на берегу реки, из-за рыбы и из-за вина из Штирии, Бургенланда и Нижней Австрии. Хотя, конечно, главным блюдом венской кухни десятилетиями остается Wiener Schnitzel, венский шницель.

^{На венском Старом Дунае}

Вокруг его происхождения — легенды, теории и споры, его приготовление — сплошные тонкости (обязательно только телятина, обязательно выбирать и отбивать кусок-«бабочку»). Как считает лингвист Хайнц Дитер Поль, «шницель» — это, собственно, уменьшительное от южногерманско-австрийского «шнитте», что означает «ломоть», «кусок». У шницеля есть и собственный праздник, 9 сентября, и собственная статистика: в статистическом ведомстве Австрии любят подсчитывать, сколько шницелей съедают в стране (260 миллионов, а каждый австриец — по 30 шницелей в год). О любви венцев к своему народному блюду ходят легенды, а кто-то даже видит в географических очертаниях Австрии один огромный шницель.

К шницелю в Вене полагается картофельный салат. Это в какой-нибудь Верхней Австрии могут кощунственно сервировать в качестве гарнира рис. Какой моветон, подумает венец, который готов за «правильный» рецепт салата вести почти что религиозные войны. В каждой семье он свой — кто-то готовит его с фиолетовым луком, кто-то — с белым, кто-то добавляет в маринад больше яблочного уксуса, а кто-то — больше бульона или горчицы и украшает готовую порцию листьями пастушьего салата. Но каким бы он ни получался по вкусу, он всё равно — достопримечательность и кулинарная смыслообразующая венского менталитета точно так же, как всё остальное.

^{Венский кабачок — еда и традиция}

Например, как кулинарный год. Венцу почти всё равно, какая погода за окном, — смену времен года он узнает совсем не из прогнозов погоды. Кулинарная сансара — вот что определяет его жизнь все четыре времени года. Поэтому, чтобы понять венский менталитет, нужно прожить здесь хотя бы год.

Год для венца — это путешествие от одной гурманской вехи к другой: печеные каштаны, зимние пунш и глинтвейн, сдобное адвентское печенье по старым рецептам и рождественский запеченный карп сменяются крапфенами, пышными пончиками с начинкой из абрикосового мармелада, которые выпекаются к Фашингу, австрийскому карнавалу. Потом наступит Пепельная среда, и перед постом все будут есть селедочные салаты с яблоком и маринованными огурцами, со свеклой и брусничной заправкой.

Лето приходит в Вену только с атласной вишней из Бургенланда, штирийскими абрикосами, такими огромными, что похожи на персики, прозрачным зеленым крыжовником и травами. Когда рынки становятся июльскими. Летом травы на рынках — главные. На прилавках — горы щавеля и курчавой петрушки, остро пахнет руколой и укропом. Чабер и шалфей, свежий базилик, усыпанный фиолетовыми цветами, разогретый на солнце розмарин, ароматная лаванда, почти неприметные во всем этом буйстве тимьян и любисток. И свежая мята — везде: нежно-салатовая и сочно-зеленая. Рыночные торговки заворачивают кинзу в листы газеты Heute, в австрийский политический кризис и светские сплетни, в криминальную хронику и прогноз погоды за май, а зелень для солений пахнет так, что хочется хрустящих соленых огурцов немедленно.

А еще летом обязательно нужно попробовать пахнущие дымом свиные ребрышки на берегу Дуная, густое, янтарно-зеленое масло из тыквенных семечек на хрустящих листьях салата — только что с грядки и бреттляузе на дубовой доске. Brettljause, дословно «закуска на доске», — это всего понемножку: ломти плачущей ветчины, шпек, хрен — острый, свежей стружкой, кусочки сыра и овощи. Да вино.

^{Заросли черемши в парке Шёнбрунн}

_{Черемша появляется весной и знаменует переход к лету. Ее собирают и готовят из нее салаты, супы, весенние заправки и песто.}

Но самая кулинарная поэзия и рай для живота начинаются осенью. Умирание природы, черно-глянцевые от дождя мостовые, вечерние туманы и брызги светлого золота на каштановых деревьях празднуются широко. Осень — самое венское время года. Время дичи, созревающего вина, первых затяжных дождей и мглистых вечеров, в которые кажется, что на улицы, как на театральную сцену, напустили густого тумана из дыммашины. После жаркого, засушливого лета, когда город пустеет и становится не похож сам на себя, Вена снова многолюдная, непричесанная и уютная — и очень настоящая. Осенью здесь можно почувствовать то, что ощущается, только если жить тут постоянно, — как время густеет и в осеннем тумане проступают все эпохи, которые пережил город: и римские века, и Средневековье, и театральное барокко, и время, когда сецессионисты устроили в городе культурную революцию.

Сначала — дичь и штурм, прямо с сентября. Кабаны — самые умные животные, говорит моя венская знакомая Улла — охотница и по совместительству адвокат. Чего в ней больше, она и сама не знает. Косули, олени — очаровательные дурни, рассказывает она. Если вечером у ручья убить оленя, остальные обязательно придут на водопой еще — неосторожные донельзя. Кабаны — совсем другие. Их приходится караулить всю ночь, сидя на складных стульчиках и почти не двигаясь, — они слышат малейший шорох, чувствуют малейшую беду и больше не появляются в опасном месте. Австрия — страна охотников исторически, император Франц Иосиф, например, был страстным охотником, и весь двор месяцы напролет бился в охотничьей лихорадке.

С дичью у едока — как у летчика — нет права на ошибку. Один раз забрел не туда — любовь с дичью не состоится, ведь готовка ее — дело муторное и кропотливое. Да еще и охотники подкладывают гурманам большую свинью — лучшее мясо оставляют себе и знакомым рестораторам, а на продажу отдают то, что похуже. Поэтому ресторанчик для дегустации дичи нужно выбирать как спутника жизни — один раз и навсегда, и только убедившись, что дичь закупается где надо, пускаться в кулинарный загул.

Шницели из кабанятины (мясо отбито неистово, до толщины лепестка) в воздушной корочке панировки. Жаркое из косули в соусе из сливок и можжевельника. Запеченная серна с красной капустой. И аккомпанементом — штурм, белый или красный, клубящийся виноградными туманами в грубой прозрачной кружке с массивной ручкой.

В Австрии рождение вина — таинство, вынашивание его отслеживается австрийцами с радостью и нетерпением будущих родителей, а состояние эмбриона постоянно контролируется. Мост — чуть забродивший виноградный сок, почти без алкоголя, — пьется последними, еще теплыми августовскими днями, быстро уступая место напористому штурму. Не зря в венском немецком напиток и буря-ураган — одно слово. Штурм — чуть сладковатый в начале сентября и кислеющий к ноябрю — особенно если перебрать, штормит в голове на следующий день. Штаубигер, буквально «запыленный», — мутное, совершенно сухое предчувствие молодого вина — почти забыт. Незаслуженно, считают в старых венских семейных ресторанчиках на окраинах 10-го и 11-го районов и ставят на стол огромные кружки, полные туманного штаубиге.

Апогея венский праздник живота достигает к ноябрю — раньше это был конец хозяйственного года и затакт к строгому шестинедельному предрождественскому посту. А еще — родины вина. Поэтому ближе к концу года — гусь святого Мартина: мартини. Официально — 11 ноября. Этот день австрийские виноделы и знатоки вина ожидают с нетерпением. Ведь именно 11 ноября молодое вино этого года проходит своеобразное крещение. Во всех винных погребах устраиваются «дни открытых дверей» с дегустациями и поистине лукулловыми пирами. Гуся с хрустящей корочкой, начиненного каштанами и яблоками, обложенного картошкой и красной капустой, подают к молодому, только что «крещеному» местным священником вину. Мартини — не просто гусь, это — культ. Когда-то в этот день вся Австрия взрывала уже совсем зимнюю вечернюю тьму огнями самодельных фонарей и праздничных процессий, окутывалась ванильным ароматом выпечки и пела, странствуя от дома к дому. И забивала гусей. За то, что предали когда-то святого Мартина, — ну и просто наесться вдоволь.

