Остров – место, где можно найти спокойствие. А еще это место, которое нельзя покинуть просто так, по первому желанию. Остров – это тюрьма. Но что, если она к тому же населена монстрами? Чудовищами, которые только и ждали жертву, которая однажды наконец приплывет к ним и больше никогда не сможет выбраться отсюда? Герои этих историй имеют дело не только со злом, им придется сражаться с собственными страхами. А от них, так же как и с островов, на которых они оказались, никуда не убежать…
В книгу вошли повести Марии Некрасовой «Привычка выживать» и «Остров требует жертвы». Оба произведения печатаются впервые.
v 1.0 – создание fb2 – cleed
Серия «Большая книга ужасов»
© Некрасова Мария, 2020
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020
Сервал – это первое, что я помню из моей новой жизни. Там, где она началась, был сервал. Я их не встречала до того момента и не знала, как называются, а теперь слово прочно въелось в голову, не выгонишь. Сервал. Большой кот с большими ушами. Он лежал в маленькой клетке, в нескольких шагах от меня, аккуратненький, в красивых черных пятнах, которые будто специально долго рисовали. Весь перемотанный бинтами, с этой торчащей отовсюду ватой, он был похож на порванную игрушку. Но это сейчас я так думаю. Я много о нем думаю последнее время.
Себя я тогда плохо помню. Помню, что все болело. Я смотрела на сервала, на свои руки и торчащую из вены фиговину веселого зеленого цвета. Я тянулась ее сорвать – и будто проваливалась в яму. Бесконечное падение. Сон. Он длился целую вечность, и даже там, во сне, в своем бесконечном падении, я чувствовала боль. Она росла из плеча и уходила то в ноги, то в голову – как будто металась туда-сюда.
Я не помнила, кто я и как я сюда попала, меня просто не было. Была боль, бесконечное падение – и сервал. Когда я открывала глаза, я видела его.
Он быстро выздоравливал, этот котяра. Хотя сейчас я думаю, что, может, не так уж и быстро, просто это я спала еще дольше, чем мне казалось тогда. Боль, бесконечное падение, боль. Я открываю глаза – и на сервале уже не хватает одной повязки. На том месте, где она была, – выбритый участок кожи, такой же пятнистой, как мех, и еще – шрам. Потом опять яма, боль, пробуждение – и сервал, моя порванная игрушка, уже стоит на своих ногах и ковыряется еще забинтованной лапой в миске. Смешно ест «руками», насаживая мясо на длинные когти.
Я его не боялась, я думала, как же мне хочется тоже встать на ноги и бежать отсюда. Но это было немыслимо. Не помню, чтобы я вообще могла пошевелиться. Боль не думала уходить, казалось, она со мной навсегда. Я опять проваливалась в свою яму с огромной злостью на этого котяру, которому становится лучше, а мне вот нет.
Иногда мне давали выпить что-то горькое. Сил отплевываться не было, приходилось глотать. К тому же после таких вливаний я засыпала надолго, и боль хоть немного отступала. Однажды я проснулась – а сервала уже не было.
Его забрали, пока я падала в свою яму, мне осталась только пустая клетка. Она еще долго стояла в том углу, и, если бы не она, я бы подумала, что сервал мне приснился. Почти сразу после того, как он выздоровел, я начала кое-что вспоминать.
Мы с мамой и теткой собирали ягоды. Такие с большими косточками, но вкусные, не знаю, как называются. Их было много, нам повезло, и все крупные. Помню, как сплевывала эти большие косточки на землю и целилась в широкие листья какой-то травы. Косточка от них отлетала и выстреливала вверх.
А потом был настоящий выстрел. Воздух взорвался где-то за моей спиной, я увидела, как бесшумно вспорхнула стая и бесшумно упала мама. Мне заложило уши. Кто-то, скорее всего отец, толкнул меня в спину, и мы побежали. Тетка рядом со мной, отец сзади.
Я бегу, и мне хочется оглянуться, но я боюсь. Не оглядываюсь. Ничего не слышу, только вибрации воздуха, он бесшумно взрывается за спиной. Падает отец, и я все-таки оборачиваюсь. Тут же что-то тяжелое бьет меня по плечу. Тетка. Она висит на мне, изо всех сил цепляясь, у нее страшное лицо, совсем не похожее на то, что я привыкла видеть. Я так и стою между ними, ничего не соображая, пока что-то не кусает меня в спину.
Перед глазами бегают разноцветные зайчики, но я все еще держусь на ногах и держу тетку. Я даже не помню, чтобы было больно тогда: укус – и все. У тетки не двигаются зрачки. Это ужасно странно, но я не успеваю удивиться: что-то больно впивается мне в плечо. Я пытаюсь бежать, падаю и скатываюсь в низину под большое дерево. Я успеваю подумать, что в таких зарослях меня вряд ли найдут, и проваливаюсь в яму.
Когда я наконец открыла глаза, я увидела сервала.
Уже после того как сервал выздоровел и даже унесли пустую клетку, ко мне стала приходить женщина. Она меня кормила и заставляла разрабатывать больную руку. Во всей правой четверти выше пояса мне принадлежала только боль. Рука была как чужая, я не верила, что когда-нибудь смогу ее хотя бы поднять.
…А волонтерша хотела, чтобы я сгибала и разгибала пальцы, брала этой чужой рукой странные скользкие игрушки. Это было больно и невозможно. Я злилась, хватала все левой и выбрасывала в дверной проем на улицу. Волонтерша покорно приносила игрушки, и все начиналось заново. В день, когда мне удалось удержать ненадолго маленький мячик, она радовалась больше меня.
Потом она притащила мне краски. Совсем чокнутая! Я и сейчас рисую не очень, а тогда – стыдно вспоминать. Но волонтерша была довольна, ей все нравилось. А мне нравилось, что я хотя бы могу держать кисточку в больной руке.
Еще она учила меня говорить. Я не знала ее языка, и она меня учила, чтобы я могла понять, чего она от меня хочет. Я плохо запоминала слова и все время путала, но волонтерша считала, что я молодец и вообще очень милая. Ее звали Лена. Не знаю, как она ухитрялась меня понимать, но мы болтали все время, когда я не спала. Не помню, чтобы еще когда-нибудь с кем-нибудь столько болтала.
Первым делом я спросила, что за животное здесь было со мной и не приснилось ли мне оно. Тогда Лена стала рассказывать про сервалов. Я почти ничего не запомнила и почти ничего не поняла, кроме того, что они живут одни, без стаи. Было жутко обидно за них. Такие красивые котики – и одиноки. Наверное, у них просто неуживчивый характер.
Еще Лена говорила, что сервал, как и я, пострадал от войны, что от нее все страдают. Но он уже выздоровел и вернулся домой – значит, и я вернусь.
Я тогда разревелась. Потому что хотела домой, только меня там ждала участь сервала. Я не хотела, как этот глупый кот, жить одна, но мне придется, потому что никого из моих в живых не осталось.
Лена спросила, чего это я, а я, путаясь в словах нового языка, сказала, что не хочу быть сервалом. Другая бы рассмеялась, а Лена стала меня утешать и говорить, что мы обязательно что-нибудь придумаем. Я не могла ей поверить: что тут придумаешь, когда я уже как сервал? Но мне было легче оттого, что она рядом.
Она долго со мной возилась. Я видела в дверной проем, как меняется погода, но отчего-то не хотела выходить на улицу. Наверное, все-таки боялась, не помню. Помню, я чувствовала, что становится все холоднее и холоднее: наступала осень, а мое плечо никак не заживало. Мне казалось, что я навсегда поселилась здесь, в этом маленьком госпитале, но больше меня это не пугало – ведь со мной была Лена. Она была первым, что я видела, когда открывала глаза по утрам, и последним, что я видела засыпая. Я уже ловко хватала все игрушки, даже скользкие, еще рисовала и пыталась вязать хитрые узелки, которые показывала Лена. Если мы не занимались моей рукой, мы болтали.
Я расспрашивала ее в основном про новых животных, которых приносили в мой закуток. Они все были больны или ранены, Лена рассказывала мне, что с ними случилось. Я еще плохо понимала ее язык и переспрашивала по двести раз. Когда Лене это надоедало, она выдумывала всякую ерунду: например, что антилопа не попала в яму, а неудачно станцевала и запуталась в ногах.
Многих из тех, кого приносили, я встречала и раньше, но не знала, как они называются на Ленином языке. Тогда я и это заставляла ее повторять по нескольку раз – должна же я была запомнить!
Я помогала Лене за ними ухаживать, она не возражала, говорила, что так я скорее разработаю больную руку. Этих животных выздоровела, наверное, целая стая, прежде чем зажило мое бедное плечо.
Это случилось уже зимой. Утра были холодные, и я не спешила вставать. Я открыла глаза, увидела, что Лена за ночь никуда не сбежала, и плотнее завернулась в одеяло, чтобы спать дальше. Тогда Лена сказала, чтобы я перестала валять дурака, потому что ей пора домой. Я даже не поняла – я думала, ее дом здесь, хотя это, наверное, глупо.
Я разревелась и стала проситься с ней. Не помню, что тогда говорила мне Лена – кажется, что-то про плохую погоду и про долгую дорогу… Честно говоря, мне было плевать на это все. Я хотела выбраться отсюда с ней, а не одна, как глупый сервал.
И она позволила! Она сказала, что я уже достаточно здорова, чтобы все выдержать.
Слепой фонарь над проходной блестел металлическим ободком. В будке охранника не горел свет, и ворота были не освещены: просто глухой лист железа в темноте. Оглушительно стрекотали цикады: только они и заставляли думать, что мы в реальном мире, а не во сне – уж очень все это было странно.
– Умер он там, что ли? – Лысый постучал ногой в ворота. Противный металлический стук, я даже уши зажала. – Михалыч! Выходи, дачники приехали.
Сторож Михалыч ждал нас на даче всю неделю. Ну, должен был ждать. А вот мы приехали – и никого. Темнота, тишина.
– Не надо говорить, что он умер!
Но Лысый меня не услышал. Он стучал в темное окно проходной, потом прижался лицом к стеклу, заслоняясь ладонями:
– Михалыч! Дрыхнет, что ли…
Флер встала на лавочку у бетонного забора, подтянулась на руках и уселась верхом. Лысый не видел, был занят тем, что пытался достучаться в будку на проходной. А я полезла к Флер. Мальчишки, наблюдавшие все это из машины, тут же повыскакивали и устремились к нам на забор. Они крались осторожно, чтобы Лысый не заметил, но он был слишком занят и вообще не смотрел в их сторону.
Бетонный забор вокруг нашей дачи обожают местные художники. Каждый год, как ни приедешь – обязательно новые рисунки. Михалыч ругается, грозится поймать и заставить красить, но еще никого не поймал. Сейчас я видела что-то новенькое, но не могла разглядеть в темноте. Вскарабкалась на забор, уселась рядом с Флер.
Холодный бетон после теплой машины пробирал до костей. Больше всего хотелось спрыгнуть, но на забор уже карабкался Лео, и карабкался с моей стороны. Когда рядом с тобой садится Лео, холод можно и потерпеть. Он залез, уставился в темноту на территорию дачи, и я сделала вид, что тоже туда смотрю.
…А через секунду между нами втиснулся Бад, а за ним еще Васька и Руди! Флер молча глянула на вот это все и только сочувственно мне кивнула. Что тут скажешь, когда все за нас решают Бады! Не люблю Бада. Он дурак.
Мы ухитрились усесться вшестером на одной секции (Софи, похоже, уснула в машине). Все пытались разглядеть хоть что-то на неосвещенной территории школьной дачи.
– Что-нибудь видишь?
По ту сторону забора было так же темно, как по эту. Я еле разглядела асфальтовую дорожку, ведущую к корпусам, и черные безглазые коробки – сами корпуса. Вся территория утыкана фонарями, ночью здесь бывает светло как днем, а сейчас нет. Ни один фонарь не горел. Мрак. Ни души. В ухо ударил холодный ветер, желудок свело спазмом. Последний раз мы ели в школе, это было в обед. Потом долго ехали, Лысый забыл сумку с продуктами и полдороги ворчал об этом, а вторую половину говорил, что ничего страшного, поедим на даче, Михалыч нас ждет. Ну вот и приехали. Темно и холодно. И Михалыча нет.
Лысый колотил в дверь так, что я вздрагивала каждый раз. Если бы Михалыч был на месте, он бы давно услышал. Куда же он делся? Лысый еще разок саданул по двери (мне показалось, что бетонный забор качнулся под нами от этого удара), ругнулся и сел на крыльцо.
– Что видно? – Он спросил как ни в чем не бывало, даже ничего не сказал, что мы сидим на заборе.
– Ничего. Темно.
– Вот мы влипли! И не позвонить…
Телефон Лысого остался в школе. Большей частью – на столе в спальне мальчишек. Еще несколько мелких частей затерялись навечно где-то под кроватями, Лысый их не искал, он сказал, что телефон сдох. Мальчишки натянули веревочку над порогом, и Лысый споткнулся вместе со своим телефоном. Лысый ушибся, телефон сдох. После этого Лена отобрала все наши планшеты до осени, чтобы мы за лето не отупели окончательно. В общем, мы все без связи. У Лысого еще есть ноутбук, но у Михалыча нет скайпа.
– Михалыч!
Тишина.
Я сидела на заборе и таращилась на темные дачные корпуса. Странно, что в этих слепых черных коробках когда-то была жизнь. Корпуса выглядели так, будто там тысячу лет никто не появлялся. Жесть крыши, блестящая в свете луны, в одном месте разошлась, образовав огромную дыру – я бы, пожалуй, пролезла. И окно в ближайшем корпусе. Выбито? Стекло блестело только в нижней части окна, а выше – черный мрак. Или мне плохо видно, или… На дорожке блеснул крупный осколок. Точно: стекло выбито.
Я крикнула Лысому, но он опять заколотил в дверь будки и не услышал.
Я показала Флер и еще Руди, который теперь сидел рядом со мной. Они долго не могли разглядеть, пока Бад не ткнул пальцем:
– Смотрите, ураган был!
Кажется, он прав. Я сразу разглядела поломанное дерево и большие ветки, разбросанные тут и там…
– Может, это просто Михалыч танцевал! – заржал Васька. – Или на дачу напали бандиты и убили Михалыча!
– Дурак! – Руди повис на заборе вниз головой и с умным видом рассматривал темноту. – Хорош девчонок пугать, а то я сам боюсь.
– А чего пугать-то? – Васька попробовал повиснуть так же, но поскользнулся и сел как раньше. – Сам посуди: все вокруг поломано, человека нет…
– Дерево тоже они поломали? – спросил Бад.
Руди заржал.
Васька слишком много смотрит телевизор, особенно всякие ужастики и про бандитов. И любит нас пугать.
Наконец-то лязгнула задвижка, и дверь будки открылась. Мы с Флер свесились с забора и уставились вниз.
– Михалыч! Ну ты здоров спать, я уж не знал, что думать!
Свет по-прежнему не горел. Сверху я видела блестящую плешь Михалыча, он вышел, ссутулившись и опираясь на палку. Вторая рука висела на перевязи, в темноте ярко белел бинт. Сломал? Нам не говорили.
Флер тут же соскочила с забора и помчалась обнимать сторожа:
– Михалыч, что с тобой?
Он пытался отстраниться, но от Флер еще никто не уходил. Пришлось мириться с неизбежным.
– Ничего страшного, руку сломал. Ураган был, два столба упало. И вот мне досталось.
– Больно?
– Терпимо. Но света на даче нет. До кучи еще и авария в котельной.
– И ты только сейчас об этом говоришь?! – Лысый смотрел на него так, будто это Михалыч устроил ураган.
Флер под его взглядом быстро драпанула обратно на забор. Бад и Васька с Руди спрыгнули на территорию и побежали смотреть, как там все поломало. Михалыч заметил:
– Осторожнее там! Еще ничего не убрали!
– Какой осторожнее! – рявкнул Лысый. – Назад быстро! Ты раньше сказать не мог?! Вот что мне с ними теперь делать?!
Мальчишки возвращались бегом. Когда Лысый так разговаривает, с ним не надо спорить.
– Дальний корпус почти не пострадал. – Михалыч смотрел в землю, и я могла детально изучить его плешь. – Заночуете там, одеял у меня много. А утром ремонтники приедут…
– И провозятся до конца лета! Ты понимаешь, что ты говоришь?! Как я их здесь оставлю?! У половины из них уже была пневмония, а вторая половина…
– Да чего ты боишься – лето на дворе!
Лысый двумя пальцами взял Михалыча за рукав свитера, оттянул и потеребил в пальцах, пробуя толщину. Михалыч сник.
– Ладно. – Лысый отпустил его рукав. – Поедем в старый корпус на ночь глядя. Спасибо, Михалыч, за наше счастливое детство! Только бензина дай, а то по дороге заправок нет.
Михалыч уставился на него шальными глазами и сказал:
– Не дури, Степанов! – голос у него совершенно изменился. Он шептал, этот Михалыч, но так, будто сейчас набросится на Лысого с кулаками.
– Ой, да ладно тебе, цирк с конями! – Если Михалыч шептал, то Лысый орал. – Давай хоть ты меня не грузи бабушкиными сказками! Бензина дай!
Мальчишки вышли с территории через проходную, промылились мимо Михалыча и встали в сторонке вдоль забора. Михалыч глянул на них, на нас, что-то зашептал и втащил Лысого в будку.
Бад тут же подскочил и прижался ухом к двери проходной, но из окна показался кулак Лысого, и Баду пришлось отойти на пару шагов. Я только тогда заметила, что и это окно выбито.
Я спрыгнула с забора, потихоньку подлезла под окно будки и попыталась послушать.
Говорили очень тихо. Михалыч шипел как охрипший, я не разбирала слов. Да еще мальчишки с Флер подлезли ко мне под окно послушать, топтались по ногам и громко дышали в уши. Я слышала только Лысого.
– Ну что, что ты мне еще придумаешь?
– Пш-ш-ш-ш.
– И?
– Пш.
– Знаешь, сколько народу тонет по синьке в этом водохранилище?
– Пш-ш.
– А вот это уже выдумки! Хотя если они в воду полезли, то башки у них и при жизни не было. Так что, может, и не выдумки.
– Пш!
– Да не смеюсь я! Просто противно, когда взрослый мужик рассказывает байки про чупакабру.
– Про кого? – потихоньку спросила Флер.
– Это я знаю! – Васька отошел от окна и стал объяснять. – Это такая тварь, которая пьет кровь у животных. Никто не знает, как она выглядит, потому что приходит по ночам и нападает на скотину. Хозяин утром встает – а собака мертвая. Или ребенок. Или…
– Прекрати! – это уже Лысый. – Чупакабра, Баба-яга – какая разница? Бред это все.
– Пш-ш.
– Что на деревьях? Вот не выдумывай! Ну черт с ним, убили кого-то, ладно, верю. В лесах все время кого-нибудь убивают. Но мы там будем на маленьком острове и всех маньяков переловим сами, им там негде спрятаться.
– Пш-ш-ш.
– И чупакабру тоже.
– Пш.
– И бабку-ежку тоже поймаем и съедим! Уймись, Михалыч, а то я начну думать, что у тебя крыша поехала. Нормально доедем, на лодочной станции сейчас спокойно. Или нет?
– Пш.
– Ну и ладно. Бензину дай.
Флер покрутила пальцем у виска. Бад слушал разинув рот, а Васька не унимался:
– Я видел по телику то, чего боится Михалыч. На днях. Вы дрыхли уже, а мне не спалось, Лена разрешила мне посмотреть с ней «Новости». Я пытался ее уговорить на фильм…
– Ну не тяни уже!
– Короче, на берегах какого-то водохранилища, я не понял, который год находят тела…
– Не какого-то, а нашего, – поправил Руди. – В это время по телику местные новости.
– Ну и что, там все время кто-нибудь тонет.
– В том-то и дело! – Васька сделал паузу. – В том-то и дело, что эти не утонули. Их убили. То, что нашли в тех «Новостях», было обезглавлено и висело на дереве выше человеческого роста. В другие годы находили…
– Заткнись! – рыкнул Бад. – Если вы с Михалычем смотрели одно и то же, то все понятно. Правильно Лена говорит: телевизор – зло.
– Она потом жалела, что дала мне это смотреть.
– Ну вот!
– Что-то мне уже не хочется на дачу, – сказал Руди.
Бад только глянул на него, но тут Лысый рявкнул Михалычу «Уймись!» – и мы дружно рванули к машине.
Все, кроме Софи. Она как раз проснулась и выходила из машины посмотреть, где все и чего это Лысый разорался. Я налетела прямо на нее. Мы упали, попались под ноги Руди, и тот полетел через нас в открытую дверцу машины. Но не долетел, потому что его подхватил Лео, но все равно споткнулся о нас и закрыл головой злополучную дверцу, заодно прищемив волосы Флер, потому что она уже лежала на земле, я не помню, как это произошло. Люблю своих одноклассников! С ними бывает всякое, но никогда не бывает скучно.
– Ты не прав, Степанов. – Михалыч подошел со своей палкой, неся канистру в той же руке. Наверное, было неудобно. – Ты рискуешь не только собой…
– Ничем я не рискую! – Лысый отобрал у Михалыча канистру, отвинтил крышку и шагнул к закрытому бензобаку. – Михалыч, хоть при них не начинай.
– Вот и пусть знают, кого благодарить, ежели что. Кому ты тут свою удаль показываешь, Степанов, мне? Или им? Иванова бы поняла…
– Иванова тебе скажет то же самое! Позвони ей и спроси, у меня телефона нет. Она скажет: «Михалыч, ты сбрендил!» – Лысый плеснул бензина на запертый бак, ему попало на штанину, а он так и лил бензин, пока Бад не схватил его за руку:
– Осторожно.
– С вами и я сбрендил. – Лысый наконец поставил канистру и пошел в машину за ключами.
Он сел за руль, достал ключи, вставил в зажигание, повернул…
– Бензин, – напомнила Флер. Лучше бы не напоминала! Лысый так глянул, что она пригнулась на своем заднем сиденье. Михалыч это все видел.
– Ну вот куда ты собрался ночью?
Лысый выпрыгнул из машины, задев Михалыча дверью:
– Ехал бы днем, если бы ты вовремя сказал мне об урагане! Отвали уже! – Он стал ковырять ключами дверцу бензобака, но, кажется, не попадал, потому что было темно.
Потом Руди напомнил ему про воронку – и тут же драпанул к забору, потому что у Лысого было и правда страшное лицо. …А потом Лысый пытался нас всех собрать и загнать в машину (после всей этой заварухи внутри осталась сидеть только Флер). Лично я боялась к нему подходить и залезла на забор, где уже были Софи и Руди. Бад сидел неподалеку на дереве, рвал и лопал зеленые вишни, сплевывая косточки в кого повезет. Васька кругами удирал от Лысого вокруг машины, Лео культурно сидел на скамейке у забора и наигрывал на бас-гитаре поверх чехла.
Лысый опять повернул ключи в зажигании, машина опять взвизгнула и замолкла.
– Съездили! Михалыч там колдует, что ли?! Совсем старик сбрендил. – Лысый двинул кулаком по рулю, и гудок врезался в уши, я аж вздрогнула.
– Это похоже на знак, – потихоньку сказал Васька. – Знак, что ехать не надо. Сперва бензина не было, теперь машина не заводится…
Бад влепил ему затрещину, а сам сказал:
– Лень, может, правда ну его? Я устал. И голодный.
– И я! – поддержал Руди. Бад дотянулся с переднего сиденья и тоже влепил ему затрещину.
– А в старом корпусе здорово! – заметила Софи. Она в школе дольше нас всех, и, кажется, она одна помнит этот старый корпус. Лично я видела только новый, где Михалыч. А о старом только слышала, что он есть и его никак не могут продать, не знаю почему.
Лысый посмотрел на нас в зеркало, и мне захотелось опять сбежать на забор. У него были жуткие красные глаза, я думала, он сейчас рявкнет так, что я еще долго ничего не буду слышать. Но вместо этого он молча повернул ключ. Странно, но в этот раз раздался не визг, а ровное тарахтение мотора. Кажется, мы все хором вздохнули тогда. Лысый сразу ожил:
– Ну вот, а то «Не поедем, не поедем!».
Он включил музыку, и мне сразу стало спокойнее. Играло что-то медленное и очень тихо. Я откинула сиденье и нацелилась поспать, но Лысому это не понравилось:
– Не спать, а то я сам усну. Только этого нам не хватало… – Он стал крутить ручку магнитолы, и машина наполнилась противным шипением, иногда перебиваемым музыкой. Лысому все не нравилось, а спать под это было невозможно. Я заткнула уши и смотрела, как он вертит ручку магнитолы, другой рукой удерживает руль и еще что-то беззвучно ворчит. Когда он отнял руку от магнитолы, я рискнула открыть уши.
–
– Вот сказку слушайте, – довольно сказал Лысый. – Хоть так не уснете.
– Подходящая сказочка, – заржал Бад. – Скажи честно, куда мы едем?
– На дачу в старый корпус. Там остров, лес…
Все заржали.
–
– И эти спят, – ворчал Лысый. – Вставайте уже!
– Мы не спим.
– Да я не вам…
Лысый и в школе все время разговаривает с телевизором. Обычно это смешно, но в этот раз было как-то непривычно, наверное из-за того, что вместо телевизора было радио.
–
– Лень, нам обязательно слушать этот бред? – спросил Бад.
– Поворчи у меня!
–
– Леня, что мы слушаем?! – заныла Флер. – Ночь кругом, как-то неуютно под такой аккомпанемент.
– Зато точно не уснете, – зевнул Лысый.
– Это всего лишь сказка, – зевнул и Бад. За ним стали зевать все, пока Васька не выдал:
– А я видел по телику такую ведьму. Только она всамделишняя.
– В смысле не сказочная?
– В смысле убивала и жрала людей. Ее в «Новостях» показывали, когда арестовали.
– Прекрати!
– Да ладно, она в тюрьме давно. И вообще не у нас, а где-то в другом городе, я не запомнил.
– Не запомнил и молчи. – Бад дотянулся и влепил ему затрещину.
А я подумала, что теперь точно не усну.
Салон уже прогрелся. Я сидела, втиснувшись между Флер и Софи – тепло. Радио бубнило свою сказку, Бад с Васькой ругались, я не заметила, как все-таки уснула.
Проснулась от холода. Машина стояла на освещенном пятачке бетона, а вокруг была чернота. Ах да, река! Лодочная станция! Лысого не было. Растянувшись на двух передних сиденьях, спал Бад, остальные скрючились в своих креслах, кто как, и тоже дрыхли. Холодно. Значит, давно стоим. Я подумывала выйти осмотреться, но Софи так вытянула ноги, что выбраться, не разбудив ее, я бы не смогла.
Сижу. Фонари за окном освещают парковку, где кроме нас – никого. От этого не по себе. И где, спрашивается, Лысый? Должно быть, ищет лодку. Ночью, наверное, трудно найти дурака, который повезет нашу компанию, вот Лысый и забегался. И чего мы не заночевали в новом корпусе! Туда хотя бы ехать не по воде.
Ужасно хотелось есть, пить, плакать и обратно в школу. Дача – проклятие человечества! Лысый спрашивал, спокойно ли ночью на станции. Да уж спокойно. Ни души. Даже мошкары под фонарями не видать, как будто неподвижную картинку приклеили к окнам машины. А я – любуйся. Когда Лысый придет, я услышу.
Я закрыла глаза, но сон не шел. Горло щекотала странная тревожность: чего Лысый спрашивал, спокойно ли на станции ночью? Что здесь может случиться-то, где нет людей, только фонари и вода? Лысый нам ничего не рассказывает, все приходится подслушивать. Все бережет от стрессов. От каких?
Софи заворочалась во сне, и я распахнула глаза. Тихо. Картинка за окном все та же. А почему так тихо-то, если Лысый бегает по пристани и ищет лодку? Он должен топать как конь в этой тишине. Не слышно. Наверное, ему пришлось далеко отойти.
Река чернела за бетонным причалом. Не люблю воду. Кто ее знает, что там на дне…
Где-то далеко заревел катер. Я вскочила, забыв о ремне, отпружинила, плюхнулась на сиденье, отстегнулась, еле найдя замок под седалищем Софи. Она шевельнулась во сне, подобрала ноги. Я вышла в проход и уставилась в лобовое стекло: кто едет?
Катер долго не приближался, я слышала шум и не могла понять: он идет к нам, или от нас, или вообще наматывает круги. На черной воде ни черта не было видно. Бад оглушительно сопел на передних сиденьях. Я села на пол и сунула голову между спинками кресел. Все видно. Всю пустую бетонную парковку, весь пустой причал и всю бесконечную черноту воды с далекой полоской серого берега. Катер шумел ровно, не приближаясь, не удаляясь, как будто издевался. Чего ему надо? Давай приезжай уже!
Бад заворочался во сне, уличный фонарь осветил нижнюю половину его лица – мерзкое зрелище. Попробовать выйти поискать Лысого? Я дотянулась через ноги Бада и подергала дверцу машины – мы заперты. Пить, есть и плакать захотелось еще больше. И еще в туалет. Если Лысый не поспешит, случится катастрофа. Я оглядела салон: может, где забыли закрыть окно? Все окна были закрыты наглухо. Я даже поковыряла пальцем стыки между стеклом и резинкой – нет.
Катер шумел. Может, это лесопилка какая-нибудь, а я тут размечталась? Не, ну не ночью же. Что-то он долго не приезжает. И не уезжает – тут и не такое подумается. Все мирно сопели, а я тут одна. Холодно. Пока холодно. Взойдет солнце, и все изменится за пару часов. Я слышала про детей, которых запирали в машине на солнцепеке. Брр! Спокойно! Лысый, конечно, дурак, но не убийца. Он скоро придет. Надеюсь. Если что, есть Лена. Она далеко, но она нас найдет. Всегда находит. Мы с Флер однажды забрались в школьный подвал, уже не помню зачем, маленькие были. И заблудились! Там все такое одинаковое: стены, трубы, коридоры… Заблудились. И орали там как дуры. Это мы уже потом узнали, что из нашего подвала ори не ори – ничего не слышно, тем более на верхних этажах, где классные комнаты. И просидели мы там, как выяснилось, не больше получаса, а нам казалось – полдня. Лена сразу пошла нас искать, как только мы не явились на урок. И быстро нашла. Лысый до сих пор не знает про тот случай: никто ему не сказал. Он у нас нервный.
Катер стих. На черной воде за окном по-прежнему не было ничего, кроме отблесков от фонарей. Мне показалось, я услышала голос. В закрытой машине было еле слышно, это тебе не катер. Я опустила спинку переднего сиденья, перегнулась и припала ухом к окну. Холодное стекло. Белый шум. Как будто мы вообще одни во всем мире. Только катер и был, и тот куда-то делся. Больше всего хотелось кого-нибудь разбудить, почувствовать, что я не одна, но я держалась. Зачем-то открыла бардачок, пошарила рукой среди документов и салфеток. Если что-то съестное в машине и есть, то оно в багажнике. И воды нет! Я заглянула во все дверцы, где углубления для бутылок: пусто.
Щелкнул замок, и опустевший мир сразу ожил. Где-то зашумели машины, деревья, птицы, моторы катеров. А это просто Лысый открыл водительскую дверь и уставился на Бада, растянувшегося поперек передних сидений. Мне захотелось расцеловать их обоих, но я убежала искать туалет.
Лодочник, похоже, не был готов к такой большой компании: он смотрел на нас с опаской, особенно на Бада. На его лице так и читалось: перевернет этот толстяк лодку или обойдется?
Он вообще не хотел нас сажать. После того как Лысый разбудил всех и вытащил на пристань, мы еще полчаса наблюдали немой спектакль «Лысый уговаривает лодочника перевезти нашу компанию». Лысый говорил тихо, чтоб мы не слышали, лодочник все больше мычал и махал руками. Лодка была довольно большой, но все равно он явно боялся, как мы поместимся, и не хотел рисковать. Лысый беззвучно уговаривал, мы хихикали, Бад хмурился и издалека корчил лодочнику рожи. Подозреваю, что он-то его и убедил: лодочник почти не смотрел в сторону Лысого, а все больше на нас и гримасы Бада.
…Сейчас он широко загребал веслами, молчал и все поглядывал на Бада, хотя рожи тот больше не корчил, а мирно болтал с Васькой о том, что будет, если лодка перевернется. Мы быстро плыли по черной в темноте реке, и было, вообще-то, жутковато, но интересно. К тому же на нас были спасательные жилеты. Васька утверждал, что они нас спасут, а Бад – что не успеют.
Флер таращилась на лодочника во все глаза: она сидела напротив и неустанно следила за его руками. Он греб как автомат, ни разу не сбиваясь, и мне тоже было любопытно, как он это делает. Я никогда не пробовала грести в лодке. Лысый наблюдал за нами и, кажется, заметил интерес Флер.
– По-моему, она хочет научиться грести, – обратился он к лодочнику. Тот уставился на Лысого затравленным взглядом. Такое стало лицо у лодочника, как будто Лысый его убивает. Лысого мы и сами боимся, но лодочник-то не знает, каким бывает Лысый, когда орет. К тому же сейчас он не орал, а улыбался изо всех сил. Чем, кажется, еще больше пугал лодочника.
Лодочник странно глянул почему-то опять на Бада и спросил:
– Как это?
Мы засмеялись. Лысый улыбнулся еще шире и терпеливо, как маленькому, стал этому лодочнику объяснять:
– Она очень умная. Одна из самых умных в классе. К тому же здорово умеет обезьянничать. Уверен, она уже все запомнила, глядя на вас, осталось только объяснить детали…
Теперь лодочник смотрел на Лысого как на дурака. Это, вообще-то, правильно – но откуда он знает? На всякий случай лодочник перестал грести и осторожно переспросил:
– В классе?
Лысый терял терпение. «Голос для маленьких» он сменил на «голос для маленьких дураков». Это не так страшно, как для больших, но уже не самый приятный голос.
– Я же говорил вам, что мы экспериментальная школа-интернат, это мои ученики. Мы едем на дачу. И поскольку все лето они проведут на острове, а плавать никто не умеет…
– Как это? – переспросил лодочник, и мы опять заржали.
– Увы! Мой класс единодушно не любит воду. Но, кажется, Флер было бы интересно попробовать грести. Не могли бы вы ей показать…
Я думала, он опять скажет «Как это?», и заранее заржала. Вышло глупо, потому что он вообще ничего не сказал. Он встал и жестом предложил Флер поменяться с ним местами. Они ловко пересели, и теперь лодочник включил «голос для маленьких»:
– Значит, тебя зовут Флер?
– Ну да.
– А меня дядь Саша. Ты учишься в школе?
– Ну да…
Мы захихикали, но Лысый исподтишка показал нам кулак.
– «Флер» по-французски значит «цветок»?
– Ну да, – неоригинально ответила Флер, и мы опять заржали.
– Ты француженка?
– Я из Африки, – терпеливо ответила Флер. – Там не только акулы и гориллы, но и франкофоны. Как я.
Лысый покраснел, Бад взвизгнул от хохота, и мы чуть не опрокинули лодку. Только дядя Саша не нашел что ответить. Он велел Флер взять весла и попробовать грести.
Флер налегла на весла изо всех сил, я думала, мы сейчас одним взмахом окажемся на острове, но нет. Лодка, если и сдвинулась, то совсем чуть-чуть.
– Не погружай так глубоко. Чуть-чуть, вот на столечко. – Он показал полпальца, и лодка тут же рванула вперед.
Флер гребла с совершенно счастливым видом, берег приближался. Она так размахалась веслами, что выдернула одно, но быстро сообразила, как приладить обратно. Более счастливая мина, чем у нее, была, наверное, только у самого дяди Саши. Он улыбался до ушей и повторял: «Молодец, молодец», – уже нормальным человеческим голосом, иногда бубня под нос что-то вроде «Ну надо же!». Похоже, он не верил, что у Флер получится так ловко.
Лео сидел на корме ко мне спиной, но за Флер наблюдал, повернувшись вполоборота.
– Я тоже хочу! – попросил он у Лысого, и тот велел Флер поменяться с ним местами.
Флер встала, улыбаясь до ушей – много ли надо для счастья? Лео все еще держал в руках свою гитару. Я хотела, чтобы он отдал ее мне, но протянуть руку постеснялась. Он отдал ее Софи и прошел мимо меня в середину. Флер уселась к Софи и стала делиться впечатлениями. Я не слушала, о чем они болтают, я смотрела на Лео. Он сел на весла и, не дожидаясь, пока дядя Саша полезет с детскими вопросами, начал грести. Получалось у него не так, как у Флер, но все равно здорово – ведь это делал Лео. Дядя Саша смотрел на него во все глаза, отвлекаясь только для того, чтобы бросить взгляд на бас, оставшийся у Софи. И все-таки он спросил:
– Ты правда умеешь на гитаре?
– Умеет-умеет! – ответил за Лео Лысый.
Лео приехал к нам прошлой зимой по обмену – и сразу же заболел. Лена говорила, что на его родине не бывает таких суровых зим, но он обязательно привыкнет. Лео лежал в больничном крыле в наглухо закрытой палате, мы даже не знали, как он выглядит, и очень скоро забыли об этом призрачном новеньком, который не переносит холода. Мы ходили на уроки, ссорились с Бадом как ни в чем не бывало, пока однажды кто-то из нас, кажется Софи, не вышел утром во двор и не услышал музыку. Лысый целыми днями крутит нам песенки, но это была другая музыка: играл один инструмент, и совсем не было слов. И раздавалась она не из комнаты Лысого, а из другого конца школы, где изолятор.
Мы все побежали туда, но дверь в палату была по-прежнему наглухо закрыта. Мы сели рядом и слушали – это было реально здорово. Лысый нам ничего похожего не включал.
Потом пришли мальчишки и, вместо того чтобы стучать в дверь и орать, как обычно при виде закрытой двери, тоже сели послушать. Они сидели тихо-тихо – никогда не видела, чтобы Бад так себя вел. Он даже не лез ни к кому драться, сидел и слушал.
Я не знаю, сколько это продолжалось, но когда Лена нас нашла, то очень удивилась. Сказала что-то Лысому, и очень скоро в классе появились бас-гитары и усилители.
Лео еще болел, но Лысый сказал, что пока обойдемся без него. Целыми днями мы мучили инструменты и свои пальцы: дергали струны, нарабатывая мозоли, почти забыв про математику и языки. В этом прелесть и беда экспериментальных школ вроде нашей: что учителю в голову взбредет, то и делаем. Но тогда никто не возражал: всем хотелось научиться играть так же здорово, как этот невидимый новичок. Первую неделю. На вторую лично я гитару возненавидела.
По вечерам мы с Флер мерялись мозолями на левых руках, и каждый раз у меня были больше и уродливее. Софи над нами смеялась и предлагала померяться мозолями на седалище. А я про себя думала, что она права и что еще немного – и мы наживем мозоли и там, и моя опять будет больше. Самой Софи гитара нравилась, но звуки, которые она извлекала, были ужасны, как, впрочем, и у всех у нас. Особенно паршиво выходило у Бада.
Когда у Бада что-то не получается, он швыряет предметы на пол и уходит в угол дуться. Потом получает втык от Лысого, возвращается, и все начинается заново. К концу урока рисования, например, пол усеян рисунками, угадайте чьими? А с гитарой – нет. Бад пыхтел и дергал струны вместе со всеми, и его гитара издавала ужасные звуки, но он держался. Его обычной вспыльчивости хватало только на то, чтобы потихоньку пожаловаться Лене, что у него не получается.
А через неделю в классе наконец появился Лео. Его привела Лена, сказала, что он недавно приехал и еще не совсем адаптировался, чтобы мы его не обижали и что там еще говорят в таких случаях. Меня, как и Софи, и Флер, просить о таком не требуется, а вот Бад его сразу невзлюбил. Первым делом он ему врезал, отправился в угол и стоял там до конца урока. При этом все время оборачивался, корчил рожи и показывал всякие знаки то Лео, то Ваське с Руди. Эти двое, повинуясь своему командиру, тоже начали задирать Лео. Он, понятно, им отвечал… К концу урока в одном углу стояли все мальчишки и Флер, которая случайно уронила стол на ногу Лысому, укрываясь от летающих по классу предметов.
А следующим уроком была музыка. Лысый вызвал Лео и попросил показать нам, что тот умеет. Лео, не чуя подвоха, заиграл, и это было здорово. Это было так здорово, что я как-то сразу поняла: мне так не научиться. Вот никогда. И, мне кажется, то же самое понял Бад. Мне трудно поверить, что он вообще хоть что-то понимает, но тогда, кажется, понял. Он сдался.
Он грохнул свою гитару об пол и демонстративно уселся в угол скрестив руки. Даже не полез лупить Лео, явно расстроился.
Ух, как Лысый взбесился тогда! Он с ума сходит, когда его не слушаются. Он пытался выгнать Бада из класса, но тот не желал двигаться с места. Лео еще играл, а за Бадом взбунтовались Руди и Васька, они все за ним повторяют, а потом и мы, девчонки, потихоньку сложили гитары.
Хорошо, что Лена была с нами и не дала Лысому наказать всех! Она сказала, что если мы не хотим, то и не надо нас заставлять, все равно ничего не получится.
Нас высадили, наверное, у самого дальнего берега, с него вообще не было видно других островов – только вода-вода… Мне так показалось. От этой воды у меня еще в лодке закружилась голова, и даже сейчас на берегу мне казалось, что все вокруг покачивается и рябит. В спину меня кто-то толкнул, я отошла от лодки и присела на поваленное дерево.
Наши еще высаживались. Софи стояла посреди лодки и всем мешала. Она странно оглядывалась, будто чего-то ждала:
– Леня, разве здесь старый корпус?
Лысый хихикнул:
– Забыла все, да? Ты совсем маленькая была, когда его закрыли на ремонт. Сейчас тут все по-другому, вот увидишь.
Софи рассеянно перелезала через борт лодки, в шаге от пристани. Конечно, ступила в воду. Мне смотреть на нее было холодно, а она как будто не заметила:
– Погоди, Лень! Там деревья были…
– Что, выше? – Лысый заржал.
Софи замолчала, шагнула на берег. С ее мокрой ноги тут же налилась лужа, но Софи как будто не видела. Она отломила с куста веточку и принялась нервно жевать.
Я сидела на своем бревне, смотрела, как высаживаются остальные. В глазах еще рябило от воды, и еще я успела жутко замерзнуть на этой реке. Флер выгрузилась одна из последних, подошла ко мне:
– Ты чего?
– Мерзну.
– Не холодно же!
Я не стала спорить.
От пристани шла единственная вытоптанная тропинка куда-то в глубину леса. Корпуса как такового и видно не было за деревьями. Светало. Над головой орали птицы.
Мальчишки уже удрали по тропинке куда-то в лес. Софи так и стояла на берегу, жуя свою веточку. Лысый болтал с дядей Сашей.
– Веселая компания у вас, а? И как только справляетесь!
– Молча, – ответил Лысый и показал жест: все в порядке.
– Ну, если что – звоните.
– А у нас тут лодка есть.
Лодочник кивнул и отчалил. Лысый поднял с берега свой огромный рюкзак, надел:
– Чего стоим, девчонки?
Я задумалась и девчонок и Лысого догнала только на дорожке к корпусу. Софи так и плелась в хвосте и, кажется, еще пыталась о чем-то спросить Лысого, но он отмахивался.
Мы уходили дальше в лес, но темнее уже не становилось, был виден каждый камешек под ногами, каждый несчастный листик, и впереди за редеющими стволами уже показался маленький домик из красного кирпича. Мальчишки уже торчали во дворе и заглядывали в окна, подтягиваясь на подоконниках.
– Там были деревянные корпуса, – сказала Софи.
– Сгорели? – спросила Флер.
– Сгнили, – вмешался Лысый. – Хватит глупости болтать: еще не вошли, а вам уже что-то не нравится.
Мы с Флер стали уверять его, что нам все понравится, лишь бы он отстал. Софи помалкивала. Деревья, дом, тропинку она рассматривала поджав губы.
Я шла следом, предвкушая, как сейчас завалюсь спать после этой жуткой ночи. В машине разве выспишься?
Дом снаружи я толком не разглядела – успела заметить, что он яркий, и все. На крыльце я думала, что Лысый полезет за ключами, а он окликнул мальчишек, висящих на окнах, нажал дверную ручку и вошел.
В нос мне ударил странный тяжелый запах пыли и гнили. Я вошла за Лысым и тут же поискала, где сесть. Запах был жуткий. Как будто в доме на пару месяцев забыли ящик мяса и немного банановой кожуры.
– Фу, что здесь было?! – Бад вошел, зажимая нос. Я наконец увидела большой светлый диван посреди комнаты и с удовольствием села. Сразу стало легче, даже запах чуть притупился.
Лысый растерянно потянул носом:
– Не знаю. Тут вроде должна быть уборщица.
– Какая еще уборщица? По-моему, ее уже давно нет.
– Не ворчи… – Лысый уставился куда-то вверх и завопил: – Петровна! Мы приехали! Ты жива тут вообще?
Откуда-то сверху послышались шаги. Прямо за диваном была лестница на второй этаж, откуда быстро спускались ноги в резиновых шлепанцах. На середине пути они замерли, и странный голос произнес:
– А я вас не ждала…
– А мы вот они! Авария в новом корпусе, так что принимай жильцов. Что у тебя за вонища в доме?
Ноги зашагали вниз, медленно и тяжело, будто хозяйка весит не меньше тонны. Когда она спустилась целиком, я увидела темно-синий халат и много-много седых волос, шапкой обрамляющих лицо.
– Холодильник сломался. – Со своей лестницы она спустилась прямо ко мне. Я встала и шагнула навстречу. Перед глазами тут же забегали разноцветные зайчики, и я почувствовала, что опять падаю в яму, как много лет назад.
Кажется, я падала целое лето. Спала, но так и не смогла выспаться. У меня болели голова и горло, и мне даже снилось, что они у меня болят. Иногда я видела сервала. Он лежал в том же углу, в той же клетке, с теми же бинтами и капельницами, и меня это не удивляло. Казалось, что я опять в Африке, в том же госпитале, где валяются сервалы по углам, потому что им тоже больно. Больно было, да.
Иногда ко мне кто-то приходил, чтобы сделать укол или дать сиропа с запахом трав. От сиропа жутко хотелось пить, но, когда я просила, меня не слышали. Так бывает в страшных снах: изо всех сил бежишь – а сама остаешься на месте, орешь – а не выходит ни звука.
Мой воображаемый сервал не выздоравливал. Лежал, обмотанный своими бинтами, иногда разевая рот в беззвучном шипении. Мне казалось это в порядке вещей: я болею, он болеет. Когда ему станет лучше – значит, и мне.
Постепенно я научилась определять ход времени. Первый укол, самый противный, был с утра, когда за окном орали птицы и, кажется, пробивалось сквозь шторы какое-то солнце, потому что подушка с той стороны была горячей. За ним следовал сироп, и до обеда меня оставляли в покое. В обед громко двигали стулья, звенели ведром, и, кажется, мою кровать тоже двигали. Мое воображение дорисовывало швабру, тряпку и ноги в резиновых тапочках поверх носков, синий халат, растрепанные седые волосы. Она гуляла туда-сюда по моей маленькой комнате, орудуя своей шваброй, резкая, как будто хочет протереть пол насквозь, и сервал на нее шипел. Наверное, это меня в ней пугало – то, что ее невзлюбил сервал. Глупо, ужасно глупо, но при виде ее мне становилось не по себе. Я старалась разглядеть получше ее тапочки, только чтобы не поднимать глаза. Еще меня преследовал этот запах тухлятины и пыли. Казалось, он исходил от меня самой, я чувствовала его постоянно. И даже эта женщина, пахнущая тряпкой, не перебивала его, а просто добавляла общей атмосфере новых нот.
Заканчивалась уборка очередным сиропом, и низкий голос говорил: «На, Джерри». Я пыталась сказать, что меня зовут Жули, но никогда не получалось. Вечером мне наконец-то давали воды: те же пальцы, пахнущие тряпкой, проталкивали в рот носик поильника. Я выпивала его за пару глотков и просила еще, но за водой неминуемо следовали сироп и еще один укол под тот же голос: «Потерпи, Джерри». «Меня зовут Жули», – напрасно пыталась сказать я, а потом наступала ночь.
Ночью мой сервал пропадал из виду. Будто не его, а мою клетку накрывали пледом со всех сторон, чтобы животное не пугалось и спало себе. Ночью я как будто и не спала. Я лежала и слушала звуки вокруг, все еще не понимая до конца, где я. И я слышала только птиц. Никаких человеческих звуков: топота, скрипа половиц, голосов, даже телевизора или шума воды в туалете. Я была совсем одна в этой тишине, если не считать птиц за окном.
Тогда я думала о Лео. Если бы он был здесь, хоть вечером, хоть днем, я бы слышала его гитару. Я привыкла ее слышать с утра до вечера, а иногда и по ночам. Тогда бы Лысый сразу прибежал с воплями, но ничего этого нет. Да и остальные наши не могут не шуметь. Где я вообще? И куда улетает по ночам эта в тапочках? Когда она уходит по вечерам, она как будто испаряется сразу за дверью, я не слышу звука ее шагов.
…А утром она опять приходила с сиропом. Так прошло трое суток с того момента, как я научилась их считать. А потом сервал исчез. Вместе с той комнатой, где я его видела.
Комната теперь была другая, не та, большая, внизу, где я провалилась в яму, а очень маленькая. Две кровати (на второй пусто), стол, два стула, окно, дверь в ванную. В окно пробивался солнечный луч, и тень от рамы лежала на полу огромным крестом. Тихо. Ужасно тихо, даже птицы не кричат.
С той стороны кто-то резко нажал дверную ручку, дверь открылась. На секунду мне показалось, что я все еще в бреду – настолько эта женщина была похожа на ту, что рисовало мое воображение, воспаленное болезнью. Тогда, пока я болела, мне представлялась какая-то баба-яга, которая ухаживала за мной, и сейчас она была в моей комнате. Резиновые тапочки поверх носков, темно-синий халат, некрасивое старое лицо. Седые волосы торчат в разные стороны, обрамляя голову как шапка из барана. Глаз как будто и не было толком: маленькие, светлые, не сразу разглядишь под нависшими тяжелыми веками…
Я инстинктивно отпрянула от нее в сторону окна и выдернула из руки катетер. Боль резанула руку, и простыня тут же окрасилась красным. Пластырь с прилипшими волосками болтался на руке лоскутком, на нем висел катетер с длиннющей иглой. Не знала, что они такие.
– Джерри! – Женщина, пахнущая тряпкой, шмякнула на тумбочку поднос со шприцем и бутылкой сиропа. Бутылка опрокинулась, ударилась о поднос и тут же залила его розовым густым киселем.
– Черт! – Она бросила на меня быстрый взгляд, и я пожалела, что проснулась. Она зыркнула еще раз, и я захотела позвать Лысого.
– Ваш учитель уехал в город, – сказала она ни с того ни с сего. – И оставил вас на меня. И вот что получилось. – Она кивнула на мою залитую постель. Кровь еще капала. Капельки скатывались по коже и застывали бусинами на простыне, уже насквозь красной, как будто убили кого. Женщина, пахнущая тряпкой, покачала головой: – Аккуратнее, Джерри!
– Меня зовут Жули.
– Вот и жди теперь, пока я все уберу.
Она вышла, и мне сразу стало легче. Я села на кровати и выглянула в окно. Двор, дорожка, уходящая к реке, деревья. Никого наших не было на улице. Не проснулись еще? Я стала гадать, сколько я здесь провалялась. Три дня я помню, но их было больше, остальные слились в один полусон. Пять? Десять? И почему, наконец, в доме так тихо?!
Я потихоньку встала – и у меня тут же закружилась голова. Комната поплыла перед глазами, но я устояла. Долго же мне пришлось лежать! Я вцепилась в спинку кровати, вдох-выдох, и половицы уже не мелькают перед глазами, а лежат как им полагается. Я постояла еще немного, давая голове встать на место, и потихоньку отпустила спинку кровати. Порядок. Пол под ногами, потолок над головой, можно идти.
Я благополучно дошла до двери, открыла, шагнула в коридор. Тихо. В своей комнате я слышала хотя бы пение птиц за окном, а сейчас, едва закрыв за собой дверь, опять окунулась в эту жуткую тишину. Показалось, что я еще сплю или даже проснулась, но где-то не там. Засыпала здоровая в доме, где полно народу, а проснулась больная и одна. Если не считать женщины, которая пахнет тряпкой. Да и той не слышно.
Длинный ряд дверей в коридоре, за которыми должны спать мои одноклассники. Ну да, скорее спят – иначе почему так тихо? Я не выдержала, дернула на себя ближайшую дверь, и она не поддалась. Тогда я толкнула – заперто. На своей двери я не видела задвижки, только замок для ключа, неизвестно зачем, но он там был. Они были во всех дверях, эти замки. Может, они захлопываются и мне надо было взять ключ? Я толкнула свою дверь – открылась. Не захлопывается. Я подумала постучать и зачем-то обернулась на лестницу, ведущую вниз, в гостиную. Прямо на меня по лестнице поднималась женщина, пахнущая тряпкой.
Я быстренько драпанула к себе в комнату и плюхнулась на кровать. Сердце колотилось, рискуя выпрыгнуть. Я прекрасно понимала, что женщина, пахнущая тряпкой, не может быть опасна, что она, в конце концов, ничего мне не сделала, она меня лечит, она хорошая. Но злить ее очень не хотелось.
Почти сразу дверь толкнули, и вошла женщина, пахнущая тряпкой.
– Не вставай, Джерри. Тебе нельзя вставать.
Я даже не стала ее поправлять в этот раз. Отчего-то ее лицо не располагало к спорам. Нет, когда мне надо, я и с Бадом поспорить могу, и с Лысым. Но эта – она другая. В ней было что-то странное, что пугало.
– Джерри, лежи. У тебя температура.
Да, у меня температура. Фигня всякая в голову лезет.
Я лежала (красное пятно противно липло), и женщина, пахнущая тряпкой, принялась лепить килограмм пластыря на мою больную руку. Потом она достала свежий катетер и стала дырявить мне другую руку. Она попала не с первого раза, но я все стерпела.
Когда она закончила, я спросила: «Где все?» – но она опять отмахнулась. Кажется, она не понимала меня. Или не хотела понимать.
Физраствор бежал по трубочке, и у меня опять все плыло перед глазами. В лодке, что ли, простудилась или ночью в машине? Какая теперь разница, когда меня лечит женщина, пахнущая тряпкой и Лысого рядом нет.
Она возилась со склянками на тумбочке, я потихоньку рассматривала ее лицо. Я наконец поняла, что меня пугало: она выглядела неживой! Однажды Лысый приносил нам резиновые маски, которые надевались на голову чулком. Мы носились по школе, изображая кто старуху, кто старика, кто непонятную кикимору. Вот женщина, которая пахнет тряпкой, – она была будто с ног до головы в таком костюме. И маска, и руки-ноги – вся как будто неживая. И эти маленькие глаза под нависшими веками вполне укладывались в мою версию с маской. Хотелось ущипнуть за локоть и услышать, как щелкнет по коже холодная резина. Я побоялась.
Она перехватила мой взгляд, зыркнула, и я тут же сделала вид, что рассматриваю пятно на своей простыне. Где-то в голове застучал пульс, и та ниточка, которая связывает человека с животным миром, натянулась в груди струной и дзенькнула: «Беги!» Я даже дернулась в сторону двери, но под взглядом этой женщины сделала вид, что хочу почесаться.
– Тебе нельзя вставать, Джерри, – повторила она. Пустые пузырьки из-под лекарств торчали из ее кулака в разные стороны, как пятерня сервала с огромными когтями. – Мне надо уходить. Я могу быть уверенной, что ты опять не выдернешь капельницу и не отправишься гулять?
Кажется, это был первый раз, когда она обратилась ко мне с вопросом. Рука со склянками уперлась прямо мне в лоб: если я сейчас кивну – обязательно задену. Они не пахли ничем таким, эти склянки, и не выглядели опасными, но мне не хотелось к ним прикасаться.
Ее нависающие веки нависли еще больше, зашевелились седые редкие брови, на месте глаз я видела только смутный блеск будто капелек воды. Я ее разозлила. Я вжалась в подушку головой и коротко кивнула. Еле-еле, сама почти не заметила этого движения, но все-таки я задела склянку.
Она выскользнула из пальцев и больно шмякнулась мне на руку. Женщина, пахнущая тряпкой, забрала склянку и улыбнулась:
– Я не верю тебе, Джерри. Но я рада, что ты выздоравливаешь, раз у тебя появились силы проказничать. Я тебя, пожалуй, запру. – Отвернулась и пошла.
Я не смела ей возражать, но у самой двери она обернулась, как будто извиняясь:
– Пойми, тебе сейчас нужно лежать. Я не хочу, чтобы ты снова заболела. – Вышла. Хлопнула дверь. Два раза повернулся ключ в замке.
На улице орали птицы и шумели деревья под окном. Я представляла себе, как там сейчас здорово: утром не жарко, не холодно, а в самый раз, чтобы носиться по двору и гонять мяч или рисовать новые пейзажи. Я же здесь еще ничего толком не видела. От расстройства подступали слезы, а от них опять захотелось спать. Уже в тумане я слышала, как хлопнула соседняя дверь и кто-то торопливо прошел в сторону лестницы. Потом опять тишина. Короткая. Всего несколько секунд, а затем топот-бег обратно и хлопок той же двери. Кто-то вышел на лестницу и быстро передумал.
Я проснулась оттого, что кто-то возится у меня в комнате. Вокруг было уже темно. Я вжалась в подушку и таращилась в темноту, но видела только белую раму и блестящий штатив капельницы. Трубка на нем висела свернутая в кольцо, как будто выжидая утра и новых вливаний.
– Джерри!
Я завопила. От ужаса, что она здесь, а я ее почему-то не вижу, что она, может быть, была здесь все это время, а я спала и не знала, что она вообще есть и рядом со мной. Чего она хочет?!
Это длилось всего пару секунд. Потом из темноты выступило ее неживое лицо, обрамленное мочалкой седых волос, и я сразу онемела. Я по-прежнему не видела ее глаз, но прекрасно знала, что она мной недовольна.
– Хочешь весь дом перебудить?
Я молчала. Как-то до обидного быстро я привыкла, что она меня не слушает, и уже не пыталась ей отвечать. Еще немного – и я привыкну, что я Джерри. На ней был тот же темный халат, что и днем, от этого казалось, что голова и кисти рук свободно парят в воздухе без всякого тела. Она стояла над моей кроватью, сжимая что-то в кулаке.
– Выпей таблетки и спи. – Она ловко открыла мне рот и сунула туда две или три противные горькие пуговицы, повернулась и вышла. Когда в замке повернулся ключ, я уже выплюнула в ладонь три разноцветные таблетки и шарила на тумбочке в поисках чем бы запить. Воды она не принесла. Пришлось идти в ванную пить из-под крана, хоть я этого терпеть не могу. Таблетки я смыла туда же, в слив раковины, и даже умылась.
Только когда я выключила воду, по коридору затопали удаляющиеся шаги. Ждала, запью я или нет? Контролирует? Вода стояла в горле комом. Не буду ничего принимать из ее рук, да и дает она какую-то гадость. Раньше никаких таблеток мне по ночам не давали – с чего это ей вздумалось?
Без нее я чувствовала себя офигенно смелой. Во рту еще бродил горький вкус. И все-таки я пошла против женщины, пахнущей тряпкой. Я прямо гордилась своим маленьким бунтом. Я даже не стала ложиться, а уселась на подоконник: вот как я могу, когда ее рядом нет! Чего я вообще ее боюсь? День, когда я потеряла сознание при виде ее, а потом еще болела – похоже, он это определил. Но она же ничего мне не сделала? Она не страшная!
Уличные фонари во дворе не горели, я видела только листья деревьев напротив окна и светлую тропинку внизу, ведущую к реке. Ужасно захотелось туда, на волю: там лучше, чем здесь, в запертой комнате, во власти женщины, пахнущей тряпкой. А что мне мешает?
Я потихоньку открыла окно. Ноздри тут же обжег свежий воздух: долго же я сидела тут в духоте! Меня оглушил шум листьев и плеск реки. Женщина, пахнущая тряпкой, не то чтобы показалась незначительной – ее просто не стало. Не было ее здесь. А я была. Я уселась на подоконнике, свесив ноги на улицу, и болтала ими, наслаждаясь своей маленькой свободой. Попыталась заглянуть в соседние окна: света нигде не было. Все спят. Если здесь вообще кто-то есть. Я вспомнила всю тишину последних дней, и внутри опять защекотал этот страх: а если мы здесь одни? Только я и она – и все? Надо выяснить.
Кирпичная стена с множеством выступов, достаточно широких, чтобы без проблем разлеглась кошка, она так и тянулась, эта стена. Я сама не заметила, как шагнула с подоконника на выступ, с выступа – на водосточную трубу – и очнулась уже подтягиваясь, наполовину на крыше.
Ветер приветливо свистнул в уши, я вскарабкалась на князек и уселась верхом. Жесть была еще теплой, сверху нависали пушистые лапы сосен – можно я здесь останусь? С высоты была видна только чернота внизу, и листья близких деревьев, и рыжие стволы сосен. Последний раз мне было так здорово уже не помню когда. Надо будет позвать сюда Флер и Софи. Если они здесь, им понравится. Мальчишкам, конечно, тоже, но они не умеют сидеть тихо, перебудят всех, и запрут от нас крышу. Не знаю как, но когда Лысому надо, он способен создать препятствие из ничего. Если он здесь. Интересно, где комната Флер? Если она здесь. Скорее всего, по одной стороне со мной…
Я потихоньку сползла по скату и, зацепившись ногами, нависла над ближайшим окном. Если это окажется комната женщины, пахнущей тряпкой, я пропала.
Я нависла над неосвещенным окном. На секунду оно мне показалось меньше моего, но тогда я не обратила внимания. Я прислонила ладони к стеклу, заслоняясь от света, и рамы со скрипом поддались.
От неожиданности я чуть не свалилась вниз. Успела зацепиться руками за козырек, задать ногами направление – и аккуратно приземлилась в чью-то комнату.
В ноздри ударил запах пыли и гнилого мяса. Тот самый, что не оставлял меня все эти дни: здесь он царствовал. Вокруг меня поднялся целый рой мух, они кружили надо мной, зудя как ненормальные. Несколько тут же уселись мне на лицо, я отмахнулась, но они атаковали снова. Я стояла на четвереньках на полу, слушая это жужжание, и каждым пальцем чувствовала слой грязи и какого-то мусора. Чья ж это комната?
Первое, что уловил мой глаз, едва привыкнув к темноте, было две кровати, составленные в углу одна на другую. Такие же, как моя, только матрасов на них не было. Тут же баррикадой стояли тумбочки, поставленные столешницами одна на другую. Рядом громоздилась пирамида стульев.
Чердак! Надо же так промахнуться! Нет, это только я так могу! Когда мы с Флер и Софи выберемся на крышу, пожалуй, не буду им об этом рассказывать.
Под ногой хрустнуло что-то маленькое, подняв новый рой мух. Они зудели как целый самолет, я испугалась, что кого-нибудь разбужу таким макаром. Я отступила, глянула… В темноте, отбиваясь от мух, я не сразу поняла, что это такое. Больше всего было похоже на веник, но какой-то плешивый и слишком мягкий. Я даже взяла это в руки, чтобы рассмотреть.
В окно еле проникал лунный свет, но я увидела. Это была огромная птица с распростертыми в вечном полете крыльями, в три ладони каждое. Должно быть, сова, но я не поняла. Потому что головы у нее не было. Из обрывка шеи еще сочилась кровь, она поблескивала в полумраке, и обмануться было нельзя. Свежая.
Вспугнутые мухи тут же налетели обратно и облепили блестящий липкий сгусток крови шевелящейся серой кашей. Я отбросила птицу, попятилась к окну – и под ногами опять что-то захрустело. Я не хотела смотреть, что это. Хотела уйти в окно и больше сюда не возвращаться. Но инстинктивно глянула под ноги и увидела ковер.
То, на что я приземлилась, попав на чердак, оказалось ковром из обезглавленных птиц. Большие, маленькие, белые, пестрые, я не различала их в этой куче. Только черные в темноте лунки на месте голов, как дыры в ковре, их было нельзя не заметить.
Черт! Я вспрыгнула на подоконник и поджала ноги. Луна вышла из-за облаков и осветила почти всю комнату. В общей куче я увидела рыжие беличьи хвосты, они обвисли сосульками, потускнели, но все-таки были узнаваемы. Что это?! Кому это понадобилось?! И зачем он складывает убитых животных здесь?!
Под кроватью лежало что-то большое и покрытое шерстью. Я видела хвост, обвисший унылой плетью, кожу, обтягивающую скелет без давно истлевшего мяса. А головы не было. Господи, где я?!
Не помню, как очутилась снова на крыше. Помню, что сидела там долго-долго, вцепившись в князек, пока не начало светать. Заорали птицы как ни в чем не бывало. Я подумала о тех, что на чердаке, и меня затошнило. Окно за собой я, конечно, не закрыла и видела теперь, как туда залетают новые и новые мухи. Я слышала это жужжание и думала, что сойду с ума здесь, на крыше верхом. Эти птицы – откуда они там? И свежая, среди них была свежая – значит, этот, который отрывает головы птицам, он еще здесь, на острове. Скоро меня хватятся. Надо лезть к себе.
Я потихоньку сползла с крыши – все-таки залезать было проще, чем слезать обратно, – кое-как добралась до своего окна, хорошенько закрыла рамы и стряхнула грязь с подоконника.
Уже засыпая, я подумала, что мне все это приснилось или я сошла с ума. В Африке, когда мы лечили животных, Лена говорила, что высокая температура может вызвать отек мозга. Не знаю, что это такое, но прямо чувствую, что у меня отекли мозги.
Она разбудила меня, наверное, через три минуты после того, как моя голова коснулась подушки. Махнула рукой перед лицом, забив мне ноздри запахом тряпки, и я тут же открыла глаза.
– Не дергайся, Джерри, если не хочешь опять залить простыню.
Пятно на простыне подсохло и обрело странный коричневый цвет. Если согнуть простыню, засохшая кровь отваливалась мелкой корочкой.
– Меня зовут Жули.
Она молча пристраивала капельницу. Жутко хотелось спать, но рядом с ней было страшно находиться с закрытыми глазами. И с открытыми. Я таращилась на ее руку в синей медицинской перчатке. Она ловко воткнула капельницу и налила мне очередную порцию сиропа:
– Не засыпай, ты мне понадобишься через час.
Я сразу проснулась. Сироп застрял в горле комом горячей каши. Женщина, пахнущая тряпкой, невозмутимо закручивала бутылочку. Зачем? Что она еще придумала? Эта неживая женщина без глаз – чего она от меня хочет?! Перед глазами встал чердак и та свежая обезглавленная птица.
А если она заметила, что я выходила ночью?
Я закашлялась, и спазмы в горле вытолкнули всю ложку сиропа разом. Я угодила прямо ей на халат, почти в нагрудный карман. Ужас заставил вдохнуть, и горло схватил новый спазм. Я кашляла так, что думала, меня вырвет. А эта орала.
– Джерри! – Она схватила полотенце, мазнула несколько раз по пятну. Розоватый сироп размазался огромным кровавым пятнищем. – Вот что ты наделала?! – Она шлепнула этим полотенцем меня по физиономии. Запах тряпки врезал по ноздрям как кулаком, и меня все-таки вырвало.
Выпитая вода с остатками сиропа и кислотой плюхнулась на одеяло желтым пятном. От ужаса я не знала куда себя деть. Хотелось бежать, но я была привязана к капельнице.
– Ты что, издеваешься?! – Она вскочила резко, я думала, она меня опять ударит. Но она вылетела из комнаты, не забыв запереть дверь.
Несколько секунд я сидела на кровати, боясь пошевелиться, все казалось, что она вернется и тогда… Быстрые шаги по коридору, потом вниз по лестнице, хлопнула дверь – и тихо. Отчего так тихо, где все?
Я перевернула одеяло пятнами в ноги и легла. За окном орали птицы, было слышно даже сквозь закрытый стеклопакет. Где-то на моем этаже включили воду, подвинули что-то тяжелое, что-то уронили. И я опять провалилась в сон.
– Этак всю жизнь проспишь, и что потом вспомнить?
Лысый! Я вскочила на его голос, забыв о капельнице. Он сидел у моей кровати, небритый, сонный, пахнущий рекой и бензином. Явно только приехал.
– Я скучала. Где ты был? – Никогда не думала, что скажу это Лысому. Терпеть его не могу, а тут обрадовалась.
– Ездил помогать в новом корпусе. Там серьезная авария, до конца лета могут провозиться.
– До конца лета я не выдержу! – В носу толкались непрошеные слезы. Я сама от себя не ожидала тогда, разревелась прямо при нем.
Лысый тоже не ожидал. Он таращился на меня через очки и смаргивал, будто пытался прогнать наваждение.
– Да что с тобой? Петровна говорила, ты простудилась…
– Она злая! Она запирает меня и называет чужим именем…
– Обзывается, что ли?
– Нет…
– Послушай, она просто еще не привыкла к вам… Она до пенсии работала медсестрой во взрослой больнице и своих детей не нажила. Она боится тебя больше, чем ты ее, потому что не знает, что с тобой делать.
– И орет…
– Ты тоже орешь, когда чего-то боишься.
– И пахнет тряпкой…
– Потому что во всем доме убирается она одна. Вот выздоровеешь – будешь ей помогать.
У Лысого на все был готов ответ. Только вот эти, на чердаке… Птицы. Лысый уже протягивал мне пачку салфеток вытереть нос. Я надорвала ее, высморкалась от души, и все равно, все равно…
– А те птицы… Птицы на чердаке!
Дверь приоткрылась, и вошла женщина, пахнущая тряпкой. Я не слышала ее шагов – похоже, все это время она стояла под дверью.
– Что за птицы на чердаке? – Лысый выжидательно смотрел на меня – и эта, эта тоже смотрела!
Глаза-капельки под нависающими веками. Я не видела, что там, в глубине тех капелек, а если бы увидела, наверное, завопила бы. Ее взгляд разом помог мне понять очевидное. Если она все время жила здесь одна и убирала дом одна, то она точно знает про птиц! И про сломанный холодильник соврала неспроста. Это ведь тот самый запах, который разливается по всему дому, который оглушил меня в первый день, когда мы только приехали. Просто она, наверное, привыкла, и ей кажется, что не так уж он силен. Она точно знает про птиц! И, если она их до сих пор не убрала, значит, они ей нужны.
Хотя, может, мне повезло и она не псих, а просто неряха. Не поменяла же она мне до сих пор залитый кровью пододеяльник. И чердак разгрести поленилась. Поленилась или забыла? Я по телику видела, что сумасшедшие часто пренебрегают элементарной гигиеной. У них слишком много всего блуждает в голове, чтобы еще помнить о подобных вещах.
Она смотрела на меня. Псих или неряха, но я предпочла сказать:
– Птицы на чердаке орут по утрам.
Лысый засмеялся. И эта, она тоже засмеялась, вот в чем дело. Значит, она все-таки понимала, что я говорю?
– Не грусти. Я привез тебе подарок. – Куртка Лысого топорщилась. Я, конечно, сделала вид, что мне страшно любопытно, что там, и сама оттянула край куртки. Я увидела полосатый мех, черный носик и уши – большие, треугольные с белым мехом внутри… Котенок! Я осторожно одной рукой вытащила мелкое теплое чудо, оно зевнуло и негодующе затрясло головой, недовольное, что разбудили.
Он потянулся у меня на одеяле, выпустив тонкие когти-иголочки, и пошел гулять по кровати, обнюхивая все вокруг.
– Нравится? – спросил Лысый.
– Еще бы!
– Какая прелесть! – взвизгнула эта – и меня как по башке ударило. Перед глазами встало то, что на чердаке: птицы, белки и собака. Давно мумифицированная собака, но она была среди них. Большая, с зубами, собака, собака, которая может себя защитить, она была среди них. Среди убитых.
Я сгребла котенка под одеяло. Сердце у меня колотилось так, что он, наверное, испугался и стал носиться туда-сюда, больно царапая мне ноги.
А эти смеялись! Может, и надо мной. Лысый ничего не понимал, Лысому нельзя объяснить. Если бы только здесь была Лена!..
Я шевельнула пальцами ног – и тут же в них впились маленькие коготки. Неделю назад я бы визжала и прыгала от такого подарка. А сейчас мне было страшно.
– Как она? – Лысый сидел рядом со мной, но говорил с этой, как будто я не слышу.
– Все болеет. Думала, ей лучше, хотела уже сегодня выпустить к остальным, а с утра – рвота. Пусть еще побудет на карантине.
Она врала: никуда она не хотела меня отпускать, иначе сказала бы, и вообще. Мне казалось, она заперла меня тут навсегда. Я спросила:
– А где остальные-то? – Но эти меня проигнорировали.
– Смотри, чтобы не скучала. Краски дай, внизу в коробках. А я принесу маленький телик.
– Угу. Слушай, Лень, у нас опять продукты кончаются. Только надо на дальний рынок ехать, а то здесь…
– Видел цены, да. Опять ты меня выгоняешь! Дай хоть выспаться. Туда-обратно – это почти целый день.
– Вот за день они все и доедят…
При слове «доедят» мой желудок нехорошо сжался. Я не припомню, чтобы меня кормили с тех пор, как я оказалась на этом острове. Но голод я почувствовала только сейчас.
– Я тоже есть хочу.
– Убедили-убедили. – Лысый встал и скинул с плеча маленькую сумку. – Это тебе для котенка, а я поехал. Не ссорьтесь.
Мне хотелось вцепиться в его штанину и не пускать. Но он быстро встал, пересек комнату и вышел. Женщина, пахнущая тряпкой, вышла за ним, не забыв запереть меня как следует. Лысый ей ничего не сказал.
Она пришла ко мне только вечером. Глядя в пол, наклонив голову, как будто пробивала мою дверь лбом. Она вошла, она влетела так, что простыня приподнялась от ветра.
– Значит, я злая?!
Я сидела на кровати, вцепившись в котенка, и мне хотелось провалиться под матрас.
– Значит, я плохо с тобой обращаюсь?! – Она была в медицинской маске, волосы закрыли лоб так, что глаз вообще не было видно. Я накрылась с головой одеялом, но она сдернула его, обдав меня запахом тряпки и пота. – Значит, тебя что-то не устраивает?!
И тогда я разревелась от ужаса. Лысого нет, мы одни. Эта явно чокнутая. Она оторвет мне голову и скажет, что я убежала. А я буду лежать на чердаке, как все другие тела, только побольше, но в этой куче никто не различит.
– Не реви, Джерри. Это очень серьезно, то, что ты сказала Леониду Ивановичу. Из-за тебя я могу лишиться работы, ты понимаешь, что это значит? – Она нависла надо мной своим безглазым лицом. В горло забился запах тряпки и еще давленых помидоров с петрушкой. Меня опять затошнило, и я разревелась еще больше.
– Пенсионерам и так нелегко устроиться на работу, а после твоих фокусов меня вообще никто никуда не возьмет. – Она тряхнула меня за плечо, я вырвалась и отскочила в другой конец комнаты. На секунду я впервые увидела ее спину. Узкую, горбатую, ее как будто сложили вдоль, как книжку. Она тут же повернулась и шагнула ко мне, тряхнув волосами. Они взлетали от малейшего ее движения, даже, кажется, когда она говорила. Или она просто трясла головой? – Ты совершенно неуправляема, Джерри. И ты меня очень обидела. Я не хочу, чтобы ты говорила, что я плохо с тобой обращаюсь. Поэтому я не буду больше к тебе подходить.
Я не поверила своим ушам. Что, правда?! Звучало слишком здорово, чтобы поверить, но переспрашивать я не рискнула. Она кивнула будто самой себе и быстро вышла, заперев дверь.
Почти сразу где-то в доме заиграла гитара Лео. Наверное, тот момент был последним, когда я была счастлива.
С полминуты я стояла где оставили, слушая гитару и переваривая новость. Новости. По крайней мере, Лео здесь. Я уже не одна. Интересно, где остальные? Лысый наверняка к ним зашел, и если он еще не бегает по дому с воплями «Где все?» – значит, они здесь и живы. Уже хорошо, а то я успела подумать всякое. Вторая хорошая новость: эта обещала меня больше не тиранить – что может быть лучше! Оказывается, ябедничать Лысому – это иногда полезно. Что ж, если меня больше не трогают – я свободна!
Я рванулась к двери, дернула ручку, забыв на радостях, что заперта. Но женщина, пахнущая тряпкой, не утратила рефлексов: дверь не поддалась. Ну и ладно. Всегда есть окно. Я, между прочим, голодная, и давно. Если она не собирается меня кормить, я большая девочка и могу обслужить себя сама. Только выберусь.
Котенок сидел на кровати и мяукал, глядя на меня огромными глазами. Я достала сухой корм из сумки, оставленной Лысым, насыпала котенку горсть прямо на простыни (их уже ничем не испортишь) и полезла на подоконник.
Оконная ручка, которая так легко поддавалась ночью, стояла намертво. Я попробовала повернуть, но с тем же успехом могла пытаться вывернуть штырь из бетонной плиты. Она как будто была вцементирована в раму без всяких там поворотных механизмов: не поворачивалась, и все. Я попробовала другую – то же самое. Что за ерунда! Ведь так не бывает: это всего лишь оконные ручки! Я налегла сильнее. Рука соскользнула, и на ладони осталась глубокая борозда. Ничего, где наша не пропадала. Взяла полотенце, попробовала с ним. Вафельные бороздки врезались в кожу, казалось, еще одно усилие – и я оцарапаюсь этим полотенцем. Уж лучше так…
Я мучила эти оконные ручки так и этак, не веря, что не сплю. Я даже не один раз осмотрела их в поисках замков, как будто раньше не видела, что не было там никаких замков. Обычные оконные ручки! Что с ними вдруг стало?!
Через пять минут мои ладони покрылись волдырями. Я начала думать, что схожу с ума. Может, я тут совсем обессилела на одном сиропе, что окно открыть не могу?
Лысый однажды показывал нам фильм. Там компания пошла в заброшенный дом, и в одной из комнат за ними захлопнулась дверь. Обычная межкомнатная дверь без замка. А когда на них выскочила какая-то жуткая тварь, они рванули обратно – и никто не смог эту дверь открыть. Очень глупо, потому что так не бывает. Но это происходило со мной. Глупое окно отказывалось меня слушаться, как дверь в том фильме.
С досады я тюкнула кулаком по раме и опять потянула ручку. Что-то звякнуло внутри, и я полетела с подоконника на пол. Оконная ручка осталась у меня.
Я неудачно приземлилась на ногу, боль резанула так, что мне захотелось посмотреть, нет ли на полу осколков. Нет. Только я и моя нога, странно вывернутая. В руках – эта нелепая оконная ручка. И закрытая рама.
Я взвыла от беспомощности и села на пол, растирая ушибленную ногу. Боль отвечала на каждое прикосновение, как будто что-то разорвалось там внутри. Боль билась, отдавала в пальцы и почему-то в колено, я раскачивалась сидя, растирала больную ногу и проклинала женщину, пахнущую тряпкой. За что мне это?!
Мимо моей комнаты кто-то быстро прошел. Я даже выть перестала: не слышала, как поднимаются по лестнице, хотя она рядом. Хлопнула соседняя дверь (а я-то думала, что в той комнате никого нет), и кто-то быстро заговорил. Слов я не разбирала, даже не могла понять, мужчина это или женщина. Говорили тихо и быстро-быстро, я слышала только гул, почти ровный. Потом шаркнула по полу мебель, скорее всего кровать, кто-то опрокинул стул, затопал. Голос затараторил громче, но слов я все равно не разбирала. За ним последовал удар, как будто по стеклу, но ничего не разбилось. А потом завопила Софи.
Она была в соседней комнате, в шаге от меня, нас разделяла только стена. Я забарабанила в эту стену, слабо соображая, что не поможет, потом в дверь… Хлопнула соседняя дверь, и кто-то быстро прошел мимо моей комнаты. В этот раз я слышала, как спускаются по лестнице. Я колотила в дверь, пока не разбила кулаки. Когда я стала подумывать разбить окно, на улице давно стемнело.
Я держала в руках стул, которым замахнулась на это чертово окно, когда заметила, что вокруг опять тихо. Все шумы, что доносились до моих ушей за последние минуты (или часы), издавала я. Нога болит. Даже если я расколочу это чертово окно, о том, чтобы спуститься во двор с моей ногой, не может быть и речи. Я так и стояла со стулом, прислушиваясь, а потом попробовала постучать в стену. Если Софи еще там… Тишина. Я постучала еще: ну ответь же мне, если ты там! Кажется, во всем доме не раздавалось ни звука.
Я растянулась на полу, нашарила сумку Лысого, достала пакет с сухим кошачьим кормом и отправила в рот целую горсть. Слюна хлынула навстречу дурацкому вкусу сухой крови, рогов и копыт. Желудок проснулся и затребовал добавки. Не разжевав толком первую, я отправила в рот еще горсть кошачьих сухарей. Котенок смотрел на меня круглыми глазами. Ничего. Он никому не скажет.
Чтобы сглотнуть, потребовалось усилие. Кошачьи сухари встали в горле колом, и я на четвереньках поковыляла в ванную запивать. Как быстро мы можем деградировать, если создать скотские условия! Спасибо, хоть воду мне не отключили. Я подтянулась на раковине, открыла кран и, стоя на одной ноге, запила свой странный ужин.
Корм провалился. В желудке стало тяжело и спокойно. Нога еще болела, я замотала ее мокрым полотенцем, добралась до подоконника, села и стала думать, как быть дальше.
Мы с Флер оказались в школе одновременно: пока Лена лечила меня, Лысый волонтерил в другом африканском госпитале, куда и попала Флер. Не знаю, почему ей захотелось поехать с Лысым, он дурак, но что сделано, то сделано: мы познакомились в самолете и болтали всю дорогу. Лена сдержала свое обещание: увидев Флер, я почувствовала, что я больше не сервал. А когда уже в школе нас познакомили с Софи, я совсем успокоилась.
Даром что, увидев нас, Софи бросилась навстречу с воплями «Спасите меня от этого придурка!», проскакала мимо и залезла на дерево в школьном дворе. Лена тут же помчалась к ней, выяснять, в чем дело. Мы с Флер смотрели на это шальными глазами, и лично я на секунду пожалела, что приехала.
– Она оставалась с молодым воспитателем, – объяснил Лысый, наблюдая, как Лена снимает Софи с дерева. – Пойдем узнаем, что там у них случилось.
Он повел нас в здание школы – и сразу же нам навстречу выскочил парень, лет на пять постарше нас с Флер.
– Баев! – рявкнул на него Лысый и стал отчитывать на каком-то незнакомом языке.
Баев ответил на нем же. Сам он был какой-то неопрятный: когда-то синяя медицинская роба переливалась всеми оттенками пятен, рукав был порван, над бровью ссадина, придававшая ему устрашающий вид. В общем, я сразу поняла, что они с Софи тут не скучали. Баев замахнулся на Лысого своим полотенцем, но Флер так посмотрела на него, что парень тут же притих.
– Случилось-то что? – спросил Лысый уже по-французски. Парень посмотрел на нас, посмотрел на Лысого, будто прикидывая, стоит ли доверять нам такую страшную тайну, и все-таки признался:
– Холодильник уронили. – И опять перешел на незнакомый язык, хотя по интонации было нетрудно понять, что он пытается донести до Лысого всю боль утраты.
Они еще ругались, когда нас догнали Лена и Софи и повели показывать школу.
Я ничего не запомнила тогда. Комнаты, комнаты… Больше всего нам с Флер понравилась лестница, мы их не видели раньше. Самым классным в ней были перила. Флер сообразила, что на них можно кататься, и следующий час мы провели с пользой. Лену к тому моменту куда-то позвали, и она не могла нам помешать.
Блестящая идея положить на перила кусок фанеры и съезжать на ней стоя принадлежала Софи. До нашего знакомства она успела проучиться в школе несколько лет и кое-что понимала. Фанеру мы нашли быстро: зашли в пустой кабинет Лысого и вынули полку из шкафа (Софи сказала, что Лысый их не считает, и оказалась права: после этого случая он еще долго думал, где мы взяли такую фанеру, и дыры в шкафу не замечал. Если бы Лена не хватилась бумаг с той полки, которые мы перепрятали не помню куда, он бы до сих пор ничего не заметил).
Первой поехала Софи. Мы поднялись на третий этаж, Софи приладила фанерку, ловко вскочила на нее ногами и… Мы рванули за ней по лестнице, но не успели пробежать и двух пролетов, когда снизу послышалось «шмяк!». Через несколько секунд Софи уже бежала нам навстречу вверх по лестнице с совершенно счастливым лицом:
– Наконец-то я здесь не одна! А то от скуки с ума сходила.
Флер тут же отобрала у нее фанеру и радостно умчалась наверх. Мы не стали подниматься, просто ждали, пока она промчится мимо нас. И она промчалась! Орала Флер так, будто ее щекочут. Я испугалась, что на вопли прибежит Лена или, хуже того, Лысый. Но прибежал этот Баев и не нашел ничего лучше, чем попытаться остановить Флер на лету. Она съезжала по перилам, он стоял внизу пролета и на повороте ухитрился схватить ее за ногу.
Что было дальше, я плохо видела, потому что упала Флер на меня. Я, пытаясь удержаться, вцепилась в этого Баева, и мы все-таки шмякнулись на пол. Это произошло так быстро, что я еще несколько секунд слышала, как стучит фанера уже по лестнице.
Пока воспитатель ругался на незнакомом языке, Софи подхватила нас с Флер, и мы бросились бежать. Кажется, он гнался за нами. Потом я подобрала фанерку и съехала вниз, обогнав всех.
Это было реально здорово! Девчонки бежали за мной и не сильно отставали, за спиной вопил Баев, я буквально чувствовала, что у меня выросли крылья не крылья, но колеса точно.
Но лестница быстро кончилась. Последние ступеньки и перила упирались в дверь черного хода. Я хотела затормозить в нее, но она открылась, и на секунду я увидела Лену. А потом – небо, а потом – снег.
Я плюхнулась в ледяную белую кашу и завопила от ужаса. Снега было совсем чуть-чуть, его нанесло, пока Лена и Софи показывали нам школу, но я в нем сидела, как мне казалось, по горлышко. С воплями я пыталась выкопаться из сугроба, швыряя грязно-белую кашу в Лену и этого Баева, в окно первого этажа и еще не помню куда. Помню, что Баеву прилетело в лоб и он опять разорался.
Просто до того дня я никогда не видела снега.
Тут же подбежала Софи, помогла подняться и быстренько увела в школу меня и Флер. За спиной смеялась Лена и орал Баев.
В себя я пришла, наверное, минут через пять. Мы сидели в коридоре на подоконнике. За окном на школьный двор падали крупные белые хлопья. Зрелище было умиротворяющее, даже вопли Баева снизу его не портили.
– Чего он все время орет? – спросила я у Софи.
– Что мы его уже достали и по перилам ездить опасно.
– Конечно, если тебя за ноги хватают!
– Не обращайте внимания, он дурак. Думаю, он скоро от нас уйдет.
– Тогда точно дурак! Здесь весело!
