На протяжении всей истории человечества война была основным методом решения разногласий между государствами, народами, религиями и т. д. Рождение войны, наверное, произошло при возникновении первого конфликта между двумя людьми. Кто-то скажет, это была ссора между Каином и Авелем, кто-то расскажет историю о двух полулюдях, еще не осознающих себя homo sapiens, но уже дубасящих друг друга палками из-за красивой женщины. Не в этом суть.

Война возникла вместе с человечеством, а вместе с войной возникла и разведка. Неоднозначные ситуации, когда простого физического превосходства или численного перевеса для победы явно не хватало, стали разрешаться первыми разведчиками. Новым оружием становится информация, которую можно использовать против врага иногда значительно эффективней, чем палки, стрелы, ядра…

Дата рождения разведки неизвестна, но сказать можно одно — это было давным-давно.

В исторических источниках, оставшихся нам от цивилизаций древности, отдельно разведке не посвящается ни слова. В них мы видим будни и праздники, войны и мирные времена древних Египта, Китая, Ирана, Месопотамии, майя… Но если мы обратим внимание на политические интриги, хитрости военных баталий, то увидим, что все эти сведения рассказывают нам о разведке очень много.

Из древнегреческих источников можно узнать, что основатель одной из самых больших империй в мире Кир II Великий создал у себя в Персии организованную шпионскую сеть, состоящую из специальных царских гонцов, не только выполнявших функции одной из первых в мире почтовых служб, но и занимающихся разведкой. Они собирали для своего правителя важную информацию на тех территориях, где они проезжали по «царской дороге». Помимо гонцов разведкой занимались и жрецы, когда отправлялись с дипломатическими миссиями в чужие земли или путешествовали по храмам Персии.

Древний Рим, праотец современной европейской цивилизации, создал целый ряд государственных и общественных институтов, которыми и сегодня пользуется весь мир. Многие понятия и категории до сих пор используются западной цивилизацией. В сфере разведки это тоже не стало исключением.

По древнеримским источникам нельзя в точности сказать, была ли отдельная разведывательная служба в Древнем Риме до II Пунической войны с Карфагеном (кон. III в. до н. э.), так как точных данных историки пока не нашли. Но видимо, в ходе борьбы с сильным противником понадобилось перенять его способы ведения войны. Карфаген активно использовал лазутчиков на территории противника, что давало ему преимущество перед римлянами.

Поняв свои ошибки в тактике и стратегии, римляне быстро организовали свою разведку, в которую вошли соглядатаи из низших слоев населения, плебеев, собирающие и докладывающие необходимую информацию, а также привлекли к дипломатической разведке патрициев.

При Юлии Цезаре при каждом легионе в 1000 человек служили и два разведчика, а также были образованы отдельные специальные подразделения военных гонцов-спекуляторов, не только доставляющих срочные военные донесения, но и профессионально шпионящих, добывающих оперативную тактическую информацию.

Время феодальных раздоров, междоусобных войн, Крестовых походов и эпидемий породило новые школы разведки. Если на Востоке разведслужбы уже достигли определенных успехов, опираясь на опыт персидских и арабских правителей, то и другие части мира по-своему постигали искусство разведки и шпионажа.

Особенно интересен опыт Японии. Если учесть то, что только к середине ХХ века Страна восходящего солнца открыла свои границы для мира, и случилось это после Реставрации Мэйдзи (1868–1889 гг.), то до этого островное закрытое государство не нуждалось во внешней разведке. Главные враги Японии были сосредоточены внутри ее границ. Военная разведка средневековой Японии была отдельной сложной организацией, которая делилась на подразделения с узкой специализацией: «ближние наблюдатели» работали в окрестностях своего военного лагеря; «дальние наблюдатели» отслеживали врага в его собственном лагере; вражеских лазутчиков отлавливали «контрразведчики»; контроль над боевым духом войска осуществляли «политруки»; а вот сбором самой ценной информации и диверсиями занимались знаменитые ниндзя, которые считались лучшими в сфере разведки и тайного боя. Наряду с ними самыми удачливыми и опытными считались гейши и странствующие буддийские монахи (ямабуси). Но проблемой разведки Японии была ее замкнутость. На протяжении столетий Страна восходящего солнца «варилась в собственном соку», поэтому ко второй половине XIX века японцам пришлось пользоваться многовековым опытом европейских государств в сфере внешней разведки. В чем Япония и преуспела, умудрившись наверстать и приобрести свой собственный опыт за пару десятилетий в «игре» внешних разведок. Результат можно увидеть в учебнике истории ХХ века.

В средневековом Китае для обучения разведчиков использовались трактаты: «Шесть секретных учений» Тай-гуна, «Методы Сыма» (У-цзин «Семь военных канонов»), «Трактаты о военном искусстве» Сунь-Цзы.

Например, Сунь-Цзы различает пять категорий шпионов:

1) местные — жители в неприятельской стране, которые доставляют нужные сведения во время нахождения там армии (информаторы);

2) внутренние — чиновники и лица, состоящие на службе у противника и являющиеся одновременно агентами чужого государства (двойные агенты);

3) обратные — агенты противника, проникшие в лагерь, не разоблаченные и использованные «обратно» (двойные агенты, работающие против своего государства и не подозревающие об этом);

4) шпионы смерти — агенты, засылаемые к противнику с таким заданием, выполнение которого неминуемо влечет за собой смерть (лазутчики и диверсанты);

5) шпионы жизни — агенты, которые посылаются к противнику за какими-либо сведениями и от которых требуется во что бы то ни стало вернуться живыми и эти сведения доставить (разведчики-рейдеры).

С японскими и китайскими шпионами в эпоху Средневековья могли долгое время сравниться лишь византийские разведчики. Всем «сильным мира сего» в Византии служили соглядатаи — и императорский семье, и наиболее влиятельным придворным кланам, и просто очень богатым людям, купцам и ремесленникам. Эти лазутчики были способны выведать любые тайны, да и «убрать» при необходимости и должной плате могли любого без шума и пыли. Но у византийских разведчиков, как и у японских, была проблема — отсутствие опыта внешней разведки. Если Япония пострадала здесь от собственной многовековой изоляции, то Византия больше использовала своих шпионов внутри государства для решения проблем внутренней политики, поэтому внешняя разведка давала сбои и не приносила нужного эффекта. Здесь византийские шпионы «терялись», они не могли использовать свой любимый прием — взятку, он не работал за границей их родного государства.

У монашеского католического ордена иезуитов, основанного в пору осени Средневековья, в середине XVI века, таких проблем не возникало. Можно сказать, что их репутация стала самой лучшей на несколько столетий. Подчиненный только Папе Римскому, иезуитский орден поставлял Папскому престолу самых эффективных и вездесущих разведчиков. Строжайшая дисциплина, четкая иерархия, блестящее образование отличали братьев-иезуитов от других разведчиков. Они были не только шпионами внутри Католической церкви, но и разведчиками в каждом европейском, а потом и в остальных городах мира, где был хотя бы один католический приход. Братьям-иезуитам везде была открыта дорога, во все слои светского общества, начиная от беднейших крестьян и заканчивая царственными особами. Кроме того, будучи монахами, они имели право исповедовать, а соответственно, несмотря на духовный запрет, использовать информацию, услышанную в исповедальне. В итоге не существовало информации, которую бы не знали, а при необходимости не узнавали монахи-иезуиты.

В Новое время прослеживается четкая тенденция в развитии разведслужб — если ранее разведчиками становились рисковые люди, авантюристы, подчас бандиты, люди, склонные к приключениям и подвигам, то к концу XVIII столетия в разведке начинает преобладать тип современного агента. Это разведчик, работающий на какую-либо организацию, хорошо образованный, артистичный, использующий в своей работе науку и современные достижения техники.

Здесь как пример можно привести историю развития спецслужб Соединенных Штатов. Как и все другие разведки, американская стала бурно развиваться именно во время войны. Этой войной, подтолкнувшей к быстрому формированию разведки США, стала Война за независимость. Командующий войсками колоний Джордж Вашингтон предпринял попытку создания собственной службы разведки как противовес системе английских шпионов. Естественно, что первоначально эту организацию поддерживали энтузиасты, профессионализма там явно не хватало, можно сказать, что победа в этой войне лишь в крохотной степени принадлежит работе американских разведчиков.

А вот подход знаменитого американского детектива шотландского происхождения Алана Пинкертона к созданию разведки в США имел несомненный успех. Ему удалось организовать сразу две обширные агентурные сети, используя свои познания в криминалистике. Одна из сетей была разведывательной — агенты занимались сбором информации о Юге и передачей ее в штаб Севера. Другая сеть, наоборот, занималась контрразведкой и действовала на Севере, нейтрализуя шпионов врага. Скоординированность двух этих агентур и работоспособность всей системы разведки Алан Пинкертон доказал в 1861 году, предотвратив с помощью своих агентов покушение на президента Линкольна.

А вот разведка Новейшего времени развивается так же бурно и быстро, как и все вокруг. Технические и технологические средства шпионажа и борьбы с ним меняются практически ежемесячно, а нестабильная международная обстановка ХХ-начала ХХI веков предоставила огромные ресурсы и необъятный простор для дальнейшего развития спецслужб. За плечами разведок две мировых войны, одна «холодная», десятки военных конфликтов… Теперь разведывательные службы — это не организации при правительстве той или иной страны, это целые корпорации, ведущие порой собственную политику и оказывающие временами давление на собственное правительство. И все это совершается в режиме строжайшей секретности.

Английские газеты восхищенно писали о ней: «Отличаясь мужским умом и женской чувствительностью, она держала под своей властью монархов и государственных людей и благодаря этому имела политическое влияние, редко доступное женщинам». Крупный французский политик Франсуа Гизо, характеризуя ее салон в Лондоне, сообщал: «Мужчины и женщины, тори и виги, важные персоны и светские денди — все стремились заполучить ее для украшения и престижа своих салонов, все высоко ценили честь быть принятыми ею». «Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какою здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии», — предупреждал своих корреспондентов «железный герцог» Артур Веллингтон.

Кто же она, эта замечательная женщина, заслужившая столь жгучий интерес зарубежных дипломатов, писателей и историков, тайный агент русского правительства в Лондоне и Париже, «дипломатическая Сивилла», вошедшая в историю как «первая русская женщина-дипломат»? Это была Дарья (Доротея) Христофоровна Ливен, до замужества — Бенкендорф, — сестра всесильного шефа жандармов при Николае I, супруга русского посла в одной из ключевых стран мира — Великобритании. Даже сейчас, в XXI веке, Доротея Ливен привлекает к себе внимание как отечественных, так и зарубежных исследователей. Историки и культурологи вновь и вновь обращаются к изучению деятельности этой тесно связанной с политически влиятельными фигурами своего времени незаурядной личности, которую по праву следует считать одной из ключевых фигур европейской теневой дипломатии легендарной первой половины XIX столетия.

Интересу к исследованию этой темы способствует богатейшее эпистолярное наследие Дарьи Христофоровны Ливен, состоящее из тысяч писем, дневниковых записей и политических заметок. В российских архивах хранится множество неопубликованных источников, из которых наибольший интерес представляют документы Государственного архива Российской Федерации. Безмерно интересна и важна переписка Д. Х. Ливен с императрицей Александрой Федоровной за 1832–1856 гг., хранящаяся в фонде Коллекции документов Рукописного отделения библиотеки Зимнего дворца. Эти документы позволяют существенно расширить представление о дипломатической и разведывательной деятельности Д. Х. Ливен, в частности о ее роли в переговорах, предшествовавших Крымской войне.

Еще одну важную группу источников составляет переписка Дарьи Ливен с родственниками, прежде всего с братом Александром Христофоровичем Бенкен-дорфом, знаменитым шефом жандармов III отделения, и с племянником Константином Константиновичем Бенкендорфом.

Не меньший интерес для современного читателя, интересующегося политической и военной историей, представляют опубликованные источники, а именно: огромнейшее количество переписки между княгиней Ливен и ведущими европейскими политиками и дипломатами — английскими политиками лордом Греем и лордом Абердином, австрийским канцлером К. Меттернихом, весьма содержательная и оживленная переписка с министром иностранных дел Франции Ф. Гизо, супругой ведущего английского политика Г. Дж. Палмерстона леди Палмерстон, А. Бенкендорфом во время пребывания Дарьи Христофоровны в Лондоне. Кроме того, богатейший материал можно найти в обширной мемуарной литературе, воспоминаниях, публицистических работах, где дается оценка деятельности княгини Ливен современниками. Особый интерес представляют воспоминания А. де Буань, хозяйки модного салона в Париже эпохи Реставрации и Июльской монархии, публицистические работы Ф. Гизо, дневники племянницы Ш.-М. Талейрана герцогини Доротеи де Дино.

Жизнь Дарьи Бенкендорф с детских лет была связана с императорским двором. Ее мать, немецкая баронесса Анна-Юлиана Шеллинг фон Канштадт, прибыла в Россию в 1776 г. как фрейлина будущей императрицы Марии Федоровны, супруги императора Павла I, она удачно вышла замуж за рижского военного губернатора Христофора Ивановича Бенкендорфа. 17 декабря 1785 года в Риге родилась их дочь Доротея, которой было суждено блестящее будущее. Мать Дарьи Христофоровны умерла 11 марта 1797 года за границей, где лечилась от ревматизма, который всю жизнь будет мучить и ее дочь. После ее смерти сыновья Константин и Александр и дочери Мария и Даша оказались на личном попечении императрицы, которая не оставляла заботы о них до самой своей смерти. Она обеспечила сестер приданым и в своем завещании специально просила императора покровительствовать детям бывшей фрейлины, которая была «ее ближайшим другом, и память о которой была ей всегда дорога».

Мария Федоровна опекала Смольный институт, куда и поместила девочек Бенкендорф, хотя они и вышли уже из подходящего для приема в Смольный возраста. Таким образом, им удалось получить лучшее по тем временам образование, они умели говорить и читать на четырех языках, изучали музыку и танцы, императрица еженедельно навещала своих воспитанниц. Еще до окончания обучения, в 1799 г., Дарья была пожалована во фрейлины и заняла место при дворе. Марию Федоровну заботило обустройство личной жизни юных благородных девиц. Старшая сестра, Маша, была удачно выдана замуж за генерала, но с младшей все оказалось не столь гладко. Узнав, что императрица желает устроить ее брак с графом Аракчеевым, слывшим одиозной личностью даже в своем кругу, Дарья пришла в ужас и наотрез отказалась давать согласие. Вторая попытка оказалась куда более удачной. Женихом стал 26-летний граф Христофор Андреевич Ливен (1774–1839), красавец, военный министр, к тому же, как и Бенкендорфы, сын приближенной фрейлины и близкой подруги императрицы, главной воспитательницы будущего императора Николая I Шарлотты Карловны Ливен — дамы, имевший огромной вес в обществе вследствие своего влияния на Марию Федоровну. Молодые люди понравились друг другу, 24 февраля 1800 года они поженились.

Христофор Ливен, получивший основательное домашнее образование, с юности находился на военной службе, где он быстро продвигался. При Павле I Ливен принимал участие в ряде походов и сражений, по специальному указу оказался главным организатором секретного похода казачьего экспедиционного корпуса в Индию (но был отозван немедленно по воцарении Александра I). Смерть Павла I и восшествие на престол императора Александра I не изменили прочного положения семьи Ливен. При Александре I граф также пользовался доверием нового императора, который привлекал его как генерала Генерального штаба при периодических докладах по военно-политическим вопросам в узком кружке «друзей императора». Его часто направляли в длительные командировки на театры военных действий в ходе многочисленных военных кампаний. Помимо военных заданий Ливен по указанию Александра I сопровождал его (в 1802–1807 годах) во время зарубежных государственных визитов, встреч с прусским королем, а также при переговорах с Наполеоном в Тильзите.

Дарья все это время вела веселую светскую жизнь, находясь при дворе и являясь восторженной поклонницей молодого императора. Она была повсюду, где находилась императорская семья. Пока муж делал военную карьеру, она, казалось бы, вообще не следила за политикой, развлекалась, танцевала и флиртовала. Согласно источникам, у нее был ряд романов, в том числе с великим князем Константином Павловичем и князем Петром Петровичем Долгоруким.

С 1809 года граф Ливен отошел от военных занятий и начал собственную дипломатическую карьеру, он был назначен послом в Пруссию. Император отводил Пруссии весьма заметное место в своей очередной коалиции против Наполеона, и неудивительно, что посланником был назначен Ливен, чья мать входила в число людей пронемецкой ориентации, оказывавших огромное влияние на вдовствующую императрицу. В разговоре с ним Александр I со значением заметил: «Надеюсь, что ваша супруга будет вам надежной помощницей» — и, как передают очевидцы, слегка наклонил голову в сторону Доротеи, стоявшей рядом с мужем. Вполне естественно, что после такого напутствия княгиня Ливен сопровождала мужа во время его дипломатических миссий в Берлин в 1809–1810 годах и Лондон в 1812–1834 годах. И как оказалось, не зря.

Биограф Дарьи Ливен Эрнест Доде высоко оценивал перспективы ее мужа-дипломата уже в начале его карьеры: «Ряд обстоятельств содействовал успешному выполнению берлинской дипломатической миссии нового русского посланника. <…> Новый посланник вскоре добился расположения прусского короля и значительной части столичного общества». Успехи Ливенов на первом же дипломатическом посту отмечал такой знаток дипломатического искусства, как сам Шарль Талейран, в чьих глазах Христофор Ливен «обладал гораздо большими способностями, чем ему обычно приписываются». Столь же высоко он оценивал Дарью Ливен, которая, по его мнению, «…уже во время миссии своего мужа в Берлине стала в некотором роде знаменитостью» в качестве хозяйки литературно-политического салона.

Именно в Берлине княгиня постигала искусство женской дипломатии, в которой она стала в последующие годы, по выражению лорда Сэдли, «одной из самых блестящих представительниц, когда-либо отмеченных в истории». На приемах, балах, званых вечерах, во время прогулок и карточных партий завязывались полезные знакомства, а из разговоров приезжавших со всех сторон Европы дипломатов можно было почерпнуть немало интересной информации. Этим был обязан заниматься по долгу службы граф Ливен, но особенно много ценной информации удавалось добыть его жене. Перед хорошенькой женщиной не мог устоять самый прожженный политик, мужские языки развязывались сами собой, каждый стремился продемонстрировать свою близость к сильным мира сего и бравировать знанием их секретов.

Уже в 1810 году в лондонских периодических изданиях циркулировал «дружеский шарж» на российскую дипломатию, изображавший стройную Дарью Ливен в танце с тучным российским дипломатом Борисом Козловским с подписью: «Широта и долгота политики Санкт-Петербурга». При этом биограф семьи Ливен считал, что «…в течение этих восьми лет ничто в жизни Дарьи Ливен не предвещало той большой роли, которую ей позднее придется сыграть. Общественные события, которые в будущем привлекут ее внимание, захватят мысли и подчинят действия, сейчас, казалось, вовсе не интересовали ее. В письмах ее молодости этот вопрос почти никогда не затрагивался, она писала преимущественно о себе, о муже, о детях, по мере того, как они появлялись на свет, о малейших событиях в своей жизни, в жизни города, дворца. Эти письма не представляли бы никакого интереса для истории, если бы в них так ярко не освещалась жизнь русского общества в первые годы правления Александра. Единственное, чем могут заинтересовать письма данного периода, так это последними слухами, сплетнями и т. п. высшего общества».

Это мнение не совсем верно. Так, например, графиня Ливен в своем модном литературно-политическом салоне одной из первых узнала об антироссийской направленности прусско-французских и австро-французских переговоров, о планах Наполеона напасть на Россию, о намерениях австрийского канцлера Меттерниха выйти из войны с Францией и заключить с ней союзный договор (который и был подписан позже, в марте 1812 года). Именно тогда, казалось бы, весьма легкомысленная аристократка Доротея Ливен почувствовала вкус к аналитической разведке и сделала первые шаги на этом трудном поприще.

В то время в прусских высших политических кругах присутствовало два настроения — прорусское и про-французское. И хотя посольская чета прилагала все усилия для возобладания первой, в конце концов в 1809–1811 годах одержало верх давление Франции. Это можно было отнести к дипломатическому проигрышу как самого Ливена, так и его супруги, если бы не два обстоятельства. Во-первых, им удалось сохранить негласный канал переписки прусского и русского монархов даже после официального прекращения их отношений; а во-вторых, вскоре после возвращения из Пруссии Ливена ожидало новое назначение. Этот момент, 1811 год, можно считать началом серьезного пробуждения интереса Дарьи Ливен к международным делам. На первых порах главным мотивом выступал интерес к «удачному» назначению мужа на новый пост. Но случилось так, что в 1811 году международные дела оказались завязанными в столь хитроумный узел, что угадать, на чью сторону склонится удача, было почти невозможно. Муж Дарьи Ливен, выполнявший дипломатические поручения, не всегда находился рядом с супругой. И ей самой зачастую приходилось угадывать, как повернутся отношения европейских стран.

Этому помогло то обстоятельство, что графиня и благодаря ей ее муж сумели приобрести доверие короля Пруссии Фридриха Вильгельма III. 19 июля 1810 в возрасте 34 лет скончалась любимая супруга Фридриха III — Луиза Августа Вильгельмина Амалия, и графиня Доротея Ливен проявила немалый такт и сочувствие, поддерживая короля в постигшем его горе. Это сблизило ее с Фридрихом III. Ливены стали частыми гостями во дворце и вели с королем продолжительные беседы о положении в стране и будущем Пруссии.

Поэтому, когда в 1811–1812 годах Фридрих Вильгельм III оказался под сильнейшим давлением Наполеона и подписал с ним договор о совместных действиях против России, обязавшись в случае войны с ней выставить 20-тысячный корпус и обеспечить французскую армию продовольствием во время ее продвижения через свою территорию, первыми об этом узнали Ливены.

Проблема была очень серьезной для России. Но Ливены сумели обратить внимание императора Александра I на патриотические настроения в Пруссии, готовой при первой же возможности заключить союз с Россией. Король Пруссии знал о патриотическом настрое своего народа, жестоко страдавшего от Великой армии Наполеона, и не забывал клятву, которой обменялся с Александром I в 1805 году на могиле Фридриха Великого. В разговорах с графом Ливеном он вспоминал о Бартенштейнской конвенции, заключенной между Россией и Пруссией 26 апреля 1807 года с целью создания 4-й антифранцузской коалиции в составе России, Пруссии, Швеции, Англии и Австрии. Главной ее задачей должно было стать оттеснение французов за Рейн, разрушение созданного Наполеоном Рейнского союза и новое обустройство Германии, независимость которой провозглашалась в этом документе как основа независимости Европы. Однако Англия, Швеция и Австрия отказались присоединиться к конвенции…

Обо всем этом граф Х. Ливен информировал Санкт-Петербург. За превосходное исполнение обязанностей посланника 18 февраля 1812 года он был удостоен ордена Св. Александра Невского. Следует сказать, что большей частью этого успеха граф был обязан своей жене.

Однако за исключением подобных ярких моментов политической жизни все в Пруссии казалось Дарье мелким и скучным, гораздо больше времени, чем салону и политике, она посвящала воспитанию детей, сопровождала их на воды, в деревню, на море. Берлин не нравился ей, и она надеялась, что их дипломатическое пребывание в Берлине будет не очень долгим. Единственным подспорьем в этом были ее старые связи с салоном Марии Федоровны, где Дарья Ливен и проводила время, пока не стало известно, что назначение ее мужа послом в Лондон — дело уже решенное.

Известно, что в конце 1811 года Доротея Ливен еще не знала точной даты своего отъезда из Пруссии в Англию и очень беспокоилась по этому поводу. «Мне не терпится вырваться отсюда, однако все новые препятствия отодвигают этот счастливый миг. Именно сейчас, когда почти все уже готово к отъезду, мой муж подхватил сильную простуду с высокой температурой и, подобно всем больным мужчинам, почти не встает с постели… Сомневаюсь, что мы сможем отправиться в путешествие на этой неделе. Меня это весьма удручает, ведь совсем скоро открывается сезон».

В 1812 г., во многом за заслуги в предшествовавших событиях, граф Ливен наконец-то получает важнейший пост посла в Великобритании, ключевой для политической жизни Российской империи, где, собственно, и начинается всерьез дипломатическая и шпионская карьера его супруги. В высшем свете Лондона не без основания полагали, что именно она, а не князь Христофор Ливен являлась истинным дипломатическим представителем России. Например, супруга Шарля Талейрана, в 1830–1834 годах посла Франции в Великобритании, привела в своих «Хрониках» следующий факт: «в 1832 году на обеде по случаю дня рождения английского короля первый тост король поднял за Дарью Ливен, отметив, что в течение многих лет она представляет в Лондоне дружественный Великобритании двор и что он считает ее своим личным другом». Муж постоянно советовался с княгиней по всем вопросам; не раз она писала для него донесения в Петербург. Карл Нессельроде, минуя князя Ливена, завел с Дарьей Христофоровной переписку после Веронского конгресса, где она была единственной приглашенной женщиной. Авторитетный английский исследователь Х. Темперли отмечал, что никогда еще иностранка не получала сведений об английском обществе из первых рук и не обладала в нем столь большим влиянием. И сама Д. Х. Ливен не отрицала, что проявляла живейший интерес к дипломатическим событиям. Она писала с Веронского конгресса: «Я очень рада быть здесь. Это, возможно, более интересное заседание, чем все предшествующие. Женская часть представлена слабо… я единственная в своем роде».

Прием посла России в Лондоне был более чем лестным: Христофор Ливен сообщал «об энтузиазме, который выражает английский народ по отношению к нашему народу и нашему августейшему монарху». Все это, а также личные связи семьи Ливен с правящими кругами Англии создавало иллюзию «единства» России и Англии и легкости достижения союза. Новый посол и его супруга были полны решимости ускорить это событие, и Дарья Христофоровна приняла в этом самое активное участие.

Прежде всего, она начала обустраивать себе место в британском обществе. При дворе, равно как и в городе, она нашла прием, которого желала.

Молодая жена посла России вскоре заняла видное место в дипломатическом корпусе, дополняя контакты и связи самого посла. Графиня Ливен своими живыми манерами и широким кругом знакомств сделалась одной из законодательниц мод лондонского общества. Считается, что именно она познакомила англичан с вальсом. круг ее общения постоянно рос: в него включались члены королевской семьи, министры, парламентарии, политики из партий тори и вигов, которые, узнавая ее ближе, неизменно проявляли к ней симпатию и уважение. Принц-регент неоднократно приглашал ее как во дворец, так и в загородную резиденцию в Брайтон. Казалось бы, легко объяснить эту заинтересованность в общении с ней ее положением очаровательной супруги популярного посла великой державы, к тому же на гребне широких симпатий к союзной России. Но все факты говорят о том, что не муж, а сама Д. Ливен и ее умение находиться в центре событий и интриг привлекали столь блестящее общество.

Получить приглашение в ее лондонский салон считалось большой честью. Здесь всегда можно было встретить высшую английскую знать и министров двора Его Величества. На протяжении 22 лет (1812–1834) салон супруги русского посла был местом неофициальных встреч виднейших государственных и политических деятелей Великобритании и других стран Европы. Список постоянных посетителей салона Дарьи (Доротеи) Ливен впечатляет: Роберт Банкс Дженкинсон, 2-й граф Ливерпуль, премьер-министр Великобритании с 1812 по 1827 год; Артур Уэлсли, 1-й герцог Веллингтон, фельдмаршал, победитель при Ватерлоо, дважды занимавший пост премьер-министра Великобритании; Роберт Стюарт, виконт Каслри, маркиз Лондондерри, видный деятель партии тори, военный министр Великобритании в 1805–1806 и 1807–1809 годах, а затем министр иностранных дел (После падения Наполеона Каслри был одним из самых влиятельных государственных деятелей Европы. Он ратовал за политику «баланса сил» и очень не любил Россию. Именно Каслри отказал Александру I в какой-либо поддержке, когда Наполеон вторгся в Россию.); Джордж Каннинг, представитель либерального крыла партии тори, дважды занимавший пост министра иностранных дел Великобритании, в апреле 1827 года, после смерти премьер-министра лорда Ливерпуля, Джордж Каннинг стал главой кабинета министров; Джордж Гамильтон-Гордон, 4-й граф Абердин, пэр Великобритании и один из лидеров тори, министр иностранных дел Великобритании в 1828–1830 годах; Чарльз Грей, 2-й граф Грей, видный британский политик от партии вигов, министр иностранных дел Великобритании в 1806–1807 годах; Вильгельм фон Гумбольдт, немецкий филолог, философ, языковед, дипломат и государственный деятель; Шарль Морис де Талейран-Перигор, посол Франции в Лондоне в 1830–1834 годах, благодаря которому новый режим короля Луи Филиппа был признан в Европе легитимным (это был известный мастер политической интриги, предавший на своем веку Революцию, Директорию, Наполеона и Бурбонов; неслучайно имя Талейран стало практически нарицательным для обозначения ловкости, хитрости и беспринципности); австрийский посол в Лондоне князь Павел Антон Эстергази и многие другие иностранные дипломаты…

Если верить легендам, перед умной и обаятельной женой русского посла не устоял даже великий поэт лорд Байрон. Она была столь очаровательна, что в нее без памяти влюбился уже упомянутый граф Чарльз Грей, который, ко всему прочему, был 32-м потомком… князя Рюрика, основателя Киевской Руси. Он некоторое время очень интенсивно обменивался письмами со своей возлюбленной. Отрывки из этой переписки появились в печати уже после смерти Ливен. Вдова лорда Грея предпослала публикацию его писем к супруге русского посла словами сожаления о том, что публике станет известна «степень интимности главы правительства с иностранной посланницей».

В числе завсегдатаев салона Дарьи Ливен был и Георг Август Фредерик, принц Уэльский. Причем со временем русский посол и его супруга вошли в ближний круг друзей будущего короля Великобритании Георга IV, который уже тогда был принцем-регентом, то есть фактически правителем Великобритании. (В начале 1811 года король Георг III был признан недееспособным вследствие тяжелого психического заболевания, и его старший сын, принц Уэльский, был провозглашен принцем-регентом и оставался им до смерти отца 29 января 1820 года. Период 1811–1820 годов называется эпохой Регентства.) Супруги Ливен были частыми гостями принца как в Королевском павильоне в Брайтоне, летней приморской резиденции, так и в Букингемском дворце — официальной лондонской резиденции британских монархов.

Мало того, когда в 1819 году в Лондоне у четы Ливен родился сын, названный Георгием в честь наследного принца-регента, то он вызвался быть крестным отцом и не уставал повторять, что ребенок очень похож на него. Правда, злые языки уже окрестили Георгия «сыном Конгресса», намекая на то, что его отец — князь Клеменс фон Меттерних, министр иностранных дел Австрии. Роман между ним и Дарьей Ливен начался еще на Венском конгрессе в 1814 году и бурно продолжался в ноябре 1818 года, когда Дарья Ливен в составе российской делегации принимала участие в Аахенском конгрессе стран-членов Священного союза. Граф Карл Нессельроде уважал своего «старого приятеля» и главного организатора Венского конгресса фон Меттерниха как политического противника и считал его образцом государственного деятеля. Но уважение уважением, а интересы России — главное. Меттерних был основным соперником русского императора на Венском конгрессе, и Нессельроде, рассчитывая получить доступ к секретам «сластолюбивого» австрийского канцлера, решил использовать его слабость к прекрасному полу. Момент для этого был выбрал самый удачный.

29 ноября 1814 года Людвиг Ван Бетховен в присутствии коронованных особ дирижировал патриотической кантатой «Славный миг». В этой атмосфере праздника и взаимного обожания Нессельроде представил Доротею Ливен Меттерниху. Она и сама была не против более близкого знакомства с «хозяином» Венского конгресса. С ним было интересно. Он ей нравился. Она ему тоже. Неудивительно, что между ними завязался роман…

Меттерних любил и умел танцевать, а потому балов на Венском конгрессе было больше, чем заседаний. Стала знаменитой неслучайно брошенная реплика старого австрийского фельдмаршала и дипломата князя Шарль-Жозефа де Линя, скончавшегося 13 декабря 1814 года во время одного из заседаний: «Конгресс вперед не идет, а танцует». Однако на балу и в постели добывать информацию во многом гораздо легче. А Венский конгресс прославился легкостью царивших на нем нравов. То, что происходило на заседаниях и в кулуарах конгресса, стало постоянной темой невинных разговоров Дарьи Ливен с иностранными дипломатами, и, само собой, с Меттернихом.

Вначале встречи между ними носили чисто светский характер, затем стали уединенными и, наконец, интимными (правда, связь эту нельзя было афишировать). Но все секреты политики, которые она узнавала из первых уст, на следующее утро становились известны графу Карлу Нессельроде.

Так Александр I узнал о тайных переговорах Меттерниха с министром иностранных дел Англии Робертом Каслри, а также с прусским канцлером Карлом Августом фон Гарденбергом. На этих переговорах речь шла о согласии на временную оккупацию Саксонии пруссаками на том условии, что Пруссия объединится с Австрией и Англией для противодействия осуществлению русских проектов в Польше.

В июне 1815-го Венский конгресс, который длился почти три четверти года, наконец-то завершился, определив новую расстановку сил в Европе, сложившуюся к концу наполеоновских войн. Его результатом стала Венская система международных отношений, ведущая роль в которой принадлежала странам-победительницам — России, Австрии и Великобритании. А через три месяца, 14 сентября 1815 года, был создан Священный союз европейских государств, целью которого стало обеспечение незыблемости европейских монархий и подавление любых революционных выступлений.

Связь Дарьи Ливен с Меттернихом «успешно» продолжалась на конгрессах в Аахене в 1818 году, Троппау в 1820-м и в Вероне — в 1822 году. Как агент разведки Доротея много чему научилась от своего блистательного любовника. Например, он преподал ей урок, который был им усвоен еще на заре его дипломатической деятельности: «Если мне становится известно что-либо такое, что может заинтересовать мое правительство, то я информирую его об этом; если не узнаю ничего нового, то новость выдумаю сам, а в следующей почте опровергну. Таким образом, у меня никогда не бывает недостатка в темах для корреспонденций».

Излишне напоминать, что, пользуясь своими связями, супруга русского посла регулярно наведывалась с визитами туда, куда с окончанием парламентской сессии и светского сезона разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Многих современников княгиня Ливен не оставила равнодушными, их отзывы во многом помогают составить представление о деятельности жены посла. Свидетельства варьируются от восприятия внешности княгини до оценок ее политической деятельности. Англичанин Чарльз Гревилль, который встречался с ней в Лондоне, пишет в своем дневнике, что она «необычайно умна, обладает исключительной тонкостью, умеет быть очаровательной, когда у нее есть желание сделать для этого усилие. Ничто не сравнится с изяществом и легкостью ее речей, полных тончайших острот. Ее письма — настоящие шедевры». Правда, добавляет он, «она глубоко пресыщена и одолеваема скукой». Талейран, который познакомился с ней в Англии после 1830 года, не менее лестно высказывался о ней в своих мемуарах, чем Чарльз Гревилль, употребляя аналогичные оговорки: «Много природной остроты ума, полное отсутствие образования, очаровательно пишет. Характер властный. Некрасива, но полна достоинства». Соотечественник Гревилля, сэр Сидни Ральф, нарисовал портрет княгини следующим образом: «Ее речь отличается краткостью и точностью, присущей эпиграммам, она лишена притворства, ее слог четок, ясен, краток и сжат, но в то же время он легок и грациозен, остер и иногда шутлив, каждое слово подобрано точно к месту. Она музыкант высшего класса, но в то же время не ведает элементарных вещей, которых стыдно не знать даже школьнику, она не любит читать. Писать же она умеет лучше, чем кто-либо в мире. Она панически боится скуки. Она выше любой лжи, любой низости».

Те же похвалы, но с оговорками, можно встретить в отзывах герцогини Деказ: «Ее разум часто работал за счет разума другого, пользоваться которым она умела, в том числе и благодаря похвале, а также благодаря своей действительной способности все понимать и усваивать. Несмотря на множество аристократических предрассудков, она скромна и верна в дружбе, но также многого требуя от дружбы». Герцогиня Деказ, которая познакомилась с Ливен в 1820 году в Лондоне, так писала об «аристократических предрассудках» княгини: «Быть герцогом Ноальским или герцогом Монтебелло было в ее глазах равноценно. Но если у вас не было титула, если вы не были ни министром, ни депутатом, то вы были в ее глазах ничем, полным ничтожеством». Княжна Шаховская приводит слова Ливен, сказанные ею графине Нессельроде относительно возможного брака с Гизо. «Милая моя, — говорила она, смеясь, — можете ли вы себе представить, чтобы меня называли госпожой Гизо?»

Однако «аристократические предрассудки» княгини не помешали ее салону занять уникальное место в лондонском обществе.

В Лондоне того времени действовало три политических салона: салон леди Джерси (влиятельной сторонницы партии тори), салоны леди Голланд и леди Гренвилль. Но среди них оставалось место для салона, более или менее свободного от партийных пристрастий. Дарья Ливен с ее даром проницательности и светским инстинктом быстрой реакции незамедлительно заняла это место. Ее салон, вначале исключительно светский, не замедлил превратиться в политический центр. Аристократка по рождению и убеждениям, несмотря на неизбежные сословные предрассудки, она открывала двери своего дома всем, кто пользовался властью или политическим влиянием. По словам французского историка Ж. Ганото: «Какая бы партия обычно ни была у власти, оппозиционеры и деятели правящих кругов, победители и побежденные встречали равно радушный прием, и немало здесь было достигнуто компромиссов».

Дарья Ливен, наряду со всеми другими занятиями светской дамы, поддержанием стимулирующей атмосферы и остроумного дипломатического общения, прилагала усилия, чтобы целеустремленно проводить неизменную линию на укрепление тесных контактов со всеми деятелями, которые могли бы благоприятствовать тем интересам, которым она стремилась служить, иногда с риском вызвать неудовольствие или вступить в конфликт с теми силами, которые отвергали компромисс и считали необходимым вести курс на противодействие российским интересам. Ж. Ганото отмечал ее неизменную преданность российским интересам, ради которых она неустанно расширяет круг друзей России и тех, кто мог ими стать, она готова, пустив в ход свое влияние, воздействовать даже на борьбу партий. По его оценке, Дарья Ливен — очень русская женщина, в высшей степени привязанная к своей стране, «преданная своим монархам». Отдавая дань традиционному месту династических связей в дипломатии того времени, она пристально следила за жизнью света и двора, находясь в дружеских отношениях с королями Георгом IV и Вильгельмом IV и со всеми ведущими политическими деятелями, независимо от их политической ориентации.

Кроме того, Ливен поддерживая светские связи, регулярно наведывалась с визитами в различные районы Англии, куда с окончанием сессии парламента и светского сезона надолго разъезжались ее высокопоставленные знакомые. Часто ей приходилось путешествовать одной, т. к. ее муж в большей степени был привязан к Лондону. Между тем политика Англии тогда вершилась не только в столице и в парламенте. Крупные землевладельцы-тори вели политическую борьбу с переменным успехом, и в ротации сменяли еще более богатых землевладельцев-вигов; парламент имел продолжительные каникулы, и многое в том числе и во внешнеполитической сфере решалось во время этих каникул в величественных виллах и замках. Княгиня Ливен посещала аристократические замки и промышленные города, постигая обычаи нового для нее государства.

Все сведения о политических новостях и даже слухах, вызревавшие у нее оценки фигурантов британской политической сцены немедленно становились известны послу и находили отражение в его депешах на родину. По утверждению Франсуа Гизо, Христофор Ливен широко использовал для переписки с петербургским двором наблюдения своей жены. По сообщению биографа Дарьи Ливен, он однажды предложил ей самой изложить их в записке на имя министра иностранных дел Нессельроде. Положительная реакция последнего привела к установлению прямой корреспонденции его с Ливен, а также использованию ее министерством для полуофициальных контактов в политических кругах Лондона.

В воспоминаниях современников можно встретить диаметрально противоположные суждения о политической деятельности жены посла. Так, Карл Гренвилл (с 1837 г. посол Великобритании в Париже) считал пребывание Ливен во Франции весьма благоприятным для стабилизации русско-французских отношений. Он писал: «Ее присутствие в Париже в подобных обстоятельствах должно быть очень полезным ее двору, поскольку такая женщина, как она, всегда умеет найти информацию, интересную и полезную». Крупный политический деятель времен Июльской монархии Шарль Ремюза сравнил Ливен с изможденной птицей; английское общество нашло, что она «восхитительна».

Княжна Шаховская весьма отрицательно отзывалась о государственной деятельности княгини Ливен. По ее словам, император Николай I гораздо вернее философа-протестанта Гизо сумел оценить эту замкнутую душу женщины-дипломата. Как писала Шаховская, «несмотря на все очарование и изворотливость княгини Ливен, на ее знание придворных интриг, несмотря даже на влияние такого любимца, каким был Александр Бенкендорф, государь не изменял своего мнения о ней». Далее Шаховская ссылается на члена французского посольства графа де Рейзе, который в «Воспоминаниях» упомянул об «отвращении Николая I к Ливен: княгиня Ливен своей деятельностью навредила России; она не оказала тех услуг, которыми рисовалась в глазах публики, а, напротив, имела пагубное влияние на ход переговоров, предшествовавших Крымской войне». Шаховская также цитирует маршала Кастеляна, который в «Дневнике» привел высказывание императрицы Евгении о княгине Ливен: «Война была создана этим женским посольством».

Мнение княжны Шаховской можно оспорить — во многих мемуарах и дневниках часто встречается одна небольшая история, которая дает представление о дипломатической роли княгини Ливен. Однажды утром посол был вызван к английскому принцу-регенту. Последний принял его с особенным благорасположением, усадил его, довольно долго говорил с ним о сугубо бессмысленных вещах и отпустил его, взяв слово, что посол вернется. Весьма удивленный, посол вернулся, тем не менее, уверенный, что завтра он узнает об этом больше. Он вернулся и получил такой же прием, как и накануне. Но когда он уходил от регента, то больше не получил приглашения вернуться, при том, что разговор опять касался лишь банальных вещей. «Я в самом деле не знаю, зачем он вызывал меня к себе», — говорил он по возвращении в посольство. Ответ жены не заставил себя долго ждать. Регент носил парик, и, заметив, что у князя Ливена были красивые, со вкусом уложенные волосы, он решил сделать себе парик по образу прически посла, укладку которой он хотел самолично изучить два раза. Доде, биограф княгини, на основании свидетельств современников, заключает, что «…дела в посольстве велись самым лучшим образом, и княгиня Ливен ухитрялась составлять в том честь мужчине, чье имя она носила. Информирует его именно она, именно она ведет расследования, опрашивает, вынуждает людей говорить и привлекает к себе кого угодно, кто может дать ей документальные сведения».

Д. Ливен неоднократно поручались важнейшие дипломатические миссии. Так, например, 12 января 1816 г. графиня была удостоена за заслуги ордена Св. Екатерины 2-й степени. А в 1825 г. графиня была вызвана в Санкт-Петербург для выполнения особо важного задания императора Александра I: ее задачей было содействовать русско-английскому сближению. Показателен сам факт, что именно Дарью Христофоровну, а не ее мужа вызвали в Петербург. Это связано с тем, что К. Нессельроде хорошо знал о ее истинной роли в российском посольстве, ценил ее ум, политические способности, ее связи и контакты в Англии. Дарья Христофоровна сумела произвести в этот раз очень сильное впечатление на императора. Будучи под впечатлением от первого же разговора с ней, он заметил ее брату Александру Бенкендорфу: «Ваша сестра покинула нас молодой женщиной; сегодня я нашел ее государственным деятелем». В письме к министру иностранных дел графу Нессельроде император Александр I шутя сетовал, что графиня Ливен носит юбки — из нее вышел бы блестящий дипломат.

В то же время эта миссия была показательна и в другом плане: несмотря на то, что Ливен всегда была предана интересам России, служить отечеству она могла только за его пределами. По складу ума она стала совершенно западным человеком; ей было абсолютно чуждо придворное стремление к лести и подлости, и поэтому, радуясь встрече с родиной, она очень тяготилась «невыносимым придворным этикетом». «Я видела это зрелище прежде, — писала она, — но я не думала о нем; сегодня же оно меня поразило… Эти занятия пустыми делами; эта важность, которая придается мелочам; эта манера каждого русского спешить, чтобы потом долго ждать; это абсолютное самоуничижение и подобострастность к персоне суверена. Все это разительно отличалось от страны, откуда я приехала». Как отмечала Ливен впоследствии в своих «Политических воспоминаниях о союзе с Англией», вице-канцлер Карл Нессельроде, страшно робевший перед государем, поразился смелости, с которой она беседовала с царем, а ее саму поражал страх министра при общении с императором: «Никогда еще он не осмелился дискутировать с ним».

Безусловно, в поведении Ливен сказывались двенадцать лет, проведенных к этому времени в Англии, где она была в дружеских отношениях с королем и крупными государственными деятелями. Она уже привыкла к европейскому, совершенно отличающемуся от российского, стилю жизни. Удивление Нессельроде, в известной мере, помогает понять, отчего ей так и не удалось адаптироваться к российской действительности и почему она предпочла всю жизнь преимущественно жить за границей.

Тем не менее графиня Ливен с глубокой скорбью встретила известие о смерти императора Александра I. 15 (27) декабря 1825 г. она писала из Брайтона графу Чарльзу Грею (тому самому, увековеченному сортом английского чая «Эрл Грей»), с которым незадолго до этого у нее завязалась оживленная переписка: «Император Александр был наилучшим из государей — наиболее гуманный, благородный и справедливый из людей. В течение своего двадцатипятилетнего самодержавного правления он пользовался этой властью только для того, чтобы делать добро. Его память будет благословляема долгое время, пока существует русский народ».

Восшествие на престол Николая I ничуть не умалило, а, скорее, еще более упрочило положение супругов Ливен. Одним из первых официальных актов царя стало утверждение Христофора Андреевича на высоком посту официального представителя Российской империи в Лондоне. Следом пришло приглашение посетить Петербург, где посланнику было отведено важное место на церемонии коронации, кроме того, Николай I пожаловал ему княжеский титул. Свежеиспеченная княгиня Дарья Христофоровна с восторгом отзывалась о новом императоре, в частности, в письме к брату А. Бенкендорфу от 13 августа 1826 г.: «Я приписываю себе заслугу, что я предугадала в великом князе Николае Павловиче великого человека… Мой муж, обыкновенно весьма сдержанный, в совершенном восторге от него. По возвращении сюда он был принят всеми особенно любезно; его приглашали король, министры и многие другие лица, желавшие поговорить с ним. Так как, надобно признаться, я довольно любопытна, то и я не давала ему покоя». Еще некоторое время спустя она пишет брату снова: «Я в восторге от всего, что ты мне пишешь об императоре, он уже пользуется за границей выдающейся славою. Принимая во внимание, как трудно упрочивается слава вообще, можно подумать, что он царствует уже лет двадцать, такое составилось о нем громкое мнение. Европа признала за ним ум, твердость характера и справедливость — это сделалось его credo».

В 1828 г. умерла мать Ливена — Шарлотта Карловна, и император Николай передал Дарье Христофоровне звание статс-дамы и воспитательницы императорских детей.

В обширной переписке Дарьи Ливен содержатся очень важные сведения по многим проблемам европейской политики тех лет. Предвидя революцию 1830 года во Франции, она писала 11 августа 1829 года о назначении Жюля Полиньяка президентом Совета: «Франция имеет теперь ультраконсервативное правительство. Я уже говорила, что это будет несчастье для Европы, а теперь прибавлю, что это должно быть несчастье и для Франции, и вы скоро убедитесь в этом. Революционные волнения не замедлят явиться следствием такого назначения».

Еще не зная о реакции императора Николая на июльские события во Франции, она писала своему брату Александру Бенкендорфу 26 августа 1830 года: «…пример Франции тем более опасен, что эта революция была осуществлена, надобно сознаться, с большой умеренностью и была вызвана всецело недобросовестностью правительства. Если, с одной стороны, это предостережение полезно для королей, то оно может быть дурным примером для народов. Во всяком случае, это вещь неприятная, которую переделать нельзя; необходимо только сделать все возможное, чтобы она была как можно менее опасной. Я полагаю, что самым благоразумным было бы поддержать это правительство». Оценив таким образом Июльскую революцию, княгиня Ливен проявила себя вполне здравомыслящим политиком. Она справедливо подчеркнула умеренный характер революции, верно назвав в качестве ее причин нарушение королевской властью хартии 1814 года. В отличие от императора Николая I, который, узнав о революции во Франции, настаивал первоначально на организации туда вооруженной интервенции с целью восстановления династии Бурбонов, княгиня Ливен считала целесообразным официально признать новый режим и новую династию.

В число ее обязанностей входило писать вдовствующей императрице и сообщать ей все новости и все сплетни, ходившие при английском дворе; весьма возможно, что многие из ее метких и, быть может, не особенно лестных отзывов об англичанах повторялись в Петербурге и возвращались обратно в Англию, приукрашенные и искаженные, как всякая сплетня. Кроме этого, после конгресса в Вероне 1822 года княгиня Ливен вела постоянную переписку с графом Карлом Нессельроде, и он следил по ее письмам за настроением общественного мнения в Англии и взглядами ее политических деятелей. Аккуратные кропотливые донесения князя Ливена не могли бы служить путеводной нитью русской дипломатии, если бы их не дополняла его жена, давая в своих письмах более тонкую оценку событий и людей, стоявших во главе английских министерств и оппозиции.

Несколько весомых политических решений первой половины XIX века не обошлись без прямого участия Дарьи Христофоровны Ливен. С приходом к власти Николая I обострились отношения России с Турцией. В 1827 году правительства Англии, Франции и России выступили против зверств турецкой армии в Греции, восставшей против османского ига. Россия, Франция и Великобритания подписали Лондонскую конвенцию, потребовав от Порты допустить их посредничество в турецко-греческом конфликте и предоставить Греции автономию. После того как султан Махмуд II при поддержке Австрии отверг эти требования, объединенная англо-франко-русская эскадра подошла к берегам Пелопоннеса и разгромила турецко-египетский флот при Наварине.