^{Питер Брейгель Старший. «Вино на празднике святого Мартина». 1565. Прадо, Мадрид}

Самый лучший гусь святого Мартина в Вене — у «Барбанека», в 11-м районе. Адрес передается тайно — словно реликвия, а столики надо заказывать заранее, обязательно говоря, сколько человек придут отведать гуся. Barbanek — предприятие семейное и древнее, открылось еще при жизни императрицы Елизаветы. Кулинарные таланты не передаются по прямой линии, сетует хозяйка, — из молодых только у племянника обнаружился интерес к запеченным гусям, спарже и карпам. Многочасовое кухонное таинство, которое начинается еще до твоего прибытия в увитый виноградной лозой маленький домик — гном среди современных блочных зданий, завершается огромной тарелкой с гусиной ногой, торчащей словно мачта корабля, укутанной, словно плащом святого, хрустящей кожицей, обложенной острой красной капустой и огромными самодельными кнёдлями.

Венское кулинарное буйство примиряет и с ветром, воющим за окном, и с зябким холодом, пролезающим сквозь любые пальто. А всеобщее братание за столами из грубо обструганных длинных досок легкомысленно отбрасывает мысли о промозглой зиме: ну подумаешь, холод. Был бы гусь да молодое вино.

Пролетарский, бесшабашный, безбашенный и самый густонаселенный; как шутят венцы, десятый городской район, Фаворитен, — это третий по количеству населения город Австрии. Район с самыми элегантными трубочистами, красавцами-мусорщиками и колоритными рыночными торговками. Они здесь особенно горласты («Рядиска-а-а из Бургенланда! Кому рядисочку-у!»), районные забегаловки гуще прокурены («там, где я, — зона для курящих!»), а водители местных автобусов, поддаваясь всеобщему настроению, здороваются и ждут опаздывающих, бегущих изо всех сил. Всё через край, всюду жизнь — сочная, настоящая, без грамма снобизма и равнодушия, который в Вене умеют сервировать как дорогой деликатес.

В десятом уживается несовместимое. Пролетарские кабачки с бочковым пивом и игральными автоматами и один из лучших гольф-клубов в городе — ровно подстриженная трава, ухоженные загорелые игроки в белых брюках, клюшки пускают солнечных зайцев в проезжающие рядом грузовики и отпугивают собачников, которые сбегаются к пруду на Винерберг. Тут же — рыбалка, купание и воздушные змеи, парящие над отцветшими одуванчиками. Рестораны на крыше небоскреба, огромные кинозалы в подвалах, фабрики-хлебопекарни — утром аромат свежих булочек и кофе оккупирует улицы, толстые баклажаны и густо-красные гранаты на фруктовых развалах у турецких магазинчиков, переполненные мальчиками-сербами с набриолиненными челками интернет-кафе и термальные бассейны со светомузыкой — всё это десятый.

Десятый прорастает домами всюду и непременно сам начинает с тобой разговор — на остановке автобуса, в магазинной очереди («Эх, а раньше в этой „Билле“ настоящий клуб по интересам был — вы б видели!») и в кабачке на углу («Гуляш папаши Мюллера — берите, не пожалеете, уже столько лет, и всё настоящее объедение…»).

^{На небольшом рынке в венском районе Майдлинг}

Здесь, как только разгуляется апрельское солнце, — снова и снова замешивают лучшее в Вене мороженое. Потому что здесь — сине-бело-красные вывески салона Tichy. На Ройманнплац, рядом с салоном, скамейки облепят дети всех расцветок — утром, кряжистые старики и старухи в платках и без — днем и парочки — гулким вечером. Розовое кружево цветущих яблонь — они тут отливают сочным бордо — и молодые листья каштанов можно спутать тогда с бесчисленными земляничными, фисташковыми и вишневыми шариками, — очередь толкается, а девушки в остроконечных шапочках еле успевают черпать застывшую ягодную пену и раскладывать ее в сахарные конусы да в начищенные металлические креманки, в которых отражается весеннее солнце, афишные тумбы на площади и гипсовые завитушки огромных старинных наличников.

Вечерами площадь у метро Ройманнплац в десятом районе превращается в старый квартал какого-то из сербских или турецких городов: старики с темными лицами и узловатыми руками занимают все скамейки в небольшом парке у метро, женщины в платках гуляют с многочисленными детьми, пожилые женщины в цветастых платьях кормят голубей, которые огромными стаями опускаются на клумбы и парапеты, крепкие мужчины играют в карты, а молодые темноволосые парни в спортивных костюмах пьют пиво. Или едят мороженое. К вечеру около него, там, где на углу продают мороженое навынос, — огромные очереди: салон Tichy для Вены заведение культовое. Курт Тихи когда-то выиграл конкуренцию у итальянских мороженщиков, придумав свои очень австрийские Eismarillenknödel — замороженные кнедлики с абрикосами.

Если подумать, то вся история венских мороженщиков — это летопись странствий, поисков и военных действий. Первые торговцы «ледяным», крестьяне из Северной Италии, приезжали в город на заработки весной, когда дома не было работы. И возвращались обратно осенью. Итальянские тележки с мороженым, колесящие по городским улицам, рано или поздно должны были вызвать скандал — то, что продавали итальянцы, было так вкусно и недорого, что расходилось в момент. И работали они, пока мороженое покупали, — иногда до поздней ночи, игнорируя часы работы, предписанные торговцам сладостями. Поэтому венские кондитеры объединились и добились нового постановления: лицензии на продажу мороженого могли получить лишь те, кто снимал для торговли помещение. Снимать на весь год было, конечно, дорого — и итальянцы нашли выход: они объединились с продавцами меха. Полгода за аренду платили мороженщики, полгода — торговцы шубами.

И теперь осенью, когда кажется, что вафельные рожки и пестрые витрины, где написано Eis огромными буквами, будут всегда, салоны мороженого закрываются. По старой венской традиции. Некоторые из салонов ломают ее и работают круглый год, но всё же для каждого венца в этом сезонном круговороте есть своя прелесть — ведь тогда весна пахнет фруктовым мороженым, а осень — новым вином и жареными каштанами.

^{У одного из кафе на Ринге}

На фотографиях они всегда в оттенках сепии, венские кофейни, — словно время добавляет свои фильтры. Хотя на самом-то деле венские кафе — это цвет. Густой, горячий, ничем не разбавленный: насыщенный вишневый, пряно-зеленый, темная киноварь красного дерева и пронзительная латунь югендстиля. Цвет и перспектива — изломанные, умноженные в тысячи раз линии зеркал, крутой изгиб спинки четырнадцатого номера фабрики Тонет, бесконечные сферы потолков, отраженные в мраморной столешнице, буква U, в которую вписаны кафе эпохи Рингштрассе, зеленая линейная перспектива шерстяного сукна столов для карамболя и черно-белая — шахматных досок и газетных полос.

Здесь смешивается то, что смешать невозможно: элегантная ветхость и лоск — до китча, постоянное и ускользающее, иллюзорное и до страшного настоящее, богемное и обывательское. Стол в «Шперле», за которым придумали Сецессион, наброски Йозефа Хоффманна, сделанные в кафе «Шварценберг», египетские статуи Рудольфа Нуриева в «Савое», голый Шварценеггер в «Гавелке» с фотографии Горовица, Джон Малкович в белой рубашке Климта на съемках в «Централе» — всё это история венских кафе, давняя и не очень.