– Только не ему. Он все время чего-то боится: телефон берет через раз, а если кто-то пришел, сам к нему не выходит, а просит меня подойти посмотреть на мониторы. А сам только и делает, что смотрит по телику «Криминальные новости»: где кого убили и вот это все. Может, от них он и нервный такой? – Она еще наговорила кучу незнакомых слов, но я поняла, что этот воспитатель мне уже не нравится.
А потом нас нашла Лена. Она сказала, что это здорово, что мы подружились и умеем веселиться, но молодой воспитатель не оценил нашего веселья и, кажется, больше к нам не придет.
Не помню, чтобы кто-то из нас тогда расстроился.
От матраса все еще пахло кровью, рвотой и кошачьей мочой. За эти трое суток я застирывала его, наверное, в сотый раз, каждый раз надеясь, что это последний. Я притаскивала из ванной туалетное мыло, хорошенько намоченное, намыливала пятно, потом ногтями и ладонью соскребала мыльную воду на пол. Каждый раз на полу оказывалась вонючая оранжевая лужа, а на матрасе по краю пятна оставалась уже подсыхающая пена. Кровь и рвота забивались запахом мыла, но, увы, ненадолго. Я вытирала пол. Переворачивала матрас. И надеялась, что хоть на этот раз запах уйдет. Он не уходил. Из-за закрытого окна он впитался в стены и потолок, мне казалось, что он плотный и постепенно сжимается вокруг меня, заполняя собой все пространство.
…Отволочь бы этот матрас в ванную да замочить как следует, но с моей ногой это было нереально.
Нога распухла, стала вдвое больше другой, и наступать на нее я только мечтала. Передвигалась на одной ноге по комнате, опираясь на мебель, развлекала себя стиркой матраса, чтобы не думать о голоде и боли. Странно, но я к ним почти привыкла и даже успела изучить их повадки.
По утрам меня будил голод. Он сжимал желудок и пытался вывернуть наружу, как будто я проглотила трубу работающего пылесоса. Просыпаться мне не хотелось, и я ворочалась с боку на бок, пытаясь принять удобное положение и выторговать себе еще полчасика. Через полчасика работающий пылесос в желудке становился невыносимым. Я вставала на здоровую ногу и все равно касалась пола пальцами больной – и тогда просыпалась окончательно. Мой второй враг – боль – неожиданно выскакивал из-за угла, как в компьютерных игрушках, и вцеплялся намертво. В эти несколько секунд я забывала о голоде: стояла, держась за кровать, и орала от души. Во-первых, так легче. Во-вторых, орать я теперь могу сколько угодно: ко мне никто не зайдет.
Первые два дня я только и делала, что вопила и стучала, то в дверь, то в окно, то в стену к Софи, но все вокруг будто оглохли. Я слышала голос женщины, которая пахнет тряпкой, гитару Лео, голоса… Но никто словно не слышал меня. Я не могла поверить, я думала, что сплю, что ору слишком тихо, что они далеко и меня не слышат… Я не знаю, почему так. Я устала об этом думать и больше не думаю.
…Когда боль чуть отпускала, голод давал о себе знать с новой силой. Я скакала на одной ноге в ванную, чтобы как следует напиться теплой воды. От нее подташнивало, но боль в желудке уходила на некоторое время. Боль в ноге к тому моменту тоже становилась терпимой, и я развлекала себя стиркой матраса или смотрела в окно.
Двор как будто вымер: никто не выходил, никто не носился с мячом, не висел на деревьях, даже не сидел на лавочках около дома под огромной сосной. Тишина стала такой привычной частью жизни, что я даже удивилась, когда однажды услышала шум катера.
Это было на второй день моего заточения. Я так привыкла к тишине, нарушаемой только гитарой Лео да редкими шагами по коридору, что даже не сразу поняла, что это за шум. Я глянула в окно – и тут же спряталась. Из дома по дорожке к реке со всех ног спешила женщина, пахнущая тряпкой. Она катила перед собой сразу две тачки, и я сразу все поняла. Лысый вернулся! Ну да, должен же он был вернуться, если сутки назад уезжал на один день! Вроде все правильно, а мне это казалось чудом. Сидя в комнате, я думала, что ко мне уже никто не придет. И вот наконец!
Я обрадовалась и нагло уселась на подоконник. Женщина, пахнущая тряпкой, толкала впереди себя две тачки, держа каждую за внутреннюю ручку. Ну то есть пыталась катить. Тачки норовили то встретиться, то разбежаться, но женщина, пахнущая тряпкой, была упорной. Она ссутулилась, вывернула локти, как будто изображала петуха: я не видела ее лица, но была готова поклясться, что она красная и злая. Она шагала тяжело, на полусогнутых, как будто не толкает эти тачки, а волочет за собой, причем груженные чем-то тяжелым. Каждый ее шаг оставлял на сыроватой дорожке глубокий след, как от прыжка.
Тачки в очередной раз встретились, беззвучно стукнувшись друг о друга бортами, и, похоже, заехали ей по ноге. Женщина, пахнущая тряпкой, издала короткий вопль, пнула тачку и опять вскрикнула. Мне показалось, что она сейчас обернется. И она обернулась. Прямо на меня. Я тут же уставилась вверх, будто наблюдаю за птичкой, но подбородком чувствовала ее взгляд. Она смотрела на меня. Ждала, пока я опущу голову. Я стала свидетелем ее позора, и уже этим разозлила ее. Женщину, которая пахнет тряпкой. Женщину, у которой на чердаке полно убитых животных. Женщину, которая держит меня взаперти и морит годом. Я не хочу ее сердить, у нее явные проблемы с головой.
Я смотрела вверх, почти на потолок своей комнаты, так пришлось запрокинуть голову. Шее было жутко неудобно, но я терпела: не хочу встречаться с ней глазами. Наверное, со стороны это выглядело ужасно глупо, но мне было плевать. Я ждала, когда она отведет глаза, хоть и не видела, куда она там смотрит. У меня под потолком висела маленькая паутинка, тонкая, как полволоска, а с задранной головой трудно было сглатывать. Внезапно смолкла гитара Лео, и я сразу подумала, что он, так же как я, прилип к окну в своей комнате. Горло мое уже парализовало от такого положения, я опустила голову и выглянула в окно.
Женщина, пахнущая тряпкой, толкала тачки впереди себя, навстречу ей шел Лысый. Лысый! За эти сутки я успела забыть, что он уезжал всего-то на сутки. Я забарабанила в окно, но он не услышал. Взял у этой вторую тачку, и они вместе покатили к реке.
Мне показалось, что меня ударили. Лысый был рядом и не увидел, что я ему машу. Нос защипало от слез, от обиды захотелось разбить стекло и вывалиться на улицу. Лысый не видел меня. Не видел! С досады я пнула раму больной ногой, взвыла и покатилась с подоконника на жесткое днище кровати без матраса. Деревянные рейки больно впились в ребра, слезы хлынули на волю. Мне вдруг ясно представилось, что я уже никогда не выйду из этой комнаты. Что на следующий год, когда старый корпус наконец продадут, приедут новые хозяева и найдут мое высохшее тело и меховую тряпочку – котенка – рядом. Если я сейчас же не расколочу окно…
Лео опять заиграл, и, кажется, это заставило меня думать. Вывалиться из окна и сломать вторую ногу я всегда успею, спешить нечего. Если эти двое уходили с тачками – значит, обратно пойдут с грузом: правильно, Лысый же за продуктами уезжал. Тогда он будет ко мне лицом и обязательно увидит меня в окне. А нет – так постучу.
Я перебралась обратно на подоконник и стала ждать. Двор и дорожка были усыпаны опавшей хвоей, ветками, как будто по нему неделю никто не ходил. Может, так оно и было, я болела, не знаю. Не удивлюсь, если женщина пахнущая тряпкой, всех заперла по комнатам. А иначе где они? Планшеты Лена отобрала у нас до осени, звуков телика тоже не слышно – чем, спрашивается, заняться? В школьном дворе никогда пусто не бывает, даже с теликом и планшетами. Все время торчит компания Бада с мячом, мы с Флер порисовать выходим. Софи и Лео не очень-то любят гулять, но за сутки-то их можно увидеть во дворе раз или два. А тут – никого.
Вдоль тропинки, ведущей к реке, тянулся малинник, еще пустой. Правее, в шаге от скамейки, алели в траве ягоды земляники. Много, реально много красных крупных ягод, заметных даже с моего второго этажа. Желудок отозвался спазмом, и я поскакала в ванную пить теплую воду – так легче, так хотя бы не больно в животе. Доскакала в два прыжка, пустила воду, набрала полные горсти, хлебнула.
…Если бы наши гуляли, земляники бы давно не было. Это ясно. Значит, она никого не выпускает. А может, и нет никого? Нет, Лео играет, Лысый уезжал за продуктами… Я выключила воду и развернулась, чтобы бежать к окну, но не успела. В дверях ванной стояла женщина, пахнущая тряпкой:
– Я видела тебя в окне, Джерри.
– Меня зовут Жули, и я хочу есть. Сейчас придет Лысый…
– Я не понимаю, что ты говоришь. Просто не хочу, чтобы ты наябедничала Леониду. Ты ведь можешь сделать это жестами, просто показавшись в окне, верно?
Я сразу поняла, к чему она клонит. Рванулась из ванной мимо нее, но не успела – влетела лбом в закрытую дверь. Свет погас. Боль в ноге резанула, тюкнула в голову. Щелкнул замок: не замечала, что он есть на двери ванной. Я сидела на холодном кафеле и корчилась от боли в ноге. Из-под двери сочился лучик света, перекрываемый в двух местах ее шлепанцами.
– Я выпущу тебя, обещаю. Пусть только Леонид уедет. Я просто не хочу потерять работу. – Она вышла из комнаты, и за ней щелкнул второй замок.
От обиды я взвыла так, что понадеялась: Лысый услышит. Она заперла меня на второй замок! Теперь я даже не могу выбить окно.
Я стукнула в дверь кулаком, она зашаталась и приятно хрустнула. Черт ее знает, из чего она там сделана, но у меня нет выбора. Если я не вырвусь отсюда в ближайшее время, женщина, пахнущая тряпкой, заморит меня голодом или еще чего придумает, чтобы избавиться от меня. За что? Чем я ей насолила? Я не понимала, но если она не выпускает на улицу никого, значит, дело не в нас, а в ней! Она чокнутая, вот и весь ответ. Я не виновата, что она чокнутая!
Кое-как я встала на одну ногу, одной рукой вцепилась в раковину, чтобы не упасть, другой размахнулась и врезала по двери. Кулак царапнуло, громко брякнули замки и петли. Моя рука провалилась и наткнулась на что-то острое. Я отдернула ее, поцарапалась и на секунду ослепла от света: в двери была сквозная дыра. Из нее сыпались какие-то опилки, а стенки двери были не толще ногтя, как будто и правда картонные. Ох я и сильная, ох я и молодец, только надо спешить! Я врезала еще раз – и опять ссадила кулак. В этот раз получилась только вмятина. Тогда я уселась на пол и принялась крошить дверь руками, отламывая куски. Куски получались небольшие, царапались, на меня сыпались опилки, но надо было спешить.
Внизу хлопнула дверь, затопали ноги.
– А чего так тихо? – спросил Лысый. И тогда я завопила. Громко, на одной ноте, так, чтобы услышали на том берегу. Лысый обязательно услышит меня, прибежит и увидит, что творит без него эта. Я орала, пока не кончился воздух. На секунду замолкла, чтобы сделать вдох, и услышала голос Лысого:
– Что там происходит?
– Я узнаю, – быстро ответила женщина, пахнущая тряпкой, и затопала вверх по лестнице.
Идет! Черт, она идет! Почему она, а не Лысый?! Я выломала еще один кусок картона из двери, высунула голову и руку: мало, не пролезаю, надо еще… Я потянулась назад, но тонкий картон вцепился в плечо как зубами. Дернулась – и картон больно вцепился в голову. Я застряла.
В замке зашевелился ключ, повернулась ручка двери, и вошла женщина, пахнущая тряпкой. Увидела мою торчащую из двери физиономию и расхохоталась:
– Ты прекрасна, Джерри! Леня, иди сюда, скорей! Это надо видеть!
– Что там? – Лысый, судя по голосу, был внизу.
– Застряла в двери.
– Ну так вынь ее, мне бежать надо! Опять в новом корпусе что-то напортачили.
– Ну глянь!
– Сфоткай и иди сюда, ты мне нужна. Только вынуть ее не забудь! От ее вопля весь дом подпрыгнул!
Женщина, пахнущая тряпкой, невозмутимо достала телефон, щелкнула меня, полюбовалась, щелкнула еще. Я не знала, куда деваться от стыда. Дернулась назад, ободрала голову, но освободилась и полетела на спину на холодный кафель.
– Дурная ты, Джерри, и не лечишься. Дверь заставлю перевешивать тебя. – Она сунула телефон в карман и вышла, не забыв запереть дверь.
Я тут же бросилась отковыривать новые куски картона, и уже через пару минут сидела на подоконнике. Внизу топали и суетились Лысый и эта. Они громко собирали Лысого в старый корпус, как я поняла – надолго. Это было не важно, потому что сейчас он покажется на дорожке и обязательно обернется на окна. Тогда я скажу ему, что случилось. И он останется. А она – нет.
– Возьми мой старый телефон. Он хотя бы звонит…
– Не, я уже новый себе присмотрел… Все, бегу, катер и так заждался. – И он громко затопал, но не в сторону двери. Я сперва решила, что мне кажется, но нет. Шаги удалялись не вправо, а влево от моей комнаты. Где-то в другом конце дома хлопнула дверь.
Еще не поняв, что такое произошло, я прилипла к стеклу. Никто не показывался. Я представляла, как Лысый спускает с крыльца свой рюкзак волоком, как присаживается, чтобы его надеть, встает, поправляет лямки, встряхивает головой, ворчит «За что мне это все?», наконец, делает шаг. Другой, третий. Сейчас из-под козырька над крыльцом покажется его плешь…
Нет. Нет. И все еще нет. Та дверь, что хлопнула, – не та дверь. Не знала, что из дома есть другой выход. Выход, куда не выходит мое окно.
Женщина, пахнущая тряпкой, явилась незамедлительно. Она осторожно заглянула в комнату, вошла, отперла зачем-то ванную и молча удалилась, не забыв запереть меня снаружи. Я готова была опять разреветься от нелепости ситуации. И кажется, даже ревела, не помню. Сидела на подоконнике, смотрела на двор и все не решалась высадить стекло.
Позже во двор с граблями вышла Флер, и я немножко приободрилась. Хорошо, что я ее вижу. С ней почти как с Леной – всегда спокойнее.
Флер принялась убирать с газона опавшую хвою и листья. Она это ненавидит, на ее лице была гримаса отвращения, заметная даже мне со второго этажа. Я стала стучать в стекло и вопить, и она сразу увидела меня. Провела рукой: «Что случилось?» Я взмахнула руками в ответ, отпустив подоконник, за который держалась. Пытаясь устоять, автоматически наступила на больную ногу, взвыла и опять вцепилась в подоконник. Флер поняла это по-своему и показала «Выздоравливай». Я держалась за подоконник одной рукой, а другой орала «Меня заперли, меня заперли»… Флер показала «Кто?», а к ней по дорожке уже бежала женщина, пахнущая тряпкой. Я показала на нее. В этот момент женщина, пахнущая тряпкой, подняла голову, и я так и замерла со своим нацеленным пальцем. Я не видела ее глаз, но отчего-то вздрогнула, и моя рука чуть не соскользнула с подоконника.
Она коротко сказала что-то Флер, и та тут же опустила голову. Так и работала с опущенной головой, даже после того, как эта ушла. Я стояла как дура у окна и смотрела, как она сгребает мусор. Ее напряженная шея выдавала, что она изо всех сил старается не поднимать голову и думает только об этом. Наверняка эта, как и я, следит за ней сейчас из окна. Флер неестественно выгибала шею, почти сворачивая голову набок, и ускоряла шаги. Движения граблями становились все шире, размашистей, она, наверное, проклинала меня последними словами, пока не закончила работу.
…Она шла в дом быстро, глядя под ноги. Мне казалось, что если она сейчас поднимет глаза, то сразу раздастся выстрел и Флер упадет. Женщина, пахнущая тряпкой, просто грохнет ее, и все. У самого дома она все-таки подняла глаза. Я показала ей жестом «Бежим».
…Когда я не стирала матрас и не смотрела в окно, я возилась с оконными ручками. Мне удалось кое-как приладить на место оторванную, но это не помогло ее повернуть: она просто вылетала обратно. Верхняя же как будто вмерзла в окно, несмотря на духоту, которая стояла в комнате, вмерзла, прилипла, вросла. Я не теряла надежды и не упускала случая подергать створку окна. С моей ногой я бы все равно не сумела вылезти, но это занятие помогало мне не думать о голоде и боли.
…Ночью голод и боль нападали разом, как Бад со своей бандой. Они атаковали с двух сторон, и мне некуда было деваться. Мне казалось, что я залезла с головой под душное одеяло и мне срочно надо найти лазейку, чтобы не задохнуться. Это было нелегко: меня окружали запахи из матраса, они были третьими в этой банде, как Руди, он белоручка и во всех делах Бада и Васьки только в сторонке на подхвате. Я вертелась и вертела головой, ловя носом струю хоть какого-то воздуха, и, как только ловила, мне становилась чуть легче на какие-то полминуты, и мне надо было поймать их, чтобы успеть заснуть. Если не успевала, все начиналось заново. В конце концов я все-таки засыпала, а через минуту, как мне казалось, меня опять будил голод. Я не знаю, сколько я спала на самом деле. Но когда я просыпалась, было светло, а когда засыпала – темно, значит, наверное, сколько-то спала.
…И видела во сне этих, на чердаке. В снах это был не чердак, а какое-то огромное помещение без дверей и окон. Оно не имело границ, оно уходило далеко вперед и в стороны насколько хватало глаз. То, что там есть какие-то стены, можно было только догадаться, потому что там царил полумрак. И весь пол, весь, насколько хватало глаз, был усеян убитыми животными.
Я просыпалась от спазма в желудке и еще пыталась выторговать себе немного сна – даже такого, но сна: кажется, я начала привыкать. Только к боли и голоду не привыкнешь. А видеть ужастики во сне я, кажется, привыкала.
Это было похоже на шоу про выживание. В первый же день я слопала почти весь кошачий корм. С котенком я, конечно, тоже поделилась, но все равно была наказана: меня рвало всю ночь, и в носу до сих пор стоит этот запах: крови, рогов, копыт, кислоты. На второй день я опомнилась, высыпала все, что осталось в пакете, и разделила на четыре кучки. Это котенку на четыре дня. Я выдержу, я большая. Потом – я не знаю, что буду делать. Человеку, чтобы умереть от голода, нужно точно больше, чем котенку, так что я увижу, как он умирает, а я этого не хочу. В том, что женщина, пахнущая тряпкой, может нас убить, я уже не сомневалась. Она, похоже, вообще, не соображает, что делает. Она псих, как наш Бад. Не получается у него играть на гитаре, он ее раз! – и об пол. И осколки во все стороны. Вот и она со мной так же.
Бада я, кстати, видела за эти дни. Одного, что странно. Он гонял мяч во дворе, и мне на пару секунд показалось, что все в порядке. Наверное, это одна из самых привычных мне картин: Бад гоняет мяч. Ловко, не отпуская от себя ни на полшага, чтобы не достали соперники, даже если они воображаемые (все-таки Васьки и Руди не хватает), выписывая восьмерки и рисуясь перед воображаемыми болельщиками. Я даже залюбовалась, если честно. Когда к тебе в ад присылают видюху из твоей нормальной жизни – залюбуешься. Не важно, что там Бад.
Но во двор вышла женщина, пахнущая тряпкой, и все пошло наперекосяк. Она что-то сказала Баду, Бад проигнорировал, как обычно, она сказала что-то еще и еще. Бад играл, она его явно отчитывала, это было видно по ее позе и часто дергающейся голове. Даже мне было заметно, как взлетают ее волосы при каждом движении. Кажется, до меня сквозь стеклопакет доносился ее голос, так она орала. Потом ушла. Бад плюнул ей вслед и продолжил гонять мяч. Я даже обрадовалась: хоть кто-то из наших пошел против нее! Ее больше не было во дворе, а Бад был и гонял мяч, это была победа, я даже зауважала его в ту минуту. А потом раздался выстрел.
Мне за пластиковым окном было слышно не очень хорошо, но этот звук трудно с чем-то перепутать. Стреляли откуда-то со стороны дома: там козырек над крыльцом, мне из окна не видно, кто под ним. Бад затормозил и посмотрел на дом. В него точно не попали, но он зачем-то стоял и смотрел в ту сторону вместо того, чтобы бежать. Потом он покрутил кому-то пальцем у виска, взял мяч и побежал в сторону дома.
Уже когда он скрылся под козырьком, мяч вылетел обратно во двор, и никто за ним не пришел. Он так и лежит там, этот мяч, я стараюсь не смотреть, и Бад, кажется, тоже. Он еще пару раз выходил: в сарай за инструментом и подмести двор. Мяч так и лежит, Бад не трогает его, даже не убирает.
Я не могу дождаться, когда опять приедет Лысый. Похоже, он ни черта не видит под собственным носом, потому что редко бывает на острове. Думаю, женщина, пахнущая тряпкой, специально его отсылает то туда, то сюда, чтобы властвовать здесь одной.
Пожалуй, я подожду еще пару дней, а потом выбью стекло и все-таки попробую вылезти. Не представляю, как буду лезть по стене с больной ногой, но отлично представляю, как долго буду умирать здесь одна, а это глупо, если можешь спастись. Здесь всего-то второй этаж, даже если упаду, я не разобьюсь.
Мокрый матрас я стащила на соседнюю пустую кровать без белья и прочих излишеств, пускай сохнет. Котенок тут же улегся сверху (нашел сухое место). Реечное днище я застелила давно высохшей простыней, положила одеяло для мягкости (оно тоже давно высохло) и попробовала улечься на рейках. Запах не беспокоил, но доски больно впились в бока, не давая повернуться. Лечь на полу в моей комнатушке было уже некуда. В проходе между кроватями я могла только стоять боком, и все. Тогда я стащила белье на пол и закатилась под кровать. Вот так. Если все вокруг считают, что меня нет, то пусть они меня и не видят.
Сквозь рейки, как сквозь решетки, я видела комнату, окно и солнечный свет. Сильной боли не было, но, чтобы не бередить больную ногу, мне лучше лежать.
На какой-то момент мне стало стыдно, что я ничего не делаю: лежу, стараясь избежать боли, гадаю, что будет дальше, и не делаю ничего, чтобы спастись. Другая бы на моем месте давно высадила чертово стекло, выпрыгнула во двор, ворвалась бы на кухню, сожрала бы там все и устроила этой разнос, что она меня не кормит. От последней мысли я даже вздрогнула. Разнос. Этой. Да и не вылезешь в окно с моей больной ногой.
Ночью моя больная нога совсем озверела. Я прикрывала глаза, проваливалась в сон, расслаблялась, неосторожно шевелилась во сне, и боль возвращала меня в сознание. Реечное днище кровати перед лицом чернело в темноте толстой решеткой. В окно светила луна – так, что можно было разглядеть подтеки краски на стенах. Сквозь мою решетку. Я была заперта трижды: Лысым – на острове, женщиной, которая пахнет тряпкой, и больной ногой – в комнате и мокрым матрасом – под кроватью. Моя деревянная решетка закрывала половину луны и большую часть окна. Но я сразу заметила, когда оконный проем заслонила тень.
Она была огромная и закрывала собой почти все окно. Я дернулась в сторону, больная нога среагировала и заставила притормозить. Все правильно. Что бы это ни было, мне лучше оставаться на месте. На месте, господи, что это?! Тень замерла за окном, и я разглядела руки и голову. Вроде, человек. Она прижалась лицом к стеклу, одной рукой держась, другой закрываясь от света. Она вертела головой, наверное, не могла меня найти, и эти движения показались мне знакомыми. Лео! Совсем я стала запуганная на этой даче, своих не узнаю!
Я выскочила из-под кровати, задев больную ногу, взвыла и на одной подскочила к окну. Лео на подоконнике отпрянул от моего неожиданного появления, но удержался. Помахал, постучал… Черт, как же я его пущу? Я показала жестом «не могу» и «сломалась». Для убедительности подергала ручку рамы и опять вырвала ее. Лео блеснул белыми клыками, показал «бей!» и отошел. Теперь я прилипла к стеклу, чтобы разглядеть, где он там. Он повис на выступе в полушаге от окна и ждал. Что ж, кокнуть это стекло я давно хотела. А в компании не так страшно. Я взяла стул, выставила ножками вперед и как следует саданула по стеклу.
Грохот был такой, что казалось, я перебужу весь дом. Я даже зажмурилась. А когда открыла глаза, стекло было на месте, только пара маленьких трещин – вот и весь результат. «Сильнее» – махнула из темноты рука Лео, и я врезала сильнее.
Стекло хрустнуло, звякнуло и осыпалось мне под ноги. Лео тут же возник в проеме и, стоя на подоконнике, стал выковыривать из рамы застрявшие куски. Пустая рама зияла чернотой рядом с целой, только стекло не поблескивало.
«Как будто так и было», – показала я, и меня зашатало от потока свежего воздуха. Он ворвался и разом снес все запахи, которые душили меня эти дни. Мне сразу стало спокойно, и даже нога, кажется, прошла. Ветер зашумел в соснах, и та ниточка, что связывает человека с животным, потянула меня в лес, на волю, подальше отсюда.
– Так вот почему ты не выходила! – Лео впрыгнул в комнату на цыпочках, чтобы не ступить в стекла босой ногой, и невозмутимо сел на голое днище кровати.
– Она меня заперла.
– Знаю. Флер говорила, она тебя голодом морит. – Он снял рюкзак (только сейчас его заметила), сунул мне в руку большое яблоко и стал выкладывать на тумбочку всякую снедь. Я вцепилась зубами в яблоко, рот тут же наполнился кисло-сладким соком, желудок отозвался спазмом. Лео деликатно не смотрел на меня, потрошил свой рюкзак и болтал. – Флер тоже запирали на днях: что-то она там не то сделала, ее и заперли. Мы с ней через окно болтаем, комнаты соседние.
– Это из-за меня. Из-за того, что мы переглядывались, когда она убирала двор.
– Да ладно!
– А тебя не запирали?
Лео на секунду задумался:
– Не знаю, слушай. Я и так целый день в комнате над гитарой, может, и запирали когда, я не заметил. – Он хихикнул. – Веселую нам няньку Лысый подкинул!
– Не то слово. Я еще остальных не видела, кроме Бада. Что с ними? Дом будто вымер.
– Ваську слышал на днях. Он напротив меня живет и барабанит в дверь иногда. А эта наша психует.
Я кивнула и закинула в рот огрызок – все, что осталось от яблока. В желудке было тяжело, как будто слопала целый ящик.
– А Софи рядом с тобой живет, – продолжал Лео. – Ты ее не слышала?
– Слышала! К ней кто-то приходил и…
– И что?
– И больше не слышу.
– Вот и Флер так говорит.
Я опять шагнула к стене, за которой должна была находиться Софи, и забарабанила двумя руками. Тишина. Как всегда с того дня, когда у нее в комнате первый и последний раз шумели. Я припала ухом к стене – холодная. Лео встал, подошел и тоже прислушался. Тихо.
– Может, спит?
Я покачала головой:
– Я эти дни только и делала, что барабанила в стены, в дверь, в окно…
– Точно, я слышал. И она не отвечала?
– Нет. Ты уверен, что она в этой комнате?
– Когда приехали, она заселялась туда.
– А потом?
– А потом я ее не видел. И вы тоже.
Внизу громко хлопнула дверь, кто-то прошел сквозь первый этаж и затопал вверх по лестнице. Я, кажется, впервые услышала, как идет женщина, пахнущая тряпкой. Сделала знак Лео: «Беги!», он уже лез в окно и успел исчезнуть. В последний момент я закинула под кровать принесенные продукты, не соображая, что она сейчас включит свет и увидит их сквозь реечное днище. Успела стащить простыню и бросить на пол, чтобы замаскировать осколки. Ужас. Заметит. Заметит!
Я села на кровать и попыталась изобразить невинный вид. Шаги стихли у моей двери. Кажется, я перестала дышать в тот момент, но я отлично слышала, как дышит за дверью эта. Она стояла там, и мне казалось, что дверь колеблется от ее дыхания. Из-под простыни торчали осколки. Окно зияло дырой, и дуло из этой дыры – не захочешь, а заметишь. Холодно. Опять холодно.
Женщина, пахнущая тряпкой, постояла и прошла дальше по коридору. Я еще сидела на кровати, не в силах шевельнуться, когда услышала, как далеко в стороне звенят ключи. Флер или Лео? Где-то в районе их комнат…
Послышалась ругань и шум отодвигаемой мебели, кровати или стола – похоже, несчастный, к которому она заглянула, забаррикадировался. Громко хлопнула дверь. Я еще слышала, как женщина, пахнущая тряпкой, продолжает ругаться, но голос ее звучал глухо, и я почти не разбирала слов. И еще там продолжали двигать мебель. Сквозь этот шум я расслышала «Ты гуляешь по ночам», заглушенное шумом падения чего-то тяжелого, и сообразила, что она у Лео.
Первым делом я вскочила и помчалась за веником убирать осколки: если она видела, где был Лео, значит, я следующая. Я метнулась в ванную, схватила веник, замела осколки вместе с простыней, потащила к мусорке, заметила наконец простыню, бросила, вытряхнула, стала опять заметать…
Послышался удар. Сильный, по мягкому, с таким звуком Лена выбивает коврики зимой. Лео взвизгнул, не заорал, а взвизгнул, и удары посыпались так, будто выбивают разом десяток ковров. Я все еще стояла со своим веником. Лео визжал. Он визжал так, что слышал, наверное, весь дом и соседний остров. Я стояла, оглушенная его визгом, и пялилась на битое стекло в совке: мне казалось, что оно колеблется от этого визга. Я должна была тогда бросить все и лезть в окно его выручать, но я приросла к полу. Я слышала только визг. Я видела только визг и чувствовала кожей, как вибрирует от него воздух.
Потом он оборвался. Я как будто проснулась: пошла выкинула стекло, убрала простыню, понимая, что не это надо делать, не это. Я, кажется, даже не хромала тогда. Забыла. Я высунулась в окно – и, конечно, ничего не увидела. Надо лезть.
Я ступила на широкий карниз, подтянула больную ногу – терпимо. Ветер шумел в ушах, а за окнами стояла тишина. Женщина, пахнущая тряпкой, больше не ругалась и никого не била, но от этого было еще страшнее. Кирпичи холодные. Я сделала шаг в сторону окна Лео (для этого надо было перенести вес на больную ногу) и почти не ощутила боли. Нет, я думала о ней. Последние дни научили меня думать о боли постоянно, даже когда ее нет. Еще шаг. Ветер как будто помогал: бил в спину, прижимая меня к стене. Все нормально. Я иду.
Первое темное окно – Софи. Я остановилась на подоконнике и прижалась к стеклу, закрываясь от света одной рукой. Глаз мой еле различал два белых покрывала на кроватях, не надо хорошо видеть, чтобы понять, что обе они пусты. Я постояла еще, вглядываясь в темноту в надежде увидеть какое-то движение, но комната была мертвая, будто нарисованная. Лео. Надо идти. Еще несколько шагов по холодному кирпичу. Один царапнул мне руку, и я подумала, что скажет женщина, пахнущая тряпкой, если увидит кровь на фасаде. Плевать. Окно Флер. Она сидела на подоконнике, прилипнув лицом к стеклу, и даже не удивилась мне: наверное, услышала и ждала. Я ей кивнула, она показала куда-то вниз, за мою спину.
Вцепившись в стену как следует, я обернулась. В неосвещенном дворе сверкала седая шевелюра женщины, пахнущей тряпкой. Она пятилась в сторону реки, волоча за собой огромный черный мешок, в такие сваливают строительный мусор. Только у нас нет строительного мусора. Мешок был тяжелый, по ней это было видно: она останавливалась каждые несколько шагов, чтобы передохнуть. Я повернулась к Флер.
– Она била Лео! – сказала Флер, как будто кто-то в доме не слышал. И тут моя нога соскользнула. Окно с Флер резко ушло вверх, легкие обжег холодный ночной воздух, я инстинктивно сомкнула пальцы и поймала что-то железное. Водосточная труба. Держусь. Я потихоньку нащупала опору больной ногой, встала и стала смотреть, как спускаться. Можно было съехать по трубе, не так уж и высоко, но из-за ноги я побоялась. Вцепившись в трубу руками, опираясь ногами о стену, я потихоньку спускалась. Труба трещала, но мне было плевать. Женщина, пахнущая тряпкой, была от меня в каких-то десяти шагах, я слышала, как она пыхтит, волоча свой жуткий мешок. Если бы она не была так занята, она бы легко заметила меня, но мешок занимал все ее внимание.
Наконец моя больная нога коснулась земли и ответила болью, отдающей почему-то в голову. Я быстро переступила на здоровую, но боль не проходила. Обернулась. За спиной блестел страшный мусорный мешок, а за ним – седая шевелюра этой. Она все еще не видела меня. Она волокла свой мешок, двумя руками вцепившись в его края, пятясь, останавливаясь каждые три шага. За мешком оставалась черная вспаханная полоса, заметная даже в темноте.
Я шагнула к ней, вспомнила про больную ногу, плюнула и опустилась на четвереньки. А что делать, если нет ни палки, ни костылей. Так я догнала ее в две секунды. Она была так увлечена своей ношей, что заметила меня, уже когда я вцепилась в мешок со своей стороны и рванула к себе. Женщина, пахнущая тряпкой, подалась вперед вместе с мешком, клюнула носом собственный кулак, державший ношу, и будто проснулась:
– Джерри! Это что за новости, живо домой!
Я молча рванула мешок на себя. Он был ужасно прочный и порвался не с первого раза. Женщина, пахнущая тряпкой, вцепилась в мешок как бульдог и все орала свое «Джерри, домой!». Она сама виновата, придумала мне собачью кличку, она убила Лео, она… Я рванула сильнее, и она наконец полетела на землю лицом прямо в злополучный мешок. Он порвался. Услышав треск, я отскочила, опять на больную ногу, зажмурилась, но успела, все равно успела разглядеть, что там внутри.
…К тому же в руке вместе с куском полиэтилена у меня остался огрызок. Из мешка посыпалась картофельная шелуха, хлебные корки, грязные пластиковые тарелки, ветошь… Все это рассыпалось по земле как кишки убитого животного. Лео! Я нырнула в эту кучу и стала раскидывать, копать, мне все казалось, что эта специально зарыла тело в мусор. Я погрузила руки по локоть в эту вязкую дрянь и шарила по мешку, расширяя прореху. К рукам прилипало, сквозь пальцы просачивалось, один раз я напоролась на что-то острое, кажется, пластиковую вилку, но до крови не порезалась. Когда я нащупала пластиковое дно, у меня в животе как будто рассыпался невидимый камень. Я села на землю и вынула из мешка грязные руки.
Женщина, пахнущая тряпкой, наконец-то сумела встать (пока я копалась в мешке, я нарочно ее толкала). И теперь отряхивалась и орала:
– Джерри, ты что себе позволяешь?! Если голодная, так и скажи, не надо набрасываться на меня и отбирать мусор! Убирай сейчас же!
Я принялась руками сваливать мусор обратно в рваный мешок. Он высыпался обратно, я не сразу сообразила, что занимаюсь ерундой, а когда сообразила, женщина, пахнущая тряпкой, уже стояла надо мной с новым мешком. Я стала перекладывать мусор туда. Она стояла, смотрела и ворчала что-то про дикарей. Я вывозилась до подмышек и все-таки укололась до крови проклятой пластмассовой вилкой. Мне было все равно. Я скидывала мусор в мешок и думала: где, черт возьми, Лео? Что она с ним сделала? Эта тишина, которая оборвала его крик, – она мне сниться будет, если я сегодня его не увижу! Подняла глаза на окна – черные. Мое выбитое стекло темнело, заметно даже отсюда. Как она не увидела?
– Как следует, Джерри! Вот еще бумажка…
Ее заботила только чистота двора, как будто несколько минут назад она не лупила Лео, как будто она нормальная, как будто ей можно…
– Хватит. Иди умойся. Утром я тебя покормлю, раз ты на мусор уже кидаешься. Погоди, а как ты выбралась?
Я стояла молча: привыкла, что она меня не слушает. И еще я смотрела на окна.
– Иди, не стой! – рявкнула она. – Зайдем в дом, я с тобой поговорю!
Лео не убили. Полночи я слушала, как они с Флер перестукиваются, и сходила с ума от ревности и восторга, что он жив. Я лежала на голой кровати, завернувшись в одеяло, и думала, что, наверное, опять простужусь. Нога болела. Хорошо хоть я больше не чувствовала голода.
Ветер за окном ломал ветки с таким хрустом, что мне представлялись огромные деревья, сломанные пополам. Похоже, ураган. Перед самым моим окном медленно колыхались лапы сосны, а где-то в глубине леса так и хрустели ветки. Как будто там бегал кто-то тяжелый, ломая все на пути. Может, так и есть, я не знаю этого леса. С того момента, как мы сюда приехали, сегодня я впервые вышла во двор. А что там дальше, за тем двором, кто его знает.
Холодно. Я протянула руку и пощупала сырой матрас. Если перевернуть, может, на него и можно будет лечь? Но вставать не хотелось. Из-за ноги, из-за холода. Я только плотнее завернулась в одеяло и слушала, как трещат за окном ветки. Они трещали громко и размеренно, как будто ветер бежал по ним огромными ногами. Я считала его шаги и не заметила, как уснула.
Проснулась оттого, что в замке возятся ключом. Котенок стоял у меня на животе и шипел на дверь, выгнувшись дугой. Я вскочила (не привыкла ждать от этих звуков ничего хорошего) – и больная нога тут же напомнила о себе. Котенок свалился, залез под кровать и шипел оттуда. Тоже невзлюбил нашу техничку.
За окном все еще было темно. Ветер стих, и Лео с Флер не слышно. С той стороны двери все еще возились с ключом. Женщина, пахнущая тряпкой, открывает быстро и неслышно, а сейчас возится, как будто сама еще спит. Что ей от меня понадобилось среди ночи, я боялась предполагать. После сегодняшнего… Я вспомнила, как визжал Лео, оперлась руками о спинку кровати и на одной ноге подскочила к открытому окну. Не поймает! Я даже хромая быстрее, а лазить по отвесным стенам она вообще не умеет.
– Ты куда? – На пороге стоял Лысый. В первую секунду я его не узнала, потому что никогда не видела его с таким лицом. Разбитая бровь, синяя с красной трещиной, она раздулась над глазом огромной шишкой так, что глаза было не видно. Все остальное скривилось в гримасе то ли боли, то ли ужаса, и я подумала, что, если бы у него были волосы, они стояли бы дыбом.
– Стой, это я! – Он протянул ко мне руку, и я увидела, что кулаки у него тоже разбиты. Котенок шипел на его ноги, осторожно выглядывая из-под кровати.
Кровь с рук и лица Лысого капала на пол. Он подошел ко мне, размазывая ногами круглые пуговицы крови. И еще хромал. Даже по красным следам-разводам это было видно.
– Ты чего, Жули? Я такой страшный?
– Да. – Он и правда был страшный, а я уже отвыкла от своего настоящего имени.
Он заглянул в ванную, щелкнул выключателем и, должно быть, увидел себя в зеркале, потому что отпрянул:
– Правда красавчик. Погоди, умоюсь. Окно закрой!
Не смешно. Я вошла за ним и стояла за спиной, смотрела, как он умывается. Мне все еще не верилось, что это наш Лысый, и еще я хотела поскорее привыкнуть, чтобы больше не шарахаться от него. И узнать, что случилось.
Лысый умывался осторожно, двумя пальцами, боясь задеть и бровь, и нос, и, кажется, даже щеки.
– Упал, – сказал он, глядя на меня в зеркало. Нашел дурочку!
Я вышла – пусть умоется спокойно один, может, подумает и поймет чего. Он у нас дурак, но не безнадежный. Стянула одеяло, завернулась и села на подоконник. Котенок затаился под кроватью. Ветер шумел как прежде, но ветки больше не хрустели. Луна освещала двор и черную бороздку земли, по которой вечером тащили злополучный мусорный мешок. Бороздка уходила вдаль тропинкой и терялась в лесу.
Лысый умывался долго, тяжело дыша разбитым носом, хлюпая и шмыгая. Наконец он выключил воду.
– Не обижайся. – Он вышел, прижимая к разбитой брови когда-то белое полотенце. Оно уже было ржавого цвета, как кирпич, и пятно продолжало темнеть и расплываться. – Я действительно упал в лесу, когда удирал от этой твари. Перекись есть? Или спирт какой?
Пока я соображала, что он такое сказал, Лысый полез в тумбочку и стал ковыряться в бутылках и пузырьках, скопившихся за время моей болезни. Большая часть была уже пуста, женщина, пахнущая тряпкой, просто поленилась их выкинуть. Лысый подтащил мусорную корзину и метал туда пустые пузырьки и склянки.
– Какой еще твари? Леня, ты имеешь в виду нашу техничку?
– Не смешно… О! Что-то плещется! – Он встряхнул очередной пузырек, где осталось на донышке, постелил полотенце себе на колени и задрал рукав порванной футболки. В подтеках подсыхающей крови блестели глубокие борозды с карандаш толщиной, как от хороших когтей.
– Ой… Кто это? Оно в нашем лесу?
– Увы! Сам не верю. …Потерпи, мой хороший, сейчас будет щипать… – Это он себе. Он зажмурился и вылил себе на плечо содержимое пузырька. На и без того перекошенном лице появилась жуткая гримаса, губы беззвучно зашевелились, кажется, он ругался. – А-а-а, как же это противно!.. Почти у самого корпуса на меня накинулась, еле отбился. Здоровенная, в человеческий рост!
– Да кто?!
– А я не разглядел, темно же.
– Медведь?
– Да нет, откуда здесь медведи. Остров слишком мал для них. Да и жрать им тут нечего.
– А кто тогда?
Лысый пожал плечами:
– Я не знаю, что думать, Жули. Зверя здесь никогда не было. Да и это не было похоже на медведя. По поведению вообще ни на что не похоже, а как выглядит, я не разглядел.
– А ты ничего не перепутал?
– Такое перепутаешь! – Он замотал руку уже ржавым и мокрым насквозь полотенцем и растянулся на свободной койке, не заметив мокрого матраса. – Петровна куда-то ушла и заперла мою комнату. А у меня ключ остался только от твоей, остальные растерял, пока бегал. Потерпишь меня до утра?
– Ага… Зачем она вообще все запирает? Мы на острове! Кроме нас тут никого!
– Правда глупо. Но она бывшая медсестра, привыкла все запирать: лекарства там, документы… Не пытайся переделать взрослых, они действуют как привыкли, а не как надо.
– Да уж. – Я дохромала до кровати и тоже улеглась. Чувствовала себя полной идиоткой – какой тут сон!
– Ты-то чего хромаешь?
– Упала…
Лысый заржал, и я вместе с ним. Ситуация была и правда дурацкая. У него одна нога и рука, у меня другая нога – очень гармоничный дуэт. И никто не знает, что происходит.
– Покажи… – Он цапнул меня за щиколотку и стал мять и тянуть. – Давно?
– Вчера вроде. Или нет, раньше…
– Что ж тебе Петровна-то вывих не вправила? Потерпи…
Я терпела. У Лысого железная лапа, и я в очередной раз пожалела, что с нами нет Лены. Она делает не так больно. Лысый тянул, крутил и мял мою бедную ногу, вытягивая слезу. Прошел, наверное, час, прежде чем он отпустил:
– Готово. Попробуй наступить.
Наступила. Еще больно, но жить можно.
– Годится… А все равно твоя Петровна злая! У нее птицы на чердаке. И еще Софи пропала…
– Софи в школе давно! – удивился Лысый. – Подцепила какую-то заразу еще хуже твоей, до сих пор болеет. А что за птицы?
Я рассказала. Лысый слушал с серьезным лицом, поправляя полотенце на разодранном плече. Я думала, он поверил мне. А он сказал:
– Точно, я все время забываю про этот замо́к!
– Какой?
– Ключ от чердака потеряли еще при царе Горохе. Петровна тысячу раз просила меня сделать новый, она-то по стенам не лазает. А я все забываю. Немудрено, что там уже склад дохлых птиц.
– Обезглавленных?
– Может, какой мелкий хищник, вроде куницы… Петровна туда точно не ходит, потому что не может.
– Точно не мелкий. Там еще собака была.
Лысый замолчал. Потрогал свое ржавое полотенце на плече и сказал как в кино:
– Ты только не пугайся…
– Верный способ напугать!
– … но, кажется, она действительно хотела открутить мне голову. У нее рука соскользнула.
– Ты сказал «рука»?
– Пальцы длинные.
– И ты будешь утверждать, что это не Петровна?
Лысый завис:
– Я уже не знаю.
– Если нет, тогда, по-твоему, где она сейчас?
– И этого не знаю. Она за этим домом присматривает уже уйму лет. Одна. У нее свои привычки, о которых мы ничего не знаем, вот тебе и мерещится всякое.
– А на тебя нападают в лесу!
– Что ты хочешь сказать?
Думаю, он прекрасно понял, что я хотела сказать. Догадка была страшная, но самая очевидная. Я не верю в хищников на маленьком острове. Я верю, что у Петровны не все дома.
– Жули, если бы у нее были ко мне какие-то претензии, она бы мне их высказала. В крайнем случае отлупила бы тряпкой.
– Что, правда?!
– Нет. Пусть только попробует!
– А кто тогда на тебя напал и где эта?
– Не знаю. И про Петровну тоже. В город на ночь глядя она точно не поедет, у нее машины нет… Скорее всего, на реке рыбачит. Я шел с пристани, лодки нет.
Я с трудом представляла себе эту на лодке с удочкой. Рыбалка – занятие для спокойных, а не таких, как она. Но если Лысый прав?
– Позвони ей!
– Звонил, не берет. Встретить ее надо бы, только ружье в сейфе, а ключ у нее.
Я хрюкнула. Понятно, что ружье предназначено для неведомого зверя, если он существует, а не для женщины, пахнущей тряпкой, если это не она, а все равно получилось смешно.
– Вот ты ее не любишь, а она вас, может, затем и запирает, что знает про эту тварь и боится за вас, дураков.
– Тогда зачем она нас вообще сюда пустила? Опасно же!
– Тоже правда. Не сходится. Если бы не плечо, я бы уже думал, что мне все приснилось. Тварь какая-то странная, и еще эта исчезла…
– Ты вообще ее не разглядел?
– Не-а… Надо вас увозить отсюда. А в новом корпусе ни тепла, ни света, все по-прежнему.
– Едем в школу! – Я даже вскочила. – Лысенький, пожалуйста, едем в школу! Черт с ней, с дачей, все равно отдыхать не дают…
– Так вот как вы меня за глаза называете! – Я прикусила язык. – А я-то думал…
– Ну прости! И едем в школу! Даже эту с собой возьмем, если это не она, с Леной я все стерплю!
Лысый хрюкнул:
– Я передам.
– А в школу?
– В школу, думаю, поедем уже завтра. Только я должен сперва прокатиться до нового корпуса, Михалычу кое-что обещал. А потом вернусь за вами. Нельзя оставаться здесь, все правильно.
Мне сразу стало легче, даже нога перестала болеть.
Лысый курочил сейф, как воришки в кино: взял арматуру, подцепил дверцу и согнул как пластилиновую. Кажется, его обманули: это был не сейф, а фигня какая-то.
В получившемся зазоре блестела металлическая пластинка запора, как она там называется. Лысый отодвинул ее той же арматурой, и дверца распахнулась. Внутри стояло ружье, валялась тряпка, парочка коробок, наверное, с патронами, и стояла грязная бутылка с какой-то темной жидкостью.
– Ты прятал оружие в этой пластилиновой коробочке?!
– Оружейный шкаф. Без него нельзя, по правилам требуется. Самый дешевый, да, но ты сама сказала: мы на острове, кроме нас тут никого… Может, все-таки останешься дома? – Он спрашивал это раз двадцатый за последние десять минут.
Женщина, пахнущая тряпкой, по-прежнему не отвечала на телефон. Лысый хотел пойти без меня ее искать, а я не хотела опять оставаться одна в комнате. К тому же он хромал – как я, только на левую ногу. Так что на двоих у нас было две рабочие ноги: правая и левая. И еще мне было любопытно. И страшно, но бояться лучше не одной в комнате, а рядом с тем, у кого есть ружье.
– Фигушки. Я с тобой.
– Тогда поищи старые газеты. В чуланчике на кухне должны быть.
Я дошла до кухни, включила свет… Вот это разгром! На кухне как будто порезвилась стая диких обезьян. Стол, тумбы, все рабочие поверхности были завалены, засыпаны, запачканы… Всем. Продуктами, битой и целой посудой, землей из цветочных горшков, самими цветочными горшками… В углу валялось опрокинутое мусорное ведро, картофельная и яблочная кожура свисала с его краев веселыми кудряшками. Та же кожура и еще много чего была на табуретках, на подоконнике, на…
– Ну где ты там?
Я открыла чулан и посторонилась, опасаясь, как бы на меня не вывалилась очередная гора мусора. Но там было прибрано. Старые газеты я сразу нашла, они лежали на полке аккуратной стопочкой. Взяла несколько. Вернулась к Лысому в холл:
– Там, на кухне…
– Видел. Если бы эта тварь залезла в дом, она бы шумела. Ты слышишь что-нибудь?
Я напрягла слух, но напрасно: в доме стояла уже обычная могильная тишина, нарушаемая только посапыванием Лысого: здорово он разбил нос – ходит теперь посвистывает на каждом выдохе.
– Сейчас почищу, и проверим. Но, мне кажется, в доме ее нет. Да и прятаться тут особо негде.
Он разложил газеты на белом диване (ох и влетит кому-то от нашей технички!) и принялся орудовать масленой тряпкой. Я сидела рядом и смотрела.
Взгляд мой так и соскальзывал на брошенный на столе новенький телефон Лысого. Женщине, пахнущей тряпкой, мы позвонили пятнадцать раз. Даже такая вредная, как она, не выдержала бы и взяла трубку. Значит, либо забыла телефон, либо потеряла, либо что-то случилось. Я быстро цапнула со стола трубку и еще раз выбрала номер. Лысый коротко глянул, оторвавшись на секунду от своего ружья, но ничего не сказал. Гудки. Я положила телефон, не отключаясь, и напрягла слух. Может, забытый телефон этой звонит где-то в доме и я услышу? Тихо. С тех пор как мы приехали сюда, здесь почти всегда очень тихо.
– Ну вот. – Лысый скомкал промасленные газеты и швырнул в корзину. – Идем поищем уборщицу. – Он пошел на кухню, как будто я не была там минуту назад, заглянул, проверил, вернулся. – Нет ее в доме. На второй этаж и подниматься не будем, мы недавно там были. Да и услышали бы…
– Идем уже!
– Волнуешься? А говорила «Злая, злая»… – Он полез в тумбу под теликом и достал фонарь. Все-таки он дурак.
Маленькие садовые фонари во дворе еле освещали дорожку под ногами. Все остальное тонуло в темноте. Луна скрылась, да ее и не было видно за густыми кронами. Тихо. Опять тихо! Вернемся в школу, я буду целыми днями слушать музыку с Бадом и компанией. Плевать, что они отморозки и слушают всякую чушь. Главное – громко. Мои уши устали от тишины. Как же они устали!
Лысый медленно шел впереди меня, светя фонариком на серые стволы деревьев. Луч бил далеко, если бы не деревья, мы бы давно увидели реку. Надеюсь, тварь, напавшая на Лысого, не успела никого сожрать.
Маленький освещенный пятачок под ногами, все остальное тонуло в черноте. Дорожка, засыпанная хвоей и прошлогодними листьями, как же редко по ней ходят. Женщина, пахнущая тряпкой, держала взаперти не только меня. Лысый нервно дергал фонарем: луч метался туда-сюда по дорожке, кустам – и вдруг замер. От неожиданности я влетела в спину Лысого и уставилась в луч фонаря.
Куст малины. Куст малины – и больше ничего. Он был поломан так, как будто на него швырнули огромный мешок с песком, который потом поволокли дальше в лес.
– Видишь?
Я кивнула.
– Тогда идем. – Он решительно свернул с дорожки в сторону куста и осветил примятые ветки с бусинами крови на листьях.
– Опа! – Я вцепилась в его рукав. Рука, держащая фонарь, ушла вниз, и я увидела целую тропинку из примятых кустов. По земле бежала ржавая смазанная дорожка уже подсохшей крови. Кого-то волокли.
– Идем, Жули. – Лысый шагнул прямо на проклятый куст, закапанный чьей-то кровью, и я в очередной раз подумала, что дураки очень смелые люди. Визжать и проситься домой было поздно. Одна я могу и не дойти.
Я шла за ним по этой звериной тропе, стараясь обходить лужицы, а все равно чувствовала, как наступаю в чужую кровь: земля была холодной, эти влажные пятна – чуть теплее.
Лысый старался идти потише и все равно топал как слон. А я слушала. Шаги Лысого здорово выделялись в общем шуме: он прихрамывал и загребал ногой. Листья на ветру шелестели по-другому, у них был свой мотив, своя мелодия. За левым плечом плескалась река. За правым – скрипнула калитка.
Я обернулась, но ничего не увидела в этой темноте, Лысый светил вперед и под ноги, освещая эту жуткую дорожку. К моим ступням уже налип влажный песок, и я потихоньку обтрясала их нога об ногу, зная, что так только еще больше пачкаюсь.
Остановилась. Сзади послышался новый шорох. Еле слышный, может быть, я тогда себе напридумывала. Как будто кто-то шел, аккуратно наступая на всю ступню, но все равно не мог это делать бесшумно. Короткий шорох – тишина. Опять короткий шорох.
Я цапнула Лысого за куртку, чтобы остановился, и прислушалась. Он обернулся, на секунду сверкнул мне фонарем в лицо и ослепил. Перед глазами запрыгали разноцветные зайчики, луч фонаря проходил мимо меня, Лысый освещал что-то за моей спиной. Что-то громко шаркнуло листьями, и все стихло. Я обернулась, хотя не могла еще ничего толком увидеть, кроме белого пятна, освещенного фонарем.
– Видела?
Я покачала головой. Лысый сунул мне фонарь. На секунду мне показалось, что в луче что-то шевельнулось, но тут же пропало. Лысый вскинул ружье:
– Правее! Еще! Еще! Еще, еще!
Я вела свет по стволам, ничего не видя толком, но прекрасно слышала, как прыжками уходит в лес кто-то тяжелый, как старые листья и хвоя разлетаются из-под его лап. Тяжелый.
Прыжки удалялись и замерли где-то в шагах тридцати от нас.
– Ушла, – шепнул Лысый. – Держи фонарь сама. – Он еще прицеливался куда-то в чащу и, пятясь, стал отходить в сторону пристани. Я не знала, куда мне светить, и светила туда, куда он целился. Мы пятились в темноту, к реке и, кажется, уходили в сторону. Я шла тихо, а Лысый опять топал, загребал ногой, и я не могла расслышать ничего, кроме его шагов и ветра. Если тварь ушла недалеко, то она может подкрасться и напасть с любой стороны, мы не успеем заметить.
– Стой! – Я опять поймала Лысого за куртку. Он дернулся ружьем в мою сторону, и мое сердце ухнуло в землю. Это длилось одну секунду. Ну две. Это длилось полжизни. Примерно столько, как мне казалось, я пролежала в африканском госпитале с сервалом. Моя голова много лет забывала, что такое пуля, а мое плечо помнило, как будто это было вчера. Его скрутило, вывернуло, старая боль вырвалась на волю и отдавала куда-то в грудину, от этого перед глазами опять забегали разноцветные зайчики. Ноги стали ватными. Я сомкнула пальцы на куртке Лысого и, как тогда, провалилась в яму.
– …Нашла мешто и время! – Лысый сидел на земле рядом со мной, держа фонарь зубами и водя ружьем туда-сюда. – Поднимайшя шкорей.
Голова еще кружилась. Я вцепилась в его штанину и села. Разноцветные зайчики разбежались, луч фонаря истерически прыгал по стволам, от этого в глазах все равно рябило. Листья шелестели на ветру, а за спиной хрустнула ветка.
Лысый направил ружье туда, я еле успела уклониться, чтобы не получить по физиономии. Вскочила. Лысый прицеливался и шумно дышал ртом, сопя и пыхтя через зажатый в зубах фонарь. Луч освещал только стволы и ветки. Я вглядывалась в этот освещенный пятачок и ничего не видела.
– Вошьми.
Забрала фонарь. В глубине леса тут же послышался шорох, как будто тот, кто подкрадывается, воспользовался замешательством и сделал под шумок еще шаг. Я водила фонарем по стволам туда-сюда, вниз вверх и не могла ничего разглядеть.
И тут кто-то прыгнул прямо ко мне. В шаге от меня шаркнули сосновые иглы под чьими-то тяжелыми ногами, грохнул выстрел, и я побежала.
Ветки царапались. Хвоя впивалась в ноги. Я не видела, не слышала, не чувствовала. Ноги бежали сами собой, и я не могла их остановить. Только зажмуривалась, чтобы ветка не попала в глаза, и не разбирала, куда бегу.
Споткнулась. Откатилась под ближайшее дерево. Я старалась тише дышать, а все равно пыхтела как паровоз. Я слышала только свое дыхание, ну да, это же уши заложило от выстрела. Пройдет. Стволы чернели перед глазами одной широкой простыней, только мятой. На земле чуть выделялись пятна старых листьев и хвои. Неба почти не было видно за ветками. И ничего не слышно. Я вжалась в ствол, надеясь, что если я ничего не вижу и не слышу, то, может, и меня не найдет эта тварь. И Лысый не найдет. А он точно ищет. Бегает по лесу и орет, привлекая внимание твари.
Я подняла голову и попыталась вспомнить, с какой стороны я прибежала. Справа что-то шевелилось. Оглянулась – ветка. Сломанная мной ветка еще покачивалась – значит, надо возвращаться туда, пока Лысый не начал орать.
Кое-как я заставила себя встать: руки-ноги не слушались – да и кто бы послушался, когда там тварь, там ружье, там стреляют… Ноги держали. Значит, еще ничего. Я знала, что не ранена, что стреляли не в меня, но некоторые вещи сильнее нас, с этим приходится мириться. Потихоньку, стараясь не шуметь, я пошла в сторону сломанной ветки. Не заблужусь, остров маленький.
Ветка болталась на клочке коры, листья, еще живые, висели тряпочками. Я шагнула мимо нее и ударилась ногой обо что-то твердое. Когда я бежала сюда, я помню, что споткнулась. Это было что-то высокое, выше колена, и гладкое, дерево бы меня поцарапало, а это нет. В общем, не пень это был, а что-то другое. И теперь я могла это разглядеть, насколько хватало света.
Сначала я решила, что это большое животное, которое зарылось в старую хвою и сломанные ветки. Высокий длинный холм из лесного мусора, похожий на растянувшегося медведя. Я даже отшатнулась сперва, но потом вспомнила: я же спотыкалась о него, он бы давно вскочил, если бы был живой. И еще он холодный. Я осторожно потянула носом и уловила только запах старой хвои и перепревших листьев. Потрогала – и тут же отскочила. Холодный. Холодный не нападет. Тогда я потянула большую сосновую ветку, прикрывающую его. Она оказалась огромной. Она закрывала всю его длину, листики, лежащие сверху, посыпались во все стороны. В темноте блеснула цепь. Бедное животное! Я сильнее дернула ветку, отбросила ее – и увидела красную полосу вдоль спины, какой точно нет ни у одного зверя. Господи, кто это?! Я видела его целиком, но в темноте не могла понять, где голова, где лапы. Потрогала. Пальцы глухо стукнулись о деревяшку.
Еще несколько секунд мне понадобилось, чтобы сообразить: лодка! Она лежала перевернутая вверх дном, замаскированная ветками, кто-то явно не хотел, чтобы ее нашли…
– Жули, это ты? – Я аж подпрыгнула. Лысый, судя по голосу, был в паре шагов от меня.
Я шагнула в ту сторону и наткнулась на него в кустах:
– Испугалась ружья.
– Нашла время! Идем! Встретим Петровну на берегу, а завтра днем свалим отсюда.
– Она не придет. – Я показала ему деревянный холм в темноте и эту блестящую цепь.
– Что ты болтаешь… – Он все-таки посмотрел. Подошел, потрогал. Сел на нее и сказал:
– Наша. Я ничего не понимаю.
– Идем… Здесь нельзя… – Я взяла у него фонарь и потянула за собой.
Я направила луч вперед, и между стволами тут же мелькнула чья-то тень. Она двигалась бесшумно в трех шагах от меня. По этим веткам, по этой хвое это было невозможно, я сперва решила, что мне показалось. Тень метнулась в сторону и скрылась за стволами. Я показала Лысому. Он отстранил меня и стал целиться. Я шарила лучом по стволам, но тени больше не было видно.
– Потерял…
И я потеряла. Мы так и стояли, прицелившись кто чем в то место, где минуту назад была тень, когда шорох послышался из-за спины.
Я обернулась, и над ухом опять грохнул выстрел. Лысый, похоже, вообще не целился, пальнул наугад. И попал.
Даже сквозь заложенные уши я услышала этот вопль. Высокий, на ультразвуке, не человеческий, не звериный, какой-то чудовищный вопль, как будто из фильма ужасов. Лысый отобрал у меня фонарь и побежал вперед. Пару секунд я стояла, соображая, бежать ли за ним, а когда побежала, его уже не было видно. Далеко впереди, в шагах десяти от меня, поблескивал луч фонарика. Я погналась за ним, но Лысый развил какую-то нечеловеческую скорость. Луч не приближался. Он метался от ствола к стволу, тварь вопит, раненая, а как быстро бежит! Я напоролась ногой на ветку, все той же больной ногой, и несколько секунд стояла, поджав ногу и подвывая, только беспомощно смотрела, как удаляется луч фонаря. Когда я опять попробовала идти, луча уже не было.
В ушах у меня еще звенело от выстрела и воплей твари, но я все-таки прислушалась. Только звон и этот жуткий визг, больше ничего. Я подобрала сломанную палку и пошла в ту сторону, куда убегали Лысый и эта тварь. Не заблужусь, остров маленький, но это я себя так утешала. Тогда в темноте он казался огромным и страшным: я ничего не слышу, и подкрасться ко мне можно с любой стороны. Ужасно хотелось позвать Лысого, но я побоялась выдавать себя голосом. Тварь тоже слышит. Я вглядывалась в темноту: может быть, увижу опять луч фонарика, но нет. Похоже, Лысый успел уйти очень далеко. Или просто разбил фонарь. Да, скорее всего, он разбил фонарь, а сам находится рядом, просто я не слышу, мне заложило уши. Сейчас это пройдет, и я его найду.
Я быстро хромала по лесу и высматривала в темноте сломанные ветки или еще какие-нибудь следы. Их было много. Прямо передо мной еще качалась огромная сосновая лапа, сломанная на уровне человеческого роста. Подул ветер, и уши отпустило, теперь я могла прислушаться.
Ветки деревьев шелестели на ветру, и совсем рядом плескалась река. Шагов не было слышно. Никаких. Как будто эти двое провалились неизвестно куда, а я тут…
– Лысый! – Я завопила так, что сама испугалась. Мой вопль разнесся по лесу и ушел в воздух. Тишина. Я стояла, замерев, и слушала долго-долго – нет.
– Лысый…
Нет. Даже листья на ветру не шуршали. Тогда я побежала. Я бежала, напарываясь на ветки, спотыкаясь, я бежала вперед, туда, куда, по моим прикидкам, ушел Лысый. И еще я, кажется, не переставала вопить. В этой темноте я ни черта не видела, кроме сломанных веток и старой хвои. Лысого нигде не было. У него темная куртка, его не разглядишь. И почему, в конце концов, нигде не видно луча фонарика?!
Я бежала. Наверное, долго. Иногда мне казалось, что я вижу среди стволов какое-то движение, тогда я бежала туда, не думая, что это или кто. Лысого нигде не было. Я бежала, то вопя, то прислушиваясь, но слышала только хруст веток под собственными ногами. Кажется, я загребала в сторону и нарезала круги, потому что ветер дул то в лицо, то в спину. Я бежала, пока не выбежала на берег.
Здесь не было ни пристани, ни пляжа, выскочив из леса, я сразу ступила в высокую траву, и нога моя соскользнула в ледяную воду. Брр-р! Я отдернула ногу, потеряла равновесие и села на землю, опершись спиной на ствол сосны. Вот и приплыли.
Река плескалась и доставала до моих пяток, а за спиной была тишина. На горизонте уже блестела узкая полоска рассвета, и мне почему-то было спокойнее от нее. Еще какой-нибудь час – и лес проснется, и все будет видно и слышно, и я, может быть, даже найду Лысого… Слезы подступили к переносице, но я по-прежнему не хотела верить в то, что произошло.
Я проснулась оттого, что солнце нещадно жарило мне лицо и голову. Повернулась на бок, попала ногой в холодную воду и только тогда распахнула глаза. Ничего не было видно, кроме разноцветных зайчиков в глазах, ослепленных солнцем. Я от него отвыкла. Дожили. Я отвыкла от солнца. Лена с Лысым всегда очень переживают, если мы недостаточно гуляем, рассказывают, как это вредно, и ворчат про холодный климат. А здесь… Лысый!
Я вскочила и тут же вцепилась в дерево, чтобы не упасть. Голова кружилась. Разноцветные зайчики мелькали перед глазами как бешеные, я держалась за дерево и боялась упасть в воду. В лесу орали птицы. Интересно, который час? Судя по солнцу, скоро обедать. Желудок нехорошо сжался от такой мысли, но голова обрела ясность.
Лысый! Рядом его не было. Был бы – давно бы разбудил. Был бы жив и на ногах, давно бы нашел меня и тоже разбудил. Но его здесь нет. Лысый!
Я завопила так, что в глубине леса вспорхнули птицы. Завопила и побежала. Больная нога тут же напомнила о себе, боль резанула и выплеснулась слезами. Лысый! Эта тварь до него добралась, иначе он бы меня не бросил. «Кто кого бросил!» – мелькнуло в голове.
Я бежала как могла. Здорово мешала хромота, я шумно загребала ногой, но мне было плевать. При дневном свете лес был совсем не страшным, если не думать о том, что было ночью. Если не думать о том, кого я ищу. Что я ищу. Я всматривалась в заросшую тропинку, но мне везло. Тропинка выглядела так, будто по ней уже давно никто не ходил – значит, ночью мы были не здесь. Не были. Но Лысого все равно рядом нет. Если сейчас же не случится чудо… Лысый.
Проклятый лес просматривался почти насквозь: я видела красную крышу нашего домика, а ничего похожего на человеческую фигуру на ногах не видела. Если домик в той стороне – значит, ночью я потеряла Лысого чуть правее… Повернула. Резанула больная нога. Бежать по этим корешкам получалось не очень, но я не могла идти спокойно. И еще я орала. Мне хотелось, чтобы меня услышали как можно дальше, пусть даже на том берегу, потому что здесь нельзя одному без помощи. И в тот момент мне казалось, что во всей округе нет совсем никого. Кроме меня. И женщины, пахнущей тряпкой.
Маленький лес показался мне бесконечным. В нескольких шагах от того места, где я вчера потеряла Лысого, я притормозила. Больше всего хотелось проскочить его на лету, но я заставила себя встать и посмотреть. Тропинка уже была истоптанная, по обочине валялись комки мокрой хвои вперемешку с листьями. У нее был характерный ржавый цвет и странный запах, и я догадывалась, почему она мокрая. Впереди уже виднелись поломанные кусты. Примятые ветки выпрямились за ночь, а сломанные болтались как лапы гигантских пауков. На одном листе красиво засохло пятнышко крови. Я обошла сломанные кусты вокруг – нету. Очень хорошо, что нету. Я побежала в другую сторону.
Бежала и орала, в надежде, что хоть кто-то меня услышит. Ноги не слушались. Я боялась увидеть то, что ищу, боялась найти Лысого. Я мечтала найти его живым и молилась о чуде. Я на бегу шарила глазами по дорожке и кустам и выдыхала каждый раз, когда лежащий на земле предмет оказывался всего лишь поваленным деревом.
Я выскочила к лодке с ее красной полосой на брюхе и этой жуткой цепью. Не знаю, зачем я стала закидывать ее ветками. Я должна была хоть что-то делать. Должна была. Лысый.
Я опять завопила, и что-то больно дернуло меня за плечо. По носу шаркнули ветки, и больно ударил борт лодки. Я успела инстинктивно повернуть голову – и увидела Бада.
Он стоял надо мной, держа за вывернутую руку, и морда у него была злющая.
– Ты чего?!
Он не мог мне ответить: обе его руки были заняты.
Самое время сказать, что мы все можем общаться только жестами. Ну, кроме учителей: Лена с Лысым болтают – не заткнешь, а мы можем только орать. Мы прекрасно слышим и понимаем – кто по-русски, кто по-французски, кто оба языка, – а вот говорить не можем. Лена говорит, что у нас какая-то особенная форма нёба, которая не позволяет нам быть как все. Она специально собирала нас таких в одну школу, чтобы мы не чувствовали себя одинокими. Она же и учила нас языку жестов, чтобы мы общались между собой и могли ответить учителям. Еще мы немного знаем морзянку. Но так, на уровне «Дурак! – Сам дурак».
Бад держал меня двумя руками. Он не мог ответить. Он поднял меня на ноги и только тогда отпустил.
– Домой! – У него всегда был скудный словарный запас. Но сейчас-то, но здесь-то он же должен понимать…
– Бад, Лысый погиб. Петровна злая. Надо отсюда бежать, а не домой, Бад!
Бад покачал головой и подтолкнул меня в сторону дома. Еще он тупой. Но не настолько же!
– Бад, Петровна убивает…
– Меня точно убьет, если я тебя не приведу.
– Я серьезно!
– Думаешь, я шутки шучу? Вы все достали! То один убежит, то другая! Петровна задолбалась за вами бегать!
В принципе, он вел себя как обычно. Просто еще кое-чего не понял…
– Бади, она убила Лысого. И тебя убьет.
– …если не приведу тебя. – Он шагнул ко мне, но я рванула в лес с такой скоростью, какой не ожидала от своей больной ноги. Бад оглушительно топал за спиной: догонит! Он сильный, я хромаю, он догонит. Я завопила от ужаса и опять клюнула носом землю.
Не помню, что я тогда пыталась ему сказать. Больше орала от ужаса, что сейчас опять окажусь в том доме, но одна рука у меня была свободна, и я еще пыталась объяснить Баду, что нас ждет в доме. Он не хотел слушать: а верил или нет, не знаю. Не знаю, что на него нашло. Не думала, что он настолько урод. Не хотела так думать. И орала. Орала, что не хочу, чтобы мне оторвали голову.
Бад открыл дверь моей головой, добавив унизительного пинка. Эта сидела на диване как ни в чем не бывало и бинтовала себе руку с помощью Руди. Этот неумеха наложил килограмм ваты и пытался как-то замотать все бинтами. Петровна, у которой была только одна рабочая рука, кое-как удерживала лубок, который, казалось, вот-вот обвалится. У меня внутри все сжалось от этой простой будничной картины. Если не знать, кто ранил ее в руку и где он теперь…
Петровна и Руди обернулись на нас. На лице Руди мелькнул короткий испуг, а Петровна сохраняла свое неживое выражение лица:
– Молодец, Бро. Ты сделал, что я просила?
Бад кивнул, потом помотал головой, потом опять кивнул… Я подумала, что она и правда нас не понимает, а не просто так вредничает. Иначе Бад бы пустился в длинные рассуждения о том, почему он не сделал то-то и то-то и что там еще ему помешало. Он мастер отмазок, этот Бад. Но он ограничился кивками – значит, не рассчитывал, что его поймут.
– Что значит нет? Иди делай. Или доделывай. – Бад опять кивнул и хотел идти. – Погоди! – Она подняла забинтованную руку: огромный лубок, похожий на выбеленное осиное гнездо, в конец которого вцепился Руди – он пытался завязать бинт неуклюжими пальцами. Я потихоньку спросила его: «Что с ней?» – но он показал мне средний палец.
– Погоди! Проводи эту к ней в комнату. – Она показала на меня своим лубком.
И тогда я рванула назад. Дверь была в трех шагах от меня, Бад стоял чуть в стороне, я бы успела… Я уже видела деревянную дверную коробку, ручку, закапанную краской: шаг, два, протянуть руку… Пол ударил по подбородку, и я взвыла от отчаяния. Бад всегда умел подставлять подножки.
Дверь моей комнаты была распахнута, матрас убран, и белье тоже. Мне любезно оставили две кровати без единой тряпочки. Бад втолкнул меня, дал на прощание подзатыльник и щелкнул замком. Только тогда я заметила, что здесь нет моего котенка. Дверь была открыта, и он, скорее всего, убежал… Но сумки с кошачьим кормом тоже не было. Значит, его унесли.
Я подскочила к окну. Стекла по-прежнему не было, и я взвизгнула от радости, что могу сбежать. Петровна все-таки рассеянна и забывает простые вещи.
Я сразу полезла на чердак. Болела рука, болела нога, я боялась сорваться, но у меня не было выбора: сидеть здесь и ждать, пока она заколотит окно фанерой или вообще отправит меня в подвал, я не собиралась. А главное – я боялась, что увижу котенка там, на чердаке, где все птицы, мыши, собака… И, может быть, уже Лысый.
Больная нога соскользнула, я вцепилась в чей-то подоконник и увидела физиономию Флер. Она растянулась на подоконнике, свесив ноги, и смотрела в небо. Меня она как будто не видела. Я подтянулась, встала на приступок, постучала ей. Она была неподвижна, даже зрачки. Я постучала еще. Флер глянула на меня и заплакала. Почему она не открывает окно? Почему она не выбьет его? Я показала жестом «Выходи», но она замотала головой. Показала «Уборщица» и провела рукой по горлу. Ясно: боится этой. Мне захотелось высадить стекло самой, но за это ведь могут наказать Флер. Я полезла дальше.
Правая нога, левая рука. Хорошо, что болит у меня не с одной стороны, иначе фиг бы я сюда залезла. А так потихонечку, мелкими шажками, иногда останавливаясь ненадолго, чтобы унялась боль в руке или ноге… О том, что меня могут заметить снизу, я не думала. Если об этом думать, остается только сидеть в комнате и бояться. Как Флер.
На скате крыши, у самого чердачного окна, я опять чуть не сорвалась. Нога соскользнула, за ней – рука, я и вскрикнуть не успела, как из чердачного окна высунулись руки и втащили меня внутрь.
Первым порывом было вырваться, я даже дернулась назад, но вовремя передумала и вцепилась в руку сильнее. После этой ночи я совсем перестала соображать. Подоконник впился в живот, скользнул, и я провалилась в темноту. Уже падая, испугалась, что попаду на тушки мертвых животных, но ноги уже коснулись гладкого пола, даже без заноз и пыли. Передо мной стоял кто-то из наших, но он быстро отошел от окна, и я не сразу его разглядела.
Пол и правда был чистый, и пылью не пахло. Этот из темноты оттащил меня от окна, и я наконец разглядела Лео.
– Я думал, тебя убили в лесу.
– Не дождешься! – Ну почему я несу всякую чушь, когда его вижу! – Погоди, ты откуда знаешь?
– Выходил ночью. Слышал вас. Только не понял, кого вы ловили.
– Да мы сами не поняли. А что поняли, в то верить не хочется. – Я рассказала ему все, что было вчера, опустив стыдный момент про мое бегство.
– А если Лысый все-таки жив? – Лео всегда был оптимистом. Но в этот раз он меня взбесил. Это глупо, очень глупо… Я не успела ничего сказать – видимо, он все прочел на моей физиономии: – Только не злись. Ведь ты не нашла тела? Может, он спокойно уехал, чтобы сегодня, как обещал, забрать всех назад в школу.
– Я боюсь в это верить.
Глаза за это время уже привыкли к темноте, и я видела, что на чердаке реально чисто. Больше нет убитых птиц и той собаки, даже полы, кажется, вымыты.
– Ты сам давно здесь?
– Ночью и перебрался. Заодно сделала вылазку на кухню. Эта и правда с головой не дружит, лучше держаться подальше.
– А эти… Ты видел, что здесь было?
– Я их похоронил.
– Всех?!
– Ну, пришлось повозиться. У меня тут куча времени: заиграю – засекут. Приходится помалкивать и придумывать себе занятия.
– А ты не боишься? Здесь?
– Боюсь, конечно. Только деваться-то некуда. Мы на острове. Я хотел сбежать, подошел ночью к пристани – лодки нет. По-моему, эта специально ее спрятала.
Кажется, он был прав. Я рассказала ему, как нашла лодку.
– Значит, мы можем сбежать! – обрадовался Лео.
– Только надо взять Флер. Что с ней, она заболела?
– Хуже. – Лео уселся на вымытый пол. – Она боится выходить.
– Как же эта ее запугала!
– Нет, не она. Ну, не только она. Дело в другом. – Он посмотрел на меня, и у меня глаза ушли в пол. Чего он смотрит? Он еще и поднырнул, пытаясь поймать мой взгляд. Сомневается, поверю ли я? Он отпрянул и выдал: – Ее комната прямо под нами, заметила?
Еще бы! Первый раз, когда я сюда попала, я лезла к Флер, а попала на чердак. Но об этом решила никому не рассказывать – засмеют.
– Когда я удирал на чердак, я звал ее с собой. Она испугалась, как будто я ее там убивать собираюсь. Я стал расспрашивать, что да почему. Оказалось, она по ночам слышит звуки…
– Какие?
– Разные. То ходит кто-то, то чавкает, то стонет.
– Ну да. Помнишь же, что тут было.
– Поэтому я ей сразу поверил.
– И все равно полез?
– Должен же я был выяснить, что здесь творится. Да и выбора у меня не было: оставаться в комнате, куда в любой момент может войти эта… Здесь я хотя бы услышу, как она карабкается. – Он засмеялся.
– Погоди, а ступеньки? Дверь на чердак. Из дома…
Он встал и поманил за собой. Мы прошли в глубину чердака, туда я в прошлый раз не пошла – побоялась из-за мертвых животных. Теперь их не было: гладкий пол, стена. У стены – склад металлических белых шкафов, какие бывают в медицинских кабинетах.
– Это что?
– Ну, если ты просунешь руку, то где-то там, за баррикадами, сможешь нащупать дверь. Но не советую, там пыльно.
– Так это не ты их сюда поставил?
Лео покачал головой:
– Они тут до нас стояли. Там паутина и вот такие твари – он показал фалангу большого пальца. – Так что никто нас не достанет, все нормально.
– Лысый мне еще говорил про потерянный ключ… Погоди, а Флер знает?
– Да, но она все равно боится. И самое главное знаешь что? С ночи я здесь, а она все равно слышит эти звуки. Не только мои, а те… Говорит, там какие-то особенные шаги и даже слышно, как кто-то дышит.
– А ты?
– А я не слышу. Оно начинается, когда я ухожу.
Я села где стояла, опершись спиной на несчастный шкаф. Вроде не узнала ничего нового, а вот… Мне казалось, что все приснилось: чердак этот, туши, вот это все. Когда видела только ты, легко убедить себя, что ничего не было. А сейчас… Я знала же, что на чердак кто-то ходит.
– Новых тушек я, кстати, не видел. – Лео уселся напротив меня. – Флер говорит, что если я отсюда не уберусь, следующая может стать моей.
– Ты псих! А Флер права.
– Может быть. Но псих хочет есть. Если Лысый все-таки жив и увезет нас всех после обеда, то самое время пообедать.
– А если нет?
Он не ответил. Не вставая, залез в один из шкафов, достал пакет, раскрыл и положил на пол между нами:
– Налетай.
Я наугад достала связку бананов и отщипнула один:
– Только ты меня и кормишь в этой дыре… Погоди, а Флер? И эти… – я кивнула на дверь в том направлении, где, по моим прикидкам, располагались комнаты Бада и компании.
– У мужиков все нормально, – заверил Лео. – Они сошли с ума и целыми днями вьются вокруг этой. Полы помыть, обед приготовить, дать тебе по шее… – Я чуть не подавилась: значит, он все видел в окно! – Влюбились прям! – он хихикнул. – Так что голодными они не бывают. А Флер мы сейчас займемся. Доедай. – Он целиком заглотил помидор, который держал в руке, и подставил мне корзинку для банановой кожуры: – А мусор я выношу в постель к этой. Шучу. – Он отошел на несколько шагов в сторону, поманил меня за собой. – Хорошо, что у Флер в комнате длинная швабра. – Он постучал по полу.
Я не сразу поняла, что он делает, пропустила, наверное, целую фразу, а ведь Лео выстукивал морзянку. Лысому однажды вздумалось нас научить, но он быстро устал и сказал, чтобы его лучше пристрелили. Мы и правда неважно справлялись, но у Лео и Флер получалось неплохо. Вот и пригодилось. Когда я начала вслушиваться, поняла, что он выстукивал «Открывай окно, обедать пора!»
Тут же раздался ответный стук: Флер отвечала шваброй по потолку: «Пароль».
Тогда я поняла, насколько она боится.
Лео быстро настучал что-то невразумительное, цапнул с пола пакет с едой, по пояс высунулся из окна и через секунду вернулся уже без пакета. Внизу захлопнулось окно. Воспитанная Флер тут же застучала по потолку: «СПБ!»
– Пообедали, значит, скоро приедет Лысый, – выдал Лео.
– А если нет? – У меня опять защипало в носу. Все эти дни я только и делаю, что плачу и ору.
– Ты же не нашла тело? – напомнил Лео, и я не стала спорить. Мне, как и ему, очень хотелось поверить, что все не безнадежно.
Мы подтащили одну из кроватей к средине чердака – так, чтобы не было видно с улицы, уселись на спинки, чтобы выше было, и стали смотреть на улицу.
– Ты, главное, не вскакивай, а то я упаду.
– Ты тоже. – Не знала, что с Лео может быть так весело.
– Чуть не забыл, у меня кое-что есть для тебя! – Он все-таки вскочил, и я едва успела спрыгнуть со спинки кровати.
– Извини… – Он копался где-то в темном углу. – Во! – Вышел с большой коробкой. – Только не спрашивай, где нашел. Хватит с нас всех стрессов.
Я заглянула в коробку. На свернутой синей робе технички спал мой котенок. Я бросилась обнимать Лео, коробку, тискать котенка, и мне в очередной раз показалось, что не так уж все и плохо.
Сидеть и таращиться на лес и пустую тропинку было скучно. Мы видели, как вернулся из леса Бад, почему-то с граблями, грязный и уставший, как будто женщина, пахнущая тряпкой, заставила его подмести весь лес. Видели, как эта выходит во двор со своей забинтованной рукой и с Руди и Васькой и раздает им какие-то указания. Как Бад притаскивает шезлонг и демонстративно падает туда со стаканом чего-то оранжевого, а Васька и Руди подметают двор. Потом Васька нашел цветок, сунул за ухо и стал скакать верхом на метле, изображая то ли Бабу-ягу, то ли нашу техничку. Думаю, что последнюю, потому что она, как увидела, стала орать: «Бабка-ежка, вынь цветок из-за уха!» – как будто в этом было что-то плохое.
Со стороны посмотришь: все как всегда, и наша техничка, оказывается, может вести себя как нормальный человек. Это было странно, с учетом того, что мы сбежали из запертых комнат, где нас «забыли» на несколько суток. Интересно, мое выбитое окно кто-нибудь заметил?
– Если ничего не знать, с виду вполне нормальные люди, – вдруг сказал Лео.
Он перебирал пальцами в воздухе, как будто играл на воображаемой гитаре. Может, так оно и было. Мне стало его ужасно жалко: никогда не видела его без гитары столько времени.
– Как ты держишься без гитары? Я бы не смогла: обязательно ушла бы в дальний уголок поиграть – и спалилась бы.
– А я и не держусь. Мою гитару сожрал Бад.
– Сожрал?!
– Ну не всю, конечно. – Лео улыбнулся. – Иначе бы мы точно потеряли обоих. На днях пришла ко мне эта и заявила, что у нее голова болит от моей игры. Был вечер уже, я не стал спорить, отложил гитару, лег спать. Она ушла, все нормально. А через минуту завалился Бад и стал орать, что я всем мешаю, достал уже, и вот это вот все. Я его послал. Так он схватил гитару, сперва тюкнул о кровать, потом еще тюкнул, потом сломал кровать и вцепился в гитару зубами. Я ему даже не врезал – так ошалел. Говорю: «Сейчас струна лопнет – и кому-то в лоб!»
– Лоб у него луженый.
– Он на меня с кулаками. А у самого уже рот в крови: срезал слой лака зубами, как пиранья, и сам же порезался. Я его по морде, чтобы выплюнул, и он мне по морде… В общем, скоро эта пришла нас разнимать. Ора-ала-а!
– Это она умеет… Так что Бад-то, лак проглотил или нет?
– Скоро узнаем. Хотя мне иногда кажется, что он все переваривает.
– А гитара?
– Все-таки треснула. – Лео показал на шкафы, которыми был забаррикадирован вход, и приложил палец к губам. Ясно. Лео так просто не расстанется со своей гитарой, даже если ее чуть надкусил какой-то идиот.
– Не расстраивайся – может, еще почините с Лысым.
– Вот видишь, ты уже веришь, что он жив.
Небо заволокло облаками, но было видно, что солнце стоит уже в той четверти, с которой начинается вечер. Лысый обещал приехать после обеда, так что вроде все в порядке. Но Лео спросил – и у меня опять все перевернулось внутри.
– Я его бросила в лесу. Если бы я сразу догадалась, что это она…
– Ничего бы не сделала. Он же сам на нее молится. Считает, что мы все выдумываем.
– И тебе говорил: «Не обижай ее, она сама тебя боится»?
Мы расхохотались, хотя было бы над чем.
– Пошли к Флер, у нее карты есть. Если эти все во дворе, они нас не засекут.
Лео кивнул, спрыгнул, едва не уронив меня, и опять застучал по полу.
Мы не заметили, как стемнело. Играли и болтали, как будто все нормально. Только иногда кто-нибудь из нас бросал взгляд на окно и не видел там никакого Лысого.
– Похоже, сегодня нас никто не заберет.
– Задержался, наверное, и не смог найти катер. Приедет утром.
– Или что-то случилось. Я слышала ночью выстрелы.
Флер я не хотела рассказывать о своих ночных приключениях, она и так запугана, но тут решила, что лучше не молчать.
Флер ревела. Лео смотрел на меня так, будто это я женщина, пахнущая тряпкой, и я все это нам устроила.
– А ведь Лысый нам рассказывал про таких людей, – сказал он. И кино мы смотрели. Они вроде похожи на людей, но что-то с ними не так…
– И они жрут остальных, – закончила я. – Я сама об этом думала.
– И я.
– Когда хоронил мертвых животных?
– И тогда тоже. И еще раньше, когда она стала нас запирать. Она боялась, что мы выйдем ночью и попадемся ей.
– Ой, только поэтому?
– Нет конечно. Еще ее лицо. Нечеловеческое какое-то. И жила она здесь одна несколько лет. Почему, спрашивается, зачем? Чтобы людей рядом не было. Чтобы не было искушений.