Мнения в лондонском обществе разделились, одни говорили, что Россия с помощью интриг подстроила «греческий конфликт», другие же — и среди них Дарья Ливен — были уверены, что воинственный настрой Турции поощрялся Австрией, а точнее, князем Меттернихом. Как писала сама Ливен своему брату: «Король согласен со мною, что наваринское сражение дело рук Меттерниха. Он доверяет императору и верит в его честность».

Дарья Ливен, составляя письма в Петербург, давала оценку настроений в английском обществе относительно войны, которую вела Россия. «В Англии общество и пресса относятся к нам весьма недоброжелательно. Если бы кампания, которую мы ведем, была успешна, то все были бы на нашей стороне и недоброжелатели были бы вынуждены смолкнуть, но при настоящем положении дел толкам нет конца». Она подчеркивает свою роль в отношениях России и Англии: «Лорд Грей, самый грозный из членов оппозиции, пощадит нас. Я делаю все возможное, чтобы привлечь его на нашу сторону…»

Княгиня Ливен в одном из своих писем к лорду Грею раскрывает политическую игру Меттерниха. «Осенью 1828 года, прежде чем сдалась Варна, австрийский кабинет, преувеличивая — как ему было угодно это назвать — наши бедствия, обратился к английскому правительству с предложением войти в соглашение с Францией с целью принудить Россию заключить мир.

Австрийский кабинет предполагал, что русская армия дезорганизована, ее ресурсы истощены, и потому было бы весьма полезно воспользоваться существующим положением дел. Австрия бралась привлечь на свою сторону Пруссию и поручила Англии сообщить указанный план Франции и вести с нею об этом переговоры. Герцог Веллингтон соглашался с мнением Меттерниха, что момент был самый удобный, и потому немедленно открыл переговоры с французским кабинетом. Но французское правительство ответило, что оно никогда не вступит в обязательства, имеющие в виду предписывать законы России. Сверх того, король прибавил, что его честь не позволила бы ему поддерживать мысль о подобном проекте, и в такое время, когда армия императора терпела временные неудачи, Пруссия ответила, что она никогда не станет действовать вопреки интересам России. Вот каковы, — прибавляет Ливен, — настоящие факты этого дела, и я воздерживаюсь от комментариев, но вы не можете сомневаться, что я думаю по этому поводу».

Именно в это время премьер-министр Великобритании герцог Веллингтон напишет о княгине Ливен ту, ставшую хрестоматийной фразу, которую мы уже приводили выше: «Я вполне уверен, что эта дама готова причинить нашей стране всевозможное зло, в признательность за доброту и любезность, с какой здесь относились к ней во время ее многолетнего пребывания в Англии». Отношения Ливен и Веллингтона развивались на фоне русско-турецкой войны и были таковы, что, встречаясь в обществе, они старательно избегали разговора о вопросе, который более всего интересовал обоих, и слово «Турция» никогда не произносилось ими. «Если я когда-нибудь нарушу молчание, — говорила Ливен, — я уверена, что мы подеремся». Об отношении Веллингтона к Ливенам и к России лорд Палмерстон писал 23 марта (4 апреля) 1828 года своему брату в Петербург: «Очевидно, герцог хотел разрыва с Россией, он относится к ней лично весьма неприязненно. Он жестоко поссорился с Ливенами и не доволен приемом, который был оказан ему в Петербурге. Много разных мелочей восстановили его против Ливенов. Г-жа Арбетнот и леди Джерси, которые имеют на него влияние, ненавидят Ливен… Г-жа Ливен поступила неосторожно в прошлом году, когда во главе кабинета стал Каннинг, и слишком явно выражала свое удовольствие по поводу отставки герцога; она была в известной степени даже невежлива по отношению к нему».

Такое враждебное отношение Ливен к герцогу Веллингтону было вызвано еще и тем, что он был ярым противником политики Николая I, а этого не могла простить ему Ливен, лично преданная императору.

Несмотря на то что английский кабинет с его главою был в высшей степени враждебен России, король по-прежнему был «любезен и внимателен» к русской посланнице и «доброжелателен» к ее монарху. «Он много говорил со мною об императоре, — писала Ливен, — и, видимо, весьма доволен вниманием Его Величества, который прислал ему модель одной из приемных комнат в Скаглиоле.

Он поместил ее на почетное место в своей продолговатой галерее. Малахитовая ваза, присланная ему несколько месяцев тому назад нашей доброй императрицей, составляет главное украшение лучшей из его гостиных. Он, очевидно, очень старался поместить эти предметы на вид; поистине, нельзя быть любезнее». Но, как известно, король в Англии «царствует, но не правит», так что его личное отношение никак не могло сказаться на политических баталиях, развернувшихся в кабинете министров и салоне Дарьи Ливен.

События 1828–1829 годов не замедлили сказаться на политической судьбе четы Ливен.

С тех пор как отношения между Англией и Россией стали натянутыми из-за восточных дел, лорд Палмерстон начал опасаться влияния России на востоке, ее честолюбивых замыслов и возможного раздела Турции по соглашению с Австрией. Он подозревал Россию в двойной политике по отношению к Голландии, не мог скрыть своего неудовольствия и по поводу усмирения восстания в Польше. В то время как лорд Грей, довольный благосклонным приемом, оказанным в Петербурге его зятю Джону Лэмбтону, лорду Дарему, летом 1832 года, утешал себя вновь установившимися дружественными отношениями между ним и русским императором, министр иностранных дел Англии лорд Палмерстон действовал совершенно в противоположном направлении.

Весьма важным вопросом для будущих отношений Великобритании и России был выбор посла в Петербург на место лорда Гейтсбери, который в 1832 году просил об отозвании его по причине расстроенного здоровья. Уже в то время, как лорд Дарем находился в Петербурге, делами английского посольства заведовал временный поверенный в делах великобританского правительства сэр Блай, и граф Несссельроде тогда же выразил Дарему желание, чтобы Гейтсбери вернулся в Россию. О том же он просил похлопотать и княгиню Ливен. Она, со своей стороны, просила Грея и Палмерстона и получила согласие.

Но лорд Гейтсбери решительно отказался от своего поста, и Ливен узнала, что кандидатами на его место считались сэр Роберт Эдер и Стратфорд Каннинг, английский посол в Константинополе, известный своими симпатиями к туркам и полякам.

Нессельроде, узнав о предполагаемом выборе, тотчас написал Ливен: «Не допускайте только, чтобы назначили Каннинга, это человек невозможный: подозрительный, обидчивый, недоверчивый. Вдобавок он был невежлив по отношению к Государю, когда он был еще великим князем в Англии, короче сказать, его не примут, поэтому желателен был бы кто-нибудь другой». По словам А. Х. Бенкендорфа, император Николай I и слышать не хотел о Каннинге и, будучи знаком с его политикой в Константинополе, выразился о нем, что «это человек, который видит измену под каждым стулом».

Ливен передала все это Палмерстону и заключила из разговора с ним, что Каннинг не будет послан в Петербург, как вдруг, совершенно неожиданно для себя, прочла в официальной газете о назначении Стратфорда Каннинга посланником к петербургскому двору. Биограф Дарьи Ливен, Эрнест Доде, считает, что «удар, нанесенный этим княгине, был таков, что полученное ею еще ранее от своего двора приглашение приехать летом 1833 года в Петергоф было для нее весьма кстати. Ей было необходимо временно уехать из Лондона и, кроме того, было желательно лично объяснить императору те затруднения, какие ей не удалось преодолеть».

После поездки в Петербург положение Ливен в Лондоне несколько пошатнулось — Палмерстон был озлоблен отказом императора принять Каннинга и по-прежнему не мог простить княгине ее участия в этом деле.

В 1832 году Россия оказала помощь турецкому султану в его борьбе с Египтом, это привело к тому, что в 1833 году был подписан договор между Россией и Турцией, согласно которому последняя должна была закрыть Босфор и Дарданеллы для военных кораблей всех нечерноморских держав.

Естественно, что такой договор вызвал возражения со стороны Англии и Франции. Взаимные отношения Англии и России были настолько напряжены, что к концу 1833 года в Лондоне начали поговаривать о возможности войны.

По словам Гревилля, княгиня Ливен заносчиво говорила, что Россия не желает войны, но и не боится ее; что Англия приняла в последнее время такой оскорбительный тон, что России ничего не остается, как отвечать с чувством собственного достоинства. Она говорила, что Англия напрасно думает, что, действуя совместно с Францией, она может угрожать всей Европе и что ближайшим последствием войны будет падение Людовика-Филиппа. Княгиня жаловалась также на речи, произнесенные в парламенте, и на отзывы газет о России, которыми император и его двор были чрезвычайно возмущены.

Таким образом, к началу 1834 года отношения Англии и России, и, в частности, отношения Ливен к английскому кабинету, были самые натянутые.

Связи между обеими державами настолько испортились, что князя Ливена обвиняли в том, что он умышленно сделал все от него зависящее, чтобы еще более запутать их, а княгиня Ливен встретила в лице Палмерстона беспощадного противника, который после неудавшегося назначения Каннинга решил удалить русского посла и его супругу.

Прошел целый год с отъезда из Петербурга Гейтсбери, а министр и не думал назначить кого бы то ни было послом в Петербург. Тогда русский двор счел себя вынужденным отозвать князя Ливена из Лондона.

По мнению исследователя О. Ф. Сакуна, в английской историографии делались попытки упрощенно представить проблему Ливенов как плод личных мотивов Палмерстона, тогдашнего главы Foreign Ofifce. Такова версия лорда Сэдли (потомка Палмерстона, издавшего в 1943 году переписку Д. Ливен и леди Палмерстон), который писал: «Лорд Палмерстон, министр иностранных дел, которого она считала своим другом, был выведен из себя до потери самообладания ее смелостью и стремлением влиять даже на внутренние дела Англии. Он пришел к решению, что она и ее супруг должны быть удалены из страны, и, имея эту цель в виду, он преднамеренно создал сложную дипломатическую ситуацию, которая заставила царя форсировать события, вынудив его отозвать Ливенов».

В советской историографии проблема отставки четы Ливенов трактовалась более упрощенно, делался акцент на том, что в 1832 году Николай I отказался признать persona grata Стратфорда Каннинга, которого Палмерстон хотел назначить послом в Петербурге. Супругам Ливенам, несмотря на все их влияние при английском дворе, не удалось исчерпать инцидент, и в 1834 году они были отозваны из Лондона.

По мнению исследователя Ж. Ганото, в качестве причины отставки Христофора Ливена следует принимать то, что к этому времени развилась глубокая коллизия интересов Петербургского и Сент-Джеймского дворов — в частности, определенные противоречия, которые породили «португальские дела, русско-турецкая война, волнения в Польше».

Непосредственным поводом явился вопрос о смене посла в Петербурге после ухода в отставку русофила лорда Гейтсбери, который работал там с 1828-го по лето 1829 года. В условиях охлаждения двусторонних отношений британская сторона в течение трех лет (с 1832 по 1835 год) оставляла пост посла в Петербурге вакантным, что означало снижение уровня дипломатических отношений. Лорд Палмерстон сознательно шел на риск вынужденного отзыва (в порядке взаимности) Россией посла Ливена и его супруги, чья влиятельная позиция в английских политических кругах после двадцатилетнего пребывания в Лондоне вызывала беспокойство и раздражение министра. Как заметил Талейран, «как бы ни был прост министр иностранных дел, он всегда будет достаточно компетентным, чтобы избавиться от неугодного посла».

Так, в 1832 году Палмерстон, как истинный дипломат, стал предпринимать шаги для отзыва неугодного ему посла (точнее, его жены) на родину. Он дал на подпись королю Вильгельму IV указ о назначении послом в Россию Каннинга, зная о неприемлемости этой кандидатуры для российской стороны и лично Николая I. Министерство иностранных дел России во главе с Карлом Нессельроде было в курсе антироссийских настроений Каннинга и их личной неприязни с российским императором. Палмерстон в октябре 1832 года послал традиционно необходимый запрос о принятии посла российскому правительству. Официальный — к тому же отрицательный — ответ последовал после длительного молчания Петербурга летом 1833 года. Палмерстон отказывался в 1833–1834 годы назначить другого посла в Россию (долго сохраняя это звание за Каннингом, усугубляя обострение ситуации в этом вопросе). Конфликт из-за кандидатуры Каннинга «явился сильным ударом по самолюбию царя, так что он в конце концов, чтобы внести ясность в ситуацию, предпринял резкие действия, отозвав Ливенов».

В итоге 30 августа 1834 года Христофор Ливен получил указание затребовать паспорта и выехать в Петербург, окончательно покинув Англию.

Личная реакция супругов отразилась в письме Дарьи Ливен брату: «Я нимало не ожидала подобного удара. Неожиданное изменение карьеры, материального положения и нравственной обстановки составляет серьезную эпоху в жизни… В этом положении мне позволительно жалеть о хорошем климате, о великолепном общественном положении, о роскошной, комфортабельной жизни, какой я нигде не найду, и многочисленных друзьях».

В политических и светских кругах Лондона известие об отзыве российского посла явилось определенной сенсацией, вызвав неоднозначную реакцию в общественном мнении Великобритании и подогрев дискуссии о дальнейшей ориентации внешнеполитического курса. Определенные деятели восприняли такой поворот событий с удовлетворением, поскольку в этих кругах Ливены слыли убежденными консерваторами и аристократами. Рупором этих фракций общественного мнения выступила лондонская «Таймс», которая недвусмысленно относила это «землетрясение в дипломатическом мире» за счет «общепризнанного стремления княгини Ливен вмешиваться в политику и оказывать влияние на политику европейских кабинетов».

В других кругах выражалась обеспокоенность «делом Каннинга» и его последствиями, проявлялось сочувственное отношение к Ливенам. Предпринимались попытки ограничить ущерб двусторонним связям. Несколько лондонских дам сложились на прощальный подарок — ценный браслет — для Дарьи Ливен. Лорд Адмиралтейства предоставил корабль за счет правительства, который должен был доставить посла в Петербург. Премьер-министр лорд Грей на заседании парламента воздал представителю России за его деятельность «благодарную признательность» (единственный пример в истории британского парламента).

В прощальном письме премьер-министр дал высокую оценку роли посла и его супруги, отметив, что «трудно будет найти взамен Ливена представителя с равными талантами».

Каковы бы ни были истинные причины, но в 1834 году заканчивается миссия супругов Ливен в Лондоне. По возвращении в Петербург она и ее супруг были приставлены попечителями при цесаревиче Александре. Христофор Андреевич стал также членом Государственного совета. Дарье Христофоровне было поручено обучать наследника манерам и искусству общения в свете.

Однако такая «должность» не могла удовлетворить Доротею Ливен, привыкшую принимать у себя в доме светил мировой политики, поэтому вскоре после возвращения она начинает задумываться об отъезде из Петербурга, города с «отвратительным климатом», в Европу.

В России Ливены поселились в Царскосельском дворце, где им было отведено казенное помещение, поскольку своего дома у них не было. Новое назначение князя было обставлено, как отмечала герцогиня де Дино, так, что «могло польстить его самолюбию и утешить». Но для княгини Ливен привыкание к новым условиям оказалось тяжелым. Однообразие жизни в Царском Селе и полное отсутствие кипучей общественной деятельности, к которой она привыкла во время своего многолетнего пребывания в Лондоне, ее тяготили. «Мои письма глупы и неинтересны, — отмечала она, — я так привыкла наполнять их описанием событий, важных или просто забавных, что я совершенно не умею описать ту монотонную, однообразную жизнь, какую я веду. Колебания термометра — вот все наши события! Выше он или ниже нуля? Вот ежедневно великий для нас вопрос. В Лондоне я имела другие интересы». К тому же Ливен нелегко было смириться с жесткой дисциплиной, царившей при дворе в России, — жизнь тут ее «несколько парализовала», а «круг идей» местного общества был довольно далек от того, с которым она сжилась за 22 года.

В марте 1835 г. в Дерпте умерли от скарлатины ее младшие сыновья — Георгий и Артур, пятнадцати и десяти лет. Трагедия сильно подорвала и без того неважное здоровье Доротеи. Врачи предписали ей на время уехать из России.

Ливен покинула Россию, чтобы обосноваться в Париже. Там ее салон сделался «дозорной вышкой Европы», не уступая в популярности салону мадам Рекамье. Безвременная смерть сыновей, по которым она долго носила траур, не отразилась на ее красоте. В свои пятьдесят с небольшим княгиня Ливен выглядела лет на тридцать пять и по-прежнему привлекала мужчин.

Париж 1837 года оказался идеальным городом для ее авантюрной натуры. Доротея сразу же окунулась в бурную жизнь французской столицы. Поспособствовал этому и Талейран, который издавна питал слабость к красавице княгине и всячески ей покровительствовал. Впрочем, и без его рекомендаций пригласить к себе супругу наставника наследника российского престола и воспитательницу царских детей стремились крупнейшие аристократические семьи Франции.

Однако из Петербурга ее супруг настойчиво давал понять, что император недоволен и требует немедленного возвращения к предписанным обязанностям. Муж однозначно приказывал ей вернуться на родину: «Я настоятельно требую, чтобы ты вернулась. <…> Я требую категорического ответа, ибо я сам обязан дать через некоторое время отчет относительно тех мер, какие будут приняты мною в случае отказа с твой стороны». Действуя строго в соответствии с указаниями царя, он писал жене, что «разрешает ей жить где бы то ни было, где она пожелает, только не в Париже». Княгиня в ответных письмах старательно уходила от ответа, постоянно ссылаясь на свое здоровье.

Очень скоро Дарья Христофоровна ощутила резко изменившееся отношение к ней со стороны правящих кругов России, она поняла это по поведению графини М. Д. Нессельроде, которая в ту же осень отдыхала в Баден-Бадене. Ливен изливала негодование в письме брату: «Это меня огорчает и вместе с тем удивляет. До сих пор я везде имела счастье сохранить доброе расположение людей, кои считали меня в числе своих друзей. Ныне мое несчастье как будто дает мне на это еще более права. Но я в этом ошиблась, и я чрезвычайно этим оскорблена. Мне до сих пор не приходилось испытать такой изменчивости. Я считаю это естественным последствием того, что все русские, особенно дорожащие высочайшей милостью, подражают во всем г-же Н. и поэтому избегают меня. Это мне испортило мое пребывание здесь».

Она писала своему всесильному брату письма с намерением узнать истинную причину гнева императора, просила его заступиться за нее перед Николаем и добиться разрешения остаться в Париже: «Убедите императора отнестись благосклонно к моей просьбе, ибо мысль заслужить его неодобрение омрачает мне те немногие радости, которые я могу еще найти».

Ливен задавалась вопросом, каковы могли быть причины отказа, и, предполагая, что император ставит ей в вину то, что у нее был политический салон, она защищалась, определяя характер тех собраний, которые происходили у нее по вечерам, иначе, чем это часто было на самом деле.

«Политический салон — это неправда! Да, конечно, у меня бывают политические деятели, т. е. все выдающиеся по уму из разных партий, но в общем бывает всего пять французов: Молле, Гизо, Тьер, Беррье и герцог де Ноайль. Как видите, это люди всяких оттенков. Из числа их у меня бывают запросто только первые два, и я глубоко уважаю и того и другого. Но разве я говорю с ними о политике? Что мне до нее теперь? Я совершенно не в курсе дел, и так как это хорошо им известно, то они в этом отношении ничего не ищут у меня, и вас, может, удивит, если я вам скажу, что с г. Гизо, например, мы говорим преимущественно о религии. Он испытал такие же несчастья, как я, и даже больше, он так же, как и я, лютеранин, человек высоконравственный, и беседа с ним более услаждает мне жизнь, нежели все развлечения и пустая болтовня. Вот лица, которые бывают у меня, да еще некоторые дипломаты с самыми прекрасными принципами, несколько знакомых англичан, путешественники-австрийцы, наш посланник, который навещает меня ежедневно. Вот, дорогой брат, как я провожу время; по вечерам я всегда дома; я никогда нигде не бываю, ни в гостях, ни в театре, ни где бы то ни было. Моя жизнь идет определенно, и это единственное развлечение мне доступное и для меня приятное. Объясните мне, что худого в подобной жизни?»

Видимо, Николаю I не понравилось, что Дарья Ливен с ее политическими и дипломатическими талантами отказалась служить императору на родине, а предпочла свободную жизнь в Париже. К тому же нельзя забывать о том, что в это время (конец 1830-х — начало 1840-х годов) Великобритания и Франция добились заключения Лондонских конвенций о статусе Черноморских проливов, которые ослабили позиции России, закрыв ее флот в Черном море. Однако император не предпринимал никаких активных действий по отношению к возвращению Ливен в Петербург.

Париж, его атмосфера оказались именно тем лекарством от душевных и физических страданий, которое было ей нужно. Политика являлась главной страстью княгини Ливен, она извлекала информацию отовсюду, откуда только можно: из светских бесед и дипломатических депеш, из писем и газет. По словам герцогини де Дино, «получение новостей и разговоры ей необходимы, и она знает лишь одно уединение — для сна». Скука охватывала княгиню всякий раз, когда она оказывалась вдали от источников информации, политических интриг и средоточия власти. Благодаря той же герцогине де Дино мы знаем, как вела себя княгиня вне своей «естественной среды». В июне 1836 г. она принимает приглашение герцогини провести лето в великолепном замке Талейрана Валансэ, превосходившем размерами и неслыханной роскошью дворцы многих монархов Европы, но, приехав туда, уже к вечеру заскучала, несмотря на то что «ее устроили как можно лучше и окружили всяческой заботой». А все потому, писала де Дино, что «здесь нет ни новостей, ни блеска человеческого ума — двух самых важных вещей в ее жизни. Новшества материальной жизни, воспоминания, исторические традиции, красоты природы, спокойная домашняя жизнь, размышления — ничто из этого не было ее привычкой».

Княгиня не теряла надежды, что ей удастся получить разрешение остаться за границей, в Париже; об этом она просила императора лично. В ее письме Николаю I от 18 (30) августа 1836 г. говорится: «Мое пребывание в Париже — это вопрос не выбора, но настоятельной необходимости; рассмотрев его с этой точки зрения, Ваше Императорское Величество не откажет мне».

Вскоре конфликт с императорским двором был улажен, в сентябре 1836 г., находясь в Бадене, княгиня получила долгожданное письмо от брата: «Его Императорское Величество Вам ничего не запрещает и предоставляет полную свободу действий, сожалея только о том, что Ваши привычки и вкусы отдаляют Вас от Вашей родины». И с 1843 года княгиня вновь является корреспонденткой русского двора и сообщает императрице все политические новости, отправляя их в письмах на имя графини Нессельроде (т. н. «зеленые письма»). Императрица за завтраком читала ее письма августейшему супругу, который нередко брал их себе, чтобы, прочитав еще раз, воспользоваться доставленной информацией.

После смерти мужа в 1839 году княгиня получила полную свободу действий и открыто флиртовала с политическими деятелями, которые посещали ее дом. На протяжении десятка лет ее связывали романтические отношения с австрийским канцлером Меттернихом и французским премьер-министром Франсуа Гизо. Благодаря своей близости с Ф. Гизо во время Крымской войны она служила негласным посредником между враждующими сторонами.

О переписке Ливен с российским двором было известно французскому правительству и дипломатическому корпусу. Сама княгиня не скрывала этой переписки, напротив, умышленно говорила о ней, стараясь показать, что она не заслуживает обвинений в шпионаже. Герцог де Брой так писал об этой стороне деятельности княгини: «Она хотела, чтобы ее салон, в котором первое место принадлежало, разумеется, Гизо, был открыт для иностранных и французских политических деятелей, находившихся в Париже постоянно или проездом, которые могли сообщить ей какие-либо новости дня, без которых она не могла обойтись». Однако, добавлял де Брой, «…разговор со мной казался ей интереснее в те дни, когда я виделся с министром иностранных дел и мог сообщить ей какие-либо новости, которые она не могла получить иным путем».

Чарльз Гревилль, посетивший ее в Париже в 1837 году, записал в своем дневнике: «Ее салон представляет нейтральную почву, у нее бывают люди всех партий, так что там можно встретить самых ярых противников, мирно и любезно беседующих между собой. При подобных условиях ее присутствие в Париже должно быть весьма полезно двору, так как подобная женщина всегда сумеет сделать какое-нибудь интересное и полезное наблюдение».

Как видно из этих свидетельств, в своей эмиграции Ливен не потеряла навыков ведения политического салона, однако до прежней славы уже было далеко. Тем не менее Доротея Ливен оставила яркий след в истории дипломатии Европы, ее реальное политическое влияние выходило далеко за рамки функций просто жены посла России в Лондоне. Не случайно, в отличие от отечественной историографии, в зарубежных исследованиях по внешней политике и истории дипломатии политическому салону княгини Ливен отводится место одного из важнейших центров влияния на арене международной политики в 1820–1840-е годы.

Характер Дарьи Ливен позволил ей преодолеть моральные и социальные барьеры общества своего времени и занять заметное место в международной политике. Княгиня Ливен с самого рождения получила возможности общаться в самых высших кругах — как мы уже говорили, ей покровительствовала вдовствующая императрица Мария Федоровна, — однако, став женой российского посла сначала в Берлине, затем в Великобритании, Ливен могла навсегда остаться на вторых ролях — быть женой посла, выполняя представительские функции по протоколу. Тем не менее личность княгини не позволила ей смириться с подобным положением дел, и она использует все свои возможности — личное обаяние, великолепное образование, неординарный ум и родственно-дружеские связи — для того, чтобы не просто оказаться в центре политических событий, но и стать их прямой участницей, превратив резиденцию посла в политический салон, по сути, являвшийся неофициальным центром принятия политических решений международного масштаба.

10 июня 1833 года в Новом Орлеане, штат Луизиана, в семье испанского торговца и дочери французского солдата наполеоновской армии родилась девочка — Гарриет Вуд, будущая Полин Кушман. Свое детство она провела вместе с шестью братьями в «Городе-полумесяце», «Большой простоте» и «Беззаботном городе»[3], территория которого была открыта испанцами в начале XVI века, а в 1680 году город захватили французы, взявшиеся за освоения земель южных провинций долины Миссисипи. Порт Нового Орлеана, от которого город и ведет свое официальное название, был заложен в 1718 году и назывался Нувель Орлеан.

Гарриет росла на стыке культур — здесь причудливым образом смешивались французские традиции с североамериканской протестантской культурой и обычаями Черного континента. Французские и испанские креолы, американские переселенцы из Виргинии и Кентукки, чернокожие рабы с более поздними переселенцами из Африки или французской части Вест-Индии жили, заключая официальные браки, совершая адюльтеры, воспитывая детей, — в общем, взаимодействовали, замешивая новую межкультурную американскую смесь.

В начале 40-х годов первым сословием города считали себя креолы, старательно оберегавшие французские обычаи и традиции. Среди привилегированных числились также богатые торговцы и дельцы, к которым в основном относились занимавшиеся внутренней и внешней торговлей испанцы, французы, шотландцы и ирландцы. Но после отмены рабства привилегированность чернокожих креолов закончилась. Равные права, прописанные на бумаге, к сожалению, привели к еще более жесткой расовой дискриминации, и уважаемые, богатые креолы Нового Орлеана были низведены до положения обычных афроамериканцев.

Когда Гарриет была в подростковом возрасте, ее семья покинула Новый Орлеан и переехала в Гранд-Рапидс, штат Мичиган. Девочке пришлось оставить столь любимые ею суету на пристанях и волнение на рынке. После города, полного жизни, красок, цветов и запахов, Гарриет покажется, что она оказалась в пустыне. 50–60-е годы XIX века в Мичигане начинает зарождаться промышленное производство, и переезд семьи Вудов был связан с возможностью больших заработков. Отец Гарриет открывает торговый пункт для обмена товарами с индейцами. Постепенно самыми близкими друзьями для нее становятся индейские девочки ее возраста. Гарриет даже принимают в племя и дают ей имя Веселый Бриз. Она учится управлять каноэ, охотиться и выслеживать животных в лесу и растет доброй и отзывчивой. Дом ее родителей всегда открыт для нуждающихся, в том числе и индейцев.

Здесь же, в Гранд-Рапидсе, среди торговцев и промышленников, коллег своего отца, она впервые слышит о театрах Нью-Йорка. Эти разговоры просто потрясают девочку, и Гарриет понимает, что это та жизнь, которую она хотела бы вести.

В 1851 году, как только Гарриет исполнилось 18 лет, она отправляется делать карьеру актрисы в Нью-Йорк. Перед столь ответственным шагом она на некоторое время вернулась в Новый Орлеан, где впервые и вышла на сцену, где поняла, что театральная жизнь — это та судьба, о которой она мечтала. Гарриет присоединилась ненадолго к труппе актеров Нового Орлеана.

В Нью-Йорке Гарриет Вуд продолжила свою театральную карьеру. Ее красота, талант и уравновешенность дали ей возможность получить сразу несколько ролей в нью-йоркских театрах. Здесь же она приняла свое сценическое имя — Полин Кушман, в честь своего кумира — актрисы Шарлотты Кушман[4].

В начале 50-х годов нью-йоркское шоу отправляется на гастроли по южным штатам страны. Ослепительная красота Полин пленяет не только мужчин, но и женщин. Она исполняет и мужские, и женские роли, как и ее кумир, Шарлотта Кушман. В нее влюбляется один из музыкантов оркестра, сопровождающего шоу. 7 февраля 1853 года Полин Кушман выходит замуж за музыканта Чарльза Дикинсона. Новобрачные переезжают в Кливленд, штат Огайо, на родину мужа, где Чарльз устраивается работать учителем музыки. В браке рождаются двое детей — Чарльз-младший (1858) и дочь Ида (1860). Но счастью Полин не суждено было длиться долго. В конце октября 1862 году ее мужа забирают в армию северян[5], на войну[6]. Он был зачислен в качестве музыканта в 41-й пехотный полк Огайо, где через некоторое время заразился дизентерией, которой страдали многие солдаты во время кампании Шайло[7].

Один из участников кампании позже вспоминал: «Мы стояли лагерем на поле боя Шайло в течение месяца после битвы, и у нас не было ничего, кроме грязной воды, чтобы пить. Да и еда была не из лучших, состоящая в основном из сырой свинины и крекеров, так как нам не разрешалось разжигать костры большую часть времени. У нас не было ни палаток, ни кухонной утвари… Кофе в зернах мы разжевывали, и дождь шел почти каждую ночь».

Попав в госпиталь, Чарльз был выписан 9 июня 1862 года, и отправлен домой в Кливленд.

Когда Чарльз Дикинсон приехал домой, он весил всего 120 фунтов (примерно 55 кг). Впоследствии Полин рассказывала, что, когда ее муж «вернулся домой из армии, он был в очень плохом состоянии, полная развалина…». На руках у Полин было двое маленьких детей, так что ухаживать за Чарльзом приходилось его матери и сестрам. В доме было много комнат, но все боялись заразить детей, поэтому Полин видела мужа не часто и издалека. Вся семья надеялась, что он поправится, но надежда таяла с каждым днем. Чарльзу Дикинсону было не суждено вылечиться, и в конце 1862 года он скончался. Полин писала: «Он умер через несколько минут после полуночи и был похоронен поздно вечером того же дня. Я не присутствовала в момент его смерти — была по каким-то делам в Кливленде, — но на похороны я успела».

После смерти мужа Полин с детьми осталась без средств к существованию. Ей необходимо было вернуться к своей профессии. Малолетних Чарльза и Иду она оставила на временное попечение родителям мужа, а сама вернулась на сцену.

Возвращение Полин Кушман на театральную сцену состоялось в самом большом городе штата Кентукки Луисвилле, где она играла одну из главных ролей в спектакле «Семь сестер».

Во время войны Севера и Юга штат Кентукки хоть и был рабовладельческим, но предпочел сохранить лояльность Союзу, так же как и еще двадцать два штата, включая Делавэр, Миссури и Мэриленд.

Играя на сцене в «Семи сестрах», Полин Кушман обратила на себя внимание сочувствующих Конфедерации, которые предложили триста долларов (по тем временам огромная сумма!), чтобы она произнесла на банкете после выступления тост в честь президента конфедератов (Юга) Джефферсона Дэвиса[8]. Полин тайно сообщила об этом предложении агентам Союза (Севера). Военачальники Союза ухватились за редкую возможность внедрить в ряды врагов своего лазутчика, и Полин решилась не только хорошо подзаработать, но и послужить своей стране, за которую погиб ее муж. Она должна была согласиться и тем самым войти в доверие к конфедератам.

После одного из спектаклей, где собрался весь высший свет города и приезжие военные, Полин, как одна из чествуемых актрис, подняла бокал с вином и в полной тишине произнесла тост: «За Джефферсона Дэвиса и южную Конфедерацию! Пусть Юг навсегда сохранит свою честь и свои права!» Шокированная тишина приветствовала ее, а через мгновение в зале поднялся неимоверный шум. Все сторонники Юга притихли (их было не слишком много), зато северяне повскакивали с мест и кричали оскорбления в сторону Полин и южан. Получилось то, на что рассчитывали тайные агенты Севера: северяне возненавидели Полин Кушман, а южане, наоборот, — полюбили. Слухи о смелости актрисы быстро дошли до армии южан. Можно сказать, что план «внедрения» шпиона прошел отлично. Но в первые секунды, стоя перед беснующимся залом, глядя на презрительные лица режиссера и коллег-актеров, Полин охватило пронзительное желание сказать им правду, но этого она не сделает даже тогда, когда солдаты Союза придут арестовывать ее, чтобы выпроводить на земли Конфедерации.

Руководители театральной труппы, всецело поддерживающие Авраама Линкольна и Союз (Север), с позором уволили Полин Кушман. Она была уволена из труппы, но мгновенно стала знаменитостью у южан.

Актриса тут же получила роль всей своей жизни! После того как Полин был арестована, она получила задание от полковника армейской полиции Союза Уильяма Трейсдейла перейти на сторону Конфедерации и постараться внедриться в ряды южан. Отправляя Полин на задание, полковник Трейсдейл сказал: «Мисс Кушман, все, что вы уже сделали, это ничто по сравнению с тем, что вам предстоит сделать… Я много слышал о вашей смелости, вашей преданности и необыкновенных актерских качествах, но то, что я хочу, чтобы вы теперь сделали, потребует быстроты интеллекта, физической силы и мужества солдата».

Первым заданием Полин были разведка и доклад о состоянии обороны конфедератов в центральной части штата Теннесси[9]. Миссия обещала быть очень опасной, а провал неизбежно привел бы Полин к смерти, но ее это не устрашило.

Полин Кушман была публично выдворена с союзных земель под предлогом сочувствия южанам. Из этого «выселения» было организовано целое шоу, и актриса оказалась в тылу врага. Чтобы проникнуть в ряды армии конфедератов ей необходима была причина, которая очень удачно нашлась. Один из братьев Полин присоединился к армии Юга. Но только актриса знала, что ее брат не столько поддерживал конфедератов, сколько бунтовал против старших офицеров Союза, с которыми что-то не поделил. И вот, «разыскивая заблудшего брата» (отличное прикрытие!), которого не видела уже несколько лет, Полин отправляется на позиции армии Юга.

Красота, обаяние, талант и ум Полин Кушман позволили ей в считаные дни стать любимицей офицеров и солдат южной армии. Большинство офицеров рвались сами сопровождать ее вдоль линии фронта и построенных фортификационных сооружений. Именно это и нужно было Полин. Хотя полковник Трейсдейл и предостерегал ее от письменной фиксации данных, требовал, чтобы она все запоминала, Полин тщательно зарисовывала расположения укреплений армий Юга и прятала рисунки в сапоге.

Полин пользовалась своим актерским талантом там, где не помогали ни ее красота, ни ум. Она переодевалась молодым солдатом Конфедерации или мальчиком-помощником, которые в то время сотнями сопровождали армии Севера и Юга, чтобы пробраться в те места, куда женщинам вход был запрещен (например, в салуны, где можно было найти дам лишь легкого поведения, или бильярдные салоны, куда женщин вообще не пускали). В мужской одежде Полин была незаметна и могла услышать разные разговоры, которые наверняка при ней как при женщине в других обстоятельствах вестись не могли.

Ночами Полин Кушнер выбиралась из лагеря, вспоминая свое «индейское» детство, она разведывала сельскую местность в поисках более точных данных расположения вражеских войск.

Когда необходимые сведения о войсках в штате Теннеси и генерале Брэгге Брэкстоне[10] были собраны, Полин решила выбираться из лагеря противника, но была заподозрена в шпионаже. В сопровождении и под охраной кавалерийского разъезда во главе с генералом Джоном Хантом Морганом[11], который должен был доставить ее к генералу Натану Бедфорду Форресту[12], Полин продвигалась в глубь территории Юга. Охваченная паникой, она совершила неудачную попытку побега, что еще более усугубило ее положение — невиновные не бегут.

После попытки побега Полин обыскали и нашли зарисовки фортификационных сооружений, планы размещения армии конфедератов и несколько документов, которые ей посчастливилось украсть. Хотя оба генерала, Морган и Форрест, относились к ней вежливо, Полин совершенно ясно поняла, что не должна пытаться бежать снова. Натаниэль Форрест сказал Полине: «Времени на расследование вашего дела у меня сейчас нет. Быстро решить его я не могу, поэтому отправлю вас в штаб генерала Брэгга Брэкстона, в Шелбивилль. Если вам удастся доказать свою верность Югу, то вы всегда можете рассчитывать на любую мою помощь. Но если честно, то это вряд ли возможно при тех уликах, которые мы нашли. Соответственно, вам нужно готовиться только к худшему. Вы можете рассчитывать только на повешение».

Естественно, проведя допрос и увидев улики, генерал Брэкстон не поверил ни одному слову пытавшейся оправдать себя Полин, и она предстала перед судом как шпионка Союза.

После суда в течение десяти дней Полин Кушман ждала своего приговора. Она была признана виновной и приговорена к смертной казне через повешение. Но в ужасных тюремных условиях Полин серьезно заболела (или это была ее восхитительная игра!), и казнь отложили. Это и спасло ей жизнь.

В конце 1862 года командующим федеральной Кумберлендской армией на Западе был назначен генерал Уильям Роузкранс[13], который начал наступление на южан и 27 июня 1863 года, после двух дней боев, освободил Шелбивилль от конфедератов. Отступая генерал Брэкстон хотел забрать с собой пленников, среди которых была и Полин Кушман, но сочувствующий шпионке врач сказал, что она серьезно больна и, скорее всего, умрет в дороге. Актрису оставили в доме гражданского врача, и через несколько часов она оказалась среди друзей.

Полин доставили к железной дороге в личной карете генерала Гордона Грейнджера, оттуда она отправилась прямо в Нэшвилл, к своему куратору Уильяму Трейсдейлу.

Союз принял Полин как героя, и даже «Нью-Йорк Таймс» в большой статье отметила ее подвиг: «Не многие смогли нанести такой ущерб конфедератам, как это сделала Полин Кушман!»

В качестве признания заслуг перед Союзом генерал Гордон Грейнджер и Джеймс А. Гарфилд[14] присвоили Полин Кушман почетное звание майора кавалерии.

Жизнь Полин Кушман после войны была полна трагедий и сердечной боли. Она потеряла обоих своих детей — Чарльз-младший утонул в реке, а дочь Ида умерла от горячки через год после смерти брата. Свой последний приют они нашли рядом со своим отцом на семейном кладбище в Огайо. В последующие годы Полин пыталась найти свое счастье в семейной жизни, но, видимо, ей это было не суждено.

Сразу после своего освобождения войсками генерала Роузкранса и прибытия в Нэшвилл Полин стала думать о продолжении своей актерской карьеры. В длительной поездке на Север Полин выступает на сцене в форме армейского майора, рассказывая историю своих приключений. На этих выступлениях ей удалось заработать немало денег. К концу войны она может позволить себе создать собственный передвижной театр.

С 1865 по 1867 год Полин Кушман путешествует вместе с ирландским комиком Джеймсом М. Уордом, выступая дуэтом на американском Западе.

В 1867 году Полин играет на сценах разных театров по всей стране.

В 1872 году Кушман отправляется в Сан-Франциско, где выходит замуж, но через некоторое время снова становится вдовой. Следующие пять лет она работает в районе Санта-Крус, выступая с миниатюрами среди работников лесозаготовительных предприятий.

В начале 1879 года Полин Кушман выходит замуж за вдовца Иеремию Фрайера, познакомившись с ним и его дочерью Эммой во Флоренции, штат Аризона. Некоторое время семья путешествуют в собственном дилижансе, пока не останавливается в округе Пинал, штат Аризона, где Иеремию Фрайера избирают шерифом. В 1890 году, после трагической смерти Эммы, супруги Фрайер расходятся. Полин Фрайер возвращается в Сан-Франциско, где начинаются ее страдания, связанные со здоровьем. Бурная юность и молодость, полная опасностей и приключений, оставили свой след — ревматизм и артрит начинают преследовать женщину. Единственное, что ей помогает от боли, — это морфий или опиум.

Бедность и наркотическая зависимость заставляют Полин обратиться к государству в надежде на помощь. В итоге ей выплачивают федеральную пенсию за военную службу ее первого мужа, составившую в общей сложности около 1000 долларов.

Красота покинула больную Полин, здоровье ушло вместе с молодостью, настало время нескончаемой депрессии. Она осталась одна, переживя своих детей и двух мужей, расставшись с третьим в силу обстоятельств. Полин коротала свои последние дни в пансионе Сан-Франциско, работая швеей и уборщицей. Большую часть заработанных денег ей приходилось тратить на доступные в ту пору обезболивающие — опиум или морфий.

В ночь на 1 декабря 1893 года Полин Кушман Дикинсон Фихтнер Фрайер умерла от передозировки наркотиков в возрасте 60 лет. После ее смерти долго ходили слухи о самоубийстве, что, как выяснилось, оказалось неправдой.

Последние почести герою, последние аплодисменты актрисе и последний салют патриоту были отданы Полин Кушман почетным караулом Калифорнийской дивизии армии США, женщинами из Корпуса милосердия и жителями города на Национальном военном кладбище Сан-Франциско, где она похоронена среди офицеров.

До сих пор на ее могильном камне можно прочесть надпись: «Полин К. Фрайер — разведчик Союза», а саму могилу покрывают, как снег, мелкие белые цветы.

Во время Гражданской войны и армия Севера, и армия Юга использовали много полевых агентов. Среди них были и мужчины и женщины, большинство из них действовали под разными именами. Это связано с тем, что характер их работы был тайным, немногие записи плохо сохранились или намеренно уничтожены, и о жизни этих героев ничего не известно.

Изабелла Мария Бойд, известная больше как Белл Бойд или La Belle Rebelle — «прекрасная мятежница», осталась в истории как одна из первых американских разведчиц, действовавших во время Гражданской войны в США. Особенно интересно то, что Белл Бойд работала не на победивший Север, а на Конфедерацию, снабжая информацией, которой щедро делились с очаровательной девушкой ничего не подозревавшие северяне, генерала Томаса Джексона[15]. Не случайно американский писатель Джозеф Хергесхаймер в рассказе «Белл Бойд, или Шпионка», включенном в авторский сборник «Мечи и розы», посвященный войне Севера и Юга, назвал свою героиню «пленительной мисс Бойд».

Подвиги легендарной шпионки известны главным образом благодаря ее автобиографии, опубликованной в 1865 году, и ее послевоенным публичным выступлениям. Поэтому их часто воспринимали скептически, как выдуманные истории.

Но исследования документов и воспоминаний, проведенные как Луи Сиго в 1940-х годах, так и современными специалистами, позволяют предположить, что большинство деталей книги Бойд подлинны и отражают реальные события. Безусловно, успешностью своих действий Белл Бойд обязана представлениям своего времени о типичном женском поведении, которые она нарушала, судя по ее мемуарам, с особым удовольствием. Стандартный женский образ служил самой лучшей маскировкой для нетипичных действий в мужском обществе. Элемент неожиданности стал лучшим оружием Изабеллы Бойд и позволил ей достичь максимально возможного признания со стороны генерала Томаса Джексона, присвоившего ей воинское звание капитана и избравшего ее почетным адъютантом.

Знаменитая разведчица южан родилась в местечке Мартинсберг (долина Шенандоа, штат Вирджиния) 9 мая 1844 года в семье Бена Рида Бойда и Мэри Ребекки Глен. Вспоминая родину в своих мемуарах «Belle Boyd, In Camp and Prison» (1865), она писала: «На свете не найти места прекраснее долины Шенандоа, и нет, вернее, не было другого такого приятного и мирного селения, как Мартинсберг». Семья девочки не отличалась особым достатком, ее отец был федеральным чиновником, но это была старая рабовладельческая семья, которую хорошо знали и уважали. Изабелле сумели дать хорошее образование в начальной школе, а затем в известном балтиморском учебном заведении для девочек Mount Washington Female College, в котором она находилась с 1856 по 1860 год.

Однако, несмотря на образование, девочка имела репутацию взбалмошной и непредсказуемой. В семье передавали историю о том, как она въехала верхом на лошади в дом, где проходил званый обед, на который взрослые ее не взяли. По окончании колледжа, зимой 1860/61 гг., шестнадцатилетняя Изабелла оказалась в предвоенном Вашингтоне, который потом сравнивала с Парижем накануне революции.

Когда началась Гражданская война, Изабелла вернулась домой, в это время ее отец добровольно стал рядовым 2-го вирджинского пехотного полка, вооруженного и снаряженного жителями Мартинсберга. Полк вошел в бригаду генерала Т. Джексона, являвшуюся частью Армии Шенандоа. Там служил и дядя девушки Гленн, лейтенант роты А 12-го вирджинского кавалерийского полка.

В первые месяцы войны она ухаживала за ранеными и больными солдатами в госпитале родного городка. 4 июля 1861 г. федеральная армия вошла в Мартинсберг, победив в сражении при Хукс-Ран[16], и юная Изабелла оказалась в зоне оккупации. Через некоторое время группа праздновавших победу «безумных пьяных» солдат-северян вломилась в дом Бойдов, чтобы сорвать закрепленный на крыше флаг повстанцев-южан и установить на его месте федеральный. Они набросились с оскорблениями и угрозами на мать Изабеллы, попытавшуюся оказать им сопротивление. Тогда Белл схватила пистолет и смертельно ранила одного из захватчиков. «Я вскипела негодованием, выхватила пистолет и выстрелила в него. Его унесли смертельно раненным, вскоре он умер», — вспоминала она спустя несколько лет. Командование северян оправдало несовершеннолетнюю девушку, признав убийство неумышленным, а ее право на оборону обоснованным, и даже выставило у дома охрану. Но для Изабеллы это событие стало первым шагом к выбору политической позиции и началу ее военной деятельности. Легкомысленное отношение вражеских офицеров к ее полу и возрасту привело девушку к мысли о том, что она может остаться безнаказанной там, где пострадает любой взрослый мужчина. О многом говорит тот факт, что в декабре 1861 года Белл Бойд была принята в масонскую ложу Мартинсберга, в которой к тому времени уже состоял ее отец.

Пользуясь сложившейся ситуацией, Изабелла Бойд начала сбор информации о противнике. Хорошо зная местность, она могла позволить себе ускакать далеко за позиции федералов, а затем, подойдя к офицерам, изобразить испуг невинной девушки, унесенной невесть куда непослушной лошадью. Галантные кавалеристы-северяне наперебой предлагали проводить Белл назад за линию фронта. Однажды, как писала Изабелла Бойд в своей книге, она благосклонно приняла предложение, но, как только они достигли постов Конфедерации, учтивый провожатый был безжалостно сдан южанам в качестве пленного. «Я утешала себя тем, что есть своя справедливость для любви и для войны».

Вспоминая о тех днях, она отмечала: «Все услышанное я регулярно и тщательно заносила на бумагу и при первой возможности отправляла это секретное донесение с надежным посыльным к генералу Джебу Стюарту или другому храброму офицеру из конфедеративного командования».

В конце концов, одно из таких писем попало в руки противника. Белл распознали по почерку и пригрозили наказанием, но в исполнение угрозу так и не привели.

В марте 1862 года федеральная армия начала новое наступление в долине Шенандоа, захватив живописную деревню Фронт-Ройял, где был дом родственников Изабеллы. В доме разместился штаб армии генерала Джеймса Шилдса. По заданию отца девушка отправляется туда, чтобы получить возможность непосредственно общаться с самим Шилдсом и офицерами штаба, не подозревающими о ее миссии. С красивым букетом цветов она появляется перед офицером охраны и просит пропустить ее к дяде и тете, которых она часто навещает в деревне (их, к слову, в это время там не было, они предпочли покинуть территорию военных действий). У федеральных офицеров и корреспондента «Нью-Йорк Геральд», разместившихся в особняке Бойдов, Белл без труда узнавала самые последние военные новости. Она смогла переправить в штаб южан множество донесений и рапортов.

В мае 1862 года Белл удается подслушать разговор офицеров в гостиной, где Шилдс проводил военный совет по поводу предстоявшего наступления. Объединенные силы нескольких армий должны были смять сопротивление войск генерала Джексона. Не медля ни минуты, она переносит все услышанное на бумагу. Но никто из ее соратников не решается передать эти сведения через линию фронта. Белл вынуждена лично отправиться с письмом в лагерь полковника южан Тернера Эшби[17]. И она выполняет эту задачу со свойственными ей блеском и дерзостью, не тайком, ночью, а средь бела дня. Вызывающе нарядная, в темно-синем платье, накрахмаленном переднике и белом чепчике, Изабелла прошла через боевые порядки федеральных войск и оказалась на простреливаемой нейтральной полосе. Началась ружейная пальба, вокруг Белл рвались снаряды (один разорвался в семи метрах от нее), осколки сыпались дождем, но ей все же удалось благополучно пройти через этот ад. Удаляясь от вражеских позиций, девушка словно белым флагом махнула своим белым чепчиком солдатам Луизианской бригады и 1-го мэрилендского полка, которые приветствовали ее радостными возгласами и доставили в штаб армии Юга.