А еще венские кафе — это, конечно, Герр Обер, знаменитый венский кельнер.

Королевское высокомерие излучает она — спина Герра Обера. По-балетному прямая спина, кажется, совсем негнущаяся. Она выражает намного больше, чем его лицо, — презрение к миру въелось в морщинки, лучами расходящиеся от глаз, будто венские улицы — от Старого города. В это лицо можно вглядываться часами, искать знаки одобрения или глубокое неуважение — в легком движении густой брови или мимолетной скомканности, чуть уловимой, крыльев породистого носа.

Венское кафе — это не лубочная приветливость официантов с безликих картинок в путеводителе, не выставочная пышность сливок на лоснящемся шоколадом куске торта «Захер» и даже не готовая позировать фотографу чашечка дежурного меланжа. Венское кафе — настоящее, традиционное, а не дешевый туристический суррогат — это суровые будни жизни и Герр Обер. Всё непременно с большой буквы.

Это в обычных, похожих друг на друга словно близнецы кофейнях клиент — король и слово его — закон. А в истинном сердце города в венском кафе король — Герр Обер. И ты чувствуешь это сразу, войдя сквозь обкусанные временем дубовые двери, откинув плотную портьеру, словно помнящую еще Цвейга и Рота, напустив влажного ноябрьского тумана в уютное чрево кафе. Нового посетителя он не удостоит и мимолетным взглядом, отбитые по кромке мраморные столики и грязь на фарфоровых кофейных чашках — не в его компетенции. И напрасно вы выкрикиваете «официант, кельнер, гарсон, мальчик» — всё это прямой путь к войне с Герром Обером, из которой — уж будьте уверены — выйдет победителем он.

Он тут не для того, чтобы следить за порядком или ублажать случайных посетителей, ищущих под лампами в югендстиле убежища от осеннего дождя.

Он тут, чтобы дать венской кофейне душу.

Его высокомерие, виртуозное, возведенное в степень искусства, сначала выводит из себя. В первый момент думаешь: хамство, свинство. А потом вдруг понимаешь: ты чувствуешь себя словно купивший билет на спектакль зритель, которого после третьего звонка вдруг заставляют стать актером. Или режиссером.

Ожидаемое уютное распределение ролей вдруг в одночасье оказывается недействительным, ненужным. Вырвав из мира заученных партий, венское кафе — и Герр Обер — внезапно катапультирует тебя на другой личностный уровень. Неожиданно получается, что просто быть клиентом, рядовым посетителем — недостаточно. И только оттого, что ты готов заплатить за чашку кофе и штрудель с коричными яблоками, тебя не станут уважать, любить и баловать — пусть и не взаправду, а как положено по роли.

Чтобы заслужить уважение Герра Обера, надо скинуть маску посетителя и стать самим собой. Тогда дрогнет высокомерная спина, уголок рта вздернет чуть заметная улыбка и перед тобой поставят чашку самого лучшего кофе.

^{Завсегдатаи перед закрытием Café Dobner в Вене. 1909. Фото Atelier Moderne}

_{Кофейня была основана в 1795 году неподалеку от театра Ан дер Вин Грегором Джакомуцци.}

Постоянные посетители чувствуют себя так, словно пришли в гости к старинному другу. Добрый вечер, фрау доктор, как здоровье Дейзи, не кашляет ли, мои поздравления с днем ангела герру мужу. И пусть фрау доктор — всего лишь домохозяйка, а Дейзи — престарелый пудель, почти никто из родственников не способен окружить венца такой заботой, как Герр Обер. Он принесет любимую газету, составит компанию и без слов поймет, какого кофе вам хочется сегодня.

К нему и привыкают, как к члену семьи.

Так в старинном кафе недалеко от насильно забранной в каменные берега Вены — мраморные столики кайзеровского времени, отполированные пальцами тысяч предков ручки деревянных рамок для газет, касса с латунными грибами кнопок и непременные задние комнаты для шахматных турниров — властвовал Пингвин. Оттого что всегда — во фраке, оттого что глыба внушительного венского черного юмора. Имени у него не было. Он не болел, не хандрил, не уезжал в отпуск и был неотделим от кафе, будто превратившись в одну из старинных резных колонн. Заказывая чашечку кофе, все заранее радовались знаменитому «Да-да-а!», где первое «да» вопросительно ползло вверх, а второе — вальяжным и чуть презрительным рокотом обваливалось вниз. Когда однажды Пингвина не оказалось в кафе, окончательность стала такой очевидной, не допускающей других трактовок, а пустота — сиротской.

^{Витрина с пирожными в венском кафе}

А на курсах английского, которые я когда-то посещала в Вене, однажды в класс вплыл Хайнц — осанка аристократа, сочный бархатный баритон старого актера — Герр Обер, выброшенный системой на обочину жизни. Системой, которой в кафе нужны не личности, а кредитоспособные туристы. Уехав на год в Германию — за женой, по любви — и вернувшись в родную Вену, он уже не нашел работы. Время аристократических официантов в возрасте прошло.

Курсы Хайнцу оплатило ведомство по трудоустройству — как безработному с многолетним стажем. На переменках он то и дело читал длинные заключения суда, прикрывая неловко рукой потертость на манжете когда-то белоснежной, сложного кроя рубашки, — последние годы тянулись бесконечной борьбой за квартиру, которую хотели отобрать в счет долгов за газ и электричество. Если б можно было снова выбирать, без горечи говорил он, он снова хотел бы работать в кафе.

Он вымирает по всему городу, Герр Обер — динозавр из эпохи старой Вены, уходящей в никуда. Оставляя только истории и анекдоты — чернила, выцветающие, стирающиеся из памяти с годами. Уходит твердой походкой, во фраке и накрахмаленной рубашке, презирая высокомерной спиной и время, и будущее, и вечность.

В прежние века проституция и ресторанное дело в Вене были тесно связаны: проститутки работали вместе с владельцами местных кабачков, которые зачастую были бывшими солдатами. Такой вот гешефт: девушки в желтых шапочках заманивали клиентов в кабачок, где тем подносилось вино, а затем исчезали с ними в нумерах, обставленных бедно и практично: постель, стул и гвоздь на стене, куда проститутки вешали турнюры, набитые конскими волосами. Такие турнюры стоили немало, и без них было не обойтись, если хочешь привлечь мужчину, поэтому их берегли как зеницу ока и ухаживали за ними. Выручку владелец кабака и девушка потом делили — по договоренности.

Теперь дальше, на Наглергассе. Сейчас тут живут состоятельные венцы, а раньше — по причуде истории — элитные проститутки. На заработки они пожаловаться не могли: если во времена барокко зажиточный государственный чиновник получал в год около 800 гульденов, то такая дама — все 2000.

На площади Ам Хоф долгое время перед придворными скачками девушки легкого поведения или же желающие стать таковыми устраивали свои скачки — бежали наперегонки стометровку. Из одежды — лишь головной убор, чтобы клиент сразу видел, что покупает. Потом «скачки» в таком виде запретили и велели девушкам надевать платья. Но и тут они выкрутились бежали, задрав юбки и обнажив всё, что нужно. А рядом крестьяне продавали козье молоко — считалось, что оно улучшает потенцию.

Недалеко от Хоэ Маркт в Средневековье и чуть позже находился дом венского палача, одной из его обязанностей было взимание налога с проституток. Он знал всех дам легкого поведения в лицо, и горе той, которую он застанет в неположенное время в неположенном месте! Ее притаскивали в дом к палачу, обривали голову, пытали и выкидывали из города.