За окном уже взошла луна. В коридоре послышался топот и возня – это мальчишки бежали укладываться, подгоняемые воплями Петровны:
– Бегом, и никакого телевизора! Кого застану ночью в гостиной, пусть пеняет на себя!
Флер тихо всхлипнула:
– Заберите меня на чердак.
На чердаке втроем было гораздо спокойнее. Я даже не думала о Лысом, ну почти. Я думала, что знаю, где в лесу припрятана лодка, и нам давно пора отсюда сматываться, только, наверное, не сейчас.
Лео и Флер смотрели в окно – еще надеясь то ли увидеть Лысого, то ли еще что. За окном орали цикады, внизу в доме – техничка: если ничего не знать, то картина получалась мирная, но мы-то знали. Флер прижалась носом к стеклу, и тут в стекло ударил ветер.
Удар был такой силы, что она отпрянула, но стекло устояло. Деревья в темноте наклонились так, будто крепились на пружинках: казалось, сейчас их отпустит невидимая рука – и они прилетят прямо в окно.
– Погода испортилась…
– Отойди от окна.
Флер отошла, и почти сразу под нами послышался грохот, как будто кто-то в доме уронил тяжелую мебель.
– Что это?
– Это в чьей комнате? – Мы спросили это одновременно, и никто не знал ответа. Грохот сменился короткими негромкими ударами, будто кто-то расшвыривал мелкую мебель. Потом внизу затопали.
Мы замерли, прислушиваясь. Шаги были громкие, даже Бад так не топает. Они то удалялись, то приближались; иногда что-нибудь падало. Как будто кто-то метался по первому этажу, круша все на своем пути. Что я успела понять: бегал кто-то один…
– Она… – показала рукой Флер.
Я сидела на деревянной койке, под которой раньше был склад дохлых животных, вцепившись в реечное днище. Котенок выскочил из-под шкафа и взобрался мне на голову, больно царапнув по шее. Я расшатывала доску из днища кровати, не очень понимая, чем она мне поможет. Но иногда нам надо что-то делать – просто чтобы не сойти с ума. Лео увидел, подошел и выломал доску из-под меня:
– Не сходи с ума, я сам схожу.
Я тут же провалилась между рейками, вылезла обратно, взяла у Лео доску и постучала по полу. Так в кино пытаются утихомирить разбушевавшихся соседей.
– Жули, прошу тебя!
А шаги уже раздавались на лестнице. Эта, что у нее там на уме, быстро поднималась наверх, туда, где наши комнаты. Почти сразу из другого угла послышался звук сдвигаемой мебели, грохот упавшего предмета, короткий вопль, кажется, Руди.
– Баррикадируются… – поняла Флер.
– Рудишка что-то на ножку уронил. – Лео хрюкнул и получил осуждающий взгляд Флер:
– Тебе его совсем не жалко?
– Я думаю, им она ничего не сделает, – серьезно ответил Лео. – А вот нам стоит опасаться.
– Думаешь, они ей так уж дороги?
– Своих обычно не трогают.
– Лысый уже не придет, – вдруг сказала Флер. – Мне страшно.
Лео подошел к шкафам, которыми была забаррикадирована дверь, и смотрел на них, как будто гадая, выдержат они осаду или нет. А внизу грохнуло. Кто-то сильно ударил по дереву, завопил, на этот раз Бад, за ним последовал еще удар.
– Не трогают, говоришь?
Судя по звукам, эта внизу ломилась в дверь. Скорее всего, в дверь Бада. Бад вопил и двигал мебель, ушам было страшно от этих звуков. Я привыкла, что Бад самый сильный и самый задиристый. Гитары вон жрет. Я не слышала раньше, чтобы он так вопил от ужаса, а не от возмущения.
Еще несколько ударов. За ними опять последовал шум сдвигаемой мебели и вопль, на этот раз Васькин.
– Мы так и будем сидеть? – Флер сидела в углу под окном, и я с трудом видела, что она говорит. Она почти слилась со стенкой, только рука, высунутая в луч луны на полу, давала знать, что она еще здесь и пытается что-то нам втолковать.
– Хочешь пойти их спасать?
– Я не знаю. Я боюсь так сидеть.
– Тогда бежим. Если она нас в лесу не сцапает. Здесь мы хотя бы надежно заперты. Там на открытом месте…
…И тут она ударила в нашу дверь. Я не сразу поняла, что это произошло. Что-то грохнуло прямо в нашей комнате, потом сверкнуло перед глазами, и меня шаркнуло по уху чем-то острым. Котенок с воплем шарахнулся в сторону окна. Я схватилась за это острое – и тут же отдернула руку от боли. На пальцах поблескивала кровь. На полу лежал шкаф, один из тех, которыми была забаррикадирована дверь чердака. Это он рухнул, оглушительно звеня стеклянными дверцами. Это его осколки разлетелись, сверкая в темноте как вода, и один зацепил меня. Потом в дверь ударили еще раз.
Флер завопила и дернула на себя ручку оконной рамы. Ручка осталась у нее в руках. Тут же подскочил Лео и стал оттаскивать ее от окна, объясняя, почему нельзя выходить на улицу. Я так и замерла на своем реечном троне, наблюдая, как пошатываются тяжелые шкафы от каждого удара, будто пирамида из картонных коробок на ветру.
Она молчала. Женщина, пахнущая тряпкой, если это была она, молчала – вот что было самое страшное. Если бы она орала, как обычно, было бы как-то проще, привычнее, что ли. Она била в дверь молча. Она хотела добраться до нас. Один из шкафов, самый ближний, вставал на одну ножку при каждом ударе. Слабое звено. Ниточка, на которой держится наша защищенность. Мне бы тогда подбежать и удержать его, меня бы хватило, я бы смогла, но я сидела и смотрела, как тяжелый шкаф неуклюже встает на одну ножку, как балерина, неловко балансирует и все-таки возвращается на свои четыре. Стоит ударить чуть-чуть посильнее – и все рухнет…
Я не помню, на каком ударе это произошло: третьем или десятом. Я помню, что в ушах у меня опять грохнуло, я зажмурилась, чтобы сберечь глаза от очередного стекла, а когда открыла, шкаф валялся на полу, а остальные медленно, со скрипом, по миллиметру, отползали под натиском двери. Я вцепилась в свою доску и шагнула туда. Вот уж не знаю, чем я тогда думала, но Флер меня окликнула, и я подскочила к ней. Лео лихорадочно пытался приделать на место выдернутую оконную ручку.
Из коридора в уже приоткрытую дверь проскочил лучик света, а Лео все возился с ручкой. Я рявкнула, чтобы отошел, и саданула доской по стеклу.
Не разбилось. Зато эти двое перестали страдать фигней и пришли мне на помощь. Пара ударов – и осколки посыпались мелкой крошкой, Лео уже смахивал их с подоконника голыми руками:
– Беги, Флер!
Флер выскочила первой, я за ней, порезалась, пока вылезала, и чуть не сорвалась, ухватившись за подоконник пораненной рукой. Все-таки слезла до второго этажа, мельком увидела комнату Флер, чуть не наступила Флер на руку, спускаясь дальше. Уже коснувшись ногой земли, увидела, как спускается Лео с котенком на голове.
Флер схватила меня за руку и потащила в лес. Она не хромала, как я, и я не успевала за ней, Лео догнал нас в два счета, и я сразу прибавила ходу. Дворик был освещен, и я чувствовала себя зайцем, попавшим в свет фар, хотелось быстрее пересечь его и скрыться в лесу.
В лицо ударила ветка, отпущенная Флер, в спину мне влетел Лео, и мы все трое покатились по земле. Темно. Я лежала на мягкой хвое и не могла сообразить, где верх, где низ, мою ногу придавил кто-то тяжелый, а со всех сторон были ветки, закрывающие все вокруг.
Я шевельнулась, и с меня шумно скатилась Флер. Лео укатился чуть дальше, я даже вздрогнула, когда в паре шагов от меня послышалась возня. Больная нога напомнила о себе, я ее цапнула и стала растирать, быстрее, пока эта не догнала.
– Все-таки подвернула? – спросила Флер.
– Старые раны. Надо идти.
Сквозь ветки до нас дотягивался свет со двора, возможно, нас даже видно в окно, если эта выйдет… Флер с Лео помогли мне подняться. Наступать на больную ногу было, вообще-то, можно, я отпустила ребят и пошла сама. Со скоростью черепахи, но сама. Если нам придется удирать…
– Где, говоришь, ты видела лодку? – спросил Лео, и мне стало по-настоящему больно. Нет, я прекрасно помнила то место, даже шаги сосчитала – знала, что пригодится. Только считала я не отсюда. Считала я от того места, где испугалась ружья. И где они теперь, те места? Черт, у нас даже фонаря нет, чтобы найти здесь хоть что-нибудь…
За спиной громко хлопнула дверь дома. Флер махнула «Бежим!» и рванула вперед. Лео на секунду оглянулся на меня, но я так втопила, наплевав на боль в ноге, что он успокоился и рванул за Флер. Она бежала совсем не в том направлении, а может, и в том, это уже никого не волновало. Со всех сторон трещали сломанные ветки, как будто пожар: если бы за нами гнались, я бы не услышала. Потом Лео резко остановился, и я едва затормозила, чтобы не влететь в него. Все стихло. Впереди за спиной Лео плескалась река.
Птицы молчали, не хрустели ветки, даже ветер не шумел. Мы выскочили на берег в двух шагах от нашей пристани. По левую сторону чернели мостки, как гигантский крокодил. В горло толкнуло давно забытое чувство: кажется, я скучаю по Африке. Пусть Лена говорит, что там война. А здесь-то что?
Лео и Флер замерли, вытянувшись как сурикаты – прислушивались. Плеск воды. Ветер в листьях. Где-то в лесу хрустнула веточка: от ветра или…
– Где лодка-то? – спросил Лео. Смешно, но, стоя на берегу, я уже могла более или менее внятно указать направление.
Мы шли по берегу, пока это было можно. Из леса нас видно, зато под ногами ничего не хрустит, а у того, кто в лесу, меньше шансов подкрасться незамеченным. По берегу было не так страшно, я даже залюбовалась водой, хотя терпеть ее не могу. Берег в этом месте был узкий, мы шли друг за другом. Напряженная спина Лео выдавала, что он весь превратился в слух. В этой тишине громко булькнула вода, и Флер резко ушла вниз. Лео бросился ее вытаскивать, а я поняла, что пора сворачивать в лес. Там, откуда я помню дорогу к лодке, был такой же мелкий берег.
– Пора поворачивать.
– Раньше сказать не могла?
– Раньше я не видела. Ты мне подсказала.
– Не смешно.
С нее шумно стекала вода, ручейками обратно в реку, этот звук мне казался оглушительным, и, кажется, в нем утонул хруст веток в лесу.
– Сюда! – Флер поспешно отошла от воды, вцепилась в дерево и шагнула в лес. Под ее ногой хрустнула ветка, и из глубины леса ей ответил такой же хруст. Я приложила палец к губам, хотя это было лишнее: все замерли и, кажется, даже перестали дышать. Ветер. Вода. В глубине леса ровно и тихо, будто под чьими-то мягкими шагами потрескивали ветки.
– Там, – показал Лео. Мы уставились в темноту, будто и правда надеялись что-то разглядеть кроме черных стволов и пальцев-веток. Чернота. Шаги как будто не приближались, а забирали чуть в сторону. В ту сторону, куда нам надо было идти за лодкой.
– Она хочет нас опередить.
– Устроить засаду, – понял Лео.
– И куда нам деваться? Хоть в воду прыгай. – Флер сощурила блестящие в темноте глаза, будто собиралась плакать, но вдруг передумала и шагнула обратно к берегу. Мы потихоньку вышли за ней. Она стояла, вцепившись в дерево, и что-то высматривала под ногами.
– Что ты хочешь?
– Большой камень. А лучше три.
– А еще лучше – ружье!
– Да нет же…
Берег был очень узкий, там не то что большой камень – там кустики еле помещались, они росли на откосах, наполовину уходя в воду. Вот в такой кустик Флер и вцепилась. Другой рукой она держалась за ствол дерева, чтобы не упасть, а ногой заколотила по земле, вырывая-выбивая куст с корнем и глиной.
– Зачем… – И тут до меня дошло! Я вцепилась в другой куст, потянула (он легко пошел, земля-то сырая), вытащила с комками земли и швырнула в воду.
Раздался «плюх!», хороший такой, не хуже чем если бы я прыгнула в воду сама. Следом полетел куст Флер, и Лео тоже что-то кинул. Он не дал мне рассмотреть, тут же утащил с открытого места в лес. Мы замерли как три истукана и прислушались.
– Думаешь, удастся ее обмануть?
Флер пожала плечами. Шаги в лесу между тем ускорялись. Они раздавались все громче и бесцеремоннее: тот, кто шел, уже не скрывался. И шел он прямо на нас.
Лео подтолкнул меня в спину, и я на цыпочках драпанула совсем не в ту сторону, куда нам надо. Потому что с той стороны шла она. Ничего, сделаем круг, лишь бы сейчас, лишь бы уйти… Бежать на цыпочках было не так-то просто, к тому же в спину дышал Лео, но мне удавалось не шуметь заметно, потому что эта в другой стороне леса уже топала как стадо слонов.
Я кожей слышала, как она бежит, торопясь застать нас, уплывающих без лодки. Ее шаги стучали в моих ушах и сливались со звуком пульса. Как же быстро она бежит! Я прибавила скорости, чувствуя, что в больную ногу воткнули раскаленную кочергу. Сзади напирали Лео и Флер, и я не могла притормозить. Мы пробежали, наверное, половину круга, когда со стороны реки послышался «плюх!». Я даже затормозила. Сзади на меня тут же налетел Лео, но мне каким-то чудом удалось удержаться и даже спросить:
– Чего это она?
– Пошла поискать нас в воде.
– Или, как мы, кинула кусок земли. Бежим!
Я побежала дальше, но нога, получившая секунду отдыха, отказывалась меня слушаться.
Спасительную кучу веток я заметила еще с пяти шагов. Плюхнулась в нее как разыгравшаяся собака и стала раскапывать руками. Лео и Флер помогали мне с двух сторон.
– Эта еще в воде?
– А черт ее знает. Не бойся, лодку ей не догнать.
– А если что – дадим веслом по башке!
Я не узнавала Флер. Она боится даже спорить с Лысым, а тут в ней проснулась какая-то отчаянная смелость.
– Тебе не страшно, Флер?
Флер отпустила большую ветку, которую оттаскивала, и завопила.
Ее вопль звенел на весь лес, мне показалось, что даже птицы вспорхнули где-то за спиной, но из-за Флер слышать я этого не могла. Лео тут же подскочил, зажал ей рот и уставился куда-то в землю, откуда Флер убрала ветку секунду назад. У него расширились глаза, и он попятился вместе с Флер. У меня в ушах еще звенело. Я шагнула посмотреть, что там такое, но Лео замахал руками:
– Не смотри, Жули!
Я пнула гору веток со своей стороны и увидела знакомый ботинок.
Флер мелко трясло. Мы уводили ее подальше от того места. А я все искала глазами лодку: она же где-то здесь, утром в пяти шагах от нее меня поймал Бад.
– Я видела Бада. Я видела его утром здесь. Лодка должна быть рядом.
Флер мы держали под руки, она висла на нас и ничего внятного сказать не могла. А Лео сказал:
– Нам хана.
– Да, если отсюда не уберемся. Где эта чертова лодка?!
– Только ты не заводись.
– Постой секунду, я сбегаю на разведку. Она была здесь, она же была здесь!.. – Лео не успел ничего возразить, я навесила на него вторую руку Флер и ухромала искать лодку.
Плечо, нагретое Флер, тут же обдало ледяным ветром, и меня пробил озноб. Эти двое были еще рядом, только обернись, они еще могли видеть, но мне было все равно, меня душили слезы. Лысый больше не приедет. И не уедет. Лысый «н екзист плю» – так Лена говорила в Африке, когда умирали раненые животные. Я хромала вглубь леса и ничего не видела в расплывшейся от слез темноте. Да, я терпеть его не могла. Теперь мне стыдно и страшно. Он ведь хотел нас выручить отсюда – и не успел. Эта не выпустила.
За спиной шумно шевельнулся Лео. Ах да, я ж иду не в ту сторону! Развернулась – и через несколько шагов наткнулась на лодку.
Откапывали ее молча. Мы с Лео: Флер стояла в стороне, и я ее понимала. Под кучей сухих веток иногда можно найти страшные сюрпризы. Она не хочет больше искать. Я дала ей весла, как только откопала, и попробовала приподнять край лодки. Больная нога опять превратилась в раскаленную спицу и потянула меня к центру Земли. Ничего. Я сильная. Тут идти-то всего ничего.
Лео приподнял свой край, и на секунду мне полегчало. Потом мы ее выровняли, и моя нога опять протестующе заныла. Понесли. Сзади плелась Флер с веслами и котенком. Иногда она наступала на цепь, волочившуюся за лодкой, тогда меня тянуло назад с противным коротким звоном. Идя под лодкой, я видела только дорогу под ногами и не гадала, сколько там еще до воды. На ноге как будто повис целый клубок змей, удерживаясь зубами. Мы должны выбраться отсюда. Связи с Леной нет, и больше никто нас не спасет. Лысый «н экзист плю».
Лодка саданула меня по макушке и пошла в сторону, я еле успела за Лео сбросить ее. Меня тут же ослепила луна, блеск реки, такой спокойный, гладкий, что захотелось нырнуть с головой, черт с ним, что плавать я не умею.
– Садись, Флер.
Флер села и тут же стала прилаживать весла. Мы с Лео столкнули лодку, запрыгнули в последний момент, и Флер оттолкнулась веслом. Река будто сама ждала, подхватила нас и понесла вперед-вперед, подальше от этого жуткого острова, я не сразу заметила, что это просто Флер гребет с нечеловеческой скоростью. Хотелось орать и прыгать: я скоро увижу Лену, она приедет и вытащит остальных, хоть они и сошли с ума. И этой задаст. Задаст обязательно. Лена умеет справляться с буйными, в Африке она помогала лечить даже слонов, а уж они пострашнее любого хищника, потому что мстительные. Лена справлялась – и с этой справится. Она всегда приходит на помощь. А когда Лены нет, все время случается что-то плохое. Я ее увижу, и все будет хорошо.
Флер гребла как ненормальная, должно быть, ей тоже не терпелось домой, остров уже отдалился настолько, что был виден целиком. Лео нервно озирался, как будто высматривал на воде эту.
– Думаешь, она еще плывет, выискивая нас?
– Думаю, лодка странно себя ведет. – Он потопал ногой, издав характерный брызгающий звук. Моей больной ноге в прохладной воде было отлично, и меня не пугало, что на дне плещется стакан-другой водички. Но когда я посмотрела, там было по щиколотку.
– Ох, сейчас приплывем… – Лео стал водить руками по стенкам лодки, как будто колдует. Он искал пробоину! Тогда я тоже стала водить по стенкам руками.
Стенки были гладкие, где-то сырые, где-то сухие, а вода прибывала как будто быстрее, при каждом движении Флер плескалась на мою скамейку. Я оглянулась. До ближайшего острова было вдвое больше, чем мы отплыли.
– Флер, поднажми.
– Нет. Давай обратно.
Лео – самый лучший из нас. Ну, после, конечно, Лены. Но в эту минуту я была готова его убить. Даже потянулась сложить руку в бранном жесте, но неумолимая вода вовремя плеснулась прямо мне на седалище. Я буквально села в лужу, и до меня дошло. Мы не успеем. Мы не доплывем. Мы уже тонем.
Флер послушно гребла обратно. То ли сообразила быстрее меня, то ли, наоборот, ничего не соображала после того, что мы нашли в лесу. Она отчаянно махала веслами, а мне казалось, что остров не приближается.
– Ты устала. Давай сменю. – Лео привстал, шагнул в ее сторону. Флер замешкалась, закрепляя выскочившее весло, и дальше я уже плохо помню.
Мне казалось, что мне налили холодной воды прямо в голову – столько ее было: в ушах, в ноздрях и в глазах, со всех сторон доносился грохот, плеск и опять грохот, и ничего не было видно в этой черноте. Я не могла дышать, под ногами не было опоры, я вцепилась в скамейку, кажется, только она уже была не подо мной, а над. Я пробовала на ней подтянуться, но она с громким чпоком оторвалась. И жилетов на нас не было. Не было их в лодке.
Боясь открыть глаза, я молотила ногами, все еще сжимая в руках оторванную скамейку. Где-то в горле толкался спазм, заставляющий вдохнуть воздуха, которого нет. Я прижала к себе скамейку сильнее, вцепилась в нее и все-таки вдохнула.
На меня тут же напал кашель и долго терзал меня, выворачивая наизнанку. С каждым спазмом из меня выливалась тонна воды изо рта, из носа и даже, кажется, из глаз и ушей. Ноги при этом отчаянно пытались найти опору, а находили только вязкую холодную воду, и мне казалось, что это навсегда. И меня разрывал кашель. Он отдавался в уши так, что казалось, сейчас перепонки лопнут. Наверное, через тысячу лет я смогла сделать нормальный вдох.
Вода вокруг мирно блестела, черная, шероховатая, с волнами-кудряшками, будто не было ничего минуту назад. Я болталась в ней, вцепившись в свою скамейку, как между небом и землей, и вокруг была только вода. Лодка, Лео, Флер – все куда-то делось, я видела лишь реку и злосчастный остров, из-за которого я здесь. Он щетинился зелеными лапами хвои, и маленькие волны болтали меня туда-сюда, по миллиметру приближая к нему. Ногами я все еще пыталась нащупать опору, и ее по-прежнему не было. На небе уже появилась узкая полоска рассвета, и я видела реку далеко-далеко. Гладкая вода, кудрявая вода – и ни тут ни там не торчит одинокой макушки вроде моей. Тогда я завопила. В утренней тишине мой вопль прозвучал как тысяча раненых кошек: если Лео и Флер могут его слышать, они ответят.
В ушах свистнул ветер, стало ужасно холодно, или я только теперь это почувствовала. Ноги окаменели и стали чужими. Я крепче вцепилась в скамейку и поняла, что сейчас ее упущу.
Очнулась я от очередного приступа кашля. Кто-то невидимый неумолимо давил мне то ли на живот, то ли на спину, то ли туда и туда. И это заставляло меня кашлять, выливая на землю по стакану воды за раз. В десяти сантиметрах от моего лица маячила лужица выплюнутой воды. В ней плавала старая сосновая иголка и погрязла пара сухих травинок, еще торчащих из земли. Поздно их поливать. Вокруг ревели моторы, как будто я попала в гигантский улей, перекрикивались люди.
Я болталась между небом и землей лицом вниз, замотанная в сырой уже плед, и вся превратилась в кашель. Спазмы отдавали в голову, выливались на траву очередной порцией воды и испарялись в озноб. Меня колотило.
– Она меня не укусит? – спросил незнакомый голос у моего затылка.
– Нет, они у нас слишком умные, – ответила женщина, пахнущая тряпкой. – Хватило же мозгов угнать дырявую лодку! Специально ведь убрала подальше…
– Сейчас-то что об этом говорить! – буркнул незнакомец.
Не переставая кашлять, я покрутила пальцем у виска.
– Оживает… – прокомментировал тот же голос. Я тогда подумала, что я действительно слишком умная, и села на землю.
С живота как будто сняли тяжеленный камень, стало можно дышать. Я сбросила сырой плед, и на меня тут же налетел ветер, пробрав до костей. Мой спаситель в яркой одежде тут же сцапал этот плед, метнулся к одному из катеров, пришвартованных у берега, и принес мне сухой.
– Спасибо. – Я показала без надежды, что меня поймут, скорее по привычке. Он то ли понял, то ли сам по привычке сказал:
– Не за что.
Моторы уже молчали. В нескольких метрах от берега дрейфовал катер, как будто чего-то ждал. Еще один был пришвартован у пристани. В нескольких метрах от меня еще двое таких же в ярких одеждах суетились вокруг кого-то еще – Лео, Флер или обоих, я ничего толком не видела за их спинами.
– Живы? Они живы?
Дядька, который заставлял меня кашлять и боялся, что укушу, перехватил мой взгляд и неуверенно ответил:
– Все будет хорошо.
– И Лео, и Флер?
Он не понял. Он быстро подошел к женщине, пахнущей тряпкой (она стояла на тропинке, ведущей к дому, на пристани просто не было для нее места), и стал ей что-то говорить про теплый напиток. Принесет она, как же! Она меня не кормила уже несколько суток. А пить хотелось, как ни странно, хотелось пить и еще уснуть, чтобы хоть куда-нибудь смотаться отсюда.
Я увидела, что Лео сидит на земле, осовело мотая головой, и на секунду мне полегчало. Флер нигде не было.
Я помахала, но Лео не увидел. Он еще смотрел внутрь себя. Хотела крикнуть, но опять закашлялась. Тогда он наконец повернулся в мою сторону.
– Где Флер?
– Я не знаю.
На берегу были только мы. Я, Лео и эта куча народу, которая суетилась вокруг.
– Где Флер?! – Я кое-как встала, схватилась за дерево, потому что голова кружилась, и несколько секунд пыталась разогнать разноцветных зайчиков перед глазами.
– Ко мне, Джерри! – взвизгнула женщина, пахнущая тряпкой. Нашла собачонку!
– Где Флер?
Конечно она не ответила. Подошла и бесцеремонно накинула мне на башку плед, как на клетку попугайчика, и потащила куда-то в сторону леса:
– Идем, Джерри. В другой раз будешь думать, прежде чем втягивать друзей в свои авантюры. Это все из-за тебя!
Я молча шла с ней, накалывая мокрые ноги о веточки на тропинке. У самого дома я все-таки вывернулась, стащила с головы плед.
Во дворе никого не было, кроме нас двоих. Дом молчал как вымерший. Женщина, пахнущая тряпкой, смотрела на меня своими еле заметными глазами. Лицо-маска было спокойным и строгим, у Лены такое бывает, когда мы неаккуратно едим или делаем еще какую-нибудь мелкую глупость. Не такое страшное, конечно, я про выражение. Я цапнула ее за руку, где была уже грязноватая повязка, наложенная вчера, после той ночи.
– Джерри, не хулигань!
Бинтик разлохматился на концах, я легко потянула один и размотала.
– Джерри, сейчас получишь!
К самой ране присохла салфетка с мазью. Я рванула ее резко, с удовольствием, чтобы эта взвыла.
Рана была круглой, глубокой, с аккуратненькими краями. Пуля. В ту ночь, когда Лысый ранил тварь, пуля попала в женщину, пахнущую тряпкой.
– Ты рассердила меня, Джерри! – Она опять набросила мне на башку плед, лязгнула железом, толкнула.
Я споткнулась о ступеньку, о другую, наступила на краешек пледа и полетела вниз с невидимой лестницы. За моей спиной захлопнулась дверь, и опять лязгнул затвор.
Первые минуты я орала и колотила кулаками в дверь. Знаю, что бесполезно. Знаю, что Флер не вернешь. Знаю, знаю. Но мне хотелось орать: казалось, это все, что я еще могу сделать. И я орала.
С меня еще стекали веселые капельки и ударялись о холодный пол. Плед валялся передо мной здоровенной мокрой тряпкой. Свет, вообще-то, был, ровно столько, чтобы заметить бетонный пол, тряпку-плед, лестницу за спиной, уходящую верх на несколько ступенек. Неслабо я навернулась. Больная нога, как ни странно, помалкивала, зато навалился холод. Там, на улице, были хотя бы редкие проблески солнца между ветрами, пронизывающими мокрую меня. А здесь холодно. Вокруг серый бетон: стены, пол, и маленькие лучи на полу тянулись ко мне сквозь маленькие окошки. Меня трясло.
Пол был грязноватый, и на нем оставались мои мокрые следы, по ним тянулась тонкая дорожка капель речной воды. Я подошла к окошку и встала в луч погреться.
Двор спал. У скамейки валялись забытые вчера кем-то грабли, а больше ничего не напоминало о человеческом жилье. Луч не грел. С меня стекала вода и разбегалась в стороны веселыми ручейками. Надо было что-то соображать и что-то делать, но я не могла.
Я чувствовала себя йогуртом в морозильнике и представляла, как замерзает во мне жидкость и миллионы мелких ледышек разрывают изнутри мою ломкую пластиковую упаковку. Этого я уже не почувствую, это будет после того, как они разорвут меня. Руки и ноги мелко трясло. Я слышала, как стучат зубы, а раньше думала, что это просто так говорят и в жизни так не бывает. Было странно смотреть на это солнце во дворе и трястись от холода.
А мысль о Флер проходила сквозь холод, оглушала и не давала думать о чем-то еще. Например, о женщине, пахнущей тряпкой, и ее ране. Или о том, как долго она собралась меня здесь держать и что будет с Лео. Зная ее, она меня здесь забудет надолго. А Лео… А Флер… Это из-за меня.
– Набедокурил? – голос женщины, пахнущей тряпкой, прорезался сквозь шум леса и даже сквозь мой холод. Она шла из леса, толкая перед собой Лео: видимо, сразу вернулась за ним.
У меня тут же сердце заколотилось в ушах, я прилипла к окошку. Лео смотрел куда-то внутрь себя, шел, не глядя под ноги и, кажется, не слыша, что ему там говорят. А эта не унималась. Она трещала не переставая, она трещала ужасные вещи.
– Ее больше нет, безголовый ты мой. Она утонула из-за тебя. Куда вас понесло на дырявой лодке, в город за чипсами? Что я вашим воспитателям скажу?
Я вспомнила Лысого и завопила от злости. Эта вздрогнула, у меня у самой заложило уши и челюсть свело от холода и от вот этого вот всего. А Лео это привело в чувство. Он глянул на меня как будто прозревшими глазами, глянул на эту с видом «Где я?» – и драпанул в лес. Как мне захотелось бежать за ним! Но сквозь решетку этого подвального окошка пролезала только моя рука.
Эта обернулась и пару секунд смотрела, как трясется ветка, потревоженная Лео (сам он уже скрылся среди деревьев). Потом завопила «Ко мне!» и зачем-то захлопала в ладоши, как будто приманивает маленькую собачку. Потом она погрозила лесу кулаком, прокричала несколько незнакомых слов и быстро прошла в дом.
Из дома, потягиваясь, вышел Бад. Он зевал, блуждал взглядом по двору, нашел забытые грабли и попытался сломать их об колено, но передумал и сделал вид, что чешет ими спину. В общем, всем видом показывал, что его выдернули из постели и он в дурном настроении. Он заметил меня и рванул было в мою сторону, чтобы сорваться, но тут во двор вышли Васька и Руди, и Бад переключился на них.
Для начала он запустил граблями в Руди. Тот поймал, швырнул Ваське. Грабли прилетели тому аккурат в затылок, Васька завопил, схватил грабли и побежал в атаку на Руди. Тот нашел в траве метлу, и пару минут они фехтовали свободными руками, высказывая друг другу все, что думают. Бад полюбовался, но ему быстро разонравилось, ведь в центре внимания был не он. Метко плюнув в сторону дерущихся, он вразвалочку подошел ко мне.
В обычное время я бы не испугалась, но сейчас я сидела запертая в подвале, воспитателей рядом не было, а Бад был с дружками и в дурном настроении. Пролезть ко мне в подвал он не сможет: на окне решетка. Может кинуть какую-нибудь дрянь, но руки у него пустые. Я огляделась в поисках путей к отступлению. Комнатушка в подвале была тесной и заканчивалась дверью, для доходчивости запертой на большой висячий замок, чтобы у меня, значит, и в мыслях не было. Был еще небольшой закуток за лестницей, с которой меня спустила женщина, пахнущая тряпкой. Если я сложусь вчетверо, то, наверное, смогу спрятаться там.
– Ты чего здесь? – спросил Бад.
И тогда я разревелась. При Баде этого делать не стоило, но мне было плевать. Во мне было слишком много воды, чтобы вынести это все или хотя бы нормально ответить. Слишком много воды.
– Заперли тебя, да?
Я не ответила.
– Говорят, ты Флер утопила?
– Я?!
– Да ладно, не прикидывайся. Все знают, что ты положила глаз на Лео. А Флер тебе здорово мешала…
– Идиот! – Я захлебнулась новой порцией слез, икнула и вызвала у Бада приступ хохота.
– А че ты нервничаешь-то? – Он сплюнул якобы под ноги, но прилетело прямо на мое окно. – Че ты нервничаешь, раньше надо было нервничать.
– Ты псих!
– Убийца. – Он пнул ногой в окно. Я едва успела увернуться, чтобы не поймать ногу лицом, и от ужаса разревелась еще сильнее.
Из глубины двора за нами смотрели Васька и Руди. Им надоело фехтовать, они хотели новых развлечений. Я представила, что сейчас будет, и мне сразу стало все равно. После того что случилось, какие-то недоумки не могут меня расстроить больше. Не могут заставить плакать сильнее, потому что это, кажется, все. Предел. Как можно вообще замечать этого Бада…
– Ты идиот, – показала я.
– А че ты такая агрессивная-то? – Он еще раз махнул ногой в мою сторону, я инстинктивно отшатнулась, и это было ошибкой. Таким, как Бад, нельзя показывать, что боишься. За спиной его тут же выросли Васька и Руди со своими палками, и Бад потерял берега:
– Посмотрите на убийцу, вы двое. Она круче вас, она грохнула Флер.
Руди заржал и ткнул меня палкой от граблей. Я отошла вглубь подвала, и вслед мне тут же прилетела метла.
– Убийца! Верни метлу!
Я с удовольствием вернула, она прилетела прямо Ваське в глаз своими жесткими грязными прутиками.
– Она кидается! – Мне тут же прилетел в лицо осколок кирпича, и, пока я успела сообразить, что пора прятаться, кирпичи посыпались дробью. Два или три осколка угодили мне в голову, остальные либо промазали, либо небольно ударяли в спину. Когда последний ударился о стену подвала, я уже сидела за лестницей, согнувшись в три погибели, и опять ревела. Флер.
Я уселась на бетон (мокрая, уже все равно), кинув куда-то бесполезный сырой плед. Эти орали на улице, а меня трясло. Если я опять заболею, женщина, пахнущая тряпкой, меня добьет. Между бетонной стеной, бетонной лестницей на бетонном полу я чувствовала себя мороженым в холодильнике. В подвал летели осколки кирпича, палки и шишки, они не попадали в меня, но каждый стук отчего-то заставлял вздрагивать. Над самой моей головой хлопнула дверь и раздался голос женщины, пахнущей тряпкой:
– Так, я вам что велела?
Град из камней и палок тут же прекратился, мальчишки завозились и куда-то побежали. Я выглянула посмотреть.
У самого моего окна топтались ноги в резиновых шлепанцах поверх носков. Я слышала запах лужи, тряпки и стирального порошка. За ногами-столбами маячили спины мальчишек, убегающих в лес.
Догадываясь, что сейчас будет, я опять втиснулась за лестницу, но женщина, пахнущая тряпкой, уже лязгнула дверным засовом. Она стояла надо мной: скользни ее нога чуть в сторону, она наступила бы мне на макушку. Она меня заметила. Молча кинула в меня сухой плед и захлопнула дверь.
Он показался мне настоящей Африкой, этот сухой плед. Я завернулась, села напротив окошка греться в лучах и почти перестала чувствовать холод, хотя меня по-прежнему трясло и зубы стучали.
Я подергала дверь, она гуляла туда-сюда на полпальца. Там, с другой стороны, обычная щеколда, только здоровенная. Если как следует расшатать да помочь себе каким-нибудь прутиком…
Прутиков у меня хватало, спасибо Баду и его шайке. Я выбрала самый крепкий, какой смог пролезть в щель между дверью и проемом, и попыталась нащупать им язычок щеколды. Толстые пальцы, столько раз подводившие меня во время уроков игры на гитаре, теперь и вовсе отказались служить. Руки тряслись, прутик выскальзывал и норовил упасть с той стороны двери. К тому же он не гнулся. Это простое открытие стоило мне двух прищемленных пальцев и самого прутика: в момент, когда я уже достала этот проклятый язычок щеколды, прутик хрустнул, половина его улетела вдаль, а вторую я выпустила сама, получив дверью по пальцам. Взвыла и тут же осеклась: а ну как меня услышит женщина, пахнущая тряпкой, или кто-то еще, они заодно теперь. Узнав, что я пытаюсь выбраться, она быстро придумает замок посложнее. Нет, пока я заперта на щеколду, надо действовать тихо.
Я выглянула в окно, и вовремя: из леса выходили Васька и Руди, волоча бесполезную дырявую лодку, следом шел Бад с видом начальника, подбирал по дороге камешки и швырял в дно лодки. Камешки звонко тюкались и отлетали в разные стороны. Васька с Руди меня не видели из-за лодки, а Бад был слишком занят своими камешками, поэтому я спокойно наблюдала, не боясь, что, заметив меня, они опять примутся за старое. Они свалили лодку посреди двора и уселись сверху, но ненадолго. Бад одним прыжком оказался на середине лодки, попутно задев ногой Ваську. Васька полетел на землю, Руди отскочил сам, не дожидаясь, пока спихнут. Из дома к ним уже спешила женщина, пахнущая тряпкой. Она тащила здоровенный серый ящик, должно быть, с инструментами. Они собрались чинить лодку?
Так и оказалось. Женщина, пахнущая тряпкой, и эта шпана склонились над лодкой как над раненым животным. Женщина, пахнущая тряпкой, что-то объясняла, эти слушали, потом полезли в ящик за инструментами. Я думала, она уйдет и я смогу попытаться выйти, пока эти заняты лодкой. Но она не уходила. Она села на скамейку рядом и смотрела, иногда раздавая указания. Бад сидел рядом с ней и тоже ничего не делал. Я приуныла.
Ваську и Руди – этих двух чокнутых – тоже притащил Лысый. Подозреваю, что они его сыновья, но ни Лысый, ни эти двое не признаются. А похожи! Первые дни они, как Лысый, не отлипали от телевизора, а в свободные минуты, как Лысый, на всех орали. Мы звали их играть в мяч, кататься на перилах, но им было неинтересно. Лена ругалась, что они отупеют от телика, и в конце концов запретила включать его днем. У Руди и Васьки был траур. Целыми днями они сидели грустные у выключенного телика, пару раз погоняли с нами мяч от нечего делать, но быстро остыли. Тогда Лена и придумала читать нам по вечерам. Она выбрала книжку про школьников-хулиганов, как мы, и, конечно, мальчишки слушали с удовольствием о приключениях и проказах. Лена была довольна и думала, что проблема с телевизором решена.
Однажды ночью я проснулась от жутких звуков. В комнате мальчишек за стеной кто-то кричал, рычал, стучал… Первой мыслью было, что они стащили телик к себе в комнату и смотрят без нас. Я толкнула Флер, для компании, и мы вместе пошли к мальчишкам.
Я потихоньку открыла дверь, шагнула в комнату… И на меня сверху хлынула ледяная вода! Я завопила, сиганула на подоконник через всю комнату, по дороге опрокинув чью-то кровать. Хозяин кровати явно не ожидал встречи с полом, поэтому тоже завопил, вскочил и рванул к выходу.
В дверном проеме блестела лужа и валялось жестяное ведро, которое и опрокинулось на меня, когда мы вошли. Хозяин кровати поскользнулся, попал в ведро ногой и такой красивый вылетел прямо на Флер, которая еще стояла в коридоре. Она тоже завопила, споткнулась и полетела на пол.
– Неплохо, – оценил Васька, подбирая ведро. – Привет, Флер, привет, Жули.
Флер еще лежала на полу и показывала ему кулак, а Васька невозмутимо подобрал ведро, метнулся в ванную, наполнил и отработанным движением поставил его как было – на полуоткрытую дверь.
Накануне вечером Лена читала нам про этот розыгрыш в книжке, и литература явно оказала на мальчишек сильное влияние.
Васька приложил палец к губам и уселся на подоконник рядом со мной. Сюда же села осторожная Флер – и вовремя: дверь опять открылась, громыхнуло ведро, хлынула вода, и завопил Лысый.
В тот момент я пожалела, что оказалась в комнате мальчишек. Досталось всем. Мальчишкам – за ведро, нам с Флер – за то, что попались на глаза после отбоя, да еще не в своей комнате. Меня и Флер он заставил вытирать пол, мальчишек расставил по углам, но это не помогло. Пока Лысый орал, а Васька отодвигал кровать, чтобы встать в угол, Руди под шумок еще раз наполнил ведро и установил где было. Лысый был так увлечен своей лекцией о хорошем поведении, что не заметил манипуляций Руди с ведром. Я тоже не сразу заметила, я вытирала пол. А через минуту вошла Лена.
Лена – моя любимая учительница, потому что очень умная и опытная. Она открыла дверь ногой, далеко вытянув ее вперед. Грохнуло ведро, хлынула вода, и все опять досталось Лысому. Мальчишки разочарованно взвыли. Лысый взревел как раненый зверь и стал орать, что мы все наказаны. «Неделю без сладкого, две без телика», – и вот это все. Он орал, наверное, час. Васька хотел под шумок опять наполнить ведро, но наткнулся на суровый взгляд Лены и не наполнил. Поэтому прибежавший на шум сторож Михалыч (дело было на даче) мог бы остаться сухим, если бы не поскользнулся на мокром и не прокатился по всей комнате, вытирая собой то, что не успели вытереть мы с Флер.
Когда воспитатели все-таки разошлись, мальчишки расставляли кровати, а мы с Флер домывали пол, из-под кровати вылезла ошалевшая и мокрая Софи. Это она вошла первой, громыхнула ведром и разбудила меня воплями. Я спросила ее, чего ее понесло к мальчишкам. Она сказала, что слышала странные звуки: вопли, грохот и шум льющейся воды. Кого они облили первым, я до сих пор не поняла.
…Нет, Лена не перестала нам читать после этого случая. И даже телик разрешила. Кажется, она поняла, что мы безнадежны.
Они закончили только к вечеру. Васька с Руди переругались, а Бад с этой, кажется, охрипли на них орать. Спасенную лодку они торжественно прислонили к скамейке и наконец-то ушли в дом. Бад не забыл метнуть в меня камешек и назвать убийцей, но я так замучилась ждать, пока они закончат, что мне было уже почти все равно.
Едва за ними захлопнулась дверь, из кустов показалась физиономия Лео. Ух, как мне захотелось крикнуть ему тогда, но я боялась, что привлеку внимание этих. Лео осмотрелся и рванул через двор к дому. Что он делает?! Пока я соображала, совсем ли он спятил, решившись сунуться прямо в дом, на моей двери звякнула щеколда.
Я рванула к свободе, наступила на плед, полетела носом на бетонный пол, опять упала на больную ногу, вскочила и выбежала на улицу. Лео удирал впереди. Хлопнула дверь дома. До леса Лео оставалось каких-то десять шагов, но Бад с дружками оказались проворнее. Они догнали его в два счета, облепили как муравьи, все трое. Я даже не сразу поняла, кто схватил меня, пока лицо мне не закрыл все тот же мокрый плед.
– Да что же вам на месте-то не сидится! – Женщина, пахнущая тряпкой, опять втолкнула меня в подвал. В спину тут же влетело что-то мягкое, скорее всего, Лео, и опять за спиной лязгнула задвижка.
Я сидела в луже, все в той же, которая налилась с мокрого пледа. Второй плед, уже не совсем сухой, я стянула и отбросила подальше на сухое место. Лео сидел на ступеньках и осовело вертел головой. Он не я, не успел еще обжить этот подвал.
– Ты как?
– Сам не понял. Кроме того, что Флер утонула, больше ничего понять не могу. Что вообще происходит?
Я тоже не могла этого понять. Отошла к чердачному окну и села напротив. Во дворе Бад с дружками опять танцевали вокруг лодки. Васька с Руди пытались ее поднять, Бад скакал вокруг и размахивал руками.
– Кататься! Кататься! – командовал Бад, пока Васька с Руди пыхтели где-то под лодкой. Наконец они ее подняли и потихоньку, пошатываясь, понесли по дорожке в лес. Бад скакал вокруг, норовя запрыгнуть на дно лодки, которую несут над головой, но у него ничего не получалось.
На улице уже темнело, двор освещали скупые уличные фонарики, которые заряжаются солнцем. Женщина, пахнущая тряпкой, стояла к нам спиной и смотрела на Бада и компанию.
– Думаешь, она их так и отпустит подобру-поздорову? – удивился Лео.
– А куда они денутся! Покатаются и приедут. Они думают, что, если они подмели двор, она их не тронет.
– Жуть! – Лео так и сидел на ступеньках, я видела только его руку, на которую чуть попадал свет фонарей с улицы. Я заметила, что плечо у него мелко дрожит, но тут же отвела взгляд. Я сама еще не пришла в себя после того, как утонула Флер. От этого нельзя прийти в себя.
– А котенок спасся, – вдруг сказал Лео. – Я видел, он орал на дереве. Только снять не сумел. – Смешно: он меня утешал, а сам ревел.
Чтобы не разреветься опять, я смотрела на женщину, пахнущую тряпкой. А она смотрела вслед Баду и компании, стояла ко мне спиной и смотрела. Потом, когда они пропали из виду, развернулась и пошла в сторону дома. Проходя мимо, она наклонилась, чтобы заглянуть в наше низкое окошко, но я отпрянула в сторону, а Лео и так было не видно. В темноте я плохо видела ее лицо, но я его уже знала наизусть. Она наклонилась над окном в сумерках, и до меня как-то разом дошло, что будет с нами сегодня ночью.
– Надо сматываться.
– Ты только сейчас это поняла? – хрюкнул Лео.
Я стала шарить по полу в поисках подходящего прутика.
Лео несколько секунд смотрел из своего угла, потом показал странное «Ну ладно», подошел к окну и стал расшатывать решетку. Совсем спятил от всего вот этого. Я не стала его останавливать, пускай сходит с ума, если хочется. Сейчас я найду палку и вытащу нас отсюда.
Палка нашлась, я заняла свое место у двери и опять принялась мучить задвижку и свои пальцы. В этот раз Петровна поступила подлее: опустила язычок вниз до упора. Чтобы его подковырнуть, приподнять и чуть подвинуть, я сломала почти все палки, какие нашлись в подвале, и опять прищемила пальцы. Лео молча расшатывал решетку. Стекла в окне давно не было, но, судя по коротким взвизгам, он ухитрялся порезаться тем, что торчало из рамы. В темноте я не видела его лица, а может, и хорошо, что не видела. Я ковырялась в куче камней, шишек и ненужных тонких прутиков, он расшатывал решетку. Мы были заняты, и нам было не так страшно.
– Как думаешь, сколько у нас времени?
– Ночь. Или час. Или минута. Какая разница? – Паршиво, когда Лео не в духе.
Я все еще мучила задвижку, когда со стороны окна раздался странный «швах» и звук падающего тела.
– Лео? – Лео лежал на полу, держа в руке железный прут решетки. Я не видела его лица в темноте, но думаю, он был рад.
– Получилось! Я заметил, что эта решетка уже расшатана, и только чуть-чуть помог… И вырвал прут!
«Интересно, кто его так расшатал до тебя?» – Я хотела спросить и не стала. Наверное, Лео думал то же самое, поэтому быстро переменил тему:
– Что там с твоей задвижкой, давай я попробую! – Он взбежал по лестнице и стал протискивать железный прут в щель, но бесполезно. Прут был толщиной, наверное, с большой палец, щель чуть меньше, и он никак не хотел идти нам навстречу и застревал в самом начале.
– Паршиво. А деревяшек ты уже наломала… – он кивнул на гору мелкого хвороста под дверью. – И все зря.
– Почему зря-то? – Я хотела поспорить – и сама увидела эту гору мелкого хвороста. Она была высотой, наверное, с ладонь и щетинилась на меня из темноты. Лео прав. Я пыталась открыть эту дверь с помощью палки несколько длинных часов. Я пробовала так и этак, я наломала вот такую гору хвороста, и ничего не вышло. Он прав – все бесполезно.
Мне опять захотелось реветь, а еще – орать, колотить в дверь и в Африку с Леной. Там не было подвалов, там никого не запирали, там не утонула Флер. Мне уже не верилось, что я и правда там когда-то была – такими далекими казались мои воспоминания.
Лео молча ушел расшатывать решетку. Он стоял спиной, держась за прутья, я еле слышала, как тихо похрустывает песок, кирпич или что там, на чем она крепится. Он все еще надеялся спастись, этот Лео, глупо, как это глупо.
Я взяла его выломанный прут и пошла курочить замок на внутренней двери. Из моего помещения куда-то вглубь вела дверь с огромным навесным замком. Днем я на нее и не смотрела, но сейчас, когда у меня есть прут…
Я действовала прутом как ломом: коротким плоским концом поддела дужку, налегла… Лео увидел, поспешил на помощь – и получил дужкой в лоб:
– А! Может, все-таки расшатаем решетку?
Дверь распахнулась, будто этого и ждала. Оттуда пахнуло сквозняком.
– Из подвала может быть и другой выход.
– Думаешь, он не заперт?
– Вот и проверим. – Лео первый шагнул в темноту, я нырнула за ним.
Под ноги сразу попался какой-то острый мелкий мусор. Я опять наколола ногу, на этот раз другую. Когда придется убегать, я буду хромать на обе ноги. Лео шел напролом, расшвыривая ногами битый кирпич и какие-то жестянки. Соседнее помещение было раз в пять больше того, из которого мы сюда попали, оно лучше освещалось из маленьких зарешеченных окошек, здесь было почти не страшно, но все равно темно. Лео встал напротив окна, чтобы оглядеться, и приложил палец к губам. Прямо над нашими головами послышались шаги.
Шаги перемещались хаотично, туда-сюда, как будто женщина, пахнущая тряпкой, куда-то собирается и бегает по комнате, забрасывая вещи в сумку. Обычно она так не ходит. Ее резиновые шлепанцы перемещаются по полу почти бесшумно, а тут… Она передвигалась как на копытах или все-таки на каблуках, быстро топала, мелко семеня, а меня в дрожь бросало от этих шагов.
– Она скоро придет за нами. – Лео подошел к окну. Здесь тоже не было стекла, он попробовал на прочность решетку и опять принялся ее расшатывать. У его ноги блеснула большая железка, я подошла посмотреть.
Это была вроде ножка стула, но какая разница. Этой штукой можно было запереть дверь, вот что нам нужно. Запереться. Если мы пока не можем выйти, надо запереться. Я воткнула железку в дверную ручку: еще несколько минут жизни.
Лео упрямо расшатывал решетку вместо того, чтобы идти дальше в подвал. Топот над головой давил на мозги. Уронили что-то тяжелое, выругались, следом водопадом посыпалась посуда: металлический звон, битое стекло… Я вжала голову в плечи: уши хотелось заткнуть от этих звуков. А Лео как ненормальный все расшатывал решетку.
– Что ты делаешь? Думаешь, они все здесь расшатаны специально для нас?
– Да. Я не хотел тебе говорить, но да. Сначала просто попробовал, а потом увидел…
– Что?
Он кивнул себе под ноги.
Я подошла и долго вглядывалась в эту темноту, грязный пол, побелевший от пыли, и маленькую веревочку на нем.
– Подбери. – Лео больше не расшатывал решетку, даже отошел, чтобы я могла взять в руки эту несчастную веревочку. Много грязных ниток, хитросплетенных между собой. Нас Лена так учила, но мы взбунтовались: и так нелегко жить, когда у тебя пальцы как сосиски, а плести фенечки – это перебор. Фенечка. Это была фенечка. Давно порванная, серая от грязи в этом подвале, где мы заперты женщиной, пахнущей тряпкой.
– Я раньше не верил, – сказал Лео. – Васька болтал, а я не верил… – Его лицо опять перекосило, я отвернулась, но он хрюкнул и продолжил: – Лысый говорил, что Петровна все время здесь жила одна. А Васька – что нет, однажды ее застукали, что она пускала квартирантов. Я не верил, Васька болтал. Ее чуть не уволили, приехали с проверкой – а никаких квартирантов и нет. Только пару детской обуви нашли. Но Петровна отмазалась, сказала, гости с ребенком приезжали. А теперь вот это вот… – он кивнул на фенечку. – И решетка расшатана, как мне неделю расшатывать бы пришлось.
Я представила себе эту девчонку, которая мечется, как мы, в этом подвале, пытаясь выбраться. Расшатывает решетки, да не одну, а минимум две. Долго, очень долго. Может, когда эта дурацкая проверка приезжала, девчонка была еще здесь.
Лео хлюпал носом. Я почувствовала, что сил реветь у меня уже нет. Только глупо переспросила:
– Неделю?
Наверху хлопнула дверь. Лео подпрыгнул и зачем-то потащил меня дальше в глубину подвала. Далеко за спиной уже лязгнула задвижка. Мы бежали, мы топали как слоны, а я слышала, как шаркнула дверь по моему хворосту, как скрипят петли, как спускается по лестнице женщина, пахнущая тряпкой. Каждый звук.
В голове стучал пульс, и это «неделю, неделю, неделю». Она может, теперь я это точно знаю.
Мы мчались по какому-то темному коридору, наверное, несколько минут, пока далеко сзади не загромыхала вторая железная дверь. Та, куда я засунула ножку стула. Женщина, пахнущая тряпкой, колотила в нее ногами, и звук нас догонял. Впереди маячил пустой дверной проем. Мы влетели с разбегу, Лео тут же устремился к окну, протянул руки и влетел ладонями прямо в стекло. Раздался звон. Стекляшки осыпались, красиво сверкая, Лео взглянул на свои ладони и потащил меня дальше в подвал. Если окно еще застеклено, значит, здесь решетку никто не расшатывал. Мы рванули в следующий дверной проем и с размаху влетели в стену.
Маленький темный аппендикс без единого окна. Мы были в ловушке. Если эта собьет мою ножку стула, нам больше негде будет укрыться. Лео шевелил руками, будто пытаясь вытрясти осколки стекла, и тихо подвывал.
– Надо возвращаться. – Он был прав. Только в этот раз расшатывать решетку придется мне.
Женщина, пахнущая тряпкой, еще колотила в дверь. Жестяной звук разносился по всему подвалу. Мы шли прямо на него, к тому окну, где хорошо расшатана решетка. Лео ковырялся в ладони и почему-то хромал.
– А ну не прятаться!
Я сжалась от звуков этого голоса и, сама не ожидая, рванула прямо на него.
Решетка. Она хорошо расшатана. Я просто приложу чуть усилий…
– Живо ко мне! – Она орала совсем рядом, прямо за дверью. Я вцепилась в решетку и затрясла, с удовольствием слушая, как сыплется на травку мелкая крошка.
Лео подошел помочь, но я кивнула ему на дверь. Он понял и встал рядом – следить, чтобы Петровна с той стороны не выбила мою ножку стула. Она колотила в дверь как ненормальная, а я расшатывала решетку.
Она была чугунная или стальная – откуда мне знать? Она была тяжелая, вот что. Я думала о той девчонке, которая здесь побывала до меня, до нас, и у меня внутри все переворачивалось. И все-таки она была хорошо расшатана, эта решетка. Но не до конца, не до конца, вот в чем дело.
В дверь долбили. Лео взвизгнул, лязгнул металл, я налегла на решетку со всей дури и услышала, как крошка сыплется на траву. Еще через секунду решетка ушла вверх. Потом вырвалась из руки и повисла на одном штыре.
Лео подскочил сзади и буквально выкинул меня наружу. Я вскочила и побежала в сторону леса. За спиной топал Лео, и я была спокойна несколько шагов. А потом грохнул выстрел.
Я бежала еще, наверное, минуты три, ломая ветки и накалывая ноги. Я не слышала, бежит ли за мной Лео, пока не выскочила к реке. Он влетел мне в спину, я клюнула носом ледяную воду и встала руками на дно. Обернулась. Он сидел рядом.
– Ты ранен?
Он покачал головой:
– А где эта? – показал за спину и кивнул в сторону.
Да, она догоняет, надо сматываться. Мы спустились под низкий откос и бежали по воде, наверное, плескаясь на всю округу. Так она нас не подстрелит, пока не подойдет совсем близко: из леса ей не попасть по нам. Зачем она схватила ружье, я себя не спрашивала. Я больше не спрашивала «за что?», я спрашивала «где спрятаться?» – и не находила места. Мы бежали по берегу и пока были живы.
Постепенно мои уши отдохнули от выстрела, и я начала кое-что слышать. Она была здесь. Она бежала за нами по верху, оглушительно ломая ветки, и она не отставала. Она спотыкалась, ругалась и вставала опять, настигая нас за пару шагов. Ей не хватало пары секунд, чтобы выскочить на берег и прицелиться. Впереди показались мостки пристани. Кажется, мы уже сделали круг. Лео прибавил ходу и с разгону нырнул под доски, оглушительно плеснув. Как же я ненавижу воду! Я набрала побольше воздуха, нырнула за ним и вынырнула прямо под досками. Лео стоял рядом в воде.
– Я не могу больше бежать.
– Я тоже.
– Порезанные ладони еще кровят, – показал Лео.
Я не видела, слишком темно, но прекрасно представила, как по воде растекаются от него буроватые кровяные разводы. Она найдет нас. Как собака по кровяному следу – почует и найдет.
– Я боюсь.
Шаги над головой между тем приближались. Я задержала дыхание, и все равно казалось, что мое сердце колотится на весь лес и эта обязательно услышит. Над головой скрипнули доски, на меня посыпался песок и сухая трава. Она стояла над нами. Прямо у меня на голове. Доска под ее весом прогнулась и давила на макушку. Я боялась, что так она нас заметит, но если я присяду, отклоню голову, она тем более заметит! Холодная вода, в которой мы стояли по пояс, как будто поднялась до макушки и заполнила меня всю. Я чувствовала себя ледяной глыбой, которую вот-вот разобьют на тысячу мелких осколков. Лео смотрел впереди себя круглыми глазами. Доски над головой оглушительно скрипели. Я слышала, как она дышит.
Доска скрипнула особенно громко, наверху завозились, закряхтели, и на меня опять посыпался песок и прошлогодние листья. Она села. Ледяная вода пробиралась под кожу и куда-то в живот, я чувствовала, что у меня трясется челюсть от холода. А эта наверху вздыхала. Как будто ей есть о чем вздыхать, сумасшедшая! Она поерзала, усаживаясь поудобнее, покашляла и, кажется, почесалась. Я не чувствовала ног. Исподтишка посмотрела на Лео: он стоял ледяной статуей, и у него тоже тряслась челюсть. Может быть, он, как я, думал, долго ли мы так протянем. Если выживем – заболеем точно.
Она опять зашевелилась. Шаркнула по доскам где-то в стороне: спать укладывается, что ли? Я опять посмотрела на Лео. Прямо за ним с мостков свесилась косматая голова.
Я завопила, а Лео нырнул и потащил за собой меня. Ледяная вода накрыла с головой, я отчаянно бултыхала ногами. А Лео неумолимо тащил меня глубже и глубже под воду. Я не слышала, что происходит наверху, и хорошо, что не слышала. Наверное, я не услышала бы и выстрела, и мне было даже немножко спокойно тогда. Если бы еще можно было вдохнуть воздуха!
Вынырнули мы в какую-то траву, длинную, кусачую, но в ней можно было дышать. Несколько секунд я слышала только собственное дыхание и фырканье Лео. А потом опять грохнул выстрел.
Одним прыжком мы выскочили на берег, Лео первый скрылся в зарослях, и я рванула за ним. Онемевшие от холода ноги не хотели слушаться, я сделала шаг, и в ноге забегали иголочки. Из кустов высунулась рука и втянула меня в лес. Холодный ветер тут же налетел на мокрые ноги, и у меня опять затряслась челюсть.
Мы встали под деревом, и я попыталась прислушаться. Зубы оглушительно стучали. Лео показал «замри» – и вовремя. Ветка хрустнула в шаге от нас, я не успела испугаться, как мимо моего носа проскользнула черная фигура, пахнущая тряпкой. Не заметила! Она нас не заметила! Хорошо, что еще темно!
Ветер хватал за мокрые ноги и сковывал ледышками. Я пробовала пошевелить пальцами и не знаю, получалось или нет. Лео стоял рядом такой же ледяной скульптурой, прижав палец к губам, как будто у меня была охота болтать. Мы слушали удаляющиеся шаги и тряслись от холода и ужаса.
Не знаю, сколько мы так простояли, прислушиваясь к ее шагам, иногда перебегая с места на место, чтобы не попасться ей. Когда начало светать, мы услышали, как хлопнула дверь дома. К тому моменту я уже засыпала прямо под деревом.
Разбудил меня Лео. Если бы не разбудил, я бы сама вскочила через минуту: Бад и дружки так шумно плескали веслами и орали на пристани, что не вскочить было нельзя.
Солнце давно взошло, лес просматривался почти насквозь, и с нашего поста под деревом можно было различить лодку и трех придурков в ней. Они болтали, горланили и шумно звенели цепью. Лео напрягся. Или его трясло от холода до сих пор, как меня, но нам не надо было ничего говорить друг другу, и так все ясно. Пусть только эти пристанут к берегу и чуть отойдут. И не заметят нас. Это самое важное. Пусть они только не заметят нас. Плохо, что с нами нет Флер! Она здорово умеет грести!
Я поймала себя на том, что думаю о ней как о живой, и меня затрясло с новой силой. Я боялась шевельнуться, даже чтобы вытереть лицо. Поздно плакать. Сматываться надо.
Они со звоном выкинули цепь, Васька выскочил первым, чтобы как следует привязать лодку. Руди за ним – подтащить второй конец лодки. И только когда она идеально пришвартовалась, на пристань не спеша вышел Бад. Он сделал какой-то жест, я не разглядела, и компания пошла в сторону дома. У меня коленки затряслись при виде их уходящих спин.
Лео опять напрягся и опять приложил палец к губам. Меня трясло так, что я боялась, ветки захрустят под ногами, но пока нас не замечали. Я смотрела, как удаляются их спины, и думала, как скоро женщина, пахнущая тряпкой, пошлет их за нами вдогонку.
– Вставай. Нам надо бежать.
Встала. Медленно и не с первой попытки. По спине как будто прошлись ледяные грабли, и ноги не слушались.
– Потерпи, Жули, в лодке станет легче. Сейчас надо бежать.
При слове «бежать» старая боль вонзилась мне в ногу, я уже не верила, что когда-нибудь побегу. Лео уходил вперед широкими шагами. Он тоже хромал: не помню, где ухитрился подвернуть ногу.
Я шла за Лео, стараясь не шуметь и понимая, что это бесполезно. Скоро, очень скоро женщина, пахнущая тряпкой, пошлет за нами Бада и его дружков. И, если они не совсем дураки, они первым делом кинутся к лодке. Надо спешить.
– А ведь это Бад с дружками нас спасают, – сказала я спине Лео. Он, конечно, не увидел.
Мы спокойно вышли к берегу, забрались в лодку и легко отчалили, как будто в этом не было ничего сложного. Лео сидел на веслах. Я смотрела на удаляющийся берег и думала: все! Мы спаслись. После всех наших мытарств и ранений, после смерти Флер и Лысого мы сели в лодку и спаслись. Пока, женщина, пахнущая тряпкой, пока, жуткий остров и страшный дом, где творится непонятно что. Мы поехали в школу. Мы даже не знаем, как туда добираться, но сейчас важно вырваться отсюда, а потом уж будем думать. Там, на безопасной пристани. Пока, лес.
Кажется, лес мне ответил. Поднялся ветер, в глубине острова хрустнуло несколько крупных веток. Уже было светло, но я не сразу заметила на берегу Бада с дружками. У Бада было ружье.
То самое, с которым мы с Лысым бродили по лесу, с которым гонялась за нами женщина, пахнущая тряпкой. Я знала, что она пошлет за нами Бада. Но я не знала, что она даст этому придурку оружие!
– Пригнись, – показала я Лео.
И тут Бад свистнул.
Лео вздрогнул, как от удара. Он сидел спиной к берегу и не видел, кто там, но сразу все понял и налег на весла с новой силой. Бад с берега помахал и показал жестом «Возвращайтесь немедленно». Я с удовольствием показала ему дулю. Тогда Бад лязгнул затвором и направил на нас ружье. Если бы на веслах была я, то, может быть, испугалась бы и повернула. Но греб Лео, он сидел спиной и не видел. Я показала ему: «Пригнись, у него ружье», – и тут раздался выстрел.
Я тут же упала на дно и закрыла голову руками. Лео продолжал грести. Я поймала его за плечо и потянула к себе, но он даже не отмахнулся: греб и греб, налегая на весла как ненормальный. Я тянула за плечо и умоляла пригнуться, но Лео сильный, и я ничего не могла сделать.
Тогда Бад выстрелил во второй раз. Я еще продолжала тянуть Лео за плечо и на секунду обрадовалась, когда он перестал сопротивляться. Его глаза округлились, и он послушно улегся на дно лодки, не выпуская весел из рук. Одно выскочило из крепления, взметнулось, как перебитое крыло, и булькнуло в воду. Я еще ничего не понимала. Я еще уговаривала Лео переждать, пока у этого придурка кончатся патроны или ему надоест стрелять. Я поняла, когда увидела, что зрачки у Лео не двигаются.
Кажется, Бад стрелял еще несколько раз. Я плохо слышала. Я орала.
Я орала, когда поняла, что Лео убит, я орала, когда утонуло весло, я орала, когда мне заложило уши от крика. Внутри меня будто что-то разорвалось с этим выстрелом.
…Когда река понесла мою лодку неведомо куда, когда подошел катер с уже знакомым мне дядькой в яркой жилетке. Сперва он дрейфовал рядом и ругался, что я опять удрала, и спрашивал, хорошо ли меня кормят, дурак. Потом увидел Лео. Я орала, когда моторист прицепил нас и потащил, я не пыталась разговаривать с ним, как привыкла с Лысым и Леной. Я орала, когда он высадил меня на проклятом острове, когда Васька с Руди потащили меня по дорожке с пристани, а моторист быстро смотался.
На вопли выбежала женщина, пахнущая тряпкой, и я сразу замолчала. Она была без своего обычного синего халата, в джинсах и майке выглядела почти как человек. Только неизменные шлепанцы выдавали, и никуда не делась эта прическа и это жуткое лицо. Она бежала нам навстречу, и с каждым шагом ее гримаса искажалась все больше, как в кривом зеркале. Я зажмурилась, когда она подбежала ко мне, но она с разгону пробежала мимо, обдав меня, мокрую, новой порцией холодного ветерка.
– Вы мне нужны. С тобой позже поговорю!
Васька и Руди разом отпустили меня. Я шлепнулась на дорогу и открыла глаза.
Бад еще стоял у пристани: он привязал лодку и пытался вытащить Лео. Женщина, пахнущая тряпкой, подскочила, отобрала ружье и только тогда заметила Лео:
– Это ты сделал, Бро? Это? Ты? Сделал?
Бад виновато вжал голову в плечи, как будто разбил ее телефон.
– Я тебе говорила не трогать ружье?! Я тебе говорила?! – Она нависла над Бадом, присевшим у лодки, и орала, как будто это может что-то изменить. Васька и Руди стояли в шаге от них, опустив головы.
– Как я могу тебе после этого доверять?! Ты понимаешь, что ты наделал?! – Она потрясала ружьем над головой, и я на секунду подумала, что сейчас она его утопит. Бросит в реку – и не будет ружья, это же так просто. Нет. Поздно.
– Вы двое – за лопатами. Чтобы через час все было убрано. – Она отстранила Бада, легко, как мусорный мешок, вытащила Лео и швырнула на берег. Потом взяла лодку за цепь и потащила.
Васька с Руди еще не ушли. Они шагнули ей помочь, но она цыкнула и кивнула в сторону двора, где был сарай с лопатами. Мальчишки метнулись туда. Бад так и стоял над телом, рассеянно поглядывая, как женщина, пахнущая тряпкой, волочет по земле лодку. Какая же она сильная! За лодкой оставалась глубокая черная борозда, женщина пахнущая тряпкой, гримасничала от напряжения и как-то странно рычала. Я опять подумала, что она не человек. Она не была человеком. Она была ведьмой. Только без всякой сказки.
Я так и сидела на дорожке, где оставили. Когда она приблизилась ко мне, я отползла назад, чтобы не лезть под ноги. Никто меня не трогал. Да и идти мне было некуда.
Вернулись мальчишки с лопатами и стали копать яму недалеко от берега. Женщина, пахнущая тряпкой, волокла лодку в сторону дома. Это было похоже на дурацкий фильм, то ли черную комедию про апокалипсис, то ли что-то вроде. Бад опять сидел на мостках в позе барчука, пока мальчишки копали. Ему не принесли лопату. Женщина, пахнущая тряпкой, волокла лодку в сторону дома. За ней тянулась вспаханная борозда рыжеватой глинистой земли, как длинный могильный холм. Если уложить нас цепочкой, все поместятся.
– Вы сами виноваты, – сказала вдруг женщина, пахнущая тряпкой. – Она уже бросила лодку прямо на дороге и тащила к ней огромную ветку лапника. – Вы пытались бежать, вы играли с ружьем. Я просто хочу, чтобы больше не было искушений. Больше никто не уплывет с острова и не получит пулю.
Она сходила в сарай, принесла маленькую белую канистру и стала поливать перевернутую лодку. До меня дошел запах горючего, а эта как будто не слышала. Поливала лодку, плеская себе на штаны, разбрызгивая жидкость вокруг. Ее бесстрастная гримаса приобрела сосредоточенное выражение. Она выполняла свою работу уборщицы, вот и все. Убирала то, что сочла мусором. Ружье на ее спине болталось туда-сюда, от этого вид был еще более странный. Руди и Васька работали лопатами. Я чувствовала, словно это все происходит не со мной, будто это дурацкое кино – слишком нереально все это выглядело. Но это было. Лео был убит.
– Никто! – Она достала из заднего кармана мятый коробок и чиркнула спичкой. Пламя радостно побежало по лапнику, рыжей шапкой закрывая лодку. – Не бойся, Джерри, теперь ты не убежишь. И этот псих тебя не подстрелит.
И тогда я побежала.
Из маленького окошка чердака все выглядело еще нелепее. Огромный костер на перевернутой лодке, далекие фигурки с лопатами, и эта все время суетилась вокруг огня, подкидывая веток. Все разом сошли с ума.
Не помню, как я залезла на чердак со своей больной ногой, и даже не поняла зачем. Здесь мы еще вчера сидели с Лео. Или позавчера? Не помню. Не помню, как я откопала его гитару и зачем вцепилась в нее. Помню, как подтаскивала ее к окну, отбрыкиваясь от волочившегося на привязи усилителя. Он тяжелый. Наверное, штекер погнулся внутри из-за ударов Бада, вот и не хотел выскакивать подобру-поздорову. Все сошли с ума. Сошли с ума и убили Лео. Гитара непривычно лежала в руках – и страшно: если она у меня, значит, Лео точно больше нет. Он с ней не расставался.
…А маленькие фигурки внизу уже закапывали яму. Быстро они вдвоем. А гитара была у меня, с этим дурацким усилком. Она здесь, а Лео там. Там. Я привыкла слышать его музыку днем и ночью, она была такой же частью моей жизни, как воздух и ворчание Лысого. Лысого. Как только музыка смолкла, все пошло наперекосяк.
Я больше не верила, что когда-нибудь, хоть осенью, за нами приедет Лена. Она осталась в прошлой жизни, где сервал, Африка, где школа и Лео с гитарой. В этой, новой, жизни у меня больше нет ничего.
Внизу завопила женщина, пахнущая тряпкой. Я выглянула. Огонь от ее костра перекинулся на смолистый ствол сосны и радостно побежал вверх по дереву. Сухо сейчас. Давно дождя не было.
– Бро, сюда! – вопила эта. – Тащи шланг!
Уже ветки сосны трещали под огнем, радостно, наперебой, как будто только и ждали, что их подожгут. Жуткий звук. Словно ломают кости.
Бад носился вокруг с коротким садовым шлангом, он даже до лодки не доставал, этот шланг. А эта вопила:
– Несите ведра! В доме должен быть огнетушитель!
Бад сперва побежал в сарай за ведрами, потом передумал, поскакал в дом… Васька с Руди ворвались за ним. Они топали где-то подо мной, далеко, на первом этаже, а все равно слышно.
С горящей сосны упала огромная лапа, чуть не попав на женщину, пахнущую тряпкой. Та взвизгнула, отскочила. Поднялся ветер. Пламя на сосне сперва чуть присело, а потом воскресло, перекинулось на соседнее дерево и весело побежало вверх. Мальчишки топали подо мной, как обезумевший табун: интересно, в доме правда есть огнетушитель или эта просто ляпнула наобум? Наверное, есть, хотя лично я не видела.
Женщина, пахнущая тряпкой, сама побежала в сарай. По дороге споткнулась о работающий шланг, из которого уже налилось приличное болото. Напор в нем был слабенький, и шланг тихо лежал, цедя воду в землю тонкой струей. Петровна споткнулась, поскользнулась, встала и побежала в сарай. Что она сделает с этими ведрами?
Ветер опять шевельнул кроны, и во двор посыпался целый ворох горящих веток. От них шел красивый голубоватый дым, я даже залюбовалась, пока не прибежала Петровна, почему-то без ведер, и не залила их из шланга. Она точно сумасшедшая!
Деревья трещали. Дым поднимался с острова и уходил в небо черно-голубым облаком, почему-то плакать хотелось от этого зрелища. А может, глаза слезились от дыма. Огонь уже был не на двух, не на трех деревьях – он был большим пылающим островом в зеленом море сосновых крон. И ветер раздувал его все больше. Я вдруг заметила, что уже не слышу топота мальчишек внизу. Похоже, они так и не нашли огнетушитель.
Они вышли во двор с виноватым видом, женщина, пахнущая тряпкой, подбежала к ним и утащила обратно в дом, должно быть, отчитывать и показывать, где же чертов огнетушитель. Как будто он мог им помочь! Я закашлялась. Двор внизу быстро заволакивало дымом, еще немного – и я уже не увижу, как они там бегают, глупо пытаясь потушить лесной пожар из садового шланга.
Дым забивался в глаза и ноздри. Я кашляла, как тогда на воде, слушая снаружи треск деревьев и вопли мальчишек. Потом был звук, словно кто-то упал, потом опять треск. Это было похоже на автомат для попкорна: треск, во все стороны, как воздушная кукуруза разлетались горящие ветки (ветер поднялся). Я будто сидела в этом автомате и думать забыла про холод. …И еще этот жуткий запах и дым, от которого в мозгах поселяется всякая навязчивая чушь.
Я думала об автомате для попкорна. Снаружи он может выглядеть невинно, даже красиво, но нет никакой радости в том, чтобы оказаться внутри. В пекле, из которого разлетаются во все стороны лопнувшие до кишок мертвые кукурузины. Я чувствовала себя одной из них и жалела мальчишек, которые там, еще ближе к огню. И Лео.
Беззвучно тренькнула струна под моими неуклюжими пальцами, все еще держащими гитару. Я все-таки выдернула штекер, не с первого раза, между приступами кашля, выдернула. Нацепила ремень на шею, чувствуя себя мародером, и вылезла в окно.
С высоты был виден только дым, и это придавало мне смелости. Я чуть не сорвалась, перелезая к окнам первого этажа, но зацепилась за подоконник ремнем от гитары. Звякнул карабин, ремень отлетел, долбанув мне в лоб, я разжала пальцы и приземлилась на ноги. Больно. Мы все умрем.
Под ногами валялся хворост и мелкий мусор. Я шла на ощупь, то и дело спотыкаясь. Вокруг был дым и треск, я даже не сразу поняла, в какую сторону бежать, все кругом заволокло. Тогда я побежала так, не разбирая дороги. Через несколько шагов споткнулась о мягкое и пропахала носом землю.
Я кашляла не переставая, и перед глазами уже давно бегали цветные зайчики. Там, у воды, наверное, лес еще не успел загореться, наверняка там еще можно дышать. Или нет. Я вскочила и побежала, уже опираясь на бас, как на палку. Где-то очень высоко громко хрустнула большая ветка. Я даже не видела, в какую сторону она падает, просто бежала в надежде успеть. Она рухнула прямо у меня за спиной, запустив в меня сноп горячих искр. Кто-то, скорее всего, Руди, завопил. Его вопль раздавался над островом, как автомобильный гудок, только длился он гораздо дольше. И постепенно стихал.
Я увидела могилу на берегу и перестала слышать. Эти уроды даже не убрали за собой лопаты. Я выкинула их в воду. Они громко булькнули одна за другой. Я положила бас на могилу, и это было так жалко и мало, что я разревелась. Уселась на землю, и дым навалился огромным мешком, атаковал глаза, ноздри и легкие.
Я чувствовала себя предательницей: ведь мне повезло, меня не убили. Лео с Флер не повезло. И Лысому. И даже этим придуркам, кажется, не повезло. Или вот-вот не повезет. Бас, голый, без усилка, глупо лежал на могиле. Кажется, я тоже схожу с ума. Я не знаю, что бы я отдала за то, чтобы Лео сыграл еще раз, ведь у меня больше ничего не осталось.
Я сделала глубокий вдох, опять закашлялась и скрючилась на земле. Цветные зайчики танцевали перед глазами на маленьком клочке неба, затянутом дымом. Наверху зашумел невидимый вертолет. Он все потушит, я в кино видела. И эта опять будет размахивать ружьем. Хочу домой. В Африку. Не знаю, как ехать, спрошу кого-нибудь. Пусть в Африке убивают, а здесь-то что? Женщина, пахнущая тряпкой, научила меня любить жизнь. И плавать!
Я вырвала доску из мостков, надеясь, что она удержит меня на воде, и плюхнулась в ледяную реку. Холод опять проснулся во мне, да он никуда и не уходил, и цветные зайчики перед глазами забегали по серой реке. Я бултыхала ногами, поднимая столпы брызг – так, что попадало мне на голову. Доска не давала мне утонуть, я вцепилась в нее двумя руками, я хотела жить. За спиной трещали деревья, наверху шумел вертолет. Я уплывала медленно, рывками, но уплывала и слышала звуки бас-гитары. Наверное, показалось, ведь усилитель остался в доме.
Институт поведенческой приматологии
им. П. П. Шарикова
Кафедра психоэмоциональных показателей
Руководитель:
Экспериментатор:
Помощник экспериментатора:
Цель:
Описание:
1-й день
7-й день
11-й день
12-й день
20-й день
Обезьяна С,
Обезьяна Ф,
Обезьяна Б,
Обезьяна Л
Обезьяна В
Обезьяна Р
Обезьяна Ж,
Человек – существо социальное. Дети копируют поведение взрослых; взрослые приспосабливаются к требованиям общества и сами же их формируют. Вот и получается то, что мы называем «нормальным поведением».
Уже стемнело, и узкое окошко сарая чернело в стене, как лужа. Сквозь широкие щели между досками ко мне падал свет от костра. Огонь трещал прямо за дверью. Пламя вздымалось высоко: оранжевым светилась каждая щелочка в стене, освещая мою темноту. Я затаилась на земляном полу, привалившись к испачканным прутьям клетки, и слушала, что происходит снаружи.
В доме, через две стены, тяжело стучала толстая палка и мелко шаркали ноги: мать ходила по комнате туда-сюда, прибираясь перед вечерней проверкой. Палка глухо ударялась о деревянный пол, и ей вторили два мелких семенящих шага. Мне всегда становится неуютно от этих звуков, а мать – ничего, даже напевала потихоньку, пока Дуб не слышит. Звякнуло стекло: это она выставила раму, чтобы проветрить на ночь, и крикнула мальчишкам у костра:
– Васька, зверобой готов! Снимай, перекипит. Филя, прикрой трубу!
Послышался топот: мальчишки ворвались в дом и зазвенели посудой и заслонкой. Палка застучала еще чаще, и у меня от этого звука побежали мурашки. Есть вещи, к которым никогда не привыкнешь, как себя ни уговаривай.
Я сидела на полу в сарае и, поставив на пол свечку в банке, натирала руки полынью. Свечка уже догорала, и я еле видела грязненькую клетку в самом нижнем ряду. Из мелкой сетки во все стороны торчало сено вперемешку с опилками. Судя по писку, где-то там, в гнезде, копошились мокрые новорожденные нутрии. В куче сена их было не видно – да чего я там не видела! Они зрячие, с шерстью и уже с зубами.
Мамаша сидела в другом углу клетки и поедала новорожденного детеныша, по-человечески держа его двумя лапами.
Хлопнула дверь, мальчишки выскочили обратно во двор к костру и стали громко обсуждать какую-то свою поделку:
– Ты, главное, не бойся! – учил Васька. – Испортишь дерево – не беда, всегда можно пустить на дрова, делов-то!
– Это карельская береза. Дуб за нее мне голову снимет, – ворчал в ответ Филя.
Не знаю, что они там собрались мастерить – мне было не важно. Важно, что Филя назвал Дуба Дубом. Значит, он еще не пришел, Дуб этот проклятый. Надо спешить. Минуту назад был гонг на вечернюю проверку. Скоро Дуб явится, а у меня тут…
С досады я тряханула нутрию за шкирку – да кому это когда помогало! Если она начала жрать своих детей, то это навсегда. Завтра же скажу Филе, чтобы пустил ее под топор, а пока… Влетит мне от Дуба, что нутрят проглядела!
Руки были готовы. Я залезла в гнездо и на ощупь вытащила оставшихся нутрят. Наверняка было больше – ух, злыдня! Нахлестав их букетом полыни, чтобы другие нутрии не распознали чужой запах, рассовала по клеткам. Хорошо, что эта с детенышами сейчас не одна. А то бы я не выкрутилась!
На улице ворошили костер. Искры летели, поднимаясь на такую высоту, что мне было почти все видно: и опилки на полу, и нутрию эту проклятую, и трупик, который надо было куда-то деть, чтобы не заметил Дуб.
Я зажала его в руках и шагнула к двери: сейчас дома кину в печь, мать ничего не скажет, а к проверке и угольков не останется. Я уже толкнула дверь, когда услышала его голос:
– Как наши дела?
Дуб! Явился! А у меня тут… Я отскочила от двери и сунула нутренка под кофту. Он провалился до резинки юбки и повис как в гамаке – со стороны видать! На белой ткани тут же проступило красное пятно – пропала! Сердце у меня колотилось где-то в ушах, а Дуб, злыдня, встал у самой двери, опершись спиной. Почует! Как пес почует!
Я оглядывалась, сжимая сквозь кофту несчастного нутренка. Куда?! Клетки с нутриями плотно стоят вдоль стены, между ними и палец не просунешь. По другой стене – загон. Там в опилках можно было бы зарыть на пару минут, а потом молодняк откопает – и тогда… Пол земляной. Утоптан хорошо. Лопаты нет! Пропала, пропала! Если Дуб сейчас войдет, я проглочу этого проклятого нутренка и запью из поилки. Смогу: жить захочешь – и не такое сможешь.
Ничего не соображая, я выхватила из клетки поилку, вылила воду на пол и принялась рыть землю ее тупым деревянным углом. Тяжело. Земля утоптанная, не раскопаешь. Я буквально снимала стружку с той земли, и даже вода из поилки не спасала. Тогда я стала помогать себе рукой. Первые же песчинки больно врезались под ногти, оставив траурную кайму – ох, долго не вымою! Земля была влажной, но твердой как известняк. Она царапала тонкую кожу под ногтями, норовя протиснуться глубже, под самую пластину, как заноза. В полумраке я толком не видела своей руки, но казалось, что набитые землей ногти уже вздулись. Зато я видела борозды от пальцев в моей беспомощно маленькой ямке и молилась, чтобы у меня все вышло. Грех обманывать. Но мне надо.
Стукнула дверь, я обернулась… Нет, никто не вошел. Дуб по-прежнему стоял снаружи, опершись на дверь, и елозил по ней, как верблюд, почесывающий бока. Мальчишки прилежно докладывали, как у них дела, мать в доме застучала палкой скорее и скорее – тоже, видать, чего-то там не успела к приходу Дуба.
– А с дровами как, а, Филька?
– Все, что ты дал, распилил и колоть начал. Вон глянь – чисто все.
Тень шевельнулась, Дуб кивнул:
– Пойду в дом, пожалуй.
Палка застучала еще быстрее, ноги лихорадочно зашаркали по полу туда-сюда. Черный силуэт Дуба отпрянул от двери, та нервно скрипнула, и я замерла на секунду, прислушиваясь. Два торопливых шага в сторону дома, пауза…
– А Настя-то где?
Братья медлили с ответом. Я быстро выдернула край заправленной кофты, сильно сжав трупик так, что хрустнуло. Сбросила его в ямку, изо всех сил надавила руками, иначе не поместится.
– Иду-иду! – Отмалчиваться нельзя, даже если ты в уборной. Лишь бы сам не зашел.
Быстро забросала могилку землей, примяла поилкой: видно!
Еще два шага – на этот раз в сторону сарая. Я сунула руку в клетку, щедро загребла нутрячих орешков и как следует повозюкала по кофте, чтобы было не видать кровавого пятна. Скрипнула дверь, приоткрылась – и показалась стеклянная банка с горящей свечой внутри.
– Чего копаешься?
– Испачкалась. – Я встала прямо на холмик вскопанной земли, потихоньку притаптывая могилку. Лицо Дуба в свете свечи казалось еще толще, а на месте глаз зияли черные провалы. На руке, держащей фонарь, блестел металлический запаянный браслет с мизинец толщиной. На браслете болтался ключик от катера… Я думала, у меня сердце выскочит изо рта: оно колотилось и рвалось наружу.
– Вижу. Ладно, показывай быстро, я еще дома у вас не был. Скоро Пророк подойдет, сегодня чтение.
– Ух ты! – Голос получился сдавленный, будто меня душили.
Потихоньку утаптывая могилку и направляя свечу подальше от своей бесстыжей физиономии, я показала ему вычищенные клетки, полные поилки и новорожденных нутрят.
Дуб спокойно кивал: все было в порядке.
– Ладно, иди к костру, – разрешил он после того, как сунул нос в каждый угол. – Тебе ж еще переодеться надо. И поторопись! Опоздаешь на чтение – сама знаешь, что будет.
У меня отлегло. С криком «Спасибо, Макс!» я побежала к двери. Дуб остановил меня на полпути:
– Паутину когда в последний раз обметала? – Он задрал фонарь выше головы – так, чтобы разглядеть потолок. С потолка и правда свисала ниточка паутины.
– Ой!
– Иди уже! Смотри, чтоб в последний раз!
– В самый-самый последний! – заверила я, убегая. У двери я задержалась подсмотреть: ага, Дуб вышел, не глядя под ноги, – и побежала домой переодеваться.
Мать сидела за прибранным столом и ждала вечерней проверки. Увидев меня, заворчала:
– Не ходи по мытому! – Встала и, тяжело стуча палкой, пошла за чистой кофтой для меня. Дуб вошел следом за мной, шагнул прямо в сапогах и пошел осматривать дом. Мать, рывшаяся в сундуке, обернулась, кинула в меня через комнату стираной кофтой:
– Поди, поди.
Я поймала и, выскочив в сени, спокойно там переоделась, слушая через дверь, как Дуб все еще ворчит из-за паутины. Грязную кофту я кинула под крыльцо (потом-потом) и выбежала во двор.
Филя с Васькой еще обсуждали свою поделку, вороша в костре веточками. Я потихоньку прошла между ними и села на свое место.