В мемуарах Белл Бойд не приводит содержания своего донесения, поэтому о его содержании мы можем лишь догадываться. Однако представляется несомненным, что именно из этого своевременно доставленного донесения генерал Джексон узнал, что армии Шилдса и Гири присоединятся к Макдауэллу и, таким образом, окажутся далеко от солдат Бэнкса, поскольку и Шилдс и Макдауэлл уверены, что силы Джексона направляются на восток, где Шилдс и предполагает найти и захватить «деморализованную» армию Джексона, и что, скорее всего, во Фронт-Ройяле останется после ухода Шилдса только очень небольшой отряд федералов. Джексон сразу же принял необходимые меры, он сконцентрировал все свои отряды на нужном направлении и нанес сокрушительное поражение наступающим частям северян.

23 мая 1862 года в битве при Фронт-Ройяле южане оттесняют федеральную армию. Белл Бойд, которая была свидетельницей сражения, лично успела предупредить южан о том, что противник готовится уничтожить мосты через реку Шенандоа. Эту информацию она доставила, рискуя жизнью, поскольку оказалась под обстрелом вражеской армии. После сражения Изабелла получила письменную благодарность генерала Томаса Джексона, выразившего признательность от себя и всей армии «за неоценимую услугу, оказанную стране».

После своего феноменального успеха юная Изабелла Бойд еще не раз эффективно оказывала помощь армии южан. Федералы наконец-то признали, что платят слишком высокую цену за освобождение Белл Бойд от ответственности. Один из офицеров-северян в раздражении сказал, что она одна нанесла вреда больше, чем несколько мужчин. Отвечая на призывы федеральной прессы наказать ее, Белл возмущалась, что «неужели вся мужественность и патриотизм северян заключаются в оскорблении невинной юной девушки». Но этим же летом фортуна изменила ей. В результате досадного промаха донесение оказалось в руках вражеского агента. 29 июля 1862 года Белл арестовали по приказу военного министра Федерации Стэнтона[18].

Для ареста был выделен специальный агент Кридж. Он был «малого роста, грубой наружности, с подлым выражением лица… и седоватой бородой. Все его черты были крайне отвратительны и выражали смесь трусости, жестокости и лукавства». Словом, Криджа нельзя было растрогать даже «особо романтическим обаянием», и дверь, которую он захлопнул, оказалась надежной. На опытного сыщика федеральной разведки чары Изабеллы впечатления не произвели, девушка была успешно доставлена в Вашингтон, в тюрьму «Старый Капитолий», где после допросов она провела в ожидании приговора почти месяц, пока не была обменяна на шпиона северян 29 августа 1862 года в Форт-Монро. Однако, находясь в заключении, Белл не теряла времени зря. Северяне обращались с юной девушкой хорошо: она получала качественную пищу и медицинскую помощь. Более того, за время своего двухмесячного пребывания ей удалось обручиться с одним из заключенных и так очаровать суперинтенданта «Старого Капитолия», что после того, как Белл освободили, он за собственный счет приобрел ей приданое и отправил следом за ней в Ричмонд. Излишне говорить, что по ряду причин брак Изабеллы не состоялся.

Однако об отношении южан к своей героине красноречиво говорит то, что в Ричмонде, тогдашней столице Конфедерации, для встречи Белл был выстроен почетный караул, а вечером городской оркестр играл серенаду в ее честь.

После освобождения Белл Бойд провела некоторое время в Алабаме и Теннесси и вернулась в Вирджинию как раз тогда, когда начиналась знаменитая Геттисбергская кампания[19]. Она оказалась в Мартинсберге через несколько дней после того, как своими глазами увидела Второе сражение при Винчестере. Теснимая федералами, армия Вирджинии отступала на юг, и Мартинсберг вновь оказался в руках врагов. 23 июля Белл была заключена под стражу, а в конце августа арестована по подозрению в шпионаже и отправлена в Вашингтон, в тюрьму Кэрролл-Призон, из которой вышла лишь 1 декабря 1863 года, переболев в заключении тифом.

Через несколько дней в Мартинсберге умер ее отец. В феврале 1864 года Белл уехала в Алабаму для лечения от последствий болезни, а в марте президентом конфедератов Джефферсоном Дэвисом[20] ей в целях безопасности было предложено отправиться в Европу с одним из кораблей, везущих дипломатическую почту. Белл получила документы представителя Конфедерации в Европе. Безуспешные попытки покинуть Америку продолжались всю весну, но лишь 8 мая ей удалось отплыть в Европу на пароходе «Greyhound». Однако через день судно перехватил федеральный патрульный корабль «Connecticut». Изабеллу Бойд под охраной доставили в Норфолк, но к этому времени Белл сама захватила одного из офицеров корабля — Сэмюэль Уайлд Хардинг влюбился в разведчицу. Очевидцы сообщали, что Сэмюэль Хардинг и Изабелла Бойд вместе ходили по магазинам и посещали театр, в итоге Хардинг позволил ей сбежать в Канаду, где девушка смогла наконец почувствовать себя как дома. «В Монреале я встретила много семей южан, беженцев и многих, симпатизирующих Конфедерации. Британские провинции были в то время убежищем или же местом отдыха для американских изгнанников», — вспоминала она впоследствии. Агенты Союза, однако, не переставали следить за Белл, и она была вынуждена как можно быстрее перебраться в Англию. Вслед за Изабеллой прибыл в Европу и уволенный со службы Хардинг, который некоторое время искал возлюбленную, пока не встретился с ней в Ливерпуле. 24 августа 1864 года они обвенчались в лондонском соборе Св. Джеймса.

История их брака, как и многое другое в жизни Белл, окутана тайной. Вскоре после свадьбы Хардинг вновь отправился в Америку, где был арестован в связи с ответственностью за события на корабле «Greyhound» и побег Белл. Источники не дают целостной картины последних лет его жизни. Одни сообщают, что он умер в тюрьме при невыясненных обстоятельствах, другие говорят о смертельном исходе тяжелой болезни, третьи настаивают на том, что он утонул в море. Есть и те, которые утверждают, что он вышел из тюрьмы, но к жене не вернулся и прожил еще более десяти лет в Америке. Даже сегодня сохраняются слухи, что Белл могла сыграть определенную роль в его исчезновении и смерти. Он послужил своей цели в оказании помощи Белл и капитану «Greyhound» после захвата их корабля, возможно, что дальнейшая необходимость в его услугах у Изабеллы Бойд отсутствовала.

Так или иначе, Белл осталась в Англии одна. Когда война в 1865 году закончилась, ей был всего лишь двадцать один год, но она уже была вдовой и матерью маленького ребенка Хардинга. Необходимость зарабатывать на жизнь вернула ее к активной деятельности. А это было поле, на котором она уже была экспертом.

В Лондоне, во многом ради заработка, она прибегла к помощи журналиста Джорджа Огастуса Сала, с которым написала мемуары в двух томах: «Belle Boyd, in Camp and Prison» («Белл Бойд. В лагере и тюрьме»), вышедшие в свет в 1865 году и имевшие определенный успех. Она занялась актерской деятельностью, которая во многом заключалась в ее поездках с рассказами о героической деятельности на стороне конфедератов, и еще два раза выходила замуж, сначала за Джона Свейнстона Хаммонда, английского бизнесмена и в прошлом солдата армии Союза, а затем за актера из Огайо Натаниеля Хая.

Белл Бойд несколько раз приезжала в США с лекциями и рассказами. Она умерла 11 июня 1900 года от сердечного приступа, находясь в очередном туре по США, в городе Килборн (сейчас Висконсин-Деллс) в штате Висконсин. Там ее и похоронили на кладбище Спринг-Гроув-Семетри.

Дом Белл Бойд в Мартинсберге на Ист-Рейс-стрит сохранился до наших дней, сейчас в нем находится ее мемориальный музей.

Со дня расстрела французами 15 октября 1917 года на полигоне в Венсенне голландской танцовщицы Мата Хари о ней написано столько, что добавить как будто и нечего. История шпионажа не знает другой персоны, чей ореол славы «величайшей шпионки всех времен и народов» сиял бы почти целое столетие. Вокруг ее имени был поднят такой ажиотаж, который и поныне позволяет ей носить венец непревзойденной «королевы» шпионажа. Французский суд в июле 1917 года объявил, что «схваченная» контрразведкой ночная танцовщица Мата Хари является «крупнейшей шпионкой этого столетия». Несмотря на множество иных мнений о «шпионской удали» Мата Хари, она по-прежнему остается на верхней ступени Олимпа, где венчают лаврами наиболее удачливых рыцарей плаща и кинжала. Так сошлись звезды на небосклоне знаменитой танцовщицы и куртизанки. Она заставила восхищаться собою миллионы и миллионы людей. Ее имя стало нарицательным. И сегодня о ней выходят все новые и новые книги.

В начале века Мата Хари тоже знала вся Европа, но по иной причине. Она первая скинула с себя одежды на сцене, смело проложив дорогу стриптизу. Ее ритуальные танцы, которым она научилась, пребывая с мужем, офицером колониальных войск, на островах Ява и Суматра, очаровывали публику и буквально сводили с ума ее многочисленных поклонников. Среди них были министры и герцоги, принцы и генералы, миллионеры и монархи. Многие из них стали ее любовниками. Ее обожателем был и военный министр Франции тех лет генерал Мессими. Это обстоятельство и сыграло в судьбе голландки роковую роль.

13 марта 1905 года немногочисленная, тщательно отобранная публика собралась в помещении библиотеки Музея Гиме[21], которая в тот вечер была декорирована как индийский храм: везде стояли свечи, колонны украшены цветами, в глубине зала виднелась статуя Шивы, а в центре зала четыре девушки в черных туниках окружали индийскую танцовщицу в более чем откровенном наряде: на ней нет ничего, кроме нагрудной повязки с вышивкой, куска ткани на бедрах и браслетов. Танцовщица выступает живой иллюстрацией к лекции самого известного востоковеда Эмиля Гиме об индийских храмовых танцах. Первыми же движениями танцовщица заставила всех присутствующих забыть о лекции и вообще обо всем на свете. А когда в финале танца ткань с бедер соскользнула и танцовщица осталась почти полностью обнаженной, вопль восторга, какого никогда не бывает в музейных стенах, потряс здание. С этого все и началось.

На следующее утро журналисты из числа присутствовавших на выступлении в Музее Гиме разнесли по всей Франции легенду о загадочной Мата Хари, владеющей священным тайным искусством храмовых танцев, и — главное! — о ее божественном теле. «Я родилась в далекой Индии, в княжестве Джаффатам, на берегу Малабара, и принадлежу к высшей касте браминов, — охотно давала интервью прекрасная Мата Хари. — Мой отец был раджой, а мать — храмовой танцовщицей. Сразу после рождения жрецы положили меня в золотую купель и нарекли Мата Хари, что означает „Око зари“».

С 13 лет она якобы танцевала обнаженной сакральные танцы в храме в Канда Свани, не помышляя об отъезде из родных мест, но влюбленный английский офицер женился на ней и привез ее в Европу. Внешность Мата Хари хорошо подчеркивала придуманную ею легенду. Она была высокой, смуглой, с выразительными чертами лица и бархатистыми глазами.

Однако в этой легенде не было ни слова правды.

Мата Хари не училась храмовым танцам, в ней не было индийской крови, и даже имя Мата Хари не было ее именем. Маргарета Гертруда Зелле родилась 7 августа 1876 года в тихом городке Леувардене посреди нидерландской провинции Фрисланд. Ее отец Адам Зелле владел шляпным магазином, мать Антье ван дер Мелен занималась детьми — кроме Маргареты в семье было три мальчика. Семья была зажиточной, дети учились в частной школе с тремя иностранными языками, брали уроки музыки. Но Маргарета всегда выделялась среди сверстников красотой, бурной фантазией и стремлением любой ценой привлечь к себе внимание.

Однако вскоре семья разорилась. Мать умерла, а детей разобрали родственники: Маргарета оказалась в Лейдене, в пансионе, готовящем воспитательниц детского сада, но это совсем не подходило непоседливой и независимой Маргарете. В итоге она покинула школу со скандалом.

Будущая шпионка переехала к своему дяде в Гаагу. Это был город, где проводили отпуск офицеры голландской колониальной армии. Бравые мужчины в мундирах и юная Маргарета, казалось, были созданы друг для друга. Мата Хари через всю жизнь пронесла очарованность военными.

Дядя, видя легкомысленную натуру своей племянницы, держал ее под строгим контролем. Тогда Маргарете приходит мысль выйти замуж, познакомившись через колонку объявлений в местной газете. Ее внимание привлекло объявление: «Офицер из Голландской Восточной Индии, находящийся сейчас в отпуске дома, хочет познакомиться с милой девушкой с целью последующего супружества». Маргарета отвечает, отправив с письмом фотографию. Так она встретила своего будущего мужа Рудольфа Маклеода. Потомственный военный, аристократ, племянник адъютанта короля Вильгельма III, он прибыл на родину для поправки здоровья, изрядно расшатанного за шестнадцать лет в колониях.

Оба решили, что это любовь с первого взгляда, и уже 13 мая 1895 года, через шесть дней после знакомства, они обручились, а еще через три месяца обвенчались.

Два года они прожили в Голландии, где у них родился сын Норман. Затем Маклеод был переведен в одну из голландских колоний в Азии и взял свою семью с собой. Там у Маргареты родилась дочь, которую назвали Джинн. Там же брак Маргареты и Маклеода постепенно пришел к полному краху.

Маклеод пил, изменял Маргарете и часто бил ее. Однажды он даже угрожал ей заряженным пистолетом. Скандалы шли непрерывной чередой. В конце концов Маклеоды вернулись в Голландию и там развелись. В 1902 году Маргарета была уже в Париже, оставив в Голландии и бывшего мужа, и второго ребенка. Позже она сказала: «Мне казалось, что все женщины, которые сбежали от своих мужей, должны непременно ехать в Париж».

Сначала ей не удавалось найти себя в огромном и чужом Париже. Но однажды Маргарета вспомнила о танцах Юго-Восточной Азии, которые так любила, будучи еще женой офицера. Она поставила себе номер и рискнула появиться с ним на публике. С этого момента жертва несчастливого брака Маргарета Маклеод исчезает и появляется роскошная и таинственная Мата Хари.

На вечере у ведущей актрисы Комеди Франсез Сесиль Сорель, жены графа де Сегюра, Мата Хари пленила богатейшего «шоколадного короля» Гастона Менье, который не только сделал несколько фотоснимков обнаженной Мата Хари, но и стал ее любовником и содержателем.

Газеты были полны бешеных восторгов, а публика была готова носить «индийскую богиню» на руках. Во время двухнедельных гастролей в Испании ее танцы назвали «тактично-чувственными», говорили также, что за время поездки она соблазнила даже членов королевской семьи и посла Франции Жюля Камбона — последний был близким другом Мата Хари практически до самой ее гибели.

За полтора года Мата Хари стала самой знаменитой танцовщицей в мире. Были выпущены открытки с ее изображениями, они продавались в каждой лавке, существовали сигареты ее имени и печенье, на банках которого были ее портреты. Танцовщица тратила огромные суммы на роскошные наряды и драгоценности, но зарабатывала столько, что могла уже позволить себе вообще не выступать. После венских гастролей она в компании очередного любовника — богатого немецкого офицера Альфреда Киперта — несколько месяцев путешествует по Европе и Египту. Она вернулась в Париж лишь в конце 1907 года. В 1910 году Мата Хари стала любовницей богатого биржевого дельца Ксавьера Руссо. Ее любовные приключения давно уже вызывали не меньший, если не больший, интерес, чем ее танцы.

Однако в 1913 году Мата Хари почувствовала, что обстановка меняется, надвигается кризис. Танцы уже не вызывали прежнего восторга, денег становилось все меньше. И действительно, вскоре началась Первая мировая война.

Мата Хари пытается уехать в Швейцарию, однако в силу обстоятельств туда уехал только ее багаж, саму танцовщицу не пустили в страну, ей пришлось вернуться в Берлин. Без денег, без вещей, без покровителей, Мата Харри была в полной растерянности, но ее спасает голландец, сосед по отелю, он покупает своей землячке билет в Голландию и дает немного денег.

В Голландии она прямо на улице знакомится с банкиром Ван дер Скальхом. Банкир принял Мата Хари за русскую, но бросил ее, как только узнал, что это не так. Однако перед расставанием он оплатил все ее счета.

Место банкира заняли сразу двое поклонников: маркиз де Бофор и барон Эдуард Ван дер Капеллен, — с которым Мата Хари познакомилась несколько лет назад. Но в родной стране ей было невыносимо скучно, в конце 1915 года она возвращается в Париж, где продолжает вести прежний легкомысленный образ жизни, который выглядит весьма неуместным и подозрительным в условиях военного времени. Ужины с военными, поездки по Европе, встречи наедине с высокопоставленными офицерами кажутся откровенными провокациями в условиях нарастающей шпиономании. Мата Хари становится объектом пристального внимания немецкой, французской и британской разведок. Исследователи отмечают, что ей нередко предлагали деньги за ценную информацию, но сама Мата Хари говорила, что считала их платой за ее любовь.

Внезапно она всерьез влюбляется — в русского гвардейского офицера Вадима Маслова. И даже собирается за него замуж. Встреча влюбленных была назначена в курортном местечке Виттель, которое стало частью прифронтовой зоны, туда был нужен особый пропуск. Мата Хари пытается его получить в военном бюро по делам иностранцев на бульваре Сен-Жермен, но ошибается дверью и попадает к руководителю французской контрразведки капитану Жоржу Ладу. Ладу пытается завербовать Мата Харри и считает, что это ему удалось.

Проведя несколько недель рядом с Масловым, Мата Хари возвращается в Париж. Ей срочно нужны были деньги, чтобы убедить семью Маслова в своем положении и получить их разрешение на брак. Но по дороге в Голландию (ездить приходилось в обход фронтов, через Испанию), где ее ждал Вадим, Мата Хари ошибочно арестовывают английские спецслужбы, приняв ее за немецкую шпионку Клару Бенедикт, однако вскоре отпускают — после того, как Мата Хари сообщила, что на самом деле она работает на Францию. Вся эта история сделала Ладу посмешищем: англичане прозрачно намекали ему, что вербовать такую легкомысленную и недалекую особу, как Мата Хари, было не самым умным его поступком. Возможно, именно с тех пор Ладу невзлюбил Мата Хари настолько, что в итоге последовательно довел ее до смертного приговора.

Была ли Мата Хари «великой шпионкой» на самом деле? Как свидетельствуют никогда не публиковавшиеся материалы архива начальника немецкой разведки Вальтера Николаи, в их числе и его собственноручные записи, все сказанное о Мата Хари как «суперзвезде» шпионажа не более чем блеф.

Голландский исследователь Сэм Ваагенаар, написавший книгу «Убийство Мата Хари» (вышла в 1966 году), не будучи знаком с мнением начальника германской разведки, пришел к такому же выводу: суд над Мата Хари был неправым. Им вторит французский историк Леон Ширман, издавший в 1994 году книгу «Дело Мата Хари. Расследование одной махинации», абсолютно справедливо утверждая, что Мата Хари пала жертвой правосудия. На «знаменитую» шпионку списали многие военные неудачи. Скоропалительный процесс над ней, завершившийся смертным приговором, по мнению исследователей, следует давно пересмотреть.

Англичанка Джулия Уилрайт, основательно изучив практически все, что можно было найти о Мата Хари, в книге «Роковая любовница», появившейся в 1994 году, ставит такой же диагноз: «Когда материалы по делу Мата Хари из французских архивов были наконец рассекречены, оказалось, что доказательства вины Мата Хари притянуты за уши…» Немецкий журнал «Шпигель-специаль» в номере, целиком посвященном шпионажу (1996), со ссылкой на британского эксперта секретных служб публикует аналогичную мысль: «Итог свидетельствует, что Мата Хари была расстреляна не потому, что была опасной шпионкой, а потому, что это было в военных и политических интересах».

И все же легенда о Мата Хари жива.

Один из российских специальных журналов, опубликовавший большое эссе о Мата Хари, напечатал следующие строки: «Жизнь Мата Хари стала легендой, и сегодня уже никто не может сказать, что в ней правда, а что — вымысел. Чтобы выяснить это, потребовалось бы объединить усилия специалистов разведок нескольких стран, исследования в разных архивах. Но естественно, этого никто сегодня делать не станет: не стоит тревожить покой призраков, что было — то прошло. Тем более что так и остается неясным, была ли она выдающейся шпионкой или просто дорогостоящей куртизанкой, очаровательной бабочкой, сгоревшей в огне чужих страстей. Ее называли королевой шпионажа, но кем она была на самом деле, не знает никто».

Только более чем полвека спустя после допросов полковника Николаи советскими чекистами стало возможным привести его слова о Мата Хари, которыми он обмолвился в кабинете следователя: «Кроме того, германской разведке предложила свои услуги любовница французского военного министра. Я был против нее, но мне предложили использовать ее как агента во Франции. Она была французами разоблачена и расстреляна».

Следователи, как видно из протокола допроса, пропустили мимо ушей и это признание, поскольку советских контрразведчиков расстрелянная французами знаменитая танцовщица не интересовала. Лишь капитан Зееман обратил внимание на то, что в архиве Николаи есть «материалы об известных немецких шпионках Мата Хари и „фрейлейн доктор“».

Заглянем в эти материалы.

В конце июня 1926 года к жившему в это время в Берлине Николаи обратился немецкий посланник в Риге доктор Керстер. В годы Первой мировой войны он был военным корреспондентом, а позднее министром. В своем письме он просил Николаи «предоставить ему сведения о голландско-яванской танцовщице Мата Хари, которая была очень хорошо известна в столицах Европы перед войной». Он сообщал, что видел странный дневник о ее супружестве и искусстве, где утверждалось, что она во время войны пребывала то в Париже, то в Испании, то в Голландии, то в Берлине, то в Брюсселе, пока наконец не была поймана французами и расстреляна за шпионаж в пользу Германии. Доктор Керстер спрашивал, что здесь правда: «Насколько я могу судить по обширной французской литературе, там не фигурируют немецкие данные. Вы должны бы, многоуважаемый господин полковник, что-нибудь знать об этом. Я хочу о ней написать, взяв за основу французские материалы. Однако, естественно, я не смогу этого сделать до тех пор, пока не узнаю, являются ли предъявленные ей обвинения, которые имеются в подробно опубликованном протоколе французской судебной палаты, целиком и полностью достоверными».

Ответ Николаи доктору Керстеру: «Естественно, я знаю судьбу расстрелянной французами из-за подозрения в шпионаже танцовщицы Мата Хари. То, что написали об этом французы, по большей части фантазии, они служат целям пропаганды. Мата Хари не была никогда во время войны в Брюсселе или Берлине. Документов об этом не существует. Однако я не могу вам дать справку о том, виновна она или нет, как и о том, что является правдой, а что вымыслом в рассказах французов. Я связан словом не предоставлять никаких сведений по подобным вопросам, иначе как только на служебные запросы. Надеюсь, вы не посчитаете мой отказ личной неприязнью к вам».

Другое письмо было послано Вальтеру Николаи 21 мая 1927 года подполковником в отставке Вольфгангом Ферстером, в ту пору старшим архивистом, а впоследствии президентом Государственного архива. Знакомый Ферстеру американский журналист Георг Сильвестр Фирек попросил его помощи в написании нескольких рассказов от имени «удалых» немецких шпионов Первой мировой войны. Особенно его интересовал «случай» Мата Хари. Кто ее знал? Ферстер просил Николаи назвать конкретных людей и помочь с ними связаться, указывая на то, что американец «готов заплатить зa это, по немецким понятиям, значительный гонорар».

Ответ Николаи от 19 июня 1927 года не оставил и Ферстеру никаких надежд: «Это запрещено, чтобы я вас представил людям, которые в тайной службе разведки занимали руководящие посты, с тем чтобы они что-то рассказали господину Фиреку по желаемой теме. Я думаю, что никто из тех, кто активно действовал в немецкой разведслужбе, не мог бы быть в данном случае представлен. Если распространяемые враждебной стороной рассказы правда, то, как поступить, вы решите сами. Просьба господина Фирека невыполнима даже при большом размере гонорара. Разведывательная служба к тому же меньше всего создана для шпионажа и побуждения к национальной измене. Ее цели абсолютно другие. Приключения военных шпионов — это что-то ничтожно малое. Разъяснить это, конечно, в немецких интересах. Но я сомневаюсь, представляет ли пресса Херста для этого подходящую почву».

Дальнейшей переписки о Мата Хари в архиве нет, похоже, этим все и закончилось. Но тема имела продолжение. Полковник Николаи попросил офицера разведки лейтенанта Элизабет Шрагмюллер, которая готовила голландскую танцовщицу к заброске во Францию, восстановить по памяти отчет, составленный ею в годы войны о Мата Хари. И этот отчет Николаи получил в 1929 году.

Записи Элизабет Шрагмюллер полковник Николаи сопроводил небольшим предисловием: «Так как теперь вновь появляются всевозможные фантастические слухи о Мата Хари, то я попросил фрейлейн доктор Шрагмюллер восстановить для меня с необходимыми добавлениями отчет, который она давала мне в 1916 году после совместного пребывания с Мата Хари. Этот ее отчет дает надежную и, пожалуй, единственно верную картину роли этой авантюристки».

Свои записи бывший лейтенант разведки назвала просто: «Мата Хари, родилась 7 августа 1876 г., умерла 15 октября 1917 г.» Начинается отчет с раздела «Предыстория», написанного со слов самой Мата Хари. Именно тогда будущая «знаменитость» мирового шпионажа рассказала о себе правду своей наставнице и обитательнице конспиративной квартиры во Франкфуртена-Майне: «Н21, танцовщица Мата Хари, в девичестве Маргарете Целле, гражданка Голландии. Потеряла мать в 14 или 15 лет. Ее отец, уважаемый и состоятельный купец, отдал ее на воспитание в монастырь. Очень скоро после того, как она покинула монастырь, она влюбилась в голландского капитана шотландского происхождения по имени Маклеод и вскоре вышла за него замуж. Первое счастливое и короткое время в браке она провела в Амстердаме. Однако очень скоро муж отверг ее, запил, загулял с проститутками, стал картежником и наделал много долгов. Командир полка потребовал его перевода в колониальную службу, и супружеская пара попала на остров Яву. Здесь капитан продолжал распутную жизнь и жестоко обращался со своей женой. Мата Хари почувствовала себя смертельно несчастной. К тому же в это время умирает ее сын, родившийся еще в Амстердаме, причем умирает при загадочных обстоятельствах. Она подозревает, что его отравила прислуживавшая семье индианка. Мата Хари не передает дело в суд, а сама вершит правосудие и убивает девушку из пистолета. Все это подняло большой шум, и супругов переводят в другой, еще меньший, гарнизон. Дело против Мата Хари прекращают».

Сына Мата Хари действительно потеряла, что подтверждают и ее биографы, хотя чаще убийцей называют туземного солдата, который так отомстил капитану Маклеоду за любовную связь со своей невестой, которая работала служанкой в его доме. А Мата Хари, узнав об этом, удушила этого солдата якобы собственными руками. Теперь известно, как было представлено дело немецкой разведке.

Шрагмюллер далее пишет: «В новом гарнизоне супружеские сцены приобретают еще более жестокий характер, приводят к побоям и, наконец, к угрозам со стороны мужа, что он убьет жену из револьвера. Это не остается тайной в таком маленьком местечке и, естественно, доходит до начальства, которое добивается перевода Маклеода в запасные части. После возвращения в Голландию в начале 1900 (?) года отношения между супругами не улучшаются, и наконец происходит развод. Второй, рожденный на Яве, ребенок, дочь, остается у матери по суду.

Мата Хари живет у родственников в Голландии до тех пор, пока ее не выбрасывают на улицу после того, как ее муж стал публично травить ее в газетных статьях. Отец вновь берет ее к себе, и она решает стать исполнительницей стриптиза. В 1903 или 1904 году она впервые выступает перед публикой в Париже. Один успех следует за другим. Она получает прекрасный ангажемент, предпринимает гастрольные поездки по крупным городам Европы».

Пишущие о Мата Хари утверждают, что дочь осталась по суду у отца. Для описания жизни «великой шпионки» это не имеет особого значения. Но для немецкой разведки это важно — еще один подставной адрес в Амстердаме. Если Мата Хари могла написать дочери напрямую, а не через бывшего мужа, как это изображают, значит, наверняка могла и видеться с нею. Похоже, биографы сильно сгустили краски, лишая мать дочери.

Последующие записи Шрагмюллер о Мата Хари более любопытны. Они вносят существенные поправки в ту часть жизни «первой звезды» шпионажа, которая чаще всего окутана романтикой. Мата Хари, мол, пресытилась прежними удовольствиями и искала новых острых ощущений, ее натура жаждала подвигов. В короткой главке «Поступление на службу в разведку» Шрагмюллер приглушает розовые тона. Только желание поправить свои финансовые дела привело знаменитую танцовщицу к немцам. Причем не они ее завербовали, как это утверждается и как это представила она сама французской контрразведке, а она предложила свои услуги.

Из отчета Элизабет Шрагмюллер:

«Когда началась война, Мата Хари находилась в Берлине, но вскоре возвратилась в Голландию, а оттуда переехала в Париж, чтобы проведать свою квартиру. В Париже у нее возникают значительные долги. С тем чтобы погасить их, она решает предоставить свои шпионские услуги в пользу Германии. С этой целью она является в одно учреждение в Голландии (консульство в Амстердаме или Роттердаме). По его заданию она дважды или трижды ездит в Париж. Во второй половине марта 1916 года (примерно 20 марта) происходит беседа между шефом немецкой разведки и Мата Хари в Кёльне. Он поручает капитану Репелю и доктору Шрагмюллер провести дополнительную проверку на ее пригодность для службы в разведке, обратив внимание на ее возможности устанавливать связи, вступать в личные отношения, умение вести себя в обществе. Ее проверяют и в том, как она разбирается в военно-политической обстановке и т. д., на умение составлять донесения. Она проходит необходимое обучение и приобретает навыки в проведении различных расчетов».

Мата Хари в немецкой разведке проходит инструктаж во Франкфурте-на-Майне, где ее представили капитану Репелю и лейтенанту Шрагмюллер под псевдонимами «Лепер» и «фрейлейн доктор Антверпен». Мата Хари, по наблюдениям этих лиц, проявила исключительные способности в понимании военной и политической обстановки, в быстром усвоении начальных военных сведений, а также технических сторон службы разведки. При этом ей очень пригодились знания, которые она получила, находясь со своим мужем в Индии, во время маневров, зимних работ и т. д. Обнадеживают и многочисленные связи голландской танцовщицы с французскими дипломатами и высокопоставленными военными. Более всего оценены ее любовные отношения с бывшим военным министром Франции, а ныне командующим 5-й армией генералом Мессими. Генерал Мессими после войны отрицал, что Мата Хари бывала в его постели, хотя и признавал, что она пыталась соблазнить его. Мессими так и умер, не узнав, что немецкая разведка прежде всего на него и делала ставку.

Однако ясно и другое. Никаких военных тайн генерал Мессими своей возлюбленной и немецкой шпионке Мата Хари не выдавал, и она, что самое поразительное, никогда не пыталась выпытать их. Как свидетельствуют факты, став германским агентом, Мата Хари военными секретами французов интересовалась меньше всего. Это поставило в тупик даже начальника французской контрразведки капитана Ладу, который, подозревая Мата Хари в работе на германскую разведку, неоднократно пытался поймать ее, но каждый раз поражался тому, что «немецкая шпионка» не только не отправляет противнику никаких «секретных» сообщений, обладательницей которых она могла бы стать без труда, но даже не обращает никакого внимания на «секреты», которые он ей «подсовывал».

Проживая с Мата Хари на конспиративной квартире, лейтенант Элизабет Шрагмюллер отмечает: «Поведение Мата Хари в отеле, за обедом, в театре соответствует манерам гранд-дамы, хотя ее эксцентричная личность и изысканная элегантность привлекают к ней всеобщее внимание. Она с трудом переносит ограничения на свободу передвижения, которые на нее накладывает ее новая роль. И все же не удается удержать ее в определенных рамках. Однажды ночью она не выдерживает и возобновляет свои прежние отношения со старшим кельнером во „Франкфуртском Дворе“ по имени Ремер (первые две ночи Н21 жила одна во „Франкфуртском Дворе“, но после этого случая Репель и я посчитали правильным снять в том же отеле для нее другую квартиру).

Еще один инцидент, который стал известен персоналу гостиницы, произошел из-за того, что управляющий отеля признал в Н21 ту самую танцовщицу, что в 1914 году покинула отель, не оплатив счета, а оставив взамен свой багаж. Это дело было улажено оплатой ее прежних долгов».

Шрагмюллер предполагает, что старший кельнер Ремер мог что-то передать о Мата Хари вражеской контрразведке, но «это так никогда и не было доказано». Единственное сомнение относительно применения Мата Хари состояло в том, что ее многократные поездки из Голландии во Францию и обратно могли вызвать у французов подозрение. Однако, как подчеркивает Шрагмюллер, «мотивы ее нового пребывания во Франции были настолько обоснованны, что можно было рассчитывать на успех. Мата Хари исключительно подходит как агент для выполнения заданий службы разведки, что было изучено самым добросовестным образом. Если, несмотря на это, возлагавшиеся на нее ожидания могли и не осуществиться, то это, скорее всего, зависело от случайных факторов, которые невозможно предугадать: например, расшифровка „чернил Н“ или предательство в Министерстве иностранных дел».

И Шрагмюллер заключает: «Н21 была оснащена самыми лучшими средствами тайнописи, „чернилами Н“, которые она брала с собой в виде пропитанных кусков белья и предметов туалета. Она получила четыре подставных адреса, среди них и адрес ее дочери в Амстердаме. По этим адресам должны были проходить письма, предназначенные для филиала службы разведки в Антверпене, но через немецкого консула в Амстердаме.

Денежные отправления поступали к Н21 также через консульство. Врученный ей командировочный аванс составлял 30 000 рейхсмарок, а позднее она получила еще 20 000 рейхсмарок».

Попав в руки французской контрразведки, Мата Хари заявила, что платили ей за постельные услуги, а не за разведывательные. Она стояла на своем и на суде, уверяя, что деньги получала как любовница немецких офицеров разведки.

Вальтер Николаи мог ею гордиться — она держала язык за зубами, хотя, по сути, она ничего не сделала для немецкой разведки. Ее флирт с нею — иначе не назовешь — обошелся в 50 000 марок или чуть больше, не так уж дорого за попытку что-нибудь выведать у генерала Мессими, в свое время Мата Хари больше платили только за одну ночь. Во всяком случае, она не выдала никого из немецких наставников, что готовили ее во Франкфурте и Кёльне.

Наиболее короткий раздел в отчете Шрагмюллер отражает деятельность, а точнее, бездеятельность Мата Хари в немецкой службе разведки: «Парочка писем с незначительными сведениями поступила через цензуру с незашифрованным текстом. Уже поздней осенью она сообщила о намерении возвратиться и попросила денег. Вместо обещанного ею еще одного письма последовала короткая радиограмма военного атташе в Мадриде (майор Калле) о том, что Н21 находится там, требует более крупную сумму денег и составляет сообщение. Это сообщение поступило, но особого значения не имело, однако извещало о последующем более важном отчете. В письме, правда, была такая фраза: „Передать фрейлейн доктор Антверпен о том, что ее агент Маес, бельгиец, работает на Францию“. (Это действительно было так. Маес, его номер АФ 80, стал двойным агентом.) Эта телеграмма была перехвачена французами и дешифрована. Кроме того, Н21 имела неосторожность средь бела дня отыскивать военного атташе, что, безусловно, не осталось незамеченным агентами французской контрразведки, и они, естественно, информировали об этом».

Сообщение о «двойном агенте Маесе», судя по отчету, было самым ценным из того, что получила немецкая разведка от Мата Хари.

Шрагмюллер заканчивает свои записи разделом «Арест» очень прозаично: «Из Мадрида Н21 сначала поехала в Париж. Оттуда она хотела попасть через Англию в Амстердам. Французский консул дал ей совет не ехать через Англию, а возвратиться через Испанию. И она снова поехала в Мадрид или только до Барселоны. Ее все предупреждали не возвращаться, а ожидать окончания войны в Испании. Но она не послушала и получила необходимую визу на голландский пароход, который из Виго отплыл в Роттердам. И вот с этого парохода она была снята и препровождена в тюрьму предварительного следствия в Сен-Лазаре. Процесс длился более полугода. 15 октября 1917 года ее расстреляли в Венсенне».

И последнее в изложении Шрагмюллер о Мата Хари:

«Ее влиятельные друзья привели в действие все рычаги, чтобы представить ее невиновной. Однако отдельные фрагменты ее писем, содержавших доказательства ее вины, заставили их замолчать. Опасаясь демонстраций против исполнения приговора и возможных попыток ее освобождения силой, Мата Хари препроводили в Венсенн под усиленным конвоем. Н21 перенесла смертный приговор, по утверждениям газет, спокойно. После распространились слухи о мнимом исполнении приговора, а Мата Хари якобы осталась жива. На самом деле ее труп, как обычно, попал в анатомическое отделение. Позднее, после войны, на аукционе были проданы ее шубы и предметы личного туалета, эти шубы пошли по очень высоким ценам».

Итак, история «величайшей шпионки всех времен и народов» завершается. Вердикт по делу Мата Хари выносит глава разведывательной службы германского генерального штаба полковник Вальтер Николаи. В дневниковой записи от 6 марта 1916 года, где Мата Хари фигурирует под псевдонимом Красотка, он посвятил ей такие слова: «Мою Красотку я на какое-то время упустил из виду, впрочем, у нее такое широкое сердце, что сейчас она совершает поездку с новым солидным обожателем».

Пояснение к этой записи, сделанное спустя четверть века, когда Николаи работал в Государственном институте истории новой Германии над своими воспоминаниями, гласит: «Та Красотка была Мата Хари, жена голландского офицера в Индии. Как первая танцовщица стриптиза получила международное признание, благодаря своей красоте играла заметную роль в Париже и очень быстро стала любовницей французского военного министра Мессими. Париж лежал у ее ног. Когда этой роли с началом войны пришел конец и у нее остался лишь несколько староватый военный министр, ее любовь к французской среде обернулась своей противоположностью. Она восприняла отдаление от нее круга почитателей в их национальном воодушевлении как личное оскорбление и, чтобы подняться на новую высокую ступень, обратила свой взор на Германию. Мата Хари пришла к мысли, что ее остававшаяся связь с военным министром может быть по достоинству оценена немецкой службой разведки, и поверила в свое фантастическое дарование, которое позволит ей еще раз сыграть по-крупному. Свои шпионские услуги она предложила немецкому генеральному консулу во Франции. Мне это предложение поступило через Министерство иностранных дел, и, как это бывает в романах, мои сотрудники посчитали, что в их руки приплыла „золотая рыбка“.

Я был другого мнения. Я считал, что использовать женщин в тайной службе разведки можно только в исключительных случаях, и оставлял за собой право разрешать их применение. Женщины оказывали услуги только в особых обстоятельствах, прежде всего как посредники. Они могли в своем доме организовать политический салон и предоставить его в распоряжение службы разведки. Ее представители получали важную информацию, когда там бывали послы и посланники, поскольку эти послы, по-рыцарски относясь к женщинам, обращались с ними тем лучше, чем они выше стояли в обществе. А для непосредственного выяснения политических, экономических и военных вопросов женщины мало подходят из-за отсутствия у большинства из них необходимого образования.

В этом свете я смотрел и на Мата Хари. Тем более что все, что до сих пор определяло ее жизнь, было связано с любовью, причем худшего пошиба, а также с ложью и обманом, с наслаждениями, а не самопожертвованием. Я сразу отклонил предложение об установлении связи между Мата Хари и военной разведкой. Но Мата Хари не ослабляла усилий. И мои подчиненные, ведущие сотрудники тайной службы разведки, что меня удивляло, не понимали меня.

Совместно с теми, к кому обратилась Мата Хари, они буквально штурмовали меня, убеждая, что нельзя упускать такой „крупный шанс“. Для того чтобы настроить меня соответствующе и изменить мое решение, они попросили меня составить о ней личное впечатление».

Встреча состоялась 20 марта 1916 года в отеле при соборе в Кёльне.

«Внешнее впечатление оставляло желать лучшего. Она жила на наши деньги вместе со своей камеристкой, занимая ряд комнат. Когда я появился в оговоренное время, ее камеристка заявила, что „мадам еще принимает ванну, просит ее извинить и дать еще некоторое время“. Я передал, что я за это время пообедаю и ровно в 8 часов вечера желаю ее видеть. Камеристка дала мне понять, что ее госпожа не терпит грубого тона. И вот, когда я снова появился в 8 часов вечера, Мата Хари приняла меня в туалете, который явно демонстрировал ее желание „завоевать“ меня, как и тех, кто ей прежде давал деньги. Подробности нашего совместного пребывания я здесь не хочу описывать. Могу только сказать, что за час, который мы пробыли вместе, она проявила все свое искусство большой кокотки, достойной сожаления. Человеком она оказалась не совсем сдержанным, необразованным и глупым. Она не знала, кто я, но наверняка предполагала, что эта беседа должна иметь для нее решающее значение в осуществлении ее планов. Она была разочарована тем, что ей не удалось соблазнить меня и что я отверг ее личные и деловые предложения, и наша встреча завершилась тем, что она буквально выманила у меня 100 марок, которые я отдал ей просто из сожаления».

Ожидавшие Николаи сотрудники разведки, среди которых была и лейтенант Шрагмюллер, были разочарованы исходом дела. Несмотря на это, они продолжали «уговаривать» своего шефа. Им «любовница французского военного министра» сильно импонировала, и даже ссылки на то, что военный министр не мог вести со своей любовницей беседы на политические и военные темы — а даже если бы он это и делал, то Мата Хари вряд ли могла понять что-то и сделать полезное сообщение, — не остановили их. Вальтер Николаи вновь и вновь доказывал офицерам разведки, как это следует из его записей, что Мата Хари не представляет «ценности», и, несмотря на весь их опыт работы с агентами, в данном случае они занимают «опасную позицию и не добьются цели». Однако, чтобы «поучить» своих подчиненных, он в конце концов дал свое согласие, но потребовал, чтобы ее самым серьезным образом проверили «в течение четырнадцати дней» и «тщательнейше проинструктировали».

И вот в течение двух недель Элизабет Шрагмюллер находилась с Мата Хари в одной квартире.

В пояснении Николаи говорится: «Я воспринял это дело очень серьезно. Отчеты, которые потом давала мне фрейлейн Шрагмюллер о совместном проживании в одном помещении с этой женщиной, были ошеломляющими. Я заставил ее обо всем этом написать, но не знаю, куда это делось. Несмотря на такой исход, фрейлейн Шрагмюллер оставалась при своем мнении и настаивала передо мной на применении Мата Хари, ссылаясь на то, что она ее самым подробным и самым лучшим образом проинструктировала. Для меня здесь открылась женская слабость.

Эта слабость заключалась в том, что в таком тяжелом деле, как разведка, нельзя полагаться только на сердце и душу, что присуще женщинам, а следует опираться только на холодный разум и расчет».

Запись Николаи о Мата Хари заканчивается так: «Я оказался прав. Мои принципы в работе немецкой службы разведки были недооценены. Единственной пользой в случае Мата Хари было то, что французы с большой помпой все это преподнесли и сенсационно эксплуатировали в кино и романах. В действительности же это была бесполезная жертва человеческой жизни, бесцельная по законам права, беспредметная в части фактического вреда или пользы».

В материалах Николаи есть еще два упоминания о прекрасной куртизанке и неудавшейся шпионке. Одно связано с тогдашним начальником германского Генерального штаба генералом Эрихом Фалькенгайном: «С Фалькенгайном об этих делах у меня состоялся разговор без указания имен.

Когда Мата Хари попала в поле зрения нашей службы разведки, мне передали вместе с отчетом о ней и ее фотографию большого формата. Я показал эту фотографию Фалькенгайну. Возвращая ее, он произнес весьма примечательные слова: „Вы, видимо, хотите разбить сердце старому человеку“».

Другое упоминание, датированное 29 марта 1916 года, вносит ясность в один из моментов биографии незадачливой шпионки: «Раскол в социал-демократической партии потребовал моей поездки в Берлин. При возвращении через Шарлевиль в Кёльн мне наконец-то только сегодня было дано окончательное разрешение на использование Мата Хари. Она получила обозначение „Н21“. Исходя из моего мнения, я имею некоторые опасения в отношении ее, хотя все авторитеты предсказывают успех».

Успеха не было. Но вместе с тем успех был! Мата Хари навсегда осталась волнующей тайной начала ХХ века. Ее имя пережило хозяйку, оно вновь и вновь возникает на обложках книг, афишах блокбастеров и театральных постановок. И сейчас уже не первый сезон в московском «Театре Луны» с успехом идет постановка «Мата Хари. „Глаза дня“». Тайна загадочной танцовщицы продолжает соблазнять зрителя.

В небольшом британском городке на побережье Атлантики 24 июня 2000 года на 93-м году жизни скончалась бывшая сотрудница британских спецслужб Вера Аткинс, легенда разведки и прототип героини, неувядаемой и целомудренной Манипенни, из шпионских романов Яна Флеминга, писателя и бывшего сотрудника английской разведки, и кинокартин о Джеймсе Бонде. Через несколько дней после этого события британский актер Шон Коннери стал рыцарем Британской империи, став для Великобритании и всего мира лучшим исполнителем роли легендарного и любимого всеми агента 007, Джеймса Бонда.

На протяжении всех книг и фильмов об агенте 007, столь обожаемых любителями шпионских боевиков, Джеймсу Бонду помогает секретарь директора британской спецслужбы мисс Манипенни, во многом похожая на Веру Аткинс. Директор же очень похож на полковника Мориса Букмастера, возглавлявшего в годы Второй мировой войны сектор Ф1 (французский) УСО (Управление специальных операций).

Вера Аткинс (Вера Мария Розенберг) родилась в Бухаресте в 1908 году. Долгое время в ее официальной биографии значилось, что она дочь румынского бизнесмена Розенберга и англичанки Аткинс.

Но к столетию со дня рождения выдающейся английской разведчицы вышли в свет две книги, посвященные ее жизни и службе. В Великобритании в конце 2008 года было опубликовано исследование Сары Хелм (Sarah Helm «A life in secrets. Vera Atkins and the missing agents of WW II»), популярной английской журналистки, работающей в газетах «Sunday Times» и «Independent». Эта книга получилась документально-биографической с элементами журналистского расследования. Сарой Хелм были найдены и опрошены почти все живые родственники Веры, по линии как матери, так и отца. Журналистка проводила свои изыскания во всех местах Румынии и Франции, где родилась, воспитывалась и начала свою работу разведчицы Вера Аткинс. На территории бывшей Буковины (сейчас — Украина) Сара Хелм побывала в особняке Герша Эткинда (Генри Аткинса), отца Веры. Журналистка не только работала с документами родственников разведчицы, но и получила доступ к ее личному архиву. Сара Хелм познакомилась с Верой Аткинс лично и проинтервьюировала ее, попросив разрешения опубликовать итоги их беседы и найденные ею факты. К сожалению, интервью получилось скупым, но данные, собранные по документам и беседам с родственниками разведчицы, были обширны. Именно на этих материалах и базируется книга журналистки. В беседе Вера Аткинс попросила Сару Хелм не публиковать книгу до ее ухода из жизни. Эта просьба была выполнена журналисткой, и только в 2008 году к столетию Веры Аткинс вышла книга, ставшая первой полной биографией разведчицы.

А в 2009 году вышла еще одно исследование, но уже в Канаде (William Stevenson «The life of Vera Atkins. The greatest female secret agent of WW II»). Автор этой книги канадский журналист Вильям Стивенсон, известный также как писатель-документалист, публикующий документальные биографии знаменитых военных деятелей.

Вильям Стивенсон познакомился с Верой Аткинс, еще будучи скаутом. Это знакомство состоялось в Париже в далеком 1940 году. Разведчица знала, что Вильям Стивенсон является автором двух книг о своем тезке Вильяме Стефенсоне, человеке, который привел Веру в разведку: «A Man Called Intrepid» о его разведывательной деятельности до Второй мировой войны и «Intrepid's Last Case» о послевоенной деятельности. Но уважала она писателя не только за это — Стивенсон, до того как стать журналистом и писателем, много лет был военно-морским летчиком и знал про тяготы службы не понаслышке.

Вильям Стивенсон много лет переписывался с Верой Аткинс, но встретиться во второй раз с 1940 года они смогли лишь за несколько лет до ее смерти. В письмах стареющая разведчица, давно вышедшая в отставку, рассказывала своему эпистолярному другу много интересных фактов о своей работе в УСО. При личной встречи Вера попросила Вильяма не публиковать о ней и ее работе ничего до ее смерти. Так же, как и Сара Хелм, Стивенсон выполнил обещание.

Вера Аткинс, как и большинство сотрудников спецслужб, не писала дневников и не оставила письменных воспоминаний. Поэтому до выхода книг Сары Хелм и Вильяма Стивенсона широкой публике ничего не было известно о ее службе в годы Второй мировой войны.

После войны профессором М. Футом была предпринята попытка написать исследование по истории ССО, из засекреченных документов он узнал о подлинной роли Веры Аткинс, но попытка поговорить с ней об этом закончилась провалом. Только после первого издания своей монографии[22] и нескольких публикаций мемуаров бывших агентов Ф1, М. Фут добился встречи с разведчицей. К тому времени Вера Аткинс давно была на пенсии, наслаждалась заслуженным отдыхом в своем доме на океанском побережье Британии, но в душе продолжала быть разведчицей с холодным умом, логикой военного и сердцем патриота. На вопросы профессора о сопротивлении и его организаторах, с которыми Аткинс работала непосредственно, она ответила, что «действительность всегда была такой сложной, что никому из авторов не дано это отразить». Таким образом, М. Футу не удалось получить никаких комментариев к найденным им секретным документам, в которых частично отражалась работа Веры Аткинс.