Но вообще девушкам жилось в австрийской столице очень неплохо. Они зарабатывали хорошо и зачастую пользовались большими свободами, чем императорские крестьяне. Если клиент отказывался платить, девушки могли пожаловаться императору, и тогда палач запирал неплательщика в огромной клетке перед своим домом — на потеху всему городу — до тех пор, пока его жена и дети не выкупали его.

Насколько проституция пронизывала обыденную жизнь столицы, можно увидеть на простом примере: знаменитый книгопечатник Гутенберг написал целую книгу, посвященную «нимфам Грабена», где советовал девушкам, как лучше привлечь клиентов.

В пятнадцатом и шестнадцатом веках в Вене переживают период неслыханного взлета общественные бани. Но вовсе не из-за того, что венцы так любили чистоту, а совсем наоборот. В банях перевязывали раны, стригли волосы и ногти, ужинали, слушали музыку. А главное — предавались сексуальным утехам. Женщины и мужчины в костюмах Адама и Евы часами совокуплялись в огромных деревянных ваннах. Хорошенькие обнаженные банщицы делали посетителям эротический массаж и всегда были к услугам, если им хотелось продолжения. Конец венскому сексуальному разгулу положило лишь стремительное распространение сифилиса в шестнадцатом веке — несмотря на сопротивление населения, бани закрыли.

По Европе проститутки тысячами ездили на коронации, церковные соборы и имперские сеймы. Лишь во время проведения Констанцского собора работали более полутора тысяч девушек. Но Вена пошла дальше. Когда император Священной Римской империи Сигизмунд Первый Люксембург в 1435 году посетил город, работницам борделей выдали новые наряды — из бархата. А чешского короля из династии Габсбургов Ладислава Погробека — по высочайшему распоряжению, ни больше ни меньше, — встречали специально собранные проститутки. Причем «срамной налог», который платили тогда дамы легкого поведения, взял на себя на это время город.

То, как причудливо в этом городе смешивались порок и добродетель, завораживает. Из налогов, взимаемых с борделей, нередко финансировались женские монастыри. Некоторые монастыри уподоблялись борделям — как, например, женский монастырь святого Никласа: жизнь в нем была настолько нерелигиозной, что его в конце концов сровняли с землей. Теперь о нем напоминает лишь название улицы — Николаигассе, ее можно найти недалеко от Кровавого переулка. Чуть подальше, на Францисканерплац, когда-то стоял монастырь святой Магдалины. «Монастырь раскаявшихся», как его называли. Сюда принимали постаревших и больных проституток — монастырь становился их последним прибежищем. Тех, кто был тяжело болен, в монастыре лечили — взяв обещание больше никогда не возвращаться к прежнему ремеслу и посвятить себя Богу. Если же потом одну из этих девушек венский палач замечал на улицах Вены — страшного наказания ей было не миновать. Сначала он проверял, не беременна ли провинившаяся, — убивать «невинную душу» никто не собирался. Потом девушку зашивали в льняной мешок и кидали в Дунай.

Правда, отчего бывшие проститутки должны были раскаяться — непонятно, ведь нравы в монастыре строгостью не отличались. Одна из настоятельниц монастыря святой Магдалины, например, сожительствовала со священником и прижила с ним 16 детей. Церковное руководство долго смотрело на это, как водится, сквозь пальцы — пока ушлая парочка не начала распоряжаться церковным имуществом по своему усмотрению. Тогда семью разлучили и разбросали по различным австрийским монастырям. Грешную настоятельницу низвели до простой монахини. Спустя несколько лет она вернулась в родной монастырь и была встречена сестрами как мессия.

Даже сексуальное просвещение мальчиков здесь было всегда неотделимо от церкви. После обряда конфирмации — он происходил, когда ребенку исполнялось 14 лет, и символизировал вступление во взрослую жизнь — мальчиков из состоятельных семей, прямо из собора святого Стефана, папа за ручку отводил в бордель. И только потом — развлекаться в Пратер.

Нет, некоторые из Гасбургов предпринимали отчаянные усилия для того, чтобы как-то ограничить занятие проституцией. Стремление к добродетели питал и сифилис, превратившийся в бич австрийских городов. Поэтому кайзер Максимилиан в конце концов закрывает бордели. А император Фердинанд Второй в 1633 году издает указ «О добродетельном образе жизни», стараясь искоренить проституцию, — по этому указу женщине, попавшейся на торговле телом, отрезали ухо.

Особенно лютовала в борьбе с проституцией Мария Терезия — она не только вернула к жизни Комиссию целомудрия, созданную еще Фердинандом Первым, но и изобрела изощренные наказания для проституток. Если девушка обворовывала клиента или заражала его сифилисом, ей сбривали волосы и секли при всем честном народе, прямо перед церковью. «Неисправимых женщин» посылали на каторжные работы или вместе с преступниками сплавляли на кораблях в румынский Банат — в ссылку.

^{Неизвестный художник. «Мария Терезия во вдовьем платье». Акварель на слоновой кости. 1770. Австрийская национальная библиотека}

_{Попытки императрицы Марии Терезии обуздать проституцию с помощью Комиссии целомудрия не дали ожидаемых результатов.}

Но всё это была борьба с ветряными мельницами. Уже сын Марии Терезии, император Иосиф Второй, регулярно навещает бордели на Шпиттельберге. А к началу девятнадцатого века куртизанки и проститутки снова в почете — перед Венским конгрессом 1814 года состоятельные жители города покидают свои дворцы, граничащие с Хофбургом, освободив их для политиков. Точнее, для их любовниц — к ним уставшие, замученные стрессом бедные участники конгресса могут быстренько наведаться прямо от стола переговоров и расслабиться. Самой знаменитой из венских куртизанок того времени была Мария Прайндл — ее прозвали Золототысячником, потому что за время с ней поклонникам приходилось буквально разоряться.

В 1820 году в Вене официально работают уже более 20 тысяч проституток — на 260 224 человека населения. Но на самом деле их было намного больше. Во время правления Франца Иосифа Вена не только разбухала как на дрожжах, привлекая люд со всей империи, она стала мировым центром по торговле людьми — большая часть женщин (зачастую это были девочки восьми-девяти лет), переправляемых насильно в бордели арабских стран и государств американского континента, начинали свой путь именно в Вене.

Публичные дома для клиентов разного уровня достатка сотрудничали не только с тайной полицией, они поставляли важную информацию придворным. Например, публичный дом сводницы фрау Вольф был настоящим центром европейской политики — в одном из писем наследный принц Рудольф слово в слово воспроизводит то, что говорил об Австрии будущий немецкий кайзер Вильгельм любовнице. В подпитии, разумеется. Рудольф ссужал Вильгельма деньгами, дабы тот смог оплатить услуги дорогих путан, — ну и знал всё или почти всё про немецкого кайзера.

Мицци Каспар — любовница Рудольфа, элитная проститутка из «девочек» фрау Вольф — была известна всей аристократической Вене, и дамы света завидовали ей. Стефания — жена Рудольфа — исходила желчью, воспринимая Мицци как свою соперницу, язвительно называла штирийку «главной кокоткой Вены».