Васька тут же протянул мне кружку со зверобоем – горячую, глиняную, – я отхлебнула, и сразу стало легко. Отвар зверобоя у Васьки выходит особенно здорово. Бывают же люди с золотыми руками, и мой братец один из них. Филя, второй близнец, – тот совсем другой. Ему надо работать на лесоповале: весь день топором махать – самая работка для него, как раз по способностям и по запросам. А Васька – нет. У него тонкие девчачьи пальцы, ловкие для любой работы. Он даже дрова колет так, что залюбуешься. А когда болеет, вырезает красивые дощечки для кухни и корзинки плетет так здорово, как даже у матери не выходит.
Васька украдкой поглядывал на меня и, увидев мою умиротворенную физиономию, плеснул мне из мятого железного чайника в кружку еще. Филька сидел рядом с ним и строгал палочку: ему все время надо что-нибудь резать или хотя бы ковырять.
Из темноты к нам уже подтягивались ребята: по вечерам все собираются к костру в нашем дворе, так заведено. В черной темноте тут и там плясали огоньки свечек, поставленных в стеклянные банки, чтобы ветром не задуло. Красиво. Люблю свой дом. Мне в такие минуты кажется, что мы бессмертны. Начнись война, потоп, ураган – мы будем здесь собираться вечерами у костра во дворе. И ничего с нами не случится, потому что мы дома.
Свечки из темноты приближались, уже можно было разглядеть ребят. Я помахала Аленке и смахнула мелкий мусор со скамейки рядом с собой, показывая, что жду и жутко рада. Это был какой-то длиннющий сумасшедший день, мы ни разу не пересеклись сегодня, хотя обычно сталкиваемся по многу раз за несколько часов.
Сразу задвигались скамейки у костра, зашипел огонь (кто-то что-то выбросил), Аленка подсела ко мне, и стало совсем легко. Я забыла о противной нутрии и о Дубе, просто выдохнула и слушала голоса.
– Пророк! Пророк идет!
На черной горе, усыпанной оранжевыми светлячками, я углядела его по походке. Он прихрамывает – не как мать, но все равно ходит с палкой, и его фонарик колышется на ходу не так, как у всех. Из темноты только выступило пятно белой рубахи – а ребячьи фонарики тут же окружили его, и дальше они шли все вместе.
Из дома шумно выскочил Дуб и засуетился у костра, рассаживая всех по местам, как будто без него не справятся. Пророк кивнул ему и поздоровался, выставив в свет костра жуткую покалеченную руку – я всегда отворачиваюсь, когда вижу ее.
– Все в сборе? – спросил Пророк, и Дуб стал нервно всех пересчитывать, будто и так не видит, что все. Он касался каждого рукой, называя по номерам, я всегда напрягаюсь, чтобы не вздрогнуть. Наконец Дуб закончил и доложил:
– Все. Молчим и слушаем.
Тогда Пророк сел, вынул из-за пазухи тонкую книгу в кожаном переплете, и все тут же замолчали и приготовились слушать.
Сегодня на каждом шагу упоминают слово «стресс»: «Ах, мне нахамили в такси, у меня стресс!» Нет, стресс – это резкое изменение условий внешней среды. Если пингвина из Антарктиды телепортировать в Африку, у него будет стресс. Если человека лишить семьи, жилья, работы или всего сразу, у него будет стресс. И в этом состоянии мы особенно внушаемы и податливы, недаром под влияние разного рода мошенников и сект первыми попадают люди, оказавшиеся в трудной жизненной ситуации. Когда под ногами больше нет опоры, человек хватается за что попало, чтобы удержаться. И это «что попало» может оказаться самым неожиданным даже для него самого.
Мы живем на святой земле, где каждый получает по заслугам еще при жизни; где пастбища зарастают за одну ночь, где можно собирать урожай почти круглый год. Я не сразу это понял. Я не всегда здесь жил.
Сейчас кажется, что вся моя прошлая жизнь – это глупый короткий сон и ничего такого на самом деле не было. Я почти не помню той жизни. Только когда болею и жар думает за меня, рисуя причудливые картины из бреда и воспоминаний, я могу припомнить, как все началось.
Это было летом и точно в пятницу, потому что по пятницам на заводе короткий день. Я покинул рабочее место в шестнадцать часов и поспешил домой, где ждала своего часа моя новенькая резиновая лодка.
Глупо жить около моря и не ходить на лодке рыбачить. С тех пор как пришла в негодность моя последняя лодка, прошло года два, а я все никак не мог купить новую: то одно, то другое… Обычно друзья, у которых были лодки, брали меня с собой и все подшучивали, что мне не нужно покупать новую – и так на рыбалку возят. Ясно, что покупка новой лодки много значила для меня. Я собирался взять с собой Толика с работы, Макса и обмыть мою покупку под уху с костра.
Толик в тот день на работу не пришел. Все утро, глядя на его пустое рабочее место, я раздраженно думал: «Только заболей мне!», а в обед позвонил ему. Толян хрипел в трубку страшным голосом, кашлял как туберкулезный – в общем, всячески давал понять, что на рыбалку не ездок. Ну, нет так нет.
Зато Макс, когда я пришел с работы, уже ждал меня во дворе. Он сидел на скамеечке у сарая, где у меня хранятся инструменты и дрова, и от нечего делать крутил винтик тисков, установленных там же.
– Ну что ты крутишь вхолостую – хоть пальчик сунь! – сказал я ему вместо приветствия. – На работу не надо будет, а может, еще и страховку получишь.
– Заплатят они, жди! – Он хрюкнул.
Мы поздоровались за руку. В этот момент случилось странное: тиски, которые были прекрасно закреплены на скамье, вдруг накренились и рухнули моему другу на ногу – четырнадцать кило металла! Максон так завопил, что в доме задребезжали стекла. Минут пять он скакал по двору на одной ноге и выкрикивал вслух все, что думает о случившемся.
Я поймал его у теплиц, а то бы он точно влетел в них на одной ноге и перебил там все стекла. Схватил за шиворот, усадил на землю. Макс охнул и схватился за копчик:
– Так и ногу сломать недолго!
– Ну, ногу ты уже сломал, – говорю. – Давай грузиться в машину, пока ты не разнес теплицы и не порезался для полного счастья.
Ворча и ругаясь, Макс поскакал на одной ножке к моей «Волге», дернул незапертую дверь и плюхнулся на заднее сиденье:
– Вези меня, извозчик… Да поскорее, до зорьки успеть хочу.
– Зачем?
– Дык рыбку ловить. Или ты передумал? Замотаем гипс в пакетик и поедем…
Макс – отличный парень, но на голову дурной. Я решил, что еще успею его отговорить, а посидит в очереди в травмпункте – глядишь, и сам передумает. Не стал ничего говорить, повез его молча.
До больнички было добрых пятьдесят километров, я и забыл о рыбалке, пока ехали, только переживал, сколько времени мы потеряем в очереди и во сколько будем дома. Терять вечер пятницы на травмпункт было обидно, но что ж поделаешь! Макс болтал и пел песни, иногда подвывая, что у него болит нога. Он снял ботинок и носок, просунул ногу между сиденьями и тыкал в магнитолу распухшим синеющим пальцем:
– Смотри, Димыч, конек-горбунок!
– Синий краб. Как в песне… Радио не переключай мне!
– Да ладно, ты что – так попсятину любишь? – Он затыкал ногой в кнопки магнитолы уже специально, то и дело ойкая и гримасничая от боли. Конечно, настройки сбил. Радио зашипело, сквозь шум пробивался голос ведущей с прогнозом погоды: «Ночью пятнадцать – семнадцать, ветер северный, возможно штормовое предупреждение». – Ну вот, а ты на рыбалку собрался! – галдел Макс. – А у них штормовое предупреждение. Не отдохнуть рабочему человеку в пятницу. Делают что хотят! – Он показал кулак обивке машины с той стороны, где предполагалось небо. – А мы с ребятами в шторм купаться бегали – и хоть бы что!
Я тоже бегал. Не с этих берегов и не в этой жизни. Я приехал в этот город четыре года назад, когда не смог больше оставаться в своем родном доме, а почему – долго рассказывать. Мне пришлось забрать трудовую книжку, покидать пожитки в багажник и навсегда променять Белое море на Черное. Я тогда не знал, куда поеду. О море вспомнил уже по дороге, потому что люблю воду и терпеть не могу холодов. За несколько суток пути я оставил позади всю прошлую жизнь и въехал в город Димычем, холостым и беззаботным. Я снял дом, устроился на работу, хоть и пришлось побегать, но получилось хорошо: рядом с домом и платят нормально. Меня, конечно, спрашивали, откуда я и кто, но обычно удовлетворялись простым «предприниматель из Архангельска». Никого не интересуют подробности твоей жизни, если ты предприниматель из Архангельска.
– Я тоже бегал.
– Во-от! А меня однажды так закрутило, думал – все, хана мне. Главное, не поймешь, где верх, где низ: вроде наверх выплываешь – а там волна… Дыхание держишь, уж синий весь, думаешь: еще чуть-чуть – и все. Один вдох – земля, прощай. В ушах вода, в глазах вода, ничего не видишь, ничего не соображаешь, только море шумит в ушах, и ты, такой мелкий и весь синий, барахтаешься… Ничо – выплыл! – Макс хмыкнул и опять стал тыкать пальцами ноги в магнитолу. – Нога болит! Раньше спокойно так номер мог набрать на телефоне – еще таком, дисковом, помнишь?
Я слушал и думал, что, не будь Макс таким болтуном, наши встречи выглядели бы по-дурацки: «Привет! – Привет! – Как дела? – Нормально» – и тишина… «Чего молчишь, обиделся?» Глупо. Мир вежливых балаболов не принимает молчунов вроде меня. Самому бывает неловко, будто я что-то скрываю. А Макс отрабатывает за двоих.
– Бывало, валяюсь на диване перед теликом, надо кому-то позвонить, а лень. Дотянешься так, ногой трубку спихнешь, кое-как к себе подтащишь, а второй – номер набираешь. Не с первого раза, конечно, пару раз не туда попадешь, потрындишь с незнакомым народом о погоде, интеренета-то не было тогда, Димыч! А пока дозвонишься, куда хотел, забудешь, зачем звонил.
– Тебе сколько лет-то тогда было?
– Ну мало, что с того! У матери до сих пор тот телефон стоит.
– С твоими отпечатками пальцев ног!
Макс захохотал, будто было над чем.
За окном бежали машины, убегало из-под колес дорожное полотно, на горизонте колыхалось прозрачной полосой море. Оно здесь повсюду, куда бы ты ни шел: либо в воздухе соленым запахом, либо прозрачно-серой полосой на горизонте, либо шумом в ушах, либо водой, когда уже пришел и макнулся и соль щипнула язык и ноздри. Море задает тон всему городу. Бабульки вдоль шоссе торгуют копченой рыбой и сушеными крабами. Чайки по помойкам шастают, навроде архангельских…
Я свернул на узкую улочку и встал под окнами травмпункта.
– Приехали.
– Брось меня, друг! – Макс был в отличном настроении, несмотря на больную ногу, и паясничал от души. – Вдвоем нам отсюда не выбраться! – При этом он вцепился в мою руку двумя руками и дышал мне в лицо вчерашним пивом.
– Ща, доволоку и брошу, – говорю. – Только руку отпусти.
Я вытащил его из машины, взвалил его руку себе на плечо и повел к допотопным зелененьким дверям, над которыми уже зажегся дежурный фонарь, полный дохлых насекомых.
Вошли. Очередь начинается от двери и кончается где-то за поворотом, где предположительно должен быть кабинет врача. Приехали. До утра, не меньше.
Макс веселился:
– Кто крайний за колбасой?
– За мной будешь, – ответила бабулька с гипсовой рогаткой вместо пальцев. Я потеснил ее и парня, державшего двумя руками раздувшуюся щеку, и усадил Макса.
– Эх, ни почитать не взяли, ни картишек. Сейчас бы перекинулись всей очередью – глядишь, и прошло бы все. – Нога у Макса синела и раздувалась, а он все веселился. – И полис я не взял. Метнешься, Димыч? Не боись, я не убегу!
Иногда я готов его убить:
– Что ж ты молчал?!
– Я молчал?! Самому не смешно?
Действительно… В общем, я бросил Макса в очереди, попросил бабушку с рогаткой присмотреть и помчался к нему домой.
Даже в самом маленьком городке можно собрать все пробки, если на дворе вечер пятницы, а ты едешь в частный сектор и спешишь. В частный сектор спешили все. Тут почти у каждого есть дача в трех минутах езды от многоэтажек, могли бы и пешочком дойти – но нет. Я простоял в потоке больше часа без шанса даже свернуть и запарковаться на обочине. Пешком добежал бы скорее, но и так не получилось.
Заехал к Максу во двор, зацепив гнилую деревянную створку ворот на одной петле. На шум мотора вышла его мать в огромном пуховом платке. Хвосты платка свисали у нее ниже колен, за ту неделю, что я ее не видел, она, кажется, еще больше усохла и ссутулилась. Как такой сказать?
– Баб Маш, мы на рыбалку. Максон кое-что забыл.
– А где сам-то?
– У меня в сарае, лодку новую налаживает.
– Ну проходи-проходи…
Я проскочил в дом мимо нее и ворвался в комнату Макса. Глупо это все: домой он все равно вернется с гипсовым лубком на ноге. Но мне все отчего-то хотелось, чтобы баба Маша узнала это не от меня. Я выдернул ящик стола с документами, откопал паспорт, полис и побежал обратно. Баба Маша стояла в дверях, будто не уходила, но в руках у нее уже был какой-то сверток:
– Держи вам на рыбалку. Когда ждать-то?
– Утром, а то и днем! – последнее я кричал уже из машины. – Засядем надолго, а то когда еще выберемся! – Я сдал назад, а баба Маша так и стояла на крыльце и кивала мне вслед. Самое сложное, живя у моря – выбраться на рыбалку. Сложнее только на пляж.
Обратно я не ехал, а летел. Машин уже не было, и я быстро примчался во двор травмпункта.
Очередь успела продвинуться: Макса я нашел почти у самого кабинета. Он сверкал своей синей ногой, развлекал соседей анекдотами – в общем, не унывал.
– Мы следующие, Димыч! Вовремя ты. А руки в чем вымазал?
Руки у меня были и впрямь хороши: то ли в масле, то ли в мазуте, а главное – непонятно, когда успел. Я пошел в туалет отмываться.
Мыла, как всегда, не было. Я мочил руки под краном, а черные маслянистые разводы, кажется, еще больше застывали. Линии на ладони превратились в черные борозды-ручейки, по которым бежала вода. Кран присвистывал, но даже сквозь эти звуки я слышал все, что происходит в кабинете.
– Без полиса не могу принять! – высокий голос докторши звучал прямо из стены – картонные перекрытия! Бюрократы! А если помирать будешь, то без полиса не моги? В этой стране все не для людей!
– Да есть у меня полис! – Макс. Опять я все пропустил!
Я выключил воду и завопил стене:
– Я в туалете, его полис и паспорт у меня!.. Требую вертолет и миллион долларов!
За стеной шумно хрюкнула медсестра и попросила:
– Тогда гляньте там его номер, а то, может, и вертолет гонять не стоит.
– Стоит-стоит! – вопил Макс, а я громко через стену зачитывал медсестре его номер полиса.
Потом я зашел в кабинет, пока Макса таскали на рентген и гипс, и кое-как оттер руки салфетками для инъекций. Все стало для людей.
Макса мне вернули в первом часу, радостного, загипсованного и орущего «На рыбалку, на рыбалку!». Я вручил ему палку, за которой успел сбегать, пока дожидался, и повез домой.
Ночью наш городок почти не освещается, только в центре вдоль дороги стоят несколько фонарей – как рой светлячков в черной ночи. А так – нет. Едешь как в пещере: справа, слева – везде темнота. Только если открыть окно, слышно, как орут цикады да воют собаки во дворах.
– Может, хватит на ночь приключений? – спрашиваю.
Макс замахал руками:
– Я ногу сломал, чтобы съездить с тобой на рыбалку. А ты говоришь – хватит?! Едем – или ты мне больше не друг! – Иногда шутки у него глупые.
Мы завернули ко мне за лодочкой и снастями и поехали к морю. Сколько я здесь живу, а все не налюбуюсь горным серпантином с обочиной, заросшей плющом, дикой алычой, усыпанной желтыми гроздьями: я выбрал правильный город. И еще хорошо, когда у тебя есть правильный друг, чья дурная голова не дает твоим ногам покоя.
– Я тебе местечко покажу, Димыч, – закачаешься! Тебя на аркане оттуда не вытащишь потом, вот какое местечко! Я в том году там знаешь каких зверей таскал! Тебя звал, да все впустую. Ничего, сейчас наверстаем… – Так, мечтая, он скакал на одной ноге вокруг лодки, пока я ее надувал, бросал туда снасти, перетряхивал коробки с наживками.
Море было на удивление спокойным – хоть по радио и обещали шторм, его и близко не было. Ветерок дул робкий, даже теплый, волны ходили низкие, высотой разве что с ладонь. Словом, ночь выдалась погожая, и я ни на минуту не усомнился, правильно ли мы поступаем, выходя сейчас в море. И даже не холодно было тогда. Обычно ночью у воды околеваешь: чем жарче было днем, тем холоднее ночью. Нет. В ту ночь погода работала на нас: если верить в судьбу, то это оно и было.
Тогда я, конечно, так не думал. Я закатал брюки, погрузил Макса в лодку и ступил в прохладное пенистое море. Ноги тут же обволокло мягким песком, набежавшая маленькая волна замочила закатанные брючины. Макс сидел в лодке и командовал, размахивая палкой:
– Отдать швартовы! Полный вперед!
Я пробежал несколько шагов, запрыгнул в лодочку и сел на весла. Макс рулил третьим веслом и распевал что-то про пиратов. Брызги разлетались от весел, искрясь как сотни маленьких звезд – казалось, весла замотаны в чехлы из искрящейся ткани.
Небо уже светлело. На горизонте потихоньку проступала яркая оранжевая полоса. Лодочка уходила все дальше в море, а я думал: как здорово, что мы все-таки выбрались, и еще – как чудовищно я устал. Весь длинный рабочий день и сумасшедший вечер, плавно перешедший в ночь, навалились на меня разом, стоило чуть расслабиться и вытянуть ноги. Макс покрикивал: «Греби левой!» – а меня клонило в сон. Руки еле поднимались, весла казались тяжелыми, как из камня, вода плескалась ритмично и спокойно, как будто нарочно усыпляя меня.
– Табань! Отличное местечко. Я в прошлом году здесь вот таких зверей таскал! – Макс повернулся ко мне и стал разматывать снасти. Я сонно думал: «Вот и приплыли», и еще, что с удочкой можно будет спокойно подремать, Макс, если что, подстрахует.
Я уже клевал носом, когда в руки мне ткнулся толстый конец удочки, а под ребра – кулак:
– Не спи, рыбак, проспишь зорьку! – Макс выглядел бодрячком.
– Плевать на коров. Что-то меня рубит…
– Это до первого клева! Крепись, Димыч, сейчас ухи наловим!
В подтверждение его слов в воздух взметнулась натянутая леска с трепыхающимся хвостом на конце.
– Первый пошел! – радостно объявил Макс. – Бычок: мелочь, а приятно! На наживку пойдет! – Он насаживал бычка, а я сонно вглядывался в волны. Где-то там, в немой глубине, трепыхалась и моя наживка.
– Воду давай, чего спишь!
Я послушно черпнул воды в пластиковое ведерко, а Макс уже вытаскивал рыбу покрупнее:
– Смотри, какой красавец! Держи-держи! – Рыбина хлестнула меня по руке и ушла в ведро. Не упустил, хорошо. Иначе Макс орал бы еще целую минуту, а так у меня есть шанс посидеть эту минуту в тишине и…
– Не дрыхнуть! Съешь что-нибудь, что ли, а то совсем вырубаешься. – Он кинул мне на колени сверток, который передала баба Маша.
Есть не хотелось, но это был единственный способ не уснуть. Я сам не беру на рыбалку еды: после сырых рыбьих кишок руки еще долго пахнут, и отмыть их можно, только хорошенько намылив душистым мылом. В море этого нет. Просто сполоснув руки в соленой воде, ничего не добьешься, запах все равно остается с тобой, поэтому я не ем на рыбалке. Руки пока были чистые, я взял Максов пакет, вскрыл…
На колени мне вывалился серый комок шерсти, тут и там перевязанный мелкими узелками. На ощупь он был грубый, как леска с мешковиной, и вид имел весьма мерзкий. Я инстинктивно отшвырнул это на пол прямо Максу под ноги:
– Фу, что это?!
– Понятия не имею. Твоя матушка дала.
– Опять пакеты перепутала. Видит все хуже и хуже. Скоро меня узнавать перестанет.
Я проморгался (глаза слипались) и посмотрел. На дне лодки валялся всего лишь кусок пряжи. Вот и поели.
– Ты сам-то ничего не взял?
Я помотал головой.
– Ну и ладно. Умойся давай.
Я умылся соленой водой. Лицо быстро высохло на ветру, и кожу неприятно стянуло. Меня все равно клонило в сон. Но я крепился и даже вытащил за компанию с Максом пару рыбешек.
– Слушай, давай домой. Помираю. Отоспимся – и на вечерней зорьке пойдем. У самого-то как нога?
– Нога болит, – радостно ответил Макс, насаживая очередного бычка. – Рыба клюет. – Пойдем, конечно, если хочешь, но вечером найдутся другие дела. Мы перенесем на воскресенье, а там ты скажешь «Завтра на работу» – и остаток лета будешь ныть, что мы редко выбираемся. Мм?
Он был совершенно прав. Он очень умный парень, когда не валяет дурака, и слишком хорошо меня знает, чтобы просто так взять и повернуть к берегу. Я еще раз умылся, закинул удочку и стал смотреть на узенькую полоску рассвета на горизонте.
– Который час?
– Пятый. Давай хоть на уху наловим, зря, что ли, выбирались?
Я кивнул. Ветер становился все холоднее, я достал куртку и укутался с капюшоном. Застегнулся по самый нос и все не мог согреться. Глаза слипались, я смотрел на воду и изо всех сил старался не засыпать. Макс таскал рыбу одну за другой и горланил вслух песни, чтобы я не спал.
Волны плескались и колыхали нашу маленькую резиновую лодку. Ветер раздувал мой капюшон и в уши врывалась Максова песня про пиратов, которые два мастера по делу фехтованья. Надо же, какой антиквариат он помнит, это было двести лет назад, когда я пел эту песню. Волны казались живыми и поющими Максовым голосом. Они пританцовывали в такт песне и норовили запрыгнуть в лодку. Я отгонял их веслом, но они только смеялись и покрикивали:
– Не спи, рыбак, проспишь зорьку!
Я проснулся, когда солнце стояло ровно по центру небосвода – полдень, не меньше. Оно жарило мне прямо в лицо, и запах соленой воды щекотал ноздри. Я неловко повернулся – и ткнулся лицом в горячую пахучую резину. Желудок скрутил спазм – со вчера не ел, и во рту пересохло.
– Макс, вода есть? – пробормотал я, не раскрывая глаз.
– Ща будет… – Он шумно сел, вжикнул молнией и вскрикнул: – Ах ты ж!
Я распахнул глаза – и тут же зажмурился от солнца:
– Чего орешь? Пальчик прищемил?
Макс выругался, повернулся так, что лодку качнуло, а у меня под носом оказалась его нога в гипсовом лубке.
– Димыч, а ты знаешь, где мы и который час?
– Что?! – Я сел в лодке и все-таки продрал глаза. Море было спокойное, светлое, волны, с ладонь высотой, лениво плескались по бортам лодки. Полуденное солнце жарило мою молодую лысину, а далеко, наверное километрах в трех от нас, чуть белел родной берег.
– Хорошо унесло. Ты, значит, тоже уснул?
– Прости, Димыч. Я тебя будил-будил, а потом клев был, я увлекся, а потом… Не знаю, с чего вдруг? Меня с армии так не вырубало, сам не помню, как отключился. – Он махнул рукой и стал перетрясать сумку. Моток пряжи, переданный его матерью, так и валялся на дне, издевательски выглядывая из-за моего сапога: я вам вместо еды и воды, ребятки. Макс вытряхивал на волю рыболовные снасти, старую полулитровую бутылку с капелькой теплого кваса на дне, пластинку жвачки и дурацкий брелок.
– Новый мятно-банановый вкус! – объявил Макс, переворачивая сумку вверх дном и вытряхивая крошки. – Слышь, Димыч, помирать будем со свежим дыханием!
– Дай сюда… – Я отщипнул половину пластинки, вторую отдал Максу. Во рту пересохло, и мятно-банановый вкус не мог выжать хоть сколько-нибудь слюны, так и болтался на языке прессованным порошком. Я потянулся к бутылке с каплей кваса на дне. Не помню, когда покупал, но, судя по коричневому ободку на уровне налитого, лежала эта дрянь в сумке давно. Я поболтал квас в бутылке: ни один человек в здравом уме не стал бы это пить. Но мятно-банановый вкус обжигал язык. Я зажмурился, скрутил крышку и слизнул полкапли старого кваса:
– Фу, сахар один! – Протянул бутылку Максу.
– Ничего, соли-то вон сколько! – Он повел рукой, показывая море, и допил остатки кваса: – Фу. Давай грести отсюда, а то и правда помрем.
Я спохватился и взялся за весла. Ничего, не так уж далеко нас отнесло. Через несколько часов будем в машине, там уже дня три катается в багажнике пятилитровая бутылка воды. Теплая, конечно, ну да зато чистая, без сахара и красителей. А там и до дома доберемся… Мятно-банановый вкус во рту чуть подразмок, и было уже не так противно.
Ветерок дул слабый-слабый, а солнце жарило нещадно. С вечера я не озаботился никакой панамкой (зачем?), а сейчас жалел. Лысину выжигало как на костре, мне казалось, что она каждую минуту становится шире, волосы горят, будто деревья в лесу. Я натянул майку на голову – теперь жарило спину. Через час я уже чувствовал себя как муравьишка под лупой. Беспощадные солнечные лучи будто специально целились в меня. Я молчал, только греб и греб, чтобы все это закончилось раньше, чем меня испепелит солнце.
Макс рулил веслом, тоже натянув майку на голову, и то и дело отфыркивался, как боевой конь. Пот заливал его лицо, красное, как помидор. Он пытался почесать сломанную ногу но, наткнувшись на гипс, обескураженно крякал и ворчал:
– Во занесло-то, Димыч! И чего я вырубился? Вроде и не устал…
Но в основном он молчал, и это был дурной знак.
Берег не приближался – далеко же нас унесло. Мы плыли и плыли, а казалось, что все стоим на одном месте и будем стоять вечно, пока солнце не испепелит нас. Я выдыхался. Светлая полоса песчаного берега, такая далекая на вид, превратилась теперь в главную цель моей жизни. При этом я прекрасно знал, что вечером, самое позднее, мы с Максом будем сидеть у меня за кружкой ледяного пива, смотреть какую-нибудь чушь по телику, вспоминать, как умирали от жажды в открытом море, и смеяться. Но эта картина казалась такой фантастической – как из другой жизни или из сна.
– Смени меня на веслах.
– Ща…
Макс со своей загипсованной ногой неуклюже переползал в лодке. Казалось, он перебирается к веслам целых полчаса. Руки мои ныли, а плечи болели, на спине горела выжженная солнцем полоса кожи, не закрытая задранной на голову майкой. Обгорим мы здесь! Будем красные и облезлые, и все нас будут принимать за отдыхающих, и бабки на рынке будут заламывать цену при виде наших красных физиономий. Летом на юге только по загару и отличишь – местный перед тобой или заезжий. У нас загар ровный шоколадный и стойкий, не сходит круглый год. А по приезжим даже видно, давно ли приехали. Сперва он бледный, потом красный, потом облезлый, а там и домой пора…
Я черпнул воды за бортом и смочил майку. От теплой воды легче не стало. Макс пыхтел на веслах и обливался потом:
– Холодненького бы сейчас!..
– Не трави душу. Вечером в баню не пойду. Буду сидеть перед теликом со льдом на башке и кружкой ледяного пива.
– Точно.
Мятно-банановый вкус давно стал резиново-ацетоновым, я выплюнул жвачку за борт и смотрел, как этот комок пропадает в волнах.
– Как думаешь, какая здесь глубина?
– Хочешь проверить?
– Хочу не хочу, а мы, кажется, сдуваемся. – Макс кивнул на упругий еще вчера резиновый борт и пощупал для наглядности. Мягкий. Мнется в руках, пальцы не соскальзывают. Я пощупал сам. Вот и пойми: есть прокол или кажется. Мы бултыхались на той лодке почти двенадцать часов, немудрено, что она подсдулась. Но есть ли прокол…
– Греби, не морочь голову!
– Да ладно тебе, что тут плыть-то! – он кивнул на берег, все такой же далекий, как час назад. Казалось, он отдаляется или мы стоим на месте. – Не психуй, Димыч, доберемся. Не на лодке, так вплавь. Ты плавать-то умеешь?
– Сам такой. Ежели что – грохну тебя веслом по башке и спасусь целительным каннибализмом. И еда сразу появится, и что пить…
– Пластиковым веслом? Да за кого ты меня принимаешь?! Вот если бы деревянные были, с металлическими лопастями…
– Считай, что тебе повезло. Теперь я дождусь, пока ты первый помрешь с голоду.
Макс хрюкнул:
– Пока толстый сохнет, худой сдохнет, да, Димыч? Ладно, мне для друга ничего не жалко.
Еще через час берег будто чуть-чуть приблизился. У меня перед глазами уже плавали разноцветные круги, а голая полоса на спине окончательно поджарилась. Во рту пересохло давно и прочно, Макс опять замолчал, должно быть, экономил слюну. Я всматривался в берег и уже видел знакомые деревья на вершине горы и колючие кустики на склоне. Каких-то двести метров в гору – и там, в теньке, запаркована моя машина с водой. Ключи-то не выронил? Я перебрал на дне лодки раскиданное Максом барахло – вот они, ключики. Еще немного, еще чуть-чуть…
– Дай-ка я тебя сменю.
Еще одна рокировка в неустойчивой резиновой лодке (и правда подсдулась). Максу с его ногой было неудобно ходить, и он переместился ползком. Лодка опасно накренилась, черпнула воды…
– Замри! – Я отпихнул Макса, и лодка выровнялась.
На дне теперь плескалась лужа соленой воды, она придавала картине еще более плачевный вид. Лодка сдувается, внутри лужа, Макс в гипсе, я в отчаянии. Я схватил весла и стал грести, чтобы не думать о дурном и уже скорее, скорее добраться до берега.
Ветер поднимался – и волны вместе с ним. Они доставали до бортов, самые наглые норовили запрыгнуть в лодку. Лужа на полу росла и росла, мягкие сдувшиеся борта прогибались. Но и берег приближался! Поднявшийся ветер сам подгонял нас, и я уже мысленно распахнул багажник своей «Волги» и пил теплую воду из огромной пятилитровой бутыли.
Макс почавкал по воде здоровой ногой:
– Надо бы повычерпать.
– Валяй! – Я изо всех сил нажимал на весла: из огромного моря, полного воды, совсем нельзя пить, и я рвался к жалкой пластиковой бутылке в нескольких сотнях метров отсюда. В мире много глупостей и парадоксов, но я понятия не имел тогда, насколько их много.
Макс нашел под банкой ковш и старательно вычерпывал воду. Куда делась наша усталость? Я греб как в последний раз, Макс черпал как ненормальный. Берег приближался – наконец-то приближался! – и мы не могли думать ни о чем другом. Даже солнце скрылось за облаком и перестало шкварить мою обожженную спину. Мы пыхтели, как марафонцы на финише. Дыхания не хватало, чтобы даже сказать друг другу какую-нибудь глупость. А лодка все проседала. Борта стали мягкими, и вилки гуляли от нажима туда-сюда, я гадал, что раньше: перевернемся или доплывем? На берегу уже можно было разглядеть мелкие камешки в песке и здоровенный пук водорослей, выброшенных волной. Водоросли подсохли на солнышке, почернели и вид имели неприятный, похожий то ли на колонию пауков, то ли на голову с длинными волосами.
Метрах в тридцати от берега мы все-таки перевернулись. Я надавил на весло, резиновый борт согнулся пополам, щедро черпнув воды, и я боком полетел за борт. Тут же в локоть меня ударило песчаное дно, тело окунулось в морскую прохладу, а голова осталась над водой. Приплыли.
– Ключи! – Макс вынырнул из-под перевернутой лодки и тут же нырнул обратно. Его и мои документы остались в салоне «Волги», а вот ключи были в лодке и сейчас лежали где-то на морском дне, зарывшись в песок. Мимо моего уха гордо проплывала пустая бутылка из-под кваса. Я сидел на дне, и мне было по горлышко. Вода на этой глубине прозрачная, надо просто встать и посмотреть. Да сказать Максу, чтобы не баламутил песок, а то точно не найдем. Я встал рывком, огляделся и почти сразу увидел приметный оранжевый брелок.
– Макс, не двигайся! – Мой друг в очередной раз вынырнул из-под лодки и так и замер, глядя на меня ошалевшими глазами. Я медленно прошел мимо него, не теряя ключи из виду, наклонился и взял брелок:
– Не помрем.
– Ура-а! – Завопил Макс и, как хромая ящерица, поскакал к берегу, подтягивая за собой лодку за канат. Намочит он свой гипс! Где-то поблизости должна была плавать его палка. Я шел к берегу и всматривался в волны: либо ее уже вынесло на берег, либо она застряла где-то под лодкой. Зато ящик со снастями нашелся легко: я только протянул руку – и нащупал его на дне. Удочки плавали тут же. Я выловил все и шел к берегу за Максом абсолютно счастливый, даже про жажду забыл, только обожженная спина болела.
Макс выбрался на берег, не выпуская канат лодки, и растянулся на пузе, подгребая под себя песок:
– Земля-а!.. Слушай, Димыч, а где все? Где оркестр, где овации героям, где хотя бы торговцы кукурузой, я тебя спрашиваю? Суббота, середина дня, а пляж пустой. Совесть у людей есть?!
Я огляделся: действительно странно. В это время на пляже обычно не протолкнуться: тут и там полотенца с загорающими, песочные замки, голопузые дети, крикливые торговцы… Одинокая чайка села на камешек в паре метров от меня, выкрикнула что-то ругательное на своем птичьем и улетела. Странно. Я всматривался в колючие кустики на склоне горы, деревья на тропинке в гору: что-то было не так. И машина. Я ставил ее так, чтобы с пляжа было видать, а теперь нету. Не тот пляж, вот и все. Похоже, мы, когда гребли, забрали чуть в сторону.
– Все нормально, это не наш пляж, – говорю. – Это дикий, в километре, наверное, от нашего.
– Это где нудисты пасутся? – хрюкнул Макс. – Смотри, чтобы из кустов на нас не выскочили, а то я нервный. Значит, до машины еще пехать и пехать… – Он ковырнул свой размокший гипс, весь облепленный песком: вот нагрузочка – в гору ползти, да еще на одной ноге!
– Посиди в теньке, пока я лодку сдую. Появятся нудисты – скажешь, чтобы водички принесли.
Лодка сдувалась легко, похоже, прокол и правда был, но меня это уже совершенно не волновало. Доберусь до дома, отдохну, поем и на досуге вечерком отыщу этот проклятый прокол в новенькой лодке. Насос остался в багажнике: я-то рассчитывал, что до машины пара сотен метров и лодку мы донесем так. Но и без насоса дело шло неплохо. Я топтался по лодке, разминая затекшие ноги, Макс сидел в теньке, задрав ногу на ногу, и пытался стряхнуть с размокшего гипса налипший песок. И не побоялся же идти в море со сломанной ногой, голова дурная!
– А хорошо, Димыч, а? Тихо-то как!
Было и вправду тихо. И дело не в людях, нет. Было тихо вообще. Не кричали чайки, не шумел ветер, низкие волны и те плескались будто беззвучно.
– Это мы апокалипсис проспали. Так что воду в магазине сможем взять бесплатно.
– Ой, не напоминай! – Макс оглядел гору над собой, должно быть, прикидывая, сколько нам еще идти до машины – ближайшего источника воды, и картинно заохал: – Брось меня, друг! Спасайся сам!
Я бросил в него снастями – пускай лучше удочки складывает.
Наверное, через полчаса мне удалось сдуть и кое-как свернуть лодку. Я привязал ее к спине на манер рюкзака (нагретая солнцем резина обжигала даже сквозь майку и пахла соленой водой), взял у Макса сумку со снастями, и мы двинулись в путь. До нашего пляжа можно было добраться по низу – по камням и песку Макс со своей ногой не прошел бы – или по горной дороге: вверх и вверх, потом прямо и прямо, а там и парковка недалеко.
По узкой горной тропинке Макс прыгал впереди меня, опираясь на свою палку. Я шлепал за ним, навьюченный сумками, и видел только песок на дороге да мысленным взором – пятилитровую бутылку воды в багажнике. Нагрелась уже, на такой-то жаре… Тропинка была нерастоптанная, заросшая пожухлой травой, а то и целый куст нам попался прямо посреди дороги. Нет, было видно, что по ней ходили. Но только не в этом году.
– А что, Димыч, нудисты себе другой пляжик облюбовали?
– Тоже заметил? Похоже на то. Я ж за ними не слежу!
Макс хрюкнул и ткнул палкой в отвесный кусок сухой земли на самом краю тропинки. Земля посыпалась, Макс оступился, замахал руками, грозя улететь в пропасть, я еле успел подхватить его:
– Точно заброшенная дорога. Осторожнее тут.
Метров через двести дорога должна была уйти вправо к выкошенному пятачку парковки. Там всегда людно в это время, оттуда начинается пеший спуск на пляж. Я сперва не придал значения тому, что поворота в нужном месте не оказалось. Мы двенадцать часов барахтались в открытом море, устали, в таком состоянии двести метров покажутся километрами. Нет поворота – значит, рано еще. Рано и слишком тихо.
– Ты слышишь хоть что-нибудь? – Макс со своей палкой и кряхтениями производил шума больше, чем целый пляж, за ним я запросто мог не расслышать даже торговцев кукурузой. Он встал и прислушался.
Внизу чуть слышно шумело море. В траве стрекотали кузнечики. Набежал ветер и шумно засвистел в ушах, приклонив к земле колючий кустик бессмертника, росший прямо посреди дороги. Всё.
– Ерунда какая-то. Кому скажи – не поверят, решат, что и впрямь апокалипсис проспали. Или мы так далеко загребли в сторону?
– Ты долго не спал? Мы все это время на якоре были?
– Шутишь? Нас бы тогда вообще в Турцию унесло. Все было чин чином, ты не думай. Да и куда бы мы попали, кроме как домой? У нас поблизости островов нет. Просто загребли чуть дальше, чем думали.
Я стоял и слушал: никаких звуков цивилизации.
– А между прочим, Димыч, какое сегодня число?
– Двадцатое, вроде.
– Так лопухи мы с тобой, вот что я тебе скажу. Лопухи и параноики. День города сегодня! Все порядочные люди на площади празднуют. Пьют из-под полы домашнее вино и лопают халявных мидий. А на пляж вечером пойдут, когда в центре скучно станет.
У меня отлегло. Мелькнула тень сомнения: праздник не праздник, а не бывает так летом в субботу, чтобы на пляже ни души. Но я отогнал эту мысль и с новой силой рванул вверх по заросшей тропинке. Отыщем этот поворот – разберемся что к чему.
Поворота все не было. Дорога уходила выше и выше в гору, и чем дальше мы шли, тем тропинка выглядела все более хоженой. Через сотню шагов нам перестали попадаться кусты посреди дороги, еще через пятьдесят – трава была вытоптана до голого песка. Неизвестно, где мы высадились, но уже приближались к цивилизации, и это обнадеживало.
Макс еле пыхтел впереди со своей палкой и еще через двадцать шагов попросил привала.
– Бобик сдох! – объявил он, усаживаясь прямо на дорогу. Лицо у него было красное, как из бани, а со лба скатывались здоровенные капли пота. Значит, не совсем обезводился парень.
Я присел рядом и с удовольствием скинул с себя сумку и лодку. Далеко-далеко под горой плескалось море. Ничего себе мы прошли! Поворот на парковку явно остался где-то внизу – только вот в чем штука: я не видел его. Я подполз к самой обочине и заглянул вниз. Деревьев было мало: почти вся гора и подножие прекрасно просматривались с моего места. Я увидел склон горы, заросший низкими кустиками, и сразу два песчаных пляжа. Там, где должна была быть парковка, склон был особенно крутой, без всяких следов цивилизации. И на пляжах пусто. Чуть правее, там, где должен быть поворот на город, берег кончался обрывом, под которым плескалось море. В противоположной стороне горы закрыли весь вид – и, скорее всего, туда-то нам и надо. Слишком далеко загребли, сильно забрали в сторону.
– У тебя телефон с собой? Что навигаторша скажет?
Макс с готовностью полез в карман. Я тоже зашарил в сумке, задним умом понимая, что дело гиблое: намокли наши телефоны вместе с навигаторами. Мой нашелся в боковом кармане, самом сыром, хоть умывайся. Я потряс его, и из-под клавиш на дорогу выплеснулось, наверное, полстакана соленой воды. Хана телефону, хорошо хоть старый, не так жалко. Макс сидел на обочине и делал то же самое.
– Абонент утонул. Только с рыбами разговаривать. – Он сунул в карман бесполезный пластиковый кирпич и кивнул на пакет с нашим уловом: – Может рыбки поджарим? Зажигалка и не намокла почти.
– Воды нет, – напомнил я. – Кусок в горло не полезет. А полезет – будет еще хуже. Потерпи, мы просто сильно забрали в сторону. Выйдем когда-нибудь.
– Да мы скоро на вершине будем!
– Вот оттуда и глянем, где город.
– Издеваешься, да?
Я пожал плечами и нацепил на себя сдутую лодку. Надо идти, а то тепловой удар схватим, кто нас тут найдет. Макс со страдальческой миной медленно вставал, опираясь на палку.
– Димыч, а ты знаешь, что в море полно неоткрытых островов?
– Ага, и мы как раз открыли один. Только тропинки здесь кто-то до нас вытоптал…
– Козлы какие-нибудь! Я в Интернете видел: они знаешь как по горам карабкаются, по самым отвесным, на копытах-то!
– А еще где-то в Эгейском море есть остров козлов. Никто там больше не живет, только они.
– Ой ничего себе мы заплыли! Отпускай бороду, Димыч, будем ассимилироваться. – Макс хохотнул и рванул вперед с новой силой.
У меня уже коленки тряслись, но выбора особого не было. Надо было идти, и мы шли.
По моим прикидкам, мы намотали по серпантину километров пять. Гора была пустынная, с редкими низкими кустиками, я смотрел вниз и видел все одно и то же: склон, песчаные пляжи, еще лесок далеко впереди, не помню я у нас такого. Сомнения начали закрадываться в мою голову, я перебирал в уме все возможные варианты и не мог остановиться ни на одном. Куда бы нас ни отнесло, пока мы спали, хоть в Румынию, хоть в Болгарию, если здесь пустые пляжи – это не предвещает ничего хорошего. Скорее всего, мы заплыли на частную землю какой-нибудь шишки и нас вот-вот засечет беспилотник или пеший бездельник в форме охранника. Ну, может, хоть попить дадут, прежде чем выкинут в море. Хотя веселого мало.
– Слушай, у нас поблизости чьи-нибудь виллы-дачи есть?
– Сам об этом думаю… – Он задрал голову и завопил: – Лю-уди! Дайте попить, будьте людьми! У вас по территории нелегалы шляются, а вы не чешетесь! – Ветер зашумел в ушах, сковырнул из земли сухой кустик бессмертника и погнал кубарем вниз по серпантину. Макс тоскливо проводил его взглядом: – Вот так сдохнешь здесь от теплового удара – никто не заметит. Может, здесь заповедник какой? А еще я слышал, биологическое оружие любят испытывать в таких вот местах. Может, как раз вот сейчас в твои легкие проник какой-нибудь секретный микроб! И растит из них жабры!
– Опять ты про воду! Не смешно!
Завороты серпантина становились все уже, я смотрел вниз и видел только песчаный пляж. Лесок, который попадал в поле зрения час назад, теперь опять возник с другой стороны. Неужели Макс оказался прав насчет острова? Я тронул его за плечо, а он с гиканьем рванулся в кусты, рыбкой нырнул, только палка осталась на дороге. Я шагнул за ним, раздвинув низкие заросли шиповника:
– Чего пугаешь?
– Родник! – Макс лежал на пузе, вытянув ноги. Перед его лицом между больших камней, с человеческую голову каждый, бежал тоненький ручеек воды. Макс загреб рукой и шумно хлебнул. – Пресная, Димыч! Наши молитвы услышаны!
Первым делом я бросился пить и мочить голову, которая к тому моменту уже не вмещала больше одной мысли – о воде.
– Предлагаю поджарить рыбки, – заявил Макс, напившись и растянувшись в теньке. – Лично у меня уже сил нет куда-то двигаться.
Тут я был с ним согласен. Мы отошли на несколько метров от родника и расположились под низеньким деревцем. Макс остался потрошить рыбу, а я пошел поискать хвороста.
На склоне горы нашлась парочка высохших кустов, но этого было мало. Я выломал их и пошел дальше, подметая землю колючими ветками. Нет, эту местность я не знал. Тут и там торчали незнакомые мне цветы, у нас таких не водится, росли огромные кусты шиповника, деревья были низенькие, будто карликовые, и совсем не попадалось диких абрикосов. Я стоял почти на вершине горы и оттуда обозревал окрестности. Далеко внизу желтел песчаный пляж. Он окружал гору насколько хватало глаз. Полуостров? Или все-таки остров? Да быть такого не может, у нас поблизости нет островов. Ближайший – за много километров от родного берега, мы бы просто туда не доплыли на резиновой-то лодке. Забыв про усталость, я побежал назад по серпантину на другую сторону горы. По дороге нашел хорошую сухую палку, бывший тоненький ствол какого-то дерева, прихватил его и побежал дальше. Меня охватило трепетное любопытство: как так, не может быть, глаза врут – либо я схожу с ума.
Подбежав к склону горы, я глянул вниз. Пляж. Пляж, внизу был песчаный пляж! Не иначе меня хватил тепловой удар. Несколько секунд я стоял и смотрел, как море омывает часть суши, со всех сторон окруженную водой. Это ж куда мы уплыли?!
– Димы-ыч! – Макс вопил в добрых двухстах метрах от меня, а слышимость была такая, будто он рядом. Если бы здесь были какие-то люди, они бы давно нас заметили. Или мы их… Я сгреб свой хворост и пошел к Максу. Осознавать произошедшее надо вдвоем – и не на пустой желудок. Над моей головой кружила одинокая чайка и орала, как будто чего-то ждала. У нас на пляже тоже чайки наглые, подходят близко-близко, могут что-нибудь стащить из сумки или вырвать из рук бутерброд – тоже запросто. Если здешняя так же себя ведет – значит, и здесь есть жизнь. Резиденция какой-нибудь шишки?
– Максон, у меня, кажется, тепловой удар. – Я швырнул хворост и уселся под дерево.
– Ляг башкой вниз и расстегни штаны, чтоб не жали. Я тебя водой полью.
– Я не об этом. Мне показалось, что мы на острове.
– Ну да, на острове козлов… Погоди, ты серьезно?! Это ж бред!
– Знаю.
– Ближайший остров знаешь где?
– Знаю-знаю. Но с горы куда ни глянь – всюду вода.
– Ты перегрелся и не все посмотрел. Быть такого не может!
– А если…
– Что? Остров, которого нет на карте? Секретный, где испытывают биологическое оружие? Мы вроде не мальчишки уже в такое верить.
– По тебе не скажешь…
– Ляг полежи – и все пройдет. – Он чиркнул зажигалкой и развел костерчик. Палочка с насаженными маленькими бычками уже торчала над костром. Сейчас перекусим и будем думать, как жить дальше. Глядишь, на дымок и сбегутся егери заповедника или охранники шишки. Не может так быть, чтобы мы здесь были совсем одни.
Я сбегал еще разок до родника, хорошенько смочил голову, набрал воды в рыбацкий котелок и пустую бутылку из-под кваса. Вернулся и свалился под дерево, закрыв глаза. Макс хлопотал у костра, и мне все казалось, что вот-вот я услышу незнакомый голос: «Здравствуйте, документики предъявите», – или еще что-нибудь в таком духе. Кто-то должен прийти на дым, я был уверен в этом.
– Да чтоб тебя! И ветра вроде нет… – Макс ругался и чиркал зажигалкой.
– Гаснет? – спрашиваю.
– Да как с ума сошел! – Судя по голосу, Максу было уже не до шуток. – Только разгорится нормально – и хопа! Как дунул кто. Раза три уже. Завихрение здесь, что ли, какое?
– Пересядь – и всего делов. – Честно говоря, мне было уже все равно, поджарятся бычки или нет. Сырой бычок не самая плохая еда. Мы в армии сырых белок трескали.
– Второй раз костер переношу. Нет ветра здесь, нет. А все равно гаснет!
– Ну а что ты хотел? Аномалия. Побочные эффекты от испытания биологического оружия…
Макс запустил в меня полусырым бычком, и я с удовольствием впился в него зубами. Можно есть. Что там жарить-то в том бычке: минутку побыл над костром – и почти готов.
Я жевал полулежа, глядя на ветки дерева над головой. Густые ажурные листья, боярышник вроде. Макс остервенело разжигал костер. Хворост вспыхнул сразу, пламя медленно переползало на толстое полешко, вот оно уже занялось ровным желтым огоньком. А потом я, кажется, моргнул. Или нет. Я так и не понял, что случилось, но за секунду огонь погас – только ровная струйка голубого дыма медленно уплывала прочь как напоминание о былом костерке.
– Видал?!
– Моргнул.
– Вот и я так же.
Я послюнил палец и попробовал ветер. Штука в том, что ветра не было. Кое-какой слабенький холодок ощущался слева от костра, где сидели мы с Максом и закрывали собой огонь. Это уже становилось интересным. Я развернул сдутую лодку и подвесил за канаты на дерево так, чтобы заслонить огонь с трех сторон. Макс в это время чиркал зажигалкой, ворчал, что бензин кончается, и вообще он отдохнул и надо отсюда выбираться. Когда занавес был готов, он зажег костер еще раз. Хворост к тому времени уже почти весь прогорел, но поленце схватилось легко и сразу. Погорело несколько секунд – и…
Я опять моргнул.
– Лопай так да пошли отсюда. Дерево, что ли, сырое…
Мы оба знали, что дрова сухие, но нам хотелось найти хоть какое-то рациональное объяснение происходящему. Объяснения не было, вот в чем штука.
Ели молча. Я снял занавес из лодки – хотелось видеть все, что происходит вокруг. Макс то и дело оборачивался, хотя сидел, прислонившись спиной к дереву, да и я уже чувствовал себя неуютно. Людям, которые всю ночь проболтались в открытом море без воды и еды и выплыли неведомо куда, хватит и одной маленькой неприятности, чтобы почувствовать себя неуютно. Очень неуютно. В воздухе стояла такая звенящая тишина, что я то и дело тряс головой: не в ушах ли это у меня звенит. За ушами трещала сырая рыба – аппетит у меня не испортился, – а звенящая тишина была отдельно.
– Ты хоть кузнечика слышишь?
Я покачал головой:
– Выберемся наверх, а оттуда посмотрим, где мы. Я все еще надеюсь, что где-то за леском прячется дорога в город.
– Ну вот то-то, а то – остров-остров…
– Остров козлов!
– Как бы не Змеиный…
Макс поднялся, опираясь одной рукой на палку, другой – на дерево. Гипс его размок и разбух, он был уже коричнево-серый от налипшего песка и пыли.
– Не тяжело?
– Физиотерапия! Бег с весом! – Двумя пальцами он снял налипшую веточку и объявил, что готов. Я взвалил на себя сумку, лодку, и мы пошли дальше по серпантину в надежде увидеть с вершины дорогу домой.
В этот раз мы шли медленно и очень-очень долго. Былой энтузиазм угас, на меня навалилась усталость, и Макс еле прыгал на одной ноге. Но дело было даже не в этом. В этой отравленной тишине на самом солнцепеке, изредка прикрываемом одинокими деревцами, я чувствовал, что кто-то за нами наблюдает. У всех людей есть это чувство постороннего взгляда, и его не обманешь. Я шел и вертел головой туда-сюда: место было почти открытое, если не считать редких деревьев да небольшого леска ниже по горе. Но оттуда нас не должно быть видно.
Солнце потихоньку опускалось, я пропустил момент, когда оно перестало жарить во всю мочь, посмотрел, когда мы уже подходили к вершине. Судя по солнцу, было часов шесть.
– Надеюсь, нам не придется здесь ночевать? – ворчал Макс.
А меня одолевало смутное беспокойство: где мы? Не сообразил на привале перебрать наши телефоны да просушить хорошенечко. Может, еще не совсем накрылись, хоть спросим у новигаторши, куда нас занесло.
– Ничего, Максон. Лесок видел? Построим шалаш, разведем костер, наловим рыбки. Источник воды у нас есть.
– Будем делать зарубки на дереве с числом и месяцем, чтобы не одичать. Я буду звать тебя Пятницей.
– Если не будем стричься, то лет через двадцать мы заарканим какой-нибудь пролетающий беспилотник веревкой из собственных волос и улетим отсюда.
– Это ж как похудеть надо!
Чем выше мы поднимались, тем более истоптанной становилась тропинка. Я не видел на ней человеческих следов – она просто была истоптана до песка, а по обочине росли короткие сухие травинки и кустики. Макс тоже заметил:
– Даже если это остров, то он обитаем.
– Еще раз скажешь про козлов…
– Да нет, скорее все-таки биологическое оружие. Яды всякие. Видал, как дерево гасло?
– А если серьезно?
– Надо телефоны перебрать.
Мы шли молча еще, наверное, километра два. Вершина, такая близкая на вид, все не приближалась. Серпантин водил нас вокруг нее, и всякий раз, глядя вниз, я видел только проклятый песчаный пляж. И иногда – гребень леса.
Макс скакал впереди меня, кое-как опираясь на загипсованную ногу, и бормотал под нос ругательства. У самой вершины тропинка резко ушла вверх, и пробираться по ней можно было только ползком.
– Приплыли! – Макс привалился к вертикальной тропинке спиной и вытер лоб. – Димыч, возьми меня на ручки.
Проползти вверх надо было всего-то метра два. Я посадил Макса на плечи и как мешок закинул наверх. Послышался вопль, ругательства – «Чтоб тебя так жена на руках носила!» – и надо мной нависла всклокоченная Максова голова. Он лежал на пузе (палка осталась внизу) и смотрел на меня с вершины:
– Димыч, а тут алтарь. Не иначе как для человеческих жертвоприношений. Ну и заплыли мы с тобой!
Я запустил в него палкой (прямо в лоб) и вскарабкался сам. У меня тут же закружилась голова.
Площадка была небольшая, метра два на два. Ровно посередине лежал огромный плоский камень, и правда похожий на алтарь. А вокруг – небо и море. Несколько секунд я сидел на земле, пытаясь прийти в себя. Первым делом огляделся по сторонам: мне все еще не верилось, что мы попали на остров. Но небо и море были со всех сторон. Макс, такой же ошарашенный, сидел рядом и поглаживал пальцем камень.
– А еще бывают острова-призраки. Они выныривают когда хотят, а потом уходят под воду.
Я потянулся пнуть его, но не достал.
– На камне можно высушить телефоны… Не в Румынию же нас унесло, в самом деле!
– На Украину!
– Все равно. Ты что-нибудь понимаешь?
– Что ночевать нам все-таки здесь. И что на камне можно высушить телефоны.
Солнце неумолимо уходило. На вершине горы гулял ветерок, и, честно говоря, я уже начал замерзать. Из инструментов у нас нашлась только скрепка, завалявшаяся в кармане, и два ножа. Я разобрал телефоны и, разложив их сушиться на этом странном алтаре, еще подумал, что для полного отчаяния сейчас должен пойти дождь. Лесок остался далеко внизу, мы не успеем добежать. Но можно укрыться сдутой лодкой, которую я все еще таскал на себе.
Пока я ковырялся с телефонами, Макс ползал по склону горы, что-то высматривая, и молчал. Он молчал – и это было хуже всего. Он, как и я, был в смятении, как и я, не знал, что происходит и что нам с этим делать. Допустим, мне удастся просушить хоть один телефон. Допустим, услужливый навигатор сообщит нам наше местонахождение. Допустим, я даже найду прокол и сумею починить лодку (интересно, как я это сделаю без клея?) – сможем ли мы добраться до дома? Ночью нас несло море и каким-то невероятным образом занесло сюда – сумеем ли мы повторить свой путь в обратном направлении?
Я протирал детали грязной просоленной майкой и думал, что здесь какое-то время мы, пожалуй, проживем. У нас есть рыболовные снасти и пресная вода – минимум для выживания, дальше все зависит от нас. Надеюсь, у Макса не возникнет проблем с ногой, потому что у меня с собой никакой аптечки. Работу мы, считай, потеряли – но кто станет волноваться о таких вещах, находясь на неизвестном острове с дырявой лодкой? Мы сможем выжить – это главное. У нас есть для этого все, остальное пока не важно.
– Димыч… – Макс копошился в кустах на склоне горы, как охотничий пес. Когда я выложил сушиться последнюю деталь, он позвал меня тихим придушенным голосом.
Я аж подпрыгнул:
– Чего тебе? Нога? Ты давай не дури, у меня аптечки нет… – Я бежал к нему всего несколько шагов, и за эти несколько шагов успел передумать бог знает что: царапина, сепсис, гангрена – покойник… Уж очень нехороший у него был голос.
Загипсованная нога Макса торчала из кустов шиповника. Я поднырнул под колючую ветку. Внутри плотного кустарника оказалась вытоптанная ровная площадка. Поджав под себя здоровую ногу, там сидел Макс и рассеянно смотрел куда-то в землю. Ветки закрывали свет, и я плохо видел, что там такое.
– Мне это не нравится, – просипел Макс, и тон у него был совершенно серьезный. Я отстранил его, подался вперед – и наконец разглядел. На вытоптанной земле припорошенный песком и сухими листьями, скрючившись в позе эмбриона, лежал человеческий скелет.
Я стоял на коленях и почти касался его ступни. Она отлично сохранилась, и даже не успела уйти в грунт, как это бывает с предметами, которые долго лежали на земле. Кости были черные от сгнившего мяса, а ступня крупная – в две мои ладони.
– Мужчина.
– Ага… – Макс поднял глаза на тазовые кости скелета, и я расхохотался, глядя на него. По острову, пустынному и жутковатому, разносился мой истерический хохот, я не мог остановиться. Вся усталость, весь голод и жажда, все страхи, которые успел пережить за последние сутки, вырывались из меня хохотом. В этот момент мне стало по-настоящему страшно. Я читал о случаях, когда люди, оказавшиеся в изоляции от мира, сходят с ума. Я был близок к этому как никогда. Счастье еще, что нас двое.
Макс тоже захрюкал, поняв, что смешно получилось, но выражение испуга не сошло с его лица. Видно было, что смеется он скорее за компанию. Прохрюкавшись, он меня добил:
– Ты только не слетай с катушек, Димыч. Без того стремно. Мы спасемся, нас же двое. Наверняка нас отнесло в какой-нибудь заповедник, которого на карте нет, чтобы туристы не шастали… А этот… – он кивнул на скелет. – Мало ли что могло случиться! Ежедневно в стране без вести пропадает куча народу. Мы не пропадем! Ты только с ума не сходи, а то я сам тебя грохну.
Мне стало легче: мой друг опять становился собой.
– Давай-ка отсюда убираться. Сгребай телефоны, в кармане высушишь. Местность мы осмотрели…
– Да уж. – Я выбрался из кустов и пошел собирать детали телефонов с камня.
Штаны на мне давно высохли, я только вытряхнул из карманов крошки и разложил разобранные телефоны: свой в правый, Максов – в левый. По-хорошему, их можно было уже собирать, но я хотел сначала уйти из этого места. Макс стоял за спиной и таращился на серую полоску моря, окружившую нас так странно и неожиданно.
– Тропинки хоженые, значит, кто-то, кроме нас тут есть, правда?
– Как бы ни тот бедняга в кустах.
Макс больно ткнул меня под коленку своей палкой, сам при этом пошатнулся, но удержался, вцепившись в мое плечо:
– Я уже не знаю, что думать. Спустимся, соберем телефоны, а там – по ситуации.
Макс ловко съехал по склону на пятой точке, было видно, как он торопится покинуть это место. Врач называется! Как будто скелетов не видел! Я не отставал. Ноги мои давно гудели от усталости, лодка и сумка натерли плечи, но я смотрел на Макса и думал, что ему еще хуже с его ногой.
– Предлагаю обосноваться в лесу. Там тенек и ветра наверняка нет. А может, и избушка егеря, а?
– Ручей далековато.
– Ничего, ты здоровый, побегаешь. Дай попить. – Макс глотнул из пластиковой бутылки из-под кваса и поскакал вперед по серпантину.
Обратно мы дошли быстрее. Миновали ручей (я опять набрал воды и в бутылку, и в котелок, не расплескать бы по дороге), вышли к развилке, где вторая тропинка вела в лес. Хоженая, она была хоженая, и это добавляло мне оптимизма.
Лесок, такой небольшой и низенький при взгляде сверху, снаружи оказался непролазными джунглями боярышника. Невысокие деревья, переплетя свои ветви, стояли так плотно, что протиснуться туда можно было разве что на четвереньках.
– Дался тебе этот лесок… – ворчал Макс, примеряясь со своей палкой к тесно стоящим стволам. – Лично я останусь здесь. Тенек и не ветрено. – Он расселся под ближайшим деревом, подложив под себя сумку, и с озабоченным видом стал ковырять свой размокший гипс.
– Как хочешь. – Я сбросил рядом воду, сдутую лодку, протянул руку и сломал ветку сухого дерева. Этого сухостоя здесь было, наверное, пол-леса – какой же это заповедник? В заповеднике за этим следят… – Разводи костер, если сможешь, я прогуляюсь. – Я набросал вокруг него побольше толстых веток, чтобы было что поджигать, а сам пошел дальше, вдоль леска. Сам не знаю, что я хотел найти. Просто шел, не давая отдыха натруженным ногам.
Низкий лесок, наполовину состоящий из сухостоя, тянулся вдоль обрыва, оставив лишь метр обочины – вытоптанной тропинки. Вытоптанной. Хоженой. Я шел по ней, всматривался в серые стволы, осажденные крупными гроздьями виноградных улиток, и думал, что с голоду мы здесь не помрем, если что. Тропинка тянулась и тянулась, пока не нырнула в лес. Я свернул – и, о чудо: тесно стоящие деревья расступались перед ней, в густом лесу она просматривалась вперед метров на двадцать и заканчивалась серой вытоптанной поляной, темной от сплетающихся над ней веток деревьев. Отличное местечко для ночевки! Может, и костер удастся развести, на такой полянке должно быть безветренно… Я пробежал двадцать шагов и хорошенько осмотрелся.
В темноте от сплетающихся над головой веток было едва видно вытоптанную землю под ногами. Раза три я поймал лицом паутину. Сама полянка была маленькой, метра два на три, деревья стояли низко, мне приходилось пригибаться, но я решил, что лучшего места для ночевки нам не найти. Развернулся и пошел за Максом.
Темнело. Над островом сгущались тучи, они тому причиной или наступающий вечер, я уже не знал. Солнце скрылось за облаками, я даже не представлял себе, который теперь час. Точно знал, что вечер, а шесть или девять, уже не имел понятия. Море внизу потемнело и ходило высокими волнами, выплевывая на берег белую пену с мочалками водорослей. В полутемноте песок казался синевато-белым, как в свете люминесцентных ламп, от этого глазам было неуютно. Поднялся ветер и загнал мне под кожу мелкие иголочки холода, моя майка надулась парусом и затрепыхалась, как белый флаг. На меня разом навалились усталость, голод и это нелепое отчаяние, с которым прыгают в пропасть за час до появления спасательного вертолета. Все время, пока мы были на острове, я был уверен, что мы сможем отсюда выбраться. Должно быть, ум мой тогда еще не смирился с этой нелепой ситуацией и отказывался принимать существующее положение вещей. Мне казалось, что я вот-вот проснусь, или прилетит егерь на голубом вертолете, а скорее приедет на катере, или вроде того. Но в тот момент, идя вдоль леса за Максом, я наконец осознал, где мы, и меня охватил ужас.
Ветер становился сильнее и уже бил мне в лицо так, что было трудно дышать. Он поднимал с земли песок, и мне задувало в глаза, я вынужден был зажмуриться и тереть их руками, продолжая путь. Даже сквозь веки я видел, как неумолимо темнеет.
– Похоже, буря, – проворчал Макс совсем рядом. – О костре и не мечтай. И незачем было орать как резанный, я все равно не нашел бы тебя по голосу.
– Что?
– Я говорю, чем звать меня за километр, давно бы пришел.
Я не звал. Нет, конечно, я еще не сошел с ума, чтобы забывать такие вещи.
– Погоди, ты слышал что-то?
– Я слышал, как ты орешь. Каждый камень слышал: «Макс, дурила, иди сюда!» Я даже подумал, будто что-то случилось, и в ответ тебе крикнул – забыл?
Забыл. И не слышал, что интересно. Задумался или не соображаю ничего с устатку?
– Не время для шуток.
– Вот те крест!
– Да ты уже уверовал, я погляжу? – Я поднял его за плечо, сгреб с земли скарб и хворост:
– Идем, хоть от ветра спрячемся. Не шути так больше.
Он пошел молча, постукивая о мелкие камешки своей палкой. Жутковатый звук. Я ждал от него обычных шуточек типа «Ты что, нору вырыл?» или «Будем строить летучий корабль», но Макс молчал и нервировал меня еще больше. Молчание балаболов выдерживать труднее, чем их болтовню, и я считал шаги вслух и ворчал на погоду:
– Смоет нас отсюда или ветром снесет. Видал, что творится?
Макс бубнил себе под нос что-то неразборчивое. Ветер дул уже нам в спину, будто подталкивая к убежищу в леске. Макс первым увидел поворот и нырнул под нависшие сплетающиеся ветки:
– Хоть не дует.
– Угу.
Дойдя до полянки, мы уселись на тоненький поваленный ствол, и Макс легко, с одного чирка зажигалки, запалил костер. Ветер шумел далеко снаружи, огонь уютно трещал. Я достал из сумки остатки рыбы и насадил на палочку.
– А знаешь, – сказал Макс совершенно серьезно, – я ведь читал про этого гаврика.
– Какого?
– Того, что в кустах лежит на горе. Давно читал, еще пацаном. Что-то искал в библиотеке для школьного реферата и перетряхивал газетные подшивки про всяких йогов, сыроедов, моржей… Так вот, про этого гаврика там тоже было. Статья в каком-то цветном журнале – «Робинзон двадцатого века», как-то так называлась. Там писали, что дядька живет один на острове, жрет все, что поймает самодельной удочкой или что море выбросит, спит под открытым небом и хочет прожить до ста лет.
– Может, и прожил? Когда, говоришь, было?
– Не суть. Я потом еще видел с ним интервью по телику: смуглый старикашка с тремя зубами, высокий, сухой, как из дерева сделан. Ему уже тогда лет сто можно было дать. И вот он все какую-то ахинею нес про мистику и нечистую силу. Что он на острове не просто так и не для здоровья, а это какой-то особенный остров. Корреспондент его про здоровье и годы спрашивает, а этот бормочет про энергетику, биополя и бесовщину. Типа остров не простой, а вроде Бермудского треугольника.
– Что, люди пропадали?
– Я толком не понял. Старикашка все называл себя стражником врат и говорил, что, если он уедет с острова, нечистая сила, спящая здесь, вырвется наружу и наступит ад на земле.
– И это по телику показывали?
– Это было в девяностые годы. Тогда и не такое показывали. Журналист его про режим и сыроедение пытал – а этот ему про связь миров живых и мертвых. А уж когда он стал призывать всех покаяться, выкинуть телевизоры и вернуться к истокам, тут-то интервью и свернули. Отшутились, конечно, что найти остров было нелегко, на картах он есть не на всех, и впрямь какой-то таинственный. Но то, что старикашка сбрендил от своего отшельничества, и так было видно. – Макс поднял прутик с поджаренными бычками и, обжигаясь и дуя на пальцы, сковырнул себе рыбеху. – Соли нет. На море стоим, а соли нет. Соберу телефон – первым делом позвоню матери. А то у самого крыша поедет. И голос твой я правда слышал.
Я вытряхнул на сумку детали телефонов и стал потихоньку собирать. Деревья надежно закрывали нас от ветра, костер согревал, жареная рыбка на прутике вкусно пахла и заставляла жалеть о тоннах соли, оставленных в море, жизнь налаживалась. Мы сидели у костра и не замечали, как темнеет.
– А с чего ты взял, что это он?
– Так по местному телевидению было. Остров-то недалеко от нас, только на карте его и правда нет, не знаю почему. Я и забыл о нем, а вот сейчас только вспомнил.
– Мало ли, чей скелет! Сколько говоришь, ему лет тогда было?
Макс подумал полминуты и пожал плечами:
– Не хочешь – не верь. Я просто предполагаю.
Я собрал телефон, снял с прутика горячую рыбешку, разжевал вместе с хребтом – было бы что жевать.
– Ну, с богом! – и нажал кнопку.
Макс уставился на экран вместе со мной. Ничего не происходило. Мертвый черный экран оставался мертвым. Погиб телефон.
– Покойник. А мой?
В четыре руки мы собрали телефон Макса, но и этот не подавал признаков жизни.
– Кранты нам, Димыч. Будем жить до ста лет на подножном корму и спать под открытым небом. А когда портал между мирами откроется, поднимемся на вершину и пополним коллекцию скелетов.
Я ткнул его пальцем под ребра, но легче не стало.
Костер трещал и вздымался высоко, прямо к верхним веткам. Я запоздало подумал, что мы здесь запросто можем сгореть. Деревья низкие и половина сухих: перекинется огонь – и привет.
– Сгорим – ну и фиг с ним. – Вот и до Макса дошло. – Кому мы здесь нужны?
Это он от расстройства. Искать нас наверняка уже начали, да только не найдут ничего. То, что мы собираемся на рыбалку, знали только Максова мать и Толян. То, что нас нет сутки – уже повод бить тревогу. Но на море следов нет. Разве что с вертолета кто разглядит. Эх…
Стемнело. За светом костра я сперва не замечал, а глянул на небо – чернота. Я думал о том сумасшедшем старике. Портал, надо же! Тонкая связь между миром живых и мертвых. Многие годы жить на острове одному – и правда сбрендишь и начнешь выдумывать себе мертвых друзей. Хорошо, что со мной обормот Макс!
Языки огня неумолимо тянулись к верхним веткам. До них был добрый метр, но все равно: чуть сильнее подует ветер, пламя перекинется – и прощай, лесок. За лесом развести костер и думать нечего – там бушевала буря, и до нас доносился свист, шум деревьев и робкий ветерок.
– Ложись первым спать, – пробубнил Макс, рассматривая свою ногу. – Я ни в одном глазу.
За костром надо было следить, он это понимал.
– Как нога?
– Гангрены пока не вижу. – Ох этот медицинский юмор! – Пойду прерву реабсорбцию[3], а ты ложись дрыхни. Надоест – разбужу.
Я растянулся на теплой земле, подложив под голову сумку, и закрыл глаза. Я слышал, как Макс возится, вставая, опираясь на свою палку, как бредет, продираясь сквозь сухие ветки. А потом я уснул.
Проснулся я чудом. Просто чудом, по-другому не назовешь. Скорее всего, меня разбудил треск горящих деревьев, или огонь смилостивился и обжег меня раньше, чем я надышался угарным газом. Все вокруг было в дыму. Проблески пламени гуляли тут и там, наверху и по сторонам, они вспыхивали оранжевыми лисьими хвостами, чтобы тут же пропасть и возникнуть в другом месте. Дым забивался в глотку, глаза слезились.
Я закрыл рукой лицо, крикнул Макса, но никто не отозвался. Тогда я зашарил у костра рядом с собой, там, где он сидел, но нашел только полулитровую бутылку из-под кваса. Остатки воды я выплеснул себе на майку, обмотал лицо, встал на четвереньки и пополз, щупая землю. Макс, похоже, уснул. Он должен быть где-то здесь. Если я проснулся и еще не угорел, значит, и он жив, надо только найти его и вытащить отсюда… Под руки попадались горячая земля, шипы боярышника, панцири виноградных улиток и огонь. Огонь был везде – казалось, я сижу в гигантской печке и тщетно ищу выход.
– Макс!
Тишина. Я загребал землю руками, раз угодил прямо в кострище и здорово обжегся. Я обскакал на четвереньках всю поляну и мог поклясться, что Макса нигде не было. Ушел? Нет. Я просто плохо искал. Дым забивался под мокрую майку на лице. Глаза разъедало так, что я их и не открывал – все равно ничего не видно. Еще один круг почета по здоровенной в огне поляне метра два на три – пусто.
В конце концов я не выдержал, встал и побежал. С разбегу влетел в тесно стоящие, буквально прижатые друг к другу сухие стволы. И до меня дошло: я в ловушке! Ту единственную тропинку, по которой можно было выйти из густого полусухого леса, мне в дыму не найти. Мне просто не выбраться из клетки горящих сухих деревьев.
Перед глазами поплыли языки пламени, я схватился за дерево, чтобы удержаться на ногах. Голова кружилась, и в виски стучалась короткая боль, извещавшая о скорой потере сознания. Я рванулся в сторону наугад – и плюхнулся лицом на ровную землю. Тропинка? Или еще поляна? В дыму было ничего не видно. Я вытянул руки и пополз.
Земля была горячей от огня и комкалась под руками густой кашей. Спину и ноги пекло так, что казалось, по ним гуляет огонь. Я несколько раз оборачивался, но это ничего не давало: в дыму я не видел даже собственных рук. Я полз, иногда щупая спину и голову: нет, огонь не перекинулся, пока можно жить. Пекло. Пекло со всех сторон, я тогда думал, что если есть ад на земле, то я попал как раз туда и уже никогда не выберусь. Деревья над головой угрожающе трещали. Я прикидывал, сколько весит такое деревце: невысокое, нетолстое, а в самый раз, чтобы при падении надломить твой хребет, чтобы ты умер не сразу, а помучился. Пока проносило, но я чувствовал, что еще несколько минут или даже секунд – и на голову мне обязательно что-нибудь рухнет, и тогда – все. Даже если не потеряю сознание (во что верилось с трудом), мне станет еще труднее ползти, и я сдамся и останусь тут навсегда.
Майка у меня на лице высохла. Воду я, конечно, с собой не взял, было не до того, и раскаленный воздух обжигал мне ноздри. Раздался треск, на спину рухнула горящая ветка. Я вскрикнул, попытался вскочить, ударился головой о дерево, и волосы вспыхнули на мне, как свечка. Я захлопал по голове ладонями, все еще удивляясь, что до сих пор жив. Под руками кололся ежик сгоревших волос и до головы было больно дотрагиваться. Вперед. Надо выбираться, пока жив.
Я поднажал, ломая лицом мелкие ветки, собирая под резинку брюк камешки и горячую землю. С размаху расколол ладонью панцирь виноградной улитки и отдернул руку. В дыму было плохо видно, но я разглядел кровь и торчащий в ладони у основания большого пальца осколок ракушки. Я задыхался. Я вопил «Макс!» уже без особой надежды, а просто чтобы вопить что-то осмысленное. Воздуха не хватало даже на это, короткие двадцать метров от равнины до полянки леска все не кончались. Я ждал, что вот-вот потеряю сознание, и через много лет такой же незадачливый рыбак отыщет на острове второй скелет. Про Макса я боялся думать. Он не мог просто уйти, бросив меня: значит, он погиб. Или где-то лежит в лесу без сознания, еще живой, а я, отчаявшись его отыскать, спасаю собственную шкуру. Еще я думал об острове. Как далеко успел распространиться огонь? Хотя кроме этого леска гореть тут особо нечему: вспыхнет пара кустиков, прогорит – и все.
Я кашлял и загребал ногтями землю. Казалось, ноги вообще не двигаются, как в страшном сне: когда бежишь изо всех сил – а получается плавно и еле-еле, как будто чья-то злая рука по ту сторону экрана замедляет воспроизведение. Огонь больно щипался невидимыми руками, казалось, он отрывает от меня по кусочку, чтобы то, что доползет до спасения, уже ни на что не сгодилось. Макс… Если он еще жив, если он еще там… Я сделал усилие, чтобы развернуться, – и на плечо мне рухнула горящая ветка.
Сначала мне показалось, что руку оторвало. Выбило из плеча, как куриное крылышко кухонным тесаком. Плечо болело и жарило, а ниже я не чувствовал. Ветка полыхала в нескольких сантиметрах от моей головы. Здоровой рукой я пытался спихнуть ее, но она плотно застряла, зажатая соседними в тесном лесу. Ветка полыхала, запекая мое голое плечо. Я слышал, как сворачиваются от огня обгоревшие остатки волос, я рванулся из-под этой ветки, здорово мазнув ею себя по спине. По штанам пробежал жар, синтетика оплавилась, обжигая кожу, и я взвыл на весь лес. Казалось, что ее сдирают, как шкурку с банана. Перед глазами поплыли цветные круги. Если я сейчас отключусь – это все. Все, без шансов.
Кое-как опираясь на перебитую руку, я пополз быстрее. Впереди был только дым, вся моя левая половина, от плеча до ступни, как будто горела заживо – а может, так оно и было, я не видал.
Через триста лет, когда боль стала совсем невыносимой, а в легких прочно поселился угарный газ, в лицо мне дунул свежий ветер с моря. Перевалившись на правый бок, я оттолкнулся и покатился вниз по склону горы, рискуя убиться о любой камень: мне было все равно, лишь бы подальше от пожарища. Здоровой рукой я пытался схватиться за траву или кусты и в конце концов затормозил где-то на тропинке, ведущей в гору. Здесь не было огня. Только далеко наверху над островом поднимался беловатый в темноте смог. Там плясали оранжевые языки огня, и вся верхняя половина горы освещалась тревожным оранжевым светом. Нет худа без добра: может быть, огонь кто-нибудь заметит и нас спасут? Я с жадностью вдохнул соленый морской воздух и отключился.
Очнулся я от боли. Я лежал на спине, и в обожженную кожу вцеплялись миллиарды крошечных песчинок сухой земли. Попробовал перевернуться, но от короткого шевеления боль стала невыносимой. Лежа, я видел, как наверху потихоньку оседает стена пламени. Огонь сожрал единственный небольшой лес и медленно умирал. Меня обдувал холодный морской воздух, и в голове прояснялось. Низкое южное небо стояло перед самым лицом: казалось, протянешь руку – возьмешь звезду. А мне надо было гораздо, гораздо меньше, но это было недоступно, как небо. Я позвал: «Макс!» – и зарыдал в голос. Огонь наверху трещал, доедая последние сухие стволы, боль от ожогов сверлила меня снизу, насаживая как жука на булавку. Звезды плыли перед глазами, где-то внизу шумело море. Я был совсем один, я был ранен, и все мои вещи, кроме расплавленных штанов, уничтожил огонь. Лежа обожженной спиной на земле, сепсис я, считай, заработал. Плюс отравление угарным газом… Погибать тут я буду долго, средневековые пытки длились меньше. Может быть, даже успею найти и похоронить Макса.
Я еле успел кувырнуться на бок через боль, прежде чем меня вырвало на песок сырой рыбой. Хорошо. Хуже, если не рвет. Во рту поселился кислый вкус желудочного сока вперемешку с сырым бычком, а до воды… Господи, сколько же мне добираться до воды?! Мне казалось, она была рядом, сквозь треск умирающего пламени я слышал журчание родника, но к воде надо было подниматься вверх, а я не мог. Я лежал на боку, ожидая нового приступа рвоты, и смотрел впереди себя на звездное небо и гору. Теплый от пожара воздух колыхался перед глазами. Болели ожоги, и шумела голова. До утра надо убраться отсюда в тень, иначе солнце меня добьет.
Гора торчала в темноте гигантским черным зверем, с правого бока ее чуть подсвечивал догорающий огонь. Лежа, я видел пик и, кажется, тот плоский камень, похожий на алтарь. В глазах было мутно, то ли от дыма, то ли от слез. Я думал о Максе и втайне от себя надеялся, что ему удалось спастись. Что в последний момент он, как и я, сумел вырваться из пламени и, может быть, сейчас лежит точно так же на склоне горы, не в силах встать и пойти искать меня.
В этот самый момент, могу поклясться, я увидел на черной стене горы какое-то шевеление. Я дернулся, забыв о боли, поднялся на локтях и завопил:
– Макс!
На темном земляном фоне все яснее выделялся белый силуэт – человеческий, точно человеческий! Фигура в тонкой белой одежде, как из тюля или паутинки, тихонько семеня, брела вверх по серпантину. Я тогда ничего не соображал. Сел и вопил свое:
– Ма-акс! – Хотя какой там Макс! Любой человек, кроме меня тогдашнего, понял бы сразу: по серпантину шла женщина. Невысокая, замотанная, как монахиня, в белое с головы до ног, она плыла, мелко семеня, как в народных танцах. И не реагировала на мои вопли. – Ма-акс! – Не знаю, что на меня нашло. Наверное, я успел привыкнуть, что никого, кроме нас с Максом, на острове нет, может быть, глупо надеялся, что мой друг не то что выжил, а нашел в себе силы меня разыграть. И тряпку белую где-то нашел, ага. Я таращился на фигуру в белом и вопил свое:
– Макс!
А женщина шла, не обращая на меня внимания. Я не видел ее лица, только белый силуэт, будто плывущий над землей все выше и выше по серпантину. На какой-то момент она скрылась из виду, обходя гору, и тут же следом за ней из кустов вышла еще одна точно такая же фигура. А за ней еще и еще. Колонна белых монахинь беззвучно шла по горе вверх. Я лежал и смотрел разинув рот, иногда, кажется, выкрикивая «Макс», потому что не мог замолчать. Монахини шли. Поток белых фигур не кончался. Он плыл и плыл вверх по серпантину, а я лежал и вопил, то ли с испугу, то ли от отчаяния. Угарный газ! Какие еще сюрпризы ты приберег для моей бедной головы? Галлюцинации. Этого следовало ожидать после того, как выбрался из горящего леса.
Я закрыл глаза. Сквозь кожу век ко мне проникали яркие языки пламени и белые фигуры на фоне черной горы. Отпечаток на сетчатке. Как фотография. Сейчас пройдет. Голова кружилась. Я перевалился на бок, и меня опять вырвало на траву. Глаза, конечно, пришлось открыть, и я невольно взглянул на гору.
Монахини были уже высоко. Цепочка белых фигур тянулась до вершины, до самого пика, и там прерывалась, будто таяла на ветру. Монахини по одной подходили к плоскому алтарю и там пропадали, растворяясь в воздухе. До уха моего донеслись негромкие разговоры. Слов я не мог разобрать, слышал только гул, перешептывания толпы, как в театре перед началом спектакля. Говорили женщины. Я не мог уловить ни одного слова, гул окутывал мой слух тонким покрывалом без швов и стычек. Это у меня в ушах. Это угарный газ.
Я прошептал «Макс» и вцепился в траву ногтями. Ожоги болели немыслимо, иначе я решил бы, что сплю. Нет. Это угарный газ. Угарный газ. Если бы одна из них посмотрела на меня, я бы, наверное, умер. Но призраки шли, не обращая на меня внимания, и я мог думать, что это галлюцинация. Моя бедная голова, натерпевшаяся в пожаре… Я закрыл глаза – и тут же услышал это.
Челюсти мои сжались до хруста, обгоревшие пеньки волос встали дыбом даже на руках. Это был чудовищный звук. Крик птицы, рев гудка, смех, белый шум – все смешалось и ворвалось разом мне в уши, просверлив слуховой проход до головной боли. Я зажал их ладонями, чуть притушив высоту, и внутри меня пробежал холодок. Лежать зажмурившись было немыслимо: казалось, все зло мира наваливается на меня одним нескончаемым потоком. Я распахнул глаза.
Монахини пропали, все до единой. Гора ходила волнами за струей теплого воздуха, а затухающий было огонь в лесу поднялся до самого пика. Гора стояла в оранжевом огненном свете, сама как гигантский адский костер. Дорожки пламени резво сбегали вниз как стекающая лава, и одна уже приближалась ко мне.
А шум не прекращался. Вопль тысячи глоток, гудок тысячи машин – все это стояло у меня в ушах и буквально раскалывало голову на части. Огонь подбирался. Я прекрасно знал, что здесь нечему гореть – три сухие травинки не могут полыхать так долго. Но я лежал будто в огромном костре на поленце, которое еще не занялось, но вот-вот…
С усилием оторвав от земли больную руку, я оттолкнулся и кубарем покатился вниз по склону. Лучше убиться о камни, чем погибнуть в огне как жук, заползший на ветку хвороста. Песок царапал обожженную спину и голову, мир, схлопнувшийся до размеров гигантского костра, кружился перед глазами. Я зажмурился, иначе опять вырвет. В последний момент попытался затормозить и у самого моря пропахал обожженной спиной острые камни. Кажется, я вопил в это время, все звуки вокруг заглушал этот адский шум.
Я лежал на песке, и маленькие волны хлестали меня по лицу. В одну секунду я промок и замерз, обожженную спину защипало от соли. Там, наверху, происходило что-то немыслимое. Я слышал крики, уже разбитые на голоса, хохот и странный гул, похожий на шум самолета или поезда. Вскочив на четвереньки, я пополз к подножию горы, бормоча вслух обрывки молитв. Мозг услужливо подбрасывал все, что знает, и выходила нелепая, бессвязная мешанина слов, но другой я не знал. Я свернулся под горой, поджав под себя ноги и голову, и молился, чтобы дожить до утра.
Тогда я уже не мог думать, что это галлюцинации. Крики и огонь были так же реальны, как песок, который я клевал носом и сжимал обожженными пальцами, чтобы не уснуть и не отключиться. Больше всего я боялся тогда потерять сознание. Без сознания ты беспомощен. Еще я судорожно искал рациональное объяснение происходящему. Огонь мог перекинуться на сухую траву, и скоро он прогорит. Монахини – выверт мозга, отравленного угарным газом. Звук… Я мог поклясться, что слышал человеческие голоса! В голове металось слово «хрономираж», оно звучало почти научно, но от этого мне не становилось спокойнее.
…Еще я вспоминал того старика, о котором рассказывал Макс. Несколько часов назад мы над ним смеялись – а что теперь?
С горы шумно скатился камень и рухнул на песок в полуметре от меня. Он был здоровенный, с волейбольный мяч, его бы с лихвой хватило раздробить мне голову. Тотчас наверху застучали сотни маленьких молоточков, будто шумная компания сбегает по склону вниз. Я осторожно привстал и отпрыгнул в сторону. С горы падали булыжники. Много. Маленькие, большие и огромные отколовшиеся куски сухой земли, они скатывались, спрыгивали, они спешили раздавить меня в лепешку.
Я по-крабьи отполз к самой воде, зная, что не спасет. В спину мне тотчас ударил маленький камешек, сильно, как пуля, пронзив болью. Я ворвался в воду и поплыл.