Вернемся к истории жизни знаменитой разведчицы. Дед Вериной матери родился в 1766 году в городе Гомеле в нынешней Белоруссии. Его имя было Иегуда Эткинд (Эткин). Герш Цви Эткинд, его сын, отец Вериной матери, в последней четверти ХIХ века с женой эмигрировали в Англию, а оттуда направились в Кейптаун в Южной Африке, в то время британскую колонию. Но семье Эткинда пришлось вернуться в Англию, так как в еврейской общине Кейптауна, большинство которой составляли немецкие евреи, их не приняли как выходцев из России. Дед Веры решает порвать с русскими корнями и меняет имя. Он теперь Генри Аткинс (фамилия жены). Это дает ему возможность войти в английское общество. Он приобретает необходимые манеры и лоск, овладевает классическим английским языком, фактически становится истинным английским джентльменом. У Генри Аткинса завязывается крепкая дружба с Сесилем Родсом, впоследствии основателем крупнейшей в мире бриллиантовой империи. В Лондоне на свет появляется его дочь Хильда — мать Веры.

Генри Аткинс, твердо встав на ноги и распрощавшись со своими российскими корнями, снова, уже с прибавлением в семействе, отправляется в Кейптаун. Преуспевающий делец в алмазном бизнесе, Генри Аткинс сидел уже на самом почетном месте в кейптаунской синагоге и предпочитал даже не вспоминать, как когда-то его сюда не пускали и на порог. Здесь же, в Кейптауне, нашелся и жених для единственной дочери Генри Аткинса Хильды. Макс Розенберг — молодой бизнесмен из старинной германской купеческой семьи еврейского происхождения — приехал в Южную Африку незадолго до Англо-бурской войны. Он быстро преуспел в строительном бизнесе, стал состоятельным человеком и смог позволить себе жениться на единственной дочери одного из самых богатых и влиятельных людей Кейптауна Генри Аткинса. К сожалению, Англо-бурская война разорила молодого Розенберга, но Генри Аткинс не бросил своего зятя, помог ему открыть новое дело. Макс Розенберг вместе с женой отправились в Румынию, где новый бизнес стал приносить свои плоды. В то время лесоторговля в Европе процветала. Именно в Румынии у Розенбергов в 1908 году родилась дочь Вера. Копию ее свидетельства о рождении можно увидеть в книге Сары Хелм. Вера родилась в Галаце, а не в Бухаресте, как уверяют все более ранние источники.

Став видным бизнесменом, Макс Розенберг решил покончить с лесоторговлей и переквалифицироваться в помещики. Для этого он купил большой участок земли в Буковине, территории до Первой мировой войны принадлежавшей Австро-Венгрии, а после отошедшей Румынии.

Несмотря на большое поместье в Буковине, семья Розенбергов большую часть года жила в Бухаресте. Своей единственной дочери Вере и сыновьям Розенберги дали блестящее образование (помимо общеобразовательных предметов все владели несколькими иностранными языками и играли на музыкальных инструментах). Вера получала образование в Лозанне и завершила в Сорбонне в Париже. Семья Розенбергов вращалась в самом высокопоставленном обществе румынской столицы. Вера пользовалась большим успехом — молодая, красивая, элегантная, знающая основные европейские языки, она очаровывала молодых людей из высшего света. Известный немецкий дипломат граф фон Шулленбург также был одним из ее поклонников, а Вильям Стивенсон в своей книге даже намекает, что они были любовниками. Кстати граф Вернер фон Шулленбург, будучи послом фашисткой Германии в СССР (1934–1941), продолжал переписываться с Верой вплоть до начала Второй мировой войны. Граф фон Шулленбург впоследствии помогал Вере в сборе необходимой политической информации. Он, как и Вера, не разделял фашисткой идеологии и в итоге был арестован за участие в заговоре против Гитлера и казнен в Берлине 10 ноября 1944 года.

К сожалению, помещика из Макса Розенберга не получилось. Он постепенно разорился, заболел и умер в Вене в 1933 году. По здравом размышлении Хильда Розенберг вместе с детьми вернулась в Лондон.

Бедность семье не грозила. У Хильды был свой собственный небольшой капитал, да и отец, Генри Аткинс, помогал из Южной Африки. На семейном совете Розенбергов во главе с Хильдой было решено, что если они вернулись в Англию, то следует и поменять фамилию, стать Аткинсами, взяв фамилию деда.

Реальные проблемы возвращение принесло только Вере, так как она в отличие от ее братьев родилась не в Англии, а в Румынии. Они как были, так и оставались подданными английской короны, а ей необходимо было вначале получить вид на жительство, а потом гражданство. Для этого Вере пришлось стоять многие дни в длиннейших очередях среди представителей других стран, добивающихся документов для легального пребывания в стране, а затем и гражданства.

С канадским бизнесменом Вильямом Стефенсоном Вера Аткинс познакомилась еще в Бухаресте, пленив его красотой, шармом, эрудицией и сугубо антифашистским образом мыслей. Именно Вильям Стефенсон, когда ей было 23 года, привел Веру в разведку.

В 1914 году сразу после окончания школы Вильям Стефенсон ушел добровольцем на фронт в составе британской армии. Отслужив некоторое время в инженерных войсках, он отправился учиться и стал военным летчиком. На фронте его самолет был сбит, и Стефенсон оказался в немецком плену. Из плена ему удалось сбежать лишь к концу войны. После войны он стал бизнесменом и женился на американке. Интересы бизнеса часто приводили его в Восточную Европу, где в Бухаресте он и познакомился с Верой Аткинс, отметив незаурядный ум, талант к языкам, четкое логическое мышление и уникальную проницательность девушки. Вильям Стефенсон принял решение приобщить ее к разведывательной деятельности. В книгах о Стефенсоне[23] особо отмечалось, что это решение было продиктовано в первую очередь ненавистью Веры к фашистской идеологии, а уж во вторую — ее талантами, столь необходимыми в разведке.

Большая часть материалов УСО по Второй мировой войне еще не рассекречена, поэтому о том, чем занималась Вера Аткинс с начала 30-х годов до 1 сентября 1939 года, когда Германия вторглась в Польшу, достоверно не известно. Единственное, что можно точно сказать, это то, что она работала под началом Вильяма Стефенсона и посещала разные страны Европы, собирая материалы о фашистских и национал-социалистических движениях. Вместе со своим шефом Вера Аткинс составляла аналитические обзоры и заключения, которые впоследствии рассылались ведущим политическим деятелям Англии и США. В Англии эти документы получал Уинстон Черчилль, на первых порах не обращавший особого внимания на опасность германского национал-социализма.

Из книг о работе Вильяма Стефенсона мы узнаем, что Вера Аткинс в своих европейских поездках знакомилась или продолжала общение с рядом лиц, которые снабжали ее необходимыми сведениями о военных приготовлениях Германии и Италии. Среди них были дипломаты, политические деятели, бизнесмены, интеллектуалы, которые с опаской и даже ненавистью относились к фашизму и национал-социализму.

В Польше Вера побывала трижды с начала 1939 года и до сентября. Именно в этот период они вместе с британским разведчиком, впоследствии генерал-майором Колином Габбинсом ценой неимоверных усилий переправили в Британию польских специалистов по взлому немецких секретных военных кодов и копию немецкой кодировочной машины «Энигма». Позднее это сыграет огромную роль в победе над фашистской Германией.

Вильям Стефенсон и Вера Аткинс в 30-х годах ХХ века стали организаторами тесной координации деятельности разведывательных служб Англии и США. Работа была сложной особенно потому, что Америка до 1941 года формально соблюдала нейтралитет. После войны Вильям Стефенсон станет первым иностранцем, удостоенным высшей награды США — Медали Конгресса — именно за успехи в разведке.

До первого сентября 1939 года британский политический истеблишмент, члены парламента и сам Уинстон Черчилль полагали, что с Гитлером еще можно будет договориться.

В своих обзорах Вера Аткинс еще до сентября 1939 года предупреждала, что Англию и Францию разделяет только пролив и необходимо уже сейчас предпринимать шаги для обороны страны. Но ее усилия были тщетны до момента захвата Франции гитлеровскими войсками и разгрома британского экспедиционного корпуса в Европе. В 1940 году к власти в Англии пришел Уинстон Черчилль, и англичане ринулись предпринимать решительные меры по обороне, а новый премьер-министр страны стал создавать разведывательную службу, которая подчинялась только ему.

Управление специальных операций (УСО) было создано буквально за несколько месяцев, оно было учреждено приказом кабинета министров Великобритании и сформировано министром экономической войны Хью Дальтоном 22 июля 1940 г., руководителем французского сектора (Ф1) был назначен полковник Морис Букмастер, а фактически главой была Вера Аткинс, как опытный и бывалый профессионал. Сектор Ф1 занимался разведывательно-диверсионной деятельностью на территории Франции, Бельгии и Голландии.

Предполагалось, что в действия УСО входило проведение агентурно-боевых мероприятий на территории оккупированной Европы, а позднее — и оккупированной Юго-Восточной Азии. Агенты Управления присутствовали во всех странах, которые были оккупированы или атакованы фашистской Германией, кроме тех, с которым были достигнуты соглашения, т. е. США, а впоследствии и СССР. Отдельные операции по связи, а также подготовке и переброске агентуры велись через нейтральные государства.

Уинстон Черчилль поставил перед УСО тяжелую задачу — зажечь такой огонь сопротивления в Европе, чтобы земля горела под ногами оккупантов. Естественно, что впоследствии такая эффективная организация распространила свою деятельность и на страны Африки и Дальнего Востока (Китай, Япония и ряд других стран). В 1942–1944 годах в УСО насчитывалось тринадцать тысяч триста человек. В УСО кроме военных и штатских лиц, назначенных в руководство лично премьер-министром Уинстоном Черчиллем, служили исключительно добровольцы. С начала 1941 года в ряды организации начали принимать мужчин и женщин не только из Англии, но и из других стран Британского Содружества и США. Людям, вступающим в УСО, ничего не обещали — ни наград, ни славы, ни званий. Они получали лишь время на раздумья для принятия окончательного решения. Оно нужно было для того, чтобы человек понимал, на какой шаг он идет. Перед вступлением в личной беседе — обычно этим занимался начальник подразделения (в Ф1 это была Вера Аткинс) — предупреждали, что это очень опасная работа и шансов остаться в живых 50/50. Большинство безоговорочно давали свое согласие. После специальной изнурительной подготовки каждый получал задание и отправлялся «в бой». Агентов высаживали на оккупированных территориях с небольших кораблей, подводных лодок, реже десантировали с самолетов (например, во Францию). Сотрудники УСО обосновывались в глубоком тылу врага и организовывали группы сопротивления, которые успешно вели фактически партизанскую войну.

Тайная армия Черчилля, как называли УСО, фактически руководила другими спецслужбами Британии, но не координировала свою деятельность с ними. Членам этой организации завидовали, так как их власть стала практически неограниченной. Кроме того, по распоряжению премьер-министра на службу в УСО принимались все талантливые оперативники и набирались для обучения новые вне зависимости от возраста, пола, национального происхождения и вероисповедания. Это вызывало бурю негодования со стороны военного министерства и старейших спецслужб Англии (МИ–5 и МИ–6), многие ведущие сотрудники которых страдали антисемитскими предрассудками, шовинизмом и расизмом. Несмотря на элитарность УСО в ее рядах было очень непросто служить, особенно таким, как Вера Аткинс, не только женщине, но еще и еврейке по происхождению. Ни ее талант, ни заслуги перед Британией не могли искупить историю ее рождения и пол в глазах отстраненных от власти мужчин-англичан. На протяжении всей ее службы Веру Аткинс пытались дискредитировать множество раз, особо упирая на то, что она румынская еврейка, иностранка из вражеской страны.

На мнения ее «внутренних» врагов не влияло ничто — ни ее достижения, ни таланты, ни ее «необходимость» для страны, ни ее семья, братья и мать, которые были подданными Соединенного Королевства по рождению. К тому же в начале своей службы в УСО Вера Аткинс еще не была официально гражданкой Британии, она только подала документы на гражданство, но ей без видимых причин и объяснений было категорически отказано. А по английским законам она была не вправе служить в разведке, являясь гражданкой другой страны, еще и союзной фашисткой Германии. Вильям Стефенсон отыскал свидетельства того, что отказ был связан с еврейским происхождением Веры, о чем и доложил непосредственному начальнику Аткинс, полковнику Морису Букмастеру, который антисемитов не жаловал. Но Вера Аткинс проработала «неофициально» в УСО до начала 1943 года, когда начальник попросил ее вторично подать просьбу о предоставлении гражданства и одновременно проинформировал Черчилля, что если ей откажут вторично, то он обязан будет уволить одного из лучших сотрудников, что нанесет непоправимый удар деятельности всей английской разведки. Именно в это время начинал разрабатываться план по вторжению в оккупированную гитлеровцами Францию. С помощью премьер-министра вопрос был решен.

Главную свою роль агенты Веры Аткинс сыграли летом 1944 года, когда экспедиционный корпус союзников высадился во Франции, а немцы стали перебрасывать резервы из других районов страны. Агенты УСО совместно с силами французского Сопротивления взрывали мосты и тоннели, пускали под откос немецкие воинские эшелоны, уничтожали линии связи, освобождали арестованных из гестапо, а каждый шаг немцев сразу становился известным союзным войскам.

В послевоенных книгах и документальных фильмах часто звучит утверждение командующего экспедиционными силами генерала Дуайта Эйзенхауэра, впоследствии президента США, о том, что «деятельность сектора Ф1 сократила по меньшей мере на полгода войну в Европе, а ее эффективность была не меньшей, чем пятнадцати пехотных дивизий». К сожалению, ни одна из других спецслужб Британии не могла похвастаться такими успехами. Истинно английские джентльмены, руководители МИ–6 и МИ–5 упорно распространяли факты об огромных потерях в рядах УСО и особенно в секторе Ф1, пытаясь из зависти дискредитировать деятельность спецотдела премьер-министра. Ими активно внедрялась в общество мысль о том, что диверсионная деятельность не в благородных традициях такой демократической страны, как Британия.

Но кроме Дуайта Эйзенхауэра, союзника-генерала, Гитлер, главный враг Англии, не скрывая злобы, говорил о деятельности УСО. В опубликованных после войны застольных речах Гитлера можно отыскать такую фразу: «Я не уверен, кого я должен повесить первым — Черчилля или его человека Букмастера, когда я захвачу Лондон». Это была самая высокая оценка деятельности УСО и ее сектора Ф1, так как именно этого Черчилль и его спецслужба добивались — достать врага «до печенок». И это Гитлер еще не знал, что Ф1 фактически руководит еврейка!

Действительно, смертность в рядах УСО была огромной, соответственно, и в секторе Ф1 тоже. Но шла война, а разведчики — это люди, находящиеся всегда в опасности, особенно если они работают глубоко в тылу врага. За период работы УСО сектор Ф1 отправил на задания 480 агентов, которые были заброшены на территорию Франции, многие из них не единожды. Из этого числа агентов 130 попали в руки врага, из них 117 подвергались ужасным пыткам, а затем были зверски убиты (в том числе 39 женщин, 13 из которых еврейского происхождения). 118 человек пропали без вести. Один оказался предателем.

Вера Аткинс после войны самостоятельно, по словам Вильяма Стивенсона, «прочесала» все лагеря и тюрьмы для военнопленных, где содержались в том числе и пособники фашистов на оккупированных территориях. Массовые перемещения людей во время и после окончания войны исключительно осложнили задачу Аткинс. Она добилась разрешения (это уже было равносильно подвигу!) на посещение лагерей перемещенных лиц и немецких военнопленных, тюрем, где содержались военные преступники из служащих бывших концентрационных лагерей. Она лично присутствовала при допросах бывшего коменданта Освенцима Гесса, с ухмылкой заявлявшего, что только при его командовании лагерем было уничтожено свыше миллиона евреев. Вера Аткинс выполнила свою задачу — она нашла всех, кто предавал ее агентов или участвовал в их гибели. Также она отыскала практически все следы гибели своих людей и большую часть мест захоронений пропавших без вести. Но в первую очередь она нашла одного предателя, который оказался в числе ее агентов. Также ей удалось посадить на скамью подсудимых ряд скрывавшихся немецких военных преступников.

Но вернемся к началу службы Веры Аткинс в рядах УСО. Секции Управления Уинстон Черчилль распорядился разместить в ряде зданий на Бейкер-стрит в Лондоне, на улице, где в конце XIX века жил и вел свои расследования конан-дойлевский Шерлок Холмс. В доме № 62 по этой улице размещался сектор Ф1. Первоначально Вера Аткинс занималась обеспечением безопасности и секретности деятельности сектора, но вскоре она становится главным действующим лицом, фактически руководя всей работой. Полковник Букмастер, руководитель сектора и ее непосредственный начальник, доверял ей полностью.

Одной из самых сложных задач была подборка агентов. Естественно, что на первых порах использовали французов, знающих язык и умеющих ориентироваться во французских реалиях. Это были по большей части профессиональные агенты, разделяющие идеи Французского национального комитета свободной Франции (ФКНО, или иначе «Свободная Франция»), который возглавлял генерал де Голль.

Но вскоре у де Голля возникли предубеждения по отношению к политике англичан, он не хотел, чтобы французы и на территории Франции служили под командованием англичан, и генерал запретил своим подчиненным поступать на службу в УСО. Сектору Ф1 и возглавлявшему его полковнику Букмастеру пришлось пройти через жестокую борьбу с ФКНО. Эти две организации, Ф1 и ФКНО, стали отчаянными конкурентами не только в вербовке агентов, но и в ряде политически принципиальных вопросов. Генерал де Голль потребовал, а затем и получил заверения Черчилля, что все французы будут привлекаться к работе только им. Но на практике, особенно в первый год работы Ф1, многие французы, в основном выходцы из колоний, стали агентами УСО.

Может возникнуть вопрос: почему же генерал де Голль так настаивал на участии французов только в работе ФКНО? Почему французские агенты, выполняющие одно дело с английскими, не могли служить, по мнению генерала, в УСО? Ну, первое, чего опасался де Голль, так это того, что после окончания войны все эти «английские» агенты французского происхождения осядут во Франции и будут работать на англичан. Второе — проведение на территории Франции террористических акций, диверсий и разного рода саботажа могло вызвать не только ответные меры со стороны немецких оккупантов, но и озлобление самих французов против тех, кто ведет борьбу с немцами, в том числе и против ФКНО. С точки зрения де Голля, ни то ни другое не могло пойти на пользу Франции, и на встрече с премьер-министром Черчиллем он заявил, что действия английской спецслужбы УСО «нарушают суверенитет» его страны. По мнению генерала, УСО должны заниматься только разведкой, а остальное — это действия агентов ФКНО, согласованные непосредственно с ним.

В итоге сектор Ф1 оказался в затруднительном положении. В короткий срок было необходимо создать «французов» из тех агентов, которые имелись у УСО в наличии. Решение этой задачи полностью легло на плечи Веры Аткинс. Именно она запустила кропотливый и тяжелый процесс превращения Джона Уайта в Жана Венсана. И это превращение должно было быть полным, таким, чтобы ни один француз, англичанин и уж тем более немец не смог придраться. Борьбой с Сопротивлением занимались немецкая разведка и органы безопасности нацистской Германии, в которых трудились тоже блестящие профессионалы, и Вере Аткинс с ее «французскими» агентами теперь предстояло «переиграть» их. И ей это удалось!

Вера Аткинс, молодая женщина с исключительно развитым интеллектом, аналитическим мышлением, безупречной логикой и фотографической памятью, сумела удачно противостоять опытным врагам. Ее компетентность и знание Франции и французского языка поражало всех. Она продолжала собирать информацию, и последние модные новинки, изменения быта, даже появление новых слов в языке не проходили мимо ее внимания. Собирая любую крупицу сведений о стране, куда Вера направляла своих людей, она не могла допустить ошибки, от нее зависели не только исход операции, но и жизни агентов. Каждый возвратившийся с задания становился объектом продолжительной подробной беседы, в которой для Аткинс было важно все: и люди, и топография, и новые шляпки… Она постоянно проводила сравнительные анализы разных мест Франции, выясняя их отличия в условиях оккупации. От любой мелочи зависела жизнь агента. Тщательная подготовка была основой будущего успеха.

Кроме этого, агенты проходили подготовку по владению холодным и огнестрельным оружием, учились обезвреживать и закладывать взрывчатку и мины.

Ни при каких условиях, никогда Вера не повышала голоса. Внимательно отвечала на вопросы, не стеснялась повторять, если ее собеседник чего-то не понимал. Перед заброской Вера долго беседовала с агентом и для каждого из них доставала из своих запасов вроде бы пустяковые детали: билет в кино, случайно завалявшийся с прошлого месяца; фотографию «семьи»; визитную карточку известного в округе дантиста; старый билет в метро; чек из магазина с датой, предшествующей неделе перед заброской, и т. п. Эти пустяковые детали при обыске могли спасти агенту жизнь. Для всех было большим секретом, откуда она доставала эти вещи… Не исключено, что специальные агенты добывали их для достоверной «экипировки» своих товарищей. В итоге ни один агент не попался на несоответствии при самых тщательных проверках. Этикетки французских портных, французские спички и другой мелкий реквизит, тщательно подобранный Верой, выручали разведчиков. Кроме того, куда бы ни направлялись агенты — в Париж, Лион, Марсель или Льеж, — они должны были знать репертуар театров и кино, иметь измятые корешки билетов, уметь ориентироваться на местности и, безусловно, в совершенстве владеть французским языком с нюансами «области своего рождения». Верины уникальные знания реалий оккупированной Франции по всем вопросам, которых могла коснуться жизнь забрасываемого агента — работа, передвижения, комендантский час, продовольственные нормы, порядок регистрации в полиции и так далее, — делали ее «добрым ангелом» для разведчиков. Это было ее реальное прозвище среди вернувшихся агентов.

А еще — манеры! По стилю поведения зачастую можно определить национальность. Агенты Ф1 должны были «офранцузиться» полностью, особую сложность это вызывало у тех, кто ни разу не был во Франции. Для большинства специнструкторов эта работа была бы невыполнима, но не для Веры Аткинс, которая сама обучала агентов большинству вещей. Например, она обязательно отправлялась с агентом в единственный открытый в то время французский ресторан «Кокиль» в Сохо, предлагавший и во время войны все основные блюда французской кухни. После обеда или ужина Вера устраивала «разбор полетов» — отмечала ошибки в поведении агента за столом, вела с ним беседу на тему еды и т. п. Замечание, что «вы пообедали, как англичанин, ведь француз никогда не оставит в тарелке соуса он обязательно подберет его до капли», получал от нее практически каждый новый агент. Затем следовали объяснения и более подробные — как пить вино, как использовать столовые приборы и т. п.

Каждого агента Вера Аткинс провожала сама до последнего рубежа: не имело значения, как забрасывался разведчик — с самолета или корабля, — последние слова напутствия он слышал от своего куратора — «доброго ангела».

Соратники Веры Аткинс поражались ее трудоспособности, она успевала все — инструктировать агентов, вести документацию, находить и запоминать новые сведения и т. д. Кроме того, что она держала всю информацию обо всех агентах, находящихся на задании, она не забывала об их семьях и близких людях, оставшихся на родине. Неимоверными усилиями Вера добилась разрешения сообщать агентам, заброшенным в тыл врага, об их семьях. Для этого использовалось радио. В конце ежедневных последних известий ВВС следовали якобы обычное сообщение, ничего не значащая для всех слушателей общая информация, но разведчик из нее получал известие с родины о своих близких. Эти передачи вдохновляли и успокаивали агентов, давали им уверенность, что их ждут и что их не забыли. Когда готовилось вторжение во Францию (операция «Нормандия — Неман»), радиопереговоры и тем более радиопередачи были сведены до минимума, но Аткинс все равно умудрялась посылать радиовесточки своим подопечным в тылу врага. Она вставляла информацию для конкретных агентов о жизни и здоровье членов их семей, о стариках родителях, о рождении детей, о том, что брат агента, находящийся в действующей армии, жив и успешно продвигается по службе. При этом родственники ничего не знали о местонахождении своего сына или мужа, дочери или сестры, им было известно лишь то, что он «выполняет задание».

Прощальный вечер перед заброской агента проходил во французской обстановке на специально оборудованной для этого служебной квартире главы французской секции Мориса Букмастера. С одной стороны, это психологически подготавливало агента к новым для него реалиям, с другой — вечер проходил в домашней, дружественной обстановке, настраивающей на успешное выполнение задания и скорое возвращение. Здесь же агент получал и последние наставления от Веры Аткинс.

После победы СССР и сил антифашистской коалиции над нацистской Германией на УСО начались открытые нападки со стороны других английских спецслужб и некоторых политиков, особенно не согласных с действиями премьер-министра. Когда же Уинстон Черчилль проиграл выборы, противникам УСО удалось расформировать эту службу. Тут же активизировались в их рядах антисемиты и шовинисты, давно недовольные тем, что Вера Аткинс фактически возглавляла французский сектор УСО. Посыпались открытые обвинения, что Аткинс снабжала своих агентов дезинформацией и делала все для того, чтобы они попали в руки немцев. Защитников у Веры на тот момент оказалось не много. Ее противники даже выпустили книгу, заказали ее перевод на французский язык для распространения во Франции. В книге расписывались все инсинуации, которые ранее распространялись шепотом. И в какой-то мере дискредитация заслуг Веры Аткинс ее врагам удалась. Французские спецслужбы объявили ее военной преступницей.

После выхода книги в Британском парламенте был инициирован запрос об организации специального расследования деятельности УСО в период войны. Генерал-майор Колин Габбинс, руководитель УСО с 1943 года, выступил в печати с официальным заявлением, полностью отвергая обвинения в адрес Веры Аткинс и спецслужбы в целом. «Великобритания до сих пор в неоплатном долгу перед теми, кто, не задумываясь, отдал свою жизнь во имя победы», — закончил свою речь директор УСО. Колин Габбинс настоял на создании специальной комиссии, которая на основании имеющихся документов, полностью отвергла эти инсинуации. Результаты проверки и документальные доказательства были опубликованы в правительственном издании. Парламент Великобритании принял безоговорочно все свидетельства, представленные комиссией по расследованию действий УСО за все годы существования организации, и вынес официально оправдательный вердикт.

В 1947 году Вера Аткинс демобилизовалась в звании майора армии Соединенного Королевства.

УСО же было официально распущено в 1946 году. Премьер-министр Клемент Эттли, пришедший на смену Уинстону Черчиллю, открыто заявил, что Британия не нуждается более в террористической подрывной организации, к тому же связанной с коммунистами. В парламенте УСО стали называть Британским Коминтерном. Все функции УСО были переданы в СИС (Секретная разведывательная служба — МИ–6). Сотрудники бывшей разведывательной организации по большей части были уволены, а некоторые перешли в МИ–6 и армейскую разведку.

За свою деятельность в период войны Вера Аткинс была удостоена многих наград, но самыми значимыми, наверное, стали несколько. Вера Аткинс — первая женщина в Великобритании, награжденная Крестом Георгия, наградой, которая вручается за исключительные военные заслуги. Президент Франции Миттеран через много лет после окончания войны вручил Вере Аткинс Командорский крест ордена Почетного легиона, а королева Елизавета II возвела ее в дворянское достоинство и наградила орденом Британской империи.

Демобилизовавшись из армии, Вера Аткинс много лет управляла клубом сотрудников спецслужб Великобритании. Она так и не вышла замуж.

Вирджиния Холл была и остается одной из самых ярких, таинственных, окруженных ореолом легенд разведчиц Второй мировой войны. Правда и вымысел о ее жизни и деятельности давным-давно перемешались даже в самых серьезных книгах.

Офицер Управления специальных операций (УСО) Филипп де Вомекур писал, что он служил во Франции с этой «необыкновенной женщиной… с деревянной ногой». Французский писатель Марсель Руби сказал, что она лишилась ноги в результате несчастного случая. Другие говорили, что она потеряла ногу, попав под трамвай. Бывший сотрудник ЦРУ Гарри Махоуни в своей «Энциклопедии шпионажа» подробно описывает миссию УСС (Управление стратегических служб, на его основе после Второй мировой войны было создано ЦРУ), при выполнении которой Вирджиния Холл десантировалась в тыл врага с «деревянной ногой в рюкзачке». Писатель и бывший офицер УСС Элизабет Макинтош писала, что она приземлилась во Франции, сидя в лодке.

Гестапо охотилось на нее, приложив к этому титанические усилия. Нацисты всюду распространяли плакаты с фотороботом женщины с волосами до плеч и широко расставленными глазами. Изображение сопровождалось подписью «Особо опасна». Эти плакаты наводнили всю вишистскую Францию. Приказ гестапо были четок и беспощаден: «Она является наиболее опасной из всех союзных шпионов. Мы должны найти и уничтожить ее». Хорошо вышколенные немецкие офицеры были полны решимости остановить ее, неизвестную женщину, которая участвовала в создании сети Сопротивления, координировала его работу, помогала сбитым летчикам укрыться от преследования, курировала курьерскую службу, получала материалы для подпольной прессы и создавала предназначенные для немцев фальсифицированные документы, при этом успевая избежать агентов гестапо, которые проникли во многие звенья сети Сопротивления.

В июле 1943 года Вирджинию Холл наградили Орденом Британской империи за выдающийся вклад в военную деятельность союзников. Вирджиния отказалась принять медаль из рук короля Великобритании Георга VI, резонно опасаясь, что это нарушит ее конспирацию.

Но прежде чем портреты опасной шпионки Вирджинии Холл появились на стенах домов оккупированной Франции, у нее была и другая жизнь…

Вирджиния Холл родилась в Балтиморе, штат Мэриленд, 6 апреля 1906 года. Она была младшей из детей Эдвина Ли Холла и Барбары Вирджинии Хаммель.

Динди, как звали Вирджинию друзья и родственники, была явно не настроена на карьеру домохозяйки. Она закончила балтиморскую школу Роланд-Парк, в 1924–1926 годах посещала Рэдклифф (женский колледж Гарвардского университета), затем поступила в Барнард (женский колледж Колумбийского университета). Кроме того, Вирджиния училась в аспирантуре Американского университета (Вашингтон, округ Колумбия).

Девушка посещала театральный кружок, издавала университетскую газету, всегда была окружена друзьями, которых покоряла ее уверенность в себе. Авантюрный склад характера Вирджиния унаследовала от отца, который еще девятилетним мальчиком отправился путешествовать, пробравшись «зайцем» на клипер ее деда. В 1909 году родители впервые взяли Вирджинию с собой в Европу, с тех пор она отправлялась в странствия по европейским городам. Любознательная и общительная, Вирджиния продолжила образование в Школе политических наук в Париже и Дипломатической академии Вены, прослушала ряд курсов в университетах Гренобля, Страсбурга и Тулузы. За это время Вирджиния выучила немецкий и французский языки, но у нее все же сохранился легкий американский акцент.

Два раза провалив сложный экзамен для устройства на дипломатическую службу в 1929 и 1930 годах, Вирджиния решила попрактиковаться в европейских консульствах США. Летом 1931 года она в качестве консульского клерка поступила на службу в американское посольство в Варшаве, где и проработала до апреля 1933 года, когда ее перевели в консульство США в Смирне (нынешний Измир, Турция). Вирджиния активно занималась спортом, ходила в походы, отдавала много времени охоте и верховой езде. В Турции на охоте с ней и произошел несчастный случай: 8 декабря 1933 года, когда Вирджиния перелезала через забор, ее ружье случайно выстрелило, искалечив ей левую ногу. Началась гангрена, и ногу пришлось по колено ампутировать. К концу зимы Вирджиния наконец смогла вернуться в Штаты, чтобы продолжить лечение. В родном Балтиморе для Вирджинии изготовили протез, с ним ей пришлось учиться ходить заново. Этому протезу она дала старинное мужское имя Катберт.

В сентябре 1934 года Вирджиния решила, что может вернуться к работе. Она написала письмо в Госдепартамент США с просьбой восстановить ее на службе. Для Вирджинии нашли вакансию в консульстве в Венеции, и к декабрю 1934-го она переехала в Италию.

В Венеции Вирджиния снова попыталась воплотить свою мечту о поступлении на службу в дипломатический корпус США, но ей снова отказали. В то время всего шесть сотрудников министерства из полутора тысяч были женщинами. Кроме того, женщина на дипломатической работе должна была быть не замужем, если же она выходила замуж, то, согласно уставу, ей было необходимо покинуть службу. В 1937 году Вирджиния в третий раз попыталась сдать дипломатический экзамен. Она получила отказ со ссылкой на ее неподходящее физическое состояние. В письме объяснялось, что ампутированная конечность «является основанием для отклонения кандидатуры, и согласно существующему уставу мисс Холл не соответствует требованиям работы в дипломатической службе».

Вскоре Холл перевели в Эстонию. Из Таллина Вирджиния отправила заместителю государственного секретаря Хоуланду Шоу последнюю просьбу разрешить сдать экзамен, необходимый для поступления на дипломатическую службу. И ей вновь было отказано. Без перспективы стать сотрудником Государственного департамента, она нашла работу невыносимо скучной и ушла в отставку в мае 1939 года. Вирджиния отправилась в Париж в поисках чего-то нового. Здесь ее и застала война, на которой она обрела свое настоящее призвание.

Она работает водителем «скорой помощи» во французском военно-полевом госпитале. Эвакуацию раненых с передовой трудно назвать легкой работой, особенно если учесть, что водитель — женщина с протезом. Однако почти два месяца до падения Парижа 14 июня Вирджиния работает сутки напролет, эвакуируя раненых бойцов.

После капитуляции Франции в мае 1940 года Вирджиния оказалась в зоне оккупации. Нацистский режим вызывал у нее отвращение, работы не было, и она решает, что лучше всего сейчас уехать в Англию. В августе 1940 года она благодаря нейтральному паспорту Соединенных Штатов, которые еще не вступили в войну, добралась до Лондона через Испанию.

В посольстве США в Лондоне Вирджинию попросили дать характеристику ситуации в оккупированной Франции. Спустя месяц ей предложили работу в службе атташе США по вопросам обороны, однако Вирджиния не испытывала желания вновь работать секретарем в дипломатическом представительстве США. Пережив Битву за Британию и круглосуточные бомбежки Лондона, которые длились с июля по октябрь 1940 года, Вирджиния понимает, что хочет непосредственно сражаться с немцами.

26 февраля 1941 года она уходит с должности шифровальщика в посольстве США. Но, указав в заявлении об уходе, что «ищет другую работу», Вирджиния не упомянула о своей встрече с легендарной сотрудницей британской разведки Верой Аткинс и о том, что ее завербовало Управление специальных операций (УСО). Вирджиния Холл прошла сложную элитную программу подготовки УСО и в апреле 1941 года стала специальным агентом этой организации. Лето она провела, готовясь к нелегальной работе в оккупированной Франции.

Портрет Дарьи Христофоровны Ливен (около 1814 г.).

Автор неизвестен

Полин Кушман. Фото из коллекции Брэди-Хэнди (Библиотека Конгресса США).

Изабелла Мария («Белл») Бойд. Фото из коллекции Брэди-Хэнди (Библиотека Конгресса США).

Мата Хари. Фото 1910 года.

Mата Хари в день ареста 13 февраля 1917 года

Вера Аткинс

Вирджиния Холл получает крест «За выдающуюся службу» от генерала Донована, сентябрь 1945 года.

Жозефина Бейкер в банановой юбке (около 1926–1927 гг.)

Жозефина Бейкер. Фото 1949 года.

Нэнси Уэйк. Фото 1945 года.

Есико Кавасима.

Фото 1933 года.

Эту фотографию со своей подписью Есико Кавасима отправила генералу Хаяо Таде.

Зоя Ивановна Воскресенская, Лауреат Государственной премии СССР

Зоя Воскресенская. Фото 1980 года.

Надежда Викторовна Троян, Герой Советского Союза

Надежда Троян

Анна Афанасьевна Морозова, Герой Советского Союза

Советская почтовая марка

23 августа 1941 года Вирджиния (оперативный псевдоним Жермен) прибыла в Виши с паспортом Брижит Леконтре, журналистки, работавшей для «Нью-Йорк Пост». Зарегистрировавшись в посольстве, она уезжает в Лион, где и начинается ее работа разведчика. В большинстве случаев агенты УСО проводили на задании несколько месяцев, но не более полугода, однако Вирджиния остается в Лионе пятнадцать месяцев, занимаясь организацией, финансированием, снабжением и вооружением Сопротивления. Она переправляет в Англию спасенных сбитых летчиков союзников, курирует парашютные десанты УСО, руководит диверсионными акциями против немецких структур снабжения, организует побеги военнопленных из нацистских и вишистских тюрем и лагерей. Кроме того, она успевает работать связным для других агентов УСО в Южной Франции. Кроме Жермен, ее знали и под другими псевдонимами — Бриджит, Мари, Филомен.

Вирджиния маскировалась настолько хорошо, что ни полиция вишистской Франции, ни гестапо так и не смогли вычислить личность Жермен, Мари из Лиона» и т. п. Фашистам было только известно, что искать нужно «франкоговорящую канадку», «хромую даму» — «la dame qui boite».

Когда в ноябре 1942 года вооруженные силы Великобритании и США вторглись в Северную Африку, режиму Виши пришел конец. Немецкие войска наводнили всю территорию страны. Главой гестапо стал печально известный Клаус Барби — «лионский мясник», он пообещал награду тому, кто обнаружит и доставит к нему Вирджинию, которую нацисты к тому моменту достаточно однозначно называли Артемидой. Барби, по слухам, сказал своим подчиненным: «Я бы отдал что угодно, чтобы поймать эту канадскую шлюху». Но к этому моменту Вирджинии уже не было во Франции. Она была очень хорошо осведомлена о том, что последует за ее арестом.

(Известный писатель Кен Фоллетт в романе «Галки», для главной героини которого Вирджиния Холл стала прототипом, описывает это следующим образом: «Работа была опасной. Вместе с Флик курс обучения закончили шестеро мужчин и три женщины, и вот теперь, спустя два года, в строю осталась лишь она одна. Двое точно погибли: одного застрелила „милиция“, ненавистная французская полиция безопасности, второй погиб, когда его парашют не раскрылся. Остальные были схвачены, их допрашивали и пытали, после чего они исчезли в немецких лагерях. Флик выжила потому, что она была безжалостна, обладала хорошей реакцией, а ее стремление к безопасности доходило едва ли не до паранойи».)

Несмотря на снег, непогоду и протез, ей удалось перебраться через зимние Пиренеи и пешком дойти до Испании. С этим переходом связана одна из историй о деревянной ноге Холл. Как мы говорили, Вирджиния называла протез Катбертом. Опасаясь трудного пути через горы, разведчица известила руководство о проблемах с ногой, называя ее в письме этим выдуманным именем. Из Англии вскоре пришел ответ: «Если Кат-берт создает вам трудности, его необходимо устранить».

После шестинедельного заключения в Испании (разрешения на въезд в страну у Вирджинии не было, и освободили ее только после вмешательства американского консула в Барселоне) к Рождеству она вернулась в Лондон. Коллеги из УСО приветствовали ее как героиню. Вирджиния рвалась вернуться к оперативной работе, но в УСО боялись отправлять ее обратно в оккупированную нацистами Францию, где неуловимую Артемиду упорно искало гестапо.

В мае 1943 года Вирджиния обосновалась в Мадриде, где провела четыре месяца как репортер «Чикаго Трибьюн». На нее была возложена ответственность за сеть конспиративных квартир. Но Испания не устраивала Вирджинию, так как она была слишком далеко от передовой. Элизабет Макинтош вспоминала, что в Испании Вирджиния была недовольна отсутствием настоящей результативной деятельности. Она перевелась обратно в Лондон, где изучила специфику работы радиста.

УСО по-прежнему отказывалось отправлять Вирджинию за линию фронта, и она решила сама найти того, кто на это согласится. 10 марта 1944 года, жестко настояв на своем, Вирджиния (с неохотного согласия УСО) перешла на работу в Управление стратегических служб США (УСС). К концу месяца она (с новым оперативным псевдонимом Диана) вернулась во Францию, переодетая и загримированная пожилой женщиной. Под покровом ночи ее доставили к побережью Бретани на моторной лодке, затем она и еще один агент доплыли до берега на резиновой шлюпке. Вирджиния оборудовала наблюдательный пункт в небольшой деревне Мэйду южнее Парижа. Оттуда она следила за передвижением немецких войск и посылала донесения в штаб.

Немцы имели в своем распоряжении сверхсовременное радиолокационное оборудование и мобильный автопарк для экстренных выездов к месту работы передатчика, что делало работу подпольных радистов крайне опасной. В мае 1944 года гестапо практически вычислило Диану, Вирджинии пришлось перебраться в городок Косне. Со дня на день должно было начаться вторжение сил союзников во Францию, и агент УСС Диана получила приказ — срочно организовать местное Сопротивление. Вирджиния много раз выполняла такую работу для УСО и точно знала, что надо делать. Она наладила связь с местными партизанами, организовала поставку оружия и боеприпасов, лично корректировала прибытие других агентов и их отправку в ключевые точки грядущих военных действий. Все, включая немцев, знали, что высадка союзников неизбежна, но никто не знал, когда и где это будет происходить. Холл подготовила три подразделения бойцов французского Сопротивления для диверсий против отступающих немцев.

Когда ранним утром 6 июня 1944 года союзные войска высадились в Нормандии, Вирджиния и ее люди были полностью готовы к выполнению своих задач. Они выводили из строя технику, нарушали схемы снабжения немецких подразделений, атаковали вражеские войска и сеяли хаос там, где это было необходимо, чтобы затруднить передвижения неприятеля. В своем заключительном докладе в штаб-квартиру Холл сообщала, что ее командой были уничтожены четыре моста, пущены под откос несколько товарных поездов, разрушены в разных местах ключевые железнодорожные линии, уничтожены телефонные линии. Она также рапортовала об убийстве 150 немцев и захвате множества вражеских солдат живыми.

По всей стране группы Сопротивления, поддерживаемые УСС и УСО, действовали так же, как и группа Дианы. Когда союзники высадились на побережье Южной Франции, Вирджиния и другие агенты и бойцы Сопротивления сменили тактику и развязали полномасштабную войну, планы которой были продуманы заранее. 26 августа Вирджиния, командуя подготовленными ею бойцами Сопротивления, приняла капитуляцию германского командования в Ле-Шамбон.

Бои во Франции уже утихали, когда 4 сентября Вирджиния получила указания о координации очередного парашютного десанта. Среди парашютистов был лейтенант Пол Гало, американец французского происхождения. Это была любовь с первого взгляда, которая сразу, несмотря на войну, связала Вирджинию и Пола на всю жизнь.

К концу сентября они сумели успешно выполнить все поставленные перед ними задачи и покинули Францию, теперь уже навсегда.

Война подходила к концу, хотя операция в Арденнах (декабрь 1944 — январь 1945) и продемонстрировала, что решающая ttбитва за Германию будет тяжелой, кровавой и долгой.

Вирджиния и Пол добровольно прошли подготовку для новой миссии в Австрии, в пока еще оккупированной Вене, где Вирджиния когда-то училась, и, следовательно, она неплохо знала город. 25 апреля новая команда Вирджинии разместилась в Швейцарии, готовясь к переходу границы, но 2 мая 1945 года миссию отменили, а спустя шесть дней Германия сложила оружие.

В сентябре 1945 года за работу в УСС Вирджинию Холл наградили крестом «За выдающуюся службу». Президент Гарри Трумэн[24] предполагал вручить награду публично на торжественной церемонии, но Вирджиния настояла на сохранении анонимности, и в итоге генерал Донован[25] вручил ей крест на частной закрытой церемонии, на которой кроме них присутствовала лишь мать Вирджинии. Легенды говорят о том, что Вирджиния прокомментировала получение второй по рангу награды за храбрость одной короткой фразой: «Неплохо для девчонки из Балтимора».

В марте 1946 года Вирджиния Холл вернулась в США и предприняла последнюю попытку устройства на дипломатическую службу, но и в этот раз ее не приняли, не помогли даже ордена и заслуги. Ей дали официальный ответ о невозможности удовлетворения просьбы в связи с «сокращением бюджета». Вирджиния вернулась к тому, что хорошо знала и умела. Она поступила на службу в только что созданную Центральную разведывательную группу, которая позднее стала знаменитым Центральным разведывательным управлением (ЦРУ). До 1949 года Вирджиния выполняла задания Центральной разведывательной группы в Европе. Затем, окончательно вернувшись в США, она приступила к работе в национальном комитете ЦРУ «Свободная Европа» в Нью-Йорке. В 1950 году Вирджиния Холл вышла замуж за Пола Галло.

В декабре 1951 года Вирджиния была назначена аналитиком ЦРУ в Управлении координации политики в Вашингтоне. Здесь она и прослужила до пенсии, покинув должность в 1966 году. Последние годы Вирджиния провела на ферме в Барнстауне, штат Мэриленд. Ее старость была без остатка заполнена различными увлечениями. Она много читала, устраивала прогулки, работала в саду, интересовалась ремеслами и собаководством. Вирджиния умерла 12 июля 1982 года в Роквилле в возрасте 76 лет. Ее военные подвиги подробно описаны в ряде документальных и художественных книг, фильмов, телепередач.

Жозефина Бейкер — красавица, эффектная американско-французская танцовщица, талантливая певица и актриса, «Черная жемчужина» из романа Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби» и одноименного фильма по этому роману, разведчица, активная участница французского Сопротивления, женщина, умершая от радости. Она вдохновляла Адольфа Лооса, посвятившего ей «Дом Жозефин Бейкер» (архитектурный проект с мраморным фасадом в черно-белую полосу), Гертруду Стайн (стихи в прозе), Поля Колина (афиши, плакаты, эскизы, картины) и Александра Колдера (знаменитые проволочные скульптуры). Она легко узнаваема в сериях картин Матисса «Дансез Креол» и «Джаз». Да и Пикассо, по рассказам современников, писал ее с натуры (к сожалению, работы не сохранились) не раз. Эрнест Хемингуэй восхищался Жозефиной как самой удивительной женщиной в его жизни. Это была женщина-легенда.

Фрида Жозефин Макдональд родилась в Сент-Луисе, промышленном городе на восточном берегу реки Миссисипи, в 1906 году. В те времена Сент-Луис был городом многочисленных эмигрантов, поющих и танцующих под ритмы музыки практически всех культур Земли. Казалась, что в городе постоянно проходил карнавал. Сент-Луис мог танцевать сутки напролет.

Фрида Жозефин Макдональд была внебрачной дочерью музыканта-ударника еврейского происхождения Эдди Карсона[26] и чернокожей прачки (по другим источникам — танцовщицы) Кэрри Макдональд. Сведений об отце практически не осталось, известно только, что он оставил дочь и родившегося в 1907 году сына Ричарда с матерью в 1911 году.

Кэрри Макдональд вышла замуж повторно. Артур Мартин, отчим Жозефины и Ричарда, усыновил детей и растил их как собственных. В этом браке появились две сестры Жозефины.

О своем детстве и начале карьеры танцовщицы Жозефина вспоминала: «Сначала я танцевала, чтобы согреться, а потом поняла, что рождена для танца». Детство девочки нельзя было назвать радужным. В негритянском гетто Сент-Луиса расти было ох как нелегко. Достаточно того, что семья Жозефины чудом пережила резню 2 июля 1917 года[27]. После этого ужаса, Жозефина стала ярым борцом с расизмом, до конца отстаивая свои права. Даже то, что она решится впоследствии стать разведчиком, связано с ее убеждениями в равенстве всех людей вне зависимости от цвета кожи.

В школу Жозефина ходила в одном и том же платье и чужих туфлях, но при этом танцевала и смешила учителей и одноклассников так задорно, что на это никто не обращал внимания. К подростковому возрасту она выучила все танцы своего времени, которые и демонстрировала, появляясь в ночных клубах Сент-Луиса. Со временем ее детская угловатость и вертлявость превращались в удивительную грацию и гибкость.

Когда Жозефине исполняется тринадцать лет, мать выдает ее замуж за Вилли Уэллса, уже взрослого и, по меркам гетто, состоятельного мужчину. В этом же возрасте девушка впервые выходит на сцену статисткой в Театре Букера Вашингтона в Сент-Луисе, куда ее пригласили, увидев танцующей в одном из баров. Брак с Уэллсом оказался неудачным: может, из-за разницы в возрасте, может, из-за того, что Жозефина «заболела» сценой, а может, и по другим причинам. Через несколько недель новобрачные расстались.

Вторично замуж Жозефина выйдет уже сама в 15 лет (1921 год) за Вилли Бейкера, проводника на железной дороге в Сент-Луисе. Этому браку суждено было продержаться четыре года. И судя по тому, что фамилию второго мужа Жозефина продолжит носить всю свою жизнь, воспоминания о втором браке у нее останутся не столь мрачными, как о первом.

С филадельфийского «Стандарт Театра», куда Жозефина Бейкер отправилась на первое свое прослушивание, начинается ее профессиональная карьера. Потом последовало участие в нью-йоркском водевиле, а затем и тур по США. В 1923 и 1924 годах Жозефина была хористкой в музыкальной комедии «Shufelf Along» и выступала в негритянском ревю «Teh Chocolate Dandies». В Нью-Йорке Жозефину заметил парижский агент, подбиравший чернокожих танцовщиков для участия в шоу «La Revue Negre». Это шоу в итоге принесет Жозефине Бейкер в 1925 году мировою известность. Премьера «La Revue Negre» состоялась в Париже 2 октября 1925 года в Театре Елисейских Полей. На парижской сцене уже в первый вечер ее ждал небывалый триумф, она перевернула представления о танце в головах и сердцах ценителей искусства.