^{Мицци Каспар — субретка, как в Австро-Венгрии называли элитных проституток. Многолетняя и самая известная из многочисленных возлюбленных кронпринца Австро-Венгрии Рудольфа}

Если пройтись по переулку Клееблаттгассе в венском центре и остановиться около дома номер 5, окажешься в эпицентре венского порока времен империи. Еще недавно по этому адресу работал ресторанчик с говорящим названием Seitensprung («Интрижка»). Почти до Второй мировой войны тут находились «банные предприятия», ничего общего не имеющие с гигиеной тела. В огромных деревянных кадках мужчины развлекались с проститутками — или же удалялись в отдельные комнаты. Медицина той эпохи была на стороне мужчин — считалось, что «телесные соки» должны постоянно находиться в движении, а то и до смерти недалеко. Поэтому из городской казны раз в месяц гражданам оплачивалось посещение такой «бани». Бани приносили огромную выручку — и эпидемии, ибо вода из деревянных чанов после каждого посетителя не выливалась, туда просто-напросто подливали теплую. Со временем и тут победила кастовость: в годы Второй мировой официальный вход в Seitensprung разрешалось использовать только офицерам, а простым людям приходилось довольствоваться черным входом.

После Первой мировой войны в городские проститутки подались женщины и из среднего класса, окончательно подтвердив, что в Вене это — призвание. Не прошло и трех лет после войны — и уже 20 процентов всех девушек легкого поведения составили дочери состоятельных семей. Согласно статистике так называемого Учреждения нравов при венской полицейской дирекции, в 1920 году среди 3272 задержанных по разным случаям проституток оказалось 377 чиновниц, 14 зубных техников и помощниц зубных врачей, 8 офицерских жен, 571 женщина из семей среднего класса, 255 служащих и 446 домработниц. А еще — несовершеннолетние дочери преуспевающего зубного врача, полкового, верховного финансового советника и члена городского совета…

Горит огнями и багряными шарами огромная рождественская елка в фойе, на столиках приготовлено шампанское для антракта, оно ждет зрителей, которые вот-вот выйдут после первого акта. Шампанское заказывают перед спектаклем, запоминая место в фойе, где его поставят, — во многих театрах нет никаких именных табличек или номеров, каждый сам «узнает» свои бокалы и не покушается на чужие. Так было десятки лет назад, и таким оно остается и сегодня. Подмигивают с потолка барочные лица, лепнина струится по стенам: венский театр — это стабильность в нестабильном мире.

В венских театрах до сих пор царит иерархия и кастовость. И каждый венец знает, куда и зачем он идет в этот вечер. Бургтеатр — для состоятельных любителей театральных экспериментов. Фолькстеатр — «народный театр», — оправдывал свое название, попроще и репертуаром, и публикой. Театр ин дер Йозефштадт в восьмом районе — заповедник состоятельных горожан «с традициями». Тут царит венский бюргерский снобизм — его ощущаешь кожей. Особенно если со спектаклем, по мнению публики, что-то не так. В общем-то, так во многих венских театрах, где есть своя публика, которая ходит сюда годами. И венский зритель Театра ин дер Йозефштадт считает, что актеры ему должны. Что, поскольку сюда пить в паузах шампанское за высокими столиками ходили еще папа с мамой семьдесят лет назад, этот театр их. И это обязывает — театр, не зрителя.

Здесь от театра ждут даже не уровня — хотя и его тоже, — а чтобы, скажем, постановка оставалась «в рамках». И если в Бургтеатр идут за экспериментами — обнаженкой, почти порнографическими сценами и неожиданными режиссерскими решениями, то в Йозефштадте всё иначе. Здешняя публика со стажем хочет во всём золотой середины — чтобы не было очень уж смело. Не было очень уж глубоко. Не было очень уж легковесно. В чём-то чтоб было предсказуемо, хотя бы в основном, — как предсказуемо то, что в конце ноября откроются в Вене рождественские базарчики и снова станут разливать пунш.

Театр для венского бюргера старой традиции — это не место, где можно раздвинуть собственные горизонты, нет, это место, где подтверждается стабильность и надежность его маленького мирка.

^{Венский театр — эмоции, гротеск и традиции}

^{В фойе Венской оперы}

Однажды я смотрела «Долгий день уходит в ночь» Юджина О’Нила в Театре ин дер Йозефштадт и впервые в моей венской истории столкнулась с конфронтацией театра и зрителя. Как мне объяснили мои венские друзья, такое возможно не во всех венских театрах, а вот в Йозефштадте это — обычное дело. Где-то в середине второго акта зрители больше не захотели терпеть чрезмерную депрессивность пьесы и постановки. Тишину зрительного зала вдруг разорвал грохот — старушки в букольках и старички с палочками демонстративно, так, чтобы и на сцене, и в зале заметили, вставали, осуждающе смотрели на сцену, выдерживая шекспировскую паузу, а затем, шелестя, пробирались к проходу. Они выходили, стуча палками по полу, один за другим — и это выглядело тоже очень театрально, почти как смелый режиссерский прием. Венцы же помоложе, оставшиеся в зале и досидевшие до конца, — актеры играли очень мощно — выразили свой протест иначе: они просто не хлопали. Вообще. Просто молча встали и стояли, а потом пошли к выходу.

Как потом сказал встреченный у гардероба знакомый-австриец, «мы слишком депрессивны и сами, чтобы получать удовольствие от депрессивных пьес». И в этом случае интересно еще вот что: эта пьеса О’Нила не считается особенно жизнерадостной, и заядлые театралы это знали. Зачем же тогда пошли? Для венца в этом никакого противоречия нет. Пошли, потому что доверяли «своему» театру. Знали, что поставят так, что будет не слишком мрачно. А их обманули.

Впрочем, для тех, кто знает историю венского драматического театра, во всем этом ничего удивительного нет. Потому что именно тут, а вовсе не в Голливуде изобрели хеппи-энд. В венской истории еще в восемнадцатом веке существовал так называемый Wiener Schluß, «венский финал». Кайзер-реформатор Иосиф Второй изобрел не только многоразовый гроб и больницы для душевнобольных, но и особый вид театральной цензуры. Нововведение совпало с распространением по немецкоязычным театрам переводов пьес Вильяма Шекспира, которые Иосиф Второй посчитал слишком брутальными «для его добрых венцев».

Особым декретом 1776 года император предписал каждому спектаклю заканчиваться счастливо и справедливо. «Для защиты публики» главным героям запрещалось умирать, а злодеям — оставаться безнаказанными. Шекспиру, конечно, досталось особенно — для венского зрителя эпохи Просвещения всё, что он вытворял, было too much. Слишком кроваво и несправедливо. Поэтому Ромео и Джульетта в венской версии пьесы не умирали — для Ромео находилось противоядие, Гамлет становился королем Датским, в «Короле Лире» выживали Корделия и король Лир, в «Гамлете» — Офелия и Лаэрт, некоторые персонажи менялись до неузнаваемости (Генрих Четвертый стал человечнее, Макбет и Яго, наоборот, кровожаднее), а некоторые сцены были и вовсе вычеркнуты — например, из «Отелло» исчезла линия Бьянки.

Но и это еще не всё. В пьесы Шекспира — в паузы — в венских театрах вставляли интермедии с Гансвурстом-похабником. Он сально шутил на злобу дня, а потом шекспировская пьеса продолжалась как ни в чем не бывало.

^{Густав Климт. «Зрительный зал в старом Бургтеатре». 1888. Музей Вены}

После смерти Иосифа Второго театральную реформу отменили, но Шекспиру пришлось ждать еще почти сто лет, чтобы венская публика приняла и полюбила его драмы, — лишь в девятнадцатом веке на сцене Бургтеатра в его пьесах всё будет так, как он того и хотел.