В воде было легко, и я почти не чувствовал боли от ожогов и ушибов. Перевернувшись на спину, чтобы видеть Остров, я медленно уплывал и смотрел, как гора, будто живая, швыряется осколками. Огонь погас. Гора зияла черным пятном в зеленоватом предрассветном небе. Я все еще слышал крики и шум падающих камней. Я уплывал медленно, и чем дальше меня относило, тем светлее становилось небо и тем больше Остров приобретал свой обычный вид. В какой-то момент перестали скатываться камни, гора обрела свой песочный цвет, и даже лесок, сгоревший дотла, показался мне с воды зеленым, каким он был днем. Я уплывал и уплывал, зная, что долго не продержусь на воде после этой жуткой ночи. Только когда над морем поднялось оранжевое рассветное солнце, я решился повернуть обратно.
Я быстро выдохся, и ожоги тотчас напомнили о себе, как только ушла опасность. Кое-как добравшись до берега, я нашел тень и рухнул там спать.
Проснулся я оттого, что солнце перешло на мою сторону. Ожоги нещадно пекло, а голова давно была чужая. Я сел и стал карабкаться вверх к ручью, чтобы умыться и попить. Дорога заняла, наверное, часа два. Я не хромал, и кости, по крайней мере на ногах, были целы, но полученные вчера ожоги и выбитое плечо начисто лишили меня сил. У ручья я встал на четвереньки и подставил под струю обожженную голову.
Это было счастье! Вода охлаждала горячую голову, стекала по спине и успокаивала ноющие ожоги. Я был готов так простоять целую вечность, я был по-настоящему счастлив в этот момент. Я вспоминал счастливые моменты из своей прежней жизни: первый заплыв на лодке, здоровенного сома, пойманного сачком, получение диплома, рождение дочки – нет, ничто не шло в сравнение с этим простым животным счастьем: залить ледяной водой ноющие ожоги.
Я стоял под струей, раскорячившись на четвереньках, как разъяренный бык. Я смотрел прямо перед собой в низкие заросли боярышника. Эту часть Острова огонь совсем не тронул. Вчера мне казалось, что гора полыхает вся – нет: на деревьях были зеленые листики и уже высохшие черноватые ягоды, по стволу ползла виноградная улитка, объедая голубоватые наросты лишайника, не тронутого ни огнем, ни копотью. Позади меня что-то хрустнуло. Я обернулся и увидел, как колышется, будто отпущенная кем-то, ветка, и услышал торопливые шаги.
– Макс?
Кто-то мелко хохотнул в той стороне – если это и был человек, то он изменил голос, паясничал. Как Макс.
– Макс, не дури!
Я рванул на голос, в два шага прорвался сквозь жидкие заросли боярышника и выскочил на открытое место. Пожухлые травинки щекотали ступни, тут и там торчали сухие кустики бессмертника. Ниже по горе зеленел лес!.. Я похромал туда, не веря своим глазам. По дороге, конечно, оглядывался, но мог поклясться, что вокруг не было ни души. А лес был! Местами зеленый, с кучей сухостоя, который первый сгорел в пожаре минувшей ночью, – лес был! Я запоздало подумал, что Макс со своей ногой не успел бы ускакать так далеко, и шагнул в заросли.
Лес был такой же, как вчера. Ветки живых деревьев тесно переплетались с ветками сухостоя так, что человеку не пробраться. Я прошел вдоль леска и отыскал вчерашнюю тропинку, ведущую к нашей поляне. При свете дня она была такой же, как вчера до пожара. На поляне я нашел наше вчерашнее кострище, свой забытый нож и одинокую жареную рыбеху на прутике.
Этот несчастный бычок сорвал мне крышу. Я держал его перед собой и не мог поверить в реальность происходящего. То, что произошло тут с нами вчера, уже казалось сном, бредом сумасшедшего. Если бы не моя раненая спина, я бы решил, что сошел с ума. А так – просто размахивал бычком на прутике и вопил:
– Ма-акс!
Впереди зашевелились ветки. Я поднял глаза. В зарослях кто-то стоял. Я видел только волосы, русые с проседью, как раз на подходящей высоте, чтобы рвануть туда с криком:
– Еще раз так сделаешь – убью!
Он исчез за секунду до того, как я схватил воздух на уровне его волос. Просто был – и нету. Такого не могло быть. Макс, конечно, охламон, но в такой ситуации не станет дразнить меня и прятаться. Даже у охламонов есть тормоза. И нога. С его ногой он далеко не ускачет, да еще с такой скоростью.
– Макс? – Я не мог просто замолчать и перестать звать его. А кто бы смог?
Я подобрал свой нож, пожалел, что нету топорика, и пошел прорываться сквозь лес.
Ветки я ломал рукой, срезая ножом упрямую кору, не отпускавшую их от ствола. Кое-где можно было пройти и так: пролезть сквозь развилку, проползти на пузе. Я прекрасно понимал, что занимаюсь ерундой: Макс, да еще и с палкой, здесь не пролез бы. Но после того, что произошло с этим лесом, я был готов ко всяким чудесам. И я должен был найти Макса – или то, что от него осталось.
Маленький со стороны, лес казался огромным и непролазным. Я продирался по метру в полчаса, снимал с лица паутину, весь исцарапался и все выкрикивал имя Макса. Напрасно. Знал, что напрасно, но не мог не выкрикивать.
Вчера мы не видели ни одной живой твари, кроме виноградных улиток и одинокой чайки. Но сегодня я заметил, что лес обитаем. Несколько раз я слышал, как позади меня хрустят ветки под чьими-то ногами. Я больше не думал, что это Макс. Ног было явно четыре, и хоть их хозяин имел немаленький вес, показываться мне он опасался. Всякий раз, стоило мне обернуться или шагнуть в сторону, откуда доносились шаги, мой молчаливый преследователь удирал, хрустя сухими ветками. Потом все начиналось снова. Через несколько минут я опять слышал шаги, оборачивался – и снова хруст веток под лапами удирающей твари. Я тогда думал, что это енот или даже собака, пережившая своего хозяина – того старика на вершине горы. Кто бы там ни был, я нисколько его не боялся – должно быть, оттого, что было не до него.
Я искал Макса. Люди редко исчезают без следа, тем более на маленьком острове. Если его не унесло в море, он должен быть где-то здесь. Проламываясь сквозь лес, я выскочил на равнину с другой стороны. В глаза ударило злое вечернее солнце, ожоги на голове запекло с новой силой. Я оглянулся на лес. Маленький-то маленький, а человек пропал. Может быть, когда начался пожар, Макс успел выскочить?
Я прогулялся к ручью, чтобы попить и привести в порядок мысли, после чего возобновил поиски. Спустился к пляжу и обошел Остров кругом, взрывая песок и подбегая к каждому подозрительному камню в надежде, что за ним может лежать мой погибший друг. Ничего. Я даже переворошил залежи черных сухих водорослей, вынесенных на берег, и решил, что искать надо выше.
Мой молчаливый преследователь не отставал. Я так и не разглядел это существо, но на пляже то и дело замечал движение за каким-нибудь крупным камнем. Один раз углядел следы на песке, увидел издалека, а пока подбегал, их смыло волной.
Я медленно шел по серпантину в гору, разглядывая каждый куст, а существо кралось за мной. Оно ловко пряталось в последний момент – в ту секунду, пока я оборачивался. Я уже подумывал про тепловой удар или еще что похуже. Столько всего произошло за эти сутки – тут и сбрендить недолго. Преследователь не нападал и не показывался на глаза. «Если он ухитряется прятаться на открытом месте, значит, не такой он и большой, – рассуждал я. – Тем более что не нападает. Может, он сам меня боится. Скорее всего, так оно и есть». Раз или два я даже посвистел, пробуя наугад известные мне собачьи клички: «Бобик! Тузик! Шарик!» – мне так и виделся старенький барбос, переживший своего хозяина. Как долго он жил здесь один, что совсем одичал, как остерегался поначалу пришельцев, как осторожно теперь приглядывается ко мне из-за редких кустов: друг пришел или враг? Я бы тоже не отказался от собаки, если бы мне пришлось куковать здесь одному много лет. «И, возможно, придется», – шепнул внутренний голос.
Пес не отзывался. Я решил, что если не обращать на него внимания, он скорее осмелеет и покажется, и пошел дальше в гору.
Поиски давались мне нелегко. К пику я подошел уже на закате, когда солнце залилось оранжевым светом и почти коснулось полоски моря. Я уселся под самым подножием пика – там, где тропинка круто уходила вверх, и отдыхал перед последним рывком. Макс не мог исчезнуть бесследно – если только его не унесло волной… Внизу опять зашуршали кусты. Я привстал и на четвереньках пополз вверх.
Палка. Первое, что бросилось мне в глаза. На плоском камне, напоминающем алтарь, лежала палка, которую я позавчера сам купил для Макса в аптеке, пока он развлекал в травмпункте врачей. Я рассеянно огляделся вокруг, не в силах осознать произошедшее. Палка. Это все, что мне удалось найти.
Я схватил ее и взвыл, как раненый бизон. Слезы у меня давно кончились, и эта несчастная палка – все, что я буду хоронить. Уже не важно: погиб мой друг в призрачном огне или его унесло море. Палка. От него осталась только проклятая палка – а все из-за моей дурацкой рыбалки!
Я вдруг подумал, что Макс не должен был оказаться здесь со мной. Ведь недаром же он сломал ногу за полчаса до предполагаемой поездки. И я отговаривал его, говорил – не поедем, с гипсом-то! И Толич заболел как раз в тот день… Это все было неспроста. Если есть на свете сила, которая решает за нас, если все предопределено заранее, то Макс, как и Толич, не должен был здесь оказаться. Это моя вина. Это мой Остров, мое наказание за мои грехи. Может, я и сошел с ума, но в тот момент мне это казалось ясным, как дважды два. Я даже не подумал, отчего эта палка оказалась в таком странном месте: если бы Макс погиб, спасаясь от огня, он бы бежал вниз, а не вверх. «Сорвался в пропасть», – вот и все, что я подумал. Да и какая разница, если его больше нет?
Палку я похоронил ниже у ручья, Макс его сам нашел, дав нам обоим шанс на спасение. И вот как все обернулось. Сухая земля хорошо крошилась ножом, да и копать было немного: для палки – что там копать?! От этой мысли меня продирал мороз, и в глазах темнело. Я не сразу заметил, как на Остров спускаются сумерки.
Я воткнул в могилу кустик бессмертника и долго сидел рядом, не думая ни о чем. Еще один бестолковый день пролетел как сон, я до сих пор не верил, что это все происходит взаправду. Я сидел себе у ручья, а вокруг темнело. Я очнулся только тогда, когда услышал вой.
Выли высоко на горе, и это был не бобик. Высокий, протяжный, переходящий в ультразвук, я слышал такой вой только раз в жизни, когда мы с отцом ездили на экскурсию в заповедник. Волков мы, по-моему, так и не увидели в тот день, но через приоткрытое окно отца на переднем сиденье я слышал этот вой. Собака воет по-другому. Не знаю, как объяснить разницу: по-другому, и все.
Я вскочил и выглянул из зарослей у ручья. Остров окутала беззвездная темнота, я не видел дальше своего носа. Зато я слышал. Впереди меня, в трех-пяти шагах, тихонько зашуршала трава и кто-то шумно вздохнул. Я замер на месте и перестал дышать, чтобы не выдать себя ничем, – и зря. Тварь уже учуяла меня. Впереди сверкнули два красных глаза. Они были почти на высоте человеческого роста, метрах в полутора от земли. Это не волк!
Я рыбкой нырнул с обочины и покатился вниз по склону. В ушах у меня стучало сердце, и я слышал, слышал топот этой твари. Она мчалась с огромной скоростью. Я зажмурился, чтобы не выцарапать глаза колючими кустами, и, кажется, чувствовал на лице ее горячее дыхание. От зверя несло тухлятиной.
Очутившись на песке, я вскочил на ноги и побежал. Глупо. Глупо. Глупо, глупо. Любой пес догонит бегущего человека, а это… Я вспомнил глаза в полутора метрах над землей – и свернул к воде.
Пробежав по мелководью несколько метров, я обернулся. Зверь стоял на берегу и смотрел. Я не мог его разглядеть в черной темноте Острова, я видел только красные глаза – и могу поклясться, что в этот раз они были на нормальной звериной высоте. Показалось? Я плюхнулся в море и поплыл. Чтобы видеть происходящее позади, перевернулся на спину.
Зверь стоял на берегу, сверкая глазами. Нормальная высота, звериная. У страха глаза велики. Из-за туч выглянула полная луна и осветила песчаный берег. Тогда я разглядел его. Это был не волк. Не пес. Не человек. Оно было почти безволосым, тонконогим. Тяжелая башка, похожая на волчью, сидела на тонкой шее. Зверь встал на дыбы, всматриваясь в море, и я увидел почти человеческое тело, еле покрытое тонкой реденькой шерстью. Колени сгибались вперед, как у людей, длинные пальцы на руках заканчивались острыми когтями. Несколько секунд зверь смотрел прямо на меня, а потом бросился в море.
Я захлебнулся от неожиданности и повис в воде «солдатиком», пытаясь откашляться несколько длинных секунд. А когда поднял глаза на берег, увидел, как тут и там на горе зажигаются сотни маленьких красных огоньков.
Зверь плыл ко мне. Он передвигался с такой скоростью, что я предпочел бы сразу вдохнуть соленой воды и умереть легко. Но инстинкт взял свое, я бросился в сторону и поплыл, огибая Остров. Зверь срезал путь и плыл за мной по косой. Я греб и только видел, как с каждым вдохом приближается ко мне пара красных глаз: вдох – метр, вдох – еще, вдох… Острые когти царапнули мою ногу и соскользнули. Зверь по-собачьи барахтался в метре от меня. Я, кажется, видел, в этой темноте, как морская вода окрасилась темной кровью. Зверь еще не нападал, а только чуть зацепил меня когтями. Они взрезали мою голень, как дедова опасная бритва. Я взвыл, бросился вперед и вылетел на песок.
Размышлять было некогда. Я вскочил и побежал вверх на гору – прямо навстречу сотням красных угольков глаз. Впереди послышался вой. За моей спиной шлепала мокрая шерсть: похоже, зверь, преследовавший меня, отряхивался, выходя из моря. Ему было некуда спешить, он догонит меня одним прыжком. Я карабкался, неуклюже цепляясь за кустики бессмертника, и ругал себя за то, что не утонул в море. Умирать я буду долго. Хорошо хоть Макса похоронить успел.
Я услышал дыхание за спиной. И, прежде чем успел подумать, что попался, в спину мне впились острые когти. Взвыв от боли, я закинул руки за спину, схватил и сжал конечности, покрытые грубой длинной щетиной, как щетка. Я все еще не верил в реальность происходящего – должно быть, это и не давало страху парализовать меня. Кое-как я перекинул зверя через спину, вскочил и покатился кубарем вниз по склону.
К счастью, я не успел вскарабкаться высоко, а то бы разбился о камни. Я скатился по песку прямо в воду, хлебнул, и это отрезвило меня. Зверь на берегу уже пригнулся для прыжка. В шаге от него, чуть сзади, зажглась гирлянда из горящих красных глаз. Они стояли стеной. Нелепые на вид, полуголые звери, сотня, а может, больше, их глаза были устремлены на меня. Я схватил камень и бросил.
Зверюга взвизгнула – я попал ей в голову. Остальные восприняли это как сигнал. Сотни черных молний взметнулись в прыжке, но я побежал раньше, чем успел сообразить, что происходит. Я бежал по мелководью, оббегая Остров, сзади слышались всплески воды, но я боялся обернуться. Казалось, что я попал под обстрел и снаряды разрываются у меня за спиной, создавая этот оглушительный плеск. Я набрал воздуха, бросился на глубину и нырнул.
Пацаном я здорово плавал и мог не дышать под водой больше минуты. Теперь я плаваю так себе, но в тот момент я бы лучше позволил себе утонуть, чем попасться стае голодных зверей. Кто это был? Они были ужасно похожи на людей, если бы не звериные морды и жидкая шерсть. Кажется, среди них были детеныши.
Я плыл и плыл под водой сколько мог не дышать и еще немножко. Когда я вынырнул, я увидел только черноту – луна скрылась за облаками. Несколько секунд я крутился на одном месте, пытаясь понять, где море, а где берег. Я отплыл недалеко – гора торчала метрах в двадцати от меня, но, кажется, загреб чуть в сторону. Гирлянда красных глаз хаотично металась по воде чуть левее меня. Они были совсем рядом, но я мог поклясться, что они не замечали меня. Вода! Зверь не чует запахов в воде! Я нырнул прежде, чем успел додумать, и устремился вправо, в надежде потихоньку обогнуть Остров.
Я плыл, забыв о боли. Я знал, что за мной шлейфом бегут кроваво-красные дорожки, но с воды, да еще в темноте зверю их не увидеть. Наверное. Иногда я выныривал, чтобы отдышаться и посмотреть, где сейчас звери, но я не мог позволить себе долго торчать над водой, иначе меня бы учуяли.
Когда красные огоньки исчезли с другой стороны Острова, я выбрался на мелководье, сел по пояс в воде и стал вслепую подгребать к себе крупные камешки. Дышать было тяжело, голова кружилась. Честно: в тот момент мне было уже все равно, учуют меня звери или нет – мне нужен был воздух, только воздух. Еще я вспомнил, что сутки не ел. От соленой воды тошнило.
Когда я пришел в себя, луна вновь вышла из-за облаков, осветив песчаный пляж и тесно стоящие большие камни на нем. Два из них были высотой в половину человеческого роста, и я подумал, можно ли будет в них укрыться, чтобы зверь не достал. Я подошел к камням и заглянул внутрь. Оттуда воняло протухшими водорослями, и в темноте было не видно, что внутри. Я сунул руку пощупать, есть ли там пустое пространство или уже намыло песка и камней, – и тут что-то заставило меня обернуться.
В шаге от меня стоял зверь. Он подкрался совершенно бесшумно и стоял передо мной. Мышцы на его задних ногах подрагивали: один крошечный прыжок…
Я пригнулся – и вовремя: зверюга промахнулась, в прыжке чуть не влетев мордой в валуны, а я помчался в воду, ругая себя за беспечность. Невыносимо долго я бежал по мелководью (зверь преследовал меня огромными прыжками), пока наконец не смог нырнуть. Уплывая под водой, я подумал, что сегодня точно утону, если раньше меня не съедят.
«Ни одни на свете легкие не выдержат такой нагрузки», – думал я, в очередной раз выныривая и глядя на гирлянду красных глаз, ищущих меня в воде. Голова уже ничего не соображала, ей не хватало кислорода. Звери бултыхались на волнах в лунном свете и рассеянно тянули носами, разыскивая меня. У них были удивительно осмысленные морды, даже у маленьких. Я не сомневался, что они попытаются меня обхитрить. Так и вышло.
Вынырнув в очередной раз, я не увидел вокруг ни одного зверя. Небо уже светлело, на горизонте появилась тонкая оранжевая полоса. Обрадовавшись, что все кончено, а я до сих пор жив, я лег на спину (так легче плыть) и устремился к берегу.
Я почти доплыл. Я уже дотягивался до дна усталыми ногами, как вдруг что-то тяжелое рухнуло мне на грудь, и голова моя ушла под воду. Если бы я тогда нормально дышал, я бы мгновенно захлебнулся. Но после ночи ныряний я привык задерживать дыхание в самый неожиданный момент – и успел. Успел не утонуть.
Сквозь толщу воды я видел зверя. Его лапы, стоящие у меня на груди, преломлялись в воде: казалось это лапы какого-то морского чудовища, а зверь сам по себе. Его морда наклонилась над водой низко: сейчас будет последний бросок, и я отмучаюсь. Так бабка говорила, пока сама не отмучилась, выкинув из окна инсулин, ингалятор и все старушечьи лекарства. Последние дни я начал ее понимать. Я зажмурился, чтобы дать происходящему завершиться, но тут что-то произошло, и меня вытолкнуло из воды.
Непроизвольный вдох наполнил легкие кислородом. Когда я открыл глаза, на горизонте уже полыхал рассвет.
Несколько минут я просто сидел по пояс в воде и тяжело дышал. Мне было все равно: если рядом притаился еще какой-нибудь зверь – то и приятного ему аппетита. Казалось, что мои раны все еще кровоточат, и я удивлялся: когда ж я сдохну, хотя бы от потери крови?!
Потом, когда дышать стало легче, а прохладный утренний ветер проморозил меня до костей, я все-таки выбрался на берег и побрел к ручью. Еще одна страшная ночь на Острове миновала, и мысли мои постепенно возвращались к насущному: пойти попить да поискать в лесу уцелевшие рыболовные снасти, чтобы поймать себе завтрак. Я чувствовал себя измученным животным: день прожил – и хорошо, а что будет завтра – не нашего ума дело.
Путь в гору дался мне на удивление легко. Я попил из ручья, отыскал в лесу совершенно целую сумку с рыболовными снастями (она лежала на самой поляне: куда я смотрел вчера?) и все утро ловил на берегу бычков, выкладывая их жариться-сушиться на камень. Подсохнуть толком они не успевали, я грыз их как семечки, оставляя только голову и хребет. На песке образовалась живописная кучка рыбьих скелетов.
Скоро я наелся, но делать было все равно нечего, даже спать не хотелось. Я решил половить рыбки еще и на ужин, чтобы вернуться в лесок и нормально поджарить ее на костре. Сидел смотрел на море, таская одну за одной мелких рыбешек, когда за спиной у меня зашуршали кусты.
Обернулся. Ближайший кустарник был на горе, метрах в двадцати от меня. Вспомнив вчерашний день и минувшую ночь, я схватил камень и запустил в куст шиповника. Он прошел куст насквозь, послышался визг – не человеческий, звериный, – но наружу никто не выскочил. Ах, ты прятаться?! Я набрал камней и швырял в куст один за другим как одержимый. Куст визжал, но не выдавал партизана. Осмелев, я раскрыл нож и пошел к кустам. Если зверь не выскакивает – значит, либо ранен, либо у него есть на то серьезные причины. Дневной свет, например… Куст стоял глубоко в тени, подтверждая мою догадку. Я подошел и осторожно раздвинул ветки.
На меня уставилась пара янтарных глаз. Черноватые губы растянулись в улыбке и рыжий пушистый хвост отчаянно вилял перед самой мордой.
– Собачка! – Я шваркнул себя ножом по штанине с досады, что швырял в нее камнями. Собака на секунду вжалась в землю. А потом хвост завилял еще сильнее. Она лежала, свернувшись клубком, маленькая и рыжая, похожая на лису, только уши не торчали, а были заломлены назад. Седая морда и стесанные желтые зубы выдавали почтенный возраст. Кажется, я был прав насчет старого бобика, пережившего хозяина.
Ух я и обрадовался тогда! Я схватил псину на руки (легкая, мех один) и закружил с ней по откосу, забыв об усталости и сюсюкая, как бабулька:
– Собачка! Ты учуяла рыбку и пришла, а злой дядька кидал в тебя камнями? Собачка! Сейчас я накормлю тебя, не бойся!
Если бы кто-то увидел меня в тот момент, он бы решил, что я сошел с ума. Макс бы точно ржал как конь и отпустил бы что-нибудь едкое, вроде «Ты влюбился в нее или удочерил? Мы будем звать ее Псина Дмитриевна». А мне было плевать. Я был один, то есть теперь не один. И в тот момент я был счастлив не как животное, спасшееся от гибели, а как человек, которому прислали в окопы рождественскую елку. Горячий привет чумазому солдату из уютного тыла. Из другой жизни. Нормальной жизни, где тебя не убивают каждую минуту, где можно не отбиваться, а просто жить, наслаждаясь праздником. Та, нормальная жизнь, она еще существует, не беспокойся, парень. Мир больше короткого расстояния между пулей и лбом, просто тебе повезло чуть меньше других. Вот тебе подарочек из того, большого мира. Легче тебе? Мне было легче.
Псина Дмитриевна вывернулась у меня из рук и деловито посеменила к камню, где я разложил рыбешек. Высотой она была мне по колено, пушистый рыжий мех делал ее бока, наверное, вдвое толще, чем есть. От этого лапки казались коротенькими, а живот – круглым. Она села у камня и требовательно тявкнула. На ее седой морде так и было написано: «Обещал кормить – так чего стоишь?»
Я быстро сбежал с откоса и сковырнул ей одну за одной пять или шесть рыбешек. Псина Дмитриевна заглатывала их целиком, с головой и хребтом. Ее рыжий пушистый хвост при этом отчаянно разметывал во все стороны песок, не останавливаясь ни на секунду, а черные губы продолжали улыбаться.
Когда она наелась, мы наперегонки побежали пить к ручью. Я не чувствовал боли ни от ожогов, ни от ран и даже почти поспевал за Псиной Дмитриевной. Рыжим клубком она носилась кругами впереди меня, обгоняя самое себя задними лапами, и лаяла. Где-то я слышал, что собачий лай отгоняет злых духов. Должно быть, ее прежний хозяин отлично это знал.
Потом мы пили, брызгаясь и прыгая по воде, я хорошенько промыл свои раны, до которых смог дотянуться, и решил, что еще поживу. Я даже набрал воды в котелок, развел костер под деревом и сварил компот из ягод боярышника. Псина Дмитриевна принимала в готовке самое активное участие, всюду суя свой рыжий с проседью нос.
Ближе к полудню я уснул под деревом у тлеющего костра, прижавшись лицом к мягкому рыжему боку. Псина Дмитриевна возлежала на брюхе, как сфинкс, гордо вытянув перед собой передние лапы. Она высунула язык и мелко дышала, сосредоточенно глядя впереди себя. В золе пеклись бычки нам на ужин (Псина Дмитриевна еще поймала на пляже маленького краба, но он был ей не по зубам, и она притащила его мне. Краба я тоже положил в золу, не зная, получится ли из этого что-то съедобное). В животе у меня булькал полезный витаминный компот из боярышника, и раны нисколечко не болели. Я думал тогда, что если есть на свете Бог, то он наконец-то вспомнил обо мне. И уснул с этой мыслью абсолютно счастливый.
Проснулся я от запаха мокрой шерсти и оттого, что по лицу моему гулял горячий язык. Псина! Псина Дмитриевна! Не приснилась! Я потянулся потрепать мягкую шерсть, но Псина Дмитриевна увернулась и залаяла так, что с меня сразу слетели остатки сна. Я сел на земле и открыл глаза. Смеркалось. Костер давно погас, дерево, в тени которого мы укрылись, чернело в сумерках рукастым скелетом. Псина Дмитриевна скакала вокруг меня на коротких ножках и лаяла.
– Тише ты. Встаю, встаю. Мы ж не в городе, с тобой гулять не надо…
Рыжий хвост так и гулял туда-сюда вместе со всем задом. Увидев, что я встал, Псина Дмитриевна стала деликатно прихватывать меня за руки, она явно чего-то хотела.
– Сейчас-сейчас… – Я полез в золу за рыбой, но собака опять залаяла, вцепилась в мои многострадальные брюки и потянула в другую сторону. Послышался треск рвущейся ткани. – Вот упрямая! Ну что тебе?
Громко лая, Псина Дмитриевна помчалась вперед меня вниз по горе. Через каждые два шага она останавливалась и оборачивалась посмотреть, иду ли я за ней. Я торопливо сбегал вниз и думал: докатился. Бегу за собакой, не знаю куда, как будто сейчас она мне покажет сокровища мира.
Темнело стремительно. Помня, что происходит на Острове по ночам, я торопился. Может быть, Псина Дмитриевна знает какое-то секретное убежище или владеет древней магией, отпугивающей нечисть? Я бежал за ней, уверенный, что собаке виднее. В конце концов, она живет здесь дольше моего. И еще у нее есть эта звериная интуиция, с которой прячутся в норы перед бурей.
Мы выскочили на пляж, и Псина Дмитриевна прибавила ходу. Я еле поспевал за ней по песку, хромая, но она останавливалась подождать меня.
У самого подножия горы стояло два огромных камня, выше моего роста. Между ними оставалась щель, в которую едва могла бы протиснуться кошка. Дождавшись, пока я подойду достаточно близко, Псина Дмитриевна уверенно сунула туда морду и, смешно суча задними лапами, помаленьку протиснула между валунов свое тельце.
– Ты хочешь, чтобы я туда за тобой пошел?
Псина залаяла из-за камней, и я недолго думая шагнул следом.
Проход оказался шире, чем казался, я почти без усилий просочился между камнями – и очутился в темноте. Псина Дмитриевна лаяла в паре метров от меня, а вокруг было темно. Только над камнями зиял крошечный пятачок звездного неба. Грот! Я шагнул на лай в полную темноту. Неба надо мной больше не было, а к ногам прижался мягкий меховой бок. Камни закрывали вход в грот, поэтому я не замечал его раньше. Вот что хотела показать мне Псина Дмитриевна.
Я чиркнул зажигалкой. Бензин уже выдыхался, но в робком пламени я разглядел отвесные стены, исписанные, изрисованные таинственными знаками. Ясность внесла меловая черта, которой грот был обведен по кругу. Прямо в шаге от меня лежала куча хвороста, высокая, мне по пояс. Тут же были дрова. Сверху на ниточках свешивались пучки трав и крестики, сделанные из веточек.
– Вы с прежним хозяином прятались тут по ночам?
Пламя дрогнуло и погасло. Мне показалось, что Псина Дмитриевна кивнула мне.
На ощупь я сложил костерчик из дров и хвороста, с десятого раза поджег. Скоро зажигалка придет в негодность, и мне придется учиться добывать огонь трением. Может, Псина Дмитриевна и это подскажет? Она явно более опытный робинзон, чем я.
Костерчик освещал отвесные стены грота. Я рассматривал таинственные знаки на стенах и странные талисманы, сделанные из подручных средств: всякие камешки, насаженные на травинку и украшенные цветком, застывшие куски смолы с жуками внутри… У меня было чувство, что я попал в какую-то эзотерическую лавочку. Сейчас звякнет колокольчик, войдет продавщица-студентка, которой самой стыдно торговать этой мутью, но кушать хочется, и спросит, что мне угодно. А мне угодно пережить эту ночь. Не знаю, что приготовил Остров мне на сегодня, но уже догадываюсь, что ничего хорошего.
Псина Дмитриевна уютно свернулась у костра, не проявляя ни капли беспокойства. Было видно, что она привыкла коротать ночи здесь. И если они с хозяином прожили здесь столько лет, то, может, грот – эзотерическая лавочка – и правда меня защитит? Вчерашний зверь сюда бы пролез легко. Но, может быть, его удержал бы круг, нарисованный мелом, или какой-нибудь из этих чудных оберегов?
Я вытянул ноги, оценил подсыхающие раны на ступне и пожалел, что не взял с собой ничего, кроме ножа и зажигалки – того, что влезло в карманы. Если нам коротать здесь всю ночь, надо было хоть картишки захватить. Шучу. Хотя не сомневаюсь, что у Псины Дмитриевны с прежним хозяином были какие-то свои развлечения. Может, он ее трюкам каким учил?
– Эй, Дмитриевна! Служи!
Собака лениво открыла один глаз, и этого взгляда мне было достаточно, чтобы устыдиться нелепости своего предложения. Для приличия Псина Дмитриевна вильнула хвостом и тут же захрапела. Она похрапывала тихо, с присвистом, как храпят старики и уставшие собаки. Я сам заклевал носом. Похоже, собака разбудила меня не до конца, я еще недоспал. Я сунул в костер полешко потолще, уселся поудобнее и прикрыл глаза. Сквозь дрему я слышал, как шумит, завывая снаружи, ветер (похоже, буря разыгралась нешуточная), как храпит Псина Дмитриевна.
Разбудил меня вой. Псина сидела на пороге грота и, концертно подняв голову, завывала на все лады. Я не удивился, нет – я знаю, что творится здесь по ночам. Я сгреб ее в охапку и прижал к себе:
– Знаешь, мне тоже страшно.
Снаружи завывал ветер, свистел и шумел волнами. Псина Дмитриевна мелко дрожала у меня на руках и тихонько ворчала. А снаружи в шуме и свисте ветра я расслышал голос:
– Нас ра, нас ра, нас рано разбудили!
Макс! Зуб даю, это был Макс, он был на пляже в двух шагах от меня и орал во весь голос свою глупую песенку:
– За жо, за жо, за желтыми цветами!
Я вскочил, и Псина Дмитриевна залилась лаем. Я объяснил ей:
– Свои. – И завопил в щель между камнями: – Ма-акс!
Дмитриевна отчаянно лаяла и даже прихватывала меня за щиколотки. Мне бы тогда задуматься, с чего это она, но я не мог. Когда слышишь голос своего друга, которого считаешь погибшим, не думаешь ни о чем, а просто бежишь к нему, стряхивая с покусанной ноги собаку, которая знает больше тебя. Я замешкался у щели между камнями, пытаясь отцепить от себя Псину Дмитриевну (она повисла у меня на штанах, как бультерьер, и отчаянно визжала), а Макс ответил из темноты:
– Димыч, ты? Я думал, ты сгорел.
– Я тоже!
– Ты где? Из-под земли, что ли, вещаешь? Ау-у!
– Иду! – Я пролез уже почти целиком, только штанина с висящей собакой осталась внутри, я боялся продергивать сквозь щель Псину Дмитриевну.
Луна освещала песчаный пляж, и я видел Макса таким, как всегда. Он стоял на песке со своим грязным гипсом, с палкой, стоял, как раньше, и рассеяно оглядывался, пытаясь меня найти.
– Я здесь!
Псина Дмитриевна взвизгнула и отпустила мою ногу, чтобы через секунду выскочить из щели на пляж и завертеться у меня под ногами, заливисто лая. Я шагнул к Максу, но Дмитриевна встала между нами и отчаянно облаивала то меня, то его.
– Димыч, где ты раздобыл эту сумасшедшую псину?
– В кустах нашел. Ты… ты где был, орангутанг, я ж тебя похоронил уже! – Я бросился его обнимать, но Дмитриевна без церемоний вцепилась в мою щиколотку.
– Цыц! – рявкнул я на нее. – Место!
Собака смолкла, поджала хвост, но от меня не отходила.
– Сам ты где был! Я весь остров облазил, а ты тут собачек разводишь. Пойдем, я должен тебе кое-что показать.
– Погоди. – Ветер шумел, волны ходили метровой высоты. Макс уже, наверное, весь вымок. – Погоди, ночь же. Пойдем пересидим. Я такое место нашел…
– Потом! – рявкнул Макс. – Идем, это важно. Того гаврика касается, помнишь?! – Он развернулся и бодро похромал вперед со своей палкой, не дожидаясь меня. Я пошел за ним. Дмитриевна пыталась встать у меня на пути, но я только цыкнул, и она уныло поплелась за мной.
Луна скрылась за облаками, опять стало темно. Макс скакал в гору на одной ноге, а я едва поспевал за ним. Мы шли, болтали, как два дня назад. А я по-прежнему не мог поверить, что вижу его живым.
– Как же мы разминулись-то, а? Остров-то махонький.
– Потому что ты топографический кретин. И не видишь ничего. Очки купи, я давно тебе говорил. Раза три я тебя видел и все дозваться не мог.
– Прости. Я… я весь Остров облазил.
– Забудь. Долго жить буду.
На середине горы я уже начал задыхаться. Все-таки Макс передвигался с очень высокой скоростью.
– Как нога? – не выдержал я.
– Гангрены пока не наблюдается. Да ты и сам, я вижу, хорош…
Мы болтали, как всегда. Как раньше. Макс сыпал привычными словечками – и все-таки что-то было не так. Мне не давала покоя его скорость. И то, что я до сих пор не видел его лица. Внизу у грота он стоял ко мне боком, потом луна спряталась за облаками, и я видел только силуэт.
– Да подожди ты, козел горный! – Я с трудом вскарабкался вверх.
Макс стоял на самой вершине, и я по-прежнему не видел его лица – луны не было. Ветер здесь буквально сбивал меня с ног, я стоял, упершись руками в колени, и пытался отдышаться, но не мог из-за того же ветра. Псина Дмитриевна вертелась под ногами и все норовила втереться между мной и Максом.
– Смотри. Этот камень…
– Что?
– Дай-ка руку, лучше покажу. – Он протянул руку.
Я протянул руку в ответ – и взвыл от нежданной боли. Псина Дмитриевна молча подпрыгнула на коротких ногах и лязгнула зубами на моих фалангах. Даже в темноте я видел, как брызнула кровь.
– Что ж ты делаешь?! – я выговаривал собаке, а Макс схватил меня за руку и с силой подтащил к плоскому камню.
– Смотри! Это не просто камень! – Он прижал к камню мою руку – и тут я завопил по-настоящему. Камень, такой обычный на вид, будто имел зубы, а скорее ножи. Я попытался отдернуть руку, но Макс дернул ее в ответ так, что плечо хрустнуло:
– Тихо!
Боль была нестерпимой. Из пальцев снова брызнула кровь. Она шипела на камне, как на сковородке, и пропадала, как будто впитываясь. Я выл и вырывался, но Макс крепко держал меня. Псина Дмитриевна подпрыгнула на коротких ногах и щелкнула зубами над запястьем Макса.
– Брысь! – Он пнул ее как футбольный мяч, сильно, специально, как будто бил одиннадцатиметровый. Сквозь боль я только видел, как улетает в пропасть мой меховой защитник.
– Ты че?!
Выглянула луна – и я увидел. Мои пальцы по фаланги ушли в камень, как под воду. Из них растекалась кровь, но тут же впитывалась в серый плоский алтарь. Макс крепко держал мою руку и подтаскивал ближе. Его палка стояла рядом, прислоненная к камню, та самая, которую я купил для него в аптеке. Та, которую я похоронил, не найдя больше ничего. В лунном свете я увидел лицо Макса: ожженное до костей, лишенное глаз, и руки… Руки тоже были обожжены – и они тащили меня к жертвеннику.
Я дернулся, не жалея плеча, и кубарем покатился вниз с горы. Я слышал, как быстро догоняет меня Макс, и молился, чтобы успеть раньше его. У самого подножия я вскочил на ноги, и в плечо мое тут же вцепились обгоревшие пальцы:
– Куда ты, Димыч, собрался? Ты ведь уже пришел куда надо.
Я попытался перехватить запястье покалеченной рукой, но Макс быстро схватил ее и больно сжал:
– Ты все равно уже здесь. Отсюда нет спасения.
Я взвыл и вывернул руку, перехватив Макса за локоть. Точнее, за то, что от него осталось после того пожара.
– Ты же мечтал о легкой смерти, Димыч! – Обгоревшие пальцы второй руки сомкнулись на моем горле. – Вспомни, еще вчера. У тебя есть такая возможность. Прямо сейчас…
Я схватил руку, державшую мое горло, вывернул ее, усадив Макса на землю, и побежал. Я слышал его топот за спиной, я знал, что в конце концов он меня догонит, но бежал. По песку было тяжелее, раз я оступился, оперся на покалеченную руку, наловив в открытую рану колких песчинок. Не помню, как я просочился через щель между камнями, ворвался в грот, где еще тлел мой костерчик, и рухнул на землю с мыслью «Будь что будет». Если Макс войдет сюда, то я окажусь в западне. Я уже там!
– Ди-имыч! Ты чего, в песок зарылся? – Голос был совсем близко, и я затаился.
Руку дергало и выкручивало. В свете костра она казалась чужой, как в фантастических фильмах про зеленых человечков с отсутствующими верхними фалангами. Я подумал: «Костер! Свет меня выдаст», – и сгоряча стал затаптывать пламя босой ногой. Взвыл сквозь зубы, забросал песком – стало темно.
– Димыч, не дури. – Макс говорил прямо в щель между валунами. – Ты здесь, а значит, лучше уже не станет. Умри легко, Димыч, пока у тебя есть такая возможность.
Я беззвучно рыдал и раскачивался на корточках, вцепившись в выбитое плечо. Фаланги пальцев еще кровили, их выворачивало и дергало, я не помню такой боли ни до, ни после. Больше всего мне хотелось тогда потерять сознание, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать. Но я слышал все.
– Дурик, пойми: отсюда нет выхода, как нет входа. Острова тоже нет. Помнишь, мы говорили про Бермудский треугольник? Если ты здесь, то ты уже пропал. Будь разумнее, пропади целиком, а не по частям. Больно небось?
«Больно» было не то слово. Я выл, вцепившись в пульсирующее запястье, и в тусклом свете непогасших искорок костра видел капающую на землю черноватую кровь. Она впитывалась в песок, оставляя бурые пятна, а мне казалось, что сам Остров пьет ее, как живой. Остров – злобная живая тварь, которая убивает меня медленно и со вкусом. Это знание пришло откуда-то само по себе, мне тогда казалось, что по-другому и быть не может.
– Пусти меня, Димыч, – вещал за камнями Макс. – И тебе больше не будет больно. На тебе живого места нет: еще несколько дней, может быть, часов – и начнется сепсис, в таких условиях он просто обязан начаться, слышишь? Ты будешь гнить заживо и выть от боли. Если случится чудо и прилетит добрый доктор на голубом вертолете, он оттяпает тебе руку по плечо, чтобы спасти жизнь. Нога мне твоя тоже не нравится. И не факт, не факт, что ты останешься жив. Но этого не случится, Димыч. Потому что сюда никто не придет. Ты будешь умирать здесь, медленно и в лихорадке. Ты будешь ловить галлюцинации и молиться о смерти. Не будь дураком, Димыч. Впусти меня.
Слезы боли лились у меня по щекам, а я хохотал в голос, потому что все это про сепсис и доктора в голубом вертолете Макс говорил мне каждый раз, когда я порежу палец. У врачей юмор такой. Но тогда, один на сумасшедшем Острове, заливая кровью песок, я был готов ему поверить. Я был готов его впустить, потому что чувствовал, что больше не выдержу этой боли, сойду с ума. Голова уже кружилась, кажется, у меня поднялась температура, или это жар от огня…
Я резко встал, чтобы впустить Макса, и это меня спасло. Сколько раз мой друг доктор Макс говорил: «Не вставай резко, гипотоник, хлопнешься в обморок аки барышня». Перед глазами поплыли цветные круги, в виски стукнулась короткая боль, и я почувствовал, что теряю сознание. Уже из глубины обморока осознал, что Макс-то и правда не может войти сюда, в мой грот. Значит, круг мелом и эти дурацкие амулеты работают!
Ночью у меня поднялась температура. Я лежал, не в силах открыть глаза, иногда проваливаясь в короткие сновидения. Мне снился Макс, нормальный Макс, живой, такой, каким я его помню до пожара. Он ворчал свое про сепсис и говорил, что врага надо уничтожать, а не щекотать по пузику. Когда я просыпался, все мои раны напоминали о себе жуткой болью. Внутренним взором я видел, как трескается корка на обожженной спине, как гниет ободранная зверем нога, а руку я вообще перестал чувствовать. Я не знаю, сколько я так пролежал: может, ночь, а может – пару суток. Проснулся я от жажды. Встал и пошел к ручью. Я понятия не имел, который час, мне было все равно. Тогда я предпочел бы умереть от лап чудовищ, но с полным желудком воды, чем от обезвоживания.
Светало. Было по-утреннему прохладно, и солнце еще не пекло как сумасшедшее, бередя мои ожоги. Я карабкался в гору, и каждый шаг давался мне с трудом. Я вспоминал, как мы попали сюда с Максом, и это казалось картинками из какой-то другой жизни. Я громко звал Псину Дмитриевну, глупо надеясь, что она жива. Столько всего пережила – неужели какой-то Макс способен ее прикончить?!
Я шел до ручья, наверное, два часа, а когда добрался, сунул лицо в воду и пил, пил долго, как только мог. Ледяная вода отрезвляла. Боль возвращалась с новой силой, но с ней приходило и понимание. Остров – злобная живая тварь, которая уничтожает все, что попалось ей в лапы. Живым он меня не отпустит. Я должен уничтожить его сам прежде, чем погибну. Как я это сделаю и что будет со мной потом, я не думал. Просто хотел уничтожить врага, а не щекотать по пузику, как говорил Макс во сне.
Напившись и придя в себя, я пошел наверх, взглянуть на злополучный камень. Я прекрасно помнил, как больно мне было ночью, синеющая рука не давала это забыть. Но я помнил и то, как раскладывал телефон на просушку прямо на этот камень. Выходит, днем он не опасен. Выходит, днем он беззащитен? В первую очередь мне хотелось снести, разбить, выбросить в море этот проклятый алтарь! Может быть, он и есть сердце Острова – я не знал.
Добравшись до огромного камня, я понял, что переоценил свои силы. Камень был шириной со столешницу на четыре персоны и толщиной почти в ладонь. Сдвинуть это одному было выше человеческих сил. Я потанцевал вокруг него, примеряясь так и этак, сломал сухой ствол-рычаг – камень лежал крепко, как будто смеясь надо мной. Совсем озверев, я смастерил лебедку из катушек от спиннинга и канатов от лодки. И, конечно, лишился единственных удочек – а камень лежал как ни в чем не бывало. В конце концов я обвязал его канатами, впрягся и тянул, пока в глазах не потемнело. Мне казалось, что, как только я сдвину с места проклятый камень, Остров сразу рассыплется в прах, похоронив меня под обломками. Меня бы и это устроило, лишь бы разделаться с этой тварью.
Только к полудню с помощью сухого деревца и канатов я все-таки кое-как спихнул этот алтарь на землю. Ножом подрыл ямку под камнем, на котором лежал алтарь и заставил его накрениться. Конечно, ничего не произошло: ни грома, ни молний, ни воплей умирающих чудищ. Озверев от собственного бессилия, я опять взял нож и еще пару часов закапывал этот алтарь. Я хоронил его, как хоронят заживо злейших врагов. Когда я закончил, солнце уже стояло низко. Надо было торопиться.
Я набрал питьевой воды, кое-как надул дырявую свою лодку и выволок ее на берег. То, что осталось от Псины Дмитриевны, я нашел в камнях на пляже и сложил в сумку, чтобы похоронить по морскому обычаю. Она не заслуживала того, чтобы лежать в этой проклятой земле.
Когда все было готово к побегу, я взял горящую ветку из своего костерка (в пещере я поддерживал костер старым охотничьим способом, сложив дрова «лесенкой») и пошел в гору, поджигая все подряд.
Сухая трава вспыхивала быстро, но быстро и гасла: был сильный ветер, а топлива было мало. Я очень рассчитывал на лес, и лес меня не подвел. Наполовину состоящий из сухостоя, он загорелся моментально, я еле успел унести ноги. В памяти шевельнулся пожар минувших дней и то утро, когда оказалось, что лес не пострадал. Но меня согревала мысль, что тот пожар был ночью. А днем Остров беззащитен, я ведь сушил телефон на камне-алтаре. Днем у меня должно было получиться.
Я поджег каждый куст, какой встретил, не страшась ни ожогов, ни угарного газа. Мне хотелось уничтожить врага, и мне было все равно, какую цену за это придется заплатить. В лодку я взял только воду, нож, поломанный при закапывании камня, остатки рыболовных снастей и тело Псины Дмитриевны в сумке. Я отчалил ранним вечером, гребя одним веслом, и даже это меня не страшило.
Остров полыхал, чадя, как свечка. Над горой струился черный дым, а я уплывал рывками на дырявой лодке и хохотал как сумасшедший. Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем он хоть немного отдалился. Грести одной рукой было нелегко, я перекидывал весло то на правый, то на левый борт – и, конечно, быстро выдохся. Только когда полыхающий Остров позади достаточно отдалился, я позволил себе передохнуть.
Сумка с Псиной Дмитриевной прижималась к моим ногам, как живая. Я рывком поднял ее за ручки, пробубнил под нос что-то вроде «Прощай, друг» – и выкинул в море. Она не желала тонуть и бултыхалась на волнах серым буйком, от которого в душе все переворачивалось и подкатывало к горлу тяжелым комом. Я болтался на волнах, теперь совсем один, смотрел на сумку, на полыхающую точку далеко впереди, и огромное море колыхалось вокруг. Оно шумело в ушах и над головой, оно меняло цвет от волны к волне. Я болтался в нем, одинокий, как щепка, но мне было легко и спокойно, потому что я победил Тварь.
Я положил весло под ноги и растянулся на дне лодки. Тут же навалилась усталость, накопленная за длинный день, боль в ранах дала о себе знать с новой силой. Я свернулся клубком и вдохнул соленый морской воздух. Мне было хорошо.
Проснулся я в полной темноте оттого, что лодка стоит на месте, а не колышется на волнах. Я открыл глаза. Надо мной стояло низкое звездное небо, чуть сбоку оно кончалось высоким черным пиком горы. Я сел и увидел, что меня прибило к берегу. Лодку вынесло на песок, белый в лунном свете в черных островках подгнивших водорослей. Не веря своим глазам, я выбрался из лодки и огляделся.
Первым, что я увидел, был лес. Он стоял высоко надо мной и серебрился в темноте листочками боярышника. Опираясь на огрызок спиннинга, как на палку, я побежал вверх по уже знакомой, набившей оскомину тропинке. Остров. Проклятый Остров, я опять вернулся туда. Он был, он был цел и невредим, каждый кустик стоял на своем месте, ничуть не тронутый огнем.
Едва я ступил на землю, поднялся ветер, он свистел и завывал, как живой. Мне тогда казалось, что Остров меня узнал. Ветер бил мне прямо в лицо, не давая дышать, я наклонял голову ниже, но шел, шел – я должен был увидеть, что стало с тем камнем. Мне казалось это важным тогда, и я спешил. Даже мои раны не болели – кажется, я просто забыл о них. Я скакал в гору, опираясь на обломок спиннинга, и думал, что враг сильнее, чем кажется. Своим бегством и пожаром я только разозлил его, и теперь он меня не пощадит.
На пик я взбирался, уже еле дыша. Вылез на четвереньках: здесь, наверху, ветер просто сбивал с ног. Камень был на месте.
Он лежал мертвой глыбой, такой, как всегда. Как будто я не своротил его, как будто не закопал. Он будто издевался. Я стоял перед ним на четвереньках и тяжело дышал. Цел. Он был цел! А у меня не было ни тротила, ни пластита, ни железной кувалды, ни даже колуна из сарая. Только одна действующая рука и огрызки каната в дырявой лодке.
– Лежишь себе? – я обратился к нему как к живому, и меня это нисколько не волновало. Он и был живой. Камни не откапываются из земли и не укладываются на свое место. Камни не отгрызают людям руки. – Лежишь. Я тебе нужен? Хочешь жрать, да? – Я метнул в него огрызком спиннинга, тот звонко шмякнулся и разлетелся от удара на две части. – На! На, жри! – Я шарил в карманах и швырял в камень всем, что удавалось выудить. Обломок ножа, неработающая Максова зажигалка, крошечная жареная рыбешка, неизвестно как попавшая мне в карман.
Предметы падали со стуком и отлетали прочь, а рыбешка… Рыбешка – нет. Попав на камень, она зашипела, пуская сок, будто на сковородке, и ушла в плоскость алтаря, как под воду.
Ветер тут же стих, и я смог выпрямиться и встать на ноги. Камень принял мою жертву. Что это значит, я понятия не имел. Кубарем скатившись с горы, я укрылся в своем гроте, в нашем с покойной Псиной Дмитриевной гроте. Мой костерчик давно погас, я залег на землю, дрожа от страха и холода, и пролежал там всю ночь. Остров не отпускал меня.
Всю ночь меня лихорадило. Температура поднялась, наверное, до кипятка, все мои раны как будто вскрылись разом и ныли, разливая боль по всему телу. Кажется, Макс был прав: я молился о скорой смерти. Не помню, сколько я так пролежал. Помню, что уже при свете дня в полубреду стащил с себя остатки окровавленной майки, насадил на толстую ветку и выставил на берег, как флаг.
Так меня и нашли, под этим флагом, то ли белым, то ли красным, под окровавленной грязной майкой, чего выдумывать. Я даже не знаю, кто это был: одинокий рыбак или патрульный катер. Помню, что тащил меня один человек, помню шум мотора в лодке, а потом – сразу больница.
Придя в себя, я долго не мог осознать, что все кончилось, мне казалось, что Остров не отпустил меня. Да так и было. В жутких снах я видел, как откалывается кусок земли, на котором стоит больница, и выходит в открытое море, чтобы пристать к тому Острову. Остров не отпускал.
Через неделю или месяц, когда мне разрешили вставать, я добрался до больничной библиотеки и стал искать. Меня интересовало все, что можно было прочесть про тот Остров или его жителя – того, чей скелет мы нашли.
В подшивке старых журналов о здоровье я отыскал статью про того мужика, который жил на моем Острове. Там была фотка – его и Псины Дмитриевны. Я ее вырвал потихоньку и спрятал под резинку больничных штанов, потому что карманов не было. В статье было в основном всякое про здоровый образ жизни и пользу сыроедения, но кому надо, тот увидит. Стражник Врат Сергий (так называл себя тот старик) говорил, что на Острове когда-то был женский монастырь, но его уничтожили, и с тех пор здесь поселились злые силы. Если Остров опустеет, если он, Стражник, уедет оттуда, то случится беда. Он, дескать, затем и живет здесь, чтобы сдерживать дурную энергетику Острова. В общем, на глаз обывателя – полный бред.
Потом был длинный, ничего не значащий год. Я вышел из больницы, ушел с завода, потому что не мог работать покалеченной рукой, жил на пенсию и все думал об Острове. Я думал, что никому не дается больше, чем он сможет вынести. Что если не выдержать испытаний, которые посылает тебе Бог, обязательно попадешь в ад. Я боялся попасть в ад – ведь я уже был там на экскурсии. Меня не оставляло чувство, что я живу неправильно и, если буду продолжать, обязательно случится что-то ужасное.
Ровно через год я выкурил последнюю в жизни сигарету, сжег телевизор и компьютер, раздал книги, побросал в багажник вещи и поехал на другой конец страны за своей семьей, оставленной пять лет назад. Это было важно: ведь если я не хотел попасть в ад, я должен был жить правильно.
Говорят, кто владеет информацией, тот владеет миром. А я добавлю: и тот точно от тебя что-то скрывает. Это необязательно что-то важное или интересное, возможно, тебя просто хотят защитить. Но лично я предпочла бы знать. Недостаток информации не дает нам возможности адекватно оценивать происходящее и, в конечном счете, это всегда потенциально опасно.
Пророк закрыл книгу, и еще несколько секунд над костром стояла благоговейная тишина. Только полешки в огне потрескивали да оглушительно стрекотали цикады.
– Люблю чтения! – громко вздохнула Аленка. – Лучшее время дня. Сидишь, слушаешь. Вообще всякие истории люблю.
– Вот я тебе всыплю за всякие истории! – подал голос Дуб, и все засмеялись.
Читать у нас дозволено только Пророку, и только «Мемуары». Их мы всегда слушаем с удовольствием, даром что знаем наизусть.
– А что стало с гротом? – спросил Васька, наверное, в тысячный раз. Как вся мелюзга, мои братья всегда оттягивают момент, когда пора ложиться спать. Пророк терпеливо улыбнулся:
– Ты же знаешь, мы его уничтожили. Честному человеку не нужно прятаться. Вся бесовщина, что мерещится нам, – это наказание за наши грехи. Честный человек не прячется от наказания.
– А как ты выжил? – Филя всегда это спрашивает.
– Да сам не могу понять! Филюшка, мы живем в страшное время, время, когда человек вообразил, будто уже все-все знает. На той земле, где ты не был, полно глупых людей, которые мучают зверюшек, чтобы сотворить лекарство от бесовских болезней, вызванных другими лекарствами и бесовской едой. Они знают, отчего эти болезни, но прекратить принимать лекарства или перейти на здоровую еду уже не могут. Они как наркоманы, я вам про них рассказывал. Они не принадлежат себе. Они не принадлежат Богу. Они принадлежат своим бесовским привычкам. При этом каждый из них думает, что все знает. Любой ребенок может задать вопрос глупой машине и получить на него глупый, но развернутый ответ. И он будет думать, что все узнал. А ведь это не так. В мире полно чудес, не ведомых ученым: люди выживают, побывав в огне, потеряв много крови… Поэтому я не дозволяю вам читать: книги только пустят вас по ложному пути, лишив возможности думать и чувствовать самим. К тому же в них полно искушений.
– Точно! – Лешка шумно подобрал слюни. – Что-то мне рыбки жареной захотелось.
Дуб залепил ему подзатыльник:
– Но вам повезло жить в одно время с Пророком, который научит всему, чего нет в книгах. Вам повезло жить на святой земле, где каждый получает по заслугам еще при жизни…
– У тебя получишь! – улыбнулся Пророк, и все опять засмеялись.
– Скажи, – продолжил Дуб, – почему Остров был так недружелюбен с тобой?
– Потому что я неправильно жил, – улыбнулся Пророк. – Мне стыдно за себя тогдашнего, и, по совести, мне не следовало бы вам это все читать… – Мы протестующе загудели. – Но я считаю неправильным молчать о своих грехах. Я хочу, чтобы вы знали все, что со мной случилось и за что мне это. В «Мемуарах» хватает и бесовских словечек, и моих бесовских привычек. Мой друг был врачом – и поплатился за это.
– Это ужасная профессия, – встрял Дуб, как будто мы не знаем. – Человек не вправе вмешиваться в дела Божьи.
– Но мы же лечим царапины, ожоги всякие, простуду… – Лешка все время задает глупые вопросы, чтобы нас смешить.
– А не лечить пробовал? – улыбнулся Пророк.
– Ну да, само проходит… – Мы засмеялись.
– Когда ты прикладываешь листик к порезанному пальцу, это не лечение, это слабость. Ты хочешь облегчить боль и, о чудо, волшебный листик алоэ ее снимает. Слабым быть стыдно, но не грешно.
– Слава богу! – картинно выдохнул Лешка. Мы опять засмеялись, и Пророк вместе с нами:
– Я хочу, чтобы вы научились думать сами и отличать добро от зла, поэтому я читаю вам это. Хотя, конечно, мне очень стыдно.
– А тот, Сергий… – Аленка замялась. Как все новички, она стесняется спрашивать о некоторых вещах.
– Смелее!
– Почему он говорил, что Остров – граница между мирами?
– Потому что глупый был, – ответил Дуб.
– Или сумасшедший, – добавил Пророк. – Невежественный человек, который видел грех в том, чтобы поджарить рыбу, и лопал сырую, зарабатывая глисты…
Все захохотали. Люблю наши посиделки у костра!
– …Немудрено, что ему всюду мерещилась одна бесовщина. Но ведь есть еще и рай на земле. Вы только посмотрите вокруг!
Все тут же смолкли. Я вдыхала чудесный воздух летней ночи и была совершенно согласна с Пророком. Думаю, все у костра с ним были согласны.
– А как же ты надул без насоса дырявую лодку? – осмелела Аленка. Все захохотали, и Пророк тоже.
– Вот уж сам не помню, Аленушка! Люди порой творят чудеса, сами того не ведая, особенно в тяжелых условиях. Мне было очень больно и очень страшно, я хотел уничтожить врага, чего бы это ни стоило. На Большой земле есть такая штука – война. Ты, наверное, знаешь. Там даже дети творят настоящие чудеса. Я слышал, как девочка вроде тебя несколько месяцев пряталась в печке прямо в доме врага – и выжила. Как женщина под полой вынесла из гетто всех детей – и никто ничего не заметил. А ты говоришь – лодку надуть!
– Скучаешь по Псине Дмитриевне? – спросил Васька.
– Конечно, скучаю. – Пророк открыл книгу и показал нам древнюю фотографию, вырезанную из газеты. – Ангелы-хранители, Вася, могут принимать очень разный облик. И мне хочется верить, что она не умерла. Да! Завтра приедет журналистка из города и привезет тебе подарок. Я ее кое о чем попросил.
– А не забудет?
– Пусть только попробует, Макс ей задаст! – хихикнула Аленка.
Мелкий сидел на бревнышке у ее ног, таращился на Пророка влюбленными глазами и важно кивал. Он всегда очень внимательно слушает и вообще умный. Мне кажется, Аленка потихоньку учит его читать, но я помалкиваю. Она моя подруга, других нет. Все остальные дети на Острове – мальчишки.
– Задам, – пообещал Дуб. – Ладно, дети, кто сегодня обеспечит нам спокойную ночь?
В воздух взметнулось сразу несколько рук. Все наперебой завопили «Я!», «Я!». Я тоже вопила, хоть у меня и была одна только нутрия-каннибалка, которую ни в коем случае нельзя показывать Дубу. Он же не дурак: нутрия кормящая есть, а щенков нет – значит кто-то проглядел и должен получить свое… Отмалчиваться было нельзя, и я старательно вопила вместе со всеми. Если что, придется отдать одного из двух последних самцов.
Дуб буравил нас маленькими глазками, утопающими в сальных щеках. Сколько я здесь – ни разу не видела, чтобы он работал. Только и умеет покрикивать да везде совать свой нос, потому и толстый такой, и лицо глупое. Одно слово – Дуб.
– Леша, – наконец-то решил он, – тащи сюда свой дар Спокойствия, да задержись потом. Мне с тобой переговорить нужно.
Все притихли. Когда Дуб говорит «Мне с тобой переговорить нужно» – это не обещает ничего хорошего. Леха в чем-то провинился.
– Остальные – спать! – рявкнул Дуб и первым встал с места.
Филя с Васькой принялись засыпать костер, Леха побежал за даром Спокойствия. Я шагнула к Дубу испросить разрешения проводить Аленку, но тот сделал рукой жест: подожди.
– У него что-то запрещенное нашли, – зашептала мне в ухо Аленка. – Помнишь, они с Дубом в город ездили?
– Так это ж когда было? Весной же еще!
– Так и обыски у нас не каждый день, – пожала плечами Аленка. – Жалко его. Хороший же парень!
– Влюбилась! – Я показала ей язык и получила пинок от Мелкого. Защитник растет.
Ребята потихоньку расходились. Тут и там поблескивали в темноте огненные светлячки свечек в банках. У костра уже возник Леха, повесив на плечи как хомут серенького страусенка-подростка.
– Годится, – оценил Дуб. – Я вот что хотел сказать тебе, Леша… – Он оглянулся, нет ли кого вокруг. У костра сидел невозмутимый Пророк и смотрел на огонь сквозь очки. В стеклах отражалось пламя. Над бровью багровел жутковатый шрам: Пророк никогда не говорит, откуда он взялся, и в «Мемуарах» об этом ничего нет. Иногда мне кажется, что я помню его без шрама, но, может, и нет, слишком давно это было. Все уже разошлись, кроме нас.
– Вам чего, девочки?
– Дозволь мне Аленку проводить.
Дуб махнул рукой, и мы побежали. Мелкий за нами еле поспевал: пыхтел и хватал Аленку за юбку. Они недалеко живут: чуть ниже нас по склону, в пышном саду абрикосов и сливы. Я каждый вечер ее провожаю, других подруг у меня здесь нет. Отчего-то Остров не принимает девчонок. К нам много приезжало: кого-то Дуб сразу выгонял, кто-то оставался, но, прожив не дольше пары лет, помирал от какой-нибудь бесовской болезни. Последней Татьянка была, она прожила дольше всех – три года, пока не простудилась минувшей зимой. Скучаю, конечно. Я да мать старожилы, а остальные – нет. Даже бабушка Мелкого и то через полгода померла, так что Аленка теперь ему вместо няньки. Она старше меня и приехала недавно. Она много знает и умеет читать. Дуб потому и не хотел принимать ее к нам: слишком умная, уже не перестроится. Но Аленка умеет давить на жалость, она смогла убедить всех, что на Большой земле ей жизни не будет. Она приехала сюда вместе с Мелким и его бабушкой. Тех двоих пригласили без вопросов: стариков и детей моложе семи мы и так берем. Но Аленке они не родственники. С ней Дуб беседовал, наверное, три часа, но в конце концов уступил.
– Идем, горе мое. – Аленка взяла Мелкого за руку и потащила с горы бегом. Тот упирался и подвывал, но Аленку это волновало не больше чем скрипучее колесо тачки. С разбегу мы влетели в ее двор: из-за деревьев тут было еще темнее, но Аленка уверенно втащила нас на крыльцо: – Рановато мы сегодня, а? До отбоя целый час. Зайдешь чайку попить?
– Зверобоя!
– Да все едино…
Знать не знаю, что за чай такой, не иначе что-то бесовское, но Аленка мне это предлагает всякий раз, как я захожу. Никакого чаю у нее в доме, конечно, нет, она говорит именно про зверобой. Но отвыкнуть от бесовского слова не может. Скоро год как на Острове, а все никак.
Я шагнула в дом за Аленкой. Они с Мелким живут одни, у них всегда тихо и как-то по-особенному уютно. У нас дома, куда бы ты ни шла, ты всегда у кого-нибудь на глазах и у тебя кто-нибудь перед глазами маячит. Только в уборной и скроешься или в сарае с нутриями, и то нет-нет да кому-нибудь приспичит тебя позвать. Даже спим мы на печке в ряд, а мать – в углу за шторкой. Надеюсь, я не разговариваю во сне. А у Аленки такого нет. У нее маленький домик, но там им обоим хватает места, чтобы не попадаться друг другу на глаза без нужды. Единственная комната так ловко перегорожена печкой, что получается как бы и две. Маленькие, но уютные, где никто тебя не увидит и можно хоть в носу ковыряться, хоть сидеть, задрав ноги на стол. (Знаю, что грех. Стол – Божия длань, и нечего туда задирать ноги. Но удобно же!)
Я уселась на лавку у окна и прижала лицо к стеклу, закрывшись ладонями. Свою свечку в банке я поставила рядом на маленький стол. Мелкий зажег сразу еще две свечи, и стало почти по-настоящему светло.
Аленка суетилась у стола, брякая чашками и все еще ворча:
– Чай, зверобой… Какая разница, вода и вода… Что новенького?
– Нутрята, – говорю.
– Хорошенькие?
– Мокрые!
Аленка захохотала, и Мелкий с ней.
– Только мамаша их не кормит. Пришлось распихать по другим. Но приняли вроде. – Полуправда вышла такая складная, что я сама в нее поверила. Так Фильке и скажу, решено. Наверное, у меня стало кислое лицо, потому что Аленка повернулась и пристально на меня уставилась:
– Чего, Насть?
– Так…
– Вот и у меня «так». – Некоторое время она молча ставила на стол чашки и разливала по ним холодный отвар зверобоя. Теперь тепло, вот и не топит печку на ночь. Потом, когда мы сели и Мелкий оглушительно захрустел баранкой, все-таки спросила:
– Слушай, Насть… только не злись.
– Да? – Начало было странным. За что мне на нее злиться-то?
– Эти дары Спокойствия… Они всегда работают?
– Вроде да. Что случилось, говори толком?
– Я кое-что слышу по ночам. Нехорошие звуки, страшные. Мелкий – тот нет, спит как убитый. А я слышу. Отовсюду: сверху, снизу. Как будто кто-то доски грызет.
Я расхохоталась так, что расфыркала отвар по всему столу. Доски грызть – надо же! Этак без зубов остаться можно! Придется звать Дуба с клещами – а ему только дай…
– Я серьезно, – обиделась Аленка. – И громко так, это не полевочка…
– А кто?
– Думаю, крыса. Только уж очень их много, судя по звукам, а днем не видать. Ни помета, ничего – и продукты целы.
Как все новички, Аленка иногда говорит непонятные вещи. Я тогда не знаю, можно переспрашивать или нет. Пророк на вечерних кострах с охотой рассказывает нам про все на свете – только спроси. А то, о чем молчит, – значит, и знать нам не надо, то бесовское, значит. Что такое этот «чай», например, я могу только догадываться. Я глянула на окно и осторожно шепотом спросила:
– Крыса – это бесовское?
– Еще какое! – с жаром воскликнула Аленка. – Я их боюсь до чертиков!
– Не чертыхайся на ночь!
– Да, прости. Я просто хотела сказать… Ты никому не скажешь?
Я замотала головой: Аленке я не враг, других подруг у меня нету.
– Тогда слушай.
В той, другой жизни, тысячу лет назад, а точнее – месяцев восемь, Аленка разносила пиццу, прогуливая школьные уроки. Она приходила с утра на склад, получала коробки и адреса и ехала. Иногда это занимало целый день, иногда меньше. Однажды она вернулась поздно вечером, и тетя Маша, выдающая коробки, пожаловалась, что сторож склада не вышел на работу.
– Не знаю, что и делать теперь. Мне домой надо.
Аленке домой было не надо, а почему – долго рассказывать. И она с радостью согласилась провести ночь на продуктовом складе с холодильником, полным еды, и электрическим чайником (тетя Маша показала, как пользоваться).
– Ты не бойся, место здесь тихое, – заявила она, уходя. – Если что – вот, звони по этим номерам. Приедут быстро. А в шесть я уже буду как штык.
Она ушла, и целый час Аленка спокойно отсиживалась в комнатке охранника, попивая чай из кружки с отколотым верхом и лопая чьи-то бутерброды из холодильника.
Квадратор показывал четыре изображения склада, четыре угла, больше и не требовалось. Сперва Аленке показалось, что дергается изображение на мониторе. В правом верхнем углу на полках что-то шевельнулось и, кажется, упало. Заходить в холодильник с продуктами Аленке было нельзя. Теть Маша и ключей-то не оставила, приказав при малейшем движении на мониторе звонить в полицию и не геройствовать (пусть покатаются, им за это платят, а ты у меня одна). А шевеление на мониторе было. Нечеткое черно-белое изображение, Аленка долго не могла понять, что там такое шевелится. Точно, что не человек – и зачем тогда звать полицию? Что это такое она поняла, когда под самыми ее ногами раздался хруст дерева.
Здоровенная бурая крыса сидела на полу и, не обращая на Аленку внимания, грызла ножку стола. Аленка тогда не струсила. Схватила веник, шуганула наглую крысу. Та зашипела и выскочила за дверь в коридор. Аленка выбежала за ней, воинственно размахивая веником, – и увидела.
Длинный складской коридор, утыканный дверками в холодильник и подсобки, освещенный тусклой дежурной лампочкой, шевелился. Тут и там мелькали голые хвосты, одна пробежала по ногам, цапанув коготками – ну и что, что Аленка в обуви, все равно мерзко.
Действуя по инструкции, Аленка захлопнула дверь, и бросилась к телефону. Звонить в полицию было, наверное, глупо, но других номеров тетя Маша ей не оставила. Аленка подняла трубку – и не услышала гудка. И вот тут она испугалась. Одна! На складе с крысами, без связи, без помощи. Подскочила к двери, дернула, чтобы выскочить со склада и бежать, и опять наткнулась на крысу. Вместо того чтобы удрать, тварь прыгнула ей прямо на штанину, и Аленка с визгом стала стряхивать ее, но та крепко держалась и пищала так, что уши закладывало.
Пятясь, Аленка вернулась в комнату, схватила чайник с кипятком и плеснула себе на ногу. Боль резанула, как нож, зато крыса с визгом отвалилась и отбежала подальше. Вооруженная чайником, Аленка вышла в коридор, плеская впереди себя, расчищая путь к бегству, но вода быстро закончилась. Аленка швырнула чайник в крыс и спряталась в комнате, захлопнув дверь.
Всю ночь она просидела с ногами на шкафу, слушая сквозь тонкую дверь крысиную возню. Под утро все-таки пришел охранник и устроил разнос за съеденные бутерброды. Крыс он просто не заметил, они попрятались, едва тренькнул домофон.
– И последние пару ночей я опять слышу эти звуки. Как будто кто-то грызет доску.
Мелкий перестал жевать и уставился вытаращенными глазами почему-то на меня. Наверное, у меня было очень странное лицо, потому что я не поняла половины рассказа. Что за «крысы», например? Мне представлялась косматая тварь с огромными зубами. Не усну теперь.
– Жуть!
– Вот я и думаю, – продолжила Аленка, – может, это…
– Это бывает, это греховное видение. Наказание за твои грехи, – напомнила я. – Мелкий же не слышит! Пророк говорил: такое частенько случается с новенькими: Остров их пока не принял до конца, вот они и видят всякое, чего не должны. Обживешься, привыкнешь.
– А ты не останешься сегодня со мной? Страшно очень.
Я глянула на часы: через десять минут будет гонг на отбой.
– Не успею Дуба разыскать, испросить разрешения.
– А чего его искать? Сам с обходом явится – тут и спросим!
Я покачала головой: нельзя.
– Слушай, а эта, теть Маша, она что, тебя недолюбливала?
Аленка смешно вскинула брови:
– Да нет вроде. В смысле нормально относилась, как ко всем. Она же не знала, что крысы придут.
– А зачем тогда она оставила тебя у монитора? Наказала, да?
– Нет, почему ты так думаешь?
– От мониторов же из-лу-че-ни-е! Вредное очень! От него потом дурачками становятся, Пророк говорил.
– Забудь. – Аленка махнула рукой. – Нет, она не хотела мне зла, просто на Большой земле никого не волнует это самое излучение. И так все дурные, что с ним, что без… Ты правда не можешь остаться?
Я покачала головой.
– Ладно, беги, а то опоздаешь к вечерней проверке.
И я побежала. На душе было неспокойно, что оставляю Аленку наедине с ее наказанием. И еще мне все время представлялись эти самые крысы.
…А Остров светился множеством маленьких фонариков – свечек в банках, тут и там спешили по домам ребята, чтобы успеть ко второй вечерней проверке. Окна моего дома тоже светились. На подоконнике стояло две свечи, и я видела, как мама стелет постель. Надо спешить. Я взбежала на крыльцо, потянула тяжелую дверь. Моя догорающая свечка осветила прихожую и вторую дверь в комнаты.
– Настя, скорее! – мать услышала меня. Я прикрыла дверь, прокралась в комнату и завалилась на печку.
Почти сразу за мной вошел Дуб, пересчитал всех по головам и убежал, оглушительно хлопнув дверью.
Наутро Аленка веселилась как ни в чем не бывало: сидя верхом на дереве, кидалась в ребят алычой. Конечно, она делала вид, что целится в ведра, – но кого она обманывала? В море Аленка бросает камешки лучше всех, уступая в меткости разве что Ваське. Я обратила внимание на ее перевязанную руку, но она только приложила палец к губам: «Молчи».
Мы с Филей и Мелким стояли под деревьями, обтрясая нижние ветки. В пяти шагах от нас горел костер: мама выложила очаг из камешков прямо во дворе и варила компот. Запах стоял такой, что пчелы и осы со всего Острова слетались к нам и вились вокруг сладкого котла.
– Лешка за дровами побежал, – между прочим сообщила Аленка. – Во-он идет. Еле ходит после вчерашнего, за спину держится.
Мы засмеялись, потому что Лешка и правда очень смешно шел. Он бежал с горы, неся в руках охапку дров для мамы. Дрова перевешивали и норовили поскорее утянуть его вниз, чтобы клюнул носом. Лешка еще прихрамывал, и все вместе это выглядело жутко смешно.
– Смотри, мимо костра не пронеси! – крикнула ему Аленка, и мальчишки опять засмеялись. Лешка поднял голову, вымученно улыбнулся и подмигнул. Все было хорошо.
Я подтащила ведра Ваське, который сидел в шаге от матери и со своей девчачьей аккуратностью вынимал из алычи косточки. Лешка тоже подошел и свалил к очагу кучку дров. Сам он уселся на нее верхом – отдышаться. Вытер пот со лба и важно сообщил:
– А там журналистка приехала. Кр-р-расивая!
– Собаку мне привезла? – ревниво спросил Васька. Он пока в том возрасте, когда самая красивая девушка – та, у которой есть собака. А у кого нет, та просто выпендривается.
– А как же! Щеня вот такой, – он взял небольшое полешко, – но пушисты-ый!
Васька поднял на мать умоляющие глаза, и я на всякий случай тоже. У нас редко бывают гости, и, конечно, всем было охота поглазеть на кр-расивую журналистку из города и потискать новенького щенка.
– Идите уж! – улыбнулась мать. – Только смотрите у меня!
– Да, мам!
– Конечно, мам!
– Тетечка Анечка, мы туда и обратно!
Все побросали кто что и побежали к беседке, где Пророк всегда принимал гостей.
Филька бежал первым и с разгону затормозил, как только, по его прикидкам, нас стало видно. Я чуть не влетела ему в спину, но вовремя увернулась, а вот Васька с Мелким не успели и шумно рухнули на Филю. Последними шли Аленка с Лешей, громко обсуждая породу собаки.
– Я тебе говорю: чау или шпиц.
– Зачем Пророк такую будет заказывать? Они не пастухи, не охранники…
– А ты фотку Псины Дмитриевны видел? Тоже была не пастух и не охранник. Обычная старушечья псина…
Филя выбирался из-под куча-мала и молча грозил кулаком Ваське с Мелким.
В двадцати шагах от нас в беседке сидел Пророк в стираной рубашке и цивильных очках. У него две пары очков: удобные для жизни и красивые для встречи гостей. В удобных он похож на бабушку, хотя мы привыкли, в красивых он какой-то чужой, но идут они ему больше. Журналистка сидела напротив, сильно подавшись вперед так, что фотоаппарат свешивался с шеи тяжелой каменюкой. У нее была стрижка, короткая, как у мальчика, и штаны. Смотреть на нее было страшно из-за этой стрижки. Нет, я прекрасно знаю, что такое стричь волосы. Сама же мальчишек стригу. Но на них это выглядит нормально, а вот на ней… Казалось, ее волосы специально оторвали в драке или еще что… Жутко было смотреть. И как ее Дуб к нам пустил-то! Не иначе думал о чем-то постороннем.
Пророк хмурился, но говорил, кивал, показывал пальцем на Аленкиных лам, пасущихся неподалеку. Увидев нас, помахал и сделал жест рукой: ближе не подходите. Ясно: переживает.
Обычно он разрешает нам немного поговорить с гостями, когда рядом он сам или Дуб. Но журналистка, видно, не понравилась ему из-за штанов и стрижки. Мы с Аленкой и матерью ходим в длинных юбках и с косами, у кого сколько отросло. У Аленки хорошие густые волосы, и у матери не хуже. А у меня волосы тонкие, жиденькие, не повезло. Дуб ужасно злится, когда кто-то нарушает форму внешнего вида. Мальчишкам влетает за отросшие волосы, нам с Аленкой – за то, что из юбок вырастаем быстрее, чем находим время сшить новые. А тут – журналистка в штанах, да еще и стриженая! Понятно, почему Пророк нервничает.
Щенок вертелся там же. Рыжий, пушистый, с острой лисьей мордой и заломленными назад треугольными ушками. Не знаю, что за порода. Аленка с Лешкой на Острове недавно – может, они…
– Видишь, не шпиц и не чау.
– А кто вообще? Я таких не видала.
– Колли. Пастух. У матери в детстве такая была. Ваське по пояс вырастет.
– Ого! А выглядит махоньким.
– Это пока…
– Здо́рово! – Васька присел на корточки и зацокал языком, подманивая щенка. – Песик-песик… Не слышит!
Пророк встал, сгреб щенка и быстро прошел к нам:
– Играйте. – Он опустил на землю пушистый вертлявый комок шерсти с длинным носом. – Я скоро. Эта долго не задержится. – Он подмигнул нам и пошел назад в беседку.
Васька занялся щенком. Он перевернул его кверху пузом и гладил двумя руками рыжий мех, приговаривая:
– Хозяин с хозяюшкой, пустите щенка на постой на прокорм. Кормите, поите, от всех бед берегите!
– Это же в доме говорят, голова чугунная! – засмеялся Филька.
– А то Дуб позволит его в дом пустить! Жди!
– Твоя правда. Ну дай помацать-то, не один!..
Они болтали и игрались со щенком, а я пыталась слушать, о чем говорят Пророк с журналисткой.
– Хозяйство у нас скромное, не разгуляешься на такой площади, но ребята дружные, справляются. Живем почти полностью натуральным хозяйством. Излишки продуктов продаем в городе. Взамен покупаем ткань для одежды (девочки сами шьют), свечи, спички, дрова, муку… Но в основном все производим сами. Я вот сапоги научился делать, сейчас ребят учу, у них золотые руки… – Он говорил как будто читал. Это немудрено, он всем говорит одно и то же и уже повторяет наизусть. А кто виноват, если все журналисты задают одни и те же вопросы?
– Я почти не видела здесь взрослых. Подростки, дети…
– Ваша правда. Взрослые у нас не задерживаются, не нравится им у нас… – Пророк улыбнулся. – А если серьезно, то сюда приходят те, кому больше некуда идти. Люди, оставшиеся без опоры под ногами, без семьи, работы. Те, кто не выживет в одиночку. И в первую очередь это старики и дети. Стариков я работой не нагружаю, они все по домам сидят…
– То есть, Остров – социальный проект?
– Проект – сильно сказано, но, конечно, социальный. Те, кто готов мириться с нашими правилами, находят здесь приют. Наркоманов-алкоголиков не приглашаю. Курить на территории тоже нельзя, вас наверняка предупреждали. А так – над всеми детьми, кто без родителей, у меня оформлена опека. Когда-нибудь они вырастут, вот вам и будут взрослые.
Про опеку Пророк лукавил: у половины наших ребят нет вообще никаких бумажек. Бумажки – это бесовщина, и уж конечно никто за ними в город не собирается. Ехать через море и кому-то докладывать, где-то записывать, что у нас появился Лешка или там Аленка – это же ерунда! Но на Большой земле бумажкам придают уж очень большое значение, вот Пророк и прибегает к спасительной лжи.
Филька тискал собаку и одним глазом пялился на журналисткины штаны.
– И ничего не красивая… Вась, ты б на такой женился?
– Если у нее будет собака. И лошадь! Буденновец или араб… Я у Дуба картинки видел – они таки-ие!
– Боюсь, нам с тобой светит только тяжеловоз! – говорю.
Смеемся. Лешка обиженно надувает губы:
– Ничего вы не понимаете, мелкота. Она такая… Из другого мира.
– Вот и катился бы ты в этот мир! Чего ж уехал-то, раз там так хорошо было? – Филька бросил в него камешек – и началось!
Лешка вскочил и отбежал за деревья. Я вцепилась в Филькин рукав, но он легко вырвал его: сильный растет. Выскользнул у меня и побежал за Лехой, хоть и был слабее и младше намного. Мелкий заревел, он всегда ревет при намеке на какое-то насилие, Васька и вовсе заорал «Стой, не надо!» В общем, зря мальчишки прятались за деревьями. Пророк только поднял глаза – и сразу понял, что там драка. Впрочем, он не потерял лицо.
– Думаю, мы с вами закончили. Спускайтесь к причалу, Макс отвезет вас домой. Я еще подойду, только улажу кое-какое дельце.
Журналистка покладисто кивнула, вышла из беседки и побрела в противоположную от нас сторону. Пророк шел к нам. Медленно, делая широкие шаги, как будто специально давая мальчишкам возможность подраться всласть. Нам он сказал только: «Идите, девочки», – и мы с чистой совестью побежали к дому. Мать заждалась алычи. Мы отбежали на почтительное расстояние и спокойно пошли пешком.
– Вот нарвались-то, а? – ворчала Аленка. – Все мальчишки дурные. Правда, Мелкий?
Мелкий молча пнул ее по ноге. Он все слышит, все понимает, но не разговаривает. За это и любим.
– На ровном месте! Вот чего не поделили, спрашивается? Хоть бы отошли подальше…
– Да ничего им не будет, – говорю, – Пророк к дракам спокойно относится. Это Дубу только дай ремнем помахать.
– А вот Лешке-то сейчас надо быть тише воды ниже травы.
– Слушай, ты точно в него влюбилась!
Тут Мелкий пнул по ноге меня – так, что пришлось прикусить язык.
Мы шли длинной дорогой, обходя молодые деревца абрикоса и сливы. Мелкий подпрыгивал, срывая плоды, Аленка вытягивала руки и замеряла высоту. Напротив нашего дома, шагах в пятидесяти, под кустом шиповника сидела журналистка и целилась в дом фотоаппаратом.
– Вам нельзя здесь быть! – набросилась на нее Аленка и тут же осеклась: – А нам нельзя с вами разговаривать.
– Чего так? – Журналистка опустила фотоаппарат, чтобы через секунду поднять и нацелиться в Аленку. Та подняла руку, как будто закрываясь от удара:
– Не надо, слышите! Дядь Митя велел спускаться к причалу, вот и спускайтесь. У вас будут неприятности.
– Интересно. – Журналистка улыбнулась. – Какие, например?
Аленка пожала плечами. Она уже поняла, что сболтнула лишнего. Мы с Мелким с двух сторон наступили ей на ноги, и она опомнилась:
– Идите к причалу, Макс будет ждать.
– Иду-иду. – Журналистка встала. – А почему разговаривать-то вам со мной нельзя?
– У вас волосы острижены и штаны! – не выдержала я. – Идем.
Я подхватила Аленку и потащила к дому. Еще несколько длинных шагов я слышала, как эта в штанах смеется нам в спину.
Вечером мы, как обычно, собрались у костра. Пророк выглядел очень серьезным, и всем это передалось. Ребята передвигались тихо, как тени, и разговаривали шепотом.
– Сегодня будет серьезный разговор, – объявил Дуб, откладывая палку, которой ворошил в костре.
Мальчишки замерли, и мы с Аленкой тоже. Васька торопливо повесил над костром котелок, стараясь не брякать, и тоже сел.
– Видели, кто сегодня приезжал? – весело спросил Дуб. Мы закивали. – Ну и как вам?
Ясно, о чем он спрашивал, даже Мелкому ясно. Он ждал, что мы начнем хулить журналисткины штаны и стрижку. И мы старались.
– Страшная, – первым высказался Лешка. – На пацана похожа.
Никто не выдал его, а мальчишки стали наперебой поддакивать:
– Худющая, небось не ест нормально у себя в городе.
– И вид бледный, а на дворе лето!
– Руки тонкие, колун поднять не сможет! – смеялась Аленка. – Она ужасно гордилась своим умением управляться с колуном получше любого мальчишки. Ничего: скоро замучается колоть дрова на весь Остров.
Пророк довольно кивал, а Дуб развивал тему:
– А как вы думаете, почему так?
– Живет неправильно!
– Попадет в ад!
– Да она и так уже там: в таких портках и не почесаться! А если песчинка попадет? Настоящий ад!
Все засмеялись, а Лешка громче всех.
Я тоже что-то такое сказала, Пророку это было важно, и мы все старались. Мать говорит, что это такая игра – но какие могут быть игры в траурный год? В начале этого года ушел Славик, а Дуб всегда следит, чтобы мы соблюдали траур. Когда кто-то умирает, весь год нельзя играть, петь, танцевать. В общем, я не верю, что это игра. Просто Пророку это важно.
Мы песочили эту журналистку, наверное, час. Дуб рассказывал страшилки про женские болезни, которые бывают от ношения брюк, мальчишки слушали развесив уши.
– Заночуешь у меня сегодня? – шепотом спросила Аленка, кивнув на свою забинтованную руку. Руку-то я и с утра видела, только не подумала, что все так… Я одними глазами спросила: «Они?» Аленка кивнула. Страсть как хотелось посмотреть на крыс. Боязно, конечно, перед Дубом – но если они правда существуют, я же не виновата? Мы едва дождались, пока закончится костер, чтобы подойти к Дубу испросить разрешения.
Сейчас кажется, что вся моя прошлая жизнь – это глупый короткий сон и ничего такого на самом деле не было. Я почти не помню той жизни. Только когда болею и жар думает за меня, рисуя причудливые картины из бреда и воспоминаний, я могу припомнить, как все началось.