Жозефина стала абсолютной сенсацией, ее называли Черной Венерой варьете. Авангардный Париж 20-х годов принял ее как символ проникновения культур колоний в сердце старушки Европы. Жозефина попала в круг бомонда, в святая святых художественного, поэтического и музыкального мира, где в заумных разговорах и эпатажном поведении она не понимала ровным счетом ничего. Чтобы не отстать от окружения, Жозефина наняла секретаря, а потом еще нескольких помощников для ведения дел, которых появилось вдруг очень много: финансы, распорядок встреч, обедов, интервью, звуко— и видеозаписей, прогулок с тем или иным представителем бомонда. А еще необходимо было учить тексты, репетировать, поддерживать физическую форму. Кстати, с книгой ее не видели никогда — она все учила на слух с помощью постоянно сопровождавшего ее помощника.

Черная Венера подарила Парижу чарльстон, Город Любви еще не видел этого танца, а в ее исполнении он вызвал шквал бурных эмоций публики.

В 1926–1927 годах Жозефина Бейкер стала звездой «Фоли-Бержер»[28]. В двух номерах (ревю) она выступала в своей знаменитой банановой юбочке. Позже, уже в Берлине, после ее номеров немецкие нудисты, для которых Жозефина стала символом свободы, предложили ей посетить их сообщество, но получили вежливый отказ.

После Парижа под ноги Жозефины Бейкер ложатся Прага, Вена, Мюнхен, Будапешт… Ее тур по Европе вызвал истерику — ее нагота, цвет кожи и дикарские костюмы вызывали целые демонстрации как против, так и в поддержку ее выступлений.

Примечательно, что многие специалисты отмечают тот факт, что в танцах Жозефина использовала элементы хастла, степа, хип-хопа, брейка, которые оформятся как отдельные танцы только годы спустя.

«Я импровизировала, обезумев от музыки… — впоследствии говорила сама Жозефина о своем творчестве. — Даже мои зубы и глаза горели лихорадкой. Каждый раз, когда я прыгала, я прикасалась к небу, а когда опускалась на землю, казалось, что она принадлежит только мне».

В конце 1926 года Жозефина вступает в брак с сицилийцем Джузеппе Пепито Абатино, принимавшим активное участие в ее шоу как менеджер и выдававшим себя за графа Ди Альбертини. Свадьба проходит широко и с помпой — Жозефина в глазах публики становится первой афроамериканкой, «получившей дворянство».

Мэры городов Вены, Праги, Будапешта и Мюнхена издают указы о запрете выступлений Жозефины Бейкер из-за ее «фривольных» танцев и невероятно эротических открытых костюмов, чем вызывают еще больший интерес к творчеству танцовщицы и ее личности. Этот интерес возникает не только у мужчин, но и у женщин, так как она становится законодательницей моды не только в танце, но и в одежде, а также и в стиле жизни для большинства прогрессивных женщин, а для чернокожих еще и символом надежды на лучшее будущее.

Ле Корбюзье восхищался ее талантом, однажды он провел с Жозефиной долгое время на борту корабля «Джулио Чезаре», где она будоражила воображение архитектора танцами, а он рисовал ее нагой. После встречи с Жозефиной Корбюзье вдохновился и построил свою виллу «Савой».

Самыми успешными песнями Жозефины в гастролях по Восточной Европе и Южной Америке стали «J'ai deux amours», «Aux Iles Hawai» и «Pretty Little Baby».

Но и Черная Венера не могла обойтись без творческих неудач. Ее шоу «Ziegfeld Follies» в 1936 году ожидал провал. Жозефине это доставило массу неприятных дней и страданий. Но публика ее не забыла и продолжала любить. Кроме того, в 1937 году она становится гражданкой Франции, которой искренне благодарна за любовь и поддержку, в отличие от ее первой родины США, где Жозефина и такие, как она, афроамериканцы постоянно подвергались нападкам и оскорблениям расистов как люди «второго сорта».

За несколько лет во Франции Жозефина Бейкер успела сняться в главной роли в трех фильмах — «La Sirene des Tropiques» (1927 год), «Zouzou» (1934 год) и «Tam-Tam» (1935 год).

С приходом к власти в Германии Гитлера Жозефина с удвоенной силой начинает выражать свой протест против расовой дискриминации, а когда началась Вторая мировая война, она через своего антрепренера Даниеля Моруани связалась с капитаном французской контрразведки Жаком Абтеем и предложила свои услуги спецслужбе. Ее практически в прямом смысле душила ненависть к нацистскому режиму.

Жозефина уже тогда не понаслышке знала о работе разведчика. Как-то она занималась секретной работой, помогая выведать информацию у итальянского дипломата для месье Джиавити, главы контрразведывательной службы парижской префектуры. Как только Жак Абтей сообщил о предложении Бейкер своему начальству, полковнику Шлессеру и коменданту Палуалю из «германской секции» контрразведки, Жозефина немедленно была принята на службу — ее зачислили в агентурную сеть.

Капитан Жак Абтей был назначен ее куратором. Вот так просто началось их совместное путешествие через огонь и ужасы войны, военная жизнь увела их из Франции в Испанию, Португалию, Марокко, Алжир, Тунис, Ливию, Египет, Ирак, Сирию, Ливан, а вернула назад в освобожденный от нацистов Париж лишь годы спустя. После этого Жозефина короткое время работала на британскую разведку.

Как же такая женщина умудрилась стать блестящим спецагентом? Личностью Бейкер была очень противоречивой — в ней уживались два практически противоположных существа.

С одной стороны, она официально пять раз побывала замужем, танцевала на сцене в юбочке из одних только бананов, была плохо воспитана и ничего не предпринимала, чтобы это исправить (очень громко разговаривала и смеялась, ела спагетти руками). Бросив в юности школу, она неправильно разговаривала на родном английском, плохо читала, практически не умела писать, поэтому, приехав во Францию, решила говорить на французском, считая, что для иностранки ее языковые ошибки будут простительны. Экстравагантность Жозефины Бейкер «зашкаливала». В своей парижской квартире, еще до приобретения замка Les Milandes в Перигоре (Южная Франция), построенного в XV веке, но модернизированного на современный лад, она держала целый зверинец: гепарда, поросенка, удава, гуся и белых мышей. Когда ее соседи жаловались, то Жозефина истерично кричала, что только животные ее никогда не предадут. Она была любовницей Жоржа Сименона, принца Адольфа, будущего короля Швеции Густава VI, Эрнеста Хэмингуэя, который писал об одном из вечеров с Жозефиной в 1926 году: «Было жарко, но она куталась в манто. Мы танцевали весь вечер, но она ни разу его не сняла. Только когда клуб закрылся и мы вышли, Жозефин призналась мне, что под мехами у нее не было никакой одежды». О ней ходили слухи, будто любой таксист отвезет вас к ее дому, даже если вы не назовете адреса, настолько горячо и так легко она относилась к сексу. Естественно, что такая Жозефина вызывала бурю гневных отзывов и оскорблений, особенно от пуритан и людей старшего поколения.

С другой стороны, у Черной Венеры была другая, лучшая, половина, заставлявшая людей любить ее всем сердцем. Жозефина усыновила двенадцать детей разных национальностей — это то реальное, чем она могла помочь конкретным людям и одновременно выступить против расизма, а впоследствии и нацизма. Друзья и близкие называли их «семьей-радугой», в которой жили вместе мать-афроамериканка и ее приемные сыновья и дочери — израильские евреи Хаим и Мойше, Кокофи из Кот-д'Ивуара, японец Жано, финн Хаари, колумбиец Луис, французы Бриан, Жан-Клод, Марианна и Ноэль и араб Брахим. Заботы и любви хватало на всех! Во время Второй мировой войны Жозефина успела стать незаменимым агентом Сопротивления, получить удостоверение летчика и заслужить погоны лейтенанта. Под обстрелами Черная Венера поддерживала солдат на передовой своими выступлениями по всей Европе и в Северной Африке. Была награждена орденом Военного креста, орденом Сопротивления и орденом Почетного легиона. В усадьбе, купленной после войны, она дружно жила со своими приемными детьми, никогда не забывая про свое нищее детство. Все жители ближайшей деревни были ей благодарны за тепло в их домах — каждую зиму она оплачивала все долги за уголь, а на Рождество все получали от нее подарки.

Вот таким неоднозначным человеком была эта «эстрадная певичка»!

Но вернемся к ее жизни разведчика!

На первых порах задания, получаемые Жозефиной от Жака Абтея, были несложными — выведывать те или иные секреты у дипломатов. Она без стеснения пользовалась своим шармом, и ей удавалась выполнять эту работу. Некоторое время Жозефина работала в Париже, общаясь с беженцами из Бельгии и Северной Франции, выискивая среди них немецких шпионов. Но когда в мае 1940 года гитлеровцы за несколько дней взяли Париж, Жаку Абтею пришлось срочно покинуть Францию (фактически бежать под чужим именем) и по приказу командования явиться в Лондон, а Жозефина официально получила от германских военных властей разрешение выехать в Мадрид для выступлений. Несмотря на достаточно любезное отношение к ней новых властей, гестаповцы все равно разорили ее замок. К несчастью, и этого Жозефина никогда не забудет, ее девять слуг (семья из Бельгии, которую актриса приютила у себя) стали храбрыми участниками Сопротивления, и все погибли: одни умерли в застенках гестапо, другие — от голода.

Позднее под прикрытием выступлений Жозефина налаживала взаимоотношения между французскими и американскими войсками в Северной Африке, которую объездила вдоль и поперек продолжая шпионскую деятельность и работу на союзников.

В ноябре 1940 года Лиссабон стал местом встречи Жака Абтея и Жозефины. Как всегда, все было тщательно подготовлено: ее визит в Португалию выглядел профессиональной поездкой — выступления по национальному радио и шоу в местном варьете. Истинную цель знали только Жозефина и Жак — выявление двух немецких шпионов, угрожающих единственному пути эвакуации из Франции в Лондон для пытающихся покинуть оккупированную страну военных и политических деятелей, пытающихся переправиться к генералу де Голлю. Вместе с Жозефиной и Жаком работали французские офицеры и английские разведчики Дуглас Хей, Хед Уоллер, Джон Бенет и Ян Дональдсон. Именно Жозефине удалось разоблачить немецкого шпиона-гестаповца, скрывающегося под видом германского бизнесмена Георга Рунке, Карла Клумпа. Она же вышла и на Хайнца Рейнерта, гестаповца, который руководил охотой на перебежчиков из Франции.

Для Сопротивления и генерала де Голля было необходимо организовать разведывательную сеть и на неоккупированной территории Франции, где установилось марионеточное правительство Петена — Лаваля в городе Виши в департаменте Алье. Проникнуть туда и наладить сеть должна была Жозефина Бейкер. Единственное, как она могла это сделать, так это запросить у немцев и генерала Петена разрешение на выступление, хотя ей этого очень не хотелось. Вначале она сказала Жаку Абтею, что не будет играть там до тех пор, пока последнего нациста не вышвырнут из Франции, но по здравом размышлении согласилась сделать вид, что дружелюбно настроена по отношению к предательскому режиму Петена — Лаваля, и уже в декабре 1940 года Жозефина пела в оперетте Оффенбаха «Креолка» в переполненном марсельском театре. Здесь же, в Марселе, она и организовала на основе небольшой ячейки крепкую подпольную группу. И это задание было успешно выполнено. Принять денежное вознаграждение от английского УСО за успешно проведенную операцию Жозефина и Жак отказались.

В это время союзники подготавливали высадку десанта в Алжире, но операцию отложили на более удобное время. Для этого необходимо было произвести разведку — в Лондоне нуждались в подробной информации о положении дел в этом районе.

Сбор данных о береговых укреплениях, размещении войск и общеполитической ситуации лег на плечи Жозефины, отправившейся для этого на гастроли по Северной Африке в начале 1941 года. Несколько изнурительных месяцев она по вечерам и ночам пела в кабаре и театрах, а утром и днем добывала ценную информацию для союзников.

В итоге, когда войска гитлеровцев увязли в тяжелых кровопролитных боях на территории СССР и сбор данных о частях немецкой армии в Северной Африке Жозефиной был закончен, 8 ноября 1942 года началась операция союзных войск по вторжению в Оран и Алжир. В Марокко она устроила секретную встречу с поддерживавшим союзников братом султана Би Бахином, в Марракеше договорилась о поддержке Эль Глав Паши, берберского вождя, впоследствии ставшего одним из самых близких друзей Уинстона Черчилля. Мулла Лар-би Эль Алуи, визирь Марокко, был так обворожен Жозефиной, что, не зная того, стал снабжать ее ценной информацией. А друзья вишистского и прогерманского генерал-губернатор Нога сделались ее друзьями, проговариваясь о его секретных планах.

Вся полученная Жозефиной информация тут же передавалась в Лондон, хотя это было очень рискованно — корпус Роммеля к этому времени оттеснил британскую армию почти до окрестностей Александрии.

В Агадире, в Фезе, в Тунисе — всюду побывала Черная Венера. Жозефина даже соглашалась петь для немецких солдат, тайно пытаясь установить связь с предводителями Сенусси, группировки которая наносила ущерб итало-германским войскам в пустыне.

Любое из ее выступлений могло стать «прощальной гастролью», любая песня — последними словами перед расстрелом, любой танец — последним танцем в жизни, стоило только быть хотя бы заподозренной в шпионаже. Как афроамериканка по рождению, Жозефина рисковала вдвойне.

Зима 1941/42 годов в Касабланке для Жозефины выдалась жестокой. Она тяжело заболела. Диагноз, поставленный врачами, был неприятный — паратиф, но, по неофициальной версии, ее пытались отравить, видимо, агенты Абвера, подозревавшие ее в симпатии к де Голлю. Жозефину не решались открыто арестовать ни немцы, ни их союзники итальянцы — слишком уж большой популярностью и любовью она пользовалась не только у солдат, но и у старших офицеров, а также это бы плохо отразилось на французской части Северной Африки, где могли вспыхнуть беспорядки и восстания, стоило только «поднести спичку». К тому же гитлеровцы планировали и дальше получать поддержку от официальных вишистских чиновников и коллаборационистов.

Из-за болезни и постоянных бомбардировок союзников несколько месяцев жизнь Жозефины была в опасности. Ежедневные бомбардировки проходили в непосредственной близости от госпиталя, где она находилась.

После того как союзные войска (сто пятьдесят тысяч американских и сто сорок тысяч солдат Англии и Свободной Франции) высадились с десантных судов на пляжи Северной Африки и командование прибыло в Касабланку, генерал Джордж Смит Патон-младший в качестве благодарности послал Жозефине букет цветов и записку: «Жозефине Бейкер, которая так доблестно помогала нам». В честь большой победы Черная Венера, несмотря на еще плохое самочувствие, дала гала-концерт для солдат и офицеров в Клубе Свободы. Среди присутствующих на выступлении был цвет командования союзными войсками — фельдмаршал Александер, генералы Кларк, Патон, Андерсон, адмирал Каннингхэм. Несколько недель Жозефина давала концерты для солдат и офицеров войск союзников, это стало своеобразным отпуском после тяжелого и опасного труда по сбору информации у нацистов.

Но проблемы у союзников в Северной Африке не закончились, перед ними стояла задача разобраться с ситуацией, сложившейся на французских подмандатных территориях — в Сирии и Ливане. Там возникла серьезная проблема арабского национализма. Для решения этой задачи в Касабланку прибыли Палуаль с полковниками Риветом и Дюкрестом, начальством Жака Абтея и Жозефины.

Агенты Гитлера и Муссолини не прекратили свою деятельность, они стремились использовать националистические и сепаратистские настроения арабов в своих интересах, для того чтобы создать «второй фронт» для союзной армии в Египте.

В январе 1943 года Франклин Делано Рузвельт и Уинстон Черчилль встретились в Касабланке для решения вопроса об открытии второго фронта в Европе. От двух глав держав Жозефина получила приглашение в американское консульство, где происходила встреча. Но ей пришлось отказаться — Жозефина отправлялась в Бейрут на встречу с французским посланником.

Такое задание для Жозефины было в новинку. Ей предстояло работать не против нацистских или итальянских агентов, а против революционно и националистически настроенных арабов.

Сторонники Амина, муфтия Иерусалима, бежавшего в Германию, «мутили воду» среди арабского населения, чем серьезно подрывали французское и британское господство. Восстание Рашида Али в Сирии и Ираке, подавленное еще в 1941 году, продолжало приносить свои отравленные плоды — члены Арабской лиги Ибрагима Ваззани, в которую были внедрены нацистские агенты, вели подрывную деятельность среди населения.

В конце 1943 года, когда армия Роммеля в Северной Африке была разбита полностью, освободительное движение арабов против Франции и Британии вспыхнуло с новой силой. Английское УСО располагало данными, что к этому были причастны шпионы немцев, переправившиеся через Турцию.

Задачей Жозефины было выяснить как можно больше деталей об агентах Абвера и при возможности вычислить их.

С УСО Жозефина связалась уже в Бейруте. По легенде, она была арабкой. С помощью марокканского принца Си Менхеби Жозефине удалось найти нескольких немецких шпионов, среди которых были и две женщины, агенты гестапо Аглая Нойбахер и Паула Кок.

После выполнения задания Жозефина вернулась в Алжир, по пути проведя несколько концертов для солдат, недавно разгромивших войска Роммеля. Ее восторженно принимали в Каире, Александрии, Мисурате, Тобруке, Бенгази, Триполи. В Алжире ее встретил генерал де Голль.

Все нацистские войска были сосредоточены на восточном фронте, а Италия капитулировала. Война явно подходила к концу.

25 августа 1944 года Париж был освобожден, и Жозефина наконец-то вернулась в свою любимую Францию, домой, где не осталось ни одного фашиста. Но она не отправилась в свой замок, а продолжила выступать для солдат, поддерживая их своим искусством. Жозефина пела в Страсбурге, Меце, Кольмаре, городах, только несколько часов назад освобожденных от фашистов.

После капитуляции Германии Жозефина закончила «карьеру» специального агента и ушла со службы «на покой».

Мирная жизнь закрутила Черную Венеру вновь — в 1947 году она опять выходит замуж, теперь за руководителя своего оркестра Жо Буйона, с которым живет следующие десять лет, а разводится только в 1961 году. С 1950-х годов Жозефина поддерживает движение за гражданские права в США.

В 1956 году Жозефина Бейкер открыто объявляет об уходе со сцены, но уже через пять лет она празднует свое возвращение, а за два года до своей смерти в 1973 году Черная Венера успешно выступала в Карнеги-холле.

Жозефина Бейкер много ездила по миру и частенько, «по старой памяти» разведчика, ввязывалась в политические игры, но это приводило ее только к неприятностям, иногда довольно большим.

И. А. Дамаскин[29] лично встречался с Жозефиной, тогда она планировала побывать в СССР. Миссия Черной Венеры заключалась в том, чтобы рассказать советским людям о борьбе негритянского народа в США. Встреча И. А. Дамаскина с Жозефиной Бейкер произошла в Нью-Йорке. Они обсудили детали поездки актрисы в Советский Союз. Но посетить СССР ей не удалось — она заболела, и поездку отложили, а потом об этом забыли. И. А. Дамаскин в своей книге «Сто великих разведчиков» допускает, что и болезнь, и забывчивость могли оказаться «дипломатическими». Возможно, кому-то не хотелось пускать Жозефину Бейкер в Советский Союз.

На сцене Жозефина продолжала быть собой — выдумывала новые движения, изобретала фееричные номера. Когда Черная Венера не выступала, то выглядела как обычная постаревшая африканская женщина — располневшая, без макияжа, в этнической одежде. Но стоило возникнуть у нее в голове очередному проекту, и, словно по волшебству, она превращалась в великолепную женщину, полную энергии, которая и не снилась молодым танцорам ее труппы.

Жозефина перенесла инсульт и после этого стала страдать потерей памяти. Постепенно она утратила все средства и замок, оставшись с детьми на улице. Узнав о ее проблемах, принцесса Грейс Келли[30] перевезла ее в Монако.

8 апреля 1975 года Жозефина Бейкер открыла новое шоу, посвященное ее 50-летию на парижской сцене. Спонсорами проекта выступили королевская чета Монако и Джеки Кеннеди-Онассис. На шоу присутствовали София Лорен, Грейс Келли, Жанна Моро, Ален Делон и многие другие знаменитости, пришедшие посмотреть на своего кумира. Премьера имела оглушительный успех. Президент Республики прислал Жозефине телеграмму с поздравлениями.

На следующий день на банкете в свою честь взбалмошная и счастливая Жозефина танцевала на столе и громко распевала: «Мне семнадцать, мне семнадцать!» Этой же ночью у нее случилось кровоизлияние в мозг. Скончалась Жозефина Бейкер, так и не придя в сознание, 12 апреля 1975 года. Кто-то из ее близких обмолвился, что Жозефина умерла от радости.

Черную Венеру хоронила вся Франция не только как уникальную актрису, но и как солдата — никто не забыл ее военных заслуг, ей были оказаны почести такие же, как политикам и правящим монархам. После панихиды, транслировавшейся по телевидению на весь мир, принцесса Грейс увезла тело великой танцовщицы в Монако — чернокожая Золушка упокоилась с королями. Церемония захоронения сопровождалась залпом из двадцати одного орудия.

Жозефина Бейкер оставила после себя добрую и долгую память — она воспитала девять приемных детей; отдала долг двум своим родинам — США и Франции — службой в разведке; осталась в памяти как яростный борец против расизма и нацизма; подарила миру чарльстон… И часть ее уникальных танцевальных па скопировал Майкл Джексон; и мода на загар, возникшая в Европе в 20–30-х годах ХХ века и продолжающаяся до сих пор, — это тоже заслуга Жозефины.

Легендарная журналистка, разведчица и, наконец, просто красавица Грейс Августа Уэйк, она же Мадам Андре, она же Ведьма, она же Белая Мышь, родилась в 1912 году в Новой Зеландии, в местечке Роузнит возле Веллингтона. Через два года семья переехала в австралийский крупный город Сидней. Детство будущей разведчицы было далеко не безоблачное. Отец вскоре после переезда в Австралию оставил семью, в которой было шестеро детей, и вернулся в Новую Зеландию. Маленькая Нэнси была самой младшей и еще даже не ходила в школу. Но, как показало время, трудности только закаляли бойцовский характер девочки.

Когда Нэнси исполнилось 16 лет, она сбежала из дому и устроилась работать сиделкой. Вскоре ей крупно повезло — тетка оставила любимой племяннице приличное наследство, благодаря которому Нэнси перебралась из скучной Австралии в интересную Америку, в Нью-Йорк, а оттуда — в еще более интересную Великобританию, где, перепробовав несколько профессий, смогла осуществить свою мечту и заняться журналистикой.

Работая в одном из лондонских печатных изданий, она перебралась во Францию. В 1930-х годах она уже была известна как корреспондент американской медиаимперии Херстов в Европе (ее основатель Уильям Херст[31] стал прототипом главного героя в фильме Орсона Уэллса «Гражданин Кейн»). Нэнси Уэйк писала репортажи о набирающем силу нацизме, на ее журналистском счету интервью с Адольфом Гитлером, которое Нэнси удалось взять сразу после его прихода к власти в 1933 году.

Вскоре тема фашистской угрозы в Германии стала доминирующей в статьях Нэнси. В 1935 году она посетила Вену и Берлин. Жестокое обращение с евреями, цыганами, гомосексуалистами и всеми, кто приходился не по нраву наци, сформировали у Нэнси отвращение к нацизму. Свидетельница первых преступлений нацистского режима в Европе, она бесстрашно изобличала фашизм в своих публикациях. Впоследствии она вспоминала, как штурмовики НСДАП привязывали евреев к огромным деревянным колесам, а затем катили их по улицам, стегая несчастных плетками. «Я подумала тогда, что, если буду в силах что-нибудь поделать с этим, я сделаю, и сделала! Эта жуткая картина стояла у меня перед глазами всю войну». Тогда же она поклялась бороться с фашистской чумой не на жизнь, а на смерть. Нэнси сдержала клятву, оказавшись бесстрашной и воистину железной разведчицей в обманчивом образе хрупкой феи с лицом кинозвезды.

Впервые Уэйк столкнулась с войной лицом к лицу в сентябре 1939 года. Когда гитлеровские войска стремительно вторглись в Польшу, она принимала участие в организации и снабжении лагерей для беженцев. В ноябре этого же года Нэнси вышла замуж за молодого и богатого французского предпринимателя Анри Эдмона Фокко, с которым познакомилась в 1935 году. Их брак был не долгим, но счастливым, Анри стал не только ее мужем, но, что важно, другом и единомышленником. В июне 1940 года Франция капитулировала перед гитлеровским режимом, Нэнси и Анри сразу же вступили в ряды только что созданного движения Сопротивления. Они отдавали очень много сил переправке военнослужащих союзнических войск и еврейских беженцев из Франции в Испанию.

Сначала она выполняла различные второстепенные функции — связиста, курьера, поставщика продовольствия подпольщикам в южных регионах. Но скоро ситуация изменилась. Как крупный предприниматель, Анри пользовался большим авторитетом во властных структурах. Благодаря этому Нэнси Уэйк удалось оформить себе качественные документы, позволяющие ей работать в оккупированном фашистами регионе Виши, вскоре она уже участвовала в серьезных операциях по вывозу из Франции беглых военнопленных. Оккупационное правительство Виши отправило на смерть около 75 тысяч евреев, и это только жертвы антисемитского террора без учета всех прочих, не согласных с новым режимом. Сотни людей, спасшихся от нацистского режима, обязаны этим Нэнси Уэйк, обеспечившей их переправку из Франции в Испанию и Англию. Также Нэнси обеспечивала связь между повстанческими группами и правительством Шарля де Голля в изгнании, руководившим французским Сопротивлением из Лондона. К началу 1942 года гестапо всерьез заинтересовалось неуловимым британским агентом.

В конце концов бесстрашная подпольщица все-таки попала под подозрение, и, хотя нацисты так и не смогли доказать причастность жены Анри Фокко к подполью, ситуация стала угрожающей. В разгар Второй мировой войны, в оккупированной Франции 1943 года, очаровательная Нэнси Уэйк, которую многие знали только по прозвищу Белая Мышь, которым ее наградили нацисты, поскольку каждый раз она невероятным образом ускользала от врагов, возглавляла расстрельный список гестапо. За ее голову было обещано пять миллионов франков, при этом никто из фашистских контрразведчиков не имел ни малейшего представления о том, как выглядит загадочная разведчица и где ее искать, но провал мог случиться в любую минуту. Уэйк решает бежать в Великобританию через Испанию, тем же путем, которым уводили спасенных евреев и военнопленных. В шестой раз Нэнси пересекала Пиренейский хребет, но эта попытка закончилась ее арестом.

В течение четырех дней Уэйк держали в камере отделения полиции в Тулузе, и лишь чудом она не оказалась в руках гестаповцев. Нэнси удалось внушить полицейским, что она пытается скрыть от мужа отношения с любовником, поэтому и ударилась в бега. Этой легенде помогло своевременное вмешательство одного из товарищей-подпольщиков. Он убедительно сыграл роль незадачливого любовника, а к тому же еще и представился приятелем высокопоставленного чиновника из правительства Виши. Комиссар тулузской полиции подумал о своей карьере и решил не влезать в щекотливую ситуацию с высокопоставленными персонами.

Разведчице удалось через Барселону и Мадрид добраться до Гибралтара, а оттуда благополучно переправиться в Великобританию. Но эта история закончилась трагически для ее мужа. Анри пришлось остаться в Марселе, больше им никогда не суждено было увидеться. Только когда война закончилась, Нэнси удалось узнать, что тогда же, в 1943 году, Анри Фокко арестовало гестапо. Он был схвачен и подвергнут пыткам. Нацисты пытались получить от него информацию о местонахождении Нэнси, но он не выдал жену и был расстрелян.

В Великобритании Уэйк прошла подготовку на профессиональных курсах разведки, проявив большие способности в стрельбе и рукопашном бое, что ей потом не раз пригодилось. Затем Нэнси была привлечена к работе в качестве одного из главных координаторов подрывной деятельности британских спецслужб (УСО) во Франции. В 1944 году она и сама вернулась туда, чтобы подготовить высадку союзников в Нормандии. В апреле Нэнси десантировалась с парашютом в Центральной Франции вместе с коллегой британским майором Джоном Фармером с целью собрать и подготовить семитысячное ополчение. Командир ждущих десант партизан, обнаруживший Нэнси свисающей с дерева (она зацепились парашютными стропами за ветку), галантно сказал: «Ах, если бы все деревья приносили столь великолепные плоды!» Нэнси терпеть не могла, когда мужчины, с которыми она работала и воевала, разговаривали с ней в подобном тоне, и поэтому ответила ошеломленному кавалеру грубо: «Только давайте без вашей французской хрени». Этот отряд, получивший название «Маки», в течение года нанес немцам значительные потери — около 1400 человек, потеряв убитыми лишь сотню бойцов. При этом общая численность контингента СС, противостоявшего партизанскому отряду «Маки», составляла 22 тысячи солдат и офицеров.

Нэнси отвечала за доставку боеприпасов для отрядов Сопротивления. Ценный груз в назначенное время и в назначенном месте сбрасывался британской авиацией на землю и затем распределялся между подпольщиками, координация этих жизненно важных действий осуществлялась с помощью специальных шифровок. Однажды, когда секретный шифр оказался под угрозой раскрытия, Уэйк, в тот момент работавшая под новым псевдонимом — Мадам Андре, совершила марафонский велопробег, преодолев около 500 километров за 72 часа, для того чтобы найти подходящую радиоточку и запросить у британского управления новый код.

Во время этой «большой прогулки» Нэнси успешно миновала несколько немецких блокпостов. Позже она говорила по этому поводу: «Я вызвалась не потому, что была смелее всех. Просто я была женщиной, и, кроме меня, ни у кого не было возможности ввести немцев в заблуждение». К счастью, часовые на блокпостах не заподозрили в девушке на велосипеде разведчицу. «Когда все закончилось, я не могла ни сидеть, ни стоять, я просто плакала», — вспоминала Нэнси об этой поездке в своих мемуарах.

В описаниях и воспоминаниях соратников Уэйк предстает как женщина с выдающимися боевыми способностями. Следующий драматический эпизод, который после войны стал легендой, связан с разведывательным рейдом Нэнси Уэйк в тыл СС, в ходе которого ей пришлось буквально голыми руками задушить вооруженного немецкого часового, который в противном случае поднял бы тревогу в нацистском лагере. Как-то в телевизионном интервью Нэнси спросили, как ей удалось это сделать, в ответ она просто молча обхватила руками свою шею. Также ходили слухи о случае, когда одна из девушек в партизанском отряде была изобличена как немецкая шпионка; ее было решено расстрелять, но ни у кого не хватало мужества на этот поступок. Тогда Нэнси Уэйк взяла пистолет и без каких-либо эмоций выстрелила в предательницу. Прокомментировать этот поступок можно с помощью высказывания одного из товарищей Уэйк, вспоминавшего, что «она была самой женственной девушкой в мирное время, но могла заменить собой пятерых мужчин, когда дело доходило до драки». Всю свою военную и послевоенную жизнь Белая Мышь — Нэнси Уэйк — не уставала повторять о жгучей ненависти к нацистской Германии. «Хороший фашист — мертвый фашист, — эту свою излюбленную фразу она произносила практически в каждом интервью и выступлении. — Я только одно могу сказать: я убила много немцев и жалею лишь, что не убила еще больше».

После войны Нэнси решила вернуться в родную Австралию, но потом вновь переехала в Англию, где вторично вышла замуж — за Джона Форварда, офицера ВВС Великобритании. Легендарная разведчица несколько раз пыталась заняться политической деятельностью, она баллотировалась в парламент как кандидат от Либеральной партии, но в мирное время для успешного политика нужны были совсем иные качества, и ее попытки не привели к успеху, хотя на выборах 1951 года Уэйк не хватило для победы всего 250 голосов.

До середины 80-х супруги жили то в Англии, то в Австралии, пока наконец не поселились в Порт-Маккуори. В 1985 году Нэнси опубликовала автобиографию «Белая Мышь», которая моментально стала бестселлером и несколько раз переиздавалась. Еще одно подробное жизнеописание разведчицы было написано австралийцем Питером Фитцсимонсом в 2001 году. Книга вышла под названием «Нэнси Уэйк, биография нашей величайшей героини войны».

Нэнси Уэйк при жизни была удостоена ряда наград, в том числе британской Георгиевской медали, французского Военного креста, американской медали Свободы. Однако долгое время ей не удавалось получить признания заслуг от своей родной страны — Австралии. Австралийские власти, несмотря на героизм, проявленный ею во время Второй мировой войны, старались не замечать существования этой героической женщины. Ответ всегда был один: Уэйк родилась в Новой Зеландии и никогда не состояла на военной службе в Австралии. Правительство страны в довольно грубой форме «порекомендовало» Уэйк поискать счастья там, где она получала свои медали и ордена. В 2001 году уже немолодая женщина в последний раз со скандалом покинула родную, как она всегда считала, Австралию и уехала в Лондон. Лишь в 2005 году, через 60 лет после войны, имя Нэнси Уэйк было внесено в список кавалеров Ордена Австралии. Но было слишком поздно для того, чтобы знаменитая разведчица всерьез обрадовалась этим орденам. Перед их вручением она довольно резко заявила: «Пускай они засунут свои медали туда, куда обезьяна кладет орехи».

В последние годы в Лондоне она жила в отеле на Пикадилли, каждый день подолгу просиживая в любимом баре, в котором для нее всегда было зарезервировано местечко, за бокалом джина с тоником. В 2003 году у нее случился сердечный приступ, и благодаря заботе друзей Уэйк перебралась в элитный дом ветеранов с видом на Темзу. Друзья, поклонники и щедрые благотворители из разных стран мира помогали бывшей разведчице оплачивать счета. Затем австралийское правительство, почувствовавшее вину за более чем холодное отношение к Нэнси, в качестве моральной компенсации взяло на себя расходы по ее содержанию в доме ветеранов войны в Ричмонде.

Да и сама Нэнси Уэйк до самого конца не сидела без дела. К ней все время обращались с просьбами выступить перед публикой и рассказать о своей жизни. Стоит сказать, что к славе Нэнси относилась с изрядной долей иронии: «Я хотела бы войти в историю как единственная женщина, которой удалось отшить семь тысяч французов, обуреваемых сексуальным голодом», — шутила она. Если не забывать, что Нэнси была ко всему прочему еще и очень красивой девушкой, то вполне можно предположить, что в тяжелых условиях партизанской войны ей и вправду было в чем-то проще душить фашистов голыми руками, чем выносить чувства многих соратников по борьбе.

Война лишила Нэнси Уэйк радостей материнства. Однако в своих выступлениях она не раз обращалась к подросткам, призывая их почитать родителей, любить семью и быть правдивыми. Разговаривая с подрастающим поколением о роли соблазнов, она убеждала, что «нет счастья ни в воровстве, ни в наркотиках, ни в алкоголе».

«Нет смысла тратить жизнь на подобные занятия, — говорила 98-летняя героиня войны. — Большее удовольствие можно получить, делая мир вокруг себя безопасным и счастливым».

До последних дней Нэнси Уэйк умела ценить жизнь и радоваться ей, она очень любила красивые вечеринки, джин, беседы с товарищами, даже будучи больной, не позволяла себе впасть в тоску и скуку.

За время Второй мировой Нэнси Уэйк спасла тысячи жизней союзников, в том числе, например, главного маршала авиации Великобритании сэра Льюиса Ходжеса. Благодаря ей тысячам еврейских беженцев и бежавших военнопленных удалось покинуть оккупированную Францию. Она сыграла одну из решающих ролей в операции «Нептун» («День Д») в Нормандии. Французы, британцы, австралийцы и новозеландцы считают Нэнси Уэйк своей национальной героиней. Она стала одним из символов борьбы за освобождение Франции от гитлеровской оккупации, жизненный путь Нэнси был положен в основу романа Себастьяна Фолкса «Шарлотта Грей», а затем и одноименного фильма (режиссер Джиллиан Армстронг, 2001 г.) с Кейт Бланшетт в главной роли.

Выдающая деятельница французского Сопротивления Второй мировой войны Нэнси Грейс Августа Уэйк умерла от инфекционной болезни 7 августа 2011 года на 99-м году жизни в доме ветеранов войны в Лондоне.

С древних времен в Японии шпионаж считался очень престижным и уважаемым делом. Можно сказать, даже благородным. Его не чурались ни крестьяне с купцами, ни гражданская и военная интеллигенция, ни тем более самураи. В конце XIX — начале ХХ веков от любого, побывавшего за границей японца всегда ждали, что он привезет какой-нибудь иностранный секрет, пусть даже маленький и незначительный. Так что Япония — страна, где больше всего шпионов. Люди сотен различных специальностей, от фермера и ремесленника до врача и учителя, всегда были задействованы в шпионской работе. Результаты были, естественно, мизерными. Требовать от непрофессионалов чего-то еще было бы неправильно. Но японские спецслужбы, по крохам собирая информацию, в итоге получали истинную масштабную картину происходящего. Так что такая форма шпионажа тоже приносила свои довольно качественные плоды.

После Реставрации Мэйдзи (1868–1889 гг.), вернувшей власть императору и принесшей политические, военные и социально-экономические реформы, внешняя разведка Страны восходящего солнца начинает постепенно становиться профессиональной. Этот исторический период непосредственно связан с формированием японского национального государства Нового времени и японской национальной идентичности. В это время происходит изменение японского традиционного образа жизни, в страну начинают ускоренно проникать достижения западной цивилизации, в том числе и практики внешней разведки.

К концу XIX века, перед началом Русско-японской войны, японская внутренняя разведка имела многовековую историю. Как уже говорилось выше, практически все слои населения были масштабно задействованы в ее работе. Некоторые историки предполагают, и не без веских обоснований, что Реставрация Мэйдзи была подготовлена именно верхушкой спецслужб, опиравшейся на многочисленных шпионов внутри страны. Русский дипломат А. А. Пеликан, проведший в Стране восходящего солнца долгое время, в своей книге «Прогрессирующая Япония» отметил, что «деспотическая форма государственного устройства, установленная в конце XVI в. сегуном Токугава Иэясу и продержавшаяся вплоть до революции Мэйдзи <…>, своим существованием в значительной мере обязана хорошо организованной системе шпионажа внутри страны».

Необходимость возникновения такой структуры, как внешняя разведка, возникла в Японии лишь ко второй половине XIX века, после Реставрации Мэйдзи и отмены политики «самоизоляции».

«Выйдя во внешний мир», Япония в первую очередь стала задумываться над расширением своих владений. Главными объектами внешней экспансии политики Японии определили Корею и Дальний Восток, принадлежавший России и Китаю. Поэтому ее внешняя разведка, переняв опыт внутренней, в первую очередь стала «работать» в этих государствах. Но китайские территории интересовали Японию больше, возможно, из-за больших культурных пересечений, и не исключено, что из-за меньших сложностей в работе внешней разведки. Однако победа в Японо-китайской войне 1894–1895 гг. заставила Японию обратить пристальное внимание и на земли Российской империи. Таким образом, уже с конца XIX в. Страна восходящего солнца начала готовиться к окончательному захвату Маньчжурии и русского Дальнего Востока. Внешняя разведка японцев активизировалась и внутри России. В ходе Японо-китайской войны часть Маньчжурии была занята японцами, но по Симоносекскому договору возвращена Китаю. К этому же времени политические и экономические интересы России тоже усилились в районе Маньчжурии. С 1896 года по кратчайшему маршруту на Владивосток через Харбин началось строительство Китайско-Восточная железной дороги (КВЖД). В 1898 году был подписан договор о сдаче Китаем Ляодунского полуострова с прилегающими островами в аренду Российской империи. На этом полуострове был укреплен Порт-Артур и построен коммерческий порт Дальний. Правительством Российской империи активно рассматривался проект закрепления Маньчжурии как «Желтороссии», основой которой должны были стать учрежденная в 1899 году Квантунская область и полоса отчуждения КВЖД. В планы России входили формирование нового казачьего войска и заселение свободных земель русскими колонистами.

В одном из докладов английской разведки по поводу Русско-японской войны в 1907 году было отмечено, что «система превосходной японской тактической разведки составляла значительный фактор в победах японцев в сражениях».

Но победа японцев в Русско-японской войне 1904–1905 гг., по замыслам Японии, была всего лишь небольшим этапом на пути к более масштабным завоеваниям. Для своих грандиозных планов Стране восходящего солнца требовалось создать еще более централизованную и организованную разведывательную службу.

По Портсмутскому мирному договору Ляодунский полуостров вместе c Квантунской областью, ранее принадлежавшие Китаю и арендованные у него Россией, и русская железная дорога (ЮМЖД) от Куанченцзы (Чанчунь) до Порт-Артура отошли к Японии.

За двадцать лет (в период между 1905 и 1925 гг.) Страна восходящего солнца еще более усилила свое влияние во Внутренней Маньчжурии, а чуть позднее не допустила возвращения китайского контроля над Маньчжурией, оккупировала ее и создала там про-японское государство Маньчжоу-Го.

После Октябрьской революции 1917 года в России Япония еще более активно стала строить планы по захвату Дальнего Востока. Так как даже после подписания Брестского мира и окончания Первой мировой войны в Советской России продолжала бушевать война гражданская, Япония решила воспользоваться нестабильностью государства-соседа, чтобы осуществить свои коварные планы. Организация вооруженной интервенции на Дальнем Востоке отводилась японским спецслужбам, выступавшим в качестве орудия осуществления внешней политики японского государства.

Окончательная интервенция в Маньчжурию с целью создания необходимой сырьевой базы и приобретения удобного военного плацдарма для осуществления своих захватнических намерений в отношении Китая, Монголии и СССР стала подготавливаться спецслужбами Японии с начала 1928 года. В первую очередь японская внешняя разведка прилагала все усилия для отвлечения СССР от «маньчжурского вопроса», Японии было необходимо добиться, чтобы Советский Союз сохранил позицию невмешательства в предстоящие события в Северо-Восточном Китае.

В первой половине 1931 года Генеральный штаб Японии уже открыто приступил к подготовке дальнейших действий на территории Китая, а 18 сентября того же года японский агент произвел диверсию на Южно-Маньчжурской железной дороге недалеко от Мукдена. Это стало знаком начала операции по оккупации японской армией Северо-Восточного Китая. Через три месяца вся Маньчжурия оказалась в руках Японии, и ни одна крупная мировая держава даже не попыталась остановить агрессора.

С того момента, как японцы основательно закрепились в Маньчжурии, они стали проводить активную деятельность, направленную на развязывание войны против СССР.

Этот небольшой исторический экскурс поможет нам приблизиться к пониманию личности и мотивов поведения знаменитой Есико Кавасимы, легендарной шпионки 20–30-х годов ХХ века.

Принцесса имперского дома Маньчжурии Айсин Геро, Сяню (Сянь-Юй), леди Донгчжен «Восточный Бриллиант», гражданка Китая Цзинь Бихуэй, «Красавица в мужских костюмах», «Японская Мата Харри», «Маньчжурская Жанна д'Арк», Кицунэ и еще много кто… И все это имена и прозвища одной женщины потрясающих талантов и необычайной судьбы — Есико Кавасимы.

Есико родилась 24 мая 1907 года во дворце у своего отца князя Айсин Геро Шаньси, десятого сына Великого князя Су из маньчжурской императорской фамилии. Ее мать была одной из его наложниц. Есико стала четырнадцатой дочерью Айсин Геро Шаньси, принцессой маньчжурской династии, нареченной при рождении Сянь-Юй.

В пять лет жизнь Сянь-Юй бесповоротно меняется. Ее ждало будущее такое же, как у всех ее сестер, — традиционное бинтование ног[32] и брак с престарелым вельможей, необходимый семье для решения каких-то политических или экономических задач. Но Синьхайская революция 1911 года, в результате которой была свергнута маньчжурская династия Цин и провозглашена республика, резко меняет жизнь семьи Сянь-Юй. В результате этой революции по Китаю прокатилась волна массовых восстаний, отделивших Внешнюю Монголию, ставшую впоследствии самостоятельным государством.

В 1912 году император маньчжурской династии Цин Пу И принародно отрекается от престола и сохраняет себе лишь «почетный» титул императора, к которому прилагаются ежегодный доход в 4 миллиона лянов серебра, дворцовый комплекс Запретного города и летний дворец Ихэюань, весь их обслуживающий персонал и неприкосновенность имущества. Временным сенатом условия отречения династии Цин были одобрены. Временным президентом Китайской республики становится Юань Шикай, авторитарный правитель, опиравшийся на военную диктатуру, который в 1916 году провозгласит себя императором, а истинному императору и его наследникам придется бежать из страны.

Друг князя Айсин Геро Шаньси, отца Сянь-Юй, японский торговец, шпион и авантюрист Нанива Кавасима, забирает девочку к себе и удочеряет ее. Сянь-Юй получает новое имя — Есико Кавасима. Смена имени, возможно, была необходима, чтобы скрыть девочку от революционного трибунала, а может, чтобы ей проще жилось в Японии (японцы и китайцы всегда враждовали).

Нанива Кавасима отправляет приемную дочь учиться в школу Ниндзюцу.

Традиция таких школ сформировалась в Японии в XV–XVI вв. Ученики комплексно обучались искусству шпионажа, методике диверсионной работы в тылу врага, элементам выживания и многому другому. В современной массовой культуре само название «Ниндзюцу» зачастую трактуется как японское боевое искусство. В переводе «Ниндзюцу» означает — «искусство скрытности».

Школа, где обучалась Есико, находилась в городе Мацумото префектуры Нагано. Это учебное заведение известно было тем, что им руководил полковник Кэндзи Доихара, впоследствии руководитель разведывательной службы японской армии в Восточной Сибири и Северном Китае. Как военный преступник, он будет обвинен на Токийском процессе и приговорен к смертной казни.

В школе Ниндзюцу Есико проникается самурайскими традициями и становится одной из лучших выпускниц. По окончании школы Кэндзи Доихара вместе с ее приемным отцом отправляют Есико в Токио для дальнейшего обучения. Девочка совершенствуется в дзюдо и фехтовании.

В 1922 году князь Айсин Геро, биологический отец Есико, умирает, а ее мать заканчивает жизнь самоубийством. Больше девушку с семьей ничего не связывает.

В семнадцать лет, находясь в глубокой депрессии, Есико совершает неудачную попытку самоубийства. Причины этого поступка точно не известны, но есть одно предположение — она была изнасилована приемным отцом. После этого ее характер и манеры поведения кардинально изменились — она стала одеваться почти исключительно в мужское платье. Нанива Кавасима был публичным человеком, и проблемы с его приемной дочерью тут же стали обрастать скандальными и непристойными слухами, кое-какие сведения даже попали в газеты. Для Есико это было еще большим ударом, и она решила покинуть Японию.

Через четыре года Есико выходит замуж за генерала Национальной армии Мэнцзяна Ганжуржаба, лидера монгольско-маньчжурского движения за независимость и сына князя Бабужава, союзника князей династии Цин. Если бы ее отец был еще жив, то эту партию он посчитал бы очень удачной. Свадьба состоялась в ноябре 1927 года в Порт-Артуре. Скорее всего, этот брак был заключен по заданию Кэмпэйтай[33] и долго не продержался — через два года Есико разводится с мужем и уезжает в Шанхай, где сходится с японским военным атташе, разведчиком и по совместительству майором военной полиции Рюкити Танакой[34], который использовал ее контакты в аристократической среде монголов и манчжуров.

Проявляя свои многочисленные таланты, молодая аристократка Есико могла легко войти в доверие к абсолютно любому человеку, применяя бисексуальность как психологическое и физическое давление. Она везде оказывалась своей: и в высшем обществе, и на паперти. Именно тогда она и получила одно из своих прозвищ — Кицунэ[35].

После того как Рюкити Танаку отзывают в Японию, Есико становится под начало своего учителя, генерал-майора Кэндзи Доихары. Она выполняет различные его поручения и часто посещает Маньчжурию. Там она появляется неизменно одетая в офицерскую форму, изящная, натянутая как струна, распространяющая вокруг себя ауру внутренней силы и власти. Все это необъяснимо притягивало к ней не только мужчин, но и женщин. Успех в Маньчжурии Есико имела потрясающий, чем и активно пользовалась, решая свои задачи.

Она была хорошо знакома с императором Пу И, так как была не только его дважды родственницей (как дочь князя и как бывшая жена князя), но и «спутницей» его главного военного советника генерал-майора Хаяо Тады и тайной возлюбленной его жены императрицы Сянь. В планах Есико, разработанных японской разведкой, стояла задача убедить императора Пу И возглавить марионеточное государство Маньчжоу-Го[36]. Используя свои знания, полученные в школе Ниндзюцу, Есико применяет «годзе-гоеку-но дзюцу» — «метод пяти слабостей», с помощью которого ниндзя, узнав пять слабостей человека, мог им управлять. С помощью запугивания, психологического давления (она подбрасывала в его спальню змей, которых он панически боялся) и тайного шантажа Есико добивается своего — Пу И становится императором-марионеткой. Добившись успеха в этом задании, Кавасима продолжает работать на Японию. В 1932 году с помощью организованных ею в единый кавалерийский отряд головорезов и бандитов (около 4000 сабель) она «вырезает» партизан, воевавших против японских оккупантов на территории Маньчжурии. Каратели Есико беспрекословно ей подчиняются. Так называемый «План умиротворения Манчжоу-Го» был приведен в исполнение полностью Есико Кавасимой. Кроме того, она участвовала и во многих других спецоперациях.

Утонченно соблазняя мужчин и женщин, покоряя их искусством сибари[37], Есико то в элегантном вечернем платье, то в блестящем офицерском мундире за штурвалом самолета, то на сцене роскошных клубов и ресторанов в кимоно певицы, как призрак кицунэ, появлялась в тех районах Китая, где требовали этого интересы Кэмпэйтай.

По заданию спецслужб Японии Есико вошла в «близкий контакт» с Молодым маршалом Чжан Сюэляном, сыном военного диктатора Манчжурии Старого маршала Чжан Цзолиня[38]. Чжан Сюэлян был фанатом авиации и лично руководил манчжурской военной летной школой. Влюбившись без памяти, Молодой маршал ни в чем не мог отказать миниатюрной красавице Кавасиме. При его непосредственном участии Есико получает погоны пилота. А когда агенты НКВД взорвали поезд Старого Маршала и в Маньчжурии начался хаос, она разработала и провела операцию по эвакуации последнего президента Манчжурии Сюя из дворца, окруженного революционными войсками. Его вынесли в корзине с грязным бельем.