На строительство театра инженеру и сценографу Джованни Бурначини Габсбурги дали всего два месяца — и кусок голой земли в Регенсбурге. К премьере оперы L’inganno d’amore в марте 1653 года строительство должно было быть закончено. И он сделал невозможное. «В два месяца, самых гибельных в году, в страшный мороз и при нескончаемом снегопаде, на земле Регенсбурга всё-таки вырос театр», — напишет он потом. Огромный деревянный театр на несколько тысяч зрителей с вместительным партером и шестьюдесятью ложами, хитроумными театральными машинами и такими декорациями, что публика восхищенно ахала каждый раз, когда невидимые механизмы превращали сцену то в изящную колоннаду, то в цветущий сад, то в пышный дворцовый зал или в беснующееся, штормовое море.

Бурначини, театральному инженеру, выписанному Габсбургами из Италии, помогала бригада венецианских мастеров и семнадцатилетний сын Лодовико — они работали сутками, на пределе сил, чтобы на сцену спускались Амур и Фортуна, в причудливых скалах танцевал балет великанов и пигмеев, а из разверзшейся пасти огромного дракона вылетали призрачные духи.

^{Гансвурст (буквально — Ванька-колбаса), простолюдин, трус и обжора, комический персонаж немецкоязычного народного театра, потешавший зрителей шутками и трюками во время комических интермедий, объединявших части театральных представлений}

После премьеры оперы театр разберут по бревнышку — как детский конструктор — и по Дунаю перевезут в венский Арсенал. А Лодовико Бурначини станет одним из самых известных сценографов, без него будет немыслим барочный театр габсбургской империи — и мировой театр тоже. Спустя несколько лет после регенсбургской премьеры хранящийся в Арсенале деревянный театр под его руководством соберут снова. На нынешней Йозефсплац в Вене, в новом театре, будет давать спектакли итальянская труппа комедии дель арте, которую пригласит император, — небывалый случай, обычно комедианты обходились импровизированными подмостками.

Кардинал Мазарини, пользуясь своими итальянскими связями, специально для Людовика Четырнадцатого, большого поклонника комедии дель арте, организует приезд во Францию труппы Tabarini и настаивает, чтобы с ними непременно приехал знаменитый Арлекин того времени, Доменико Бьянколелли. По дороге в Париж «Табарини» заезжают в Вену — император Леопольд Первый ими настолько очарован, что даже дату венгерского ландтага назначает так, чтобы не пришлось отказываться от спектаклей. Кайзер Леопольд — давний поклонник и Арлекина, и итальянских трупп: именно для представлений комедии дель арте он строит на территории своей венской резиденции огромный деревянный театр.

Придворный архитектор императора итальянец Бурначини проектирует для итальянских спектаклей огромное здание с ложами и большой сценой, способное вместить несколько тысяч зрителей. «Такой огромный, как кафедральный собор», — пишут о театре современники. В императорском театре представления идут ежедневно, «кроме пятницы», и если в Вене не проходят гастроли какой-то из итальянских трупп, то роли Арлекина, Бригеллы и Панталоне примеряет на себя придворная молодежь. Костюмы для таких представлений шьют в дворцовых мастерских по эскизам императорских художников.

^{Доменико Бьянколелли — актер комедии дель арте, создатель образа Арлекина, которого сам и исполнял}

Маски комедии дель арте завоевывают Вену так же, как завоевали весь мир, — они рассказывают истории, в которых жизнь устроена так, что всё непременно заканчивается хорошо, а судьба благоволит смельчакам и влюбленным, они смешат, шокируют и переходят границы приличий, приводя в ужас венских монахов-иезуитов…

Потомки императора Леопольда Первого итальянских комедиантов тоже любили — в начале восемнадцатого века труппы комедии дель арте всё еще желанные гости на венских сценах. В 1710 году они своим спектаклем открывают только что построенный Театр у Каринтийских ворот, в котором потом дают короткие музыкальные итальянские интермеццо. Итальянская комедия идет и в театре на Францисканерплац. Посмотреть на Арлекина приходит и знать, и члены императорской семьи.

Бурначини же ставит потом до самой своей смерти бесчисленные придворные церемонии-спектакли Габсбургов. Театр для императорской фамилии — это не только удовольствие (многие из них сами выступают на сцене и пишут музыку), но и инструмент государственной пропаганды.

Торжества по случаю бракосочетания Леопольда Первого с Маргаритой Терезой Испанской в 1666 году продолжались почти два года. Фейерверки на несколько сотен ракет, расчерчивающие венское небо сердцами и буквами A.E.I.O.U., приемы, балы и шествия — весь город превратился на два года в огромную сцену, и отменить этот гигантский спектакль не могло ничто.

А в следующем году устроили конный балет La Contesa dell’aria e dell’acqua («Состязание воздуха и воды»), который должен был затмить грандиозные версальские празднества. В балете участвовал и сам император Леопольд, галопирующий на своем коне Сперанце, поднимающийся в воздух благодаря хитроумным барочным сценическим машинам. Кульминацией праздника стала опера Il pomo d’oro («Золотое яблоко») Антонио Чести, в сочинении которой принимал участие и император.

^{«Конный балет во дворе венского Хофбурга в честь бракосочетания Леопольда I 24 января 1667 года». Гравюра. 2-я половина XVII века}

На постановку не жалели ни денег, ни усилий — сотни участников массовки, лучшие солисты, роскошные декорации, сложные машины и бутафория, и даже живые слоны. Всё это должно было демонстрировать власть и могущество династии Габсбургов. И посрамить европейского соперника Леопольда, французского императора Людовика Четырнадцатого.

Все последующие Габсбурги с таким же удовольствием вкладывались в этот масштабный барочный венский театр. Конец театральным развлечениям монархов положили лишь финансовые трудности. Марии Терезии пришлось серьезно урезать траты на всяческие придворные спектакли. Однако совсем отказаться от театра никто не хотел — да и подданные бы не поняли. «Спектакли должны продолжаться», — повелела Мария Терезия Джакомо Конте Дураццо, который занимался придворными увеселениями, 9 июня 1759 года.

И спектакли продолжались. Их уже не устраивали по случаю коронаций или свадеб с такой помпой, как раньше, — зато в Вене стали открывать публичные театры. Классика, опера и народный театр, вроде Гансвурста или Кашперля, австрийского Петрушки, — в этом городе любили абсолютно все. И абсолютно всё вызывало фурор и многонедельные разговоры, будь то гастроли какого-нибудь звездного певца-кастрата вроде Фаринелли или какой-нибудь театральный скандал с участием похабника Гансвурста.

Несколько веков подряд в Вене строили и перестраивали театры — она превратилась в настоящий театральный город, жадный до спектаклей и представлений. Представьте, всего с 1887 по 1912 год в Вене было построено аж восемь новых театров. В девятнадцатом веке театры здесь были практически в каждом квартале, а иногда и не по одному. И это не считая всяческих летних сцен.

Все закончилось в веке двадцатом после того, как распалась империя и по стране катком прошлись две мировые войны. На смену старым пришли чиновники нового поколения. Они не слишком церемонились с памятниками архитектуры и просто снесли десятки театральных зданий — роскошные дворцы, над которыми работали знаменитые архитекторы и скульпторы, в которых играли гениальные актеры, где давались премьеры, гремевшие по всей Европе.

Под нож попали не только маленькие театры, которые совсем не жалели, но и большие, которые выкашивали, не обращая внимания на культурную ценность. Как с сарказмом замечал по этому поводу еще в шестидесятые годы двадцатого века австрийский писатель Фридрих Ахляйтнер: «Почему же до сих пор не основали „Общество друзей разрушения Вены“?»

Даже культовый Театер ан дер Вин чуть было не снесли, собираясь оставить лишь Ворота Папагено, — поскольку лишь они были юридически и официально защищены как памятник архитектуры. Такая же участь должна была постигнуть здания Раймундтеатра и театра Ронахер, в которых сегодня идут мюзиклы, — их лишь чудом оставили в живых, уже во второй половине двадцатого века. Ронахер хотели перестроить в отель или казино — но так и не нашли инвесторов.