Двор был освещен утренним солнцем, в траве стрекотали кузнечики. Голубая бабочка села на ветку сливы, да так и затерялась в ягодах. Абрикосы и сливы стояли тесно, свешивая из-за низкого белого забора тяжелые от ягод ветви. У бревенчатого дома под старину на скамейке, наспех сколоченной из старых досок, сидели мужчина и женщина. Девочка лет пяти сидела на корточках у груды сваленных бревен и гоняла соломинкой большого черного жука. В траве в шаге от нее валялись древние проржавевшие тиски. Они явно побывали под снегом и наполовину ушли в землю: если бы они кому-нибудь понадобились, их пришлось бы откапывать.
– Настя, прошу тебя, уйди оттуда! Я эти тиски когда-нибудь выброшу! – Мужчина привстал с места, нервно поглядывая, что делает ребенок.
Женщина удивленно подняла брови:
– Она их не трогает, Мить. У нее силенок не хватит.
– Ты не понимаешь!.. – Мужчина махнул рукой, встал, сковырнул тиски лопатой (у него получилось не с первого раза) и понес через двор в мешки с мусором, которые стояли у забора. – Давно хотел это сделать!
Раздался шум мотора, к забору с улицы подъехал грузовик и погудел. Из грузовика доносилось хлопанье крыльев, кудахтанье и голос с акцентом:
– Ха-азайка, куры надо?
Женщина заинтересованно подняла голову: из грузовика никто не показывался. Мужчина уже отпер калитку, вышел и запрыгнул в кузов.
Кузов был забит клетками с курицами, как подушками или кирпичами, местами лысыми с обнаженной авитаминозом кожей, напоминавшей о замороженных цыплятах в продуктовом магазине.
– Сколько?
– Стопсат штука.
– За всех сколько?
Цыганенок сделал испуганное лицо, потом выскочил из кузова и долго что-то выяснял на повышенных тонах с водителем грузовика. Мужчина между тем высунулся из кузова и крикнул:
– Анют, сарай отопри! Там под лавкой ключи!
Женщина кивнула и пошла выполнять. К тому моменту, как она справилась с замком, все трое мужчин уже выгружали из кузова клетки, набитые курицами. Курицы орали, хлопали крыльями, выставляя из-за сетки то куцые хвосты, то голые спины. Мужчины волокли клетки и сгружали в сарай. Одну, другую, третью… В каждой помещалось, наверное, куриц по пять, а клетки все несли.
– Куда столько?
– Надо. Кто знает, может, они спасут нам жизнь.
Женщина пожала плечами и стала выносить из сарая садовый инструмент, справедливо рассудив, что при таком количестве птицы ему здесь просто не хватит места. Грабли и лопаты она складывала под старую алычу во дворе. Девочка упустила своего жука и бросилась помогать матери.
– Настя, не лезь под ноги. Тут все тяжелое.
Девочка упрямо волокла здоровенную лопату. Мужчины, снующие туда-сюда с куриными клетками, умиленно ухмылялись:
– Помощница растет, э?
Вскоре с курицами было покончено. Цыгане уехали, хозяева дорасчистили сарай от садового инвентаря и стали собираться в дорогу. Женщина поднялась в дом и суетливо паковала большие дорожные сумки и рюкзаки. Девочка вошла следом, села за стол и стала возюкать деревянной ложкой по клеенке, разрисованной фруктами.
– Мить, шампуры берем?
– Обязательно. Посуду не забудь. Инструмент… Сам положу.
– Мы надолго?
– Сюрприз.
– Сюрприз сюрпризом, а я должна знать, что и сколько брать с собой.
– Вот это выкинь. – Мужчина подошел и убрал из сумки коробку сахара. – Вредно очень.
– Да уж! Кто-то собирался худеть! – Женщина ущипнула его за свисающий живот и продолжила сборы. – Электричества, ты говорил, нет, так что технику не беру?
– Ага…
– Ой! А кто же с твоим курятником-то останется?!
– Разберемся.
– Что они едят-то хоть?
– Понятия не имею!
У женщины так изумленно вытянулось лицо, что мужчина с ребенком захохотали.
– Ой, мы их даже из клеток не выпустили! Им же тесно… – Она потянулась к выходу, но мужчина ее оборвал:
– Сядь!.. Не переживай. – Он, смеясь, выложил из сумки электрический чайник. – Все будет нормально.
– Ой… А обычного-то чайника у нас нет. Я сбегаю в хозяйственный. Еще что надо?
– Сам. Отдохни пока, едем только в четверг, помнишь? А то дома такой раздрай, как будто самолет через полчаса. – Он опять засмеялся, и жена с ребенком вместе с ним.
Потом они ужинали картошкой, запеченной в золе, и свежей курицей, которую отец приготовил в печке по своему собственному рецепту. После ужина все играли в какую-то настольную игру, привезенную Настей из города. Отец никак не мог запомнить правила и все время проигрывал. Спать они легли рано, и он отключился раньше всех, потому что день был длинный и тяжелый.
Проснулся он по вибрации будильника. На дворе была глубокая ночь, луна стояла в небе огромной блестящей монетой. Он потихоньку встал, оделся и вышел во двор.
За калиткой его уже ждал сосед в телеге, запряженной старым гнедым мерином, Димыч специально лошадку просил, чтобы не шуметь мотором и случайно не разбудить своих. Сосед сидел на вожжах и лениво жевал травинку:
– Может, объяснишь, зачем эти игры в шпионов?
– Надо. Помоги лучше.
Сосед слез с телеги и пошел к сараю. Димыч уже отпирал дверь. Курицы так и сидели в клетках тесно, по пять штук, и оглушительно кудахтали.
– Всех перебудят! Давай быстренько!
Мужчины быстро перетаскали клетки в телегу. Курицы кудахтали, калитка скрипела. Это все жутко нервировало, но, кажется, никто не проснулся. Димыч прикрыл сарай и сам взгромоздился на свободный краешек телеги:
– Трогай!
Они ехали быстро по ночному поселку, и, если бы кто-то встретился им на пути, принял бы их за воров. Димыч и правда чувствовал себя немножко преступником: ночью честные люди дома спят, а не катаются по поселку с полными клетками куриц. Но он знал, что поступает правильно, что так надо, просто не все готовы это принять. Поэтому и приходится действовать скрытно.
– Жалеть не будешь? – спросил сосед непонятно о чем.
Димыч решительно мотнул головой.
Телега въехала в город, копыта застучали по раздолбанному асфальту. Дикие деревья алычи склоняли вдоль дороги тяжелые, желтые от ягоды ветки. Димыч вдыхал прохладный ночной воздух, смотрел на редкие светящиеся окошки домов, и на душе у него было спокойно. У самого городского пляжа телега остановилась.
– Дальше ножками, – ворчал сосед. – Ух и задал ты мне работенку! Мы хотя бы не воруем?
– Нет… – Димыч засмеялся, подхватил сразу две клетки с курицами и припустился вниз по склону, туда, где плескалось море.
Сосед тоже взял клетку и, ворча, побрел за ним.
Дорога шла серпантином, но у Димыча было мало времени, он бежал по прямой, спотыкаясь в темноте о камешки и низкие кусты. Сосед еле поспевал.
У причала их уже ждал катер.
– Смотри, Димыч! Если с машиной что случится… – Сосед скинул клетку на борт и погрозил кулаком.
– Верну в целости, не бойся. Раньше утра верну, ей-богу! – Он помедлил и уточнил: – Век воли не видать!
Сосед хмыкнул и пошел в гору за следующей партией кур.
Луна стояла над пляжем и светила как в последний раз, будто понимая, что у людей руки заняты клетками и фонарики держать нечем. Когда весь груз был уже на борту, Димыч расплатился с соседом, сел за руль и махнул рукой:
– Поехали!
– Давай, Гагарин! Чтоб к утру машина была…
Димыч уже не слышал его. Шум мотора заглушил последние звуки берега. Катер, груженный домашней птицей, взял курс в открытое море.
Димыч не сомневался, что Остров примет его. Старого приятеля, да с таким грузом – и не пустить? Он лихо вел катер, рассекая волны, и вглядывался в луч тусклой фары: скоро, скоро, скоро…
Остров молчал. Не было ни ветра, ни бури, пик чернел в темноте угрюмым медведем, осматривающим свои владения: есть кто поблизости? Друг или враг? Димыч причалил, бросил канат и выскочил на песок. Остров затаился.
– Я привез тебе куриц, – заявил Димыч черной горе. Наверное, со стороны это звучало глупо, но вряд ли на Острове затаился еще один отчаянный человек, который мог бы это услышать. Димыч выгружал клетки на песок. Поднялся ветер. Сперва легонький, только чуть ерошивший волосы, но через несколько секунд он усилился и со стуком покачнул одну из клеток. – Сейчас… – Димыч поймал себя на мысли, что разговаривает с Островом как с животным, которое пришли кормить, а ему не терпится, оно танцует в клетке, переворачивает миски… Будто читая его мысли, ветер перекувырнул клетку, на шаг подтолкнув к подножию горы. – Ах ты ж! Иду-иду. – Димыч вынул из клетки курицу и, держа ее за лапы, бегом помчался вверх по серпантину. Курица отчаянно била крыльями и голосила так, что казалось, ее услышат из города. Димыч вообще не знал, что они умеют так орать.
Ветер поднимался. Димычу задувало в спину, будто подталкивая, да путь и правда давался легко, намного легче, чем тогда, год назад. Димыч почти бежал в гору, курица хлопала крыльями, раскидывая тут и там грязноватые белые перышки.
На самой вершине горы ветер утих. Димыч шагнул к плоскому камню, перехватил орущую курицу в левую покалеченную руку и произнес:
– Прими эту жертву и пусти меня с миром. – Слова он придумал сам, ни в какой книжке таких не напишут. Толку-то с этих книжек, когда тут было настоящее… – Он опустил курицу головой к камню, и нептичий вопль разнесся над островом. Курица захлопала крыльями, раскидывая перья фейерверком, будто кто-то дерется подушками. Ее голова уже ушла в камень, как под воду, а крылья трепыхались в воздухе, как живые, да лапы с острыми когтями все норовили вырваться и царапнуть. Чудо? Дурачина Макс сказал бы «рефлекторная дуга», но на то он и дурачина. А Димыч видел чудо.
Он с силой воткнул курицу в камень, едва успев разжать пальцы покалеченной руки. Когтистые лапы исчезли внутри алтаря, и ветер стих. Из-за туч выглянула луна и осветила маленький остров и маленького человека на пике горы.
Димыч растянулся на теплой земле и смотрел на звезды. Ему было хорошо и спокойно, как дома. Он чувствовал себя хозяином Острова.
Под утро он сел в катер и отчалил по направлению к дому. Его путь был коротким и легким, он недоумевал, как это он не мог видеть Остров раньше, да еще плутал по волнам целое утро, прежде чем попасть сюда в первый раз.
На берегу уже дремал сосед, поджидая свой катер с долгой прогулки.
– Ну как, удачно?
– Более чем.
– Контрабандист недоделанный…
– А ты помалкивай лучше, а то за соучастника пойдешь! – засмеялся Димыч и отсчитал соседу оставшиеся деньги. – Все, я домой.
– Погоди, подвезу!
Димыч покачал головой и побежал в гору. Ему хотелось пройтись пешком. Времени было еще полно до того, как проснутся жена и ребенок, а ему было над чем подумать. Да и на город посмотреть хотелось – возможно, они видятся в последний раз.
Остров светился маленькими свечками – ребята разбегались по домам после костра. Мы с Аленкой и Мелким бежали под гору по дорожке, где каждая травинка мне знакома, и зеленые вспугнутые светлячки взметались вихрем из-под ног. Мне в тот момент казалось, что так будет всегда. И никакая бесовщина мне была не страшна: ведь я дома и бессмертна. Пророк говорит, что ресурсы человеческого организма рассчитаны на сто двадцать – сто восемьдесят лет: если не травить их всякой химией и греховными мыслями, можно прожить о-го-го сколько! У меня дух захватывает от этой мысли. Это ж я буду сидеть в тени огромного дуба, который сейчас торчит из земли тоненьким прутиком, да покрикивать на своих праправнуков: на Большой земле их видят единицы. Это почти то же, что и быть бессмертной: сто лет или тысяча – по мне, так одинаково бесконечно много.
Дуб нас отпустил, и меня разбирало любопытство. Конечно, про крыс мы ему не сказали: Аленка наплела, что ей нужна помощь с ламами, вот он и отпустил. Мы весело бежали с горы в дом, и во мне не было ни капельки страха.
Ворвавшись в Аленкин дом, я плюхнулась на печь, поставила рядом свечку. Маленький огонек делал комнату еще уютнее. Будем лежать и болтать всю ночь, и никто нам не помешает. Мелкий что – даже если услышит, дальше него это не пойдет. Не то что мои братцы…
– Хорошо у тебя!
– А чего таким грустным голосом? – засмеялась Аленка. – У тебя, что ли, плохо?
– Да нет… У тебя уютно, то есть не по-нашему хорошо, понимаешь? Не обижайся только, но… Тебе здесь вообще нравится?
– Отчего ж не нравиться? То есть сперва, конечно, непривычно было. Все эти юбки, молитвы, ламы вон плюются хуже верблюдов… – Она кивнула за окно. Выше по горе стоял летний загон с роскошными мохнатыми ламами. Аленка ловко с ними справляется и сама делает из молока отличный сыр. Слепой мерин Тиша, Аленкин помощник, пасся прямо под окном, Аленка его никогда не привязывает. – А потом привыкла, Настюх. Поняла, что у каждой свои юбки, ламы…
– Свои трудности?
– Да нет, не трудности. Разве ж это труд – скотине корма задать? Да они жрут все, что не приколочено. Это не трудности – это… На Большой земле есть слово «тараканы», но и это не совсем то. Свои кочки, вот так, пожалуй. И важно выбрать те, какие тебе по росту. Только не у каждой хватит духу выбирать, понимаешь? Я там, – она кивнула за окно, – разносила пиццу всяким придуркам, которые считают, что если ты вошла в их квартиру, то ты автоматически становишься их собственностью. Как на оккупированных территориях, понимаешь?
– Ни слова не понимаю!
– Ну… Еще я расклеивала бумажные объявления и убегала от дворников, потому что они этого не любят.
– Это понятнее. А «Объявление» – это бесовское, да?
– Э… Не знаю. На Острове их устно оглашает Дуб.
Мы расхохотались.
– Во-от! – хрюкала Аленка. – И если бы мне кто-нибудь тогда сказал «Просто носи юбку – и ты никогда не помрешь с голоду и будешь жить больше ста лет», – я бы не поверила. Потому что в том мире, чтобы не помереть, мне надо было пахать-пахать-паха-а-ать… А не чесать хвосты скотине.
– А то ты здесь не работаешь!
– А здесь мне нетрудно, понимаешь? Эта кочка мне по росту. – Она засмеялась и беззаботно глянула на часы. – Половина. Скоро Дуб с проверкой явится, давай-ка ложись.
– И чего тебе тут страшно одной?
– Увидишь. А нет – и слава богу.
Мы улеглись на печке под огромным лоскутным одеялом, и я прислушалась. Где-то в глубине дома на лавке уже сопел Мелкий. На улице еще кто-то перекрикивался, деревья шумели на ветру, постукивала в окно тяжеленькая от плодов ветка сливы.
– Надо завтра собрать, пока стекло не высадила, – сонно проворчала Аленка. – Да и Дуб уже нехорошо посматривает…
Во дворе тяжело затопали сапоги.
– Идет! – подмигнула мне Аленка и задула свечи.
Дверь отворилась, и в черный проем просунулся огонек, освещающий снизу жирненькое лицо Дуба. Если бы я не привыкла к этому зрелищу по вечерам, я бы, наверное, испугалась. Мы часто говорим «бесовщина, бесовщина», а она вот – рядом, стоит только подсветить…
– Спите, девочки?
– Да! – ответили мы хором и беззвучно захихикали.
Дуб по-хозяйски прошел в другую половину дома, глянул на Мелкого и утопал в ночь. Интересно, он сам когда-нибудь спит? Пока всех обойдешь с проверками, уже и утро настанет – и опять проверять. Хотя не так много народу у нас тут…
Шаги удалялись. За окном уже не перекрикивались ребята, не мельтешили огоньки, только ветка сливы упрямо стучалась в стекло и похрапывал Тиша, похлестывая себя по бокам жидким рыжим хвостом. В другом конце комнаты ворочался Мелкий, и что-то тяжело хрустнуло на ступеньках крыльца.
– Начинается! – шепнула Аленка и вцепилась в мою руку так, будто хотела раздавить. Я высунула нос из-под одеяла. Входная дверь была закрыта, крашеные доски чернели в темноте, как пустой проем. Казалось, в нем что-то шевелится: оттуда и доносился звук. Будто кто-то скребет по доскам пальцами: шкряб-шкряб…
– Слышишь?
Я кивнула.
– Слава богу, я уж думала, что спятила.
А в дверь скреблись. Настойчиво так, будто хотят проскрести насквозь. Незапертая дверь скрипела от колебаний, и от этого становилось не по себе.
– Кто там? – не выдержала я, и дверь открылась.
У меня заложило уши от собственного визга, и Аленка, кажется, тоже голосила. В глубине комнаты свалился с кровати Мелкий, подбежал к нам и с размаху прыгнул на ноги. В комнату шагнул Филя с фонарем и ошалело уставился на нас:
– Вы чего, девки?
– Сам чего пугаешь?! – Как я обрадовалась ему тогда! Филя. Это всего лишь Филя! Но, конечно, кинула в него подушкой.
– Меня мать за тобой послала. Дуб на проверке чудом не заметил, она наплела ему, что ты уже спишь, одеяло в рулон смотала…
– Наплела?
– Ну, просто смотала одеяло в рулон, а он не спросил. Чего ты здесь-то ночевать вздумала? Кто разрешил?
– Дуб, – говорю. Мне было стыдно, что у матери-то я отпроситься забыла. Вон Фильку пришлось гнать…
– А мать забыла спросить! – повторил Филя. – Будет тебе от нее! И от меня!
– Сам беги, пока Дуб не заметил! – прикрикнула Аленка. – А то тебе точно не поздоровится!
– Так он уже спит давно, – весело ответил Филя. – Я специально мимо его дома прошел: такой храп стоит! Ладно, пойдешь домой?
Я покачала головой.
– Она мне здесь нужна, а ты иди!
– Зачем это? Днем не наболтались?
– А тебе чего, завидно?
– Просто не понимаю, что за нужда такая, что Дуб разрешил. Я, может, у Лешки заночевать хочу! Он меня воду под землей искать учит. Чтобы колодец рыть, вот!
– Вот и катись со своим колодцем!
Но Филька упрямо сел за стол и уставился в окно:
– Не уйду, пока не скажете.
– Сиди, если охота есть… – Аленка отвернулась на другой бок. – Только потом не жалуйся, когда придут!
– Да дрыхнет Дуб!
– А мы не Дуба ждем, Филя. – И Аленка сказала ему, зачем позвала меня. Не все, конечно. А только про то, что слышит здесь на Острове.
Филя слушал внимательно и даже не ворчал, как обычно. А потом сказал:
– У меня тоже похожее было. За грехи мои.
Была теплая южная зима, снежинки таяли, едва коснувшись земли, море шумело, как летом, выбрасывая на берег полупрозрачных медуз с просвечивающимися внутренностями. Только деревья стояли без листьев да ветер дул холодный, с ледышками. Филя никогда не видел другой зимы – со снеговиками, сугробами и Дедом Морозом, и эта казалась ему необычайно холодной и длинной.
Мать тогда болела, и Настя с Васькой плотно осели дома, делая все ее обычные дела: прибрать, приготовить, приглядеть за скотиной, хорошо хоть зимой в огороде работы нет. Бывало, что брата с сестрой Филя видел только пару часов в день: утром, когда уходил из дома, и вечером у костра.
Сам Филя в тот день был занят поиском дров. То ли Дуб в этот раз мало привез, то ли зима затянулась, но дрова кончались, а холода все стояли. Дуб отправил Филю в лес за сухостоем, наказав нипочем не трогать живые деревья.
Жидкую рощицу боярышника только у Дуба поворачивался язык назвать лесом. Низкие тонкие стволы в полтора Филиных роста стояли черными скелетами и сплетали ветки так, что приходилось пригибаться. Тонкие стволы можно было обхватить двумя ладонями, одного деревца едва хватило бы на разок протопить печку, а на Острове тогда было пять домов. Филя брел, пригибаясь, постукивая топорищем по стволам, и настроение его портилось с каждой минутой. Почти весь сухостой они вырубили еще с утра, и нового с тех пор не прибавилось. Филя зря терял время в этом лесу – но другого-то не было! Он бродил, ворчал, стучал топориком и не замечал, что вокруг смеркается.
Парочку сухих деревьев он все-таки нашел и снес двумя взмахами топора: тонкие стволы крошились, как сухая глина. Оглянувшись на свою жалкую добычу, Филя был готов разрыдаться. Он сегодня дежурный по дровам, что он скажет Дубу?!
Мороз подирал и не давал стоять просто так. И тогда Филя решился. Быстро, чтобы не передумать, он срубил три живых дерева подряд, даже не останавливаясь передохнуть. Топорик, даром что маленький (детский, как говорил Дуб), легко входил в мякоть стволов, Филе потребовалось чуть больше минуты, чтобы заготовить дрова на весь Остров. Ничего, лишь бы Дубу сухое досталось, а остальные никому не скажут.
Когда под ноги упал последний живой ствол, Филя пообещал себе, что по весне напросится с Дубом в город на базар да накупит-насадит дровяных деревьев. Пророк говорит, что в Божьем мире у всякой твари свое предназначение имеется. Есть же плодовые деревья, чтобы нас кормить, есть мебельные – те, что Дуб привозит в виде бруса, досок и щитов, – значит, должны быть и дровяные! Тучные, вечносухие, быстрорастущие, чтобы на всех хватило! А то ведь почти в пустыне живем! От этого обещания и на душе полегчало. Он связал деревья ремнем и поволок в сторону дома.
Стемнело. Сквозь жидкие ветки деревьев просвечивалось темно-серое зимнее небо без звезд, потому что их заволокло облаками. Филя шел, глядя вверх, и на самой опушке буквально наткнулся на кого-то, замотанного в черные тряпки.
– Ой! – Оно было ростом с Филю, голос имело старушечий.
Несколько секунд Филя стоял оцепенев, пока не разглядел новую знакомую. Старуха. Низкорослая, горбатая, в платке и черном пальто. Как же она сюда добралась-то?
– Вы, наверное, заблудились? Идемте, я отведу вас…
Старуха подняла на Филю серые выцветшие глаза с желтоватыми белками. Один был с бельмом. Она ничего не сказала, просто обошла его и шагнула дальше в лес.
– Вы куда? Заблудитесь! Холодно, уже поздно, эй! – Филя пошел за ней, бросив дрова, но догнать отчего-то не мог. Старуха передвигалась с невероятной скоростью, она шла в паре метров от него, Филя почти бежал – и не мог ее догнать. Внутренний голос орал «Оставь ее!» – но Филя не мог. Он бежал за ней так, будто Дуб велел, и она ни на шаг не приближалась. – Вы куда?! Дома в другой стороне! Да постойте же!
Черный силуэт впереди уходил все дальше в лес. Когда Филя схватился за деревья и силой заставил себя остановиться, старуха обернулась и посмотрела на него своим пустым глазом. Руки соскользнули со стволов деревьев, а ноги сами побежали туда, за ней!
Они вышли из леса с противоположной стороны, и старуха бодро пошла в гору по серпантину. Она передвигалась быстро, семеня, – казалось, что она плывет над горной дорогой. А Филя все не мог ее догнать. Он понятия не имел, зачем это делает, ноги бежали сами, не слушая хозяина.
Они поднялись в гору и остановились у забора, за которым жил Пророк. Старуха подмигнула и открыла калитку.
– Туда нельзя! – Филя рванулся за ней и оказался во дворе. Собаки спали. Дом смотрел на него темными окнами – должно быть, Пророк куда-то отошел. В глубине двора лежал плоский камень-алтарь, куда сносили дары Спокойствия. Старуха подошла к самой плите алтаря и поманила Филю пальцем. Медленно, как во сне, он шел к ней – против своей воли. Здесь, на горе, ему было не за что ухватиться, и он шел, повинуясь пустому холодному взгляду старухи. Ледяной ветер шумел, пронизывая до костей и не давая дышать. Филя вдохнул полные легкие ледышек, и вместе с холодом пришло понимание того, что сейчас будет. Кажется, он кричал. А потом начал молиться.
Несколько шагов он еще шел к алтарю, молясь, но потом вдруг смог остановиться. Старуха погрозила ему пальцем, подошла к плоскому камню и нырнула туда, как в пучину. Филя завопил от ужаса, закрыл руками лицо и простоял так неведомо сколько.
Когда он открыл глаза, ветер стих. Остров был молчалив и прохладен, как обычно бывает зимними ночами. Старухи больше не было. Филя развернулся и побежал прочь от этого места, пообещав себе никому никогда об этом не рассказывать.
А через месяц на Остров приехали Аленка и Мелкий с бабушкой. Той самой бабушкой. Филя тогда несколько дней боялся попасться ей на глаза: ему казалось, что бабка тут же потащит его во двор Пророка к тому камню, но этого не случилось. Еще через месяц бабка Мелкого умерла. А Филя продолжал жить, трясясь от страха. Весной он сдержал свое обещание: съездил с Дубом в город, накупил саженцев и насадил на Острове лиственных деревьев. Только тогда ему стало легче.
– Третий с кнутом – это тот, кто с плачем шел в море, он худой, и у него бледное лицо!
– У него есть длинный и тонкий кнут! – говорил Монтгомери.
– Вчера он был в крови и плакал, – сказал Сатир. – У вас не идет кровь, и вы не плачете. У Учителя также не идет кровь, и он не плачет!
– Погоди, – не поняла Аленка. – Ты правда решил, что это тебе наказание за живые деревья?
– Я и сам думал, что это как-то мелко и вообще глупо. Но я тогда еще заболел, помнишь? Через сорок дней, как бабка померла, я слег с жуткой лихорадкой. Я действительно боялся умереть, понимаешь?
Все притихли. Я не думала, что братец мой глуп, я на его месте испугалась бы не меньше, так, что вообще бы соображать перестала.
И тогда я соскочила с печки и подошла обнять его: это ж надо, мне он ничего не говорил. Помалкивал. Не хотел пугать. За Филиной спиной в окне взошла луна. Она освещала низкий Аленкин садик и эту ветку сливы у самого окна.
Под окном мелькнула высокая тень. Там кто-то стоял. Не Тиша, нет, тот был действительно высокий и точно человек. Я шепнула Фильке «Присядь!», подумав, что это Дуб. Оказалось – нет.
Этот был лохматый и без бороды. На Острове таких нет, значит, приезжий. Он выглядел как человек, попавший в беду, другие к нам не приходят, кроме журналистов, конечно. Он был наполовину голый, в одних штанах, закатанных до колен. И вот что: на улице была темень, и этот был без фонаря. А я видела его ясно, как днем.
– Ты что там увидела? – Аленка соскочила с печки, подбежала ко мне и глянула в окно. – Кто там? Новенького морем принесло?
Я отвернулась от окна, мазнула по бесстыжим глазам Аленку, которая таращилась изо всех сил. Еще я успела разглядеть, что нога у гостя забинтована.
– Филя, выйди, глянь, кто пришел.
Братец уже хлопнул дверью. Я слышала шаги и сдавленный шепот, опять шаги, и наконец они оба вошли в дом. Я уставилась в пол: жутковато это, взрослый дядька без бороды, как будто ребенка состарили. Зато Мелкий, стоящий между мной и Аленкой, таращился на гостя во все глаза. Незнакомец, ни слова не говоря, покладисто прошел в избу вслед за Филей.
– Здравствуйте.
Незнакомец молчал.
– Присядьте на лавочку. Я сейчас. – Филя зажег свечу и стал по-хозяйски рыться в сундуке: – В этом доме есть нормальная одежда для нормального мужчины?!
– Откуда?! – хмыкнула Аленка. – В этом доме мужиков – я да Мелкий. Бери что есть, привереда. Мою ночнушку вон дай, она здоровенная.
Филя покопался в сундуке и выудил нечто, явно Аленкино, с вышивкой, зато подходящее по размеру.
Незнакомец оделся молча и быстро. Филя взял свечу и засуетился у печки:
– Садитесь за стол. Сейчас найдем что-нибудь. Аленка, кормить будешь, нет? – Он полез в топку с таким рвением, что рубаха треснула на спине. – А я виноват, что расту?! Будет мне от Дуба!
– Не пугай гостя, – проворчала Аленка и забегала по дому, меча на стол все, что можно не разогревать. Одновременно она пыталась разговорить Незнакомца.
– Территория у нас небольшая, но места всем хватает. Обычно на Острове находится человек десять – пятьдесят, в разное время по-разному бывало. Кто-то приходит, кто-то уходит, сами понимаете. Но народ у нас хороший, никого не обижают. Живем почти полностью натуральным хозяйством: алычу растим, овощи всякие, у меня ламы, у Насти нутрии, а у Лешки страусы – он пижон. Излишки продуктов продаем в городе. А на деньги закупаем… – Она говорила как Пророк журналистам, а я украдкой рассматривала гостя.
Раны на его лице и руках были жуткие. Я видала похожие только раз, когда Мелкий схватился за дверцу горячей печки. У него тогда вздулись волдыри на пальцах, и мы с его живой тогда бабкой делали ему перевязки с каланхоэ. Но у Мелкого обожгло два пальчика, а этого как будто в печке жарили. Свежие ожоги распространялись по всему лицу и рукам. Из лопнувших волдырей сочилась белая жидкость. Поверх ожогов шли мелкие царапины, будто он выползал из огня по неотшлифованному полу. Я поймала Филькин взгляд и одними глазами спросила: «У него и тело такое же?» Филька утвердительно моргнул.
Тогда я пошла шарить по подоконникам в надежде найти что-нибудь подходящее для ожогов. У Аленки мало цветов, но нужный нашелся. Высоченный, до верхней рамы, ух сейчас я его!
Аленка заметила мои хищные взгляды на цветок и без слов выдала миску и мялку для пюре:
– Ножик там. Филька, тебе перевязывать! – Она показала язык моему братцу и водрузила на стол холодную кастрюлю с картошкой. – Кушайте, не ждите этих балбесов. Все свое, без химии!
Гость благодарно кивнул, накладывая себе в тарелку картошки, и я подумала, что он немой. Значит, возможно, и надолго. Мне среди ночи кусок в горло не шел, да и надо было приготовить снадобье от ожогов. Я по-быстрому нашинковала роскошный цветок в миску, превратив его в странную зеленую массу, и села мять. Сок вытекал из дырочек мялки и заполнял миску до краев, пришлось взять вторую.
Филя – тот сел за стол скорее за компанию: он вяло ковырял вилкой в тарелке и все исподлобья рассматривал гостя.
– Я в тот год топором себя по пальцу хватил, – похвастался он ни с того ни с сего. – Кровищи было – полный двор, все залил. Но ничего: девчонки листик приложили – срослось. Только шрам остался. – Он показал Незнакомцу через стол свой покалеченный палец. На первый взгляд ничего не заметно, а приглядишься – жуть.
Незнакомец с уважением оглядел палец и кивнул. Наверное, Филя ждал, что в ответ тот поделится историей своих ранений, но наш гость продолжал молчать, жевать и смотреть впереди себя отсутствующим взглядом. Тогда я, делая вид, что занята приготовлением сока, от души тюкнула мялкой по железной миске. Звон раздался, как будто в гонг ударили. Все вздрогнули, и наш гость тоже. Значит, слышит. Не глухой.
– А вы давно приехали? – не выдержала Аленка.
Гость дернул плечами, смущенно улыбнулся и ответил:
– Пожалуй. – У него был тихий, словно насмешливый, голос.
Мелкий ошарашенно поднял глаза от тарелки и посмотрел на гостя будто с упреком. А он-то уже было принял его за своего!
– Что ж вы сразу к нам не прибежали? – ужаснулась Аленка. – Тут одному нельзя.
– Да уж. – Гость встал из-за стола, поблагодарил кивком. Филя тут же подхватил его и потащил в другую половину избы перевязывать. Я только успела отпустить из рук миску с соком, отбираемую Филей.
– Себя надо беречь, – ворчала Аленка, убирая со стола. – Вот вам Дуб задаст!
– Обязательно! – Хлопнула дверь, и на пороге возник Васька. Несколько секунд братец стоял у двери, пытаясь понять, что происходит. Оттуда видны обе половины дома. Васька бросил гостю «Здрасьте» и уставился на меня: – Мать за вами послала…
– Вась, беги обратно, у Аленки бинтов нет, – скомандовал Филя. – Видишь, что творится?
В полумраке свечей Ваське было плохо видать гостя. Он шагнул ближе, вытянув шею, но тут же отпрянул, как от огня:
– Бегу… Может, маму позвать?
– Справимся. Да и пока она дойдет…
– Бегу! Ох, всыплет нам Дуб… – ворча, он пошел к двери.
– Не всыплет, не всыплет, – затараторила Аленка, нагоняя его и выпроваживая вперед себя. – Настя ко мне на ночь отпросилась. Тетечка Анечка не знала и послала Филю, а потом и тебя. И вообще у нас экстренный случай, – она кивнула на гостя.
Васька уходил, рассеянно кивая и не сводя с гостя глаз. Так и вышел с вывернутой шеей. Мы с Аленкой выскочили следом, чтобы не смущать гостя (Филя уже стаскивал с него рубашку).
Ночь ударила в лицо ветром. В траве голосили цикады, чернели в темноте толстые от ягод ветки деревьев. Васька сбежал с крыльца и обиженно выпятил губу:
– Что тут у вас вообще? – Он жутко обижается, когда что-то интересное происходит без него.
– Не дуйся, – говорю. – Так вышло. О нем никто не знал, его никто не ждал, если бы в дом не позвали, он, может, до сих пор в саду бы прятался. Хорошо, мы в окно углядели.
– Странные эти новички, – проворчал Васька. – Он специально к нам ехал или на лодке принесло?
– Не выясняли еще. За бинтами лучше беги, видишь, как он ранен!
– Влетит нам от Дуба! – Васька развернулся и побежал прочь.
Мы с Аленкой сели на крыльце спиной к открытой двери, глядя, как убегает по склону вверх одинокий огонек – свечка в банке у Васьки. Море шумно плескалось внизу, шторм не шторм, но лодку запросто могло унести. Унести и прибить к нашему берегу. Ох и натерпелся, должно быть, наш ночной гость! Мне сразу вспомнились «Мемуары», как Пророк добирался сюда на дырявой лодке, как боялся не доплыть, как до последнего момента не мог понять, где он оказался. Повезло гостю очутиться с нами на святой земле!
…Филя в доме мазюкал его зеленой кашей из каланхоэ, оглушительно стуча ложкой по железной миске.
– Это где ж вы так… – ворчал он громко, мы аж на крыльце слышали. – Больно, поди?
– Сначала вода, потом огонь, а потом единственный друг, будь он неладен, – бодренько отвечал Незнакомец. – А вам тут, я вижу, привольно живется?
– Не жалуемся… Святая земля не обманет: работаешь – будет урожай, а ежели кто ленится… – Он замялся, должно быть, вспомнив, не про землю, а про Дуба. Лениться нам Дуб не дает, вот и не жалуемся. – И со скотиной так же, – рассуждал Филя. – Корми как следует – и она будет хороша. Вон за Лешкиными страусятами аж из Московского зоопарка покупатель приезжал. Нигде, говорит, таких красавцев не видел.
– А традиционная скотина? Коровы-куры?
– Что вы! – ахнул Филя. – Этого мы не держим. Пророк говорит, что их на фермах отравой всякой кормят, антибиотиками и еще этими… забыл. Здоровую корову нынче нигде не сыщешь, они все напенициллиненные, больные. Вот буйволы – да, были у нас, но потом Елен Петровна померла, и стадо разошлось по разным рукам. Да так и вышло все. – Филя болтал о скотине, а я думала, как многому еще предстоит научить этого новенького с Большой земли. Взрослый, не перестроится, Дуб поэтому может его и не принять.
– Я думаю, вас поселят у Сашки с Леней, – рассуждал Филька. – У них верблюды. Скотина характером дурная, но сыр от нее хорош. И свитера девчонки вяжут теплые. А если не понравятся, вам Дуб кого хочешь из города привезет, хоть слона! У Лешки жил одно время.
– Слон?
– Слоненок. Махонький пока был, девчонки его обожали: смешной, с челочкой… А потом подрос, хулиганить начал: сорвет ветку с плодового дерева – и в рот. Достает уже обглоданную, без ягод-листьев, под ноги хворостину бросает – и за следующей тянется. Две сливы совсем загубил и абрикоса изломал неведомо сколько. Трубить начал по ночам. Бесовский звук, даже я вздрагивал… В общем, съели мы его. Мясо Дубу понравилось, так что, если захотите, может, и еще одного привезет…
Мы с Аленкой молча переглядывались в темноте. Наверное, она, как я, боялась, что Дуб может не принять новичка: больно взрослый. На склоне замаячил огонек свечи: Васька идет.
– Несу бинты-ы! – Васька на полном ходу влетел в избу, бросив на нас ошалевший взгляд. – Мать уже спит, пришлось потихонечку взять. – Он вбежал к Филе с гостем и стал помогать.
Мы с Аленкой молча сидели на крыльце.
Далеко впереди плескалось море. Когда на него смотришь, все проблемы кажутся ерундой. Ну приехал новенький. Ну раненый. Ну подлечим, а там посмотрим, что делать. Главное, что мы дома, что мы на святой земле. И море-то – вот оно, не высохнет!
Гость в доме молчал. Вокруг шумно суетились мальчишки с бинтами. Должно быть, Васька своей легкой девчачьей рукой прибинтовывал к Незнакомцу кашу из листьев и покрикивал:
– Мелкий, кыш из-под ног! Филя, лучше сядь! Да не сиди, подай ножницы! Потерпите немного, мой безрукий брат как раз ищет инструмент.
– Довыделываешься!
– Готово! – объявил из дома Васька. – Девчонки, можно заходить. И вы вечерком заходите – перевяжу. Или Лешку попросите. Два раза в день надо! Только Фильке не давайтесь, у него рука тяжелая.
– Вот я тебя сейчас этой тяжелой рукой!
– Тихо вы! Чего гостя пугаете!
Я потихоньку вошла и заглянула за печь: Незнакомец так и не удосужился надеть рубаху, стоял весь зеленый и в бинтах. Грех смеяться, но было смешно. Он шагнул в сторону, и я перестала его видеть. Зато подал голос:
– Спасибо, ребятки, удружили. Где старший-то ваш?
– Утром сам придет.
– Может, лучше за ним сходить? – засомневалась Аленка. – А то явится на проверку и спросит: «Почему сразу не доложили?»
Мальчишки притихли. Никому не хотелось бежать за Дубом, да еще будить его среди ночи, ух! Получать за то, что не доложили вовремя, тоже не хотелось. Все молча уставились на гостя, будто ему виднее. Гость, улыбаясь, присел на краешек печки. Даже зеленый и в бинтах он выглядел гораздо лучше, чем час назад.
– Что ж он у вас такой злющий?
– Строгий, – осторожно сказала Аленка. – Ложитесь-ка спать, утром сам придет.
– Доложить надо бы… – заспорил Филя.
Аленка махнула рукой – мол, делай что хочешь, – и полезла в сундук за одеялом для гостя. Филя хмыкнул и пошел за Дубом: смелый у меня братец.
Гость молча проводил его взглядом, посмотрел, как Аленка копается в сундуке, отыскивая одеяло, да как скажет:
– Мне пора. И вы не задерживайтесь тут. Нехорошее тут место, а скоро станет совсем плохо.
– Да куда вы пойдете на Острове?! – Аленка рылась в сундуке. – Хоть утра дождитесь, чтобы Дуб на катере отвез. Лодка-то, наверное, всё?
– Лодка всё, – согласился гость.
– Ну вот. А бояться не надо, это святая земля, где каждый получает по заслугам еще при жизни. Уже то, что вы здесь оказались – Божий дар…
Я смотрела на Аленку, гость находился левее, я его не видела. Несколько секунд в доме стояла тишина, я только заметила краем глаза, как вытягиваются лица у Васьки и Мелкого. Потом Васька завопил, Мелкий стал креститься и хватать Аленку за юбку. Я проследила за их взглядом. Они смотрели туда, где только что стоял гость.
Аленка поднялась от сундука, шагнула в левую половину избы, и я за ней. Незнакомца там не было. Мы обыскали дом, ошарашенно глядя друг на друга.
– Только что здесь был!
Спрятаться у Аленки негде. Уборная на улице, но мы бы расслышали, как хлопнула дверь… Мы разом потянулись к выходу, но тут, не дав нам опомниться, вошли Дуб с Филей, и мы бросились к ним:
– Мы его… А он…
– Только что был, вот те крест!
– Был – и пропал, веришь?!
Ух как Дуб разорался! Ух как он размахивал ремнем, не боясь потерять штаны, и вопил, что мы будем молиться до следующего утра, если вообще доживем. Он может, да. Ваську однажды заставил молиться всю ночь, уже не помню за что. Мы стояли, уставившись в пол, и не могли прийти в себя. Мы же видели его! Видели! Был – и пропал: вот уж бесовщина!
– Это нам за грехи наши, – вздохнул Филя.
– Молчать! – лютовал Дуб. – Разыграть меня решили?! В траурный год! Я вам покажу, как… – Тут взгляд его упал на миску с остатками каланхоэ. Миска была глубокая, чтобы намазать по пояс взрослого мужика, и вымазана по самые края…
– Что это?
– Дык ожоги лечили! – объяснял Васька. – Он весь по пояс…
– Молчать! – рявкнул Дуб и опять махнул ремнем. Тот свистнул в воздухе и шваркнул по печке, отбив хороший кусок побелки. На секунду в лице Дуба мелькнуло сомнение: никто не будет крошить в кашу такой огромный цветок, только чтобы ему досадить – это он понимал.
– «Слава Пророку» – двести раз. И дров мне наколете, а то все некогда. Впятером быстро управитесь. – Он встал у печки, и мы опустились на колени перед ним.
Я думаю, Дубу это нравится: казалось, что мы молимся ему, и вид у него при этом был ужасно довольный. Он смотрел на нас и покрикивал:
– Колени вместе! Спину ровнее!
Но «Слава Пророку» – короткая молитва, и двести раз мы прочли очень быстро – к великой досаде Дуба.
– Колуны свои берите, у меня всего один, – бросил он, уходя. – И к вечеру чтобы ни одной чурки не осталось!
Мы разошлись за колунами, а когда встретились в Дубовом дворе, его там не было: видно, ушел на утреннюю проверку. Мы разобрали чурки, и несколько секунд в воздухе стоял только стук колунов.
Аленка первая не выдержала молчания:
– А вы поняли, кто это был?
– Не кто, а что, – буркнул Филя. – Наказание за наши грехи. Если вы, конечно, не врете.
– Это привидение. Покойник, заглянувший в мир живых. Они приходят, чтобы о чем-то предупредить, я читала.
– Оно и видно, почему нам читать не дозволено. Пишут про всякую бесовщину.
– Ты не понял! Это был Макс! Тот, из «Мемуаров». Нога, ожоги, ну?!
Филя выпрямился, ошарашенно глядя на нее. Колун в его руке беспомощно повис.
– Да ну, я ж его руками трогал! – Филя брезгливо отставил колун и посмотрел на свои руки.
– У него сердце не бьется, – подал голос Васька. – Я сперва внимания не обратил, оно ж не обязательно слева. У Мелкого вон вообще по центру, мало ли что… Только я его всего бинтовал, и сердце нигде не билось! Это что ж получается…
– Наказание за наши грехи, – упрямо повторил Филя и громко расколол чурку.
Аленка замотала головой:
– Филечка, они являются, чтобы о чем-нибудь предупредить. И этот сказал…
– …бегите, скоро здесь станет совсем плохо! – охнул Васька.
– Глупости. – Филя упрямо махал колуном. – Безгрешным бояться нечего. Или у тебя совесть нечиста?
– Выходит, так, – легко признался Васька. – Только вы никому, ясно?
Мы закивали в ответ.
Накануне днем Вася смастерил новый телевизор и поставил на ночь в тихой бухточке среди высоких камней. Ночь прошла, в заботах пролетели утро и день. У Васи золотые руки, и на Острове он нарасхват. Там починить, тут смастерить, девчонки и те пристают с вышивкой, вот Вася и забегался, не заметил, как наступила ночь. Только у костра вспомнил про сеть. Леня Саньку говорит: «Завтра не рыбалку пойдем», – тут Вася и вспомнил. Еле дождался, пока посиделки закончатся, вскочил и побежал к морю, даже за ведром заходить не стал: за сутки, наверное, вся рыба из сети ушла, забрать бы, что осталось от телевизора, да починить.
Ух он бежал! Домой опаздывать неохота, а сеть проверить надо! Может, крепкая, может, сутки продержалась! А вдруг скат?! Электрический! Тогда, Лешка рассказывал, к нему можно что-то там подсоединить и сделать мощный фонарь, да такой, что светить будет, а тронешь – не обожжет! Носить с собой, правда, будет неудобно – это ж какая тара нужна, – ну да вместе что-нибудь придумают.
Вася быстро сбежал с горы и выскочил на берег неспокойного моря. Волны ходили высоченные, выше его роста, пенистые, они серебрились в свете луны. А луна сияла-а! Светло было – хоть крючком вяжи. Васька даже остановился рассмотреть свои золотые руки: видны ли комариные укусы и родинка на большом пальце. Все было на месте. Васька бежал по песчаному берегу к своей бухточке, и луна светила ему в спину. Он слышал какие-то голоса, но тогда решил, что это ребята шумно расходятся по домам. Он не опоздает. Только вытащит сеть – и бегом домой.
Вася перелез через высокие камни, отполированные волнами, – мокрые, они так и серебрились под луной – и оказался в своей заветной бухточке.
Осторожно шагнул в воду. Прохладное море обожгло в первую секунду, Васька любил это чувство, когда леденящая ноги вода сперва кажется невыносимой, но стоит постоять с полминуты – и вот тебе уже нормально, можно двигаться дальше.
Телевизор стоял неглубоко, Ваське там было по горлышко. Стоя в воде, он разделся, сложил одежду на камень и потихоньку пошел к своей ловушке. Море уже казалось теплым, как днем, только поднявшийся ветер пронизывал до костей и заставлял стучать зубы. Васька присел по горлышко, чтобы согреться, и так продолжил путь.
Дойдя до места, он протянул руку и нащупал палку телевизора. Твердя про себя «скат-скат-скат», потянул сеть. Тяжеленькая, она шла с трудом. С большим трудом. Сначала Вася хотел поднять ее над водой, но тут же отказался от этой мысли: сеть была неподъемная, будто специально набили камнями. Может быть, так и было? Вон какие волны, море нанесло камней и песка так, что телевизор теперь не поднять. А может быть, там целый сом? Вася попятился в воде, таща за собой сеть. Волны то и дело хлестали по лицу. Ветер гулял нешуточный. Васька едва успевал сделать вдох, прежде чем его накроет очередной волной.
А сеть, кажется, не двигалась. Это открытие Васька сделал, наверное, через пять минут борьбы с волнами и телевизором. От места, где стояла сеть, до камней, где Васька припрятал одежду, было три шага по дну. За пять минут он, кажется, не прошел ни одного.
Волны поднимались все выше, Ваське уже еле хватало дыхания. Он уже начал подумывать о том, чтобы вернуться сюда утром, когда погода наладится, и легко достать свою сеть, но что-то мешало ему. «В конце концов, я уже здесь, – думал Васька. – Глупо прийти на место и уйти ни с чем лишь потому, что, видите ли, шторм. До камней два шага. Сейчас я их…» – Он с силой рванул сеть и почувствовал, как его руки коснулось что-то холодное. «Не пустая!» – обрадовался Васька, и тут его накрыло волной. Он зажмурился и почувствовал, как его рука погружается во что-то ледяное и осклизлое, как сжимаются на запястье костлявые пальцы.
Кричать он не мог. Он открыл глаза: кругом была вода, черная, непроглядная, только наверху, будто смеясь, просвечивала луна сквозь волны. Он с силой дернул рукой и почувствовал, как в плече что-то хрустнуло. Ноги его коснулось будто рыбье брюхо, мазнуло и проплыло мимо, а вторую руку схватили холодные пальцы.
И тогда он увидел. В подводной черноте, лишь чуть нарушенной светом луны, перед ним стоял силуэт. Васька не видел лица: только голова и плечи, погруженные в темноту. Волосы лохматились под водой и руки, ледяными пальцами держащие его, тянули в море.
Он оттолкнулся от дна, вынырнул, сделал вдох и тотчас ушел под воду. Руки неведомой твари оказались сильными, Васька беспомощно бил ногами, а его тянули, тянули на глубину.
Тогда он стал молиться. Конечно, про себя, но на какое-то время ему это помогло. Снова схлынула волна, снова стало можно дышать. Васька даже нащупал дно и с силой попытался вырваться. Одна рука выскользнула, и он ухватился за камень. Высокий, острый и скользкий одновременно, удержаться за такой, когда тебя тащат, наверное, невозможно, но тогда у него получилось целых несколько секунд.
Тварь тянула за руку, Васька вопил молитву вслух и держался за камень как за соломинку. Дальше он плохо помнит. Тварь дернула сильнее, рука Васьки соскользнула и со шварканьем царапнулась об острый камень. Кровь, вперемешку с морской водой, брызнула во все стороны. Даже в полутьме Васька видел, как окрашивается в красноватый цвет вода. И тут руку отпустили.
Пятно крови расходилось по воде, а под ним возникло человеческое, совсем человеческое лицо, и оно, высунув язык, стало будто вылизывать подкрашенную кровью воду. Это была женщина. Васька запомнил только черные в темноте глаза и огромный рот с плохими зубами. Вопя молитву вслух, он вскочил на камень и, распоров себе пятку острым краем, помчался на берег. Кажется, он почувствовал, как по щиколотке скользнули холодные пальцы, но успел вовремя отдернуть ногу. Он бежал в гору до самого дома и не мог заставить себя обернуться.
Уже во дворе он подумал, что ему здорово влетит за неприглядный вид и позднее возвращение. Но повезло: Дуб еще не являлся с вечерней проверкой, а все остальные спали. Ваське удалось потихоньку проскользнуть в дом, переодеться и лечь, как будто ничего не было. Он не спал всю ночь и думал, что никогда больше не сможет подойти к морю.
Назавтра Дуб сам повел ребят на рыбалку, и Васька не посмел ослушаться. Когда проходили мимо той бухточки, у Васьки все сжалось внутри. Снова подул ледяной ветер, такой же, как был в эту ночь, и огромная волна ударилась о камни. Ваське послышалось, что его позвали по имени. Женский голос. Незнакомый, он будто вырастал из той волны, одной-единственной в спокойном море.
– Только что был штиль, – заметил Дуб. – При таких волнах хорошей рыбалки не жди…
Странно, но Дуб повел их в ту самую бухточку. Васька боязливо уселся на камень и попросил Дуба достать его телевизор. Тот удивился, но просьбу выполнил.
Когда мокрая сеть показалась над водой в руке Дуба, Васька невольно зажмурился. Струйка воды стекала с мокрых ниток, издавая жуткий сверлящий звук.
– Порожняк. Давно ставил?
– Позавчера.
– Ты бы еще годик подождал! – рассмеялся Дуб. И тогда Васька открыл глаза. Сеть была изорвана – не восстановишь. И у самой палки болтался вроде клок водорослей. Осмелев, Васька снял это, нацелился выкинуть, но золотые руки нащупали что-то странное и заставили взглянуть. Это были не водоросли. К палке телевизора прибило хороший клок длинных человеческих волос.
Васька разжал пальцы и украдкой перекрестился. К счастью, Дуб ничего не заметил.
– Ну и дурак, – сказал Филя после паузы.
– Кто?
– Да ты со скатом своим. Байки все это, глупости.
– Глупости, – подтвердила Аленка. – Нет, электрические скаты есть, и током от них получить можно, но запитать лампочку…
– Не глупости! – запротестовал Васька. – Лешка мне врать не будет.
– Он просто разыграл тебя, – объяснила Аленка. – А ты повелся.
– Это, может, и за грехи, – говорю. – Но тут было привидение! Если оно и правда хотело предупредить…
– Глупости, – упрямо проворчал Филя.
Катер бежал по морю, рассекая волны. На носу его кое-как разместилось семейство из трех человек и моторист. Все остальное пространство было завалено вещами. Моторист поглядывал на гору узлов и коробок и болтал:
– Димыч, вы никак на ПМЖ собрались?
– А что? – разулыбалась Анна, жена Димыча. – Экология, чистый воздух. Будем рыбку ловить, сливу дикую есть. Работы все равно нет, так хоть натуральным хозяйством прокормимся.
– Да уж! – хрюкнул Димыч.
– А что? – Анна вошла во вкус. – Это теперь модно, называется даунфиш… дауншиф…
– Даун чего-то там, в общем!
Все рассмеялись.
Маленькая Настя вертела в руках деревянные мамины бусы и глазела на волны, разбегающиеся от носа катера. Море было спокойное, по-утреннему зеленоватое, блестевшее на солнце.
– Слушай, а я не помню здесь островов, – прокричал моторист. – Ты уверен?
– Зуб даю! Ты просто смотрел невнимательно. Еще каких-то пара километров…
– И на карте нет… – не унимался моторист. Впрочем, мотор шумел, волны плескались, так что моториста никто не услышал.
Скоро на море проступил черный пик, Димычу показалось, что он стал еще выше со дня их последней встречи. И еще он правда был черный. Может быть, это была игра света, может быть, дело в том, что в прошлый раз погода была посуше и земля выглядела более серой. Может, Димыч просто забыл, как выглядел Остров, за год-то! Но тогда ему показалось, что гора почернела.
– Ну вот, а ты боялся! – крикнул он мотористу. – Все нашлось!
Тот устало кивнул, но проворчал для порядка:
– Не помню я здесь острова. Хоть убей, не помню.
– Да ты и в Москве жил – Третьяковки не видел! – веселился Димыч. – Подъезжаем, девчонки!
– Твоя правда, – улыбнулся моторист.
Катер замедлял ход. Остров приближался угрюмым черным пиком – нет, не показалось. Анна привстала на носу и приложила ко лбу ладонь:
– Ух ты! Колоритная гора. А я краски не захватила…
– Отдохни хоть недельку без своих красок.
– Ничего ты не понимаешь, дикий человек. Такая фактура! А башня Черного короля там есть?
– Захочешь – построим.
– Ага, и чтобы во́роны вокруг летали!
– И орали мне по ночам? Не, я отдыхать приехал.
– Ну вот так всегда! – Она засмеялась. Настя с удивлением подняла глаза (чего взрослые так веселятся?) – и увидела Остров. Угрюмая черная стена посреди моря, лишь кое-где украшенная редкими вкраплениями зелени. Вид у нее был жуткий. Казалось, что прямо сейчас из пещер повылезут злые ведьмы и страшные тролли из иллюстрированных детских книжек. Она распахнула глаза и заорала, как орут дети, когда им показывают что-то страшное.
– Что?!
– Упала?!
– Где болит?!
Взрослые суетились вокруг нее, вертя и щупая по-всякому. Они не понимали. Они вообще ничего не понимают: пять лет – достаточно большой срок, чтобы это осознать. А Остров приближался.
Гигантская глыбина, неумолимая, как бормашина. Она приближалась: иди сюда, Настя! Я покажу тебе что-то страшное! Настя орала. А родители все пытались понять, что происходит. Катер уже причалил, а она все не могла успокоиться. Ее трясло от ужаса, что они едут СЮДА. Моторист уже выбросил канат на берег, отец уже принимал его, цепляя за какой-то валун. Мама еще вертела ее, пытаясь найти ушибы или царапину. Как финальное унижение, она пощупала Настины штаны и объявила:
– Мокрая. Сказать не могла?!
Стыд накатил сильнее страха. Пришлось замолчать и рассматривать свои сандалии на грязненьком полу катера. Красные, с одним порванным ремешком, наскоро скрепленным толстой ниткой. Эта нитка врезалась в память и залегла там на много лет рядом с жутким Дедом Морозом в детском саду и попыткой утонуть в деревенской речке.
– Потерпи, сейчас распакуемся, я найду тебе сухие. Говори в другой раз, не стесняйся, большая девочка!
Настя только икнула в ответ. Она продолжала икать, пока ее вместе с багажом выгружали на берег.
Едва ее сандалии коснулись песка, поднялся ветер. Он сбивал с ног и не давал дышать. Настя зажмурилась, чтобы песок не попал в глаза, и услышала голос матери:
– Кофту застегни, чудо, продует. Только болячек твоих мне не хватает для полноценного отпуска.
– Что, часто болеет? – спросил отец.
– Не очень. В основном когда мы выбираемся в отпуск. …За камни встань, вот сюда. – Она взяла Настю за плечо и отвела на пару шагов в сторону. Там и впрямь дуло меньше. – Вот, тут не продует. Да застегнись ты уже!
Настя поспешила выполнить. Пальцы не слушались, большие пуговицы выскальзывали и норовили запутаться в нитках. Взрослые шумно выгружали багаж.
– Вроде все. – Анна критически оглядела опустевший катер и гору сумок на берегу. – Куда тащить, гид?
– Сидите, я сам. Михалыч, спасибо, что выручил. Ждем тебя через неделю.
Моторист затравленно оглядывался. Услышав, что с ним прощаются, он быстро нырнул в катер и, только бросив «Звони, если что!», завел мотор.
– Ага. Пришлю почтовую чайку! Телефона-то нет! – Димыч перекрикивал шум мотора, но моторист уже не слышал его. Он шумно отчалил, подняв на прощание стену брызг.
– Куда?! Денег не взял, малахольный… Странный народ пошел, а, девчонки? Никак коммунизм наступил?
Анна тревожно смотрела вслед уходящему катеру:
– Надеюсь, через неделю он про нас не забудет? Больно быстро уехал.
– Значит, будем жить натуральным хозяйством, как собирались! Ты сама говорила: даун чего-то там!
– Неуютно здесь…
– Брось! Тебя просто пугает тишина и безлюдье. Привыкла в городе-то, а?
– Точно.
Потом взрослые распаковывались, а Настя путалась под ногами. Ее сперва отгоняли, потом окликали, чтобы была на глазах и не смела подходить к морю одна. Она немного успокоилась оттого, что хотя бы родители вели себя как обычно.
Когда в уютном гроте на самом берегу установили палатку с мягкими спальниками, еще пахнущими стиральным порошком, зажгли охотничий костерчик с лесенкой из дров, воткнули в землю прутики с нанизанными крошечными бычками, не больше пальца каждый, стало совсем легко и уютно.
Димыч взял котелок:
– Пойду водички принесу. Обустраивайтесь дальше, мы здесь надолго.
– Погоди, мы же взяли! – Анна кивнула на батарею пятилитровых бутылей, припрятанных в дальнем углу грота, подальше от огня.
– Э-э! То настоящая вода, из ручья! Ждите, я скоро! – И он пошел в гору по серпантину к старому знакомому роднику.
Путь давался легко и приятно, Димыч шел, не чувствуя усталости, мысленно здороваясь с каждым кустом, будто встретился со старым другом. Ветер стих, и Димыч в очередной раз подумал, что Остров – большое животное, в этот раз покладистое и подвластное ему. Он даже погладил мягкий песчаный выступ на горе, как добрый хозяин. Потом нырнул под низкие ветки боярышника (дерево так и горело спелыми ягодами, надо Настьке компот сварить), ступил на узкий каменистый бережок ручья, подставил котелок… Воды не было.
Димыч огляделся, как будто источник мог спрятаться от него и вынырнуть по соседству. В пересохшей канавке росла трава. Зеленая, сочная, видно, что ручей пересох недавно. Димыч поднял голову. Поднялся ветер, шевеля листья на деревьях. Сухие ветки мелко трещали, как будто Остров смеялся.
– Ты что это мне, шутки шутить вздумал?! – рявкнул Димыч и подумал, что здесь совсем нет эха. Отчего-то его это не удивляло. – Ты мне это брось! Я не один теперь, слышишь?! – Он пнул камешек около бывшего ручья и пошел навестить свой курятник.
Ближе к вершине ветер поутих. Димыч вскарабкался по откосу – последние два метра самые тяжелые. На пике была тишина. Это не удивительно, хотя Димыч ожидал немного другого. На земле вокруг алтаря валялись клетки, набитые курицами. Он оставил их здесь пару дней назад, в надежде, что Остров сам поймет, что с ними делать. На алтарь вся эта пирамида не уместилась бы, поэтому он принес тогда только одну курицу, а эти… Тушки в перьях, навечно заточенные в клетки, смотрели на него мутными стеклянными глазами. У некоторых глаза были закрыты и гребешки, такие яркие прежде, имели серовато-розовый цвет. Жарко здесь бывает, особенно днем. И воды Димыч не оставил…
– А я-то думал, что ты не дурак, – вздыхал он, открывая клетку. – Что сам разберешься, что с ними делать. – На землю посыпались тушки, как засохшие бабочки с чердака, когда открываешь его впервые после долгой зимы. – Но раз ваше величество нужно кормить с ложечки… У меня девка пятилетняя сама есть умеет! – Он подобрал одну курицу и положил на алтарь.
Был белый день, и, конечно, ничего не произошло. Димыч постоял рядом, подталкивая тушку палочкой, как на сковородке. Нет.
– Рано еще. Оставлю так. И смотри, без глупостей! – Он погрозил пальцем куда-то в сторону моря и побежал вниз с горы, в грот, где его давно ждали.
Анна загорала на песочке, Настя плескалась на мелководье, гоняя по камням маленьких крабов. Димыч спустился, громыхая пустым котелком:
– Вот незадача, родник пересох. Еще год назад был, а теперь…
– Хорошо, что мы воду взяли. А кто-то ворчал: «Не на-а-адо, и так барахла набрали столько, что катер ко дну пойдет». Что бы ты без меня делал!
Димыч смущенно развел руками и сел на песок. Котелок он поставил рядом, и Настя тут же швырнула туда двух маленьких крабов, для надежности присыпав песком.
– Суп варить будешь?
Настя важно кивнула.
– Смотри не пересоли! – Он засмеялся и пошел в грот за рыболовными снастями: чего так сидеть, когда у самого берега снуют стайки мелких рыбешек, которых можно есть прямо с косточками, если чуть-чуть поджарить на костерке.
К вечеру погода испортилась. Над Островом стояла огромная черная туча, заслонив весь солнечный свет. Казалось, что уже глубокая ночь и вот-вот грянет гром.
Семейство уютно устроилось в гроте у костра. В золе пеклась картошка, на прутиках, воткнутых в песок, жарились мелкие рыбешки. В котелке над костром булькал компот из боярышника.
Анна с Настей разложили на песке какую-то настольную игру и азартно спорили, кто из них опять жульничает. Они Димыча звали, но тот не хотел. Он сидел на бревнышке с самым мрачным видом и ворошил прутиком в костре.
– Как тебе здесь? – спросил он сквозь зубы.
– Отлично! – Настя бросила кости и смотрела, сколько там выпадет.
– Не тебя спрашиваю.
Анна удивленно подняла глаза: ей не понравился тон Димыча.
– Все превосходно! – доложила она. – Только муж отчего-то прокис: перегрелся, наверное. Надо было сразу положить в холодное место…
– Успеешь! Слушай, что у тебя за штаны дурацкие?
– Ой, не говори! Я из них похудела, а выбрасывать жалко, почти новые. Думала, хоть на острове поистаскаю да выброшу с чистой совестью.
– Выброси!
– Да, сэр! – Анна выдернула из песка веточку с рыбешками и стала дуть.
– Ты не поняла. Выброси сейчас же!
– Не, ну ты точно перегрелся. Ну давай сюда рюкзак, если они тебя так фрустрируют.
– На. Отыщи себе что поприличнее. И чтобы я больше этих дурацких штанов не видел!
– Слушаюсь, сэр! На этом званом вечере я буду блистать в бальном платье… Вот тут как раз одно завалялось. – Она вытащила из рюкзака джинсы. – Устроит тебя?
– Выкини!!!
В гроте повисла пауза. Настя выронила фишки и несколько секунд ошарашенно смотрела на родителей: чего они расшумелись! Анна тоже не была готова к такому повороту событий:
– У тебя температуры нет?
– Я хочу, чтобы ты была в юбке. Я понятно изъясняюсь?
– Судя по голосу, ты говоришь это стюардессам в пролетающих самолетах. А не устроить ли мне сцену ревности по этому поводу?
– Надень юбку!
– Так и запишем: запущенный случай штанофобии… – Она выдернула из рюкзака юбку и помахала у Димыча перед носом: – Пойдет?
– Нет. Слишком короткая.
Это было что-то новенькое. Анна по-настоящему растерялась и пощупала мужу лоб:
– Ложись-ка спать, монах в зелененьких трусишках. У тебя был тяжелый день.
– Надень! Чертову! Длинную! Юбку! – Он стукнул кулаком по песку, но не рассчитал и зацепил веточку из костра. Веточка кувырнулась в воздухе, заехала Димычу в лоб и приземлилась горящим концом на голую ногу. – Ау! Все из-за тебя! – Он вскочил и обожженной ногой стал забрасывать костер. – Делай что говорят!
– Да нету у меня длинной юбки! Я в старухи еще не записывалась.
– Плевать мне, куда ты там записывалась! Сейчас же надень!
– Нету. Как понял, прием?
– Сшей!
– Ага, из крапивы иголкой шиповника. Слушай, я не знаю, что ты делал эти пять лет, но крыша у тебя точно поехала. Поэтому ложись спать и постарайся не сильно отравлять нам с ребенком эту неделю, пока моторист не увезет нас. Иначе мы просто друг друга утопим из-за твоих заскоков.
– Ты не понимаешь! – Димыч обессиленно присел на корточки и стал руками освобождать от песка засыпанные ветки. – Неужели ты не понимаешь, не видишь, что мы живем неправильно!
– Еще как понимаю! Устраивать скандал из-за штанов – разве это правильно?
– Неправильно, что женщины ходят в брюках!
– О-о! – Анна бессильно закатила глаза. – Слушай, если ты будешь бегать по улицам и говорить всем женщинам «Снимите брюки» – ты добьешься потрясающих результатов!
– Я хотел по-хорошему. – Димыч встал, обошел костер и встал над ней, нависая. – Последний раз спрашиваю: наденешь юбку?
– Не-ту.
Он резко поднял ее за майку, вывернул руку назад, как в кино про полицейских, и подтащил к выходу. У камней, закрывающих грот, немного замешкался: там можно было протиснуться только по одному. Руку пришлось отпустить. Анна выскользнула сама и выбралась из грота, ворча о солнцепеке и помешательстве.
– Скоро настанет ночь! – крикнул ей вслед Димыч. – Я хочу, чтобы ты уяснила: сюда пускают только в длинных юбках!
– Во дурной! – Анна покрутила у виска. – Настя, идем!
– Настя останется здесь!
– С помешанным она не останется.
Димыч потянулся схватить ребенка, но Настя привыкла слушаться маму и уже выскользнула из грота.
– Делайте что хотите! – кричал он, прижавшись лицом к щели в камнях. – Но помните…
– Да-да, усекли! Монастырь там у тебя. Психиатрическая больница святого Дуракакия.
– Сама ты… Ты пожалеешь об этом!
– Ага. Если дождь пойдет. – Анна озабоченно взглянула на небо. Серая туча нависла так низко, что казалось: протяни руку – возьмешь. Из одежды на ней была только майка и плавки. Босые ноги ворошили еще теплый песок на пляже. Она подняла глаза на гору. Там, наверху, наверное, в полукилометре от пляжа, на черных отвесных стенах серебрился на ветру маленький лес. Заросли боярышника стояли тесно, наверняка под ними можно спрятаться от дождя! Анна кликнула Настю, и они потихоньку пошли в гору.
Ветер усиливался. Голые ноги покрылись мурашками, как на куриной ноге в супе. Настя, бежавшая впереди по серпантину, встала и закрыла лицо руками. Ветер бил ей в лицо, мешая дышать. Анна взяла ее на руки и развернула лицом к себе.
– Хоть ты одетая выскочила, – вздохнула она и побрела дальше, тяжело ступая по узкой горной тропинке.
Небо чернело. Казалось, вот-вот громыхнет гром, сверкнет молния и на остров обрушится ливень. Анна поднимала голову и видела близкую тучу, из которой не падало ни дождинки.
– В лесу, должно быть, не так ветрено, – сказала она себе.
– Мам, вернемся!
– Не сейчас, дорогая. Мы неподобающе одеты для высшего общества.
– Для чего?
– Забудь. Переждем дождь в леске. На юге-то небось не замерзнем. Вот черт меня дернул связаться с помешанным!
Низкий лесок шумел листьями и краснел ягодами боярышника. Анна отщипнула гроздь – низко висящая, она будто сама просилась в руки.
– Сладкий. Попробуй! – Настя капризно отвернулась. – Зря! Дома на севере ты такого не встретишь.
– Поедем домой!
– Обязательно. Но, боюсь, не сегодня. – Она нырнула под низкие ветки и опустила ребенка на землю. Дальше можно было идти, только согнувшись пополам. Зато ветра больше не было. – Ну вот, тепло и сухо, как в памперсах. Эх, надо было зажигалочку взять! Сейчас бы развели костер…
Настя побежала вперед. Анна только видела мелькающие впереди красные штанишки.
– Мама, костер!
– А ну стой! – Анна пробежала за ней несколько длинных шагов. Что она успела подумать про костер на необитаемом острове, ей одной известно. Такие мысли лучше забывать поскорее, а то с ума сойдешь. Она выскочила на поляну и увидела Настю, сидящую на бревнышке у погасшего кострища. Анна быстро подошла и с размаху сунула руку в золу – холодная. Никого здесь нет. Накативший внезапно страх так же быстро растворился. Может быть, этот костер жег Димыч год назад… А спичек не оставил, балда! А может, оставил?
Анна села на бревнышко и поискала рукой вокруг костра в надежде на маленькое чудо, каких полно в нашей жизни. Если есть кострище, почему бы, в самом деле, рядом не валяться коробку спичек? Чудо случилось, да не совсем. Колупнув ногтями землю, Анна увидела серебристый уголок зажигалки.
– Старая. Наверное, высохла давно. – Она добыла зажигалку из-под земли, отряхнула и чиркнула, скорее от нечего делать, чем надеясь на чудо. Если она лежала под землей…
Робкий синий огонек вспыхнул в ее руке.
– А может, мы здесь не одни? – удивилась Анна и, не вставая с места, потянулась за хворостом. Этого добра здесь было в избытке: она быстренько сложила сухие ветки, подтащила маленькое бревно, когда-то бывшее куском ствола боярышника, и зажгла костер.
– Ну вот, теперь не околеем. Надеюсь, наши соседи не такие же чокнутые сектанты, как твой отец. Хотя зажигалку по-любому придется вернуть… Ягодку хочешь? – Она сделала несколько шагов по лесу и нарвала две горсти отличных красных ягод боярышника. Настя смотрела на них с подозрением, как на любую новую еду, но в конце концов попробовала одну. – Ну как? Это тебе не яблоки-китайки! – Анна засмеялась и уселась у костра, вытянув ноги.
Огонь трещал, рисуя на земле причудливые тени. Вокруг было совсем темно, то ли из-за туч, то ли из-за низко сплетавшихся веток деревьев, то ли оттого, что и правда наступила ночь.
Анна пыталась вглядеться в темноту леса и все думала, кто такой, кроме них, поселился на Острове? Бензиновая зажигалка не могла пролежать в земле дольше пары дней и остаться рабочей. Кто-то здесь есть. Кто-то есть.
Она смотрела на лес впереди себя – и вдруг закричала, вцепившись в Настю. Вскочила, но ноги отказывались ее слушаться, как в страшном сне, когда убегаешь медленно и никак не можешь быстрее. Ветки деревьев как будто специально задерживали ее, норовя вцепиться в лицо. Она бежала, унося на руках Настю, и ей казалось, что она бежит ужасно медленно. В памяти ни с того ни с сего всплыла картинка из Интернета: где-то в Израиле женщина стоит на четвереньках, укрывая под животом ребенка. Воздушная тревога застала их посреди улицы, над городом кружат бомбардировщики, в любой момент угрожая распахнуть железное брюхо бомболюка. Она готова. Та, на фотографии из Интернета. Она знает, что делать. Человеческое тело – очень крепкая штука и способно при бомбардировке задержать подлетающий осколок, чтобы не досталось тому, кто под тобой.
Анна готова не была. Она понятия не имела, что делать сейчас, когда из леса на тебя надвигается нечто и ноги тяжелеют и не слушаются, как чужие. Уши ей заложило от собственного крика, горло обжигало, как будто прошлись теркой. Она не знала, что делать, и бежала, бежала и еще, кажется, молилась про себя, но слова разбегались из памяти.
…Утром она выбралась из воды и несколько минут обсыхала на слабом утреннем солнце. Потом она насобирала на берегу гнилых черных водорослей – они были подходящей длины – и битый час варганила из них подобие юбки. Вышло не так уж плохо, если не принюхиваться. Настя не хотела надевать свою, пришлось сделать внушение, и без шлепка не обошлось. Только напялив это, они рискнули поскрестись в грот. Димыч уже не казался таким уж сумасшедшим.
К вечеру дрова были наколоты, но Дуб нас так и не простил. Весь остаток дня он ворчал, придирался и после костра не позволил мне проводить Аленку. Я подумала: как она там со своими крысами и почему они не показались мне?
Ребята разлетались по домам, как светлячки, поблескивая в темноте свечками в банках. Дуб некоторое время еще сидел у костра, поглядывая на нас с Филей (Аленка с Мелким уже ушли), потом, рыкнув «Только попадитесь мне после одиннадцати», ушел по своим Дубовым делам. Филя еще поворчал (кто бы вспомнил о чем) и ретировался в дом: все-таки Дуба он здорово боялся.
Я осталась одна. Я понятия не имела, который час, мне нравилось так сидеть и смотреть на огонь, особенно когда вокруг никто не галдит, только потрескивают в костре дрова и жарятся на прутике забытые кем-то мелкие рыбешки. Краем уха я прислушивалась, не идет ли Дуб, но вокруг было тихо.
Ниже по горе тут и там мельтешили фонарики припозднившихся ребят, было не видно, кто там ходит, только огоньки плясали по Острову, как мошкара у фонарика. Постепенно их становилось меньше. Филька то и дело стучал мне в окно – заходи, мол, – но я отмахивалась, мне хотелось еще посидеть вот так, и чтобы никто не трогал.
Когда вдалеке погас последний фонарик-светлячок, сразу стало неуютно. Подул ветер, да такой, что горевший до поры костер прижался к земле как испуганный кот, сверкая двумя глазами-угольками. В бровь вонзилась искорка от костра, и зола, гонимая ветром, полетела прямо в лицо. Я зажмурилась, вскочила и стала забрасывать костер – засиделась я что-то, как бы и правда Дуб не застукал… И тут я услышала.
В трех шагах от меня, скорее всего, за кустом шиповника, перекрикивая шум ветра, кто-то громко всхлипывал. Я подняла голову – и тут же получила в лицо новый залп искр из костра. Ветер свистел в ушах, но этот звук было ни с чем не спутать. Отскочив от костра, я пошла на всхлипы. Голос был высокий, девчачий. Аленка давно ушла…
У куста шиповника я остановилась и потихоньку раздвинула ветки:
– Кто там? Эй! Выходи, никого нет, я одна.
Никто не ответил. Всхлипы даже не прервались: похоже, тот, кто сидел в кустах, меня не слышал. Тогда я обошла куст и заглянула внутрь – никого. Всхлипывание было слышно уже чуть в стороне, там, где тропинка. Шагов десять она вела по открытому месту, где не было ни деревца, ни куста, ни камня, никакого места, где можно спрятаться. Я шагнула туда:
– Эй! Выходи! Комендантский час скоро! Дуб тебя найдет – тогда и заплачешь!
Невидимый кто-то разрыдался в голос. Он, точнее она, слышала меня.
– Да ответь ты! – Я пробежала по тропинке несколько шагов. Теперь голос доносился еще дальше, выше по горе. «Она ходит, – сообразила я, – ходит и ревет среди ночи – а я лови».
– А ну стой на месте! – Я подобрала юбку и рванула в гору по бездорожью, так быстрее. Голос удалялся. – Я сейчас уйду спать, а ты попадешься Дубу! И не говори, что я тебя не предупреждала! – Кажется, это подействовало. По крайней мере, хозяйка голоса остановилась, и несколько шагов я бежала, слыша, как он приближается. Я выскочила к лесу, оглянулась – никого. Только черные скелеты стволов – и голос из глубины. – Если ты думаешь, что я собираюсь разыскивать тебя ночью в лесу… – рассердилась я, но голос всхлипнул совсем рядом. Я даже оглянулась посмотреть, не обогнала ли случайно его невидимую хозяйку.
Пусто. Через секунду голос уже раздавался в другой стороне, но не в лесу. Он поднимался выше по серпантину, туда, на вершину горы. Это был не лес, и я, не раздумывая, побежала туда. Дорожка нелепыми куделями гнала вверх и вверх. Голос как будто шел на шаг впереди меня. «Здесь негде спрятаться», – думала я и бежала на голос. «Здесь нет девочек, кроме меня и Аленки», – голос стал удаляться быстрее, и я прибавила ходу.
– Нечистый водит! – кажется, вслух крикнула я и выскочила к дому Пророка.
Подниматься сюда ребятам строжайше запрещено. Я только в «Мемуарах» слышала об этом пике и, может быть, видела мельком, когда была маленькая. Но тогда я смело толкнула калитку. Домик Пророка стоял под низким небом, серым от туч, на горизонте плескалось серое море, почти не отличимое по цвету. Черный кусочек земли под ногами, малюсенький – только встать, а впереди – плоский камень-алтарь.
На камне сидела Татьянка, умершая в прошлом году от лихорадки. Она обхватила колени руками и плакала.
Я только тогда сообразила, что голос был больно знакомым. Я почувствовала, как у меня холодеют ноги и из горла выдавливается только сдавленный писк:
– Ты… Слезь оттуда!
Татьянка подняла голову и обратила на меня лицо. Оно было чужим. Нет, это была Татьянка, точно она. Но ее лицо было исписано сеточкой мелких шрамов, и руки такие же.
– Не бойся, – сказала Татьянка. – Это было почти не больно.
– Ты же от лихорадки умерла! Зимой! Дуб говорил!
Татьянка улыбнулась, и я заметила, что половина зубов у нее обломана, будто она грызла этот проклятый камень.
– Кому ты веришь, глупая? Какая лихорадка в двадцать первом веке!
Я не знала, что ответить. Ветер с шумом ударил в лицо, и Татьянка начала бледнеть, как отражение в воде.
– Посмотри мои рисунки, – крикнула она сквозь шум ветра. – Там, под домом, в стеклянной баночке, слышишь? Обязательно посмотри!
Я развернулась и побежала. Я мчалась домой, будто за мной гнались, и совершенно не думала о вечерней проверке – наверное, потому и успела. Ворвалась за две минуты до Дуба. Нырнула под одеяло и накрылась с головой. Сердце бешено колотилось где-то в голове, и на лбу выступил пот.
– Ты чего? – сонно проворчал Филя. – Опять привидение видела?
Я кивнула.
Все утро Татьянка не шла у меня из головы: вторая бесовщина за сутки, это чем же я так нагрешила-то? Прикопанный нутренок, маленькая ложь – как же дорого он мне обошелся! А все-таки я думала, что дело не в этом. Если Аленка говорит, что мертвые приходят нас о чем-то предупредить, то может, и правда? Рисунки, она сказала – рисунки. Ни Аленка, ни братья, как назло, не спешили показываться мне на глаза: утро, самая рабочая пора, все разбежались по своим участкам. Я сама все утро проторчала в нутрятнике, обметая паутину и вычищая клетки. К обеду вышла пообтрясти деревья – да так с пустым ведром и отправилась к Аленке: сил моих не было больше молчать.
Мелкий сидел верхом на сливе и кидался ягодами, через раз попадая в ведро. Под деревьями бродил Тиша и с удовольствием подбирал сливы, упавшие в траву. Увидев меня, Мелкий помахал и кивнул на дровяной сарай, откуда доносились болтовня и грохот.
– Ну не умею я аккуратно складывать дрова, – оправдывалась Аленка из сарая. – Вроде сложишь все красиво, а потом потя-анешь из кучи полешко – и обвал. Как до сих пор не раздавило?!
– У меня сто раз так было. – успокаивал Филя. – Я смирился.
Я заглянула в сарай: мой братец с Аленкой складывали в гору наколотые дрова, поодаль на куче бересты сидел Васька и стучал по колуну.
– Разболтался… – ворчал он. – Как ты его себе на ногу не уронила…
– Я вас ищу, а вы все здесь. – Я набрала дров и пошла помогать, чувствуя, что мне не хватит духу рассказать им.
– Что случилось-то вчера? – У моего братца ужасная привычка требовать самых сложных вещей. Я как стояла с охапкой дров, так стоя и выдала все, что случилось вчера. Кажется, даже на одном дыхании.
Аленка с Васькой слушали открыв рот, а Филя мрачнел с каждой фразой. Когда я закончила, он завопил: «Ты врешь!» – и вылетел из дровяника как ошпаренный. Мы трое переглянулись и помчались за ним. Мой братец на эмоции скуп и улыбается редко, а уж если злится или боится – вообще виду не покажет. А тут истерит, будто вдвое младше, чем есть.
Он бежал мимо деревьев, стегая стволы сорванным прутиком. Аленка с Васькой бежали следом:
– Филя, подожди! Что случилось-то?
Когда деревья закончились, мой братец встал, глядя на море под горой, и резко развернулся нам навстречу:
– Ты врешь, Настя! Скажи, что ты врешь.
– Да с чего мне?!
– Дар Спокойствия – это скотина, выращенная с любовью твоими руками, – повторил он со слов Пророка. – Только тогда он работает. Это не может, не может быть человек! Ни бабка. Ни Татьянка! Это убийство! – последнее он взвизгнул и умчался вниз по горе.
Мы глядели ему вслед, и, кажется, все трое думали об одном и том же. Бабка Мелкого, Татьянка – почему они обе сидели на камне, почему они были ранены. Почему Татьянка померла ни с того ни с сего, не так уж сильно она болела! Славик вот сильнее болел перед тем, как помереть. Но нас все равно к нему пускали, а к Татьянке – нет.
– Глупость какая! – сказала Аленка, выжидательно глядя на нас. Она недавно на Острове, не то что мы с братьями.
Филя уходил все ниже по горе, к морю. Под ошарашенным взглядом Аленки мы с Васькой уселись под алычу и стали вслух рассуждать.
– Ленка, – вспомнил мой братец. Ленка померла дня через три после того, как появилась у нас на Острове. Дуб сказал, что она привезла с собой какую-то бесовскую болезнь, и за два дня до смерти запретил к ней подходить. Больной мы ее не видели. Мы вообще ее мало видели, я уж и забыла, а Васька вот не забыл.
– Елена Петровна, – продолжал перечислять Васька, и у меня мурашки побежали по коже. Елена Петровна прожила с нами целых два года. Она ловко управлялась с буйволами, научила меня прясть и всяким песням. Ее все любили, не только я. А потом она сломала ногу. В море неудачно поскользнулась на камнях – крови было! Кажется, из ноги торчала кость. Дуб тут же явился, всех разогнал, поднял ее и увел навсегда. Я даже не помню, что он нам тогда сказал, я не слушала. За неделю до этого Дуб пристрелил жеребца со сломанной ногой, и я была уверена, что с Еленой Петровной он поступил так же. Мне было тогда лет десять. Филе с Васькой – по четыре.
– Ты и ее помнишь?
– Я подумал, что Дуб ее пристрелил, как лошадь.
Со сливы шумно свалился Мелкий и уставился на нас круглыми глазами. Вряд ли он понял, о чем речь. Аленка ошарашенно смотрела на нас:
– Ну слушайте, это ерунда какая-то! Это ваще! Если все так, то чего ваш Дуб еще не сидит?! Почему вы здесь, а не в городе?!
– Он целыми днями только и делает, что сидит, – говорю. В памяти возникали лица, годы и странные смерти. Вообще-то я никого из них не видела мертвым, у нас не принято… Мне раньше и в голову не приходило ничего подобного – как можно-то? И все-таки Филин страх не казался мне совсем уж нелепым. И верить я тоже не хотела. Как верить, если я здесь живу? Никому неохота быть кормом.
– Я уезжаю. – Аленка вскочила на ноги. – Я не корм для камней. Сейчас же пойду к Дубу…
– Катись, – буркнул Васька.
– А вы? А остальные? Что, здесь останетесь? Будете ждать, пока сломаете ногу и вас, как коней, пристрелят и скормят Острову? Мелкий, хоть ты-то со мной?
Мелкий вцепился в ее юбку и заревел. Ему не хотелось уезжать и не хотелось оставлять Аленку.
– Сначала мы найдем Филю, – говорю.
– Вдруг он ошибается? – добавил Васька. – Что там Татьянка говорила про рисунки?
– Под ее домом. Только там теперь Дуб живет…
– Вот и договорились, – заявила Аленка. – Я скажу Дубу, что хочу уехать, а вы тем временем пошарите у него под полом. Рисунки чур без меня не смотреть!
– Ладно уж, – смягчился Васька.
Филя сидел на берегу, бросал в воду камешки и тихо ревел.
– Пойдем рисунки смотреть. – Я потянула его за рукав. – Может, еще все не так. Может, там что-то такое…
– Что такое, что?! – Филя взвился и стал раскидывать ногами песок. – Это мой дом. Я здесь родился. А он… а они… Что там может быть, в рисунках этих глупых?!
– Защитные знаки, вроде тех, что были в гроте, – предположила Аленка. – Хотя я бы все-таки уехала.
– Вали, – повторил Васька.
– Бесовщина все это, – проворчал Филя, и мы пошли за рисунками.
Аленка шла первой в сотне шагов от нас. Она действительно собралась уезжать и бежала сообщить это Дубу. Мы видели, как она подбежала к нему во дворе, и еле удерживали Мелкого, чтобы не рванулся за ней. Мелкий был нам нужен самим.
Я не слышала, что такое говорит Аленка Дубу, но все можно было прочесть по его лицу. Оно изумленно вытягивалось, потом чуть приподнялась верхняя губа, будто он скалится. Рука автоматически потянулась к ремню, да там и замерла. Дуб стоял и скалился, вцепившись в свои штаны, Аленка тянула его за рукав.
Мы подходили медленно, прячась за деревьями, пока не обошли Дубов дом. Ветреницы были открыты. Я скомандовала Мелкому: «Стеклянная банка с бумагой внутри», – и закинула его в черную дыру под домом. Послышался грохот.
Дуб, стоящий в двадцати шагах от нас по другую сторону дома, обернулся на шум, но Аленка была начеку:
– Правда, Максик, сил моих нет! Город зовет, вера слабеет, хочу домой.
– Твое дело, – цедил Дуб через губу, поглядывая на дом. – Я завтра в город поеду за журналисткой, ты не успеешь передать хозяйство. Кто твоих лам пасти будет? Все работой загружены под завязку, не ты одна. Расформировывать стадо и всем раздавать – глупо и неудобно. А Тиша? Ты о нем подумала? Пожалей коня, уж тысячу хозяев сменил, еще и ты его бросишь?