После «усмирения» Маньчжурии японская пресса изобиловала статьями о «Маньчжурской Жанне д'Арк», «Восточной Мата Хари», использующей все возможности для достижения своих целей.

Используя свою популярность в японско-маньчжурском высшем обществе, Есико Кавасима стала выступать по радио и даже выпустила пластинку песен в собственном исполнении. Но вскоре отношение к ней у японцев стало меняться — в выступлениях Кавасимы все чаще звучали критические ноты в отношении колонизаторской политики Японии в Маньчжурии. Китайская принцесса по крови и рождению не могла не видеть и не замечать, что творят японцы на ее земле, но что-либо сделать с этим была, увы, бессильна. В конце 30-х гг. Есико Кавасима постепенно уходит со сцены.

Ей суждено вернуться только для того, чтобы принять свою смерть — после окончания Второй мировой войны, 11 ноября 1945 года, агентство новостей сообщило, что китайские контрразведчики смогли арестовать в Пекине разыскиваемую в течение долгого времени «красавицу в мужской одежде». В полиции и разведке Гоминьдана[39] Есико Кавасима проходила под именем Цзинь Бихуэй. 25 марта 1948 года ей был вынесен смертный приговор, и она была казнена как «предательница».

По другим сведениям, она сумела сбежать из тюрьмы и прожила еще 30 лет под чужим именем в Северном Китае.

Как сложилась судьба принцессы на самом деле, так и осталось тайной.

И все-таки Есико Кавасима получила посмертное признание — история ее жизни хорошо известна как в Японии, так и в Китае. Для японцев она — национальная героиня, китайцы же относятся к ней сложнее, но, безусловно, с уважением. Это можно увидеть в фильмах, где она одна из героинь или полностью посвященных ей. Кроме фильма «Последний император», где образ Есико достаточно упрощен и радикализован (любовница императрицы в кожаном костюме и шлеме пилота), ни один фильм, к сожалению, пока не переведен на русский язык. А лучший из фильмов, рассказывающий полную историю ее жизни, это «Кавасима Есико», снятый в Гонконге в 1990 году.

Детская писательница, киносценарист, лауреат Государственной премии, премий Крупской, имени Гайдара и многих других Зоя Ивановна Воскресенская прожила долгую, полную событий жизнь. Общий тираж ее книг, вышедших в Советском Союзе, составил 21 миллион 642 тысячи экземпляров. Вторая ее жизнь — разведка — до 90-х годов ХХ века была неизвестна практически никому. Лишь немногие посвящены в то, что Зоя Воскресенская двадцать пять лет своей жизни отдала службе в подразделениях советской внешней разведки, кроме того, она входила в элиту этого секретного ведомства.

Зоя Ивановна была уже смертельно больна, и только перед самой смертью до нее дошла неожиданная весть о том, что она «рассекречена». Несмотря на свою тяжелую болезнь, Воскресенская написала свою последнюю книгу — «Теперь я могу сказать правду», которая была издана через несколько месяцев после ее смерти. Эта книга стала автобиографией самой разведчицы, в которой рассказывалось о работе в сверхсекретном ведомстве, о знаменитых разведчиках, ставших действующими лицами нашей истории, ее героями и жертвами. Эта книга стала откровением для многих, писательница старалась рассказать только правду, какой бы она ни была, открыть те страницы истории, которые были, казалось, навечно закрыты или совершенно искажены советскими идеологами.

Зоя Воскресенская родилась 28 апреля 1907 года на станции Узловая в г. Алексине Тульской области в семье железнодорожного служащего, помощника начальника станции Алексино Ивана Павловича Воскресенского.

Всю жизнь Зоя Ивановна своей настоящей родиной считала город Алексин, в котором провела детство.

У Зои было два младших брата — Николай (1910–1944) и Евгений (1913–2004). Николай пал смертью храбрых на полях Великой Отечественной войны, а Евгений прошел всю войну сапером, был несколько раз ранен, дослужился до полковника, после войны жил в Виннице, где и был похоронен.

В своих воспоминаниях Зоя Ивановна Воскресенская пишет со светлой радостью и трепетной грустью о своем детстве: «Родом я с Тульской земли, как и мои предки, о которых мне известно только до третьего поколения. Родилась в железнодорожном поселке при станции Узловая, там прошли младенческие годы. Но своей настоящей родиной считаю город Алексин, в котором провела детство. Это волшебный край приокских заливных лугов с запахом полевой клубники, кондового бора с толстым мшистым ковром, где даже в пасмурный день светло от бронзовых мачтовых сосен, красавицы Оки с широким правобережным пляжем тончайшего золотистого песка и крутыми левыми берегами, которые осенью являют собой такую яркую палитру красок, от которой сладко щемит сердце. Ока была богата всяческой рыбой, леса — ягодами и грибами, березовые рощи — птичьими хорами. Шесть десятилетий миновало с тех пор, а я помню каждую излучину реки, большак в лесу, огромную березу на краю железнодорожной насыпи, сосну-колдунью, от которой шла многоступенчатая лестница к железнодорожным путям. И наш бревенчатый домик в зарослях сирени, а зимой утопающий в снежных сугробах, а от калитки до крыльца глубокий снежный коридор. И школа… И первая учительница Мария Павловна Малинина. Она умело и уверенно приобщала нас к миру прекрасного, доброго. Враг зубрежки, приучала к самостоятельной работе с книгой. Затем было много учителей и в гимназии, и в трудовой школе, и в вечерней, но ни одного не запомнила. А Марию Павловну — на всю жизнь.

А первое знакомство с театром произошло встречей с труппой московского Малого театра, приехавшего на гастроли в Алексин. В имении „Борок“ у художника Поленова познакомилась с его коллекцией картин. В доме хранились замечательные изделия моей прабабки — крепостной художницы, золотошвейки и кружевницы. Друзьями дома были чудо-мастера Мы-шегского завода, кружевные изделия из чугуна их соревновались с изделиями моей прабабки Матрены. На Мышегском заводе была изготовлена решетка вокруг Александровского сада в Москве, украшающая его до сих пор. Мышегские мастера отливали фигуры для Триумфальной арки, что стоит до сих пор на Кутузовском проспекте в Москве.

Все вокруг было подлинно полноценным в прекрасном сочетании творения природы и человеческих рук. И конечно, мама, мама-труженица, мама-певунья, мама — товарищ наших детских игр и всяческих затей. С ней вперегонки плавали, играли в горелки, скатывались с крутых „дачных“ гор на самодельных лыжах, мастерили ледянки, зимними вечерами делали украшения для елки. Весной она будила нас ночью, когда Ока с пушечными выстрелами ломала ледовый панцирь, и мы бежали смотреть и слушать это великое чудо природы, когда огромные пластины льда наползали на быки железнодорожного моста и содрогались его кружевные арки и жалобно гудели. Мама водила нас в березовую рощу слушать соловья, а зимними вечерами бабушка Степанида Ивановна рассказывала сказки и легенды, притчи и предания, большинство которых я потом много позже нашла у Толстого.

В нашей большой бревенчатой столовой по вечерам собиралась молодежь к маме на посиделки. Пели песни, в крещенские вечера топили воск, приносили сонную курицу, которая должна была клевать зерна на перевернутых записках с пожеланиями девушек.

Съели все старые телячьи шкуры, которые много лет висели в сарае. Мама обжигала с них в печке волосяной покров, неделями вымачивала в воде, чистила, скоблила и варила суп. Единственной кормилицей была корова, но нам доставалось снятое молоко, и то не всегда. Сливки, масло и творог предназначались для больного туберкулезом отца…

Революция докатилась до нашего городка эшелонами солдат, едущих с фронта в теплушках, исписанных разными лозунгами. На одних вагонах было написано: „Долой временное правительство“, „Да здравствует Ленин! Да здравствует партия большевиков!“, на других: „Да здравствует временное правительство! Позор большевикам — пособникам германцев“, „Долой войну!“

Вместе с Октябрем в жизнь вошло новое удивительное, сильное и доброе слово „декрет“. Люди уважительно увенчали его прилагательным „ленинский“. Ленинский декрет о мире — стало быть, конец проклятой войне, а значит, и болезням, и голоду, и разрухе. Ленинский декрет о земле, и с земли снимались помещичьи цепи и ограды, земля становилась общенародным достоянием. Однажды классный руководитель в школе объявил нам, что вышел ленинский декрет о бесплатном детском питании. Это означало конец голоду. Нам стали выдавать ежедневно горячую похлебку и кусок хлеба. В те голодные годы это было спасением не только для детей, но для всей семьи. Почти каждый день в газетах публиковался какой-то новый „декрет“, и он нес людям добро, ограждал ото зла, невзгод, несправедливости. Благословенное, ленинское слово „декрет“»[40].

Отца, Ивана Павловича, семья Воскресенских потеряла в октябре 1920 года. Он умер от туберкулеза. Лишившись кормильца, тринадцатилетняя Зоя вместе с братьями и мамой, Александрой Дмитриевной, переехали в Смоленск к дальним родственникам. До 1928 года Зоя помогала матери растить младших братьев. Например, девочка вместе с мамой сшила из железнодорожной шинели отца два пальто для маленьких братьев.

В 1921 году Зое Воскресенской исполняется четырнадцать лет. В те времена девушка такого возраста считалась уже взрослой, способной выйти замуж, не говоря о том, чтобы работать. Зоя устраивается библиотекарем в 42-й батальон войск ВЧК Смоленской губернии и становится бойцом штаба ЧОН[41]. Постепенно читателей у Зои Воскресенской прибавляется, она открывает в себе задатки педагога. В 1923 году в деревне Старожище под Смоленском Зоя становится политруком в колонии малолетних правонарушителей. Там она проработала три года, и это время было для нее полно волнующих и незабываемых моментов. Можно сказать, что она не только воспитывала, но и сама взрослела со своими подопечными. Со старшими воспитанниками, которым было по 16–18 лет, а самой Зое — двадцать, были некоторые серьезные проблемы (кражи продовольствия, драки), зато младшие самозабвенно ее любили. Может быть, именно в это время у нее формировался талант общения с детьми, желание делиться с ними опытом своей еще небольшой жизни. По воспоминаниям Воскресенской, именно тогда к ней пришла мысль написать книгу об этих детях, с которыми она крепко подружилась. Наверное, так в ней рождался детский писатель… Но уже собранный ею материал не пригодился, так как в это время была опубликована знаменитая «Педагогическая поэма» А. С. Макаренко.

В конце 70-х годов ХХ века литературный критик И. П. Мотяшов напишет об уже известной детской писательнице: «Выйдя в отставку, полковник Зоя Ивановна Рыбкина и дня не испытывала чувства растерянности. Часы отдыха — это она хорошо знала по себе — в миллион раз слаще, когда они выкраиваются из дней и недель упорной работы. А новое дело — его выбирать было не нужно. Все долгие годы трудной, нередко опасной службы, когда мысль и воля напряжены до предела и себе ни в чем не принадлежишь, а только огромному и важному, что зовется долгом перед Родиной, где-то в сокровенных тайничках души настойчиво и неизгладимо теплилась мечта о литературном труде. Подчас она ощущалась даже как неосуществившееся призвание, от которого отвлекли обстоятельства. Мечта мечтой, но служба — нелегкая, интересная и любимая — поглощала все время и силы. И все же иногда думалось: „Вот выйду в отставку, и тогда…“»[42].

Из Смоленского губкома в 1927 году Зою Воскресенскую направляют на завод им. М. И. Калинина, выпускающий для села ведра, бидоны, бороны и плуги. Воскресенская, как педагог без образования, но со стажем, должна была организовывать пионерские отряды из детей рабочих и служащих завода.

В этом же году Зоя Ивановна выходит замуж за В. В. Казутина, молодого перспективного партийца. После свадьбы его отправляют в Москву на учебу. Семейная жизнь не сложилась, и молодые люди расстались. От этого брака у Зои Ивановны остался сын Владимир, которого потом усыновит ее второй муж.

В 1928 году Зоя, будучи уже кандидатом в члены ВКП(б), переходит на работу в Заднепровский райком партии Смоленска в качестве заведующей учетно-распорядительным подотделом орготдела. А в конце года, как и ее бывший муж, по партийной путевке переезжает в Москву для работы в Педагогической академии им. Н. К. Крупской.

С августа 1929 года из академии переводится на должность сотрудницы Иностранного отдела ОГПУ. Руководители внешней разведки СССР (ИНО) заинтересовались двадцатидвухлетней девушкой, удивительно обаятельной, остроумной и потрясающе красивой.

В 1930 году Зою приняли в ВКП(б) и тут же отправили в служебную командировку в Китай. В представительстве советского нефтяного синдиката «Союз-нефть» она работала машинисткой в течение двух последующих лет, но эта была ее первая разведывательная миссия — она успешно выполняла все оперативные задания Центра, касающиеся Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД). В эти годы за КВЖД шла острейшая политическая борьба между СССР, Японией и Китаем.

Далее последовали командировки в Германию и Австрию по линии ИНО ОГПУ. Скорее всего, ее готовили к нелегальной работе, предположительно по тому, что целью миссии было «вживание» в образ местной жительницы и усовершенствование немецкого языка, и, в частности, австрийского диалекта.

Эта подготовка была не случайной. Через некоторое время Зою Вознесенскую вызвали к начальству, чтобы дать вводную для нового задания. По ее воспоминаниям, она должна была войти в доверие к некоему немецкому генералу, стать его любовницей и добыть у него нужные секретные сведения. Зоя ответила, что, конечно, выполнит задание и станет для этого любовницей генерала, если без этого нельзя обойтись, но затем застрелится. После ее слов начальство миссию отменило.

Но обучение не прошло даром. Зоя Ивановна в облике знатной и вальяжной баронессы, одетая роскошно и по последней моде, появлялась на улицах Прибалтики, в городах и старых поместьях. Потом Зоя работает по всей Центральной Европе (особенно в Германии и Австрии), далее ее переводят на север — в Швецию и Финляндию.

В Финляндии Вознесенская в 1935 году замещала резидента. К этому времени она сама была уже профессионалом и на тот момент, можно сказать, проходила последнюю стажировку. Кодовое имя Вознесенской было Ирина. Зоя Ивановна выполняла обязанности руководителя представительства ВАО «Интурист» в Хельсинки. Ей нужно было быстро познакомиться со страной и войти в работу резидентуры. Ирина добыла немало ценной информации. Ею была налажена прочная и защищенная связь с нелегальными сотрудниками советской внешней разведки и с агентурой. Ирина собирала сведения и о планах Германии в отношении Суоми. Одним из источников ценной информации Зоя умудрилась сделать жену высокопоставленного японского дипломата. Выезжая из Хельсинки в Стокгольм и даже некоторые города Норвегии, Ирина координировала работу нелегальной советской разведывательной группы.

С 1935 по 1939 год Зоя Воскресенская — заместитель резидента разведки НКВД в Финляндии. В 1936 году под видом консула Б. А. Ярцева туда прибыл Борис Аркадьевич Рыбкин (псевдоним Кин).

Борис Рыбкин (1899–1947) был родом из еврейской семьи. Он начал работать с десяти лет, а образованием занимался самостоятельно, потом поступил в коммерческое училище, а после его окончания в Петроградскую горную академию. По характеру Борис Аркадьевич был требовательным и даже жестким. Этому его научила довольно тяжелая жизнь в детстве. Неудивительно, что отношения Зои Воскресенской и Бориса Рыбкина сразу стали напряженными. Первое время после начала их совместной работы в Центр приходили просьбы от Зои отозвать ее. Но уже через полгода Воскресенская и Рыбкин с разрешения Центра поженились.

К Зое Ивановне Воскресенской стекались данные от знаменитой «Красной капеллы»[43]. С 1938 года Ирина работает с нелегальными резидентами Леопольдом Трепперои (псевдоним Отто), ставшим позднее известным как Большой шеф, и Анатолием Гуревичем[44] (Кент), длительное время (до 1991 года) считавшимся предателем. Оба были руководителями «Красной капеллы». Главной целю этой организации было как можно быстрее передавать секретные сведения в СССР. Радиопередатчики «Капеллы» практически не переставали работать. В добыче сведений участвовали не только резиденты, но и местные завербованные агенты.

Агентов Москвы на самом деле работало не так много, на оккупированных территориях резидентам помогали местные жители. Привлечь удалось даже представителей знати, банкиров, аристократов, важных чиновников и даже немецких офицеров, одним из которых был обер-лейтенант Шульце-Бойзен[45] (вместе с женой уничтожены фашистами после жестоких допросов). Ильза Штебе[46] (псевдонимы — Арним, Альта) — немецкая журналистка еще до пришествия Гитлера к власти работала корреспондентом немецких и швейцарских газет в Варшаве. Как подлинная антифашистка и пролетарская интернационалистка, тоже была одним из агентов «Красной капеллы» и вела разведывательную деятельность в пользу Советского Союза.

Маттиас Уль[47], как один из редких специалистов по теме «Красной капеллы», признает, что СССР удалось немыслимое: создать сеть подпольщиков в оккупированных странах, под самым носом у гитлеровцев. «Если прямо сказать, разведсеть „Красная капелла“ не существовала, это, в принципе, выдумка гестапо, это были разные разведсети, которые были связаны друг с другом. Но им, конечно, было выгодно раскрыть огромную советскую сеть, поэтому гитлеровцы и всей группе сетей дали такое название — „Красная капелла“. Потому что „капелла“, в принципе, было названием для всех радиостанций. И „красная“ — это, конечно, означало, что они работают на Советский Союз», — рассказывает научный сотрудник Германского исторического института Маттиас Уль.

Именно Зоя Ивановна подготовила аналитическую записку для Сталина, в которой утверждалось, что нападения Гитлера на Советский Союз можно ожидать в любой момент. Информацию, что скоро начнется война, Воскресенская получает от А. М. Гуревича. Эта записка становится первой в ряде последующих сообщений от других резидентов, следующая такая весть будет исходить уже от Р. Зорге. Как вспоминала Зоя Ивановна, «Иосиф Виссарионович ознакомился с нашим докладом и швырнул его. „Это блеф! — раздраженно сказал он начальнику внешней разведки. — Не поднимайте паники. Не занимайтесь ерундой. Идите-ка и получше разберитесь“. А до начала вторжения гитлеровцев на советскую землю оставалось несколько дней».

Охота на «Красную капеллу» началась с 25 на 26 июня 1941 года, когда абверовская станция радиоконтроля впервые засекла, что из Берлина — центра нацистской диктатуры — ведутся сеансы прямой радиосвязи с Москвой. Позже было обнаружено, что если берлинская связь обрывалась по какой-то причине, то радиосвязь другим путем дополнительно осуществлялась еще из Брюсселя.

Первый арест членов «Красной капеллы» произошел в ночь с 12 на 13 декабря 1941 года в пригороде Брюсселя. Второй — 30 июня 1942 года тоже на территории Бельгии. Последующие аресты участников «Красной капеллы» (погруппно в разных европейских странах, в том числе и в «нейтральной» Швейцарии) продолжались до ноября 1943 года.

До сих пор неизвестно, как получилось, что столь разнородную, не сидящую на месте, интернациональную и разночинную разведывательную сеть фашисты «накрыли» практически всю.

До 1991 года, когда появились новые сведения из немецких документов времен войны, предоставленных нашим спецслужбам, историкам и журналистам, предателем считался Кент, А. М. Гуревич. Но после раскрытия обстоятельств его ареста гестаповцами и подробно документированных допросов, которые проводил сам Мюллер, стало известно, что Кент предателем не был. Наоборот, после передачи его под надзор более мелких чинов СС, А. М. Гуревич (немцы так и не узнали его настоящего имени!), хоть и согласился сотрудничать с гитлеровцами, сумел завербовать на допросах (!) несколько вражеских офицеров, впоследствии очень пригодившихся резидентам ГРУ для получения ценной информации. О предателе вопрос остается открытым и в настоящее время.

Как пишет один из исследователей, историк разведки Михаил Болтунов, «наверное, здесь повлияла вот эта недоподготовка или плохая его подготовка [А. М. Гуревича к очередному заданию, приведшему к раскрытию «Красной капеллы»]. Повлияли, конечно, 1937–1938 годы. Ведь он уезжал в 1939 году. Разведуправление было практически обескровлено. Достаточно сказать, что за два страшных года было расстреляно, например, шесть руководителей Разведуправления. Там были и начальники отделов расстреляны, и начальники отделений».

Всего по делу «Красной капеллы» фашисты вынесли 52 смертных приговора, приведенных в исполнение в самой страшной берлинской тюрьме Плетцензее. Среди убитых гестаповцами была и «красная графиня» Эрика фон Брокдорф[48].

Павел Судоплатов[49] по поводу работы Воскресенской до войны вспоминал: «Зоя Рыбкина и ее непосредственный начальник Павел Журавлев завели литерное дело под кодовым названием „Затея“, в котором сосредоточивались информационные материалы о подготовке Германии к войне против Советского Союза. С помощью этого дела было легче регулярно следить за развитием немецкой политики, в частности за ее возрастающей агрессивностью. Информация из этого литерного дела регулярно поступала к Сталину и Молотову, что позволяло им корректировать их политику по отношению к Гитлеру».

В середине 1940 года Зоя Воскресенская вернулась в Москву. Здесь ее задачей стала аналитика, тем более что специальное аналитическое подразделение в разведке было создано лишь в 1943 году. Вскоре Воскресенская стала одним из ведущих специалистов в этой сфере на Лубянке.

С первых дней войны Зоя Ивановна Воскресенская вошла в состав Особой группы, возглавляемой Павлом Судоплатовым и занимавшейся подбором, организацией, обучением и переброской в тыл врага разведчиков и диверсантов. Можно сказать, что фактически она занималась той же работой и в тоже время, что и Вера Аткинс в УСО. Еще молодой разведчицей Зое пришлось уже работать с Судоплатовым (псевдоним Андрей). Он должен был внедриться к украинским националистам в качестве эмигранта «из Совдепии». Разыскивая представителя организации ОУН[50], Судоплатову предстояло нелегально переправиться через советско-финскую границу в Финляндию. В чем ему активно помогла Воскресенская — она курировала его нахождение в Финляндии. «Андрею» удалось добраться до Парижа, где он начал работу, направленную на то, чтобы рассорить между собой главарей ОУН.

Каждый из сотрудников Особой группы, на основе которой была создана Отдельная мотострелковая бригада особого назначения (ОМСБОН), тоже готовился в любой момент отправиться в тыл врага. Воскресенская тренировалась на роль сторожа на железнодорожном переезде. По ночам выезжали в парки, леса, совхозы в окрестностях Москвы и закапывали под кустарниками ящики с толовыми шашками, патронами, оружием, бутылками с горючей смесью для последующего использования партизанскими отрядами. Что будет с Москвой, никто еще не представлял, но сдаваться однозначно не собирался. Многое потом пригодилось другим боевым группам.

Зоя Ивановна стала создателем первого партизанского отряда под командованием Никифора Коляды, впоследствии получившего прозвище «Батя» из-за отпущенной густой бороды.

Зоя Воскресенская также участвовала в формировании и заброске во вражеский тыл одной из первых разведывательных групп, которая работала под необычным церковным прикрытием. Эта была операция «Послушники».

Про эту операцию до 90-х годов ХХ века знали лишь посвященные единицы. Подробности открылись лишь после публикации автобиографических книг Зои Воскресенской и Павла Судоплатова.

Об этой операции стоит рассказать подробнее.

Изначально Гитлер рассматривал славян как низшую расу, считая, что из них получатся хорошие рабы, если их покорить. Евреев и цыган, например, фюрер вообще за людей не считал, для них он готовил лишь одно — смерть.

После того как фашистские армии вступили на территорию СССР и победным маршем направились на Москву планы порабощения славян еще были в голове Гитлера, после победы Красной армии под столицей фюрер уже не так радостно стал себе представлять будущее европейских народов. Но…

Многоуровневая система «укрощения» народов Европы разрабатывалась немецкими идеологами, как только у Гитлера возникли мысли о завоевании мира. Исполнение же этого плана легло на плечи Главного управления имперской безопасности Германии и завоеванных территорий, один отдел которого, церковный, занимался исключительно делами вероисповедания. В его задачи входили контроль и наблюдение за деятельностью религиозных организаций всех вероисповеданий, изучение настроений духовенства и верующих, создание агентурной сети в церковных структурах. С 1 сентября 1939 года Германия стала проверять на практике действенность работы этого отдела на территории оккупированных стран Европы. Система слежения, агентурная сеть и статистика настроений верующих в самой Германии уже работали.

В отношении будущего Русской православной церкви (РПЦ) перед и после войны у немецкого руководства не было единого мнения. Имперский комиссар по делам восточных территорий, оккупированных Германией, и по совместительству идеолог немецкой национал-социалистической партии Альфред Розенберг считал, что на русских ставку делать нельзя, а вот национальные меньшинства, обиженные советской властью, как полагал нацист, будет легче привлечь на свою сторону.

В конце августа 1941 года Альфред Розенберг получил в свою полную власть первые оккупированные области Советского Союза. А 1 сентября по указу Гитлера были созданы рейхскомиссариаты «Украина» и «Ост-ланд». Тут же был выпущен и циркуляр Главного управления имперской безопасности Германии о религиозной политике на Востоке. Этот документ определял направления в работе с церковнослужителями разных вероисповеданий, практиковавшихся на захваченных территориях. Главной задачей было максимально усилить раскол между крупными конфессиями и не дать соединиться разным религиозным направлениям под эгидой борьбы с общим врагом — Германией. Это должно было стать основой религиозной политики в рейхскомиссариатах «Украина» и «Остланд».

Основные идеи этого циркуляра были сформулированы и озвучены самим фюрером. В кругу приближенных офицеров 11 апреля 1942 года он представил свое понимание религиозной политики Германии: «Нашим интересам соответствовало бы такое положение, при котором каждая деревня имела бы собственную секту, где развивались бы свои особые представления о Боге. Даже если в этом случае в отдельных деревнях возникнут шаманские культы, то мы могли бы это только приветствовать, ибо это лишь увеличило бы количество факторов, дробящих русское пространство на мелкие единицы». Это чем-то напоминало принцип феодальной раздробленности — в ней не было единой централизованной власти, а в предложенной Гитлером религиозной политике не должно было быть общей религии, а соответственно, культуры, которая является опорой для национальной идентичности. Достаточно вспомнить страшные религиозные войны в истории человечества.

Шеф Имперской службы безопасности Генрих Гиммлер в одном из своих писем открыто указывал на опасность Русской православной церкви, которая сплачивает русских «национально».

Планы рейхсминистра Альфреда Розенберга, активно внедрявшего советы фюрера «на местах», были сформулированы им в письме от 13 мая 1942 года, направленном представителям оккупационных властей. В них входила такая рекомендация, обязательная к исполнению, как особая осторожность в отношении к Русской православной церкви как основы враждебной немцам русской национальной идеи. За религиозными обществами должно было вестись наблюдение. Все религиозные группы должны были делиться по территориальным и национальным признакам.

Одним из заданий Особой группы, возглавляемой Павлом Судоплатовым, впоследствии и раскрывшим подробности операции «Послушники», была нейтрализация деятельности немецких спецслужб по использованию Русской православной церкви в пропагандистских акциях. Разведчики этой группы, в которую входила и Зоя Воскресенская, должны были выявлять агентов СД[51] и Абвера[52] среди священнослужителей.

В 1990-х годах в своих воспоминаниях Павел Судоплатов писал, что «операция „Послушники“ проводилась под прикрытием как бы существовавшего антисоветского религиозного подполья, поддерживаемого Русской православной церковью в Москве. По легенде, возглавлял это подполье епископ Ратмиров. Он работал под контролем Зои Рыбкиной в Калинине, когда город находился в руках немцев. При содействии епископа Ратмирова и митрополита Московского Сергия нам удалось внедрить двух молодых офицеров НКВД в круг церковников, сотрудничавших с немцами на оккупированной территории… Подготовленные нами материалы о патриотической позиции Русской православной церкви, ее консолидирующей роли в набиравшем силу антифашистском движении славянских народов на Балканах и неофициальные зондажные просьбы Рузвельта улучшить политическое и правовое положение Православной церкви, переданные через Гарримана Сталину, очевидно, убедили его пойти навстречу союзникам и вести по отношению к Церкви менее жесткую политику. Сталин сделал неожиданный шаг: разрешил провести выборы Патриарха Русской православной церкви.

По приказу Сталина епископ Ратмиров после войны был награжден золотыми часами и медалью. Непосредственно руководившие его работой и находившиеся вместе с ним в немецком тылу под видом священнослужителей наши офицеры Иванов и Михеев получили боевые ордена».

А Зоя Ивановна Воскресенская посвятила операции «Послушники» целую главу мемуаров «Под псевдонимом Ирина» — «В храме Божьем», начинающуюся с рассказа о ее знакомстве с главным резидентом епископом Василием (Ратмировым)[53]. Воскресенская пишет, что «мы встретились с Василием Михайловичем в кабинете райвоенкомата. Я уже знала, что в военкомат обратился епископ Василий, Василий Михайлович Ратмиров, с просьбой направить его на фронт… Я пригласила епископа к себе на квартиру… Василий Михайлович рассказал, что принадлежал к „обновленческой“ Церкви, но разочаровался в ней и в 1939 году ушел на пенсию. Сейчас ему 54 года. В связи с тяжелым положением в стране он обратился к Патриаршему местоблюстителю митрополиту Сергию принять его обратно в лоно Церкви… Митрополит назначил его Житомирским епископом. Но Житомир вскоре был занят немецкими оккупантами, и тогда его назначили епископом в Калинин. Он рвался на фронт и потому обратился в райвоенкомат. Я спросила его, согласится ли он взять под свою опеку двух разведчиков, которые не помешают ему выполнять долг архипастыря, а он прикроет их своим саном. Василий Михайлович не сразу согласился, подробно расспрашивал, чем они будут заниматься и не осквернят ли храм кровопролитием.

Я заверила его, что эти люди будут вести тайное наблюдение за врагом, военными объектами, передвижением войсковых частей, выявлять засылаемых к нам в тыл шпионов. Епископ согласился…»

Именно Зоя Ивановна Воскресенская готовила группу к заброске к немцам, и ей вместе с Судоплатовым принадлежит идея этой блестяще подготовленной и проведенной операции.

Операция «Послушники» прошла успешно. Два агента НКВД, служки при епископе Василии, на оккупированной территории добывали и передавали в Центр ценные стратегические сведения. Задание осуществлялось в Калинине (Твери) с середины августа по конец декабря 1941 года, пока немцы полностью не оставили город.

В это время Борис Рыбкин проходил подготовку для работы в Швеции. Его задачей было выехать в эту страну в качестве советника посольства и резидента. Начальство решило, что агент Кин отправится вместе со своей женой «Ириной». В конце декабря 1941 года «супруги Ярцевы» прибыли с дипломатической миссией в Стокгольм. Зоя Воскресенская-Рыбкина (госпожа Ярцева) занимала должность пресс-атташе в посольстве СССР. Павел Судоплатов пишет в своих воспоминаниях: «В дипломатических кругах Стокгольма эту русскую красавицу знали как Зою Ярцеву, блиставшую не только красотой, но и прекрасным знанием немецкого и финского языков. Супруги пользовались большой популярностью в шведской столице».

В марте 1944 года чета Рыбкиных возвратились в Москву. Зоя была беременна, а Борису предстояло курировать заброску нелегальной агентуры и разведывательно-диверсионных групп в оккупированные немцами страны Восточной Европы. Воскресенская продолжала заниматься аналитической работой даже вскоре после появления на свет сына Алексея. После окончания войны Зоя Ивановна являлась заместителем, а затем начальником немецкого отдела внешней разведки.

27 ноября 1947 года муж Зои Ивановны, начальник одного из ведущих оперативных отделов внешней разведки полковник Борис Рыбкин, погиб под Прагой при исполнении служебных обязанностей. Официальная версия, которую сообщили вдове и сыновьям, — автомобильная катастрофа. Будучи очень проницательной, Зоя Ивановна в это не поверила. Но провести собственное расследование ей не дали. Лубянское начальство не только не посоветовало это делать, а категорически запретило. Боясь за жизнь и свободу своих детей, Воскресенской пришлось отступиться.

Похоронили Бориса Рыбкина с воинскими почестями на Новодевичьем кладбище, где впоследствии упокоится и его жена Зоя Воскресенская.

Страшная тайна тщательно спланированного покушения, жгучая боль утраты любимого мужа продолжат мучить Зою Ивановну долгие годы. Замуж Воскресенская больше не вышла. Да и узнать правду ей было не суждено. Это была гибель еще одного неординарного человека в страшное время сталинских репрессий. Только в своей автобиографии Воскресенская, уже рассекреченная и умирающая, выплеснет боль утраты на бумагу.

В начале 1953 года Зоя Ивановна Воскресенская по личному указанию Берии вылетела в Берлин для выполнения специального задания, итог которого должен был стать еще одной дипломатической победой Советского Союза — объединение двух Германий. Воскресенская должна была встретиться с Ольгой Чеховой, западной киноактрисой русского происхождения, которая могла помочь при выполнении задания. Эта встреча была запланирована на 26 июня. Но в этот день Л. П. Берия был арестован по обвинению в шпионаже и заговоре с целью захвата власти. По приказу своего непосредственного начальника, генерала П. Судоплатова, Воскресенская сразу вернулась в Москву. К этому времени она была уже полковником, начальником немецкого отдела Внешней разведки. В органах начались чистки. По отделам госбезопасности прошла волна арестов — брали «людей Берии». Зое Воскресенской повезло, ее это минуло, но ее начальник П. Судоплатов был арестован.

Зоя Ивановна Вознесенская-Рыбкина ничего не испугалась. Павел Судоплатов был не только ее начальником, но и другом, с которым она и ее покойный муж Борис прошли «огонь, воду и медные трубы». Эта совместная служебная работа перешла затем в дружбу семьями. В первую очередь Зоя Ивановна написала несколько бумаг в разные отделы госбезопасности, в которых настаивала на невиновности Судоплатова. Она сама готова была подтвердить, где, когда и зачем он находился в разные годы службы рядом с ней. Все эти бумаги ушли по инстанциям, а Вознесенская была вызвана к начальству, где ей было объявлено об увольнении в связи «с сокращением штата». За прошлые заслуги, как было сказано, ей позволят «дотянуть» до двадцатипятилетней выслуги лет в том же звании, но работать нужно будет в другом месте, понятно, что не на Лубянке. Было ясно, что ей надо соглашаться, так как дальнейшее упорствование в попытках спасти Судоплатова могло принести еще большие проблемы не только ей, но и детям. Скорее всего, Судоплатов когда-то перешел дорогу кому-то из нынешних руководителей, и просто так его они не отпустят. Смирившись, Зоя Ивановна Воскресенская отправилась в Воркуту на новое место службы.

Следующие два с половиной года ей предстояло служить начальником спецотдела одного из лагерей, где она была, по ее собственному воспоминанию, «единственным полковником, к тому же женщиной». Многие воркутинцы говорили, что, когда Воскресенская приехала туда, все мужчины-офицеры оказались сраженными наповал. В свои 48 лет Воскресенская-Рыбкина по-прежнему отличалась яркой красотой, да еще и погонами с тремя крупными звездочками.

С 1956 года, когда Зоя Воскресенская была уволена из органов на пенсию, началась ее вторая жизнь, которая, может быть, наступила бы и раньше, не случись войны.

Зоя Ивановна, как и мечтала еще в далеком 1925 году, стала писать для детей и о детях.

Первая детская книжка Зои Ивановны Воскресенской «Сквозь ледяную мглу» вышла в 1962 году. Это был цикл рассказов об отдельных страницах жизни и революционной деятельности В. И. Ленина и Н. К. Крупской в 1906–1907 годах.

«Сердце матери» выходит в 1965 году. В ней З. Воскресенская рассказывает о жизни матери В. И. Ленина, Марии Александровны Ульяновой. Автор сама пишет по своей книге сценарий к первому фильму, за который получает Государственную премию, а в соавторстве с И. Донской ко второму — книга легла в основу двух кинофильмов «Сердце матери» (1965 год) и «Верность матери» (1966 год).

Четыре следующих года Зоя Воскресенская трудится над повестью в двух частях «Девочка в бурном море» о советской пионерке Антошке, в дни войны находившейся в нейтральной северной стране, а затем в Англии и возвратившейся со своей матерью домой через моря Ледовитого океана. С честью пронесла Антошка свой пионерский галстук сквозь нелегкие испытания военного времени.

Еще одна значительная работа Зои Вознесенской для детей — это двухтомный роман «Консул» (1980), рассказывающий о самоотверженной работе советских дипломатов в Финляндии в предвоенные 30-е годы. На широком историческом фоне показываются те сложные испытания, которые выпали на долю финского народа, о героической борьбе передовых людей этой страны за лучшее будущее. Служение Родине, своему народу — это главные идеи книги.

Также З. И. Вознесенская является автором сценария «Надежда» (1972 год). А после того, как ее «рассекретили», она написала, но, к сожалению, не дождалась их публикации, две книги мемуаров — «Теперь я могу сказать правду» (вышла в 1993 году) и «Под псевдонимом Ирина: записки разведчицы» (вышла в 1997 году).

В 2012 году был снят режиссером Леонидом Белозоровичем двухсерийный документальный фильм о З. И. Воскресенской — «Поединки. Две жизни полковника Рыбкиной». Эта кинолента повествует о годах работы четы Ярцевых-Рыбкиных, резидентов Ирины и Кина, в Швеции и Финляндии с 1941 по 1944 годы.

Зоя Ивановна Воскресенская-Рыбкина скончалась 8 января 1992 года.

Похоронили ее на Новодевичьем кладбище.

Осенью 2016 года Николай Долгополов, писатель и публицист, дважды лауреат Премии СВР РФ в области литературы и искусства, провел презентацию своей новой книги — «Надежда Троян», опубликованной в честь 95-летия со дня рождения Надежды Викторовны Троян, разведчицы партизанского отряда НКВД, участницы операции возмездия по уничтожению гауляйтера Белоруссии группенфюрера СС Вильгельма Кубе. Эта книга — биография великой женщины, которая была «личным врагом Адольфа Гитлера». В книге впервые публикуются рассекреченные документы из Центрального архива ФСБ России, воспоминания самой Надежды Троян, а также рассказы родственников и друзей о послевоенной жизни героини.

Яркая и драматичная судьба Надежды вдохновляла кинорежиссеров. О ее подвигах во время Второй мировой войны были сняты три фильма: художественный «Часы остановились в полночь» и историко-документальные киноленты — «Убить гауляйтера. Приказ для троих» и «Убить гауляйтера».

Надежда Викторовна Троян родилась 24 октября 1921 года в городе Верхнедвинске (до 1962 года — Дрисса) Витебской области Белоруссии в семье Виктора и Евдокии Троян. Ее отец был участником Первой мировой войны, кавалером Георгиевского креста. После выучился на бухгалтера и работал на небольшой городской фабрике. Значение фамилии происходит от сельскохозяйственного инвентаря. Троян по-белорусски — вилы с тремя зубцами. Кстати, как вспоминают сыновья Надежды и ее друзья, она очень гордилась тем, что родилась белорусской.

Историю жизни Надежды Викторовны Троян не раз рассказывал в интервью журналистам и историкам ее сын А. В. Коротеев, известный кардиохирург.

В 20–30-е годы семья Троян постоянно переезжает, родители ищут нормальный заработок, чтобы прокормить двух детей — Надю и ее младшего брата Женю. Надя сменила немало школ — и в Иркутске, и в Канске, и в Воронеже, и даже в Грозном. Семья наконец-то решает остановиться в Красноярске, где есть работа для отца, к тому же Надежде надо спокойно закончить школу. Там она становится секретарем комсомольской организации и активно участвует в школьных спектаклях. Надежда любила ходить в походы со своими школьными друзьями, под Красноярском есть много красивых мест, среди них и знаменитые Красноярские столбы. В параллельном классе с Надеждой учился Боря Галушкин; как и несколько других ребят, он занимался в аэроклубе Красноярска. Потом, в 1943 году, Надежда встретится с ним, студентом Московского института физкультуры, бойцом отряда ОМСБОН[54], выполняющим боевое задание в глухих белорусских лесах. Борис Галушкин[55] станет одним из многих, павших в бою Героев Советского Союза.

Школу Надежда заканчивает в 1939 году с отличным аттестатом, позволяющим без экзаменов поступать в любой институт. С детства мечтая стать врачом, Надежда выбирает 1-й Московский медицинский институт, санитарно-гигиенический факультет, единственный, который предоставлял общежитие. Но через год Надежда переводится на второй курс медицинского института в Минск, где на шоколадной фабрике «Большевичка» ее отец нашел неплохую работу. Она чувствует, что должна быть поближе к семье.

Именно здесь, после окончания второго курса, ее и застала война.

В семейном архиве Надежды есть фотография, датированная 21 июня 1941 года, где группа молодых людей празднует чей-то день рождения. На фото приблизительно 11–11.30 вечера, то есть буквально через пять часов начнется война, а через неделю будет захвачен Минск.

Белоруссия была очень быстро оккупирована гитлеровцами, которые также быстро наладили депортацию местного населения в трудовые и концентрационные лагеря. В трудовые лагеря отправлялись молодые, здоровые люди, которые становились рабами в немецких семьях Германии; в концентрационные (лагеря смерти) — евреи, цыгане, коммунисты и т. д., самые «главные» враги Гитлера.

Для того чтобы избежать такой участи, Надежда Троян бросила учебу и устроилась работать в немецкую воинскую часть. Со школы у нее осталось прекрасное знание немецкого. Как утверждают друзья и родные, Надежда была очень способной к языкам, а на немецком говорила без акцента, и немцы считали ее Volksdeutsche[56].

Уже в первые дни войны Надежда Троян со своими сокурсниками подбиралась к месту, где фашисты организовали полевой концлагерь, и перебрасывала за колючую проволоку хлеб. Это место было им хорошо известно, они с курсом не раз приходили сюда отдыхать, так что Надежде и ее подругам удалось спасти нескольких военнопленных из этого концлагеря, которые потом ушли к партизанам. Кроме того, дома у Троян был радиоприемник, и Надежда могла слушать сводки Совинформбюро, после этого они с подругами писали листовки с информацией, передаваемой по радио из Москвы, и расклеивали их по городу. Естественно, что организованного подполья еще не было, поэтому девушки делали то, что могли. И им очень везло, никто из них не попался, может быть, от того, что немцы были еще непуганые, неосторожные, чувствующие себя победителями.

Вскоре Надежда с семьей смогла выбраться из Минска в город Смолевичи (Минская область), где устроилась работать в контору Торфзавода. Одновременно она пытается выйти на местную подпольную организацию, чтобы влиться в ее ряды и противостоять врагу. Ее знакомая медсестра, Нюра Косаревская, вроде бы имела с партизанами связь, но ничего не говорила.

С подпольем Надежду Троян свел случай. Совершенно случайно она услышала на немецком языке короткий разговор гитлеровских офицеров, которые говорили о карательной операции[57] по уничтожению отряда партизан, которая намечалась на завтра. Забыв об осторожности, Троян ринулась к Нюре Косаревской и передала информацию. Медсестра сделала вид, что не понимает Надежду, но на следующий день, когда прибыли каратели и прочесали лес, они нашли лишь погасшее кострище и пустую стоянку партизан.

Далее — сюжет из пушкинского «Дубровского»… Через несколько дней Нюра встретилась с Надей и велела ей, если та хочет увидеться с партизанами, отправиться на поляну на краю города в негустом леске, найти большой дуб, встать возле него и три раза свиснуть.

Надежда Троян на велосипеде отправилась на поляну, захватив с собой милицейский свисток, так как сама свистеть не умела. Найдя дуб, она свистнула три раза и стала ждать. Никто не откликнулся, не пришел. Она повторила свист еще три раза. Подождала. Тишина. Надежда уже села на велосипед и собралась ехать, когда зашевелились кусты и появились партизаны. Как потом оказалось, она перепугала их свистом милицейского свистка, они подумали, что это полицаи[58] пришли с карателями.

Так в июле 1942 года Надежда Троян познакомилась с бойцами партизанского отряда «Буря», который входил в разведывательно-диверсионную «Бригаду дяди Коли», которую возглавлял П. Г. Лопатин[59].

Большинство раньше считало, что подполье и партизанские отряды возникали стихийно, но на самом деле антифашистское движение на оккупированных территориях координировалось из Центра, где был создан специальный Центральный штаб партизанского движения, возглавляемый П. К. Пономаренко[60]. Штаб в сою очередь делился на два отдела, одним из которых заведовал небезызвестный генерал Павел Анатольевич Судоплатов — легендарная личность советской разведки. Под его руководством в Москве, в районе Измайловского парка, были оборудованы учебные лагеря, в которых готовились разведчики-диверсанты для работы в тылу врага. Помимо разведки и диверсий многочасовыми изнурительными тренировками закреплялось владение практически всеми видами оружия, прививались навыки радистов и подрывников. Отряды создавались из местных жителей. Дисциплина была железной.

Партизанский отряд «Бригада дяди Коли» первоначально состоял из 12 человек, среди которых были профессиональные военные (пограничники) и чекисты, потом было несколько выбросок десанта из Центра, и отряд превратился в огромную бригаду профессионалов, состоящую из нескольких подразделений.

Те партизанские отряды, которые образовывались стихийно из сбежавших из плена или попавших в окружение солдат и офицеров и примкнувших к ним местных жителей, брались под опеку Штаба и также пополнялись разведчиками из Центра.

Скоро к Надежде Троян присоединилась в партизанском отряде и вся ее семья. Мать пристроилась кашеварить, отец помогал по хозяйству, брат Женя выполнял задания, как и Надежда. Можно сказать, что вся семья воевала.

Надежда Троян, как пишут некоторые источники, была медсестрой (естественно, ведь у нее за плечами было два года мединститута!), но она также была вторым номером пулеметного расчета и участвовала в боевых операциях.

В Белоруссии главные военные операции были названы впоследствии «рельсовой войной». Только одна «Бригада дяди Коли» пустила под откос 328 немецких эшелонов, что равняется нескольким дивизиям потерь для врага. Но эшелоны везли также технику, танки, артиллерийские орудия, а не только батальоны живой силы. Так что ущерб для Германии был ощутимый.

Даже через тридцать лет после войны, когда едешь в Минск на поезде, можно было заметить, что лес, вплотную подходящий к железнодорожной насыпи, молодой, и лишь метров через пятьдесят от путей начинают подниматься вековые деревья. Это дело рук немцев. Гитлеровцы через несколько месяцев после начала оккупации панически стали бояться партизан. Особенно на железных дорогах. Вырубка леса не давала партизанам приблизиться к железнодорожному полотну, которое к тому же патрулировали, а перед проходом эшелона пускали дрезину на предмет обнаружения мин. Прямо перед паровозом, который тянул эшелон, ехала платформа с пулеметчиками. Все это делалось, чтобы предотвратить партизанские диверсии.

Мины, которые использовали тогда партизаны, были двух типов — контактные и с бикфордовым шнуром. Поэтому поставить мину можно было, только рискуя собственной жизнью, под носом у врага.

Одну такую историю подвига комиссара отряда, в котором воевала Надежда, дяди Ромы, Троян как-то рассказала своим сыновьям. Алексей Коротеев передает ее так: «В отряде „Буря“ — в основном молодые ребята, года по 23–24. Комиссаром был дядя Рома. Так у нас дома называли его после войны, фамилии уже и не помню. Худенький, тихий, скромный и застенчивый. После войны он перебрался в Израиль. И здоровенные бойцы отряда, бугаи, относились к нему несколько снисходительно.

Но однажды зимой получили приказ: любой ценой уничтожить эшелон, на котором перевозились танки „тигр“. Днем партизаны заминировали полотно. И вот картина: белейший снег, горит бикфордов шнур, подожженный в метрах тридцати от приближающегося эшелона, с которого немцы все это видят. Кажется, операция пройдет как надо. Шнур должен догореть, состав уже не успевает затормозить, и точка — поезд полетит под откос. Еле успели унести ноги и скрыться в лесу. И вдруг непонятно почему бикфордов шнур погас. Задание сорвано.

И мама вспоминала, что в тот раз никто из бойцов вперед особенно не рвался. На верную смерть идти не спешили. Эшелон с немецкими пулеметчиками совсем близко. И каждый выходящий из леса неминуемо превращается в живую мишень. Все залегли, и тут этот тихий и щуплый дядя Рома кубарем несется к шнуру, поджигает его. Под градом пуль уцелел он чудом. Эшелон не успевает затормозить и валится со всеми своими танками под откос. Отношение к „застенчивому“ дяде Роме после этого существенно изменилось».

В феврале 1943 года Сталин отдал приказ ликвидировать наместников Гитлера на Украине гауляйтера[61] Эриха Коха[62] и в Белоруссии гауляйтера Вильгельма Кубе[63], планомерно уничтожающих местное население. Задача их ликвидации была поставлена перед двумя советскими спецслужбами — 4-м Управлением НКВД и разведкой Генерального штаба (сейчас — ГРУ). 4-е Управление спустило задачу в Центральный Штаб, оттуда приказ получили белорусские штабы партизанского движения.

Покушений на Эриха Коха было несколько, этим занимался отряд «Победители» Д. Н. Медведева[64]. Но убить украинского гауляйтера не удалось. Он был арестован в 1949 году, осужден на казнь, но в связи со слабым здоровьем помилован и приговорен к пожизненному заключению.

А вот в уничтожении Вильгельма Кубе непосредственное участие принимала Надежда Троян.

Для жителей Белоруссии имя Кубе ассоциировалось с именем дьявола. За два года его правления было уничтожено более 400 000 человек. В одном только концлагере Малый Тростенец[65] погибли 206 500 человек. Как устроены концлагеря, Вильгельм Кубе знал не понаслышке, некоторые источники утверждают, что он служил некоторое время высоким чином в охране Дахау. По количеству жертв, уничтоженных нацистами в лагере, Малый Тростенец стоит на четвертом месте в Европе после Освенцима, Майданека и Треблинки.