Вот несколько легендарных венских адресов, где еще какую-то сотню лет назад (безделица по местным меркам!) каждый вечер открывали свои двери роскошные театры.

Бывший Театр Иоганна Штрауса. Четвертый район, Фаворитенштрассе, 8.

Его открыли в 1908 году премьерой оперетты Штрауса «Индиго и 40 разбойников».

Здесь играл знаменитый австрийский придворный актер Жирарди, здесь состоялась мировая премьера и более 500 представлений «Королевы чардаша» Имре Кальмана. Здесь в 1928 году выступала со своим ревю Жозефина Бейкер после того, как ее выступление было запрещено в театре Ронахер.

Потом грянул театральный кризис тридцатых годов и в театре Иоганна Штрауса открыли кино. Здание по иронии судьбы превратило вновь в настоящий театр и какое-то время спасало от сноса советское командование после Второй мировой. На сцене театра Иоганна Штрауса вновь появились актеры и театральные декорации, спектакли, которые хоть и имели пропагандистский привкус, отличались замечательной игрой актеров. Правда, венские критики устроили театру бойкот — речь о знаменитом «бойкоте Брехта», когда венские деятели культуры попытались помешать масштабной постановке пьес драматурга на европейской сцене. Сразу после ухода советских войск театр вновь закрыли, а через пару лет поспешно снесли.

Долгое время на его месте был пустырь — жильцы соседних домов бомбардировали магистрат просьбами разбить на этом месте хотя бы парк. Их просьбы услышаны не были — только через пару десятков лет построили жилой комплекс с социальными квартирами. А в 1999 году венское правительство открыло памятную доску, напоминающую: «Здесь был театр Иоганна Штрауса».

Бывший Венский городской театр. Восьмой район, на пересечении улиц Лаудонгассе, Шкодагассе и Даунгассе.

Его в 1914 году построил немецкий архитектор Оскар Кауфманн.

Первыми директорами его были знаменитые Карл Фаркаш и Фриц Грюнбаум — легенды австрийского театра и кабаре. Именно они изобрели парный конферанс. Во время войны Фаркашу удалось эмигрировать от нацистов в Америку, Грюнбаум умер в концлагере Дахау.

В 1949 году в Городском театре состоялась премьера оперетты Роберта Штольца «Весна в Пратере» с Петером Александером в главной роли. Театр снесли почти одновременно с театром Иоганна Штрауса.

Бывший Гражданский театр стоял в третьем районе, на Фордере Цолльамтштрассе. Также построен в эпоху модерна, в 1905 году. Тут, кажется, какое-то роковое место для театров. Еще в 1790 году здесь строят театр — и открывают его оперой Гайдна. Потом последовали оперы Сальери и Паизиелло — но успеха не было. И уже в 1793 году театр закрыли. В 1905-м его преемником стал Гражданский театр, прежде всего театр оперетты. Здесь давали оперетты Легара, Кальмана и Бенацки, и он был одним из тех театров, что помог Вене стать столицей этого жанра. Фактически здесь начался «серебряный век» венской оперетты. И здесь же начинали Фаркаш и Грюнбаум. Гражданский театр решили снести, несмотря на то что он всё еще использовался для различных представлений.

Снос его обосновали элегантно: мол, в центре Вены и так достаточно театров — зачем нужны лишние?

Венский Театр Карла во втором районе на Пратерштрассе снесли в 1951 году вместе с рядом стоящими домами, которые, к слову сказать, в сносе не нуждались. Это было самое ценное с архитектурной и исторической точек зрения театральное здание, которое уничтожили в Вене. Театр построили в 1847 году те же архитекторы, что позже работали над зданием Венской государственной оперы, — Сиккардсбург и ван дер Нюлль, а для того, чтобы создать украшения на фасаде, привлекли лучших в то время — например, Ханса Гассера, он позже тоже приложит руку к зданию Венской оперы. Это был легендарный театр — в пятидесятые годы девятнадцатого века им руководил Иоганн Нестрой, гениальный австрийский драматург. Многие пьесы, вошедшие в золотой фонд драматургии, писались специально для этой сцены.

В тридцатые годы двадцатого века театр закрылся. После Второй мировой войны его просто не стали реставрировать, а подождали до пятидесятых годов, чтобы снести и построить на его месте уродливую многоэтажную башню.

Но есть в Вене и театральные истории с более-менее счастливым концом.

Здание Бульварного театра в первом районе на Аннагассе построили практически под землей, на месте древнего монастыря святой Анны, — в 1894 году архитекторы Фердинанд Фельнер и Герман Хельмер создали здесь многоэтажное помещение для театра-ревю. Звездами этого театра были Ханс Мозер и Фриц Грюнбаум, а после Второй мировой тут открыли джазовый клуб. Потом о театре надолго забыли, помещение пришло в запустение, и когда подвал решили арендовать для своего магазина владельцы фирмы Art&Style, торгующей обувью, то обнаружили полуразрушенный исчезнувший театр эпохи модерна. Три года они реставрировали его при поддержке правительства Вены. Огромный зал на 2500 человек, оркестровая яма, роскошный интерьер в югендстиле — сохранились фрагменты лож, роспись колонн и обои работы члена «Венских мастерских» Отто Прутшера; интерьеры бывшего Бульварного театра можно увидеть, просто придя в магазин около Кернтнерштрассе или записавшись на экскурсии, которые иногда проводят владельцы.

^{Лестница в венском Бургтеатре}

В той толпе на Шёнбруннерштрассе — и может быть, даже рядом с Иосифом Джугашвили — стоит еще кое-кто, наблюдая за тем, как древний и седой Франц Иосиф ежедневно ездит в Хофбург и обратно. Приятель Адольфа Гитлера Кубичек вспоминал потом: «Мы частенько стояли и смотрели, как старый кайзер едет в своей карете от Шёнбрунна в Хофбург». Не прошло имперское великолепие и мимо Иосипа Броза Тито, который как раз в это время работает в Вене механиком.

Чем теплее становится, тем чаще Сталин выходит гулять в дворцовый парк. Не подозревая, что в это же самое время тут гуляет и Гитлер, который тоже очень любит это место. Кто-то из австрийских историков шутил: возможно, так близки, как во время этих прогулок по аллеям Шёнбрунна, будущие диктаторы позже никогда и не были.

Но императорская процессия — не единственное, что Сталин увез из Вены с собой. Тогдашний город, населенный народами со всех концов Дунайской монархии, наверняка повлиял на сталинский «национальный вопрос». Вот как описывают старую Вену современники:

«…Каждая нация носит свой собственный костюм. Иногда кажется, что ты попал в Вавилон: вокруг слышен иврит, греческий, латынь, немецкий, французский, турецкий, испанский, богемский, словенский, нидерландский, арабский, хорватский, сербский, польский и так далее. Каждый иностранец чувствует себя в Вене как дома».

Трогательные разноцветные картинки, где разные народности, населяющие монархию, были представлены в национальных костюмах, — часть венской картины мира, а национальный костюм и язык — часть концепции Австро-Венгерской монархии. Когда смотришь австрийские открытки и плакаты того времени, кажется, что немного перепутал страны и всё это — о Советском Союзе первых лет. А когда читаешь про ту Вену, про смешение наций, пестрые костюмы и диковинные наречия, вспоминаются советские фильмы вроде «Свинарка и пастух» — ассоциации настолько явные, что становится неловко.

Ну и еще были сталинские дома — копии венских «гемайнебаутен», социальных жилых комплексов вроде знаменитого Карл-Маркс-Хоф, — и много еще других мелочей, скопированных Советами в Вене начала двадцатого века.