Мелкий расхаживал под домом, громыхая досками и роняя тяжести. Что там у Дуба напихано?
– Ну Ма-акс! – заныла Аленка то ли от негодования, то ли чтобы заглушить грохот.
– Можешь Настю обучить, – с сомнением хмыкнул Дуб. – Или Анну, хватит ей дома торчать. Найдешь, кому передать дела, – подходи. Отвезу в первую же поездку.
Из ветреницы показалась всклокоченная башка Мелкого, мальчишки бросились его вытаскивать.
Аленка взвизгнула: «Спасибо, Макс!» – и побежала прочь. Мы четверо, потихоньку прячась за деревьями, отходили от Дубова дома.
Встретиться договорились у моего нутрятника: днем внутри достаточно света, чтобы все разглядеть. Дождались Аленку и нырнули внутрь. Прежде чем за нами закрылась дверь, под ноги кинулся Васькин щенок и принялся облизывать всех подряд. Васька по-быстрому втащил его, и я прикрыла дверь сарая. Сразу стало темно. Маленькое окошко под самым потолком еле освещало ряды клеток и загон. Мы подошли к нему вплотную, тесно встали у стены, и я достала банку с рисунками.
Это странное чувство, когда разворачиваешь бумаги того, кого ты знала, кто давно умер. Будто привет с того света. Я зацепила пальцами трубочку оберточной магазинной бумаги, и банка сама выскользнула из рук, приземлившись на мягкие опилки загона. Пустая банка. Филька поднял ее, обтер и поставил рядом. Трубочки бумаги разбегались у меня из рук, норовя свернуться обратно. Половину отобрала Аленка, еще две подхватил Васька, когда они чуть не упали на грязные опилки, и я развернула последний.
Кусочком угля на оберточной бумаге был нарисован лес. Низкие деревья боярышника сплетали ветки причудливым лабиринтом. Тропинка зияла серой полосой в этой черноте веток и ягод. Рядом, обложенный камнями, бил родник, и одинокая человеческая фигура что-то искала на дне.
– Так это же наш лес!
– И что здесь такого?
Я пожала плечами и уставилась на следующий рисунок в руках Аленки. На нем был пляж – такой, будто его рисовали со стороны моря. Знакомые валуны, знакомые фигуры…
– А здесь пик!
– А здесь твой дом!
Мы рассматривали рисунки, передавая их из рук в руки, и наперебой узнавали свой родной Остров. Нарисовано было здорово, если бы добавить красок, то вообще как живое. Мне бы так рисовать!
– Я не понял: она хотела, чтобы мы это в рамочку на стенку повесили? – спросил Филька, когда мы все рассмотрели по десятому разу.
– Не… Просто сказала, что это важно, что это чем-то должно нам помочь. Ничего не понимаю!
– Я тоже… Ой, а на обороте цифры! – Аленка стала выхватывать у нас рисунки, вслух сообщая номера: – Первый, второй, третий… – Она сложила их стопкой, стопка покладисто свернулась в трубочку, как была. – Кто-нибудь что-нибудь понимает?
– Я понимаю, что нас надули, – буркнул Филя.
А Васька молча взял рисунки и стал раскладывать на грязном полу.
– Чего ты?
– Ща! Я просто хочу проверить… – Он складывал рисунки в одно большое полотно по линиям разрыва. Куски оберточной бумаги когда-то были одним большим листом, но Татьянка его разорвала, наверное, чтобы хватило на много…
– Карта! – охнула ученая Аленка. – Карта, здесь весь-весь Остров, как есть!
– И че? – не понял Филя.
Я смотрела на одну большую картину, в которую сложились рисунки, и тоже не могла ничего понять. Похожая картинка есть в «Мемуарах», и Пророк нам ее показывает на каждом чтении. Но она мельче, и вообще… И еще в газетах! Дуб иногда показывает нам удачные фотографии в газетах, которые пишут о нас. Вот там я однажды видела похожую картинку.
– В «Мемуарах» она другая, – заметила Аленка.
– Сравнила! «Мемуары» – книжка, а тут вона какое полотно!
– Ты не понял. – Аленка терпеливо держала сворачивающиеся концы бумаги. – Там не рисунок больше, а сам Остров. Рисунок другой, потому что Остров меньше.
– Ну, значит, ошиблась твоя Татьянка! – не сдавался Филя.
– А может, нет! Иначе с чего бы ей говорить мне про рисунки?
– Надо взглянуть на «Мемуары» и сравнить, – ляпнул Васька, и на него уставились как на ненормального. Мемуары хранились у Пророка в доме, заходить туда, да еще в отсутствии хозяина – никто из нас и думать не смел о таком!
– Ну а что ты предлагаешь?
– Если она не ошиблась, получается, что Остров растет… – заметил Филя, ни к кому особенно не обращаясь.
– Не-а! – Аленка подняла палец. – Такие процессы требуют мно-огих лет, я в школе учила.
– Там научат… – проворчал Филя. – Так если растет, так и что?
– Ой, а если он разрастется так, что дойдет до Большой земли? И все там проглотит!
– Остров – святое место, где все получают по заслугам еще при жизни…
– Вот и получит по заслугам твоя Большая земля, в грехах погрязшая! Ой… Может, об этом и хотела предупредить Татьянка?
– Нам надо точно знать. – Аленка задумчиво рассматривала карту. – Сколько ей, года два?
Я кивнула.
– Только надо точно знать… – Аленка еще раз глянула на карту, потом на Ваську и спросила совсем чудное: – Вась, а ты сможешь построить воздушный шар?
– Че?
– Или хоть дельтаплан какой? Мы бы увидели Остров сверху и сравнили. И тогда бы знали точно, растет он или нет.
Мы притихли. Я плохо поняла, о чем говорила Аленка. Сверху – значит, эта штука должна летать или прыгать высоко? Мальчишки, похоже, поняли не больше моего. Филя с Мелким ошарашенно смотрели то на Аленку, то на карту (судя по их лицам, они думали, что эта штука сводит с ума). Васька же смотрел куда-то в себя, так бывает, когда он чем-то занят.
– А он большой? – рассеянно спросил мой братец. – Для шара нужно доски согнуть, а у меня подходящей тары, может, и не найдется, чтобы их вымочить. Я Дуба просил-просил…
– В море вытащишь! – сказал Филя.
А Аленка, эта чудила, смеялась!
– Не волнуйся (хи-хи), он не из досок! Он (хи-хи) матерчатый, и корзина плетеная (ха-ха-ха).
– Могу, – сказал Васька с вызовом. – Только я не знаю, что это такое. Мне нужен эскиз и материал. Чертеж сам сделаю, если пойму, как оно работает.
Настала очередь Аленки смотреть внутрь себя. Это длилось всего секунду, а потом моя шустрая подруга объявила:
– Журналистка!
– Что «журналистка»?
– А то! Щенка тебе привезла – и материал с эскизом привезет. Только надо потихонечку…
За дверью послышались тяжелые ровные шаги, будто кто-то хочет пробить землю насквозь. Дуб.
– Он же сейчас… – Я зажала Ваське рот, но поздно.
Шаги остановились у двери нутрятника, скрипнули петли…
Мы залегли прямо лицом в грязные опилки. С порога нас не должно быть видно, точно не должно. Краем уха я слышала, как кинулся Дубу под ноги Васькин щенок, заскулил и заплясал вокруг. Он всех любит, даже Дуба проклятого!
– А ну выходи, кто здесь? На-астя! Я все вижу.
Я встала на ватных ногах и подошла к Дубу. Предатель Васькин щенок радостно скакал вокруг и трепал зубами трупик нутренка с осыпающимися комьями земли. Разрыл!
Дуб, стоя в дверях, поднял за шкирку Васькиного щенка. Добычу щенок не выпустил и хвостом вилять не перестал. Ребята замерли в загоне.
– Как ты это объяснишь? – Дуб тряхнул щенка и поднял так, чтобы несчастный нутренок оказался прямо у меня перед носом. – Почему на нем земля?
– Ну не сжигать же его в печке! – Я потихоньку стала обходить его, пробираясь к выходу. Дуб не возражал, даже подтолкнул меня в спину.
– Ты давай, не прикидывайся! Откуда? Сам пришел?
Я мямлила что-то невнятное, пока мы выходили из сарая, а оказавшись на улице, пнула Дуба по ноге и побежала. Ох, будет мне! Но я должна была дать ребятам возможность уйти незамеченными – иначе всё. Если Дуб их заметит – рисунки отберет, и мы ничего не узнаем. А нам было важно узнать.
Дуб взревел, как раненый зверь, и помчался за мной, потрясая щенком. Свободной рукой он расстегивал ремень, это мешало ему бежать, он путался в ногах и не мог догнать меня. Щенок поскуливал, но добычу не выпускал. Я бежала вниз по горе, к пляжу, слушая за спиной звуки погони.
– Я тебе покажу, как драться! – Спасибо, я сама умею. – Неделю сидеть не сможешь!
Неведомый воздушный шар сделал меня ужасно смелой. Я носилась от Дуба по всему Острову, и это оказалось очень весело. В конце концов он меня все-таки поймал и сдержал обещание.
Все следующее утро я стояла на коленях и молилась на Дуба. В сарае грызли клетки некормленые нутрии, в раковине кисла немытая посуда, в саду под тяжестью плодов сгибались ветки. Наказание есть наказание. Коленки болели, и я мысленно попрощалась с любимой юбкой: она давно начала протираться на уровне колен, а сегодня, боюсь, настал ее последний день.
Дубу, казалось, не надоедало. Он сидел за столом передо мной, грыз сушки и слушал. Только к обеду он меня отпустил – лишь потому, что пришло время ехать за журналисткой.
Он привез ее ближе к вечеру, на этот раз в юбке (хе-хе). Журналистка с Пророком долго сидели в беседке, перебирая какие-то бумажки. Мы спрятались в кустах и на деревьях (как, впрочем, и все остальные) и выжидали. Я не слышала, о чем они говорят, да это было и не важно. Важно то, что журналистка не привезла газету, а значит, явится еще раз. Это все, что нам было нужно знать. Я сидела в шиповнике, между Мелким и Аленкой, и сердце у меня колотилось как сумасшедшее.
– Влетит нам от Дуба! – шепнул Филя.
– Откуда он узнает, если ты ему не скажешь? – подмигнула Аленка и побежала к берегу: журналистка уже собралась уходить. Мы потихоньку пошли следом.
Разговаривать с ней нам по-прежнему не дозволили, поэтому мы решили: пусть Аленка говорит, а мы постережем, чтобы никто не увидел. Едва журналистка отошла от беседки, ее окружили, да так и вели, прячась по кустам, пока она не вышла к берегу.
У берега стоял катер. В катере Дуб, ворча, возился с канатами. Журналистка уже была шагах в пятидесяти от него: стоило Дубу поднять голову, он бы увидел и журналистку, и Аленку, сидящую в кустах рядом с ней. К счастью, Филя с Васькой пришли на помощь.
– Макс! – Они подбежали одновременно с разных сторон, отвлекая на себя внимание. – Давай поможем! – И, схватив по канату, драпанули прочь, опять-таки в разные стороны.
– Куда?! – Дуб рассеянно вертел головой, не зная, за кем бежать или оставаться тут. – Эти не привязаны! – В конце концов он побежал за Васькой.
Путь был свободен.
Мы с Мелким сидели в кустах выше по горе и хихикали, когда Аленка подкралась, протянула руку из зарослей шиповника и тронула журналистку за плечо. Та аж подпрыгнула:
– Ой! А, привет, старая знакомая. Как видишь, я уже в юбке.
– Пророк оценил.
– Кто-кто?!
– Ой… Забудьте. Дело есть! – И Аленка принялась излагать ей суть дела.
Я почти ничего не поняла из того, что она говорила. Вроде Аленка – моя подруга и здесь, на Острове, мы нормально общаемся. Проскакивают иногда непонятные слова, но не столько же штук подряд! Я слушала и не могла понять: Аленка это или нет? Все-таки Дуб прав: Большая земля меняет людей. Да хоть на него посмотреть…
– Книжку-то привезу, – задумчиво проговорила журналистка. – А вот парашютная ткань, лоза, газовый баллон, горелка… Я даже не представляю, сколько это может стоить!
– Живых денег у нас нет, – важно отвечала Аленка. – Но мясо-молоко, шкуры – пожалуйста. Могу вам шубку сшить из ламы, меня здесь научили.
– А успеешь за три дня-то? – улыбнулась журналистка.
– Конечно! В случае чего, Настя с теть Аней помогут.
– Тогда ловлю на слове. Веселые у меня будут деньки! Где ж я это все найду-то…
– Только не забудьте, это сюрприз! Никто не должен видеть, как вы это везете.
У журналистки вытянулось лицо:
– Девочка, милая, как я могу незаметно протащить на катер газовые баллоны с горелкой, рулон парашютной ткани, лозы неведомо сколько… Куда мне это все прятать?!
– А вы о съемке договоритесь! – быстро ответила Аленка. – Пророк, то есть дядь Митя, не будет возражать. А у телевизионщиков вечно столько аппаратуры, что лишний кофр подозрений не вызовет.
– …И не один. Ты, я вижу, все продумала. Только какая съемка – я ведь в газете работаю?
Аленка умоляюще взглянула на нее:
– Я управлюсь за три дня, даже быстрее. Вы худенькая, чего там шить-то?! Длинную или короткую? Прямую или клеш?
Я кинула в нее камешек, потому что по горе вверх уже бежал Дуб. Журналистка детально расписывала фасон шубки, Аленке надо было бежать. Я отчаянно шипела из кустов, но Аленке требовалось дослушать. Я была уверена, что она видит Дуба и ничего не может поделать.
– А запа́х небольшой. У тебя фурнитура-то есть?
– Полно! Все, бегу, вы меня не видели.
Замечание было лишним: Дуб прекрасно видел Аленку с журналисткой и слышал часть разговора. Аленка побежала вниз, он – вверх, и они столкнулись прямо у моего куста. Улыбаясь журналистке, Дуб потихоньку взял Аленку за подбородок и прошипел:
– Тебе что, тряпки обсудить больше не с кем? Забыла, что можно, что нельзя?
– Прости, Максик. Она так интересно рассказывает…
– Что́ она рассказывает?
– Что теперь носят…
Дуб потихоньку ткнул ей в нос кулак и поспешил к журналистке. Аленка помчалась наверх. Мне пришлось отсиживаться в кустах, пока Дуб, улыбаясь, грузит журналистку и увозит вдаль. Выбралась я только тогда, когда перестала слышать шум катера.
Вечером перед костром Аленка отозвала нас к себе и раздала задания:
– Вася, нужна корзина. Такая, чтобы выдержала нас пятерых, подвешенных над землей. Часть лозы можно собрать на Острове, часть привезут. Настя, помоги мне с шубкой и мешками для балласта. Филя – Васе с корзиной. Дубу скажете, что это сундук такой здоровенный, он поверит. Мелкий – молчи.
Мы все трепетно молчали. У нас появилось настоящее дело, большое и опасное.
У костра все сидели какие-то тихие и задумчивые. Дуб пытался нас разговорить (опять про журналистку и ее сегодняшнюю юбку), но беседа не клеилась. Дуб ничего не понимал, злился, но в конце концов отпустил нас пораньше. Лешка, перед тем как уходить, шепнул мне: «Ты врешь», – и быстро убежал, уставившись в землю. Санек с Леней нехорошо поглядывали то на меня, то на Аленку и перешептывались. Дуб это видел, нервничал, но вслух не спрашивал ни о чем, да я бы и не нашлась что сказать: я ж не знаю, чего они! Нутрию-каннибалку я отдала как дар Спокойствия, но спокойнее мне не стало. Когда я подошла испросить разрешения проводить Аленку, Дуб не пустил. Сказал:
– Хватит по ночам болтаться, довольно с меня ваших ночных фокусов.
Пришлось идти домой.
Несколько длинных суток Анна лежала в гроте и приходила в себя. Раны, полученные в ту злосчастную ночь, болели невыносимо, но из лекарств Димыч взял с собой только сушеные травы. Он почти не разговаривал с ней, зато не отходил от Насти. Кормил ее привезенными с собой овощами и сухими кашами, потому что настал какой-то там пост, и учил молитвам. У Насти была здоровая детская память на тексты, и, лежа в гроте, Анна слышала, как ребенок носится по пляжу, выкрикивая как считалочку «Да святится имя Твое». Димыча это бесило, как будто не сам учил.
Самодельная юбка воняла, рассыпалась на части и резалась острыми краями водорослей. Насте-то Димыч сумел сварганить нечто похожее на юбку: распоров джинсы по внутреннему шву и сшив кое-как белой ниткой. Анна так и лежала в куче прогнивших водорослей. Свою функцию юбки они уже давно не выполняли: свалялись в колючий пахнущий ком, обнажив ноги. Димыч это видел, но помалкивал, Анна тем более.
Она старалась привлекать как можно меньше внимания: на второй день молча привстала, подтащила к себе пятилитровую бутыль с водой и стала пить, неловко проливая на землю.
– Родник пересох, – напомнил Димыч. Кажется, это все, что он ей сказал за эти дни.
По вечерам он куда-то уходил, велев Насте смирно сидеть в гроте и присматривать за матерью. Ходил он всегда недолго, может быть, минут двадцать, но всегда в одно и то же время. Анна научилась определять время по своим ранам: к вечеру они начинали ныть сильнее и успокаивались только в районе полуночи.
Ночи были тихие. Больше всего Анна боялась, что
К вечеру пятого дня Анна села на земле в гроте и наконец-то осмотрелась. Глаза еще болели от той вспышки (или от костра, в гроте он никогда не гас), но Анна смогла разглядеть разрисованные стены, гору одежды в углу и ошалевшие глаза Насти, сидящей напротив.
– Мы думали, ты умерла. Мы молились за тебя.
Да уж. Первые дни Анна тоже так думала. Удивительная штука – человеческое тело, до чего крепкая! А так и не скажешь.
– Отец где?
– Наверху. Он сказал, мне туда нельзя.
– Надеюсь, он знает, что говорит. – Анна поднялась на ноги. Перед глазами тут же забегали цветные пятна, пришлось схватиться за стену.
– Ты чего, мам?
– Залежалась. – Когда перед глазами прояснилось и стало можно видеть и соображать, Анна сгребла в кучу буровато-черный мусор, на котором провалялась все эти дни. Ворох сгнивших водорослей – немудрено, что кружится голова. Тут от одного запаха… – Я быстро. – Анна шагнула к выходу. – А ты сиди, не высовывайся.
Настя кивнула и уставилась на огонь покладистыми кукольными глазами.
Анна выбралась наружу, и в лицо ударил свежий соленый ветер. Сразу стало легче дышать. Уже смеркалось, и злое солнце не жгло раны, как в то утро, было легко и почти хорошо. Отбросив мусор в набегающую волну, Анна вздохнула и оглянулась. То, что произошло за последнюю неделю, да чего там – за последний месяц, выходило за рамки ее понимания. Оно вообще выходило за рамки. То, что она видела здесь, на Острове, не укладывалось в голове. Может быть, она сходит с ума? Скорее всего, у нее банальный солнечный удар, и если кто-нибудь поблизости догадается облить ее холодной водой, то скоро все станет прежним. Плохо северному человеку на юге. На юге люди сходят с ума. Взять хотя бы Димыча. И куда он, интересно, ходит по вечерам? Настя сказала – на вершину… Анна решительно шагнула на тропинку и пошла вверх.
Ноги еще плохо слушались ее, но свежий ветер придавал сил. Над Островом всходила луна, и низкие звезды сияли над головой. Анна шла и думала: что будет, если они столкнутся? Если Димыч ее уже похоронил… Хотя вряд ли, это ребенок может такое думать. Димыч, может, и сумасшедший, но не дурак.
Дорога давалась на удивление легко. Уже через несколько минут Анна была у вершины. Помятуя о Настином «Нам туда нельзя», Анна спряталась за кустом шиповника и потихоньку выползла наверх.
Она успела к самому интересному. Димыч стоял у плоского камня, здоровенного, как плита в китайском ресторане, и, держа за лапы дохлую птицу, бормотал:
– Прими эту жертву и пусти с миром меня и мою семью.
«Совсем свихнулся», – подумала Анна, но припомнив
Димыч положил курицу на камень и пошел. Пришлось пригнуться за кустом, чтобы он ее не увидел.
Тяжелые сапоги прошлепали совсем рядом. Хоть прямого запрета и не было, Анна сочла разумным не показывать, что была здесь и видела его чудачество. Или не чудачество? Она задержала дыхание и смотрела на камень, пока Димыч спускался с горы.
Сначала птица лежала как было, а потом… Нет, показалось. Нет же… Дохлая птица, принесенная в жертву, исчезала, утопала в камне, как в болоте. Медленно, кажется даже с хлюпаньем, она погружалась в твердую поверхность камня.
Кто-то тронул Анну за плечо.
Она вскрикнула, обернулась и несколько секунд не могла сфокусировать зрение на том, кто встал за спиной. Его косматая голова перегораживала луну, и против света было не разглядеть его лица…
– Тьфу, Димыч, дурной!
– Видела? – Голос был хриплый и уставший. Анна кивнула. – Вот и не ходи без штанов.
– Это-то при чем? – Анна вскочила на ноги. – Что это вообще, ты мне объяснишь?
Димыч пожал плечами, повернулся и пошел вниз с горы. Он шел молча. Анна не стала приставать с расспросами: зряшное это дело, когда человек слетел с катушек.
У самого входа в грот Димыч остановился и повернулся к ней:
– Не жалеешь, что со мной уехала?
– Сам как думаешь?
– Я думаю, что ни одному человеку не дается больше испытаний, чем он может вынести. И если я оказался на этом странном Острове…
– …то притащил туда нас! Гениальное решение. Ты вообще с катушек слетел! И эта птица…
– Ты не поняла. Ты
– Что?! Нет, пожалуйста! Ты совсем озверел?!
Димыч хмыкнул и вошел в грот. Кричать было бесполезно, умолять тоже. Полезно не связываться с психами, особенно если они сильнее тебя. Анна поняла это, уже стоя одна на берегу страшного Острова, и лихорадочно соображала, как быть. Больше всего хотелось завопить и умчаться отсюда вплавь, но она еще не сошла с ума.
Ветер подул сильнее, зато раны успокоились, перестали ныть впервые за весь день. «По крайней мере, Настя внутри», – подумала она и пошла искать себе место для ночлега.
Меньше всего хотелось идти в лес, но там осталась ценная зажигалка, неведомо как сохранившая рабочие качества. Анна сказала себе: «Я только туда и обратно», – и шагнула в лес.
Полянка с кострищем нашлась быстро: тропинка была всего одна, и мимо нее было не продраться сквозь низко сплетающиеся ветки деревьев. Пошарив вокруг кострища, Анна отыскала зажигалку, чиркнула – работает. Встала, чтобы идти, – и свалилась на землю без сознания. Все-таки пять суток без еды и усталость дали о себе знать. Очнулась она в темноте, перевернулась на другой бок и уснула, спокойно, как никогда. Во сне что-то тревожило ее и, кажется, кто-то тормошил, но она была слишком слаба, чтобы как-то реагировать. Она просыпалась при свете дня, но тут же засыпала опять, глубоко и без снов. Проснулась она, кажется, через сутки.
Деревья шелестели на ветру, а вокруг была темнота. Анна встала и пошла. Она вышла из леса и свернула на тропинку, ведущую в гору. Ей хотелось рассмотреть тот камень, это было важно, она чувствовала. Что-то такое таилось в этом странном Острове, и камень здесь явно играл не последнюю роль.
Когда она поднялась на гору, ветер подул сильнее. Луна освещала маленький пятачок пика и гигантский камень. Анна подошла ближе. Серый, гладкий с множеством мелких крапинок и царапин. Только форма странная и явно рукотворная, похоже на опрокинутую могильную плиту. Анна протянула руку и осторожно дотронулась пальцем.
Невидимые зубки вцепились в фалангу и потащили вниз! Анна отдернула палец и в ужасе уставилась на него. На фаланге был порез, как от ножа. Кровь капала на камень и моментально впитывалась, не оставляя следа. Птица! Та, вчерашняя птица, он приносил жертву.
Вокруг камня на земле валялись клетки с чем-то неживым. Анна узнала тех куриц, купленных у цыган. Теперь это были просто белые тряпочки в перьях. Она вытащила одну и положила на камень:
– Прими эту жертву и пусти с миром меня и мою семью.
Ничего не произошло. Курица лежала, как было, и никуда не девалась. Вдобавок за спиной послышались шаги. Анна отшвырнула курицу и шмыгнула за куст шиповника.
Димыч. Больше некому. Кажется, он вообще не беспокоится о ней. Лишь бы с Настей все было в порядке. Он по-хозяйски подошел к клеткам, подобрал отброшенную Анной тушку и положил на камень.
– Прими эту жертву… – В ту же секунду курица стала медленно утопать в камне, как в болоте.
Анну пробил озноб от этого зрелища. Чем бы ни была эта штука в камне, она слушалась только его. Потихоньку, пока ее не заметили, Анна спустилась в грот.
Остаток недели она старалась реже попадаться ему на глаза и не спорить. Спасение близилось, и она с нетерпением ждала Михалыча на катере. С юбкой поступила просто, последовав примеру Димыча: распорола старые брюки по внутреннему шву и сшила подобие юбки. Через пару дней, когда раздался долгожданный рев мотора, Анна уже была на берегу с вещами.
– Ну, как дикий отдых? Никто не слег с дизентерией, никого не укусила ядовитая змея? – Михалыч улыбался и шутил, не подозревая, как близок к истине. Анна, конечно, не подала виду. Улыбнулась, помахала и даже крикнула в ответ:
– Привет офисным бледнолицым! Не сломался ли принтер, не попала ли вожжа под мантию начальству?
– Начальство на Багамах пузо греет, так что у нас анархия. Хотел сегодня пораньше уйти, да завертелся. Пахан-то где? – Михалыч бросил канат и оглянулся, ища глазами Димку. Тот торопливо спускался с горы.
– Здорово! Анют, набери боярышника с собой компот варить. Михалыч, помоги с удочкой. Леска запуталась, твоя тонкая ручка нужна.
Михалыч спрыгнул на берег, и Димка тут же утащил его куда-то за камни распутывать леску. Анна не стала спорить и пошла за ягодами.
Ягод было в избытке: раздутые, красные, они сами падали в ведерко, стоило коснуться рукой. Ведерко Димыч выдал немаленькое – зря, в таком половина ягод не доедет, превратится в морс. Ну да с дураками не спорят. Она возилась, наверное, полчаса, прежде чем ведерко наполнилось, и нехорошее предчувствие грызло ее. Чтобы Димыч так просто взял и уехал с Острова? Между ними была какая-то странная связь: при всей опасности этого места, Димыча сюда странно тянуло. «Власть, – думала она про себя, – редкий человек выдержит испытание властью, плюнет и поедет домой. К тому же, едва моя нога коснется берега, не со всех сторон окруженного водой, я возьму Настю под мышку и сбегу подальше. Димыч, конечно, дурной, но не настолько, чтобы этого не понимать. Или настолько?»
Ведро наконец наполнилось, и Анна бегом помчалась вниз по горе. Сверху она видела, что все уже сидят в катере, только петля каната все еще болталась на камне. Без нее не уедут. Не должны. Нервная она стала в компании безумца.
– Ну наконец-то! – Димыч принял у нее ведро с ягодами и как ни в чем не бывало помог сесть в катер. Едва ноги Анны коснулись палубы, у нее вырвался вздох облегчения. Все. Теперь все будет нормально. Через часик они будут в городе, через два – уже на вокзале, только без всяких помешанных и в нормальной одежде. Ближайший поезд может быть через час, а может быть через сутки. Почти наверняка придется ночевать в зале ожидания, но это ерунда. Чтобы Димыч не сразу бросился в погоню, придется наврать что-нибудь правдоподобное и неприятное для мужского уха: детский врач, оперный концерт. О! На концерт точно с ними не напросится. И длятся они обычно часика два-три, кончаются поздно… Может, Димыч их еще и отвезет, хе-хе!
Михалыч завел мотор. Все! Все-о! Анна едва сдерживала улыбку, краем глаза она заметила, что Димыч за ней следит, и постаралась сохранить невозмутимое лицо.
Мотор тарахтел ровно, Димыч подобрал канат, и тут наступила тишина.
– Что? – Димыч замер с канатом в руках.
– Черт его знает! – Михалыч рассеянно повернул ключ, но ничего не произошло. – Вроде полный бак заливал… Да не, полно топлива! – Он прошел мимо Анны на корму, и она сама не заметила, как очутилась на берегу с Настей и всеми вещами. Михалыч поднял банку и копался во внутренностях катера, ворча про полный бак и полную исправность. Анна сидела на песке, потому что коленки тряслись, и рассеяно смотрела на это шаманство во внутренностях катера.
– Фигасе! Неделю как новый поставил! – Михалыч достал из потрохов катера пластиковую коробочку величиной с яйцо и глянул на свет. – Смотри, Дим, как фильтр забился! Новый же был!
Выглядел тот фильтр так, будто его три года держали в печи, а потом достали и протерли тряпочкой. Под прозрачной пластиковой крышкой чернело нечто, Анна побоялась, что сейчас оно захлопает глазами.
– Надо же! – Димыч глянул и оценил. – Выглядит так, будто ему не месяц, а поболее. Много ездил, что ли?
– Да нет… Ладно, давай тару, промывать будем.
Димыч озабоченно зашарил по сумкам:
– Анька, куда котелок дела?
– Ты убирал.
– Я его в глаза не видел!.. Значит, в гроте оставили! Вечно ты все забудешь. Идем, Михалыч, в гроте поищем.
Михалыч безропотно бросил канат и пошел за камни следом за Димкой.
Анна сидела на песке, боясь пошевелиться. Из-за камней слышались голоса:
– Нет его здесь.
– Точно? За теми камнями смотрел? Загляни-ка в грот…
Настя невозмутимо ковырялась в песке, а у Анны пальцы тряслись. Котелочек он потерял! Не верилось ей в такую случайность, не верилось. Голоса раздавались совсем рядом: мужчины бродили за камнями, пытаясь отыскать злополучный котелок. Стоило поднять голову – и любой из них встретился бы с ней взглядом. Ну и что, ну и ладно. Она котелок ищет…
Анна вскочила и быстро, чтобы не успели остановить, вывернула на песок содержимое большой сумки. Тряпки моментально намокли, подхлестнутые морской волной. Набежавший песок окрасил их в буроватый цвет, они шевелились под водой как закопавшийся скат. Гору тряпок венчал фильтр.
Пластиковая коробочка с губками внутри, действительно чистыми, по крайней мере, по сравнению с тем, что лежало на корме. У Анны в мозгу пронеслась вся цепочка: найти грязный фильтр еще до отъезда, неделю хранить (интересно, зачем? В смысле почему он не подменил фильтр раньше, неделю назад? А главное – зачем это вообще? Мог бы попросить Михалыча не приезжать, если ему нужны только Анна с ребенком). Услать Михалыча ковыряться со снастью, чтобы потихоньку подменить фильтр, и увести моториста за камешки в поисках тары… Михалыч!
– Да не вижу я тут ничего! Где ты говорил… – Михалыч. Живой, это главное.
Чистый фильтр подсоединился легко и быстро, даже дрожащим пальцам там нечего перепутать. Тихонько Анна захлопнула крышку, посадила Настю на банку и подошла к камням:
– Михалыч…
Михалыч лежал на песке, закатив глаза. Из-под полуприкрытых век поблескивали в темноте полоски белков. Темно. В какую оперу она собралась, на ночь глядя?!
– Анька! – Димыч не видел ее. Он стоял спиной и отряхивал руки. – Иди поможешь.
Горло сжал спазм. Анна вдохнула несколько раз, пытаясь вернуть нормальный голос, крикнула:
– Бегу! – И побежала к катеру. Она сдернула канат, уселась за руль. Прости, Михалыч, на войне с психопатами каждый сам за себя. Опустила руку к замку зажигания – ключи!..
– Умная, да? – Димыч стоял на берегу, позвякивая ключами. – Неужели ты думаешь, что я такой умной оставлю ключи?
Анна так и сидела, вцепившись руками в руль, глядя, как поблескивают на его ладони проклятые кусочки металла. Холодный вечерний ветер пробирал ее до костей, а на спине выступили капли пота.
– Вот и искал бы себе кого подурнее, – вздохнула она. – Хотя другую такую, как ты, пожалуй, не сыщешь…
– Не дождешься. Никому не дается больше, чем он сможет вынести. Так что маяться мне теперь с тобой… Или все-таки нет? – Он многозначительно посмотрел вверх. Пик со страшным камнем торчал в ночном небе.
– Мы поедем? – заворчала Настя на банке. – Я уже хочу спать.
– Это можно. – Димыч поднял ее, нашарил на банке спальник и понес в грот. На полпути обернулся и бросил Анне: – Я тебя жду.
Ключи от катера он швырнул на палубу, прямо ей под ноги. Анна так и сидела, вцепившись в руль. Ветер бил ей в спину, будто прижимая лицом к этому бесполезному куску металла и пластика: смотри, смотри, как близко было спасение – и как все обернулось. Она боялась возвращаться в грот. И еще она думала о Михалыче. Зачем, за что? Это же его друг! Надо быть совсем больным, чтобы такое выкинуть.
– Анька, ты где?
Пришлось идти. Настя мирно спала в гроте на развернутом спальнике. Рядом грел охотничий костер с поленцами «лесенкой», уютная картина из жизни уютного семейства. Михалыч лежал на песке у входа, светя в темноте белыми полосками зрачков. Димыч взял его за ноги:
– Помогай.
Без лишних слов Анна подобрала руки и потащилась за мужем, волоча живую ношу. Под пальцами еще бился пульс.
– Тебе так нужен катер? – осторожно спросила она, когда они, пыхтя, волокли в гору неподъемного Михалыча.
Димыч оглушительно хрюкнул:
– Ты правда думаешь, что дело в катере?! Я тебя переоценил.
– А в чем? Что я должна думать? Это твой друг!
На слове «друг» Михалыч закрутил головой и что-то забубнил. Димыч нехорошо зыркнул вверх, потом на Анну и сказал:
– Знаешь, а ты права. – Он отпустил ноги и подхватил Михалыча под руку: – Ну ты нас и напугал, дядька! На солнышке перегрелся? Нет, за руль я тебя не пущу, хоть дерись. Да и поздно уже… – Он бормотал это все, и компания быстренько спускалась с горы. Анна взвалила на плечо вторую руку Михалыча и, хоть он был и нелегкий, бежала быстрее всех.
– Что, уже ночь? – Михалыч рассеянно поднял голову и рассматривал звездное небо.
До грота оставалось несколько шагов. Анна спиной чувствовала странный холод, не от ветра. Он шел из самого Острова. Острова, который сегодня не получил своей жертвы.
Ночь была длинной и душной. Анна ворочалась на подмокшем спальнике и прислушивалась к звукам Острова. Остров жил. Свист ветра перебивался воем неведомого зверя, странным гулом, как в трубах заброшенных домов, и голосами. Десятки голосов нашептывали вразброс что-то неразборчивое, отчего спина холодела.
– А-ань! – Михалыч! Не спится дураку. Анна повернулась и села на спальнике. – Ань, здесь что, зверь есть?
(Ага, я с ним приехала.)
– Не встречали. Это ветер так чудно́ шумит и море. Мне тоже было неуютно первую ночь. – Знал бы ты насколько – без катера бы уплыл.
– Ясно. Жутковатые звуки… – Он встал и пошел к выходу.
– Эй, куда?!
– Не ска-ажу! – Михалыч хрюкнул и торопливо вышел.
Анна сидела, вцепившись в спальник, и слушала. Вот послышались шаги по песку, перебивая шум моря, вот остановились. Ветер взвыл с новой силой, и шепчущие голоса зазвенели в ушах. Слов было не разобрать, и несколько секунд Анна не слышала, что творится снаружи.
– Где?!
Анна аж подпрыгнула от этого вопля: Димыч вскочил и уставился на пустой спальник. Анна кивнула ему на выход, и он тут же вылетел наружу. Псих несчастный. Насколько часов назад он собирался убить Михалыча, а теперь боится за него.
Снаружи послышался вой, перешептывание, и Димка с Михалычем ввалились обратно в грот.
– Ребенка мне разбудите!
– Да, мадам.
Утро началось еще веселее. Димыч не моргнув глазом, объявил, что сам промыл фильтр, пока все спали, так что катер на ходу.
– Только знаешь, мы передумали уезжать.
– ЧТО?! – Она взревела так, что Михалыч заржал. – Иди ты знаешь куда с такими шуточками!
– Эх, Анька, не получилось из тебя даунфиш… даун чего-то там. Грузитесь уже, мне домой надо!
Димыч сохранял невозмутимое лицо:
– Серьезно. Ты только меня до города отвези за водичкой. А вечером, как освободишься, – прокатишь обратно. Мы еще тут побудем.
– Ага, годик, – поддержала Анна, торопливо сбрасывая вещи на катер как попало. – Не слушай этого ненормального, он заставляет меня заниматься сыроедением и делать зарядку! – Она шутила, а руки тряслись. Если она не уедет отсюда сейчас, она не уедет еще очень долго, а может, и никогда. Оказаться с психопатом на необитаемом острове – вот уж спасибо так спасибо. Про сам Остров лучше вообще не вспоминать.
Она уселась на банку, вцепившись в Настю, и все не могла поставить ноги так, чтобы унять дрожь в коленях. Димыч прыгнул в катер, накрыв их последним спальником, и невозмутимо уселся рядом. Уже сидя он подобрал канат, и внутри у Анны все сжалось. Сердце отстукивало секунды: три, две, одна… Михалыч завел мотор. Катер рванулся прочь от страшного Острова, взбивая барашки белой пены. Выдох. Дрожь в коленках кое-как унялась, ноги будто сами оторвались от пола. Перед лицом промелькнуло утреннее сероватое небо, и с головой накрыла вода. Настя успела вскрикнуть.
Несколько секунд Анна еще смотрела на небо сквозь толщу воды и держала брыкающуюся Настю. Потом инстинктивно оттолкнулась ногами и вынырнула. Гад! Винты же!
Она торчала в воде «солдатиком», держа одной рукой Настю. Та резво бултыхала всеми конечностями, пытаясь уплыть. Глаза слепили слезы и морская вода, и было уже все равно, куда идти.
Настя все-таки вырвалась и уплыла к берегу. Анна стояла по горло в воде и провожала взглядом уплывающий катер. В шаге от нее булькнул намокающий спальник, как гигантских размеров скат. «Утопишь – пожалеешь», – напомнил внутренний рационал, и Анна схватила уголок. Настя уже неслась по берегу, вопя «Еще, еще!». Как ей объяснить, что папа-психопат оставил их на Острове? Обычная месть упыря за бунт жертвы, за попытку побега на катере: «Хочешь сбежать? Останешься здесь навсегда!» «Он не вернется, – подумала Анна, – во всяком случае, не вернется долго».
План спасательной операции был прост: разодрать на флажки яркую подкладку спальника, выставить на горе надпись «SOS» и махать, если пролетит вертолет или проедет катер. Беда в том, что ни того ни другого за минувшую неделю Анна здесь не видела. Ну да наше дело флажков нарвать и придумать обед. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Была бы одна – плот бы построила, зубами бы деревья грызла, как бобер, лишь бы сбежать отсюда. Но Настя, плескавшаяся на мелководье, не позволяла рисковать – пускаться в открытое море на самодельном плоту. Хотя оставаться здесь едва ли не больший риск…
Для начала Анна выбралась на берег и несколько минут всласть поревела, не забывая рвать флажки из подкладки спальника. Получилось удачно: сам спальник остался почти целым и пригодным для сна, а то, что без подкладки – так просто вывернем его наизнанку, и все.
Потом она битый час бегала по Острову, развешивая тут и там цветастые тряпки. Самый большой флаг она водрузила прямо на пике: воткнула палку в землю у самого камня и к нему привязала флаг. С моря была видна надпись «SOS», а с другого ракурса выглядело так, будто здесь кто-то устроил охоту на волков или собрался сбивать сосульки с крыши, которая поехала.
Украсив таким образом Остров, Анна положила остатки спальника сушиться на камень и озаботилась обедом. Тут пришлось вспомнить, что ни вещей, ни продуктов ей не оставили. Секретная зажигалка неведомого робинзона была на месте, в кармане бывших джинсов. Анна быстро разожгла охотничий костер в гроте и пошла ловить рыбу.
Крошечные бычки весело заплывали на майку, разложенную на дне гамаком. Анна их подсекала и выбрасывала на берег. Она так увлеклась, что даже забыла о своем незавидном положении и замурлыкала под нос песенку. Из транса ее вывела Настя простым естественным вопросом:
– Мам, где вода?
Анна даже кивнула и на автопилоте прошла в грот, где прежде стояли бутылки с водой – она много набрала на неделю, там еще оставалось. Несколько секунд она стояла в гроте, глядя на пустой угол, где прежде хранились вода и продукты. Психопат не оставил даже пластиковой тары (можно было бы выставить на ночь, собрать дождевой воды).
– Будь здесь, в море без меня не ходи. – Анна вышла из грота и побежала вверх по горному серпантину. Где-то там наверху был пересохший родник, а рядом…
Родник пересох недавно и возвращаться не собирался. Анна расшвыряла все камни и даже попробовала копать землю плоским камешком – но кому это когда помогало? Все, что ей удалось добыть – это полная майка ягод боярышника – какая-никакая жидкость. Долго ли они с Настей протянут на этой жидкости? Анна старалась выбирать ягоды попузатее и посочнее, но юг есть юг – половина из них уже были похожи на сухофрукты.
– Это для компота? – не поняла Настя, когда ей принесли урожай.
– Это вместо компота, – мрачно заявила Анна. – Лопай так. Будешь капризничать – помрешь от обезвоживания.
Настя торопливо стала налегать на ягоды. Наверное, она тоже думала, что мама сошла с ума, и предпочитала не спорить с психопатом, который сильнее ее.
Анна уселась на песок, попутно смахнув вялившийся на камне улов мелких рыбешек (рыба на ужин отменяется), и стала вспоминать все, что когда-то слышала о добыче воды в походных условиях. Ни один из известных ей способов не подходил: у нее не было тары. Ни котелка, ни бутылки, ни шапки, даже обувь – дырявые вьетнамки – не подходила для сбора воды.
Методично, буквально по метру, вскапывая песок и заглядывая за каждый камень, Анна облазила пляж. Неужели они за неделю не насвинячили ни единой пластиковой бутылочкой или хоть пакетом каким? Из них можно было сделать опреснитель, воды немного получится, но больше, чем ничего… Пляж был неумолимо чист, не нашлось ни забытой миски, ни даже скорлупки от яйца.
От этой идеи подташнивало, но жить захочешь – и не такое выкинешь. Обшарив пляж, не найдя ничего, что могло бы сойти за тару, дорвав до конца несчастный спальник ради непромокаемой тряпки, натянув эту тряпку гамаком под ветками (не проспим – будет роса), Анна поднялась на пик.
Здесь гулял ветер, шибая в нос тяжелым запахом дохлой птицы. Клетки, забитые курицами с остекленевшими глазами и свалявшимися перьями – даже смотреть в их сторону было не по себе. Зажав ладонью нос, Анна просунула пальцы сквозь сетку. Кур привезли сюда живыми, так что, может быть, и повезет…
Почти сразу Анна нащупала скорлупу яйца и подкатила к себе. Оно не хотело вылезать, пришлось повозиться, пригибая мягкую сетку так и этак, но получилось: она достала яйцо, не раздавив. Второе выкатилось из-под клетки само и ткнулось в ноги. Вонища при этом стояла такая, что Анна уже не задавалась вопросом, испеклись эти яйца или протухли. Ей нужна была скорлупа.
Рассовав по карманам десяток тухлых яиц, она спустилась на пляж и под Настины вопли «Мама, я не буду это есть!» хорошенечко вымыла скорлупки. Запах прочно въелся в ноздри, Анна не знала, куда от него деваться, а главное – не могла понять: отмылся запах или нет? Решив, что чище они уже не будут, набрала в скорлупки морской воды и пошла к костру.
Дальше все просто, рецепт древних мореплавателей: вскипяти морскую воду, собери пар в тряпочку, выжми – вот тебе и пресная. Лишь бы вода успела выкипеть раньше, чем сгорит скорлупа. В школьные годы физичка развлекала Аннин класс, кипятя воду во всем подряд: от бумажного стаканчика до пластиковой бутылки – лишь бы между посудой и огнем было достаточно зазора. Неужто скорлупа не выдержит?
Тряпочку пришлось оторвать от собственной майки – прокладка спальника была еще мокрой от соленой воды, да и выглядела неаппетитно. Скорлупки на костре воняли, вода кипела, Анна ходила вокруг с куском тряпки, перекладывая его из руки в руку (в другой раз прилажу на веточки).
Настя ошалело наблюдала за маминым шаманством. Она взбунтовалась, когда ей предложили пожевать сыроватую тряпку, но, получив внушение, сдалась и утешила себя тем, что в ближайшее время не помрет от обезвоживания. Конечно, одна тряпка не решила проблему, и Анна очень надеялась на утреннюю росу.
К вечеру подсох раскуроченный спальник, и Анна затащила его в грот: вот и место для ночлега. Когда над Островом сгустились сумерки, она загнала Настю в пещеру и, велев никуда не уходить от костра, полезла на пик. Ей не давал покоя тот камень.
Тихо было на Острове. Не стрекотали цикады, не шумели волны, даже облака будто замерли под звездным небом и не двигались ни туда, ни сюда. Анна шла, нарочно ступая по сухой траве, ей казалось, что и трава не шуршит под ногами, будто ступаешь по пустому месту, а не по живой земле.
Камень чернел в темноте перевернутой могильной плитой. Клетки с поздно откинутыми крышками валялись как забытый мусор и пошатывались на беззвучном ветру. При свете дня было противно совать туда руку, а в темноте Анна почти спокойно вытащила тушку из клетки. Легкая. Душа не душа, а живая курица обычно тяжелее. Или это оттого, что они тут много дней провели без еды и воды? (Совсем как мы с Настей. Глупости, не помрем.) Перья свалялись, как в старой подушке и кололись ссохшимися комками помета. Анна положила тушку на плиту.
– Прими (упрямая тварь) эту жертву и пусти нас с миром.
Тихо на Острове. Камень лежит мертвой плитой, тушка – тушкой.
– Прими! – Порыв ветра ударил в спину с такой силой, что Анна пошатнулась и кончиками пальцев оперлась на плиту.
Невидимые зубки, как стая пираний, мазнули по фалангам, срезав тонкие полоски кожи. Анна отдернула руку. На камень капала кровь и тут же впитывалась, не оставляя ни пятнышка. Казалось, что камень, эта глыбина, сейчас вскочит и набросится на нее. Вцепившись в майку, чтобы остановить кровь, Анна побежала прочь. Ветер с силой бил в лицо, будто пытался развернуть ее обратно. Ноги будто стояли на месте – такой силы был этот ветер. Анна вспомнила, как однажды смеялась, увидев птицу, летящую против ветра. Она махала крыльями и оставалась на месте. Смешно со стороны. Смешно… Только земля, мелькавшая под ногами, давала знать, что она бежит, что не стоит на месте, что скоро будет в безопасном гроте.
Анна ворвалась в пещеру, ссадив все плечи о камень. Настя мирно спала у костра, завернувшись в остатки спальника. Несколько минут Анна стояла, опершись на стену и тяжело дышала. Что с ними будет на этом Острове? Острове, который хочет человеческой крови? Она подумала, что спать нельзя ни в коем случае. Уселась у костра, лицом ко входу, и приготовилась дежурить. Днем отоспится.
Проснулась она от невидимого толчка в спину: такое бывает, когда проспишь что-то важное. Ангел-хранитель или собственный мозг, который умнее нас, или то шестое чувство, которое вечно толкает в бок: проснись, или случится беда. Костер горел, доедая предпоследнее бревнышко (Анна так и не озаботилась дровами, психопат увез с собой даже топор), за камнями было тихо, даже море не шумело, а Насти не было.
Анна вскочила и выбежала на пляж. Море застыло рябящим зеркалом, звезды стояли низко, на небе не было ни облачка. Тихо.
– Настя! – Собственный голос казался не громче мышиного писка. – На-астя!
Тихо. Анна побежала по пляжу, но что-то опять толкнуло ее в бок и заставило повернуть голову. Туда, к горе, где бежит невидимая в темноте дорожка вверх. Вверх!
Перескакивая кусты и камни, Анна рванула напрямую. Никогда, никогда ее ребенок не бродил во сне, да и не пришло бы ей в голову так просто встать среди ночи и уйти неведомо куда. Нет. Тут не обошлось без постороннего вмешательства. Псих вернулся?
Анна рассеянно оглянулась в надежде разглядеть с высоты в темноте катер. Она бы услышала шум. А может, и услышала, оттого и проснулась? Просто забыла, так бывает… Упрямая сила толкала ее в спину: вперед и вверх, вверх, к тому страшному пику, к тому камню…
Камню! Анна бежала напрямик, на крутых склонах помогая себе руками. Мелкие камешки врезались в ладони и ступни, будто подгоняя ее. Ветер бил в лицо, заставляя закрывать глаза, она даже не видела, далеко ли еще…
– Настя!
Тихо. Только ветер беззвучно перекрывает тебе дыхание и гонит песок в глаза.
У самого пика на последнем подъеме она увидела впереди светло-зеленую майку. Майка мелькнула перед самым носом, кувырнулась, карабкаясь на пик, и на секунду пропала. Настя встала на ноги и, вытянув перед собой руки, как слепая, шла прямо на камень. Глаза ее были закрыты.
– На-астя!
Она не слышала. Она спала. Неведомый сон, странный сон лунатика гнал ее прямо к страшному камню. Анна карабкалась наверх. До Насти было не больше шага, ее можно было бы ухватить, но для этого пришлось бы отпустить руки, и тогда она бы свалилась. Гора осыпалась под пальцами, будто нарочно оттягивая время. Анна сильно оттолкнулась ногами и выскочила на пик. Целая секунда понадобилась ей, чтобы сориентироваться, где что. Настя уже почти коснулась камня. Выпад, Анна схватила ее за шиворот и дернула к себе.
Послышался рев. Анна вцепилась в ребенка, не сразу поняв, что это он и орет. Упала. Ушиблась. Бывает. Одна рука все еще не могла отпустить зеленую майку, другая обшаривала тельце: руки-ноги – все цело, пойдем домой. (Хорошо бы домой.) Настя ревела в голос, так и не просыпаясь, глаза ее были закрыты. На локтях чернели в темноте две огромные ссадины. Да, неприятно. Но не смертельно. Ветер шибанул в лицо с новой силой, небо моментально заволокло тучами, но сквозь тучи пробивался лунный луч. Огромным прожектором он освещал Анну с Настей и страшный камень на пике горы. (Надо сматываться.) Анна взвалила ребенка на плечи и бегом помчалась в грот.
Ночью в окно постучали. Я села на лежанке – «Проверку проспала!». Оказалось: нет. За окном стояла глубокая ночь, в окне, за черной в темноте геранью, торчала башка Мелкого. Я потихоньку встала и выглянула.
Под окном стояла Аленка, держа Мелкого на плечах. Босая, в ночной рубашке, с неубранными волосами… Крысы!
– Они пришли, – сказала Аленка. Мелкий с ее плеч кувырнулся через подоконник в комнату. От грохота на печке заворочался Филя, сел и уставился на нас.
– Аленка, – шепнула я.
Аленка уже вбежала через дверь. Ноги у нее были грязнющие, и ночнушка тоже, будто по дороге она хорошенько повалялась где-то. Она плюхнулась на скамейку, опасливо глянула в окно и отодвинулась:
– Настя, они там! Ковром кишат! И грызут, грызут оглушительно! – Она вцепилась в лавку под собой двумя руками. Я увидела, что они трясутся.
– Конечно, заночуй у нас… – Я нашарила на столе кувшин с водой и протянула ей.
Несколько секунд Аленка молча пила. Филя за это время успел толкнуть Ваську, и теперь они оба торчали над печкой молчаливыми тенями.
В глубине комнаты заворочалась мать:
– Что там у вас?
– Аленка! – сказали мы хором. Тут же стукнула палка и зашаркали по полу ноги. Аленка оторвалась от кувшина и протянула Мелкому.
– Я сплю и слышу. – Она все еще тяжело дышала. – Я каждую ночь слышу, уж привыкать начала. Думаю, глюки это, за грехи мои… А она как прыгнет!
– Кто? – глухо спросила мать из-за шторки.
– Крыса!
– Давненько я крыс не встречала. – Мать вышла к нам, тяжело стуча палкой. Она зажгла свечу и опустилась на лавку рядом с Аленкой. – Что, много их?
Аленка закивала.
– Это все за грехи наши. Ложитесь сегодня у нас.
– Мам, можно мы сбегаем посмотрим? – подал голос Филя.
– Цыц! Настя, постели на сундуке. Всем спать. – Она ушла в свой угол, постукивая палкой. Я быстренько застелила сундук, уложила Аленку с Мелким и завалилась сама. Но какой тут сон! Крысы. Никогда не видела крыс.
Филя с Васькой дружно сопели, они и не просыпались толком. Я ворочалась и смотрела на подоконник с геранью. Цветок шевелился на ветру, выставленная рама под окном чуть белела в темноте. Мне показалось, что она шевельнулась и что-то хрустнуло в той стороне. Еще раз. И еще. Звук был такой, будто раму кто-то грыз. Внутри чуть дребезжало стекло. Я вскочила с печки и на цыпочках подошла… Кто-то царапнул меня по ноге маленькими коготками – и пропал. Дуб не позволяет нам брать животных в дом, и Васькин щенок остался на улице. Чертовщина какая-то. Я подошла к столу и зажгла свечку.
Пламя трепыхалось на сквозняке, по стенам гуляли причудливые тени. Свечка освещала только стол и кусочек пола у меня под ногами. Остальная комната тонула во мраке. В раме на полу опять задребезжало стекло. Я схватила свечу, поднесла… От резкого движения пламя погасло. В воздухе стоял белый дымок и запах парафина. В темноте над сундуком возник черный силуэт – Аленка села:
– Они здесь. Они здесь из-за меня, – голос у нее был совершенно не сонный. – Настя, зажги свечу. Я боюсь.
Я чиркнула спичкой, и над столом опять затрепыхался маленький огонек. Аленка вскочила со своего сундука и принялась метаться по дому, задевая и сбрасывая все подряд, собирая со всех поверхностей свечи и подтаскивая мне. Ей было страшно в темноте. А звук не прекращался. Он доносился теперь из другого угла, оттуда, где спала мать. Противный, скребущий, будто и правда зубами по дереву. Я поспешно зажигала свечи. В доме становилось светлее, но неведомые твари не спешили показываться на глаза. На печке сел Филя и, моргая, что-то проворчал о том, что ему не дают спать. Совсем рядом, под столом, что-то царапнуло по полу. Я присела и увидела, как под лавкой исчез длинный розовый червяк. Он не полз – он летел! Вжик – и нету в темноте!
– Мам! – Я села на пол, крестясь: бывает же такое! Сердце стучало где-то в висках.
Аленка подскочила ко мне:
– Видела?!
Я кивнула. А в мамином углу заскрипела лавка и стукнула об пол палка. Какой прекрасный звук!
– Чего вам не спится?!
Сразу в нескольких углах дома захрустели под чьими-то зубами деревяшки. Этот звук проникал в уши, как шум волн, со всех сторон: оглушительный, он сводил с ума! В углу опять грохнула мамина палка, послышался жуткий писк, будто нутрию давят, и довольный голос матери:
– Сюда, дети! Хоть крысу увидите…
Аленка с Мелким остались сидеть на сундуке, поджав ноги, а мои братцы рванули к матери, будто вообще ничего не боялись. Я тоже потихоньку подошла.
В ногах у матери, выпучив глаза и распахнув пасть, лежал маленький зверек, размером и вообще похожий на нутренка, только морда более острая. У него был некрасивый жесткий мех и длинный голый хвост с редкими ворсинками и чешуйками. Голые лапы напоминали человеческие своими пальцами на руках и ногах. Тварь бесовская! Между лопаток ее все еще стояла мамина палка, и розовые пальцы на передних лапах сжимались в крошечные кулачки.
– Ален, ты этого боишься? – презрительно спросил Филька.
– Сейчас ты тоже забоишься, – пообещала мать. – Если их много…
Договорить ей не дали: за шторкой оглушительно завизжала Аленка, потом что-то грохнуло, и плеснулась вода. Васька отдернул штору, выскочил – и тоже завопил. Конец шторы, откинутый им, завернулся и повис на карнизе. Я видела, как Васька одним прыжком оказывается на сундуке с ногами, за ним прыгает Филя со свечой в руках. Пламя шваркнуло в воздухе огненной полосой, застыло на сундуке вместе с Филькой. Свечи мы расставили по всему дому, но этого последнего кусочка света мне недоставало, чтобы увидеть пол. Он был мохнатый и двигался.
Все было как рассказывала Аленка. Меховой ковер бугрился и шипел на полу, опрокидывая дубовые стулья. Тысячи маленьких глазок сверкали на нас из полумрака, тысячи лапок шуршали и тысячи зубов грызли. Стол шумно подкосился, и с него поехала вниз зажженная свеча в банке. Она мягко шлепнулась на пол, не разбившись, но тут же раздался писк испуганных крыс. Одна подпрыгнула, зацепилась когтями за столешницу и влезла на стол.
– Ух, нечисть! – Мать швырнула на пол ковшик для воды, крысы с писком прыснули в разные стороны. На какую-то секунду на полу открылся чистый пятачок досок, но меховой ковер тут же сомкнулся обратно.
– Они лезут к нам! – взвизгнула Аленка и стряхнула с ночнушки серую тварь. – Это все из-за меня! Сидела бы я дома – они бы не ушли за мной!
Следующая тварь прыгнула на Филю. Он дернулся, замахал руками – и опрокинул на пол ведро с водой. Оно мягко упало на меховой ковер, вода выплеснулась, промочив разом несколько спин, и на полу образовалась целая дорожка.
– Бежим! – взвизгнула Аленка и, схватив Мелкого, выскочила по этой дорожке, хлопнув дверью. Ковер тут же сомкнулся за ней и устремился к выходу.
– А может, она и права, – задумчиво пробормотала мать. – Филя, возьми в саду шланг, если его еще не погрызли. Давай шевелись, не оставляй ее одну. Настя, дай-ка сюда чайник…
Мы сидели с ногами на лавке, а под нами шевелился меховой ковер. Он явно стремился к выходу, но дверь пока еще была для него преградой. Я слышала, как ее грызут тысячи мелких зубов, и у меня мурашки бежали по ногам. Казалось, что грызут мои ноги. Голые щиколотки то и дело что-то щекотало, и я в очередной раз опускала голову, чтобы убедиться: это подол, просто подол… Чайник стоял на кухонном шкафчике. Чтобы добраться до него, надо было сделать два шага по полу. По меховому ковру!
Я взяла мамину палку и ткнула в пол наугад. Раздался писк – и прямо на меня из полумрака прыгнул мерзкий кусок свалявшегося меха.
– Не так! – Мать смахнула его, не успела я толком испугаться. – По верху иди.
Чуть правее от лавки висела длинная полка с посудой. Если я шагну на нее и удержусь, то, пожалуй, смогу перебраться на кухонную тумбу… Не дожидаясь, пока я решусь, мать палкой смахнула с полки тарелки-кастрюли. Внизу послышался писк, возня…
– Ну не спи!
Я шагнула на полку и вскарабкалась, вцепившись в борта. Она была достаточно широкая, чтобы стоять обеими ногами, но неудобная, чтобы развернуться. Я поворачивалась по чуть-чуть, мелко шевеля ногами, и видела, как внизу отбиваются от крыс Филя с Васькой. Полка угрожающе заскрипела. Расту, расту, тяжелею! Еще в том году паутину обметала, спокойно стоя на этой полке. А теперь… Я быстро шагнула на кухонную тумбу и схватила чайник. Он был тяжеленький, с кипятком, жаль, что остывшим. Я плеснула под ноги, и меховой ковер нехотя расступился, дав мне сделать по полу два шага до матери.
– Наконец-то! Филя, Вася! Сейчас я брызну, вы побежите к выходу и возьмете садовый шланг. Дверь оставьте открытой. Настя со мной. – Она бросила вперед крышку чайника, и шлейф из воды накрыл меховой ковер. Братцы побежали на улицу, оглушительно топая. На лавку вспрыгнули две крысы, но мать ловко сбила их опустевшим чайником. Дверь мальчишки не закрыли.
Я стояла на лавке, вцепившись в стену руками, и видела, как в распахнутую дверь хлынул серый поток. Зрелище было воистину завораживающее, как будто в море идет отлив. За крысами оставался светлый дощатый пол, присыпанный мелкими черными горошинами. Мать расшвыривала их палкой и вела меня к выходу.
– Легко отделались, – бормотала она, оглядывая покореженную мебель: стул с тремя ножками, покосившийся стол и погрызенную, но не сдавшуюся дверь.
На улице было светлее, чем в доме. На горизонте уже проступила розовая полоска рассвета. Двор дома шевелился, и трава серебрилась серыми спинами. На дереве алычи сидела Аленка. По стволу к ней карабкались крысы, и Филя сбивал их струей из шланга. Васька сидел на колодце и молился вслух, наверное, даже Дубу слышно было, но нас это не интересовало в тот момент.
Крыс было уже не так много. В какой-то момент мне показалось, что они растворяются в воде. А может, так оно и было, кто эту бесовщину разберет. Я видела шевелящуюся траву и Филю, поливающего дерево с Аленкой. По стволу его карабкались маленькие зверьки, но, сбитые струей, пропадали. Я смотрела на все это, открыв рот, и я не знаю, сколько я так простояла, час или минуту.
Утреннюю проверку мы проспали. Дуб, наверное, минуту шагал взад-вперед по разгромленной комнате, громко топал и кашлял, а мы все не могли открыть глаза. Потом он не выдержал, рывком усадил меня на печке и рявкнул в лицо:
– Что здесь произошло?!
– Крысы, – говорю. – Сперва к Аленке пришли…
– Видел. – Голос Дуба неожиданно стал спокойным и тихим. – Не дом, а щепки одни. Где сама-то?
Я махнула в глубину комнаты, где на сундуке еще спала Аленка.
– Проснись, – затряс ее Дуб. – Проснись и покайся. На Острове никогда не было крыс. Это все за грехи твои…
– Позволь, мы поможем ей прибраться, – сообразил Филя, продирая глаза.
– Пожалуй… У вас еще ничего, пару мебели починить. А там… – Несколько секунд он рассеянно молчал: мне показалось, он напуган. Вот уж не знала, что Дуб умеет бояться. – Это все твои мысли греховные. Вот чего ты вздумала уезжать? Покайся, пока не поздно!
– Я решила.
Дуб опять замолчал с открытым ртом – мало кто решается с ним спорить, – но быстро очнулся. Даже встряхнул головой, будто отмахиваясь от каких-то мыслей:
– Ладно, молитесь – и за работу. Да быстро, некогда мне!
Мы стали молиться. То ли Дуб торопился, то ли решил, что мы не виноваты в нападении крыс, но молились мы всего полчаса, а потом, оставив Ваську чинить мебель, побежали к Аленке.
Такого разгрома я не видела с тех пор, как Филя нечаянно поджег одеяло, а вместе с ним и полдома. Тут и там валялись ошметки ткани и ваты, пол был усыпан опилками, как песком. Остатки мебели торчали кверху обгрызенными ножками, как дохлые животные. Над всем этим возвышался двуногий стол, похожий теперь на маленький склон горы.
– Что ж, теперь я точно знаю, что это не глюки, – вздохнула Аленка.
– Не что?
Она махнула рукой и пошла в глубину дома откапывать веник. Филя снял с гвоздика рулетку и стал замерять уцелевшие ножки стола.
Мы с Мелким растянули изгрызенное одеяло: может, еще можно починить? Некоторые лоскутки были совсем нетронуты, а кое-где зияли огромные дыры – с блюдце и даже с корыто. Жаль, очень жаль. Такое одеяло шьется не за один вечер, и не одной работать надо, а то в глазах задвоится. Добрый месяц вечерних посиделок с песнями и мальчишками, которые порукастее, – вот что такое лоскутное одеяло. Только у нас, кажется, нет этого месяца.
Мелкий презрительно скомкал одеяло и затолкал его в сундук. Аленка шумно возилась в другой половине комнаты, но вдруг притихла, чтобы взвизгнуть на весь Остров:
– ШКУРЫ!!!
Мы рванули к ней. Аленка стояла посреди комнаты в куче древесной трухи и кусочков ткани и меха. Шкуры! Шубка журналистке! Даже Филька, похоже, понял сразу, чем грозит нам утрата Аленкиных шкур.
– Ален, все?
– Много было?
– Двадцать! – Аленка с ревом опустилась на бесполезную гору меха. – Что я ей скажу?! Что мы будем делать? Пропали! Сожрут нас тут всех!
Филя поднял с пола обгрызенный хвостик ламы, пощекотал себя за ухом и сказал:
– У тебя же осенью огромное стадо было. Нет, оно и сейчас хорошее, но…
– Точно! – Аленка вскочила на ноги, и слезы высохли, будто от одного этого движения. – Точно, у Дуба должны быть еще!
Пару раз в год, иногда чаще, Дуб ездит в город, чтобы продать излишки продуктов и прикупить ткани, спичек, свечек, новых саженцев или какую интересную скотину, какой у нас нет. Мы любим такие дни. Во-первых, Дуба целый день нет на Острове (а иногда и два-три дня), ну и, конечно, всем охота получить новый спиннинг или пушистого белого верблюжонка.
Все, что предназначалось на продажу в городе, Дуб забирал себе и хранил до следующей большой вылазки. Шкурки, обувь и все, что не портится, лежало у него в сарае около дома. Иногда ребята сами складывали вещи, не дождавшись, пока Дуб заберет. Подозреваю, что он сам плохо представлял, что у него в сарае, ведь вести записи у нас запрещено даже Дубу. Но мысль о том, чтобы пойти туда и взять Аленкины шкуры, меня пугала:
– Воровать грех.
– Почему воровать? – удивилась Аленка. – Я сама их растила, сама выделывала. Хотела продать и испросить себе пуховую козочку, но теперь передумала – где тут кража? Только Дубу это не обязательно знать.
– Вот и получается кража!
– Слушай, ты воздушный шар хочешь? – вмешался Филя.
Я молчала. Было что-то страшное и неправильное в этом поступке. Не то же, что и во всей затее с воздушным шаром, нет. То страшная тайна, а это страшный грех.
– Как хочешь, мы сходим без тебя. Не знала, что ты такая неженка.
Я кивнула, хотя на душе было кисло:
– Может, найдем другой способ?
– Какой?! Шкуры у меня были, пока крысы не слопали. Теперь только у Дуба. Ты посиди с Мелким, а мы мигом сбегаем!
– Куда ты, – спрашиваю, – мигом? Мигом двадцать шкур[4] не утащишь. Придется и Ваську втягивать.
– Твоя правда. Ну прости!
Я махнула рукой, и мы пошли за Васькой.
Васька был во дворе и самозабвенно сколачивал новую табуретку, мать поблизости вытряхивала одеяло.
– Привет, мам. Позволь, мы Ваську отзовем на тяжелую работу?
Васька отложил табуретку без лишних вопросов и пошел. Аленка быстро зашептала ему на ухо, зачем его позвали.
– С ума сошли! – восхищенно выпалил он. – Дуб от нас мокрого места не оставит.
– Если заметит, – успокоила Аленка. – У него этого добра до потолка навалено. Не ворчи, это же для дела!
Он, конечно, поворчал для приличия, но скоро мы пошли. Филя и Мелкий молча тащились следом, глядя под ноги.
Около Дубова дома Лешка поливал деревья из бочки с дождевой водой (совсем наш Дуб обленился). Дверь дома была подперта доской – значит, отошел Дуб, хоть в этом повезло.
– Двадцать, – шепнула мне Аленка. – И смотри, чтобы все серенькие! – и пошла забалтывать Лешку.
Мы с мальчишками присели за колодцем, Лешка нас не видел. Сарай со шкурами был в пяти шагах от нас, конечно, запертый на замок, но в маленькое окошко без стекла вполне мог просочиться Мелкий. Я спросила его:
– Слышал?
Он кивнул. Аленка между тем подошла к Лехе и начала что-то быстро ему говорить. Она встала лицом к нам – так, чтобы Леха, глядя на нее, был к нам спиной. Он развернулся к ней, да так и встал – с ведром и открыв рот. Филя подмигнул мне: пора.
Вдвоем с Васькой они подхватили Мелкого, на цыпочках подбежали к окошку сарая и легко, как мешок с пухом, закинули его в окно. Очень долго из сарая слышалась возня – даже мне, с пяти шагов! Лешка стоял с другой стороны, где дверь, и легко мог расслышать, как бродит в сарае Мелкий, натыкаясь на звенящие горшки и шурша оберточной бумагой. Аленка специально говорила громче, визгливо хохотала, в общем, справлялась, но мне все равно было неспокойно. Мы воры. Никакой Аленкин смех не в силах был заглушить эту короткую мысль.
Наконец из окна посыпались шкуры. Они лезли наружу пластинами, по пять в каждой, переложенные оберточной бумагой, обработанной от моли. Четыре пачки. Нам нужно четыре такие пачки. Мы воры.
Мальчишки ловили их и складывали к ногам. Когда горка выросла Филе по пояс, он притащил ее мне и вернулся. Мне? Аленка заливисто хохотала. Я подхватила гору шкур и, прячась за кустами, помчалась к Аленкиному дому. Попадется кто-то навстречу – я ж со стыда сгорю!
Под ноги лезли мелкие камешки и кустики, хвостики шкур болтались в ногах: вот уж не подумала бы, что у ламы такой длинный хвост! Из-за вороха шкур я толком не видела, куда бегу, и все боялась свалиться кому-нибудь под ноги. Уже на спуске, в двадцати шагах от Аленкиного дома, я услышала голоса и шмыгнула в кусты.
Серый мех зацепился за колючку. Я протянула руку отцепить – и вся пачка шкур ворохом разлетелась мне на ноги. А голоса приближались. Я сгребала шкуры, обдирая о шиповник (ох, будет куму-то дырявая шубка!), краем глаза выглядывая, кто там идет. По тропинке мимо меня брели Санек с Леней. На плечах они несли удочки, в руках – по банке с мелкой рыбешкой, и горланили на весь Остров:
– Ты знаешь, что Дуб на базар собрался? Через три дня, перед тем как за журналисткой ехать. Ты чего-нибудь заказал?
У меня ноги к земле примерзли. Если бы Дуб уезжал на базар осенью, как обычно, он мог и забыть про шкуры. Пророк запрещает нам читать и вести записи, и Дуб хоть и любимчик, но не выделяется. Он умеет только считать. Но если он поедет на базар через три дня… Через три дня мы сами еще не забудем, а Дуб, как пес, вину чует. Ой, пропали мы!
По горе, наперерез Саньку и Лене, ничего не видя перед собой, неслись две охапки шкур на ножках. Увидят! Я бросила свою кучу, подобрала камешек и метнула Ваське в плечо. Из-за шкур показалась голова, глянула на дорогу и свернула в мои кусты. Не поместимся!
Я торопливо сгребала шкуры и пыталась подвинуться за тесным колючим кустом. К счастью, мальчишки были слишком увлечены своей болтовней, чтобы заметить, что такое творится у них под носом:
– Блесны новые хочу! Дуб говорит, они дорогие, так что, может, и не привезет. Давай на двоих попросим?
– Не, я уже много назаказывал…
Две пачки шкур на ножках влетели в меня с разгону. Последним по горе спускался Мелкий, порожняком, поэтому ничего не боялся. Он покосился на нас, помахал мальчишкам и сделал вид, что спускается дальше к морю.
Шкуры наваливались на меня и шипели.
– Не толкайся!
– Настя, ты?
– Надо выбираться, Леха сказал, скоро Дуб вернется…
Мы еле дождались, пока мальчишки уйдут, кое-как добежали до Аленки. Ворвались, сбросили шкуры, и тут Филька захохотал. Он хохотал громко, заразительно, я все боялась, что кто-нибудь услышит и догадается.
– Как мы!.. Как он!.. А Аленка-то! – Он повалился на ворох шкур и смеялся, не в силах произнести больше ни слова. Васька рухнул следом, прямо лицом в меховое озеро, что мы устроили посреди избы, и тоже захихикал. Они заразительно смеялись, и на какую-то секунду мне стало чуть легче. Пока не вошла Аленка:
– Тихо, мужики. Лешка говорил, у него тоже ночью было греховное видение. Не нравится мне это!
– Что, и к нему крысы пришли?
– Нет. Там что-то другое, я постеснялась выспрашивать. Говорит, Санек с Ленькой тоже ему жаловались. Не к добру. Если это за грехи наши, то почему всем сразу? Люди все больше поодиночке грешат.
– Да слушай ты его больше! – отмахнулся Васька. – Леха, даром что большой, трус тот еще. На него, может, ковшик ночью свалился… – Мы засмеялись.
– А еще он говорит, что ты врешь. – Она глянула на меня. – Ну, про человеческие дары Спокойствия. Не верит он.
Все притихли. Мне тоже не хотелось в это верить и совсем не хотелось поддерживать этот разговор. Дар Спокойствия – это скотина, выращенная с любовью. А человек… Да чепуха же, так мне казалось. Если собраться с силами и все забыть – Татьянку, Ленку, их всех, – то человеческие дары Спокойствия казались чепухой.
– Дуб на базар собирается через три дня, – переменила я тему. – Не заметил бы!
– Тогда шейте быстрее! – Филя беспечно развалился в шкурах и загребал мех руками, будто плывет. – Шубку – стриженой тетке, огрызочки в печку – и нет ничего! Мне тебя учить?
И мы стали шить быстрее. Как мы шили! Аленка по-быстрому нарисовала выкройку по словам журналистки (эта стриженая даже на песке эскиза не накалякала – как тут шить?!) Размер тоже снимала на глазок, на память, и я все боялась, что мы зря стараемся, что шубка не подойдет. Аленкина скорняжная машинка стрекотала весь день с перерывом на обеденную проверку (перед проверкой пришлось все прятать в подпол, а исколотые пальцы закрывать рабочими перчатками). Я весь день резала и метала, к вечеру у меня зарябило в глазах от ниток и меха. Меховые ноги и бока, которые в другое время мы нипочем бы не выкинули, весь день сжигали в печке, в доме было невозможно находиться из-за жары. Мальчишки сидели на крыльце, демонстративно высунув языки набок, и чинили потихоньку мебель. Только забегали иногда в дом за новой порцией травяного отвара.
Когда ударил гонг на вечерний костер, у нас уже была готова жилетка – это полдела, – и только тогда я немного успокоилась: успеем. Я знала, что Васька, едва покончив с мебелью, примется за корзину, а значит, очень скоро у нас будет эта неведомая штука, которая поможет увидеть Остров сверху и понять что-то важное.
– Как бы опять не съели. – Аленка бережно свернула жилетку и оглянулась на окно. На улице уже темнело, и греховные видения – страшные крысы – поджидали ее. – Сохрани-ка у себя, – решила Аленка. – И Мелкого тоже.
– А ты?
– Я к вам точно не пойду, а то за мной опять крысы притащатся. Придумаю что-нибудь. – Она пожала плечами и подмигнула. – Ведь это мои греховные видения за мои грехи. А шкуры последние.
– Грот, – быстро решила я. – Место, где был грот, помнишь, из «Мемуаров»? Может быть, оно еще работает?
– Может быть, – кротко согласилась Аленка. – Собирай барахлишко, на костер пора.
Жилетку я напялила на себя, она доходила мне почти до пят. Сверху надела рубаху и юбку: в сумерках, может, и не заметят. Долго думали, куда положить оставшиеся шкуры, и в конце концов завернули их в погрызенное одеяло, будто бы я чинить его взяла. Отправились. Мальчишки тоже прихватили: Васька – недоделанную табуретку, Филя – ножку стола. Конечно, встретили Дуба, он только посмеялся: «Аленку ограбили?» – и пошел к костру вперед нас. Дома мы быстренько припрятали все в подпол и вышли к костру налегке.
Ребята сидели тихие и на нас не смотрели. Пророк рассказывал о грехах и греховных видениях, о важности семьи и предательстве. О том, что человек один жить не может, и буравил Аленку глазами. Она краснела, но помалкивала. Уехать ее теперь не отговоришь, но передать хозяйство было некому. А мне просто было страшно. Я хотела прожить сто двадцать лет со своей семьей, а не быть кормом для Острова. По всему выходило, что я должна выбрать – но разве в таких вещах выбирают? Никому не дано больше, чем он может пережить, но переживать поход на камень я не хочу.
В дар Спокойствия Аленка отдала старую ламу, и я немного успокоилась. Потом она подошла к Дубу, я думала, захочет, чтобы мы ее проводили, но она спросила совсем странное:
– Дозволь крышу сарая перебрать. Боюсь, на голову свалится.
– Нормальная крыша! – встрял Филя, но Аленка тут же наступила ему на ногу:
– Там балка подгнивает. Доски-то с виду крепкие…
– Делай-делай, – отмахнулся Дуб. – Вон Фильку с братом в помощь возьми. А еще уезжать собралась… – Он ушел, ворча, а мы с Филей уставились на Аленку, но она только приложила палец к губам:
– Завтра. Завтра, если будем живы, вы все поймете.
Легли спать, но мне не спалось. Стоило прикрыть глаза – и передо мной всплывали кусочки меха и скорняжные иглы. Ну и поработали мы сегодня! Исколотые пальцы побаливали, в голове роились нехорошие мысли. А если у Васьки не получится собрать воздушный шар, или журналистка не сможет найти все, что нужно? Если она случайно проболтается или просто забудет? Если Дуб заметит пропажу шкур?.. Об этом и думать не хотелось!
Я лежала, глядя на стену перед собой. На стене шевелилась тень от ветки за окном: листьев не видать за круглыми тяжеленькими ягодами. В самой стене между досок торчала пакля, жесткая на ощупь, как моток лески. В дверных петлях чернело пачкучее масло, и все равно скрипят, надо Филе сказать, чтобы смазал. Ступеньки на крыльце стоптаны ровно посередине, если со стороны смотреть, там даже углубления есть, будто их долго шлифовали шкуркой.
Теплая ночь. Только южный ветер бьет в лицо и заставляет деревья клониться к морю, будто в молитве. Луна освещает серебристые травинки и обратную сторону листьев деревьев, и так светлую, а теперь она была совсем белой.
Дорожка вытоптанная, тоже белая в лунном свете и с редкими вкраплениями сухих травинок, блестящих, будто гвозди, торчащие из сарая. Травинки колышутся на ветру, шуршат, только цикады странно примолкли, обычно вечером из-за них разговора не слышно, а тут – молчат. Только море шумит далеко внизу, да ходят волны с дом высотой, сплевывая на берег белые барашки пены.
В гору тропинка узкая, более заросшая, мало кто ходит в гору. Кое-где даже кустики бессмертника проросли, высокие, по колено. Сейчас они покрыты белыми и сиреневыми звездочками цветов, особенно яркими в лунном свете и ужасно царапучими, если заденешь голой ногой. Тут и там – колючие кусты шиповника, чтобы ребята не лазили, и десятилетняя яблонька – одно из самых старых плодовых деревьев на Острове. В кроне уже видны зеленые завязи, к осени будут плоды.
Забор высоченный, в два человеческих роста, и гладенький – не заберешься. А калитка не заперта. Скрипучая – противно, будто специально никто не смазывал…
ГАВ!
Собачий лай раздался над самым ухом и вырвал меня из сна, как из воды. Несколько секунд я стояла, глядя на избушку Пророка и черный камень впереди, и пыталась сообразить, что вообще происходит. Слева от меня зазвенела цепь. Я глянула: псина. Здоровенная, светлая, башка больше моей. Она пригнулась к земле и подкрадывалась, звеня цепью. Я развернулась и бросилась бежать.
Что я вообще там делала, как оказалась (ведь засыпала дома!), я пыталась думать, но на бегу что-то не думалось. На полпути уже я буквально налетела на мать. Она шла медленно со своей палкой и явно искала меня.
– Жива?! – Она вцепилась в меня так, что синяки останутся, и прижала к себе. – Десять лет во сне не ходила! Сматываться надо, да как…
Она не плакала, просто стояла, вцепившись в меня, долго, я не знаю сколько времени. Я думала, что мой родной Остров сошел с ума, и еще – как там Аленка.
Аленку нашли под утро Санек с Леней. Наши любители рыбалки спустились к морю до утренней зорьки и увидели, что на камнях валяется одеяло. Подошли ближе – и получили горсть песка в бесстыжие глаза, потому что на одеяле спала Аленка. Она сказала, что это единственное место на берегу, где крысы ее не трогали. Наверное, там раньше и был грот.
А потом начался день, и началась работа. Мы с Аленкой шили весь день, весь день топили печку и сжигали обрезки. Мальчишки возились с дровяным сараем: я, кажется, поняла для чего. Остатки дров они переложили к самому входу: откроешь дверь – перед тобой дрова, и кажется, что сарай набит ими под завязку. В глубине же он был пустой, но попасть туда теперь можно было только по лестнице через разобранную крышу. Я все боялась, как бы сверху кто-нибудь не увидел наш секрет: Остров – это же одна большая гора, но мальчишки поступили хитро – поверх разобранной крыши они положили несколько длинных досок. Крыша была по-прежнему открыта, но за досками сверху было не разглядеть, что творится внутри сарая. Сарай ждал воздушного шара, как и мы все.
То, что было ночью, мы, конечно, обсуждали. Филе с Васькой всю ночь снились кошмары, Мелкий все время вскакивал и норовил свалиться с печки. Никто не помнил, как уходили я и мать, но отчего-то меня это не удивляло. Аленка с неохотой рассказывала, как полночи бегала от крыс по берегу, пока и правда не нашла чистое место. Наверное, там когда-то был тот самый грот из «Мемуаров», а может, просто утро наступило и греховные видения исчезли сами собой. Что-то не то творилось с нашим Островом, и мы все это понимали.
Вечером у костра Дуб был какой-то странный, будто его били целый день. Он рассадил нас и странно спросил:
– Кто знает, что такое греховные видения?
В другое время мы бы засмеялись – это все знают, – но не тогда. Тогда, наверное, даже до Мелкого дошло, что Дуб знает про нас и, возможно, видел сам. Так не бывает, чтобы греховные видения были у всех и сразу, но было же! Может, и у Дуба было?
– Это кошмары, описанные в «Мемуарах», посланные нам за наши грехи.
– Верно, – просиял Дуб. – И я хочу, чтобы каждый из вас сейчас покаялся и рассказал нам о своих греховных видениях. Начнем с Аленки. Я знаю, что последние ночи дались ей нелегко.
Куда девались Аленкина бойкость и болтливость! Наверное, полчаса, сбиваясь и краснея, она рассказывала нам о своих крысах. Кое-где Филя с Васькой ее поправляли, ведь они видели сами. Дуб сиял и то и дело повторял:
– Это тебе за твои грехи.
Аленка кивала, мол, все так, но я собралась уезжать, и уеду, и продолжала сбиваться и мямлить. Зато ребята оживали. Все последние дни ходили какие-то тихие, а тут зашептались, заспорили, занимая очередь, кто следующий за Аленкой. Всем будто не терпелось рассказать о своих ночных кошмарах.
После небольшой стычки с Филей за Аленкой стал рассказывать Леха: его преследовал странный шум, от которого по коже бегали мурашки и хотелось бежать далеко-далеко. У Саньки с Леней кошмар был один на двоих: по полу всю ночь расползались кровавые пятна и в окно стучала серая чайка. И такие истории нашлись у всех ребят!
– Это все за ваши грехи, – повторял Дуб. – Вы погрязли в грехах. Надо усмирять и закалять свою плоть, поэтому у меня для вас сюрприз. Ближайшую неделю мы будем поститься и ночевать на открытом воздухе. Погода будет хорошая, так что не просту́дитесь.
Все завопили, потому что это было здорово. Не важно где – важно, что мы будем вместе. А вместе не так страшно.
– Тогда бегите за одеялами и фонарями, и я жду вас у костра. – Дуб, довольный, встал и потянулся, предвкушая ночевку под звездами.
Мы побежали по домам, радуясь, что хоть сегодня ночь, возможно, пройдет хорошо. Когда я вбежала в дом, Васька уже вязал в узел одеяла вместе с сушками и бутылкой теплого зверобоя. Мать шнуровала обувь, задрав на табуретку покалеченные ноги, и ворчала:
– Пока я до вашей ночевки доберусь, утро наступит. Чего еще Дуб удумал?
– Тихо, мам, он рядом. Не переживай, мы тебя на закорках довезем.
– Все бы тебе шуточки… – Обувшись, мать пошаркала к выходу, стуча своей палкой. Я за ней (мальчишки без меня упакуются). Шла и думала, что, кажется, она права: идти нам придется долго.
Ребята уже собирались. Возбужденно перешептываясь, они гремели узлами с посудой и обсуждали, возьмут ли Санек с Леней удочки или Дуб не разрешит.
– Мы что, к морю? – спросила я Аленку, и та кивнула.
Мать еще спускалась с крыльца, когда к ней подошел Дуб:
– Теть Ань, не ждите этих балбесов, спускайтесь, и Настю возьмите.
– Кажется, ты была права насчет грота, – шепнула мне Аленка.
Ух, как долго мы спускались! Мать семенила мелкими шагами, палка все время соскальзывала по росе, несколько раз мне пришлось ловить обеих. Иногда мать съезжала по склону сидя, но в основном спускалась на ногах, ворча на всю округу. Я успела подумать, что в другой раз захвачу тачку для травы и погружу ее туда, все быстрее.
Ребята нагнали нас довольно скоро, мы и четверти пути не прошли. К счастью, Аленка додумалась без меня. Она ехала верхом на Тише впереди всех и орала:
– Тетечка Анечка, сейчас мы вас домчим!
– Умная девочка, – оценила мать. – Упаду – получишь палкой.
Погрузив мать на Тишу, мы быстренько домчали до берега. Дуб шел впереди, словно выискивая нужное место, а Аленка бубнила мне на ухо:
– Точно ищет место грота. Да не туда, лопух!
Когда дошли до нужного, по ее мнению, места, она крикнула «Стоп!», и Дуб остановился, сделав вид, что это он придумал:
– Укладывайтесь тут, да покучнее. Долго не болтать!
Ребята радостно бросились расстилать одеяла и разводить костер. Мать ловко спешилась и включилась в общую суматоху:
– Не надо так далеко! А кого-то волной унесет! Тысячу лет верхом не ездила. Кобылку, что ли, себе попросить в городе?
Филя потянул меня за юбку, и я уселась на лоскутное одеяло, где уже ждала кружка теплого зверобоя и кусок пирога с абрикосами. Ребята дружно галдели, Дуб покрикивал, море шумело, а кружка зверобоя приятно грела руки. Я откусила теплого домашнего пирога и подумала, что жизнь налаживается.
Едва управившись со всеми делами, мы побежали на склон и уселись на тропинку, откуда хорошо видно море и пристань. В тот день мы ждали журналистку с воздушным шаром, и лично у меня коленки тряслись. Вдруг она что-нибудь забудет или привезет не то? Или вообще не приедет? Пророк говорил, что на Большой земле суматошная жизнь, и если ты куда-то собрался, то в любой момент все может измениться так, что никуда ты не попадешь. Я сидела как на иголках, и ребята больше помалкивали – наверное, тоже переживали.