«Надо, чтобы только упоминание одного моего имени приводило в трепет русского и белоруса, чтобы у них леденел мозг, когда они услышат „Вильгельм Кубе“. Я прошу вас, верных подданных великого фюрера, помочь мне в этом», — обращался Кубе к своим бойцам.

За гауляйтером Кубе, по данным историков, охотились несколько отрядов, разведчики из спецподразделений НКВД и разведуправления Красной Армии. Было более десяти серьезно подготовленных покушений на него, начиная с бомбардировки небольшого района под Минском (Прилуки), где он должен был находиться, и кончая заминированным грузовиком, который должен был въехать в машину гауляйтера. 22 июня 1943 года, когда немцы отмечали день начала войны, Кубе пытались взорвать в театре. Было несколько попыток его отравить, но и здесь, можно сказать, произошло чудо — Кубе не выпил отраву.

У Вильгельма Кубе было звериное чутье на опасность, он был как заговоренный. Еще одно покушение не состоялось, когда он должен был отправиться на охоту, где в засаде его поджидал партизанский отряд, Кубе повернул обратно с полдороги.

Непосредственное руководство операцией по уничтожению Вильгельма Кубе в «Бригаде дяди Коли» было поручено майору госбезопасности Ивану Федоровичу Золотарю[66], во входящем в бригаду отряде «Буря» — начальнику разведки Владимиру Рудаку. Оба офицера решили, что нужно искать возможность проникнуть в дом Кубе, где и убить его. В условиях постоянной опасности гауляйтера охраняли очень тщательно. В его особняк (впоследствии в нем находилось Правление Союза писателей Белоруссии) пускали только избранных, и то после двойного строжайшего обыска. В доме, где разместился Кубе, проживали также его жена Анита и два маленьких сына. Ежедневно многочисленная обслуга, в основном состоящая из местного населения, проходила в особняк после двойной проверки — их тщательно обыскивали немецкие солдаты, а при входе в сам дом — дежурные офицеры.

В 1943 году Минск из-за активности партизан оказался на осадном положении. Немцы панически боялись подполья. Даже бомбардировки города, устраиваемые по ночам советской авиацией, курировались партизанами — они помечали светом дома мирных жителей и пускали ракеты над домами, где расположились немцы.

Можно сказать, что фашисты сами оказались в некотором гетто — у всех домов, где располагались немцы, находились опорные пункты с охраной, в «немецкие» в кварталы, особенно там, где жил Кубе, пройти было можно только по пропуску, а уж проехать — только по специальному разрешению, подписанному гауляйтером.

Самым подходящим исполнителем в поиске агента внутри дома Вильгельма Кубе посчитали Надежду Троян. Она обладала всеми необходимыми качествами — легко сходилась с любыми людьми, была искренна и дружелюбна, от природы чувствовала человека, а главное — в совершенстве владела немецким. Ей сделали документы «фольксдойче», и, по некоторым сведениям, она даже оформила с каким-то немцем фиктивный брак, а в Минске Надежда поселилась под своей фамилией.

Задача Надежды Троян была любым способом проникнуть в дом и завербовать агента. Осмотревшись, Надя узнала, что в доме Кубе работает горничной Татьяна Калита. Ее Троян неплохо знала, а с ее мужем училась в одной группе. Татьяна тоже была медиком и уже преподавала в вузе, в который Надежда перевелась перед войной.

После встречи с Татьяной Калитой у Надежды появилась ценная информация — в особняке работает еще одна девушка, которая может им помочь. Это была Елена Мазаник. Она, по мнению Татьяны, отличалась от других своей честностью и достоинством. Как же она попала в горничные к Кубе? По одной из версий, гауляйтеру нравились хорошенькие девушки, а Елена была очень миловидной, к тому же у нее сложились хорошие отношения с Анитой, женой Кубе, и их сыновьями. Говорили, что Анита собирается забрать Большую Галину, как называли Елену в особняке, после войны с собой в Германию. Но! Даже Большой Галине не разрешалось убираться в хозяйской спальне — это делала всецело преданная немцам горничная. К этой служанке искать подходы было однозначно бесполезно — она бы мгновенно выдала всех фашистам.

Выйти Троян на Елену Мазаник было нелегко — девушку нечасто выпускали из особняка. Далеко не сразу Мазаник, будущая лучшая подруга Троян, согласилась помогать партизанам, но когда решилась, то встречи проходили у зубного врача, где горничная якобы лечилась. Первоначальная нерешительность Елены никак не была связана с нежеланием помогать партизанам, она думала, что эту проверку устроили офицеры Кубе, и, пока не увидела доказательств обратного, сотрудничать с Троян не хотела.

Всю полученную от Мазаник информацию Троян передавала в отряд — рисунки с расположением комнат, количество патрулей и охраны, распорядок дня гауляйтера и его семьи и т. д. НКВД и Центральный штаб партизанского движения получали эту информацию и координировали дальнейшие действия девушек-партизанок.

В «Отряд дяди Димы» (военная разведка) были переданы редкие тогда магнитные мины английского производства с часовым механизмом. Мария Осипова, одна из партизан этого «Отряда дяди Димы», в сентябре 1943 года переправила одну мину Елене Маза-ник, а другую — Надежде Троян.

21 сентября Елене Мазаник удалось прикрепить мину к постели Вильгельма Кубе. В три часа ночи 22 сентября в особняке прогремел взрыв, который убил гауляйтера, практически полностью уничтожив левую часть тела. Его жена Анита и дети не пострадали. По одной из версий, жена находилась рядом, но ее чудом не задело взрывом, по другой — Елена посоветовала беременной Аните спать отдельно от мужа, чем и спасла жизнь женщине.

Через пару часов после взрыва, когда весь город был оцеплен и дома подвергались обыску, Надежда Троян, ничего не зная о случившемся, пробиралась к кварталу с особняком гауляйтера, чтобы передать мину Елене. Мина лежала в торте, который и помог Надежде преодолеть все посты. А ведь ее проверяли и обыскивали! Но, уникально хладнокровная и чрезвычайно общительная, она не попалась врагам. На месте встречи с Мазаник Надежда Троян поняла, что покушение свершилось — по всему Минску ищут диверсанта. Нужно было срочно покидать город. Но как же выйти из оцепления, да еще и с миной? Надежду Троян впоследствии многие спрашивали: зачем она тащила с собой мину, вместо того чтобы спрятать ее и спасаться самой? Ее ответ всех поражал — таких мин были единицы, она еще могла пригодиться. Надежда знала, с каким трудом, подвергаясь страшной опасности, партизаны ставили мины на железнодорожное полотно, пытаясь пустить под откос вражеские эшелоны.

Надежда Троян несла мину назад. При выходе из города она приблизилась к посту оцепления. Прислушавшись, Надежда поняла, что говорят на немецком, но с акцентом — выяснилось, что это словаки. За несколько минут Троян сумела подружиться с ними, и они выпустили ее из города. А через несколько дней она увидела этих словацких солдат в партизанском отряде.

Удар, постигший немцев с гибелью гауляйтера Вильгельма Кубе, был страшен. Был объявлен национальный траур — большая редкостью для немцев, до этого его объявляли только после разгрома под Сталинградом.

После проведения следствия немцы выяснили, кто был замешен в убийстве гауляйтера. Об этом было лично доложено Гитлеру. Фюрер, питавший необъяснимую слабость к Вильгельму Кубе, был сильно опечален его смертью. Список личных врагов Гитлера, кроме художников Кукрыниксов[67], писателя И. Эренбурга[68], радиодиктора Ю. Б. Левитана[69] и многих других, пополнился и именами девушек-партизан Елены Мазаник, Марии Осиповой и Надежда Троян. Об этом было широко объявлено.

«Для фашистов уничтожение Кубе стало огромным ударом. Поняли, что на чужой земле они не хозяева. Объявили траур. По-моему, траур объявлялся в Германии еще только после разгрома под Сталинградом. А маму, всю ее семью, тетю Лену Мазаник и Марию Осипову вывезли самолетом в Москву. Нельзя им было оставаться в белорусских лесах: Гитлер объявил всех трех женщин своими личными врагами. И после войны, по крайней мере мама и Елена Мазаник, опасались мести со стороны недобитых», — вспоминает Алексей Коротеев в интервью «Российской газете».

Семья Надежды Троян осталась в белорусских лесах и до освобождения Минска боролась с оккупантами. Ее мама всю жизнь гордилась, что ее наградили медалью «Партизану Великой Отечественной войны».

29 октября 1943 года, в День комсомола, Надежде Троян, Елене Мазаник[70] и Марии Осиповой[71] было присвоено звание Героев Советского Союза за геройский подвиг, проявленный при выполнении боевого задания в тылу противника. Они вошли в число 87 женщин, удостоенных такой награды.

После войны история подвига трех девушек, Елены Мазаник, Надежды Троян и Марии Осиповой, была экранизирована. Художественный фильм «Часы остановились в полночь» вышел в 1958 году и имел большой успех у зрителей. Правда, из соображения секретности настоящие фамилии героев не указывались.

Закончилась война, и Надежда Викторовна Троян, как и миллионы таких же молодых людей, прошедших войну, начала жизнь сначала. Но смотрели теперь на нее иначе — на войне она стала героем, значит в мирной жизни этому придется соответствовать.

В 1947 году Надежда Троян закончила Первый Московский медицинский институт имени И. М. Сеченова. Через несколько лет защитила диссертацию. Позднее стала проректором родного института, доцентом кафедры госпитальной хирургии, директором крупного НИИ.

Параллельно Надежда Троян успевала работать в двух Комитетах — ветеранов войны и защиты мира. Была председателем Исполкома Союза Обществ Красного Креста и Красного Полумесяца СССР, при ее работе организация поднялась на небывалую высоту, особенно в сферах иностранного влияния. Кроме того, Надежда Троян была членом совета Международной федерации борцов сопротивления и сопредседателем Международной организации санитарного просвещения.

Надежда Троян вышла замуж за Василия Коротеева[72], к сожалению рано ушедшего из жизни, и вырастила двух сыновей.

Надежда Викторовна Троян успевала все.

В Москве на здании Московского государственного медицинского университета имени И. М. Сеченова установлена мемориальная доска с именем Надежды Троян. Здесь же находится Музей истории медицины, он создан в ее рабочем кабинете, где Надежда Викторовна в бытность проректором по воспитательной работе принимала преподавателей и студентов. «Рядом с наградами за годы Великой Отечественной — грамоты и благодарности за работу уже в области медицины, — рассказывает директор музея М. Черниченко. — Проректор Мединститута имени Сеченова Надежда Викторовна Троян много лет была председателем Советского Красного Креста. На одной из фотографий она — в Иране на встрече с супругой шаха Резы Пехлеви. Совпадение или нет, но в 1973 году Надежду Троян наградили орденом Красной Звезды. Получен он был в мирное время, но за подвиги и дела сугубо гражданские его не давали».

Предположение о получении Надежды Троян сугубо военной награды в мирное время делает и ее биограф, разведчик в отставке Николай Долгополов: «Возможно, корни этой награды лежат в закрытой нам области налаживания отношений с шахом Пехлеви, который полностью находился под американским влиянием и летал на американских самолетах, а потом пересел на советские. Я думаю, в этом есть какая-то заслуга Надежды Викторовны. Какая — пока неизвестно».

Кандидат медицинских наук, старший лейтенант медицинской службы запаса, Надежда Викторовна была также награждена двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденами Отечественной войны I степени, Красной Звезды, Дружбы народов и медалями.

Надежда Викторовна Троян умерла 7 сентября 2011 года.

В 2012 году ее имя было присвоено средней общеобразовательной школе с углубленным изучением английского языка № 1288 города Москвы.

Анна Афанасьевна Морозова родилась 23 мая 1921 года в деревне Поляны Мосальского уезда Калужской губернии в многодетной крестьянской семье. Потом семья Морозовых переезжает из деревни сначала в Брянск, а затем в городок Сеща Дубровского района Брянской области, где Аня заканчивает восемь классов школы, бухгалтерские курсы и устраивается работать бухгалтером в воинскую часть, базирующуюся на аэродроме.

Сещинский аэродром был построен в 1931 году и предназначался для дальнебомбардировочной авиации. Он был оснащен по последнему слову техники того времени: ремонтные ангары, бомбохранилище, склады, емкости для хранения топлива и горюче-смазочных материалов, заглубленный пункт управления полетами и бетонные укрытия. Взлетно-посадочная полоса. Рядом находился военный городок с домами, в которых жили офицеры, солдатскими казармами и Домом офицеров.

С первых дней войны территория сещинского аэродрома подверглась массированной бомбардировке. Бомбы попадали и в дома мирных жителей. Взяв, что осталось из разрушенных домов, люди переселялись в школу и административные здания.

Когда началась Великая Отечественная война Анне Морозовой было двадцать лет. В числе первых добровольцев Анна подала заявление об отправке на фронт, но ее заявление не приняли. Она продолжила работать в воинской части.

Немецкие войска стремительно наступали, линия фронта подходила все ближе к Сеще. Угроза оккупации городка и аэродрома становилась все реальнее.

Воинская часть стала готовиться к эвакуации. И тогда Анну Морозову вызвал заместитель командира части. Ей предложили очень важную и опасную работу: остаться в тылу врага, вести разведку и подпольную деятельность. Анна согласилась.

Она не села в последнюю машину с беженцами, сделала вид, что опоздала и была вынуждена остаться. Анна вживалась в роль напуганной, одинокой девушки, не успевшей сбежать. Вскоре после эвакуации воинской части в Сещу вошли немцы. Было это 9 сентября 1941 года.

В первую очередь немцев интересовал аэродром. В срочном порядке его стали восстанавливать. На аэродроме установили 180 немецких зениток. Также для маскировки основного аэродрома был построен ложный. Вокруг аэродрома и военного городка создали особую пятикилометровую зону, попасть в которую можно было только по пропускам. Здесь расположилась одна из крупнейших авиабаз дальней бомбардировочной авиации Второго воздушного флота люфтваффе под командованием генерал-фельдмаршала Альберта Кессельринга. База взаимодействовала с войсками группы «Центр». На базе могли разместиться до 300 самолетов и постоянно базироваться до 5 тыс. солдат и офицеров. Отсюда немецкие самолеты совершали налеты на Москву, Курск, Белгород.

Анна Морозова и ее подруги Мотя Ерохина, Люся Сенчилина, Мария Иванютич, Паша Бакутина, Лида Корнеева, Аня Полякова, Варя Киршина, Таня Васенкова — молодые девушки, оставшиеся для разведки в тылу врага, — смогли устроиться на работу прачками и посудомойками. Им выдали пропуска в военный городок. Они старались изо всех сил, но, работая в городке, девушкам удавалось узнать немного.

Все добытые сведения Анна сообщала руководителю Сещинской подпольной организации офицеру-разведчику Константину Яковлевичу Поварову, служившему полицейским.

Поваров передавал эти сведения 1-й Клетнянской партизанской бригаде, которой руководил Федор Семенович Данченков, а оттуда они поступали в Центр.

Для обслуживания аэродрома требовалось большое количество рабочей силы. В воинской части служили несколько иностранных солдат, мобилизованных в захваченных Германией странах, остальных немцы набрали среди бывших работников аэродрома. Допуск к секретным сведениям у местных рабочих был минимальным.

Анне и ее подругам необходимо было наладить отношения с солдатами и офицерами, работавшими в штабе и на аэродроме. Нужно было выйти на контакт с оккупантами. Решение было трудным, но единственно возможным. Никто не должен был заподозрить, каким серьезным и нужным делом они занимаются. Девушки стали вести внешне беззаботную и веселую жизнь.

Девушки-подпольщицы активно использовали свою молодость и привлекательность. Знакомились с солдатами, искали среди них недовольных. Через некоторое время поляки Ян Тыма, Вацлав Мессьяш, Ян Маньковский, работавшие на аэродроме, и чехи Венделин Рог-личка, служивший в комендатуре, и Герн Руберт, сигнальщик на аэродроме, присоединились к группе Анны Морозовой. Так создалась интернациональная подпольная группа. Из воспоминаний Яна Тымы: «Аня Морозова и ее девушки были пружиной и взрывателем всего нашего дела».

С этого момента группа стала работать очень эффективно, сведения в Центр шли постоянно.

В мае 1942 года Венделин Рогличка передал Анне составленный им подробный план обороны аэродрома и схему размещения на нем самолетов, зениток, бомбохранилищ и складов. Через Поварова и Данченкова план был передан в штаб Западного фронта. Наша авиация теперь могла бомбить аэродром прицельно. В первых двух налетах было сожжено и повреждено более 40 самолетов и выведен из строя на несколько суток сам аэродром. Эти налеты были проведены в дни Сталинградской битвы.

С осени 1942 года по ориентирам разведчиков бомбежки проводились почти каждую летную ночь, несмотря на попытки немцев усилить защиту аэродрома.

Немцы во время бомбежек прятались в бетонных укрытиях, Анна с подругами корректировали воздушные удары по аэродрому, буквально вызывая огонь на себя.

В июне Венделин Рогличка смог раздобыть сведения о месте отдыха немецких летчиков и его охране. Находилось оно в селе Сергеевка. В ходе рейда в Сергеевку в ночь с 16 на 17 июня 1942 года партизанами было убито более 200 летчиков, уничтожено большое количество автотранспорта.

Через Венделина Рогличку группа получала сведения о графиках полетов, данные о месте нахождения запасных аэродромов. Он же сообщал пароли, действовавшие на аэродроме, что давало Яну Тыме, Вацлаву Мессьяшу и Яну Маньковскому свободный доступ на секретные объекты аэродрома. Герн Руберт сообщал, куда направляются вражеские самолеты и сколько их возвращается.

Немцы делали все для защиты Сещинского аэродрома, но эффективность налетов советских самолетов и утечка секретных сведений о доставке грузов, прибытии пополнения говорили о том, что в Сеще действует подпольная организация. Немцы подготовили и предприняли несколько карательных экспедиций, но результатов это не дало: каждый раз партизаны успевали сменить лагерь. Группа Анны успевала передать партизанам сведения о датах и маршрутах карательных экспедиций.

Летом 1942 года подорвался на мине и погиб Константин Поваров. Анна Морозова встала во главе Сещинского подполья.

Подпольщики не только добывали разведданные. Они занимались диверсиями и саботажем. Похищали оружие и боеприпасы, выводили из строя технику, подсыпая сахар в бензобаки и песок в стволы орудий и пулеметов. Подрывали эшелоны, доставляющие оружие, продовольствие и пополнение на аэродром.

Самым рискованным делом было устанавливать на самолеты мины. Это были мины замедленного действия, самолеты взрывались в воздухе далеко от аэродрома «по неустановленным причинам». Мины группа Анны получала от партизан.

3 июля 1943 года подпольщикам удалось подслушать разговоры немцев о скором наступлении на Курской дуге. Эти разговоры подкреплялись тем, что на аэродром прибыло много летчиков и новой техники. Анна передала эти сведения в Центр. Наши войска успели нанести удар первыми, что во многом повлияло на исход сражения.

Попытки немцев выяснить причину массовых взрывов самолетом ни к чему не приводили. Командующий Шестым воздушным флотом барон фон Рихтгофен даже обвинил авиационные заводы в саботаже.

Подпольщики все время рисковали жизнью и свободой, нервы были напряжены до предела, казалось, ни о чем другом думать невозможно, но… в группе появилась интернациональная семья Ян Маньковский и Люся Сенчилина.

Гестапо не переставало искать советское подполье. Умерла в застенках гестапо Мотя Ерохина. По своей вине был арестован Ян Маньковский — он отказался бежать. Боялся, что это может повредить его беременной жене. Мотя и Ян погибли, не выдав своих товарищей.

Подполье продолжало сражаться. Ян Тыма очередной раз установил мины на самолеты, но вылет задержали, и часть самолетов взорвались при взлете, часть — на земле. Немцы поняли, что это диверсия. Арестовали всех, кто находился на аэродроме. Начались массовые аресты среди обслуживающего аэродром персонала. Ян Тыма и еще несколько подпольщиков были арестованы. Большинству подпольщиков удалось сбежать и спрятаться у партизан.

Сещинское подполье работало слаженно, в нем не было предателей, что, к сожалению, было редкостью.

18 сентября 1943 года Красная Армия освободила Сещу.

Анна была награждена медалью «За отвагу».

Аэродром и городок лежали в руинах. Анна могла остаться дома и помогать восстанавливать городок, могла вернуться к мирной жизни, но решила продолжать борьбу с захватчиками. Она поступила в разведшколу. Окончив курсы радисток, Анна в составе группы из десяти разведчиков была отправлена в тыл врага. Тогда Анна еще не знала, что больше не увидит своих родных.

Советская Армия успешно наступала и готовилась пересечь границу Германии. Задачей группы «Джек» была разведка системы укреплений.

Для многих членов группы это было не первое задание. Они уже занимались разведкой в глубоком тылу врага, но это было в Белоруссии, на своей земле. Там они могли рассчитывать на помощь местного населения, проводников, партизанские отряды. Здесь же, в Восточной Пруссии, их ждал враг. Военные, полицейские, мирные жители — все были врагами.

Парашютный десант высадился в ночь на 27 июля 1944 года. Командиром группы был капитан Павел Андреевич Крылатых. В группе были две радистки — Зинаида Бардышева, позывной «Сойка» и Анна Морозова. Во время работы в подполье Сещи у Анны был псевдоним Резеда, в группе Джек — Лебедь. Группу сбросили на высокий лес, и шесть парашютов остались на деревьях. Некоторые из разведчиков приземлились более удачно и свои парашюты закопали. Ночи летом короткие, а парашютисты и так потеряли много времени на освобождение из запутавшихся строп. Оставлять парашюты было рискованно, но выбора не было. Нужно было до утра успеть найти место приземления грузового парашюта с боеприпасами и запасными комплектами батарей для рации. Им не повезло. Ночью, в незнакомом лесу, они не смогли его отыскать. Еду и оружие разведчики несли в своих тяжелых рюкзаках. Светало, пришлось уходить, с чем есть. Группа направилась в запланированный район разведки.

Через несколько часов после высадки наших разведчиков гауляйтеру Восточной Пруссии Эриху Коху доложили о повисших на деревьях парашютах к северо-востоку от Кёнигсберга. Срочно были посланы поисковые бригады с собаками. С помощью собак немцы нашли остальные парашюты, зарытые в землю, а также грузовой парашют. Высадка произошла через несколько дней после неудавшегося покушения на Гитлера в «Волчьем логове» и в опасной близости от ставки Гитлера «Вольфшанце». Эрих Кох боялся и за свою жизнь. Он был приближенным Гитлера, рейхскомиссаром Украины во время ее оккупации, где его знали как садиста и палача.

На преследование группы были брошены крупные силы. Высадилась группа в нескольких километрах от намеченного места. Идя по карте и не видя ожидаемых ориентиров, группа сделала привал в очень плохо защищенном месте. Преследователи и не подумали искать их там. Облава прошла стороной. Из-за всех непредвиденных обстоятельств группа смогла выйти на связь с Центром только через двое суток.

Некоторая часть немецких солдат патрулировала территорию на велосипедах. Это давало им возможность передвигаться быстрее пешего человека и делать это почти бесшумно. С таким разъездом неожиданно столкнулись разведчики. В этом первом бою был убит командир Павел Крылатых. Командиром группы стал лейтенант Николай Андреевич Шпаков. Путь группы преграждала река Парве. Зная о том, что их ищут, разведчики не пытались перейти ее по мосту, а стали искать другие способы переправы. Осматривая берег, обнаружили лодку-плоскодонку. Переправившись на другой берег, по дороге попали в густой туман. Когда туман рассеялся, разведчики увидели прямо перед собой железобетонные доты, надолбы, траншеи. Обнаруженные укрепления были далеко от линии фронта и никем не охранялись. Об этих сооружениях командование Красной Армии не знало. «…B Восточной Пруссии мы не имели ни одной разведывательной точки. О рубежах обороны да и вообще обо всем тыле противника в этой области Германии у нас было слабое представление…» — пишет в своей повести «Лебединая песня» О. А. Горчаков.

Свой лагерь разведчики расположили примерно в километре от укреплений. Группа стала обследовать укрепления, наносить их расположение на карту. Запасы еды заканчивались, и было решено пополнить их на ближайшем хуторе. Но одно событие чуть не поставило их миссию и жизни под удар. Неожиданно дети с хутора пришли покачаться на лесных качелях, находящихся недалеко от стоянки разведчиков. Анна Морозова, сняв обмундирование, в одном платье вышла к детям и отвлекла их разговорами, пока остальные разведчики уходили в лес. Знание немецкого языка ей очень пригодилось.

Направляясь в ближайший хутор за едой, группа столкнулась с немецкими солдатами. От захваченных в плен военных строителей группа узнала много важных сведений о линии укреплений «Ильменхорст», проходящей от литовской границы на севере до Мазурских болот на юге. Также пленные рассказали о подготовленных в лесу для будущих диверсантов базах с оружием и продовольствием.

Погоня за группой продолжалась. Нацисты сожгли один из хуторов и убили всех его жителей, а потом в местной газете разместили фотографии своих зверств, свалили вину на группу советских парашютистов, испугав этим население в целях усиления бдительности.

Поиск велся круглосуточно. За операцией по поимке парашютистов пристально следил сам Гиммлер. Искали группу и полиция, и военные. Велся постоянный пеленг радиопередач. И в место радиопередачи сразу направлялись мобильные группы. Вести радиопередачи приходилось раз в три дня, в разное время суток, из разных мест.

После статьи в газете добывать продовольствие стало тяжелее. Хуторяне защищали свои дома с оружием в руках. Группа продолжала уходить от преследования. Иногда разведчики, продвигаясь по вражеской территории, видели следы облав: примятую траву, следы машин.

Центр поставил перед группой задачу: узнать, продолжается ли укрепление линии «Ильменхорст» в районе города Гольдап. До этого района разведчикам придется преодолеть около 100 километров по вражеской территории.

Плутая по лесу в сильную грозу, разведчики вышли в расположение связистов пехотного полка. Анна смогла выманить одного связиста. От него разведчики узнали, какие силы брошены на их поимку. К облаве стали привлекать и гражданское население. Местные жители по очереди сидели в засадах.

Выйдя в район города Гольдап, группа обнаружила укрепленную линию и попала в облаву, пришлось прорываться с боем. Когда разведчики уходили от преследования, они обнаружили вражеский аэродром. Найдя тихое место, отправили шифровку с полученными разведданными в Центр. Затем вернулись к укрепленной линии.

Новое задание, полученное из Центра, предписывало разведчикам отслеживать перевозки по железной дороге Кёнигсберг — Тильзит и ближайшим шоссе. Для выполнения этого задания группе нужно было вернуться обратно в район своей высадки.

Группа выполняла задание и регулярно выходила на связь с Центром. Из отчета штаба Третьего Белорусского фронта: «От разведгруппы „Джек“ поступает ценный материал. Из полученных шестидесяти семи радиограмм сорок семь информационных».

Чтобы не обнаружить место нахождения группы, радисткам Зине и Анне приходилось для отправки радиопередач уходить ночью на многие километры от стоянки в разных направлениях.

Немцы не оставляли свои поиски. «11 сентября пехотные части окружили лес западнее Миншенвальде. Весь день шла облава. Прорвать кольцо не удалось. Группа рассеялась по лесу. Погиб Зварика», — пишет Н. Ф. Ридевский в книге «Парашюты на деревьях». Разведчики потеряли второго товарища.

Группа «Джек» двигалась на юг, к линии фронта, обнаруживая все новые оборонительные точки. Часто встречались толпы беженцев, по дорогам передвигалось большое количество военной техники. Скрываться становилось все труднее. Но, продвигаясь по территории Германии, разведчики добывали новые сведения. Брали «языков».

В начале ноября 1944 года в Центр пришла шифровка о невозможности дальнейшего выполнения задания. «Все члены группы — это не люди, а тени. За последние недели они настолько изголодались, промерзли и продрогли в своей летней экипировке, что у них нет сил держать автоматы. Все сильно простужены. Одежда перепрела. Патронов осталось по 30 штук. Просим сбросить груз, разрешить выход в Польшу. Иначе мы погибнем», — пишет в книге «Лебединая песня» О. А Горчаков.

Отправив шифровку и ожидая ответа, группа продолжала выполнять задание. Получив от Центра разрешение на выход, группе не удалось этого сделать. В одной из последующих шифровок Анна сообщала, что их землянку обнаружили эсэсовцы. Завязался бой, и радистка Зина была тяжело ранена в грудь. Поняв, что не сможет вырваться из облавы, Зина застрелилась. Только четверым удалось прорваться через окружение и выйти на территорию Польши.

Анна смогла взять с собой рацию. Через несколько дней блуждания в лесу она встретила разведчиков спецгруппы капитана Черных. Присоединившись к группе, Анна участвовала в нескольких операциях, разработанных вместе с польскими партизанами. Очередная запланированная операция провалилась. Группа попала в засаду, погибли все, кроме Анны. Ей удалось вырваться, но она опять осталась одна. Анна смогла выйти на территорию Польши, в Мышенецкую пущу. Она могла затеряться среди хаоса военных дорог, среди толп беженцев, добраться домой. Но Анна между мирной жизнью и борьбой вновь выбрала борьбу. Она разыскала отряд польских партизан и продолжила сражаться в его рядах. Она снова выходила на связь с Центром и передавала важные сведения о немецких войсках в Польше. В одном из боев она была серьезно ранена в левую руку разрывной пулей. Ее спрятали на смолокурне Павла Ясиновского, в лесу, но это не помогло. Утром 31 декабря 1944 года очередная облава окружила Анну. Она приняла свой последний бой. Несколько раз была ранена и отстреливалась до последнего патрона. Не желая попадать в плен, взорвала себя вместе с рацией. Она погибла за несколько дней до освобождения Польши. Анна Афанасьевна Морозова была похоронена в Польше, в братской могиле местечка Радзаново, недалеко от города Плоцка.

В 1959 году в газете «Комсомольская правда» была опубликована статья бывшего советского разведчика Овидия Горчакова о подвиге Анны Афанасьевны Морозовой.

В 1960 году вышла в свет повесть «Вызываем огонь на себя», написанная Овидием Горчаковым и польским писателем Янушем Пшимановским. Книга посвящена подвигу Анны Морозовой и ее интернациональной группе.

В 1965 году по этой книге режиссером Сергеем Колосовым был снят многосерийный телевизионный фильм. Роль Ани Морозовой исполнила великолепная актриса Людмила Касаткина. Фильм покорил зрителей не только сюжетом и прекрасной игрой таких актеров, как Ролан Быков, Изольда Извицкая, Олег Ефремов, но и правдивостью, искренностью.

В 1968 году вышли две документальные повести Овидия Горчакова, посвященные подвигу Анны Афанасьевны Морозовой: «Лебединая песня» и «Лебеди не изменяют».

В 1969 году была опубликована первая книга Наполеона Фелициановича Ридевского «Парашюты на деревьях», рассказывающая о действиях членов группы «Джек», в том числе и Анны Морозовой, в Восточной Пруссии.

В 1973 году по книге «Парашюты на деревьях» снят одноименный фильм.

В 1965 году Анне Афанасьевне Морозовой было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Польское правительство высоко оценило подвиг Анны Морозовой и наградило ее Крестом Грюнвальда II степени.

В 1968 году в Сеще был открыт памятник сещинскому интернациональному подполью.

В парке Победы города Мосальск установлен бюст Анны Афанасьевны Морозовой.

Ее именем названы улицы в городах Брянск, Мосальск, Жуковка и поселке городского типа Дубровка Брянской области.

В московской школе № 710 создан музей.

Агент — это внештатный сотрудник разведывательной службы, выполняющий задания этой службы. Как правило, агент добывает или помогает добывать информацию разведывательного или контрразведывательного толка. Он может быть задействован в разных операциях спецслужб.

В русской разведке понятие «агент» обычно применяется к иностранцу, привлеченному к сотрудничеству с отечественной разведкой. Это понятие появляется в России в начале XIX века. В секретном документе, дополняющем «Учреждение для управления Большой действующей армией» («Образование высшей воинской полиции», 27/1–1812 г.), дается классификация агентов и указывается, что агенты всех категорий «высшей воинской полиции» должны приступать к работе только после принятия присяги по приведенной в «Учреждении…» форме.

Агент влияния — агент, которого использовали для оказания тайного влияния на государственных чиновников, военных, средства массовой информации или интересующую часть населения. Итогом этого влияния должно было быть достижения целей, намеченных иностранной державой.

Агент-групповод — куратор агентов, отвечающий за свою группу перед разведывательной службой, за выполнение членами группы поставленных спецслужбой задач.

Агент-дезинформатор — Агент, занимающийся дезинформацией разведки и агентов противника (иностранных спецслужб), вводящий их в заблуждение своими действиями и поступками.

Агент, завербованный под «чужим флагом» — человек, передающий секретную информацию другому человеку и не подозревающий о том, что его оппонент является сотрудником разведки, или не догадывающийся о государственной принадлежности этой разведки.

Агент-контролер — специальный агент, задачей которого является наблюдение за работой агентов на местах, а также за их поведением, знакомствами, активностью, моральным обликом и т. д.

Например, в немецкой разведывательной службе агенты-контролеры всегда подбирались из лиц, особо заслуживающих доверия, иногда фанатиков, преданных своей стране и стоящих выше возможности быть перевербованными поднадзорными агентами или втянутыми в нелегальные сделки и шантаж. Контроль, по немецкой схеме, начинался с детального обследования и изучения претендента, намеченного к вербовке (или предложившего свои услуги разведке), и продолжался на протяжении всего времени нахождения агента в агентурной сети. Часто в качестве агентов-контролеров служили женщины. Они должны были под разными благовидными предлогами объезжать своих подопечных и проверять присутствие агентов на местах и выполнение ими работы.

Агент-нелегал — помощник нелегального резидента, который действует под чужим именем и чужими документами.

Агент-осведомитель — термин времен Первой мировой войны, который определял категорию агентов, но так и не вошел в официальную разведывательную терминологию.

Агент-провокатор — агент, задача которого подталкивать отдельных граждан или целые группы населения на совершение противозаконных поступков с целью их дискредитации. Обычно эти лица уже находятся на подозрении у контрразведки противника, агент-провокатор своими действиями выводит их из тени, «заставляет сдаться».

Агентурная разведка — 1) вид разведки, когда люди (агенты) собирают информацию, как правило, на территории другого государства; 2) разведка, которую проводят нелегальные или тайные агенты, как в мирное, так и в военное время. Целью такой разведки являются секретная информация о вооруженных силах, военном потенциале, численности и другие сведения, составляющие государственную и военную тайну иностранной державы.

Агентурные сведения — информация, добытая тайно (негласно) агентурным путем.

Агентурная сеть — 1) группа агентов, связанных между собой и подчиняющихся агенту-групповоду, который, в свою очередь, подотчетен сотруднику разведки (резиденту) той державы, на которую работает сеть; 2) группа агентов или нелегалов, объединенных одним заданием, одной целью. Все они находятся на связи у одного куратора или резидента. В каждой агентурной сети может существовать несколько ячеек, обособленных одна от другой. Например, «Красная капелла». Дробление необходимо для того, чтобы провал одного агента или одной ячейки не привел к провалу всей агентуры.

В «Основных положениях для организации и ведения разведки штабами пограничных округов» от 7 ноября 1912 года говорилось, что «главным орудием разведки, как в мирное, так и в военное время, должна служить правильно и систематично организованная агентурная сеть. Последняя по характеру своей деятельности может быть подразделена на агентуру двух типов:

1) внутреннюю, имеющую главным назначением сбор документальных данных в центральных и местных военных управлениях…

2) внешнюю, имевшую прямою задачею сбор необходимых сведений путем непосредственного наблюдения».

Атташе — офицеры армии или флота, направляющиеся на работу в столицы иностранных держав для обеспечения связи с местными вооруженными силами, сбора информации из открытых источников и, если предоставляется возможность, добывания засекреченных сведений. Их можно назвать легальными резидентами.

Первой в мире страной, воспользовавшейся возможностью включать в состав своих дипломатических делегаций офицеров, по некоторым источникам, была Франция. Первые ее атташе обосновались в европейских столицах еще в XVIII веке. В начале XIX столетия этим активно пользовался Наполеон Бонапарт. В 1889 году в пять главных европейских столиц: Берлин, Вену, Париж, Лондон и Санкт-Петербург — Конгресс Соединенных Штатов направил первых американских военных атташе. Морские атташе первыми опять появились во Франции, в 1860 году они были направлены в Лондон. А из европейских стран в США морские атташе прибыли только после окончания Гражданской войны. Всех интересовал прорыв в области военного судостроения, оснащенности кораблей новым вооружением и разработки новых типов корабельных силовых установок, так активно рекламируемых США.

По традиции к атташе относятся как к дипломатам, хотя они ими не являются. В России до октября 1917 года таких офицеров было принято называть военными агентами.

Боевая разведка, или тактическая разведка, — разведка, которая ведется в условиях войны и направлена на сбор сведений о непосредственном противнике, погодных условиях и характере местности, где предстоят боевые действия. Этим обычно занимается армейская разведка, доставляющая сведения, необходимые командиру при планировании и проведении военной операции.

Боевое расписание (БР) — разведданные о силе, командном составе, дислокации и наименовании войск противника.

«Бумеранг» — намеренная дезинформация, тщательно подготовленная разведслужбой одной страны с целью введения в заблуждение граждан другой страны (например, туристов), которые возвращаются в домой, действуя уже против населения и даже государственных структур своей родины.

«Ворон», или агент-соблазнитель, — мужчина(агент разведки), при помощи соблазнения женщин (или мужчин) вербующий и вовлекающий в шпионскую деятельность необходимых новых агентов.

Временный помощник — человек, который привлекается один раз или время от времени для помощи резиденту или агенту в осуществлении разведывательной (контрразведывательной) операции. Обычно это «маленький, незаметный человек», который порой не подозревает о том, что его используют.

Двойной агент — лицо, работающее на две и более разведки и снабжающее одну из них информацией об остальных или каждую информацией о каждой. Агент может оказаться в таком положении как намеренно, так и невольно, что активно используется в «игре» разведок.

О своей работе в качестве двойного агента говорила Марта Рише, французская контрразведчица времен Первой мировой войны, имевшая агентурный псевдоним Жаворонок: «…быть разведчиком — это значит, прежде всего, служить. Секретная служба выполняется в полной тайне, ее солдаты погибают молча, как будто проваливаясь в люк. Это значит — служить начальникам, задача которых состоит в том, чтобы вам не доверять. Ужасное ремесло. Недоверие обволакивает вас со всех сторон. Ваша же задача состоит в том, чтобы заставить противника поверить тому, что вы предаете свою родину. Но противник колеблется: не является ли эта предательница разведчиком-двойником?.. Те, кто вас послал, тоже сомневаются… Таким образом, агент, который служит своей родине в качестве агента-двойника, испытывает одну из самых жестоких пыток, какую только можно вообразить: он находится между двух огней, которые иногда могут превратиться и в огонь ружейного залпа. Я испытала это мучение. Я, быть может, и отказалась бы от поручений, которые возложил на меня 5-й отдел, если бы имела понятие о том, какой ценой оплачиваются не только поражения, но и успехи».

Дезинформация — 1) фабрикация и распространение ложных, вводящих в заблуждение сведений (слухов), имеющих целью причинение того или иного вреда противнику; 2) меры, предпринятые, чтобы ввести врага в заблуждение. Манипулирование имеющимися данными, их искажения или подделка приводят противника к формированию превратного представления о том или ином событии, явлении или операции.

Дело — все материалы и документация предстоящей или проведенной операции, включающие в себя все досье на агентов-участников. Целостная подборка всех документов по операции.

Закрытые сведения — информация, для получения которой нужно иметь особый доступ. Ознакомление с этой информацией происходит в соответствии со специальными утвержденными в той или иной организации правилами.

Запасная явка — запасное место встречи агентов.

Если в обычное время и в обычном месте агенты не смогли пересечься для обмена информацией, то заранее обговаривается место и время запасной явки.

Запретная зона — зона, в которую проникнуть агенту для сбора разведывательных данных очень сложно или опасно.

Инфильтрация, или внедрение, — процесс проникновения агента (резидента) разведки на территорию вражеского государства или в организацию противника.

Внедрение на территорию чужой страны может быть как открытым, так и тайным. В первом случае агент под легальным прикрытием и не нарушая закон приезжает в страну, во втором — тайно пересекает границу этого государства и становится нелегальным агентом.

Информатор — лицо, не причисленное к агентуре, специально или не специально снабжающее разведывательную службу информацией.

Информация из открытых источников — сведения, добываемые из открытых, доступных широкой общественности источников информации, как, например, газеты, журналы, книги, телевидение, радио, слухи.

Информация, получаемая разведслужбами, — сведения секретного характера, необходимые для работы и принятия решений высшим политическим и военным руководством страны. Одним из требований к такой информации является анализ и прогнозирование будущих изменений в мировой политике. Особое внимание уделяется информации о только что произошедших событиях, в которых аналитики разведывательной службы пытаются найти предвестников того, что должно произойти.

Информационная оценка — прогноз о развитии событий или анализ ситуации, существующей на данное, конкретное время.

Источник — любой источник информации, которым располагает агент в ходе имеющейся разведывательной операции или операции службы безопасности (контрразведки). Источник всегда используется в оперативных целях.

Конспиративная квартира — обычный жилой домили квартира, содержащиеся на средства разведывательной службы (или организации) и используемые в оперативных целях: для тайных встреч, явок, допросов иностранных агентов и информаторов или укрывания перебежчика.

Конспиративный адрес — почтовый адрес, на который приходит корреспонденция и ждет своего получателя. Письмо (посылка, бандероль) адресуется лицу, проживающему по этому адресу, но реальным адресатом является сотрудник или агент разведки. В дореволюционной русской военной разведке в начале XX века адрес для переписки назывался «условный адрес».

Конспирация — методика сокрытия нелегальной организации и методы для сохранения в тайне ее деятельности.

Контрразведка, или контршпионаж, — внутренняя разведка, ведущая работу по срыву покушений, шпионажа, диверсионной и подрывной деятельности иностранных разведывательных служб. В задачи контрразведки также входит предотвращение попадания секретных материалов в руки представителей иностранных разведывательных служб.

Корреспондент — это так называемый агент по переписке, специально подобранный иностранец, который письменно сообщает агентам-адресатам, ведущим разведку, сведения, представляющие интерес. Характер сведений, посылаемых корреспондентом, может быть как «открытый», так и «закрытый».

Криптограмма — зашифрованное или закодированное сообщение.

Криптография — тайнопись, система изменения письма с целью сделать текст непонятным для непосвященных лиц, в некоторых случаях специально разработанный искусственный язык.

Криптоним — псевдоним агента или кодовое наименование операции (программы), использующиеся в целях обеспечения безопасности.

Куратор — агент-групповод или сотрудник разведки, непосредственно руководящий работой одного или нескольких агентов.

Курьер — агент для передвижения со специальными поручениями на любые расстояния. В русском языке до появления в 1701 году слова «курьер» использовали слово — «гонец».

Лазутчик — 1) член армейской разведки, военнослужащий, действующий тайным образом или под ложными предлогами, собирающий сведения в районе военных действий неприятеля с намерением доставить информацию о противнике своему начальству. Принадлежность к армейской разведке отличает лазутчика от шпиона.

В начале XVII века можно впервые увидеть официальное употребление слово «лазутчик» в документах. В наказе вяземским воеводам (1621 года) можно прочесть: «Да боярину ж и воеводам, князю Алексею Юрьевичу Сицкому да Григорью Валуеву, выбрать в Вязьме из стрельцов, и из казаков, и из посадских людей, и из пашенных крестьян лазутчиков добрых людей и разумных и привести их к крестному целованию на том, что им государю служити, в литовские города лучить ходить и вестей всяких проведывать подлинно…»

В трех секретных дополнениях к «Учреждению для управления Большой действующей армией»: «Образование высшей воинской полиции», «Инструкция директору высшей воинской полиции», «Инструкция Начальнику Главного штаба по управлению высшей воинской полиции», подписанных Александром I, — можно увидеть перечень лиц, используемых в разведывательных целях. Там же даны и рекомендации по работе с ними, к исполнению обязательные. Эти документы являются первой официальной классификацией агентов и содержат подробные официальные инструкции. А «Военная энциклопедия» 1914 года окончательно определила, кого следует относить к лазутчикам.

2) Армейские разведчики в древнеримских легионах времен царствования Гая Юлия Цезаря (100–44 гг. до н. э.). В каждом легионе численностью примерно в 1000 человек полагалось быть двум разведчикам. Институт лазутчиков в Древнем Риме — это один из первых в истории человечества примеров работы военной (армейской) разведки.

Легальный разведчик — сотрудник разведки (легальный резидент), который едет за рубеж как официальный представитель своей страны, то есть имеет легальное прикрытие сотрудника дипломатической или торговой миссии.

Легенда (биография) — придуманная биография (и имя), которую агент или резидент (нелегал) выдает за свою в целях конспирации. Подкрепляется поддельными или чужими документами.

«Ловля на живца», или «медовая ловушка», — использование сексуально привлекательных мужчин и женщин в операциях вербовки новых агентов или для шантажа лиц, владеющих интересующей разведку информацией.

Мнимый агент — при фабрикации дезинформации используется вымышленный, несуществующий в природе тайный агент (например, на мнимого агента могут ссылаться как на источник «разведданных» и особо «секретной» информации).

Наблюдение — непрерывная слежка за определенным объектом или субъектом, участком местности или человеком (наружное наблюдение) при помощи различных технических средств, людских ресурсов (агентов) и специальных способов сбора информации.

Наводчик — человек, указывающий сотруднику разведки (агенту) на определенное лицо как на потенциального агента. Позже оперативник проводит проверку и начинает оперативную разработку кандидата, после приступает к вербовке. Сам наводчик редко выполняет какие-либо другие задания, кроме наводки.

Надежный источник — постоянно используемый, проверенный, стандартный источник разведывательной информации, не нуждающийся в постоянной дополнительной проверке.

«Наживка» — женщина-агент или мужчина-агент, которых используют главным образом в операциях «ловли на живца» для получения интересующей информации от вербуемого, создания условий для его шантажа или компрометации.

Нелегальная резидентура — группа агентов, подчиняющихся нелегальному резиденту, занимающаяся сбором разведывательной информации.

Одиночка — операция разведки, которая проводится одним сотрудником или агентом разведки. Это может быть сбор информации, работа с агентурой, курьерская миссия, шантаж, «ловля на живца» и т. д.

Оперативная игра — передача ложной информации врагу, при этом получение от него в ответ точных сведений. В этой операции участвуют сотрудники разведки, которые выдают себя за вражеских агентов. Чаще агент работает один.

Оперативная обстановка — условия, в которыхспецслужбам приходится действовать и решать поставленные перед ними задачи. Фактически это просто рабочая атмосфера, которой обусловлены и методы, и методика достижения намеченных целей.

Оперативная проверка — доскональная проверка личности на предмет ее честности, верности и благонадежности.

Оперативные разведданные — разведывательныесведения, которые являются основополагающими при планировании операций на региональных театрах военных действий, если государство находится в состоянии войны, или просто в тех или иных государствах мира.

Отзыв — условное слово или фраза, являющаяся ответом на пароль, применяемые для опознания своих людей, которые используются в армии, на флоте или в условиях конспирации.

Оценка — анализ надежности и ценности информации или разведывательных данных. В некоторых случаях — вывод, сделанный на основе аналитики.

Оценка получаемой информации — анализ всейимеющейся разведывательной информации применительно к конкретной ситуации или условиям с целью определения дальнейших шагов врага и его возможных действий в сложившихся обстоятельствах.

Пароль — условное слово или фраза, чаще требующая отзыва, применяемая для опознания своих людей, которые используются в армии, на флоте или в условиях конспирации.

Перебежчик — предатель, отрекающийся от своей страны, который может быть использован другой страной в качестве источника ценной информации или может быть завербован.

Перевербованный двойной агент — двойнойагент, чья двойственность разоблачена спецслужбой, против которой он работает, которого эта спецслужба использует для ведения оперативной игры против его прежних работодателей. При использовании «игры» перевербованный двойной агент может и не подозревать о перевербовке.

Перевербовка — процесс превращения вражеского агента в двойного агента. Обычно к этому вражеская разведка принуждает шантажом и компрометацией (особенно при помощи секса). Но иногда сотрудник контрразведки может просто убедить вражеского агента работать на него из-за патриотических, альтруистических или меркантильных соображений.

Подрывная пропаганда, или «черная пропаганда», — пропаганда, ведущаяся не из того источника, который официально указывается.

Получение информации в процессе беседы — выуживание, выспрашивание интересующих разведсведений у человека или группы людей в обычном разговоре или беседе, не раскрывая своих истинных намерений.

«Прикормка» — разведывательные сведения, намеренно передаваемые в руки вражеской спецслужбе через агента или перевербованного агента. Качественная информация должна быть предоставлена агентуре противника, соблазняя его впоследствии пользоваться источником ее поступления. Но эти сведения не должны нанести ущерба собственному государству.

Прикрытие — защита, маскировка людей, организаций или объектов, участвующих в операциях спецслужб, для сокрытия факта тайной деятельности и истинных целей, мотивов и источников финансирования.

Присяга для агентов или подписка о сотрудничестве — письменное обязательство агента, содержащее: согласие сотрудничать с разведывательной службой (или контрразведкой); обещание не разглашать сведения, ставшие ему известными в процессе выполнения заданий. Тот или иной вид подписки практикуют все разведслужбы мира.