Вена притягивала не только Сталина и российских революционеров всех мастей. Гоголь, Тургенев, Бунин, Достоевский, Фонвизин, Чехов, Некрасов, Цветаева — кажется, что вся русская аристократия и вся литературно-художественная богема бывала в Вене. Кто-то приезжал к местным врачам, а заодно поработать над очередной пьесой или книгой, а кто-то бывал в Вене проездом.

Чехов городом восхищался: «Ах, как хороша Вена! Ее нельзя сравнить ни с одним из тех городов, какие я видел в своей жизни. Улицы широкие, изящно вымощенные… Церкви громадные, но они не давят своею громадою, а ласкают глаза, потому что кажется, что они сотканы из кружев… Это не постройки, а печенья к чаю. Великолепны парламент, дума, университет… всё великолепно, и я только вчера и сегодня как следует понял, что архитектура в самом деле искусство. И здесь это искусство попадается не кусочками, как у нас, а тянется полосами в несколько верст. Много памятников. В каждом переулке непременно книжный магазин. Пролеток нет, а все новенькие, хорошенькие кареты в одну и чаще в две лошади. Лошади прекрасные. На козлах сидят франты в пиджаках и в цилиндрах, читают газеты. Вежливость и предупредительность. Обеды хорошие. Водки нет, а пьют пиво и недурное вино. Женщины красивы и изящны. Да вообще всё чертовски изящно».

^{Глориетта — отражение имперского величия в венском небе и воде}

Гоголю и Фонвизину город казался скучным. А Куприн до невозможного прозорливо описал то, что продлится в Вене не одно десятилетие:

«Вена — очень красивый город, в котором есть три достоинства и один крупный недостаток. Хорош в ней собор святого Стефана, прекрасны пильзенное пиво и заботливо оборудованные оранжереи в ботаническом саду. Но плохо то, что венцы беспощадно разрушают свою тысячелетнюю историческую Вену: скупают целыми участками старые улицы, милые, узкие, с высокими старинными домами, в самый жаркий день прохладные, и вместо них строят дома в очень фальшивом стиле венского ренессанса…»

Этот город всегда был магнитом, он притягивал даже тех, кто с Веной, казалось, несовместим. Если свернуть с шумной древней площади Ам Хоф на узенькую барочную Наглергассе и дойти до дома номер восемь, обнаруживается памятная доска. Совсем свежая, 2010 года: на молочном стекле — знакомый профиль Ханса Кристиана Андерсена. Датский сказочник провел в Вене не одну неделю, хотя и бывал тут наездами. Впервые он попал в Вену, еще будучи студентом, а потом приезжал снова и снова. Он был вхож в венские творческие круги, был хорошо знаком с писателями Францем Грильпарцером и Игнацем Кастелли, приятельствовал с датским архитектором Теофилом Хансеном, построившим здания австрийского парламента и венской биржи. Андерсен восхищенно наблюдал за тем, как, почти на его глазах, Вена меняется, становится блестящим городом. «Роскошный город вырос здесь за это время», — писал он своему американскому издателю в 1869 году. А вот венцы ему были не по вкусу, эти «люди во фраках и с лицами, похожими на картофель». Тем не менее Вена и ее жители произвели на Андерсена такое глубокое впечатление, что Вена становится декорацией в его романе «Всего лишь скрипач».

Марк Твен приехал сюда из Коннектикута, чтобы поправить свое катастрофическое финансовое положение с помощью литературных чтений и новых романов, — хотя, конечно, для приличия говорилось, что он всего лишь хочет, чтобы его дочь брала в Вене уроки музыки. Твен задержался здесь на несколько лет, перезнакомившись со всеми и даже побывав на личной аудиенции у кайзера Франца Иосифа. Он настолько окунулся в венские увеселения, что венский писатель и журналист Карл Краус едко именовал Твена не иначе как «этот юморной старик».

Поначалу Твен с семейством жил в одном из венских отелей, а через несколько месяцев перебрался в пригород. «В Вене невозможно и камень кинуть, чтобы не изуродовать случайно какую-нибудь знаменитость», — замечал писатель. Ему всё было интересно — однажды он даже выдержал 33-часовое заседания австрийского парламента, которое закончилось перебранкой и почти поножовщиной. Подоспевшие полицейские разняли политиков и развели по полицейским участкам, а Твен записал: «И так эта битва оскорблений продолжалась несколько часов кряду, с незатихающим энтузиазмом, так что дамы, наблюдавшие за заседанием с верхней галереи, выучили немало нового. Но это и хорошо, потому что женщин в правительствах всего мира скоро будет всё больше и больше».

А еще был Джузеппе Арчимбольдо, который, приехав в Вену, так здесь и остался на долгие годы — почти до самой своей смерти он инсценировал придворные торжества Габсбургов и был живописцем кайзера. Знаменитый кастрат Фаринелли, приезжавший не только выступить перед венским двором, но и навестить своего близкого друга итальянца и либреттиста Метастазио, который прожил в Вене много лет и умер тоже здесь. И Вивальди, которому пришлось умереть в этом городе и быть в нем похороненным — дважды.

И Верди, который дирижировал несколькими европейскими премьерами своих опер в Вене, — он впервые явился в город с четырьмя своими лучшими итальянскими певцами и несколькими ящиками отборного красного вина. Он произвел фурор и возвращался сюда снова и снова — и хотя на отеле «Амбассадор», в котором он останавливался, так и не установили никакой памятной таблички композитору, в Вене есть Травиатагассе, жилой квартал его имени в Зиммеринге, кондитерская «Аида» и несколько ресторанов «Верди»…

Еще был Рудольф Нуриев, чьи костюмы до сих пор хранятся в венском Театральном музее. И Вацлав Нижинский, оказавшийся тут далеко не случайно, — он не только лечился в клинике для душевнобольных в Штайнхофе, но и жил у своего венского родственника. Есть странная фотография: Вацлав стоит на ступенях Глориетты в Шёнбрунне, рядом с ним — Ромола. Они выглядят так, словно живут тут и за спиной — их дом. Фото было сделано в 1945 году, на закате жизни Нижинского. А до этого были выступления на венской сцене с балетом Дягилева и в двадцатых — месяцы в санатории для нервнобольных «Ам Штайнхоф», «белом городе», построенном Отто Вагнером. «История болезни номер 11», санаторное отделение. «Содержание по первому классу», — значится в его больничной карте. И почти незаметная строчка «особые отметки: свояк Эрик Шмедес, 4-й район, Алеегассе 24». Шмедес — это легендарный оперный тенор, датчанин, переехавший в Вену, любимец Густава Малера и зять Ромолы, за ним была замужем ее сестра…

^{Аттракцион в венском парке развлечений Пратер}

Наверное, если писать о тех, кого в разные годы Вена заманила в свои сети, получится несколько томов — таких же тяжелых, как манускрипты в Зале инкунабул Австрийской национальной библиотеки на Йозефсплац. И иногда совершенно не ясно, что их притягивало в этом городе. Может быть, всё-таки алхимические опыты Франца Стефана Лотарингского и Иосифа Второго не прошли даром и они нашли тот самый пятый элемент, философский камень, магнит, которым Вена притягивала всех? Или она сама и была тем самым философским камнем, который они тщетно искали и никак не могли найти, — потому что он всё время был у них перед глазами?

В вихре изменений брутального двадцать первого века, когда на глазах каждую секунду мир меняется до неузнаваемости и рывком сдвигаются социальные тектонические плиты, кажется, Вена неумолимо меняется — и даже чудится, что город перестает быть самим собой.