Когда показался катер, Мелкий вскочил и запрыгал на месте, размахивая руками. Аленка одернула его:
– Сиди! – и бросила нам: – Едут.
– Угу, – ответил Филя.
Остальные молчали. Молча смотрели, как подруливает катер, как Дуб бросает канаты, как неспешно выгружается наша журналистка и с ней куча незнакомых людей, увешанных чудны́ми сумками и чехлами. Аленка напряженно всматривалась в бесконечные кофры, рулоны и бандуры на колесиках.
– Ну? – не выдержал Филя.
– Привезла! – прошептала Аленка, и у меня сердце чуть не выскочило: привезла!
Филя шумно фыркнул, Васька заулыбался, Мелкий опять запрыгал на месте. Я сидела, примерзнув к земле, и думала, сколько нам еще всего предстоит, чтобы собрать эту штуку. Аленка говорила, что придется еще много шить, а у меня пальцы друг друга не чувствовали после толстых скорняжных иголок. И еще Дуб! Мы утром его не видели, он уехал рано, когда все еще спали. Дуб наверняка заметил пропажу шкур!
Аленка потирала руки и раздавала приказы:
– Настя, бери Мелкого, и идите отвлеките Дуба, чтобы он не видел съемочную группу хотя бы пару минут. Мужики – со мной.
Она тут же метнулась к своему дому, Филя с Васькой едва поспели за ней. Мелкий пнул меня по ноге и побежал вниз по склону, откуда уже поднимался к нам Дуб и с ним куча народу. Я встретилась взглядом с журналисткой, она подмигнула, и мне сразу стало тревожно и нехорошо, будто я затеваю то, о чем потом сильно пожалею.
– Максик! – Я влетела с горы прямо Дубу в брюхо, он пошатнулся, но устоял:
– Настя, потом. Я привезу все, что ты просила, но не сегодня. Сегодня я немного занят. – Он взял меня за плечи, чтобы отстранить: ну уж нет!
– Но это срочно! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!
Тогда Дуб повернулся к журналистке и махнул ей, мол, идите, я догоню. Вот уже хорошо. Убедившись, что никто не смотрит, он повернулся ко мне и зашипел:
– Ты не видишь, что происходит?! Давай быстро: где пожар?
– Какой пожар? – глупо спросила я. Эх, далеко мне до Аленки! Уж она бы его так заболтала, что забыл бы обо всем на свете!
Дуб нервно провожал взглядом уходящих журналистов:
– Так говорят, когда что-то срочное. Ну?!
Пока я соображала, Мелкий пнул его по коленке. Ну разговаривает он так! Дуб от неожиданности дернул ногой, подался вперед, и из нагрудного кармана его рубахи выпала какая-то дребедень в яркой бумажке. Дуб потянулся поднять, но Мелкий ловко сцапал ее первым и побежал по берегу, перепрыгивая с камня на камень.
– А ну стой! – Дуб помчался за ним. – Лови, Настя!
– Бегу-бегу! – Для виду пришлось и правда чуть пробежаться. Что это за штуковину обронил Дуб, я так и не поняла в тот день, но то, что она запретная и Дуб за нее убьет, было ясно. Он гонялся за Мелким два или три круга (после первого же я села на камешек, будто устала, и смотрела погоню, отдыхая в тени). Когда Мелкому надоело, он швырнул штуку на песок и удрал под вопли Дуба:
– Погоди, вот вечером я к вам зайду!
Я хихикала про себя и думала, что, несмотря ни на что, мы здорово осмелели в последнее время. Наверное, это грех – гонять по берегу жирненькую плоть Дуба, – но на душе было так легко, будто мы все делаем правильно.
Сквозь разобранную крышу дровяного сарайчика проникало достаточно света, чтобы Аленка могла читать. Через дверь, заваленную дровами, никто бы не вошел в наше секретное место. Сюда можно было попасть только через крышу, причем лестницу мы тут же втянули к себе, едва залезли. Сверху с горы нас не видно, я проверяла.
Аленка уставилась в пачку бумаги, испечатанную неведомыми мне значками и рисунками. Мы смотрели, затаив дыхание.
– Ты что-нибудь понимаешь? – не выдержал Васька.
– Пока – да. Вот рисунок, смотри. – Она выдернула из середины пачки почти полностью изрисованный лист и сунула моему братцу под нос. Он послушно уткнулся в рисунки и стал водить по бумажке пальцем, иногда бормоча: «Это сюда, это так, ух ты!»
– А как мы полетим? – ни с того ни с сего спросил Филя. – Заметят же!
– Ночью… Шить нам с тобой, Настя, не перешить! – Аленка показала эскиз выкройки. Ха, ничего сложного, я-то думала…
– Шапка. За час одна сделаю.
– Эта шапка ростом с нас пятерых.
– Тогда за день и вдвоем.
– Она полетит, ребята! – Васька восторженно таращился на рисунок. – Она полетит! Только неизвестно куда… – Он сиял, как ночное море, и я подумала, что наверняка мой братец и прежде мечтал о чем-то таком, летающем, но то ли побоялся, то ли…
– Дуб увидит – всех убьет, – оценил Филя.
– А он и так нас всех убьет, – вырвалось у меня, и никто не возразил.
Два вечера я пропадала у Аленки, сшивая эту огромную шапку. Я знала, что в дровяном сарайчике Вася еще возится с корзиной, и там же в куче свежих щепок ждут своего часа остальные детали. Мне было страшновато, и ужасно хотелось поскорее все доделать и взлететь. Руки тряслись всякий раз, как я прикасалась к этой странной скользковатой ткани, но перед самой иглой машинки они усмирялись, и шов выходил нормальный.
Ближе к концу работы пришел Васька и стал изводить нас каким-то клапаном. Они с Аленкой плотно засели за бумажки, но вроде разобрались, Васька ушел довольный. Потом мы расстелили нашу шапку на полу и по кусочку мазюкали ее какой-то липкой гадостью, тоже привезенной журналисткой. Я все боялась, что испортим работу, но Аленка уверяла, что так надо, и я молча делала что должна. Я думала, как это будет здорово – взлететь. Придется закрывать рот обеими руками, чтобы не завопить и не разбудить весь Остров, особенно Дуба.
Дуб, кстати, так ничего и не сказал о пропаже шкур. Неужели не заметил?
Утром третьего дня, когда высох последний кусочек ткани, в Аленкин дом влетел Филя и объявил:
– Корзина готова. В дверь не пролезет, придется вытаскивать через крышу.
Аленка вскочила и заметалась по готовому куполу, не зная, за что хвататься.
– Придется – вытащим… У нас тоже все.
Филя кивнул и ушел обратно в сарай.
Мы побежали за ним, волоча по земле здоровенную шапку.
В сарае стояла по-настоящему огромная корзина, мы могли забраться туда все, и еще место бы осталось. Рядом с ней стояли мои братцы, гордо задрав носы.
– Примерим шапочку! – скомандовала Аленка и первая полезла в корзину.
Я залезла вслед за Аленкой, зажгла два фонарика, и взгляд мой упал на листы с эскизами. Хорошая пачка бумаги, с палец толщиной, и куча букв.
– Васька, успеем собрать до вечера?
– Попробуем.
И началась сборка. Аленка читала вслух распечатку – что, куда, как. Я носилась с канатами и куполом, Филя пытался приладить горелку и баллоны, Васька у всех всё отбирал и покрикивал: «Не так!» Мелкому досталось самое невинное: он взял мешочки и пошел на пляж набивать их песком, так что безобразие, творившееся в тот день в дровяном сарае, прошло мимо него. Иногда через крышу к нам влетал мешок с песком, принесенный Мелким. Раз или два он попал кому-то на ногу. Перед проверками мы всё бросали и бежали по домам делать невинные лица. Иногда Филя залезал на крышу и для виду стучал по ней молотком, якобы чинит.
В общем, день пролетел быстро. Очнулись все, когда ударил гонг на костер.
– Бежим!
– Еще не все.
– Мелкий где?
Мелкий уже барабанил в стену снаружи. Прокопаться к нам сквозь дрова он и не пытался, а лестницу мы убрали. Корзина для шара стояла как была, только уже с прилаженным куполом. Оставалось только привязать мешочки с песком – балласт, – да выволочь все это на улицу, да надуть, да взлететь…
– Слушайте, а ведь он летит куда ветер подует, а не куда захочешь?
– Привяжем, – отмахнулась Аленка. – Журналистка не пожалела троса. Лишь бы ветер не сильный был…
– Мы живем на святой земле, – напомнил Филя. – Ветер будет, какой надо. С Богом. – Он задул фонари. – Сегодня ночью мы узнаем, растет он или нет. Карту взяли?
В руки мне ткнулся рулон оберточной бумаги, склеенной крахмалом так, чтобы получилась настоящая карта, а не куча рисунков. Я сунула его вроде Филе и услышала, как бумага скользнула по прутьям корзины.
– Теперь взяли.
– Все дружно ноем, чтобы Дуб упросил Пророка нам почитать, – скомандовал Филя. – А я потихоньку взгляну через плечо на ту, первую карту.
И мы пошли дружно ныть. Нет, мы побежали, забыв про фонари (Филя затушил, пожара не случится – и ладно), потому что было уже пора. И если мы задержимся, да еще впятером, Дуб что-нибудь заподозрит. Мы бежали так, что я ног не чувствовала, только смотрела на мелькавшие впереди спины братьев и Аленкины грязноватые пятки. Мы уже подбегали к костру, когда мне показалось, что у подъема под деревьями алычи стоял Макс. Не Дуб, а Макс, наш ночной гость, герой «Мемуаров», с грязным гипсом на ноге, сам изуродованный ожогами. Он молча кивал мне и улыбался. Значит, мы все делаем правильно.
У костра я сидела как на иголках. «Мемуары», которые все ребята знают наизусть и слушают с удовольствием, пропускала мимо ушей, все посматривала на Филю, когда он там заглянет через плечо и как при этом изменится его лицо. Мне казалось, что я тогда сразу-сразу все пойму. Карта была на последней странице, это все помнили, и долго, очень долго Филя смирно сидел рядом с Пророком, шевеля губами, будто сам читает.
К последней странице я безобразно уснула и ничего не видела. Меня разбудил голос Дуба:
– Настя сегодня уработалась.
Я вскочила так, что все засмеялись, да еще спросила:
– Его уже увезли?
Мальчишки хохотали, Аленка тянула меня за кофту, сядь, мол, и лица у всех выражали одно и то же.
– Увезли. – Даже Дуб улыбался. – Иди-ка ты спать, пока лицом в костер не клюнула.
Я пошла в дом сгребать узлы для ночевки на берегу. Я уже делала это, спокойно и не задумываясь, как привычную ежедневную работу. Все-таки здорово придумал Дуб. Не такой он глупый, как мы привыкли думать.
Матери уже не было. С улицы доносился храп Тиши: поехала. Зевая, я взвалила на себя узел и тоже пошла. Как бы нас не засекли с берега-то! Все ведь рядом, и Дубу не надо идти на проверку, чтобы заметить, когда мы сбежим.
На берегу мальчишки уже натянули шатер (Дуб сказал, что сегодня будет дождь, да только врал он, вот что! Шатер нужен был для того, чтобы уберечь нас от греховных видений, я так думаю. За границами бывшего грота всякое может происходить, и Дуб это знал). Шатер возвышался в темноте большим серым пятном. Это чтобы не видеть всего, что творится на Острове по ночам. Нет, Дуб не глупый. Внутри шатра суетились огоньки фонариков: сквозь ткань просвечивали бегающие туда-сюда огненные светлячки.
Мать осторожно спешилась и отпустила Тишу гулять по берегу. Ноги и палка увязали в песке, но мать улыбалась и глядела на море. Она редко выходит из дома и сейчас, наверное, радовалась вылазке.
Я прошла под шатер: ух и весело там было! Все сидели на развернутых одеялах, попивая из бутылок горячий зверобой, кто-то болтал, кто-то грыз сушки, Мелкий с Леней носились чуть ли не по головам. Над всем этим возвышался Дуб и орал, чтобы прекратили.
– Настя! – Аленка сидела на одеялах у самого входа и тянула меня за юбку. – Иди, я нам всем места заняла. Не проспать бы… – последнее она проворчала себе под нос, но я расслышала, села и опять начала клевать носом.
– Может, он нас на рыбалку отпустит? – спрашиваю.
– С мальчишками? Не. Если бы их троих или только нас… Да и не ходим мы обычно, он обязательно что-нибудь заподозрит.
Я кивнула, растянулась на одеяле – и тут же провалилась в сон. Никакой шум мне не помешал.
Проснулась я от Аленкиных пинков и чуть не вскрикнула, но кто-то (Васька вроде) вовремя зажал мне рот. В шатре стояла темень, как в погребе, лишь за моей спиной пробивалась тонкая полоска света. Кто-то в темноте потянул меня за руку и пополз к той полоске. Я подчинилась.
По всему шатру и, наверное, по берегу разносился храп Дуба, эти звуки мы расслышим даже с воздуха, так что можно не переживать. Всех остальных из-за него совсем не было слышно, мне оставалось только надеяться, что если кто и заметит нас, то не выдаст.
Лунный свет ударил в глаза, кто-то подтолкнул меня сзади – и вот мы уже на берегу. Волны шумят, храпит в шатре Дуб… Не дав проморгаться, Аленка опять схватила меня за руку и потащила по склону вверх. Мальчишки бежали сзади.
Даже карабкаясь по горе, я видела боковым зрением серенький в темноте шатер и боялась, боялась, боялась. Если Дубу ночью приспичит выйти посмотреть на звездочки, он увидит нашу штуку в воздухе – и тогда, пожалуй, начнет стрелять. Пуганый стал последнее время, без ружья не выходит. Хотя у нас самый страшный зверь – это Ленькина верблюдица, дурная на всю голову. Чует Дуб, что на Острове неладно. Все надеется, что мы не заметим. А как тут не заметить, когда греховные видения у всех сразу, да еще призраки по ночам являются. И сам Остров вроде как растет…
– Филя?
– Да! – ответил Филька, будто ждал вопроса. – Появилось еще два луча. Там, где Аленкин дом стоит…
Я не стала дальше расспрашивать. «Мемуары» писались десять лет назад, и Остров там нарисован тогдашний. Татьянкиным рисункам года два. Значит, за восемь лет Остров нарастил лишнюю землю, да такую, что Аленкин дом поместился с садом. А за два? Сказать, что я нервничала перед полетом, – бесстыже соврать. Я не нервничала – я сходила с ума.
Оказавшись на крыше сарая, мы стали стаскивать доски, шумно роняя их на землю. Мне казалось, что с берега нас услышат.
– Тише вы!
– Здорово! Мы увидим ангелов на небесах?
– Надеюсь, нет.
– А как садиться будем?
– Клапан откроем и стравим воздух. И все равно шлепнемся. Лучше подумайте, как это все сейчас выволочь в огород, из сарая мы точно не взлетим… – Аленка спустилась в сарай, зажгла свечку и уставилась в бумажки. – Вот, тут все написано, как пилотировать.
Васька слез за ней и уставился как баран на новые ворота:
– Чего ты мне суешь! Так скажи.
Аленка покладисто объясняла Ваське, что и как. Я спустилась следом и вглядывалась в эти значки на бумаге, пытаясь понять, откуда она это берет. И еще я думала, что, может, уметь читать не так уж плохо? Если бы Аленка не умела, мы бы не смогли собрать эту штуковину.
– Складно говоришь, – оценил Васька. – А бывают такие штуки, которые учат делать мельницу, например? Или корабль…
– Конечно! Обо всем можно прочесть, я не знаю, почему у вас…
– Тихо! – шикнул Филя, слезая с лестницы. – Мы летим или болтаем?
Впятером мы кое-как выволокли шар через крышу, мне все казалось, что Филины ворчания и Васькины сдавленные вопли слышит весь Остров. Потом мы долго расправляли купол, чтобы надуть, и молились о ветре уже под Аленкино ворчание:
– Нормальные люди это делают вентилятором.
Филя цыкал на нее, а мне отчего-то было стыдно.
Наверное, через три часа с того момента, как мы подошли к сараю, Васька зажег горелку и велел прыгать в корзину.
Ночь стояла над Островом тихая, звездная. Мы еще привязывали мешочки-балласты, когда вдалеке послышался вой.
– Васька, где твой щенок?
– В шатре, со всеми. Да не может он так выть, вы что?!
– Может, собаки Пророка?
– Ой, а как же он один-то?
– Ничего, у него-то не бывает греховных видений. Ну летим?
– С Богом! – сказал Васька, что-то крутанул у горелки, и я почувствовала толчок, такой бывает, когда проваливаешься в сон.
Мы взлетали! Мы правда взлетали, земля и дровяной сарай плавно уходили вниз, пару секунд спустя я увидела сверху дыру от разобранной крыши и серебристые макушки абрикосов.
– Летим, ребята! Летим! – Васька ловко перегнулся через край корзины и уставился на землю. Он восторженно таращился на кусты, крышу и все вокруг.
Шар поднимался. Я смотрела на Аленкин домик внизу и думала, что никакой Дуб нас тут не достанет. От этой мысли становилось спокойно-спокойно, как давно уже не было. Вниз медленно уплывали деревья, крыши сарая и дома, вот уже стало видно наш дом, маленький, как яблоко.
Все завороженно смотрели вниз.
Аленка очнулась первой:
– Что, Настя, стоило это шубки и наколотых пальцев?
Я кивнула, не в силах сказать ничего внятного.
– Мать, когда жива была, мы с ней в парк ходили на аттракционы, – продолжала Аленка. – И катались на таком шаре. Как я орала тогда!
– Запретная тема, – проворчал Филя. – К тому же мы половины не поняли.
– Да ладно тебе! Мы уже нарушили столько запретов, что одним больше, одним меньше… – Аленка засмеялась и подняла с пола карту. – Сверимся с приборами…
Я не поняла, что она хотела сказать, но вместе со всеми уставилась на Татьянкину карту. Угольный Остров на оберточной бумаге. Аленка достала тонкую блестящую палочку и стала срисовывать нынешний Остров прямо рядом с Татьянкиным.
– За эту штуку Дуб убьет, – заметил Филя.
– За ручку? А, ну да. У журналистки выпросила. Мы ему не скажем… – Смотри, вот новое крыло. За два-то года!
Все уставились вниз. Остров – косматое серое пятно в серебряной воде, прекрасно был виден. Если верить Татьянкиному рисунку, за эти два года он действительно изменил форму. К западу у него выросло довольно большое крыло: домик бы поместился, без сада, но домик.
– Быстро растет, – задумчиво проговорила Аленка, срисовывая очертания Острова.
– Надо стащить «Мемуары» и перерисовать ту первую карту, – сказал Филя, и я не поверила, что он это сказал. Воздушный шар, запретный он там или нет, изменил нас в одночасье и навсегда. Я как-то сразу это почувствовала. – Одолжи мне эту штуку, Аленка, я перерисую и отдам.
– Не боишься? – Аленка сунула ему ручку и стала смотреть вниз.
Далеко внизу серел шатер на берегу моря. Со всех сторон он был окружен маленькими красными искрами.
– Смотрите! – Я вцепилась в Аленкин рукав. – Встали! Нас ищут!
Искорки шевелились, бродили кругами, поблескивая в лунном свете серыми спинами…
– Проснулись, говоришь? – Аленка отложила карту и вцепилась в борта корзины двумя руками.
Тотчас снизу послышался вой.
– Кто это? Они всех сожрут! Я снижаюсь! – Васька запаниковал и действительно потянул веревку, открывающую клапан. Шар дернулся вниз.
– Осторожно ты, всех убьешь! – Филя оттолкнул его и схватил веревку сам. Шар дергало так и этак, он то снижался, то замирал. Я держалась за борта и тихо молилась про себя: ведь внизу уже прекрасно были видны звери.
Они были такие, как описываются в «Мемуарах». Здоровенные, серовато-телесные, слишком мало шерсти на длинных ногах. Я даже видела их лица (или все-таки морды?), как будто человеку нос вытянули. Звери сидели вокруг шатра и выли.
– Тихо вы! – цыкнула Аленка на парней, и Филя отпустил клапан:
– Кто это?
– Оборотни. Как в «Мемуарах». Бесовские твари…
– Все звери – божьи твари.
– А это бесовские. Наполовину люди, наполовину волки. Только глянь на их морды!
– Ничего, там же грот был, до наших не доберутся.
– Все равно… – Быстро, пока никто не остановил, я отвязала мешочек с песком и швырнула вниз. Упав, он разорвался так, что песок брызнул фонтаном. Послышался визг, но ничего с виду не изменилось.
– Сожрут.
– Не. Пока они в гроте, им ничего не грозит. Дуб не дурак. Или ты «Мемуарам» не веришь?
– Верю, но…
– А я нет, – огрызнулся Филя. Мать говорит, что в мемуарах люди часто приукрашивают – да просто врут.
– Когда она тебе такое говорила?
– Да было. Ты-то по вечерам все Аленку провожаешь, а мы болтаем. Она говорит, что, возможно, все было и не так. Мемуары – они для чтения пишутся, а не для того, чтобы запомнить, как было.
– По-твоему, Пророк врет?
– Я думал, врешь ты. Я думал Остров – мой дом. Я думал, что мне посчастливилось жить в одно время с Пророком в святом месте, где каждый получает по заслугам еще при жизни. Только они не заслужили!.. – Он заревел в голос и сел на дно корзины.
А шар поднимался выше, Остров становился все меньше. Я видела крошечный серый шатер, окруженный искорками звериных глаз, я видела маленький остров, окруженный суровым серым морем. И мы болтались на привязанном шаре, маленькая точка в огромном небе. Меня охватила невыносимая беспомощность, я села на дно рядом с Филей и тоже заревела.
Мы летали до рассвета и почти до рассвета мы с Филей рыдали на дне. Аленка ворчала про перепады давления (знать бы, что это такое), пыталась нас отвлечь – и все без толку. Только Васька смотрел сверху на землю и громко молился за всех нас.
Чудовища пропали, как в «Мемуарах», с первой полоской зари. Тогда мы сели и еще битый час заталкивали шар обратно в сарай, потому что даже рукастый Васька не смог посадить его прямо через крышу. Мы уже почти не боялись, что нас заметят: если кто подойдет, скажем, что рано встали – и все. Лишь бы шар не заметили.
Потом мы спустились на пляж и еще долго бродили туда-сюда, ожидая, пока проснутся все, и собирая ракушки для матери. Она сама почти не выходит, но каждый день просит, чтобы ей принесли ракушку. Вот и запасемся. Мы ходили сонные и молча, потому что боялись, что наши разговоры услышат в шатре, да и вообще лично мне не хотелось разговаривать. Я много узнала этой ночью и все не могла понять, что с этим делать.
Анна проснулась от тяжелого ощущения опасности. Сегодня. Что-то ужасное должно произойти сегодня. Последний месяц-полтора она каждый день чувствовала что-то похожее, но только теперь это чувство оформилось и выросло так, что его стало можно узнать: что-то страшное случится сегодня. Она распахнула глаза: Настя еще спала напротив у костра, где дотлевала последняя палка.
С дровами надо что-то делать. Она ломала толстые сухие ветки руками, и пока что их волшебным образом хватало, чтобы горел костер, но это не могло продолжаться вечно. Чтобы спокойно чувствовать себя на Острове, Анне требовался топор, которого не было, и она давно подумывала соорудить какой-нибудь первобытный инструмент из заточенного камешка на палке. С посудой оказалось проще: Настя нашла на берегу залежи глины, и уникальная коллекция кривеньких авторских мисок ручной работы была готова за один вечер. Не менее кривенькие глиняные дистилляторы стояли на пляже тут и там, да еще один постоянно булькал на костре, так что вопрос с пресной водой был решен.
Анна неловко повернулась на песке, и в бок тут же впилась острая ракушка: пора вставать. Спину просквозило. С той самой ночи, когда Настя удрала к страшному камню, Анна спала поперек выхода у самых валунов. В щель ужасно дуло, и законопатить ее водорослями помогало не всегда. Анна встала и потихоньку вышла на пляж.
Море было спокойное после вчерашнего шторма. Буря выкорчевала с корнем хорошее деревце выше по горе, Анна тут же его прибрала и где смогла разломила (надо, надо делать топор, а то скоро без дров останемся). Она вышла на мелководье, достала насквозь просоленную майку, служившую теперь сетью, и быстро натаскала мелких рыбешек: завтрак готов.
Первую неделю у Насти все время болел живот от рыбы с ягодами. Анна тогда часами сидела на берегу, обложившись камнями, в ожидании зазевавшейся птички. К вечеру одну подбила, и у них был роскошный ужин из чайки с боярышником. Назавтра повезло меньше, зато послезавтра Анне удалось одну за другой подбить двух чаек. Потом живот у Насти прошел, и они снова перешли на рыбу: ее проще ловить и ощипывать не надо. Все-таки человеческий организм очень крепкая штука, ко всякому привыкает. В день, когда впервые пировали чайкой, Анна отыскала в песке засохший огрызок яблока и посадила прямо так, с кожурой. Яблони плодоносят на пятый год, ха-ха-ха.
В целом, теперь она могла это сказать, на Острове они прижились. Уже не вызывала панику добыча пресной воды и еды, большую часть времени они загорали, купались, собирали ракушки для бус. Если бы было на чем писать, Анна бы села за книгу. Еще она скучала по краскам и холсту, здорово научилась рисовать пальцем на песке, но это было не то. Они неплохо отдыхали, но это было днем. Ночью Остров менялся.
Анна, конечно, давно это заметила, как и то, что в гроте они в безопасности. Странным образом, эта скромная пещерка хранила их от неведомых сил, обитающих на Острове. Но у Насти завелась привычка бродить во сне, и ее все тянуло к тому страшному камню. Анна подозревала, что это происки самого Острова. Тварь требовала человеческой жертвы и без нее зверела. Ночами Анна слушала завывания, стоны и как сотрясаются камни, закрывающие вход в их пещеру. Она боялась, что однажды эта неведомая защита рухнет или, еще проще, она проспит Настю и та доберется до камня. Но днем эти страхи странным образом отходили на второй план: светило солнце, орали чайки, и надо было как-то делать топор.
Иногда по вечерам Анна поднималась на гору и пыталась пожертвовать Острову то рыбешку, то птичку. Тех куриц она давно закопала, а из клеток соорудила ловушку для птиц. Но чайки ни за что не хотели заходить в эти клетки, так что ловушки стояли без дела. Мелкую жертву Остров не принимал. Анна знала, чего он ждет, и очень боялась, что однажды получит свое. Ее не оставляло ощущение, что Остров, как хищник, загоняющий жертву, ждет, пока она упадет без сил. Когда-нибудь это случится, но не сегодня, не сегодня.
…А вертолеты не пролетали, не проезжали мимо катера, и флажки из цветастого спальника уже повыгорели на солнце. Впрочем, не настолько, чтобы нельзя было разглядеть с моря. Не то чтобы Анна утратила надежду на спасение – она просто жила, складывая в кучку ракушки за каждый прожитый день. Ей было интересно, какой длины бусы получатся в итоге. Или не получатся, но сейчас надо не думать, а попытаться наконец сделать топор, а то скоро без дров останутся.
Когда с моря послышался шум катера, Анна вскочила и побежала к Насте. Нервная она стала на этом Острове: в любом незнакомом шуме слышит угрозу. Это ж катер! Они его ждали. Хотя, если честно, лучше бы это был какой-нибудь другой катер. Анна стояла в проеме грота (Настя еще спала у костра) и из укрытия поглядывала на берег. Белый катер с синей кормой, ты ж нас тут бросил, чего приперся-то?! Она мельком глянула на кучку ракушек у входа: десятка три-четыре, они с Настей тут уже больше месяца. Мелькнула нехорошая мысль: может, он не рассчитывает увидеть их здесь живыми? Потому и не ехал столько времени? На год терпения не хватило (зимой бы они точно здесь околели), вот и явился через месяц, в надежде, что они помрут здесь без него прекрасного…
Катер причалил и скрылся из виду за валунами. Оттуда послышались голоса (не один?! Ах да, Михалыч!) Анна (о, сколько она ждала этого момента!) метнулась в грот, затоптала костер (здорово обожглась, но оно того стоило), схватила в охапку спящую Настю и побежала в обход, в противоположную от катера сторону. Она ждала этого дня. Она ждала, ждала этот проклятый катер, чтобы угнать его, пока Димыч ищет по Острову их с Настей или обглоданные чайками скелетики… К черту сантименты и месть, она просто ждала катер, который увез бы ее отсюда. Кто ж виноват, я вас спрашиваю, что у этого моторист такой дурной, что слушает не ее, а этого психопата, который оставил их здесь на Острове?! Михалыч тогда был за рулем, мог бы и вернуться, сочтя Димкину шутку дурной. Но нет. Значит, пусть сам здесь покукует, может, и отложится в лысой голове что-то кроме бездумной мужской солидарности… Интересно, что Димыч ему наплел, что он не подумал возвращаться?
Она пробиралась по берегу вдоль горы, чтобы ее не было видно сверху. Настя проснулась и рассеяно поглядела вокруг.
– Молчи, – шикнула Анна. – Что бы ни случилось, молчи.
Из-за поворота уже доносились голоса, и Анна с удивлением отметила, что там больше двух человек. Говорили отрывисто и всякую ерунду – «Это сюда!»; «Да не так!», – но Анна распознала третий незнакомый голос и, кажется, даже четвертый… Она подошла совсем близко и потихоньку выглянула из-за камней.
Димыч прилаживал канат на высокий узкий камень. Михалыч уже стоял на берегу и принимал у двух неряшливых парней саженцы деревьев с корнями, упакованными в пластиковые пакеты (Совсем тронулся! А сруб для домика где? А эти немытые вместо сыновей теперь будут?). Парни были молодые, должно быть, школьники, если бы они побрили и отмыли физиономии, им можно было бы дать не больше пятнадцати лет. Но видок у них был такой, будто они не просто ночевали на вокзале, а родились там и прожили всю жизнь. Ветер с моря донес до нее кислый запах бродяги, и она поняла, что не ошиблась. Не-ет! От этой компании надо удирать, и немедленно!
Анна затаилась за камнем, ожидая, пока все уйдут. Компания затарилась всерьез и надолго: за саженцами последовала очередная клетка с курами (от одного вида Анну затошнило), матерчатый чехол с садовыми инструментами, куча сумок и свертков самого разного вида. Сверху плюхнулся пластиковый магазинный футляр с бензопилой (А бензина-то много взяли? Ха-ха!) и два мордатых щенка.
Щенки Анну добили. Человек может неделями обходиться без элементарных вещей: пить воду из тряпки, есть с прутика и ходить почти голышом, пока погода позволяет. Тот же человек может, уезжая на неделю в Турцию, набрать с собой два чемодана очень нужного барахла, которое всю неделю пролежит под кроватью: чайник, фен, мангал, древнюю видеокамеру (может, хоть там наконец разобью или потеряю), гору тряпок. Но если человек, кто бы он ни был, уезжая, покупает себе собаку – значит, он собрался туда всерьез и надолго.
– Куда это все, дядь Мить? – Кудлатый подросток, навьюченный узлами, замер на палубе, опасно на одной ноге (вторая была занесена над берегом).
Димыч махнул куда-то вверх и вспрыгнул обратно на катер:
– Давай, Михалыч, у нас еще три ходки. Макс – за старшего!
Михалыч пробормотал что-то вроде «Думаешь, три?» и завел мотор.
Катер исчез из виду быстрее, чем Анна успела что-то сообразить. Она осталась на Острове одна с ребенком и парочкой подростков самого бандитского вида. Ее безумный муж, похоже, и правда собрался сюда на ПМЖ.
Первым делом она пониже присела за камнем, проверила, не торчат ли ноги, – порядок. Она встретилась глазами с ошарашенной Настей: было видно, что из нее рвутся вопросы, один другого сложнее, но Анна сделала строгое лицо и приложила палец к губам. Потом, потом. Может быть, когда спасемся отсюда. А сейчас надо затаиться и молчать: мало ли, что на уме у этих странных подростков. Зачем их сюда привезли – у Анны было много догадок, одна другой паршивее.
Едва катер отъехал, парни побросали свой груз и расселись на песочке. Тот, что постарше – его звали Макс, – уселся, опершись спиной на камень, и положил под ноги узел с чем-то мягким. Младший секунду постоял в обнимку с саженцем (что-то плодовое, неужели яблоня?), позакапывал его ногой в песок и, уронив в очередной раз, уселся рядом.
– Ну как тебе здесь? – нарушил молчание Макс.
– Пока не понял. Только приехали, дай в себя прийти.
– Неужто на вокзале было лучше? – дразнился Макс.
– С вокзала я в любой момент мог уйти. А отсюда…
– А чего отсюда уходить? Солнце, море. Деревьев насадим, домики построим. Ты печки-то класть умеешь или наврал?
– Умею… А вдруг он нас здесь бросит? А вдруг здесь воды нет или еще чего не так? Неуютно, когда уйти не можешь.
– А чего тогда приехал? – Макс дотянулся и дал младшему затрещину. Некоторое время сидели молча.
– Пойдем хоть на разведку сходим, – заныл младший. – Самому не любопытно?
– Вот ты и сходи. Узнай, есть ли здесь вода и все такое. Место для домика мне можешь подыскать. А мне лень, я тут посижу.
Младший встал и пошел вверх по серпантиновой дорожке.
– А дорожка-то протоптана! – крикнул он сверху, но Макс только отмахнулся и закрыл глаза.
Анна замерла за своим валуном. Лишь бы этому мелкому не попасться на глаза. Теперь, когда двое разошлись, ей надо следить за обоими, чтобы не попасться. Хотя, стоит им заглянуть в грот – они поймут, что на Острове есть кто-то еще… Да что там грот – половина пляжа утыкана самодельными дистилляторами! Хотя неискушенные подростки могут принять их за коровьи лепешки или ржавые противотанковые мины. Зола в кострище, наверное, уже остыла, посуду и драный спальник можно принять за старую стоянку Димыча… Да у нее весь Остров утыкан цветными флажками, и никто ухом не повел, будто так и надо!
Макс дремал на песке. Долгое время Анна слышала вопли младшего сверху (похоже, он комментировал каждый найденный камень), но вскоре стало тихо. Анна уселась поудобнее и бормотала про себя: «Затаиться и ждать, затаиться и ждать»…
Со второй ходкой они приперли каркасный дом. Разобранный, конечно, но катер все равно кренило: его нос задорно торчал над водой. Анна смотрела на него вытаращенными глазами. И вроде все уже поняла, усвоила и испытала на собственной шкуре, а все равно не покидало чувство нереальности происходящего. Казалось, будто она смотрит какое-то шоу типа «Офисный робинзон» или «Съешь соседа». Группа с виду вменяемых людей переезжает жить на остров, кишащий чудовищами, – не хватает только операторов с камерами и нервного режиссера. А миллионы телезрителей, прилипнув к экранам, будут восторженно наблюдать приключения безумцев и втайне желать оказаться на их месте, потому что офис и правда надоел… А может, так оно и есть? И они с Настей здесь оказались не по прихоти безумца, а по велению капризного режиссера?
Анна хмыкнула про себя: да уж, так было бы спокойнее. Ошалевший от приключений мозг чего только не вообразит, чтобы вписать происходящее безобразие в объяснимые и социально приемлемые рамки. Человек до ужаса рационален: даже оказавшись в одном автобусе с инопланетянином, он сперва подумает о резиновой маске или хотя бы о кожной болезни… Непривыкший мозг откажется принимать очевидное: перед тобой зеленый человечек, приятель, и на планете Земля таких не встречается.
…Третьей ходкой привезли кирпичи. Для печки, надо полагать. Или для камина. Или для очага во дворе. Хотя Анна первым делом подумала бы о печке: как северный человек, она точно знала – везде бывает хоть какая-нибудь зима и хоть сколько-нибудь холодно. Ну и готовить нужно всем…
Настя извертелась на руках, да и у самой уже устали руки и затекли ноги. Честно говоря, она уже вообще не чувствовала ног. Анна потихоньку переменила позу и стала ждать дальше.
Четвертой, и последней, ходкой привезли хозблок. Пласты вагонки, выкрашенные в ядовито-оранжевый цвет, венчало малюсенькое окошко, в которое Анна с трудом смогла бы протиснуться, ежели что. Макс аккуратно снял это окошко и с важным видом поволок куда-то в гору. Не иначе уже приглядел себе место для домика. Внутренний циник Анны валялся на спине, дрыгая ногами, гоготал и показывал пальцем на эту группу чокнутых робинзонов, будто сбежавших из телешоу. Внутренний трус визжал и сжимался до размеров ракушки: только бы не заметили.
Наконец все ушли, унося с берега детали хозблока. Из-за камня Анна не видела, как они поднимаются по дорожке, и считала про себя воображаемые шаги. На двадцать девятом тропинка поворачивает, и берега становится не видно. Анна досчитала до тридцати пяти и выбежала к катеру.
Он стоял в паре метров от берега, привязанный за камень. Ключи торчали в зажигании. Кое-как удерживая Настю одной рукой, Анна стащила петлю с камня и бросила на борт. Руки у нее тряслись, ноги будто нарочно двигались медленно, как в страшном сне. «Сейчас, сейчас. Еще пять шагов по воде, потом посажу Настю на борт, заберусь сама, поверну ключи, и все будет кончено. Через несколько дней, самое большее через неделю, мы будем дома в полутора тысячах километров отсюда. Будем смотреть дурацкое телешоу и вспоминать это приключение как страшный сон. Или как смешной сон, потому что со стороны это все и правда выглядит смешно».
Она посадила Настю на корму, тяжело вскарабкалась сама, вцепилась в ключи двумя пальцами и повернула.
Катер взревел, рванулся вперед, рассекая волны. Все? Она обернулась, не веря своей удаче. Заведенный катер буксовал у самого берега, где стоял секунду назад. А за спиной ее на палубе стоял Димыч, держа на руках Настю:
– Второй канат, женщина. И выключи мотор.
«Я убью его, – устало подумала Анна, вынимая ключи. – Я проснусь ночью, возьму камешек потяжелее, этого добра на пляже хватает, и разобью ему голову. Я затолкаю ему в глотку все ракушки, что накопила за это время, и заставлю прожевать уже покладистой челюстью. Интересно, покойникам ее правда подвязывают, чтобы не упала? Потом я сварганю плот из куска сборного домика (инструментов-то понавезли, мастера, панимаишь!) и уплыву отсюда. Если, конечно, катера уже не будет. До дому, может, и не доберусь, но лучше помереть в борьбе со стихией, чем с идиотом. Настю жаль. Она не виновата, что у нее такие родители».
Слезы ручьем хлынули на замок зажигания, Анна все еще сжимала в пальцах ключи, и колечко больно врезалось в кожу.
Димыч не спеша набросил второй канат, высадил Настю на берег и велел бежать в грот. Потом так же не спеша вернулся на катер.
– А я нам домик привез. И материал для печки. И помощников. Шмоток вам всяких понавез, не забыл. А ты тут сидишь полуголая и ревешь. Хорошо, ребята не видят!
– Какого черта?!
– Не чертыхайся, грех это.
– А захват заложников не грех?
– Ты моя жена. Мы в церкви венчались.
Анна взвыла, вцепившись в острозубые ключи, и закрыла лицо руками.
– Ты расстраиваешь меня, – не моргнув глазом продолжал Димыч. – Я сейчас должен быть наверху и собирать наш дом. Вместо этого я сижу здесь и смотрю, чтобы ты не сбежала. Я не хочу больше так. – Он легко взял у нее ключи и сунул в карман. – Ты обещаешь мне больше так не делать?
Это было уже слишком. Чтобы просить заложника не удирать, надо полностью утратить чувство реальности. Или вытрясти из заложника всю душу, чтобы расцвел стокгольмский синдром, но этого Димыч не дождется. Чтобы не отвечать на глупый вопрос, Анна разревелась еще сильнее.
– Ты умная и рукастая бестия, я не сомневался, что ты выживешь, – продолжил Димыч как ни в чем не бывало. – Кастрюли у тебя получились кривенькие, но я бы и до этого не допер. Бесовская привычка – покупать воду в магазине: я исправлюсь, обещаю. Иногда ты меня удивляешь, и я хочу, чтобы у нас впредь не было проблем. Ты обещаешь мне это? – (щас!) Анна рыдала молча, давая ему возможность выговориться. – Я хочу жить, понимаешь? Построить дом, посадить сад… Я не хочу думать, что в очередной раз взбрело в твою голову и где тебя ловить в этот раз. Ты можешь обещать что угодно, я не настолько глуп, чтобы тебе верить.
– Я ничего не обещала.
– Тем более. Я хочу, чтобы у нас впредь не было проблем, поэтому я тоже кое-что придумал. Сядь-ка поудобнее. – Он помог ей перебраться на корму и вытянуть ноги.
Анна подчинялась, не соображая, что делает. Слезы заволокли всю видимость, и в мыслях она еще убивала его камнем.
– Смотри, птичка летит… – осклабился Димыч и потянулся к поясу.
Анна автоматически проследила за его рукой. За поясом торчал топор, и Димыч уже положил на него руку. На какую-то секунду ее парализовало: она не могла сдвинуться с места. Страшная мысль: «Да, он
Димыч что-то орал ей вслед, она не слышала – она плыла. Плыла не куда, а отсюда. Подальше от катера, от страшного Острова. От этого психа. И только отплыв на порядочное расстояние, подумала, что ей все равно некуда деваться, ведь Настя осталась на берегу.
После обеда я сразу побежала к Аленке. Братья замешкались со своими делами, обещали зайти попозже. А я вспомнила что-то важное, только не могла понять, что именно.
Аленка с Мелким еще пили зверобой. Я плюхнулась к столу и вцепилась зубами в горячую свежую булку: до сих пор не успела поесть, забегалась по делам.
– Смотри, – говорю, – Дуб увидит, что бездельничаешь, всыплет по первое число.
– Да что-то не видно нашего Дуба-то. Прям неспокойно как-то.
Дуб и впрямь не явился на обеденную проверку, и мне тоже было от этого неспокойно. Он иногда пропускает ее, если, например, куда-то собирается, но сегодня вроде не говорил…
– Боишься, что выскочит из-под стола?
Мелкий хрюкнул, разбрызгивая изо рта зверобой, и мы захохотали, глядя на него. И тут я вспомнила:
– Где у тебя бумажки, что журналистка принесла?
Аленка встала и полезла в сундук. Несколько секунд она перетрясала тряпки (хорошо запрятала), а потом вынула пачку бумажек. Мне хватит и одной.
Я положила перед собой бумажку без единого рисунка и уставилась на нее. Мелкий, глядя на меня, опять хрюкнул зверобоем.
Я никому не говорила, потому что сама не была уверена, а за утро мозги успокоились и поняли: да. Вчера вечером, глядя на распечатку в Аленкиной руке, я вспомнила, как читать.
Давно, очень давно, в прошлой жизни, а то и раньше, мама учила меня читать. У меня была книжка с жутким улыбающимся гусем, на настоящего гуся похожим только цветом перьев. Внутри были значки. Крупные, с фалангу пальца, не то что здесь, и мама учила меня их узнавать и складывать. Складывать-то я умею, но чтение – это немножко не то же, что и счет, там все по-другому, и в то же время… Вчера, пока ребята возились со сборкой, глаз мой зацепился за букву «кот», за ней пошли «арбуз» и «ножницы», потом опять «арбуз» и еще одна, я ее не помню. Помню, что в голове само собой возникло слово «канат»: я вспомнила, как читать!
А сегодня тупо глядела на мелкие значки, и у меня рябило в глазах. Я положила бумажку на стол, отодвинув кружку, и таращилась на значки изо всех сил. В голове ничего, ничегошеньки не возникало, только глаза слезились от напряжения.
– Ты чего? – удивилась Аленка. На распечатку капнула слезинка, размазав значок в серую кляксу.
– Я забыла, как читать. То есть вчера вспомнила, а теперь…
– Нашла из-за чего реветь, глупая! Кто бы мне помог это забыть! Смотри… – И она стала показывать мне буквы, ловко складывая в слоги и слова.
Половины слов я не понимала, но буквы вспоминались быстро и сами собой, всплывая перед глазами с картинкой из
Мелкий смотрел с интересом и улыбался, когда я делала ошибку: точно говорю – Аленка потихоньку учит его читать. Мне тогда было все равно.
«За-кре-пить ка-нат на бор-ту», – я читала, и у меня получалось. Голова уже болела, но Аленка сказала, что это с непривычки. Мелкий снисходительно ухмылялся, глядя на мои потуги, но я не обращала на него внимания.
– Та-ак!
Я зачиталась и не заметила, как вошли братья.
Васька замер у двери с открытым ртом, а Филя уже стоял надо мной руки в боки:
– Дуб узнает – неделю сидеть не сможешь! Это в лучшем случае!
– Откуда он узнает, если ты ему не скажешь? – заступилась Аленка. – Хватит, парни. Человек, может, детство вспомнил!
Филя непонимающе смотрел на нас: какое еще детство?! Они-то с Васькой родились на Острове, их мама не учила читать.
Как все младшие братья, они ревновали то ли меня, то ли мать к тому, что было
– Я просто напомнил, – проворчал Филя. – Васька, ты вроде тоже хотел?
Васька хотел. Вчера он с любопытством поглядывал на эти значки на бумажке и спрашивал, о чем еще можно прочесть. Но, конечно, для виду поартачился:
– Пускай девчонки с ремнем дружат. Я еще посидеть хочу.!
– Как хочешь! – дразнила я и нарочно читала вслух: – «Нап-рав-ле-ни-е и си-ла вет-ра на раз-ных вы-со-тах раз-лич-на-я» – правильно, Аленка?
Васька вспыхнул и подсел к нам за стол. Отчего-то я почувствовала прилив странной радости, что не одна нарушаю запрет, и вообще. На душе было легко, я совсем не боялась Дуба.
– Между прочим, – Филя, наконец-то сел за стол и притянул к себе плетенку с булками. – Дуб завтра собирается на ярмарку.
– Опа!
– Ага! – подтвердил он, жуя. – Засекут нас со шкурами!
У меня еще больше разболелась голова, и читать резко расхотелось. Я отшатнулась от бумаги: надо же!
– Брось! – Аленка нервно заходила по дому. – Во-первых, он не вспомнит…
– А если вспомнит?
– Да и пускай! Шкурки-то уже тю-тю, в город уехали! А мы не брали и не видели, и вообще…
– Складно говоришь…
– Не переживай. – Аленка плеснула нам в чашки остывшего зверобоя. – А то он по твоей нервной физиономии все поймет. Веди себя естественно… Васька, чего замер? Учиться будем или нет?
И мы уже вдвоем стали учить читать Ваську. Я в очередной раз ревниво убедилась, что наш Васька талантливее и Фили, и меня.
Буквы он запоминал почти сразу, слоги схватил на лету, и даже длинные незнакомые слова вроде «пилотирования» не смущали его.
Филя налегал на булки и неодобрительно поглядывал на нас, а в один момент заворчал:
– Ну вот, я сам уже все понял! С вами свяжешься – неделю сидеть не сможешь!
Он, конечно, хвастался, но через час обучения смог почти без ошибок прочесть в конце «Приятного полета».
Часам к пяти у меня уже рябило в глазах от букв, слогов и «При нагреве воздуха шар поднимается вверх». Я сразу вспомнила, что нутрятник требует чистки, алыча сама не соберется, да и дома работы хватает. В общем, мы с мальчишками разбежались по делам. А вечером у костра нас ждал сюрприз.
Кострище перенесли прямо на пляж, чтобы далеко не бегать. Мы сидели на берегу у самого шатра, пили зверобой, болтали, когда подошел Пророк и объявил:
– Завтра Аленка уезжает от нас на Большую землю. Мне очень жаль, но таково ее решение. Прощайтесь, катер отходит рано.
– Я завтра на ярмарку еду, – пояснил Дуб. – Вот и захвачу ее.
Все притихли. Сколько здесь живу, а не припомню, чтобы кто-нибудь уезжал от нас вот так запросто, да еще чтобы Дуб его отвозил. Уверена, остальные думали что-то похожее.
– Как уезжает? – глупо спросил Ленька. Все захихикали, но как-то неуверенно.
– Вот так, – ответил за нее Дуб. – По маме соскучилась.
– По папе, – поправила Аленка. Она улыбалась, но как-то натянуто, было видно, что она сама только что узнала.
– По папе, – покладисто повторил Дуб. – У нас не тюрьма, каждый может уехать, если захочет. Что тебя удивляет?
Ленька смущенно заворошил в костре палочкой, а остальные бросились обнимать Аленку. Ее засыпали вопросами в духе «Как так?», «С чего вдруг?», будто сами не знают. В том, что Аленка разболтала всем об Острове, я не сомневалась: Леха до сих пор ходил чернее тучи и ворчал на меня: «Ты врешь». Он же теперь громче всех вопил: «С чего вдруг?» и «Мы будем скучать», хотя Аленку не очень-то жаловал. Кто-то спросил: «Кому достанутся ламы и Тиша?», и Дуб предложил нам решить это самим. Стали обсуждать, кому достанутся ламы. А мне было неспокойно. Я потихоньку придвинулась к Аленке:
– Ты уверена, что хочешь ехать?
– Шутишь! Мне странно, что все остальные остаются.
Это мне самой было странно. То, что на Острове становится все опаснее, признавали все, даже Дуб. Но все как-то старались об этом не говорить, только ночевали теперь все вместе в шатре, на том участке берега, где прежде стоял безопасный грот. Наверное, только Пророк не боится Острова. И никто не хочет уезжать, кроме Аленки. Думаю, дело в том, что у большинства из нас просто не было другого дома, вот и все. Когда тебе некуда идти, можно мириться с кучей опасных вещей.
– Я не про то. Тебе Дуб раньше это говорил? Обещал увезти?
– Да, вообще-то. Ох, Настя, тревожно мне!
Вот и мне было тревожно. Аленку провожали полночи – шумно, весело. Без песен обошлось, все-таки год траурный, но мы болтали и смеялись, не стесняясь ни Дуба, ни Пророка.
Рано утром, когда все еще спали, Аленка толкнула меня, сказала «Прощай» и вышла из шатра вслед за Дубом. Мне снилось, что я бегу за ней по берегу и ору «Не ходи с ним!». Песок щекотал пятки так реалистично, что мне казалось, будто я и не сплю. Только проснувшись, я поняла, что упустила.
После обеда, едва управившись с делами, я сразу побежала к Аленке. Мне еще казалось, что все это был сон, все пустое, что сейчас она встретит меня, как обычно веселая и болтливая, в своем засаленном фартуке с невыведенными пятнами от свеклы. Но у порога меня встретил Мелкий. Вцепился в юбку и заревел.
Я стояла, глядя через открытую дверь на опустевший дом, и не могла поверить, что не сплю. Мелкий выл как по покойнику и не давал подумать.
– Идем, – говорю. – Идем к нам. Чего тебе здесь как в могиле…
Обычно строптивый, Мелкий пошел со мной, не брыкаясь.
Дома братьев не было, зато были балбесы рыбаки, Санек и Ленька. Они сидели вдвоем на одном стуле и пытали мать:
– Тетечка Анечка, а правда, что на Большой земле нельзя построить дом где тебе хочется?
– Правда-правда. – Мать ворошила золу в печке, странно поглядывая на ребят. – Ту землю еще купить надо, да не всякую продадут…
– Дикари! – удивился Ленька. – Земля – она же Богу принадлежит, а они – торговать!
– Раньше там и людьми торговали. А кое-где и теперь… Чего вы вдруг Большой землей заинтересовались?
Мальчишки поперемигивались, покорчили друг другу гримасы, но решились:
– Неспокойно стало. Сматываться надо. Дуб вон Аленку убил…
Мать выронила кочергу, а Мелкий опять вцепился в мою юбку, готовый зареветь.
– С чего это – убил?
– С того. – Ленька шумно вытер нос. – Да все говорят! Будь я постарше, ух я бы этому Дубу!
Тут настала моя очередь реветь, вцепившись в чью-нибудь юбку, но мать резко встала и стукнула палкой:
– Спокойно, Леня! Может быть, ты и прав. Но только наполовину. Аленка еще жива. Я в этом уверена…
– Жива-жива! – вошел Филя. – Дар Спокойствия, его же ночью приносят! Думать надо, мелкота! Настя, отойдем на минутку?
Я сперва даже не поняла, о чем он вообще. На Острове не принято ничего скрывать от чужих ушей, хотя то, что мы делали впятером последние дни, вообще ни на что не похоже.
Мы залезли с ногами на мамину лавку и задернулись шторкой.
Глупость: кому надо – и так все услышит. А Филя молча вытряхнул из кармана пару бумажек и протянул мне.
На первой был кривенький рисунок: сразу видно, кто рисовал. Даже накаляканный Филиной тяжелой рукой, я узнала Остров из «Мемуаров». Стащил!
– А это что? – тихо спросила я, разворачивая другую бумажку.
– Из кармана обложки выпало. Я половины не разобрал…
– Вы чего там? – подала голос мать.
– Ничего!
Я развернула бумажку и поначалу тоже ничего не поняла. На ней были кривые прописные буквы и числа, странно расположенные столбиками: М.23.06.2003,0,605 н. т. – 60; К.25.07.2004,0,607 н. т…
Пестрая шторка отлетела в сторону, и перед нами возникла мать. За ее спиной на одном стуле сидели ошарашенные Санек с Леней.
– Больше двух говорят вслух, – заявила она и бесцеремонно выдернула у меня бумажку. – Кто писал?
– Пророк, – прошелестел Филя одними губами. – Ты меня не выдашь?
– Я еще не сошла с ума. – Она уткнулась носом в бумажку, зашевелила губами и закивала сама себе. – Две тысячи три. За год до нашего прибытия. Я подозревала, что в «Мемуарах» он соврал. Макс, – объяснила она. – Он погиб не от огня.
– Что?
– Это даты смерти и размеры Острова. «Н. т.» – «наивысшая точка». «М» – Макс.
– Точно! – взвизгнул Филя. – Вот Татьянка, вот Славик! Елен Петровна не помню когда, но вот «Е.П.»… Погоди, а Макс-то почему?
– А остальные тебя не удивляют?
– Но как же «Мемуары»? Греховные видения, Псина Дмитриевна…
– Опытные вруны, Филя, никогда не врут в мелочах. Поэтому им легко поверить. Думаю, Псина Дмитриевна была, и пожар, и все остальное. Только одна маленькая деталь…
– А размеры-то зачем? – не понял Филя.
– Смотрел, как Остров растет. Может, мечтал завоевать мир – кто его дурного знает!
– Мам, ты что?
– Ты же меня не выдашь? – дурашливо спросила мать. – А вот здесь был скачок роста. – Она показала последнюю дату. – Поэтому он требует новой жертвы так скоро. Поэтому у нас у всех греховные видения.
– В смысле?
– Ну, вы тоже иногда за пару месяцев из всей одежды вырастаете. И едите как не в себя.
– Последняя дата «Слон» – Славик. Значит, Аленка еще жива.
Вечером Дуб вернулся.
Если ты живешь на Острове, то чья-нибудь из ваших поездка в город – это всегда событие. О том, что Дуб возвращается, я узнала, стоя под деревом, согнувшись, чтобы Мелкий мог вскарабкаться мне на спину и обтрясти верхние ветки. Ленька-бездельник бежал по дорожке к нам и вопил:
– Е-едет! Мой спиннинг едет!
Я дернулась, чуть не уронив Мелкого. Сразу стало неуютно, и коленки затряслись. Я встретилась взглядом с Филей: у него было такое лицо, будто его уже режут на части. Он подмигнул мне, подобрал ведра и потащил прочь. Васька обтрясал другие деревья, я его не видела. Только видела, что все ребята сорвались с мест и побежали встречать Дуба и свои спиннинги, или кто там что просил. Надо бы и нам…
– Чего стоите, бежим! – Васька возник неизвестно откуда и потащил меня вниз к причалу, вопя на ходу: – Филя! Мелкий! Бежим!
Я спотыкалась о каждый камешек и думала, что остальные либо еще не поняли до конца, что сегодня затеял Дуб, либо у них редкое самообладание.
Филя с Мелким догнали нас уже на берегу. Катер еще не подошел, а у пристани уже некуда было ступить из-за толпы ребят. Они галдели, подпрыгивали с задних рядов, чтобы разглядеть, скоро ли подъедет Дуб, и наперебой обсуждали, кому что привезут. Мы вчетвером стояли, уставившись на море через головы, и не глядели друг на друга.
Катер зашумел совсем близко, сделал волну, ребята восторженно завизжали. Волна лизнула песок и ноги самых нетерпеливых, отбежала назад, и катер причалил.
Думаю, Дубу по душе эти минуты, когда он, обычно нежеланный гость ни в чьем доме, приезжает из города с кучей долгожданного барахла. Его встречают радостными воплями, виснут на руках и, заглядывая в глаза, спрашивают:
– Максик, а ты про меня не забыл?
– А ты нашел, что мы просили?
Обычно я в первых рядах в этой канители. Если ты шьешь на весь Остров, тебе вечно чего-нибудь не хватает – то тряпок, то ниток, то фурнитуры. Я и в этот раз ждала своих огромных бумажных свертков с рулонами ткани внутри – но разве до них мне было теперь!
Дуб царовал. Стоя на корме катера, он подхватывал свертки по одному и метал их в толпу, в последний момент выкрикивая имя того, кому сверток предназначен. Ловили все и всё – на всякий случай, чтобы не пропустить свой сверток. После каждого приземления свертка в толпу раздавался один радостный взвизг счастливого хозяина и многоголосый гул разочарования тех, чьи свертки еще не прилетели. Я бы, наверное, так и стояла, равнодушно глядя на орущую толпу, но Филя вовремя подтолкнул меня:
– Идем!
Мы ввинтились в общую толкотню, и вовремя. Дуб тяжело поднял бумажный сверток, осторожно, двумя руками, будто внутри человек, только маленького роста:
– Побереги-ись… Настя!
Я отшатнулась, зная, что там шерстяная ткань и сколько она весит. Филя и кто-то еще подняли руки, и пакет рухнул прямо на них.
– Больно! – завопил Филя, суя мне тяжеленький сверток. – Ты сестренку, что ли, просила?!
Все засмеялись.
– Подожди, вот пакет с фурнитурой брошу! – Дуб недобро глянул на него, и у меня все похолодело внутри. Я поймала Филин взгляд, но он только подмигнул. Во нервы!
Я вцепилась в него свободной рукой (это было нелегко, ведь вторую руку оттягивали тяжелые свертки) и зашептала:
– Пойдем, пойдем отсюда!
– С ума сошла?! – отмахнулся Филя. – И пропустить такое веселье?
Он не хотел уходить, пока Дуб не выкинет последний сверток. Я знала, чего он ждет, верила и не верила.
Когда на дне катера остался последний здоровенный сверток, больше всего похожий на рулон ткани, Дуб велел всем расходиться.
– Пора, – подмигнул Филя и потащил меня вверх по склону.
Мы спрятались за куст шиповника и смотрели, как медленно все расходятся. Многие, многие нехорошо посматривали на тот последний сверток, но никто ничего не говорил.
Все разошлись быстро, как сдуло. А Дуб уходить не спешил. Он перепроверил канаты, покопался под банкой, перекладывая туда-сюда мелкое барахло: у меня уже ноги затекли сидеть в кустах! А Дуб все копался.
– До утра он тут будет торчать, что ли? – ворчал Филя.
– На костер все равно уйдет, – говорю. – Думаю, он ждет подмоги. Если там Аленка… – Филя мазнул меня пятерней по губам: как ему не хотелось это слышать! Так и мне не хотелось! Мы оба почти точно знали, что, точнее кто, в последнем свертке – и оба не хотели такого знать. Думаю, остальные чувствовали что-то похожее, когда разбирали свои спиннинги как ни в чем не бывало. Глупо, вот что. Глупо и трусливо.
– Не убоюсь зла, ибо мой Пророк со мной… – бормотал Филя.
Настала моя очередь бить его по губам, чтобы Дуб не услышал.
Последний сверток выглядел как рулон ткани, оттуда даже торчал голубой ситец в цветочек. Если его мне не отдали, то все понятно. Мальчишки-то не шьют, даже для себя…
За спиной зашуршала сухая трава. Филя пригнулся ниже и подтянул в шиповник торчащую ногу. Я боялась обернуться, ведь тогда зашевелятся кусты. Скосив глаза изо всех сил, я увидела спускающуюся к нам фигуру Пророка. Филя глянул на меня вытаращенными глазами, это означало, что я была права насчет подмоги. Пророк торопливо спускался, припадая на ногу. Рядом с нами чуть шевельнулись кусты – задел? Дуб уже махал ему из катера. Вместе они подняли огромный сверток: со стороны – рулон ткани, только я-то знаю, сколько весит ситец, а сколько Аленка. Осторожно держа, они понесли его в гору. Они прошли мимо нашего куста, и соседний опять шевельнулся. Задели? Васька с Мелким были где-то на дереве, я точно это помнила. Шаги и пыхтение уже раздавались наверху за моей спиной. Я боялась повернуть голову, чтобы себя не выдать, а куст рядом шевелился и, кажется, шептался:
– Тихо ты!
– Это не я, – говорю. – Ты что-нибудь видишь?
Филя сидел вполоборота ко мне и должен был видеть больше.
– Сейчас на тропинку свернут – и бежим вперед, к дому Пророка… Давай!
Мы выскочили из кустов, и за нами, как по команде, откуда-то возникли Ленька, Саня, Леха, ну и Васька с Мелким. Все ошарашенно поглядывали друг на друга, как будто думали, что они одни такие догадались про Аленку.
Всей толпой мы побежали в обход к дому Пророка, надеясь, что эти двое с ношей отстанут.
– Видела? – шепнул мне на бегу Васька. – Тряпку бы тебе отдали…
Мы бежали, прячась за кустами. Иногда я оглядывалась и видела мелькающую позади белую рубаху Дуба или кусок цветастой ткани – страшного свертка.
– Думаешь, убили? – шепнул Ленька, прячась за очередной куст.
Я покачала головой. Не хотелось мне об этом думать. Если они волокут ее к камню, то положат туда после костра, когда станет совсем темно. Дар Спокойствия – его ведь на костре выбирают. Лишь бы она была еще жива!
Мы выбежали к высоченному глухому забору. За ним слышался лай собак. Я знала, что у Пророка они есть: здоровенные, мордатые…
Мы с Филей, не сговариваясь, полезли на дерево, стоящее в шаге от забора (чего его Пророк не срубил, если не хотел, чтобы к нему лазили?). Я вскарабкалась второй и уткнулась башкой прямо в Филькино мягкое место. Братец ойкнул, но тут же приложил палец к губам и показал куда-то вниз.
Внизу была земля – и все. Где там остальные, я уже не видела за густой кроной. Я перебралась на толстую ветку и осторожно поползла по ней. По моим прикидкам, ветка должна была перегнуться через забор, а там…
Гав! – в лицо мне лязгнули огромные белые зубы. Белая собачья морда, величиной с мою собственную голову. Целую секунду она была, наверное, в ладони от меня, потом ушла вниз.
Под высоким забором, прямо под тем местом, куда наклонялась ветка, стоял ящик конуры размером с хороший обеденный стол. На нем-то и сидели две собаки. Здоровенные. На задних лапах будут, наверное, выше меня. Они смотрели на нас желтыми глазами и скалились.
– Тихо ты, отползай! – Филька тянул меня за косу, и я пятилась. Собаки лаяли и подпрыгивали, ежеминутно грозя добраться до нас.
Я отползла поглубже в крону, но собаки не затихали. Вдобавок позади послышались шаги: Пророк с Дубом идут!
– А ну тихо! Разлаялись. Совсем дикие, людей, кроме меня, не видят. – Пророк открывал калитку, придерживая сверток коленом. Он толкнул ее спиной, и они с Дубом втащили Аленку во двор.
– Кидай прямо на камень. А то пока с костра вернемся, черт-те что случиться может.
– Я думал, ты его контролируешь, – сказал Дуб.
– Я тоже так думал. Но любая тварь нет-нет, да и покажет зубы хозяину. – Он кивнул почему-то на собак. Те уже не лаяли, только смотрели, медленно покачивая хвостами.
Пророк с Дубом раскачали сверток и забросили на камень. Мне казалось, я слышала, как хрустнули кости, я вцепилась в ствол и рванула туда…
– Тихо! – Филя меня задержал. – До темноты ничего не случится… – Он опять хрустнул пальцами, и у меня мурашки побежали по коже. Сверток на камне лежал, ничего не происходило.
– Пойдем зверобою выпьем, да на костер. Не люблю я на это смотреть… – Пророк кивнул на сверток на камне и первый скрылся в доме. А Дуб – нет. Дуб походил по двору туда-сюда, под настороженными взглядами собак. Наконец не выдержал, рванулся к свертку и, отвернув угол ткани, освободил кусок кожи, кажется лицо.
– Вот и помалкивай, – странно сказал он Аленке.
А я обрадовалась: жива! Аленка ничего не ответила, а Дуб ушел в дом.
Внизу сразу послышалась возня, шелест кустов и Лехин громкий шепот:
– Пустите, мелочь! Я из него сейчас сам фарш сделаю! Я думал, все врут, я думал… – Послышалось два коротких удара, и к забору подскочил Леха. Мы с Филей зашикали на него, но он даже не заметил. Распахнул калитку, ворвался во двор. На цепи тут же залаяли собаки, в доме отодвинули стул. Леха дернул дверь – и нос к носу столкнулся с Дубом.
Внизу шуршали кусты, и раздавался громкий шепот: мелочь шумно спорила, идти за Лехой или не идти. Дуб тем временем молча втащил Леху в дом, высунулся, оглянулся и захлопнул дверь.
Филя спрыгнул с дерева, на него тут же бросились собаки, но он успел отбежать на длину цепи. Собаки оглушительно лаяли, а из дома не доносилось ни звука, и это меня пугало. Я спрыгнула за Филей, и вместе мы побежали к камню.
Аленка лежала, закрыв глаза, и я глупо надеялась, что она еще жива. Просто спит, например. Хотя чего ей спать? Рано еще. Филя – тот и вовсе не смотрел, вцепился в ноги, прикрикнул на меня, чтобы не зевала, и мы поволокли Аленку к выходу. Собаки заливались лаем, а в доме была тишина.
У забора к нам выскочили Саня с Ленькой и, забыв о Лехе, с любопытством уставились Аленке в лицо.
– Умерла или спит?
– Не знаю, – серьезно ответил Филя. – Думаю, будет лучше, если вы пойдете к костру. Выручим Леху.
– Как? Они его убьют!
– Тихо… – говорю, – до костра не успеют.
– Мы проконтролируем, – серьезно пообещал Ленька. – К костру подойдем, если что.
Они вернулись к забору и полезли на нашу алычу. Собаки лаяли.
Мы тащили Аленку, этот глупый сверток, я все разглядывала ее лицо. Дышит? Не дышит? Уже смеркалось, и видно было не так много.
– Куда?
– К нам. А там посмотрим. Где, интересно, Ваську носит?!
Мы бежали в сумерках, волоча Аленку. Земля торопливо убегала из-под ног, я думала, это из-за Фильки, и даже цыкнула на него, чтобы так не летел, а то уроним. Но дело было в другом. Босыми ногами я чувствовала, что земля чуть слышно гудит и как будто нагревается. Впереди шелохнулся куст. Я позвала: «Васька!» – но никто не отозвался. Да и куст был жиденький, просвечивал со всех сторон. Я и так видела, что никого там нет. Даже птички. Деревья шелестели, хотя ветра не было. Земля под ногами шевелилась. Она шевелилась в самом деле, будто кто-то дергает половичок.
– Настя?
– Да. Это Остров.
– Надо быстро выручать Леху. Сейчас они увидят, что Аленки нет… Донесешь одна?
Филя свалил на меня тяжелый сверток и помчался обратно к дому Пророка. Я ничего сказать не успела, как он удрал. А я осталась. Аленка была неподъемной. Первым делом я стала сматывать с нее ткань: может, Аленка еще сможет идти, мне будет легче. Я возилась на земле, вытягивая из-под неподвижного тела тонкий ситец, и уже руками чувствовала, какая земля горячая. Нет, у нас часто бывает жарко. Но тут было другое. Земля буквально обжигала пальцы и гудела. Странно гудела.
Наверху послышался шум, будто что-то тяжелое скатывается по горе вниз. Я выдернула из-под Аленки последний кусок ситца, взвалила ее на плечи… Шум приближался. Я сделала несколько шагов – терпимо. Можно идти. Шум нарастал. Я глянула наверх – и еле успела отскочить: мимо меня промчался сколотый кусок горы с большую собаку величиной.
– Землетрясение! – подала голос Аленка. Голос был совершенно чужой, будто она еще не проснулась.
Я побежала, кое-как волоча ее на себе, и слушая… Наверху шумело.
– Ты жива?
– Нет… Жарко.
Мне тоже было жарко. Ноги будто бежали по горячей сковородке, а сверху опять послышался шум. В этот раз камней было много. Я слышала это. Слышала и вглядывалась в сумерки: проскочим – не проскочим. Еле успела затормозить: несколько крупных камней пронеслось прямо перед нами.
– Стой спокойно, дай поспать, – бубнила Аленка чужим голосом.
А у меня дыхание перехватило, чтобы ей ответить. Я бежала, как могла, впереди шевелились кусты, но я уже знала, что никого за ними нет. Земля ходила волнами. Как половичок, как тесто в корыте. Только мы не вязнем, и то хорошо.
Я перепрыгнула ручей и провалилась ногой в ямку. Аленка навалилась на меня всем весом. Одной рукой я держалась за землю, другой пыталась поднять Аленку. Ноги искали опоры, чтобы встать. Под правой все было нормально, а левая будто проваливалась под землю. Я оттолкнула Аленку и встала, опираясь на руки. В земле была трещина. Глубокая, свежая, такая, что моя ступня проваливалась целиком. И она продолжала расширяться.
Я отползла, рукой уволакивая за собой Аленку. Она тяжело волочилась по земле. К тому моменту, как я встала и подняла ее, трещина уже была такой толщины, что я легко провалилась бы туда целиком.
– Ален… – договорить я не успела. Сверху с шумом посыпались камни и осколки горы, я быстро села, закрыв руками голову. Камень, больно задев по подвернутой ноге, ускакал вниз.
Я подняла голову. Далеко впереди, невыносимо далеко поблескивал окнами мой дом. В сумерках я видела, как на порог выходит мать с ведром и палкой и, мелко, семеня, идет нам навстречу.
– Потерпи, сейчас… – Я не соображала тогда, что «сейчас». Филя сказал «домой» – я и тащила ее домой. А земля нагревалась, и наверху опять зашумели падающие камни. Подхватив Аленку и хромая, я поскакала к дому. Аленка и не пыталась бежать сама, только ворчала, чтобы ее оставили в покое. Мать потихоньку шаркала нам навстречу, и мне казалось, что она идет быстрее нас.
Где-то вдалеке послышался вой. У меня мороз пробежал по коже: стоя на горячей земле, я мерзла, потому что слышала этот вой прежде. В ту ночь, когда мы летали на шаре. Мы видели этих тварей из «Мемуаров».
– Шевели ногами! – умоляла я Аленку. Мне тогда казалось, что стоит нам добежать до дома, как все кончится. Под ногами дрожала и нагревалась земля. В шаге от нас рухнул с высоты осколок горы, и под ним побежала-побежала трещина. Она росла в длину и ширину: как на чурке, по которой ударили колуном.
– Бежим! – вопила я, уволакивая Аленку. Та небрежно шевелила рукой и посмеивалась:
– Ишь как лютует! Жрать просит!
Я бежала и думала, что она права. Если Остров сходит с ума, значит, Леха еще жив. Значит, все еще живы.
Мы подскочили к матери, когда она была шагах в двадцати от дома. Мать брела, опираясь на палку, в другой руке у нее было ведро с ракушками. А за спиной привязан узел из одеяла.
– А где остальные? – спросила она.
– У Пророка.
– А этот ваш новенький?
– Какой?
– Голый и в бинтах. Велел мне собирать вещи и бежать к Аленке во двор, шутник.
– Так бежим! – Я попыталась схватить ее за руку, и даже пробежала несколько шагов вперед. Навьюченная Аленкой, я двигалась быстрее матери.
Мы топтались в нескольких шагах от дома, гора гудела, за спиной прошелестели падающие камни. Один выскочил прямо мне под ноги и шумно поскакал вниз, подняв облако серой в темноте пыли. Мать лихорадочно шаркала ногами за спиной и покрикивала:
– Беги-беги, я быстро дойду. Когда никто не смотрит, мне легче.
Кому она врет?! Земля обжигала босые пятки, Аленка висела на мне, заставляя сгибаться и видеть каждую травинку в этой темноте и пыли. Я взяла мать под руку, шагнула – и разревелась: мне не сдвинуть их двоих. Никогда.
С горы шумно падали камни. Меня затошнило, то ли от перенапряжения, то ли оттого, что земля подо мной ходила ходуном.
– Брось барахло.
– Не поможет. Меня брось и тащи Аленку куда надо.
Я сделала пару шагов – получилось быстрее, чем у матери. Да я просто ленюсь. Я смогу. Смогу…
За грохотом падающих камней послышался топот копыт. Из темноты выскочил Тиша, ошалело глядя перед собой слепыми глазами. С него спешился Мелкий и молча подставил матери руки, чтобы она могла забраться на коня.
– Ты откуда?
Он, конечно, не ответил, только махнул рукой в сторону Аленкиного дома. Это можно было по-всякому понимать, но я тогда подумала, что его тоже навестил Макс и велел бежать к нам на выручку. Если он мать предупредил, то и его…
Вдвоем мы взвалили Аленку на плечи и поволокли бегом. Впереди помахивал жиденький хвостик Тиши да серебрились травинки под ногами, а больше я ничего не видела в темноте и пыли.
По моим прикидкам, Аленкин двор был уже совсем близко. Еще шагов пятьдесят с горы, мы быстро разогнались до бега, догнав Тишу (он аккуратно ступал, щупая землю впереди себя. Интересно, он чувствовал, что земля нагревается?). Мы обогнали его уже у самого дома, чуть не влетев в дерево алычи.
Впереди стоял столб пыли от падающих кусков земли, и я не видела, куда мы бежим. Только знала, что там, за столбом, Аленкин двор, который теперь превратился в главную цель моей жизни. Совсем рядом прошуршал, падая, кусок земли, я успела посторониться, чтобы он не задел меня. Тиша топтался сзади, я мчалась и думала, не упасть бы нам, а потом…
Все произошло очень быстро. Тиша, осторожно шагающий с горы, резко встал. Я затормозила, обернулась, но в пыли видела только ошалевшую Тишину морду и ногу, наполовину ушедшую под землю. Мать завопила:
– Падаю!
Я успела подскочить и подхватить ее и сама поймала затылком отколовшийся кусок земли.
Мать рухнула на меня, но не остановилась. Она продолжала падать куда-то вниз, утягивая меня за руку. Мое лицо было в локте от земли, я держала мать за руки, а она все соскальзывала. Рядом ржал перепуганный Тиша, его голова была на одном уровне с моей. Вокруг была пыль и сумерки, но я увидела.
Трещина. Тиша попал ногой в огромную трещину и застрял там. Мать соскальзывала следом, Аленка безмятежно дремала в шаге от нас, где я ее бросила.
– Мелкий, помоги!
Я встала на колени для прочности и поволокла мать наверх. Мелкий сперва вцепился ей в волосы, но потом догадался, перепрыгнул трещину и потащил мать за юбку. Он тянул на себя, я на себя, но в конце концов мать, опираясь на палку, вывалилась на землю:
– Молодцы, не убили.
Впереди чернел Аленкин сарай. Он был от нас в шагах десяти. Я быстро подскочила к Тише – и взвыла: конь ушел в трещину по плечи, нам не вытащить его.
Что-то грохнуло над Островом, за спиной у меня шумно покатились камни. Тиша ржал и бился в трещине, а мне казалось, что она от этого только расширяется. Мелкий без толку тянул его за уздечку. Глаза у коня округлились так, что стали видны белки.
Мать подползла к нему на коленях и сунула под брюхо свою палку:
– Настя, тащи с той стороны! Не такой уж он и толстый…
Мне тогда показалось, что глупее и придумать нельзя: Тиша небольшой, но весит центнера три, нам никогда…
Я перепрыгнула трещину, поймала конец палки, выглядывающий у коня из-под брюха, и потянула вверх. С тем же успехом я могла подпереть палочкой дом и пытаться приподнять его. Мелкий так и тянул коня за уздечку. Тиша ржал и скреб копытами по земле. Если бы он нащупал опору, он бы смог, наверное, выбраться сам. Его нужно только чуть-чуть приподнять. Совсем чуть-чуть… У меня потемнело в глазах и, кажется, что-то лопнуло в левом боку. Палка вдруг легко пошла вверх и по плечу меня мазнул теплый лошадиный бок. Тиша стоял на четырех ногах и отряхивался, как собака.
– Ходить можешь? – спросила я, будто он мне ответит.
Мелкий продолжал тянуть его за уздечку, и Тиша сделал несколько шагов к Аленкиному дому. Мать тут же вскарабкалась ему на спину (я почти не помогала), мы с Мелким подхватили Аленку и побежали в сад.
Остров лютовал. Тут и там с горы катились камни, мы метались среди них, как муравьишки, попавшие в миску с крупой. Тиша с матерью легко трусил впереди, в Аленкином саду он легко ориентируется, а мы с Мелким приотстали. Аленка, кажется, еще потяжелела, я бежала, согнувшись под ее весом, и казалось, что сейчас я клюну носом землю. Тиша почти пропал из виду. Я видела только хвост да белую рубашку Мелкого, бегущего следом.
– Мелкий, помоги!
Мелкий не помог. Он обернулся, встал, да так и замер, уставившись куда-то мне за спину. Я обернулась. Сквозь столб пыли и сумерки, шагах в двадцати от меня, просвечивали красные искорки глаз. Они стояли в ряд, штук тридцать, и медленно шли к нам, будто плыли по воздуху. Я не видела тварей целиком, – только их глаза. Этого хватило, чтобы ноги приросли к земле.
– Беги! – рявкнула я Мелкому и побежала.
Я слышала цоканье когтей по мелким камешкам, и все внутри холодело. В голове металась молитва «Не убоюсь зла», но в тот момент я нисколько не верила, что она может нас спасти. Я видела, как медленно, невыносимо медленно приближается Аленкин огород.
Из-за дома выскочил Тиша и помчался прямо на нас. Мать сидела верхом, воинственно подняв палку. Мерин затормозил, чуть не влетев в меня. Мать легко подхватила Аленку и положила поперек Тишиной спины:
– Бегите, чего встали! – Она развернула Тишу, оттесняя тварей от нас.
Я подхватила Мелкого и побежала. Я уже привычно смотрела под ноги: трещины расползались по земле и норовили поймать в свои хитрые капканы. Я бежала, наклонившись низко-низко, в темноте и пыли я видела каждую травинку на дороге. И тут что-то хлопнуло впереди. Я подняла голову. Прямо передо мной над Аленкиным двором надувался оранжевый купол.
Совсем рядом за пыльной завесой кто-то, судя по голосу – Леха, вопил, что Остров – его дом и он лучше умрет здесь, чем на бесовской машине. За моей спиной раздалось ржание и топот копыт. Мы с Мелким влетели прямо в корзину, за нами с визгом запрыгнул Васькин щенок, и следом подскочила мать на Тише.
– Наконец-то! – Филя с ружьем стоял в корзине и целился в темноту, туда, где мелькали красные глаза. Васька рядом с ним возился с горелкой и тросами. Увидев мать на Тише, Леха тут же замолчал, стряхнул повисших на нем Санька с Леней, подхватили Аленку и мать и сразу потянули в корзину.
Я бросилась помогать.
Через секунду корзина качнулась подо мной, как это бывает, когда шар отрывается от земли. Филя пальнул в темноту, и мы взлетели над Аленкиным двором.
Твари остались внизу, беспомощно задрав морды. Они выли, а мы поднимались все выше и выше, глядя, как бушует в темноте покинутый Остров. Он шевелился, как тесто в корыте, и весь был покрыт глубокими черными трещинами. Тут и там вспыхивали красные искорки глаз, они были нам уже не страшны, а сердце у меня все равно отплясывало где-то в горле.
У сарая, у самой заваленной дровами двери, топтался ошалевший беспомощный Тиша. Твари вились у его ног, он закладывал уши и бил задними ногами куда попадет.
– А куда бы мы его затащили? – вздохнул Филя, глядя вниз через прицел ружья.
Все стояли, перегнувшись через борта, и смотрели, как отбивается старый конь. Филя палил из ружья, а я все боялась, что он попадет по Тише: этим-то тварям, наверное, и пуля не страшна. Мелкий заревел, уткнувшись в мою юбку.
– Зачем вы меня взяли? Здесь мой дом! – завел свое Леха.
А я только радовалась, что он живой.
– Как они тебя вытащили?
– Филе удалось стащить ружье.
– Тишу спасите, – буркнула Аленка и опять отключилась.
Остров бушевал. Трещины расползались на глазах. Даже в темноте и пыли нам было видно, как он раскалывается на несколько мелких кусочков. На самой вершине во дворе Пророка по земле катались двое в белых рубашках. Они дрались.
– Кого забыли? – охнула мать.
– Никого, – ответил Филя.
– Как никого? А этот ваш новенький? В бинтах?
– Живет он здесь, теть Ань, – сонно пробормотала Аленка и растянулась на полу корзины. Корзина дернулась.
– Балласт! – скомандовал Васька. Я принялась отвязывать мешки с песком. А мать тяжело подняла свое ведро с ракушками.
– Десять лет! Ужасно хотелось затолкать их кое-кому в глотку… – Она не стала договаривать и выпустила ведро. Оно летело, кувыркаясь, прямо на дом Пророка, и белые ракушки красиво рассыпались шлейфом по черной земле. Мать проследила его путь, перегнувшись через борт, и, только когда ведро шмякнулось на камень, выдохнула: – Съездила в отпуск! – Она добавила что-то по-старославянски, я не поняла. Пророк пытался нас учить, но быстро утомился. – Что я с вами делать-то буду в однокомнатной квартире?
А шар поднимался все выше, оставляя внизу черное пятно Острова с двумя белыми дерущимися точками на вершине да старым конем, которого мы не смогли взять с собой.
Все когда-нибудь кончается, но мне не хочется об этом думать. К городу мы до сих пор не привыкли, лично я одна вообще из дома не выхожу: неуютно здесь. Машины, магазины, люди какие-то дикие, много болтают – и все о бесовском. Выглядят тоже по-бесовски, особенно мужчины: почти никто не носит бороду. Все с голыми лицами, как мальчишки! Идешь – не знаешь, куда глаза девать. Мне самой пришлось научиться носить брюки, потому что здесь очень холодно, даже летом. Обувь тоже приходится носить даже летом, потому что асфальт – ногам больно. Мы все время мерзнем и болеем, лопаем от болезни всякую химию и уже вряд ли доживем до ста лет.
Еще мы почти не молимся, здесь это не нужно. Не нужно молиться и почти не нужно работать, надо только читать-читать-читать, пока голова не разболится, и еще столько же. Мальчишки ходят в школу, говорят, там вообще все с ума сошли: дают мясо по постным дням, складывают буквы с цифрами и утверждают, что человек произошел от обезьяны. Я учусь дома с матерью, и мне это дается нелегко, но я стараюсь: без этой бесовщины здесь не прожить. Примерно раз в полгода к нам приходят странные бабушки, ругаются и грозят всех забрать, я так и не поняла куда. Это хорошо, потому что раньше они приходили раз в месяц.
Море здесь есть, но холодное и неуютное, как сам город. Мать раз возила нас на пляж, так я еле дождалась, пока уедем. Куча народу, и все голые, в одном белье – срам, да и только. Мальчишки спокойно искупались, а я, пока уговорили раздеться, так замерзла, что сразу же передумала.
Трудно мне здесь. Все не по-нашему, все по-бесовски. И я чувствую, что это навсегда. Одна радость: Мелкий заговорил. Чудно, сбивчиво и много, не заткнешь, мать все таскала его по врачам, вот и заговорил. Сама она тоже вылечила ноги и ходит теперь без палки, если, конечно, не гололед. Долго лечила. Ей все что-то ломали, сращивали, года два я вообще не видела ее без гипса. Но вылечили, и то хорошо.
Скучаю по Острову. Мы видели его еще раз, через год после того переезда, случайно по телику видели. Я телик люблю, там всякие передачи. Мать включила однажды про здоровье, и мы увидели. Остров, втрое меньше, чем был, утыканный молодыми деревцами и новыми домиками. С экрана на нас смотрел Дуб, как живой, и болтал о здоровом образе жизни и возврате к истокам. На руке его все так же блестел запаянный браслет с ключиком от катера, только рука стала толще с тех пор, как я его видела последний раз. За Дубом копошились новенькие ребята, что-то делали в молодом саду. Только Пророка среди них не было, и я, кажется, знаю, что с ним стало. Зато был Тиша! Он пасся на заднем плане, как ни в чем не бывало помахивая хвостом. Так что совесть моя поутихла.
Ух мать и разозлилась тогда! Она звонила-писала в полицию, прокуратуру, еще бес его знает куда… В конце концов она добилась того, чтобы Дуба арестовали по смешной статье, за хранение оружия, – потому что больше никто ничего не мог доказать.
Аленке с Лешкой уже исполнилось восемнадцать, они уехали учиться кто куда, и вечерами мы болтаем по скайпу. Скучаю, конечно.
Мать работает днем и ночью, все больше за домашним компьютером, потому что здесь не принято оставлять детей дома одних, даже со мной. Она не боится излучения от монитора. И нам не велит. Я и не боюсь. Здесь бояться мониторов – с ума сойдешь: они на каждом шагу, мониторы эти. Дурачками мы пока не стали, но кто нас знает!
Скучаю по Острову. Пророк говорил, что никому не дано больше, чем он может вынести. Мать говорит, что зло всегда оставляет след и я должна научиться с этим жить. Я и живу. Я, когда не сижу над учебником, все время шью. И для нас, и на продажу, все глаза уже сломала, но мне так спокойнее. Когда шью, я чувствую себя снова дома, будто мы и не уезжали никуда. Мать говорит, что я не пропаду – и да, пока не пропала. Только неуютно мне здесь.
Небо далеко. На юге звезды стоят низко-низко: кажется, протяни руку – возьмешь. А здесь звезд за облаками не видно, а если увидишь, то на такой вышине… Мать говорит, что до них сотни световых лет, и мне отчего-то невыносимо об этом думать.
Еще я все время мерзну. Мать никогда не возит нас в теплые края, даже в Турцию. Она говорит, что на юге люди сходят с ума.
«Гензель и Гретель» – сказка братьев Гримм. Перевод Н. Полевого.
Обратное всасывание воды и некоторых растворенных в ней веществ из первичной мочи в кровь. В переводе с медицинского на русский: «Пойду пописаю, пока в голову не ударило».
На хорошую шубку, которая стоила бы воздушного шара, привезенного под полой на Остров-людоед, берут только спинки – узенькие полоски меха от затылка до хвоста, поэтому их нужно так много.