Как пример можно привести «Присягу для агентов», утвержденную Александром I в секретном дополнении к «Учреждению для управления Большой действующей армией» («Образование высшей воинской полиции», 27/1–1812 г.): «Я обещаю и клянусь пред Всемогущим Богом и Святым Его Евангелием, что все поручения и повеления, которые я получу от своего начальства, буду исполнять верно и честно по лучшему разумению моему и совести, что за всеми явными и тайными врагами государства, кои учинятся виновными в речах и поступках или окажутся подозрительными, буду тщательно наблюдать, объявлять об оных и доносить, как и где бы я ни нашел их; равномерно не буду внимать внушениям личной ненависти, не буду никого обвинять или клеветать по вражде или по другому какому-либо противозаконному поводу, и все, что на меня возложится или что я узнаю, буду хранить в тайне и не открою или не обнаружу ничего перед кем, уже бы это был ближайший мой родственник, благодетель или друг. Все сие выполнить обязуюсь и клянусь столь истинно, как желал я. Да поможет мне Господь Бог, в сей равно и в будущей моей жизни. Если же окажусь преступником против сей клятвы, да подвергнусь без суда и добровольно строжайшему наказанию, яко клятвопреступник. Во уверение чего и подписуюсь». Агент брал на себя обязательства перед Богом и государством, на службу к которому он поступал.

В 1913 году, практически накануне Первой мировой войны, Регистрационное отделение Огенквара ГУГШ[73] берет у завербованных агентов подписку по следующей форме: «Я, нижеподписавшийся, поступая на службу в Регистрационное отделение, даю настоящую подписку в том, что я обязуюсь ни в каких случаях, ни при каких условиях, никому, даже близким родным, не обнаруживать, что я состою на означенной службе, при этом мне объяснено, что всякое оглашение дел и личного состава названного правительственного учреждения явится действием не только противогосударственным, но и преступным».

Проверка от наружного наблюдения — меры, предпринимаемые с целью установления факта слежки, наблюдения.

Провокация — акция, предпринимаемая с тем, чтобы подтолкнуть человека, организацию, разведслужбу или правительство государства на действия, способные причинить вред им самим. Агент-провокатор, как правило, прибегает в этих целях к распространению ложных сведений, дезинформации, а иногда и к диверсии.

Пропаганда — планомерное использование любого средства общения для воздействия с определенной целью на ум, чувства и поведение данной группы людей (радио, телевидение, газеты, журналы, реклама и т. п.). Пол Лайнбарджер[74], известный американский теоретик пропаганды, разделял пропаганду на три вида.

Белая пропаганда ведется от имени официального источника, обычно от имени правительства или одного из его органов, включая военное командование различных инстанций. Этот тип пропаганды есть непосредственная связь с ведением открытых операций психологической войны.

Серая пропаганда — нет определенного источника.

Черная пропаганда специально скрывает подлинный источник, для проведения завуалированных операций психологической войны.

П. Лайнбарджер также отмечал, что «специальные операции, или черная пропаганда, имели большое значение. Однако оценить их труднее, чем открытую пропаганду. Для этого пока все еще нет ни аналитических, ни исторических данных».

Весьма интересна оценка роли пропаганды данная генералом Людендорфом[75], который считал, что «…хорошо поставленная пропаганда должна далеко обгонять развитие политических событий, расчищать дорогу для политики и подготовлять общественное мнение незаметно для него самого. Прежде чем политические намерения превратятся в действие, надо убедить мир в их необходимости и моральной оправданности, и цель, поставленная пропагандой, должна явиться естественным психологическим выводом».

Псевдоним — кличка или символическое имя (обозначение), которое присваивается разведчику или агенту в целях обеспечения безопасности его переписки или переговоров с руководящим центром — на случай перехвата сообщений врагом. Например, псевдоним Зои Вознесенской был Ирина, ее мужа — Бориса Рыбкина — Кин.

Психологическая война — 1) использование всех средств, включая моральные и физические, кроме военных операций регулярной армии, для координации психологического настроя собственного населения и для уничтожения воли врага к победе. В психологической войне подрываются политические и экономические возможности противника, соответственно, враг лишается поддержки, помощи и симпатий своих союзников и нейтралов. При таком виде войны создается, поддерживается или увеличивается воля к победе собственного народа и его союзников; приобретаются, поддерживаются и увеличиваются поддержка, помощь и симпатии нейтралов;

2) постоянное планомерное использование пропаганды и специальных информационных мероприятий с целью влияния на мнения, чувства, отношения и поведения групп иностранцев враждебных и других стран таким образом, чтобы содействовать осуществлению целей национальной политики или военных целей.

Разведка военная — «сбор сведений о неприятеле, его силах, средствах, намерениях, готовности к бою.

Р. производится не только в военное время, но и в мирное. В мирное время Р. имеет целью возможно точное ознакомление с соседними государствами, с состоянием их вооруженных сил и путей сообщения, особенно в пограничной полосе, с проектируемой ими системой обороны, с мобилизационными планами и т. д. Средствами для этого служат содержание в постоянной готовности карт и статистических данных и организация официальной и тайной военной агентуры. Каждое государство имеет во многих других государствах и миссиях официальных военных и морских агентов из офицеров сухопутного и морского ведомства. Все поступающие от них сведения сосредоточиваются в особых разведочных бюро Генерального штаба. В России делом Р. в мирное время ведает канцелярия Военно-ученого комитета Главного штаба. В военное время средства Р. гораздо более разнообразны (шпионы, опрос местных жителей, перебежчиков, пленных и, наконец, рекогносцировки или Р., совершаемые самыми войсками). […] Путем обыкновенных рекогносцировок поддерживается непрерывное наблюдение за противником. Исполняется это передовыми войсками, преимущественно кавалерией, высылающей небольшие летучие разъезды разведчиков. Разведчики выбираются из лучших, наиболее сметливых и расторопных наездников, подготовляемых к делу еще в мирное время. В России полагается разведчиков по 12 нижних чинов в каждом эскадроне; для обучения они сводятся в особые команды. Усиленные рекогносцировки производятся отрядами из двух или трех родов оружия непосредственно перед боем с целью немедленно воспользоваться добытыми сведениями. […] В виду того, что противник старается скрывать свои силы, расположение и намерения, судить о всем этом при рекогносцировках приходится в большинстве случаев на основании косвенных признаков, называемых военными приметами. Военные приметы бесконечно разнообразны (густота и направление пыли, цвет мундиров, номера на пуговицах, степень изнурения отсталых неприятельских солдат, состояние и число трупов палых лошадей, брошенные повозки, длина позиции, исправление неприятелем дорог, разрушение мостов и т. п.» (Определение по словарю Брокгауза, 1899 г.)

Разведывательная информация — проанализированные сведения, основанные на собранных, оцененных и истолкованных фактах. Эти сведения излагаются, так, что четко видно их значение для решения какой-либо конкретной задачи текущей политики.

Резидент — 1) тайный агент, постоянно находящийся (проживающий или работающий) на территории иностранного государства, в том районе, который представляет интерес для разведки; 2) руководитель агентурной сети или группы за рубежом (агент-групповод).

Рекогносцировка — визуальное изучение противника и местности в районе предстоящих боевых действий.

Полученные данные дают возможность разработать план дальнейших действий. В мирное время используется при подготовке учений.

Связник — посредник между двумя или нескольким агентами. Его деятельность направлена на сохранение тайны контактов между двумя или более людьми, как правило, между агентом разведки и его куратором, которым в определенной ситуации не следует встречаться, например, если кто-то из них находится под наблюдением.

Секс (использование секса разведслужбами) — секс всегда использовался и будет использоваться в оперативных целях. В первую очередь для добывания секретной информации у ничего не подозревающих людей, и, во-вторых, как инструмент шантажа, как правило, в операциях вербовки.

Симпатические чернила — жидкость, которая не оставляет никакого видимого следа на бумаге, но которую можно обнаружить при проведении некоторых манипуляций или при соблюдении определенных условий.

Вот далеко не полный список невидимых чернил, когда-либо использовавшихся агентами разных стран.

— Раствор свинцового сахара в чистой воде. Для проявки чернил необходимо нагреть бумагу.

— Азотнокислая медь. Также необходимо нагреть бумагу.

— Буквы, написанные азотнокислым никелем, при нагревании становятся зелеными.

— Бромистая медь. Самое частое употребление этих чернил связано с тем, что при нагревании чернила проявляются, а при охлаждении — исчезают.

— Следы рисовой воды на бумаге невидимы, но йод делает их синими.

— Серная кислота или купорос, разведенные в воде. Условие — писать следует острым стальным пером. Остаются невидимыми до нагревания.

— Сок луковицы или репы также можно использовать как невидимые чернила, но под действием тепла они становятся ярко-коричневыми.

Стратегическая разведка — вид разведки, которая ведется с целью сбора сведений, необходимых при формировании политики всех уровней.

Тайник — заранее обусловленное секретное, скрытое место, предназначенное для тайной закладки и изъятия сообщений, предметов и денег.

Тайниковая операция — действие по закладке чего-либо в тайное место (тайник) с тем, чтобы это мог изъять агент или резидент. Связь через тайник является одной из форм безличной связи.

Тройной агент — агент, используемый тремя разведывательными службами, но который специально или нет фактически выступает в роли двойного агента, удерживая важную информацию от двух спецслужб по наущению и в пользу третьей. Сложная комбинация.

Черный кабинет — название тайной французской службы, созданной для перлюстрации[76] корреспонденции.

В практику государственных лиц это вошло в 1590 году, когда король Генрих IV учредил в стране почту. Чужие письма регулярно вскрывались чиновниками, прочитывались и вновь запечатывались.

В 1789 году французские революционеры открыто высказывались за запрет «черных кабинетов», и традиция перлюстрации корреспонденции не только пережила наполеоновскую эпоху, но и продолжалась в XX веке.

«Чистый» — термин, который применяется по отношению к агенту, информации или объекту, еще ни разу не использовавшимся в оперативных целях и о существовании которых, следовательно, скорее всего, не знает противник.

Шпионаж — передача, хищение или собирание с целью передачи иностранному государству или его агентуре сведений, составляющих государственную или военную тайну.

Шпион — лицо, занимающееся шпионажем, тайный агент иностранного государства. Определение «шпион» изначально было отрицательным. Человек, занимающийся этим ремеслом, считался низкой, продажной личностью. Видимо, это восприятие возникло в XVIII — начале XIX века, когда шпионами называли еще и тех, кто доносил на своих сограждан. Кстати, в восприятии русского человека шпион — всегда иностранный агент, свои — только разведчики.

Явка — конспиративная встреча по заранее оговоренному адресу, по которому проживают или работают особо доверенные лица, или на конспиративной квартире. Для каждой явки обязательно были свои пароль и отзыв, действующие определенное время. Также для подтверждения, что агента ждут и явка не провалена, возможно было установление каких-либо визуальных знаков.

Ячейка — низшее и самое незаменимое звено в структуре любой агентурной сети.

Abbott K. Liar, Temptress, Soldier, Spy: Four Women Undercover in the Civil War. — N.Y., 2014.

Blackstock Paul W. The Secret Road to World War Two. — Chicago, 1969.

Boatner M. M. The Civil War Dictionary. — New York, 1959.

Boyd B. Belle Boyd in Camp and Prison. — L., 2010.

Braddon R. Nancy Wake. — London; Sydney, 1958.

Braddon R. Woman in Arms: The Story of Nancy Wake. — London, 1963.

Buranelly Vincent and Nan. Spy/counterspy. An Encyclopedia of Espionage, 1988.

Christen W. Pauline Cushman: Spy of the Cumberland. Edinborough Press, 2003.

Churchill P. The Spirit in the Cage. — London, 1953.

Cookridge E. H. Inside SOE. — London, 1966.

Coppi H. Harro Schulze-Boisen — Wege in den Widerstand. Koblenz, 1993.

Curtis A. Somerset Maugham. — N.Y., 1977.

Davies W. C. The Imperial Union: 1861–1865. — Garden City, 1982–1986. — Т. 1–3.

Faure Claude. Aux Services de la République. Du BCRA à la DGSE. — Fayard, 2004.

Faust D. G. Mothers of Invention: Women of the Slaveholding South in the American Civil War. The University of North Carolina Press, 2004.

Foot A. Handbook for Spies. — London, 1949.

Foote S. The Civil War: A Narrative. — New York, 1958–1974. — Т. 1–3.

Foot M.R.D. SOE in France: An Account of the Work of the British Special Operations Executive in France 1940–1944. L., 2004.

François Broche, Georges Caïtucoli et Jean-François Muracciole (préf. Max Gallo). La France au combat: de l'Appel du 18 Juin à la victoire, éd. Perrin & scérÉn (CNDP), 2007.

Gildea Robert. Fighters in the Shadows: A New History of the French Re-sistance. — 2015.

Goldman J. Th e Central Intelligence Agency: An Encyclopedia of Covert Ops, Intelligence Gathering, and Spies. — New York: ABC–Clio, 2015.

Griebel R., Coburger M., Sheel H. «Erfasst?» Das Gestapo-Album zur Roten Kapelle. Halle/s., 1992.

Hamberger E. John le Carre. — London, 1986.

Harper J. E. Women during the Civil War: an encyclopedia. — N.Y., 2007.

Helm S. A Life In Secrets: The Story of Vera Atkins and the Lost Agents of SOE. — L., 2005.

Helm Sarah. A life in secrets. Vera Atkins and the missing agents of WW II. — London: Arcade, 2008.

Henri Michel. Histoire de la France libre, Paris, éd. PUF, coll. «Que sais-je?», 1967.

Jean-François Muracciole. Les Français libres: L'autre Résistance, éd. Tallandier, coll. «Histoire Aujourd'hui», 2009.

Jean-Louis Crémieux-Brilhac. La France libre: de l'appel du 18 juin à la Libération, éd. Gallimard, coll. «Suite Des Temps», 1996.

Jones L. A Quiet Courage: Women Agents in the French Resistance. — N.Y., 1990.

Karalekas A. History of the CIA. — N.Y., 1990.

Knightley Phillip. The Second Oldest Profession: Spies and Spying in the Twentieth Century. — New York: W. W. Norton & Company, 1980.

Lockhard Bruce R. H. Comes the Reconing. — London, 1947.

Long E. B. Civil War Day by Day: An Almanac 1861–1865. — Garden City, 1971.

Madelin Philippe. Dans le secret des services: la France malade de ses espions? — Paris, 2007.

Mahoney M. H. & Mahoney M.L. Biographic Dictionary of Espionage. San Francisco, 1998.

McIntosh E. P. Sisterhood of Spies: The Women of the OSS. — Annapolis, 1998.

McPherson G. M. Battle Cry of Freedom. The Civil War Era. — New York, 1988.

Michel Chauvet. Le sable et la neige: mes carnets dans la tourmente, 1939–1945, éd. du petit véhicule, coll. «Mémoires de vie», octobre 1996.

Morgan T. Maugham. — N.Y., 1980.

Nevins A. The War for the Union. — New York, 1959–1971. — Т. 1–4.

Pearson J. L. The Wolves at the Door: The True Story of America's Greatest Female Spy. — Guilford, 2005.

Quoirrin M. Agentinnen aus Liebe. — BRD, 1999.

Rossiter M. L. Women in the Resistance. — N.Y., 1986.

Rowan and Deindorfer. Secret Service. — N.Y., 1961.

Ruby M. F. Section SOE: The Story of the Buckmaster Network. — L., 1988.

Russell C. E. Espionage and Counterespionage. — Garden City, NY: Cicero Book Club By Country Life Press, 1926.

Sarmiento F. L. Life of Pauline Cushman, the Celebrated Union Spy and Scout. 1865.

Singer K. Spies and Traitors. — London, 1953.

Singer K. The Men in the Trojan Horse. — Boston, 1953.

Singer K. Three Thousand Years of Espionade. — N.Y., 1948.

Stevenson William. The Life of Vera Atkins. The greatest female secret agent of WW II. — London: Arcade, 2009.

Vomécourt de Ph. An Army of Amateurs. — N.Y., 1961.

Wake N. The Autobiography of the Woman the Gestapo Called the White Mouse. — South Melbourne, 1985.

Wolf M. Spionajechef im geheimen Krieg. Erinnerungen. — BRD, 1998.

Рихард Зóрге (1895–1944) — советский разведчик времен Второй мировой войны, Герой Советского Союза (1964, посмертно). Агентурные псевдонимы Рамзай, Инсон. Один из выдающихся разведчиков столетия.

Галина Ивановна Федорова (1920–2010) — советская семейная разведчица-нелегал, полковник в отставке. До войны работала техническим секретарем сельхозотдела Наркомфина и училась на вечернем факультете Московского высшего технического училища имени Баумана. С января 1939 года по путевке комсомола на работе в органах госбезопасности. Работала в Транспортном управлении НКВД, занималась техническими вопросами, привлекалась и к выполнению отдельных оперативных заданий до конца Великой Отечественной войны. В 1946 году окончила двухгодичные курсы иностранных языков при Высшей школе МГБ СССР и была зачислена на работу во внешнюю разведку. Вскоре после войны вышла замуж за М. В. Федорова, который также служил в разведке и готовился к нелегальной работе за рубежом. Итог четверти века в загранкомандировках супружеской пары нелегалов-разведчиков: 400 добытых документов, включая материалы с высшим грифом секретности о планах ядерного нападения на СССР, 300 проведенных сеансов связи, 200 встреч с агентами.

Прозвища Нового Орлеана у местных жителей.

Шарлотта Кушман (Кашмен) (1816–1876) — американская театральная актриса, обладавшая голосом контральто полного регистра, т. е. могла исполнять женские и мужские роли. Пела в опере, играла на сцене, последние годы жизни была чтецом драматургических произведений. В США считается одной из основательниц феминистского движения. Одна из первых женщин, открыто признававшая себя лесбиянкой. Периодически жила за границей, имела много знакомых из богемы.

Авраамом Линкольном, президентом Союза (Севера), в 1862 году была объявлена всеобщая воинская повинность на время войны с Югом.

Гражданская война в США (1861–1865) считается самой кровопролитной. Основными причинами войны стали острейшие противоречия между разными социально-экономическими системами, существовавшими в одном государстве (буржуазный север противостоял рабовладельческому югу). Также носит название войны Севера и Юга. В этой войне граждан Соединенных Штатов погибло больше, чем в любой другой из войн, в которых когда-либо участвовали США. Потери северян составили почти 360 000 человек убитыми и умершими от ран и более 275 000 ранеными. Конфедераты потеряли 258 000 убитыми и около 100 000 ранеными.

Сражение при Шайло — крупное сражение в войне Севера и Юга, произошедшее 6–7 апреля 1862 года на юго-западе штата Теннесси. Силы конфедератов под командованием генералов А. Джонстона и П. Борегара внезапно атаковали позиции армии США во главе с генерал-майором У. Грантом и были весьма близки к полному разгрому северян. Потери при Шайло были очень высокими. В масштабах всей войны Шайло стало девятым из десяти самых кровопролитных сражений.

Джефферсон Финис Дэвис (1808–1889) — американский военный и политический деятель, первый и единственный президент Конфедеративных Штатов Америки во время Гражданской войны в США.

В 1861 г. штат Теннесси присоединился к Конфедерации и превратился в театр боевых действий. Войска генерала Гранта и флот северян к 1862 г. полностью контролировали реки Кумберленд и Теннесси, но в горах восточной части штата южане удерживали позиции до 1865 г., откуда наносили контрудары в направлении Чаттануги и Нашвилла (сражение у Стоун-Ривер, Туллахомская кампания). В это время президент Линкольн назначил губернатором Теннесси Эндрю Джонсона, своего будущего преемника.

Брэкстон Брэгг (1817–1876) — офицер армии США, позже генерал Армии Конфедеративных Штатов Америки. Главнокомандующий Западным театром военных действий во время Гражданской войны в США.

Джон Хант Морган (1825–1864) — американский военный, генерал армии Конфедерации и кавалерийский офицер во время Гражданской войны. Он стал известен в основном благодаря так называемому Рейду Моргана 1863 года, когда его отряд прошел более 1000 миль через Теннесси, Кентукки, Индиану и Огайо. Это было самое дальнее проникновение на север солдат армии Юга.

Натаниэль Бедфорд Форрест (1821–1877) — генерал Армии Конфедеративных Штатов Америки времен Гражданской войны. Один из разработчиков тактики мобильной войны. Форрест также является одной из наиболее спорных фигур Гражданской войны. Он был обвинен в военных преступлениях во время сражения при Форте Пиллоу, где убивал безоружных чернокожих, находившихся в расположении армии Союза. После войны он участвовал в создании Ку-клукс-клана. (Ку-клукс-клан, сокращенно KKK — ультраправая организация в США, пропагандирующая превосходство белой расы. Это тайное общество было учреждено бывшими солдатами-южанами после Гражданской войны. Преступлениям членов Ку-клукс-клана обычно предшествовало предупреждение, посланное в причудливой, но широко известной форме — обреченному подбрасывали ветку дубовых листьев, семена дыни или зернышки апельсина и т. п. Получив такое предупреждение, жертва должна была либо прилюдно отречься от своих прежних взглядов, либо покинуть страну. Если предупреждение игнорировалось, то ослушавшегося ждала смерть.)

Уильям Старк Роузкранс (1819–1898) — американский изобретатель, предприниматель, дипломат, политик. Во время Гражданской войны в качестве генерал-майора армии Союза проявил себя блестящим стратегом, способствовал развитию американской разведывательной службы.

Джеймс Абрам Гарфилд (1831–1881) — 20-й президент США (март — сентябрь 1881), разносторонне одаренный человек, амбидекстр, предложивший другое решение теоремы Пифагора, в совершенстве владевший древнегреческим и латынью. Начинал карьеру поденным рабочим, боцманом, стал военачальником и активистом Республиканской партии. На посту президента был тяжело ранен через три месяца после вступления в должность и через два с половиной месяца умер.

Томас Джонатан Джексон (1824–1863) — генерал Конфедеративных Штатов Америки в годы Гражданской войны. С 1861 года известный также под прозвищем Каменная Стена, или Стоунуолл. Один из самых талантливых генералов Юга и один из самых знаменитых генералов в истории США.

Сражение при Хукс-Ран произошло 2 июля 1861 года в округе Беркли, Вирджиния, и стало одним из первых сражений Манассаской кампании, так же как и одним из первых сражений американской Гражданской войны и первым сражением этой войны в карьере генерала Томаса Джексона.

Тернер Эшби-младший (1828–1862) — кавалерийский командир армии Конфедерации в годы Гражданской войны. Прославился как один из офицеров в армии Томаса Джексона во время кампании в долине Шенандоа. Погиб в перестрелке у Годс-Фарм. Иногда его называют генералом, и его имя встречается в списках генералов Конфедерации, однако его назначение бригадным генералом не было утверждено Сенатом.

Эдвин МакМастер Стэнтон (1814–1869) — американский юрист, политический и государственный деятель, генеральный прокурор США в кабинете Джеймса Бьюкенена, военный министр в администрациях президентов Линкольна и Эндрю Джонсона, в том числе в течение всего периода Гражданской войны в США. Был назначен президентом Грантом членом Верховного суда США и утвержден Сенатом, но умер, не успев принести присягу и официально вступить в должность.

Геттисбергская кампания — серия сражений июня и июля 1863 года во время Гражданской войны в США. После победы под Чанселорсвиллом генерал Ли направил свою армию на север, в Мэриленд и Пенсильванию. Потомакская армия генерала Джозефа Хукера, а затем (с 28 июня) Джорджа Мида преследовала Ли, нанесла ему серьезный удар в битве при Геттисберге, однако позволила ему отступить обратно в Вирджинию.

Джефферсон Финис Дэвис (1808–1889) — американский военный и политический деятель, первый и единственный президент Конфедеративных Штатов Америки во время Гражданской войны в США.

Национальный музей восточных искусств — музей Гиме. Лионский промышленник Эмиль Гиме (1836–1918) изначально задумывал создать музей, посвященный религиям Египта, Азии, а также античным религиям. В основу будущего музея предполагалось положить коллекцию, собранную Эмилем Гиме во время его путешествий: он посетил Грецию, Египет, а затем совершил и кругосветное путешествие (1876) с остановками в Японии, Китае и Индии. Впервые эта коллекция была выставлена в Лионе в 1879 году, а уже в 1889 году коллекция Гиме переезжает в Париж. Еще при жизни Эмиля Гиме музей приобретает азиатскую специализацию. Раздел античных религий постепенно отходит на второй план, его помещения отдают под корейскую коллекцию Шарля Вара, иконографические залы в 1912 году освобождаются под тибетскую коллекцию Жака Бако. Дольше всех неазиатских разделов продержится Египетский отдел. В 1882 году в Париже открывается музей Индокитая на Трокадеро, соединивший коллекции экспедиций Луи Делапорта в Камбоджу и Сиам. В 1927 году коллекция музея Индокитая включена в коллекцию музея Гиме. В 1920–1930 годы музей получает богатейшие дары от Французского археологического представительства в Афганистане.

Фут М. «Служба специальных операций 1940–1946» — официального перевода на русский язык до сих пор нет.

Hyde H. M. The Quiet Canadian. The Secret Service Story of Sir William Stephenson. — London: Constable, 1989; Stevenson W. A Man Called Intrepid. The Secret War. — Globe Pequot, 2000 и др.

Гарри Эс Трумэн (1884–1972) — государственный деятель, 33-й президент США в 1945–1953 годах от Демократической партии. Гарри Трумэн продолжил социально-экономические реформы в духе «нового курса» его предшественника Франклина Рузвельта. С его именем также связано начало холодной войны. Трумэн выступал за жесткое противостояние СССР и коммунистическим силам и утверждение единоличного лидерства США во всем мире.

Уильям Джозеф Донован (1883–1959) — американский юрист и сотрудник спецслужб, руководитель Управления стратегических служб во время Второй мировой войны и некоторое время после. Генерал-майор с конца 1944 года.

По некоторым данным, Эдди Карсон не являлся отцом Жозефины, а вместо еврейской в ней, кроме негритянской, текла также индейская и испанская кровь.

Бунт в Восточном Сент-Луисе произошел 2 июля 1917 года, когда автомобиль с белыми мужчинами приехал в «черную» часть города, негритянское гетто, и они произвели несколько выстрелов по группе местных мужчин. Приблизительно через час там же проехал автомобиль с двумя белыми полицейскими и журналистом, которые были приняты жителями гетто за стрелявших. Один полицейский был убит сразу, другой смертельно ранен. Когда в городе узнали об этом, то белые мужчины, собравшись огромной толпой, несколько тысяч человек, отправились на суд Линча в «черную» часть города. В итоге погибло по разным данным от 40 до 200 человек, были сожжены десятки магазинов и домов.

«Фоли-Бержер» — знаменитое варьете и кабаре в Париже. С 1890 по 1920 год пользовалось большой популярностью. Сейчас там тоже можно увидеть представления.

И. А. Дамаскин — ветеран разведки, писатель-публицист.

Грейс Патриша Келли (1929–1982) — американская актриса, с 1956 года — супруга князя Монако Ренье III, десятая княгиня Монако, мать ныне правящего князя Альбера II. На ее счету немногим более 10 фильмов и один «Оскар».

Уильям Рэндольф Херст (1863–1951) — американский медиамагнат, основатель холдинга «Hearst Corporation», ведущий газетный издатель. Создал индустрию новостей и придумал делать деньги на сплетнях и скандалах. С именем Уильяма Рэндольфа Херста связано появление в обиходе таких понятий, как «желтая пресса», «связи с общественностью» (PR) и «медиамагнат». Херст поднял статус профессии журналиста с безвестного сборщика информации до авторитетной фигуры и влиятельного лица. Он первым начал давать журналистам карт-бланш в выборе тем и ввел тематические рубрики. Таким образом, нынешние газетные обозреватели, ведущие свою колонку, были его изобретением.

В Китае с начала X века до начала XX бытовал обычай бинтования ног. В основном это делалось в очень богатых семьях и семье императора. Считалось, что чем меньше стопа у девушки, тем она сексуальнее. Бинтовать ноги начинали в 4–7 лет. Ступни перевязывались полоской материи шириной в 10 см и длинной в 1,5–2 м. Повязки накладывались так, чтобы только большой палец ноги был свободен, а остальные заворачивались в сторону стопы. После этого девочку заставляли носить обувь маленького размера, уменьшая ее еще на 3–4 мм в неделю. Ребенок испытывал адскую боль — пальцы ног деформировались, ногти врастали в стопу. Но пытка продолжалась. Через 2–2,5 года нога искривлялась так, что длинна ступни была 8–11 см. Часто девочка лишалась возможности ходить в будущем. О таких женщинах говорили, что «они подобны тростнику, который колышется от ветра».

Кэмпэйтай — военная полиция Императорской армии Японии в период 1881–1945 гг. Несмотря на то что организованна она была, как французская жандармерия, работала эта полиция, как гестапо, наводила ужас на местное население, поскольку ее деятельность носила откровенно террористический характер и сопровождалась грубейшими нарушениями прав человека и множеством военных преступлений. Кэмпэйтай активно участвовала в принуждении многих тысяч женщин из Кореи, Индонезии, Индокитая и Китая к сексуальному рабству на так называемых «станциях утешения» (как называли в Японии военные бордели).

Впоследствии генерал японской армии, автор «политики трех „всех“», тактики выжженной земли, применявшейся японскими войсками на территории Китая во время Японо-китайской войны 1937–1945 годов. Три все означало: «убить все, сжечь все, ограбить все».

Кицунэ — японское название лисы. В фольклоре Японии лисы обладают огромными знаниями, длинной жизнью и способностями к магии. Главная среди них — способность принять обличье человека. Кицунэ может не только «оборачиваться» человеком, но и менять пол. По преданиям, оборотнем лиса может стать лишь по достижению определенного возраста, обычно ста лет, накопив за эти годы знаний и мудрости. Обычно кицунэ принимают облик обольстительной красавицы, миловидной молодой девушки, но иногда оборачиваются и мужчинами.

Маньчжоу-Го — марионеточная империя, которая образовалась под контролем японской военной администрации на территории Маньчжурии. История этой империи начинается с 1 марта 1932 года, а заканчивается 19 августа 1945 года. Столица — Синьцзин (ныне Чанчунь). Все годы существования во главе государства стоял последний китайский император (из маньчжурской династии Цин) Пу И. Маньчжоу-Го полностью контролировалась Японией. В 1939 г. вооруженные силы Маньчжоу-Го участвовали в боях на реке Халхин-Гол. В ходе советско-японской войны государство Маньчжоу-Го было оккупировано советскими войсками. В августе 1945 года император Пу И был пленен десантниками Красной Армии, а в 1949 территория Маньчжоу-го вошла в состав КНР.

Сибари — японское искусство эстетического бандажа. В практике используются в основном веревки. Отличительными особенностями являются повышенная сложность и эстетичность обвязок. Сибари как техника связывания берет свое начало в техниках боевого связывания ходзе-дзюцу, возникших в Японии в XV–XVI веках, однако в качестве эстетико-эротической практики сибари сформировалось только к середине XX века.

Чжан Цзолинь (1875–1928) — военный и политический деятель Китая, с вхождением своего сына в мир политики получил прозвище Старый маршал, в то время как Чжан Сюэляна (1901–2001), его сына, стали называть Молодым маршалом.

Гоминьдан — консервативная политическая партия Китайской Республики. Гоминьдан был образован вскоре после Синьхайской революции (1911) в Китае, в ходе которой было свергнуто правительство императора династии Цин. Гоминьдан вел вооруженную борьбу с генералами Бэйянской группировки и Коммунистической партией Китая за право управления страной вплоть до поражения в Гражданской войне в 1949 г., когда власть в стране полностью взяли в руки коммунисты и гоминьдановскому правительству пришлось бежать на Тайвань.

Цитируется по книге: Воскресенская З. И., Шарапов Э. Тайна Зои Воскресенской: Особые миссии. Дипломатия. Разведка. — М.: Олма-Пресс, 1998. — (Досье).

ЧОН — части особого назначения — «коммунистические дружины», «военно-партийные отряды», создававшиеся при заводских партийных ячейках, районных, городских, уездных и губернских комитетах партии на основании постановления ЦК РКП(б) от 17 апреля 1919 года для оказания помощи органам Советской власти по борьбе с контрреволюцией, несения караульной службы у особо важных объектов и др. Изначально ЧОН формировались из членов и кандидатов в члены партии, с августа 1919 года — также из лучших комсомольцев и беспартийных.

Цитируется по книге: Мотяшов И. П. Зоя Воскресенская. Очерк творчества. — М.: Детская литература, 1979.

«Красная капелла» — сеть нелегальных резидентур Разведывательного управления СССР перед Второй мировой войной. Сеть кроме Германии охватывала и всю Западную Европу. В середине 30-х годов ХХ века в ГРУ (спецслужба, орган внешней разведки Министерства обороны СССР) понимали, что война может начаться в любой момент, поэтому действия сети нелегальных резидентур были необходимы.

Анатолий Маркович Гуревич (1913–2009) — сотрудник советской военной разведки ГРУ, разведчик-нелегал, один из руководителей «Красной капеллы». Агентурный псевдоним — Кент. Обвинен в предательстве, осужден на 12 лет, реабилитирован в 1991 году. Был трижды представлен к наградам, но не получил ни одну. После реабилитации награжден орденом Отечественной войны II ст. Является прообразом знаменитого Штирлица.

Хайнц Шульце-Бойзен (1909–1942) — обер-лейтенант люфтваффе, противник нацизма, немецкий агент советской разведки. Агентурный псевдоним — Старшина.

Ильза Штебе (1911–1942) — активная участница разведывательной деятельности «Красной капеллы», погибла в застенках гестапо. Ильзе пытали семь страшных недель, но она не проронила ни слова и не выдала никого из своих сообщников. Была приговорена гитлеровцами к смертной казне на гильотине, считавшейся в фашистской Германии позорной.

Маттиас Уль — немецкий историк, автор нескольких монографий и научно-публицистических книг о Второй мировой войне.

Эрика фон Брокдорф (1911–1943) — графиня, жена скульптора графа Кай-Гуго фон Брокдорфа. В январе 1943 года суд приговорил Эрику к десяти годам тюремного заключения за участие в Сопротивлении и членстве в «Красной капелле». Адольф Гитлер, недовольный решением суда, в тот же день приказал ее казнить. 13 мая 1943 года она была казнена на гильотине вместе с тринадцатью другими приговоренными соучастниками в тюрьме Плетцензее.

Павел Анатольевич Судоплатов (1907–1995) — советский разведчик, диверсант, сотрудник ОГПУ (позже НКВД — НКГБ), перед арестом в 1953 году — генерал-лейтенант МВД СССР. Лично расправился с руководителем ОУН Евгением Коновальцем, организовал убийство Льва Троцкого. Воспрепятствовал Н. Хрущеву провести поголовную депортацию населения Западной Украины в труднодоступные места Сибири и Дальнего Востока. За что и был впоследствии обвинен в соучастии с Л. Берией. В 1958 году Судоплатова приговорили к 15 годам тюремного заключения в одиночной камере. Реабилитировали генерала «в связи с открывшимися новыми обстоятельствами» лишь в 1992 году. В 1998 году ему вернули государственные награды, но до этого он уже не дожил.

ОУН — украинская националистическая ультраправая политическая организация, действовавшая в основном на территории Западной Украины (период наивысшей активности — конец 20-х — 50-е гг. ХХ века). Первоначально декларировала своей ближайшей целью защиту этнического украинского населения от репрессий и эксплуатации со стороны польского и советского правительств, конечной — создание самостоятельного и единого украинского государства, которое должно было включать в себя польские, советские, румынские и чехословацкие территории, населенные украинцами. При этом руководство ОУН рассматривало террор как приемлемое средство борьбы за достижение своих целей. ОУН была создана на I Конгрессе украинских националистов в Вене в конце января 1929 года в результате объединения нескольких радикальных националистических организаций.

Служба безопасности рейхсфюрера — одна из частей национал-социалистического государственного аппарата Третьего рейха и во время Второй мировой войны на оккупированных фашистами территориях. Основана в 1931 году как военизированная спецслужба НСДАП. С 1939 года подчинялась Главному управлению имперской безопасности (РСХА). Несет ответственность за многочисленные преступления, использовалась для борьбы с политическими противниками и запугивания населения.

Абвер — орган военной разведки и контрразведки Третьего рейха в 1919–1944 годах, входил в состав Верховного командования вермахта.

Митрополит Василий (в миру Василий Михайлович Ратмиров) (1882–1970?) — епископ Русской православной церкви; с сентября 1944 года архиепископ Минский и Белорусский; ранее, с 1922 года, был митрополитом в обновленчестве. По приказу Сталина после войны был награжден золотыми часами и медалью, а в марте 1945 года был награжден правом ношения креста на клобуке.

ОМСБОН — Отдельная мотострелковая бригада особого назначения войск НКВД СССР — советское воинское соединение, входившее в состав IV (партизанского) управления НКВД СССР. Формирование этого воинского подразделения началось 26–27 июня 1941 года в первые дни Великой Отечественной войны, на московском стадионе «Динамо». Перед отрядом были поставлены следующие задачи: ведение разведопераций против Германии и ее сателлитов, организация партизанской войны, создание агентурной сети на территориях, находящихся под немецкой оккупацией, руководство специальными радиоиграми с немецкой разведкой с целью дезинформации противника.

Борис Галушкин (1919–1944) — участник Великой Отечественной войны, командир специального отряда НКГБ СССР «Помощь» партизанской группы «Артур». Герой Советского Союза (5.11.1944, посмертно), лейтенант. В 1942 году, будучи бойцом ОМСБОН, выполнял специальные задания в тылу врага на территориях Минской и Витебской областей. Отряд Галушкина смог пустить под откос двадцать четыре эшелона противника, уничтожить и повредить двадцать три паровоза, десятки автомашин, танков и тракторов, взорвать шесть складов с боеприпасами и фуражом, вывести из строя бумажную фабрику в городе Борисове Минской области, электростанцию, лесо— и льнозавод.

Volksdeutsche — бозначение «этнических германцев» до 1945 года, которые жили в диаспоре, то есть за пределами Германии. В отличие от «рейхсдойче» («германцев рейха»), принадлежность к «фольксдойче» устанавливалась по отдельным признакам — по «семейной истории» (были ли родители немцами), по немецкому языку как родному, по имени, по церковным записям и т. п. Для Гитлера и других немцев того времени этот термин нес в себе некоторые смысловые оттенки: чистота крови, расовое определение — то, что не входит в современный русскоязычный термин «этнические немцы» и является сугубо идеологическим оттенком данного термина. В соответствии с немецкими постановлениями 1930-х гг. около 30 миллионов фольксдойче жили вне границ рейха, существенная часть их — в Восточной Европе: Польше, Прибалтике, СССР и Румынии.

Каратель — член вооруженных формирований (обычно оккупационных), осуществляющих репрессии против определенных групп населения на оккупированной или подвластной территории.

Вспомогательная полиция — военизированная организация в Третьем рейхе, существовала с февраля по середину августа 1933 года в Пруссии и в других землях Третьего рейха. На оккупированных территориях вспомогательная полиция формировалась, как правило, из добровольцев военнопленных (прежде всего в крупных городах) и местного населения. Подобные полицейские организации существовали во всех оккупированных странах. На русском языке за служащими таких коллаборационистских полицейских органов закрепилось разговорное уничижительное название «полицай».

Петр Григорьевич Лопатин (1907–1974), партизанский псевдоним Дядя Коля — командир партизанской бригады, действовавшей в Минской области Белоруссии во время Великой Отечественной войны, капитан. Герой Советского Союза (1944).

Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко (190–1984) — советский партийный и государственный деятель, генерал-лейтенант (1943). С 1942 по 1943 год — начальник Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования. В марте — апреле 1943 года — член Военного совета Центрального фронта. С мая 1943 года по 1944 год — начальник Центрального штаба партизанского движения.

Гауляйтер — высшая партийная должность Национал-социалистической немецкой рабочей партии областного уровня. Гауляйтер осуществлял политическое руководство частью рейха и имел крайне широкую компетенцию, при этом нес перед фюрером полную ответственность за вверенную ему территорию. Гауляйтер назначался и смещался непосредственно фюрером и подчинялся ему.

Эрих Кох (1896–1986) — нацистский военный преступник, деятель НСДАП и Третьего рейха. Гауляйтер (1 октября 1928 — 8 мая 1945) и оберпрезидент (сентябрь 1933 — 8 мая 1945) Восточной Пруссии, рейхскомиссар Украины (1 сентября 1941 — 10 ноября 1944), обергруппенфюрер СА (1938). На посту рейхскомиссара отличался своей жестокостью и грубостью, имел среди руководства НСДАП и немцев славу «второго Сталина». Также его называли «эрцгерцог Эрих». По прямому распоряжению Гитлера Э. Кох был назначен райхскомиссаром Украины. Его правление в оккупированной Украине отмечалось исключительной жестокостью. Он был причастен к смерти более 4 миллионов человек на Украине, а еще 2,5 млн человек за время его правления были депортированы в Германию, где работали как рабы.

Вильгельм Рихард Пауль Кубе (1887–1943) — нацистский преступник, немецкий государственный и политический деятель, гауляйтер Генерального округа Белоруссия (1941–1943). 17 июля 1941 года Кубе был назначен генеральным комиссаром Белоруссии (со штаб-квартирой в Минске). Генеральный комиссариат «Белорутения» был образован в составе «Рейхскомиссариата „Остланд“», который, в свою очередь, входил в специально созданное Имперское министерство оккупированных восточных территорий рейхсляйтера Альфреда Розенберга. Получение должности Кубе на месте „отметил“ казнью 2278 заключенных Минского гетто. Он проводил жестокую оккупационную политику, сопровождавшуюся убийствами сотен тысяч мирных жителей. Одновременно Кубе оказывал помощь коллаборационистским организациям. Одним из таких объединений был «118-й шуцманшафт батальон» немецкой вспомогательной охранной полиции, сформированный из военнопленных Красной Армии и местных добровольцев, который сжег деревню Хатынь вместе с ее жителями.

Дмитрий Николаевич Медведев (1898–1954) — командир партизанского отряда, Герой Советского Союза, кадровый сотрудник НКВД, полковник, писатель. С 1942 по 1944 год командир партизанского отряда «Победители», действовавшего в Центральной и Западной Украине. Отряд провел свыше 120 крупных операций, уничтожил ряд высокопоставленных лиц оккупационного режима (11 генералов и высших государственных чиновников), 81 воинский эшелон.

Малый Тростенец — крупнейший лагерь смерти на территории Белоруссии и оккупированных районов СССР, созданный гитлеровцами в окрестностях Минска. В Тростенце уничтожались мирные жители, военнопленные из СССР, а также евреи — граждане Польши, Австрии, Германии, Чехословакии. Концентрационный лагерь был создан осенью 1941 года на территории колхоза им. Карла Маркса. Название «Тростенец» объединяет несколько мест массового уничтожения людей: урочище Благовщина — место массовых расстрелов; собственно лагерь — рядом с деревней Малый Тростенец в 10 км от Минска по Могилевскому шоссе; урочище Шашковка — место массового сожжения людей. Расстреливали у заранее приготовленных длинных рвов, трупы закапывали и утрамбовывали гусеничным трактором. Осенью 1943 года, когда стал очевиден исход войны, гитлеровцы начали работы по уничтожению следов своих преступлений.

Золотарь Иван Федорович (1905–?) — сотрудник советских органов госбезопасности. С ноября 1936 года — начальник Ленинско-Кузнецкого горотдела НКВД. Арестован в феврале 1938 года «за дискредитацию органов и нарушение революционной законности». Был осужден Военным трибуналом погранвойск НКВД на пять лет лагерей. Освобожден в январе 1942 года по особому ходатайству НКВД СССР со снятием судимости. С февраля 1942 года на спецработе в тылу врага. Награжден орденом Ленина и медалью «За отвагу». Автор книги «Записки десантника», в годы войны с гитлеровской Германией в течение трех лет командовал партизанскими отрядами. На страницах повести он рассказывает о том, как мирные советские люди — недавние школьники, рабочие, интеллигенты — стали народными мстителями, бесстрашными, находчивыми, неуловимыми.

Кукрыниксы — творческий коллектив советских художников-графиков и живописцев, в который входили действительные члены АХ СССР (1947), народные художники СССР (1958), Герои Социалистического Труда Михаил Куприянов (1903–1991), Порфирий Крылов (1902–1990) и Николай Соколов (1903–2000). Псевдоним «Кукрыниксы» составлен из первых слогов фамилий Куприянова и Крылова, а также первых трех букв имени и первой буквы фамилии Николая Соколова. Три художника работали методом коллективного творчества (каждый также работал и индивидуально — над портретами и пейзажами). Значимым моментом в творчестве стал военный плакат «Беспощадно разгромим и уничтожим врага!». Он появился на июньских улицах Москвы одним из первых — сразу же после нападения гитлеровской Германии на СССР. Кукрыниксы прошли всю войну: их листовки сопровождали советских солдат всю военную дорогу до Берлина. Кроме того, был очень популярен цикл плакатов «Окна ТАСС».

Илья Григорьевич Эренбург (1891–1967) — русский советский писатель, общественный деятель, поэт, публицист, переводчик с французского и испанского языков, фотограф. В годы Великой Отечественной войны был корреспондентом газеты «Красная звезда», писал для других газет и для Совинформбюро. Прославился пропагандистскими антинемецкими статьями и произведениями. Значительная часть этих статей, постоянно печатавшихся в газетах «Правда», «Известия», «Красная звезда», собраны в трехтомнике публицистики «Война» (1942–1944). В 1942 году вошел в Еврейский антифашистский комитет и вел активную деятельность по сбору и обнародованию материалов о холокосте, которые совместно с писателем Василием Гроссманом были собраны в «Черную книгу». Илье Эренбургу и Константину Симонову принадлежит авторство лозунга «Убей немца!», который широко использовался в плакатах и — в качестве заголовка — листовках с цитатами из статьи Эренбурга «Убей!» (опубликована 24 июля 1942 года). Для поддержания действенности лозунга в советских газетах того времени были созданы специальные рубрики (одно из типичных названий «Убил ли ты сегодня немца?»), в которых публиковались письма-отчеты советских бойцов о количестве убитых ими немцев и способах их уничтожения. Адольф Гитлер лично распорядился поймать и повесить Эренбурга. Нацистская пропаганда дала Эренбургу прозвище «Домашний еврей Сталина».

Юрий Борисович Левитан (первоначальное имя Юдка Беркович Левитан) (1914–1983) — советский радиоведущий, с 1931 года диктор Всесоюзного радио, диктор Государственного комитета СМ СССР по телевидению и радиовещанию. Народный артист СССР (1980). Член ВКП(б) с 1941 года. Обладатель редкого по тембру и выразительности голоса. В годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. читал сводки Совинформбюро и приказы Верховного Главнокомандующего И. Сталина, и его голос стал известен каждому жителю СССР. Именно Юрию Левитану благодаря уникальному тембру голоса было доверено объявлять о взятии Берлина и о Победе.

Елена Григорьевна Мазаник (1914–1996) — советская разведчица, непосредственный исполнитель уничтожения генерального комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе. Герой Советского Союза (1943). Замуж Елена после войны так и не вышла. В 1946 году вступила в ряды ВКП(б). Проживала в Минске. В 1948 году окончила Высшую республиканскую партийную школу при ЦК Компартии Белоруссии, в 1952 году — Минский педагогический институт. С 1952 по 1960 год Елена работала заместителем директора Фундаментальной библиотеки Академии наук Белорусской ССР. Заслуженный работник культуры Белорусской ССР.

Мария Борисовна Осипова (1908–1999) — советская антифашистка-подпольщица. Организатор и руководитель одной из первых подпольных организаций во временно оккупированном немецко-фашистскими войсками Минске. Одна из организаторов ликвидации верховного комиссара Белоруссии Вильгельма Кубе. Герой Советского Союза (1943). После освобождения Белоруссии Красной Армией Мария Борисовна вернулась в Минск и активно участвовала в восстановлении разрушенного войной города. В 1947–1963 годах она избиралась депутатом Верховного Совета Белоруссии II–V созывов. Немаловажная заслуга М. Б. Осиповой и в реабилитации членов минского подполья, обвиненных в сотрудничестве с фашистскими оккупантами. Мария Борисовна поручилась более чем за три сотни участников антифашистского движения.

Василий Игнатьевич Коротеев (1911–1964) — советский писатель, военный корреспондент «Красной звезды». До Великой Отечественной войны В. И. Коротеев работал в редакции газеты «Юный ленинец» (Сталинград). Весной 1941 года перешел в «Комсомольскую правду», а с началом войны стал военным корреспондентом «Красной звезды». Перу В. Коротеева принадлежит статья «Гвардейцы-панфиловцы в боях за Москву», опубликованная 27 ноября 1941 г. Эта статья первой поведала миру о сражении у разъезда Дубосеково. Подвиг героев-панфиловцев является вымыслом В. И. Коротеева.

Огенквар ГУГШ — Особое отделение генерал-квартирмейстерства Главного управления Генерального штаба в Петрограде.

Пол Майрон Энтони Лайнбарджер (1913–1966) — американский ученый-политолог и психолог, ведущий специалист по психологической войне, разведчик и писатель. Автор книги «Психологическая война» (1962).

Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (1865–1937) — немецкий генерал пехоты. Автор концепции «тотальной войны», которую он изложил в конце своей жизни в книге «Тотальная война». С начала Первой мировой войны — начальник штаба у Гинденбурга, вместе с последним получил общенациональную известность после победы под Танненбергом; с августа 1916 года фактически руководил всеми операциями германской армии. После окончания войны близко сошелся с Гитлером, принимал участие в Пивном путче, но вскоре разочаровался в нацистах и в 1928 году перестал участвовать в политической жизни.

Перлюстрация — тайное вскрытие на почте корреспонденции частных лиц, считающихся подозрительными в каком-либо отношении. Перлюстрация производилась в XVII–XVIII вв. и по отношению к письмам представителей иностранных держав; с ее помощью нередко узнавались политические тайны. Перлюстрация заменяла отчасти газеты и телеграммы нынешнего времени: с одной стороны, правительства узнавали важные для себя новости, а с другой, зная, что и в других столицах письма прочитываются, пользовались перлюстрацией для распространения своих взглядов и мыслей за границей.